Виолетта Гудкова

Театральная секция ГАХН

История идей и людей

1921–1930

Любимым друзьям – Сереже, Семусю, Юре – и нашему Хогвардсу, 8-й физико-математической

О чем и для чего написана эта книга

Перед вами очерк истории создания, нескольких лет напряженной работы – и драматической гибели Театральной секции Российской академии художественных наук (с 1925 года – Государственная академия художественных наук), написанный по архивным материалам, хранящимся в РГАЛИ. Это рассказ о том, как рождалось отечественное театроведение, что за ключевые научные дискуссии шли в стенах Академии, какие методологические и теоретические задачи ставили перед собой ученые, кто и как задавал направления и структуру исследований об искусстве театра[1].

Недолгая, но на редкость продуктивная деятельность Театральной секции, созданной в начале 1920‐х годов и ликвидированной уже к их концу, долгое время оставалась мало кому известной. Тихая академическая заводь вдруг оказалась средоточием идеологических противников власти. После разгрома Академии многие из тех, кто в ней работал, не то чтобы исчезли из профессии – постарались быть менее заметными, более не рисковали. Попав под подозрение властей и оказавшись без работы, они, конечно, не обсуждали случившееся сколько-нибудь широко.

В 1950‐е, 1960‐е, даже в 1980‐е люди, стоявшие у истоков отечественной науки о театре, еще ходили по московским улицам. В ГИТИСе рассказывал о культуре итальянского Средневековья чудом уцелевший бывший кадет А. К. Дживелегов, блистательные лекции читал П. А. Марков, за столом научного сотрудника Бахрушинского музея сидел В. А. Филиппов, продолжали писать книги и ходить в театры Н. Д. Волков и П. М. Якобсон, в домике на Арбате принимал новых учеников А. Ф. Лосев… Но на протяжении десятилетий отсутствие знания об истоках профессии теми отечественными театроведами и историками театра, кто пришел за ними, кажется, даже не осознавалось.

В 1995 году в Государственном институте искусствознания на Козицком состоялась конференция, посвященная 75-летию ГАХН. Доклады читали два дня, прошли интересные обсуждения, была обнародована масса нового материала. После обобщающих выступлений[2] перешли к докладам о работе различных секций Академии – Психологической, Полиграфической, Библиографического отдела, Хореологической лаборатории и секции Изучения творчества детей. Для рассказа о Театральной секции тогда докладчика не нашлось. Ценнейший, достаточно систематизированный архив Теасекции ГАХН до поры до времени был никому не нужен и тихо лежал в РГАЛИ, не вызывая ни у кого интереса.

По размышлении можно понять, отчего сложилось так, а не иначе.

В 1930‐е, после разгрома ГАХН, «вычищенные» сотрудники Теасекции уходили в менее связанные с идеологией области, будучи не уверенными в дальнейшей своей судьбе. Травматический опыт репрессий хорошо запомнился. И на протяжении десятилетий в публичном пространстве о существовании опальной Академии молчали.

После войны, в 1948–1949 годах, гонения вновь обрушились на театральных критиков и театроведов, по профессуре и питомцам Государственного института театрального искусства катком проехала кампания по борьбе с космополитизмом.

Как очевидно сегодня, и после смерти Сталина, в середине 1950‐х, дышалось все еще нелегко (напомню неприятие пьес А. Володина, В. Войновича, запрет зоринских «Гостей» и травлю автора, сложности с рождением театра «Современник», выразительные репетиции на его сцене «Голого короля» Евг. Шварца и пр.)[3]. Когда во второй половине 1950‐х началась волна трудной, все еще не уверенной в исходе реабилитации расстрелянных, замученных, пропавших без вести, многие бывшие научные сотрудники ГАХН были живы, работали. Но, разбросанные по различным местам службы, разобщенные, интеллектуально обескровленные, не могли и помышлять о восстановлении прежних исследований. Да и просто – минуло три десятилетия, самым молодым сотрудникам Теасекции было под шестьдесят.

Когда же пришли 1960‐е, с оживившимся современным театром, интерес к академической работе, как сейчас представляется, был отодвинут распахнувшимися возможностями и увлекательными задачами.

Новое поколение отечественных театроведов, получивших в свое распоряжение в начале – середине 1960‐х годов сектор Театра народов СССР в Институте истории искусств, основанном в конце войны И. Э. Грабарем, скорее всего, собственно о ГАХН и ее Теасекции в эти годы забыло. Зато сотрудники института хорошо помнили недавние увольнения, идеологическую травлю, безденежье. Мужества требовали избираемые к исследованию темы – книга К. Л. Рудницкого о репрессированном Мейерхольде, появившаяся на гребне оттепели, стала одной из лучших. Во второй половине 1970‐х вышло в свет двухтомное исследование М. Н. Строевой «Режиссерские искания К. С. Станиславского». Много позже занялись Евг. Вахтанговым, Л. Сулержицким, А. Таировым, Мих. Чеховым, Вас. Сахновским… Но в целом у театроведческой среды вкус к исследованиям историко-теоретического характера был надолго отбит. Недоставало и образовательного фундамента: это поколение театроведов, как правило, не владело иностранными языками, соответственно, не могло читать новейшую специальную литературу, тем более что, если даже книги и статьи появлялись, они зачастую оседали в спецхранах. Живые связи с зарубежными коллегами были утрачены и восстанавливались медленно, поездки по Европе и миру были предельно затруднены, архивы – либо вовсе закрыты, либо труднодоступны – открываться они начали только в конце 1980‐х, неспешно, не все и не для всех (а сегодня процесс разворачивается в обратную сторону). Все это, вместе взятое, привело к переориентации исследователей на актуальную отечественную тематику. Утраченное историческое знание сказывалось в сужении видения проблем и методов их рассмотрения.

Талантливые литераторы и критики, составившие сектор Театра народов СССР в институте на Козицком, азартно занялись живым театром, находившимся на подъеме в десятилетие 1960‐х – начала 1970‐х. Заинтересованное рецензирование ярких спектаклей, работа в худсоветах, страстное участие в нередких кампаниях по отстаиванию то режиссера (А. Эфроса, О. Ефремова, Ю. Любимова, Л. Хейфеца), то драматурга (А. Володина, В. Розова, позднее – Л. Петрушевской либо В. Славкина), статьи в защиту пьесы либо театральной премьеры, борьба с доносами, публичные диспуты, радости создания новых коллективов – «Современника», Таганки – занимали их души и умы значительно больше, нежели рискованная сравнительно недавняя «история», о которой, надо признать, они мало что знали. Чудом сохранившиеся дневники и письма еще таились в столах авторов, многие мемуары только писались…

Доступ к сохранившимся документальным источникам был весьма ограничен, да и вкус к архивам, осознание их значения начали просыпаться лишь на исходе 1970‐х. Свою роль в этом сыграли литературоведы – вспомним бум архивных публикаций конца 1980‐х – начала 1990‐х годов. Ситуация стала меняться лишь в те месяцы с резким расширением допущенного к печати и жадным интересом к прежде запрещенным именам и событиям. Каждое новое-старое имя вытаскивало с собой, как вывороченный из земли корень, множество неизвестных сведений, фактов, задавало новые вопросы. У меня внимание, доверие, любовь к документу оказались связанными с драгоценной возможностью работать с рукописями М. А. Булгакова, в конце 1970‐х – бесспорного кумира читающей публики. Ценность и взрывчатость исторического источника, его невероятная продуктивность театроведами была понята далеко не сразу, входила в сознание на протяжении не менее двух десятилетий.

Лишь к середине 1990‐х, оглядевшись по сторонам и переведя дух от бурных происшествий и перемен общественной и культурной жизни России, театроведы вспомнили о предшественниках.

К огромному научному наследию ГАХН начали обращаться только в два последних десятилетия[4]. Первым основательным изданием стал двухтомник «Искусство как язык – языки искусства. Государственная академия художественных наук и эстетическая теория 1920‐х годов», подготовленный рабочей группой исследователей из Германии, Италии, России и Франции (М.: Новое литературное обозрение. 2017. Под ред. Н. С. Плотникова и Н. П. Подземской). В нем были опубликованы и материалы проходившей в Театральной секции методологической дискуссии. Но в целом деятельность Теасекции до настоящего времени остается практически неизвестной. Между тем к середине 1920‐х она стала одним из самых авторитетных и влиятельных подразделений Академии.

Насколько можно судить, теоретические идеи ученых Теасекции так и не получили развития, многие – усвоены без знания их авторов. Поэтому мне показалось важным как можно полнее представить в книге тексты, звучавшие в середине 1920‐х на ее открытых и закрытых заседаниях. Сохранившиеся протоколы докладов и стенограммы обсуждений доносят до нас нимало не остывший жар теоретических споров, так что мы в полной мере можем ощутить горечь несбывшихся планов, невыпущенных книг, задушенных идей.

Сегодняшнее состояние театроведческой науки подтверждает, что уничтожение Теасекции ГАХН (и ТЕО в ленинградском ГИИИ) на рубеже от 1920‐х к 1930‐м нанесло реальный и, в определенном смысле, непоправимый вред русскому театроведению как советского, так и постсоветского периода. Непоправимый – в том смысле, что прошедший век никто не вернет, а начинать приходится все равно с того самого места, где движение мысли было прервано.

Исследователям Теасекции ГАХН не было суждено успеть реализоваться в той мере, в какой они того стоили. Не вышли задуманные, полунаписанные, существующие порой лишь в планах и набросках книги и статьи; важные работы П. А. Маркова, В. Г. Сахновского, Н. Д. Волкова, В. А. Филиппова печатались как отдельные локальные высказывания и, будучи разбросаны по различным газетам и журналам, нередко заредактированные до стерильности, не воспринимались как звенья большого замысла.

Размышляя над структурой книги, я думала, нужно ли и каким образом разделить теоретические споры (что такое театр, спектакль, режиссура, актерское искусство, как возможна и возможна ли фиксация спектакля) – и философские основания дискуссии, рассуждения общеметодологического характера и анализ языка рождающейся науки. Очевидна была редкая системность деятельности новоиспеченных театроведов, тесная связь изучения материала и теоретических концепций, создающихся на его основе. Темы конкретных индивидуальных исследований вырастали одна из другой, провоцировали развитие мысли коллег, подпитывали друг друга. И важным было, выделив смысловое проблемное ядро задач Теасекции, показать, как связаны доклады одной подсекции с докладами соседней. Как начавшаяся в ГАХН (и в Теасекции) работа над Терминологическим словарем вызывает к жизни дискуссию П. М. Якобсона и В. Г. Сахновского. Изучение, как тогда говорили, «в историческом разрезе» рецепции «Ревизора» на русской сцене, встретившись с мейерхольдовской премьерой, выливается в многодневное обсуждение спектакля в различных ракурсах. Что, в свою очередь, приводит к размышлениям Сахновского о режиссуре, ее метафизике, важнейших задачах и пр. Дискуссии об актуальных событиях (таких, как обсуждение ситуации во МХАТе Втором либо выход в свет книги К. С. Станиславского «Моя жизнь в искусстве») подталкивают Н. Л. Бродского к мысли о меняющейся функции зрителя, а у Н. Д. Волкова рождают существенные соображения об эволюции театральной критики и т. д.

И конечно, фоном, многое определявшим в работе театроведов, идут события не культурные и художественные, а общественно-политические. В Теасекцию спускаются задания Наркомпроса, на территории ГАХН звучит установочное выступление П. М. Керженцева, предваряющее совещание при Агитпропе весной 1927 года, либо Теасекцию настоятельно просят подготовить материалы для Совещания о состоянии театральной критики и драматургии 1930 года.

Главным же и поразительным было то, что все происходящее разворачивало умы ученых в сторону исследования той или иной научной проблемы, не конъюнктурного послушания. Сколько можно судить, это было не нарочитой фрондой, а органичным проявлением характеров определенного типа, склада ума и образа мышления этих людей.

В итоге при соблюдении общего принципа хронологического рассказа были выделены главы: дискуссия В. Г. Сахновского и П. М. Якобсона о методе, длительная работа над Терминологическим словарем и размышления о меняющейся роли зрительской аудитории. А в середине повествования о профессиональной деятельности Теасекции помещен краткий очерк о центральных героях книги, их биографиях, перипетиях судеб.

Архив ГАХН вообще и Театральной секции в частности – это летопись, порой почти подневная, рассказывающая об интеллектуальной и духовной жизни поколения профессуры, чье становление пришлось на 1910–1920‐е годы.

Количество архивных документов Театральной секции составляет тысячи страниц. Это колоссальная и очень важная информация, от докладов и их обсуждений до характеристик отдельных, порой – выдающихся личностей, деталей устройства научного, и не только, быта, политических и культурных событий в их объемном отражении в документах эпохи. И данная работа – лишь первая попытка рассказать о Теасекции и ее существенных начинаниях.

В фонде отложились документы различного типа. Сугубо административные (сведения о составе и численности Теасекции, посещаемости и пр.), далее – планы и отчеты, дающие общее представление о программе исследований секции, то есть тесно связанные с содержательным наполнением работы. Наконец, ценнейшие свидетельства деятельности Теасекции – разнесенные по годам тезисы докладов и стенограммы их обсуждений, последовательная хроника исследовательской мысли: 1922, 1923, 1924, 1925… – и мучительные месяцы разгрома, 1929–1930.

Создавалась Теасекция в годы, когда авторитет академической профессуры был бесспорен, а революционные идеи воспитания нового человека многим представлялись достижимыми. Годы нэпа, казалось, вернули надежду и подтвердили исторический оптимизм. Важно еще раз сказать очевидное сегодня: новая экономическая политика, введенная для спасения власти (в противном случае рискующей быть сметенной разоренным, голодным народом), объявившая свободу частной инициативы, предпринимательства и торговли, привела к взрыву и свободе интеллектуального, художественного, научного творчества[5]. Существование Академии (и Теасекции в ее рамках) не просто совпало с недолгим периодом новой экономической политики государства (1922–1927), оно было возможным лишь в это время.

Уже упоминавшееся печально известное совещание по вопросам театра при Агитпропе ЦК ВКП(б) в мае 1927 года стало внятным сигналом об исчезновении недавних возможностей, заявив о расширении полномочий идеологической цензуры, все энергичнее теснившей среди прочих академические вольности.

Массив сохранившихся источников Теасекции хорошо иллюстрирует изменения в интенсивности научной работы. Первый год отсутствует вовсе – канцелярия еще не отлажена, доклады читаются, но некому вести стенограммы и подшивать отчеты о заседаниях. Второй и третий годы существования оставляют следы в архиве, но они очевидно неполны. Максимальный «урожай» дают 1924/25, 1925/26 и 1926/27 академические годы. В каждом из них отложилось не менее десяти единиц хранения, содержащих тезисы докладов и стенограммы их обсуждений, причем некоторые объемом в 150, 200 и более страниц. Это и было самым продуктивным временем, расцветом Теасекции.

Но уже с 1928 года видно, как съеживаются темы исследований. Здесь всего пять единиц хранения, и их нетрудно перечислить. Это деловая переписка с театрами (о возможности работать в их архивах), заседания ритмистов, доклад нового сотрудника Теасекции, активного «марксиста» В. А. Павлова, и его обсуждение, документы в связи с подготовкой совещания по драматургии и критике, записи о заседании Комиссии по строительству театральных зданий…

Высокая наука исчезает из планов Теасекции, сменяясь административными, техническими, агитационными – практическими заданиями. И это результат не «усталости» и упадка творческой продуктивной работы, а следствие меняющегося климата времени.

Знакомство с историей работы Театральной секции и обстоятельствами ее разгрома сегодня необходимо остающимся в профессии театроведа, историка театра и ничуть не в меньшей степени – театрального критика. Потому что помимо конкретных, связанных с профессией размышлений и споров в докладах Теасекции и их обсуждениях проявляется то ускользающее и все же сохраняющееся вещество истории, которое многое способно объяснить в нынешнем состоянии науки о театре, ее успехах и провалах. Скажем, отчего так упорно чураются сегодняшние театроведы и историки театра концептуальности, апелляции к теории, обращения к глубинным философским основаниям театра как искусства. Представляется, что советское искусствознание вообще и театроведение в частности сохранили в своей генетической памяти нежелательность любых методологических споров и дискуссий, со временем, кажется, искренне утратив к ним интерес. И ныне лучшие исследователи в этой области гуманитарного знания, кропотливо отыскивая все новые факты и устанавливая их исторические, художественные и бытовые связи, комментируя события и имена, привычно удерживаются от создания каких-либо концепций общего порядка.

Недавние (неоконченные) распри нынешнего Министерства культуры и научно-исследовательских институций поразительно схожи с ситуацией конца 1920‐х, месяцев нарастающего диктата чиновников, стремящихся руководить наукой и обнаруживающих свое невежество. Директивы этого времени смело можно, стряхнув пыль с архивных листов, использовать вновь, не тратя времени на сочинение свежих: и по своей сути, и по ожившим сегодня формулировкам они удивительным образом повторяют друг друга. А выступления яростных противников мейерхольдовского «Ревизора» чуть ли не те же, что и упреки и обвинения, звучащие в последние несколько лет по поводу некоторых шумных премьер: режиссер «убил пьесу», сломал структуру классического произведения, у него концы не сходятся с концами, представил зрелище путаное и невнятное, к тому же перенасыщенное порочной эротикой и т. д.

Одной из самых полезных и плодотворных тем исследования мне видится история идей в российском театроведении, в частности – трансляция смыслов и анализ смены художественных приемов. Ключевая задача книги – представить основные направления работы, круг идей, выдвинутых сотрудниками Театральной секции, и, хотя бы в общих чертах, показать связи с проблематикой, занимающей театроведение век спустя. Многие из печатающихся текстов докладов и их обсуждений ценны не только в качестве «исторического материала», но и как остросовременный методологический экзерсис.

Чего же хотели, чего добивались создатели науки о театре?

Кажется, что их дальняя (главная) цель могла быть выражена словами современного им философа: «И когда живые, и потому наделенные громадной силой убеждения образовательные мотивы времени получают не только отвлеченную формулировку, но и <…> всякую иную умственную обработку <…> тогда вырастает философия миросозерцания, которая дает в своих великих системах наиболее совершенный ответ на загадку жизни и мира…», попытку разгадать «загадочность актуальной действительности». Потому что «каждая часть готовой науки есть некоторая целостная связь умственных поступков, из которых каждый непосредственно ясен и совсем не глубокомыслен. Глубокомыслие есть знак хаоса, который подлинная наука стремится превратить в космос, в простой, безусловно ясный порядок»[6].

Наверное, к тому же должны стремиться и мы.

И наконец, последнее, не менее важное автору. Помимо публикации собственно текстов, погружающих читателя в контекст становления российской театроведческой науки, и первой попытки их анализа хотелось и обрисовать былые типы человеческих характеров, напомнить о людских судьбах. Отдав дань глубокого уважения поведенческим жестам наших предшественников в порой драматических обстоятельствах, сделать рассказ о ГАХН документированным романом эпохи.

Эдиционные принципы

В книге используются документы различных типов: представленные авторами тезисы и (немногочисленные) тексты докладов, стенограммы обсуждений, протоколы заседаний. Их общая и важная черта – свобода от какого-либо цензурного вмешательства.

Тезисы или тексты докладов, как правило написанные собственноручно автором, правке не подвергаются.

В стенограммах обсуждений докладов и протоколах заседаний минимально корректируются знаки препинания, орфография.

Сокращенные до инициалов имена ораторов, слово «товарищ», усеченное в стенограмме до «т.» или «тов.», сокращения «Т. с.» (Театральная секция) и «напр.» (например) разворачиваются без специальных обозначений.

Различные написания структурных элементов Теасекции (например: подсекция Современной драматургии, Современного репертуара и театра, Театра и репертуара, Современного репертуара, либо – подсекция Теории – Теоретическая подсекция, подсекция изучения творчества Актера – подсекция Актера, Комиссия художественной терминологии и Терминологическая комиссия) не унифицируются, оставлены так, как они обозначены в данном конкретном документе.

Слова и (или) их фрагменты, дописанные публикатором, помещены в квадратные скобки, угловыми скобками отмечены вставленные им слова.

Выделения в тексте любого рода (разрядка, крупный шрифт, жирный шрифт, подчеркивания) переданы курсивом. Если они принадлежат документу (протоколу, стенограмме, любому цитируемому источнику) – это специально не оговаривается.

Отдельной проблемой стало комментирование упоминаемых в тексте лиц. С одной стороны – есть Интернет и сведения почти о любом персонаже можно получить, потратив немного времени на поиск. С другой – слом школьного образования и существенные трансформации образования высшего привели если не к разрушению воспринимающей среды, то к ее разрежению, усложнив привычную рутинную задачу.

Если (оптимистически) предположить, что книгу будут читать через двадцать лет, как предугадать, кто из ее героев станет неизвестен – Троцкий или Игорь Ильинский? Буденный или Выготский? Кого комментировать, а кого «и так все знают». Фигура предполагаемого читателя окутана мраком неизвестности. Сегодня прискучило объяснять, чем известны Авербах и Бескин, Бачелис и Нусинов, о них много писали в 1980–1990‐х годах (в связи с публикациями запрещенных некогда произведений 1920‐х годов и разбором старых газетно-журнальных споров), но запомнились ли они? Поэтому в дело вступает субъективный отбор автора, который заведомо не может стать убедительным для всех.

Комментарии к персонажам книги даются не строго при первом их упоминании (как это принято), а размещены там, где герои в наибольшей степени проявляются содержательно (и в именном указателе эта страница выделена полужирным шрифтом).

Примечания к главам следуют непосредственно за самими главами.

Автор выражает глубокую признательность коллегам из Сектора театра Института искусствоведения, обсуждавшим рукопись на разных стадиях готовности: Н. Э. Звенигородской и В. В. Иванову, участникам научных дискуссий в связи с темой книги – М. С. Неклюдовой, Н. П. Подземской и Н. С. Плотникову и рецензентам – Е. Н. Пенской, Е. В. Сальниковой и С. В. Стахорскому. Безусловно автор благодарен директору РГАЛИ Т. М. Горяевой и компетентным сотрудникам РГАЛИ, на протяжении многих месяцев заинтересованно сочувствующим работе. А также – Л. Г. Пичхадзе за дружескую профессиональную помощь на последнем этапе подготовки книги.

Глава 1

Как были созданы РАХН и ее театральная секция

Причины организации Академии и ее предшественники

Кому принадлежала инициатива создания РАХН? Властям или ученым? Похоже, что в те месяцы 1921 года устремления и тех и других совпали. Закрытие факультетов, сначала – исторических, затем юридических и филологических, высвободило (лишило работы) сотни доцентов и профессоров в стране. Принявшие решение остаться в России ученые гуманитарии должны были каким-то образом переустроить свою профессиональную жизнь. С другой стороны, власть нуждалась в авторитетных экспертах при решении важных задач руководства художественными и культурными учреждениями (и, по возможности, процессами) – театрами, библиотеками, музеями, издательствами и др. При решении этих задач ей приходилось опираться на старые кадры. (Коммунистическая академия создана уже в 1919 году, но все-таки нужны были известные имена с устоявшейся репутацией.)

В начале 1921 года в системе Наркомпроса возник Академический центр. И тогда же профессор П. С. Коган[7] (тогда – сотрудник ТЕО) отправляет докладную записку А. В. Луначарскому о «вовлечении художественного мира в дело коммунистического строительства»[8]. В мае при Наркомпросе создана Научно-художественная комиссия, которая должна была заняться организацией РАХН. Председателем комиссии был назначен Коган. Заместителем – А. М. Родионов[9]. Ученым секретарем – А. И. Кондратьев[10]. Распределение обязанностей, по-видимому, было следующим: президент РАХН задавал «генеральное» направление, научные ориентиры создаваемому учреждению. Ученый секретарь ведал практической стороной организационных мероприятий. За вице-президентом Родионовым оставалось правовое, юридическое рассмотрение возникавших, не обязательно научных, проблем и споров.

16 июня 1921 года проходит первое заседание Научно-художественной комиссии, на котором Коган сетует, в частности, на чрезмерную дифференциацию интеллектуальных занятий, в результате чего «художник уже давно перестал понимать ученого»[11]. И предлагает план синтетического изучения искусства.

На заседании выступает А. В. Луначарский, который, в частности, говорит:

«При разноголосице в вопросах искусства, при ожесточенной борьбе направлений, которая имеет сейчас место не только в плоскости академических споров, но – что хуже – в учреждениях, ведающих художественной жизнью республики – нужна некоторая общая предпосылка для решения всех спорных вопросов, авторитетный орган, суждения которого были бы окончательны и выносились бы на основании строго научных данных»[12].

Бесспорно, никакой, пусть даже самый компетентный орган не мог решить «все спорные вопросы» искусства, вынеся «окончательное» суждение. Но в целом задача понятна. К тому же нарком просвещения говорил не об одних лишь актуальных спорах. «Академии <…> ставится задача не только служить злобе дня в разрезе углубленного научного исследования, она должна работать „на вечность“. Она должна строить научную эстетику, систематизируя опыт прошлого, между прочим, и тот опыт, который накопился в революционные годы в области художественной работы»[13].

Таким образом, можно утверждать, что при создании РАХН представления о роли будущей Академии у властей (в частности, тогдашнего наркома просвещения Луначарского) и университетской профессуры были и увлекательными, и схожими и на первом этапе серьезных разногласий не наблюдалось.

В протоколе № 4 заседания Научно-художественной комиссии при Наркомпросе[14] в явочном листе стоят подписи не только организаторов – А. В. Луначарского, А. И. Кондратьева, П. С. Когана, Н. П. Горбунова, но и Н. И. Альтмана, А. Г. Габричевского, М. О. Гершензона, Н. Э. Жолтовского, В. В. Кандинского, П. В. Кузнецова, Н. П. Ламановой, С. М. Третьякова, М. Д. Эйхенгольца, то есть представителей художественной элиты. На том же заседании Третьяков рассказывает (отчитывается) о поездке в Китай, по впечатлениям от которой через два года напишет пьесу «Рычи, Китай» для театра Мейерхольда.

7 октября 1921 года заместителем Луначарского на посту наркома просвещения М. Н. Покровским утверждено Положение о РАХН и зафиксирован первый состав действительных членов – 75 человек. Среди них – Л. И. Аксельрод, П. С. Коган, А. И. Кондратьев, Ф. А. Степун, П. А. Флоренский, Н. Е. Эфрос[15]. Эту дату и принято считать датой рождения будущей ГАХН.

И в тот же день Академия получила три комнаты в здании Наркомпроса на Остоженке (в бывшем Катковском лицее) и небольшое помещение с залом для заседаний (в недавней гимназии Поливанова на Пречистенке, 32; еще ранее – усадьбе Охотниковых). Новое учреждение принимали особняки с хорошей родословной, с еще не выветрившейся исторической памятью[16].

В феврале – мае в штат РАХН зачислено еще 57 человек, среди них П. А. Марков, Вл. И. Немирович-Данченко, К. С. Станиславский, А. Я. Таиров[17]. Таким образом, к лету 1922 года в штате РАХН числилось 132 сотрудника. А в конце 1923 года Академия располагала уже 159 штатными сотрудниками.

Образовательный уровень сотрудников ГАХН был очень высоким. Здесь служили люди, окончившие Московский университет (пожалуй, их было большинство), но еще и выпускники Петербургского (Петроградского) университета, Высших Бестужевских курсов, питомцы Тенишевского училища, Рижского политехнического, Харьковского, Киевского, Екатеринбургского и других провинциальных университетов; были сотрудники, получившие образование за границей, – выученики Берлинского, Парижского (Сорбонны), Бернского, Гейдельбергского университетов. В основании же образования стояли классические гимназии, столичные и провинциальные, дававшие надежный фундамент владению несколькими языками, в том числе латынью и греческим. Более молодые нередко проходили курс Народного университета им. А. Л. Шанявского, и далеко не всегда академического его отделения, так что ни о какой латыни речь уже не шла. Но встречались в штатах ГАХН и такие, как Петр Авдеевич Кузько, имевший всего лишь неполное среднее образование и тем не менее исполнявший обязанности ученого секретаря Социологического отделения.

С чем были связаны актуальность создания Театральной секции и ее растущее значение в составе ГАХН?

Толчком к рождению новой отрасли гуманитарного знания, а именно театроведения, стали кардинальные изменения, происходившие в начале XX века в театральном искусстве России, связанные со становлением профессии режиссера.

Сыграли свою роль и обстоятельства иного, историко-культурного рода.

В это время в России, помимо того что, судя по активно ведущимся дискуссиям о предмете театра, его назначении и сущности, явственен был общественный запрос на теорию, было и кому эту теорию разрабатывать. В начале 1920‐х годов в русском театре сложилась уникальная ситуация, которой не было раньше и которая более никогда не повторилась: в театральное дело (театроведение и режиссуру) пришли выпускники либо студенты, прошедшие два-три курса гуманитарных факультетов – философского, историко-филологического и юридического, люди с фундаментальной общекультурной подготовкой тогдашнего университета, осведомленные о течениях современной мысли, открытые к усвоению нового знания.

Почему это произошло? Молодые люди гуманитарных наклонностей 1910‐х годов, будущие «приват-доценты», профессора либо склоняющие свой выбор к «свободной профессии» практикующего юриста (адвокатуры) в результате российских событий 1917 года лишились этих специальностей и предполагаемого образа жизни[18]. Это послужило толчком для самоопределения в новых условиях и подтолкнуло некоторых художественно одаренных людей с общественным темпераментом избрать профессии режиссера либо театрального литератора. Что, в свою очередь, стало одной из причин не только расцвета русского театра, но и напряженных рефлексий о театральном искусстве.

Науку о театре (как и театр 1910–1920‐х годов) создавали люди с широким гуманитарным горизонтом, ориентированные на слово, анализ, понимание. Понимание – вот ключевое слово. Стремление не только к созданию театрального художественного феномена (спектакля), но и владению методами анализа его структуры и поэтики не могло не сказаться на восприимчивости некоторой части режиссуры к теоретическим идеям раннего ОПОЯЗа (Вс. Э. Мейерхольд даже был участником заседаний опоязовцев в 1916 году в салоне О. и Л. Бриков).

Таким образом, хотя кафедр и факультетов для театроведов еще не существовало, университет пришел в театр. И именно на рубеже XIX – начала XX века театроведение было осознано как специальная отрасль гуманитарного знания, то есть введено в сферу науки. При чтении протоколов обсуждений становится очевидным, чем факультетская кафедра университета отлична от отдельно стоящего института. Казалось бы – целый институт! чего лучше? Но нет, с исчезновением возможностей взаимного обогащения исследователей различных областей знания, причем не только гуманитарного, резко сужается горизонт, оскудевают ассоциативные связи, скучнеют темы студенческих рефератов и пр.

В более же широком контексте рождение науки о театре стало одним из следствий революционных открытий, переменивших картину мира и ставших источником интеллектуальной энергии во многих других направлениях (прежде всего – эйнштейновской теории относительности). Эпохальные открытия последнего времени в физике, математике, психологии, имевшие не одну только узкопрофессиональную, но и мировоззренческую сущность, философские, гносеологические последствия, захватывали, эмоционально переживались, становясь фактами интеллектуальной биографии лингвиста, философа, историка. Так, в конце 1970‐х Роман Якобсон вспоминал о мощном энергетическом поле начала века: «Нашей непосредственной школой в помыслах о времени была ширившаяся дискуссия вокруг новорожденной теории относительности с ее отказом от абсолютизации времени и с ее настойчивой увязкой проблем времени и пространства»[19].

Тем более что к искусству театра новое видение связей времени и пространства имело, кажется, самое прямое отношение. Сценический планшет и сценическая вертикаль, уходящие в глубину вторые планы, люки и способные разверзнуться небеса являли модель мироустройства. И трехмерный персонаж (актер) двигался в этом пространстве, говорил, чувствовал, дышал и в актуальном времени зрителя – и будто воскрешая время ушедшее.

Была осознана необходимость выработки новых подходов к изучению реформирующегося русского театра. Театральный отдел Наркомпроса был организован уже в 1918 году – наравне с ЛИТО, ИЗО появился и ТЕО, где с мая 1918 года уже были созданы историко-театральная и репертуарная секции.

В ТЕО служили известные, авторитетные люди (среди них А. А. Блок, Вс. Э. Мейерхольд, А. А. Бахрушин, П. С. Коган и пр.), которые, по-видимому, и были консультантами и советчиками при принятии решений. Хотя будущий знаменитый заведующий литчастью МХАТа профессор П. А. Марков вспоминал: «Историко-теоретическая секция <…> жила в АкТЕО тихо, сохраняя академический <…> характер, перейдя вскоре в Государственную Академию Художественных наук»[20].

Создание Государственного института театроведения осенью 1921 года стало ответом на сложившуюся ситуацию, требовавшую новой институционализации и объединения разрозненных кружков пишущих о театре людей. Уже через несколько недель, 1 января 1922 года, Институт вошел в новую, только что организованную общую структуру РАХН, став основой Театральной секции.

В составе ее членов числились А. А. Бахрушин, Н. Д. Волков, Л. Я. Гуревич, П. А. Марков, Вс. Э. Мейерхольд, Вл. И. Немирович-Данченко, С. А. Поляков, В. Г. Сахновский, К. С. Станиславский, А. Я. Таиров, В. А. Филиппов, М. Д. Эйхенгольц, Н. Е. Эфрос, А. И. Южин, П. М. Якобсон и др. Перечень членов сообщает о важной черте Театральной секции: она объединяла людей разных поколений – известных деятелей театра, аккумулирующих ценный опыт, и молодых, энергичных искателей свежих идей.

Младшая дочь вице-президента ГАХН Г. Г. Шпета, Марина Густавовна, восхищалась вольным интеллектуальным духом Академии, вспоминая о месте службы отца спустя почти век: «У ГАХНа не было аналогов ни в России, ни на Западе, разве что Платоновская академия во Флоренции пятнадцатого века. <…> Уникальный административный памятник: советское учреждение со штатным расписанием и зарплатами, единственным условием деятельности которого было постоянное творчество сотрудников!»[21] Сравнение с платоновской академией, конечно, весьма условно: ведь, как известно, академия во Флоренции – в отличие от ГАХН – не являлась официальным учреждением, юридически связанным с государством либо церковью. (Ср.: «Эта Академия была чем-то средним между клубом, ученым семинаром и религиозной сектой…»[22]) По-видимому, имелся в виду ее вольный дух, дружественность входивших в нее людей, занятых размышлениями и о науках и искусствах, и о божественном назначении мира.

ГАХН стала одним из самых молодых академических образований Европы и располагала множеством достойных высоких образцов.

Известно, что Петербургская академия наук была создана в 1724 году и по замыслу Петра «из самолутчих ученых людей состояла». Спустя почти четверть века, с созданием первого Устава (1747), она стала называться Императорской академией наук и художеств. Сделав следующий шаг, ГАХН в начале 1920‐х годов стала Академией художественных наук (вместо «наук о художествах»).

Старая российская Академия размещалась в Петербурге. Москвичи, жители новой столицы, теперь создавали свою. (Хотя в какой-то момент в сохранившихся бумагах мелькнуло предложение переноса Академии в Ленинград, но этого не случилось.) В отличие от Академии старой, «несерьезные» науки (изучение искусства театра, музыки, тем более – кино) науками не считавшей, московская Академия предоставляла им центральное место.

Условия для их развития были великолепны. В новом научном учреждении гуманитарные науки не только не избегали естественных, но стремились опираться на них. В начале XX века бурное развитие получила физика (о влиянии теории относительности Эйнштейна писали не только физики, но и искусствоведы, писатели, философы и филологи), определенные ее разделы; философия (здесь необходимо отметить тесные связи российских ученых с немецкой школой неокантианцев – в частности, возглавивший Философское отделение ГАХН Г. Г. Шпет был любимым учеником, приверженцем и последователем феноменологических идей Э. Гуссерля); физиология (напомним об увлеченности Мейерхольда теорией У. Джемса), психология (этой областью науки интересовались К. С. Станиславский и Л. Я. Гуревич, исследователем психологии художественного творчества после разгона Академии стал П. М. Якобсон).

Идея эта если и не принадлежала целиком Луначарскому, то, по крайней мере, была им публично сформулирована. Выступая на Первой Всероссийской конференции работников подотделов искусств (19–25 декабря 1920 года), он сказал: «…м. б. нам в России придется первыми подойти к институту художественно-культурному или институту художественных наук. <…> Перед нами встает здесь ряд проблем в областях: оптической, динамической, акустической и др. – в плоскости трех фундаментальных дисциплин: 1) художественной физики, 2) художественной физиологии и психологии и 3) художественной социологии»[23].

Эти странные на сегодняшний вкус словосочетания вроде «художественной физики» и запечатлелись в названии новой Академии. Формула «художественные науки» вместо «наук о художествах» (возможно, случайно) выразила то, чем занималось немало людей в советские десятилетия, мешая в единое целое театральную беллетристику, писательство, эссеистику – и аналитические исследования. И на протяжении десятилетий среди театроведов позднейших поколений московской школы ценились не столько мысль, идея, научная гипотеза, сколько стиль, эмоциональность, метафоричность изложения.

Важнейшей структурной чертой РАХН образца 1921 года стала организация трех отделений: Физико-психологического, Социологического и Философского: эти направления академической науки должны были помочь обрести гуманитарным исследованиям общеметодологический фундамент. Вот когда утверждалась та междисциплинарность, о которой в отечественной науке массово заговорили лишь спустя полвека. Притом что в РАХН, конечно же, служили не «чистые» физики, теоретики либо экспериментаторы, но ученые широкого кругозора, вовлеченные в ход мировой науки.

Но не менее важной была и обратная связь: влияние гуманитарных наук и явлений искусства на деятельность представителей наук точных (тогда их называли «позитивными»). Один из ранних протоколов заседаний Совета Научно-художественной комиссии 1921 года сохранил тезисы выступления профессора Н. Е. Успенского[24] «Роль позитивных наук при изучении общих путей художественного творчества». Размышляя о безусловной полезности знакомства гуманитариев с новейшими достижениями наук «позитивных» (технических, экспериментальных), физик говорил не только о том, что «большие художники обыкновенно легко схватывают сущность научных достижений», но и что «большинство крупных ученых понимают искусство»[25].

Новые научные идеи индуцировали и революционные открытия в областях знания, вовсе не связанных впрямую с художественными поисками, что самое удивительное – даже и в части терминологии. В то время как театроведение стремилось выработать язык максимальной строгости, физика и математика, напротив, обнаруживали тяготение к метафорике – и не боялись ее[26].

С выделением театра как объекта изучения и началом формирования отдельной отрасли гуманитарного знания – театроведения – неизбежно встала задача создания истории предмета, где специфичность театрального искусства должна была заявить о себе в полный голос. Предметом дискуссий становилось все: от общих принципов, теоретических подходов до конкретных приемов, интеллектуального инструментария, который предстояло выработать. Спорили о том, годны ли здесь естественно-научные подходы или они вовсе в этой области неприменимы. Предельно расширяя проблематику, о. Павел Флоренский утверждал, что «вся культура может быть истолкована как деятельность организации пространства [жизненных отношений]», полагая, как пишет современный исследователь, что «театр в отличие от музыки и поэзии и наряду с архитектурой, скульптурой тяготеет к технике, то есть оперирует не мысленным пространством, а пространством наглядным»[27].

Естественные («точные») науки создавали мощное интеллектуальное поле, под влиянием которого рождались и теоретические концепции гуманитариев – прежде всего ОПОЯЗа, формальной школы петербуржцев (главой которой среди театроведов был вскоре признан сотрудник Института истории искусств в Петрограде А. А. Гвоздев, многое сделавший для популяризации в России идей немецкого исследователя истории театра Макса Германа)[28].

В декабре 1920 года Гвоздев выступил с докладом «Новые методологии истории театра: гравюра и театр»[29] (в переработанном и расширенном виде он увидит свет в следующем году в журнале «Начала»), в котором рассказал о методологии реконструкции старинного театра, предложенной М. Германом[30]. При реферировании работ немецкого ученого, вслед за ним, Гвоздев большое внимание уделил способам решения театрального пространства, иконографическому материалу, а также – устройству сцены, кулис, размещению зрительской аудитории и собственно изобразительной стороне зрелища. Перед нами – первые шаги к созданию метода, которым возможно описать историю предмета[31].

Исследования московской Теасекции ГАХН корреспондировали работам ленинградских «формалистов», служащих в ГИИИ.

В чуть более поздней статье, развивающей, однако, те же ключевые идеи, Гвоздев напишет о «вольном духе научного дилетантства» и «методической беспринципности», царствующих в сочинениях о театре, посетует на отсутствие у русских ученых, занятых изучением театра, «воли к методу», вновь поставит вопрос о самом «объекте научного внимания». (Ср. с мыслью Германа о принципиальном значении университетского образования для становления театроведения как науки[32].) Характеризуя монографии немецких ученых, Гвоздев в первую очередь обратит внимание читателя на «непрерывную преемственность университетской работы над вопросами театра и его истории»[33], подчеркнув значение научно-театральной атмосферы и среды (хотя и в Германии ученый констатирует отсутствие «специального историко-театрального метода»[34], соглашаясь с суждением Германа о «преднаучном состоянии» исследований о театре).

Вот это «преднаучное состояние» сочинений о театральном искусстве и будут пытаться преодолеть исследователи, собравшиеся в Теасекции ГАХН. (К сожалению, насколько можно судить, тесные контакты с ленинградскими учеными все же не сложились, хотя и Гвоздев приезжал в Москву, представляя новые свои работы на Теасекции ГАХН, и московские посланцы бывали в Ленинграде.) О реальном рабочем объединении заговорили слишком поздно, когда участь интеллектуалов, не важно, где именно они служили, в Москве или Ленинграде, уже была решена.

Позднее Г. Г. Шпет писал о ГАХН, что ее «прямая цель… не просто объединить под одним ученым кровом и за одним столом литературоведов, музыковедов, театроведов <…> а <…> побудить работать в направлении общего синтетического <…> синехологического искусствознания»[35].

С самого начала был поставлен вопрос о недопустимости того, чтобы заседания различных отделений проходили в одно и то же время: каждый сотрудник должен был иметь возможность присутствовать на обсуждении любой интересующей его проблемы. Но с течением времени отдельные секторы ГАХН, все более углубляясь в собственные проблемные направления и материалы, отходили друг от друга. Замысливавшиеся вначале совместные заседания специалистов различных областей проходили все реже. В конечном счете с развитием и усложнением языков каждой отдельно взятой науки (прежде всего – наук естественных) дифференциация знаний стала сильнее, нежели их объединение. Об этом возможно лишь пожалеть, так как даже не совсем адекватное, но все же слежение за взлетами мысли в иных областях нередко приводит к прорывам в видении проблематики и законов развития наук, казалось бы, вовсе никак не связанных ни с физикой, ни с математикой[36].

ГАХН была, в сущности, предтечей и моделью московского Института искусствознания на Козицком, созданного спустя четверть века после расцвета ГАХН, – с ее разнообразием исследовательских отделов, свободным посещением, принятыми формами работы – докладами, книгами, статьями и пр. Напомню, что (будущий) основатель московского Института искусствознания И. Э. Грабарь[37] в середине 1920‐х был сотрудником (точнее – членом-корреспондентом) Пространственной секции ГАХН и мог в полной мере оценить необычность и перспективность структуры Академии.

Различные области изучения искусств находились на разных этапах развития. И для театроведов была очень важна теоретическая основательность сравнительно «старых» наук, имеющих глубокие исторические корни, более длинную биографию (например, музыковедения: первая кафедра изучения теории и истории музыки была создана в Германии уже в 1787 году, а аналогичной кафедры театроведов не было в России еще и спустя полтора века), выверенность формулировок тех или иных изучаемых проблем, навыки ведения дискуссий, в результате которых появлялась более высокая (объединяющая) точка зрения, а в некоторых счастливых случаях – и принципиально новая теория. И хотя порой гуманитариям в этих спорах приходилось нелегко, даже тем, прежним, вроде Л. Я. Гуревич, С. А. Полякова либо В. Г. Сахновского, с фундаментальным образованием классической высшей школы, представляется безусловным, что эти беседы и обсуждения высококвалифицированных специалистов в различных областях знания в одних и тех же аудиториях привели к реальным научным достижениям. С одной стороны – к выработке более точных терминов у гуманитариев, с другой – к зарождению и укреплению понимания среди естественников, что гуманитарные науки устроены не менее сложно, нежели физические либо математические, и так же опираются на метафизические основания и философские течения. Скажем, учение об оптических явлениях как область физической науки не более, а возможно, менее сложно теоретических размышлений об оптике зрительской аудитории, неразрывно связанной не только с законами коллективного восприятия, но и с психологическим устройством индивида. Вряд ли будет опрометчивым утверждение, что гуманитарные науки оказывали (и оказывают) на науки точные ничуть не меньшее влияние. Уж не говоря о том общем и бесспорном, что каждая ранее неизвестная («свежая», неожиданная) точка зрения оппонента на ту или иную работу, как правило, оказывается чрезвычайно полезной для более глубокой рефлексии в связи с обсуждаемым исследованием и оттачиванием собственной аргументации.

Именно апелляция к новому уровню знания о мире и стала к концу 1920‐х помехой в деле освоения учеными марксистско-ленинской теории в ее догматическом, вульгарном изводе. Фундаментальное философское образование, полученное многими сотрудниками ГАХН, не давало возможности принять на веру в качестве последнего слова науки всепоглощающий диамат. Что с течением времени стало инкриминироваться не только ученым, но и режиссерам, художникам, писателям как серьезная идеологическая ошибка.

В 1922 году в работе «Очерк развития русской философии» Шпет обращался к читателю: «Эти строки пишутся, когда <…> снята вся с таким трудом возделывавшаяся и едва всходившая культура. Почва обнажилась, и бесконечной низиною разостлалось перед нашими глазами наше невежество. От каких корней пойдут теперь новые ростки, какие новые семена наша почва примет в себя?»[38]

Первые уставы РАХН (ГАХН) 1924 и 1926 годов

Основополагающими документами Академии были: Положение 1921 года, на основании которого появились первый Устав (1924) и чуть более поздний его вариант – Устав ГАХН 1926 года.

Первый Устав РАХН был «рассмотрен Государственным Художественным Комитетом в заседаниях от 30 сентября и 5 октября 1921 года и утвержден председателем Академического центра Наркомпроса М. Н. Покровским 7 ноября 1923 года»[39]. Он вступил в действие 3 февраля 1924 года.

Второй принят в 1926 году и отличался от первого буквой, но не духом[40]. Хотя лексика документа заметно изменилась, сущность, назначение ученого учреждения еще оставались прежними.

Третий вариант Устава запечатлеет в своих положениях кардинально изменившиеся статус и функции науки в крепнущем советском государстве. Его будут готовить в конце 1929 года, в месяцы уже идущего разгрома Академии, и примут в 1930‐м.

Устав как «декларация о намерениях» научно-исследовательского учреждения, наследующего демократическим университетским европейским традициям, был важнейшим несущим элементом первоначального устройства ГАХН. Главное в нем – целеполагание академических задач и проблематики исследований вне каких-либо посторонних заказов и «твердых заданий». Составляя первые планы работ секций, ученые исходили исключительно из собственных представлений о неотложности и важности тех или иных исследований.

Когда 3 февраля 1924 года на заседании Ученого совета РАХН А. И. Кондратьев оглашал Устав Академии, он предложил создать и институт Почетных членов (не как должностей, а как званий)[41]. Первыми Почетными членами Теасекции 24 июня 1924 года стали К. С. Станиславский и А. И. Южин.

19 ноября 1923 года утверждена структура РАХН и следующее штатное расписание:

Отделения: Физико-психологическое, Социологическое, Философское.

Секции: литературная (17 человек), театральная (15), пространственных искусств (22), полиграфического искусства (10), музыкальная (13). Вместе с администрацией и хозчастью всего в учреждении тогда служило 159 человек[42].

Среди важных положений Устава 1924 года отметим параграф 3: «Для всестороннего осуществления поставленных задач Академия имеет право на общих основаниях открывать как в России, так и за границей свои отделения…»[43]

И в самом деле, уже в эти месяцы налаживались научные связи не только с крупными отечественными специалистами (в основном ленинградскими), но и с зарубежными. В основательной статье 1923 года, опубликованной в журнале «Искусство», ученый секретарь РАХН Кондратьев невозмутимо подтверждал, что одной из задач Академии является «открытие отделений за рубежом»[44].

Несмотря на всегдашнюю нехватку средств, поощрялись командировки и стажировки, приглашались коллеги из‐за рубежа, выписывалась иноязычная научная литература и пр.

Лишь один пример: 6 сентября 1923 года датировано письмо от Берлинского общества друзей новой России. Адресованное ученым и художникам РАХН, письмо сообщает, что в обществе состоит уже 160 человек, что оно стремится восстановить научные, художественные связи с Россией путем поездок, докладов, выставок. Общество имеет в своей структуре Союз артистов сцены (его председателями являются Г. Рикельт[45] и Э. Яннингс[46]), писательскую секцию (Т. Манн[47], Б. Келлерман[48]), а также секции педагогов, художественных наук, прессы, общественных и политических деятелей и пр.

Ответ содержится в Протоколе собрания ученых, художественных и общественных деятелей от 24 сентября 1923 года за подписью П. С. Когана. Советские деятели науки и культуры намечают совместные с Германией издания по теории и истории искусств на двух языках и создают для ведения практической деятельности Временное бюро, состоящее из четырех секций, Театральной секцией руководит Н. Е. Эфрос. В тот же день проходит специальное заседание Президиума РАХН о возобновлении зарубежных связей по культурному сотрудничеству[49].

Проект второго Устава был принят 27 мая 1926 года на заседании Ученого совета и вступил в действие в сентябре того же года[50]. В машинописном экземпляре Устава от руки на левом поле сделана пометка: «Считать данный экземпляр за оригинал» и стоит дата: 22/V 26.

Прежние положения в нем повторены без изменений, еще не смещены акценты, и новые словесные клише не пытаются оформить (подчинить) академическую мысль. Так, современность видится еще не как идеологическое нечто, безапелляционно диктующее ученым темы работ и их направленность, но как животворящий «источник новых возбуждений научной мысли».

Устав 1926 года подтверждал заявленные прежде смысл и задачи Академии:

«§ 1. Государственная Академия художественных наук есть высшее ученое учреждение РСФСР, имеющее целью всестороннее исследование всех видов искусств и художественной культуры в целом.

§ 2. Изучая аналитически искусства: изобразительные, литературу, музыку, театр и др., ГАХН ставит своей задачей синтезирование искусствоведческих наук в трех основных направлениях: социологическом, физико-психологическом и философском. <…>

§ 4. Стремясь ответить запросам нового государственного и социального строя, ГАХН ставит своей задачей тесное сближение с современностью как источником новых возбуждений научной мысли. ГАХН вовлекает в свою работу, протекающую в эпоху коренной перестройки социальных наук и быстрого роста научного искусствознания, <находящегося в процессе оформления новых проблем>, не только высококвалифицированных зрелых деятелей науки, но и молодые поколения научных деятелей»[51].

Далее Устав Государственной академии художественных наук сообщал:

«II. Научная организация Академии

Академия состоит из:

а) Конференции,

б) Ученого Совета,

в) отделений, изучающих все виды искусства в общеметодологическом плане,

г) секций, изучающих отдельные виды искусства,

д) отделов, изучающих искусства по специальным и комплексным группировкам,

е) научно-вспомогательных и научно-производственных учреждений,

ж) кабинетов,

з) лабораторий. <…>

III. Состав Академии

§ 13. Научный состав ГАХН образуется из следующих лиц:

а) почетных членов,

б) действительных членов,

в) членов-корреспондентов,

г) ученых сотрудников,

д) практикантов,

е) аспирантов»[52].

С. Стрекопытов пишет, что конференции Академии созывались «для информации о ее работе», «решение всех принципиальных научно-организационных вопросов находилось в компетенции Ученого Совета, а повседневное же решение текущих дел осуществлялось Правлением»[53].

Судя по документам, Правлению действительно были отданы дела административно-хозяйственные, повседневным регулированием деятельности ученых занимались Президиумы секций и Ученый совет Академии, но конференции созывались отнюдь не только «для информации» о работе Академии, а для решения основополагающих, принципиальных вопросов научной жизни.

Именно ежегодная конференция являлась, согласно Уставу, высшим органом научного управления ГАХН, то есть изначально Академия исповедовала демократические принципы. На конференциях с правом решающего голоса присутствовали все действительные члены. То есть важнейшие решения функционирования Академии принимались не бюрократически выделенной, тем более – назначенной структурой, а научным составом.

Органом же непосредственного руководства всей научной деятельностью ГАХН был Ученый совет, собиравшийся не реже двух раз в месяц. На три года избиралось Правление, ведавшее административно-хозяйственными делами, финансовыми сметами, повседневной текучкой и пр.

Президиум ГАХН работал на постоянной основе, собирался не менее двух раз в месяц, и в перерывах между конференциями именно Президиум был тем рабочим органом, на плечи которого сваливались все текущие проблемы учреждения, от обсуждения научных планов и отчетов секций, выхода книг, рассмотрения просьб о командировках и утверждения зарплат до ремонта старого паркета либо роялей, покрытия центральной лестницы особняка ковром, приобретения хозчастью Академии стульев и принятия в штат очередного дворника либо столяра.

Устав утверждал порядок зачисления в штаты ГАХН. Существовало правило: на замещение вакансии объявлялся открытый конкурс с обязательной публикацией информации в газетах и пр. Прием новых сотрудников, начавшийся на конкурсной основе, завершался на общем собрании. Кандидатуры представлялись для утверждения голосованием на Ученом совете. Кандидат знакомил (возможно, рассылал заранее) со своим curriculum vitae, списком научных трудов, ему могли задавать вопросы и пр. «От избираемых требуется представление подробных жизнеописаний и ученых трудов», – сообщалось в § 20 Устава[54]. Что, как мы видим, не имеет ничего общего с практикой зачисления в штат в позднесоветское время.

Оставалось в Уставе 1926 года и Положение о Почетных членах, появившееся еще в 1924 году.

Итак, важные черты двух первых уставов связаны с демократическим устройством академического сообщества, включавшим непременное публичное обсуждение научных биографий новопринимаемых членов. Цели научных работ были индивидуальны, определялись исследовательскими интересами ученых.

Посещение было свободным, учитывалась лишь научная дисциплина, то есть появление книг, статей, докладов и прочих традиционных результатов работы. Сотрудник, в течение года не выпустивший книги, не прочитавший ни одного доклада, не опубликовавший статьи, отчислялся из штата. (Так в 1923 году пришлось покинуть РАХН А. О. Богуславскому, позднее сумевшему вернуться в Академию.)

Административное устройство Академии. Финансирование, штаты, зарплаты, командировки, выпуск журналов и книг (издательство, типография). Прочие важные элементы организации учреждения (рабочие помещения, библиотека, книжный киоск, концертный зал и пр.). Быт сотрудников

Где располагалась РАХН? Как уже было сказано, сначала ей выделили всего-навсего три комнаты на Остоженке и зал заседаний на Пречистенке. В дальнейшем, благодаря крепнущей авторитетности ГАХН как экспертного учреждения и неустанным хлопотам руководства, она получила здание бывшей Поливановской гимназии (Пречистенка, 32) вместе с прилегающими к ней флигелями.

За счет чего жила Академия, чем определялось положение сотрудников?

ГАХН финансировалась государством, была бюджетным учреждением, находившимся в ведении Главнауки Наркомпроса. Сотрудники делились по разрядам: наивысшим был 17‐й (член Президиума Академии, заведующий отделением либо секцией). Научные сотрудники относились к 16‐му либо 15‐му разряду, машинистки числились по 12‐му, уборщицы – по 6-му. Дворник шел по 4-му разряду. При этом прием на работу столяра мог быть специальным пунктом повестки заседаний Президиума[55].

Когда в июне 1923 года заведующий финчастью РАХН сообщает о «падении курса товарного рубля на 9 %»: за июнь – со 127 рублей 8 копеек до 105 рублей 60 копеек, за август – со 195 рублей 15 копеек до 177 рублей, – это имеет прямое отношение к жалованью сотрудников, которое также пропорционально уменьшается – «за недостаточностью отпускаемого Наркомпросом кредита». На сентябрь 1923 года товарный рубль (величина, ежемесячно определяемая Комиссией при московском Отделе труда) исчисляется уже в «совзнаках» и составляет 426 рублей, и в этом месяце Наркомпрос выделяет «на содержание личного состава Академии 4144 червонных рубля»[56]. Ставки сотрудников соотносятся как 1:8, другими словами, Президент Академии получает в восемь раз больше дворника.

Зарплаты сотрудникам не были высоки, они обеспечивали лишь сравнительно скромное существование, и такое положение сохранялось до самого конца. Заслуживающим внимания является выразительный документ о доплате недостающей суммы в счет «удержаний по государственному налогу с сотрудников Академии» за май 1924 года: «Академия препровождает при сем 1 рубль 50 копеек твердой валютой»[57]. Когда при разгроме Академии Шпету в газетных статьях инкриминировали «кумовство» и «рвачество»[58], средняя зарплата действительного члена Теасекции составляла менее 100 рублей, а часть сотрудников и вовсе получали 60 рублей в месяц.

Хотя ведомости на зарплату сотрудникам и именовались «требовательными», испытывающий настоятельную необходимость в поездке куда бы то ни было ученый нередко хлопотал о «безденежной командировке», из чего можно заключить, что с финансами в Академии никогда не было слишком хорошо.

30 октября 1923 года о работе за прошедший месяц отчитывается местком РАХН. Мы узнаем, что он объединяет сто человек. Среди бесспорных достижений месткома отмечается то, что «удалось сохранить оплату труда в полной союзной ставке в товарных рублях. Средняя зарплата выразилась в сумме 2,8 червонных рубля»[59]. Распределены, как обычно, льготы по коммунальным платежам и льготные трамвайные билеты, каковых оказалось совершенно недостаточно. В тот же день отчитывается и библиотека в лице заместителя заведующего Н. И. Пожарского.

Академия располагала обширной, известной в Москве библиотекой, созданной с нуля. А. И. Кондратьев пишет, что в начале 1922 года по постановлению Луначарского ей была передана библиотека бывшего Литературно-художественного кружка и ряд библиотек и собраний (библиотека Долгоруковых, Кампанары[60] и др.)[61]. Чуть позже, с ликвидацией Книжного фонда Наркомпроса в ведение РАХН было передано его книжное собрание[62].

С течением времени библиотека превращается в книжный склад, так как фонды все прибавляются, а штаты и помещение не прирастают. Поэтому время от времени Академия расстается с частью книжных богатств – то отдавая «старые иностранные книги» из подвала, то снабжая изданиями театральные библиотеки Москвы и Ленинграда.

Уже осенью 1923 года оборудовали («кроме освещения») «читальную комнату», куда с энтузиазмом отправились сотрудники. С каждым месяцем количество поступающих в Академию книг и журналов растет, увеличивается и число обращающихся за ними ученых, которые не только сидят в читальном зале, но и активно берут книжные и журнальные новинки домой. Работа разворачивается и требует интеллектуальной пищи.

Так, за сентябрь 1923 года библиотека пополнилась больше чем шестью десятками книг (из них куплено в России 27, из‐за границы пришло – 29, а 5 были подарены). В отчете за декабрь того же года заведующий библиотекой сообщает о числе поступивших книг, приводя, как полагается, полный (пространный) список немецких изданий, в частности – Herrmann M. «Forschungen zur deutschen Theaters Geschichte». Есть и перечень подаренных, только что вышедших книг. Среди них «Новейшие театральные течения» П. А. Маркова, «Ключи от рая» А. Стриндберга в переводе В. Э. Морица, «Чапаев» Дм. Фурманова и «Стихи» Велимира Хлебникова[63]. А в отчете за март 1924 года сообщается, что «отрадным фактом в жизни библиотеки является начало поступлений книг и журналов из Франции и Англии»[64].

Штатный сотрудник – помимо зарплаты и иногда оплаты доклада – имел возможность напечатать с помощью Академии статью или книгу, в условиях острейшего жилищного кризиса в Москве мог просить дополнительную комнату (или хлопотать о сохранении уже имеющейся) для личной библиотеки, получить нужную бумагу для направления на лечение в санатории, добиваться постановки телефона в квартире и пр. Мог испросить командировку за границу (причем не только в научных целях, но и для лечения, своего собственного либо близкого родственника). Напомню, что у немалого количества сотрудников были старые, дружеские или родственные, связи за границей (многие бывали в Европе – Италии, Германии, Франции – до революции, подолгу живали там, работая в библиотеках, совершенствуясь в языках либо отдыхая), которые до конца 1920‐х годов еще было возможно поддерживать.

Стоит описать, как была устроена ГАХН, из чего состояла ее повседневная жизнь.

Можно сказать, что вся жизнь сотрудника протекала под сенью учреждения, от его бытовых забот до выхода книги или защиты диссертации, от праздничных вечеров в кругу ярких людей Москвы того времени – до погребения. Здесь, во флигеле, он мог иметь квартиру либо комнату[65] (надо сказать, что немалая часть старой московской профессуры обитала неподалеку от Академии – в пречистенских и арбатских переулках). Здесь он мог работать в библиотеке. Михаила Булгакова, в середине 1920‐х годов сблизившегося с арбатской профессурой (один из них, гахновский философ и литературовед П. С. Попов пронесет восхищенную любовь к Булгакову до конца его дней и станет первым биографом писателя), а затем, в начале 1930‐х, сменившего круг общения на театральный, мхатовский, – какое-то время даже занимала мысль сочинить роман под названием «Пречистенка». Но то ли отказаться от романа о нравах обитателей старой Пречистенки заставили драматические события, разворачивавшиеся вокруг людей Академии уже с конца 1927 года, то ли впечатления от людей театра оказались ярче – но появились «Записки покойника» – театральный роман.

Сохранившаяся документация рассказывает о разнообразных хлопотах по устройству сотрудников, о жалованьях, гонорарах и прибавках, переводе из разряда в разряд, просьбах о командировках, порой достаточно экзотических, о предоставлении жилья, устройстве научной библиотеки и архива, добывании денег на печатание книг и издание научных журналов и пр. Кроме жалованья, сотрудники должны были получать вознаграждение за доклады, публиковать книги и статьи. Руководство стремилось сделать все, от него зависящее, чтобы создать ученым приемлемые условия работы, по возможности поддерживая ушедший в прошлое образ жизни академической профессуры.

Так, в 1924 году двух архитекторов посылают в Германию и Италию – для изучения театрального строительства. С. А. Поляков едет смотреть берлинские театры. Кто-то отбывает в Лондон, кто-то в Австрию, кто-то в Италию. Г. Г. Шпета командируют в Кенигсберг на празднование 200-летия Иммануила Канта. П. А. Марков в 1925 году для изучения состояния современного западного театроведения отправляется в Германию и Италию, В. Э. Мориц и С. И. Марголин в те же месяцы посещают театры Парижа и Берлина и т. д. В. Г. Сахновский сочиняет докладную записку о настоятельной необходимости отправиться совместно с сотрудниками ВХУТЕМАСа и Госкино с научной экспедицией в Персию «для изучения сохранившегося там средневекового театра, обмера, заснятия и описания памятников театральной старины…»[66]. У Н. Д. Волкова на лечении в Берлине находится жена – Б. Г. Казароза-Волкова, он отправляет ей жалованье и навещает ее, испрашивая командировки.

Командировки длятся от двух недель до трех месяцев и даже полугода.

Академия должна была содержать свои помещения, библиотеку, осуществлять текущий ремонт, так как предоставленные для работы помещения бывших усадеб быстро ветшали. Так, Акт осмотра зданий ГАХН по Кропоткинской улице и Малому Левшинскому переулку «показал, что в двух комнатах („Красном кабинете“ и помещении „Секретариата“, общей площадью 68,28 кв. м.) пора сделать новый паркет „специал“, так как полы пришли в полную негодность, местами проваливаются, старый паркет до того износился, что чинить его нет никакого смысла»[67]. Сохранилась и смета ремонта (26 мая 1927 года): она составила 2355 рублей.

Помимо паркета в собственных помещениях и состояния роялей администрация отвечала и за «ремонт троттуара», и за поливку улицы перед зданием на Пречистенке. 4 июля 1924 года руководство Академии пишет специальную бумагу в 45‐е отделение милиции г. Москвы, оправдываясь за то, что не была полита улица перед зданием – из‐за не поступившего в срок кредита[68].

Как у всякого уважающего себя учреждения культуры, у Академии имеются непременные атрибуты, среди которых – прекрасные музыкальные инструменты для вечеров и концертов, в частности три рояля (два – фирмы Мюльбаха и один – фирмы Шредер). И в 1927 году появляется документ о необходимости их ремонта. Детали, пришедшие в негодность, заказываются в Германии по специальному каталогу. Всего на ремонт инструментов по смете необходимо ассигновать 60 рублей 75 копеек (тогдашний курс марки – 5 копеек)[69].

Добывание дров и денег на освещение, разбирательство (надо сказать, редких) неприятных происшествий тоже входило в круг забот руководства научным центром[70].

Все эти докучные, но неотменимые занятия администрации служили главному: продолжению научных исследований в области гуманитарных наук в России.

ГАХН аккумулировала в своих стенах (либо на дружественных площадках) самые яркие, талантливые явления всех видов искусств, создавая для научного творчества, роста сотрудников, в особенности – неискушенных, молодых, – разнообразную и насыщенную художественную среду.

Своей чередой шли не только научные заседания и доклады, но и устраивались литературно-художественные, поэтические и музыкальные вечера, среди участников которых появлялись А. Белый, Пастернак, Ахматова, Булгаков, Вересаев и Волошин, организовывались лекции и концерты, проходили обсуждения шумных театральных премьер, затевались художественные выставки.

Существовала при Академии и Ассоциация современной музыки. Сдавали зал в аренду – для музыкальных, поэтических, литературных и прочих вечеров – для вечера памяти Бетховена, вечера цыганского романса (одним из организаторов была жена П. С. Попова – внучка Л. Н. Толстого А. И. Толстая, сама прекрасная исполнительница цыганских романсов) и пр. Всероссийский союз поэтов (на документе подпись С. М. Городецкого) просил зал для проведения заседания в честь А. С. Пушкина (отмечалось 128-летие со дня рождения поэта). 1 марта 1926 года Л. В. Горнунг[71] записывал в дневнике: «Сегодня в ГАХНе литературно-художественный вечер – с благотворительной целью – помочь поэту М. Волошину, стихи которого сейчас не печатаются. М. Булгаков прочел по рукописи „Похождения Чичикова“, как бы добавление к „Мертвым душам“. Деньги пошли на ремонт волошинского дома в Коктебеле. Волошин благодарил организаторов и участников вечера акварелями – С. Федорченко, Булгакова, Пастернака»[72]. (В скобках заметим, что Булгакова в этот год не печатают тоже, – но осенью во МХАТе пройдет премьера «Дней Турбиных» и финансовое положение автора резко, хотя и ненадолго, улучшится.)

Организовывались вечера памяти Блока и Хлебникова, Общество еврейской музыки устраивало концерт новейшей музыки, собирались литературное объединение «Перевал» (где читал «Персидские мотивы» С. Есенин) и Ассоциация ритмистов, проходили конференции Главнауки (с отдельной просьбой: организовать для участников «дешевый чайный буфет»); заседали члены Общества любителей русской словесности; устраивалась выставка «каррикатуры». 1 марта 1925 года прошел Литературно-художественный вечер (где выступали М. Булгаков, Ю. Слезкин, А. Белый, В. Вересаев, Б. Пастернак); месяц, с 15 мая по 15 июня 1925 года, работала выставка по изучению Крыма, Большой актовый зал принимал участников обсуждения нашумевшего мейерхольдовского «Мандата», выставлялись художники – Н. П. Ульянов и П. В. Кузнецов – всем находилось место и время[73].

Случались на вечерах и странные объединения тем. Так, на одном и том же заседании 20 февраля 1925 года члены Теасекции вместе с Кинокомиссией сначала смотрели «фильму» «Похороны Н. Е. Эфроса», после чего предлагалось увидеть художественную картину «Багдадский вор». Либо в начале 1926/27 академического года, в сентябре на Организационный пленум Теасекции явились свыше ста человек. Возможно, дело объяснялось тем, что гостей, собравшихся после летних каникул, ждало еще и выступление «Синей блузы»[74].

Эти заметные в художественной жизни Москвы вечера еще и приносили деньги на содержание Академии. Так, аренда зала на поэтический вечер в честь А. С. Пушкина стоила 15 рублей.

Осенью 1926 года у входа в лекционный зал ГАХН открывается книжный киоск, торгующий книгами по вопросам искусства[75]. Причем сотрудникам нужные для работы издания продаются в кредит и со скидкой.

Некоторое представление об установившихся пропорциях трат на науку и хозяйственные заботы дает докладная записка заведующего хозяйственно-технической частью Ф. Г. Шмыгова[76] от 28 июня 1927 года. В ней сообщается, что основной доходной статьей является квартирная плата, получаемая от сдаваемых квартир, находящихся во владении Академии. Вторая доходная статья – поступление сумм от входной платы на выставки и вечера. Третья доходная статья – эксплуатация помещений и имущества[77]. Общая сумма к 1 июня – 8378 рублей 68 копеек.

Шмыгов приводит и статьи расходов Академии:

«Хозяйственные расходы – 12,5%

Научные расходы – 32,2%

Издательство – 13,2%

На доплаты сотрудникам – 31,1 %»[78].

Подсчитывая доходы и расходы, Федор Георгиевич делает вывод, что «на науку» тратится излишне много денег, и ворчливо намекает на возможность дополнительных заработков со стороны именитых сотрудников – те могли бы почитать платные публичные лекции на площадках Москвы.

Между тем быт понемногу устраивается. Приходит черед думать об организации не только рабочего места и жилья, но и отдыха. Предлагает свой дом для проживания сотрудников некая жительница Ялты – но руководство ГАХН ей в этом отказывает. Обсуждается возможность проводить академические летние вакации в дивной помещичьей усадьбе, с яблоневыми и вишневыми садами, лесами, лугами и прочими угодьями. Этот многообещающий вариант получает одобрение Дирекции. И осенью 1927 года подумывают «принять в свое ведение и использовать в качестве „дома отдыха“ усадьбу <…> Тамбовской губернии»[79].

Есть и описание этого райского уголка устроенной барской жизни. Усадьба включает сорок десятин парка, раскинувшегося на холме берега реки Вороны. Среди них – восемь десятин дубового леса, три плодоносящих фруктовых сада. Главный усадебный дом состоит из тридцати шести комнат (правда, шесть из них заняты музеем – коллекцией русской живописи), есть специальный кухонный флигель и пять жилых домов. При этом усадьба «практически полностью самоокупается и содержание ее Академии ничего не будет стоить» – сообщает документ. Немного настораживает название усадьбы – «Караул». Но перспектива получить возможность деревенского отдыха после трудного рабочего года так заманчива…

В эти же месяцы Теасекция получает постоянное помещение для заседаний – просторный Красный кабинет, на центральной лестнице здания Академии постлан традиционный ковер, удерживаемый металлическими прутьями, в зале заседаний расставлены «не менее 10 дюжин» новых стульев, приводятся в порядок, настраиваются рояли… Еще чуть-чуть – и что за музыка зазвучит в этих стенах!..

Глава 2

У истоков отечественного театроведения: теасекция РАХН (ГАХН) в 1922–1924 годах

Научная программа Теасекции и ее первые сотрудники

Перечислить все без исключения темы докладов на Театральной секции невозможно. В середине 1920‐х годов на заседаниях и докладах Теасекции разворачивалась работа специалистов различных областей гуманитарного знания. Не одних только театроведов, но и философов Г. Г. Шпета, А. Ф. Лосева, П. С. Попова, эстетика Д. С. Недовича, искусствоведов Н. И. Жинкина и Н. М. Тарабукина, психолога Л. С. Выготского и многих других.

Начиная рассказ о намеченных к исследованию в Теасекции направлениях, необходимо ответить на вопросы:

– когда Теасекция приступила к реальной работе;

– как формировался ее состав, кто вошел в число первых сотрудников;

– какие общие задачи перед собой ставила секция и как эти задачи трансформировались в течение ее существования;

– какова была проблематика заседаний, их периодичность и количество;

– каковы были темы прочитанных докладов и в чем состояли особенности их обсуждения.

Уже говорилось, что Теасекция стала преемницей Театрального отдела Наркомпроса и была образована на основе влившегося в Академию Государственного института театроведения, существовавшего с 1 октября 1921 года[80].

Заметим, что из нескольких самостоятельных научно-исследовательских институтов, приданных РАХН в ноябре 1921-го (театроведения, художественной культуры, музыкальных наук, литературы и критики, а также двух высших учебных заведений – Института живого слова и Института декоративного искусства), в итоге только Институт театроведения вошел в состав Академии, свернувшись в Теасекцию, прочие же учреждения сохранили автономию. Но, сократившись до ячейки в общей структуре РАХН, Теасекция стала предсказуемым образом разрастаться, и в отношении направлений, разрабатываемых учеными, и численно. Благодаря структурному устройству Академии театральное искусство изучалось, как тогда говорили, «в трех разрезах», – в рамках Социологического, Физико-психологического и Философского отделений.

Считается, что Теасекция была создана 1 января 1922 года[81]. Но на самом деле в первые месяцы ее существование было чисто номинальным. Судя по сохранившимся документам, хотя сотрудников уже набирали, финансирование еще не началось. И скорее всего, формально принятые в штат ученые продолжали свои прежние занятия, так как руководство не могло не отдавать себе отчета в том, что требовать полноценной работы без выплаты жалованья оно не вправе. Тот же автор (Кондратьев) отмечает «отсутствие средств» не только в 1922, но и в 1923 году[82]. Другими словами, несмотря на то что доклады уже читаются, все же начало стабильного полноценного функционирования Теасекции следует отнести к зиме 1924 года. Тем же временем датируется и появление стенограмм заседаний.

Раньше остальных, 10 октября 1921 года, в штате Теасекции появились двое: А. А. Бахрушин и В. Э. Мориц. Спустя три с половиной месяца, 1 февраля 1922 года, зачисляются: С. Я. Богуславский, Н. Л. Бродский, Л. Я. Гуревич, А. И. Дживелегов, Н. П. Кашин, П. А. Марков, И. А. Новиков, А. П. Петровский, С. А. Поляков, Н. А. Попов, В. Г. Сахновский, А. Я. Таиров, Н. Е. Эфрос, В. А. Филиппов, С. К. Шамбинаго, Т. Л. Щепкина-Куперник, В. В. Яковлев[83]. Вместе с учеными в заседаниях секции принимали участие режиссеры (Ф. Н. Каверин, Вл. И. Немирович-Данченко, Вс. Э. Мейерхольд, В. Г. Сахновский, К. С. Станиславский, А. Я. Таиров), актеры (В. И. Качалов, О. Л. Книппер-Чехова, Л. М. Леонидов, И. М. Москвин, А. И. Сумбатов-Южин), литераторы (С. С. Заяицкий, Н. П. Кашин, И. А. Новиков, Г. И. Чулков, Т. Л. Щепкина-Куперник), общественные деятели (Л. И. Аксельрод, А. В. Луначарский). Конечно, большинство из перечисленных выше лишь время от времени посещали отдельные заседания, повседневную же работу вели состоявшие в штате Академии действительные члены и научные сотрудники Теасекции и приглашаемые докладчики.

Вначале (к сожалению, совсем недолго) руководителем Театральной секции был Н. Е. Эфрос. После его смерти в октябре 1923 года секцию возглавил В. А. Филиппов. Ученым секретарем вскоре был избран П. А. Марков.

Уже в 1922 году некоторые организационно-идеологические акции власти (прежде всего – высылка видных нелояльных интеллектуалов) откликаются в изменениях в составе Академии. С 17 августа 1922 года из штата отчислены действительные члены Академии Н. А. Бердяев, С. Л. Франк, Ю. И. Айхенвальд. С 1 октября – Ф. А. Степун[84]. 29 сентября в (тогда еще немецкий) Штеттин из Петрограда отплыл первый «философский пароход», увозя потенциальных противников советской власти, 16 ноября – второй, «еще несколько групп интеллектуалов той осенью были высланы из страны поездами»[85]. Вице-президент РАХН Г. Г. Шпет тоже внесен в списки эмигрантов, но энергичными хлопотами добивается того, что ему позволяют остаться на родине.

11 июня 1923 года заведующий Театральной секцией Н. Е. Эфрос, ходатайствуя о зачислении новых членов (возможно, потребовалось некое переоформление уже зачисленных в штат сотрудников), представляет в Президиум РАХН список из трех человек:

«1. С. А. Поляков (зав. группой по изучению новейшей драматургии),

2. Л. Я. Гуревич, руководящую работой по группе актерского творчества,

3. Н. Л. Бродский (описание материалов театрального музея им. Бахрушина, изучение русской драматургии)»[86].

И добавляет, что, если вакансий окажется меньше чем три, принимать на работу следует именно в указанном порядке. Возможно, такой порядок зачисления диктовался авторитетностью и научным весом перечисленных ученых для Эфроса. Возможно – был связан с тем, организация каких именно подсекций представлялась руководителю Теасекции первоочередной, и одной из определяющих причин был круг научных интересов претендентов: Бродский станет заниматься изучением зрителя, а эта проблематика в 1923 году не казалась насущно необходимой. Что же касается задачи описания фондов музея Бахрушина, то в штате служил сам Бахрушин, который в результате и возглавил подсекцию Истории.

Но не исключено, что имело значение и знание жизненных обстоятельств ученых. С. А. Поляков, крупный просвещенный меценат, бывший владелец издательства «Скорпион» и журнала «Весы», к этому времени не имел никаких средств к существованию.

В итоге зачисляют Полякова и Гуревич, 21 августа 1923 года они уже в штате. В «Списке штатных сотрудников РАХН», утвержденном 19 ноября 1923 года, упомянуты И. И. Гливенко[87] и М. Д. Прыгунов[88], оба, скорее всего, – в составе Теасекции. 3 февраля 1924 года появляется еще один сотрудник – В. М. Волькенштейн[89].

«Заседание состоится при всяком количестве собравшихся», – сообщалось в протоколах Театральной секции ГАХН, начинавшихся в 5 часов вечера[90]. Участники приходили после длинного трудового дня, почти все работали в трех, четырех и более местах, читали лекции в институтах, преподавали в школах, служили в разнообразных культурных учреждениях, писали в газеты и журналы. И на эти заседания привносили весь свой не только сугубо научный, но и общественный и человеческий опыт.

Были «действительные члены», были научные сотрудники различных разрядов, были гости – регулярные, заглядывавшие на интересный доклад из соседних секций – и заезжие, вроде А. А. Гвоздева, В. Н. Всеволодского-Гернгросса, Н. Э. Радлова либо И. М. Гревса[91] (педагог Иван Михайлович Гревс приезжал из Ленинграда, чтобы выступить с докладом в Комиссии по художественному воспитанию на тему: «Художественное воспитание в позднейшем Средневековье»). Сотрудниками Теасекции был введен «институт почетных гостей», научная (либо художественная) репутация ставилась высоко.

Обычно число участников заседаний составляло от пяти до пятнадцати. Если их было больше двадцати – это означало бесспорный интерес к заявленной теме со стороны гахновской публики и серьезный успех докладчика. Более редкими случаями становились пленарные заседания (иногда совместно с тем или иным театром), собиравшие от ста до трехсот человек, либо «установочные» выступления вроде доклада П. М. Керженцева 27 февраля 1927 года «Культурная революция и задачи театра», послушать который явилось больше полутора сотен сотрудников ГАХН и заезжих гостей.

Коллективность работы Теасекции была не формальной, а содержательной, связанной с системным видением общих проблем, в разработку которых каждый вносил свой вклад. Ничуть не меньшей была связь с актуальными событиями театральной жизни Москвы (практические рекомендации при формировании репертуара, юбилейные вечера в честь того или иного театра, актера, режиссера, критика; общие дискуссии и обсуждения заметных спектаклей, рецензирование текущих премьер).

В разные годы число штатных сотрудников Теасекции варьировалось, то сжимаясь до пятнадцати человек, то, напротив, расширяясь до сорока. Кто-то уходил, кто-то переводился в члены-корреспонденты (это происходило, например, когда сотрудник не мог посещать заседания и переходил на работу «издалека», как правило менее интенсивную, но при этом либо был ценен для руководства, стремившегося его сохранить, либо сам не хотел расставаться с Теасекцией, – как это произошло с Ю. В. Соболевым[92], получившим работу в Киеве, но не желавшим рвать научные связи с московскими коллегами).

О том, насколько изучение театра привлекало сильные умы тех лет и насколько существенные проблемы театроведения были намечены к исследованию в первые же месяцы существования Теасекции, свидетельствуют темы научных сообщений, прочитанных с декабря 1921-го по март 1924 года[93]:

В. Э. Мориц. Методы фиксации спектакля 19.12.1921

В. Э. Мориц. Пути и цели истории театра 07.02.1922

А. П. Петровский. О принципах фиксации спектакля и о знаках, возможных для фиксации 27.02.1922

М. Д. Эйхенгольц. История театра как наука 14.03.1922

В. А. Филиппов. Что такое театр 28.03.1922

Г. Г. Шпет. Театр как искусство 03.10.1922

Л. Я. Гуревич. Жизненные переживания в сценической игре 12.11.1923

Б. И. Ярхо. Формальный метод 17.01.1923

В. А. Филиппов. Методы изучения психологии актерского творчества 19.11.1923

В. Э. Мориц. О сценическом переживании 26.11.1923

Г. Г. Шпет. Содержание и выражение в театральном представлении 13.12.1923

С. Д. Кржижановский. Актер как разновидность человека 20.12.1923[94]

Д. Чужой (Аранович). О работе Макса Германа 7 и 15.02.1924

В. И. Язвицкий. Немой и словесный язык театрального представления 03.03.1924

К сожалению, тексты сообщений Морица, Эйхенгольца, Д. Чужого отыскать не удалось: в первое время существования Теасекции сохранность научных докладов оставалась делом случая, систематических стенограмм заседаний не велось. Филиппов и Ярхо в дальнейшем продолжали заниматься названными темами, и, возможно в несколько измененном виде, их соображения станут нам известными в дальнейшем.

В работе Теасекции с самого начала принимали участие выдающиеся интеллектуалы различных специальностей: кроме философа и лингвиста Шпета ярко заявили о себе философ Ф. А. Степун, рассмотревший типы актерского творчества, человек театра А. Я. Таиров, представивший на суд ученой публики свои «Записки режиссера», историк театра Н. Д. Волков, выступивший с сообщением о взаимосвязи сценического искусства и социального контекста: «Русский театр и русская революция».

Нельзя не заметить, что ученые обратились к основополагающим темам создаваемой науки: доклады В. А. Филиппова, М. Д. Эйхенгольца, В. Э. Морица наметили ключевые проблемы театроведения, которые будут изучаться на протяжении всех (немногих) лет существования Театральной секции ГАХН.

Методологически важнейшей по праву стала статья Шпета «Театр как искусство»[95], на основе ее положений чуть позднее будут вести свою многолетнюю дискуссию о природе театра и возможностях его научного познания Сахновский и Якобсон. Шпет размышлял о природе театра, в искусстве которого центральной фигурой является актер, объяснял, чем и как сценическое творчество актера, создающего образ, принципиально отлично от собственно словесного текста роли, наконец, предлагал формулу феномена театра как «отрешенной действительности».

«Театральное действие есть непременно какое-то условное, символическое действие, есть знак чего-то, а не само действительное что-то <…> Проблема этой условности и есть собственно проблема театра: театр как таковой ищет ее практического решения, всякая теория театра как искусства ищет ее теоретического оправдания», – писал Шпет[96].

Более локальной, но не менее существенной была теоретическая работа «Дифференциация постановки театрального произведения»[97]. Здесь впервые в прямой связи с фактами театральной истории и роли режиссуры Шпет вводил понятие герменевтики, а также утверждал принципиальную неисчерпаемость возможных интерпретаций классических произведений: автор предлагал пять театральных представлений «Гамлета», где сущность героя варьировалась бы «от тривиального пессимизма до слабоумного целомудрия», – либо «Короля Лира». В 1924 году появится статья В. А. Филиппова «Пять Фамусовых»[98], конечно отталкивающаяся от мысли Шпета.

Собственно, именно из этой теоретической основы исходят нынешние авторы постановок классических текстов (вне зависимости от того, отдают ли они себе в этом отчет либо нет), эпатирующих и публику, и немалую часть критики.

Сам перечень проблематики первых докладов сообщает о том, насколько готова была гуманитарная наука начала 1920‐х годов, опиравшаяся на прочный фундамент университетского знания, к системному изучению театрального искусства.

Театральная секция ставила перед собой следующие задачи: «1. Определение понятия театроведения и отграничение его от смежных наук, в частности от литературоведения; 2. разработка методов изучения театрального представления в историческом и современном разрезах; 3. изучение драмы как материала сценического представления и разработка методов ее сценического анализа; 4. изучение искусства актера как в плане исторической эволюции актерской игры, так и в плане психологии творчества актера; 5. изучение методов и приемов режиссуры и их эволюции в историко-социологическом освещении; 6. изучение роли в театре смежных искусств (живописи, музыки и т. д.); 7. изучение вопроса о роли зрителя; 8. обследование архивных материалов»[99].

Казалось бы, план свидетельствует, что деятельность Теасекции планировалась как сугубо академическая. Но ГАХН, как вспоминала мемуаристка (внучка одного из известных сотрудников Академии, искусствоведа Б. В. Шапошникова), «имела целью сочетать достижения специальных наук с новым мировоззрением, созданным великим историческим переворотом, она стремилась ввести завоевания чистой науки в жизнь, в народные массы, стараясь при этом победить традиционную до сих пор замкнутость цеховой учености»[100]. Другими словами, идеи ГАХН в целом и Теасекции в частности изначально формулировались как утопические: профессионалы намеревались соединить теорию и методологию своей деятельности с социальной практикой масс.

Оттого со временем направленность работы менялась, становясь все более конкретной, теоретические же споры затухали.

Структура Теасекции, подсекции, руководители, задачи

Структура Теасекции была не столько сложна, сколько подвижна: создавались, менялись и переименовывались подсекции, выделялись отделы, «изучающие искусство по специальным и комплексным группам»; организовывались так называемые комиссии либо кабинеты; менялись (нечасто) руководители подсекций, состав сотрудников.

Характерно, что, определяя основные направления работы, прежде всего Теасекция создала Комиссию по методологии и истории театра, первым руководителем которой в 1922–1923 годах был В. Э. Мориц[101] (позже основные структурные подразделения Теасекции будут называться подсекциями). Начинали с двух основополагающих вещей: накапливания и описания исторического материала – и размышлений о методе.

В одном из первых отчетов работы Теасекции за 1921–1925 годы сообщалось: «Группа по методологии театра поставила вопрос о предмете науки о театре, о раскрытии и определении понятия „театр“, о применении формального и социологического методов в изучении театра, подвергла анализу работу и методы немецкого театроведа Макса Германа»[102]. Методологические аспекты исследований осознавались столь же насущно необходимыми, как и история предмета. Еще точнее – одно не могло существовать без другого.

Сразу же задумались о необходимости создания театральной Энциклопедии «в форме словаря», по первоначальному плану объемом в пятнадцать печатных листов.

Сказанное свидетельствует о том, что сотрудники Теасекции ясно представляли себе первоочередные задачи исследовательских штудий: на основе истории театра выработать методологию и теорию театроведения как новой отрасли гуманитарного знания. Трудность заключалась в том, что все эти работы должны были производиться одновременно: установление фактологической базы предмета и формулирование рабочих теоретических гипотез и концепций.

Осенью 1923 года организуется Группа по изучению творчества Актера, которой руководит Л. Я. Гуревич. Именно в странном существовании актера на сцене совершается органическое соединение «общественности» и безусловной персональности, концептуальности общей идеи спектакля – и чистой эмоциональности уникального творца, происходит выражение философского через повседневное. (Не случайно Марков, посещая заседания Философского отделения, просит коллег выделить докладчика по проблеме актерского искусства.) В эти месяцы выходит русский перевод «Парадокса об актере» Д. Дидро, уже второе его издание, и Гуревич совместно с Н. Е. Эфросом, опираясь на работы французского психолога Альфреда Бине[103], сочиняет так называемый «опросный лист» – анкету, имеющую своей целью инициировать рассказ об особенностях творческого процесса крупнейших русских актеров. Подсекция изучения творчества Актера станет одной из ключевых и сохранится до самого конца существования Теасекции.

В это же время создается Архивная подсекция. Ею руководит А. А. Бахрушин, сотрудники изучают и описывают материалы основанного им театрального музея.

Знаток «новой драмы» С. А. Поляков формирует подсекцию Современной драматургии.

Той же осенью 1923 года Теасекция составляет план работы на следующий год и отчитывается о сделанном[104]. Ее структура еще уточняется, подсекции пока называются отделениями, варианты названий самих подсекций неустойчивы, изучение методологии и истории театра не разделено.

Назовем важнейшие структурные образования внутри Теасекции:

Отделение по изучению методологии и истории, смыслом деятельности которого становится подведение итогов совершенного в этой области на Западе (в основном в Германии)[105] и изучение прошлого отечественного театра. Вскоре эта подсекция разделится на две: теории – и истории.

Отделение по изучению творчества Актера. Опираясь на материалы собираемых анкет, оно определяет принципы классификации дарований актеров, то есть – типологию творческих стилей и школ, пытается создать методы исследования творчества актера и изыскать способы фиксации игры актеров современных.

Отделение Современной драматургии. Его сотрудники исследуют репертуар и помогают театрам в его формировании (составляя списки рекомендованных пьес, а также анализируя современные спектакли), начиная с Большого театра, заканчивая театром пролетарским и самодеятельным, рассматривая при этом и вопросы массовых празднеств, театральной агитации и пропаганды. То есть сотрудники Теасекции открыты новым явлениям и готовы отозваться на темы нетрадиционные, но диктуемые состоянием современного театра.

Создано и еще одно специальное отделение – по изучению творчества Островского, где идет накопление и систематизация материалов в связи с его пьесами и постановками (и уже изданы два сборника: «Островский и его современники» и «Творчество Островского»)[106].

В ноябре 1923 года на заседании Президиума РАХН под председательством П. С. Когана присутствует недавно назначенный зав. Главнаукой Ф. Н. Петров[107], который высказывает «ряд пожеланий в области ее деятельности», в том числе просит оказывать «большее предпочтение марксистскому методу изучения перед другими»[108]. Это – первое упоминание о вмешательстве чиновника в работу ученых. Но «предпочтение» марксистского метода пока не означает уничтожение всех прочих.

Необходимо заметить, что в архиве Теасекции записи 1923 года отсутствуют и лишь со следующего, 1924, года протоколы заседаний, по-видимому, сохранены полностью. Собственно, именно 1924 годом нужно датировать начало полноценной работы Теасекции.

Какой видел работу секции Эфрос, конкретно представить трудно, но можно предположить, что она строилась бы не в связи с теорией, а была бы ориентирована на историю театров, портреты актеров, описания ролей и пр. Филиппов же, сменивший Эфроса, предложил программу, хотя и базирующуюся на известном фундаменте знаний об отечественном театре XIX века (классическое литературное произведение и многократно описанный спектакль со знаменитыми актерскими работами), но более теоретичную, само изучение художественного сценического феномена виделось системным, от анализа режиссуры и отдельных ролей до рассмотрения технологии театрального дела и роли зрителя.

С другой стороны, индивидуальные исследовательские интересы и предпочтения собравшихся в секции людей не могли не внести свои коррективы в ее деятельность.

2 февраля 1924 года Бахрушин делает обзор рукописных материалов театрального музея. 4-го – Марков анализирует «Возникновение образа у актера». Два заседания, 7 и 15 февраля, отданы докладу Д. Чужого (Арановича) о теории Макса Германа, а 11 февраля Поляков размышляет об «Отношении актера к тексту пьесы». 18 февраля Марков рассказывает о мейерхольдовском «Лесе».

Темы, интересующие театроведов, обсуждаются и на других отделениях Академии, в первые годы связь между ними органична и для театроведов притягательна. Так, любознательный Марков появится на докладе П. И. Карпова «Сон как метод исследования взаимоотношений сознания и подсознания», прочтенном и горячо обсуждавшемся на Физико-психологическом отделении, и примет участие в прениях[109].

Т. И. Райнов выступит с докладом «Роль времени в драме» на заседании Комиссии по изучению времени Философского отделения[110], а 3 марта на совместном заседании Физико-психологического отделения с Теасекцией В. И. Язвицкий[111] прочтет доклад «Немой и словесный язык театрального представления»[112].

Среди присутствующих на обсуждении доклада Райнова – философы А. Ф. Лосев, В. П. Зубов, Г. Г. Шпет, теоретик музыки О. А. Шор, искусствоведы Б. В. Шапошников и А. А. Габричевский. Докладчик говорит о множественности времен в художественном произведении, рассматривая «три часа драмы» – и три года, о которых идет речь в пьесе, то есть проводит различение времени бытового («натурального») и художественного, и пытается установить и аргументировать тесную связь системы времен – и «ценностей». Во время (весьма критичного) обсуждения Шпет отмечает разросшуюся вводную часть и сравнительно мало проработанную основную, собственно касающуюся художественного времени в драме. Для меня же самым примечательным представляется ссылка на Эйнштейна в заключительном слове докладчика, размышляющего о театральном искусстве (с его выводами Райнов пытается полемизировать).

Название доклада В. И. Язвицкого не совсем точно выражает его содержание, так как в основном оратор рассуждает о том, как претворяется в театр «миф» автора: «Театральное представление есть выявление мифа художественного произведения. <…> Театральное построение с начала до конца предопределено мифом. Подходы постановщиков не от мифа – ошибки и искажения художественного произведения. Переживания и поступки – элементы роли <…> группировки элементов немого и словесного языка. <…> Резонация эффектами сцены – только дополнение резонаторов и эффектов сочетания ролей, предопределенное смыслом бытия ролей. Создают миф актеры-воплотители и зрители, постановщик только корректирует структуру театрального построения, создавая единый стиль. Предопределенность театрального построения создает единую и единственную схему приемов выявления мифа художественного произведения»[113].

Театроведы противятся идеям, высказанным докладчиком. Марков уверен, что «театральный материал может дать более глубокое представление о трактуемом вопросе. В театральном представлении проявляется не единый миф, а многообразное творчество…». Ярхо сетует, что докладчик «не указывает путей к тому, как нужно искать миф автора…». Филиппов полагает: «На сцене происходит не только выявление мифа автора, но и крупная творческая работа; в самом деле, кто возьмется определить величину творческого мифа Мочалова и Шекспира в „Гамлете“, чей миф производит большее впечатление на зрителя? Гром, молнии и музыка суть средства режиссера, интонации принадлежат артисту…» (и это воспринимается зрителем). Отвечая, Язвицкий настаивает на сказанном в докладе: «Я не знаю ни одного произведения, где не было бы мифа. <…> Я не отрицал того, что немой язык сильнее словесного. <…> По моему мнению, постановщик и актер должны сохранить миф автора, а немой язык есть лишь прием для актера, позволяющий до бесконечности разнообразить свою игру»[114].

При обсуждении, кажется, проявляется обоюдное недопонимание участников заседания. Театроведов настораживают и категоричность интонации, и незнакомая терминология; возможно, не в полной мере понят и самый предложенный подход. К изучению мифа еще не раз вернутся на заседаниях Философского отделения: тема всерьез заинтересовала молодого сотрудника А. Ф. Лосева.

Что происходит поздней весной и в начале лета, в мае – июне 1924 года, неизвестно. Затем наступает время традиционных академических вакаций (июль – август).

Осень 1924 года чрезвычайно насыщена докладами, будто накопленные темы, мысли, соображения энергично требуют выхода на аудиторию.

9 сентября на заседании Президиума Теасекции обсуждаются важные вопросы: Теасекция просит предоставить для заседаний определенное и постоянное помещение; фиксировать для заседаний время начала – 4½ часа дня, в 5 часов начинать заседание. О дальнейших шагах: Полякову и Бахрушину рассказать о плане работ подсекций, членах; предлагается утвердить институт Почетных гостей, а также ввести за правило докладчикам предоставлять тезисы сообщений – и назначать одного официального оппонента. Обсуждается также необходимость зачисления в штат лаборантов для технической помощи старшим коллегам – действительным членам секции, экономии их времени[115]. Все это говорит о том, что еще и осенью 1924 года работа Теасекции в важных организационных звеньях только устраивается.

С сентября (20-го) 1924 года в план Теасекции входит работа, которой будут заниматься сотрудники на протяжении нескольких последующих лет. На заседании подсекции Истории театра, после рассказа А. А. Бахрушина об итогах описания рукописного мемуарного материала, хранящегося в музее его имени, он предложит обсудить дальнейшие планы. И В. А. Филиппов выдвинет идею заняться реконструкцией отдельного спектакля – предположительно «Ревизора». «Такая работа объединит участников секции, – полагает Филиппов, – и поставит существенные задачи не только архивного, но и исследовательского порядка. Вводя в последние проблемы западного театроведения, она одновременно ставит вопросы зрителя, автора и актера». Идею поддерживает Марков, уточняя, что «выбор пьесы должен основываться на ее наибольшем соответствии сценическому стилю эпохи, причем самый спектакль должен быть отделен многолетним промежутком времени во избежание субъективности оценки». Разгорается спор, какой именно спектакль избрать для детального изучения и попытки реконструкции. В. Г. Сахновский «защищает „Ревизора“, так как в „Ревизоре“ живет, как в зерне, весь последующий русский театр»[116].

И через неделю, 27 сентября, Филиппов в сообщении «Проблемы реконструкции спектакля» разворачивает обширную программу изучения «Ревизора» в постановке московского Малого театра (1836), перечисляя подлежащие выяснению вопросы.

«Первая тема: актеры первого спектакля „Ревизора“. Как играли актеры до этого спектакля, что дала им работа над „Ревизором“. Какие изменения в рисунках роли делали они после исполнения „Ревизора“. Тема эта предполагает возможность рассмотрения всей полноты творческого процесса актеров над образами „Ревизора“. Существенно, как даже мелкие роли, исполнявшиеся актерами первого спектакля до „Ревизора“, вносили штамп или усвоенную технику в исполнение ролей изучаемого спектакля. Что сломал этот спектакль в работах актеров после „Ревизора“. Петербургский спектакль лишь привлекается для справок. Центр внимания – московский спектакль.

Вторая тема: каков репертуар, смежный с „Ревизором“. Что ставилось в ближайшие постановке „Ревизора“ годы, и что можно извлечь из изучения текстов современных „Ревизору“ пьес для постижения игры актеров первого спектакля.

Третья тема: изучение зрителя. Изучение мемуаров, иконографии, критической литературы, поскольку она рисует зрителя. Рассадка зрителя в зрительном зале, где сидели какие группы. А также <какова> конструкция самого зрительного зала.

Четвертая тема: устройство сцены, сценической площадки, освещение. Монтировка декорации. Суфлер, зеркало сцены. Подбор иконографического материала, характеризующего постановки, костюмы, связанные с эпохой первой постановки „Ревизора“ в Московском Малом театре.

Пятая тема – изучение сценического текста „Ревизора“. Особенности пунктуации в суфлерском экземпляре. Подчеркнутые места. Особенности актерского исполнения: пауз, интонаций, искажаемых мест – по экземпляру суфлера.

Шестая тема: вопрос о режиссуре этого спектакля. Сначала рассмотреть роль работы режиссера вообще в <18>30‐х годах, потом – как к этой проблеме подходил Щепкин, и наконец, – как Гоголь»[117].

При обсуждении идеи Н. П. Кашин напоминает, что Н. Е. Эфрос, предложивший для работ секции эту тему, понимал ее как сценическую историю «Ревизора», и задает вопрос, изучаться будет лишь первая постановка пьесы или вся ее сценическая история.

Бродский говорит, что тема влияния «Ревизора» на репертуар слишком велика и самостоятельна. Предлагает ограничиться вопросом, что было сделано этой постановкой в смысле ее влияния на репертуар только Малого театра.

Филиппов отвечает, что «сценическая история образа привлекается постольку, поскольку, например, рассматривая, как играл Потанчиков[118] Шпекина, можно узнать, насколько данный образ из „Ревизора“ влиял в дальнейших работах Потанчикова. <…> Не нужно изучать всего репертуара, а следует по пьесам, предшествующим „Ревизору“, уяснить, известна ли была актерам тайна разговоров с публикой. Что можно вскрыть, изучая ремарку, а, следовательно, необходимо изучать ремарку до и после Гоголя – применительно к актерскому переживанию и актерской технике»[119].

Идея Филиппова принимается, и ее автор предлагает каждому из присутствующих членов секции выбрать одну из тем.

Постановили: 1-я тема закрепляется за Филипповым, 2-я – за Сахновским, 3-я отдана Бродскому, 4-я – Бахрушину и Прыгунову, наконец, 5-я – Кашину.

Обращает на себя внимание системность проработки темы, свидетельствующая о культуре научного мышления, привычке к строгости изложения материала, объемному видению его возможностей. Но главное – умение извлечь из «фактов» исследовательские потенции, поставить теоретические, а не сугубо описательные задачи.

Замечу, что спустя полвека к идее вернулись и в издательстве «Искусство» обсуждалась книга о сценической истории «Ревизора», смене его рецепции, но, к сожалению, она так и не появилась (за исключением сравнительно скромной работы С. С. Данилова о сценической истории пьесы[120]).

27 сентября на заседании Президиума Теасекции Сахновский выступит с предложением создать режиссерскую мастерскую, а Поляков выскажется о насущной необходимости иметь театральные журналы. 29 сентября Сахновский представляет на Пленуме Теасекции план организации лабораторных работ – и его утверждают[121]. 1 октября 1924 года Бахрушин рассказывает о плане работ подсекции Истории театра[122].

6 октября 1924 года проходит первый вечер памяти Н. Е. Эфроса (совместно с Художественным театром), собравший двести человек. С воспоминаниями о коллеге и друге выступят Вл. И. Немирович-Данченко, К. С. Станиславский, В. И. Качалов, А. И. Южин, В. А. Филиппов, П. А. Марков, Ф. Н. Каверин[123].

Речи, прозвучавшие на вечере, очень важны для понимания того, что за люди собрались в Теасекции, каковы их представления о долге, профессии, дружбе, ответственности. В них интересно все. Прежде всего – интонации выступающих, желание и умение отдать должное лучшим качествам ушедшего человека, не приукрашивая его. Не менее важно то, какими рисуются сами ораторы. Масштаб личности, высота человеческой (и художественной) позиции, мужество вспомнить публично вещи, выставляющие оратора не в лучшем свете (ярким примером станет здесь краткое выступление Станиславского); и, возможно, самое главное – естественное для собравшихся соотнесение факта ухода коллеги с нерешенными исследовательскими задачами.

Теасекция не забудет первого своего руководителя, и заседания в его честь будут устраиваться еще не раз. Второе заседание пройдет в 1925 году на подсекции Истории, где об Эфросе будут вспоминать Бахрушин, Волков, Сахновский, Бродский, Филиппов. В 1926 году заседание сделают закрытым, с докладом «Н. Е. Эфрос и ТЕО» поручат выступить Маркову[124]. Еще одно расширенное заседание с содержательными выступлениями благодарных памяти старшего коллеги театроведов пройдет в 1928 году. Библиографию работ Н. Е. Эфроса, тщательно подготовленную Кашиным, будут пытаться издать вплоть до последних месяцев существования Теасекции.

11 октября проходит организационный Пленум Теасекции. С. А. Поляков утвержден заведующим подсекцией Современного театра и репертуара (чуть позже руководство ею перейдет к Н. Д. Волкову), А. А. Бахрушин – подсекцией Истории театра.

13 октября на заседании Президиума Теасекции Гуревич напомнит о необходимости пополнить театральными изданиями академическую библиотеку и сделать доступными для сотрудников Академии фонды других книгохранилищ. Поляков вновь заметит, что нужны театральные журналы, русские и иностранные[125].

Надо сказать, что пожелания (интересы) некоторых сотрудников, впервые высказанные в самом начале работы Теасекции, окажутся на редкость устойчивыми. Так, Сахновский с завидным постоянством будет заводить разговоры об организации режиссерской мастерской, Поляков, при каждом удобном, и не слишком, случае, – напоминать о нужде в зарубежных театральных журналах и книгах. А Любовь Яковлевна Гуревич – настаивать на строгом ведении каталога театральных изданий для создания максимально полной библиографии, волноваться о продумывании типа специальных каталожных карточек и, вызывая усмешку молодого Маркова, хлопотать о специальных каталожных ящиках, как никто другой понимая важность накапливания, систематизации и сохранения информации.

Замечу, что, возможно, привычка к чтению свежих иностранных изданий стала одной из причин того, что именно Полякова, человека тихого, не публичного, насколько можно судить по сохранившимся документам и характеристикам современников, не замешанного ни в каких с точки зрения властей предосудительных деяниях – отправили в ссылку одним из первых. Если в ранние годы советской власти беспрепятственный и бесцензурный обмен книгами и статьями российских и зарубежных ученых традиционно сохранялся, то вскоре информация из‐за границы стала жестко контролироваться некомпетентными, но бдительными органами.

16 октября 1924 года на подсекции Современного театра и репертуара Марков выступит с докладом «Художественная тактика современного театра (Накануне сезона)»[126]. Среди затронутых тем – необходимость сближения театра с автором и (неизбежная) рациональность театральной критики. В сообщении Маркова о театре современности одна из ключевых проблем – взаимоотношения театра с новым зрителем. Марков уверен, что сегодня «театр ищет своего зрителя и своего драматурга».

Его тезисы:

«1. Объединение правого и левого фронта было вызвано задачами агитационной и политической, а не художественной тактики; предстоит новое разграничение на основе оформления внутреннего опыта последних лет.

2. Господствующая на современном театре формула о современности является рационалистическим осознанием необходимости современности на театре, чем подлинной художественной волей театра.

3. Необходимость новых сценических форм ставит перед бытовым и психологическим театром задачу применения новых методов согласно природе каждого отдельного театра. Они стоят на пороге завоевания их изнутри левыми мастерами.

4. Подход к осовремениванию путем „поднятия пьесы до уровня современности“ потерпел крушение, урбанизм стал готовым сценическим штампом, отсутствие современных авторов заставляет прибегать к паллиативам злободневности.

5. Мы имеем «современные театры», едко и остро свидетельствующие о противоречиях наших дней, но не имеем театра современности, который бы оформлял существо и смысл происшедшей революции (курсив мой. – В. Г.)

6. Театр современности родится из нового мироощущения, явившегося следствием революции и тех изменений в каждом отдельном человеке – в актере, художнике, поэте и зрителе, которые произвела в нем революция.

7. На театре речь идет не только об организации сознания зрителя, но в гораздо большей степени подсознательных его ощущений, которые приготовили бы его к будущим битвам и сражениям.

8. Тактика театрального художника в постепенном овладении зрителем и передаче ему своего мироощущения средствами, воздействующими на определенную категорию зрителей.

9. Театр, который мы вправе будем называть театром эпохи, вырастет из трудного и тяжкого преодоления задач новых и неожиданных, поставленных ему драматургией. Драматургия же должна словесно оформить глубокую, грубую и очень конкретную жизнь.

10. Театр ищет „своего зрителя“ и „своего драматурга“. В наследство от предшествующих лет ему осталась борьба с рационализмом и выработка художественной тактики по отношению к проблемам формы, выдвинутым прошедшими годами, – и зрителя»[127].

Доклад окажется важным, и присутствующие уславливаются продолжить обсуждение затронутых проблем на следующем заседании, 23 октября. Бродский говорит о принципиальном значении зрителя для современного театра. С. С. Заяицкий уточняет, что «должен художник вести зрителя, а не наоборот». Наиболее категорично выскажется Сахновский, который, «отрицая для театра необходимость держать курс на зрителя, заявил образ театра как замкнутого в себе искусства, идущего своими, независимыми от зрителя путями». Волков сделает существенное замечание о «необходимости в рассуждениях о театре содержательного анализа понятий „современность“, „современное мироощущение“», а также – «значения в театре социального резонанса»[128].

Развернутый в статью доклад будет опубликован под названием «Накануне сезона». Марков, анализируя недавние постановки крупнейших режиссеров, выскажет важную мысль о том, что «театр в известном смысле всегда находится в борьбе со зрителем и в некоторой оппозиции к нему», и заметит, что «современность продолжает оставаться непреодоленным заданием и неосуществленным пожеланием»[129].

18 октября Гуревич прочтет доклад о книге Филиппова «Беседы о театре»[130].

20 октября все тот же неутомимый Марков с докладом «Современные актеры. Ильинский» выступит на другой подсекции – Актера. Тезисов сообщения в документах отыскать не удалось, зато найден черновой текст его статьи об Ильинском[131].

Спустя полтора десятилетия Марков опубликует обширную статью об актере[132], по всей видимости переработав тот, старый доклад (аргументом может послужить то, что основной материал анализа – роли, сыгранные Ильинским до 1925 года, Брюно в «Великодушном рогоносце» Ф. Кроммелинка и Аркашка в «Лесе» А. Н. Островского). Похоже, автором были учтены соображения коллег, высказанные когда-то на обсуждении.

Содержание сообщения Маркова в определенной степени можно представить по выступлениям заинтересованных в теме коллег.

«В. Э. Мориц. Затронутая Марковым тема весьма сложна. Прежде всего следует остановиться на вопросе о методе. Каким методом пользовался Марков в своем исследовании: психологическим, социологическим или формальным? Марков избрал метод формальный, сделав лишь во вступлении некоторые социальные предпосылки.

Применим ли формальный метод к театру? Метод этот зиждется на изучении материала и является как бы детальной систематизацией. В литературе приходится иметь дело с твердым, раз навсегда данным материалом, а в театре приходится оперировать субъективными переживаниями и полагаться на память. Желая строго придерживаться формального метода, Марков тем не менее все время сбивается на старые приемы, т. е. просто описывает свое впечатление. Для избежания расплывчатости необходимо установить границы применения к изучению театра формального метода, в частности – к изучению актерского творчества (курсив мой. – В. Г.).

Н. Д. Волков. Новое театроведение еще очень молодо и неточно еще выработало свои методы. Нельзя рассматривать театр революционных лет как особую эпоху. Это есть просто завершение некоей более ранней эпохи. Очень интересно отметить, что Ильинский, будучи актером левого театра, ведет свою традицию от Варламова[133] и Живокини[134]. Он словно находится во власти какой-то стихии, которая уносит его при исполнении роли. Опыт Маркова нужно приветствовать.

В. А. Филиппов. Приемы Ильинского зафиксированы Марковым весьма удачно. Указывая на традиционность Ильинского и на его связь со старыми комическими актерами, необходимо указать на его особое мастерство, благодаря которому он умеет использовать не одну какую-нибудь свою черту (как, например, Варламов – толщину), а все свои данные. Ильинского нельзя назвать актером обаяния. Это не обаяние, а мастерство. Интересно было бы ответить на вопрос, почему Ильинский в момент восприятия производит гораздо более сильное впечатление, чем при воспоминании о его игре. Не разрешен также вопрос, насколько Ильинский тесно связан с театром Мейерхольда и может ли он играть в других театрах.

Описание Маркова дает гораздо больше, чем описания старых театралов. Но есть у него один минус – это отсутствие личного мнения Маркова-зрителя, неясно его отношение к актеру, а без этого нельзя дать общий облик.

В своем заключительном слове Марков указал, что метод, которым он пользовался, был, конечно, формальный метод. Этот метод дает возможность перейти к внутреннему облику актера. Ильинский – актер, изображающий предельно простое в человеке.

Революционные годы нельзя назвать концом какого-то театрального периода, ибо это есть в то же время и начало нового периода в развитии театра.

Для того чтоб лучше разобрать формальные приемы, надо сознательно уничтожить себя как зрителя, хотя положительное отношение к Ильинскому несомненно чувствуется.

Ильинскому легче всего играть у Мейерхольда, ибо это самый современный театр.

Ильинский иногда сильно действует и при воспоминании о его игре. Все зависит <от того>, насколько он овладел образом.

Ильинский, несомненно, продолжает традицию старых актеров, хотя все его приемы новы»[135].

Сегодня трудно себе представить, чтобы при разговоре о творчестве актера критики спорили о методе анализа его игры.

29 октября отмечают день 30-летия ГТМ им. А. А. Бахрушина. Создатель музея сидит тут же, рядом с коллегами.

30 октября 1924 года состоится пленарное заседание Теасекции РАХН в честь 100-летнего юбилея Малого театра. Воспоминаниями о представлении «Волков и овец» Островского в Малом театре в 1890‐х годах поделится А. П. Петровский, с которым в прениях будут спорить Южин, Попов, Бахрушин. С докладом о типах сценических дарований актеров Малого театра выступит Филиппов. В частности, Филиппов проведет тонкий анализ способов держать паузу актеров различных русских театральных школ[136]. Обсуждать выступление Филиппова станут Бродский, Петровский, Марков, Попов. Марков назовет главными чертами искусства Южина звуковой жест и пластический жест – не перевоплощение[137].

30 октября 1924 года решено организовать подсекцию Автора, ее руководителем станет И. А. Новиков.

В течение одного лишь октября 1924 года на семи заседаниях подсекций присутствовало 78 человек (среди обсужденных тем отметим сообщение Е. В. Елагиной «Ответы на вопросы по психологии актерского творчества, извлеченные из дневников Евгения Вахтангова»). В среднем в каждом заседании принимает участие десять человек (вместе с гостями)[138]. Кто же эти гости?

На различных подсекциях появляются разные лица: есть возможность выбора привлекательных и близких собственным занятиям и интересам направлений и тем обсуждений. Заходят на заседания М. А. Булгаков, Н. К. Гудзий, В. Л. Львов-Рогачевский, Н. Д. Телешов, М. А. Цявловский. В марте 1925 года на подсекции Автора побывал Б. Л. Пастернак, на подcекции Актера – А. И. Сумбатов-Южин. На отдельных заседаниях появляются актеры – О. Л. Книппер-Чехова, В. И. Качалов, И. М. Москвин, В. О. Топорков. Писатель и публицист, пушкинист и исследователь древнерусской литературы, поэт, актер и режиссер – все находят свой интерес в этом общем улье, вырабатывающем мед познания.

Сохранился список участников заседаний Теасекции октября 1924 года, насчитывающий двадцать три человека. Среди них Бахрушин, Бродский, Волков, Гуревич, Марков, Поляков, Родионов, Сахновский, Филиппов, Яковлев, Кашин, Прыгунов. Есть в списке и гости: Сумбатов-Южин, Телешов, Г. И. Чулков, С. С. Заяицкий[139].

К этому времени уже определилось ядро секции, самая деятельная ее часть: Волков, Гуревич, Марков, Сахновский, Филиппов.

В ноябре 1924 года Теасекция насчитывает семнадцать человек.

3 ноября А. П. Петровский выступит с докладом «Чем должен быть оперный спектакль»[140]. Разговор пойдет о том, что же основное в этом виде искусства: музыка или слово, дирижер либо постановщик, работающий с сюжетом. Удивительно то, что сегодняшние споры идут примерно по тем же узловым вопросам, так и не сдвинувшись с места за минувший век. Петровский противопоставляет две концепции: Римского-Корсакова, в центре оперы видевшего исключительно музыку, и Вагнера, которому новая опера обязана введением поэтического элемента; рассматривает особенности музыкального образования в России и на Западе, а также высказывает мысль, что зрителю мешает присутствие дирижера, и предлагает убрать, то есть спрятать оркестр.

В. В. Яковлев[141] в прениях возражает Петровскому: «Красноармейцу, о котором говорит докладчик, мешала музыка не потому, что был дирижер, и не потому, что была музыка, а потому, что он был немузыкален, потому, что ждал и хотел драмы». Волков, обращаясь к опыту мейерхольдовской постановки «Орфея»[142], говорит, что «оперный спектакль не есть постановка драматической сущности произведения, а сценическое воплощение стиля композиторского письма. Это должен учитывать оперный режиссер. В этом его задача».

13 ноября 1924 года на пленарном заседании Теасекции И. А. Новиков рассказывает о будущем подсекции Автора. При обсуждении планов новой подсекции Сахновский предлагает «связаться с уже существующими организациями революционных драматургов». Гуревич осторожно напоминает, что не стоит «отступать от научности». Волков: «Не надо бояться контакта с широкими массами (рабкорами и пр.)». Марков соглашается с Волковым и даже полагает, что это «расширит наш кругозор». Гуревич еще раз предупреждает о том, что «мы еще недостаточно подготовлены для соприкосновения с широкими массами». Новиков подытоживает: «Надо самим сначала подготовиться, надо группе осмотреться и окрепнуть»[143]. Вновь отметим, что члены Теасекции (кроме опытной и оттого скептичной Гуревич) настроены вполне энтузиастически, они хотят знакомиться с новым призывом театральных деятелей.

13 же ноября Филиппов предлагает объединить работу секций: передавать интересующие Теасекцию темы, которые она сама разрешить не в состоянии, в другие секции, активно приглашать членов прочих секций к себе на заседания. В частности, «просить в ближайшее время Социологическое отделение сделать в Теасекции доклад: „Социологический метод в театральном искусстве“, а также запланировать совместное с Социологическим отделением заседание с докладом Бродского „Об изучении театрального зрителя“»[144] – на 9 ноября 1924 года. Пусть не 9-го, а двумя неделями позднее, 24 ноября, на совместном с Социологическим отделением заседании Н. Л. Бродский выступит с сообщением на предложенную тему. Доклад же о социологическом методе в театральном искусстве будет прочитан много позже, в конце 1926 года. Тема изучения «нового» (рабочего) зрителя станет одной из центральных, ей посвятят целую серию докладов. (См. главу 6.)

22 ноября Маркова избирают ученым секретарем Теасекции. Пленум обсуждает издание ученых трудов:

«1. Описание бахрушинского музея,

2. русский театр XVIII века,

3. Островский и его современники,

4. Н. Е. Эфрос. Сб. статей»[145].

24 ноября на заседании подсекции Актера предлагается «организовать

А) цикл докладов К. С. Станиславского, посвященных изложению Системы с демонстрацией его учениками упражнений, требуемых Системой;

Б) цикл докладов Вс. Э. Мейерхольда, посвященных биомеханике с демонстрацией упражнений»[146].

Это то, о чем театроведы и практики театра спорят по сию пору, – как соотносится мейерхольдовская биомеханика с системой обучения актерскому мастерству у Станиславского, полярные ли это явления либо схожие, есть ли у них точки соприкосновения или нет и т. д. Если бы эти заседания состоялись и были с должным тщанием запротоколированы, это дало бы бесценный материал – как это видно сегодня – на век вперед для сопоставительного изучения двух режиссерских методов воспитания актера. Отметим и другое: казалось бы, группа Актера должна была в первую очередь заниматься описанием и разбором собственно актерского творчества – ролей, их интерпретаций, эволюции актерского мастерства. Но и она стремилась выйти к театральной теории, методологии режиссуры.

1 декабря на подсекции Актера ставится задача установления тесного сотрудничества с психологами, в частности просят о докладе заведующего Физико-психологическим отделением В. М. Экземплярского; поручают Гуревич просить о том же основателя и директора Института изучения мозга В. М. Бехтерева, а С. А. Полякова – условиться с И. П. Павловым. И уже 12 января 1925 года Экземплярский читает доклад «О задачах и плане работ Психофизической лаборатории РАХН»[147]. Нельзя не отметить, что планируют рабочее общение с учеными мировой величины (правда, следов выступлений ни Бехтерева, ни Павлова в архиве Теасекции отыскать не удалось).

В декабре же разворачивается работа Л. Я. Гуревич по составлению анкеты по изучению художественного творчества, адресованной крупным артистам. Появляются первые результаты бесед, анкеты перерабатываются, уточняются и редактируются формулировки вопросов, добавляются новые и пр.

4 декабря 1924 года на заседании Президиума Теасекции В. А. Филиппов сообщает, что «ГУС <Государственный ученый совет> разрабатывает программу деятельности всех академических театров (на основе декларации самого театра) и хотел бы привлечь к этому Теасекцию»[148]. Секция решает признать принципиально желательным участие в этой работе. И на последующих заседаниях организуется специальная комиссия из десяти авторитетных членов Теасекции, обсуждаются списки произведений по народам и эпохам и т. д.

На совместном заседании подсекции Современного театра и репертуара с отделом изучения Революционного искусства 6 декабря 1924 года Н. Д. Волков прочтет доклад «Проблемы театра октябрьского семилетия. 1917–1924»[149]. Тезисы докладчика продемонстрируют человека социально зрелого, размышляющего об идущих в театре процессах не с одной лишь узко понимаемой профессиональной точки зрения «театрального сверчка». Волков затрагивает и более общие проблемы страны, резко меняющей свое политическое, а вслед за тем – и общественное и художественно-культурное лицо.

Доклад определенно имеет социологизирующий уклон. Волков связывает изменения в театре с базовыми переменами принципов государственного устройства (из империи – в федерацию) и сменой столиц; учитывает различные типы населения (столичное и провинциальное); справедливо усматривает в цене театрального билета свидетельство поддержки (или ее отсутствия) сценического искусства определенным слоем публики; заявляет о смене художественного поколения творцов прежнего театра с концом их исторической миссии – и, наконец, предвидит будущую физиономию театра, меняющегося в связи с его «орабочением».

Констатировав, что написать исчерпывающую историю жизни русского театра этого времени еще не представляется возможным, Волков предлагает собравшимся свою «рабочую гипотезу» как опыт предварительной характеристики. Начинает с обрисовки того, «что представляет собой русский театр перед октябрем», рассматривая его как социальное явление, что в свою очередь предполагает «определение социального облика России». А именно – анализируя «величину городского общежития», Волков приходит к понятию «большого города» как определенного типа мировой театральной культуры, оговорив, что оставляет в некотором «пренебрежении» театр провинциальный.

Второй проблемой, нуждающейся в рассмотрении, докладчик называет отношения между театром и государством: «Априорно устанавливая зависимость художественных ценностей театра от спроса на них тех или иных групп населения, приходим через анализ средней цены к установлению социального базиса русского предоктябрьского театра» преимущественно как театра буржуазного. Но при этом с существенным уточнением: «Мы считаем, что русский театр не был простым переводом классовых интересов на язык сцены, а сложным конгломератом пересекающихся линий „классового“ и „внеклассового“», – формулирует докладчик.

Далее Волков, размышляя о художественном лице русского предоктябрьского театра, видит «историческую задачу, которая выпала на долю поколений, участвующих в образовании этого театра». И эта задача может быть уяснена лишь при понимании того, «как развивалась русская сцена на протяжении 19–20 вв.» (используется периодизация, предложенная М. Н. Покровским[150]). «Историк театра <…> обязан поставить вопрос о реальности взаимоотношений театра и революции. Этот вопрос в историческом плане решается отрицательно и заменяется рядом конкретных проблем», – заявляет докладчик.

И лишь после этого основательного вступления автор переходит к характеристике современной театральной ситуации, полагая необходимым обсудить проблему «взаимоотношения русского театра и революционной государственности». Заявив, что в своей связи с театром «революционная государственность совершила движение по кругу», докладчик констатирует, что «падение системы двух столиц, возвышение Москвы, превращение Российской Империи в Федерацию – все это сделало театр октябрьского семилетия сочетанием старого русского, преимущественно московского театра – и новых национальных сцен, находящихся <…> еще в зачаточном состоянии. <…>

Произошедшие в последние годы изменения экономического курса повели к тому, что театр, отказавшись от поисков неорганизованного зрителя, стал опираться на зрителя, организованного в профсоюзы. Этим предопределилось орабочение русского театра, – говорит Волков. – Независимо от того, к каким результатам приведет это орабочение <…> за семь лет <…> поколения предоктябрьского театра довершили свою историческую задачу, утвердив и разработав идею спектакля как целостной театральной формы (курсив мой. – В. Г. Обсуждение понятия «спектакль» см. в главе 5).

С завершением этой исторической задачи началось угасание творческих сил… Это обстоятельство приводит нас к моменту смены поколений, которая в связи с возникновением самодеятельного театра в рабочей среде придает ближайшим годам характер переходного периода, в результате которого мы должны получить русский театр второй четверти XX века, несходный с театром, уходящим в прошлое».

В развернувшихся прениях Марков говорит, что «пренебрежение провинциальным театром приводит к понятию о пересечении линий классовых и внеклассовых в русском театре, в то время, как мы имеем сложное сочетание сталкивающихся интересов и влияний различных классов. Замена „революции“ рядом конкретных проблем застилает очень существенный вопрос о влиянии самого акта революции на жизнь театров, которое неизбежно скажется при рассмотрении вопроса о смене поколений.

В. Э. Мориц считает методологически невозможным исходить при определении классового состава зрителей от цены места, как невозможно определить классовый состав читателей по цене книги. Этот вопрос требует более детального рассмотрения, в частности, необходимо рассмотреть процентное соотношение посещаемости различных мест. Из этого методологически неправильного тезиса, выраженного в 8-м пункте, следует невязка его с пунктом 9-м: средняя цена места в дореволюционной России ниже средней цены места в период нэпа.

В. Г. Сахновский полагает необходимым рассмотрение вопроса о взаимоотношении революции и театра. Самый факт революции отразился на театре в методах работы, в быту, на качестве продукции, на всех изменившихся условиях театральной жизни, на том, как актер играет тот или иной образ (Гамлет Чехова мог появиться в таком освещении только после революции). <…>

В. А. Филиппов отмечает ряд фактических недосмотров: нельзя смешивать самодеятельный и любительский театры; пропущены некоторые руководившие театральною жизнью организации: Моск[овский] театральный совет. При рассмотрении театральной жизни следует отметить момент преобладания выборного начала во время Февральской революции. В нэпе следует различать два периода: первый – театры должны приносить доход государству, второй – выдвигается их самоокупаемость.

Н. Д. Волков защищает основной метод своего доклада, который должен лечь в основу работ секции по Современному театру. По ряду частных возражений Николай Дмитриевич полагает, что провинциальный театр получал всероссийское значение, когда вливался в московское русло.

Проблема театра и революции сейчас в полной мере неразрешима, так как возникает явная трудность разделить при рассмотрении этого вопроса то, что делалось действительно под влиянием революции и „от имени“ революции.

Существенное же значение метода, рекомендуемого докладчиком, сводится к новизне подхода, который неизбежно откроет и по-новому осветит многие, ранее не замеченные факты»[151].

11 декабря 1924 года на заседании подсекции Современного театра обсуждаются ее задачи. Волков предлагает начать издавать «Вестник» подсекции. Поляков, как нетрудно догадаться, настаивает на необходимости выписки иностранных театральных журналов и реферирования зарубежных пьес. Рассматривается (и подтверждается) участие Теасекции в Бюллетене РАХН[152].

18 декабря профессор-лингвист Д. Н. Ушаков читает на Пленуме Теасекции (проводимом совместно с Литературной секцией) доклад об орфоэпии в связи со сценой[153].

Завершает год обсуждение «Гамлета» во МХАТе – Втором[154] 22 декабря на пленарном заседании Теасекции.

Надо сказать, что обсуждения спектаклей, выливающиеся порой в многодневные публичные дискуссии, были органичной и важной частью работы театроведов.

«А какие диспуты бушевали в ГАХН! – десятилетия спустя вспоминал Марков. – После премьеры „Леса“ у Мейерхольда на организованном секцией диспуте доклад поручили делать мне, в качестве оппонентов выступали яростно оспаривавшие друг друга Мейерхольд и Сахновский. Какие страсти кипели тогда в этих „академических“ стенах! Любая крупная постановка обсуждалась вместе с ее создателем, – как, например, „Лизистрата“[155] с Немировичем-Данченко»[156].

К сожалению, стенограммы диспута о «Лизистрате» не отыскалось (хотя Волков прочел доклад о спектакле, а Марков напечатал выразительную аналитическую рецензию[157]). Следы же обсуждения «Гамлета» (а несколькими годами позже – мейерхольдовских «Ревизора» и «Горя уму») к удаче современного исследователя сохранились. С основным докладом выступил Сахновский, содокладчиками были Марков и Г. И. Чулков. Но так как в эти месяцы порядок обязательного предоставления тезисов сообщений еще не был установлен, сохранен лишь трехстраничный протокол заседания[158].

Сахновский формулировал особенности трактовки шекспировского героя Мих. Чеховым: «Гамлет в изображении Чехова лишился духовно-мировых признаков. В его исполнении Гамлет был одной массой, одним явлением. Но это не был смысл „пронзенного лучом“, но был человек, человек, который сиял в Виттенберге. Его мысль – большая, но все же частного порядка. На протяжении пяти актов он как бы решал свою тему, и решив, ушел туда, откуда не возвращаются». Выступивший в качестве содокладчика П. А. Марков выделял игру Мих. Чехова в спектакле, противопоставляя его художественную концепцию – способу построения образа короля у А. И. Чебана: «Заслуга Чехова в том, что он дал трагическое в современности, что он дает проблему мысли как ощущение. Права Гамлета – Чехова ущерблены, он не принц Возрождения, но он дает явление человека на сцене». Наиболее скептичным и даже разочарованным из выступавших оказался Чулков. «Ставя Гамлета под знак смерти и <трагедии>, он отмечает в чрезвычайно интересном исполнении Чехова как раз отсутствие такой <трактовки>».

Весьма важное решение принимается 18 декабря того же 1924 года. Выписка из Протокола № 5 заседания Редакционного комитета РАХН сообщает: издание Энциклопедии художественных наук признается «делом чрезвычайной важности»[159]. 30 декабря на заседании Президиума решение утверждается. В связи с этим вскоре будут созданы специальная подсекция Теории и Терминологическая комиссия, где начнут обсуждать термины – что такое театр? актер?..

Итак, в 1922–1923 годах в Академии складывались секции и отделы, уточнялась их структура, то и дело менялся состав сотрудников, еще и в 1924‐м утрясались ставки и пр. Ритм заседаний Теасекции в основном устанавливается лишь к осени 1924 года, когда все практические и теоретические задачи, составившие исследовательскую программу ее деятельности, заявлены, регулярно читаются и обсуждаются доклады. Отсюда ясно, сколько времени на самом деле продолжалась работа: буквально три-четыре года, с осени 1924-го до конца 1927-го, – и с какой интенсивностью она шла.

Еще раз подчеркнем: уже первые доклады нового театрального учреждения были теоретичны, ученые обращались к философским основаниям своих предметных построений и гипотез. Три доклада Шпета заложили фундамент дальнейших дискуссий.

Были созданы подсекции и комиссии: Методологии, Истории театра, Актера, Современного театра и репертуара, Новой драматургии, Автора. Ими заведовали Мориц, Бахрушин, Гуревич, Волков, Поляков и Новиков. Филиппов предложил программу исследования феномена спектакля – в русле проблемы реконструкции сценического представления; Марков и Бродский начали разговор о роли зрителя в современном театре; Волков пригласил к размышлению над изменением функции критики и ее значения. Принято принципиальное решение о создании в рамках РАХН Энциклопедии художественных наук.

Создание истории театра, неразрывно связанной с осмыслением важнейших явлений русского театра прошлого времени; описание рукописей Музея им. Бахрушина и сбор материала нового, послереволюционного; прояснение текстологических принципов изучения художественного произведения (в частности, «Ревизора») и назначение режиссерского экземпляра; анализ спектаклей московских театров, методы фиксации спектакля и приемы рассмотрения актерского творчества (прочтены специальные доклады о творчестве Мих. Чехова, И. В. Ильинского, А. И. Южина); методология театроведения и задачи актуальной критики, анализ ее тенденций за последние семь лет; особенности жанра оперного спектакля, дескриптивные рецензии, взаимоотношения театра и зрителя, наконец, проблематика Терминологической искусствоведческой энциклопедии – все это обсуждено в первом приближении.

Нельзя не сказать о панорамности мышления исследовательской мысли, непременной неотторгаемой привычки ученых видеть то или иное театральное событие, фигуру, отдельный факт в тесной связи с общественной жизнью.

В деятельности Теасекции первых лет проявилась мощная творческая интеллектуальная экспансия, стремление захватить (освоить) максимальное пространство. Одна проблема влекла за собой другую, та – следующую, направления театроведения разворачивались органически, как тянется ввысь, одновременно закладывая «медленные» годовые кольца, дерево. За первые два года предъявлены, пожалуй, все основные черты основательной, целостной и системной программы, предложенной собравшимися в Театральной секции исследователями. Она включила в себя как философские основания искусства театра, его культурную историю, так и конкретные новейшие теоретические концепции и подходы. И конечно, живейший интерес к остро актуальным сценическим феноменам.

Среди прочего сохранившиеся материалы свидетельствуют еще и о том, что в первые годы существования Теасекция, занятая методологическими и теоретическими исследованиями, тем не менее не чуралась связей с нарождавшейся современной драматургией и проявляла определенный интерес к массовым празднествам и самодеятельным театрам. Но логика развертывания проблематики научных работ секции привела к отсечению некоторых ответвлений. Возможно, это было связано и с истаиванием, уменьшением количества и интенсивности самих этих явлений – массовых празднеств и самодеятельного театра – в реальности: стихийность уступала место регулирующему началу, дисциплина уничтожала спонтанность.

Глава 3

Время стабилизации. 1925–1926

В 1924/25 академическом году в качестве приоритетных Театральная секция намечает следующие темы: по подсекции Автора – исследовать конструкцию драматических произведений и методы художественного оформления современности, а также драматурга как реформатора театра. По подсекции Актера – анализировать приемы актерской игры (жест, мимика и пр.) и их изменение в зависимости от социальных условий, зрителя, театральной (сценической) архитектуры и пр. По подсекции Современного театра и репертуара – рассмотреть проблему театра как самостоятельного искусства – и театра как синтеза искусств. Исследовать понятие сценичности в современном театре (то есть – архаичного или обновляющегося театрального языка). Заняться ролью зрителя в современном театре. Наконец, рассмотреть элементы современного спектакля[160].

Подсекция Истории немало времени намерена уделить изучению крепостного театра (В. Г. Сахновский), Н. П. Кашин должен проанализировать постановку «Оставленная Дидона»[161] и комедию Островского «Пока» в сличении с ее французским оригиналом[162], В. В. Згуро[163] – сделать доклад о Кусковском театре, а М. Д. Прыгунов – о театральном образовании в Москве в первой половине XIX века и о декораторе Императорских театров М. И. Бочарове[164].

И уже 17 января на пленарном заседании Теасекции Прыгунов делает сообщение о книге Сахновского «Усадебный и крепостной театр», а Сахновский делится своими соображениями в связи с книгой Я. Бруксона «Театр Мейерхольда».

В январе 1925 года Теасекция готовится к юбилею В. Ф. Комиссаржевской. 25 января Н. О. Волконский читает доклад о своей работе («Постановка „Отжившего (так! – В. Г.) времени“ в театре им. В. Ф. Комиссаржевской»[165]). В явочном листе напротив его фамилии стоит пометка: «посторонний». Когда в феврале 1925 года на подсекции Истории с важным докладом выступит А. А. Гвоздев, он тоже будет обозначен как «посторонний». Позднее гости такого рода будут называться «приглашенными».

31 января Теасекция слушает два доклада о В. А. Михайловском[166]: Владимир Александрович умер всего несколько лет назад, не дожив до шестидесяти, и был не чужим человеком для собравшихся, а для Бахрушина был и многолетним сотрудником. С. К. Шамбинаго[167] рассказывает о личности Михайловского, Прыгунов – о Михайловском как историке театра.

3 февраля 1925 года на заседании подсекции Истории театра с докладом «О смене театральных систем» выступает Гвоздев[168]. Важно, что с новой, принципиально важной работой глава петербургских формалистов приезжает к московским коллегам. Гвоздев выдвигает теорию борьбы двух театральных систем: демократической (шекспировский «Глобус», итальянское площадное искусство commedia dell arte) и аристократической (сцена-коробка придворного театра c ее иерархическим делением на партер и ярусы). В прениях принимают участие Марков, Прыгунов, Новиков, Волков, Гуревич. Текста самого доклада в протоколе № 13 от 3 февраля не сохранилось (возможно, он и не был представлен), но вскоре доклад, прочитанный московским коллегам, был напечатан и стал одной из важных работ исследователя[169].

При обсуждении доклада П. А. Марков, соглашаясь с периодизацией, предложенной Гвоздевым, «отмечает возможность наличия в театре оперно-придворного типа сил, разлагающих такой театр изнутри <…> Это заметнее всего в установлении особого типа актерской игры в Малом театре 1-й половины XIX века, когда <…> творчество Мочалова выработало особый стиль, отличный от классического стиля Александринского театра. Происходящий сейчас процесс ассимиляции является <…> неизбежным, т. к. он вызван новой экономической политикой и вытекающими из нее в культурном отношении последствиями».

Н. Д. Волков полагает, что «докладчик, рассматривая борьбу двух театральных систем в качестве борьбы двух типов театральных зданий, суживает поставленную тему. Необходимо ввести рассмотрение приемов актерской игры. Смысл явления Мейерхольда в том, что он возвращает нас к первоначальным элементам театра. <…> Он совершенно необходим для театра демократии, т. к. опирается на традицию 16 и 18-го веков и возрождает приемы старого китайского театра.

Главнейшая опасность грозит самодеятельному театру от клубных сцен, которые могут стать проводниками театральной реакции».

М. Д. Прыгунов отмечает, что «площадной театр был поглощен не в полной мере и сохранился в виде балагана и цирка, причем кино восприняло некоторые приемы цирка и балагана. И. А. Новиков считает театральное бунтарство Мейерхольда бунтом очень образованного эстета. Приходится сожалеть об исчезновении своеобразных форм народного театра. Крестьянский театр увял в силу политических причин, не успев оформиться[170]. Однако исследование форм современного театра приводит к убеждению, что и старые театральные формы могут служить интересам нового класса. Пример – использование Большого театра в качестве комплимента господствующему классу».

Л. Я. Гуревич делает важное уточнение о том, что ценность данной эпохи необходимо отделять от незыблемых ценностей.

«Господствующий класс» – так теперь обозначают рабочих (пролетариат) – и искусство Большого театра вынуждено каким-то образом эстетически к нему приноравливаться; клубные сцены в качестве проводников театральной реакции; наконец, замечание о том, что ценности данной эпохи вовсе не те же самые, что «незыблемые», то есть общечеловеческие, – все эти обмолвки выступающих сообщают об их отношении к современной ситуации.

А. А. Гвоздев, соглашаясь с рядом отдельных замечаний, защищает основной метод доклада.

«Для построения научной теории театра необходима твердая база, – справедливо заявляет он, – какой не могут явиться ни проблематические предположения об актерской игре, ни литературные и драматические памятники. В здании мы получаем твердую базу, от которой легко отправляться при исследовании остальных вопросов. Тогда возможно будет поставить и вопрос детального анализа различных стилей актерской игры, предположим, в Малом и Александринском театрах, о том предчувствии театральной революции, которое было в Художественном театре. Смысл настоящей эпохи в переоценке эстетических явлений, переживаемый нами момент театральной реакции грозит повернуть театр к той театральной системе, которая коренилась на полной оторванности от масс и против которой сейчас борется Мейерхольд»[171].

Итак, Гвоздев констатирует «момент театральной реакции». Что же имеется в виду? Продолжающееся существование старинного театра-коробки с публикой партера и ярусами «для народа»? Либо то, что театр в результате введения новой экономической политики попал во власть зрителю нового типа – платежеспособным буржуа (нэпманам)?

Напомню, что в эти годы умами завладевают концепции театральных зданий, способных вместить от 3000 до 50 000 зрителей, то есть предлагающих преодолеть «оторванность от масс» полным слиянием с ними. В 1926 году режиссер Д. П. Смолин[172] (в сотрудничестве с архитектором Д. Н. Чечулиным[173]) предложит идею «нового театра». Это проект здания, рассчитанного на 12 000 человек, со световыми декорациями, движущейся сценической площадкой и прочими инженерно-технологическими новациями. К 1928 году, как сообщит «Вечерняя Москва», будет готов уже пятый его вариант (1926, 13 марта) и Коллегия Наркомпроса выделит деньги на постройку «модели механизированного театра». Это – театр массового действия, предназначенный не для разыгрывания пьес, но – митингов, собраний, демонстраций и прочего, долженствующих переместиться с городских площадей внутрь гигантского помещения[174]. О необходимости театров с подобными залами в начале 1927 года будет говорить и П. М. Керженцев, выступая в ГАХН.

Но все это события чуть более позднего времени, а пока только начался 1925 год.

5 февраля на подсекции Современного театра и репертуара обсуждается издание небольших, объемом в два-три печатных листа, сборников Теасекции, посвященных текущим театральным событиям (постановкам, пьесам, книгам), а также принимается решение взять на себя выработку основного репертуара для актеатров по заданию ГУСа.

Принципиально важен и еще один пункт повестки дня: сотрудники считают необходимым «ознакомиться с современными эстетическими и социологическими методами», для чего поручают установить контакт с Философским отделением (поручается Гуревич) и Социологическим (это берет на себя Филиппов)[175].

12 февраля Марков читает доклад «Сулержицкий (период 1-й Студии)»[176]. В прениях приняли участие И. А. Новиков, В. В. Яковлев, В. Г. Сахновский, В. А. Филиппов, С. А. Поляков.

В мемуарной книге, вышедшей спустя полвека, Марков вспоминал, как «вошел в нашу жизнь театр, который в течение многих лет заставлял волноваться, думать, мыслить – Первая студия. <…> Первая студия дышала какой-то предельной правдой, в ней жило то, что уже утрачивал все крепнущий и мужающий Художественный театр <…> Студию овевала настоящая человечность. Ей не были свойственны черты сентиментальности, жалости, тем более жалостливости. Не было в ней ни презрительного сочувствия, ни благостного отношения к людям, – скорее, обнаженность страстей, подчеркнутая эмоциональность, открытость переживаний, доходящая до откровенности, до жестокости»[177].

Марков видит роль деятельного присутствия Сулержицкого в том, что «он пронизал театральную работу внеэстетическими струями. Основная тема его постановок – очищение и оправдание человека». Докладчик уверен, что «система» Станиславского углублена Сулержицким в том же направлении «оправдания» актера-лицедея и восстановления единства в творческой личности. Центр его работы в период руководства Первой студией ложится на воспитание актера. Он дает актерам «внутреннюю установку на творчество <…> и пытается связать актерскую работу с жизнью, которую <ведет> вообще всегда актер».

Главный вопрос, по поводу которого спорят присутствующие, – причины самого появления Студии. «И. А. Новиков не считает верным высказанное докладчиком утверждение о связи появлений студий с обострением философских и этических вопросов эпохи. Этот факт возможно объяснить более простыми принципами, напр[имер], тем, что подрос молодняк». С ним согласен и Филиппов, который думает, что «целью создания Студии была не новая потребность мироощущения, но чисто педагогические задачи». В заключительном слове Марков говорит, что для него было существенным выяснить закономерность появления маленьких театров. «Существо Сулержицкого было в создании этического театра, так как ко времени появления 1-й Студии МХАТ был уже почти актерским театром, в котором выветрилось единое мироощущение»[178].

В тот же день, 12 февраля, подсекция принимает решение учредить при Теасекции Общество им. В. Ф. Комиссаржевской. (Само же учредительное заседание назначается месяцем позже, на 16 марта 1925 года.)

19 февраля М. М. Морозов рассказывает о принципе маски в итальянском театре импровизации.

23 февраля 1925 года Теасекция совместно с Театром имени Комиссаржевской проводит торжественное пленарное заседание памяти актрисы. Доклад делает Г. И. Чулков[179]. Кроме научного мероприятия, при деятельном участии жены Г. Г. Шпета устраивается еще и благотворительный вечер памяти Комиссаржевской (нужно собрать деньги на отправку за границу родственников актрисы).

В феврале специальное пленарное заседание отдано обсуждению «Горя от ума» во МХАТе. 12 февраля литературовед Н. К. Пиксанов читает доклад «„Горе от ума“ в Художественном театре», а 23 февраля, теперь на Литературной секции, рассказывает об «Идеологии „Горя от ума“»[180].

19 февраля приходит печальное известие о смерти М. О. Гершензона[181].

Еще в начале декабря прошлого года руководитель Теасекцией Филиппов сообщал о предпринимаемой ГУСом работе по подготовке программы для академических театров. 5 февраля 1925 года Филиппов передает конкретное предложение руководства: заняться «выработкой репертуара для академических театров по заданию ГУСа»[182].

Подсекция откликается: «Считать возможным взять на себя эту работу». И уже в первые месяцы 1925 года Теасекция приступает к составлению (желательного) репертуара для актеатров. Готовятся специальные списки, которые и рекомендуются театрам для постановки. Казалось бы, ничего дурного в этой квалифицированной консультационной работе нет. Хотя неизвестно, происходило ли это по просьбе театров или по указаниям сверху? Трудно представить себе, что работающая в это время режиссура (Станиславский, Немирович-Данченко, Мейерхольд либо Таиров) нуждалась в подобных советах.

Из протоколов нескольких заседаний подсекции Современного театра и репертуара становится ясным, каковы цели этих рекомендаций.

Специальная комиссия по составлению репертуара для актеатров сообщает, что списки намерены составлять «по народам и эпохам». Выработка списка средневековых пьес поручается знатоку европейской литературы и полиглоту Б. И. Ярхо[183], русского театра – Н. Д. Волкову. Сначала появляются рекомендательные «типовые списки» пьес. Но уже 11 марта задача уточняется: необходимо «особое внимание обратить на приискание пьес, идеологически соответствующих нашей современности»[184]. А 26 марта 1925 года запись сообщает, что по указаниям ГУСа пьесы будут делиться на группы «А» и «Б»[185].

Это означает, что хорошо известные историкам отечественного театра Репертуарные указатели, запечатлевшие деление художественных произведений на «идеологически приемлемые» и неприемлемые вовсе, вырабатывались сотрудниками Теасекции, специалистами высокого уровня, разделившими Шекспиров, Мольеров и Ибсенов по степени их полезности новой власти. Для этого нужно было согласиться с тем, что подобная сортировка возможна, принять критерии этого деления. Вместо того чтобы попытаться объяснить нелепость идеологического подхода к произведению, дисциплинированно это осуществили, признав – по умолчанию, – что такая-то пьеса достойна одобрительной ГУСовской литеры, а другая – нет, выполнив идеологическую сортировку на овец и козлищ.

Так исподволь закрадывается подмена целей работы ученых, происходит интеллектуальная и моральная порча специалиста, его мышления, видения предмета, двигаются (смещаются) рамки профессиональной работы. При обсуждении пьес речь идет не о достоинствах вещи, поэтике, композиции и прочем – а о ее нужности либо бесполезности, даже «вредности» идеологическим веяниям времени. Понимали ли происходящее сотрудники Теасекции уже тогда, в эти месяцы? Либо медленное вползание новых, ранее неизвестных критериев в сознание происходило почти незаметно?

Списки рекомендуемых авторов еще не раз обсуждаются и пересматриваются, в них вносятся изменения. Так, после споров, 9 апреля пьеса «Бешеные деньги» Островского из категории «А» перемещается в категорию «Б»[186]. Это та самая снисходительная литера, под которой впредь будут выходить в свет все драматические сочинения Булгакова. Литера «Б» сообщала, что данное произведение «вполне идеологически приемлемое и допускаемое беспрепятственно к исполнению». Обычно это трактовалось как запрещение к постановке в рабочих районах и скорее настораживало, чем привлекало театры.

4 мая Филиппов докладывает о новом совещании ГУСа по репертуару, и протокол № 13 сообщает о появлении еще и литеры «С». Теперь пьесы иностранных авторов необходимо разбить уже не на две, а на три категории. Осуществление этой, по своему хитроумной задачи поручено Полякову, в сравнительно недавнем прошлом – издателю декадентских «Весов» и владельцу издательства «Скорпион», тонкому ценителю новой европейской драмы, переводчику драм Гамсуна.

На том же заседании решено организовать обсуждение нашумевшей мейерхольдовской премьеры – «Мандата», с важным уточнением: «придать обсуждению характер не описательно-монографический, а общественно-декларативный»[187].

Хотя к апрелю 1925 года Теасекция чуть уменьшается (в ней теперь четырнадцать сотрудников), судя по тому, что для заседаний ее члены облюбовали Красный кабинет, вмещающий шестьдесят человек, секция рассчитывает пространство с некоторой лихвой – в надежде на интерес членов других секций ГАХН, приглашенных гостей, публичные театральные обсуждения. (В зависимости от количества участников заседания Театральной секции назначались либо в Зеленом зале, в котором могли разместиться только тридцать человек, либо – в Красном кабинете. Наконец, был и Большой зал для конференций ГАХН и разного рода расширенных заседаний – там имелось 242 места. Именно в Большом зале, по-видимому, будет читать свой установочный доклад в 1927 году П. М. Керженцев.)

4 апреля 1925 года Прыгунов на подсекции Истории рассказывает о театральном образовании в России в 1-й половине XIX века[188]. Он сравнивает московскую и петербургскую школы («Московская школа, в отличие от петербургской, есть школа труда, в Петербурге – это приют Муз и Граций»), констатирует, что никакие журнальные веяния и теории в эти школы не проникали, так как «русский актер по природе своей косен». Называет те опубликованные и рукописные мемуары, на которые он опирался в исследовании: упоминаются Василько-Петров[189], неизданные записки П. И. Орловой[190], печатные воспоминания Куликова[191].

Важнейшие темы выносятся для обсуждения на Пленуме. Так, в мае 1925 года именно на пленарном заседании Теасекции проходит обсуждение «Мандата» в театре Вс. Мейерхольда и читает доклад «Элементы спектакля и их эстетическое значение» – с продолжением (так как обсуждение приняло настолько заинтересованный и активный характер, что было назначено еще одно заседание Пленума) вчерашний студент философского отделения Московского университета П. М. Якобсон.

Разница между стенографической записью обсуждения «Мандата» и кратким протоколом огромна. Стоит сравнить протокол обсуждения «Мандата» и тот блистательный текст обсуждения мейерхольдовского спектакля, который ныне опубликован[192]. Но тем не менее краткая резюмирующая запись представляет определенный интерес. То, что в стенограмме пространно, сложно, порой – нарочито путанно, здесь передано лаконично и ясно.

П. А. Марков выдвигает следующие тезисы:

«1) Основная тема комедии заключена в разоблачении быта.

2) Действие пьесы идет по трем основным, переплетающимся линиям: а) платье императрицы, б) коммунист-приданое, в) подложный мандат.

3) Каждая из этих основных линий служит раскрытием отдельных качеств современного мещанства, в сумме составляющих разоблачение быта.

4) Основным методом в построении образов является раскрытие их лирического зерна – герои пьесы нарисованы в наиболее патетические моменты их жизни: это – пафос мещанства.

5) Следующим методом является переключение мотивов современности из более широкого плана в более низкий – так возникает юмор слов и положений.

6) Постановка Мейерхольда идет по 2-м линиям: а) первые два акта – установление твердых масок современности; б) в третьем акте – раскрытие трагикомического значения комедии Эрдмана путем обнажения его лирического зерна.

7) Таким образом только в третьем акте Мейерхольд достигает совпадения с текстом Эрдмана. Раскрытие лирического зерна наиболее достигнуто в превосходной игре Гарина.

В. Г. Сахновский отмечает особенную манеру, в которой написан „Мандат“. Темой пьесы является значительность незначительного. Сахновский отказывается рассматривать отдельно произведение Эрдмана и режиссерское воплощение Мейерхольда. Для него существенно, что спектакль раскрывает до полного обнажения мелких людей. В первый раз спектакль касается трагического зерна нашего современного быта, хотя бы показанного во внешне комическом виде. Первоначально спектакль раскрывается как анекдот слов и положений, чтобы потом развиться до степени глубочайшего обобщения. Такой силы достигает в особенности 3-й акт. Показывает театр эту тему, рисуя одновременно Россию. Отсюда зрителю передается та тоскливая нота, которая звучит за всем анекдотизмом положения. В этом своеобразном и смелом подходе основное значение спектакля»[193].

Из ранее опубликованной стенограммы обсуждения известно, что выступал и Волков, но здесь его речь отсутствует (возможно, оттого, что именно Волков вел цитируемую нами краткую запись выступлений).

14 мая 1925 года В. М. Волькенштейн на подсекции Автора делает важный для его последующих исследований доклад: «Повторные комплексы драматических произведений (разные типы драматической конструкции)»[194].

«1. В каждом законченном и цельном драматическом произведении мы находим повторность не только отдельных драматических положений, но и целых комплексов драматических положений.

2. Только повторные комплексы драматичны – образуют драму. В них проявляется характерная черта ее конструкции, отличающая ее концентрированное действие от романа».

Докладчик замечает, что все современные распространенные обозрения, хроники, «сцены» и прочее свидетельствуют о неоформленности драматического материала, то есть – непрофессионализме авторов.

После работ музыковедов, с их анализом расчисленной структуры музыкального произведения, опирающимся на известные элементы (счет, такт, темп, акцент, пауза, фермата и пр.); после статей и докладов Б. И. Ярхо о формальном методе, на материале словесного поэтического творчества показывающего, как выверенные элементы – ритм, метр, рифма – организуют стих; на фоне режиссерских открытий членения сценического времени и пространства теперь схожим образом стремятся увидеть тексты драматические.

Предложенный докладчиком формальный анализ структуры драмы, судя по обсуждению, сильного впечатления на слушателей не произвел. Лишь спустя десятилетия метод работы с подобными типологическими построениями получит развитие и обретет множество сторонников, предоставив ученым удобный аналитический инструмент. О Волькенштейне мало кто вспомнит.

15 мая 1925 года на заседании Пленума Теасекции предлагается устроить вечер памяти Евг. Вахтангова[195] – 29 мая исполнится три года со дня смерти режиссера. Мейерхольд и Н. Л. Цемах[196] («предположительно») намерены выступить с сообщениями о Вахтангове[197].

25 мая Д. С. Усов[198] отчитается о конкурсе драматургов в сообщении «Архивные материалы театрального конкурса 1922 г.». Речь идет о сотнях пьес, рассмотренных трудолюбивым жюри перед самой ликвидацией ТЕО. Преобладают среди сочинений трагедии, чья «словесная оболочка столь же шаблонна, как и фабула, а архитектоника столь же беспомощна, как и авторская выдумка»[199].

Научная и организационная жизнь продолжается. 4 июня 1925 года Якобсон избран научным сотрудником Теасекции, а Мейерхольд и Волков становятся ее действительными членами.

Составляя производственный план подсекции Истории (4 июня 1925 года) на 1925–1926 годы, его авторы пишут: «Теасекция в целом должна быть крепчайшими узами связана с сегодняшним днем и чутко и авторитетно отзываться на все его проявления, особенно в изучении современного зрителя». Формулировка исследовательских задач свидетельствует о стремлении отстоять собственно научный интерес, сплавив его с острой актуальностью. Из конкретизации этого положения становится ясным, что имеется в виду под крепкой связью с сегодняшним днем. «Подсекция <…> должна принять на себя задачу рассмотрения в историческом аспекте зрителя и репертуара массового (народного) театра, начиная с бытового обряда 16–17 вв. до фабрично-заводского 19–20 вв.» Но и это ученым кажется недостаточным. «Попутно <…> п/секция находит необходимым провести курс лекций по истории и методологии театра, сопровождая их демонстрацией коллекций Госуд[арственного] Театр[ального] музея им. А. А. Бахрушина и организацией соответствующих семинариев…» Указано и то, где именно, в каких аудиториях члены Теасекции будут проводить семинарии по методологии изучения театра: на фабриках и заводах Хамовнического района[200].

Принимается решение включить в смету 1925–1926 годов специальный исследовательский кабинет по изучению Зрителя[201].

Но Теасекция не считает своей задачей «полновесно выступать с критикой отдельных театральных работ» (а в случае, если ученый все же дает оценку тому или иному факту театрального процесса, она должна быть произведена «со строжайшей научностью и определенностью»). Участие ученых в текущем театральном процессе проявляется по-иному: секция дает анализ «явлений художественных и общественных в области театра и тем самым влияет на характер художественной жизни страны» – такими видят роль и масштаб своей исследовательской работы интеллектуалы[202].

11 июня Теасекция принимает решение о необходимости появления лаборантов – помощников старших коллег в технических вопросах оформления научных трудов и объявляет набор молодежи[203].

Обязательство, принятое на себя сотрудниками Теасекции ГАХН, – создать Терминологический словарь, по-видимому, стало причиной организации осенью 1925 года подсекции Теории. Это – свидетельство понимания учеными сложности поставленной задачи. Дело не в том, чтобы собрать под одной обложкой некоторое количество известных слов, дав их толкование, но выработать единую концепцию, своего рода силовое поле, в котором должен рассматриваться предмет. Речь должна была идти не только о подготовке конкретного издания, а об осознании определенного теоретического подхода, о методологии театроведения.

1 сентября 1925 года на заседании комиссии по Современному театру и репертуару принимается решение взамен этой комиссии «признать необходимым организовать Теоретическую подсекцию, отнеся задачи изучения современного репертуара в особую комиссию»[204]. И 5 октября проходит заседание комиссии по организации Теоретической подсекции. Присутствуют В. Г. Сахновский, С. А. Поляков, И. А. Новиков, Н. Д. Волков, П. А. Марков. Постановили «признать, что задачами Теоретической п/секции является изучение

а) методов театроведения,

б) методов театральной критики,

в) эстетической и социальной природы театра,

г) творчества мастеров театра с точки зрения устанавливаемых ими норм,

д) принципов построения современного спектакля»[205].

Избран председатель подсекции со столь всеобъемлющими задачами – им стал Сахновский.

6 октября проходит заседание подсекции Истории, посвященное памяти Н. Е. Эфроса. Присутствует всего одиннадцать человек. Приглашенных нет.

«А. А. Бахрушин делится своими воспоминаниями об Н. Е. Эфросе за время более, чем 25 лет, подчеркивая то исключительно серьезное, деловое отношение, какое проявлял Эфрос к вопросам театра и, в частности, к музейному делу. Им было первым в годы революции высказано в ТЕО Наркомпроса о необходимости сделать опись рукописям Театрального музея им. А. А. Бахрушина, и при его непосредственном участии эта работа была начата и приведена в исполнение.

Н. Д. Волков в своем докладе подробно останавливается на деятельности Эфроса в журнале „Культура театра“[206], издававшемся в 1921 г. при академических театрах. Докладчик указывает на разнообразный труд, какой Эфрос нес как редактор, не отказываясь ни от какой, самой мелкой работы, связанной с выпуском, часто замещая младших технических сотрудников. Как писатель он выдвинул в этом журнале ряд важнейших проблем, имеющих значительный интерес и в настоящее время. Первая из них – проблема традиции, вторая – репертуар, третья – взаимоотношения театра и революции в связи с Театральным Октябрем, и четвертая – театр и государство – тема, вызванная новой экономической политикой. Все эти проблемы ставились Н. Е. Эфросом с яркостью и четкостью, с полным уяснением тех изменений, какие были внесены октябрьской революцией.

В. Г. Сахновский развивает мысль о подчеркнутой скромности Эфроса, проявлявшейся и в манере письма, и в самом внешнем облике критика. В этом можно видеть отражение определенного мировоззрения, связанного с его временем. Как театральный критик Эфрос лично не выдвинул ни одного нового актерского имени, и его оценки не имели для московских театров решительного значения. Его особо осторожное отношение, воспитанное в дореволюционную эпоху, может быть толкуемо и как мудрость далеко видящего наблюдателя, подобно „ночной вещей птице“, проявляющей зоркость в глухое ночное время.

Н. Л. Бродский решительно возражает против предыдущей характеристики, обращая внимание на те черты литературно-общественной деятельности Эфроса, какие выражают собой лучшие свойства русской интеллигенции, способной на подвижничество. В своей критической деятельности Эфрос был больше зрителем, отражающим впечатления зрительного зала, чем критиком, анализирующим спектакль.

В. А. Филиппов, не соглашаясь также с оценкой, сделанной В. Г. Сахновским, приводит данные о несомненном влиянии Эфроса на театральные события, в частности сообщив о факте выдвижения молодых артистов в связи с рецензиями Эфроса еще в 90‐х годах (в журнале „Артист“[207] об экзаменационном спектакле театральной школы). С его выступлениями в печати московские театры бесспорно считались»[208].

8 октября Марков читает сообщение «Театроведение в Германии». Интересно, что послушать доклад пришло больше двадцати пяти человек, что свидетельствует и о важности темы, и об авторитетности выступающего.

Марков рассказывает, что «исследовательская работа в области театроведения сосредоточена в ряде институтов при университетах, Обществах Изучения Театра и нескольких музеях. Основной задачей борьбы за театроведение в германских университетах является отрыв театроведения от филологии. Целью этих педагогических институтов является воспитание театральных критиков, историков театра и режиссеров[209].

В прениях Н. Л. Бродский задает вопросы о принципах интерпретации сценического текста, проводимых в германской науке и высших учебных заведениях, и о методе реконструкции актерской игры. Второй вопрос представляется особенно важным, т. к. самый материал, по которому может быть произведена реконструкция, не установлен.

Л. Я. Гуревич отмечает две чрезвычайно важных особенности в современной германской науке о театре. Во-первых, аналитический принцип, который заставляет исследовать частные вопросы и таким образом находит твердый фундамент для построения общей науки о театре. И во-вторых, тесную связь современного театра и истории театра.

П. М. Якобсон находит, что пока научным методом можно считать только метод реконструкции, остальные же еще в процессе выработки»[210].

Сотрудничество с западными исследователями в Теасекции тех месяцев довольно интенсивно. Проходят поездки в страны Европы, В. Э. Мориц организовывает выставки за границей. Выезжающие московские театроведы читают лекции о современном русском театре, режиссуре, театральных новинках. Так, Волков читает лекции в Берлине, Мориц и С. А. Марголин[211] – в Италии, Марков принимает участие в работе Рейнгардтовского семинара в Лейпциге. Кроме того, сотрудники Теасекции Мориц и Поляков работают как переводчики. Два обстоятельства: искренний глубокий интерес к новой европейской драме «западников» из числа сотрудников Теасекции, возможность предложить свежие пьесы столичным театрам и вскоре увидеть их на сцене – делают переводческую работу и привлекательной, и осмысленной. Тем более что она еще и дает нелишний заработок в сравнительно стесненных условиях жизни. (В скобках замечу, что любопытно было бы подумать о том, как именно осведомленность в течениях западной драматургии соотносилась в умах (работах) сотрудников Теасекции ГАХН с новейшими сочинениями отечественных авторов, как влияла на их восприятие, ведь на фоне разливанного моря конъюнктурных сочинений, вопреки им, в середине 1920‐х появляются и пьесы М. Булгакова, М. Зощенко, А. Копкова, В. Шкваркина, Н. Эрдмана.)

15 октября под председательством Филиппова проходит распорядительный Пленум Теасекции. Обсуждаются совместная работа с Философским отделением ГАХН по теме «признаки стиля», а также сообщение Волкова о плане работы Теоретической подсекции[212].

17 октября 1925 года на заседании подсекции Истории театра Филиппов поднимает вопрос о присутствии посторонних. Решено, что заседания могут быть как открытыми, так и закрытыми. Начата серия докладов по истории раннего русского театра: Кашин выступает с сообщением о крепостном театре Юсупова, О. Э. Чаянова рассказывает об устройстве театра Медокса (и Сахновский при обсуждении связывает размер и устройство сцены с типом актерской игры[213]). Бахрушин представляет фонды своего театрального музея, Прыгунов делает доклад о декораторе М. И. Бочарове (1880‐е)[214].

Следующее заседание Теоретической подсекции датируется 22 октября 1925 года. Протокол № 3 (председатель – Сахновский, ученый секретарь – Волков) сообщает:

«Слушали: вопрос о программе занятий Теоретической п/секции в 1925–26 гг.

Постановили:

1. Начать в первую очередь работу по изучению методов театроведения: изучение вести в порядке анализа следующих вопросов: 1) что такое театр как объект театроведения; 2) объем театроведения; 3) вспомогательные дисциплины театроведения; 4) метод театроведения.

В повестку заседания 5 ноября поставить

I. Обсуждение первого вопроса. Предложить членам теоретической подсекции представить свои соображения в виде кратких тезисов.

II. Рассмотрение плана организации изучения театральной критики»[215].

28 октября Якобсон читает доклад «Теория театра и ее место в системе театрального знания»[216].

5 ноября 1925 года Сахновский делает специальное «Вступление в беседу на тему: „Театр как предмет театроведения“»[217]. Будучи ответом на доклады Якобсона (кроме «Теории театра…» еще и доклад, прочитанный, напомню, 29 мая: «Элементы спектакля и их эстетическое значение»), оно знаменует начало долгой и чрезвычайно интересной дискуссии о сущности и методах изучения театрального искусства как культурного феномена.

Именно на территории Теоретической подсекции обозначаются позиции и разворачивается спор искусствоведов-методологов с театральными практиками, философов – со знатоками, «людьми театра». Точку зрения первых представляет молодой ученый Якобсон, понимание театра теми, кто его создает, последовательнее и энергичнее прочих отстаивает Сахновский. Полемика между ними, обозначившая полярные точки зрения на предмет, будет вестись три следующих года (ей посвящена глава 4).

26 октября 1925 года определяются задачи комиссии Автора (председатель – Новиков): изучать теоретические вопросы драматургии, взаимоотношения сцены и автора, сценичность драмы.

12 ноября Гуревич докладывает о театральной библиографии[218]. А через два дня, 14 ноября, на Президиуме обсуждается вопрос о сборнике статей по истории театра во время революции (хотят, чтобы он успел выйти к ее 9-й годовщине)[219]. В председатели комиссии, готовящей сборник, предлагают О. Д. Каменеву[220].

30 ноября на заседании комиссии Автора Новиков читает доклад «Факторы сценичности пьесы»[221]. Замечу, что в Теасекции считалось хорошим тоном, когда заведующий первым обращался к проблематике руководимой им подсекции, выступая перед своими сотрудниками.

Доклад присутствующих, судя по обсуждению, не удовлетворил. Но то, что на заседание собралось около тридцати человек, – знак интереса к теме.

Новиков сопоставляет действие в пьесе и физические действия, психологический комплекс драматического произведения – и химические процессы. При обсуждении Якобсон заявляет о своем неприятии самого метода работы докладчика: аналогии, приводимые тем, чересчур механистичны. Волькенштейн говорит о музыкальности строения драмы и, стремясь дать определение, что же такое сценичная пьеса, предлагает следующее: это «пьеса с динамикой, богатая мизансценами». С. Н. Экземплярская полагает, что необходим анализ конкретного текста пьесы и что параллели между музыкальным произведением и драмой могут быть поддержаны.

Вступая в спор с Якобсоном, Новиков сообщает, что он – принципиальный противник формального метода. Его поддерживает Сахновский: «Я прихожу в отчаяние от тех возражений, которые делает Якобсон, требуя такой научной строгости. Я думаю, что у него есть некоторое право, так как он выступает от имени науки. Но такая наука для познания предмета театра убийственна. <…> Иван Алексеевич напрасно смущался за терминологию, которой он пользовался, – театр нужно исследовать другим путем. Нужно создать веселую науку[222] <…> Надо дать термины первозданные, а не выдуманные».

Прервем на мгновение спорящих, чтобы заметить: реплика Сахновского («нужно создать веселую науку»), произнесенная здесь впервые и не раз встречающаяся при обсуждениях докладов в дальнейшем, возможно, отсылает не к известной книге Ф. Ницше «Веселая наука» (1882), а связана с опоязовским призывом «делать вещи нужные и веселые»[223]. То есть, яростно отрицая какую бы то ни было полезность и уместность формального метода в изучении искусства театра, ниспровергатель прибегает к формуле записных формалистов.

Прения продолжаются, подсекция Теории уже работает, обсуждения предлагаемых терминов начаты.

В конце ноября 1925 года Теасекция получает десятую вакансию действительного члена и две вакансии – научных сотрудников. 3 декабря под председательством Г. Г. Шпета в Теасекции проходят перевыборы должностных лиц[224].

Отметим, что все без исключения сотрудники, начиная с заведующего секцией и отдельных подсекций, не просто обсуждаются на заседании, но и баллотируются, за каждого из них голосуют поданными записками, то есть – тайно. Протокол фиксирует происходящее: на две вакансии штатных научных сотрудников претендуют трое: Н. Д. Волков, С. С. Заяицкий и П. М. Якобсон. Якобсон не проходит и будет продолжать работу, находясь вне штата. За избранных подано по двенадцать записок (всего присутствуют пятнадцать человек). Председателем Теасекции остается В. А. Филиппов, ученым секретарем – П. А. Марков. Заведующим подсекцией Истории театра – А. А. Бахрушин, заведующим подсекцией Теории театра – В. Г. Сахновский, заведующим подсекцией изучения Творческих процессов – Л. Я. Гуревич, комиссии Современного театра и репертуара – С. А. Поляков, комиссии Автора – И. А. Новиков, комиссии Островского – Н. П. Кашин, изучения Зрителя – Н. Л. Бродский, Революционного театра – А. М. Родионов[225]. Чуть позже уходит Бахрушин (хотя справочные издания сообщают, что он руководил работой Теасекции с 1921 по 1927 год, источники этого не подтверждают); избирается новый заведующий подсекцией Истории театра – Н. Д. Волков.

Таким образом, в конце 1925 года структура Теасекции такова: работают три подсекции – Теории театра (руководитель Сахновский, секретарь – Волков), Истории театра (руководитель Волков, ученый секретарь – В. В. Яковлев), Актера, переименованная в группу Психологии сценического творчества (руководила ею Гуревич, а ученым секретарем был Якобсон), и несколько комиссий: Автора (заведующий – Кашин, ученый секретарь Якобсон), изучения творчества А. Н. Островского (Заяицкий), Современного театра и репертуара (Марков, Волков), Зрителя (Бродский), Революционного театра (Родионов).

Президиум Теасекции «конструируется» из заведующего Теасекцией Филиппова, ученого секретаря – Маркова, заместителя заведующего – В. В. Яковлева и трех заведующих подсекциями (Сахновский, Волков, Гуревич)[226].

В конце того же 1925 года на заседаниях Теасекции горячо обсуждается еще одна важная тема: состояние современного западного театрального искусства. Дело в том, что из поездки по Италии и Германии возвращается Марков и 10 декабря он выступает с докладом на комиссии по изучению Современного театра. На выступление собирается около семидесяти слушателей, что свидетельствует о том, что от доклада ждут многого[227].

Предваряя сообщение, Марков обещает быть «менее патриотичным» и не упрекать театры Запада во второсортности в сравнении с русским театром. Рассказывает аудитории о восторженном немецком редакторе газеты Вейнкорфе (Weinkorf), коллекционере фарфора, увлеченном русским театром и отчего-то мечтающем увидеть у себя… Буденного[228]. Марков спрашивает поклонника легендарного командарма, останется ли фарфор, если придет Буденный, не столько пытаясь заронить в душу собеседника некоторые тревожные предчувствия, сколько попросту не сдержав напрашивающуюся шутку от столь необычного соединения предметов поклонения в одной и той же душе. Конечно, в содержательной статье, которую молодой сотрудник Теасекции вскоре опубликует в открытой прессе, ни о Буденном, ни о фарфоре упоминаний не останется[229].

Марков рассказывает об итальянских театрах, играющих на диалекте (стенографистка привычно пишет «диалектических»). В те годы театру Италии роль, власть режиссера неизвестна, он консервативен и питается любовью к игре актера, его мастерству, его эмоции. Но в оценках Маркова нет снобизма человека, хорошо знающего театр, ушедший далеко вперед. Его умозаключения свежи, остры, нетривиальны. Так, в частности, Марков говорит о «пафосе штампа», составляющем необычную прелесть для московского искушенного театроведа, знающего толк в эксперименте, новации, актуальном сценическом языке. Преклонение перед традиционным жестом, отточенным, разработанным до мелочей, появляющимся на условленном, одном и том же месте и передающим мельчайшие психологические движения, становится эмоциональной доминантой роли в целом и находит восторженный отклик зала. По сути, речь идет об умении артиста выделить важнейший фрагмент роли, обобщающий, завершающий все предыдущее повествование о цепочке событий пьесы, тщательно проработать его – и запечатлеть как важнейший смысловой акцент в зрительском восприятии спектакля в целом.

В разборе Маркова явственна привычка (и умение) анализировать рисунок роли и сцены в целом, выразительно передавая его и тут же объясняя его психологическую подкладку, театроведческое «обнажение приема» бесспорно и весьма плодотворно. (Не случайно после прослушивания доклада Маркова об Ильинском Филиппов констатирует, что марковское описание игры актера дает неизмеримо больше привычных рецензий.)

В скобках замечу, что вслед за докладом Маркова 4 февраля 1926 года последовали сообщения В. Э. Морица и С. А. Марголина «Театры и зрелища Парижа и Берлина по личным впечатлениям»[230], но, судя по всему, особенного интереса не вызвали.

Подытоживая рабочий год в отчете, секретарь сообщает, что за 1924/25 академический год в Теасекции состоялось 93 заседания, на которых присутствовало 1818 человек. На подсекциях в среднем – 10, на пленарных заседаниях – от 40 до 60 участников[231].

Но это в среднем – на заседание памяти Н. Е. Эфроса (1924) явилось 200 человек, обсуждение «Гамлета» привлекло 98 слушателей, «Мандата» – 111. Сами эти цифры говорят о многом.

В 1925 году в структуре Теасекции произошли существенные изменения: созданы подсекция Теории (к ней, по-видимому, перешли функции Методологической, которой более не существует) и кабинет по изучению Зрителя. Заявлена работа над Терминологическим словарем. Важными событиями года стали начавшаяся дискуссия Сахновского – Якобсона о сущности театра как художественного феномена, а также доклады Гвоздева («О смене театральных систем») и Маркова («О немецком театроведении»).

Зимние каникулы не затягиваются. И уже 4 января 1926 года на Президиуме Теасекции отчитывается подсекция Теории.

Участники заседания Президиума Теасекции постановляют:

«Согласно общевыработанного плана вести работу в трех разрезах:

1. Изучение теории театра (и теоретические основы истории театра),

2. Изучение театральной критики (ее проблематика),

3. Изучение учений о театре.

В качестве первоочередных вопросов:

а) проблематика театральной критики,

б) театр и его стиль,

в) эстетические и неэстетические элементы театра»[232].

14 января докладом Сахновского «Предмет спектакля» на заседании подсекции Теории будет продолжена дискуссия о сущности театрального искусства[233].

18 января на заседании комиссии по изучению Автора с докладом «Драма как изображение рефлекса цели», построенным на рефлексологии И. П. Павлова, выступает Волькенштейн. Собравшиеся единодушно отвергают основную идею, общее мнение выражает Новиков, заявивший, что все же «от слюнотечения у собаки до Гамлета большое расстояние».

25 января 1926 года на совместном заседании доклад «Театр в Германии» делает Гвоздев, но не на территории ГАХНа, а в ВОКСе. Видимо, по этой причине в архиве Теасекции ни тезисов докладчика, ни прений не сохранено.

1 февраля на доклад Сахновского («Предмет спектакля») отвечает Якобсон, выступивший с сообщением «Взаимоотношения театра и литературы»[234], тезисы представлены им еще 27 января.

4 февраля сотрудники Теасекции узнают приятную новость: Теасекция in corpore избрана в состав членов Комитета по изучению русского театра Петербургского Института истории искусств (Зубовского). Так сложилось, что петербургские театроведы были западниками, исследование же театра русского нуждалось в московском научном подкреплении. Избрание было не только честью и признанием, но и имело следствием обязательство включиться в совместную работу. И 23 февраля на пленарном заседании подсекции Истории для определения конкретных планов появляется посланец ленинградского ГИИИ В. Н. Всеволодский-Гернгросс[235]. Он предлагает объединить усилия ученых Театрального отдела Института истории искусств и ГАХН в общем проекте изучения русского театра, в том числе – и современного[236].

22 марта Марков выступает с сообщением «Проблематика современного театра»[237].

27 апреля Б. А. Фердинандов рассказывает об «Опыте записи спектакля»[238].

13 мая Гуревич читает доклад «О природе художественных переживаний актера»[239], представляя практически готовую к печати работу – 34 страницы машинописного текста. Прения проходят неделю спустя, 20 мая. Через две недели, 1 июня 1926 года, подсекция Актера переименовывается в подсекцию Психологии актерского творчества[240]. Гуревич остается ее руководителем.

22 мая Филиппов сообщает о предстоящей конференции ГАХН – в связи с подготовкой нового Устава ГАХН.

2 июня 1926 года, теперь – на Пленуме Теасекции повторно выступает с докладом «Проблематика современного театра» Марков[241]. Докладчик рисует картину театральной ситуации, какой она ему видится (и, заметим в скобках, дальнейшее течение событий подтверждает правоту критика). Он говорит о начале периода ассимиляции различных театральных течений, взаимопроникновения правого и левого фронтов. Констатирует, что время «пьесы-сценария» миновало, «слово приобретает на театре сейчас выдающееся положение» и беллетристы работают много интереснее драматургов. «Театр возьмет в обучение беллетристов».

Отвечая на споры о том, что зрителю «полезно» и что вредно, Марков завершает доклад важным тезисом: «Полезен всякий спектакль, поднимающий творческую энергию и углубляющий сознание и подсознание зрителя (в плане репертуарном Шекспир, Гоголь и т. д.), и вреден всякий спектакль, снижающий духовную жизнь зрителя, какими бы революционными фразами и патриотическими диалогами такие спектакли ни прикрывались („В наши дни“[242], „Брат наркома“[243] и т. п.)».

В прениях <Н. П.> Горбунов[244] резонно замечает, что «П. А. Марков советует привлекать к театрам беллетристов, но это не выход, ибо благодаря условиям цензуры и беллетристы будут стеснены в своем творчестве так же, как и драматурги».

В бой бросается энергичный В. В. Тихонович, сообщающий важные вещи о ситуации со зрителем и произошедшей дифференциации театров: «Идеологию нельзя противопоставлять мироощущению. П. А. Марков считает зрителя глупым, а театральных людей умными. Но надо ориентироваться на умного театрального зрителя. После эпохи военного коммунизма зритель бросился в театр и повлиял на него экономически. Начались эксперименты театров над зрителем. В настоящее время зритель очень неопределенный и поэтому все театральные направления спутались. <…> Социальные группировки заменили эстетические. Эстетического деления теперь нет».

В заключительном слове Марков возвращается к своему утверждению (и настаивает на нем), что актер перерос драматургию. «Современные актеры создали много ценных образов, хотя они при этом оперируют почти негодным материалом. Сыграть какого-нибудь ходульно-благородного коммуниста – задача, для актера невыполнимая»[245].

12 июня 1926 года В. В. Яковлев читает доклад: «Исторические основания реформы русской оперной сцены»[246].

В июне же Волков возвращается из командировки в Ленинград. Его просили выступить с информацией о работе Теасекции ГАХН и «установить связь с работами Института путем взаимной информации и обмена докладчиками»[247]. Прошло четыре месяца со времени принятия Теасекции в Комитет по изучению русского искусства ГИИИ (4 февраля 1926).

Затем Теасекция уходит на двухмесячные летние вакации.

На организационном Пленуме Теасекции 16 сентября 1926 года, переполненном накопившимися за летние месяцы разнообразными делами, проходят выборы руководителей подсекций[248].

Новым председателем подсекции Современного театра избран Марков. Председателем исторической секции вновь становится Бахрушин. Председателем подсекции Теории остается Сахновский, Зрителя – Бродский, Психологии сценического творчества – Гуревич, подсекции Революционного театра – Родионов, в комиссии Автора Кашина сменяет Новиков.

Президиум Теасекции состоит из пяти человек, его возглавляет Филиппов (кроме него туда входят Бахрушин, Волков, Гуревич и Сахновский).

Десятый пункт повестки Пленума 16 сентября 1926 года – вопрос о получении рукописи Гоголя из Пушкинского Дома: в планах Теасекции на 1926 год намечена работа в связи с пьесой «Ревизор». Напомню, что Филиппов уже представлял программу изучения истории ее театральной рецепции. Пьесой, ее текстологией, вариантами, интерпретациями, а также историей сценических прочтений собирались заняться еще при жизни Н. Е. Эфроса, в самом начале деятельности Теасекции. Теперь пришел ее черед. Пленум намерен получить из Пушкинского Дома рукопись «Ревизора» с собственноручными пометками Гоголя (и театроведам ее вручают). Таким образом, когда в конце года Мейерхольд выпустит «Ревизора» и вокруг премьеры разгорится бурная дискуссия, Теасекция явит собой не только заинтересованную, но и основательно подготовленную публику.

Тем же числом (16 сентября 1926) датирована просьба некой Исследовательской театральной мастерской (за подписями А. В. Трояновского, Ю. В. Недзвецкого и Преображенского[249]) «войти в связь с ГАХН». Не найдя в деятельности мастерской ничего собственно исследовательского, в просьбе откажут.

Обращает на себя внимание необычно переполненный явочный лист Пленума, в котором отметилось свыше сотни посетителей: 53 сотрудника ГАХН и столько же приглашенных. Загадка разрешается, возможно, тем, что после заседания обещан концерт «Синей блузы».

И вот в стенах пречистенского особняка разливаются звуки слободской гармошки, голоса энергичных участников, перекрикивая один другого, представляют «ораторию». «Ударный коллектив „Синей блузы“ выступил с показом своих работ в Государственной Академии Художественных Наук. Программа вечера была составлена из последних номеров. В нее вошли: традиционный парад, „оратория“ к юношескому дню (МЮД), частушки под гармонь, водевиль „Раздвоение личности“, кооперативный чемпионат, монолог обывателя („Разговор с портретом А. И. Рыкова[250]“), куплеты пионера, обозрение „Москва на колесах“».

Автор отклика о выступлении синеблузников констатирует, что «ряд вещей просто стремились воплотить мажорное ощущение», но ограниченность реквизита, упрощенные донельзя костюмы и слабая техническая подготовленность актеров не могли дать художественного результата: «Вся программа идет на сплошном крике, слов в коллективной декламации разобрать почти нельзя, музыка сбивается на дешевую цыганщину». Достоинством выступавших остается разве только «сознательность в подборе номеров»[251].

20 сентября на заседании Ученого секретариата принимается решение о непременном ведении протоколов и предоставлении тезисов докладчиками. Специально подчеркивается, что «протоколы должны иметь научный характер», а прения в них – фиксироваться персонально. Порядок таков: протокол зачитывается на следующем заседании подсекции – и лишь затем подписывается и сдается в архив. С этого времени научные сообщения, обсуждаемые темы, дискуссии к удаче современного исследователя сохранены в относительном порядке.

Остаток года проходит в академических трудах над терминологическим словарем – и яростных спорах о мейерхольдовском «Ревизоре».

23 сентября на заседании специально созданной Терминологической комиссии, которая начала работу над Словарем художественных терминов (теперь так именуется Терминологический словарь), Филиппов выступает с сообщением об общих принципах Словаря.

На том же заседании в связи с предстоящей работой постановляют:

«просить Сахновского представить номенклатуру слов, относящихся к сцене,

Н. Д. Волкова – относящихся к зрительному залу,

Якобсона – представить дополнительный список слов.

Установить срок сдачи слов 15 ноября 1927 г.»[252]

27 сентября 1926 года на организационном Пленуме сообщается о принятии нового Устава ГАХН, новых штатах – и необходимости в связи с этим подготовить отчеты сотрудников за последние пять лет[253].

8 ноября на экстренном заседании Президиума Теасекции обсуждается проект нового распределения зарплат (по-видимому, в связи со вступлением в действие нового Устава ГАХН и, соответственно, обновленного штатного расписания)[254].

Каждая секция могла рассчитывать на 2000 рублей в год.

Зарплаты руководителей Теасекции осенью 1926 года таковы: П. С. Коган – 192 рубля, Л. И. Аксельрод и В. А. Филиппов – 96 рублей (ставка А); Родионов – 84 рубля, Бахрушин, Гуревич, Сахновский в качестве заведующих подсекциями – 60 рублей (ставка Б), основной массив «действительных членов» – 40 рублей. Рядовой «научный сотрудник» получал еще меньше.

Ставка А выплачивается при нагрузке в 96 часов в месяц. Рабочая нагрузка ставки Б составляет 72 часа[255].

Молодой Марков на протяжении пяти лет получал всего 48 рублей – с небольшой доплатой (по-видимому, за исполнение функций ученого секретаря Теасекции). Понемногу ставки росли, и к концу 1926 года (с 22 октября) Марков был переведен на зарплату действительного члена, которая составляла уже 72 рубля[256].

Новая редакция Устава еще не отменяет наличие почетных членов Академии. Кандидатами в почетные члены ГАХН предложены Л. И. Аксельрод, А. А. Бахрушин, А. М. Горький, П. С. Коган, А. В. Луначарский, П. Н. Сакулин, К. С. Станиславский, Г. Г. Шпет, А. И. Южин.

30 сентября протокол № 1 заседания подсекции Теории[257] рассказывает о производственном плане в наступающем (академическом) году.

Сахновский информирует собравшихся о плане работ подсекции Теории.

«Работа подсекции будет группироваться вокруг темы „Ревизор“ на русской сцене», терминологических статей и дескриптивной рецензии, согласно с общими заданиями, данными всей Секцией отдельным ячейкам (курсив мой. – В. Г.).

Наряду с этими общими заданиями п/секция будет работать и в других планах: по освещению теоретических проблем, по вопросам театральной критики и по вопросам декораций. По последнему вопросу дали обещание прочесть доклады следующие лица: Я. А. Тугендхольд[258], А. М. Эфрос[259], Д. М. Чужой (Аранович)»[260].

Далее Сахновский сообщает, что в связи с необходимостью выяснить проблему применения социологического метода к искусству театра он вел переговоры с работниками Философского отделения относительно методологического доклада на эту тему. Обещан доклад, где эта проблема будет освещена путем реферирования соответствующей части книги Дессуара[261].

В эти же недели в России в свет выходит книга Станиславского «Моя жизнь в искусстве». Всемирно известный автор репетирует в своем особнячке неподалеку от проезда Художественного театра. Редактор книги – сотрудник Теасекции Гуревич.

Сахновский предлагает ряд небольших докладов, освещающих отдельные стороны этой работы.

В обсуждении принимают участие Гуревич, Волков, Марков.

Марков «считает совершенно необходимым уделить достаточное внимание книге Станиславского. Ввиду непонимания отдельных положений книги, как это выявилось в печати, надо создать как бы комментарий к книге, составленный из небольших докладов. Это необходимо сделать и по отношению к книге, и к театральной культуре.

Гуревич, соглашаясь с планом, напоминает о работе над Терминологическим словарем, предлагая больше внимания уделить проблеме словарных статей.

Волков указывает на необходимость осветить вопрос методики дескриптивных рецензий»[262].

Дело в том, что критика середины 1920‐х, увлеченно отрицая либо защищая спектакль, даже не воспроизводит его концепцию, а лишь оценивает идеологическую направленность. При этом собственно театральная плоть зрелища, от решения декораций до сценического рисунка ролей, остается незафиксированной. Ярким примером могут служить мхатовские «Дни Турбиных», в связи с которыми на страницы печатных изданий вылилось около трехсот откликов, статей, запальчивых заметок, даже – стихотворных эпиграмм. И из всего этого обильного словесного материала невозможно представить облик спектакля, увидеть, как и что происходило на сцене. Именно поэтому театроведы говорят о необходимости рецензии дескриптивной, которая оставляла бы внятное описание театрального явления.

Итак, обсуждаются: методика дескриптивных рецензий, термин «Театр» для Терминологического словаря и предполагаемая дискуссия вокруг книги Станиславского (она состоится лишь в конце следующего года).

Выясняют, кто хотел бы принять участие в обсуждении книги Станиславского. Выступления соглашаются подготовить Волков, Волькенштейн, Гуревич, Марков, Сахновский.

После выяснения заявок постановили принять следующий план работы подсекции Теории театра на октябрь – декабрь 1926 года:

1) Доклад В. М. Бебутова: «Отношение текста к сценическому оформлению в постановке „Ревизора“ в театре МГСПС»[263] (14 октября совместно с комиссиями Автора и Современного театра).

2) Доклад П. М. Якобсона «Теория театра в системе театрального знания» (28 октября).

3) Доклад Н. Д. Волкова «Методика описательной рецензии» (11 ноября).

4) Доклад В. Г. Сахновского «Сравнительный анализ драматического текста и режиссерского экземпляра в целях выяснения приемов режиссерского творчества (на основе „Шейлока“)»[264] (25 ноября).

5) Доклад А. М. Эфроса «Проблема декораций (Младшие художники МХАТа)»[265].

6 октября устраивают закрытое заседание памяти Н. Е. Эфроса. С докладом о деятельности Эфроса в ТЕО выступит Марков.

Осенью же в стенах Теасекции[266] проходит обсуждение творческого пути МХАТа Второго, на которое приглашены его актеры. 12 октября 1926 года Волькенштейн читает доклад: «Стиль МХАТа Второго»[267]. Присутствуют Кашин, Мориц, Новиков, Марков, Бахрушин, Бродский, Прыгунов, Филиппов, Гуревич, Родионов, Якобсон, Поляков, Сахновский и 51 человек приглашенных (по-видимому, все это актеры).

Тезисы докладчика:

«1. Первый период Первой студии, руководимой Сулержицким[268]. Здесь существует школа Станиславского, этическое воодушевление Сулержицкого и отсутствие оригинальных художественных исканий.

1. Самостоятельную работу Первой студии начинает Вахтангов. Гротескный стиль его постановок[269], сочетание элементов реалистического и условного.

2. Нынешний <этап>. Второй М. Х. Т. применяет на большой сцене приемы гротеска вахтанговской традиции, либо огрубляя их, либо применяя к неподходящему материалу, либо делая непроработанное смешение элементов разных стилей. Таким образом, Второй М. Х. Т. очень крепкий театр, однако еще не нашедший своего стиля.

3. Стиль МХАТа Второго должен быть искусством сострадания (Сулержицкий, Чехов) на пути высокой драмы. Опаснее всего для М. Х. Т. Второго мелкие темы»[270].

Основная проблема, которую ощущают все собравшиеся, связана с растерянностью труппы в историко-культурной ситуации России переломного 1926 года, несовпадением былых устремлений актеров МХАТа Второго со все более отчетливо вырисовывающейся физиономией эпохи. Произнесены все ключевые слова: теософия, мистицизм, символическая трагедия, эксцентрика, гротеск…

Обсуждающие рассуждают о дефиниции структурного единства образной системы (греч. styles – стиль – палочка, стержень для письма), пытаясь объяснить сущность феномена через «верный», правильно подобранный эпитет («специфический стиль», «внешний стиль», «внутренний стиль», «бесстильный театр», даже – «формальный стиль», которого не существует вовсе – дело во внешних проявлениях сущностного, то есть определенности и цельности мысли).

На деле речь не о термине, не о формальной категории, а о том, что теософская направленность театра теперь под строжайшим идеологическим запретом и нужно найти новые мировоззренческие ориентиры в изменившейся реальности. Явственно очерчивается проблема, приведшая к кризису театра: утрачена (скомпрометирована) прежняя концепция человека, присущая этому театру, а лишь через нее только и может быть передана на сцене мысль о современности.

После доклада состоялись прения.

«Б. М. Сушкевич. Нам слишком трудно говорить, т. к. мы слишком близки к тому, что происходит на сцене <…> Разбивка на главы ст[атьи] Владимира Михайловича неверна с точки зрения истории театра. Нет большой главы после смерти Вахтангова и до образования 2-го МХАТа. Наиболее точно и верно у Владимира Михайловича то, что касается периода, когда он работал и жил вместе с театром. В период, начиная с «Эрика XIV», нужно внести существенные поправки. Неверно, что Вахтангов подверг критике систему Станиславского, он вырастал из нее и на ее основе вывел свои формулы. Вахтангов заговорил о театрализации системы Станиславского, считая, что актер, владеющий внутренней техникой, может дать какой угодно эксцентрический жест. Но если и теперь остались в театре заветы Вахтангова, то потому лишь, что Вахтангов вырос на наших дрожжах.

Вахтангов дал нам еще одно важное положение: то, что каждый спектакль есть совершенно новое явление. Техника актера перед новой пьесой принципиально признается несуществующей. Для каждой пьесы нужно создавать новую актерскую технику, как он (Вахтангов) увлекательно говорил об этом. <…> У нас есть идея, которая пронизывает театр: это мысль о высоком человеке, по религии прометеевского человека.

Г. Л. Рошаль. Я должен согласиться, что во 2-м МХАТе есть стиль и есть идея. Они эту идею явственно выявляют. Это идея – религиозно-экстатическая, то, что называется теперь теософией. Эту идею я чувствую. <…> У Вахтангова была большая мистическая заразительность, но в театре рядом с большими моментами бывает „мелкий бес“, который привносит в него бульварный мистицизм. Даже Андрей Белый был опошлен. Театральность противоречит самой идее мистицизма. <…> Я не согласен с Волькенштейном, что Вахтангов был эклектичен – у него органический стиль и нет ничего от условного театра. Если 2-й МХАТ найдет ту остроту, которую ждут, то это будет выход, пока же он на полдороге и есть срывы во фрачный мистицизм. <…>

П. А. Марков. <…> Когда говорят, что период 1-й студии является реализмом, то это указание наименее существенное, правильнее говорить об этическом пафосе, жившем тогда в театре. Этический пафос составлял внутреннее зерно и определенный стиль студии. <…> Очень важен „Росмерсхольм“, который завершает очень существенный этап. Вахтангов дошел здесь до границ, за которыми должно уж быть искание новых театральных форм. Тут было не подглядывание в чужую жизнь, а соприкосновение с чем-то очень сложным. <…>

В. Г. Сахновский. <…> Есть люди трудные и легкие, и подобно этому МХАТ 2-й заставляет зрителя наверняка знать, что это – трудный театр. Думаешь, что театр в целом найдет путь, который поведет к раскрытию тех сторон, которых не ожидаешь увидеть. Раньше мудрость усложненья заключалась в том, что искали простого слова, даже и в „Лире“ было так. Это было внутренне сложно, а внешне просто, и в этом была большая правда театра, и был какой-то стиль. Потом появились другого рода вещи – „Петербург“, „Гамлет“. То, что говорит театр, требует от зрителя какого-то страшного напряжения, а мудрости и не чувствуется[271]. Может быть, это мечта о невозможном, что хочет дать театр, но как-то чувствуешь себя смущенным, а иногда чувствуешь себя обманутым. <…>

Б. М. Сушкевич. Я хочу возразить товарищу Рошалю. Я говорил о религии Прометея, о религии прекрасного, могучего человека, но не о теософии и мистицизме. <…> В „Евграфе“, с точки зрения театра, имеется большая мысль – мысль о человеке-мечтателе, который во все века казался смешным и ненужным. Во имя этой мечты мы и ставили пьесу. <…>

В. М. Волькенштейн. <…> В. Г. Сахновский говорил очень жесткие вещи в очень мягкой форме. Я думаю, что по отношению к „1825‐му году“[272] он прав. Стиль есть проявление абсолютной цельности и искренности. Следовательно, в театре неблагополучно.

В. Г. Сахновский. Владимир Михайлович приписал мне жестокие слова, и это неверно. Мы говорим не комплименты, а указываем на проблемы»[273].

Доклад в доработанном виде вскоре будет опубликован[274]. В журнальной статье Волькенштейн развернет свою мысль о художественном генезисе МХАТа Второго. Скажет о том, что театр вырос из религиозного подполья Вахтангова и что Сулержицкий привнес в него этическую эмоцию. Заметит, что «в смысле художественного оформления театр в своих постановках был до аскетизма прост. <…> Сцена Студии была прямым продолжением зрительного зала», а основной чертой актерской игры была интимность. «Как только Студия подняла свои спектакли на театральные подмостки, – мгновенно обнаружилась вся опасность внезапного расширения сценической перспективы. Интимность была утрачена», а новое качество не достигнуто.

Главным же недостатком сегодняшнего состояния театра Волькенштейн считает «неопределенность его серьезного лица», то, что «вопрос художественного направления так и остался неразрешенным». «Всякий стиль, – размышляет критик, – есть оформление некой внутренней, органически движущейся идеи <…> Театром самобытного стиля может быть только театр, бесстрашно осознавший и утвердивший свои художественные вкусы и общественные симпатии. Стиль есть результат абсолютной цельности художника, которой Студии сегодня мучительно недостает». Волькенштейн полагает, что «только на пути крепко осознанного современного репертуара может 2 М. Х. Т. – после труднейших испытаний – обнаружить свой стиль»[275].

Финальное утверждение критика если не прямо противоречит заключительному тезису доклада, то, по крайней мере, вуалирует, затушевывает прежнюю точную мысль: там говорилось о «высокой драме», здесь – о неопределенном «современном репертуаре». Перед театром стоит неразрешимая задача: непременно полюбить «крепкий современный репертуар», проявив при этом «искренность художника», исповедующего совсем иные убеждения, «бесстрашно утверждая свои общественные симпатии». Но та идея лучшего человека, человека сострадающего и совершенствующегося, которую некогда принес в театр Л. А. Сулержицкий, теперь решительно отвергнута современностью и не находит отклика в зрительном зале. И – она отсутствует в подавляющей массе новых сочинений новых драматургов. Оттого совет Волькенштейна безнадежно романтичен, то есть невыполним.

Спустя два года, после отчаянной попытки поставить-таки пьесу о молодежи в деревне, «проникнутую веселой бодростью и жизнерадостностью», после череды актерских собраний и неизбежных в кризисной ситуации склок, мучительно пережив время «тумана и угара»[276] в театре, даже – попытавшись приступить к репетициям «Дон Кихота», Михаил Чехов останется за границей. Вскоре МХАТ Второй будет закрыт.

4 октября 1926 года запланирован (на 28 октября) доклад Якобсона «Теория театра и ее место в системе театрального знания». На 11 ноября – доклад Волкова «Методика описательной рецензии» (на основе описания «Великодушного рогоносца»). На 25 ноября – доклад Сахновского «Сравнительный анализ драматического текста и режиссерского экземпляра в целях выяснения приемов театрального искусства» (на материале Шейлока)[277].

14 октября В. М. Бебутов на подсекции Теории представляет доклад о мейерхольдовском «Ревизоре» в театре МГСПС[278].

18 октября на заседании подсекции Психологии актерского творчества обсуждаются тезисы на тему «Актер» для Словаря.

Филиппов полагает, что «необходимо указывать происхождение термина во всех статьях.

П. М. Якобсон. Я согласен с тем, что Любовь Яковлевна показывает разницу между драмой как литературным произведением и как сценическим произведением, но, мне кажется, указан не тот специфический признак, который нужен. Нельзя сказать, что в театре завершается драм[атическое] произведение. Оно завершается и так. На сцене только открывается другая реальность.

И. А. Новиков. Дело не в том, что на сцене мы имеем и пространство, а то, что мы имеем инобытие жизни. Принципиальной разницы в чтении пьесы и смотрении спектакля нет – спектакль нужен для людей, которые не обладают каким-то специфическим воображением. В драме есть всегда ремарки, и на фоне этих ремарок мы и читаем. У романиста дается еще больше. <…>

Л. Я. Гуревич парирует: Не на дефектах нашего восприятия основано наше желание идти в театр. В чтении драмы для людей с большим воображением есть своя прелесть, но тут нечто иное.

В. Г. Сахновский. Я категорически не согласен с Иваном Алексеевичем. Верно, что при чтении драмы вам как-то дается и пространство. Но это как бы проходит перед вами мир теней. Смотря на сцене мир пространственных отношений, вы как-то поглощаете оформленное пространство. В чтении нет пауз, как и в воображении, на сцене же вы чувствуете паузу. В театре, смотря на это подмеченное пространство, вы испытываете нечто другое. Ведь при чтении пьесы и не знаешь, какой будет спектакль. Раскрывается новое качество на сцене и новое начало, рожденное паузой и <зависящее> от места, поэтому в театре и играет главную роль мизансцена. (Здесь и выше курсив мой. – В. Г.)

И. А. Новиков. Следует указать, что на сцене мы встречаемся с реальным пространством, т. к. есть разные виды пространства. И <необходимо> отметить те приметы, которые характеризуют театральное время»[279].

Итак, рассуждая об актере, и только о нем, начав с истории рождения театральных обозначений, со временем превратившихся в термины (либо заместивших их), и необходимости консультаций у философов, участники дискуссии выходят на теоретические проблемы и предлагают несколько важнейших, ключевых формул теории театрального искусства. Обсуждаются элементы структуры спектакля (пауза, мизансцена), сложные пути пересоздания словесного произведения – в произведение сценическое и, наконец, проблема театрального времени и пространства.

26 октября А. М. Родионов выступает на комиссии Революционного театра Теасекции с докладом «Проблема и методы театрального просвещения»[280]. Его тезисы: «Можно мыслить театр как феномен эстетического порядка и, рассматривая его под этим углом зрения, оценивать всякое явление театральной действительности как явление художественное. Но можно мыслить театр как феномен социального порядка и под этим углом зрения оценивать его роль и значение в социальной жизни в связи с другими общественными явлениями и в качестве самодовлеющего социального фактора. Рассматривая театр как феномен социального порядка, мы должны учесть не только то влияние, которое он испытывает на себе от окружающей его социальной обстановки, но и то, которое он может оказывать сам на прикасающуюся к нему социальную среду. <…> Иначе говоря, театр, доводя эмоциональную природу до крайнего состояния напряженности и впечатляемости, создает благодарную почву для работы разума, пробуждает сознание и даже составляет его. Театр – это своеобразное бытие».

Но из общих верных предпосылок Родионов делает достаточно тривиальные выводы, переходя к сугубо практическим соображениям: об организации антракта, выставок в связи с персонажами сложного для широкой массы спектакля, о беседах при участии руководителя, об устройстве экскурсий и анкет.

Обсуждение, в котором участвуют Филиппов, Бродский, Кашин, О. Э. Чаянова, Волков, интереснее тезисов. Один лишь Бродский поддерживает докладчика и даже идет дальше его, заявляя: «При обсуждении проблемы театрального просвещения не следует забывать одного: до поднятия общего уровня культуры зрителя все предполагаемые мероприятия будут малодействительны. Пора отказаться от ставки на среднего зрителя, пора перейти к ставке на специально подобранную группу зрителей (напр[имер], профсоюзы)».

Остальные противятся идее непременного «воспитания» взрослых людей, неявно связанной с недоверием к зрителю. Волков говорит: «Меня раздражает самая проблема театрального просвещения. В театре все театральное воздействие должно быть на сцене. Есть один метод воспитания путем театра – это воспитание эмоций. Весь фокус театра заключается в том, чтобы зритель был максимально заражен. Поэтому оппонент решительно высказывается против всяких выставок и тому подобных мероприятий как лежащих вне театра».

Родионов в заключительном слове заявил, что он решительно не согласен с Волковым, как будто отрицающим всякое театральное просвещение.

«Если взять проблему антракта, то он, конечно, должен быть увязан с общим ритмом спектакля, и все же докладчик согласен с мнением В. А. Филиппова, что антракт должен иметь известную продолжительность: необходимо сочетать потребность театра с потребностями зрителя. Несомненно, отдых последнего должен быть организован так, чтобы зритель был предоставлен самому себе, но это не исключает возможности насыщения антракта теми средствами, которые дополняли бы спектакль. Возьмем спектакль „Гамлет“, предположим, что на него пришли красноармейцы. Возникает вопрос: что должен сделать театр, чтобы красноармеец ушел, насыщенный тем, для чего написан „Гамлет“, если только не оставить в стороне вообще всякую заботу о красноармейце и ему подобном, мало подготовленном зрителе? Ясно, что театр должен раскрыть перед ним целую эпоху, приблизить его к пониманию того, что происходит на сцене. Только в таком смысле и возможно театральное просвещение»[281].

Волков делает краткий исторический экскурс в историю театра, связывая появление антракта с уничтожением некогда непреложного закона единства места и времени старинной пьесы. Нарушение закона единства действия из‐за несовершенного технического аппарата сцены разлагает, с его точки зрения, единство художественного течения спектакля, тогда как нарушение закона единства времени, напротив, предоставляет современному автору богатейшие возможности[282].

8 ноября на заседании комиссии Художественной терминологии собравшиеся под председательством В. А. Филиппова пытаются определить, какие именно слова должны войти в Энциклопедический словарь[283].

Идет 1926 год. Для России – это год высшей точки развития нэпа, месяцы жизни не только сытой и одетой, но и художественно насыщенной, интеллектуально свободной. Теасекция ГАХН работает в полную силу: начата теоретическая дискуссия, обсуждается, и продуктивно, терминология новой науки, интонации Маркова, рассказывающего о поездке в Италию, приподняты: наш театр лучше, да и в театроведении мы, пожалуй, на шаг впереди ученых немцев… В театрах царит комедия, и не переиначенная из классической пьесы – а современная: шутить еще можно. Н. Эрдман, В. Шкваркин, М. Булгаков, А. Файко, инсценировавший лесковскую «Блоху» Евг. Замятин, М. Зощенко – все это молодые, успешные и любимые театрами авторы. В начале октября 1926 года во МХАТе с шумным успехом проходит премьера «Дней Турбиных», у Мейерхольда поставлен «Мандат», во МХАТе Втором не спадает успех «Блохи» и выходит «Евграф, искатель приключений», в Студии им. Вахтангова собирает аншлаги «Зойкина квартира», в Камерном скоро начнутся репетиции «Багрового острова»… О спектаклях спорят, проходят многолюдные диспуты и в клубах ученых и художников, и в Теасекции ГАХН, – и отчеты об этих дискуссиях печатаются. В России еще играет Михаил Чехов, выезжают на зарубежные гастроли Мейерхольд и Таиров, а Станиславскому удается одержать верх в борьбе за «Турбиных».

Но уже в следующем, 1927 году комедии начинают переделывать в драмы, на смену комедиографам приходят авторы тематических – «конструктивных» и «колхозных» – пьес, мир осерьезнивается, утрачивает многоцветность, недавние смешливые вольности становятся невозможны. Лирическая сатира «Мандата» – последняя мейерхольдовская премьера по современной пьесе перед появлением мрачного «Ревизора». Впредь, чтобы нелицеприятно высказаться о современности, режиссура все чаще будет вынуждена прибегать к классике как к иносказанию.

Зимой 1926/27 года в печати разворачивается обсуждение положения дел в театрах и идут многочисленные заседания в Наркомпросе по проблемам современного театра. В них принимают участие руководители всех крупных театров, критики и государственные управленцы: так готовится Совещание при Агитпропе, которое состоится в мае 1927 года. В центре дискуссий – проблема цензурования театральных работ, за которой – общая тенденция управленцев от культуры свести назначение театра как культурной институции к одному из звеньев агитационно-пропагандистского аппарата власти.

2 декабря проходит заседание Распорядительного пленума Теасекции[284]. Предложенная повестка декабрьских заседаний утверждается. Среди намеченных к прочтению докладов: «Основные вопросы изучения книги Станиславского» (Волков), «Социальный заказ» (Марков), «Фиксация спектакля» (О. А. Шор). Планируется и доклад А. К. Шнейдера «Новая теория изучения зрителя». Неизвестно, был ли он заслушан 13 января 1927 года, ни тезисы, ни текст его, к сожалению, не сохранились.

Обсуждения должны происходить на подсекции Теории (в той же подсекции рецензировали и новые книги по театру. Правда, такого рода обсуждения привлекали совсем немного участников).

6 декабря 1926 года на закрытом заседании подсекции Современного театра Марков читает доклад «Социальный заказ». Обсуждение затягивается и будет продолжено еще и в начале следующего года[285]. (Тезисы Маркова и подробное обсуждение доклада см. в главе 8.) Чуткий критик улавливает тревожные симптомы меняющегося времени.

Марков заявляет, что «вопрос социального заказа – это вопрос театральной политики. <…> Теперь ясно, что зритель, как и читатель, не удовлетворяется тем театром и той литературой, которые есть. Самое главное, что выяснилось, – это разочарование в том агитационном пропагандистском театре, которого требует репертком. <…> Надо Театральной секции как-то организованно взяться за это дело, поскольку этот вопрос должен быть поставлен на особом совещании при Главполитпросвете. <…> Вопрос теперь ставится о судьбах театра. <…> Самое страшное, что есть в театре, – мещанство формы, которое прикрывает мещанство содержания. Не надо думать, что мелодрама ведет к мещанству – это неверно. Она как форма может быть могучим действием в современности. Мещанство – это „Любовь Яровая“[286], где под предлогом значительного содержания показываются не живые люди, а шаблоны. Опасность театральной политики реперткома в том, что она учитывает только мнимую современность содержания и не учитывает формы, в которой это содержание подносится»[287].

Искреннее стремление ученых быть полезными стране (интеллектуальному сообществу) приводит к их вовлечению в чуждые научным задачам действия, как осуществленное ими (простодушное?) деление авторов на более пригодных властям, менее пригодных и вовсе негодных. Но и собственно научные цели остаются столь же важными, как и прежде. Оттого «ножницы» между научными устремлениями исследователей театрального дела и меняющейся историко-культурной ситуацией становятся все более очевидны. Прорабатывание сложных дефиниций, которыми заняты исследователи, на фоне простых и действенных запретов становится неуместным.

По-прежнему проблемы, занимающие Теасекцию, время от времени привлекают специалистов других отделений, заинтересовавшихся темой. Так, философ О. А. Шор[288] 9 декабря 1926 года делает чрезвычайно важный методологический доклад: «К проблеме природы актерского творчества и возможности фиксации спектакля».

«Общеизвестный факт: театр на протяжении всей своей истории, в противоположность другим искусствам не нашел форм для своего материально-объективного закрепления. В искусстве сцены творение равно по длительности породившему его творческому процессу. „Спектакль декристаллизируется, умирает с падением занавеса“. Утверждать отсутствие фиксации правомерно (факт этот очевиден), но неправомерно от фактической неналичности закрепления спектакля заключать и его принципиальную невозможность. Принцип возможности или невозможности фиксации театрального действа должен быть вскрыт либо в структуре творческого сознания, либо в природе театрального феномена. <…> Рассмотрение структуры современного сознания показывает, что структура эта требует именно таких форм фиксаций, которые вполне могут стать материально-объективным носителем сценического действа»[289].

Тот же протокол сохранил интересное обсуждение доклада, послушать который собрались свыше двадцати человек (сотрудники Теасекции Сахновский, Филиппов, Якобсон, Бахрушин, Бродский, Новиков, Гуревич, Марков, Волков – и тринадцать человек приглашенных).

«П. М. Якобсон указывает, что проблема фиксации разбивается на ряд проблем, каждая из которых решается по-разному. Речь идет о 1) фиксации замысла режиссера (партитура режиссера), 2) фиксации игры актеров посредством приборов, для возможности повторения, 3) фиксации спектакля для науки, 4) фиксации в смысле художественного создания.

<Если> первые случаи осуществимы, да и фактически как-то осуществляются, напр[имер], режиссерские записи, то для докладчика существенен последний случай. Надо сказать, что фиксация театра в этом смысле дает больше, чем хочет О. А. Шор. Мы необходимо получим новое искусство, которое по структуре предмета будет относиться к театру, но тем не менее будет отличаться от него, как отличается от театра, например, кино. <…>

О. А. Шор в ответе указывает: Для философа вопрос о том, нужна ли для актера или режиссера фиксация, не ставится. Не об этих целях говорилось. Можно какие-то жесты посмотреть и на живом Сальвини[290]. Речь шла о фиксации в смысле фиксации на вечность. Будет какая-то разница в фиксировании произведения и живым спектаклем, но это будет чем-то, что войдет в вечность культуры, то, что расскажет будущему. Задача была показать, что наше сознание устремлено на фиксацию. <…>

Н. Д. Волков отмечает, что его смущает то положение доклада, что театр станет большим искусством, когда он получит материально-объективное закрепление. Театр может быть большим искусством и без закрепления. Момент фиксации с точки зрения качества несущественен.

Интересно поставлен вопрос о спектакле умирающем и оживающем. То, что существует для пространственных искусств, отрезано для театра. Но есть нечто, что остается для будущего. Остается идея спектакля, его материальное оформление. Запись А[поллона] Григорьева о Сальвини[291] и есть та запись, которая нужна для фиксации умирающего театра. Существенен вопрос, в каком плане надо говорить о реальности, в какой нам дается спектакль. Для каждой реальности есть свой метод фиксации.

В. Г. Сахновский. Что же можно фиксировать в театре? Говорилось о диссоциациях личности, которая должна позволить актеру повторность. Это все может быть понято иначе. Актер в отношении своей физической природы относится к себе недостаточно непроизвольно. <…> Думается, что <зрителя> интересует не четкость дикции, движения, а то, что лежит за этим. Если будет зафиксирован духовный процесс человеческого счастья, то театр должен умереть. А пространственные отношения в театре… Движущийся человек играет с пространством, оно влечет его к известным мизансценам. Актер играет с пространством, и это не подлежит съемке никакими аппаратами. От чередования психофизических масс и создается предмет спектакля. Если наступит фиксация, то театр уйдет, и родятся иные вещи. Кино не может заменить театр – это искусство другого порядка. Поэтому принципиально нельзя записать партитуру режиссера.

Л. Я. Гуревич отмечает, что В. Г. Сахновский неправ, считая, что материал для актера дан как что-то презренное. Ведь этим самым отрицается художественное явление театра на сцене, если нет такого просветления у актера. Но этого ведь нет. <…>

В. Г. Сахновский говорит, что у художника в ходе роли совпадений с чем-то большим бывает мало. Есть мгновения, когда игра приходит, как нечто большое, но фраза, которая технически вылетает из уст, есть уже нечто другое. Добраться до глубины актера можно, но это бывает не всегда. Что касается повторности – актер дает всегда нечто новое.

Л. Я. Гуревич говорит, что если бы перед нами была фиксация, то мы могли бы постоянно смотреть иначе, т. к. мы иначе каждый раз чувствуем.

И. А. Новиков указывает, что фиксация спектакля сводится не только к фиксации искусства, но и чего-то другого. В других произведениях искусства мы имеем нечто другое. Там инобытие образов, спектакль не есть произведение искусства, а явление искусства. Надо поэтому было бы говорить в отношении других искусств – <например>, фиксация процесса писания „Евгения Онегина“. (Здесь и выше курсив мой. – В. Г.)

О. А. Шор отмечает, что очень трудно ответить кратко на все возражения. Конечно, качественность театра не обусловливается его фиксацией. Но тем не менее, пока театр не будет зафиксирован, он большим искусством не будет в том смысле, как мы говорим о скульптуре. Что спектакль эмпирический каждый вечер умирает, об этом говорилось. Может быть, единственный путь фиксации его теперь путем транскрипции – в критике или в поэзии. Транскрипция всегда дает иное. Описание в стихах спектакля будет новым произведением искусства. Поэтому путь для фиксации – в механических приборах.

Очень интересен вопрос о реальности спектакля. Что это за реальность? Это есть такая же реальность, как всякого иного искусства. Это есть действительность отрешенная. Конечно, верно, что людьми искусства переживается болезненно наш век машины. <Но> машинизация есть лишь средство для фиксации духа культуры. И в Египте была фиксация, достаточная для той культуры. И если речь идет о том, что машина сумеет фиксировать искусство, то для того, чтоб служить искусству. Театр такой машинизацией убит быть не может. Если кино будет фиксировать то же действие, что и театр, то мы получим нечто, театру эквивалентное.

Разные создания хотят разное утверждать. Очень важен вопрос с точки зрения живого актера и режиссера, который не похож на диссоциирующую личность. Есть очень важные виды диссоциаций. Тело и душа актера – податливый материал. При этом этот материал актером как человеком не используется. Верно, что актер не до конца осуществляет свой образ – это есть во всех искусствах. Но как зафиксировать гениальное озарение – это проблема всякого искусства. Осуществление есть всегда в искусстве овнешнение, и в театре оно также проявится – блеском ли глаз, улыбкой ли и т. д. Но тогда возможна фиксация. При повторении роли мы говорим ведь об одной и той же роли. Верно, что актер – человек – будет другим на следующий день, но роль играет не он – человек. Роль живет иными законами. Поскольку театр есть искусство, <он> имеет не живых людей, а нечто иное. Творчество актера, его игра пребывают в призрачном мире. В этом смысле в театре есть призраки. Верно, что театр есть явление искусства и будет им, покуда не будет фиксации. Театр есть пока не произведение искусства. Театр не всегда злая магия. Но речь идет не о фиксации творческого процесса – писания „Евгения Онегина“, это никак не есть художественный объект. Ведь за этим, виденным нами спектаклем стоит процесс созидания спектакля. Процесс есть самый способ развертывания театрального произведения, это искусство, и это может быть запечатлено»[292].

Замечу, что Шор читает доклад уже второй раз – впервые с тем же докладом под несколько иным названием («Закрепление спектакля: к проблематике современного творчества»[293]) она уже выступала на Комиссии по изучению философии искусства Философского отделения ГАХН несколькими месяцами ранее, 8 июня 1926 года – и Якобсон участвовал в его обсуждении. И, выступая в Комиссии по изучению философии искусства, Павел Максимович был более точен в своих замечаниях (либо работала более грамотная стенографистка): «Когда возникает проблема фиксации спектакля, то нужно различать, в каком плане трактуется проблема. О фиксации можно говорить в следующих случаях: 1) речь идет о партитуре режиссера – где улавливается его замысел, 2) о фиксации таких моментов в спектакле и в таком плане, который позволит научно изучать впоследствии данное произведение, 3) о фиксации моментов спектакля – речи, жеста, в качестве пособия для актеров, чтобы они могли отыскивать утерянные формы и т. д., 4) о такой фиксации спектакля посредством точных и совершенных приборов, благодаря которой его в этих новых средствах можно воспроизвести как своеобразное художественное произведение, данное, однако, в другом материале, например, говорящий, звучащий кинематограф. Очевидно, Ольга Александровна подразумевала последнее значение фиксации. Но тогда получается у нас ложная проблема, потому что если речь идет не о художественном фиксировании, то это проблема науки, а не искусства, если же речь идет о художественном воспроизведении, то рождается новое искусство»[294].

В протокольных записях о том, что исследования возможностей фиксации спектакля чрезвычайно важны, впервые в академическом документе появляется непривычная формула: «считать работу ударной».

Станиславский предполагает в рамках Теасекции в 1926 году прочесть десять лекций по своей книге.

Год завершают обсуждения двух принципиально важных тем: социального заказа и мейерхольдовского «Ревизора». (Напомню, что полгода назад, 15 апреля, Мейерхольд в связи с пятилетием ГосТИМа был избран действительным членом ГАХН, а летом стал и «действительным сотрудником» Теасекции, то есть полноправным коллегой ученых.)

Диспуты о ярких премьерах были важным элементом работы Теасекции: наука о театре создавалась с оглядкой на здесь и сейчас совершающиеся художественные события. По поводу их не раз и не два собирались специальные пленарные заседания, на которых обсуждался нашумевший спектакль. Так было с «Гамлетом» МХАТа Второго, «Мандатом», «Ревизором» и «Горем уму» у Мейерхольда, «Горем от ума» и «Горячим сердцем» во МХАТе. И высокий профессиональный уровень подобных обсуждений, пожалуй, был невозможен ни в каком ином месте.

Постановки Мейерхольда, бесспорно, давали самый богатый и острый материал: на их основе не только вырабатывались и проверялись театроведческие концепции – они заставляли высказываться о современности. Размещая конкретное театральное событие в историко-культурном контексте, театроведы выходили к суждениям об общественных проблемах.

Мейерхольдовский «Ревизор» в ГосТИМе 1926 года стал первым в истории отечественного театра концептуально важным опытом интерпретации классического произведения, в котором режиссер, стремясь воплотить не один текст, а художественный мир «всего Гоголя», вводил в сценический текст цитаты, реплики, сценки, персонажей из других произведений писателя, перемонтировал порядок эпизодов, то есть менял структуру вещи, вольно обращался с авторскими ремарками и т. д.

Вторым опытом могли бы стать «Мертвые души» во МХАТе 1930 года, когда инсценировку сочинял М. А. Булгаков (обсуждая сценографический образ спектакля с В. Г. Сахновским и художником В. В. Дмитриевым), – но не стали, так как вошедший в подготовку спектакля Станиславский резко сменил задачи: при бережном сохранении гоголевского текста он переместил акцент на рисунок актерских ролей, психологию каждого отдельного персонажа, уведя на второй план общую концепцию вещи.

12 июня 1926 года на заседании Президиума Теасекции было предложено создать семинарий по изучению творчества Гоголя, в частности в связи с проблемой установления авторитетного текста «Ревизора»[295]. Идею заинтересованно обсуждали Бродский, Филиппов, Бахрушин.

«Ревизору» посвятили несколько заседаний. Дважды обсуждали спектакль в декабре 1926 года, вновь вернулись к нему месяц спустя – в докладе Бродского. И еще раз говорили о нем в связи с сообщением Ю. С. Бобылева о режиссерской записи «Ревизора».

Еще до премьеры Мейерхольда, 7 декабря, накануне генеральной репетиции в ТИМе, на Пленуме секции был прочитан доклад Бродского «Гоголь в работе над „Ревизором“», представлявший собой сугубо литературоведческое исследование[296].

13 декабря на организационном Пленуме Теасекции решается множество задач. Утверждаются планы работ подсекций, превратившихся в ячейки. Обсуждается введение в Словарь иллюстраций и их количество, установление списка терминов, сбор материалов для библиографии к Словарю. Принимается решение обсудить «Ревизора» через неделю, 20 декабря, «в закрытом заседании, с предоставлением тезисов и подробным ведением протокола на предмет возможности издания данных материалов»[297].

И 20 декабря 1926 года на пленарном заседании Теасекции (в отсутствие режиссера) проходит обсуждение мейерхольдовской премьеры. С докладом выступает Сахновский, затем разворачиваются прения.

«Основной задачей, шедшей от режиссера, было интенсифицировать театральный штамп поведения актеров. Эта задача была очень сложным требованием. Актеры должны были знать, что они играют штамп, они должны были знать, что они играют положения, они должны быть в указанных состояниях, наиболее выигрышных, театрально проверенных состояниях, и, находясь в них, – в этих позах и мизансценических соотношениях друг к другу – трижды, четырежды подчеркнуть манерой своего поведения, что играют установленный театральный штамп»[298].

Сахновский цепко, в одной фразе передает суть театрального языка: мысль, передаваемая действием. И поразительно, что никто из обсуждавших спектакль не вспомнил об «Учителе Бубусе»[299] – с его предыгрой, так разочаровавшей когда-то и зал, и большую часть рецензентов.

Вот как докладчик описывал сущность происходившего на сцене: «Каждый эпизод строился таким образом, что на зрителя из темноты выдвигался некий катафалк, только без балдахина. Это медленное выползание катафалка с группой замерших актеров, выползание из медленно расходившихся створов, в одном темпо-звуке со зловеще тоскующей трубой, в одном цвето-темпе с цветом вливавших лучи прожекторов, как отблеск угасающих светил, – это медленное выползание катафалка бессознательно заставляло пробудиться ассоциацию чьего-то погребения. <…> Что же должен был поселить в душе зрителя этот пышный прах, убор жизни и невозможная для куклы жажда стать жизнью? Конечно, чувство бреда, анархии жизни, безумной тоски от того, что такова действительность. <…> Зритель чувствует и видит, что происшествие, разыгранное на сцене, – невероятное происшествие, однако знакомое и все же невероятное. <…> Мейерхольд делает то, что обыватель ощущает себя свидетелем как бы сценически воплощенного бреда. Но это удается автору постановки лишь потому, что он, углубив второстепенное до значимости главного и умолчав об общеизвестном, превратил для всех малоискушенных в театре фабульно знакомую пьесу в неизвестную.

Он учел нового зрителя, он нашел прием, как незаметно для самого внутренне анархического зрителя, мало культурно организованного, подать анархическую композицию, чтобы им глубоко пережитый Гоголь оказался препаратом в стиле той театральности, которую охотно смотрит современный зритель, не замечая, что глотает отраву, изготовленную режиссером»[300] (курсив мой. – В. Г.).

При чтении документов создается стойкое ощущение, что, хотя после просмотра спектакля прошло почти две недели, выступающие все еще не справились с эмоциональным шоком, ошеломлены увиденным. Художественное создание Мейерхольда буквально выталкивает театроведов с аналитических рассуждений об актерской игре и режиссерских приемах – в мысли о пугающей современности, вскрытой через Гоголя.

Прямее всех высказывается Марков: «Как мог Мейерхольд увидеть в 26 году такого Гоголя? Когда говорят, что надо увидеть социальный смысл „Ревизора“, – очевидно это живет в современности. И это страшно для наших дней, что Мейерхольд мог так его прочесть.

Когда читаешь судебную хронику, новую беллетристику о комсомольском быте, то тогда скажешь, что только так можно прочесть <пьесу>. Так просачивается жизнь в <спектакль>, и тут видна необычайная смычка между „Ревизором“ и жизнью. Если влезть в каморку общежития и видеть жизнь в ее сухости от лирики, то скажешь, что Мейерхольд эту жизнь своими приемами изобразил. Мейерхольд умеет пользоваться балаганными приемами, но через них он глубоко протаскивает свою тему. Мейерхольд внутренне ни в какую революцию не верит, так как поезда в лучезарное будущее и не увидать. Таков разрез, в котором Мейерхольд поднес тему „Ревизора“.

Мейерхольд очень субъективный режиссер. „Лес“ – период лирической влюбленности в <Революцию?>, где так широко, разухабисто развертывается тема. В „Ревизоре“ все действие втиснуто в узк[ие] рамки, которые неудобны никак актерам. Спектакль глубоко современный и контрреволюционный. Там изображена <не> николаевская Русь, – а сейчас»[301].

В печатном варианте рецензии Маркова на спектакль, конечно, ничего подобного не осталось (ср., например, что писал Марков о «Ревизоре» в «Книге воспоминаний»)[302].

Высказались, кажется, все члены секции: в прениях участвуют Н. А. Попов, А. М. Родионов, П. А. Марков, Н. Д. Волков, В. В. Яковлев, В. А. Филиппов. Причем Родионов и Яковлев, скорее, заинтересованы спектаклем и склонны высоко оценить работу Мейерхольда. Выступивший последним Филиппов укажет, что «от окончательных суждений <…> надо воздержаться, так как <режиссером> не закончена окончательная редакция его работы. Но нельзя терять из виду то, что было показано на генеральной репетиции, и, производя описательную рецензию, производить ее по отношению к обеим редакциям. Открытое заседание надо устроить после окончательной доработки спектакля».

Понятно, что закрывали заседание не случайно. С одной стороны, острое неприятие мейерхольдовской премьеры многими сотрудниками Теасекции секрета не составляло. С другой – возможно, не хотели ни ссориться с режиссером, ни тем более публично поддерживать противников спектакля. Обвинения в «мережковщине» и контрреволюционности были не безобидны. Но безусловно хотели открытого разговора с Мейерхольдом, надеясь задать ему вопросы и получить на них ответы.

Волков (ошибочно) думает, что Мейерхольд испытывает нужду в общении с профессионалами. Более реалистически видящий ситуацию Филиппов предполагает, что режиссер не станет входить в разговор на равных.

«М. Д. Прыгунов предлагает до диспута просить Мейерхольда высказаться перед нами в тесном кругу.

В. Г. Сахновский предлагает, что следует просмотреть протокол и выписать все наши недоумения – и на это пригласить Мейерхольда.

Н. Д. Волков считает, что свидание <Теасекции> с Мейерхольдом ему самому желательно. Надо тезисы продумать.

В. А. Филиппов. Мейерхольд хочет диспута, что касается беседы, то он, вероятно, не пойдет.

Н. Д. Волков предлагает устроить полузакрытое заседание.

Постановили:

1. Просить В. А. Филиппова переговорить с М[ейерхоль]дом о встрече с Театральной секцией с тем, чтоб после пригласить его на диспут.

2. Устроить вторично заседание по поводу „Ревизора“, до встречи с Мейерхольдом.

3. Просить всех членов Театральной секции дать описательную рецензию»[303].

И в тот же день, 20 декабря, появляется машинописный вариант стенограммы прений в сокращенной «секретарской редакции Н. Д. Волкова», не просто сокращенный, но и подвергшийся цензурирующей редактуре (что хорошо видно из сличения хотя бы выступления Маркова – и его протокольной фиксации)[304].

Вопрос об устройстве открытого заседания по «Ревизору» вызывает ряд предложений. В качестве постановления принимается:

«1. Просить В. А. Филиппова переговорить с В. Э. Мейерхольдом о встрече с Театральной секцией на закрытом заседании с тем, чтобы уже после этой встречи устроить диспут.

2. Назначить второе заседание секции по „Ревизору“ на 24 декабря в 3 часа дня.

3. Просить членов секции продумать вопрос об описательной рецензии на „Ревизора“»[305].

Накануне обсуждения на Теасекции, 19 декабря, на «Ревизоре» побывал В. Беньямин[306], записавший в дневнике: «Аплодисменты в театре были жидкими, и возможно, что это также объясняется не столько самим впечатлением, сколько официальным приговором. Потому что постановка безусловно была великолепным зрелищем»[307].

24 декабря, вновь на закрытом заседании, обсуждение продолжалось. Мейерхольд на нем не появился. Со дня генеральной репетиции прошло уже две недели, некоторые успели посмотреть спектакль не по одному разу и могут судить о том, в каком направлении происходят режиссерские изменения в спектакле.

Ведут заседание три секретаря – Волков, Кашин, Яковлев[308]. Протокол сохранил выступления Новикова, Филиппова, Волкова, Бродского, Сахновского.

Новиков резок до грубости: «Пьеса превращена в труп, и на этом трупе танцует великий мастер. <…> Нет внутреннего человека – а есть лишь внутренности»[309]. Филиппов говорит об излюбленном методе Мейерхольда идти «от противного», переиначивая все и вся – структуру вещи, характеристики персонажей; констатирует, что «спектакль остался нянькиным одеялом с несогласованными кусками». Не считает нужным сглаживать формулировки и Бродский. Настаивая на том, что «предметом работ Теасекции должен служить „Ревизор“ генеральной репетиции», аргументирует это тем, что «вся последующая корректура только указывает на то, какую роль играет зритель в ТИМе, вынуждая даже такого декадента, как Мейерхольд (а человек, любящий Блока и Уайльда – декадент), менять и калечить свое произведение».

В речи Сахновского явственен акцент защиты режиссера от идеологических упреков: он напоминает коллегам, что Мейерхольд «совсем не философ и аналитик, но человек, мыслящий в категориях театра. Это – человек, специально занимающийся театром и преследующий чисто театральные эффекты. Это – человек холодной внешности, который недаром любил испанцев и итальянцев. Можно, конечно, смотреть на произведения Мейерхольда вне его самого. Но можно подойти к его работе как к выражению его театрального существа. И тогда многие детали спектакля получат свое глубокое, чисто театральное истолкование»[310].

Обсуждающие спектакль театроведы – живые и страстные люди, поэтому, тщательно отредактировав в «официальной стенограмме» от 20 декабря рискованную речь Маркова, теперь выходит из рамок сам Волков. Он – единственный из обсуждавших, кто занимает позицию безусловной защиты спектакля, кто уверен в его высокой художественной ценности:

«Это постановка, принесшая в театральный мир меч. Одиночество зрителя – дифференциация зрительного зала, а не кооперация. Без Мейерхольда в истории театра этого давно не было. Времена „Эрнани“[311]. <…> Важно, что Мейерхольд учуял, что по отношению к „Ревизору“ нельзя ставить только по дефинитивному тексту. Мейерхольд поставил и это, и творческую историю, и дефинитивный текст. Он поставил и вопрос об отношении автора к своему произведению. <…>

Анализ общественного возражения. Оно не изучено. Это вызов теории социального заказа. Это – мандат на своеволие художника. Принимаете меня или нет, но так я говорю».

Волков упрекает критику (надо полагать, имея в виду в том числе и своих коллег по Теасекции): «По вопросу о значительности этого „Ревизора“ надо сказать следующее: так как пишут в печати, об искусстве не говорят. <…> Надо сейчас изучать и критику, так как на „Ревизоре“ обнаружилось банкротство ряда людей, пишущих о театре. Несомненен факт: безответственность критики»[312]. И вновь повторяет: здесь «заостряется и теория „социального заказа“, так как Мейерхольд своим „Ревизором“ вступает в известную контроверзу с существующим пониманием, что такое социальный заказ и как его надо понимать»[313].

24 же декабря вновь «особо обсуждается вопрос об устройстве заседания секции по „Ревизору“ совместно с Мейерхольдом. Постановлено: суждение о закрытом заседании с присутствием В. Э. Мейерхольда отложить до получения ответа на предложение секции»[314].

Эта запись обсуждения также дублируется, приглаживается и стилистически приводится в порядок на соседних листах (в другой единице хранения).

Протокол заседания Президиума Теасекции ГАХН от 30 декабря 1926 года сообщает, что совещались по поводу обсуждения «Ревизора» на совместном (закрытом) заседании с ТИМ. Сахновский рассказывает, что он вместе с Волковым проработал вопросы, которые хотелось бы задать режиссеру. Решают послать письмо Мейерхольду с приглашением, этими вопросами и объяснением того, насколько важен этот спектакль «для целей научного и объективного театроведения»[315].

Кто-то из обсуждавших «Ревизора» повторяет сказанное ранее, не развивая мысли. Кто-то – как Волков – продолжает размышлять, двигаясь дальше, переписывает, додумывает, предлагает все новые идеи, ассоциации, соображения и параллели.

5 января Волков оставляет запись в документах секции:

«Протоколы „Ревизора“.

1. Надо переписать, оставив поля в ½ страницы для заметок говоривших.

2. Предложить каждому из говоривших внести на поля свои исправления и дополнения.

3. Настоящий текст считать официальным протоколом. Текст с исправлениями рассматривать как материал для будущих работ секции по „Ревизору“»[316].

Что становится понятным после прочтения этих стенограмм? Что именно первая редакция спектакля, показанная на генеральной репетиции 8 декабря, то есть накануне премьеры, по общему мнению, была проявлением авторской воли Мейерхольда, «чистым режиссерским произведением». Что режиссер видоизменил гоголевскую пьесу чуть ли не до неузнаваемости – так, что даже искушенных театралов – таких, как Марков, – поразил мрачный и незнакомый «Ревизор» (из‐за перекомпоновок и вставок в текст, ввода новых персонажей и до неузнаваемости переменившихся старых). Марков увидел в спектакле отражение тяжелых, даже отвратительных реалий современного быта. Волков говорил, что в этом спектакле Мейерхольд «хотел плакать», а зритель, ожидавший привычного и облегченного гоголевского комизма, не был готов к восприятию трагического Гоголя и не захотел присоединиться к нему. И – что спектакль генеральной репетиции 8 декабря зрителя оставил равнодушным, а немалую часть критики возмутил.

На обсуждении были попытки провести рискованные параллели с современностью и оценить идеологическую направленность творчества режиссера (это сделал Марков), дать формальный анализ произведения (Волков, Филиппов, Сахновский), наконец, предложить интерпретацию художественной задачи режиссера.

Замечу, что не развязанные некогда узлы «Ревизора» (в отношении оценки значения, смысла и художественных последствий спектакля критикой и академическими театроведами) дают о себе знать сегодня в критических спорах вокруг премьер К. Серебренникова, К. Богомолова либо Ю. Бутусова. Рифмуются эпохи и десятилетия, сегодняшние спектакли, картины, пьесы, рассказывающие о разрушении человека, разброде и шатаниях в умах и душах, фиксируют гниение общественной жизни. Вновь старые ценности отринуты. Вновь многим становится неясно, что есть добро и в чем таится зло. И дело менее всего в том, что по прочтении высказываний о мейерхольдовском «Ревизоре» Маркова, Новикова, Филиппова, Бродского, сделанных по их свежим впечатлениям, понимаешь, что те же упреки, высказанные режиссеру, могут быть отнесены и к самым обсуждаемым спектаклям последних лет (о том же и примерно теми же словами говорили критики, не приемлющие подобных театральных сочинений: разорвал и обессмыслил пьесу, превратив ее в «нянькино одеяло», нет связей внутри произведения, все переиначил – персонажей, события, интонации; «художественность погибает – главное выкинуть коленце», «нет внутреннего человека – есть внутренности» и пр.). Важнее понять, отчего для высказывания о современности режиссура определенного типа именно и должна взять текст классический, совершив в нем решительную и принципиальную переакцентировку. Сахновский, в котором навыки постановщика-интерпретатора соединялись с тонкой аналитичностью рефлексирующего критика, полагал, что глубинная причина обращения режиссуры к классическим текстам – отчаянная тоска по новой, несуществующей и необходимой мысли («Зовут пьесу»[317], – скажет он позже на обсуждении «Горе уму», еще не написанную пьесу о современности). Возможно, классическая вещь призвана сообщить объем плоскому театральному высказыванию, замкнутому в глухой среде.

Мысль основателя философской герменевтики Х.-Г. Гадамера: «Если мы вообще понимаем, мы понимаем иначе»[318], не прочтена и не понята. Она означает, в частности, то, что уже в момент, когда режиссер приступает к размышлениям над пьесой, в его творческом сознании она начинает пересоздаваться: буквы на бумажном листе должны исчезнуть, перелившись в слова, слова – стать репликами, сущность повествовательной фабулы, поступки героев – обрести воплощение плотское, вещественное, расположась в сценическом пространстве и актуальном времени. И спектакль, рожденный в XX веке, не может быть механически «верной» передачей художественного мира Шекспира либо Островского. Как только режиссер берет в руки чужой текст, с той самой минуты это уже не Гоголь, не Островский, не Булгаков – а одна индивидуальность, увиденная глазами другой, процесс взаимодействия мировоззрений. Напомню, что Мейерхольд, яснее прочих осознававший проблему, сообщал на афише: «Автор спектакля», принимая на себя ответственность за зрелище и предупреждая о том публику.

Но тут-то проявляются интеллектуальные возможности (либо умственная немощь) режиссуры: что она способна разглядеть в современности, какие ценности полагает верным отстаивать, в чем видит цель собственного художественного высказывания. Соотносимо ли художественное качество, масштаб проблематики избранного к постановке текста с уровнем мышления и кругозором, человеческим масштабом режиссера. Что он хочет и способен сообщить миру, обращаясь к данному сочинению в данное время. Нужно ли это зрителю. И какому именно, какая группа аудитории является для режиссера референтной. Так как, если театр становится неинтересен публике, она покидает залы. Режиссеру решать, с кем он намерен остаться.

Просвещенной частью зрителей, присутствующей в зале, смысл постановки непременно будет сравниваться с произведением, от которого режиссер отталкивался, из которого исходил; будет оценена глубина и свежесть (либо поверхностность и тривиальность) сценической интерпретации, трансформации персонажей и т. д. Критик оценит и оригинальность либо – трафарет мышления режиссера, адекватность постановщика интеллектуальному и моральному состоянию общества, его проявленным либо скрытым запросам.

Режиссируя пьесу, автор спектакля часто производит смещение текста во времени (например, действие оперы «Манон Леско» в современной постановке может разворачиваться в фашистской Германии и пр.). Это означает, что одна конкретика сменяется другой и часто еще более «конкретной конкретикой». Если некогда, сочиняя пьесу «Бег», Булгаков размышлял о судьбе человека, сломавшего жизнь служением ложной идее, и выходил от сравнительно узкой проблематики «гражданской войны» к проблемам мировоззренческим, то практикующая сегодня режиссура, внятно акцентируя сравнительно проходное, зато хорошо понятное в пьесе, низводит текст до его буквального, даже буквалистского прочтения. Эмоциональная наполненность спектакля подменяется некоторой кроссвордностью, что ли, принуждением зрителя к разгадыванию отдельных – нет, не тайн – невнятиц, что лишь отдаляет от главного: художественного высказывания о современном человеке.

Итак, подойдя к спектаклю, казалось бы, во всеоружии академического знания, проштудировав гоголевскую рукопись, писательские черновики и варианты, московские театроведы тем не менее неосознанно ориентировались на, условно говоря, типический спектакль Малого театра. Тем самым часть из них оказалась глуха, закрыта для восприятия театрального сочинения Мейерхольда как высказывания о современной России середины 1920‐х годов. Не стоило сопоставлять спектакль с комедией Гоголя, отыскивая несоответствия и переделки, следовало воспринимать «Ревизора» как самостоятельное и самоценное художественное произведение, в котором Мейерхольд вступает в конфликт с теорией социального заказа.

Теоретически не просто признавая самостоятельность, самоценность театрального искусства и безусловность авторства режиссуры, но и отстаивая это, практически продвинутые умы оказались не готовы принять эту самую независимость как факт, данный в неприятных, а порой и шокирующих зрительских ощущениях.

В дальнейшем, корректируя спектакль с учетом реакции зрителя, Мейерхольд принципиально изменит его очертания. В течение нескольких недель, минувших после генеральной репетиции 8 декабря, режиссер уточняет структуру спектакля, смягчает резкости, убирает эротизм (в сцене единорога, эпизоде флирта Анны Андреевны с Осипом) и пр. Кажется, все театроведы секции были согласны с тем, что Мейерхольд переделывал спектакль вынужденно, и находили связь между требованиями «социального заказа» и самокалечением режиссера (в связи с неприятием спектакля массовым зрителем).

Параллельно корректуре спектакля прошла и корректура стенограммы театроведческого обсуждения. На свет появился вдумчиво отредактированный ее вариант, в котором были сняты острые, чреватые оргвыводами для режиссера формулировки.

Попытки Филиппова и Волкова зазвать Мейерхольда для совместного обсуждения работы остались безуспешными. Режиссера не удовлетворили высказывания о спектакле (вполне вероятно, до него дошел искаженный их пересказ), и он прервал контакты с Теасекцией.

11 января 1927 года Протокол заседания Президиума Теасекции сообщал пунктом 4-м:

«Об устройстве заседания по „Ревизору“.

а) Ввиду невозможности устроить предварительное заседание с участием В. Э. Мейерхольда (за отказом последнего) публичного заседания не устраивать.

б) Известить В. Э. Мейерхольда об этом.

в) Составить описание спектакля»[319].

Многие критические высказывания, касающиеся «Ревизора», были Мейерхольдом решительно отвергнуты, что совершенно не обязательно означает, что тезисы критиков были неточны, а суждения опрометчивы. Возможно, Мейерхольд понимал опасность иных утверждений, высказанных публично, – и защищался. Сборника «описательных рецензий» театроведов ГАХН, посвященных «Ревизору», Мейерхольд так и не увидел.

Похоже, что именно споры вокруг и по поводу мейерхольдовского «Ревизора» подтолкнули Сахновского к написанию существенной работы теоретического плана: «Режиссерский текст спектакля (Режиссерский экземпляр пьесы)»[320]. (Тезисы Сахновского и обсуждение доклада см. в главе 8.)

20 января 1927 года с докладом о «Ревизоре» на Теасекции еще раз выступит Н. Л. Бродский. Отвечая на вопросы обсуждавших, он заявит: «Мейерхольд идет от Мережковского. Он самый консервативный из всех режиссеров»[321].

Московская пресса обрушивается на режиссера с критикой спектакля, нередко – уничижительно грубой. В мейерхольдовской постановке видят и асоциальность, и мистику, и чрезмерный, агрессивный эротизм. Многие пишут о провале. Не найдя поддержки в кругах московских критиков, 24 января 1927 года Мейерхольд уезжает в Ленинград, к критикам, поддержавшим его спектакль. Выступает с докладом о «Ревизоре» и принимает участие в публичном диспуте. В московской Теасекции ГАХН он так и не появится.

Споры вокруг «Ревизора» продолжались весь следующий, 1927 год. Стоит отметить, что в защиту спектакля неожиданно выступили записные «консерваторы» – А. Р. Кугель и Луначарский. Практически все критики, размышляя об увиденном, вспоминали путь режиссера, связывая в единое целое «Балаганчик» и «Рогоносца», «Лес» и «Мандат». А. Л. Слонимский (в статье «Новое истолкование „Ревизора“») писал: «В „Мандате“ затронута уже современная обывательщина, последняя сцена разработана как эскиз „Ревизора“»[322]. П. Зайцев видел в спектакле «процесс оплотнения и омертвения жизни»[323].

28 мая 1927 года в Отчете Теасекции за 1926/27 академический год будет аккуратно сказано: «В закрытых пленумах 20 и 24 декабря с докладами на тему о „Ревизоре“ в ТИМе выступили В. Г. Сахновский, Н. Л. Бродский, В. А. Филиппов, П. А. Марков, И. А. Новиков, Н. Д. Волков, и все эти речи, в свою очередь, вызвали длительное обсуждение»[324].

В последний раз о спектакле Мейерхольда на Теасекции ГАХН вспомнят спустя полтора года после премьеры, когда 6 апреля 1928 года на подсекции Теории Теасекции Ю. С. Бобылев представит доклад: «Опыт режиссерской записи спектакля „Ревизор“ в ТИМе»[325].

Вскоре после премьеры появилось несколько книг, посвященных спектаклю.

Это «Гоголь и Мейерхольд» («Ревизор»). Сборник литературных исследований ассоциации Ц. Д. Р. П. Под ред. Е. Ф. Никитиной. (М.: Никитинские субботники, 1927). Среди авторов сборника – А. Белый, Л. Гроссман. Здесь же, в сборнике «Никитинских субботников» напечатаны и выступления Мейерхольда с М. М. Кореневым.

«Ревизор» в Театре имени Вс. Мейерхольда: Непериодическая серия по вопросам современного театра, издаваемая Отделом истории и теории театра (Л.: Academia, 1927). Книга составлена из статей по докладам, прочитанным в заседании Отдела истории и теории театра Государственного института истории искусств в Ленинграде 21 декабря 1926 года. Среди авторов – А. А. Гвоздев, В. Н. Соловьев, А. Л. Слонимский, Я. А. Назаренко, Э. И. Каплан.

Наконец, книжка Д. Тальникова («Новая ревизия „Ревизора“: Опыт литературно-сценического изучения театральной постановки». М.; Л., 1927), спектакль не принявшего и вступившего в полемику с Гвоздевым.

А. А. Гвоздев (в статье «Ревизия „Ревизора“»)[326], расширяя контекст разговора, говорил об остром кризисе театра: «Последние два сезона прошли под знаком отказа от поисков новых методов театральной работы. Как в Москве, так и в Ленинграде заглохли эксперименты…» Гвоздев описывает «темноту и тесноту» мира, запечатленного в «Ревизоре», выстроенность его диагональных движений; критик видит, что спектакль – «квалификационная площадка актера», на которой подготовленный актер обретает громадные возможности, а актер слабый не может скрыть своего непрофессионализма. Но самое главное – Гвоздев заявляет о принципиальной важности мейерхольдовского спектакля: он открывает новые пути не только для театра драматического, но и для театра оперного (в связи с чем автор подробно разбирает музыкальную структуру и систему лейтмотивов «Ревизора»).

Несмотря на сравнительно небольшой объем этих книг, их значение трудно переоценить. Дрались за спектакль А. Белый и А. А. Гвоздев, А. Л. Слонимский и В. Н. Соловьев. Много лет спустя режиссер Л. В. Варпаховский, ученик Мейерхольда, спрашивал давнишнего его знакомца Д. Д. Шостаковича, какой спектакль Мейерхольда произвел на него наибольшее впечатление. И Шостакович (видевший не менее полутора десятка режиссерских работ) ответил: «Может быть, „Ревизор“… Может быть, все-таки „Ревизор“ <…> Несомненно, было соприкосновение с „Носом“. Может, поэтому он и произвел на меня тогда наиболее сильное впечатление»[327].

В конце года подсекции представляют планы на четыре месяца, с января по апрель 1927 года. Сахновский сообщает, что предполагаются следующие работы: «1) Рассмотреть с методологической точки зрения вышедшие на русском языке теоретические сочинения по театроведению <…> 2) Заслушать доклад о социологическом методе в театроведении <…> 5) Продолжить обсуждение книги Станиславского „Моя жизнь в искусстве“, разбирая доклады, посвященные проблемам книги»[328]. (Среди них: П. А. Марков. Метод Станиславского писать об искусстве; П. М. Якобсон. Значение книги Станиславского для театроведческой науки; Л. Я. Гуревич. Проблема актера в книге Станиславского.)

Кроме разработки этой темы, планируются следующие доклады: В. Г. Сахновский. Работа режиссера над текстом автора; Н. Д. Волков. Обзор театральной литературы за 1926 год; и вновь П. М. Якобсон. Структура театрального предмета (совместно с Философским отделением).

Предлагается также подготовить сборник «Театры Москвы под знаком октября» под редакцией Бродского, авторами которого должны стать Марков, Филиппов, Могилевский, Родионов[329].

«С середины 20‐х годов особое внимание многих ведущих ученых ГАХН обращается на работу Театральной секции, – пишет современный исследователь. – Театральная эстетика, мастерство актера приобретают характер одной из самых значимых иллюстраций общих методологических положений о внутренней форме художественного произведения и формирования культурного сознания индивида <…> И именно Театральная секция постепенно становится местом межпредметных исследований…»[330]

К этому времени Теасекция завоевала авторитет, деятельность секции достигла своего расцвета. Устоялась ее структура, сотрудники притерлись друг к другу, интенсивность докладов в эти месяцы максимальна, идет важная теоретическая дискуссия, пишутся и печатаются книги. Все большее число известных людей посещают открытые заседания, участвуют в обсуждениях, следят за печатными работами членов секции. Из «Расписания часов занятий сотрудников ГАХН на 1926–27 гг.» можно узнать, что Теасекция собирается трижды в неделю (по понедельникам – в шесть вечера, по вторникам и четвергам – в пять) и что «наблюдение за достаточной производительностью и интенсивностью труда сотрудников, за полной нагрузкой рабочего дня каждого сотрудника <…> в каждом отделе лежит на заведующем отделом»[331].

В 1925–1926 годах сотрудники Теасекции сумели развернуть основные направления исследований, не только соединив теоретические разработки с историческими экскурсами, но и пристально следя за актуальным «живым» театром в его ярчайших проявлениях. Кажется, осталось еще немного и основы новой гуманитарной науки, увлекательной для многих – не только тех, кто ее создает, но и близких по духу, по душевной склонности, – будут заложены, прояснены, выстроены в систему. Но началось и проникновение в академическую среду ранее немыслимых поручений, исполнение которых исподволь разъедало самую сущность научного познания.

Страшный мейерхольдовский «Ревизор», по выражению потрясенного Маркова, брошенный в 1926 год, вобрал в себя (и дал ощутить застигнутым врасплох критикам) идущие в обществе тектонические сдвиги много раньше теоретиков. Доклад Маркова о социальном заказе, читанный в течение двух заседаний – в конце 1926 и в начале 1927 года, – обозначит новые веяния в государстве, которые незамедлительно изменят и ход научной жизни.

Глава 4

Строгая наука и философствование о театре: методологическая полемика в. Г. Сахновского – П. М. Якобсона. 1925–1928

К 1910‐м годам изменились представления о возможностях и назначении театрального искусства. Уже не поучающая «кафедра» и тем более не всезахватывающее, лишенное рефлексии пространство ритуала. А что же? Что составляет художественную уникальность, душу театрального искусства?

Для лучшего уяснения сущности полемики, которая развернулась в Теасекции ГАХН в середине 1920‐х годов, полезным представляется отступить на шаг назад и напомнить о тех дискуссиях вокруг театрального искусства начала века, в которых пытались определить статус, функции, особенности («специфичность») театра как художественного феномена.

Пишущие о театре спорили не о конкретных спектаклях – они размышляли о философии театра, его природе, назначении сценического искусства. Среди прочего это означало, что явственен был общественный запрос на теорию.

После появления яркой и провокативной статьи Ю. И. Айхенвальда, появившейся вслед за его нашумевшей публичной лекцией, с попыткой ниспровержения театра как самостоятельного вида искусства, развернулись бурные споры о сущности театра. Критик заявлял: «Я думаю, что театр переживает в наше время не кризис, а конец <…> в том смысле, что выяснилась его <…> принципиальная неоправданность. <…> У театра вообще нет своей сферы, своего дома, своей автономной сути… вернее, нет у него даже никакой природы, нет у него специфичности. <…> Не будь литературы, не было бы и его…»[332]

Но в начале XX века художественное первородство сцены мало-помалу начало осознаваться. Становится очевидной независимость собственно театрального искусства от драмы как готового, предшествующего спектаклю текста.

Издавна, казалось бы, всем известный предмет театра менял свои очертания. На смену говорящим людям, докладывающим фабулу пьесы со сцены, где основным средством сообщения информации являлся словесный элемент, шел целостный образ спектакля – организованное особым образом метафорическое пространство. (Что означало, если проводить параллель с литературой, – осознание главенства сюжета над фабулой, событийным рядом. Так, в пьесе Чехова реплика персонажа о жаре в Африке, не утрачивая свой прямой смысл, сообщает о психологическом состоянии героя. В актерской игре это получит определение «второго плана».)

Принципиальное отделение собственно театрального искусства от литературной основы представления и безусловно связанный с ним процесс утверждения режиссуры как профессии дали сильнейший толчок формированию отечественного театроведения.

Напомню, что в рефлексию по поводу театра как искусства были погружены в эти годы не только теоретики, эстетики, искусствоведы, но и практики театра, такие как Станиславский, Мейерхольд, Таиров, Сахновский и др. Свои позиции публично предъявили все действующие научные и художественные силы, от режиссеров и театральных критиков до историков театра, исследователей-методологов и философов.

Станиславский видел сущность театра в воплощении «жизни человеческого духа». (И со временем все яснее становится классическая точность формулы.) Вахтангов исповедовал «фантастический реализм» сценического искусства, отрицая отражающие «жизненные» (реальные) формы как безусловную сущностную ложь. Еще резче против жизнеподобия на сцене выступал Мейерхольд. Он манифестировал условный театр – сегодня мы бы сказали – театр концептуальный, не психологический, а театр идеи. Совершив прорыв в режиссерском деле, он стал мыслить не только материалом роли, актером, но и пространством, мизансценой, то есть движением, развернутым во времени, превращая сценическое место действия в метафорическое воплощение концепции. Позже режиссер идет дальше, стремясь осуществить слом единого ракурса восприятия, пытаясь передать принципиальную множественность прочтения не просто театрального текста – видения мира.

Таиров утверждал, что сцена – реальность, но реальность иная, уходил от средних жанров и какого бы то ни было бытовизма к жанрам предельным: высокой трагедии и комедии.

При этом Ф. Ф. Комиссаржевский вступал в полемику со Станиславским, «уличая» режиссера в неверности терминологии, Мейерхольд – с тем же Станиславским, противопоставляя искусству «переживания» – «биомеханического» актера; эстетизирующий человеческие чувства Таиров – с якобы «производственником» Мейерхольдом…

Замечу, что почти все они входили в состав Театральной секции ГАХН. Но дело, конечно, было вовсе не в этой формальной принадлежности, а в том, что перед этими людьми задачи, казалось бы, сугубо теоретические, «отвлеченные», вставали как задачи жизненно важные. Без выработки методологии они попросту не могли успешно двигаться в профессии.

В полемических выпадах точнее формулировались убеждения каждого, оттачивались аргументы. Режиссеры – доспоривали спектаклями. Исследователи же театра стремились выработать аналитический язык.

Становление театроведения в России начала XX века в качестве специальной отрасли гуманитарного знания – процесс, не только тесно связанный с формированием режиссуры как профессии нового типа, но и инициированный им. Большой удачей стало то, что по стечению обстоятельств, о которых уже шла речь, новую науку создавали люди университета, осведомленные в течениях современной научной мысли, открытые к новому знанию и готовые включить свой исследовательский ресурс в интеллектуальное освоение театрального искусства.

Необходимость овладеть методами анализа такого сложного художественного феномена, как спектакль, его метафизики и структуры, поэтики в целом и назначения каждого элемента в отдельности подталкивала к поиску совершенных интеллектуальных инструментов. Восприимчивость сотрудников Теасекции к новейшим философским веяниям и свежим теоретическим идеям (прежде всего – опоязовским) оказалась как нельзя более кстати.

Идеи европейской философии (в частности, складывающаяся феноменология), так много обещавшие в 1910–1920‐х годах, проникали в Россию, будучи воспринятыми «из первых рук». Современный исследователь пишет: «Ближайшим к формализму собственно философским течением была феноменология, выдвинувшая лозунг „назад к вещам“ и призвавшая вернуть сознанию актуальный опыт, добиться концентрации на „силуэтах“ вещей… имеет место общая стратегия избавления вещи от навязанного ей смысла… своего рода терапевтическая очистка – сознания у феноменологов и словесности у формалистов»[333].

Стремление к «первовидению» любого известного текста, необходимое режиссуре, опиралось на те же идеи. Режиссерские экземпляры Станиславского, опубликованные четверть века назад[334], собственно, и запечатлели процесс избавления от устойчивых стереотипов прочтения той или иной пьесы. Схематизм драмы разворачивался автором мизансценического решения в романное течение спектакля, словесные схемы напитывались на сцене конкретикой жизненных реалий.

Напомню, что наиболее действенной и авторитетной не только для участников Теасекции ГАХН, но и для российской художественной элиты оказалась немецкоязычная научная традиция, безусловно самая влиятельная в начале XX века. (О влияниях театрального толка, мейнингенцев на творчество раннего МХТ, хорошо известно.)

Многие побывали в Германии, учась либо работая. Сахновский, окончивший университет во Фрейбурге, испытал на себе влияние идей Г. Риккерта; философ, оставивший яркую работу о типологии актерского творчества, Ф. А. Степун до месяцев работы в ГАХН семь лет провел в Гейдельбергском университете у В. Виндельбанда; литературовед В. М. Волькенштейн, исследовавший строение драмы, до того как начать работу в качестве секретаря Станиславского и стать заведующим литературной частью Первой студии МХТ, тоже некоторое время учился в Гейдельберге; Шпет работал у Э. Гуссерля; Б. И. Ярхо стажировался в Гейдельбергском и Берлинском университетах; частый гость Теасекции Б. Пастернак в молодости посещал философский семинар Г. Когена в Марбурге. «Немецкоориентированным», безусловно, был Мейерхольд, немец по происхождению, свободно читавший по-немецки, внимательно изучавший работы немецких теоретиков театра, и т. д.

Не случайно заседания Теоретической подсекции Теасекции ГАХН открылись докладами, связанными с состоянием дел в германской науке о театре: процессы становления науки о театре в России и Германии шли параллельно, перекликались. (Собственно, сам термин «театроведение» был введен немецким исследователем театра Максом Германом в 1901 году.) Два вечера Д. Чужой (Аранович) рассказывал «О работе Макса Германа»[335]. Марков прочел доклад «Театроведение в Германии»[336], съездив для этого в командировку; Гуревич сделала обзор немецких исследований в области психологии актерского творчества[337]. Позднее Якобсон анализировал фундаментальный труд Г. Дингера «Драматургия как теоретическая проблема»[338] и работу Г. Ретшера «Воззрения на искусство актера»[339].

Сотрудник ленинградского Института истории искусств, «формалист» Гвоздев особо отмечал влияние на него немецкого режиссера и исследователя театра Г. Фукса[340]. А одна из его ключевых работ[341] была построена на скрупулезном разборе фундаментального исследования М. Германа[342]. Характеризуя его, ученый обратит внимание читателя на «непрерывную преемственность университетской работы над вопросами театра и его истории», подчеркнув значение научно-театральной атмосферы и среды (хотя и в Германии исследователь констатирует отсутствие «специального историко-театрального метода»[343], соглашаясь с суждением Германа о «преднаучном состоянии» исследований о театре).

Вот это «преднаучное состояние» и пытались преодолеть ученые, собравшиеся в Теасекции ГАХН. Необходимо было выработать метод исследования, очертить его границы, показать его место в общей системе гуманитарного знания.

При обсуждении театра как художественного феномена исследователи апеллировали к философским работам, их основополагающим концепциям. «Драма существует в качестве законченного художественного произведения. Возвышает ли актер его в искусство второй потенции?»[344] – таким вопросом задавался Г. Зиммель[345], разбирая конвенции, структуру и восприятие театрального произведения. Голос философа становился заочным участником актуального спора теоретиков театра.

Зиммелевское определение искусства театра как «искусства второй потенции» было подхвачено Шпетом. Именно Шпету принадлежала особая роль не только в усвоении философских идей, но и в их трансляции в театральную среду – и из‐за его заинтересованного внимания к этой сфере художественной деятельности, и просто в силу личных дружеских связей с московскими режиссерами и актерами. Хотя театр как предмет исследования, по-видимому, не входил в число приоритетных для философа, тем не менее ему принадлежат две важные работы: «Дифференциация постановки театрального представления» (1921)[346] и «Театр как искусство» (1922).

В статье «Дифференциация постановки…», как уже было сказано, впервые в прямой связи с фактами театральной истории автор говорил о герменевтике, методологически объясняя принципиальную неисчерпаемость возможных интерпретаций классических произведений. Но более важна для нашей темы вторая работа Шпета: «Театр как искусство» (автор представил ее впервые на лекции в Камерном театре у Таирова). В ней Шпет вслед за Зиммелем рассматривал театр как самостоятельную художественную практику, споря с теми, кто ставил под сомнение принадлежность сцены к искусству:

«Театральное действие есть <…> какое-то условное, символическое действие, есть знак чего-то, а не само действительное что-то, произведенное <…> Проблема этой условности и есть собственно проблема театра: театр как таковой ищет ее практического решения, всякая теория театра как искусства ищет ее теоретического оправдания, – писал Шпет. – Материал сценического искусства требует размещения во времени и трехмерном пространстве. <…> Художественное творчество и в своем смысле, и в своем осуществлении есть искусство созидания внутренних форм <…> Та „действительность“, которая создается искусством, не есть окружающая нас действительность нашего жизненно-практического опыта <…> а есть действительность особых свойств и особого восприятия – действительность отрешенная»[347].

Концепция сценической реальности как отрешенной действительности Шпета была развитием зиммелевского определения искусства театра как «искусства второй потенции». Разрабатывая театроведческую терминологию, сотрудники Теасекции исходили из круга этих идей.

29 мая 1925 года на Пленуме Теасекции Якобсон[348] читает доклад «Элементы спектакля и их эстетическое значение»[349]. По всей видимости, это та самая упомянутая в curriculum vitae работа, которой он занимался на философском отделении Московского университета.

Молодой исследователь, вслед за Зиммелем и Шпетом (вполне возможно, что зиммелевские идеи были усвоены им именно под влиянием Шпета, хотя и сам Павел Максимович свободно читал по-немецки и немало переводил с него), отвергает теорию синтеза, утверждает художественную цельность и родовую уникальность театрального искусства:

«Театр представляет из себя самостоятельное искусство. Специфичность его состоит в том, что предмет искусства дан в трехмерном пространстве и во времени, что материал, из которого он строится, своеобразен и неповторим, что внутренние формы, которые этот материал оформляют, отличны от внутренних форм всех других искусств».

А далее Якобсон выдвигает еще одно важное положение:

«Театральное действие есть изображение человеческих характеров с душевным строем. Все средства актера служат целям такой экспрессии. Воспринимаемый нами предмет есть экспрессивность, получившая художественное оформление. Т. к. всякое выразительное, экспрессивное движение есть жест в широком смысле слова, то все театральное действие может быть определено как развернутый жест. Анализируя понятие жеста, взятого в таком смысле, исследуя ему присущие формы, мы можем открыть существо театрального действия».

Якобсон использует гуссерлевский (идущий от Гумбольдта) термин «внутренних форм»[350] и предлагает концепцию экспрессивного жеста как идею первоосновы театрального искусства. Перед нами приверженец формальной школы, намеренный изучать театр как целостную семантическую структуру.

Напомню, что анализ актерского искусства как эволюции жеста занял центральное место в гвоздевском реферате работ Германа. Герман противопоставляет натурализму актерских приемов, применявшихся в масленичных играх, сценическое искусство в драме высокого стиля, где «господствует определенная система телодвижений, стилизованный, условно-типический жест, без индивидуализации и без сопровождения мимикой. <…> Вскрытие и конкретное определение этой системы дается путем многосложного изучения жеста в различных областях художественного творчества данной и предшествующих эпох. <…> Это сравнительное изучение различными способами освещает жест средневекового театра и дает ясную картину развития актерского движения от ранней эпохи средневекового театра, с ее однообразными жестами, всецело еще связанными библейским текстом, – к натурализму, индивидуализации и патетичности жестикуляции, появляющейся в сценических зрелищах на исходе средних веков»[351].

Якобсон же говорит о жесте как знаке, но это и есть основа театральной азбуки, его (минимальный, то есть далее нерасчленимый) первоэлемент. А система жестов и есть то, что образует семантический театральный алфавит. Жест рефлексивен – а если это рефлексивность, то он и есть искомый инструмент выражения, основанный на определенности конвенции между актером и публикой. В нем выражены и время, и его понимание (интерпретация); и «общее» (типовое), и индивидуальное.

В полемику с выдвинутыми Якобсоном положениями вступает Сахновский[352], который полагает, что докладчик «формулирует предмет искусства театра <…> значительно уменьшая возможности, заложенные в театре»[353]. Практику театра аналитический метод Якобсона представляется чрезмерно отвлеченным, игнорирующим «особый театральный мир». Одно из ключевых положений доклада (о жесте в широком смысле слова как сценическом знаке) им оценено не было.

Спустя полгода, в ноябре 1925-го, Гуревич делает, казалось бы, вполне служебное сообщение на тему «Библиография о предмете театра»[354]. Но в прениях Сахновский задает важные вопросы: «Что положено в основу выборки из имеющегося обширного материала того, что относится к данному вопросу? Не приходится ли исходить из какого-то понятия театра, общего для всех эпох, которые затрагивает данная библиография, – не имеется ли скелет, который проходит через все названные произведения? Каково же это определение театра, которое вскрыло бы всю его глубину?»

Любовь Яковлевна отвечает, что «определение сущности театрального искусства в смысле захвата его в глубину еще никто не дал. Театр представляет из себя нечто загадочное». Сахновский подхватывает эту точку зрения: «Театр иногда приобретает характер популярных, понятных искусств, но вообще он непостижим, как обычные предметы. Он иррационален в своих основах».

Якобсон не соглашается: «Уже из того, что мы можем говорить о театре, вытекает, что мы можем его постигать. Вопрос о рационализме и иррационализме снят уже в философии. Говоря о постижении театра, мы вовсе не должны думать, что имеем дело с рассудочным пониманием. Предмет театра действительно сложнее всех искусств, но он ничем от них по своей природе принципиально не отличается»[355].

Так завязывается эта захватывающая дискуссия, на протяжении нескольких лет продолжавшаяся на заседаниях Теасекции и привлекшая немало заинтересованных участников.

Любовь Яковлевна отодвинута в сторону, спорят Сахновский и Якобсон. И речь вовсе не о библиографии, а о принципиальной постигаемости – либо непостигаемости театра как художественного феномена, о сущности театра и методах его познания. Дискутанты – режиссер, историк театра, эссеист Сахновский и философствующий теоретик, недавний выпускник Московского университета, последователь Гуссерля и Шпета Якобсон, – развивая свои положения, представляют все новые и новые аргументы в пользу выдвинутых идей.

Полемика философа – с «человеком театра», искусствоведа-методолога с театральным практиком выявит сущностные разногласия их позиций, полярность воззрений не только на театр, но и на науку о театральном искусстве. Точку зрения первых репрезентирует Якобсон, который настойчиво стремится перевести размышления собеседника в план теоретической рефлексии. Понимание театра теми, кто его создает, последовательнее и энергичнее прочих отстаивает Сахновский (хотя, конечно, в полемике принимало участие значительно большее количество людей, среди которых были не только театральные знатоки, такие как Марков и Гуревич, но и методологи искусства О. А. Шор и Н. И. Жинкин и другие, о чьих суждениях тоже будет сказано).

Оценив принципиальную важность прояснения основополагающих концепций того, что представляет собой искусство театра и как именно возможно его изучение, подсекция Теории устроит собеседование на тему: «Театр как предмет театроведения»[356], вступление к которому (превратившееся в доклад) произнесет Сахновский. Он предложит и рабочее определение объекта исследования:

«Театр есть искусство, где играют, катастрофически сталкиваясь, четыре самостоятельных силы: актер, текст, режиссер и пространство сценического действия» – и развернет программу исследований театра. Первоочередной Сахновскому видится задача ответить на три вопроса: «что есть театральная форма, театральный материал и театральное содержание».

«В театре мы всегда присутствуем на страшном бое и приходим смотреть на смерть», – уверен режиссер. И поясняет мысль: «И если Астров не полюбил Соню[357], то в конечном счете и это игра со смертью».

Определения, данные докладчиком, по мнению обсуждающих, не проясняют принципиально объект изучения.

Гуревич полагает, что «борьба сил не есть понятие катастрофы», и предлагает все же уточнить, какова природа театра. Якобсон также настаивает на том, что необходимо «установить самое понятие театра как художественного предмета» и поставить проблему, как его возможно исследовать. Волков напоминает, что, ставя отдельные проблемы, нужно «все время иметь в виду тот метод, каким надо изучать основные проблемы театроведения, чтобы ответ на них имел общеобязательное значение»[358].

«Собрание постановляет просить Л. Я. Гуревич сделать доклад о литературе, посвященной данному вопросу, П. М. Якобсона – сделать доклад на ту же тему, что и Сахновский»[359].

И 3 декабря 1925 года Якобсон читает доклад «Театр как предмет театроведения»[360].

К сожалению, ни текст доклада, ни даже его тезисы не сохранились, и реконструировать сказанное мы можем лишь «в отраженном свете» – по стенограмме обсуждения. Из нее выясняется, что Якобсон опирается на известную формулу Шпета (сцена как «отрешенная действительность») и стремится выйти к определению, в чем же состоит сущность искусства театра, методом его отграничения от «смежных явлений».

На обсуждении доклада Сахновский, исходя из принципиального положения, что «вся область театра построена на внутреннем опыте», утверждает, что «специфичность театрального предмета чрезвычайна, она и требует соответствующих умственных операций, так же как изучение творчества во сне. Театр имеет спецификум в подсознательной области. Его можно изучать чисто научно, иначе бы мы и не работали над этим. Однако в отношении к театру мы должны не идти тем же методом, как в области смежных искусств, когда мы изучаем его внешнее проявление. Надо открыть проявление внутреннего разряда, которое создает актер. Единственно, <что> дано объективно, перемещение некоторых масс – некоторая психическая масса показана как бы оптически. При теперешнем состоянии знания о театре необходимо прежде всего обратиться к материалу».

«Я не согласен с В. Г. Сахновским в том, что мы должны к театру подходить не так, как к другим искусствам, – отвечает Якобсон. – Предмет сложен, но это не значит, что его нельзя таким же способом, как и там, постичь. <…> Поскольку мы весь внутренний мир воплощаемых образов, данных в игре актеров, как-то замечаем, то значит они нам как-то даны. Предмет выявлен вовне – в тех тончайших моментах актерского действия, которые мы воспринимаем. Речь вовсе не идет об изучении жеста как внешнего движения <…> но об усмотрении полноты предмета <…> Термины „отрешенная“, „художественная“, „действительность“ берутся не просто так, а они указывают на ту сферу бытия, в которую должен быть отнесен предмет театра»[361].

Якобсон вновь акцентирует условность (фиктивность) природы театра и возвращается к необходимости изучения жеста, пытаясь перевести дискуссию в план теоретической рефлексии. Сахновский заявляет о недостаточности фактологической базы для обобщающих умозаключений. Ключевое же расхождение спорящих связано с тем, что режиссер настаивает на особой («подсознательной») сущности театральной материи и принципиальной невозможности изучения театрального искусства теми же методами, что и прочих явлений культуры («специфичность театрального предмета чрезвычайна»).

Парадоксальность ситуации заключается в том, что философ (Якобсон) стремится к выработке рабочей дефиниции первоосновы театрального языка, практик же (Сахновский), напротив, философствует о предмете своей профессиональной деятельности.

Через месяц после выступления Якобсона, 14 января 1926 года, слово вновь берет Сахновский[362]. Его доклад («Предмет спектакля») – свидетельство того, что идеи формального метода мало-помалу проникают в его сознание. Сахновский согласен с тем, что простое «соединение» исследования отдельных элементов сценического произведения еще не дает его целостного понимания. Упоминает режиссер и важную, ранее не анализировавшуюся мысль о том, что в театральном зрелище наличествуют как эстетические, так и внеэстетические элементы. Наконец, предлагает свое видение назначения режиссерской профессии: «Проводником современности в широком смысле слова, живой жизни нынешнего дня, живой жизни сегодня, является некто, кого мы зовем теперь режиссурой».

В прениях С. Н. Экземплярская[363], отметив, что «в эстетике театр обычно стоит на последнем месте», поддерживает постановку проблемы докладчиком и предлагает ввести еще одну характеристику – «эстетическую потребность» человека. Новиков замечает, что в докладе есть «смешение двух напластований – „веселой науки“ и формул», между тем именно за наукообразие Сахновский упрекал его прежде. Новиков «воспринял <…> доклад больше как описание театра изнутри – пульс его». Филиппову в сообщении Сахновского недостает науки. Якобсон упрекает докладчика в неверной методологии, повторяет, что необходимо решить вопрос о самом «типе театрального единства», и подтверждает, что «наличие моментов внеэстетического порядка имеет в театре большее значение, чем в других искусствах».

«О театре очень трудно говорить, – признается режиссер в заключительном слове. – Мне бы хотелось предмет театра наиболее явственно выяснить. <…> Я не понимаю того, что в театре все уравновешено. Эти страстные моменты и есть то, что я ищу. Если по науке так полагается, то пересмотрите науку. <…> Театр, доведенный до апогея, заставляет содрогнуться. <…> Театральность – явление магическое»[364].

Очевидно, что оппоненты исходят из различных традиций гуманитарного знания. Стремясь к выработке аналитического метода, Якобсон тяготеет к формальной школе искусствоведения, ее лексическому репертуару. Сахновский же, видя предмет полемики «изнутри», противится чрезмерному схематизированию. Он прибегает к терминам, принадлежащим различным традициям, от аристотелевской «Поэтики» (катастрофа, пространство, архитектура, мелос) до современных исследований по психологии, укоренившихся в театральной среде («психическая масса», «переживания»), употребляемые докладчиком слова многозначны, даже метафоричны. Но, похоже, ни одна, ни другая традиция не способна с исчерпывающей адекватностью выразить сущность объекта изучения. Инструментарий формальной школы ввиду демонстративной его жесткости, с одной стороны, и системности – с другой – «удобнее» для анализа разомкнутой (а многим представляющейся даже хаотической) сферы театрального искусства в историко-культурной ситуации, преодолевающей первоначальную психологизирующую описательность театральных рецензентов. Но представляется, что столь несхожие подходы скорее дополняют, нежели исключают друг друга.

Далее в докладах и спорах Теоретической подсекции наступает почти годичный перерыв. Это не означает, что театроведческая проблематика исчезает из обсуждений, проходящих в стенах Академии. Так, 8 июня 1926 года в Комиссии по изучению философии искусства Философского отделения с докладом «Закрепление спектакля» выступает О. А. Шор (и Якобсон активно участвует в его обсуждении). Исследовательница утверждает:

«Всякое значительное художественное произведение в глубине своей антиномично. Оно существенно отрешенно, стремится к автаркии, и в то же время оно является ничем иным, как трансцендентальным местом всех суждений о нем. Театр лишь тогда до конца при[ме]т, а значит, по-своему и разрешит эту основную антиномию всякого большого искусства, когда найдет и осуществит формы своего материально-объективного закрепления»[365].

А в феврале 1927 года Якобсон на заседании Комиссии по изучению художественного образа читает доклад: «Виды театрального знания (театральная критика и наука»)[366], где говорит о «суждениях вкуса», которые основываются на «культурном опыте» критика, и дифференцирует различные методы постижения феномена театра: «Театральная наука имеет дело с постижением исторического движения искусства, с установлением закономерностей театрального предмета как художественной вещи, с уразумением сущности театра. Соответственно этому она разбивается на историю, теорию и философию театра».

Замечу, что не только в сознание Сахновского проникают точность формулировок «формалистов», вводимая ими лексика (теперь он тоже говорит о «спецификуме»), но и Якобсон, сближаясь со своим постоянным оппонентом в представлении о возможностях строгой науки в изучении театра, замечает: «Театр как живое создание культуры <…> является объектом отнюдь не только одного научного отношения».

Выдвинутые докладчиком (в его внутренней полемике с «театралами») положения рассматриваются философами. Ситуация переворачивается: Якобсон, которого на Театральной секции обычно критикуют за излишнее наукообразие и формализм, здесь попадает под обстрел с противоположной стороны. Выступающие сходятся на том, что в докладе недостает строгого определения сущности рассматриваемого феномена, нечетко предложено деление на различные способы эстетического познания. Так, один из обсуждающих, эстетик А. Г. Цирес, размышляет: «Если говорить о дисциплинах, которые могут быть направлены на театр, следовало бы взять театр и установить сперва его сущность. Спрашивается, что мы находим в театре – может быть, специфический образ? Тогда критик, например, уясняет не столько спектакль как он есть, а как он ему, критику, дан»[367], тем самым выходя к проблематике ценностных оснований критических суждений.

Сахновского среди обсуждавших доклад нет, но его спор с Якобсоном еще не завершен. Осенью 1927 года, с перерывом в один день, режиссер выступает с двумя докладами: «Театральное скитальчество» (26 ноября) и «Компоненты спектакля» (28 ноября)[368].

Эссе «Театральное скитальчество», текст которого, к счастью, сохранился и теперь опубликован[369], – пожалуй, самое развернутое и выразительное размышление о природе театра, оставленное Сахновским-литератором. «Так как предмет очень деликатный, то говорить о нем на языке арифметических задач не только трудно, но и невозможно. Нет в этом <…> мире аксиом, нет теорем <…> как-то не пишется параграфический учебник. <…> Говоря о театре, предпочтительнее недоговорить. Я бы сказал, что нужно лишь показать, в какую сторону хотелось бы, чтобы посмотрели, а назвать то самое, что хотелось бы, чтобы было увидено, нельзя. <…> Корни театра <…> это не концентры, вписанные цикл в цикл, а носящиеся, однако, в гармонических сочетаниях вихри, рождающие формально ощутимые образы театра, лишь в мгновениях актерских соотношений облекающиеся в композиции. <…> Театр, искусный соблазнитель, обличает вещи невидимые, невидимое и неведомое делает зримым, за то увенчан, за то наполнен толпами…»[370]

Буквально на следующий день, на совместном заседании подсекции Теории Театральной секции и Комиссии художественной формы Философского отделения, к коренному вопросу, размышления над которым, по-видимому, не оставляют его, возвращается Якобсон. Доклад называется просто: «Что такое театр»[371]. Сохранилось и иное название того же доклада: «Проблема спецификума <театра>»[372], лишний раз подчеркивающее связь театроведческих идей с поисками формалистов.

Материалы, связанные с докладом, размещены в нескольких единицах хранения, заседания проводятся дважды, из чего следует, что положения, выдвинутые ученым, всерьез заинтересовали коллег.

«Существо театрального предмета может быть уяснено, если принимается во внимание тот контекст культуры, в котором он дается, поскольку имеющий те же онт[олог]ические признаки предмет может оказаться магической, религиозной, и т. д. реальностью, – заявляет исследователь. – Театральный предмет дан в нашей культуре как действительность искусства. Все утверждения, что театр дается как иного рода действительность, должны быть отвергнуты при признании их частичной правоты. <…> Данность всего как воплощения превращает всю действительность из видимости в образ»[373].

Недавний студент отважно полемизирует не только с Сахновским, но и с приверженцами известных теорий театра вроде Вяч. Иванова и Шпета. Отвергая известные способы определения феномена сценического искусства, Якобсон предлагает рассмотрение театра через противоположение жизни и игры (предвосхищая идею известной работы Й. Хейзинги[374]) и выводит тем самым рассмотрение объекта в более широкую область культуры.

В прениях среди других выступает Сахновский. Его интонации передают реакцию человека театра, не принимающего самой возможности поползновений «постороннего», непосвященного, посягающего на интеллектуальное проникновение в магию любимого дела. Хотя Сахновский «допускает возможность речи не человека театра о театре», его удивляет «употребление терминов „игра“ и „образ“ в отношении театра», он упрекает докладчика в «чрезвычайно смутном содержании» этих терминов. «Игра в театре есть тот процесс, когда художник в театре „я – он“. Об этом докладчик не говорил. Затем докладчик ничего не говорил о „внутреннем“ образе спектакля. А без момента учета внутреннего образа спектакля нельзя говорить об образе вообще», – заканчивает он[375].

Н. И. Жинкин положения докладчика поддерживает и полагает, что доклад был не полностью воспринят оттого, что «не было риторического жеста и увлечения», то есть – из‐за неартистичности выступления оратора.

Стенограмма сообщает: «Относительно зрителя Николай Иванович <Жинкин> думает, что зритель в творении спектакля не участвует, зритель есть только указание для созидателей спектакля; 2) относительно слова Н. И. думает, что слово в театре – тоже жест; 3) отвечая Сахновскому, Николай Иванович сказал, что об игре все-таки докладчик говорил очень много, но он не показал конкретного наполнения и форм этой игры»[376].

Через неделю, 6 декабря, продолженное заседание открывается специальными «Предварительными замечаниями» Якобсона. Именно в них сформулировано последовательное, развернутое выражение целостной концепции докладчика – и того, что есть театр, и что составляет сущность актерского творчества, и какова роль зрителя, и как именно искусство театра дóлжно исследовать. Роль Сахновского как выразителя определенной исследовательской позиции, «раздражителя» и постоянного оппонента здесь особенно очевидна.

Итак, Павел Максимович заявляет:

«1. Теоретическое исследование театра лишь тогда станет плодотворным, когда кончат говорить, что театр складывается из пьесы, декорации, музыки, действий актера, режиссера и т. д. Спектакль есть целое – и как такое целое его следует брать для науки. Вопросы о драматурге и пьесе, о декораторе и декорациях в театре и т. п. – все это вопросы 2-й очереди, которые правильно смогут быть разрешены лишь на основе решения проблемы целого. Поэтому, например, все исследования о взаимоотношении театра и драмы обречены на бесплодность, так как неясно место и пределы вариации этого взаимоотношения (из‐за отсутствия решения проблемы целого). И факты из истории театра ломают все предлагаемые схемы по вопросу о драме в театре.

2. Необходимо отказаться от положения, что театр, будучи явлением очень сложным и почти неуловимым по качествам своего материала (действует человек), должен раскрываться для знания каким-то другим методом в сравнении со всеми другими искусствами.

Театральный спектакль есть выражение – самая его невыразимость, неуловимость и т. д. запечатлена в самом его выражении. Но будучи выражением, то есть тем, что нам дано, театр может быть анализирован и, следовательно, <может быть> описан в понятиях и стать предметом науки, как все другие искусства.

3. Исследование театра станет лишь тогда плодотворным и конкретным, когда будет преодолен натуралистический, естественно-научный подход к предмету – не вникающий в смысл предмета и контекста, в котором для нас только и создается театр.

Всем исследованиям формального типа, каких сторон театра они бы ни касались, как регистрирующим лишь особенности театра как вещи, должно быть указано их место и предел. Театр как конкретность культуры может быть вскрыт лишь при учете его контекста, характера подразумевания и интерпретации, в которой мы осмысляем проходящую перед нами действительность».

И наконец, произносит ключевое: «Пора отказаться от положения, что в театре наряду с жестом мы имеем слово, имеем музыку и т. д. Стихия театра есть жест. Это есть не декларация, а указание специфичности предмета. Контекст театра есть сфера игры, осознаваемой как представление и как воплощение лиц. Это принципиально заставляет нас интерпретировать всю действительность театра в аспекте жеста – будет ли это слово, декорация, музыка и т. д. Анализ жеста может вскрыть весь предмет театра. В жесте даются многочисленные „мы“, строящие театр. Эти формы могут даваться и в иных носителях – в декорациях, музыке, слове и т. д. Иного пути для раскрытия театра как целого – нет. <…> Задача исследования – читать само целостное выражение»[377].

Отчет Философского разряда за 1928/29 <академический> год сообщал: «20 ноября и 6 декабря совместно с Теоретической подсекцией Театральной секции был заслушан доклад П. М. Якобсона на тему „Что такое театр“. Докладчик признавал центральным понятие „жеста“, распространяя его на всю сферу театра. Не только движение актера, но и его голосовую модуляцию, место на театральной площадке, саму площадку, декорацию и проч. следует рассматривать как жест. В прениях, занявших два заседания, были выдвинуты проблемы зрителя – вопрос о форме его участия в творчестве спектакля и проблема определения самого спектакля»[378].

Очевидно нащупывание «верной» формулы, бесспорен напряженный поиск языка, способного описать театральное искусство, стремление увидеть спектакль как один из определенных, то есть имеющих устойчивые характеристики, феноменов культуры. Но тезисы свидетельствуют и о чрезмерно расширительной трактовке дефиниции «жест». Речь у Якобсона идет не об актерском движении, его формах и эволюции (как это было у Германа), а обо всех без исключения элементах структуры спектакля, что принципиально снижает аналитические возможности термина.

Обсуждение разворачивает веер возможных интерпретаций доклада. В прениях участвуют: Ю. С. Бобылев, В. Г. Сахновский, М. М. Морозов, Н. Н. Волков[379], Н. И. Жинкин, Б. В. Горнунг[380].

М. М. Морозов размышляет о том, возможно ли воссоздание спектакля, и сетует на то, что для решения задачи недостает строгого понятийного аппарата и присутствующие «принуждены ограничиваться смутными метафорическими описаниями».

Н. Н. Волков поддерживает положения докладчика, полагая, что «у философии есть, наряду, может быть, с меньшей полнотой практического опыта в сфере данного искусства, преимущество в смысле остроты аналитического словесного орудия. С этой точки зрения следует заметить, что докладчик ограничивал тему: театр как искусство; а так как для искусства характерны такие моменты, как спец[ифичность] творчества и ответственность за все, и отрешенность, то самые проблемы зрителя и спектакля должны ставиться и разрешаться иначе, чем это делало большинство оппонентов. Например, зритель не может участвовать как творец, т. е. – „создавать“. Оппоненты не поняли логической тонкости доклада». Б. В. Горнунг уточняет сказанное Волковым: «Мы действительно имеем дело с пересекающимися научными и художественными опытами. У тех и у других разные языки. Это можно показать на примере „эстетического“ и „внеэстетического“ моментов в искусстве. Специфический признак художественного опыта в том, что он не различает принципиально эстетическое и внеэстетическое».

Сахновский берет слово дважды. Он полагает, что дело не в том, что «театралы <…> запутались в терминах и теме, но что тема сложнее, чем как ее мыслят и как с нею расправляются философы. Возникает сомнение, что говорящие о театре знакомы с предметом. Во-первых, в этих рассуждениях смущает отсутствие терминологии. У нас нет оружия – сражаться с философами. Во всяком случае, терминологию следует искать не в этой сфере, где ищут ее философы. Термины должны быть даны в сфере театра»[381].

Наиболее конструктивным, на наш взгляд, становится выступление Н. И. Жинкина, попытавшегося, резюмируя все сказанное, выйти к более высокой степени обобщения. «Вопрос об эстетическом и внеэстетическом в театре тоже может быть разрешен согласованно. В каждом конкретном спектакле есть и искусство, и неискусство. <…> То, о чем говорил Сахновский, и было собственно в театре. Здесь был показан спецификум театра, соотношение тела актера и изображаемого»[382].

Очень недостает несохранившегося текста самого доклада Якобсона, об идеях которого вновь возможно судить лишь по отраженному свету обсуждения. Но очевидно, что положения методолога искусства транслировали аудитории утверждения, для нее далеко не тривиальные. Люди театра полагали, что роль зрителя в театре не может быть сравнима с ролью воспринимающего ни в каком ином искусстве, само же искусство театра настолько уникально, что не подлежит изучению традиционными научными методами. Философы, напротив, объясняли театралам, рассуждающим о «магии» театра и его неподвластности каким бы то ни было «строгим» (понятийным) способам рассмотрения, что не только спектакль создает зритель, но и любой художественный феномен конституируется воспринимающей инстанцией. Картина, написанная маслом и украшающая стены музея, в представлении дикаря, находящегося вне устойчивых культурных конвенций, если бы он попал в музейные залы, – была бы не чем иным, как всего лишь раскрашенной доской[383].

Итак, позиции людей театра и теоретиков искусства разошлись. Философы полагали, что предмет театра ничем не отличен от прочих искусств и потому может быть изучаем так же, как они (Шор, Жинкин, Якобсон). Люди же театра исходили из убеждения, что театр столь же непознаваем, как сновидение.

Сахновского притягивает метафизическая сущность театра, Якобсона – возможность создания ясного аналитического способа его исследования. Какое-то время дискутирующие, говоря на различных языках, будто не отдают себе в этом отчета. Но с каждым новым обсуждением это принципиальное различие языков все точнее осознается, открывая возможности продвижения вперед в видении занимающей полемистов проблемы.

Полемика приверженцев этих двух интеллектуальных течений продолжалась вплоть до исчезновения из структуры Теасекции подсекции Теории, и, несмотря на то что позиции спорящих так и не изменились, сама дискуссия, заставлявшая додумывать и четче формулировать отстаиваемые идеи, привела к осознанию важных особенностей театрального дела.

Идеи Якобсона будут подхвачены искусствоведом Н. М. Тарабукиным. Весной 1929 года он выступит с докладом «Ритм и диалектика жеста». В его тезисах жест рассмотрен как важнейший элемент решения пространства, вписанный и в актуальное время, и в историко-культурный контекст.

«1. Всеобщность языка жеста – с одной стороны, и условность его – с другой.

2. Жест есть движение, внутренне оправданное и внешне выраженное как знак.

3. Жесту, рассматриваемому как категория становления, должна быть противопоставлена поза как ставший жест и жестикуляция как механистическое телодвижение.

4. Жест – волюнтаристичен.

5. Природа жеста – диалектична.

6. Содержание жеста включает ритм, фактуру, темп и композицию.

7. Ритм – форма движения. Ритм придает жесту художественную выразительность движения.

8. Стиль жеста – продукт эпохи. Эволюцию жеста в любом виде искусства (театр, кино, танец, живопись) можно рассматривать только историко-социологически. Как природа жеста, так и эволюция жеста – диалектична»[384].

Если откорректировать лексические формы сообщения (подчеркнутое акцентирование непременной в те годы «диалектичности», употребление расхожего словосочетания «продукт эпохи» либо «волюнтаристичности» вместо «свободы»), перед нами предстанет четкая программа исследования жеста как основы театрального искусства. Таким образом, концепция, сформулированная двумя годами ранее Якобсоном, получит у Тарабукина конкретизацию и развитие.

В полемике Сахновского и Якобсона развивались два важнейших направления исследовательской мысли: традиция философствования о театре поверялась стремлением к выработке понятийного аппарата строгой науки. «Документы театральной мысли 1920‐х годов могут читаться совершенно современно, опережая концепции сегодняшней науки», – заметит современный исследователь, знакомясь с некоторыми докладами Теасекции[385].

Казалось бы, если рождается верная идея, то должно последовать и ее восприятие. Но для этого осознанным и оформленным в спорах идеям необходимо выйти к публике, стать предметом обсуждения в заинтересованной научной среде профессионалов – быть напечатанными. Этого-то и не произошло.

Нередко в России процесс усвоения новой мысли обладает особенностями, а именно: рецепция, как правило, случается не сразу и не из первых рук. Знакомство с научным открытием происходит спустя годы, нередко – десятилетия, за это время меняется историко-культурный контекст, оно, утрачивая энергию новизны, претерпевает изменения, порой весьма существенные. Не менее важно, что тайна, окутывающая (теперь) происхождение идеи, значительно ослабляет содержательные связи между тем, кто пытается работать с ее помощью, и автором. С угасанием истории рождения той или иной концепции стирается, уходит и часть ее смысла, возможна и деформация адекватности понимания.

Дискуссия о методах изучения театра как феномена искусства, его возможностях и границах, проходившая в течение нескольких лет в стенах Театральной секции ГАХН, обещала привести к принципиально важным выводам, если б не произошедшее к концу 1920‐х годов ужесточение запретительских тенденций по отношению к публичным дискуссиям по методологическим проблемам. Догматически воспринятый марксизм и диалектический материализм превращались в удобный инструмент наступления на иные теории. Когда в советской прессе стали появляться статьи, осуждающие деятельность «буржуазной Академии», в них можно было прочесть нечто вроде: «По-русски Гуссерль читается Шпет… а Бергсон – Лосев[386]»[387]. (А пересмешники подхватывали: «Нет бога кроме Шпета, и Якобсон пророк его».) Воспринимались эти уподобления как очевидные идеологические обвинения.

Театр, в начале прошлого века в яростных спорах доказывавший совершенную независимость от литературы, свою «инакость», к концу прошлого столетия освободился от слова, придя к такой форме, как невербальный театр. Тем самым определенный цикл развития театрального искусства был завершен. Слово, заметно девальвировавшееся на протяжении всего XX столетия, все больше обнаруживало и шаткость смысла, а нередко и прямую фальшь. Тело, телесность как подлинная, не лгущая реальность на исходе XX века стали распространенными и важными темами не только театроведческих, но и филологических, культурологических, философских исследований. Значащий жест, действующий в сценическом пространстве как основополагающий феномен театра, доказал свои широчайшие возможности.

Все вопросы, так или иначе затронутые в докладах Сахновского и Якобсона, до сегодняшнего дня остаются в поле внимания исследователей.

Глава 5

Дискуссия о терминах: к созданию аналитического языка театроведения. 1925–1927

С выделением театра как объекта изучения и началом формирования театроведения как отдельной отрасли гуманитарного знания неизбежно встала задача выработки не только метода, но и методики его изучения. Молодая наука не обладала ни собственными исследовательскими подходами и приемами, ни терминологическим инструментарием.

Два языка – собственно художественный язык театрального искусства, существовавший и прежде, но в XX веке стремительно меняющийся, – и стремящийся к строгости язык науки – создавались параллельно.

Как эволюционирует театр в начале XX века?

Театр отстраняется от литературы, твердо обозначая границы своей самостоятельности.

Основные конструктивные элементы, собственно, и манифестирующие специфику данного вида искусства, те же: сцена – зал, но отношения между ними меняются. За зрителем признается более активная, нежели это виделось прежде, роль.

От статичного павильона, символизирующего неколебимую устойчивость мира, театр идет к создаваемой заново для воплощения каждой пьесы трансформирующейся декорации (позже появится и специальный термин: «сценография»).

Семантическая нагруженность решения пространства тесно связана с ощущением художественного времени спектакля. Оно передается теперь и через определенный костюм персонажа (напомню, что прежде, в веке XIX, актрисы играли любую пьесу, исходя из наличных возможностей либо в одежде из так называемого театрального «подбора», либо в современных модных нарядах).

Меняется и роль музыкального сопровождения в спектакле. От прежнего, в лучшем случае иллюстрирующего фона – к сложной партитуре звучания, контрапунктически соотносящейся с движением спектакля в целом, задающей его темп, ритм, интонации, и даже – специально создаваемой для нового театрального опуса в соответствии с режиссерской идеей.

(Актер, самый значащий элемент сцены, принципиально принадлежит актуальному времени и, создавая персонаж, не может не приносить на сцену перемены в пластике, жестикуляции, интонациях и пр.)

В период формирования театроведения как науки заимствования из других областей знания, уже располагавших системой аналитических конструкций (причем не только философии, психологии, истории, литературо– и музыковедения, но и математики, геологии, физики), были неизбежны.

Важно, что абсолютная неформализованность театрального искусства была осознана в качестве вопиющего недостатка. «Какое счастье иметь в своем распоряжении такты, паузы, метроном, камертон, гармонизацию, контрапункт, выработанные упражнения для развития техники, терминологию, обозначающую те или иные артистические представления и понятия о творческих ощущениях и переживаниях, – писал К. С. Станиславский. – Значение и необходимость этой терминологии давно уже признаны в музыке. Там есть узаконенные основы, на которые можно опираться, чтобы творить не на авось, как у нас. Случайности не могут быть основой…»[388] Далее идут рассуждения о выработке сценической речи, звукописи, ритме стиха и пр.

Спустя десятилетия, размышляя о первопроходческих исследованиях Станиславского в области сценического искусства, В. Ф. Асмус констатировал: «Часть терминов взята из лексики и разговорной практики актеров, режиссеров, театральных педагогов. Другая часть – из ходячей литературы по психологии, по психологии чувств и психологии художественного творчества. Наконец, часть – из философско-моральной литературы. <…> Терминологическое одеяние системы <…> нередко было препятствием для правильной оценки ее теоретического <…> содержания»[389].

Изучение театра в ГАХН шло по двум направлениям: с одной стороны – не прекращались попытки отыскать всеобъемлющую формулу сценического искусства в русле философствования о высшем предназначении театра. (Напомню, что дискуссия о сущностных началах театра начата годом раньше и идет параллельно спору о терминах.) С другой – проявилось тяготение к формальному анализу художественной целостности, обнажению структуры, стремление отыскать дефиниции, с помощью которых стало бы возможно «ухватить» ускользающий объект.

Разделение этих двух направлений дискуссий, бесспорно, несколько формально, но полезно для большей четкости видения задачи.

Когда 30 ноября 1925 года Новиков читает доклад «Факторы сценичности пьесы», обсуждавшие говорят о более общих проблемах театроведения. О неприятии самого метода работы докладчика заявляет Якобсон: аналогии, приводимые докладчиком, механистичны (Новиков проводит параллели между действием в пьесе – и физическим действием, психологическим комплексом драматического произведения – и химическими процессами). Сахновский вступает в спор: «Я прихожу в отчаяние от тех возражений, которые делает Якобсон, требуя такой научной строгости. Я думаю, что у него есть некоторое право, так как он выступает от имени науки. Но такая наука для познания предмета театра убийственна. <…> Иван Алексеевич напрасно смущался за терминологию, которой он пользовался, – театр нужно исследовать другим путем. <…> Надо дать термины первозданные, а не выдуманные»[390].

Но что такое «первозданные термины»? Термины лишь предстояло определить (выработать). Всем известное слово «театр» должно было быть будто увиденным заново. Процессы в литературо– и театроведении тех лет протекали параллельно и были схожими. Вяч. Иванов писал в 1922 году: «В научном и художественном движении последних лет примечательна особенная устремленность внимания на существо, задачи и загадки слова и искусства словесного. Позволительно, быть может, усматривать в настойчивости <…> этих исканий одно из доказательств исторической значительности переживаемого времени как поры всеобщего расплава и сдвига»[391].

Попытки определения театра как объекта изучения делались, исходя из весьма различных направлений теоретической мысли – от философских, психологических, социологических до естественно-научных.

На что могли опираться театроведы в середине 1920‐х годов, какие идеи и формулы сущности театрального искусства были им известны?

П. А. Флоренскому принадлежала концепция, сближающая искусство сцены с архитектурой как искусством, в определенном смысле слова – техническим, инженерным, он исследовал пространственно-временные характеристики театрального зрелища. Исходя из идеи, что «вся культура может быть истолкована как деятельность организации пространства», профессор ВХУТЕМАСа по кафедре «Анализ пространственности в художественных произведениях», читавший студентам курс о перспективе, полагал, что «поэзия с музыкой сближаются, по самой природе своей, с деятельностью науки и философии, а архитектура, скульптура и театр – с техникой»[392].

Бесспорно, сотрудникам Теасекции было известно рассуждение Зиммеля: «…сценическое действо является прежде всего искусством полной чувственности, как живопись – искусством чувственности зрения, музыка – чувственности слуха <…> В том, чтобы соединить содержания бытия в такое единство, состоит сущность искусства»[393].

Высказывалась и была популярна мысль о театре как особого рода игре: «…то, что мы обычно называем театральным представлением, есть особый вид общественной игры, временами возвышающейся до искусства, но и тогда в своей психологической сущности остающейся игрой, то есть деятельностью, не ставящей себе практических целей, деятельностью свободной, стремящейся лишь к обнаружению самой себя»[394].

Развернутое и целостное представление о том, что такое театр, предложил Шпет. Он писал:

«Театр есть самостоятельное и специфическое искусство в ряду других искусств; театр имеет для себя свою литературу, живопись, музыку, а не существует только для целей литературы, изобразительных искусств или музыки. <…> Художественная задача театра – не реализация личности актера и не оживотворение литературного образа, а чувственное воплощение идеи в создаваемый творчеством актера характер. Композиционное отношение формы чувственного образа на сцене и идеи изображаемого лица есть внутренняя форма сценического представления. Оно принципиально символично. Представление актера искусственно; классический театр принципиально оправдывается эстетикой; натуралистический театр – лжереалистичен; эстетическая театральная правда – в экспрессионистической иллюзорности. Реализм театра – в чувственном воплощении закономерно возможного бытия, но не „случая“ или „стечения обстоятельств“. Это есть реализм внутренних форм действующего лица, но не обстановки действия. Действительность театрального представления, как и во всяком искусстве, есть отрешенная действительность; критерий соответствия обыденной и натуральной, или прагматической, действительности к театральному представлению не приложим»[395].

В русле этих рассуждений и двигались ученые Теасекции, наиболее последовательным из которых оказался Якобсон. Это не мешало параллельному существованию и распространению примитивного видения тех же явлений. Так, сотрудник Социологического отделения В. В. Тихонович заявлял, что дело обстоит много проще и «театр, будучи подобно прочим искусствам одной из „надстроек“, определяется в конечном счете „основанием“, т. е. техникой и экономикой данного общества в условиях его времени и места, и, в свою очередь, влияет на это основание»[396].

Якобсон и Сахновский вновь стали основными дискутантами при выработке понятия «театр».

О Терминологическом словаре впервые заговорили уже осенью 1924 года. А 18 декабря выписка из Протокола № 5 заседания Редсовета РАХН сообщала: «…издание Энциклопедического словаря признать делом принципиальной важности»[397]. Словарь планировался как один из важнейших и объединяющих проектов Академии в целом, к его подготовке были привлечены сотрудники многих специальностей. Теасекции были выделены определенные темы.

Но, приняв это решение, сотрудники Теасекции занялись другими, не менее неотложными делами и вернулись к обдумыванию идеи в сентябре 1925 года.

Решение создать Терминологический (Энциклопедический) словарь послужило толчком к созданию в Теасекции новой подсекции – Теоретической. Это – свидетельство ясного понимания учеными сложности поставленной задачи. Речь шла не просто о конкретном издании, а о выработке определенного концептуального подхода, о методологии формирующегося специфического ответвления гуманитарного знания – театроведения.

1 сентября 1925 года на заседании комиссии по Современному театру и репертуару принимается решение взамен этой комиссии «признать необходимым организовать Теоретическую подсекцию, отнеся задачи изучения современного репертуара в особую комиссию»[398]. И 5 октября проходит заседание комиссии по организации Теоретической подсекции. Присутствуют Сахновский, Поляков, Новиков, Волков, Марков. Постановили:

«Признать, что задачами Теоретической п/секции является изучение

а) методов театроведения,

б) методов театральной критики,

в) эстетической и социальной природы театра,

г) творчества мастеров театра с точки зрения устанавливаемых ими норм,

д) принципов построения современного спектакля»[399].

Избран председатель подсекции, ставящей себе столь всеобъемлющие задачи, – им стал Сахновский.

15 октября под председательством Филиппова проходит распорядительный Пленум Теасекции. Обсуждается совместная работа с Философским отделением ГАХН по теме «признаки стиля», а также сообщение Волкова о плане работы Теоретической подсекции[400].

18 октября на заседании подсекции Психологии актерского творчества разбираются тезисы на тему «Актер» для Словаря. Гуревич, докладывая собравшимся свой вариант словарной статьи, говорит, что у нее «возникают различные сомнения философского порядка, для <разрешения которых> желательно ознакомиться с определением основн[ых] понятий, как они даны в философском словаре».

Мысль поддерживает Сахновский. Два театроведа-книжника оказались едины. Конечно, к ним не мог не присоединиться и Якобсон.

22 октября 1925 года датируется следующее заседание Теоретической п/секции. Протокол № 3 Организационного заседания подсекции (председатель – Сахновский, ученый секретарь – Волков) сообщает:

«Слушали: вопрос о программе занятий Теоретической п/секции в 1925–26 гг. Постановили:

1. Начать в первую очередь работу по изучению методов театроведения: изучение вести в порядке анализа следующих вопросов: 1) что такое театр как объект театроведения; 2) объем театроведения; 3) вспомогательные дисциплины театроведения; 4) метод театроведения.

В повестку заседания 5 ноября поставить обсуждение первого вопроса. Предложить членам Теоретической подсекции представить свои соображения в виде кратких тезисов»[401].

По-видимому, тезисы представил один только Сахновский. Их и обсуждают 5 ноября, когда он читает вступление в беседу на тему: «Театр как предмет театроведения»[402]. Это выступление Сахновского – еще и ответная реплика на доклад Якобсона («Элементы спектакля и их эстетическое значение»), прочитанный весной, 29 мая. Сугубо теоретический спор Якобсона и Сахновского тесно переплетен и трудноотделим от начавшейся дискуссии о терминах.

Спустя неделю, 12 ноября, Гуревич рассказывает о библиографии предмета – научной литературе о театре. В частности, Любовь Яковлевна констатирует, что «при распределении материала, которое, конечно, предполагает усмотрение чего-то общего в нем, она руководствовалась следующим принципом: имеются два подхода к театру. Один идет от литературы (драматургии), другой – от театра как такового. Определение сущности театрального искусства, в смысле захвата его в глубину, еще никто не дал»[403].

Эти два сообщения, Гуревич и Сахновского, и их обсуждение – первые подступы к систематической работе над словарем.

10 мая 1926 года проходит первое заседание только что организованной Комиссии по художественной терминологии (Терминологической комиссии)[404]. Но лишь с окончанием летней паузы, 23 сентября 1926 года, на следующем ее заседании Филиппов выступает с сообщением об общих принципах Словаря.

На том же заседании в связи с предстоящей работой постановляют:

«Просить Сахновского представить номенклатуру слов, относящихся к сцене,

Н. Д. Волкова – относящихся к зрительному залу,

Якобсона – представить дополнительный список слов.

Установить срок сдачи слов 15 ноября 1927 г.»[405]

Свыше двадцати заседаний Терминологической комиссии, посвященных обсуждению термина «театр», распределились так:

10 мая, 23 и 30 сентября, 11, 25 и 28 октября, 8, 11, 18, 22 и 25 ноября, 13 декабря 1926 года; 17, 24, 25 января, 8 февраля, 1, 10, 18, 30 марта и (последние, судя по сохранившимся документам) 2 и 8 июня 1927 года.

30 сентября в протоколе № 1 заседания подсекции Теории (на котором присутствуют Н. Д. Волков, П. М. Якобсон, А. И. Кондратьев, В. Г. Сахновский, П. А. Марков, И. А. Новиков, Л. Я. Гуревич, В. М. Волькенштейн), пунктом вторым повестки дня стоит: «Обсуждение термина „театр“».

Сахновский информирует собравшихся об общем производственном плане работ подсекции Теории. Гуревич, соглашаясь с планом, напоминает о работе над Терминологическим словарем, предлагая больше внимания уделить проблеме словарных статей.

На том же заседании присутствующие высказываются по первому пункту схемы, предложенной Комиссией по терминологии для выяснения термина «театр»[406].

Сахновский представляет тезисы «„Театр“ (смысл, значение)».

В прениях Волков предлагает разбить статью на три части: а) термин «театр» в его исторической судьбе, б) словоупотребление термина, в) «театр» как искусство. При этом первые две части считать подсобными, а третью – главной.

Предложение Волкова принимается. Решают:

«Отметить в статье путем указания на соответствующие словарные статьи возможность рассмотрения „театра“ в других планах: а) как социальное явление, б) как объект науки.

Подчеркнуть в статье указание Л. Я. Гуревич о том, что словоупотребление „Театр Островского, Гольдони“ в смысле собрания драматических произведений подразумевает, в отличие от ученой драмы, такое собрание произведений, которое подлежит использованию в театре.

Размножить тезисы В. Г. Сахновского, разработанные по схеме Терминологической комиссии по термину „театр“, и разослать их членам теоретической подсекции для дополнения».

11 октября 1926 года вновь обсуждаются тезисы Сахновского[407].

18 октября Гуревич представила свои предложения по термину «Актер»[408].

25 октября все желающие принять участие в дискуссии ознакомились с тезисами Сахновского, и обсуждение термина «театр», теперь уже разбитое на отдельные положения, продолжается. Сахновский представляет свой вариант первого пункта тезисов о театре. И на том же заседании свой вариант «Отграничения „театра“ от других видов действий» зачитывает Якобсон[409].

Гуревич информирует собравшихся о решениях, принятых на заседании общей Терминологической комиссии ГАХН.

«Первый том выпускается в ближайшее время первым выпуском, – сообщает она. – Он является общим томом по всем искусствам и включает термины философского, социологического и психофизического порядка. Что касается словарей секций, то они издаются размером в 20 листов, кроме индекса и иллюстраций. Слова, имеющие терминологический характер, не впитываются в большие статьи, но даются в виде самостоятельных, хотя бы небольших статей. Что касается номенклатуры, то она впитывается в отдельные словарные статьи. В словарь могут быть включены термины устаревшие».

Любовь Яковлевна зачитывает слова, общие с другими секциями, могущие оказаться существенными для театрального словаря.

«Постановили: включить термины „вкус“, „академизм“, „влияние“, „барокко“, „возрождение“, „виртуозность“, „грация“, „декадентство“, „гармония“. Просить общую Терминологическую комиссию предоставить написанные статьи общего характера. Разметить размеры всех больших терминов. Раздать в первую очередь все термины, начиная с буквы „А“ до „З“».

28 октября Сахновский зачитывает пункт 3-й тезисов: «Отграничение театра от других искусств». Теасекция располагает двумя вариантами разработки термина, Якобсона и Сахновского[410].

Теасекция постановляет:

«а) Принять положения П. М. Якобсона об отличии театра от других видов искусств как дополнение к тезисам В. Г. Сахновского.

б) Внести поправки в п. 3 тезисов относительно начала диалектики в театре, а также о воплощении в нем лица.

в) Просить В. Г. Сахновского дать в тезисах добавочный пункт об отличии театра от кино.

г) Признать, что вопрос о фиксации театрального действия должен быть подробнее раскрыт в словарной статье»[411]. (О подходах к проблеме фиксации спектакля речь еще пойдет.)

8 ноября 1926 года на заседании Терминологической комиссии собравшиеся под председательством Филиппова сотрудники пытаются определить, какие именно слова должны войти в Словарь[412]. 11 ноября Якобсон знакомит коллег с тезисами к докладу «Система театрального знания»[413]. Еще через неделю, 18 ноября, обсуждаются 3-й и 4-й пункты тезисов о термине «театр», представленные Сахновским[414]. Они принимаются с учетом поправок.

После прений Н. А. Попов сообщает, что в его распоряжении находится около 1000 терминов, которые он подготовлял для Словаря. Некоторые термины имеют уже определения. Попов готов их предоставить, с тем чтобы он имел возможность получить список слов, подготовленный Театральной секцией.

Сахновский приветствует предложение Попова и указывает, что необходимо получить для плодотворности работы словари театральных терминов.

25 ноября обсуждение термина «театр» завершается, утверждены последние редакционные уточнения в словарную статью[415].

13 декабря на организационном Пленуме Теасекции решается множество задач: утверждаются планы работ ячеек, говорят о списке терминов, введении в Словарь иллюстраций и их количестве, а также – сборе материалов для библиографии к Словарю[416].

17 января 1927 года проходит очередное заседание Терминологической комиссии. Рассматривается перечень книгохранилищ, которые могут оказаться полезными в работе над Словарем, и список имеющихся библиографических указателей, принимают предложенный Гуревич тип карточки для Словаря. Решено просить Маркова «снестись с М. Германом и просить Институт сообщить, какие им известны библиографические указатели по театроведению на иностранных языках»[417]. Здесь же появляется двухстраничная программа библиографии по театроведению[418].

4 января 1927 года Комиссия (теперь это всего четыре человека: Сахновский, Гуревич, Кашин и Якобсон) собирается вновь. Якобсон зачитывает список слов, вбирающий в себя группы терминов. Именно этим словам будут посвящены словарные статьи, поэтому обсуждение затягивается и будет продолжено на следующий день.

25 января Якобсон представляет список в 2000 театральных слов, «любезно предоставленных Теасекцией».

На заседании 8 февраля список словарных статей утверждается. Решено «просить Н. Д. Волкова произвести работу над терминами по разделу „режиссура“, просить Н. А. Попова произвести работу над терминами по разделу „сцена“…»[419].

В марте усердная работа по Словарю продолжается, проходят несколько заседаний. 18-го утверждается окончательный список слов до буквы «К» включительно, 30 марта Якобсон зачитывает список слов от буквы «Н» до конца алфавита[420].

2 июня 1927 года Якобсон выступает с докладом «О понятии театра»[421].

8 июня Теоретическая подсекция составляет производственный план на 1927/28 академический год. Одной из задач остается «изучение современного понятия „театр“ и методов его изучения с установлением сферы их применения»[422]. Ввиду того что Теоретическая подсекция обязана представить материал по Словарю, признать необходимым реферирование основных произведений современной иностранной театральной литературы. Гуревич поручается реферирование книги Дингера[423], Сахновскому – Гагемана[424].

При чтении отчета Теасекции за 1926/27 академический год нетрудно заметить, что самым интенсивным образом работали подсекция Теории и Терминологическая комиссия, объединенные трудами над Словарем. В частности, на Терминологической комиссии при Президиуме был установлен индекс Словаря – 1560 слов и список словарных статей – 403. Среди важнейших событий отмечен разбор термина «театр», представленного Сахновским (анализу было отдано шесть заседаний)[425].

В дальнейшем сообщения о работе над Словарем из протоколов исчезают. Основательно успели обсудить всего две словарные статьи, хотя и самые важные: «театр» и «актер». Не забудем, что продолжается методологическая полемика Якобсона и Сахновского, затрагивающая в том числе и вопросы терминологии.

В недавнем издании «Словаря…»[426] о большой работе, проделанной сотрудниками Театральной секции, даже не упомянуто.

Первое, что предстояло ученым Теасекции, не являвшимся ни практиками театра, ни философами par excellence, – отыскать свой ракурс исследования, определив, что же такое театр как предмет театроведения. Необходимо было с максимальной полнотой зафиксировать, какие именно значения вкладываются во всем известное слово, выяснить его объем, с одной стороны, и отсечь не относящиеся к сути смыслы – с другой, то есть превратить слово в термин.

Обсуждение термина «театр»

Начало было положено выступлением Сахновского «Театр (смысл, значение)» 30 сентября 1926 года. Докладчик стремился к строгости изложения любимой темы.

«В объем понятия „театр“ входит:

1) сценическое представление актеров или кукол,

2) собрание сочинений драматурга,

3) стиль актерской игры,

4) место действия: площадка, фургон, здание, в котором играют актеры или куклы.

Театр есть синоним театрального искусства. В основе театрального искусства лежит искусство актера, выразительным действиям которого помогает окружающий их технический аппарат, более или менее сложный, – аппарат режиссеров, декораторов, бутафоров, костюмеров, парикмахеров, машинистов, осветителей и т. д., причем совместная их работа и организует театральное искусство».

Говоря об отграничении театра от прочих видов искусств, Сахновский утверждает: «Хотя искусство театра протекает во времени и пространстве, оно, будучи смежно с изобразительными искусствами и музыкой, имеет свой самостоятельный спецификум, совершенно отличающий его от упомянутых искусств. Театральное искусство не может быть зафиксировано при помощи какого-либо технического орудия»[427].

11 октября при обсуждении термина «театр» Новиков замечает, что трудности размышлений над этой темой связаны с тем, что «в самом понимании театра мы встречаемся с большим расхождением взглядов. Трудно осветить термин „театр“ еще в силу той страстности, с которой все к этой теме относятся».

Волков считает, что надо указать: а) словоупотребление термина «театр»; б) <…> те разграничения, которые мы находим в термине «театр», понятом как явление искусства.

Гуревич указывает, что при этом разграничении надо руководствоваться историей термина.

Новиков продолжает: «Перед нами в театре инобытие. Нельзя говорить, что у актерского коллектива есть желание заразить зрителя верой в условное как в действительное. Иногда, как в „Турандот“[428], актеры подчеркивают условность действия»[429].

Спустя месяц, 25 октября, обсуждение ключевой проблемы еще не окончено. Выступающие сосредоточиваются на первом пункте тезисов Сахновского: «Об отграничении театра от других видов действий».

Гуревич замечает, что «нельзя ставить как равнозначащую игру актеров и игру кукол. Актер – творец, кукла – нет. За ней стоит актер, и кукла есть лишь маска актера».

Сахновский вспоминает, что Крэг[430] понимал это иначе, «он считал, что театральное именно лучше всего выражается там, где нет живого».

Филиппов полагает, что «и кукла есть актер. Надо разграничить иначе, а именно разделить представление посредством живого от представления посредством механизированного. Лучше сказать не „представление“, а „воспроизведение“ действия.

Якобсон указывает, что мы говорим об объеме понятия, и понятие „театр“ предполагает возможность построения зрелища при помощи механизмов.

Кашин указывает, что спор происходит из‐за неразличения объема понятия „театр“ от словоупотребления».

Сахновский читает пункт 1-й тезисов о сущности театра, Якобсон предлагает свой вариант (что, по-видимому, означает, что предложение старшего коллеги его не совсем удовлетворило):

«Театральное действие отлично, с одной стороны, от следующих видов действий: от вида магического (заклинание, заговор), от литургического (церковная служба, молебен), от действия культового (похороны), от действия обрядового (посвящение в рыцари, поступление в масонскую ложу).

Хотя все эти действия наряду с театральным действием суть действия символические, действия-знаки, указывающие на нечто, стоящее за непосредственно воспринимаемым содержанием, тем не менее, они отличны от действия театрального. Все они в какой-то мере и степени связаны с жизненной действительностью (понимая термин в широком смысле слова), и суть действия – вносящая или долженствующая внести какие-то изменения в сферу бытия. <…> В то же время театральное действие есть действие фиктивное, ненастоящее, квази-действие. Оно есть выражение воображаемой действительности, есть игра, представление. <…>

С другой стороны, театральное действие отлично от действия состязательного (бой быков, бой петухов), от действия спортивного (игра в теннис), от действия акробатического, циркового (кульбит, работа на приборах). Театральное действие отлично от них тем, что оно всегда выступает как действие-знак, открывающее за собой какую-то воображаемую действительность. Так, волнение актера мы воспринимаем как волнение Гамлета»[431].

Положения Якобсона принимаются как основа формулировки.

28 октября Сахновский читает пункт 2-й тезисов. Разгорается спор о том, что есть театральный жест и возможна или невозможна фиксация театрального произведения.

«П. М. Якобсон говорит, что следует по вопросу о возможности фиксации театра установить, о чем идет речь. Можно говорить 1) о фиксации партитуры режиссера, 2) о фиксации спектакля в научных целях, 3) о фиксации спектакля в смысле выражения его художественными средствами. Существенное значение имеет третий случай. Но он подразумевает, что мы получаем переход в новое, хотя и близкое искусство, – т. е. вопрос снимается.

Что касается признака, который указывает Любовь Яковлевна как спецификум театра, то он слишком общ. Говорят о диалектике в жизни, в истории и т. д. Нужно еще что-то указать. Этим признаком является широко понятый жест.

В. Г. Сахновский указывает, что для плодотворности рассмотрения затронутого при обсуждении дóлжно разграничить две темы: 1) проблему фиксации, 2) проблему спецификума театра.

Театр отличается, по словам Любови Яковлевны, диалектикой борющихся сил. Это ли основной признак? Павел Максимович прав, что указание на этот признак слишком общо. Мы это в театре непременно наблюдаем, и с прибавлением некоторого физического участия в процессе спектакля того, что можно назвать массами или перемещением масс, данное Любовью Яковлевной указание будет правильным. Диалектика на сцене выражается в некоем физическом проявлении внутренних сил [, которое может звучать и в декорации, и в звуках. Это есть и в театре теней – присутствие чего-то чувственного. Есть диалектика страстей в ораторской речи, но там нет театра именно в силу отсутствия этого момента.] Что касается предложения Павла Максимовича понимать широко „жест“ как признак спецификума <театра>, то это расширение не придает ясности, в театре жест должно понимать ограниченно. (Квадратными скобками отмечена вычеркнутая в стенограмме часть фразы. – В. Г.)

Л. Я. Гуревич, возражая П. М. Якобсону, указывает, что, поскольку Павел Максимович распространяет жест широко, выходит, что за этим жестом скрывается некое движение сил. Жест родится из волевых движений. Мы имеем жест там, где мы воспринимаем жизнь как множество мотивов, т. е., иначе говоря, понятие жеста уже подразумевает диалектическое действие. Что касается положения Василия Григорьевича о чувственном воплощении, то оно вполне правильно.

Касаясь вопроса фиксации театрального действия, В. Г. Сахновский считает, что этого быть не может. Театр не может быть опосредован. <…> Но зритель, когда на сцене подходят актеры друг к другу, чувствует что-то живое. Это живоносное начало есть главное в театре. Непосредственное впечатление есть основа театра»[432].

П. М. Якобсон полагает, что в статье о театре, которая вскрывает сущность театра, должен быть поставлен вопрос о последнем смысле театра, о той действительности, которая в нем открывается. В. Г. Сахновский соглашается с тем, что вопрос о последнем смысле театра должен быть поставлен, но сомневается, можно ли это включить в словарь. Л. Я. Гуревич считает, что надо ставить этот вопрос.

Итак, обсуждая, что есть театр и в чем его особенности («спецификум»), основные дискутанты, Сахновский и Якобсон, поддержанные Гуревич, возвращаются к вопросу о глубинной сущности («последнем смысле») сценического искусства, подчеркивая неразрывность связи между метафизикой театра и его технологическими проблемами.

Обсуждение «жеста» как признака и метода манифестации театра – отзвук и продолжение идей Якобсона, высказанных им в полемике с Сахновским. Спустя год Якобсон выступит с развернутым докладом «Что такое театр»: «Стихия театра есть жест. Это есть не декларация, а указание специфичности предмета. Контекст театра есть сфера игры, осознаваемой как представление и как воплощение лиц. Это принципиально заставляет нас интерпретировать всю действительность театра в аспекте жеста – будет ли это слово, декорация, музыка и т. д. Анализ жеста может вскрыть весь предмет театра. В жесте даются многочисленные „мы“, строящие театр. Эти формы могут даваться и в иных носителях – в декорациях, музыке, слове и т. д. Иного пути для раскрытия театра как целого – нет»[433].

Кроме того, касаются проблемы фиксации сценического произведения: возможна ли она в принципе и если нет, то почему, а если да – то каким именно образом. И здесь на помощь театроведам приходят заинтересованные коллеги других отделений ГАХН (см. далее доклад О. А. Шор).

Принимается решение «подробнее раскрыть вопрос о фиксации сценического действия» в словарной статье.

11 ноября Якобсон читает доклад «Система театрального знания». Тезисы его таковы:

«1. Театр как живой предмет культуры подобно всем другим искусствам является объектом отнюдь не одного только научного отношения.

2. По отношению к театру можно говорить о нескольких типах знания, каждый из которых предполагает свою область общения с предметом, а также свой вид значимости.

3. Театральное знание как знание научное имеет дело с постижением исторического пути театра, с установлением закономерностей театрального предмета, с уразумением сущности театра и, соответственно этим сферам проблем, разбивается на: историю театра, теорию театра и философию театра, которые, в свою очередь, делятся на более мелкие отделы»[434].

В прениях Новиков справедливо замечает, что «прежде чем сопоставлять знание научное и не научное, надо было определить, что такое представляет собой наука, чтобы знать, какая сфера должна быть ей отведена. В порядке <уточнения> проблемы следует поставить вопрос, не возможна ли „веселая наука“ об искусстве? Обязательно ли наука должна быть такой, как поэтика, где ни слова не говорится о поэзии, где не затрагивается то, что нам действительно близко в поэзии? Возможен ли иной подход построения науки об искусстве, в частности, о театре?»

Свойственная театроведам многих последующих десятилетий боязнь строгой («сухой») науки появляется тогда, когда собственно науки-то еще нет. Широко распространенное убеждение, что работа ученого «обедняет» живую, дышащую плоть театрального произведения, схематизируя предмет, живо и сегодня. Поразительно, но азарт, страсть в расследовании научного вопроса, неочевидные широкой публике, остаются столь же неочевидными и части служащих в научных учреждениях людей.

Сахновский считает, что «из прослушанного доклада надо сделать вывод, что для театра нужна какая-то особая „веселая наука“, которая сумеет захватить предмет, так как та наука, о которой говорят, не ухватит то сокровенное, чем живет театр, что составляет его существо. И непонятно, что есть наука в отношении к театру? Можно думать, что с помощью понятий предмет не будет открыт».

Якобсон объясняет: «Что касается того, какой должна быть театральная наука, что желательно ее заменить „веселой наукой“, о которой говорили В. Г. Сахновский и И. А. Новиков, то надо сказать следующее. Жажда иметь научное знание, которое было бы совершенно конкретным, как сама жизнь и творчество, вполне понятна, но неосуществима. Наука, достигшая полной конкретности с точки зрения науки, будет абстрактной с точки зрения жизни и творчества. Это неизбежно диктуется самим строем науки»[435].

18 ноября Сахновский представляет откорректированный вариант статьи о термине «театр»[436].

25 ноября обсуждение этой словарной статьи завершается анализом последнего тезиса Сахновского «О смысле и значении термина „театр“» и – уже редакторскими замечаниями[437].

«А. М. Родионов указывает, что театр далеко не есть только искусство – мы имеем в театре зрительный зал. Вообще термин имеет много значений. Нельзя даже говорить о том, что театр включает в себя какие-то произведения других искусств. Сущность, чем театр отличается от других искусств, – что мы в нем имеем синтез. Нельзя говорить и об исполнительском характере искусства актера.

П. М. Якобсон указывает, что вопрос о словоупотреблении и значении термина „театр“ имеется в следующем пункте. Тут же речь идет о раскрытии значения термина в смысле театрального искусства. Термин исполнительского искусства берется в условном смысле, чтобы отметить отличие театра от живописи или поэзии. Мы не можем говорить, что в театре имеем синтез, – синтетично всякое искусство. Задача – вскрыть специфичность театра».

Принимается решение:

«Первый абзац переработать в связи с филологическими данными.

Во втором абзаце добавить 1) употребление термина „театр“ в смысле характеристики работ режиссера (театр Вахтангова) и как замена слова „сцена“ („на театре“).

В третий абзац добавить употребление термина „театр“ в смысле зрительского коллектива (театральный зал).

Четвертый абзац средактировать: термин „театр“ употребляется и в переносном смысле (анатомический театр, театр военных действий).

Пятый абзац: добавить после слова „основной“ – еще „современный“.

Редакция последнего абзаца: принять в исправленной редакции (см. напечатанный экземпляр).

Решено посвятить специальное сообщение вопросу о применении в настоящее время термина „театр“ как метода оформления жизненных задач. Обсудить термин исполнительского искусства в его отношении к театру и отграничении театра от кино»[438].

Итак, Теасекция полагает, что ключевой термин в достаточной степени прояснен, текст словарной статьи отредактирован и приглашает на следующее заседание коллегу с Философского отделения, О. А. Шор. 9 декабря 1926 года на совместном заседании подсекции Психологии сценического творчества и подсекции Теории Ольга Александровна выступает с докладом «К проблеме природы актерского творчества и возможности фиксации спектакля».

«Принцип возможности или невозможности фиксации театрального действа должен быть вскрыт либо в структуре творческого сознания, либо в природе театрального феномена, – говорит Шор. – <…> Степень отъединенности художественного произведения от породившего его творческого начала меняется согласно характеру самого закрепления, т. е. сообразно природе материального носителя художественной мысли. В театральном искусстве отъединенность эта как будто бы равна нулю, т. к. материальным носителем является психофизический аппарат самого актера. Но в более глубоком смысле (в том, в каком „основное устремление вещи есть ее бытие“) – во-первых, во всех искусствах творец и податливый материал его творений – не два начала, а одно; а во-вторых, и в театральном искусстве актер и творимый им сценический образ – не одно начало, а два. Несмотря на всю осязательность факта, будто бы свидетельствующего об обратном, в природе самого театрального феномена нет ничего, что принципиально отвергало бы возможность его фиксации»[439].

При обсуждении положений докладчицы Якобсон указывает, что «проблема фиксации разбивается на ряд проблем, каждая из которых решается по-разному. Речь идет о 1) фиксации замысла режиссера (партитура режиссера), 2) фиксации игры актеров посредством приборов для возможности повторения, 3) фиксации спектакля для науки, 4) фиксации в смысле художественного создания.

<Если> первые случаи осуществимы, да и фактически как-то осуществляются, напр[имер], режиссерские записи, то для докладчика существенен последний случай. Надо сказать, что фиксация театра в этом смысле дает больше, чем хочет О. А. Шор. Мы необходимо получим новое искусство, которое по структуре предмета будет относиться к театру, но тем не менее будет отличаться от него, как отличается от театра, напр[имер], кино»[440].

Безнадежным формалистам отвечает, конечно же, Сахновский.

«Что же можно фиксировать в театре? Говорилось о диссоциациях личности, которая должна позволить актеру повторность. Это все может быть понято иначе. Актер в отношении своей физической природы относится к себе недостаточно непроизвольно. <…> Думается, что <зрителя> интересует не четкость дикции, движения, а то, что лежит за этим. Если будет зафиксирован духовный процесс человеческого счастья, то театр должен умереть. А пространственные отношения в театре… Движущийся человек играет с пространством, оно влечет его к известным мизансценам. Актер играет с пространством, и это не подлежит съемке никакими аппаратами. От чередования психофизических масс и создается предмет спектакля. Если наступит фиксация, то театр уйдет, и родятся иные вещи. Кино не может заменить театр – это искусство другого порядка. Поэтому принципиально нельзя записать партитуру режиссера»[441].

«Может быть, единственный путь фиксации его теперь путем транскрипции – в критике или в поэзии, – размышляет Ольга Александровна. – Транскрипция всегда дает иное. Описание в стихах спектакля будет новым произведением искусства. Поэтому путь для фиксации – в механических приборах». И здесь же, в заключительном слове Шор формулирует новую, принципиально важную мысль, на наш взгляд, не усвоенную и сегодня: «Верно, что театр есть явление искусства и будет им, покуда не будет фиксации. Театр есть пока не произведение искусства. Театр не всегда злая магия. Но речь идет не о фиксации творческого процесса – писания „Евгения Онегина“, это никак не есть художественный объект. Ведь за этим, виденным нами спектаклем стоит процесс созидания спектакля. Процесс <и> есть самый способ развертывания театрального произведения, это искусство, и это может быть запечатлено»[442].

Тем самым Шор сформулирован новый метод, реализованный в позднейших подходах к изучению произведений искусства, будь то текст словесный либо сценический (живописный, музыкальный, архитектурный) XX века, – изучение трансформации первоначальных набросков, черновиков, вариантов и прочего, то есть движение художника к воплощению («овнешнению») того создания, которое присутствует до его завершения лишь в творческом сознании (и которого как идеала, как совершенного творения, мыслившегося ему в начале работы, автор никогда не может достичь). В литературоведении – это генетическая критика, занимающаяся изучением эволюции текста от первых набросков, реплик и ранних вариантов сцен словесного сочинения, не только проясняет (уточняет) первоначальное авторское видение вещи, создает объем произведения, но и превращает текст статический, «готовый» – в динамический, разворачивая его во времени. В театроведении – изучение режиссерских партитур и репетиционного процесса.

Обсуждение термина «актер»

Следующим обсуждаемым термином стал «актер».

Завершая статью «Театр как искусство», Шпет в десяти четких фразах так определял сущность актерского творчества:

«<…> 2. Художественный творец в театральном искусстве – актер. 3. Техническим материалом в творчестве актера является он сам. 4. Художественное содержание сценического искусства – экспрессивность актера; внешняя форма этого содержания – моторно-симпатическое действие. 5. Художественная задача театра – не реализация личности актера и не оживотворение литературного образа, а чувственное воплощение идеи в создаваемый творчеством актера характер. <…> 10. Имитирующие переживания актера иррелевантны для его искусства»[443].

Проблемы специфики актерского творчества сотрудники Теасекции касались и раньше. Так, 27 апреля 1926 года, при обсуждении доклада Б. А. Фердинандова «Опыт записи спектакля», Якобсон говорил: «Я не могу согласиться с докладчиком в смысле методологической постановки вопроса. Нельзя производить деление театрального предмета, созидаемого актером, на речь, движения и эмоции. Эмоции даются нам через жесты и речь – они выражаются в них. Это деление может быть употребляе[мо] как педагогическое средство при преподавании, но не есть научное основание для исследования. Основное, что есть в театре, та экспрессивность, которая дается в игре актера, ускользает от докладчика»[444].

30 сентября 1926 года Сахновский в докладе «Театр (смысл, значение)» утверждал: «Первым и обязательным лицом театра является актер. Без актера нет действия»[445].

Новиков в прениях уточнял: «Мы не можем говорить, что театральная реальность есть действия актера. Иногда это есть именно бездействие, покой, сон. Если считать, что и это есть действие, то действием являются свет и темнота, ружье, висящее на стене, и т. д. Нельзя говорить, что актер подражает кому-то в жизни»[446].

Единственное заседание, специально посвященное обсуждению термина «Актер» на подсекции Психологии сценического творчества, проходит 18 октября 1926 года[447]. Доклад делает Гуревич, сподвижница и бессменный редактор трудов Станиславского, вероятно, как мало кто другой понимавшая значимость его работ, прежде всего связанных с методологией актерского творчества.

Несколько лет назад, весной 1919 года, Станиславский опубликовал статью, озаглавленную почти вызывающе – «Ремесло». Режиссер размышлял о том, в чем же заключается профессия актера и где ее границы: «Приемы, штампы и трафареты упрощают задачи актерского ремесла. Ведь и в самой жизни сложились приемы и формы чувствований, упрощающие жизнь недаровитым людям. Так, например, для тех, кто не способен верить, – установлены обряды, для тех, кто не способен импонировать, придуман этикет; для тех, кто не умеет одеваться, созданы моды; для тех, кто мало интересен, выработаны условности, и, наконец, для тех, кто не способен творить, существует ремесло. Вот почему государственные люди любят церемониалы, священники – обряды, мещане – обычаи, щеголи – моду, а актеры – сценическое ремесло с его условностями, приемами <…> Ремесленник имеет дело не с самим чувством, а лишь с его результатом <…> Эта раз и навсегда зафиксированная маска чувства скоро изнашивается на сцене, теряет свой ничтожный намек на жизнь…»[448]

Осознание привычной фиксации актерского штампа, извращающего природу театра как искусства, творимого здесь и сейчас, дало толчок Станиславскому для создания сложнейшей физико-психологической системы устранения затверженности роли: способов возвращения от выученной игры – к игре импровизационной.

В Теасекции обсуждение, что такое актер и каковы его функции в феномене спектакля, шло по нескольким направлениям.

В самом ли деле именно актер – ключевая фигура сценического зрелища.

Самостоятелен он либо зависим.

И как именно, какими средствами через него выражается сущность спектакля[449].

Гуревич начинает свое выступление с сообщения, что «по вопросу о словарной статье на тему „Актер“ возникают различные сомнения философского порядка, для <разрешения которых> желательно ознакомиться с определением основн[ых] понятий, как они даны в философском словаре». (Сахновский, несмотря на определенные сомнения, поддерживает это намерение Любови Яковлевны.)

Интеллектуалы Теасекции приступают к попыткам осмысления дефиниции «Актер», опираясь не только на положения, выдвинутые Шпетом, но и на новейшие феноменологические умозаключения и – на философские размышления неокантианца Г. Зиммеля. В работе «К философии актера»[450] Зиммель разбирал причины отказа актерскому искусству в первородности, анализируя конвенции, структуру и восприятие театрального произведения. А в другой статье («Актер и действительность») Зиммель писал: «Драма существует в качестве законченного художественного произведения. Возвышает ли актер его в искусство второй потенции? <…> Сценический персонаж, выступающий в драме, так сказать, не человек в его целостности, а комплекс литературно постигаемого в человеке. Драматург <…> проецирует на одномерный процесс чисто духовного судьбу, явление, душу данного персонажа. Актер же переносит это в трехмерность полной чувственности.

И в этом первый мотив вытеснения натурализмом актерского искусства в действительность. Это – смешение придания чувственного характера духовному содержанию с его осуществлением. Действительность – метафизическая категория, которая не может быть разложена на чувственные впечатления <…> Актер придает чувственность драме, но не осуществляет ее, и поэтому его деятельность может быть названа искусством, чем действительность по самому своему понятию быть не может»[451].

Зиммель продолжает: «В том, чтобы соединить содержания бытия в такое единство, состоит сущность искусства. Актер соединяет все доступное зрению и слуху в реальном явлении как бы в рамках единства; он совершает это посредством одинакового стиля, логики в ритме и смене настроений, ощутимой связи каждой реплики с неизменным характером персонажа, направленности всех деталей на целое. Актер стилизует все чувственные впечатления в единстве»[452].

Не к этим ли выводам, пусть высказанным и иными, не столь «строгими» словами, приходил Станиславский? И В. Ф. Асмус, анализируя мысли режиссера, писал, привычно переводя образный язык Станиславского на понятийный: «Искусство начинается только там, где начинается превращение непосредственной наличности жизни в то, что мыслится в качестве возможного, но не существующего…»[453] (Творческое «если бы…».) Либо предлагал знаменитое определение сущности дела своей жизни (театр – это передача сценическими средствами «жизни человеческого духа»), в котором отнесение к категории времени неразрывно связывалось с психологическим движением, движением внутренним, которое эксплицируется с помощью актерской пластики, системы отобранных жестов, темпоритмом существования, интонациями, мимикой и пр.

На обсуждении выступления Гуревич Сахновский делает важное уточнение: «…надо выяснить, что такое роль, в конечном счете актер играет образ, работая над ролью. Но в процессе создания роли до образа еще далеко. <…> Нельзя сказать, что актер, сыграв одну пьесу, сыграл один образ. Он мог бы сыграть несколько образов, напр[имер], Станиславский имел двух Фамусовых[454]. Надо говорить о двух видах творческой работы актера – работе над ролью и творчестве на глазах у зрителя».

Гуревич отвечает: «Это все не противоречит сказанному в тезисах. Можно употребить вместо термина „роль“ термин „сценич[еский] образ“, но самое понятие еще не открыто, чтобы не было недоразумений».

Новиков тоже уверен, что «надо различать два момента: создание сценического образа и воплощение образа».

Гуревич: «Я не возражаю против термина „воплощение образа“. Термин „воплощение“ присущ всем искусствам. О воплощении образа надо говорить в дальнейшем, в этом абзаце (пункт 1-й) меня интересует только одно: мы имеем дело с коллективным творчеством, и это я подчеркиваю.

По вопросу о режиссере: мы не можем его обходить. В словаре мы говорим об идеальном типе театра[455]. Верно, что есть актеры, которые играют без режиссера, тогда они сами являются режиссерами. Даже там, где мы имеем монолог, там есть два лица. В драме всегда много мотивов, там есть диалектика, иначе бы не было действия».

«В. А. Филиппов. Когда мы условимся в примитивной форме об основных понятиях, мы сумеем ввести, может быть, ряд новых терминов, и в этом будет большая ценность словаря. Необходимо указывать происхождение термина во всех статьях. Надо указывать специфический признак в творчестве актера – это его коллективность, то, что его связывает с гримом, костюмом, площадкой. Мы должны из статьи „Актер“ выбросить то, что говорится о режиссере, чтобы говорить только об актере. Что касается вопроса о сотворцах, то это будет освещено в статьях „Театр“ и „Спектакль“.

П. А. Марков. Нужно подчеркнуть, что актер является необходимым творцом спектакля, и это должно быть указано в начале статьи, т. к. первые слова являются всегда ударными и определяющими.

В. Г. Сахновский <…> Раскрывается новое качество на сцене и новое начало, рожденное паузой и <зависящее> от места, поэтому в театре и играет главную роль мизансцена.

И. А. Новиков. Следует указать, что на сцене мы встречаемся с реальным пространством, т. к. есть разные виды пространства. И <необходимо> отметить те приметы, которые характеризуют театральное время»[456].

Нельзя не заметить, что создание роли – и воплощение образа, его «овнешнение» (или, в другой традиции – план содержания и план выражения) – это не что иное, как переведенное на театроведческий язык философское различение «an sich» – и «für sich» [В себе и для себя (нем.)].

Обсуждая статью об актере, переходят к размышлениям над проблемой структуры спектакля, к таким ее элементам, как мизансцена и пауза, то есть – к выстраиванию театрального пространства и времени.

Спустя два года Якобсон выступит с рефератом «Новейшие немецкие работы по творчеству актера»[457], продолжая исследования актерского творчества в Теасекции ГАХН.

Спектакль и его элементы: жест, мизансцена, пауза, антракт

Параллельно разбору основополагающих общих концепций формирующаяся наука о театре должна была заняться и рассмотрением более конкретных проблем. Вслед за выработкой рабочей дефиниции особенностей театрального искусства встала задача создания истории предмета и метода его изучения. Для этого прежде всего было необходимо определить единицу измерения, первоэлемент театрального искусства.

Этой таксономической единицей избирается спектакль как динамическое целое.

В дальнейшем единица, избранная в качестве основы истории предмета, стала использоваться и как первоэлемент теоретических исследований, чем заведомо (в связи со сложностью и многоэлементностью) быть не могла. Тем не менее вплоть до появления структуралистов лотмановского призыва к этой проблеме не возвращались.

Выделение спектакля как центрального феномена театроведами ГАХН произошло, по-видимому, под непосредственным влиянием работ Германа 1910‐х годов. «В Германии театроведение возникло как наука о спектакле, – пишет современный исследователь. («Спектакль – это самое важное»[458], – утверждал Герман). – Германн понимает спектакль не как репрезентацию или воплощение некой заданной идеи, а как подлинный акт творения: сам спектакль, равно как и его специфическая материальность, возникает в процессе постановки в результате действий всех участников»[459].

Хотя изучение принципов построения спектакля было запланировано еще при создании Теоретической подсекции, осенью 1925 года, специальных заседаний Терминологической комиссии по обсуждению этой проблемы не проводилось. Но зато уже в названиях большей части докладов, посвященных сущности театра, звучало именно слово «спектакль». Что недвусмысленно свидетельствовало о том, что анализ феномена театра невозможен без упоминания о спектакле как его художественном проявлении (на одном из обсуждений даже появился необычный эпитет: «спектакльное»).

При этом сами определения, что же такое спектакль, вычленяются из общего русла анализа театра не без труда. Все же попытаемся это осуществить, собрав в подглавке относящиеся к проблеме суждения.

В прениях в связи с сообщением Якобсона «Элементы спектакля…» весной 1925 года Сахновский «считает необходимым включить в качестве обязательного элемента театра все то, что докладчиком отнесено к числу аксессуаров. Их совокупность, манера их построения, создаваемая режиссером, образует особый театральный мир, который и подлежит анализу в качестве предмета спектакля»[460]. И спустя полгода, 5 ноября, в докладе «Театр как предмет театроведения» Сахновский разворачивает программу изучения театра, в частности предлагая схему разбора спектакля.

Изучение сценического искусства, по Сахновскому, должно происходить по трем проблемам: формы, материала и содержания.

В раздел формы театра входит «изучение характера, в котором протекает спектакль, анализ его линии и форм, того стиля, который проявляется в движениях, костюме, париках, архитектуре, рисунке декораций. Все это вместе образует стиль спектакля, все это и есть та сценометрия, которая дается формальным анализом формы спектакля. <…>

Проще обстоит дело с сечением по линии материала. Тут нужно исследовать самые вещи театрального обихода. Нужно идти путем проникновения домысла <и> интуиции <…> исследовать, как понимался тот или иной термин в эпоху его произнесения. Предмет без названия не существует.

Сюда же относится исследование тоники. С точки зрения материала это чрезвычайно важная область. Особую важность имеет для этих задач суфлерский экземпляр, изучая его, можно исследовать манеру тонирования отдельного актера и, конечно, тем же путем – чувствования.

Затем сюда относится исследование цвета в театре. Известно, например, что театр разных веков имел разный характер грима, соответственно, цвет парика и т. д. Декорация старого художника не выносит электричества. Существенно, например, какого цвета был пушкинский спектакль в Художественном театре[461]. Материал цвета очень важен. И вот пример: розовые актрисы всегда отдают фарфором.

Изучение движений имеет троякий характер. Изучение телесной данности, перемещение тела, т. е. изучение мизансцены; изучение связи жеста и мимики в связи с интонацией. Тут нужно угадать переход, и если он угадан, то многое будет понято в театре.

В раздел содержания входит анализ социологического и философского смысла спектакля в связи с духом времени. <…> Это очень важно – знать, чем „духовито“ время. <…> Спектакль всегда или консонансен или диссонансен духу времени. И если этого нет, спектакль не имеет смысла»[462].

Сахновский размышляет о стиле спектакля, историчности интерпретации произведения, заканчивая упоминанием о «духе времени», стягивая в единый узел формальные искания режиссуры – и ее назначение как выразителя современности в высоком смысле слова.

На обсуждении Новиков говорит, что Сахновский «развернул богатейшую программу для работ Теоретической п/секции, и крайне привлекательно, что это не сухая схема». Так как очевидно, что доклад режиссера не представляет собой цельную структуру, разомкнут, трудно удержаться от добавлений. И Новиков замечает, что Сахновский упустил пятую силу – время (имеется в виду время, текущее «внутри» спектакля): «Если в театре есть проблема организации пространства, то есть и проблема организации времени. Это – установление ритма».

14 января 1926 года Сахновский вновь берет слово[463]. В докладе «Предмет спектакля» он утверждает:

«Предметом спектакля является катастрофа одновременно сталкивающихся сил <…> Текст автора или сценарий спектакля есть своего рода мелос. <…> Сценическое действие есть движение разными скоростями разных масс переживаний с закреплением их в мизансцене. <…> Организованное пространство в спектакле самостоятельно действует в актах сценического действия. <…> Процесс спектакля есть борьба и столкновение сил: мелоса спектакля, т. е. текста, актерской игры, организованного пространства и „сегодня“. Предметом же спектакля является катастрофа».

С. Н. Экземплярскую сказанное увлекает: «Самая постановка замысла театра как катастрофы очень интересна. Как понимать эту катастрофу? Элементы борьбы и состязания в театре имеются, но имеем ли мы нарушение равновесия? Совершенный спектакль – когда имеется содружество всех сил. Действительно, в спектакле играет роль то, что называется мелосом. В спектакле есть и слышимая музыка – произносимая речь. Этот мелос должен быть учтен – ритм его играет очень большую роль в нашем восприятии спектакля. Можно ли ритм выделить из сферы борющихся сил? Ритм определяет и пространственное оформление. Мне очень нравится, что введен как элемент – дух времени. Надо учесть еще, что режиссер имеет потребность и эстетического порядка – чтобы вещь нравилась».

В заключительном слове Сахновский говорит: «Я считаю, что каждый спектакль идеально различен. Театр, доведенный до апогея, заставляет содрогнуться. Спектакль в существе своем всегда неясен, неопределенен»[464].

18 октября, обсуждая сообщение Гуревич о том, что есть актер, выступающие высказываются и о том, в чем и как проявляется сущность спектакля.

«П. М. Якобсон. Я согласен с тем, что Любовь Яковлевна показывает разницу между драмой как литературным произведением и как сценическим произведением, но мне кажется, указан не тот специфический признак, который нужен. Нельзя сказать, что в театре завершается драм[атическое] произведение. Оно завершается и так. На сцене только открывается другая реальность.

И. А. Новиков. Дело не в том, что на сцене мы имеем и пространство, а то, что мы имеем инобытие жизни. Принципиальной разницы в чтении пьесы и смотрении спектакля нет – спектакль нужен для людей, которые не обладают каким-то специфическим воображением. В драме есть всегда ремарки, и на фоне этих ремарок мы и читаем. У романиста дается еще больше. Я мысль Любови Яковлевны разделяю, но ее обоснование должно искать в другом плане. Для нас в спектакле даются воплощенные образы.

Л. Я. Гуревич. Тогда спектакль сводится к иллюстрации. Не на дефектах нашего восприятия основано наше желание идти в театр. В чтении драмы для людей с большим воображением есть своя прелесть, но тут нечто иное.

В. Г. Сахновский. Я категорически не согласен с Иваном Алексеевичем. Верно, что при чтении драмы вам как-то дается и пространство. Но это как бы проходит перед вами мир теней. Смотря на сцене мир пространственных отношений, вы как-то поглощаете оформленное пространство. В чтении нет пауз, как и в воображении, на сцене же вы чувствуете паузу. В театре, смотря на это подмеченное пространство, вы испытываете нечто другое. Ведь при чтении пьесы и не знаешь, какой будет спектакль. Раскрывается новое качество на сцене и новое начало, рожденное паузой и <зависящее> от места, поэтому в театре и играет главную роль мизансцена.

И. А. Новиков. Следует указать, что на сцене мы встречаемся с реальным пространством, т. к. есть разные виды пространства. И <необходимо> отметить те приметы, которые характеризуют театральное время»[465].

К теме вновь возвращаются спустя год, когда на объединенном заседании Комиссии художественной формы Философского отделения и подсекции Теории театра Якобсон выступает с докладом: «Что такое театр». Он вновь утверждает, что «теоретическое исследование театра лишь тогда станет плодотворным, когда кончат говорить, что театр складывается из пьесы, декорации, музыки, действий актера, режиссера и т. д. Спектакль есть целое – и как такое целое его следует брать для науки. <…> Театральный спектакль есть выражение – самая его невыразимость, неуловимость и т. д. запечатлена в самом его выражении. Но будучи выражением, то есть тем, что нам дано, театр может быть анализирован и, следовательно, описан в понятиях и стать предметом науки, как все другие искусства»[466].

На обсуждении <Ю. С.> Бобылев[467] замечает, что следовало бы еще больше заострить тему. Вся глубина проблемы – в теме спектакль. Двигаясь изнутри спектакля, а не извне (умозрительно), следует подчеркнуть все же и роль зрителя. В конце концов, что такое спектакль?

Искусствовед-методолог Н. И. Жинкин подытоживает прения: «Спор остановился главным образом на 3-х вопросах: 1) на вопросе о зрителе, но ведь всякое искусство предполагает „созерцающего“, кроме того, всякое искусство содержит в известном смысле „спектакль“, способ показания уже созданного произведения. В музыке и особенно в театре этот слой выдвигается на первый план. Театр есть уже чистый спектакль, он довел до концентрации „спектакльное“ в каждом искусстве. <…> 2) В каждом конкретном спектакле есть и искусство, и неискусство. Разграничить эти моменты бывает подчас очень трудно. <…> 3) Внехудожественное в театре, однако, есть. Спектакль может поучать. Если человек на спектакле плачет, он тронут за другие струны, житейские, мировоззренческие»[468].

Итак, при работе над Терминологическим словарем исследователи обсудили различные определения театра как искусства.

Наиболее общая методологическая рамка рассмотрения была сформулирована Шпетом, определившим фиктивность сценической реальности (театр как «отрешенная действительность), сложность связи сцены и действительности и указавшим на основное действующее (созидающее) лицо. Приверженцы формальной школы предлагали увидеть в сценическом искусстве «игру», существо которой возможно исследовать, разворачивая на разных уровнях формулу «экспрессивного жеста» (Якобсон). Третья формула, принадлежащая практику театра, заключала важные уточнения. Сахновский акцентировал определенную самостоятельность четырех акторов сцены (актера, пространства, текста и режиссера), их «катастрофичное» столкновение – и органическую, нерасторжимую связь с актуальным временем.

Выяснилось центральное положение: театр (в плане содержания) – это феномен, являющий себя через спектакль (план выражения). Именно и только в спектакле театр обретает статус наличного бытия, действительности, пусть и «отрешенной».

Подытожим, вычленив принципиально важные вещи: театральное произведение есть экспрессивный акт актера, воплощающего сюжет в пространстве и актуальном времени.

То, что динамическое художественное целое – спектакль – многосоставно, ученым очевидно[469]. Осознание безусловной смысловой нагруженности компонентов сценического произведения (семантика верха, низа, право, лево, первого плана, арьерсцены, возможностей фронтального и диагонального построения и пр.) приводит к дальнейшей дифференциации. Исследователи продолжают дальнейшее «элементирование», вычленяя театральный жест, мизансцену, паузу, антракт.

О том, что есть театральный «жест» в широком смысле слова, говорилось в предыдущей главе.

Делается следующий шаг в разборе структуры театрального действия: как существенным содержательным элементом спектакля видятся пространственно-временные взаимосвязи. «Мизансцена» осознается как тот конструктивный элемент спектакля, в котором актер, пространство и время соединены воедино. «Мизансцена – это вовсе не статическая группировка, а процесс: воздействие времени на пространство. Кроме пластического начала в ней есть и начало временнóе, т. е. ритмическое и музыкальное», – говорил Мейерхольд[470].

Отдельно анализируются теперь и такие элементы организации театрального представления, как пауза и антракт.

Так, в выступлении на юбилейном вечере Малого театра (1924) Филиппов отмечает смысловые особенности и тончайшие отличия в выделении паузы как значащего молчания русских актеров различных театральных школ[471]:

«Одно из громадных средств, которыми обладает актер, мы рассматриваем именно умение пользоваться паузами. У мочаловцев пауза – всегда эпизод, захват зрительного зала. Известен факт, когда Мочалов[472] в каком-то спектакле немую сцену проводил перед зеркалом, держа в это время громадную паузу. Тут имел значение взгляд и то, как он после этого медленно поднимался. <…> У самаринцев пауза театральна. Самарин[473] делал это только тогда, когда нужно было что-нибудь подчеркнуть, что-то выявить, дать почувствовать зрителю нечто сильное. У представителей актерской игры типа Садовского[474] эта пауза всегда жизненна, она делается только в том случае, если это соответствует жизни (и опирается она на авторскую ремарку). Наконец, у представителей актеров группы Шумского[475] эта пауза изобразительна. Достаточно вспомнить паузы Ленского».

Занимает исследователей Теасекции (Сахновского, Волкова) и проблема антракта – в связи с его расположением в структуре спектакля, продолжительностью, соотнесенностью с типом зрелища, его необходимостью для определенного театрального вечера – и невозможностью (художественным «вредом») – для другого.

В поздней книге статей Волкова будет напечатано эссе «Театральный антракт»[476] (статью об антракте автор опубликовал еще в 1921 году)[477]. Опытный человек театра, он начинает размышления об антрактах генеральных репетиций и первых представлений как о своего рода клубе знатоков, где определяется успех или неуспех постановки, творится «высший суд». Помимо эссеистических зарисовок зрительских развлечений в перерывах между сценическими действиями, Волков говорит о практической значимости антракта как необходимого отдыха и «уставшему вниманию» зрителя, и «творческому пульсу» актера. И лишь после этого переходит к собственно роли этого элемента театрального представления, его связи с эстетическими, художественными последствиями.

Волков делает краткий экскурс в историю театра, связывая появление антракта с уничтожением некогда непреложного закона единства места и времени старинной пьесы. Нарушение закона единства действия из‐за несовершенного технического аппарата сцены разлагает, с его точки зрения, единство художественного течения спектакля, тогда как нарушение закона единства времени, напротив, предоставляет современному автору богатейшие возможности.

Последняя существенная характеристика антракта – его протяженность, которая, несомненно, содержательна, а не формальна. Волков ссылается тут и на свой собственный опыт театрала, и вспоминает мнение А. П. Ленского, и цитирует суждения Станиславского (об антракте, убивающем энергию публики), и приводит концепцию антракта Мейерхольда, утверждающего, что «проблема антракта в театре это не столько вопрос о перерыве для отдыха зрителей, сколько вопрос о композиционных членениях спектакля»[478]. Формальная «пустота» антракта есть время для осмысления образов и впечатлений, полученных зрителем. «Ритм пьесы и ритм внимающей ей души – вот в конце концов те две силы, какие эстетически должны определять характер антракта…» – заключает автор[479].

Таким образом учеными Теасекции были исследованы ключевые термины формирующегося театроведения: театр, актер, спектакль, изучена их история, определен объем, предложена современная интерпретация.

В методичной последовательной дифференциации («элементировании») художественной структуры спектакля на отдельные составляющие с очевидностью сказалось знакомство театроведов с теоретическими (прежде всего – опоязовскими) открытиями тех лет. Вступление к драматическому спектаклю и его финал, ритм и темп, цезуры и чередования «сложных» актов с простыми, «трудных» мизансцен со сравнительно легкими, мелодика, вариативность, богатство актерских интонаций и пр., продуманность всех компонентов сложносочиненного сценического произведения – все это становилось предметом исследований Теасекции.

Понимание того, что единицей изучения театра должен стать спектакль как динамическое целое, привело к следующим взаимосвязанным задачам: формулированию способа фиксации спектакля и выработке принципов его реконструкции. Осознание необходимости создать историю предмета поставило перед исследователями проблему методологии реконструкции спектакля. Воссоздание ключевых моментов композиции спектаклей прошлых лет (и даже – столетий) дало бы возможность проследить историческую эволюцию театральных форм (устройства разнообразных зданий, сцены, актерских приемов, размещения зрителей, декорационного оформления и пр.).

Одновременно разрабатывался как собственно художественный язык театра (мизансцена, сценический жест, понимаемый широко, музыкальное оформление, пауза как значащее молчание и пр.), так и формирующийся понятийный язык театроведения, превращающегося в научную дисциплину. С этим в немалой степени была связана принципиальная трудность работы над Терминологическим словарем.

Не меньшая сложность состояла в том, что зарождающаяся наука изучала принципиально «неустойчивый» объект – театр. В начале века он стремительно менял очертания, расширяя свои возможности, – недоставало необходимой исторической дистанции, «охлаждающей», кристаллизующей предмет. Если еще раз вспомнить, что первая кафедра теории и истории музыки была создана в 1787 году, то есть изучение театрального искусства «отстало» с институционализацией на полтора века, становится очевидной поразительная научная результативность тех нескольких лет, которые были отведены отечественными обстоятельствами работе Теасекции. Пусть даже не все задачи удалось убедительно решить.

Бесспорная заслуга исследователей, работающих в Теасекции ГАХН, заключалась в том, что они не только утвердили самостоятельность искусства театра, ввели театроведение в сферу науки, но и попытались создать метод исследования, выработать его понятийный аппарат. Отказавшись от естественно-научного и социологического методов, осознав ограниченность сугубо формального подхода, они предложили пусть несовершенные, но тем не менее пригодные для работы аналитические дефиниции, выявив важнейшие компоненты спектакля, обнажили его структуру. Перед нами – попытки создания аксиоматики науки.

Исследователи были остановлены на первых подступах к проработке философии и теории театра.

Утверждение автономии театрального искусства и его эволюции, методы его исследования, концептуальные возможности и методические приемы фиксации спектакля, предложение и апробация категориальных дефиниций, разработка теоретического языка, – изучение всех этих насущных проблем было начато и оборвано. Необсужденные проблемы остались и нерешенными.

Приведу два примера сравнительно недавнего времени.

В недавно вышедшем фундаментальном «Введении в театроведение» читаем: «Логика и ведовство оказываются границами, может быть, и одного, но весьма широкого диапазона значений, входящих в понятие „театроведение“ <…> Мировое театроведческое сообщество <…> достигло своеобразного консенсуса: все или почти все, кто думает о театре, признали, что общего ответа на вопрос: „Что такое театр?“ у нас нет»[480].

Но дело вовсе не в том, чтобы дать дефиницию «окончательную», исчерпывающую и на все времена, но предложить рабочую гипотезу, выделив главные черты актуального театра, удобную для работы в данное историческое время, на данном этапе развития науки – включающую наличествующие силы и историко-культурные обстоятельства. За отказом же от попытки все же предложить некое определение термину «театр» кроется представление о том, что в прочих науках (скажем, естественных – физике, математике, астрономии) – дело обстоит проще, то есть латентно присутствует все та же идея об «особости» искусства театра, магической непознаваемости его природы.

Определение центральной единицы исторического театроведения современным теоретиком театра по-прежнему нельзя счесть не только исчерпывающей, но и сколько-нибудь строгой: «Спектакль – все, что предстает взгляду», – заявляет исследователь, констатируя далее, что «общая теория спектакля или спектаклей представляется по меньшей мере преждевременной…»[481]

Советское театроведение, на десятилетия загнанное в схему социалистического реализма, концепций «передового класса», человека нового мира как безусловного социального оптимиста и т. п., пыталось выработать собственный инструментарий изучения сценического зрелища. Отлученное от формального метода, оно стихийно тяготело к беллетризующей «описывающей» традиции как наиболее адекватной в передаче плоти театрального действия[482] (и нельзя не признать, что высокие образцы подобной эссеистики являли собой особый тип художественной прозы). Простейшим способом воссоздания спектакля были эмоциональные описания, восходящие в своем генезисе к образцам критики XIX века, в частности к статьям Белинского. Но так как способ изложения не есть нечто, что возможно механически отделить от сути излагаемого, беллетристичность описания провоцировала авторов на воображение, домысливание, приводя в конце концов к деформации факта – художественному претворению изучаемого предмета. В результате на свет могли появляться высокие образцы театральной беллетристики, но наука как строгое знание, на которое можно было бы опереться последующим исследователям (то есть поддающееся проверке, верифицируемое), здесь была попросту ни при чем.

Отсутствие у театроведов «школы», могущей появиться лишь на основе общего метода, свода более или менее устойчивых дефиниций и общепринятых терминов, связано с острой нехваткой методологической рефлексии. Точно так же как и множество вполне бесплодных, ничем не разрешающихся, уходящих в песок споров (от общей неопределенности видения логики развития русского театрального искусства советского периода до таких локальных тем, как, например, какова структура спектакля – как возможно с точностью определить его «начало» и что конституирует его финал; что такое «спектакль» или что такое «классический спектакль»), и то, как по сию пору «плывут» оценки конкретных явлений и фактов истории отечественного театра. О методе же театроведческого исследования никто не спорит, кажется, с тех самых пор. Как проверить то, чего никто не помнит, а именно – хорош ли был спектакль? То есть – хорош ли тогда, для того или иного зрителя (критика). Появляется необходимость обратиться к процедуре отнесения к ценности. Но в связи с тем, что как история, так и философия на десятилетия были выведены из преподавания, возможности теоретической работы исследователей резко снизились. Дефектный методологический фундамент на долгие годы существенно сузил научные горизонты театроведов советского периода.

Сегодня многие направления исследований, намеченные еще столетие назад, вновь обретают актуальность. Продолжается и «элементирование» театрального действия, при (порой радикальном) расширении спектра сценических структур, мизансцена, пауза, жест продолжают изучаться как ключевые семантические единицы сценического искусства.

Глава 6

«Новый зритель» как проблема. Изучение публики 1920‐х годов в докладах на теасекции. 1925–1928

Причины организации комиссии по изучению Зрителя

Театральной аудиторией занимались и раньше, сцена всегда хотела достичь единения с залом, подчинить себе его эмоции. Понималась и роль зрителя в конституировании сценического создания. Не случайно утвердился такой этап завершения работы над спектаклем, как «генеральная репетиция на публике», когда реакция зрительного зала, реальная и выразительная «обратная связь», сообщает создателям, режиссеру и актерам, что «доходит», то есть воспринимается, прочитывается, перелетает через линию рампы, – и что «не доходит», то есть не обрело адекватной образной – пластической, речевой и прочей – формы. Напомню, что Немирович-Данченко, огорченный преждевременной, с его точки зрения, рецензией уважаемого критика, писал, что о спектакле как художественной целостности возможно судить лишь после семи десятков представлений: актеру «надо готовить роль на публике», когда она откорректирует предварительные построения режиссера, а «первое представление есть только проект»[483]. О том же размышлял и Мейерхольд: «Я утверждаю, что спектакль на премьере никогда не бывает готов, и не потому, что мы „не успели“, а потому, что он „доспевает“ только на зрителе. <…> Сальвини говорил, что он понял Отелло только после двухсотого спектакля. Наше время – время других темпов, и поэтому, сократив вдесятеро, скажем критикам: судите нас только после двадцатого спектакля»[484]. Оба режиссера, исходя из собственного профессионального опыта, рассматривали зрителя как неотъемлемый элемент театрального искусства, без соучастия которого работа над спектаклем не завершена и факт театрального искусства не может считаться состоявшимся.

А. И. Южин-Сумбатов писал: «В сценическом творчестве одним из непременных условий его процесса должно быть ощущение другой, воспринимающей жизни. Аппарат сохранения театрального искусства может быть лишь один: „люди, в тесной связи с жизнью которых происходит великая тайна зарождения и роста спектакля как образца искусства“»[485].

Если полагать идеальный театр коллективным художником, а зрителя – доверчиво внимающим ему, то очевидно, что художественные задачи может и должен ставить перед собой только театр, они не могут задаваться ему извне кем бы то ни было – кроме витающего в воздухе «запроса времени». Его-то идеальный театр и пытается уловить, прислушиваясь к дыханию зрительного зала.

Но вскоре после октябрьских событий взаимодействие сцены и публики приобретает и обновляющийся смысл, и иное звучание. Теперь прежний зритель, привычно занимавший места в ложах и партере, да и на галерке, власти не интересует. Это не к нему обращаются с анкетами, не для него читают специальные вступительные слова перед спектаклями, не его вкусы пытаются выяснить. Рабочие, крестьяне, солдаты и матросы – вот чьи умонастроения важны новой власти. На первый план выходит определенное видение сценического искусства: театр как социальный барометр.

Перед художниками сцены встают проблемы нового самоопределения в резко изменившихся условиях жизни страны. Театру необходимо не только осознать жизненные ценности, устойчивые привычки и вкусовые предпочтения новичков, но и выработать способы их выражения, создавая актуальную сценическую лексику и грамматику.

С одной стороны, именно театральное искусство как мало какое иное связано с широкой, не отобранной специально публикой. Оттого одной из ключевых и для деятелей театра, и для его исследователей стала тема работы со зрителем, начиная с его изучения, классификации, попыток прояснить его запросы и устремления, кончая разработкой методов воздействия на него в нужном направлении (и уже в 1922 году Марков напишет: «<…> возникающая формула „отыскание эстетических приемов для внеэстетического воздействия на зрителей“ должна стать формулой нового искусства»[486].

С другой стороны, наблюдать, фиксировать и анализировать реакции публики по-прежнему оставалось задачей и умением профессионалов. Сложность заключалась не только в том, что они должны были выработать систему вопросов, понятную этой самой публике (для анкет, интервью и прочих способов изучения и эксплицирования ее реакций), с тем чтобы в исследованиях переходить на язык специализированный, строгий, верифицируемый, но и в том, что цели исследователей не совпадали с целями руководства страны: у ученых был свой, сугубо познавательный интерес. Это приводило и к появлению непоощряемых тем, и к корректировке заданий, и к «ненужным» интерпретациям полученных сведений.

Российская социология как наука, тем более предметная (театральная), только начиналась, и множество методических вопросов вставало перед учеными и осознавалось ими впервые. Методику искали почти ощупью, путем проб и ошибок. Тем не менее протосоциологические приемы быстро распространялись в работах самых разных исследователей. В тезисах докладов речь идет о нескольких, наиболее доступных: анкетировании (то есть – познании незнакомца), а также театральных экскурсиях, беседах со зрителем после спектакля. Два последних метода предполагали не столько «узнавание» потребителя театрального продукта – сколько его обучение и воспитание.

К середине двадцатых уточняются и цели исследователей ГАХН: они должны коррелироваться с идеей создания «нового» человека. Для этого полезным было бы описать наличный «исходный материал».

Ученые задаются вопросами: родился «новый зритель» или нет. Если да – то какие черты и свойства для него характерны? И как его нащупать, выделить, изучить? Нужно ли его завоевывать и образовывать – либо попытаться понять, что, собственно, он хочет видеть на сцене театра, то есть его запросы, и – подчиниться им.

Итак, в исследовательской пробирке пытаются выделить химически чистого «нового зрителя». В первую очередь изучению подлежит «командующий класс» (Сахновский) – зритель рабочий. Известно, что он недостаточно компетентен, чтобы разобраться в игре актеров, режиссуре и прочем. «Устройство сцены не совсем удобное, – сообщает простодушный зритель, отвечая на вопросы анкеты театра Мейерхольда, – если артистам приходится забираться в ложи для зрителей. <…> Предлагаю сократить декорации…»[487] Не понимая, что актерские выходы в зал – нарочитый режиссерский прием, а не способ избежать «тесноты», он полагает, что попросту зал маловат и надо бы его расширить.

Востребованность театра менялась едва ли не по месяцам. Исследователи отмечают бурный рост драмтеатров в 1921–1922 годах и катастрофическое падение уже в следующем сезоне[488].

После взлета массового интереса к сценическому зрелищу публика отхлынула от театра. Немирович-Данченко тревожится: «Интерес к театрам в Москве неудержимо падает. Публика – везде пестрая, случайная, не имеющая никакой физиономии. <…> Дела театральные вообще стремительно летят в пропасть. Иногда думается, что катастрофа уже наступила, что „хороший“ театр – уже навсегда исчезнувшее прошлое, как это в Америке, в Англии, а, пожалуй, и во Франции <…> Интерес к театрам пал совсем. Публики нет, и она не собирается формироваться. Есть много богатых, способных наполнить Большой театр на юбилей Собинова[489] <…> Хорошие [сборы] – в цирке. И переполнены, по 3 сеанса <…> в синематографах. <…> Боюсь, что тут нет ничего, что пробило бы все плотнеющую толщу равнодушия, которое облегает публику. Ей надо или яркое, шумное, обжигающее. Или —? – очень глубокое по высшему мастерству. Может быть!»[490]

Сейсмограф зрительного зала чутко показывает как оживление театральной аудитории, верный знак общественного подъема, так и ее спад как симптом социальной депрессии. (К сожалению, смена взаимоотношений сцены и зала, периоды прилива и отлива зрительской массы на протяжении 1920‐х годов, их причины, не в последнюю очередь – экономические, изучены недостаточно.)

Уже к 1925 году театры заполняются публикой. Но всплеск широкого интереса к ним обеспечен зрителем особого типа – зрителем нэповским. «Театр вышел на улицу, не стесняемый никакими предрассудками и предубеждениями. <…> Никогда буржуазия не стояла так близко к театру, как в наши дни. <…> После военного коммунизма контрреволюция ворвалась в театр и властвует над ним»[491].

Слово произнесено: в театре – «контрреволюция».

Именно в эти месяцы, когда тема изучения зрительской массы обретает существенное значение для новой власти, осознавшей возможности театра как инструмента влияния не столько культурного, художественного, сколько общественно-социального (организующего), в рамках Театральной секции ГАХН создается комиссия изучения Зрителя.

Когда осенью (16 октября) 1924 года на подсекции Современного театра и репертуара Теасекции Марков прочтет доклад: «Художественная тактика современного театра. (Накануне сезона)», в его тезисах будет сказано неожиданное: «На театре речь идет не только об организации сознания зрителя, но в гораздо большей степени подсознательных его ощущений, которые приготовили бы его к будущим битвам и сражениям. Тактика театрального художника в постепенном овладении зрителем и передаче ему своего мироощущения…»[492]

Не «воспринимающая жизнь» другого, о которой писал Южин, а – подготовка зрителя «к будущим битвам». Какие именно «битвы и сражения» имеет в виду критик спустя семь лет после октябрьских событий и два года – с тех пор как окончена Гражданская война, не уточняется. Но ожидания очевидны.

Комиссия по изучению Зрителя впервые появляется в отчете о работе Теасекции за 1925 год. Но только в гахновском Бюллетене (№ 2 за 1926 год) она названа комиссией по изучению рабочего Зрителя, во всех прочих документах ее называют комиссией по изучению Зрителя. Можно предположить, что структурное подразделение, созданное по указанию сверху, быстро подчинилось интересам исследователей, утратив конкретизирующее определение. Во всяком случае, проблематика прослушанных на подсекции докладов оказалась много шире (хотя и включала в себя размышления о зрителе рабочем).

Возглавил новую специализированную группу Теасекции профессор Н. Л. Бродский[493]. Выходец из русской провинции, историк литературы старой школы, педагог, руководитель Тургеневского семинара в Московском университете, известный работами о творчестве Лермонтова, Тургенева, Достоевского – но не человек театра, Бродский взялся за дело с присущей ему основательностью и с традиционными представлениями о театре как воплотителе готового текста, искусстве не самостоятельном.

На заседаниях комиссии с осени 1925 по 1928 год режиссерами, социологами, критиками, театроведами было прочитано около двух десятков докладов. Они предложили определенную систему в формулировке задач и в последовательности их рассмотрения.

Обращает на себя внимание, что среди докладчиков немало людей сторонних – И. А. Кубиков[494], Н. П. Федорова[495], В. В. Тихонович[496], сотрудники не входившей в состав Теасекции Мастерской А. В. Трояновский[497] и Ю. В. Недзвецкий[498] и др. Собственно, именно они занимаются зрителем рабочим. Когда же с сообщениями выступают Марков, Сахновский либо Фортунатов[499], то либо они говорят о некоей общетеоретической проблеме, либо – тезисы демонстрируют «ненужный» уклон (как в случае с А. А. Фортунатовым).

Сохранившиеся тезисы докладов и стенограмм обсуждений на Театральной секции (с привлечением отдельных документов Философского отделения, в частности его Комиссии по изучению художественной формы, Социологического отделения, Комиссии по изучению проблемы общего искусствоведения и эстетики и некоторых других) восстанавливают ход важных дискуссий о роли зрителя и путях (возможностях) эволюции театра 1920‐х годов. Для уяснения историко-культурного и общественного контекста использованы и выразительные материалы прессы тех лет.

Из докладов явствует, что пробовались различные подходы: от анкетирования и специальных ознакомительных театральных экскурсий до попыток фиксации зрительских реакций на отдельных спектаклях – исследователи пытались описать реакции публики, осознать происходящие перемены.

Читать вступительные слова перед спектаклем или не читать, учитывать, где именно сидит в зале зритель, в партере или на галерке, или нет, рассматривать смешанный зал – либо заранее дифференцировать публику по социальным категориям – все это становится предметом обсуждения на Теасекции.

На зрителя-рабочего влияют другие, сидящие рядом. Само присутствие наблюдателя вносит искажения в реакцию испытуемого, нечто меняя и в восприятии публики, и в словесных формулах ее ответов, подобно тому как внесение магнита дисциплинирует и организует хаос металлических опилок. Понимается, что позиция исследователя должна быть элиминирована, то есть вопросы анкеты никоим образом не должны подталкивать отвечающего к определенному ответу, но методика создания таких анкет еще не выработана (не выверена нейтральность формулировок, не введена специальная система контрольных, перепроверяющих вопросов и т. д.). Авторы докладов отмечают и то, что непосредственные «вялые» реакции зала на спектакль могут соединяться с энтузиастическими положительными отзывами, данными в письменной опросной анкете, то есть существуют «ножницы» между реакцией органичной, непосредственной – и пониманием того, как «надо» отвечать на вопросы, вероятно воспринимающиеся аудиторией как начальственные.

«Вопрос об изучении зрителя и его реакций является основным, кардинальнейшим вопросом нашей театральной работы, – писал театральный журналист. – <…> Каков социальный состав этих зрителей? Каковы их требования к репертуару, режиссуре, игре и оформлению? Как реагирует зритель на спектакль академический и спектакль революционный? <…> Где материалы для ответа на все эти вопросы? Увы, их нет, или, вернее, их очень мало!»[500]

На эти и многие другие вопросы должны были ответить собравшиеся в Театральной секции люди театра, искусствоведы, философы, психологи, педагоги: каков он, этот «новый зритель», чего хочет, на что надеется, что способно увлечь его за собой. Как искусство сцены может ответить на вызовы времени.

Театральное дело и театральная публика после Октября

Профессор-литературовед, автор трудов по истории западноевропейской литературы, казалось бы, страшно далекий от жизни народных масс и понимания их душевных движений, П. С. Коган проницательно писал в 1919 году:

«…небывалое оживление театральной жизни в России объясняется <…> колоссальным размахом нашей революции, разбудившей в широких массах жажду осознать себя как великое целое. <…>

Поражает количественная сторона. Будущий историк отметит, что во время самой кровавой и жестокой революции играла вся Россия. <…> Иногда местные интеллигенты принимают участие в создании кружков, но чаще мы имеем дело с беспримесным составом кружка, членами которого являются одни рабочие или одни крестьяне <…> Можно нарисовать полную картину играющей непрофессиональной России. Нет руководств, нет грима, нет литературы, холста, декораций. Крестьяне и рабочие умоляют снабдить их необходимыми материалами, утолить театральный голод. Они инстинктивно чувствуют, что театр – наиболее верный и прямой путь приобщения к завоеваниям человеческой мысли. Центр только отчасти идет навстречу этим поистине воплям, с необычайной настойчивостью которых могут сравниться только вопли о хлебе…»[501]

Наиболее внимательные критики объясняли это тем, что после общественно-исторических катаклизмов, пронесшихся над Россией, жители огромной страны стремились заново самоидентифицироваться в резко меняющемся мире. Инстинктивно стремились отыскать надежную точку опоры в неустойчивой, шатающейся «действительности, которая бредит» (Булгаков) – расширив кругозор, приобщившись к мировой культуре. Искали человечности, одной только способной вернуть смысл существованию.

Размышлениям Когана вторил добросовестный и просвещенный мемуарист, искушенный театрал, выросший на лучших спектаклях Москвы, С. М. Голицын[502]:

«Психологически трудно объяснимо – как это люди, голодные, боящиеся обысков, облав и прочих невзгод тогдашней жизни, шли и шли в театры, в очередях за хлебом разговаривали о театрах, о пьесах, об игре артистов? <…> В Богородицке подъем искусств начался еще в 1918 году, с музицирования во флигеле графского дворца <…> самодеятельных постановок в Земледельческом училище и в старших классах бывшей женской и бывшей мужской гимназий. <…> В зиму 1919/20 года в том же большом зале Земледельческого училища поставили „На дне“, „Тартюфа“ и „Плоды просвещения“. <…> Но теперь играли не столько студенты училища, сколько учителя городских школ и представители городской интеллигенции. И зрители повалили в театр, приезжали на санях даже из соседних деревень. <…>

Страшное было время – 1920 год. Гражданская война бушевала, за лето не выпало ни одного дождя, голод надвигался. И тогда же в Богородицке началось строительство: к осени оборудовали настоящий теплый театр на Базарной площади. В двухэтажном каменном доме купца Попова убрали межэтажные перекрытия, внутренние стены и перегородки, соорудили сцену, яму для оркестра, галерку. Нашлось место и для фойе, во дворе выстроили две уборных. Так Богородицк обогатился настоящим театром не то на 300, не то на 500 мест – цифры у старожилов расходятся.

Открыли театр „Гамлетом“»[503].

На протяжении многих десятилетий в учебниках, монографиях и статьях по истории советского театра утверждалось, что с пробуждением народных масс они с энтузиазмом хлынули в театральные залы. Но немало свидетельств сообщают, что ситуация складывалась не столь однозначно и процессы, шедшие в зрительных залах, происходили не совсем так, а порой – и совсем не так. Устоявшаяся формула: «Театры широко открыли двери народным массам», кочующая из книги в книгу, была вовсе не метафорической, а констатировала реальное положение вещей. Дело в том, что на какое-то время вход в театры стал бесплатным, и теперь на спектакль мог забрести и случайный прохожий. И в театр потянулись толпы любопытствующих обывателей. Спустя десятилетия современник и близкий знакомец Мейерхольда писал о его Театре (РСФСР Первом): «Двери этого театра не знали билетеров. Они были открыты настежь, и зимняя вьюга иногда забиралась в фойе и коридоры театра, заставляя посетителей поднимать воротники своих пальто»[504].

Тезис о появлении в стране «нового зрителя» («из всех многочисленных элементов, составляющих сложное тело современного профессионального театра, – в связи с революцией изменился только один: зритель»[505]) если и видится сегодня излишне категоричным, тем не менее он был заявлен многими пишущими о театре. Появившиеся в зрительных залах пресловутые бушлаты, шинели и треухи (то есть матросы, солдаты, крестьяне), о которых столь увлеченно писали советские историки театра, принесли с собой множество проблем. И первая из них заключалась в том, что этот зритель (по словечку Сахновского – сырой, «дикий») в массе своей драматический театр не любил и ходить в него не хотел.

Приведем свидетельство еще одного авторитетного человека театра:

«Обычная наша театральная публика, состоящая из богатых, зажиточных и интеллигентных людей, постепенно исчезла. Залы наполнялись новой публикой. Перемена эта произошла не сразу, но скоро солдаты, рабочие и простонародье уже господствовали в составе театральных зал. <…> Но напрасно думают и утверждают, что до седьмого пота будто бы добивался русский народ театральных радостей, которых его раньше лишали, и что революция открыла для народа двери театра, в которые он раньше безнадежно стучался. Правда то, что народ в театр не шел и не бежал по собственной охоте, а был подталкиваем либо партийными, либо военными ячейками. Шел он в театр „по наряду“. То в театр нарядят такую-то фабрику, то погонят такие-то роты»[506]. Газетчик в разговоре со зрителем узнает, что тот в третий раз смотрит мейерхольдовскую постановку «Зорь» Верхарна, которая ему не нравится. «„Зачем же вы это делаете?“ – „Пригоняют“, – злобно пробурчал красноармеец»[507].

Так вот, сделаем важное уточнение в характеристике театральной ситуации послеоктябрьской России: судя по сохранившимся статьям и заметкам в многочисленных и разноуровневых газетах и журналах тех лет, массы действительно хлынули в театр, но в театр не профессиональный, а самодеятельный, стремясь выплеснуть собственные эмоции и энергию. Увлекал не просмотр чужого, «готового» театрального представления, заманчивой была возможность создать свое. Это в корне меняет представление об энтузиазме зрительской массы в традиционных театральных залах.

Появилось множество самодеятельных спектаклей и собственноручно сочиненных текстов представлений, будто вся страна превратилась в сценические подмостки, на которых разворачивалась самозабвенная игра. Ей с упоением предавались в 1918–1920 годах люди самых различных социальных слоев – крестьяне и служащие, рабочие и интеллигенция. Устраивались театры и театрики, спектакли ставились в городах и селах, в помещичьих имениях и дачных поселках.

В годы целеустремленного разрушения прежних (христианских) ценностей именно на театральные подмостки, в область искусства театра как «общедоступного человековедения» перемещались попытки их удержания, сохранения. Наступало время, «когда ни художественная проза, ни поэзия не могли удержать назревшей в них потребности в театре, в структурном обособлении накопленных внутри себя драматических моментов»[508]. Люди искали вторую, метафизическую реальность как ту, без которой немыслима человеческая жизнь.

Еще раз обратимся к свидетельству мемуариста. Вспоминая о «Гамлете», виденном им в юности в Богородицком народном театре, Голицын писал: «Может быть, отдельные зрители – красноармейцы, крестьяне, сыновья и дочери богородицких мещан – не все понимали, но они смутно чувствовали, что в монологах и репликах Шекспира таится высочайшее искусство, которое замечательные богородицкие артисты стремились донести до каждого из них. И зрители аплодировали неистово, до красноты отбивая ладони, восторженно крича до хрипоты»[509].

Поэтому, например, рабочие не рвались в театр «революционный». Их не привлекали сочиняемые наспех пьесы «из рабочего быта», хорошо им известного. События последних лет необходимо было осмыслить в контексте «большой» истории отечества, и в рабочих и крестьянских кружках ставили Островского, Гоголя и Толстого. Интересовала людей недавняя российская история.

Были и любопытные неожиданности.

Луначарский писал: «Ко мне часто являются представители рабочих с различными театральными требованиями. Т. Бухарин удивился бы, вероятно, тому факту, что ни разу рабочие не требовали от меня усилить доступ к ним революционного театра, но зато бесконечно часто требуют они оперы и… балета! Не надо обольщаться относительно якобы голода пролетариата и красноармейских частей именно по <…> революционному театру. Я сам видел письмо кронштадтских матросов Петроградскому Театральному Отделу, где они как раз во время острой осады против Кронштадта просили: только не присылайте нам ничего поучительного, и были бесконечно довольны, когда им поставили, по мнению т. Бухарина, вероятно, буржуазного „Ревизора“»[510].

Любили оперетту – как радостное, праздничное зрелище, заинтересованно относились к опере и балету. В профессиональных театрах самым привлекательным для новой публики оказался цирк, а вовсе не драма (вспомним ранний рассказ начинающего литератора Михаила Булгакова «Неделя просвещения»[511] (1921), юмористически повествующий о том, как неграмотный красноармеец Сидоров отчаянно отбивается от причитающихся ему бесплатных билетов в театр). Искусство цирка, близкое формам народных гуляний, эмоционально заразительное, благодаря присутствию клоунов – смешное, демонстрирующее виртуозную ловкость в отдельных номерах представления, целиком захватывало простодушную публику, вызывая у той чистый восторг и наслаждение мастерством акробатов и фокусников, воздушных гимнастов и вольтижировщиков, умеющих делать вещи, недоступные обычному человеку. Победительная жизнерадостность яркого циркового представления исцеляла, давая выход радости, удовольствию.

Театр – искусство одновременно общепонятное и герметическое, демократичное и элитарное. Чтобы быть ценителем искусства сцены, не обязательно оканчивать университет и обладать внушительной библиотекой, но способность понимать другого, способность ему сопереживать – непременное условие для театрала. Сегодня много яснее, что проблема сочувствия, сострадания – глубже и «социальнее», чем могло казаться. Уже в 1921 году Н. Е. Эфрос в статье «Театр в опасности»[512] встревоженно писал о том, что театр не может быть источником дохода для государства, у него совершенно иная и значительно более важная роль: утверждать гуманистические ценности, формировать картину мира.

Уже с начала 1920‐х исподволь начинает меняться назначение театра: из места отдохновения, развлечения новое руководство страны стремится превратить его в инструмент распространения нужных лозунгов, интерпретаций событий и героев.

Осознав полезность театра в этом качестве – способности эмоционального воздействия на человеческую массу в нужном направлении, власти сформулировали задачу дня: привлечь в театр «главного» (рабочего) зрителя – с тем чтобы транслировать ему определенные идеи.

Театральное искусство, рассказывающее о человеке, делая его мысли и чувства, пружины его поступков прозрачными, объясняющее и объединяющее людей, – превращается в инструмент их разделения.

Чтобы уяснить, в каких обстоятельствах предстояло работать новому структурному подразделению Теасекции, посмотрим, что же происходило с театральным делом и театральной публикой на протяжении семи послереволюционных лет.

Прежде всего: с переменами общественного устройства страны, пусть еще не завершенными, длящимися, переменилось и положение театра.

В старой дореволюционной России публика выбирала театр по собственному вкусу стихийно, никем не управляемая. В городах работали Народные дома, при которых существовали и театральные кружки – для любителей из социальных низов. Жила система театров развлекательных, ориентирующихся на городского обывателя, мещанина – с непритязательным репертуаром, частыми премьерами. В начале века активизировались эстетические поиски: тон задавал Художественный театр, пусть и заявлявший о себе как об общедоступном, но безусловно ориентированный на предпочтения интеллигентной (сейчас бы сказали – продвинутой) части публики. Оставался любимым театром москвичей Малый, уже заявила о себе новая режиссура с удивительным и непривычным сценическим языком (Вахтангов, Мейерхольд, Таиров).

После октябрьских событий 1917 года устоявшаяся система взаимоотношений театра и публики конца XIX – начала XX века (классическими примерами могут быть и Художественный театр, и театр Корша, и Мариинский, и Александринский театры, каждый со своей репертуарной политикой, системой распределения билетов, более или менее постоянным зрителем в зале и созвездием его любимцев на сцене) была разрушена, и, возможно, в столицах резче, нежели в провинции.

Если прежде режиссура Художественного театра принимала ту или иную пьесу к постановке, руководствуясь собственными вкусами и представлениями о том, что является важным (и привлекательным) для публики, то есть имея в виду художественные цели и надеясь на театральный успех, то к середине 1920‐х годов задачи не то чтобы усложнились, а сместились.

Сказались последствия волны массовой эмиграции, в которую отправились люди определенных слоев (промышленники, крупное купечество, дворяне, белое офицерство и прочие)[513], и того, что в города хлынули социальные низы, человеческая масса, поднятая событиями революции и Гражданской войны. Эти процессы сказались и на театральной аудитории. Прежней, достаточно устойчивой театральной публики, кажется, более не существовало. (Несколькими годами позднее, к середине 1920‐х, уцелевшая ее часть, будто очнувшись от обморока, вновь соберется в креслах и на галерке любимых театров, создавая успех лучшим спектаклям, дающим силу жить.)

Но теперь, в начале 1920‐х, в большой степени утратив своего привычного зрителя, а также финансовую, хозяйственную независимость, театр растерялся.

Станиславский, не только актер и режиссер, но и искушенный практик театра с внушительным к этому времени опытом ведения театрального дела, вспоминал о первых послереволюционных месяцах: «…мы очутились в беспомощном состоянии при виде нахлынувшей на театр громады. Но сердце билось тревожно и радостно при сознании огромной важности миссии, выпавшей на нашу долю. <…> Первое время после революции публика в театре была смешанная: богатая и бедная, интеллигентная и неинтеллигентная. Учителя, студенты, курсистки, извозчики, дворники, мелкие служащие разных учреждений, метельщики, шоферы, кондуктора, рабочие, горничные, военные»[514].

Позднее ситуация менялась даже не по годам, а чуть ли не по месяцам. «Подается фронт на западе – Москва наполняется беженцами <…> Был период военных депутатов, съезжавшихся со всех сторон России, потом – молодежи, наконец, рабочих и вообще зрителя, еще не приобщившегося к культуре <…> первобытного в отношении искусства»[515].

Московский театрал А. В. Живаго осенью 1922 года, вернувшись после любимого «Царя Федора Иоанновича» в Художественном театре, с горечью записывал в дневнике: «Лучше не говорить о костюмах и физиономиях теперешних посетителей театра. Разговоры в антрактах громки, но это разговоры не москвичей… [Прибылые] эти нахально развязны, толкаются, пролезая вперед за платьем. Сулили кому-то „запхать в морду“, кого-то обозвали „идиотом“, у одного сшибли с носа очки, кого-то требовали „арештовать“ <…> Воображаю, сколько труда убрать к следующему дню театральные помещения должны положить уборщицы и капельдинер. Сколько грязи нанесено в театр теми, кто даже сегодня, когда Москва буквально залита жидкой и вонючей грязью, пришли на спектакль без калош…»[516]

Если Станиславский вспоминал, что первое время, несмотря на заметное понижение социального уровня публики, «спектакли проходили при переполненном зале, при напряженном внимании зрителя, при гробовом молчании присутствующих и шумных овациях по окончании спектакля. <…> Сущность пьес нашего репертуара бессознательно воспринималась новым зрителем»[517], то немного погодя работникам театра пришлось столкнуться и с его нетрадиционным поведением в околотеатральных внесценических пространствах (фойе, буфете, гардеробе), и с неожиданными реакциями во время собственно художественного действия.

Но дело было не только в поведении в антрактах, в гардеробе и фойе. В драматический театр неподготовленная публика принесла непривычные зрительские реакции во время спектакля.

Более прочего Станиславского тревожило то, что «некоторые места почему-то не доходили, не вызывали обычных откликов и смеха залы, но зато другие совершенно неожиданно для нас принимались новой публикой, и ее смех подсказывал актеру скрытый под текстом комизм, который почему-то ускользал от нас раньше. <…> Мы не знали, почему новый зритель не принимал известные места пьесы и как можно было приспособиться, чтобы они дошли до его чувства»[518].

В Муромском театре им. Луначарского «Зори» Верхарна (1922) вместо ожидаемого революционного подъема вызывали в зале гомерический хохот[519], на спектакле БДТ «Разбойники» Шиллера (1919) в зрительном зале звучал смех в сцене смерти Франца[520], и таких примеров было множество.

Это означало, что устойчивые конвенции взаимодействия сцены и зала в первые послереволюционные годы подверглись существенной деформации. Публика демонстрировала неожиданное, непонятное (и оттого – порой пугающее) восприятие (то есть интерпретацию) известных вещей. Спонтанные зрительские реакции сообщали о наличии каких-то иных ценностей и представлений о «правильном», комическом либо драматическом, ходе вещей у новой аудитории.

Прежняя сцена и обновленный зал говорили на различных языках. Зрителю порой были темны обсуждающиеся персонажами темы, непонятна лексика. Да и пластика (психология) актера старой реалистической школы, воспитанного на высоких классических образцах, диссонировала с жестовым поведением «сырого зрителя» улицы (выразительный образец которого оставлен тем же Булгаковым, запечатлевшим походку, жесты и позы героя «Собачьего сердца», появившегося из тела дворняжки).

Станиславский сетует на невыносимые условия существования профессионального театра, «неизбежные во время народных потрясений, когда искусство снимается со своего пьедестала и когда ему ставятся утилитарные цели»[521].

Прежних меценатов (частных денег) уже нет – исчезли состояния, реквизирована собственность, закрыты банковские счета. В отсутствие государственных дотаций театры не выживают материально, и уровень театрального дела, достигнутый лучшими его деятелями, быстро снижается. Неподготовленные наследники проматывают наследство. «Театры вступают на новую дорогу. <…> Нижний Новгород, Ростов, Самара, Иваново-Вознесенск и ряд других городов открывают кредит рабочим на посещение театров. <…> И сведения из провинции, и печать особенно громко заговорили о материальном крахе театров. Они горят. <…> И приближение театров к рабочим объясняется соображениями, главным образом, не идеологического характера, а материальными. Это значит, что театры вынуждены опускаться в низы. <…> Театры должны будут приспосабливаться к вкусам той массы, на материальную поддержку которой они рассчитывают»[522].

С началом нэпа российские театры попадают в зависимость от «улицы», материальной поддержки платежеспособных слоев. Искусство сцены деградирует, приспосабливаясь ко вкусам публики. Доходит до трагикомического: в Уфе театр находится на содержании у местного цирка и кинематографа; в Астрахани в драматическом театре «играют все, кому не лень»[523] и т. д. Это превращается в рычаг понижения художественного уровня лучших театров.

А с 1924 года газеты и журналы заполняются типическими заметками, сообщающими о задаче дня. Какова же она?

«Орабочение театра» как актуальная задача дня

В послереволюционной России усилиями новых властей широко распространяется концепция деления общества на классы. Картина предельно упрощена: рабочие, крестьяне и невнятная «прослойка» интеллигенции (прежняя общественная элита утратила влияние и авторитет, она преследуется, немалая часть отправилась в эмиграцию и пр.).

Интеллигенция (не важно, к каким социальным слоям она принадлежала – дворянству, купечеству, чиновничеству, армии либо церкви) с той или иной степенью осознавала ответственность за слабых мира сего, в том числе необходимость их просвещения.

С приходом к власти большевиков она отодвинута от рычагов влияния, идеологически опорочена, да и просто лишена прежних своих материальных возможностей.

Рабочий класс объявлен «руководящим». И вся структура институций, учреждений страны начинает перестраиваться на новый лад – театр в том числе.

Исходная мысль, утверждавшаяся в широкой прессе, заключена в том, что социальное положение определяет и эмоциональный строй индивида. Это представляется настолько очевидным, что не обсуждается. Культуру как целостный духовный фундамент нации пытаются расчленить на культуру одних и культуру других, разбить на не связанные один с другим, враждующие сегменты. Партийные публицисты маркируют российское культурное наследие как «буржуазное», убеждая массы в том, что у простого люда должна возникнуть некая «своя» культура, не имеющая с той, «эксплуататорской», ничего общего.

В 1922 году М. Шагинян размышляет: «В самом сочетании этих двух слов (пролетарская культура. – В. Г.) таится противоречие, то самое, которое учебники логики называют contradicio in adjekto. Пролетарий – это человек неимущий, человек, основным признаком которого является ничегонеимение.

Культура – это координация культов, удерживание путем приведенных в систему культов всего того, что накопил и наработал человек в области духовных, душевных и физических ценностей, иначе говоря, это есть умение иметь.

Спрашивается, как можно хотеть от неимущего, чтоб он создал свое собственное умение иметь? Либо он ничего не сумеет иметь, либо – научившись иметь – перестанет быть пролетарием. И тогда его культура уже не будет „пролетарской“»[524].

Но все эти резонные и выверенные логикой соображения не имели никакого значения. О пролетарской культуре говорили как о реально имевшем место феномене, и театр должен был стать одним из его значимых элементов. И идея «орабочения» театра обсуждалась на страницах газет и журналов.

«Театр в настоящее время совершенно чужд рабочему классу. Прежде всего, в театре нет рабочего зрителя. <…> Но мало ввести его в театр, надо дать ему простую, понятную постановку. Этого не могут сделать режиссеры и актеры с пресыщенным, извращенным интеллигентским вкусом. Они не знают рабочей массы, не знают ее быта, запросов, ее языка, ее психологии. <…> Самая корявая пьеса рабочего в 1000 раз лучше, понятнее и ближе рабочей массе, чем их интеллигентские выкрутасы и выверты», – заявляет автор статьи «Театр надо орабочить»[525].

Разворачивается обсуждение того, как и чем привлечь рабочего в театр. Недавний простодушный зритель оценивает сценические создания профессионалов.

«Репертуар большинства наших театров стар, плох, неинтересен и часто даже вреден для рабочего зрителя, – уверен рабкор. – Объясняется это тем, что почти все руководители наших театров в большинстве люди, чуждые пролетариату, люди, перешедшие к нам по наследству от старого режима»[526].

Вновь и вновь повторяется: «…театры не чувствуют достаточного давления со стороны рабочего зрителя… Вопрос овладения рабочими массами зрительного зала государственных театров является вопросом неотложным, вопросом классовой политики на театре»[527].

Зрителей, как и общество в целом, делят на социальные группы, чтобы с каждой работать отдельно: рабочий, крестьянин, интеллигенция как «прослойка», мещанин, буржуа (правда, эстетические предпочтения двух последних слоев никого не интересуют). Именно эти определения фигурируют в статьях и докладах 1920‐х годов, посвященных проблеме «нового зрителя».

Зритель рабочий и зритель деревенский подлежат отдельному изучению: по умолчанию ученым предлагают исходить из того, что новообразованные идеологические конструкты усвоены (интериоризованы) каждым, всякий безусловно знает свое место в системе, и не что иное, как «классовое положение», определяет эмоциональный строй и духовные запросы индивида.

Попробуем кратко описать, что же представляли собой интеллигентская «прослойка», рабочий и крестьянин в качестве театрального зрителя.

Немалая часть интеллигенции, видя свою роль в благородном культуртрегерстве, была готова служить народу, делясь с ним тем лучшим в художественном наследии, чем владела сама. В 1921 году А. И. Южин писал: «Теперь, когда новый зритель сплошь молод, будь он хоть 50-летний рабочий или пожилая женщина из деревни, театр обязан учетверить свою культуру. Великое преступление против святой святых искусств давать этим доверчивым, открытым и жаждущим душам второй, третий сорт искусства… Театр обязан поднять требовательность и запросы нового зрителя до своей художественной высоты»[528].

Это один способ взаимодействия с обновившейся аудиторией. Но будет и другой. Вместо культивирования «высшего мастерства», требующего усилия длительного, трудного, уж не говоря о том, что не каждому дающегося, происходит прямо противоположное: не публика, развиваясь, стремится понять и постичь искусство сцены, а театр приспосабливается к неподготовленному зрителю.

Пока интеллигенты размышляют о том, как лучше, глубже выразить духовный мир поднимающегося к высотам культуры народа (ср.: «Нельзя говорить о методах агитации через театр, забывая о месте театра в жизни рабочего зрителя и о тех ожиданиях, которые он несет в театр. <…> Нельзя отрывать больше театр от той конкретной жизни, которую ведет зритель-рабочий, советский работник и т. п. Нельзя не думать о том, с какими ощущениями, чувствами радости, усталости, желанием отдыха приходит в театр зритель…»[529]), часть представителей «социально ценного контингента» отважно готовится принять на себя функции, ранее зрителю не свойственные.

Перемена состава театральной аудитории, произошедшее социальное смешение первоначально не изменили взаимоотношения сцены и зала как ведущего (театр) и ведомого (публика). Но если вначале в зрительных залах появляется доверчивый неофит, по свидетельству Станиславского, с готовностью подчиняющийся профессионалам, то уже к середине 1920‐х интонации недавнего новичка резко меняются, обретая начальственные нотки.

Достаточно быстро театром начинают управлять и как отраслью идеологии в целом, и вполне конкретно – каждым отдельным театральным учреждением. «Есть область, в которую еще не проник рабочий. <…> Я имею в виду наши театры, – пишет некий М. Амшинский. – Во главе большинства театров стоят спецы. <…> Рабочий, могущий быть директором фабрики, легко может быть и директором театра. <…> Пора начать орабочивать театральный аппарат»[530].

При исследовании зрительской аудитории театроведу не обойтись без помощи историка: нужно хотя бы в самых общих чертах понимать, как меняется рабочая масса[531]. Необходимо представлять, что за тип личности поднимается в эти годы на поверхность жизни, выступает в печати, занимает руководящие должности, обретая громкий голос.

В призывах к «орабочению театра» речь идет не о прежнем квалифицированном рабочем 1910‐х годов, с хорошим заработком, ведущем определенный образ жизни, знающем себе цену специалисте в своем деле. Этот рабочий в результате двух войн и трех революций практически исчезает, ему на смену приходит деревенский люмпен-пролетариат. Не владея минимальной технической, уж не говоря об инженерной, профессией, использующийся лишь на самых примитивных работах и, соответственно, весьма низкооплачиваемый, он и в городе держится компании земляков, с ними живет, питается и отдыхает и, не усваивая навыки городского образа жизни, остается в прежнем. Именно такой рабочий, не социализированный в городе, не ведающий его культурных традиций, не имеющий привычки проводить досуг, посещая концерты, художественные выставки и театры, – легко подхватывает демагогические ходы и лозунги, объявляет себя гегемоном-«пролетариатом» и ощущает готовность к руководству любой отраслью деятельности.

В выдвинутом лозунге «орабочения театров» за подменой смыслов (речь не о «рабочем», а о люмпене) прочитывается принципиальная тенденция, за последующие десятилетия лишь укрепившаяся в стране: всеобщая депрофессионализация.

Для театра активное вытеснение профессионалов неподготовленными людьми проявляется в том числе в организации художественно-политических советов, в состав которых входят рабочие и служащие. Наравне с творческими сотрудниками театров они решают судьбу спектаклей.

В. Беньямин свидетельствовал: «Влияние рабкоров, их агитация за или против пьесы стали в конце концов так значимы, что некоторые театры уже предпочли сначала удостовериться в их поддержке, прежде чем приступить к репетициям»[532]. Наслушавшись уверений В. Н. Билль-Белоцерковского, ставшего для немецкого литератора московским Вергилием, Беньямин писал даже, что именно от мнения рабкоров зависит работа театров – выбор пьесы, ее сценическая трактовка и пр. Возможно, Билль-Белоцерковский все же несколько преувеличивал, но роль людей непрофессиональных в театре к середине 1920‐х в самом деле становилась чрезмерной.

Предлагался даже конкретный способ овладения театральным делом: давление на театр должно осуществляться через проект кооперации рабочего зрителя. В одном из сентябрьских номеров «Комсомольской правды» О. Литовский рассказывал о проекте некоего товарища Галина: «Зритель <…> становится пайщиком театра, вступительный взнос (2 рубля) и паевой (4 рубля) и рассрочка (5 лет). С пайщика будет причитаться в месяц 55 коп. или 27 ½ коп. в получку»[533]. Смысл проекта прост: любой, кто может себе позволить отдать эти 27 с половиной копейки в получку, становится «подлинным хозяином театра и участвует в его работе наряду со всеми работниками производства». Вопрос, с такими сложностями решаемый некогда основателями Художественного театра, вопрос не только и не столько материального, сколько морального, этического характера: кто может стать пайщиком создаваемого организма и получить голос при решении важных вопросов его творческой жизни, здесь решается как элементарная арифметическая задачка. Проблема эстетической подготовленности, компетентности не затрагивается вовсе. Важно другое: «Зритель-пайщик давит на репертуар, он выбирает правление, он слушает отчеты, он смещает, он требует. Зритель больше не пассивная фигура в театре»[534].

Проект зрительской экспансии и окончательного захвата сцены реализован не был, но характерно уже и то, что он был выдвинут и обсуждался в печати. Но это – стратегия поведения выбивающихся из общей толщи активистов (будущих «выдвиженцев»). А куда, собственно, идет рядовой массовый рабочий зритель, если его специально не организовывать и не направлять? Какие театры выбирает?

«Итог художественно-революционной работы за 6 лет после революции: МХТ с четырьмя своими студиями, Большой, Малый театры, бывш[ий] Корш – стоят так же крепко, как прежде. Как к ним относится рабочая масса? Справедливость требует признать, что все названные театры наиболее охотно посещаются рабочими. А ведь именно их, – напоминает журналист, – намерены были уничтожить радетели революционной „пролетарской“ культуры»[535].

Так выясняются вольные приватные предпочтения «воспитуемого объекта». Зритель безответственно ходил туда, где ему нравилось бывать, – и протестовал против идеологически верных, но неувлекательных тем[536].

Не менее интересна и сложна тема зрителя крестьянского.

К сожалению, я не знаю специальных работ, посвященных серьезному изучению крестьянского зрителя 1920‐х годов. Хотя при сплошном просмотре прессы тех лет становится заметным выразительный материал, вроде коротенькой заметки о том, что в 1919 году крестьяне-карелы Олонецкой губернии постановили: «…выстроить <…> пролетарский театр, для чего дать бесплатно бревна из крестьянских запасов, а также бесплатно эти бревна вывезти к месту постройки»[537]. Либо сообщения: «Крестьяне отдают под театры школы, сараи и большие избы. В глухих деревнях, за отсутствием пьес, крестьяне <…> инсценируют русские песни, сами пишут…»[538] Нельзя не вспомнить и известный яркий мемуарный рассказ Станиславского о его знакомце-крестьянине, ежегодно приезжавшем в Москву специально для того, чтобы просмотреть все новые спектакли Художественного театра.

До середины 1920‐х годов еще не разоренное крестьянство представляло собой свободных собственников. К этому времени «срезан» был лишь верхний слой владельцев поместий и дворянских усадеб. Зажиточные же крестьяне, то есть экономически независимые, достаточно грамотные, опирающиеся лишь на себя самих и свое понимание должного, в той или иной мере приобщенные к «культурному» образу жизни, менее прочих поддавались каким бы то ни было посторонним влияниям и призывам. Опора на здравый смысл и практический жизненный опыт, еще не растоптанное чувство собственного достоинства формировали устойчивую и цельную человеческую индивидуальность. Крестьяне, признанные господствующей партийной доктриной наиболее отсталой частью народа – в связи с их «единоличностью», то есть антиколлективизмом («неорганизованностью»), – при смене оптики и освобождении от навязанных некогда схем, могут и должны быть рассмотрены иначе.

Именно «отдельность», то есть самостоятельность крестьянина в выстраивании стратегии социального поведения, связанная с ответственностью за принятие жизненно важных решений, диктовала независимость суждений, в том числе – и в области восприятия и оценки художественного явления. Крестьянин в качестве зрителя проявлял себя вовсе не как отсталая часть народа, а, напротив, как независимый, благодарный и трезвый агент театрального дела. Тут присутствовали и уважение к профессионалам сцены, и острый интерес к театральному представлению как воплощенному пониманию другого, дающему пищу для размышлений о мире и человеческом жизнеустройстве.

Замечательный материал для размышлений на эту тему дает малоизвестный и поразительный факт созыва поздней осенью 1919 года, в месяцы еще продолжающейся Гражданской войны, специального Съезда рабоче-крестьянского театра в Москве. По-видимому, дело представлялось исключительно важным и не терпящим отлагательств.

Организаторы Съезда ставили перед собой задачи познакомиться с положением дел в провинции и выработать идеологическое направление и административно-правовые нормы существования театров в послереволюционной России.

В работе съезда приняло участие 129 делегатов, большинство которых принадлежало к крестьянам-кооператорам и «профессионалистам» (то есть профессиональным работникам театра), меньшинство составляли партийные и красноармейские делегаты. Между этими двумя группами разгорелась жесткая полемика. «Маленькое тире в слове „рабоче-крестьянский“ театр превратилось в очень длинное, раздвигающее оба понятия больше, чем раньше», – констатировал П. М. Керженцев[539]. Депутаты красноармейских театров, ведомые партийцами, требовали безоговорочного слома «буржуазного» театра и провозглашали рождение массовых празднеств, в которых не будет сцены и зрителя, выступали против индивидуального творчества и за безоговорочное подчинение крестьянского театра – рабочему.

Посланцы же крестьян-кооператоров, объединившись со специалистами в области театрального дела, напротив, призывали строить будущий театр на фундаменте театра профессионального и из элементов, накопленных русской культурой. И отказывались подчиняться идеям и принципам коммунистической фракции и делегатов так называемого военного сектора (то есть красноармейским депутатам), настаивая на автономности крестьянского театра. Две полярные позиции, которые олицетворяли два видных участника Съезда, представитель партии, идеолог П. М. Керженцев и один из «профессионалистов», режиссер В. В. Тихонович, вылились в две резолюции. За полвека до знаменитой формулы А. Д. Синявского о «стилистических разногласиях» с советской властью на театральном съезде раскол произошел по эстетическим основаниям. Именно о подобных разногласиях между двумя группами делегатов писал Тихонович, вступая в спор с Керженцевым: «И вот мой первый общий вывод: точка зрения меньшинства и резолюция, им выдвинутая <…> совершенно верна социально, но эстетически <…> неудовлетворительна, ибо <…> вызывает опасение, что Съезд останется с рабочим классом – это наверно, но, как думают некоторые, без крестьянства и, как думают многие, без театра. Напротив, резолюция большинства имеет обратную ценность – меньшую социальную и большую эстетическую»[540].

Уже через несколько лет деревенский театр утрачивает энергию и инициативность. Причины этого в печати не обсуждаются. Лишь в начале 1925 года Новиков на одном из обсуждений мельком заметит, что «крестьянский театр увял в силу политических причин»[541]. Возможно, не в последнюю очередь дело было связано именно с его массовостью: в крестьянской стране подобный рычаг влияния на «наиболее социально ценный контингент» опрометчиво было бы выпускать из подчинения.

Во второй половине 1920‐х годов в печати сообщается: «Московские театры <…> охватывают в течение года не свыше 1 000 000 зрителей, провинция (включая Ленинград) обслуживает около 10 млн зрителей, а самодеятельный театр, насчитывающий до 14 000 клубных площадок и до 30 000 – деревенских, имеет дело не менее, как с 90–100 миллионами зрителей, притом с наиболее социально-ценным их контингентом»[542].

Из процитированной фразы явствует: важен массовый охват страны квазитеатральными формами, возможность тиражирования верных умонастроений и лозунгов. О художественном качестве зрелищ речь не шла.

К концу 1920‐х (в связи с развязанной войной против зажиточной деревни) идеологическая концепция крестьянина как существа, замкнутого на личном, частном интересе и вовсе не интересующегося явлениями духовного порядка, окончательно возобладала. Интенсивно занимались зрителем рабочим, привлекая его в театральные залы, организовывая кружки рабочих рецензентов, рабочих драматургов и пр.

А что сталось со зрителем «старым»? Его уже нет либо на его оценки и вкусы по-прежнему можно опираться, к ним апеллировать? Или теперь они никого не интересуют? Для него возникают и некоторое время существуют так называемые театральные «понедельники», возмущавшие новых идеологических управленцев, – дни, когда театр в свой официальный выходной день дает спектакли прежнего репертуара, «несозвучные эпохе».

Но хотя интеллигенцию, прежних театралов, тех, что раньше объединялись в понятии «театральной общественности», власть изучать не намерена, тем не менее при попытках характеризовать нового зрителя отталкиваются, как от хорошо известной нормы, от свойств и черт старинного российского театрала, его вкусы и ценности неявно, но ощутимо присутствуют как тот фундамент, та эстетическая и мировоззренческая основа, с которой полемизируют строители нового театра (а некоторые и вовсе видят в ней угрозу: «Неосторожно, жадно приник освободившийся пролетариат к пышному, пряно благоухающему буржуазному искусству…»)[543].

Предпочтения «старого» зрителя печатно и публично компрометируются, его вкусам не намерены потакать. Чтобы противостоять устоявшимся ценностям отдельных, просвещенных и образованных (и в силу этого – критически настроенных) граждан и претворению этих ценностей в сценическом искусстве, появляется еще один, и действенный, способ: формирование некоей однородности зрительного зала. Публику начинают отбирать и организовывать. «До сих пор театр равнялся на неопределенного, распыленного зрителя… Теперь объявлен курс на профессионально-организованного…»[544]

Существующую до того спонтанную театральную публику преобразуют в специфические общности – организуются коллективные посещения театра, устраиваются так называемые «целевые спектакли», когда все билеты на спектакль в определенный день вручаются комсомольской ячейке, группе красноармейцев, заводскому цеху и т. п. Покупая и организовывая зрительскую массу, вводя в зал не единичных, вольных, приватных людей, а группу заводских рабочих либо роту солдат, посылают тем самым интерпретационные импульсы сцене.

И спектакль (то есть – актеры в ролях) вынуждается тем самым апеллировать не к каждому отдельному зрителю с различным душевным опытом, привычками, представлениями о жизни, делясь с ним своим видением мира и человека в нем, – а к коллективу, способному корректировать реакции сидящего рядом и во время действия.

С практической позиции власти, менее всего заботившейся об искусстве и «художественности», зритель – это «посланец народа», воспринимающая инстанция, которую необходимо завоевать, а его спонтанное эмоциональное восприятие – определенным образом отрегулировать. Соответственно, стремились точнее представить себе реакции театральной публики (с помощью социологических и статистических методов)[545], чтобы в дальнейшем выработать эффективные способы воздействия на зрительскую аудиторию в нужном направлении, пытаясь превратить ее (в идеале) в проницаемую и управляемую массу.

Читали специальные вступительные слова перед спектаклями, устраивали обсуждения увиденного после окончания спектакля, не пуская на самотек настройку зрительской оптики.

Чем отвечают люди театра?

В то время как большинство ломают голову над тем, как завоевать нового зрителя, демонстрируют готовность идти к нему навстречу, подчиниться его вкусовым пристрастиям и пожеланиям, Станиславский, напротив, «стремится к созданию условий, усиливающих независимость актера от зрительного зала, свободу его от чувства страха перед зрителем, неподвластность давлению, оказываемому на него зрительным залом. Это не равнодушие и еще того менее пренебрежение к зрителю, к его требовательности <…> но как раз напротив: забота о тех условиях, при которых эта требовательность только и может найти достойный отклик. <…> Только ощущение независимости от всего окружающего сообщает игре артиста необходимое качество творческой смелости, силу воздействия на зрителя»[546]. Даже лояльный власти Немирович-Данченко протестует против распределения билетов «900 организациями через посредство месткомов, фабкомов и группкомов». Обращаясь в Управление государственными академическими театрами Москвы и Ленинграда, он пишет: «МХАТ всегда считал чрезвычайно существенным постепенное создание своего зрителя, последовательно, спектакль за спектаклем, год за годом вовлекая его в круг своих работ. <…> Вообще говоря, лучше создать одного культурного зрителя, чем удовлетворять любопытство и дать короткую радость пятерым»[547].

Да и публика не хотела дисциплинированно делиться на классы, отряды и подвиды, объединяться под любыми лозунгами. Чем дальше уходила в прошлое Гражданская война, чем увереннее жизнь входила в берега, тем настойчивее возвращались к людям мысли общего порядка – о мироздании, высоком предназначении человека. Выразительно свидетельствовали об этом проблематика и настроенность обсуждений, устраивавшихся Теасекцией.

В 1925 году в театре Мейерхольда с большим успехом проходит премьера по новой пьесе восходящей звезды отечественной драматургии, молодого Н. Р. Эрдмана – «Мандат». Сотрудники Теасекции посвящают спектаклю специальное заседание.

Обращает на себя внимание лексический ряд, в который облекают свои мысли выступавшие: «подсознание», «метафизика», «антиномии», «обиталище», «контроверзы», «манускрипт» и пр. Волков говорит о том, что происходит в сознании зрителя после окончания театрального представления (что само по себе нетривиально) – наступают «часы умственных вопрошаний, тоски, поисков», в спектакле звучит гоголевская тема «ненастоящего человека», мнимости, замещающей человека-героя; он полагает, что Эрдман вслед за Гоголем ужасается «духовному праху, страшному подобию человека, который несет в своем людском облике лишь хаос темных чувств, силу морщин, тупость предрассудков и предвзятых чувств»[548]. Сахновский продолжает размышления Волкова, заявляя о «новом реализме» Мейерхольда, показавшего зрителю, что «сущее <…> трансцендентально. Жизнь эта не равна той, которую он <зритель> наблюдает. <…> Эта пьеса внутренне порождает бунт, эта пьеса и постановка бунтующего человека, который <…> чувствует, что он человеком без лица не может остаться…»[549] и т. д.

Пафос речей выступающих связан с концепцией человека как венца мироздания, готового принять вызов судьбы и ответить на него. Властями это не приветствовалось: «Никакой иллюзии внеклассовости, никакого идеалистического „космизма“ и перебрасывания мостов в „вечность“ ибо <…> это то же упадочничество, какой бы фразеологией оно ни маскировалось»[550].

Другими словами, мы наблюдаем сложные и разнонаправленные процессы: и энергичные попытки организовать зрителя, и продолжающуюся, то более явственную, то ослабевающую, дифференциацию театральной аудитории. Человек сопротивляется размещению в сковывающую ячейку «социальной принадлежности», его по-прежнему волнуют вопросы бытия, смысла жизни и цели, далеко превышающие протяженность его собственного физического пребывания на земле.

Задачи комиссии изучения Зрителя Теасекции ГАХН

Когда Филиппов в сообщении «Проблемы реконструкции спектакля» излагал обширную программу изучения спектакля Малого театра «Ревизор», в числе первых тем он назвал – зрителя. Выделил и примерный перечень вопросов: «Изучение мемуаров, иконографии, критической литературы, поскольку она рисует зрителя. Рассадка зрителя в зрительном зале, где сидели какие группы. А также <какова> конструкция самого зрительного зала»[551].

Но новая подсекция создавалась вовсе не для того, чтобы изучать мемуары. Ключевой задачей должно было стать иное: знакомство со зрителем современным. И еще определеннее: со зрителем рабочим. Хотя центральный интерес (герой) и не отражен в названии подсекции, при внимательном вчитывании в тезисы докладов это становится очевидным.

Замечу, что у различных агентов театрального дела цели различались. Театру было необходимо вырабатывать новые содержательные (художественные) конвенции, способные объединить сцену и зал. Власти – популяризировать идеи и лозунги, предлагающие «верную» интерпретацию действительности. То, чего ждали в связи с этим от сотрудников Теасекции – и чем они реально стремились заниматься и занимались, было совсем не одним и тем же. И вместо отыскивания надежных рецептов организации публики в ряды ученые обратились к метафизике и технологии театрального искусства.

Еще раз вспомним статью Южина, писавшего в 1921 году, что «временной розни сцены и зрителя бояться нечего: народ быстро догонит…»[552], чтобы подумать, как именно «народ догонял»…

В 1922 году журналист задавался вопросом, пришел ли на самом деле в театр новый зритель, «всецело увлеченный современностью, вобравший в себя ее пафос, эстетически выросший»? – или это всего лишь пустое понятие, мираж. И резюмирует, что пока что его нет, оттого и театр плох. А когда этот новый зритель появится, он «сам продиктует театру свою волю. <…> Он сорвет дурной спектакль и наградит триумфом прекрасный»[553]. Автор видел нового зрителя гражданином, стоящим на уровне задач эпохи.

Но «театральная идея» середины 1920‐х годов (отбор репертуара, интерпретационные устремления режиссуры, актерские типажи) ставилась в связь с идеей социалистического воспитания публики. Она должна была стать ферментом, создающим новый театр для «нового человека». Власть действовала в двух направлениях. Людям театра объясняли, что они обязаны поставить искусство на службу народу, причем пресловутая «служба» понималась предельно утилитарно, тематически, по сути – как соучастие в идеологических кампаниях. Публике же в зале внушали, что никаких тайн в любом ремесле, в том числе и театральном, нет и все способны на равных участвовать в создании художественных произведений.

Это означает, что редуцировалось, уплощалось искусство, зрителей лишали пищи для небудничных эмоций и размышлений.

Изменялись как язык сцены, так и лексика газетных и журнальных критиков. Пожалуй, большинство пишущих в это время о театре начинают пользоваться новыми терминами, общеупотребительными словами-маркерами, пришедшими из широко распространившихся работ вульгарно-марксоидного, не марксистского толка. Ключевые слова десятилетия: надстройка и базис, театральная продукция, орудие театрального производства и, конечно, диалектика как волшебный ключ к решению всех проблем. Новый язык свидетельствует о принципиальных переменах, произошедших в видении роли искусства в ситуации 1920‐х годов, и противоречивости этой роли. С одной стороны, театр, как об этом не устают напоминать, зрителя «воспитывает», с другой – он же его «обслуживает». Но тот, кто принимает на себя функции услужения, вряд ли способен воспитать, то есть дать определенное направление. Да и не так часто «обслуживающий» может претендовать на моральный авторитет.

Те из деятелей театра, кто яснее других осознавал проблему, искали помощи на дружественной площадке Театральной секции Академии – у теоретиков и методологов искусства.

Чем же именно занимались ученые, какие задачи ставили перед собой?

Исследование театральной публики, ее вкусов, реакций и предпочтений шло в Теасекции ГАХН в различных направлениях. Проблема изучалась и как сугубо практическая, и как теоретически-отвлеченная, историческая. Для ученых эти задачи были нерасчленимы. Так, составляя производственный план подсекции Истории Теасекции ГАХН на 1925–1926 годы, его авторы пишут: «…считая, что Теасекция в целом должна быть крепчайшими узами связана с сегодняшним днем и чутко и авторитетно отзываться на все его проявления, особенно в изучении современного зрителя <…> подсекция должна принять на себя задачу рассмотрения в историческом аспекте зрителя и репертуара массового (народного) театра»[554], начиная с изучения бытового обряда XVI–XVII веков, заканчивая фабрично-заводским зрителем XX века.

Среди подходов можно выделить:

философско-теоретический;

художественно-эстетический, собственно театральный;

наконец, управленческий (административный).

На заседаниях Теасекции проблема зрителя обсуждалась прежде всего как теоретическая. Среди докладов можно выделить как выступления более общего характера (Н. Л. Бродского, Ф. Н. Каверина, В. Г. Сахновского, А. А. Фортунатова, П. М. Якобсона) с фундаментальной методологической подоплекой, так и конкретного содержания (например, рассказ о реакциях публики на спектаклях «Власть», «Шторм», «Мандат», «Ревизор»).

Прежде всего – театральную проблематику вводили в поле общефилософской.

Так, философ Д. С. Недович на совместном заседании подсекции Теории Теасекции и Философского отделения прочел остроумный (и, как сегодня бы сказали, провокативный) доклад об устойчивых антиномиях всякого, в том числе и театрального, искусства – «К диалогу об искусстве и науке» – предложив подумать о следующих положениях:

«I а. Искусство индивидуально.

I б. Искусство есть социальное явление.

II а. В искусстве важен способ выражения.

II б. В искусстве важен предмет изображения.

III а. Искусство не исчерпывается производством.

III б. Искусство есть производство.

IV а. Искусство есть автономная культурная сила.

IV б. Искусство обусловлено средой и художественным рынком.

V а. Искусство едино и сплошно по своему составу.

V б. Искусство множественно и делится на чистое и прикладное.

VI а. Искусство бесполезно и самодовлеюще.

VI б. Искусство необходимо людям и служит всем»[555].

По сути, именно в рамках данной аналитической схемы, выявлявшей противоречивость обсуждаемых концепций искусства и имевшей прямое отношение к проблеме зрительской рецепции сценического произведения, вели свои исследования сотрудники Теасекции ГАХН. Ученых занимала функция воспринимающей публики в сугубо теоретическом ракурсе – ее роль в создании спектакля (активный, хотя и безмолвный, участник зрелища, то есть творческий элемент, либо пассивный созерцатель происходящего). И Гуревич планировала на основании собранных в анкетах сведений подготовить работу на полтора печатных листа «О зависимости актера от зрителя»[556].

Теоретическому изучению подлежали многие, впервые с такой отчетливостью увиденные вещи. Размышляли о том, что так же, как двуедин в театральном искусстве актер (и творец, и материал), – двуедина и роль режиссера: он и создатель зрелища, театрального сочинения, – и его же первый зритель. Оттого зрительный зал МХТ и партер Малого театра, Камерного театра, аудитория ГосТиМа – либо театра б. Корша, МХАТа Второго и МГСПС формировались по-разному и принципиально отличались друг от друга.

Исследователи анализировали проблему выстраивания художественного времени спектакля, сложность его взаимодействия с актуальным временем публики: отчего эти времена то объединяются, сливаясь в одно целое, то – протекают автономно, пусть и синхронно (и тогда зритель ускользает от воздействия сценических событий).

Думали о том, каким именно образом спектакль вбирает и выражает в себе актуальное историческое время. На одном из заседаний Теоретической подсекции Сахновский спрашивал: «Почему „дух времени?“ – Это очень важно – знать, чем „духовито“ время. <…> Спектакль всегда или консонансен, или диссонансен духу времени. И если этого нет, то спектакль не имеет смысла»[557].

Существенные наблюдения были сделаны и в связи с изучением особенностей театрального пространства. Если читающий субъект в момент восприятия текста, как правило, находится один, то реципиенты театрального искусства сосредоточены в сжатом, замкнутом, ограниченном локусе зрительного зала, к тому же еще – согласно принятой культурной конвенции – погружены в темноту и обездвижены. Таким образом вся энергия эмоционального восприятия накапливается, действует сконцентрированно и направленно. Причем локус сцены, изменчивый, способный к сложным трансформациям, традиционно разъединенный с пространством зрительного зала, в определенные моменты действия может соединяться с ним в одно целое.

Над ролью и функциями театральной аудитории размышляют режиссеры, оказавшиеся лицом к лицу с новым залом в ситуации исторического слома. Людей театра волновали проблемы профессиональные: им как воздух необходимо было понимание зрителя и они искали тот театральный язык, который, оставаясь художественным, был бы понятен залу.

«О театре очень трудно говорить, – признается в одном из выступлений Сахновский. – Мне бы хотелось предмет театра наиболее явственно выяснить. Зачем идет зритель в театр? Мы не знаем, как пройдет спектакль, что будет выпирать – пьеса, актеры или еще что-нибудь. Чем уравновешиваются все эти силы. Может быть, вырвется декорация, или вдруг – актер, или вдруг почудится, что нельзя играть эту пьесу в наше время.

О стилеобразующем духе времени: мы не можем ничего видеть вне современности, мы ею дышим. Язык моего жеста, выражения будет запечатлен моментами стиля. Театр пропитан духом времени. Дух времени сказывается всюду. Возьмем „Лес“[558]. Кто же там играл, в конце концов? Это театр, в котором победил дух пьесы так же, как и актера. Остался он – режиссер. <…> Я учитываю, что зритель активен в театре в противоположность взгляду Игнатова, автора <книги> „Театр и зрители“. В спектакле зритель не участвует, но активно его переживает»[559].

Поздней осенью 1927 года на заседании подсекции Теории Сахновский читает доклад «Компоненты спектакля». Пообещав рассказать о структуре театрального произведения, на самом деле режиссер продолжает размышлять о пятом элементе, созидающем спектакль, – о зрителе, его роли и возможностях. Сахновский полагает, что, лишь «умея понимать творческий процесс в театре, зритель раскроет значение художественного образа спектакля и вправе будет установить для себя его смысл»[560].

Развивает умозаключения о природе театра и возможностях его теоретического изучения и Якобсон. В докладе «Что такое театр» он заявляет оппонентам (в том числе и Сахновскому):

«Пора кончить с неясностями и предрассудками по вопросу о роли зрителя в театре. Положение о том, что зритель строит спектакль, или неверно, или есть метафора. Само собой разумеется, что спектакль дается ради зрителя и на воздействие на зрителя рассчитан. Нет спектакля без зрителя, как нет концерта без слушателя. Переживания актера – показываемые переживания. Все это несомненно. Как же зритель участвует в спектакле? Единственно тем, что своими реакциями он влияет на переживания актера и этим самым вызывает известные оттенки в игре актера. Но это совсем не называется строить спектакль. То, что режиссер и в выборе пьесы, и в характере постановки ориентируется на определенный круг зрителей, на их запросы – это есть вопрос о „социальном заказе“, который общ для всех искусств, а не свойственен одному театру. <…> Надо отказаться от мысли, что зритель видит тот „внутренний образ“ спектакля и отдельных персонажей, которые задумал режиссер, актер и т. д. – зритель просто видит образ спектакля, лиц и т. д., не задумываясь, совпадает или не совпадает данный образ с замыслом театра. Усматривать эти моменты можно, но в ином опыте – опыте критика, берущем спектакль не просто в художественном созерцании»[561].

Сахновский настаивает на том, что «зритель участвует в спектакле не только пассивно»[562].

Стенограмма сохранила для нас комментарии сотрудника Философского отделения Н. И. Жинкина[563], активно участвовавшего в обсуждении:

«1) Относительно зрителя Николай Иванович <Жинкин> думает, что зритель в творении спектакля не участвует, зритель есть только указание для созидателей спектакля. <…> Н. И. Жинкин сказал, что договориться <…> возможно, мы даже уже договорились кое в чем. Спор остановился главным образом на 3-х вопросах: 1) на вопросе о зрителе, но ведь всякое искусство предполагает „созерцающего“, кроме того, всякое искусство содержит в известном смысле „спектакль“, способ показывания уже созданного произведения. <…> В музыке и особенно в театре этот слой выдвигается на первый план. <…> Здесь, кроме того, созидание образа происходит перед зрителем. Есть какой-то специфический „зритель“, который создается тем, что спектакль есть спектакль»[564].

Таковы были теоретические идеи, выдвинутые и обсуждаемые на Теасекции ГАХН в связи с изучением зрителя.

Третий аспект названной проблемы – сугубо прагматический, управленческий. Хотя система театров в целом пока что прежняя, органическая дифференциация зрителя, в которой отчетливо проявляются его пристрастия, в том числе и идеологические, в начале 1920‐х годов исчезает. Для решения некоторых задач складывающейся власти театр, кажется, становится одним из способов изучения российского народонаселения.

На заседании Комиссии зрителя Театральной секции 17 января 1928 года, обсуждая доклад Бродского «Театральный зритель нового времени», А. И. Кондратьев высказал недовольство: «Беда в том, что зритель всегда случаен, тот, кто пришел в театр, тот и зритель»[565]. Месяц спустя Бродский, отчитываясь за работу Комиссии по изучению зрителя[566], сообщит: «В текущем году Комиссия перенесла центр внимания преимущественно на непосредственное описание реакций зрителя в московских театрах и выработку новых методических приемов. <…> После многочисленных посещений Театра Пролеткульта[567] и Педагогического театра[568] были сделаны описания зрительного зала названных театров в постановках „Власти“ и „Черного яра“»[569].

На зрительских обсуждениях человек из зала мог высказать не только свои мысли и чувства по поводу увиденного, но и претензии к создателям спектакля. Выразительные образцы речей новой театральной аудитории конца 1920‐х годов сохранились в черновиках пьесы «Список благодеяний» Ю. К. Олеши. Важно, что при их сочинении драматург опирался на реальные выступления и реплики, звучавшие из зала после мейерхольдовских спектаклей[570] и сохранившиеся записки.

В докладах и обсуждениях Теасекции ГАХН начала – середины 1920‐х годов очевидны сосуществование и борьба социологизирующей версии театральной деятельности как ветви общественного самосознания и концепции театра как «чувствилища» человеческой индивидуальности. Представляется, что их противостояние вовсе не так очевидно, как когда-то казалось: ведь индивид включен в невидимую, но оттого не менее плотную (и действенную) паутину общественных отношений, веяний, умонастроений, моральных оценок, что не может не сказываться и в его непосредственных эмоциональных реакциях, в том числе – в кресле зрительного зала.

Сохранились любопытные наброски сборника «Идеи революционного театра»[571], планировавшегося к выпуску в первой половине 1920‐х, предисловие к которому должен был написать Л. Д. Троцкий[572], составителями были А. В. Февральский[573] и А. Черкасский[574], а автором раздела «Зритель» предполагался Б. Е. Гусман[575]. Вот тезисы его будущей статьи:

«Зависимость театра от зрителя.

Не стихийное нащупывание, а организованное изучение.

Методы изучения зрителя.

Результаты изучения зрителя.

Организация зрителя через профсоюзы.

Пьесы, созданные при участии зрителя.

Уничтожение рампы и слияние сцены со зрительным залом»[576].

Несмотря на то что, скорее всего, тезисы сочинялись поспешно и, вполне возможно, при дальнейшей работе были бы уточнены, их общее направление очевидно: оно убедительно коррелирует с идеей массовизации театра. Напомним, что идею грядущего слияния сцены и зала тогда разделяли многие, от вдохновенного певца «соборности» Вяч. Иванова до начинающего литератора М. А. Булгакова[577] и теоретика театра А. А. Гвоздева[578]. И лишь единицы, такие как искушенный старый театрал А. М. Эфрос либо молодой формалист В. Б. Шкловский, призывали «гнать театр за рампу»[579].

Каковы же были методические приемы и подходы к изучению театральной публики? Собственно, основных способов было три: наблюдение (внешнее) за залом, анкетирование, наконец, индивидуальное собеседование. В идеале их необходимо было соединять, не отказываясь ни от одного.

И в театрах 1920‐х годов распространялись и обрабатывались многочисленные анкеты, составлявшиеся специалистами разных профессий, от театральных завлитов и директоров театров до сотрудников социологической секции ГАХН либо профессиональных психологов. (В рамках Академии был даже создан специальный Анкетный отдел.) Практиковались экскурсии по театру и закулисью как способ заинтересовать публику. Замечу, что экскурсиям различного типа в качестве надежного метода расширения культурного горизонта в начале – середине 1920‐х годов уделялось немалое внимание. К этому времени была разработана теория экскурсионного дела (Н. П. Анциферов[580], И. М. Гревс): гуманитарная экскурсия как инструмент усовершенствования человека, воспитывающий в нем тягу к овладению знанием, восприимчивость к новизне, экскурсия как труд, требующий «готовности к определенной отдаче»[581] и пр.

Проблема изучения зрительного зала серьезно занимала Мейерхольда, организовавшего специальную лабораторию, занявшуюся разработкой методов и способов фиксации спектакля.

В архиве сохранилась рукопись статьи «Опыты изучения зрительного зала» режиссера В. Ф. Федорова, заведовавшего мейерхольдовской лабораторией. Отвечая на критическое выступление театрального журналиста, Федоров язвительно указывает на подводные камни недостаточно продуманного анкетирования театральной аудитории и рассказывает о способах изучения зрительских реакций, практикуемых в Театре им. Вс. Мейерхольда.

Федоров спрашивает: «Какую гарантию даст мне Загорский[582], что характеристики „Мистерии-буфф“, приведенные им на стр. 108–110 (речь идет о сборнике статей «О театре». – В. Г.), принадлежат именно шахтеру… Может ли исследователь ручаться, что под маской „чистильщика сапог“ не скрывается какая-нибудь бойкая дамочка?..» Режиссер призывает на помощь авторитет Троцкого (цитируя его работу «Формальная школа поэзии и марксизм»): «Художественное творчество всегда есть сложная перелицовка старых форм под влиянием новых толчков, исходящих из области, лежащей вне самого художества…»[583]) и Н. И. Бухарина (ссылаясь на его доклад, посвященный критике формального метода в искусстве: «Конститутивный признак явлений искусства – их эмоциональность. Отсюда связь искусства с общественной идеологией и психологией…»)[584]. И, заручившись поддержкой самых влиятельных в те годы партийных «искусствоведов», переходит к сути той работы, которая ведется в театре под эгидой Мейерхольда (фиксация партитуры реакций зрителя, отраженных в схемах, хронометраже и пр.). Это и есть самое интересное.

«Мы <…> изучаем зрителя в связи со всем спектаклем. Записывая реакции зрительного зала, производим:

1 – учет наличного состава (кто, когда, какую роль играл);

2 – хронометраж (точная запись продолжительности каждой картины, акта, сцены);

3 – учет антрактов (количество, продолжительность, с выпуском публики в фойе и без выпуска в фойе);

4 – учет игры актеров;

5 – учет работы обслуживающего персонала;

6 – учет кассы и работы администратора (количество проданных билетов с подразделением по ценам, количество выданных контрамарок, платных и бесплатных <зрителей>).

К этому присоединяются замечания Мастера, режиссеров-лаборантов, кассира, администратора. Только используя все эти записи, можно объяснить, почему в данном случае <…> имеется вот именно такая, а не иная реакция. Зрительный зал очень точный инструмент: если он сегодня дал какую-то реакцию на определенную фразу, а завтра не дал никакой реакции на ту же фразу, то, обратившись к <…> учетным листам, мы обязательно установим причину»[585]. И режиссер перечисляет возможные варианты отклонения от «верного» хода спектакля: актер чрезмерно «напер» на какое-то словечко, или сцена «расползлась» на полторы минуты больше положенного и действие утратило темп, или произошла заминка у рабочих при «чистой перемене», или на предыдущем спектакле было сто контрамарочников, а на данном – присутствует исключительно платная публика и т. д.

Федоров излагает сугубо технологические способы контроля и управления течением выстроенного сценического действия и через него – зрительным залом. Нельзя не заметить, что опытный режиссер Мейерхольд оперирует исключительно внеэстетическими, почти инженерными возможностями, порождающими сценические «разночтения». Этими компонентами он всецело владеет, они просчитаны, их сравнительно несложно выверить и откорректировать в нужном направлении. Общие художественные вещи – посыл спектакля, его сверхзадача, семантические особенности мизансценирования, система сценических персонажей и оттенки их интерпретации – не обсуждаются (для этого Мейерхольд использует совершенно иные места и возможности). Здесь же они элиминированы и уступают место конструктивным элементам театрального действия значительно более конкретным, реальным, определенным.

Все перечисленные выше подходы и ракурсы изучения зрительской театральной аудитории присутствовали в серии докладов, прочитанных на заседаниях (порой совместных) различных секций ГАХН: театральной, социологической, философской и других.

Среди авторов докладов можно выделить три различные группы.

Первая – это традиционные («консервативные») литературоведы (Бродский, Кубиков), не видящие большой разницы между текстами пьес и их постановками. Театр в их восприятии еще не отделился от литературной основы, и речь идет не столько об элементах спектакля, сколько о содержании пьесы. Поэтому в докладах и их обсуждениях то и дело звучат имена отечественных классиков прошлого, XIX, века, к которым литературоведы старой школы привычно апеллируют в кардинально изменившейся историко-театральной ситуации.

Вторая группа – люди театра (Гуревич, Каверин, Марков, Сахновский), осознавшие автономность театра как вида искусства и, кроме того, на своем опыте ощутившие разницу между старым театральным залом и новым, пережившие травму разлада между своими творческими устремлениями и неподготовленностью публики. Театр – их жизнь, оттого у них нет иного выхода, как попробовать найти компромисс между желаниями неискушенного, часто попросту невежественного зрителя и собственными художественными идеями. И более того: они стремятся сделать причины этого разлада пружиной обновления театра как феномена искусства.

Наконец, третья группа – это энергичные деятели нового типа (чаще – молодые), инициаторы разнообразных новшеств на театре, но не художественного, а организационного порядка (пример – Тихонович). Они предлагают новую дифференциацию зрителей (по социальному признаку), тематические нововведения, зачастую – вульгаризаторского толка (настаивая на создании специальных «рабоче-крестьянских» театров, акцентируя качество бесспорной «революционности» в старых пьесах либо подвергая их смысловой переинтерпретации и пр.). Они скептически относятся к профессионализму деятелей «старого» театра, утверждая, что ничего недоступного в этом роде деятельности для неподготовленного рабочего либо крестьянина нет. Такие сложные театральные материи, как актерское мастерство, сценический образ, целостность спектакля и т. д., не просто мало их интересуют, но и находятся за рамками представлений. Эти авторы не усматривают сколько-нибудь существенной разницы между митингом, собранием – и спектаклем как художественным феноменом.

Тексты тезисов докладчиков и стенограммы их обсуждений в нашей публикации представлены хронологически. Это дает возможность проследить, как на протяжении месяцев меняются темы, лексика, направленность дискуссий. Порой развернувшееся после доклада обсуждение ярче и выразительнее, нежели лаконичные тезисы.

29 октября 1925 года Бродский читает доклад об изучении «зрителя рядового и повышенного типа», то есть уже не только «непосвященного», но и прежнего, подготовленного театрала. К сожалению, в тезисах определения не раскрыты, а стенограмма обсуждения не сохранена.

В тот же день на другом заседании Теасекции в докладе Филиппова речь идет об изучении рабочего зрителя. Цель предпринимаемой им работы – понять, какой именно театр тот хочет видеть. В тезисах прочитывается характерная двойственность задач: то ли воспитать в рабочем полноценного театрала, то ли, напротив, двинуться навстречу его требованиям, какими бы те ни оказались. Предлагаемый метод – метод театральных экскурсий, но реально обсуждается метод анкетирования. Сразу же обнажаются методические сложности, по поводу которых высказываются слушатели[586].

Завершает год доклад Кубикова[587] на объединенном заседании Театральной и Социологической секций. Тезисы оратора предельно схематичны, но из обсуждения становится понятно, что докладчик в разговоре о театре апеллировал к русской классической литературе (звучали имена Гоголя, Салтыкова-Щедрина с его резким неприятием толстовской «Анны Карениной» и пр.)[588]. Нельзя не заметить, что и доклад и прения по нему носят скорее литературоведческий характер. Бродский напоминает о важности языковой традиции, объясняя, почему труден для восприятия массового читателя Маяковский. «Пламенный теоретик марксизма» (такой была ее устойчивая характеристика) Л. И. Аксельрод[589] полагает, что «классовыми отношениями все не определяется, и в классовом обществе есть общечеловеческие переживания». Идут последние месяцы, когда выпускнице Бернского университета Аксельрод гуссерлевская феноменология еще представляется не противоречащей марксистскому учению. Показательно, что в стенограмме ее выступления уже появляются вымарки, снимающие «спорные» утверждения (они отмечены публикатором).

Выступления свидетельствуют о теоретической слабости докладчика, обсуждение уходит в частности. Но запрос на теорию очевиден, а это и есть начальный шаг к ее созданию.

В начале 1926 года Каверин выступает с докладом «Новый театральный зритель»[590], в котором обобщает собственные наблюдения над изменившейся аудиторией. Тезисы режиссера ясны до резкости. Прежде всего, он закавычивает дефиницию «нового зрителя», тем самым обозначая проблему. Далее сообщает, что «коллективного нового зрителя, о потребностях которого можно говорить, обобщая, не было с самого начала». Практик театра, для которого проблема зрителя стоит предельно конкретно и остро, выделяет темы, вызывающие максимальный интерес публики, и замечает, что «за восемь лет рабочая публика пережила громадный театральный сдвиг, но отдельных, во многом отличных друг от друга групп новых зрителей стало еще больше…». Каверин заключает: «В зрительный зал входит новый зритель: крестьянин. Его надо встретить со вниманием и во всеоружии».

Содержательный доклад вызывает и содержательное обсуждение. Сахновский подтверждает, что зритель за десятилетие в самом деле изменился, в частности исчез «дикий, сырой зритель». Филиппов уверен, что за эти годы зритель «резко вырос культурно» и больше свойств его объединяют, чем разъединяют – в частности, он «более внимателен к идеологии пьесы», нежели зритель старый. Все ораторы согласны с утверждением докладчика о заметном культурном росте массовой театральной аудитории. Тихонович, комментируя доклад, напоминает, что в Москве произошло «большое персональное изменение зрителя (приезд евреев[591], провинциалов <…> и т. д.)»[592].

В не слишком правомерных претензиях к докладчику по поводу его недостаточной терминологической точности (ее странно было ждать от режиссера-практика) сказывается общее стремление к обретению аналитического языка. Выступавшие сходятся на необходимости изучать зрителя дифференцированно, избегая преждевременных, стирающих самое интересное обобщений.

При обсуждении доклада Л. Я. Зивельчинской[593] «Социологическое изучение зрителя»[594], прочитанного 22 февраля 1926 года, Л. В. Розенталь[595] позволяет себе усомниться в самом факте существования «массового зрителя», сообщая, что любая аудитория состоит из индивидуумов, а В. Ф. Переверзев[596] сообщает, что «материализм ищет, какими силами создается нужный зритель». То есть – речь должна идти не столько об изучении его вкусов, сколько об их формировании в нужном направлении.

В докладе, посвященном современному театру, проблему зрителя в новом ракурсе затрагивает Марков. «Вопрос о пользе театра и о его отношении со зрителем может решаться лишь в плане общего рассмотрения, а не с узкой театральной колокольни, – уверен аналитик. – С этой точки зрения полезен всякий спектакль, поднимающий творческую энергию и углубляющий сознание и подсознание зрителя»[597]. Тезисы вызывают острую полемику среди присутствующих. Тихонович: «П. А. Марков считает зрителя глупым, а театральных людей умными. Но надо ориентироваться на умного театрального зрителя. После эпохи военного коммунизма зритель бросился в театр и повлиял на него экономически. Начались эксперименты театров над зрителем. В настоящее время зритель очень неопределенный, и поэтому все театральные направления спутались. Одни театры обслуживают один контингент зрителя, другие – другой. Социальные группировки заменили эстетические. Эстетического деления теперь нет. Надо бороться за зрителя. Мы ждем теперь новых фронтов, не эстетических, а социальных»[598]. Упоминания заслуживает и реплика Н. П. Горбунова, который говорит о цензуре, подминающей остроту решения тем в драматургии, и напоминает о малообразованности зрителя.

Еще в ноябре 1924 года на заседании президиума Теасекции Филиппов предлагает теснее объединяться с другими секциями Академии и, в частности, «просить в ближайшее время Социологическое отделение сделать в Теасекции доклад „Социологический метод в театральном искусстве“»[599]. Но доклады, в которых будут осуществлены попытки рассмотреть театральное искусство с точки зрения социологии, начнутся только в 1926 году.

В марте 1926 года на совместном заседании Теасекции и Социологического отделения доклад о социологической зависимости театра делает Тихонович. Он описывает театральное дело, пользуясь сугубо экономической терминологией: «Театральная продукция поступает, как товар, на рынок; ее характер зависит от спроса последнего, который обусловливается психикой – идеологией и психологией – или класса-гегемона или других социальных групп в пределах, не противоречащих социальным интересам класса-гегемона; такой спрос определяет идеологическую и формальную установку продукции…»

Подчеркнутый, грубый схематизм доклада Тихоновича, по-видимому задевая и раздражая Сахновского, вызывает у него весьма важные размышления. «Докладчик во многом оставляет в стороне самую внутреннюю сущность театра. Не кажется ли докладчику, что сейчас изнутри самого театра поднимаются новые течения, не связанные с общей идеологией командующего класса: например, романтизм, утонченный реализм и т. д. Театр всецело находится под эгидой командующего класса в моменты своего упадка, проблески возрождения несут с собою всегда нечто независимое от окружающих условий, иногда даже наперекор требованию зрителя. Да и сам зритель ищет в театре неожиданного…» Сахновского поддерживает Марков: «Докладчик сильно преуменьшил влияние актера на зрителя. Исторически можно сказать, что крупные артисты меняли самый вид или идеологию театра. <…> Крепостные актеры, входя в императорские театры, приносили с собой очень много своего собственного». Тонкое замечание вновь делает Аксельрод, напоминая, что «лишь примитивно мыслящий социолог стал бы всегда и непосредственно определять искусство господствующей идеологией времени. Общество и социально, и идеологически неоднородно: в нем есть и революционные, и статические элементы. То, что якобы идет вразрез „духу времени“, в сущности, идет вразрез лишь идеологии большинства»[600].

Это – конец марта 1926 года, пожалуй, миг расцвета художественной свободы. Уже спустя год общественная жизнь будет заметно подморожена.

Летом 1926 года Н. П. Федорова рассказывает об «Опыте популяризаторской работы по театру». Обсуждающие размышляют о границах вмешательства популяризаторов в зрительское восприятие. Сахновский полагает, что предварительные или последующие беседы вредны сами по себе: ничего не давая зрителю, «они в то же время лишают его всякой непосредственности, заставляют подходить к спектаклю с какой-то заранее составленной меркой, обращать внимание на то, что внушено „руководителем“ беседы. <…> На популярных лекциях допустимо лишь толкование чисто формальных моментов, но отнюдь не раскрытие каких-то сущностей, которые весьма спорны и допускают всевозможные толкования. Учить театру, как букварю, нельзя». С ним спорит М. Д. Прыгунов, который убежден в обратном: «Объяснять и руководить нужно и полезно. Вопрос идет лишь о методе. Уже сама техническая часть театра дает для таких объяснений богатый материал. Каждая группа задает свои вопросы согласно профессиям и степени культурности»[601].

В ноябре 1926 года на заседании Теасекции сотрудник ГАХН А. А. Фортунатов представляет свое исследование деревенского зрителя. Доклад опирается на данные пятилетней работы ученого в деревнях Малоярославецкого уезда Калужской губернии. Район наблюдения включает около тридцати деревень. Время работы 1920–1925 годы.

Наблюдения производились над крестьянскими впечатлениями и оценками:

– работы передвижного театра (театр для народа);

– театральных постановок постоянно работающего Угодско-заводского кружка;

– трех самодеятельных театральных кружков деревенской молодежи в разных селениях района.

Сообщает докладчик и о способах изучения деревенского зрителя: «…наблюдатели среди зрителей, фиксация реплик, фиксация отзывов в антрактах; беседы в читальнях после спектаклей, письменные отзывы зрителей (в школе рабочей молодежи). Фиксация воспоминаний о постановках, виденных 2–3 года тому назад. Как добавочный материал – впечатления от московских театров во время экскурсии в Москву некоторых крестьян, постоянных зрителей спектаклей обследуемого района»[602].

Доклад Фортунатова свидетельствует о высокой профессиональной подготовленности и продуманной методике сбора информации. Выводы исследователя нетривиальны: он констатирует, что у крестьян «значительные требования, предъявляемые к художественности пьес и добросовестности их разучивания: решительное отвержение художественно-недоброкачественного репертуара».

Вопреки убеждению, десятилетиями царившему в отечественном театроведении, согласно которому утверждалась (хотя никак не аргументировалась) заведомая отсталость российского сельчанина, исследователь рассказывал о зрелых, свободных и достаточно критических суждениях крестьян. Выяснилось, что они осознанно принимают либо отвергают репертуар определенного типа, способны на аналитическое сопоставление различных театральных учреждений и трезвую оценку их художественных результатов. Перед слушателями доклада предстала целостная картина готовности зрителя из крестьян и к восприятию театрального факта, и к самостоятельному суждению о его эстетическом качестве.

В «Опыте характеристики рабочего зрителя», выполненном усилиями сотрудников Театрально-исследовательской мастерской, отмечаются такие особенности названного типа театральной аудитории, как низкая общая культурность и безусловное предпочтение цирка прочим видам художественного зрелища»[603].

Плодотворным представляется обсуждение доклада Бродского «Театральный зритель нового времени»[604]. Родионов отмечает существенные новшества театрального дела: «Тематика нынешнего спектакля другая, чем тематика старого театра. Социальная проблема заменила тематику интриги. Восприятие этой проблемы сложнее. Современный зритель не может дать той тонкости, которую дает Поливанов»[605]. Упоминание этой фамилии выводит нас к новому и важному повороту темы. Напомню, что ярким филологом и лингвистом Е. Д. Поливановым, вхожим в круг сотрудников ГАХН, была выдвинута идея о том, что изменения в социальной жизни могут ускорять или замедлять ход языковой эволюции. Несмотря на то что часть ораторов высказывает неудовлетворенность докладом, при его обсуждении идет важный разговор о различных методах изучения зрителя, их возможностях и границах, спорных методах интерпретации и пр.

«Театр – не просто место развлечения, но он и не только рупор для агитации, – писал театральный критик. – Театр – хранитель языка, театр воспитывает, учит, прививает новые взгляды, знакомит с лицом родного народа и с лицом народов чужих. <…>

Возвышаясь над буднями отдельных уголков нашей жизни, он всегда приносит что-то большее, чем располагает зритель, в идеале приобщая его к сокровищнице ценностей культуры своей эпохи.

Каждый слой населения имеет свой излюбленный театр, опирающийся на особенности этого зрителя, связанный с его эстетическим и социальным уровнем»[606].

Таким видит театр и его роль в обществе будущий руководитель Теасекции в последние месяцы ее существования – М. В. Морозов.

Итак, зритель как вовлеченный наблюдатель, как «свидетель» совершающихся на сцене событий, как представитель публики («народа»), как социологический конструкт (результат теоретических размышлений), наконец, как заданное направление взгляда, – все эти возможные подходы и ракурсы были рассмотрены в цикле докладов на подсекции изучения Зрителя Теасекции.

За два с половиной года были обозначены направления, по которым следует вести разработку проблемы, сделаны первые важные наблюдения (о рабочем и крестьянском зрителе и их эволюции за десять послереволюционных лет, о соотнесении театрального репертуара и «духа времени», о роли актера и его безусловном влиянии на зрительскую аудиторию и пр.).

Театр так и не удалось «орабочить» до конца, сценическим искусством по-прежнему лучше прочих занимались профессионалы. Принципиально новая ситуация в обществе сложилась на исходе 1920‐х, когда исчез «прямой эфир» публичных обсуждений, на которых зритель мог высказать свое отношение к тому или иному спектаклю (что происходило на общественных диспутах вокруг «Мандата» и «Ревизора», «Дней Турбиных» и «Списка благодеяний»): дискуссии о самых важных современных проблемах теперь невозможны.

Все строже следили за отбором и выстраиванием репертуара. С 1927 года узаконено цензурирование не только драмы, избранной к постановке, но и спектакля, режиссерской интерпретацией могущего внести нежелательные оттенки смысла. (Это означало среди прочего, что мысль о независимости сценического искусства от словесного материала проникла и в умы цензоров.) Началась волна запрещений готовых спектаклей – до их выхода к зрителю, что означало признание наметившейся консолидации зрительской аудитории с оппозиционными настроениями людей театра. Опасения звучали в прессе: «Важность своеобразного „перерождения“ в области отношения нашего к искусству и его носителям довлеет над нами несомненно, ибо в этом отношении враг бесспорно во много раз сильнее нас. Нам нужно быть очень и очень начеку и памятовать о судьбе римской культуры, когда она пришла в соприкосновение с высшей культурой побежденной Греции»[607]. Речь шла о «высшей культуре» образованных слоев общества, художественной и научной интеллигенции, квалифицирующейся как культура «врага».

В последующие два-три года в Теасекции еще читались доклады о роли зрителя и способах работы с ним, но в совершенно ином, сугубо прагматическом ключе. Новые существенные перемены в умонастроениях публики, ее запросах наблюдатели зафиксируют начиная с весны 1927-го и до рубежа от 1920‐х к 1930‐м.

Формирующаяся новая наука – театроведение – вбирала в себя будущих своих строителей – профессуру, театральных литераторов, недавних студентов, режиссеров из самых различных сред, причем любое происхождение не было помехой. Купеческий сын, потомственный либо личный дворянин, крестьянский подросток, выпускник физико-математического факультета, биохимик и агроном, уж не говоря о многочисленных университетских питомцах (среди которых преобладали выпускники или недоучившиеся студенты историко-филологических и юридических факультетов), – всем находилось место и дело. Само это пестрое смешение имен многое объяснит читателю: соединение людей театра и функционеров от искусства, недавних революционеров – и потомков старинных дворянских родов, нашедших приют под сенью ГАХН, молодых критиков и консервативных литературоведов «с положением», профессиональных политиков и театральных неофитов из народа.

Все они были не только дискутантами на научных заседаниях, но и составляли театральную публику тех лет. И размышления над проблемой новых взаимоотношений зрителя и сцены порой оборачивались для них мучительным самоанализом.

Глава 7

Лица и судьбы теасекции

…мы второй раз после Греции переживаем трагику иконичности, в силу которой было запрещено быть слишком героем и утверждать себя в яркости, рядом с коей обыденность казалась бы серой.

А. А. Сидоров. Портрет как проблема социологии искусств

Одним из ключевых открытий последних десятилетий XX века в российских гуманитарных науках стало осознание принципиальной важности личного документа. Биография человека – первовещество истории, та самая частичка реальности, с которой трудно спорить, которую невозможно опровергнуть. Материалы исследований множества отдельных и, казалось бы, уникальных биографий вкупе образуют плоть истории, обладающую повторяющимися характеристиками и свойствами. И чем плотнее соткана эта ткань, чем меньше в ней зияет провалов, чем теснее человеческие общности, кружки и объединения, семейные и родственные связи – тем точнее может быть рассказана история страны.

Что есть история, как не результат жизненных движений множества самых разных людей? Без владения многоголосыми свидетельствами, фактами и их неизбежно различающимися оценками она превращается в выхолощенную и неубедительную, а нередко и фальшивую схему. «История, собственно, не существует. Существует лишь биография» (Р. Эмерсон). Гипотезы общего плана могут подвергнуть сомнению, а то и вовсе отменить шершавый, не умещающийся целиком ни в одну концепцию факт. И лишь запечатлевая реальные события, описывая живую, неотредактированную реакцию индивида, человека частного – на события исторические, эпохальные (правда, с существенным уточнением: «историчность», грандиозность совершающегося, как правило, становится очевидной не в тот миг, когда нечто происходит, а много позже, с появлением временнóй дистанции и ретроспективной рефлексии), повествование о прошедшем обретает надежный фундамент.

Перемена фокуса, перенесение акцента с глобальных катаклизмов XX века на внимательное рассмотрение частных судеб, произошедшее в последние десятилетия, имеет самые серьезные последствия. Один за другим рушатся прежние мифы официальной историографии, в том числе – истории театра и ее создателей. Биография как человеческий документ (либо – документ о человеке), не отказываясь от субъективности, превращается в один из важнейших инструментов стремящегося к объективности исторического знания.

Совершившемуся «антропологическому повороту»[608], как было названо это направление исследований, было много причин.

Государственные, официально признанные концепции развития России на протяжении большей части прошлого века будто пролегали «поверх голов» участников действия: на исторической арене выступали лишь обезличенные «классы» и слои. Демократизация общественной жизни страны, начавшаяся с перестройкой во второй половине 1980‐х, принесла с собой заново поднявшийся интерес к индивидуальным судьбам. Обезлюдевшая отечественная история глобальных идей и лозунгов, робко огибающая настоящее и фрагментарно описывающая прошлое, перестала удовлетворять исследователей. От изучения поведения масс и организованных движений историки обратились к материалам и свидетельствам частного документа – автобиографиям, дневниковым записям, эпистолярию, мемуарам советского времени.

Недоверие к общим концепциям, которые оказывались не слишком точными, а нередко и ложными, стало причиной внимания к «подлинным» источникам знания о том, «как было на самом деле», – приватным и нецензурированным свидетельствам. И массовый интерес к человеческим документам, свидетельствам того, как они жили, о чем на самом деле думали и мечтали, чего страшились и что любили, – проявился во множестве исторических штудий исхода XX века.

С новой ясностью ощутили, сколь «питательным» может стать знание реального биографического материала и к сколь широким выводам может привести вдумчивое и скрупулезное исследование одной-единственной человеческой судьбы. Историки литературы знают: ранние варианты произведений зачастую ярче и богаче печатных редакций, дневники предпочтительнее мемуаров, непубликовавшиеся автобиографии точнее официальных анкет.

С начала работы Теасекции ГАХН и деятельности собравшейся в ней профессуры прошел почти век. Время до неузнаваемости изменило характеры, особенности мышления и чувствования людей. Десятилетия нового государства отменили привычный образ жизни русского интеллигента, многое из того, что когда-то представлялось естественным и неотъемлемым даром, – свобода мысли, безусловная открытость мира и открытость миру – исчезло, возвратившись ныне в иных, нежели это было раньше, формах. (Ср. у Юрия Олеши: «Мир <…> был чрезвычайно велик и доступен»[609].) Мир оставался огромным, но границы на долгое время стали непроницаемыми, причем не только для физических тел (путешественников), но и для идей и гипотез. Внутреннее кольцо препятствовало и возникновению важных исследовательских проектов внутри страны, на десятилетия были закрыты архивы.

Фокус нашего внимания сосредоточен на нескольких годах работы ученых в Теасекции, их научных замыслах и планах этого времени. К удаче современного исследователя, помимо прочих документов сохранены и их личные дела. Сегодня они читаются как фрагменты дневника, рассказывающего об интеллектуальной и духовной жизни гуманитарной профессуры 1920‐х годов.

Попытаемся же услышать интонации наших предшественников, увидеть, что нам в них сегодня понятно и близко, а чем мы от них отличаемся.

Люди, составившие Теасекцию, всем знакомы – в театроведение пришел, пожалуй, цвет московской гуманитарной профессуры и художественно ориентированных интеллектуалов. Н. Е. Эфрос и Л. Я. Гуревич, А. А. Бахрушин и С. А. Поляков, В. А. Филиппов и В. Г. Сахновский, Н. Д. Волков и В. Э. Мориц, П. А. Марков и П. М. Якобсон – вот те, кто, обладая первоклассным фундаментальным образованием, сумел с научной строгостью определить важнейшие направления исследований искусства театра, очертить круг ключевых проблем. Но биографии наших героев мы знаем не целиком: часто интерес историка выхватывает лишь определенный фрагмент жизненного пути того или иного персонажа, прочее оставляя в тени. И у известных в театральном мире героев годы работы в Теасекции оставались белым пятном.

В короткой главе невозможно сколько-нибудь полно очертить характеры всех участников – и потому, что численность Теасекции, созданной горсткой ученых, доходила позднее до тридцати и даже сорока сотрудников, и потому еще, что почти о каждом можно писать книги, сочинять романы. Задача будет иной: представить этот элемент организационной структуры ГАХН (Теасекцию) как уникальную человеческую общность. Далеко не всегда появление отдельных ярких личностей в одном и том же пространстве (месте службы) приводит к новому качеству целого – но именно это, как я постараюсь показать, произошло в стенах Академии.

Ампирный особняк на старинной Пречистенке, в котором скрывался зал с колоннами и небольшой эстрадой, расписанный А. Е. Яковлевым[610] и В. И. Шухаевым[611], каждый день принимал людей. Пречистенка, Волхонка, арбатские переулки – этот локус городского пространства был особенным: в начале 1920‐х в его устройстве, домах и садах, улицах и переулках сохранялся трудноуловимый, но все еще ощутимый воздух старой, когда-то – барской, затем – университетской Москвы, живущей в тесном переплетении семейных и приятельских связей. Чтобы попасть в гости, достаточно перейти улицу либо завернуть за угол дома, пешком отправлялись и на заседания в Академию.

От Остоженки и Пречистенки до стен Кремля простирался вольный студенческий мир.

«Пространство „арбатской цивилизации“ охватывало, помимо самого Арбата с переулками, с одной стороны, Остоженку и Пречистенку, с другой – Никитскую и Моховую. Наряду с библиотекой в этот культурный центр входили и университет, и консерватория, и многочисленные букинистические магазины, и, главное, люди, по своему виду и предполагаемому роду занятий весьма отличавшиеся от тех, кто заполнил этот район позднее»[612].

Этим людям не нужно было объяснять, почему нельзя отрекаться от друзей, отчего естественно носить передачи арестованным. Детская скарлатина и школьные двойки, чаепития с пирогами и блины зимой, домашние спектакли и ухаживания, дачные летние вечера и зимние юношеские балы, общие смешные и грустные истории – все это соединяло людей прочнее, чем думалось. Естественная длящаяся благодарная память сотрудников Теасекции о первом ее руководителе, старейшем московском критике Н. Е. Эфросе, и более поздние рискованные хлопоты в связи с увольнениями, арестами и высылками коллег на излете существования Академии демонстрировали различные формы проявления одного и того же (типического) характера, выпестованного дворянской, купеческой и разночинной Москвой, пронизанной дружественными отношениями, общностью представлений о том, как должно поступать человеку.

К середине 1920‐х нэп в расцвете, работающий люд, и профессура в том числе, сыт, как-то наладился быт. Ожили надежды на достойную профессиональную, и не только, жизнь. После службы москвичи ходят в гости, летними вечерами уезжают на дачи, играют в волейбол и музицируют, зимой ходят на лыжах, а по вечерам составляют партии в винт, встречаются шахматисты. На подмостках любимых театров идут премьеры, в музеях и галереях устраиваются выставки, в театральном и литературном клубах, Доме печати еще нередки диспуты, проходят музыкальные вечера. (Хотя, по мнению Ахматовой, «нэповская Москва пыталась выглядеть как дореволюционная Россия, но это была имитация, жалкая подделка»[613].) Возможно, об этом старались не думать. Пусть бытовые условия много скромнее и аскетичнее, чем прежде, но уже можно заказать костюм у портного и посетить ресторан, концерт, театральную премьеру… Но самое главное – можно работать.

Московские интеллектуалы разной степени обеспеченности, собравшиеся в стенах Академии, объединены общими ценностями – безусловной необходимостью знаний и служения делу, представлениями о порядочности, чувстве собственного достоинства, базирующегося не в последнюю очередь на добросовестности в работе. Теасекция стала «правильным», естественным, как дыхание, местом службы (и дружбы). Удачей можно полагать и то, что в ней встретились три поколения. Теасекцию зачинали старейшины – Бахрушин, Гуревич, Поляков, Эфрос, Шпет, встретившие октябрьские события и их последствия зрелыми, сформировавшимися людьми. XIX век входил с ними в аудитории и залы Академии. В расцвете интеллектуальных сил находились Сахновский, Филиппов, Волков. И поразительно быстро набирали знания и опыт, проходя жизненные университеты, двадцатилетние Марков и Якобсон.

Многие дружеские контакты тянулись с дореволюционных времен. Так, Волков был знаком с Ю. И. Айхенвальдом и Ю. В. Соболевым, еще будучи юным провинциальным гимназистом, в гостеприимном доме его отца в Пензе бывали Коган и Степун; в Москве, еще до организации Теасекции, он начал писать о театре для журнального редактора Н. Е. Эфроса. Не забудем, что Пенза была родиной Мейерхольда, которому десятилетия спустя посвятит свою главную книгу зрелый Волков. Что уж говорить о москвичах, чьи семейные и приятельские связи были еще теснее (назовем Бахрушина и Полякова, Филиппова и Морица, Гуревич и Сахновского, братьев Ф. А. и М. А. Петровских и братьев Б. И. и Г. И. Ярхо).

Среди сотрудников Теасекции состоявшейся профессуры, пожалуй, было больше, начинающие исследователи составляли меньшинство. Молодые естественно сближались со старшим поколением, признавая его безусловный авторитет. Существенными чертами сотрудничества мэтров и молодежи были отсутствие какого бы то ни было чинопочитания «снизу» и заинтересованный интерес к младшим коллегам «сверху». Теасекцию создавали вместе, совместно определяли цели и задачи, темы и способы их исследований. Симпатии, приязни, уважение к коллегам рождались на фундаменте совместной работы.

Не случайно одним из ключевых факторов научной жизни секции стала многолетняя дискуссия маститого сорокалетнего Сахновского со вчерашним студентом Якобсоном, в результате которой выиграли оба. Помимо важности этой дискуссии для развития научного театроведения она привела, насколько можно судить по документам, еще и к человеческому сближению Сахновского с юным коллегой, что свидетельствует об их умении обращать на пользу дела самые непримиримые профессиональные разногласия. Удостоила дружбы Якобсона и старейшина секции Любовь Яковлевна Гуревич. Многоопытный собиратель театральных раритетов Бахрушин из Москвы руководил переговорами и закупками материалов для музея находящейся в поездке по Европе молодой исследовательницы театра XVIII века О. Э. Чаяновой. О многочисленных и разнообразных человеческих связях контактного и деятельного москвича Маркова нечего и говорить.

Представления о должном у молодых не вычитывались из книг, а впитывались при совместной работе, живые человеческие реакции мэтров помогали оценивать происходящее. Этика старших была не чем-то из области отвлеченно-умозрительных представлений, а проявлялась в ежедневных практических действиях. Напомню, что трое из сотрудников Теасекции (Бахрушин, Гуревич, Поляков) в недавнем прошлом были крупными меценатами, вложившими состояния в культурные и научные проекты, – теми, кто создавал музеи и издательства, выпускал журналы и книги. Кроме того, они полагали необходимым не жалеть сил на помощь и консультации молодым – студентам, начинающим ученым и литераторам[614]. Ни снисходительного высокомерия, ни тени самоуверенности – доверие, уважение и заинтересованность в научном результате были движителями повседневной жизни Теасекции.

Сближению разных поколений исследователей способствовала общая почва: образование. Из документов выяснилось, что если происхождение будущего гуманитария могло быть различным (из купцов и из дворян, из семьи разночинцев и мещан), то образование – непременно высшим (хотя Дерптский университет или Бестужевские курсы[615] могли соседствовать с недавно созданным Народным университетом им. А. Л. Шанявского. Чаще же всего это был Московский университет). Университетский курс стал объединяющей средой, вырабатывающей определенный кругозор, способ (язык) общения, видение проблематики. Распахнутый горизонт, строгое, вышколенное мышление, острота восприятия опирались на круг чтения и опыт художественных впечатлений, превращавшие среду общения в первоклассную и принципиально (в границах человеческой жизни) – неисчерпаемую.

Не одни только доклады и статьи, книги и курсы лекций, но и дружеские связи с поэтами, артистами, режиссерами, писателями, художниками тех лет создавали бесспорный авторитет ученых в мире московской интеллектуальной элиты. В окружении Теасекции – Ю. Балтрушайтис и Б. Пастернак, М. Волошин и А. Ахматова, А. Таиров и А. Грановский, М. Булгаков[616] и Н. Эрдман… Символисты, футуристы, акмеисты в начале 1920‐х – это не застывшие в «измы» литературные течения, а близкие знакомые, захаживающие на заседания Театральной секции. Балтрушайтис, молодые Ахматова и Пастернак бывают на премьерах и диспутах, устраивают совместные вечера, лето можно провести у Волошина в Коктебеле. Может быть, именно эти разнообразные и глубокие человеческие связи и дружбы помогли Театральной секции продержаться до начала 1930‐х годов.

Рассказывать о Бахрушине, Полякове, Гуревич либо Шпете в краткой статье трудно – и не только оттого, что о них уже давно и хорошо всем известно. А потому, что уж к слишком разветвленным и мощным корням московских и петербургских деятелей культуры они принадлежали, очень уж заметными, влиятельными участниками важных течений общественной и художественной мысли были.

Так, бесспорно, рамки данной главы не могут вместить сколько-нибудь подробный рассказ о Любови Яковлевне Гуревич (1866–1940), блистательной интеллектуалке, вдумчивом исследователе актерского творчества, особенностей его психологии и способа мыслить, яркой представительнице ушедшего XIX века, чей вклад в театроведческое наследие бесспорен. Ответственность и самоотверженность были ее неотъемлемыми чертами, как о том свидетельствует хотя бы переписка со Станиславским, книгу которого «Моя жизнь в искусстве» она долгие месяцы редактировала. В середине 1920‐х ей под 60, в те времена – возраст патриарха.

Критик, филолог, историк театра, в прошлом Любовь Яковлевна еще и общественный деятель. Связанная родственными узами со многими крупными литературными, педагогическими и общественными деятелями России (дочь директора известных санкт-петербургских «Гимназии и реального училища Гуревича», двоюродная сестра философа И. А. Ильина)[617], она была близко знакома с Д. С. Мережковским, А. Л. Волынским, Н. М. Минским и др. Получив прекрасное образование (Гуревич окончила петербургскую гимназию княгини Оболенской, затем историко-филологическое отделение Высших Бестужевских курсов), Любовь Яковлевна уже в 1887 году дебютировала в печати, а спустя четыре года приобрела журнал «Северный вестник»[618] и привлекла к участию в нем Н. С. Лескова, Л. Н. Толстого, В. В. Стасова, Д. С. Мережковского, А. М. Горького, Ф. К. Сологуба. (В 1898 году журнал был закрыт цензурой.) Была активным членом Всероссийского союза равноправия женщин, то есть одной из первых феминисток России. Став свидетельницей Кровавого воскресенья, написала очерк «Народное движение в Петербурге 9 января 1905 г.», сегодня являющийся классическим историческим источником.

После 1917 года, с переездом в Москву, Гуревич привлекли театральные издания. В занятиях искусством театра счастливо соединились общественный темперамент и литературная одаренность Любови Яковлевны. С 1920 года она сотрудничала с научным отделом ТЕО, а с 1922-го – руководила Комиссией (позднее – подсекцией) изучения творчества Актера Теасекции ГАХН.

Личные дела членов Теасекции сообщают, в каком городе и в какой семье родился тот или иной человек, очерчивают особенности его становления (места учебы и службы будущего ученого, расширяющие кругозор путешествия, формирующийся исподволь круг научных интересов, общественно-политические взгляды, перечень печатных и оставшихся в рукописях работ, служебный статус и пр.).

Можно, конечно, скрупулезно подсчитать общее количество докладов и сообщений – и сделать вывод, кто работал интенсивнее других. Но арифметические подсчеты не передадут главного: кто задавал тон? И на этот вопрос ответить не так-то просто.

Нельзя не вспомнить об Н. Е. Эфросе (1867–1923), судя по всему, сумевшем определить несменяемые на протяжении всех этих лет ориентиры, о чем свидетельствуют, в частности, вечера его памяти, ежегодно устраиваемые Теасекцией.

Первого руководителя Театральной секции сменил Владимир Александрович Филиппов (1889–1965), с честью выстоявший все (немногие) отведенные Теасекции годы[619]. Выходец из профессорской семьи (его отцом был заслуженный профессор Александр Никитич Филиппов), будущий театровед окончил историко-филологический факультет Московского университета в 1912 году и был оставлен на кафедре русской литературы. Уже в это время проявил глубокий интерес к театру (в том числе – актерству). По окончании университета два месяца работал в Парижской Национальной библиотеке. Его привлекало изучение истории русского театра, в частности эволюция театрального зрителя: первыми публикациями молодого исследователя стали статьи в «Голосе минувшего» о театральной публике XVIII века и театральных нравах века XIX, а также работа о Федоре Волкове[620].

Обнаружив, по-видимому, нечастый среди гуманитариев организаторский дар, в 1921–1924 годах Филиппов служил заведующим Управлением театров Моссовета, а также стал одним из организаторов Театра для детей. Когда Владимир Александрович принял руководство Театральной секцией, ему было 34 года. Несмотря на свою (относительную) молодость, Филиппов сумел возглавить группу сложных людей, объединив их общей программой исследований. Сколько можно судить по документам, он не был чрезмерно амбициозен, с готовностью отступал на второй план, на первый ставя суть и смысл собственно научной работы. Безусловно яркий и артистичный человек, умел тушеваться, не впадая в пустые обиды, в чем, кажется, проявлялся еще один его талант – педагогический (воспитывающий).

В 1927–1928 годах Филиппов одновременно с Театральной работал и в Исторической секции Академии, руководил аспирантами (А. И. Могилевским и И. М. Клейнером). Результаты изучения репертуара московских театров, проведенного им совместно с коллегами (А. И. Могилевским и А. М. Родионовым), были опубликованы в исключительно ценной и по сию пору не утратившей значения книге «Театры Москвы 1917–1928: Статьи и материалы» (М.: ГАХН, 1928). С октября 1927 года стал еще и директором Государственного педагогического театра (где поставил «Женитьбу» Гоголя), начал преподавать в ГИТИСе.

На долю Филиппова выпали все сложности начавшейся идеологической перестройки в Академии, хлопоты об отчисляемых сотрудниках, защита остающихся, обсуждения всего, что только можно было попытаться предпринять для сохранения Теасекции в качестве научной группы.

1 февраля 1930 года Владимир Александрович был очередной раз утвержден научным сотрудником ГАХН, но уже с 1 июля того же года – отчислен из состава ГАХН. Выписка из Протокола заседания Комиссии по чистке аппарата Государственной академии художественных наук сообщала:

«Слушали: Филиппов В. А.

Будучи членом Президиума Академии, принимая участие в Комиссии по расследованию деятельности типографии, несмотря на наличие явно уголовных материалов, совместно с другими членами Комиссии скрыл данные материалы, ограничившись сообщением о необходимости отстранить от работы А. И. Кондратьева.

Будучи одним из руководящих работников в Наркомпросе, принял по протекции на работу свою бывшую ученицу из гимназии, где он был преподавателем, Берман Н. М., затем перевел ее в Академию, устроив техническим секретарем Теасекции, каковой он был руководителем.

Отстранен от должности директора Педагогического театра. Отстранен от работы в ГИТИСе. Работает заведующим библиотекой Московского Академического Малого театра.

На чистку не явился, будучи подвергнут аресту органами ГПУ.

Резолюция: отнести ко 2-й категории с запрещением занимать руководящие административно-хозяйственные должности»[621].

Любопытно, что тот, из‐за «сокрытия уголовных обвинений» которого был безжалостно «вычищен» Филиппов, а именно А. И. Кондратьев, благополучно пережив все этапы чистки, вскоре вернулся в штат Академии.

После ареста Владимир Александрович отправлен в ссылку. По-видимому, сравнительно быстро выпущен, судя по тому, что уже в 1934 году он возглавил музей Малого театра. И свыше полувека отдал любимому преподаванию[622]. Много лет спустя И. Л. Вишневская вспоминала, что именно спецкурс Филиппова об Островском в ГИТИСе 1940‐х годов, то, «как он говорил об Островском, как он показывал, как он играл, показывал нам Садовских, великих актеров Малого театра <…> говорил о слове Островского, учил понимать, что слово Островского – это уже пьеса», увлек ее настолько, что Островский стал ее «любимейшим писателем», которому тогдашняя студентка «решила посвятить всю жизнь»[623].

Ядро Театральной секции выкристаллизовалось довольно быстро. Судя по интенсивности выступлений, докладов и научных инициатив, его составили Марков, Сахновский, Волков. Но ничуть не менее важной была роль старейшин – Бахрушина, Полякова, Гуревич. Хотя их главные жизненные свершения остались в прошлом (театральный музей Бахрушина; издательства, журнал «Весы»[624] и переводы Полякова, руководство «Северным вестником» (1891–1898) и публицистические статьи Гуревич), они обладали неоспоримым не только интеллектуальным и художественным, но и человеческим авторитетом. И само их присутствие сообщало секции некую культурную основательность – доскональное знание истории русского театра Бахрушина, эрудиция и систематичность Гуревич, обширная осведомленность о новейших явлениях европейской драмы Полякова. Немаловажной была и охлаждающая пылкие головы трезвость старших в понимании происходящего.

Московский купец, крупный меценат, собиратель и знаток театральной старины, создавший на основании своей коллекции первый в России литературно-театральный музей (1894), позже превратившийся в чисто театральный и получивший имя своего основателя, Алексей Александрович Бахрушин (1865–1929) был зачислен в штат Академии одним из первых, 10 октября 1921 года[625].

Карточку-формуляр для Личного дела сотрудника РАХН он заполняет 23 марта 1922 года. Об образовании Алексей Александрович сообщает: «Среднее. Классическая частная гимназия Ф. Креймана»[626]. На вопрос о научном или художественном стаже отвечает: «Создатель и руководитель в течение 30 лет театральным музеем». «Главнейшие труды» характеризует скромно: «Разные статьи по истории и теории театра. Редактирование сборников и книг по театру».

В Автобиографии изо всех своих многочисленных обязанностей (как правило, включавших в себя распоряжение финансами) и должностей Алексей Александрович упоминает лишь, что «с 1908 по 1917 г. состоял заведующим Московским городским Народным домом-театром на Введенской площади. С 1918 по 1922 г. – член Бюро историко-театральной секции ТЕО Наркомпроса. В настоящее время – член РАХН и заведующий Архивно-библиографическим отделом Теасекции Академии»[627].

В Анкетном листке указывает социальное происхождение: «потомственный Почетн[ый] Гражданин». На вопрос об имущественном положении (хозяйство, земля, капитал – какие и где именно) отвечает: «Нет»[628].

Недавний владелец многих выстроенных на собственные средства и переданных городу зданий и особняков, еще и сегодня украшающих Москву, распоряжавшийся немалыми казенными деньгами, крупнейший столичный благотворитель, в сентябре 1925 года московский Почетный гражданин с семьей существует на жалованье в 59 рублей (после недавней семирублевой прибавки). Но своей практической купеческой рачительности, предприимчивости и сметки не утратил. (Чего стоит один его рассказ Маркову об автомобиле, владельцем которого он стал уже в 1910‐е годы и который хранил, разобрав на части, до лучших времен, не желая потерять его в результате бесчисленных реквизиций для нужд господ комиссаров[629].)

Лишившись театрального музея как собственности, Бахрушин не перестал ощущать себя ответственным за его сохранность и развитие. Он работает над описями рукописей, докладывая о них на заседаниях подсекции Истории, продолжает формировать фонды. Уже упоминалось, что, когда О. Э. Чаянова, изучающая историю театра Медокса, отправляется с мужем (исследователем крестьян в России, ученым и литератором А. В. Чаяновым) за границу, к Бахрушину летят регулярные письма-отчеты о виденных и купленных театральных раритетах, посещениях театров Италии, Франции и Германии[630].

В 1927 году, когда Бахрушину идет седьмой десяток, Ученый совет Теасекции ГАХН избирает его Почетным членом Академии. А в 1929 году его репутация будет осквернена яростными публичными обличителями. Так, И. Бачелис заявит, что в Академии, среди прочих «вам смогут представить бывшего миллионера-антисемита и черносотенца А. А. Бахрушина…»[631].

Дома, выстроенные просвещенным благотворителем, стоят и сегодня, соседствуя на набережной с английским посольством. Некогда замысленные Бахрушиным как бесплатные жилища для вдов и сирот, ныне они приняли небедных жителей современной Москвы.

В том же 1929 году Алексея Александровича не станет.

Еще один театровед «из бывших» – Сергей Александрович Поляков (1874–1943), сын купца 3-й гильдии, владельца Товарищества Знаменской мануфактуры. Самоотверженный российский культуртрегер, издатель и переводчик, в Теасекции первых лет он заведовал подсекцией Иностранной драматургии (которая позднее не раз переименовывалась).

Гахновская Карточка-формуляр личного дела Полякова[632] сообщает, что после классической гимназии его первым высшим образованием стал физико-математический факультет Московского университета, но параллельно студент прослушал еще и два курса историко-филологического. Почти десять лет провел в Швеции, Норвегии, Швейцарии и Италии (в связи с лечением жены), где еще и совершенствовал языки.

В 1890–1910‐х годах Поляков работал в горьковском журнале «Жизнь»[633]. Практически все свое состояние вложил в издательство «Скорпион»[634] (1899), позже издавал журнал «Весы» (1904–1909), сотрудничал и с издательством «Шиповник»[635].

Много переводил («работал в области изящной словесности»», как старомодно сообщает Сергей Александрович) с английского, французского, итальянского, немецкого, шведского (Ибсен, Стриндберг, Гауптман, Пшибышевский, Йетс и пр.), блестяще владел норвежским, его переводы произведений Кнута Гамсуна хорошо известны.

«Старообразный даже в молодости, сутулый, с наружностью не то Сократа, не то Достоевского – он был математиком по образованию, энциклопедистом по знаниям, владел пятнадцатью языками…»[636] – писал о Полякове музыковед Л. Л. Сабанеев[637]. А строгий в оценках художественных явлений до пуританства Владислав Ходасевич вспоминал о его редком литературном чутье и свободном владении полутора десятками языков. «Его специальностью, если не ошибаюсь, был санскрит, но он говорил и читал на множестве языков, европейских и азиатских, которые усваивал с одинаковой легкостью»[638].

Современники вспоминают серый помятый костюм, рыжеватую растрепанную бородку – и человеческую скромность. Не самый нежный из мемуаристов К. И. Чуковский отзывался о нем так: «Скромнейший и тишайший миллионер С. А. Поляков со своей милой, виноватой улыбкой…»[639] Ходасевич тоже вспоминал об исходившем от Сергея Александровича впечатлении скромности и нервной застенчивости (ср.: К. Д. Бальмонт о Полякове: «нежный как мимоза»). Создатель и владелец «Скорпиона» «обладал совершенно исключительною душевною деликатностью <…> В нем было глубоко заложено чувство ответственности <…> Однажды приняв на себя моральное обязательство перед начатым делом и перед людьми, которые это дело делали, он умел приносить жертвы не колеблясь, но и не выпячивая своей жертвенности»[640].

Миллионов к началу 1920‐х у Полякова не стало. И вместо издания любимых журналов на шестом десятке лет ему пришлось поступить на службу. В 1922 году Сергей Александрович – заведующий Репертуарной студии РАХНа, а с 1923-го – заведующий подсекцией Иностранной драматургии. Жалованье его как служащего 2-го разряда в это время составляет 3168 рублей (22 рубля 88 копеек в товарном обеспечении, то есть в червонцах). К концу 1924 года оно вырастет до 43 рублей. К этому времени долго хворавшая жена Полякова умерла, семья состоит из брата и двух сестер. По вопросу об имущественном положении Сергей Александрович отвечает: «Ни у кого ничего не имеется»[641].

После революции Сергей Александрович служил в разнообразных культурных учреждениях (ИЗО, ТЕО, ЛИТО, АкТЕО и пр.). Новую власть воспринимал с нескрываемой иронией. Так, «во время всеобщей переписи в начале большевизма, – вспоминал Сабанеев, – он в анкете написал, что родился за две тысячи лет до Рождества Христова, что он – женского пола и имеет квартиру в 3000 окон на улицу (там была такая графа). Когда я ему сказал, что подавать такую анкету небезопасно, он успокоительно сказал: „Ничего подобного – все равно никто ее читать не будет“. И, кажется, оказался прав»[642]. Ко времени начала работы в РАХН стаж его работы составил уже четверть века.

В его Личном деле минимум следов соприкосновений с начальством, минимум документов. И лишь одна, упорно повторяющаяся просьба: единственный изо всех, отвечавших на вопросы анкет, Поляков настаивал (в графе: «Ваши предложения по улучшению работы») на необходимости «организовать <…> получение театральных иностранных журналов и увеличить получение иностранных выписываемых научных книг»[643]. Стремление быть в курсе зарубежных новинок научной и художественной литературы, представлявшееся, вероятно, просителю совершенно невинным, в конце 1920‐х годов воспринимается властями как криминал. Уже созданы и все шире вбирают в себя зарубежные издания спецхраны в библиотеках[644]. В результате Поляков отправляется в ссылку одним из первых. 1 декабря 1929 года в его Личном деле появляется запись: «Отчислить из состава Академии С. А. Полякова как находящегося в ссылке»[645].

Сабанеев вспоминал: «Ему было запрещено жить в пяти городах Советского Союза, включая, конечно, обе столицы, – по-видимому, нашли, что он идеологически был „чужд“. Конечно, он был „чужд“ как законченный и совершенный скептик-анархист. Но надо отдать ему должное: и потерю богатства и даже средств к жизни, и всю тяжкую большевистскую жизненную реальность он принял с философско-добродушным равнодушием и даже любил находить в большевиках положительные качества и значимость, в то же время испытывая к ним, как он сам выражался, „невероятное презрение“…»[646]

Умер Сергей Александрович в эвакуации, так и не вернувшись в родной город.

Самым юным в Теасекции был Павел Якобсон: в 1922 году ему всего двадцать. Следующим по старшинству шел двадцатитрехлетний Павел Марков (1897–1980).

Надо сказать, что будущий умудренный профессор, авторитетный старейшина театроведческого дела Марков в годы работы в Теасекции совсем иной и, пожалуй, неузнаваемый.

Рано определившись с интересами всей последующей жизни, с 1918 года Марков начал сотрудничать с историко-театральным сектором ТЕО Наркомпроса (историко-филологический факультет Московского университета он окончил тремя годами позднее). Еще будучи студентом, попал в круг выдающихся деятелей культуры дореволюционного времени (таких, как М. О. Гершензон, Вяч. Иванов, Вс. Э. Мейерхольд, Вл. И. Немирович-Данченко, Н. Е. Эфрос и др.). В 1920‐м был одним из инициаторов создания Театра сатиры (вместе с А. П. Зоновым, Н. М. Форрегером, В. В. Маяковским). Марков стал тем, кто, впитав жизненные принципы и эстетические вкусы дореволюционной профессуры, сумел соединить их с пафосом обновления искусства, свойственным исследователям, режиссерам, литераторам послереволюционных десятилетий.

Попав в стены Академии, Марков быстро занял в Теасекции одно из ключевых мест. Сколько можно судить по темам докладов (и их количеству), вхождение вчерашнего студента в работу секции на равных с мэтрами произошло сразу же – разницы в возрасте он явно не чувствовал. Этому способствовало то, что в театральной печати Марков выступал еще студентом, а в 1924 году выпустил первую книгу, сделавшую его имя известным в широких театральных кругах Москвы, – «Новейшие театральные течения». С 1922 года Павел Александрович – ученый секретарь и председатель группы Современного театра Теасекции.

Обращает на себя внимание ранняя интеллектуальная и социальная зрелость молодого сотрудника. Он обнаруживает не только редкую работоспособность, одаренность критика, но и нечто гораздо более ценное и редко встречающееся: талант и темперамент не просто исследователя, а – деятеля театра. Вкус к общественной жизни, способность видеть театр в целом и спектакли в отдельности как проявления и свидетельства свершающихся культурно-исторических перемен диктовали ему и выбор подлежащего анализу материала, и критерии его оценки. Доклады о творчестве Сулержицкого периода Первой Студии и о состоянии театроведения в Германии, анализ проблематики современного театра и сценического оформления спектакля, выступления на обсуждении «Ревизора» и «Горя уму» Мейерхольда, «Дней Турбиных» во МХАТе, принципиально важный доклад о феномене социального заказа, размышления о книге Станиславского – это далеко не полный перечень выступлений научного сотрудника Теасекции (и активного рецензента газеты «Правда»).

Ему явно близки и понятны вопросы организации театрального дела, он ощущает тесную взаимосвязь между различными элементами спектакля (текста, сценического оформления, актера – и, конечно, зрителя). Не случайно именно Маркову, легендарному завлиту Художественного театра, принадлежала идея привести на театральные подмостки новое поколение литераторов 1920‐х годов – М. Булгакова, Ю. Олешу, Л. Леонова, В. Катаева. Чутье на свежие веяния, литературный вкус и умение заводить дружбы (не страшась при этом споров и даже ссор) – все эти качества Маркова служили театру. Пожалуй, он как никто соединял в личности профессии, так далеко разошедшиеся сегодня: исследователя, теоретика театрального дела и его организатора; актерского портретиста и критика; профессора, обучающего студентов, и вдумчивого мемуариста. В месяцы же его молодости вся энергия интеллекта, вся страсть привязанности к театру с той или иной степенью полноты получали выражение в докладах и статьях исследователя. Но если замечательная книга мемуарных заметок, статей и выступлений Маркова «В Художественном театре» (1987) появилась, то аналогичной – под названием «В Теасекции ГАХН» – нет. Между тем множество принципиально важных выступлений, рецензий, откликов и прочих текстов Павла Александровича – как опубликованных в различных печатных изданиях тех лет, так и никогда не печатавшихся – задумывались, впервые произносились и бурно обсуждались именно в стенах ГАХН.

Читая доклады Маркова на различных заседаниях Теасекции, понимаешь, как много дали они для становления критика и будущего театрального педагога. Как шлифовались, оттачивались в них идеи и аргументы, как формировалось цельное и острое видение театрального и шире – общественно-исторического процесса в России 1920‐х годов. Позднее, в последующие десятилетия, многое будто забылось, стерлось из культурной памяти[647], о разгромленной Академии не говорили вслух. Оттого знание гахновского периода Маркова заметно углубляет понимание как его личности, человеческого масштаба, так и губительного воздействия ужесточавшихся обстоятельств места и времени.

Еще одним деятельным сотрудником Теасекции был Василий Григорьевич Сахновский (1886–1945). Недооцененный прежде, в последние годы он все чаще привлекает к себе внимание историков театра. Область его интересов и занятий расширялась всю жизнь, захватывая все новые увлечения, но страсть к театру оставалась неизменной. Уже с 1907 года он печатается – сначала в «Русских ведомостях»[648], затем в театральных изданиях (журналах «Студия»[649], «Маски»[650]). В 1917 году выходит его первая книга «Художественный театр и романтизм на сцене». Романтизм, понимаемый предельно широко, во всех его изводах и проявлениях стал, пожалуй, самой важной изо всех когда бы то ни было занимавших Сахновского тем.

Прирожденный книжник и будущий эссеист, он рано заинтересовался глубинными истоками русской культуры, обнаружив вкус к архивным исследованиям. В записях Личного дела, датированных 1927–1928 годами, Сахновский рассказывал: «С 1912 года начал работать по архивным данным по истории русского театра и истории усадебного быта сначала в архивах домашних Смоленской и Калужской губерний, а потом в губернских архивах Смоленска и Калуги…»[651] Позднее занимался как в архивах российских, Москвы и Петрограда, так и зарубежных: «…его влечет магический праязык театра», – замечает современный исследователь[652]. «По истории театра работал в Германии у Эрн[ста] Гроссе[653] и Шурца[654], а затем в России по памятникам и архивным данным, а также опубликованному материалу до сих пор», – писал Василий Григорьевич в автобиографических заметках 1927 года[655]. Эту направленность интересов сегодня назвали бы театральной культурологией.

«В 1914 году я был избран на академическом отделении Университета им. А. Л. Шанявского профессором, в котором оставался до его закрытия в звании профессора, т. е. до 1921 года, – продолжает Сахновский. – Вслед за этим состоял профессором Бакинского государственного университета по кафедре русской литературы и истории театра, а затем в Высшем институте Литературного искусства им. В. Я. Брюсова, где состою профессором до сих пор. Параллельно с научной работой с 1914 года работаю как режиссер…»[656]

Ко времени прихода в Академию этот 38-летний человек освоил множество разнообразных, но непременно связанных с театром профессий: создавал театры и работал в архивах, режиссировал и писал статьи и эссе.

В ГАХН Василий Григорьевич был председателем Теоретической подсекции Теасекции, а с 1928 года – еще и руководителем театральной режиссерской Мастерской. Отчитываясь о работе по этим двум направлениям, Сахновский пояснял: «Доклады я строил таким образом, чтобы в результате получилось рассмотрение элементов спектакля и композиции спектакля. В режиссерской группе работал над проектом устройства нового типа сцены, удобного для развития сценических мест не дальше 4-х метров от рампы, т. е. с развитием сцены в ширину, с отсутствием круга и вместе с тем удобного для большого числа чистых перемен»[657].

В лице Сахновского Теасекция получила не только исследователя и глубокого театрального критика, но и недюжинного организатора. Особенно очевидным это стало в последние месяцы существования прежней Академии.

9 декабря 1929 года на расширенном Президиуме Теасекции рассматривали вопрос об устройстве заседаний, посвященных изучению театральных зданий: Сахновский рассказывал об общем плане действий[658]. В результате неоднократных обсуждений проекта было принято решение «просить Сахновского быть представителем Теасекции в „большом“ Президиуме ГАХН по вопросу об организации изучения строительства театральных зданий»[659].

В том же декабре Сахновский доложил грандиозный план обследования и изучения театральных зданий страны Президиуму Академии. В этом проекте давний интерес к истории театра сплавился с размышлениями ученого по изучению театральной сценометрии, «физического», материального устройства театра. Сахновский увлечен масштабом предстоящего дела. Как инициатор плана Василий Григорьевич избран председателем специальной Комиссии по строительству театральных зданий, ему предложено вступить в рабочие сношения с Госпланом, НКП, ВЦСПС и др. Кроме того, Теасекция обратилась ко всем театральным организациям и учреждениям с предложением «принять участие в работе по изучению театрального строительства»[660].

25 января 1930 года на Президиуме Академии обсуждаются «формы участия ГАХН в организации работ по театральному строительству» – и добавлено: «В порядке осуществления пятилетнего плана»[661]. В первую очередь Теасекция намерена разрабатывать проблемы строительства новых театральных зданий СССР, связанных с возведением «зеленых социалистических городов…»[662]. Возможно, в умах ученых завязываются мечты о перспективах вписать любимое искусство в новые, ослепительные города будущего…

Затевая новый проект, в том числе призванный спасти Теасекцию как полезный элемент социалистического строительства, Василий Григорьевич не оставляет прежних планов и намерен открыть еще и режиссерскую Мастерскую. Теасекция поддерживает и эту идею: «Считать целесообразным развертывание исследовательской Мастерской по вопросам организации сценического пространства и оформления…»[663] И в декабре Президиум Теасекции постановляет просить для нее помещение.

Но уже в конце января Сахновского выводят за штат Академии, и все эти грандиозные планы повисают в воздухе. В сохранившейся стенограмме обсуждения Теасекции ГАХН, последнего перед ее разгоном, его имя то и дело всплывает в речах ораторов, коллег по Теасекции, сетующих, что вся работа встала из‐за ухода одного человека.

Избежав ареста и ссылки в 1920‐х, Сахновский не минует тюрьмы и лагерей позже: его арестовывают в ночь с 4 на 5 ноября 1941 года, обвиняя в том, что в столице он «оставался для работы, когда немцы займут Москву»[664]. В течение полугодового следствия немолодого человека били. (В камере Сахновский встретился с еще одним гахновцем, искусствоведом А. Г. Габричевским, выпущенным и вновь арестованным.) Последовала высылка в Алма-Ату, затем – переезд в Семипалатинск, вновь Алма-Ата и сравнительно скорое освобождение благодаря хлопотам Немировича-Данченко в декабре 1942 года. Но здоровье было подорвано, и спустя всего три года 59-летний Василий Григорьевич умер.

Одной из самых не только ярких, но ключевых фигур ГАХН был, бесспорно, Густав Густавович Шпет (1879–1937). Он определил свою трагическую судьбу, когда специальными энергичными хлопотами добился изъятия из списков ученых, вынуждаемых к эмиграции на печально известных «философских пароходах».

По-немецки педантичный в занятиях, при этом еще и острослов, человек редкого обаяния и интеллекта, он был очень органичен в этой необычной Академии, поставившей целью соединение философов и «естественников», теоретиков и практиков. Ученик Г. И. Челпанова и последователь Э. Гуссерля, лингвист (деятельный член Московского лингвистического общества), педагог и переводчик, авторитетный и яркий ученый, он по праву занимал должности и председателя Философского отделения, и вице-президента Академии.

Именно Шпет в силу как свойств личности, так и стечения обстоятельств оказался на смысловом перекрестке создания сценического искусства и его изучения. Уроженец театрального Киева, переехав в Москву, он быстро стал своим в столичных театральных кругах. Общался с Таировым, Сахновским и Марковым, живя в известном «театральном доме» Брюсова переулка, дружил с Качаловым, Книппер-Чеховой, позднее (уже в сибирской ссылке) – с Эрдманом. Его имя то и дело упоминается самыми яркими театральными режиссерами – Таировым, Станиславским, Немировичем-Данченко, Мейерхольдом.

С февраля 1928 года Шпет стал действующим членом Художественного совета МХАТа, и более того – Станиславский одно время прочил его в президенты создаваемой им Академии сценического искусства. Современный исследователь сообщает: «С первых замыслов академии Станиславский числил среди нужных там людей Густава Густавовича Шпета <…> В его указании на „связь внешнего с внутренним“ он находил подтверждение своей теории, то есть оправдание метода физических действий». При создании Комиссии под председательством Шпета Станиславский «наделил <его> широкими полномочиями, дав ему право посещать во МХАТ все репетиции и заседания по художественным вопросам»[665].

Уже после разгона ГАХН, 7 октября 1933 года, Станиславский просил о консультации в связи с его рукописью «Работа актера над собой»: «Шпет, Гуревич и Сахновский хотели создать комиссию для просмотра и прочтения моей книги. Напомните им об этом; и хорошо бы (постарайтесь), если б они теперь же принялись за работу»[666]. Это объединение имен характерно: все три предполагаемых консультанта важнейшей работы Станиславского – недавние сотрудники Театральной секции. Приглашал его на репетиции и Мейерхольд.

Театры охотно привлекали многоязычного специалиста для своих работ (известно, что Шпет переводил с полутора десятков языков), использовали его и как эксперта. Так, для Малого театра он готовил сценический вариант трагедии Шекспира «Юлий Цезарь»; по шпетовскому переводу, когда прежней Академии уже не стало и ее сотрудники были разогнаны, поставлена мейерхольдовская «Дама с камелиями» и т. д.

Страстный исследователь, он был предан своему делу, азартен в научном поиске и на редкость продуктивен. Уже было сказано, что именно Шпет (в работе «Театр как искусство») предложил дефиницию сценической реальности как «отрешенной действительности» и определил специфику театрального творчества, выделив в нем основное: творчество актера.

В другой работе («Дифференциация постановки театрального представления») Шпет, рассматривая театральное искусство как самостоятельную художественную практику, размышлял о произошедшей дифференциации и усложнении функций создателя театрального действия, указывая на различные типы режиссера – организатора постановки и «интерпретатора» драматурга. Не исключено, что на это разделение натолкнул автора известный факт из истории Московского Художественного театра: при обращении к чеховской «Чайке» нетривиальное решение состояло в том, что Немирович-Данченко выступил в роли глубокого толкователя новаторской поэтики Чехова-драматурга, а мизансценировку, то есть собственно сочинение спектакля как пространственного зрелища, осуществил Станиславский.

Но значительно более важным было в статье то, что автор впервые в прямой связи с фактами театральной истории знакомил театроведов с понятием «герменевтика» («Научная филологическая экзегетика с конца XVIII века тщательно разрабатывала учение об интерпретации. <…> Больше чем своевременно заняться этим делом и театральной эстетике»), а также аргументировал идею принципиальной неисчерпаемости возможных интерпретаций классических произведений: «Идеально можно представить себе на одной сцене пять вечеров подряд пять разных „идей“ Гамлета, с соответственно разными режиссерскими, художническими и актерскими применениями»[667].

Таким образом можно видеть, что контакты с театроведами, приязнь к ним у вице-президента ГАХН установились, сколько можно судить, сразу. Кроме упомянутых статей о театроведческой методологии, в декабре 1923 года Шпет прочел на Теасекции доклад «Форма выражения театрального представления». Тремя же годами позже с огромным успехом выступил на Философском отделении – при переполненном зале, в котором присутствовало более двухсот слушателей, на более общую тему: «Искусство как вид знания». Доклад обсуждали на протяжении трех заседаний, выступило восемнадцать оппонентов.

Собственно, опираясь на концепции Шпета, восходящие к немецкой философской традиции, ученые Теасекции разрабатывали основы изучения театра.

Контакты философа и людей театра были систематическими и, что самое главное, – рабочими. Поэтому не кажется случайным, что на излете существования Академии, после снятия с должности вице-президента ГАХН Шпет оказался сотрудником Театральной секции: здесь он был среди своих. Мгновенно вписавшись в планы театроведов, активно включился в замысленное ими издание «История театральной Москвы» (см. об этом далее, в главе 10).

Статьи в прессе о вредительских настроениях в ГАХН появились уже летом 1928 года. В 1929‐м они хлынули погромным потоком.

Недавнему вице-президенту инкриминировалось «создание в ГАХН крепкой цитадели идеализма»[668]. Еще совсем недавно строились замечательные научные планы, сочинялись книги, обсуждались доклады. Профессора и молодые ученые собирались на литературные и музыкальные вечера, планировали традиционные «академические» летние вакации и заграничные поездки. А теперь кто-то арестован, кто-то – в ссылке либо, в лучшем случае, после унизительной, растлевающей всех участников процедуры «чистки» выводится за штат… Пришлось пройти через ритуал публичной казни и Шпету.

«Сегодня и вчера (два полных дня) чистят Шпета – сейчас Лева еще не возвращался, – записывал в дневнике 4 июля 1930 года брат Л. В. Горнунга Б. В. Горнунг. – 2-го же, непосредственно перед Шпетом, чистили целый вечер Леву, но это тоже, собственно, было чисткой Шпета, а Лева только иллюстрацией. Помочь же все равно никому нельзя»[669].

Автохарактеристика профессора Преображенского в повести Булгакова «Собачье сердце» («Я московский студент…») для собравшихся в Теасекции была не просто живой, но и определяла поступки в критических обстоятельствах их профессиональной жизни: это были люди прямой спины и открытого образа действий. По мере рассказа о каждом становится яснее, что за этим стояло, какие действия, реакции были немыслимы для истинного питомца Московского университета. Может быть, самым важным было то, что эти люди не умели кривить душой, приспособленчество и советское, быстро распространявшееся двоемыслие им претило.

Стоит привести всего один пример. «Когда Шпет был уже арестован по сфабрикованному делу, – вспоминала его дочь Марина Густавовна Шторх, – на одном из допросов его спросили, правда ли, что на дне рождения президента ГАХН Когана в 1927 или в 1928 году, он „произнес такую-то крамольную или просто несколько вольную фразу“». Ответ был неординарен. Вместо того чтобы безоговорочно отрицать реплику десятилетней давности, профессор с привычной академической ясностью формулировки ответил, «что помнить он этого не может, но не исключает такой возможности»[670]. В результате на вопрос «Меморандума главного управления НКВД», возможна ли вербовка допрошенного, ответом стала запись: «Вербовать нельзя»[671].

Первые аресты гахновцев прошли в октябре 1929 года. Той же осенью началась чистка и в ленинградcкой Академии наук: «Правительство продолжило сложные маневры по советизации Академии»[672].

После увольнения из Академии 11 февраля 1930 года Густав Густавович напишет «Оправдательное письмо»:

«Я прожил жизнь суровую. От уличного, почти нищего мальчишки через революционную школу и до профессора университета при старом режиме лежал путь нелегкий. А смею утверждать, что для ученого я сделал больше, чем требовалось по средней мерке профессора. <…> Я читаю не только свою специальную, но и художественную литературу почти на всех европейских языках. Но вот итог всех трудов моей жизни на сегодняшний день: на революцию я хотел и хочу работать, мои специальные знания однако признаны ненужными. <…> Два года я еще работал полным темпом, хотя до того никогда не знал ни каникул, ни домов отдыха, ни отпусков для отдыха, а мне было уже 49 лет. И вот сегодня, когда я поставлен перед угрозою не иметь возможности принести на ужин картошку моим собственным детям, я все-таки говорю: не верю, чтобы остатки моих сил не могли найти применение в нашей стране, не верю, чтобы здесь, в центре советской культуры, где бесконечна потребность в знании и культуре, мои знания и моя культура были объективно бесполезны и не нужны»[673].

Самоотверженная многолетняя работа во славу науки не спасла ученого ни от ареста и ссылки, ни от расстрела.

Шпета арестовывают 14 марта 1935 года в одну ночь с другими гахновцами – М. А. Петровским, А. Г. Габричевским и Б. И. Ярхо. Вначале им инкриминируется сотрудничество с группой специалистов, работающих над словарем (так называемое «дело словарников» – создание «фашизированного большого немецко-русского словаря»[674]). Но никакой связи с этим делом отыскать не удается, и выделяется «антисоветская группа бывших сотрудников ГАХН». Шпет проходит как ее организатор[675]. Следует ссылка в Енисейск, затем друзья и близкие добиваются переезда Густава Густавовича в университетский Томск. Здесь Шпет работает над переводом сложнейшей «Феноменологии духа» Гегеля (от работы над которым в пользу ссыльного отказались все коллеги). Но 27 октября его вновь арестовывают и по обвинению в принадлежности к «офицерской кадетско-монархической повстанческой организации» приговаривают к высшей мере наказания. Шпет расстрелян 16 ноября 1937 года[676].

И наконец, расскажем о еще одном сотруднике Теасекции, новом назначенце, старом партийце Михаиле Владимировиче Морозове (1868–1938). Его заслуги не сугубо научного порядка, хотя ему приходилось и участвовать в дискуссиях, и писать театральные рецензии, его роль оказалась иной, но не менее важной.

Идет энергичная чистка ГАХН, кто-то из сотрудников арестован, кто-то – в ссылке. Филиппов отстранен от должности, и на его место назначается Морозов, известный марксист и революционер со стажем, до революции побывавший в тюрьмах, ссылках, эмиграции. Задачи, поставленные ему, понятны: осуществить разгон мягкотелых и идеологически сомнительных интеллигентов и начать решительно проводить в жизнь решения и установки власти.

Вся предыдущая биография Морозова не дает ни малейшего повода усомниться в его идеологической выдержанности. Он не из московских бар, весь его прежний жизненный путь определяли цели революции, отнюдь не гуманитарная наука. Но происходит нечто неожиданное. Оказавшись среди академических («высоколобых», как с нескрываемо негативной коннотацией определяет их новое руководство) ученых, Морозов занимает позицию их безусловной поддержки, опирается на те же ценности, что и гонимые профессора. Культурные связующие нити, человеческие приязни, пронизывающие толщу российской жизни, оказываются живее и действеннее начальственных понуждений.

Был Михаил Владимирович человеком крутого нрава, жизнь его изобиловала бурными событиями. В различных биографических словарях он выступает в разных ипостасях – то как «профессиональный революционер, участник революционного движения в Туркестане», то как «журналист и литературный критик». И то и другое было правдой. Литературная работа Морозова тесно связана с его революционно-социалистическими идеалами.

С 18 лет он вел нелегальные марксистские кружки, участвовал в акциях протеста. В 24 года арестован и после двух лет тюрьмы отправлен по приговору в Западную Сибирь на пять лет, «писал корреспонденции из Якутии, куда попал после ряда скитаний за буйное поведение»[677], – вспоминал Морозов. В 1901 году вступил в РСДРП (еще без «уточняющего» фальшивого «б») и именно тем, прежним, социал-демократическим идеалам оставался верен всю жизнь.

За стремительными перемещениями будущего главы Теасекции в пространстве Российского государства и за его рубежами трудно уследить. «Самарканд. Веду кампанию против армянских погромов… Ташкент. Издаю „Русский Туркестан“[678]. Участвую в выборах во II Государственную Думу. Меня садят в тюрьму»[679]. Результаты выборов в январе 1907 года оказываются неожиданными и крайне неприятными для правительства: во II Государственную думу проходят кандидаты революционного списка, в результате край лишается избирательных прав. Морозов в качестве лидера туркестанского социал-революционного крыла партии от самаркандской организации отправляется в Швецию – для участия в Стокгольмском партсъезде[680]. «Возвратившись, отбываю свой срок тюрьмы за статьи в „Русском Туркестане“, – невозмутимо сообщает Морозов. – В 1907 году, кончивши срок отсидки, еду вместе с Л. Б. Каменевым в Петербург. Организую „Литературный распад“»[681].

Первый сборник статей «Литературный распад»[682] печатается в 1908 году в издательстве «Зерно». Статьи Морозова «Перед лицом смерти» и «Старосветский мистик» (о творчестве Бориса Зайцева) противостоят упадочническим настроениям российской интеллигенции, воцарившимся после поражения революции. Сборник тут же выходит вторым изданием (в государственном «Товариществе „Издательское бюро“»), но ряд авторов, в их числе Морозова, арестовывают.

После ареста и двух с половиной лет нелегального пребывания в Петербурге, в 1911 (по другим источникам – в 1910) году Морозов эмигрирует во Францию. «В эмиграции принимаю участие в секции большевиков. Пишу в „Летопись…“ Горького»[683].

В 1917 году Морозов возвращается в Россию. И в том же году в петербургском издательстве «Прометей» выходит его книга «Очерки новейшей литературы». В 1920‐е годы Морозов работает в Союзе революционных драматургов[684], ВССП[685], посещает «Никитинские субботники»[686]. Пишет и печатает статьи и заметки под псевдонимами МРУЗ, Гудаш, М. Ц. и пр. «Работаю в худсоветах театров, с 1926 г. пишу театральные рецензии»[687]. Среди его печатных выступлений – статья о юбилее МХАТа в 1928 году (под псевдонимом МРУЗ: «О шелестящих тараканах и юбилее МХТ первого»)[688] и о мейерхольдовском спектакле «Список благодеяний» («Обреченные»)[689]. Его преданность идеалам революции искренна, но интонации, осуждающие бесспорный для него аристократизм и «барственность» искусства МХАТа либо персонажей пьесы Олеши, не отменяют проницательности и точности суждений об этих, явно не близких ему художественных явлениях.

Интерес к драматургии и театру приводит Морозова к знакомству с сотрудниками Теасекции, он начинает появляться на ее заседаниях, и в марте 1929 года очередной Протокол сообщает, что Михаил Владимирович утвержден действительным членом ГАХН[690].

Именно этот человек на последнем обсуждении работы Теасекции примет бой, отстаивая подчиненных ему «интеллигентов-аристократов», тех самых «обреченных», о которых он спустя год напишет в рецензии на «Список благодеяний».

Заседание обновленного Президиума ГАХН, цель которого – обосновать необходимость разгона Теасекции, проходит 14 июня 1930 года[691]. Морозов читает отчет о работе (написанный Н. Д. Волковым, еще несколько дней назад – ученым секретарем секции). Михаил Владимирович уверен в своей правоте и правоте своих коллег и вовсе не пуглив: в его жизни бывали ситуации и покруче. Судя по стенограмме обсуждения, 60-летний Морозов, не раз проявлявший «буйное поведение» и непослушание властям, побывавший в тюрьмах и ссылках, исколесивший пол-России от Волги до Сибири, от Туркестана до обеих столиц, не лезет за словом в карман, отстаивая свою позицию.

Далее – разворачивается обсуждение. Стенограмма выступлений дает полное представление о проблемах, возникших в два последних года у исследователей, рассказывает, что им удалось сделать, чем ученые горды – и с чем не могут справиться из‐за изменившихся кардинальным образом обстоятельств.

Недавний реперткомовец, а ныне – новоиспеченный «действительный член» ГАХН Р. А. Пельше[692] среди прочего упрекает театроведов: «Тратятся десятки миллионов на возведение новых театров, клубов и домов культуры, а ГАХН, который имеет специальную секцию, только говорит, что в этом отношении много сделано. Надо показать, что именно сделано…»[693]

Морозов не намерен скрывать истинного положения дел: «Был разработан только проект. Нужно было ассигновать средства, нужно было выехать на места, сделать фотографические снимки, собрать проекты строящихся театров, а также предполагающихся к постройке, критически их осветить, отметив недостатки. Эти работы нужно было организовать <…> Как раз в этот момент мы лишились главного организатора. <…> У Академии нет денег, она может получить эти деньги от других органов, а другие органы могут дать эти деньги только тогда, когда при деле стоит лицо, которому они доверяют. Поставлю я тов. Павлова[694] <…> или самого себя во главе этого дела – да кто же мне деньги даст? <…> Нужно было найти не только компетентное лицо, а лицо, которое вызывало бы доверие, потому что нужно было бы дать десятки тысяч рублей для того, чтобы сберечь десятки миллионов. Таким лицом, нравится вам это или нет, был Сахновский. Ему верили и деньги давали»[695].

Тон заключительного выступления Морозова весьма решителен, от него ждут оправдывающихся интонаций, а он нападает. Морозов обвиняет члена комиссии И. Л. Мацу[696] в том, что тот и не прочел доклада, и не слушал его. Грубый упрек Пельше (в том, что программа работы Теасекции «идиотская»), Михаил Владимирович резко парирует: «Вы говорите, что это идиотская программа. Она не моя идиотская программа, а ваша, а если это так, то потрудитесь за нее отвечать»[697]. (План работы, представленный Теасекцией, был отвергнут руководством Академии, новый же план действительно был навязан сверху, и, хотя этот факт во время обсуждения пытались отрицать, истинное положение дел было всем хорошо известно.)

Но несмотря на то что присутствовавшими было понято: абсурдность идеологических упреков здесь и сейчас недоказуема, произошло кардинальное изменение сущности заседания: запланированная публичная порка с предрешенными оргвыводами не удалась. И именно Морозов возглавил отчаянное сражение Теасекции за научную истину и человеческое достоинство.

Даже краткий рассказ о театроведах, стоявших у истоков нашей науки, делает очевидным то, чем мы от них отличны. Это и отсутствие (как правило) фундаментального гуманитарного образования, прежде всего – философского и исторического, неуверенное владение иностранными языками, что в немалой степени затрудняет включенность в общемировой процесс движения науки. Но еще это и утрата практических навыков, связанных с привычным управлением немалыми деньгами и возможностями: созданием журналов и издательств, меценатством, порой приносящим художественно богатые плоды (как вскользь вспоминал Бахрушин, пришел молодой художник, показал свои работы. «Посмотрел я и заказал ему несколько не то головок, не то цветков. Потом, прошло время, оказался – Врубель»[698]); благотворительностью, не ждущей возврата дивидендов, и пр.

Эти люди работали в профессии, избирая в самом деле интересующие их самих проблемы, не сомневаясь в необходимости для страны накопления знаний, руководствуясь представлением о высоком назначении человека. Причастность людей науки, собравшихся в Теасекции ГАХН, театральному искусству коррелировала с этим видением как нельзя лучше.

И вот как заканчивалась их научная карьера – и жизнь: В. Э. Мориц арестован, сослан, братья М. А. и Ф. А. Петровские сосланы, С. А. Поляков сослан, В. Г. Сахновский (арест, ссылка), В. А. Филиппов (арест, ссылка), Б. В. Шапошников (арест, ссылка), братья Б. И. и Г. И. Ярхо (арест, ссылка)[699], Г. Г. Шпет, (арест, ссылка, расстрел)… И лишь три немолодых профессора – Н. Е. Эфрос, А. А. Бахрушин, П. С. Коган – умерли в своих постелях.

Неудивительно, что после разгрома ГАХН сотрудники Теасекции не торопились афишировать свое недавнее место службы. Многие не то что исчезли из профессии – во всяком случае, постарались быть менее заметными. Те, кто уцелел, не остались прежними, утратив безрассудный азарт, безоглядность самоотдачи, отказавшись от риска занятий самостоятельно избранными темами. О времени службы в Академии публично не вспоминали ни страстный участник строительства театрального дела Марков, ставший профессором ГИТИСа, ни Мориц, после возвращения из ссылки преподававший в Большом театре, ни Филиппов, служивший сотрудником Музея им. А. А. Бахрушина, ни сохранивший интерес к изучению психологии художественного творчества Якобсон.

Современный исследователь общественной психологии, анализируя особенности публичного поведения человека в ситуации революционной смены ценностей, предлагает концепцию «спирали молчания». Она означает, что, если индивид не чувствует поддержки в обществе, он умолкает, становясь «неуловимым», превращаясь в невидимку. Эта спираль раскручивается, зона молчания расширяется, втягивая все большее количество неуверенных в собственной правоте людей. «Вначале мы имеем дело с испугом человека…»[700] Наша «социальная кожа» чутко реагирует на изменения в климате эпохи, а на рубеже 1920–1930‐х (и позднее, в 1930‐е) угрозы репрессий, от увольнений до лагерей, были не абстрактными страхами, а составляли значительную часть повседневности.

Столь ярко и многообещающе начавшееся изучение феномена театра было прекращено, произошел, по формуле математиков, «разрыв непрерывности»: традицию насильственно обрубили, ее носителей преследовали, они вынужденно рассеялись в пространстве иных занятий.

Коллекция «самолутчих ученых людей» перестала существовать.

Глава 8

Новые веяния и ученое упорство: теасекция в 1927 году

В 1927 году Теасекция обсуждает немало важных тем: «Режиссерский текст спектакля» анализирует Сахновский, «Театральную критику» – Волков[701]. Гуревич рассказывает о еще не вышедшей «Работе актера над собой» Станиславского, Марков, обещая разобрать современное «Сценическое оформление спектакля», на деле существенно расширяет проблематику доклада, Родионов говорит о прежнем «Театральном законодательстве» и изменениях в нем.

Продолжается работа над Терминологическим словарем и дискуссия Сахновского – Якобсона о сущности театра как искусства, идут исследования актерской техники (в частности, Мих. Чехова), не забывают и о составлении библиографии по театроведению. Театроведы не остаются в стороне от споров в связи с очередной мейерхольдовской премьерой – «Горе уму». Наконец, выходит в свет давно ожидаемая книга Станиславского «Моя жизнь в искусстве», и Теасекция организовывает ее обсуждение.

Но центр тяжести деятельности Теасекции передвигается на иные, не сугубо научные проблемы. Основным событием для театроведов, пожалуй, становится подготовка к совещанию при Агитпропе (в связи с которым Марков выступает с докладом «Социальный заказ», а на Пленуме Теасекции с установочным выступлением появляется П. М. Керженцев).

Кратко напомню, что происходит в стране в год десятилетия Октябрьского переворота: Сталин окончательно выходит из тени и разворачивает сражение за власть. 25 февраля 1927 года вступает в действие новая статья УК – 58-я, о борьбе с контрреволюционной деятельностью. В мае на пленуме исполкома Сталин заявляет о начавшемся за границей «походе против коммунистов», и 1 июня ЦК ВКП(б) призывает трудящихся готовиться к войне. (За границей подобным обвинениям немало изумляются.) Но кампания затеяна не для обороны от мифической угрозы извне, она направлена на разгром внутрипартийных сталинских противников. «Чтобы укрепить тыл, надо обуздать оппозицию теперь же, немедля», – ставит задачу вождь[702]. Начинаются аресты «бывших людей» – оставшихся в России дворян, промышленников и оппозиционеров.

В СССР растет безработица, а вместе с ней – число забастовок и подпольных кружков. «В 1927 году, в начале агонии НЭПа, ситуация становилась все серьезнее. Признаки кризиса начали множиться по стране осенью, когда партия, раздираемая конфликтами между сталинским большинством и объединенной оппозицией во главе с Троцким, Каменевым, Зиновьевым, готовилась торжественно праздновать 10-ю годовщину Октябрьской революции»[703].

Увеличилась инфляция, вновь перестало хватать хлеба. Все чаще в разговорах можно было услышать фразу: «Жить стало хуже, чем при царе», поднималась волна народного недовольства. «Отношение рабочих к тому, что тогда называлось диктатурой пролетариата, было в СССР одним из главнейших табу официальной истории, поскольку болезненно затрагивало проблему легитимности режима».

В деревне настроения не лучше: крестьяне «требуют от своих сыновей в армии помощи и противодействия хлебозаготовительному нажиму <…> в отдельных случаях просят вооруженной поддержки»[704]. Осенью власти снижают цены на хлебозаготовки и устанавливают твердые цены на мясо, что означает свертывание нэпа.

7 ноября в Москве оппозиция устраивает альтернативную демонстрацию, ее подавляют, часть участников арестовывают. В декабре (2–19) проходит XV съезд ВКП(б), закрепивший победу Сталина. На нем объявлен курс на коллективизацию, осужден троцкистско-зиновьевский блок и утверждены директивы по первому пятилетнему плану. Вскоре грядут кардинальные перемены в общественно-политическом и культурном климате страны.

В том же 1927 году на заседании Политбюро ВКП(б) вносится поправка в пункт 22‐й Устава АН СССР: отныне звания академика, ранее дававшегося пожизненно, можно лишить, «если его деятельность направлена явным образом во вред СССР». То есть научные достижения и репутация ученого, закрепленные статусом академика, теперь могут быть ликвидированы политическим решением.

ГАХН, сосредоточившая в своих стенах немалое количество авторитетных людей с либеральной репутацией, была слишком заметным учреждением, чтобы бури пронеслись, не задев ее.

Подготовка совещания при Агитпропе начинается еще зимой 1926/27 года: в печати развернуто обсуждение театральных дел, проходят многочисленные заседания по проблемам современного театра в Наркомпросе. В них принимают участие руководители всех крупных театров, театроведы, критики и государственные чиновники. В центре дискуссий – проблема цензурования театральных работ, за которой отчетливо прочитывается общая тенденция управленцев от культуры: превратить театр из культурной институции и художественного инструмента познания человека в одно из звеньев агитационно-пропагандистского государственного аппарата.

В конце 1926 года на закрытом заседании подсекции Современного театра Марков выступает с докладом «Социальный заказ»[705].

Тезисы, представленные докладчиком, развернуты и чрезвычайно интересны. Бесспорна подготовленность критика, размышляющего о сущности нового явления с максимальной объективностью и пониманием различных сторон, влияющих на реальное театральное дело. Марков стремится к возможно более широкому видению проблемы, перенося акцент с узкоидеологических требований – на понимание театра как уникального художественного института, резонирующего на настроения общества. Марков апеллирует к понятиям «внутреннего опыта» или «психологической установки», что свидетельствует о знакомстве молодого исследователя с новейшими теориями психологической науки. В соединении с существенным театральным опытом, накопленным за десятилетие критической работы, это придает основательности суждениям исследователя.

Марков предлагает анализ социального заказа, разделяя его на формально-политический, государственно-социальный и собственно зрительский, и говорит, в частности, что «государственно-социальный заказ исходит из твердого учета роли искусства и театра в общей жизни страны. Задачи театра, выражающиеся в возбуждении жизненной энергии и в зрителе, и в осознании проблем текущей современности, выполняются особенными художественными приемами и предполагают наличие в зрителе достаточного внутреннего опыта, помогающего ему воспринять и „чистое“ искусство, и „психологический“ театр, и „публицистическую“ драму, и т. д. Общая экономика жизни страны, имеющей в своем распоряжении ряд мощных средств агитации и пропаганды, обязана учитывать их наличие при определении роли театра – места театра среди газеты, книги, лекции, всей текущей жизни и т. д. Результаты художественного воздействия длительны и отлагаются во внутреннем опыте зрителя».

Прения, начавшиеся тут же, настолько важны для Теасекции, что обсуждение не укладывается в одно заседание и будет продолжено в январе 1927 года.

Подытоживая, Марков говорит: «Вопрос теперь ставится о судьбах театра. Надо внести в тезисы, если они будут признаны подходящими, соответствующие поправки. Надо подготовить и соответствующий материал. Самое страшное, что есть в театре, – мещанство формы, которое прикрывает мещанство содержания. Не надо думать, что мелодрама ведет к мещанству – это неверно. Она как форма может быть могучим действием в современности. Мещанство – это „Любовь Яровая“[706], где под предлогом значительного содержания показываются не живые люди, а шаблоны. Опасность театральной политики реперткома в том, что она учитывает только мнимую современность содержания и не учитывает формы, в которой это содержание подносится. В совещание при Главполитпросвете надо внести еще вопрос о театральной критике»[707].

Сахновский, резюмируя прения, указывает, что данному вопросу надлежит посвятить больше внимания. «Обсудив все, надо <сделать> конкретные практические шаги, которые должны последовать за данным докладом.

Постановили:

а) Донести до сведения Президиума, что комиссия Современного театра постановила, что в связи с подготовкой особого Совещания по делам театральной политики при Главполитпросвете и на основе соответственно уточненных тезисов П. А. Маркова, необходимо связаться с соответствующими организациями и учреждениями.

б) Поручить Н. Д. Волкову и П. А. Маркову представить доклад на тему „О театральной критике“.

в) Организовать Комиссию по редактированию тезисов „Социальный заказ“ в составе Н. Д. Волкова, В. Г. Сахновского и П. А. Маркова.

г) Просить Президиум поставить вопрос о получении материалов от объединений драматургов»[708].

Выступление Маркова, интонации докладчика говорят о том, что его настораживает и тревожит направление дискуссий и подготовительных совещаний Главреперткома. Марков ищет пути обхода предполагаемых решений по усилению цензурных возможностей (акцентирует влияние зрителя на театральные устремления, видит конъюнктурную фальшь в результате переделок Малым театром «Любови Яровой», надеется на возможность разъяснений со стороны специалистов надзирающим органам всей сложности и тонкости художественного дела).

Доклад Маркова о социальном заказе обозначил новые веяния в государстве, которые незамедлительно изменят и ход научной жизни. Надо отдать должное чутью театроведов, первыми почувствовавших важность проблемы и серьезность формулы. Широкая дискуссия о теории социального заказа на литературном материале пройдет двумя годами позже, и позиции спорящих будут заявлены без какой бы то ни было двусмысленности.

В том же 1927 году со статьей «Критические заметки. Художник и классы (о теории „социального заказа“)» на страницах «Нового мира» выступил его главный редактор – Вяч. Полонский. С редкой ясностью видения сути дела он заявил, что эта теория неверна, потому что она «отрывает художника от класса, ставит его в <…> положение <…> ремесленника <…> работающего на хозяина по заказу»[709].

Теория «социального заказа», полагает Полонский, «отрывает художника от класса пролетариата как „заказчика“ – а чтобы быть „рупором“ класса, художник должен быть его „органической частью“, „кость от кости и плоть от плоти пролетариата“, „извилиной его <класса> коллективного мозга“, которая своим положением в сложной мозговой системе предназначена выражать эстетические, психологические, эмоциональные и идеологические потребности коллектива»[710].

Обращает на себя внимание количество кавычек, отгораживающих автора от предлагаемых властью формул: так обозначается чужое слово.

В начале 1929 года «Печать и революция» вернется к обсуждению проблемы, предоставив страницы широкой дискуссии. Ошибочно мыслящий либерал получит возможность еще раз предъявить основные положения (в эти недели Полонский остается главным редактором «Печати и революции»). Публикацию статей, составивших дискуссию «Спора о социальном заказе», предварит развернутое вступление, состоящее из выжимок его статьи в «Новом мире». Уверенный, по-видимому, в своей правоте Полонский повторит:

«Теория „социального заказа“ – идеалистическая по существу – дает неправильное представление о взаимоотношениях, которые должны существовать и действительно существуют между общественными классами и их художественными выразителями. Являясь попыткой деклассированной революционной интеллигенции перебросить мост к рабочему классу, теория эта указывает на фактическую оторванность этой революционной группы интеллигенции от рабочего класса. Оторванность же обрекает на неудачу попытки этой литературной группы выявить в художественных формах пролетарское мироощущение»[711].

Под «деклассированной революционной интеллигенцией», по-видимому, автор понимает массу активных конъюнктурных сочинителей.

Неприемлемым, даже оскорбительным в недвусмысленно-четких положениях Полонского оказалось все: и квалификация партийных руководителей, курирующих культуру, вкупе с «пролетарскими писателями» как деклассированных элементов, и их уподобление ремесленникам, исполняющим чужую волю, и предвидение провала затеи.

В том же 1929 году Полонский будет снят с поста главного редактора «Печати и революции».

Среди нескольких участников печатной дискуссии отметим краткую реплику Н. И. Замошкина, договорившего мысль Полонского с предельной резкостью. Замошкин писал: «…теорийка „социального заказа“ возникла у „бедных духом“ людей, видящих, осязающих только факт, а не природу его (явление), заказ как обменную операцию, а не как функцию пан-общественных отношений. История искусства не знает момента, когда бы заказ-функция не существовал. Что же у нас? Т. е. как представляют „социальные заказчики“ свое детище? У них завидное прямомыслие: заказ как заказ, т. е. с заказодателем и заказовыполнителем. <…> И даже сохраняется коммерческая тайна! <…> А явление, смысл, феноменология заказа? Где она?»[712]

В дискуссии принял участие и Коган, ответивший заблуждающемуся Полонскому с должных позиций: необходимости, естественности и полезности этой формы социального диктата.

Несмотря на эти вынужденные отвлечения в сторону текущих общественно-политических событий, Теасекция продолжает работу Терминологической комиссии в связи с подготовкой Словаря. Особенно интенсивно она идет с осени 1926 до поздней весны 1927-го.

17 января 1927 года проходит ее очередное заседание. Филиппов рассказывает о докладе на Ученом совете ГАХН в связи с производственным планом Библиографической комиссии. Обсуждаются список книгохранилищ, которые могут оказаться полезными в работе над Словарем, и список имеющихся библиографических указателей, принимается предложенный тип карточки (инициатива Гуревич). Любовь Яковлевну беспокоит, что «главная трудность в составлении указателя будет заключаться в подборе иностранных книг, очень плохо представленных в русских библиотеках, тогда как иностранные книги, ввиду бедности русской театроведческой литературы, должны составить большую часть указателя»[713]. Маркову поручают снестись с Институтом Макса Германа и просить Институт «указать <…> вышедшие с 1914 года библиографические указатели по театроведению на немецком и других европейских языках».

От размышлений о научных терминах вновь приходится возвращаться к делам и планам Главполитпросвета. 18 января проходит заседание комиссии Современного театра под председательством Маркова. Присутствуют: Волков, Кашин, Мориц, Родионов, Филиппов, Якобсон.

Марков информирует собравшихся: «Значительная часть работы будет посвящена особым совещаниям при Главполитпросвете и Театральной секции ГУСа. В ГПП образовано три п/комиссии: театральной критики, репертуара и административно-организационной. Поскольку Президиум предложил направить туда представителя, необходимо такового выделить от комиссии Современного театра. Работа в этом полугодии, возможно, пойдет без докладов, поскольку придется прорабатывать на заседаниях тезисы для внесения в комиссии при ГПП. Так как для нас важна Комиссия по вопросам театральной критики, то надо просить Н. Д. Волкова подготовить в ближайшее время тезисы по театральной критике, чтобы их обсудить и внести на совещание. Нельзя обойти и вопросы драматургии и репертуара.

Н. Д. Волков предлагает привлечь к работе над вопросами драматургии комиссию Автора.

П. А. Марков указывает, что необходимо поставить также вопрос о театральных направлениях, т. к. свобода театральных направлений для театра не менее существенна, чем вопрос о репертуаре и цензуре.

Н. Д. Волков: Проблема театральных направлений может быть разбита на две проблемы: 1) проблема выяснения формальных признаков тех или других направлений; и 2) проблема отношения зрителя к тому или другому театральному направлению.

В. А. Филиппов напоминает, что эти вопросы должны быть подготовлены в весьма быстрый срок. Раньше надо подготовить два: о театральной критике и театральном стиле. Это нужно потому, что ГАХН является в этих вопросах наиболее компетентным учреждением. Можно включить и вопросы репертуара и драматургии, но надо думать, что и другие учреждения сумеют достаточно авторитетно выступить по данным вопросам.

П. А. Марков указывает, что вопрос о театральных направлениях должен быть поставлен в следующем плане: надо дать формальные признаки того или другого направления и указать его воздействие на зрителя.

В. А. Филиппов отмечает, что надо внести в предложение Маркова поправку в том смысле, что необходимо также учесть связь между формой театрального воплощения и драматургическим содержанием, учитывая при этом и исторический ход искусства. Он считает, что очень своевременно будет выпустить теперь книжечку по вопросу театральной критики. Во всяком случае вопрос об издании книжки по театральной критике должен быть поставлен теперь же. Необходимо по окончании этой работы приступить к составлению описательных рецензий и поставить описательные рецензии в план текущей работы»[714].

Постановили: «<…>

б) назначить заседание комиссии Современного театра на 31‐е января с повесткой „Театральные направления“. в) Предложить Волкову, Маркову и Сахновскому представить тезисы по вопросу о театральных направлениях. г) По вопросу о театральной критике просить Филиппова, Маркова и Волкова к 7 февраля представить тезисы»[715].

На заседании Терминологической комиссии 8 февраля решено, помимо «прояснения сугубо театральных терминов (по разделам „режиссура“ и „сцена“) просить П. М. Якобсона выяснить характер статей „академизм“ и „акустика“ в философском словаре»[716].

В том же феврале Якобсон выступает с докладом (но не в Театральной секции, а на Комиссии по изучению художественного образа при Философском отделении) «Виды театрального знания (театральная критика и наука)». Павел Максимович говорит о театре как «живом создании культуры», разбирает «суждения вкуса», которые основываются опять-таки на культурном опыте критика, акцентирует важность мастерства слова и усматривает задачи науки в постижении «исторического движения искусства с установлением закономерностей театрального предмета как художественной вещи». Один из обсуждавших, эстетик А. Г. Цирес[717], замечает, что «может быть, принципиальное значение следует придавать как раз личности критика»[718], выходя тем самым к проблематике ценностных оснований суждения.

Протокол № 10 заседания Теоретической подсекции Театральной секции ГАХН от 3 февраля 1927 года сохранил тезисы доклада Сахновского «Режиссерский текст спектакля (Режиссерский экземпляр пьесы)» и его обсуждение[719]. Похоже, что к написанию важной работы теоретического плана Василия Григорьевича подтолкнули споры вокруг мейерхольдовского «Ревизора». Но не забудем и о недавней реплике Филиппова («необходимо также учесть связь между формой театрального воплощения и драматургическим содержанием, учитывая при этом и исторический ход искусства»).

«Режиссерский текст – это прочтение театральных иероглифов в драматическом произведении. Театральная природа не совпадает с природой словесной в том же драматическом произведении. <…> Научная работа над текстом должна продвигаться по линии изучения режиссерских экземпляров, сравнивая их с текстами драматургов», – полагает Сахновский.

На обсуждении старый театрал Бахрушин заявляет, что раньше как-то обходились и без режиссерских разработок и было хорошо. Новиков выступает с позиции литератора, озабоченного верностью следования тексту: «Что касается операций над авторами, то это едва ли законно. Очень хорошо было сказано о подтексте, что это то, что актер скрывает от своего партнера, но что видно зрителю. Автор пишет не для определенного человека, но он пишет определенного человека. Что касается того, что актер не справляется с текстом, то надо сказать, что если тут будет исправление самого текста, это с точки зрения художественной конструкции пьесы безболезненно пройти не может».

Волков не устает повторять: «Мы до сих пор мыслили себе режиссера как некую техническую фигуру. Пора раскрыть это заблуждение» – и отмечает, что «доклад местами прорастал теоретическими положениями, которые имеют ценность. Доклад построен на ценности признания того, что режиссер есть самостоятельная фигура в театре. Конфликт между автором и режиссером бывает только в литературные эпохи, в эпохи золотые – автор шел от театра».

В заключительном слове, отвечая оппонентам, Сахновский замечает, что «Волков многое пояснил, что он не договорил», а на вопрос Якобсона, хочет ли он строить теорию, Василий Григорьевич сообщает, что он строить теорию не предполагает, но на основе такого опыта теорию строить надо»[720].

В середине февраля на заседании подсекции Теории Теасекции Коган информирует присутствующих о том, что «Академии в лице ее президента П. С. Когана предложено приготовить для НКПроса к совещанию при ЦК ВКП(б) доклад о театральной критике и театроведении. По поводу театроведения вопрос встанет, вероятно, не в плоскости научных методов, а в плоскости организационной, т. е. какие учреждения ведут работу, связь их с театрами, вопросы об издательстве и т. д.»[721]. И протокол № 11 заседания подсекции Теории от 15 февраля 1927 года сообщает, что гахновцы соглашаются принять участие в подготовке совещания при ЦК ВКП(б).

Сотрудники Теасекции принимаются обсуждать задачу.

Как видно из выступлений, ученые рассматривают ее совершенно не в том ракурсе, в каком видится она организаторам совещания.

«В. Г. Сахновский указывает, что наиболее насущный из затронутых вопросов – отсутствие книг, не только в Академии, но и в Москве. Потом нам совершенно неизвестно, чем занимается Гос[ударственный] Институт Истории искусств. Известно, что там занимаются историей. У нас нет прямой задачи заниматься историей. Также спрашивается, что является очередной насущной темой – для исследования. Желательно знать, т. к. задач очень много.

Н. Д. Волков указывает на то, что театроведение в СССР не имеет юридического признания, дисциплина не признается еще наукой. Отсюда проистекают дурные последствия для театральной критики, ею занимается всякий. Театроведение должно иметь свой специальный журнал, интересующий узкий круг людей. Наконец, надо поставить вопрос о периодическом издании документов по истории русского театра. Следует установить связь с И[нститутом] И[стории] И[скусств]. ГИИИ занимается преимущественно историей античного, западного и восточного театров. ГИИИ выпустило 36 книг по театру за 3 года. Русский театр представлен слабо, западный – сильнее. Есть материал по отдельным спектаклям. Из контакта с ГИИИ пока что мало <что> выходит. Следует устроить конференцию по театроведению (курсив мой. – В. Г.).

В. Г. Сахновский сообщает в добавление, что при Бахрушинском музее подготовляется выставка по крепостному театру. Выясняется, что в РСФСР есть в каждом уезде Комиссии по охране музеев, которые имеют значительные архивы. Но воспользоваться ими нет возможности. Важно установить связь между такими уездными архивами и таким центральным учреждением, как Академия. Важно установить в этом отношении связь с национальными республиками.

Также исчезает материал по истории революционного театра.

О связи с живым театром. Мейерхольд пригласил к себе работников из ГИИИ для записи спектаклей. Театры вовсе не идут на то, чтобы дать возможность нам для научных задач изучать тот или другой спектакль. Это должно быть организовано так, чтобы и театр получал что-то. Но для этого нужен кадр сотрудников.

П. А. Марков отмечает, что необходимо поставить вопрос о подготовке молодых театроведов. Надо учесть, что и имеющиеся театроведы принуждаются совместительствовать. Встает вопрос или о театральном ВУЗе, или основании кафедры теории и истории при Университете.

Л. Я. Гуревич считает, что в таких учреждениях, как Институт журналистики, необходимо обратить внимание на подготовку пишущих о театре.

В. А. Филиппов отмечает, что публикация работ должна идти в 3-х разрезах:

1) освещение прошлого и современного театра; 2) изучение материала; 3) популяризация сведений о театре.

Театроведение сделало существенное завоевание – оно отмежевалось от литературоведения и подошло к изучению всех слагаемых театра.

И. М. Клейнер говорит, что если надо подвести итог проделанной работе, то материал покажет, что следует признать театральную науку. Необходимо оказать помощь национальным республикам в создании театра.

Н. Д. Волков указывает, что следует отметить такой момент, что в [19]20‐х годах было уважение к театроведению. Должна быть введена ученая степень. Надо держать связь с западным театроведением. Момент научных командировок.

В. Г. Сахновский указывает, что в докладе следует упомянуть о том, что во ВХУТЕМАСе есть группа студентов, которые готовятся быть театральными декораторами. Надо, подобно им, стать на почву живой практики.

П. М. Якобсон отмечает необходимость сосредоточения отработанного материала по изучению зрителя Комиссии при Главполитпросвете в кабинете Академии. Этот материал сможет быть со временем научно обработан.

П. С. Коган спрашивает, мог ли бы ГИТИС готовить театроведов.

В. А. Филиппов указывает, что идеальной формой организации подготовки театроведов были бы курсы при ГАХН. Научные силы для таких курсов имеются.

Н. Д. Волков указывает, что в резолюции должен быть отмечен вопрос о музее А. А. Бахрушина»[722].

Итак, обсуждая повестку дня будущего совещания, гахновцы выдвигают предложения:

– о создании кафедры теории и истории театра при университете;

– о выпуске специального журнала «Театроведение»;

– о публикации материалов по истории русского театра;

– о необходимости устойчивых связей с уездными архивами;

– об организации конференции по проблемам театроведения как науки.

Замечу, что изо всех перечисленных задач к сегодняшнему дню выполнены две, тесно связанные между собой: театроведы пришли в архивы, собираются и публикуются материалы по истории русского театра. Университетской кафедры по истории и теории театра нет, как нет и специального научного журнала, посвященного проблемам театроведения. И если конференции по отдельным частным проблемам проходят, то идея проведения методологической конференции по общим проблемам театроведения современных историков театра не увлекает – что сообщает о недостаточной институционализированности науки по сию пору. Нет, соответственно, и методологических дискуссий по вопросам театроведения.

17 февраля Волков выступает с докладом «Театральная критика» на совместном заседании комиссии Современного театра и п/секции Теории Теасекции[723]. Докладчик детально рассказывает об организации театральной критики в прошлом, анализирует изменения последнего времени и предлагает некоторые конструктивные решения для возвращения критике ее роли в общественном восприятии театрального искусства.

«Н. Д. Волков сообщает, что он собирается говорить о советской театральной критике. Современная критика оторвана от критики довоенной и персонально, и по существу. Видоизменился облик театральной печати. Раньше не было журналов ведомственного характера. Театральные отделы были в толстых журналах. Сохранился наиболее печальный тип, старик журналов – журналы при программах».

Николай Дмитриевич сетует: «Большая критическая статья выродилась в рецензентскую заметку. Раньше освещали театральный сезон один-два критика, теперь же для каждого спектакля новый критик. Теперь умерщвляется индивидуальность критика, поскольку требуется, чтоб критик отвечал бы точке зрения редакций. <…> Мы и приходим в силу этого к падению авторитета театрального критика. Нужно переоценить западную критику и старую довоенную критику. Необходимо добиваться создания театроведческого журнала для театральной науки, для критики же – перестройки театральных отделов газет. <…>

П. С. Коган говорит, что совещание о театральной критике будет безответно на многие ожидания Н. Д. Волкова. <…> Верно, что критика стала ведомственной. Что такое критика – она свободная профессия или некоторая функция правительства?»

П. А. Марков констатирует, что «о свободной критике можно только мечтать. Чем брала довоенная критика – личным авторитетом. Что сейчас требует общественность от критики – визу на то, пошло ли общество на этом фронте вперед. Критики, которые эстетически вредны, не имеют политического веса. Критики-политики неавторитетны эстетически. В этом основное противоречие, из которого не видно выхода. <…> Театральная критика сводится на нет, с ней не считаются ни актер, ни театр, ни зритель. Это сводит общественное дело театральной критики на нет»[724].

Из доклада и его обсуждения очевидно, что ученые по-прежнему стремятся решать свои, исследовательские, а не навязываемые идеологические задачи, «не понимают», чего хотят от них власти, – и демонстрируют погруженность во внутрицеховые, профессиональные проблемы.

Вскоре происходит еще одно важное событие: 27 февраля 1927 года с установочным докладом «Культурная революция и задачи театра» на Пленуме Теасекции выступает Керженцев[725]. Коммунист и политэмигрант, недавний политик и дипломат, еще вчера возглавлявший ЦСУ страны, с 1928 года станет заместителем заведующего Агитпропом ЦК ВКП(б). Среди его трудов есть и книга о театре. Из доклада становится очевидным, что Керженцеву ближе экономический, производственный подход к театральным проблемам – в духе безусловного примата базиса над «надстройкой», безусловной подчиненности последней.

Выступление Керженцева связано с подготовкой к совещанию в ЦК ВКП(б) и докладом Наркомпроса. Должностное лицо решительно поворачивает разговор в сторону рассмотрения производственных и идеологических задач пятилетки. Ключевая мысль доклада состоит в том, что театр должен превратиться в один из рычагов влияния на массы.

Коган произносит вступительное слово, в котором сообщает, что Академия «ставит себе задачу <…> связаться более широко, чем она была связана до сих пор, с советской общественностью». С извиняющейся интонацией сообщает, что слушателей немного, так как организаторы хотели прослушать выступление уважаемого Платона Михайловича в узком «специальном кругу» (при этом узкий круг составляет более полутора сотен человек).

Керженцев начинает с того, что спрашивает, насколько темп движения театра соответствует темпу развития страны. Напоминает о колоссальных сдвигах, произошедших в стране за десятилетие, об исчезновении целых классов, о строительстве Днепрогэса и Волго-Донского канала, переменах в области сельского хозяйства. Следующий его тезис – «область культуры медленнее развивается, чем другие отрасли». Из его размышлений явствует, что сам концепт культуры понимается руководителем чрезвычайно локально: культура как обучение (то есть трансляция готового знания), газеты как инструмент передачи, печатное слово информатора и пропагандиста (не книги). Театры он рассматривает как пространство и инструмент идеологического влияния. Сообщает, что в СССР теперь – 100 000 студентов, а выпуск газет достиг восьмимиллионного тиража и т. д. Страна планирует развитие на пять лет вперед, тогда как в театре имеется отсталость от общего хода жизни, там «даже не говорится такого слова, как „пятилетка“. <…> В области театра мы еще идем кустарным путем».

Керженцев формулирует три задачи культурной революции в области театра: во-первых, приобщить к культуре громаднейшие массы населения. Не только привлечь публику в театральные залы, но и получить из широких масс новых работников, способных воспроизводить не старую культуру, а новые ценности; во-вторых, усвоить, но усвоить критически наследие прошлого; и, в-третьих, приступить, наконец, к созиданию культуры будущего (культура настоящего привычно остается в стороне).

Далее Керженцев переходит к оценке нынешнего состояния театрального дела. Прежде всего он заявляет, что «театр как культурная величина не стал в тесное и близкое соприкосновение со всей культурной работой, особенно со всей основной общеполитической, общехозяйственной работой. <…> Профессиональный театр страдает <…> отрывом от нашей действительности. <…> Те проблемы, которые сейчас волнуют страну, проблемы восстановления <…> проблемы более узкого, временного значения вроде хлебозаготовок или, скажем, какая-нибудь заминка в области нашей промышленности <…> ни одну из этих проблем близко театр по существу не задевает»[726].

Керженцев сетует на малые залы, в которые вмещается не более 800–1200 зрителей, тогда как «театры должны обслуживать сотни миллионов», возмущен тем, что есть «театры, которые три раза в год ставят премьеру», а летом вообще закрываются. Раньше театры ориентировались на небольшую группу лиц, «сейчас мы не можем ограничиться таким положением, чтобы театр находился в Камергерском переулке или на Свердловской площади. <…> Городской зритель умножился во много десятков раз».

Оратор продолжает: страна растет, появляются новые города с сотнями тысяч новых зрителей, «а у нас имеются театры, которые находятся на своих местах». Где же выход? «Нужно наладить систему переселения театров в какой-то новый город»[727], причем не на две недели гастролей, а на сезон.

Керженцев констатирует, что «профессиональные театры изолированы от большого клубного театрального движения», тогда как «мы имеем тысячи клубов с десятью миллионами посетителей, тысячи театральных кружков с сотней тысяч посетителей». Массовость – вот главная задача театра, полагает оратор. «Нужна увязка профессионального театра и клубного». То, что при этой увязке (новорожденное словечко, получившее широкое распространение в эти годы) театральное искусство будет деградировать, оратор во внимание не принимает.

Керженцева возмущает не только «неподвижность» театров, их прикованность к одному месту, но и прочие старые традиции их существования – «в смысле театральных постановок, в смысле подходов к пьесе, в смысле отношения к зрителям как к сторонним посетителям спектакля, которые приходят, уходят, театр их не знает, с ними не разговаривает»[728].

Что он предлагает?

«Необходимо более активное вовлечение нового зрителя в самую театральную работу, чтобы зритель не был просто посетителем. <…> Нужна увязка профессионального театра с зрительскими массами»[729]. Другими словами, Керженцев разворачивает последовательную программу умерщвления профессионального театра, призывая к слому рампы и участию каждого в создании спектакля.

Что же до самих старых театров, то они изолированы друг от друга, не знают, чем заняты коллеги, даже – по какой системе работает режиссер в соседнем театре. А уж между драматическим и оперным театром – полный разрыв. Керженцев призывает объединить театральное дело, создав общую театральную организацию.

Говоря о «розни» и «кустарщине» в организации работы профессиональных драматических театров, оратор заявляет: «Мы не имеем ни печатного органа, ни организации, ни места, где бы театральная работа, театральное творчество могло бы каким-то образом подниматься путем столкновения различных точек зрения, различных подходов»[730].

А вот это уже имеет прямое отношение к деятельности Театральной секции. Из утверждения Керженцева явствует, что ее просто нет в природе – нет ни дискуссий, ни совместных обсуждений, ни общей работы с деятелями театра, режиссерами, актерами, театральными критиками. И журнала «Искусство», и гахновских бюллетеней, статей и монографий – ничего этого нет.

Замечу, что в эти годы еще существует такая площадка общих встреч и диспутов, как Клуб работников искусств, что шумные и многолюдные диспуты проходят в редакциях газет и журналов, в издательствах и, конечно, театрах. Другими словами, это не столько констатация факта (отсутствие места, где театральное творчество могло бы профессионально обсуждаться), сколько публичная оценка деятельности и Теасекции ГАХН, и прочих «мест», облюбованных художественной интеллигенцией, как не справляющихся с актуальными идеологическими задачами.

Керженцев (рискованно) утверждает, что десять – двадцать лет назад наш театр был лучше, а что касается оперного и балетного искусства, то дягилевские сезоны в Париже остаются непревзойденными и сегодня. Падение театральной культуры налицо.

Порицая «богемную психологию» театральных деятелей, он сетует, что актерство по-прежнему весьма корпоративно, не происходит притока рабочих слоев. «Мы имеем школы при театрах – но они отличаются замкнутостью. Никаких учебников нет. Мастер кустарно, как в средние века, передает свой опыт»[731]. Переходя к проблеме театрального образования и театральной науки, оратор напоминает присутствующим, что «у нас никакого театрального вуза нет и никакой попытки к научной постановке этого дела в смысле театрального преподавания совершенно нет»[732]. Приводит в пример США, где при любом университете есть театральный факультет.

Упоминая ряд брошюр и статей, констатирует, что за последние десять лет (кроме книги Станиславского) не вышла ни одна «большая книга о театре», так как «в области театроведения никакой большой работы у нас не велось»[733].

Картина, развернутая оратором, мрачна. Положение усугубляется тем, что речь произносится на Пленуме Театральной секции и ее слушают полторы сотни участников театрального процесса. Не мудрено, что ни один из выступавших не принял ее положений.

Прения открывает председатель президиума ЦК Пролеткульта В. Ф. Плетнев[734], который напоминает, что театр не что иное, как лакмусовая бумага, проявляющая настроения общества, и требует развернуть борьбу диалектического материализма против всякого идеализма на театре. «Мы должны ставить театру идеологические задачи. Какой тематический комплекс нужно сейчас на театре подчеркнуть?» И перечисляет три основные, с его точки зрения, диспропорции: диспропорция количества (театров слишком мало), диспропорция качества (театры не улавливают новых задач) и, наконец, диспропорция тематическая.

Дальше слово переходит к людям театра – критикам, режиссерам, драматургам.

Петербуржец А. А. Гвоздев (по его словам, оказавшийся на Пленуме случайно), оттолкнувшись от реплики Керженцева об университетском театре в Америке, сравнивает положение дел в СССР с театральной ситуацией в странах Запада: «…культурная демократия в Америке сильно растет, и именно она устраивает свой массовый театр. Но вот в Германии всего 51 театр, зато 340 кинематографов: на Западе драматический театр умирает». Рассказывает присутствующим о выставке в Магдебурге и журнале «4-я стена»[735], в котором немецкая театральная мысль предъявляет культурной общественности свои достижения во всех областях театрального дела: режиссера, осветителя, актера.

Гвоздев напоминает Керженцеву, что Россия – страна крестьянская, во многих уголках никакого театра не знают, и предлагает задуматься над тем, как воспитывать российского массового зрителя: надо ли «заставлять нового зрителя <…> переживать последовательно все ступени развития театра» от Александринского к Художественному и новациям театра Мейерхольда – «или прямо вести его к театру новому?».

Отвечая на тезисы Керженцева, Гвоздев задается вопросом: а «…может ли старый актер выражать современную проблематику? Почему Мейерхольд, который с невероятной силой взялся в 1920–1921 гг. отражать современность, перешел к „Горю от ума“ и „Ревизору“? Может быть, тут есть необходимость и какая-то закономерность?».

В связи с задачей строительства новых зданий Гвоздев говорит, что здание для театра на 2000 мест не удобно никому и что, видимо, стоит обратить внимание на опыт немецких театральных архитекторов – таких, как Пискатор[736] и Гропиус[737], создающих принципиально новое театральное пространство.

Наконец, размышляя о развитии театра в связи с появлением кино и разного рода механических новаций, Гвоздев спрашивает, «будут ли актеры рикшами или мотористами», то есть какой театр должен развиваться – традиционный актерский либо «театр с машинами?»[738].

На профессора и теоретика набрасывается театральный практик Е. О. Любимов-Ланской[739]. «Гвоздев – гурман от театра, а крестьяне рады и труппочке в 5–8 человек», – заявляет он. Раньше театр создавался для интеллигенции, а сейчас театр не поспевает за пролетарской революцией. Он уверен, что неправ и Керженцев: в театрах подъем, богемности меньше, и актер готов играть современную пьесу, отказываясь от пошлого старого репертуара. Психология провинциальных работников театра изменилась – они прекрасно чувствуют нового зрителя. И заканчивает практическим предложением о том, что нужен Театральный центр. «На Бирже труда на Рождественке стоят тысячи актеров без места, в центре театры процветают, а провинция на копейку не обслужена»[740].

В отношении зрителя с Керженцевым вступает в спор В. М. Киршон[741], утверждающий, что «идет активизация зрителя»: худсоветы, диспуты, конференции – все это свидетельства растущей активности посетителей театральных залов. И переходит к проблеме, которая волнует драматурга больше других: опасение, что МХАТ затмит новые революционные театры. «Вступить в борьбу с МХАТом, у которого театральная культура во много раз выше, будет очень трудно. Необходимо ставить вопрос о повышении своей квалификации»[742].

Н. О. Волконский[743] не согласен ни с Киршоном (новый театр очень вырос), ни с Керженцевым (в части устройства огромных залов: играть в зале на 2000 мест очень трудно). Протестуя против неподготовленных архитектурных экспериментов, приводит анекдотические примеры только что выстроенных театральных зданий, в которых зал-то большой, одна беда: из кресел не видно сцены[744].

Выступление Керженцева – важное свидетельство направленности общественных перемен, в частности – сути и целей совещания при Агитпропе по вопросам театра, ставшего недвусмысленным сигналом грядущих перемен.

Сопоставление двух этажей, планов происходящего в стране бросается в глаза. Чиновник объясняет, рекомендует, указывает собравшимся на первоочередные задачи их работы. Ученые, дождавшись конца заседания, возвращаются к письменному столу и научным проблемам.

Продолжают интенсивную работу по подготовке Терминологического словаря. 10 марта ему посвящено специальное Пленарное заседание Теасекции[745].

2 апреля 1927 года на заседании комиссии Революционного театра А. М. Родионов делает сообщение о «планировании сборника, посвященного театру десятилетия»[746]. В отличие от сборника статей, задумывавшегося тремя годами раньше, теперь Теасекцию занимают иные темы. Тогда, в 1924 году, сборник «Идеи революционного театра»[747], составителями которого были А. В. Февральский и А. Черкасский, должен был включить в себя статьи о режиссере, артисте, драматурге, зрителе. Разделы предполагали писать: о драматурге – П. А. Марков, о режиссере – Н. Д. Волков, об актере – В. В. Люце, о музыке – А. В. Февральский, о зрителе – Б. Е. Гусман. В авторы предисловия прочили Л. Д. Троцкого. Теперь Троцкий в опале, осенью будет выведен из Политбюро и скоро отправится в ссылку.

В сборнике 1927 года акцент делается на анализе смены законодательных положений и сохранении исторической информации. Специально отмечены два типа желательных материалов: специально создаваемые для этого сборника мемуары участников и собственно исторические документы.

Замечу, что исподволь сотрудники уже разрабатывали ранее эти темы (Волков занимался вопросами организации театра, Родионов – театральным образованием, Марков – «социальным заказом» и пр.). В сборнике предполагается поместить «сведения о театральных предприятиях, бывших в Москве за указанное время, и особенно – возникших в этот период». Другую часть сборника должен составить обзор театрального законодательства. Вначале предполагаемый размер сборника – приблизительно восемь листов, но почти сразу планируемый объем вырос вдвое.

При обсуждении проекта сборника Н. Л. Бродский заметил, что следовало бы ввести в него еще и библиографию театральных журналов за десять лет.

Волков предложил включить «воспоминания самих участников и деятелей театральных предприятий, особенно в эпоху военного коммунизма. Хронику театрального законодательства следовало бы соединить с обзором театральной политики. Затем безусловно необходимо дать статью о положении театроведения за это время.

Таким образом сборник делился бы на три части:

1) мемуарная часть, 2) хроника театрального законодательства и 3) положение театроведения в эти годы с приложением журнальной библиографии.

В. А. Филиппов указал на необходимость <того>, чтобы в 1-й части сборника нашли отражение все театральные начинания, хотя бы и исчезнувшие.

А. М. Родионов, говоря о воспоминаниях участников, поставил вопрос, следует ли предоставить авторам свободу рассказа – или же ограничить их известными условиями, чтобы воспоминания не выходили слишком пестрыми.

В. Г. Сахновский считает желательным предоставить авторам свободу рассказа, чтобы сохранить индивидуальность каждого пишущего. Затем находит желательным перепечатку в сборнике документов, какие могут иметься у тех или других авторов.

В. А. Филиппов, высказываясь за предоставление авторам свободы рассказа, вместе с тем считает необходимым выработать ряд вопросов, на которые было бы желательным получить ответ. Но прежде всего следует установить самый список тех театральных предприятий и учреждений, о которых нужно будет вести речь <…>

Постановили: издание сборника, посвященного театру за последние 10 лет, признать безусловно необходимым.

Размер его определить приблизительно в 15 печатных листов»[748].

19 апреля 1927 года на комиссии Революционного театра Л. А. Субботин[749] читает доклад «Деревенский театр»[750]. Присутствуют: Бахрушин, Бродский, Кашин, Н. А. Попов, Родионов, Усов, Филиппов и трое (безымянных) приглашенных.

По всей видимости, появление на заседании Теасекции Субботина связано с директивными требованиями Керженцева, прозвучавшими в его выступлении на пленуме Теасекции (о массовизации театра, его новых работниках и обязательном освещении театром проблем сельского хозяйства). Квалифицированным специалистам пришлось хотя бы формально, но заняться низовым театром, ни один из элементов которого не составлял собственно искусства – ни текст пьесы, ни режиссура, ни актер.

Тезисы Субботина: «Деревенский театр – один из простейших методов культурного (а иногда и политического) воспитания масс. Через драмкружок к самообразовательной работе, к общественной деятельности, а часто и в комсомол – вот путь кружковца, а, значит, и путь деревенского театра. <…> Сеть деревенского театра значительна: по РСФСР – 16–20 тыс. драмкружков, по СССР – 25–30 тыс. Сеть выравнивается, растет. <…> Исполнители, „артисты“ деревенского театра на 75–80 % – передовая молодежь и в значительной степени – комсомол. 15–20 % – взрослое население (женщин 20–25 %). <…> Общий годовой бюджет деревенского театра по самому скромному подсчету – миллион рублей. <…> Репертуар в деревенском театре, так же, как и в городском, – самое больное место. Из 400 пьес, выпущенных в адрес деревенской сцены, хороших просто нет. <…> „Надоели агитки“ – общий голос, крик, вопль. <…> Контингент обслуживаемых численно весьма значителен. По РСФСР 20–30 миллионов зрителей в год. Зрителей до 30 лет – 80 %. <…>

Основы для руководства через политпросветы дали три наиболее значительных совещания: 1) Первое всероссийское совещание по художественной п/п [политико-просветительской] работе (декабрь [19]25 г.); 2) Всесоюзное совещание по культурно-просветительной работе среди деревенской молодежи (ноябрь [19]26 г.) и 3) работа художественной секции 1-го Всероссийского съезда избачей (март [19]27 г.)[751] <…>

При должном содействии деревенский театр станет могучим орудием в руках партии и рабочего класса»[752].

Итак, докладчик не скрывает, что цель театра в деревне – стать политическим орудием, собственно художественные задачи его не занимают. Напрашивается сравнение посыла доклада Субботина о деревенском (то есть самодеятельном, по сути) театре – с сообщением Фортунатова о деревенском зрителе и его вкусах, прочитанном на Теасекции несколькими месяцами ранее[753]. Фортунатов сообщал, что вкусы человека, живущего на селе, в деревне, ничем принципиально не отличаются от вкусов жителя города. Субботина собственно вкусы и желания крестьянского зрителя не интересуют, для него важны пропагандистские возможности театра как одной из действенных форм массовой работы. Оттого Субботин рассказывает о пьесах, которые пишут деревенские авторы для деревенского же зрителя, не принимая во внимание весь корпус классических пьес. Непрофессионализм, низкий культурный уровень «авторов из крестьян» не видится докладчику определяющим обстоятельством, не наталкивает его на мысль о нецелесообразности театру в деревне замыкаться лишь на новосочиненных слабых текстах.

Во время обсуждения на вопрос Филиппова, какие практические мероприятия могли бы содействовать урегулированию дела деревенского театра, Субботин начинает с предложения создать премиальный репертуарный фонд. Кроме того, полагает докладчик, необходимо

1. Создание кадра инструкторов по деревенскому театру.

2. Переподготовка инструкторов по деревенскому театру.

3. Организация деревенской полоски[754] в актеатрах для деревенских ходоков с целью передачи таким путем деревенской культуры.

4. Расширение журнала «Деревенский театр»[755].

Споров по поводу доклада не развернулось, сотрудники Теасекции лишь задали докладчику несколько вопросов, вежливо обозначив приличествующий интерес. Эти вопросы профессионалов выявили центральные проблемы не собственно доклада, а ситуации с деревенским театром в целом. (В частности, то, что крестьянский (деревенский) театр и театр для крестьян – два различных явления: первый может оставаться любительским, второй же не может не быть профессиональным.) В заключение Филиппов предложил поблагодарить Субботина за его чрезвычайно интересный доклад и выразил пожелание, чтобы он был не только случайным гостем в Театральной секции, но и «вошел с ней в более тесную связь»[756]. По-видимому, докладчик все же ощутил недостаточность внимания к его выступлению, судя по тому, что в отчете комиссии Революционного театра позже появилась фраза: «…неточно сказано, что не было прений по докладу Субботина: выступления по поводу этого доклада были»[757].

В апреле 1927 года на заседании Ученого совета ГАХН Коган отчитывается о работе Академии. На заседании присутствует начальник Главнауки Ф. Н. Петров. Коган просит денег на расширение штатов, на увеличение зарплат и на строительство здания под выставочный зал. Петров высоко оценивает деятельность Академии и с готовностью обещает выполнить все пожелания ее президента[758].

В протоколе Пленарного заседания Теасекции ГАХН 9 мая 1927 года сообщается, что «комиссии Современного театра должно быть поставлено в большой плюс то, что она принимала участие в качестве представителей Теасекции в театральных совещаниях при Наркомпросе и таким образом вошла в живую связь с современным театром»[759]. Другими словами, выясняется, что «живая связь» с театром – это не посещение спектаклей и написание рецензий, не анализ работ режиссеров и актеров, а участие в совещаниях чиновников от искусства.

16 мая Марков на заседании комиссии Современного театра Теасекции читает доклад «Сценическое оформление современных пьес»[760]. Как нередко бывает, название далеко не в полной мере отражает суть доклада, и обсуждение выявляет значительно более широкое поле марковских размышлений. По-видимому, речь идет и о драматургии, и о режиссуре, и о театральных тенденциях последнего времени.

В прениях Волков говорит: «Вопросы, поставленные П. А. Марковым, очень сложны. По существу, это философия театра, размышление об основах драматургии и театра. <…> Конечно, мы сейчас встречаемся с ремеслом в области драматургии. <…> Нужно идти к драматургии органической, с миропониманием. Современные драматурги пишут пьесы без миропонимания и, кроме того, не знают, что такое театр. П. А. Марков предлагает идти по пути субъективизма в изображении эпохи. <…> „Ревизор“ Мейерхольда вызвал большие споры потому, что там утверждалось право художника на искренность. Кризис наших драматургов есть кризис неимения того, что надо вынести на сцену».

«В. Г. Сахновский считает, что постановка вопроса П. А. Марковым очень плодотворна. Критика не касается этих тем. Театр должен слышать эти соображения, но с разрешением проблем нельзя согласиться. <…> Театральное творчество и эволюция его форм вовсе не идет параллельно эволюции драматургического творчества. Поэтому театр должен пройти какую-то стадию в своем творчестве для того, чтобы прийти к новым формам. Так называемое „кривлянье“, о котором говорил Бродский, может быть, ведет к открытию в самом театре сценического лиризма и правды.

П. А. Марков в заключительном слове говорит о том, что рассуждение велось в том плане, что у драматургов будто бы растет воля изобразить мир, каким они его видят, а у театров растет противоположная воля – изобразить жизнь, как она есть. Это в какой-то мере верно.

Театр не хочет прочесть, что сказано в пьесе. Театр хочет отказаться от своего права построения театральной реальности. Театр идет на роль простого чтеца, но выявля[ет сущность] именно мир театра. <…> В „Днях Турбиных“ театр прочел свою тему, пусть не увидев всего Булгакова. А „Зойкину квартиру“ театр прочел так, как ее официально надо было прочесть, и поэтому эта вещь не волнует[761]. Театр должен как-то выявлять театральное видение, а под предлогом „соответствия жизни“ театр не хочет видеть по-настоящему»[762].

19 мая Гуревич на подсекции Психологии сценического творчества читает доклад: «Новые данные о сценическом творчестве по книге Станиславского»[763]. Она говорит о работе, еще далекой от завершения, в связи с которой она сотрудничает с автором увлеченным, сложным и не слишком привычным к систематизированному изложению, казалось бы, хорошо продуманных мыслей.

«Сценическая деятельность актера изображается Станиславским как путь к творчеству, начинающийся с простого исполнительства и требующий непрестанного преодоления внутренних препятствий и соблазнов, заложенных в человеческой природе актера», – рассказывает Любовь Яковлевна.

Прения проходят под председательством Бахрушина.

«В. Г. Сахновский ставит вопрос о том, можно ли сказать, что признаки актерского процесса, приведенные Станиславским, общезначимы.

Л. Я. Гуревич сообщает, что такие общечеловеческие явления, как расторможение, наличное в творческом процессе актера, являются общезначимыми. Это новое, что дал Станиславский. <…>

Сахновский сообщает, что ему приходилось в его театральной работе видеть замечательных актеров не школы Станиславского. В существе все актеры (большие) делают одно и то же: они ищут так называемое „зерно роли“ – все ищут и подтекст. Освобождение же мышц, может быть, и не занимает такого большого места в плане поставленных ими задач.

П. А. Марков говорит, что наиболее важный вопрос – это о том, применима ли система Станиславского ко всем актерам. Практика не опровергает его теории. Примеры не доказательны. И если Ермолову, скажем, крючило[764], то, с точки зрения Станиславского, это недостаток в эстетическом плане. Самое дорогое для Станиславского – это какая-то внутренняя свобода в творчестве. <…> Относительно характеристики, которую Василий Григорьевич дал Станиславскому, то он всецело прав. Станиславский – художник житейской правды. <…> Учение Станиславского очень заразительно. Оно делает нестерпимым наблюдение за игрой актеров другой школы.

А. А. Бахрушин замечает, что система Станиславского хороша, но сам Станиславский далеко не всегда играл по своей системе.

Л. Я. Гуревич указывает в своем заключительном слове, что Василию Григорьевичу Сахновскому в значительной степени ответил П. А. Марков. Что же касается типов актерского творчества, то наличие их несомненно. Вопрос в том, можно ли только их изучать теперь, когда еще так мало материала. В системе Станиславского она принимает и его эстетику, и закон внешнего напряжения»[765].

20 мая 1927 года Теасекция (докладом ее заведующего Филиппова) отчитывается на заседании Ученого совета ГАХН за прошедший академический год (1926/27). Обсуждают доклад В. А. Никольский[766], Н. Д. Волков, А. И. Анисимов[767] и А. В. Бакушинский[768]. Отчет утвержден[769]. Рекомендуется в последующей работе шире привлекать молодежь и профессиональных психологов. Этот отчет достоин того, чтобы о нем было рассказано подробно.

Начну с цифр. За год состоялось 18 заседаний президиума Теасекции, 128 научных заседаний Пленума и 10 – организационных.

П/секция Теории собиралась 11 раз (и провела 1 Пленум),

п/секция Психологии актерского творчества – 9 заседаний (1 Пленум),

п/секция Истории – 12 заседаний (1 Пленум),

п/секция Современного театра – 7 заседаний (1 Пленум),

п/секция Зрителя – 3 заседания (3 Пленума),

п/секция Автора – 6 заседаний (2 Пленума),

Терминологическая комиссия – 12 заседаний (2 Пленума).

Это – работа одной лишь Теасекции. Другими словами, в течение года прошло 60 рабочих заседаний, то есть сотрудники встречались 5 раз в месяц. Но еще состоялось и 11 Пленарных заседаний.

Нетрудно заметить, что самым интенсивным образом работали подсекция Теории и Терминологическая комиссия, объединенные трудами над Словарем. В частности, на Терминологической комиссии при Президиуме был установлен индекс cловаря – 1560 слов и список словарных статей – 403. Среди важнейших событий отмечено обсуждение термина «театр», представленное Сахновским, анализу которого было отдано шесть заседаний[770].

В это время Теасекция насчитывала десять действительных членов и двух научных сотрудников, то есть ее штат был минимален. Работало три подсекции (Истории театра, Теории театра, Психологии актерского творчества) и четыре комиссии (Автора, Зрителя, Современного театра и Революционного театра).

Гуревич инициировала создание еще и Библиографической комиссии (Марков вспоминал позже, как настойчиво Любовь Яковлевна добивалась специальных шкафов и каталожных ящиков для карточек, что молодого сотрудника, скорее, забавляло). Тем не менее в одном из протоколов заседаний появляется запись о том, что шкафы и каталожные ящики доставлены.

В мае 1927 года проходит партсовещание при Агитпропе[771], к которому готовились три месяца. На нем многое заявлено открыто, все точки над i расставлены: театр впредь будет рассматриваться государством как «орудие политического воздействия», правда «в художественной форме».

24 мая на совместном заседании Научно-показательной части ГАХН и Теасекции Волков выступает с докладом «Театральная Москва – сегодня»[772].

28 мая на пленарном заседании Теасекции сообщается, что Станиславский согласен прочесть цикл лекций по «системе», а кроме того, что не менее важно, разрешает членам секции не только работать в архиве МХАТа, но и присутствовать «на практических работах, поскольку это требуется для исследовательских занятий секции»[773]. Судя по тому, что устройство десяти лекций Станиславского и двух открытых заседаний, посвященных обсуждению «системы», включается в научно-показательный план Теасекции[774], планы эти рассматриваются как реальные.

2 июня Якобсон читает доклад «О понятии театра»[775].

4 июня 1927 года на Пленуме Теасекции принимается решение внести изменения в структуру секции, а именно: сохранив три подсекции (Истории, Теории и Психологии), создать кабинет с двумя отделениями – Зрителя и Революционного театра, а также «организовать группы:

а) архивную (под руководством А. А. Бахрушина),

б) библиографическую (Л. Я. Гуревич),

в) деревенского театра (А. М. Родионов),

д) профессионального театра (П. А. Марков),

е) оперного театра (В. В. Яковлев),

ж) режиссера (В. Г. Сахновский),

з) автора (И. А. Новиков)»[776].

8 июня проходит заседание Теоретической подсекции Театральной секции, посвященное утверждению производственного плана на следующий, 1927/28, акад[емический] год[777].

«В. Г. Сахновский указывает, что в будущем году подсекции следует подойти к анализу театрального предмета как некоторой сложной системы, при этом каждый из членов подсекции взял бы на себя изучение того или другого элемента, как то: композиция спектакля, текст в театре и т. д. В результате мог бы быть составлен сборник.

Н. Д. Волков говорит, что должна разрабатываться проблема методов театроведения. Теоретическая подсекция должна работать на будущий год с двумя группами: режиссера и современного театра. В результате работы должно явиться какое-то накопление материалов.

Л. Я. Гуревич считает, что следует ставить вопрос о методах изучения театра в применении к истории театра. Было бы плодотворно анализировать работы М. Германа, Кестера[778] и др. В порядке текущей работы следует на будущий год каждому члену подсекции реферировать иностранные книги по отдельным проблемам систематического исследования театра.

П. М. Якобсон полагает, что вряд ли целесообразно ставить проблему о методах театрального исследования, поскольку методы в общей форме для наук об искусствах известны. Новые методы мы едва ли откроем. Другое дело – методика исследования того или другого конкретного театрального явления.

П. А. Марков сообщает, что в группе современного театра он хочет поставить проблему изображения современной жизни на сцене, проблему ее преломления через театр.

В. Г. Сахновский считает, что работа должна вестись в плане анализа того, что представляет собой театр в современном понимании. Предложение Л. Я. Гуревич о реферировании иностранных книг следует приветствовать; при Теоретической подсекции следует организовать группу по изучению проблем театральной критики и группу <по изучению> автора.

Постановили:

Теоретическая подсекция ставит задачей своего производственного плана изучение современного понятия „театр“ и методов его изучения с установлением сферы их применения, а также проблему театральной критики и проблему автора театра.

При Теоретической подсекции на 1927/28 академический год работают четыре группы – т. е. именно подсекция Теории подчиняет и объединяет все прочие подсекции Теасекции.

Группа Режиссера, руководимая В. Г. Сахновским, которая изучает основные вопросы искусства режиссера;

Современного театра, руководимая П. А. Марковым, которая изучает основные вопросы современной театральной культуры;

Автора театра, руководимая И. А. Новиковым, которая изучает проблему автора в театре, выделив тему „Толстой и театр“;

Театральной критики, руководимая Н. Д. Волковым, которая изучает основные проблемы театральной критики.

В виду того, что Теоретическая подсекция обязана представить материал по Словарю, признать необходимым реферирование основных произведений современной иностранной театральной литературы. Поручить Л. Я. Гуревич реферирование книги Дингера, В. Г. Сахновскому – Гагемана».

10 июня 1927 года утверждается план работы Теасекции на 1928 год, в котором сообщается, что зарплата действительных членов увеличивается до 80 рублей[779]. Казалось бы, ничто не предвещает, – и сотрудники со спокойной душой разъезжаются на летний отдых.

В отличие от академически-безмятежно отдыхающих ученых чиновники продолжают функционировать. И уже 6 сентября 1927 года протокол № 228 заседания Президиума ГАХН сообщает об обсуждении дальнейшей работы Теасекции по заданиям ВЦСПС и ЦК РАБИС. Решено «принципиально признать возможным[780], передав детали на усмотрение членов секции. То есть профсоюзные чиновники отныне могут руководить планами ученых. Даже не вдаваясь в перечень заданий ВЦСПС, можно предположить, что вряд ли они включали в себя проблемы познавательного характера. Научное первородство уступает место «полезной деятельности».

На том же заседании Президиума обсуждается и подготовка празднеств: грядет 10-летие октябрьских событий, и администрацию Академии просят «пойти навстречу с денежной стороны»[781] при подготовке мероприятий (проведения лекций, вечеров, издания брошюр, агитационных плакатов и пр.).

Всего через три недели, 28 сентября, появляется неприятное известие о том, что необходимо «8 действительных членов перевести на половинные оклады» – из них в Теасекции – трех человек[782]. А в начале октября выясняется, что и из затеи со сказочно прекрасной усадьбой «Караул» тоже ничего не выйдет: дотошный Ф. Г. Шмыгов, оглядев сады и луга и обследовав все 36 комнат усадебного дома, сообщил руководству неутешительную весть: «приспособление старинного имения под место отдыха сотрудников требует значительных средств»[783]. Но ГАХН ими не располагает.

Происходящее за стенами Академии все настойчивее вмешивается и в научную жизнь. Конечно, тревожные звоночки раздавались и раньше. То машинистка Н. А. Смирнова обратится с просьбой «возвратить ей пишущую машину Н. Е. Эфроса, взятую при обыске у М. Ф. Соболевой»[784]. То в ГАХН начинает поступать необычная корреспонденция: сотрудник Отдела печати ЦК РКП(б) некий Лукинский 1 декабря 1926 года требует высылать ему на Старую площадь (комната 409) все журналы, издаваемые ГАХН, в день их выхода[785].

Но с 1927 года сигналов все больше, и они раз от раза все определеннее.

Одним из характерных симптомов нарастающей дезорганизации научной жизни и ее замены на деятельность идеологическую, как правило, становится отношение к книгам (в том числе сворачивание издательств, введение цензуры, пренебрежение к библиотекам и книгочеям, не могущим без книг работать).

Среди прочих сохранился поражающий воображение документ: письмо Станиславского Когану на бланке с летящей чайкой. Константин Сергеевич просит Петра Семеновича, чтобы ГАХН выделил книги для библиотеки МХТ бесплатно, так как «средства, имеющиеся в распоряжении МХТ для приобретения книг, крайне ничтожны»[786] и оплатить необходимые для работы артистов над ролями книги театр не в состоянии. Просит у Когана бесплатных книг и заведующий Центральной библиотекой Русской драмы при Ленинградских Гостеатрах Ю. А. Нелидов – так как «библиотеке не отпускают на приобретение книг никаких средств»[787].

30 августа 1927 года за подписью и. о. заведующего библиотекой появляется письмо следующего содержания: «Библиотека ГАХН вполне присоединяется к ходатайству 2-го Московского Государственного Университета о выдаче старых иностранных книг, находящихся в подвале, так как книги эти для библиотеки совершенно не нужны»[788].

Либо – обсуждается проблема нерегулярного выхода журнала «Искусство», издаваемого ГАХН. Журнал, задумывавшийся как издание «повышенно научное», в 1927 году должен сменить название на более верное – «Советское искусство», а его первый номер планируют открыть статьей «Вокруг резолюции ЦК о театральной политике»[789].

Филиппову приходится информировать коллег о новом постановлении ЦК РАБИС – о включении в состав Академии некоей Ассоциации революционного режиссерского молодняка. Вместо осмысленного, штучного отбора сотрудников в результате фильтрующей процедуры и установления научных возможностей претендента – по приказу извне в штат вводится целая группа неизвестных лиц. (Постановление, правда, передают на рассмотрение юрисконсульту Родионову, но это ничего не меняет.)

Перед сотрудниками Академии ставится задача «сместить центр тяжести с самостоятельных собственных заседаний на участие в работе других ячеек ГАХН. <…> При бедности социологических марксистских сил лишь этим путем может быть обеспечено выполнение Социологическим отделением своих <…> функций, <а также> органическая связь с ячейками Академии и внедрение социологического метода в конкретную повседневную научную работу Академии»[790].

Уже в следующем производственном плане Теасекции (на 1927/28 академический год) главная цель не реферирование научной литературы и не выпуск «повышенно научного» специализированного журнала, а «обслуживание нужд театрального потребителя путем устройства как в Академии, так и в районах, популярных бесед по вопросам театра и анализу современной его продукции»[791]. Вот он, перелом ученого бытия, выразительно запечатленный в неслыханной ранее лексике. От размышлений о сложных научных проблемах и сущностных концепций искусства театра – к «обслуживанию нужд», «продукции» и «потребителю».

Мало-помалу меняется образ жизни Академии: с появлением не такой простой задачи – поставить под контроль деятельность научную, содержательную – все более жесткими становятся требования дисциплины формальной (и в архиве сохранились такие выразительные документы, как ходатайства сотрудников об освобождении от работы по субботам).

В деятельность научного учреждения отчего-то вмешивается НКВД. Так, 10 сентября 1927 года НКВД сообщает, что считает организацию Ассоциации им. В. Ф. Комиссаржевской при ГАХН «нецелесообразной», и, не объясняя причин, уверенно отказывает в утверждении ее Устава (под документом стоит подпись замнаркома внутренних дел Егорова)[792].

Вместо Ассоциации им. В. Ф. Комиссаржевской в сентябре 1927 года в ГАХН появляется иное структурное звено: Кабинет по изучению агитации, пропаганды и рекламы. Руководит им А. И. Кондратьев[793]. То, что Кабинет создан при Социологическом разряде, не помешает ему вырабатывать планы для всех без исключения секций Академии. Так, в рамках Теасекции (кстати, театр теперь носит определение «исполнительское искусство») руководитель подразделения полагает необходимым за 1928–1929 годы подготовить и прочитать доклад: «Комплекс агитационных элементов, привносимых в пьесу оформлением спектакля»[794], а также рассказать об опыте постановок, осуществленных по заданиям Кабинета. И 19 октября 1928 года на одном из его заседаний Н. А. Попов[795] выступит с докладом на указанную тему, придя к небезынтересному выводу: «Снижение художественного уровня спектакля применительно к малокультурным вкусам зрителей часто является более действенным агитационным средством, чем комплекс высокохудожественных элементов…»[796] Позднее, после свершившейся чистки ГАХН, Кабинет по изучению агитации, пропаганды и рекламы будет передан в ведение Коммунистической академии как ее органичный структурный элемент[797].

Несмотря на все усиливающиеся помехи, научная жизнь продолжается.

Наркомпрос РСФСР принимает решение созвать в Москве в октябре научную конференцию по социологии искусства. Планируется специальная секция по изучению социологического метода в театре и кино, сотрудники ГАХН приглашаются к участию[798]. (Правда, в дальнейшем информация о том, состоялась конференция или нет, отсутствует.)

17 октября 1927 года на совместном заседании подсекции Теории Теасекции и Психофизической лаборатории с докладом «Регистрация сценического действия» выступает С. Н. Экземплярская. Докладчик полагает, что «для создания научной теории театра совершенно необходима известная устойчивость материала изучения, возможная лишь при нахождении способа записать сценическое представление <…> наиболее интересна регистрация игры актера», при записи которой «возможно применение методов естественно-научного исследования»[799].

Осенью 1927 года в Теасекции просыпается интерес к юридической стороне театрального дела: 3 ноября на Пленуме Теасекции Родионов читает доклад «Театральное законодательство за 1917–1927 гг.».

«Законодательство дореволюционного времени не знало юридических норм, регулирующих театральную жизнь. „Устав о предупреждении и пресечении преступлений“, где находились статьи, относящиеся к зрелищам и театру, был настолько незначителен, что нельзя было серьезно считать его кодексом законов о театре.

Революционная эпоха дает большой материал, содержащий свыше 300 юридических актов различного значения, имеющих целью регламентировать театральное строительство. Для извлечения этого материала использованы почти все оффициальные и оффициозные издания. Хронологически расположенный, он определяет, что время наибольшего внимания театру со стороны правительства – 1918–1921 гг. К сожалению, слишком мало было сделано, чтобы сберечь для будущего правотворчество первых лет революции в области театра, и до настоящего времени еще не разрешена задача собирания и систематизации этого материала.

В частности, в Москве действовали две группы органов – местного и республиканского значения, и обе эти группы оказывали влияние на правовое положение московского театра, издавая самые различные распоряжения и стимулируя высшие законодательные инстанции к изданию различных законов о театре и относящейся к нему сфере. Всего за десятилетие издано свыше 160 актов.

Самым значительным юридическим актом периода первых лет революции является декрет СНК от 26 августа 1919 г. об объединении театрального дела[800]. Он не только учреждает высший правительственный орган для руководства театральной жизнью республики, но и объявляет государственным достоянием всякое театральное имущество.

Этот верховный театральный орган, благодаря близости его к Москве, оказывает огромное внимание московскому театру и вызывает этим естественный протест со стороны местного правительственного органа. Улаживание взаимоотношений между центром и местной властью обнимает период между [19]19 и [19]21 гг. и создает ряд принципиально важных постановлений.

Окончание этой борьбы совпадает с периодом введения новой экономической политики и превращением театра из культурно-просветительного фактора в фактор хозяйственного значения. Театр во втором полугодии (конечно, второй половине. – В. Г.) истекшего десятилетия рассматривается исключительно под углом зрения фискальных интересов и становится объектом налогового обложения»[801].

Обсуждение проясняет некоторые существенные положения доклада. Филиппов замечает, что докладчик «ничего не сказал о постановлениях городских управлений, касающихся театра». Его поддерживает Сахновский.

«Н. Л. Бродский указал на исключительное значение работы, произведенной докладчиком по изучению театрального законодательства. Ему, однако, представляется в докладе не все правильным в том, что касается освещения театрального законодательства в прошлый, дореволюционный период. Состояние театра за это время характеризуется будто бы отсутствием просветительного значения театра. Оппонент указывает на ростки театра при фабриках и заводах, на театр в деревне, при разных общественных учреждениях. Культурно-просветительный характер дореволюционного театра был не миф <…>

В. Г. Сахновский указывает докладчику на то, что в своем докладе он совершенно не упоминает о тех разного рода бумагах и отношениях, касающихся репертуара, деятельности советов театров и т. п., которые довольно часто получались театрами в практике революционного десятилетия. Если все эти документы не составляют законодательства, то нельзя ли ввести в доклад главу, посвященную такого рода распоряжениям, так как они играли большую роль в жизни театра?

А. М. Родионов в заключительном слове <…> возражает Н. Л. Бродскому в части его предположений о несколько лучшем состоянии правового положения дореволюционного театра. В докладе было указано положение театра, а не его состояние. О последнем не приходится говорить. Оно было превосходно <…> В отношении замечаний В. А. Филиппова докладчик присоединяется к мысли о желательности приобщения к материалу и тех сведений, о которых оппонент высказывал сожаление, что ему (Родионову. – В. Г.) этих сведений добыть не удалось. Это является ответом и В. Г. Сахновскому…»[802]

С отсутствием собственно текста доклада в данном случае особенно трудно смириться. Понятно, что тезисы весьма схематично передали суть сообщения Родионова. Но не случайно обсуждавшие высоко оценили идею подобного исследования и согласились, что эту работу необходимо продолжить.

14 ноября 1927 года совместно с Обществом любителей российской словесности в помещении 1-го МГУ пройдет заседание, посвященное памяти А. И. Южина. С докладами выступят Филиппов и Бродский[803].

26 ноября на подсекции Истории Сахновский представит свое эссе «Театральное скитальчество»[804], а 28 ноября на подсекции Теории прочтет доклад «Компоненты спектакля»[805].

В тезисах к «Театральному скитальчеству» режиссер утверждал: «Чтобы лучше понять явление фантазии и фантастические образы, необходимо прибегать к сравнениям, потому что таким образом сложная область творчества театра легко поддается рассмотрению»[806], то есть при разговоре о сущности сценического творчества настаивал на метафорике, а не строгой аналитичности.

29 ноября на совместном заседании подсекции Теории Теасекции и комиссии Художественной формы Философского отделения Якобсон докладом «Что такое театр» продолжит теоретическую полемику с Сахновским[807]. Спустя неделю, 6 декабря, докладчик разовьет положения доклада во «Вступительных замечаниях к обсуждению доклада „Что такое театр“»[808] (см. главу 4).

В конце года в 7-й книжке журнала «Печать и революция» появится статья Когана «Государственная Академия художественных наук». Вспоминая историю ее создания, президент Академии расскажет: «В 1921 году пишущим эти строки была подана Наркому по просвещению докладная записка, в которой выдвигалась мысль о необходимости создания Академии». Коган полагал, что «нужно создать такой орган, который умел бы не столько приказывать, сколько показывать… От создания такого органа выиграют и государство, и художники. Первое будет иметь в своем распоряжении аппарат, всегда в продуманных и обоснованных формах представляющий ему состояние художественной мысли страны. Художественное творчество, в свою очередь, будет избавлено от неожиданностей и толчков, которые в настоящее время нервируют художников и дают им совершенно неверное представление об отношении к ним государства. <…> Само слово „академия“ впервые утрачивало одиозный для нашего времени оттенок некоторого духовного аристократизма, некоторой надменной изолированности от живого дыхания жизни».

Далее автор статьи рассказывает о продуманной структуре необычной Академии. «Работы ведутся в трех разрезах. Первая группа работ имеет в виду синтетическое изучение явлений искусства как продуктов духовной и материальной творческой деятельности с точки зрения эмпирико-позитивного исследования в их элементах, конструкции и композиции». Этим занято Физико-психологическое отделение, которое «объединило искусствоведов и крупнейших представителей точных наук». Социологическое отделение, возглавляемое сначала В. М. Фриче[809], а в последнее время – Л. И. Аксельрод, «задачей своей считает проблему взаимодействия искусств и воспринимающей среды». Наконец, самое молодое отделение – Философское, которым руководит Шпет. Оно должно «подвести итог деятельности эстетической мысли, заняться методологией эстетики, систематизацией теоретических предпосылок новых и новейших течений в искусстве»[810].

Даже по этим кратким формулировкам очевидно, что Философское отделение, вступающее на минное поле идеологических контроверз, станет наиболее уязвимым элементом Академии.

Но пока прошедшие годы привели к укреплению научного учреждения. «Академия, шесть лет тому назад начавшая свою жизнь в двух небольших комнатках в бывшем царском лицее на Остоженке, выросла в настоящее время в один из крупнейших научных институтов европейского масштаба, с большой библиотекой в 100 000 томов специально по вопросам искусства <…> с большим собранием рукописей, архивов <…> и печатных трудов»[811].

Перемены маленькие и большие идут, подчас оставаясь не то что незамеченными: нет ничего удивительного в том, что смысл и значение некоторых событий трудно осознаются в момент их совершения самими участниками.

Первые годы своего существования и ГАХН, и сотрудники Теасекции традиционно вспоминали ярких деятелей театра (В. Ф. Комиссаржевскую, Евг. Вахтангова), отмечали дни годовщин смерти театрального критика и первого заведующего Теасекцией Н. Е. Эфроса либо актера и драматурга А. И. Южина), праздновали столетний юбилей одного из старейших театров страны – «Дома Островского» и пр. В 1927 году они впервые участвуют в мероприятиях, связанных с годовщиной события общественно-политического, никак не художественного и совсем не театрального: десятилетия Октябрьской революции. 15 ноября 1927 года Теасекция проводит собеседование о постановках московских театров, посвященное этой теме. И по всей видимости, инициатива принадлежит уже не Театральной секции и даже не ГАХН в целом. Хотя по-прежнему театроведы верны самим себе и размышляют не столько о революции, сколько о самых ярких театральных событиях десятилетия.

С докладами выступают Филиппов, Сахновский, Волков, Марков и др.[812] Материалы заседания публикуются в журнале «Искусство» в разделе «Дискуссии»[813]. Сотрудники Теасекции стремятся заявить важные вещи. В частности, Сахновский замечает: «С агиткой покончено. <…> В планировке конструкции, в выработке <…> внутренней линии наступила минута необычайной напряженности и сознания ответственности перед новой аудиторией». Волков заявляет, что в театральной критике установилась «система панихид и молебнов». Выступающий имеет в виду, что произошло деление на чистых и нечистых, режиссеров, непременно воспеваемых, – и режиссеров, подвергающихся остракизму. Марков объясняет: «Если зритель волнуется и аплодирует на отдельных малохудожественных спектаклях, то это не заслуга театра, а заслуга зрителя, вкладывающего свой внутренний опыт в театральные схемы». Итог: «Учет мнений нового зрителя, хорошо разбирающегося в спектакле (пример – обсуждение „Бронепоезда 14–69“, устроенное „Комсомольской правдой“), может быть хорошим уроком и для критиков»[814].

29 ноября к коренному вопросу, размышления над которым, по-видимому, не оставляют его, возвращается Якобсон. Его доклад называется просто: «Что такое театр». Но есть и иное название того же доклада: «Проблема спецификума <театра>»[815], лишний раз подчеркивающее связь размышлений театроведов о феномене театрального искусства с поисками формалистов. Доклад прочитан молодым исследователем на совместном заседании п/секции Теории Театральной секции и Комиссии по изучению общей теории искусства и эстетики Философского отделения.

В ноябре на Пленуме Теасекции Гвоздев еще выступит с рассказом о самодеятельном театре в Нидерландах XVII века[816], в связи с которым секретарь Н. Берман будет хлопотать о переносе заседания в другое помещение, так как докладчику потребуется волшебный фонарь…

В последние месяцы 1927 года в России выходит наконец долгожданная книга Станиславского «Моя жизнь в искусстве». Ее обсуждению (по инициативе Сахновского, горячо поддержанной Марковым) посвящено специальное заседание Теасекции. Теперь очевидно, насколько чужим стал фон, на котором книге было суждено появиться, насколько принципиально иные проблемы занимали умы.

В 1921 году статью об актерском искусстве Станиславский назвал почти вызывающе: «Ремесло»[817], подчеркнув тем самым, что пишет не о «творце», «создателе», а о том, кто служит в театре (служит театру!), работнике сцены. Этика человека, избравшего профессию актера, в понимании Станиславского принципиально неотделима от мастерства, художника создает мораль.

С докладом «Основные вопросы изучения книги К. С. Станиславского „Моя жизнь в искусстве“» 2 декабря 1927 года на подсекции Теории выступает Волков[818]. О книге Станиславского размышляют люди, погруженные в проблематику работы, знакомые с автором и прекрасно знающие театр, на основании художественного опыта которого она писалась.

Присутствуют: Н. Д. Волков, Н. Л. Бродский, А. А. Бахрушин, И. А. Новиков, В. Г. Сахновский, В. А. Филиппов, В. В. Яковлев, Л. Я. Гуревич, Н. П. Кашин, А. И. Кондратьев, П. А. Марков, М. [Н.] Райхенштейн[819], С. А. Стороженко, В. Е. Беклемишева, В. П. Дитиненко, Г. И. Чулков, П. М. Якобсон, В. В. Тихонович, С. А. Поляков и 25 чел[овек] приглашенных.

Умеренное количество заинтересованных участников – свидетельство того, насколько тема обсуждения важна теаобщественности, какое место занимает Станиславский в социокультурной реальности тех месяцев.

В целом обсуждение книги, скорее, вызывает разочарование. Может быть, ее слишком долго ждали. Но скорее дело в ином: за минувшее десятилетие переменилась историко-культурная и театрально-художественная ситуация. Состарилась или ушла, во всяком случае утратила лидирующие позиции, прежняя воспринимающая среда. Немалая часть зрителей Художественно-общедоступного театра в эмиграции. Прежний молодой красавец-богач ныне вынужден обращаться к старому знакомому с унизительной просьбой выделить бесплатные книги для театра, создателем которого он некогда являлся. Новое поколение, исповедующее иные ценности, приходит в режиссуру, поколение людей, по определению Станиславского, – «низводивших простое до простецкого» (сказано о Судакове).

Время мало располагает к чтению работы полумемуарной, полутеоретизирующей. Ни точки зрения и масштаба личности пишущего, ни его «завиральных умствований» о том, как именно и, главное – для чего должно работать в театре, – почти некому оценить. Станиславский лишен состояния, отдален от власти, его художественный и социальный авторитет для немалой части артистов сомнителен, и даже мировая известность режиссера не может повлиять на снижение его реального влияния в самом МХАТе.

«Успело сложиться мнение, что книга Станиславского читается, как роман, – говорит Волков. – Отсюда – и соответственная манера чтения. Но главная ценность книги Станиславского в ее теоретической руде. Это обязывает не только к чтению, но и к разработке. При подходе к книге Станиславского как к произведению теоретического значения – нельзя забывать отношения самого автора к своему труду. Слова о „Предисловии“ не случайны. Книга Станиславского – пролегомены к следующей его книге о „системе“. <…> Для выяснения „лица книги“ нужно также учесть стиль изложения (классический строй повествования), фактуру книги (ее деление на куски), ее сквозное действие – эмоциональный стержень книги и ее этический пафос. Целью всех этих аполитических операций является обнаружение „основных вопросов“, ставимых Станиславским. Сопоставляя отдельные высказывания, мы получим некоторые теоретические сгустки взглядов Станиславского на творчество актера, режиссера и театра в целом. Основной теоретической проблемой, волнующей Станиславского, является проблема субъекта и объекта в сценическом искусстве. Ответственность этой проблемы возрастает еще оттого, что в сценическом искусстве субъект и объект совмещаются в одном лице, и нет внешней разделяющей их грани. <…> К центральной проблеме творчества актера стянуты Станиславским нити других театральных проблем. Их строгая координированность придает театропониманию Станиславского характер целостного и единого построения[820].

Обсуждение открывает Марков, который говорит: «Метод писания книги Станиславским в форме повествования есть завоевание книги. Никто другой так просто и наглядно сделать не сумеет. Думается, что он не сумеет написать учебник – у него боязнь сухих теоретических формул и слов. Его метод изложения ведет к освежению работ о театре. Он ставит вопрос искусства в его первозданности, в обнаженной наготе. <…> Он не столько борется с дилетантизмом, сколько с обманом актера на сцене. Станиславский беспощаден в этом смысле и к себе, и к другим – это вопрос о правде актерского искусства, об органическом рождении образа.

Книга пронизана и этическим пафосом. Как бы ни говорить о его сальеризме, о поверке алгебры гармонией, он весь покоится на бессознательном. Этический пафос книги – пафос его отношения к искусству. С этих двух точек зрения можно подходить к изучению книги.

Оттого, что он пишет книгу ретроспективно, все остальные проблемы даются в одном освещении – с точки зрения актера, правды актера. Это основной вопрос – эстетическое верование и его этический пафос».

Мысли Маркова подхватывает Гуревич: «Надо подчеркнуть один момент книги. Есть одна сторона его <Станиславского> эмоционального горения – это ненависть его <…> ко всему застывшему, утратившему связь с живым творчеством и горением. Эта ненависть к штампу, она же лежит в основе его системы. И он с яростью обрушивается на себя. В этом несходство его книги с другими мемуарами актеров».

Некий «товарищ Горбунков» отмечает, что хотя он книгу Станиславского не читал, на основании доклада она его не заинтересовала. «Что может дать доклад общего порядка о книге? Конечно, можно говорить о методах изучения книги, не показав трудностей книги, не дав нужных инструкций для читателя. Книга как будто написана очень субъективистически. Какое право книга имеет, чтобы претендовать на ряд докладов? <…> Почему такой шум вокруг книги?..»

В. Г. Сахновский в виде разъяснения для будущих ораторов указывает, что «доклады пишутся членами Академии в той форме, которую они находят нужным. Что касается обсуждения докладов, то предполагается, что в них принимают участие те лица, которые знакомы с материалом доклада».

В. В. Тихонович говорит, что «в отношении книг Станиславского есть какой-то гипноз, от которого не свободен и докладчик. От этого фетишизма надо избавиться. Книга, с одной стороны, – монография гениального художника, с другой – работа, где Станиславский теоретизирует. Книга проникнута не сальеризмом, а проникнута бессознательным вчувствованием. Книга субъективистична, и это снижает ее теоретическую ценность. В Станиславском живет ненависть к неоправданному на сцене.

Надо отметить – замечательная жизнь протекает оторванной от общественности. Наступает 1905 год, и театр уезжает за границу. Непонятно, как это большие люди хотят лишь играть и отказываются участвовать в широкой общественной жизни! Октябрь приобщает широкие массы к искусству – по мнению Станиславского. Но он упускает из виду, что, может быть, массы потребуют иного искусства.

Книгу не следует переоценивать. Интереснее Станиславский как художник, а не как теоретик. В этом отношении он беспомощен.

П. М. Якобсон говорит, что надо во избежание новых недоразумений указать, что Станиславский совсем в книге не теоретизирует. Вопрос о теории надо ставить в двух плоскостях: 1) теория театра как наука – этим Станиславский не занимается и 2) теория актерской игры и режиссуры – этому посвящено очень многое в книге, но тут он отнюдь не беспомощен. Книга Станиславского ценна и для науки – тем, что открывает новые стороны в театральном предмете. И в этом ее исключительное значение, непохожесть на всякие другие мемуары.

Л. Я. Гуревич указывает следующее: Н. Д. Волков говорил, что Станиславский напишет как бы некоторую грамматику. Он не напишет свою систему в такой сухой форме. Однако как факт надо сообщить, что такая книга частично им написана. Способ изложения, действительно, не грамматика. Он долго искал нужный способ изложения, теперь он найден.

В. Г. Сахновский считает, что главное в книге – наведение внимания читателя на ту жизнь, которую Станиславский выдумал. <…> Станиславский всю жизнь делает предметом художественного наблюдения. Вся его внутренняя установка на жизнь не совпадала с той логикой, какая в нем самом ставила себе известные задачи. Сама книга как бы роман, как у Руссо „Новая Элоиза“[821]. Он пишет не мемуары, а о жизни, и потому и не говорит о вопросах общественности»[822].

Другими словами, Сахновский настаивает на лиричности, почти исповедальности работы Станиславского, одновременно разводя понятия «жизни» и «общественности», кажется, отказывая последней в органичности ее присутствия в частном человеческом бытии. Но что такое «общественность», понималось по-разному.

Стоит сравнить с тем, как на исходе 1920‐х писал о феномене «общественности» автор Художественного театра, 30-летний литератор Ю. К. Олеша:

«Когда ныне говорят „общественность“, то под этим словом разумеют профсоюзы, газеты, пролетарские организации, – словом, разумеют – пролетариат, правящий класс, потому что иная общественность в пролетарском государстве влиятельной быть не может.

Между тем, помимо вышеуказанной общественности, параллельно, рядом существует общественность, с которой не считаются, но которая слагается из мнений и взглядов того огромного количества людей, которые, не имея права голоса в управлении и регулировании общей необходимости, продолжают участвовать в жизни страны тем, что работают в государственных предприятиях, на строительстве, всюду.

Эта общественность никем не регулируется, она живет по каким-то внутренним законам, возникающим помимо профсоюзов, газет и т. п., – и видоизменяется, и дышит чуть ли не в зависимости от устойчивости цен на свободном рынке, – без внутреннего сговора она покоится на пружинах, очень могучих и всеми ощущаемых, и эти пружины приходят в действие сами по себе, хотя никто не стоит у рычага, чтобы нажимать его, – даже неизвестно где и в чем заключен рычаг»[823].

Но уже к концу 1920‐х термин, восходящий к идейному репертуару либералов конца XIX – начала XX века, обозначающий в их лексиконе «образованное общество», «либеральную, прогрессивную и независимую часть общества»[824], обретает принципиально иное значение, в котором и употребляет его Сахновский: новые слои людей, набирающие силу и влияние, задающие идеологически верный тон.

Год, начатый марковским встревоженным размышлением о социальном заказе, заканчивается попыткой осознать юридические основы театра как общественного института – и обсуждением книги Станиславского, означившей конец эпохи.

Глава 9

«Идеалисты, терпящие крушение в жизни». 1928

Терминологическая дискуссия закончена еще в 1927 году. К 1928 году прекращена философская. Последний доклад об изучении нового зрителя прочтен в начале года.

Вглядываясь в опись документов Академии, видишь, как в эти месяцы съеживается работа Теасекции. Количество материала, отложившегося в ее фонде, делится по годам на неравные части: максимальный урожай дают 1925, 1926 и 1927 годы. В каждом из них не менее 10 единиц хранения, содержащих тезисы докладов и стенограммы их обсуждений, причем некоторые объемом в 150, и 200, и более страниц. Это и было самым продуктивным временем работы. В 1928 году единиц хранения всего пять – и их нетрудно перечислить. Это деловая переписка с театрами (о возможности работать в их архивах), протоколы заседаний ритмистов, доклад активного критика-марксиста В. А. Павлова о МХАТе и его обсуждение, документы в связи с подготовкой совещания по драматургии и критике, протоколы Комиссии по строительству театральных зданий… Наука понемногу исчезает из планов Теасекции, сменяясь административными, техническими, агитационными заданиями.

Заседания продолжаются, темы обсуждаются, пишутся планы и готовятся книги. Но общий целостный проект будущей науки будто расплывается, утрачивая четкость очертаний: направления исследований ощутимо меняются. В воздухе пахнет первыми заморозками.

Тому есть причины: в СССР нарастают серьезные экономические, а вслед за ними и политические проблемы. Случившийся зимой 1927/28 года кризис хлебозаготовок подстегивает развитие событий: страна осталась без валюты, так как крестьяне прячут хлеб (слухи о грядущей войне, немало удивив Европу, реально испугали российскую деревню), в городах выросли хлебные очереди. Исподволь готовится коллективизация. Далеко не вся оппозиция уничтожена, в городах организовываются подпольные антисталинские кружки, сочиняются «платформы».

Хрупкой гахновской академической «башне из слоновой кости» не уцелеть.

Но жизнь продолжается, продолжается… О. Э. Чаянова, путешествующая с мужем по Европе, пишет Бахрушину в начале января 1928 года, что в Берлине планирует побывать у М. Германа – секцию по-прежнему интересует и происходящее в европейском театре, и работа выдающегося немецкого историка театра.

12 января вернувшийся из очередной заграничной командировки Мориц рассказывает о театроведении в Италии и Франции на группе Западно-Европейского театра Теасекции. Докладчик констатирует положение вещей (видимо, с двойственным чувством): «Незрелость театроведения Италии и Франции, отсутствие театроведческой установки в большинстве работ; неразработанность вопросов метода и теории»[825], но отмечает, что накопление материала ведется (в частности, в парижской библиотеке Ронделя[826]).

16 января 1928 года на заседании группы Современного театра под председательством Маркова обсуждается план сборника, посвященного 30-летию МХАТ. Планируется подготовить пятнадцать печатных листов с иллюстрациями. Намечена редколлегия: Марков, Волков, Филиппов.

В тот же день аспирант И. М. Клейнер рассказывает о первых театральных работах А. М. Грановского в «Театре трагедии»[827], проходит обсуждение[828].

17 января Бродский читает доклад о «новом зрителе» на заседании Комиссии по изучению зрителя.

23 января на подсекции Психологии актерского творчества Л. С. Выготский[829] выступает с сообщением «К изучению психологии творчества актера». Присутствуют Н. И. Жинкин, П. М. Якобсон. «Метод Рутца в том виде, в каком он применяется в школе Сиверса[830], является не только средством типологического анализа актерского творчества, но и научного подхода к природе самого процесса творчества. „Инструментальный метод“ в психологии позволяет по-новому <…> поставить вопрос о процессе вчувствования актера в роль и зрителя – в игру актера», – сообщает докладчик[831].

А 27 января звучит доклад совершенно иного содержания. Некто Тихон Дмитриевич Фаддеев[832] рассказывает о работе Кабинета по изучению агитации и пропаганды, объясняя, что действия эти делятся на две группы: одна – осведомительная (имеется в виду информирующая. – В. Г.), вторая – навязывающая, которая не оставляет свободы слушателю, заставляя его принять точку зрения того, кто эту функцию осуществляет. Несколько лет назад начинавший как член Хореологической лаборатории, а теперь сотрудник новообразованного кабинета, похоже, нашел себя и с удовольствием делится со слушателями глубокими мыслями. Например, соображением о том, что, если даже некрасивая женщина будет нарядно одета, это сделает ее привлекательной.

30 января Г. О. Гаузнер[833] рассказывает о японском театре кабуки, а Д. Е. Аркин – о театре современной Японии[834]. 4 февраля Филиппов делает сообщение о первых постановках «Горя от ума» в Малом театре[835].

13 февраля на пленарном заседании Теасекции С. Ф. Иконников, вернувшись с Международного театрального конгресса, читает доклад «Всемирное театральное объединение»[836]. Напомню, что на конгрессе 1927 года обсуждалась, в частности, проблема авторского права режиссера.

Исследователи пытаются как-то примениться к новым запросам властей. 13 февраля 1928 года Якобсон выступает на совместном заседании кабинета Революционного театра и Кабинета Агитации и пропаганды на тему: «Проблема учета массовых празднеств»[837]. Мысль привычно теоретизирующего, пусть и на неожиданном материале, докладчика состоит в том, что и этот материал возможно рассматривать не с административной точки зрения, а в научном ракурсе. Для этого помимо учета служебного должен быть учет научно-исторический – с тем чтобы выявить «рецептуру явления».

24 февраля в Теасекции проходит целый ряд докладов:

Б. М. Теплов[838] на совместном заседании подсекции Теории Теасекции с Психофизической лабораторией рассказывает о «Выработке методов ритмического анализа видимой стороны актерского исполнения»[839]. Автор предлагает дифференцировать исполнение актера на интерпретацию рисунка роли, звук, пластику, ритм и прочие элементы, чтобы затем свести их в единую картину. С. Н. Беляева-Экземплярская дает «Сравнительное описание актерского исполнения»[840]. Наконец, новый сотрудник Теасекции Л. А. Скляр представляет «Опыт описания целой роли»[841] (на материале спектакля «Пурга» по пьесе Д. А. Щеглова[842], разбирается роль Оллан).

В отличие от прошлых лет, по большей части с сообщениями выступают приглашенные, сотрудники слушают, не предлагая собственных тем.

И лишь весной 1928 года театроведы оживляются: Мейерхольд выпускает «Горе уму», и вокруг спектакля вспыхивают бурные споры.

7 марта, когда официальная премьера еще впереди, проходит совместное заседание Теасекции и Ассоциации теамузокинокритиков (при Доме печати)[843].

С докладом «История текстов „Горя от ума“» выступает литературовед Н. К. Пиксанов[844]. Затем Филиппов рассказывает о сценической истории грибоедовской комедии[845]. В прениях Филиппов скажет о том, что «в спектакле <…> мы можем ждать новой интерпретации, каковая, надо думать, будет очень интересной. <…> Будет еще что-то новое»[846].

Напомню, что во время репетиций именно на авторитет и работы Пиксанова-текстолога ссылался Мейерхольд, компонуя сценический текст «Горя уму». И в эти месяцы упоминал имя литературоведа с уважением. Из работы Пиксанова 1911 года режиссер узнал и о первоначальном названии комедии: «…Музейный автограф был озаглавлен так: „Горе уму“ (затем самим Грибоедовым переделанное в „Горе от ума“). И если в позднейшем „Горе от ума“ основной темой является столкновение между умным, благородным и отзывчивым Чацким <…> и отсталым, своекорыстным обществом, „фамусовскою Москвою“, – то в изначальном „Горе уму“, надо думать, предполагалось расширить и углубить смысл этого конфликта, придав ему не местный, бытовой и временный только, но более общий, быть может, даже философский характер…» – цитировал Пиксанова Мейерхольд в одном из выступлений[847].

Премьера «Горя уму» проходит 12 марта, а спустя неделю Театральная секция ГАХН организовывает ее обсуждение (под председательством А. А. Бахрушина), на которое соберется рекордное количество заинтересованных участников: свыше трехсот человек. Общественный интерес провоцируют, безусловно, не литературо– и театроведческие доклады, а сам спектакль, ставший шумным театральным событием.

Конечно, приглашен Мейерхольд.

Публичный диспут в стенах ГАХН начинает Пиксанов. Педантичный и консервативный литературовед не может отнестись к вольному переиначиванию грибоедовской комедии иначе, чем с возмущением, не может оценить новые смыслы театральной интерпретации классического текста[848]. Предваряя выступление, напоминает, что он не театровед и критик, а просто зритель, и обещает говорить не о Грибоедове, а лишь о Мейерхольде. Тем не менее Пиксанов сопоставляет постановку с комедией, сообщая, что был готов к режиссерским вольностям, так как «сценическая история „Горя от ума“ есть история столетнего извращения этого текста», но все же поражен увиденным. Оратор оценивает режиссерскую работу резко до грубости, называя спектакль «стряпней», Фамусова, которого играл Ильинский, – «плюгавой фигурой», а Чацкого в исполнении Гарина – «какой-то неврастенической глистой». Находит, что Софья «перенасыщена сексуальностью», гиперболична, чрезмерна, она довлеет в спектакле; возмущен тем, что постановка наполнена бессмысленными трюками, разламывающими действие. И заключает оскорбительным для режиссера заявлением, что ключевую антитезу крепостничества и декабризма театр Мейерхольда «разработал по схемам новейшего упрощенчества провинциального клубного театра»[849].

В прениях участвуют сотрудники Теасекции.

Марков задается вопросом: зачем в 1928 году режиссер обращается к этой пьесе. Критик отмечает «перевод фамусовского мира в гораздо более низкую мещанскую среду» и видит новизну прочтения старой пьесы в углублении драмы Чацкого, представленного Мейерхольдом как «трагикомическая фигура больного и замечательного идеалиста, который терпит крушение в жизни». Эти идеалисты, «печальные, трагикомические, скорбные чудесными тенями прошли по русской жизни. Куда им было идти? С этой своей музыкальной настроенностью, мечтательностью…»[850]. И неожиданно упрекает Мейерхольда в том, что он «очень робок», когда воплощает свою новую мысль о России.

Сахновский начинает с того, что будет говорить о спектакле с «чисто театральной точки зрения». Высоко оценивает его художественный образ: «…какие-то ледяные осколки, за которыми видна Москва и одинокая фигура, которая подошла к роялю… Да зачем же тогда театр, если не это надо делать?» Сахновский полагает, что Мейерхольд «сочинил пьесу о трагической судьбе какого-то тревожного человека» и сумел показать, как «из глубин Чацкого подымается молчаливое бунтарство».

Как нередко бывает, энергия яркого художественного явления провоцирует, давая воспринимающим толчок к додумыванию собственных важных мыслей. И Сахновский говорит, что именно он чувствует в переделках классических произведений, так смущающих, раздражающих литературоведов – режиссерский «зов новой пьесы»: «Театр дает страстный зов к новой пьесе. Это делает мейерхольдовский театр. Зовут пьесу. Не то, что авторы пишут пьесу, а зовут пьесу». И дальше Сахновский совершает резкий переход от размышлений по поводу собственно грибоедовской пьесы в мейерхольдовской постановке к сугубо технологическим условиям рождения нового в театре, по-домашнему называя кулисы и падуги: «…сейчас пьеса не может родиться непосредственно из человеческой головы, и она никогда так не рождалась, а всегда в зависимости от того, как в театре уничтожали то боковички, то подзоры <…> Неожиданный, необычайный ход театра сдвигает <…> то, что мешает проявлению новой формы <…> Мейерхольд как-то фантастически разметал сцену…»[851]

Волков напоминает собравшимся, что за десять лет Мейерхольд поставил пять классических пьес и в них можно ощутить миросозерцание режиссера. При этом Волков видит тесную связь «Горя уму» не с «Ревизором», как полагают многие, а – с «Лесом», в котором в мире обывателей задыхалась, подобно одиночке Чацкому, героиня. Он замечает, что «лицо русской комедии отнюдь не благодушно, а страшно», она говорит о судьбе «задыхающегося в косном быту <…> живого человека». Волков полагает, что Мейерхольд создал спектакль о страшной русской жизни и определяет его жанр как лирическую сатиру[852].

Мейерхольд отсутствует на начале диспута и появляется позже (вместе с З. Н. Райх[853]). Режиссер заявляет, что Гофман делил человечество на людей и музыкантов и Пиксанов никакой музыкант, не слышащий музыку жизни. Неожиданно вспоминает Ленина, будто бы любящего Лермонтова, и Крупскую. Из зала ему иронически предлагают апеллировать еще и к Рыкову. Мейерхольд срывается, выкрикнув в публику: «Такие тупые люди, как Пиксанов…»[854]

Председательствующий (Бахрушин) делает ему замечание, и взбешенный Мейерхольд покидает сначала сцену, потом и зал.

Один из сотрудников Литературной секции ГАХН, Б. В. Горнунг, присутствовавший на обсуждении, записывал в дневнике: «…заседание кончили раньше из‐за диспута о „Горе уму“. <…> Всем нам хотелось выступать, т. к. мы предвидели позицию Пиксанова, но потом решили, что не стоит, т. к. очень много официальных лиц и все равно дали бы по 3 минуты.

Доклад Пиксанова был верхом подлости и издевательства. Содокладчик (кажется, Тихонович) был приличнее, но так же глуп. Потом выступали члены Теасекции (в общем, сочувственно), но возражали Пикс[ано]ву бледно и деликатно.

Хлопали П[иксано]ву довольно сильно, и это меня поразило.

Когда говорил Сахновский (предпоследний), появился Мейерхольд и З. Райх. По окончании речей от ГАХН Бахрушин <…> предложил слово Мейерхольду. Его встретили хотя и очень энергичными, но жидкими хлопками (вернее, хлопали очень немногие, но старались).

Только он начал говорить, П[иксано]в заявил, что он не может считаться с возражениями М[ейерхоль]да, так как тот его не слышал. М[ейерхоль]д заявил, что он <и> так знает, что мог говорить П[иксано]в. Мы еще захлопали, поднялось шиканье и свистки. А тут вдруг появился в зале Левидов[855] и еще несколько подозрительных типов. М[ейерхоль]ду почти не давали говорить, ему приходилось уже кончать. Наконец, когда он сказал: „…только такие глупые люди, как П[иксано]в…“ – поднялся всеобщий вой, соединенный опять-таки с нашими аплодисментами. П[иксано]в побагровел. Бахрушин потребовал, чтобы М[ейерхоль]д извинился. Тот сказал: „Тогда я могу и кончить“ – и под свист сошел с эстрады, а Бахрушин предоставил <слово> П[иксано]ву.

М[ейерхоль]д пошел на свое место, но тут начали кричать: „Вон из зала! Долой!“ Райх вскочила и стала тянуть его к выходу. Тогда мы, очень небольшая кучка, встали и, аплодируя вслед ему, сами пошли под тот же свист. <…> Когда мы вышли на лестницу, оказалось, что нас всего человек 15–18. Какие-то типы вместе с Левидовым выскочили вслед и продолжали ругаться.

На лестнице с Райх сделалась истерика, продолжавшаяся минут 10. Она кричала на всю Академию: „Сволочи! Хамы! Совсем затравили! Есенина убили, скоро и его убьете!“ Еле-еле ее успокоили.

В зале продолжалось заседание, но люди понемногу высыпали на лестницу, и до 12½ часов стояла невероятная кутерьма. Левидова мейерхольдовские актеры чуть не побили, он улизнул»[856].

Запись Горнунга сообщает о важных вещах: и о том, что Мейерхольд не сумел (или не захотел) присутствовать на докладе Пиксанова и в результате не слышал и других выступавших, и об агрессивно-враждебной настроенности зала в целом, и о присутствии «очень многих» официальных лиц. Среди немногочисленных сторонников Мейерхольда, кроме самого Горнунга и его брата, названы К. Г. Локс[857], С. С. Игнатов[858], Ив. Н. Розанов[859] и (неожиданно) В. А. Павлов.

Таким образом интеллектуалы Теасекции (хотя и Марковым, и Сахновским, и Волковым были высказаны важные и глубокие вещи) и остро чувствующий нерв времени режиссер разошлись по разным лагерям вместо того, чтобы объединиться перед лицом общей опасности. Пропустивший дискуссию Мейерхольд еще больше укрепился в своем недоверии к гахновцам.

2 апреля устраивается еще один диспут, теперь в Театре им. Мейерхольда. «Основным докладчиком предстояло быть Авербаху <…> генеральному секретарю РАПП, олицетворенной „рапповской дубинке“. Но в последний момент стало известно, что Авербах заболел и прибыть на диспут не может. Таким образом, Сахновский автоматически был передвинут на первое место. Его сообщение заняло место основного доклада…»[860]

Из поразительной, захватывающей речи Сахновского, пытающегося в ситуации нападок на Мейерхольда выразить собственное отношение к «Горе уму», не присоединяясь к голосу гонителей, мы узнаем, что спектакль не принят публикой, «идет под свист», идет при непонимающей массе. Но Сахновский видит, что работа Мейерхольда – «показатель чего-то накопляющегося изнутри», она передает «нервные, страшные ритмы» нового психологического состояния человека, «криволикость химеры». «Это очень тонко сделано, что среди официального и официозного мира, который показан в этой обстановке, пусть бы и 20‐х годов, ходит некто, который очень много думает, страстно привязан к стране, человек большого заряда, связанный всеми своими нитями с этим городом, с этой страной <…> – но которому здесь нечего делать»[861]. Да и сам Сахновский принимает спектакль с оговорками, сомнениями, потому что он, с его точки зрения, «не выражает основного в „Горе от ума“», более того, докладчик роняет страшное слово – «фальшь».

В чуть более поздних «Очерках театральной жизни» с подзаголовком «К вопросу о сценическом прочтении классиков» Марков напишет о «Горе уму»: «Мейерхольд неожиданно, смело и резко вскрыл внутреннюю окраску эпохи – ее внутреннее рабство, мучительность для свободной мысли и трагическую безысходность»[862]. Критик не уточнит, о какой именно эпохе шла речь – грибоедовской либо современной, оставив это на усмотрение читателя.

Отчет о деятельности Театральной секции ГАХН за 1927/28 академический год сообщает: «Постановка „Горя от ума“ в театре им. Мейерхольда побудила Секцию устроить совместно с Ассоциацией театральных критиков предварительное заседание, на котором Н. К. Пиксанов сделал доклад по истории текстов „Горя от ума“, а В. А. Филиппов – о сценической истории комедии.

После того как обсуждение „Горя от ума“ прошло в ТИМе, Секция устроила расширенное заседание, привлекшее большое число публики, на котором Н. К. Пиксанов сделал разбор постановки, а в прениях приняли участие П. И. Новицкий, В. Г. Сахновский, П. А. Марков, Н. Д. Волков»[863].

Трудно понять, что на самом деле происходило в театральном зале и вокруг него. Враждебно настроена критика, театр покидает публика (в эти месяцы театр стабильно убыточен, не расходятся даже бесплатные билеты). Тем не менее Мейерхольд пишет Б. В. Асафьеву, волнующемуся из‐за рассказа Гвоздева (о том, что зрители не понимают и не принимают музицирующего Чацкого): «Гвоздев наврал Вам. Театроведы хотят показать свою ученость в кавычках <…> У зрителя „Горе уму“ имеет очень большой успех, больший, чем „Ревизор“»[864].

И наконец, еще одно свидетельство современника и высокая оценка премьеры – не человека театра, но поэта, зажигающегося от чужого дара. «…Сегодня я весь день как шалый и ни за что взяться не могу, – писал Мейерхольду Пастернак. – Это – тоска по вчерашнем вечере. <…> „Ревизор“ был гениальной постановкой, и в разбор ее не хочется входить. Были места неравного значения и в нем, но так именно и дышит всякая творческая ткань: тут ядро, там протоплазма. Может быть, в „Горе“ те же достоинства распределены не с такою правильностью, может быть, размещенье их не так часто, но эти же достоинства и тонкости в нем против „Ревизора“ – стали еще глубже. В последовательности работ это восхожденье совершенно неоспоримое <…>

Я видел, как Вы накапливаете виртуозность, как ею запасаетесь, точнее – в каких видах ее у себя заводите. <…>

Вы не впали и в ходовую типическую ошибку дурно понятого мастерства. Вы не стали пленником переродившейся виртуозности <…> Ваш поезд действительно подхватывает и уносит, а не стоит на мертвой вестингаузовой точке отупелого формального навыка. <…>

Когда я увидел, как <…> сносят у Вас до основанья привычную нам интонировку и потом <…> мнут и лепят беглые формы выраженья, которые начинают потрясать и становятся особым языком данной вещи, я вспомнил об этой редкой и молниеносной вершине искусства <…> Ни один большой поэт без этого немыслим – но я не представлял себе, что метафора воплотима в театре. <…>

Оказывается, что Вы еще и бездонный пластик, драматург не меньший, чем режиссер, и удивительный историк, и, что всего важнее, историк живой и волеустремленный, то есть такой, который не может не любить родины и ее прошлого, потому что ежедневно в лице своего дела любит часть ее живого будущего»[865].

8 марта Мориц сделает сообщение об «Уроках международных выставок», акцентируя внимание на состоянии художественной промышленности России[866].

10 марта на заседании Наркомпроса утверждается резолюция по докладу Луначарского, с которым тот выступил на XV съезде ВКП(б). Объявленная борьба с кустарями (частниками) и кулаками в деревне ставит новые задачи и перед учеными. Под руководством партии они должны «развивать и укреплять марксистское мировоззрение», «бороться с чуждыми течениями»[867].

28 марта 1928 года Клейнер рассказывает о драматургии А. Глебова. Дискуссии не получается, творчество Глебова не трогает театроведов.

Театроведческой темой становится обсуждение доклада Якобсона о книге Г. Дингера «Драматургия как наука»[868].

Тезисы докладчика:

«1. Книга Дингера является несомненно ценной работой. Такие книги и создают почву для научного изучения проблем театра.

2. Книга по замыслу автора должна была явиться пролегоменами к будущей науке о драматическом искусстве – и эту задачу она в какой-то степени решает.

3. Драматургия есть наука о всем феномене драматического искусства, т. к. драма существенно связана с представлением, по – убеждению Дингера.

4. Дингер борется против воззрения о том, что драма есть часть поэзии. Он борется с

а) аргументами о генезисе драмы,

б) новой интерпретацией Аристотеля – от которого идет это воззрение,

в) новой классификацией искусств, доказывая, что драма не может быть частью поэзии.

5. Борясь за возможность новой науки, Дингер обрушивается на понимание драматургии как дисциплины нормативной. Во главе угла должно быть поставлено теоретическое исследование.

6. Теоретическая драматургия в своем исследовании предмета должна пользоваться помощью различных дисциплин. Это обеспечит широкий захват явлений»[869].

На обсуждении доклада о теоретичности драмы Гуревич говорит, что труд немецкого исследователя чрезвычайно полезен и его принципиальное отличие от М. Германа и гвоздевских построений прежде всего – в материале: не театр и актер, а текст, но рассмотренный в сугубо театральном ракурсе.

Из отчета группы Автора за 1927/28 академический год: «Не столько попытки решения Дингером многообразных выдвигаемых им проблем, сколько самая постановка их и методы разрешения стояли в поле зрения докладчика. Книга, написанная более 20 лет тому назад, оказалась во многом актуальной и в наши дни, в частности, в вопросе о взаимоотношении драматургии и сцены; особенно интересны в этом отношении взгляды Дингера на утверждение Аристотелем самодовлеющей ценности драмы и вне театра, которое немецкий исследователь склонен объяснить принадлежностью Аристотеля к социальным верхам, в противоположность „плебсу“, знавшему драму только на сцене.

Прения <…> обнаружили, что вопросы, являющиеся почти злободневными, исторически вскрываются и в далеком прошлом»[870].

Что обращает на себя внимание? Обыкновение исследователей при рассмотрении проблемы видеть ее от истоков – от Аристотеля. Характерное для конца XX – начала XXI века уплощение исторического видения, сведение его к нескольким модным, недавно вспыхнувшим на научном небосклоне именам нередко приводит к повторным «открытиям» уже известного, кружению без развития, не выходу на более высокий уровень анализа, а лишь переназыванию проблемы новыми словами. В этом, возможно, тоже есть смысл – но много меньший, нежели тот, к которому был намерен пробиться исследователь.

С 23 января по 6 апреля в подсекции Теории состоялось четыре заседания, посвященных обсуждению книги Волкова о Мейерхольде. Осколком бурной дискуссии о мейерхольдовском «Ревизоре» 1926 года стало сообщение Ю. С. Бобылева «Опыт режиссерской записи спектакля „Ревизор“ в ТИМе»[871]. Исходя из реплик обсуждавших, можно предположить, что Бобылев рассматривал работу Мейерхольда как режиссер-аналитик, сделав по крайней мере два любопытных в технологическом отношении наблюдения: что глухая («лакированная») стена становится в спектакле символом пустоты и глухоты Николаевской эпохи и что Мейерхольд в «Ревизоре» перешел от фронтальных и диагональных – к «спиралевидным» мизансценам.

Сахновский поддержал эти положения и согласился с докладчиком: «Следует принять, например, указание на спиралевидное разрешение мизансцен. Что касается возражений Якобсона относительно лакированной стены, то надо сказать, что с точки зрения режиссера это сказать можно. Режиссер дает себе задание именно выразить внутреннюю пустоту николаевской эпохи и разрешает это благодаря лакированной стене»[872].

Кроме того, были прочтены доклады об искусстве актера. На группе Автора выступил Якобсон[873].

6 апреля на заседании Группы режиссера подсекции Теории обсуждается предложение группы студентов ВХУТЕИНа[874]. Это – начало долгого, важного и многообещающего дела. Особенно интересно, что это – инициатива студентов, не мэтров театроведения. Можно смело утверждать, что Сахновский не просто «поддержал» инициативу студентов – он за нее ухватился. Впервые режиссер заявил о желании создать нечто подобное еще четыре года назад. Но только теперь идея показалась осуществимой.

«Представитель студентов ВХУТЕИНа сообщает, что у группы студентов Декоративного отделения возникло желание организовать небольшое общество или студию, которая ставит себе задачей открыть новые формы театра (курсив мой. – В. Г.) путем реформы сцены и театральной коробки. Может быть, следует эту работу начать при организации художественных вечеров во ВХУТЕИНе»[875].

И весной 1928 года Сахновский создаст Экспериментальную театральную мастерскую. В ней теоретическое театроведение, по мысли Сахновского, должно быть теснейшим образом связано с театральной практикой, сценическими экспериментами и обучением молодых. (Возможно, в этом откликнутся и его впечатления от доклада Гвоздева «О смене театральных систем», прочитанного три года назад, 3 февраля 1925 года.)

Сахновский горячо приветствует предложение студентов, радуясь их неактерской специализации: они являются театральными декораторами и могут связать свою работу с реформой сцены. Театр нуждается в обновлении. «Например, организуется парк „Культуры и отдыха“, – рассуждает режиссер. – Там будут различные театральные площадки. Кто будет их строить? Их будут строить по указаниям старых эстрадников. Надо учесть весь опыт западной Европы в отношении организации театральных увеселений в широком смысле слова. Мастерскую следует организовать при ВХУТЕИНе. Театральная секция в лице ее отдельных работников поможет ей. Надо будет привлечь к этой работе молодых режиссеров. Во всяком случае до конца этого года нужно как-то выяснить организационные формы такой мастерской»[876].

Участники Экспериментальной мастерской займутся практическим изучением новых форм сцены, а также – особенностей актерской игры, связанных с организацией сценического пространства. И Сахновский не был бы самим собой, если бы и при планировании работы мастерской не продолжал попыток теоретического осмысления сценической практики. 22 мая 1928 года на заседании Группы по изучению творчества режиссера он сообщит студентам о «дополнительной литературе о театральном здании и сцене, с которой надлежит ознакомиться участникам мастерской»[877]. Практики-декораторы должны усвоить философию сцены, чьей трансформацией намерены заняться.

В 1928 году продолжается работа Группы по исследованию сценической игры (по-прежнему под общим руководством Гуревич). Сотрудница Группы Беляева-Экземплярская представляет план работ. В. Е. Беклемишева рассказывает о «Первых руководствах по театральному искусству»[878].

3 мая Сахновский, получивший заряд энергии от планов создания Экспериментальной мастерской и неподдельного энтузиазма ее участников, на подсекции Теории делает доклад «Проблема стиля в спектакле». Его тезисы:

«1. Переконструирование признаков театральных элементов, известных зрителю, и объединение их в последовательные цельные комплексы есть нахождение нового.

2. Единое устремление всех признаков элементов театра вглубь и вширь, развитие темы спектакля дают зрителю возможность видеть в известных ему вещах, лицах и явлениях иное, в них заключенное, но на что не наталкивают другие искусства и наблюдения вне театра.

3. Соединение признаков, взятых в соответственной дозировке из различных сценических элементов, в стройную систему и есть стиль спектакля.

4. Стиль в театре – это композиционный метод. Стилистическое единство спектакля получается в результате конструирования по определенным признакам избранных сценических элементов, взятых в точном количестве и качестве»[879].

Через несколько дней, 7 мая, проходит заседание Группы режиссера подсекции Теории Теасекции. 22 мая с речью «Театральные заимствования у эстрадного искусства» вновь выступает Сахновский, обосновывая задачи Экспериментальной мастерской, и затем разворачивается заинтересованное обсуждение идеи.

Сахновский сообщает, что он сделал предложение об организации небольшой мастерской, ставящей себе задачей отыскание новых форм сцены и внутреннего строя театра. «В настоящее время ясно, что все попытки реформы театра по линии декорации или по линии внутренней режиссуры не дают нужных результатов. Нужна некоторая радикальная ломка.

Надо сказать, что способ, манера выражения единого сценического действия не удовлетворяет зрителя. Мы видим, что строятся огромные здания. Пьеса не может сейчас по ее строению, рассчитанному на интимное понимание, доходить до современного зрителя.

Театр сейчас уже предлагает драматургам новые формы. Театр не может и не хочет играть в формах коробки Ренессанса. Мы видим, что новостроящиеся на Западе театры имеют задачей изменить сценический ритм театра. Театр уже двадцать лет испытывает какие-то колебания. Надо начать опыты: сначала на макете, потом при помощи небольшой группы актеров.

Точка зрения, что театр так называемый „солидный“ не имеет ничего общего с театром малых форм – эстрадой, – должна быть отвергнута. Фактически мы имеем дело с такими заимствованиями.

Когда речь заходит о мастерской, то задание ее должно лежать в плане возможности представления не на сцене в здании, а в возможности, например, играть так, чтоб зритель был со всех сторон (например, на улице), а это требует особого типа оформления, пьесы и мизансцены.

Надо отыскать форму сценария, которая позволяла бы зрителю понимать все действие. Должна помочь музыка. Даже ведь почти бессюжетная может предстать в ином виде благодаря перемене ритмов».

Далее Сахновский указывает, что есть вещи, которые гнездятся сейчас в кабаре и эстраде, но которые переходят в театр. Фукс и Рейнхардт воспользовались тем опытом, который накопил жанр кабаре. «Дело не в гротескности. Кабарэ было отодвинуто на задний план литературной драмой. Театр теперь вновь пытается связать себя со зрителем. Принцип имитации, преувеличения, законный в кабарэ, неуместен в театре с большой сценой. Вращающаяся сцена – также заимствование. Ведь это же миниатюры с небольшими коробками, заимствования из кабарэ, уничтожали хор монументального театра.

В результате актер воспитывался соответствующим образом. Он искал <способ> выразить всю глубину через мелкую вещь. Он не развивал голос и не добивался большой выразительности жеста. От трактирчика декадентов пошла та зараза, которая заставляет подумать о новой форме театра.

С другой стороны, надо сказать, что русский театр утерял технику площадного театра. У нас тело, мимика не развиты во время, скажем, работы на аппарате. Надо новому театру в какой-то мере учесть этот опыт»[880].

В прениях Бродский спрашивает: «Какие данные имеются, Василий Григорьевич, заключить, что новому зрителю нужен особый вид зрелища? Пример с „Лесом“[881] неудачен. Хотелось бы услышать, каковы те положительные формы, которые очерчивают новый театр. Ведь театр малых форм был фактически в театре 18 века. Даже в 19‐м веке в Малом театре мы видим успех водевиля, где актеры, как Живокини, прекрасно владели телом и действовали на зрителя иначе, чем теперь. Почему это исчезло? Этого потребовал зритель.

Искусство дифференцировалось. Новый зритель идет в цирк с одним настроением и в театр – с другим. Например, успех „Рельсы гудят“[882] очень показателен. Все, что там дано, на 100 % доходит до зрителя. Зачем нам требовать для нового зрителя новых форм?

Хорошо было бы построить положение о новом театре на социологическом фундаменте.

В. Г. Сахновский говорит, что пример из „Леса“ нетипичен. Он был удобен для уяснения режиссерского показа. <…> Мы еще не знаем, каков новый зритель. Анкетный материал не говорит почти ничего. Откуда знает режиссер зрителя? Из своего опыта, опыта товарищей. Режиссер не может как-то не знать своей аудитории. Мы видим наш зрительный зал.

Говорилось, что были в 17 веке какие-то моменты эстрадного искусства. Дело не в том, что между антрактами давались иные жанры, а в том, что театр не может прежними приемами достичь монументальности. То, что Н. Л. Бродский говорил о театре 17 века, указывая на те приемы, которые были там, не имеет ничего общего с приемами кабарэ. Искусство эстрады есть нечто иное.

Говорилось, что театральное здание канонично. Но оно возникло тоже в результате определенной социальной причины. И социальные причины могут повлечь также изменения театральной формы. Поиски новых форм сцены идут уже давно в среде художников и архитекторов. Мы практически уже столкнулись с тем, что в Москве будут через 2–3 года построены пять зданий.

В. Ф. Кондратов[883] считает, что вопросы Сахновским поставлены своевременно. Безразлично, где будет мастерская, но она нужна. Задача экспериментальной мастерской в том, чтобы показать слово на сцене. Прекрасные актеры должны быть как-то показаны. Надо поставить вопрос о том, как решить проблему человеческого объема рядом с неодушевленными предметами. Наша задача в том, чтоб уяснить ряд вопросов, над которыми следует практически работать. Задача – суметь показать слово.

А. И. Кондратьев. <…> Было недостаточно подчеркнуто, что пути клубного театра должны идти по другой дороге, чем профессиональный театр.

Якобсон говорит, что ясны несколько моментов.

1) Изменилась сценическая техника, в театр вовлекается кино, усовершенствовалась механика сцены.

2) Идут поиски театра более значительных размеров (Рейнхардт, Пискатор), что, в свою очередь, вызывает реформу театра.

3) Мы имеем дело с зарождением в СССР массовых народных празднеств, что требует <…> отыскания новых форм театрального действия. Все это говорит, что экспериментальная мастерская нужна.

4) Режиссер „Синей блузы“ говорит, что проблема поставлена В. Г. Сахновским ясно. Нужно ее осуществлять.

5) И. М. Клейнер говорит, что постройка новых театров в Ленинграде показывает, что строительство обставлено ненормально. Театры Домов культуры не позволяют показать там больших и сложных постановок. А строители театра говорят: „Почему режиссеры не отозвались на эти проблемы?“ Нужно в лаборатории проработать вопрос о формах сцены»[884].

10 мая 1928 года возобновляет работу подсекция Автора (с осени всю первую половину академического года руководитель группы Новиков болел и заседания не проводились). Новиков рассказывает «О методах и принципах инсценировок», обсуждение доклада выявляет безусловный интерес собравшихся к теме[885].

Летом проходит первый шумный политический процесс («Шахтинское дело») – ищут внутренних «врагов народа», сначала – среди технических специалистов, спецов-вредителей. Вынесены смертные приговоры, их одобряет «народ» – многочисленные собрания на предприятиях и в учреждениях принимают резолюции, выражающие безусловную поддержку действиям партии.

Академия и ее Теасекция продолжают работать. На подсекции Истории летом слушают доклад А. П. Стацкевича «Арбатский театр. 1808–1812»[886], позже обсуждают разбор Е. Н. Коншиной драматургической композиции пушкинского «Бориса Годунова»; Ю. В. Соболев рассказывает о театральной провинции; Теоретическая подсекция совместно с группой ритмистов анализирует ритм в театре. Обсуждают труд В. Н. Всеволодского-Гернгросса «Русский театр»[887]. Бродский на группе Зрителя делает сообщение о зрителе в работах Баженова[888], Вигеля[889] и Жихарева[890] – зрителе, принадлежащем веку XIX. По-прежнему проходят заседания группы Иностранного театра (среди членов которой Б. И. Ярхо, Е. М. Закс, А. К. Дживелегов[891] и С. С. Игнатов) и группы театра Самодеятельного…

С (навязываемым) упрощением исследовательских задач энтузиазм исследователей ощутимо сникает, все чаще выступления посвящаются экзерсисам сугубо описательного, исторического плана. В эти месяцы организуются идеологические атаки на самую основу гуманитарных исследований – методологию, закрываются темы, запрещается изучение принципиально важных проблем.

В статье 1928 года критик констатирует: «…для значительной части <гуманитарной> интеллигенции переход на службу пролетариату означал необходимость зачеркнуть итоги предшествующей работы, переучиваться по-новому, заново обучаться неведомой прежде – марксистской – грамоте. Для советской страны оказались излишними древне-греческий и латинский языки в школах. Университетское обучение дисциплинам права и истории было решительно изменено. Марксизм начал свое победоносное наступление на социологические науки, в том числе и на лингвистику и теорию литературы. Квалифицированная гуманитарная интеллигенция почувствовала необходимость самообороны против марксизма…»[892]

Стремясь избежать открытого конфликта и пытаясь ввести дело в привычные академические рамки (в форме семинарских занятий), Коган организует в Академии специальные «марксистские четверги», на которых сотрудники должны овладевать предписанной сверху идеологией. Отклика инициатива не находит ни у гипотетических докладчиков, ни у слушателей и быстро гибнет.

Появляются и новые темы. Так, доклад «Комплекс агитационных элементов, привносимых в пьесу оформлением спектакля»[893] читает Н. А. Попов, «Современные задачи театра в области художественной агитации»[894] – Р. В. Пикель[895].

8 октября 1928 года проходит Пленум, посвященный памяти Н. Е. Эфроса. Бродский рассказывает о его неизданных произведениях. Качалов выступает со своими мемуарами, читанными еще в 1925 году. Марков говорит об Эфросе в связи с ТЕО, не повторяя сказанное ранее, Ф. Н. Каверин находит новые слова, вспоминая об Эфросе и студии Малого театра[896].

Кашин все не может издать подготовленную им библиографию трудов первого заведующего Теасекцией.

Картотека театроведческих трудов, составляемая Теасекцией, к этому времени насчитывает свыше 5000 карточек – не напрасно хлопотала Гуревич[897].

В Отчете Теасекции за январь – июнь 1928 года говорится о грядущей реорганизации ее структуры в связи с усилением «непосредственного соприкосновения с живой театральной действительностью»[898].

В ноябре неугомонный Сахновский, заботясь об устройстве режиссерской лаборатории (в состав которой уже входят двадцать пять человек), составляет список необходимого оборудования и материалов[899]. Судя по обстоятельному списку требуемого, у лаборатории нет ничего, но Сахновский следует поговорке: «Помирать собирайся, а рожь сей».

28 ноября на группе Актера Якобсон выступает с рефератом «Новейшие немецкие работы по творчеству актера». Сохранились его тезисы.

«1. Реферируемые книги характеризуются недифференцированным подходом к вопросам театра и охватывают не только проблемы творчества актера, но и проблемы средств воздействия театрального искусства. Тенденция этих книг – подойти к сущности искусства актера. Наряду с методом теоретического изучения вопросов мы имеем попытки поставить таковые и в плане дидактическом.

2. В плане изучения творчества актера работы посвящены выяснению двух вопросов: 1) каковы переживания во время нахождения актера на сцене и 2) каковы стадии творческого процесса актера.

3. Работа в области изучения психологии актера в Германии, судя по этим книгам, только начинается. Психологической постановки вопросов мы еще не имеем. Но вместе с тем отчетливо выявлена тенденция поставить вопросы о переживаниях актера в новом плане – в плане выявления их специфичности.

4. Научные устремления немецких исследователей движутся по ряду проблем в одинаковом направлении с русской наукой»[900].

Очевиден интерес молодого исследователя к проблематике изучения актерского творчества – она станет содержанием всей его будущей научной карьеры.

Год 1928‐й заканчивается. В ноябре в ведомости посещений Теасекции значатся сорок сотрудников.

Она состоит из Президиума секции (заведующий – В. Г. Сахновский), подсекций Теории (заведующий – В. Г. Сахновский) и Истории (заведующий не указан, Бахрушин уже оставил пост, но есть ученый секретарь, Н. П. Кашин), пяти групп – Актера (заведующая – Л. Я. Гуревич), Иностранного театра (С. С. Игнатов), Автора (И. А. Новиков), Оперного театра (В. В. Яковлев) и Зрителя (Н. Л. Бродский), а еще двух Комиссий – Современного театра (заведующий П. А. Марков) и Самодеятельного театра (А. М. Родионов). Председатель секции Театра по-прежнему В. А. Филиппов, ее ученый секретарь – Н. Д. Волков[901].

Если в первые годы подсекции и комиссии создавались по ходу дела, для удобства работы, то есть органически, то начиная с 1928 года организация новых кабинетов, комиссий, бюро и прочих структурных ответвлений диктовалась властями, создававшими необходимые им группы влияния (и в эти образования, как правило, входили новые сотрудники). Уже в следующем году некая Вспомогательная группа ГАХН должна заняться «пропагандой займа индустриализации и займа укрепления крестьянского хозяйства, пропагандой идей коллективизации сельского хозяйства, а также организацией работ по пропаганде правительственных мероприятий – семичасового рабочего дня» и пр.).

В Отчете о деятельности Театральной секции ГАХН за 1927/28 академ[ический] год Сахновский сообщал, что Теоретическая подсекция «вела научную работу в трех направлениях: во-первых, п/секция стремилась на конкретном материале сценического искусства выяснить спецификацию этого искусства, затем определить, что составляет элементы театрального искусства, и, наконец, показать, как определенные комплексы в сценическом исполнении и режиссерской работе являются результатами взаимодействия точно определенных компонентов. Считая, что в исследовании всех этих вопросов п/секция не может вести работу изолированно от Философского отделения и Психофизической лаборатории, п/секция вступила на путь совместных заседаний.

Совместно с Философским отделением был заслушан доклад П. М. Якобсона „Что такое театр“, занявший вместе с прениями два заседания, а совместно с Психофизической лабораторией был устроен доклад С. Н. Беляевой-Экземплярской „Запись сценической игры“ (два заседания). Содержанием доклада был вопрос о возможности исследовать предмет театра естественно-научными методами. В результате доклада п/секция совместно с лабораторией решила произвести пробную запись сценической игры»[902].

Именно в 1928 году сотрудниками ГАХН осознаются в качестве неотложных новые профессиональные задачи: подготовка смены, последние попытки применить собственные знания и умения к практической культурной деятельности на благо общества (в этом главным действующим лицом безусловно становится Сахновский с его проектом театрального ликбеза для молодой режиссуры и организацией Экспериментальной мастерской). В любых условиях, а в тех особенно – необходимо учить молодежь. И если уходит из-под ног почва реального мира, то, по крайней мере, доски сценического пола как основа второй реальности – должны оставаться надежными.

И хотя доклады о массовых празднествах оттесняют размышления о философской сущности театрального искусства, а устройство сценических площадок для народных увеселений в ЦПКиО (Московском парке культуры и отдыха) явно обретает больший общественный интерес, нежели эксперименты с пространством и временем профессионального драматического театра, равно как разбор пьес Глебова и подобных ему авторов сминает изучение Гоголя либо Островского, сотрудники Теасекции все же обсуждают и теоретический труд Г. Дингера, и проблемы художественных стилей, и методологию фиксации спектакля. И еще – продолжают вспоминать учителя, Н. Е. Эфроса, теперь мало для кого остававшегося значимой фигурой русской театральной культуры.

Осенью 1928 года широко отмечается 30-летие МХАТа. Пышность официального юбилея, на котором Станиславский, простодушно не попадая в тон, поднимет зал (где сидят высшие партийные и правительственные чины), предложив почтить память одного из основателей театра – купца и мецената Саввы Морозова, ознаменует начало его конца как театра демократического, апеллирующего к интеллигенции. В одном из журнальных отчетов о празднестве критик, скрывшийся под псевдонимом МРУЗ, сформулирует, быть может, самые существенные вещи:

«МХТ был в России, а может быть, и вообще в Европе первый <…> театр с четкой социальной физиономией. Его посещал определенный зритель – демократическая интеллигенция, оппозиционно настроенная мелкая буржуазия, а не ординарная серая толпа, составлявшая большинство в жизни. <…> Им улавливался образ нашей массовой интеллигенции, тех верхушек „образованных классов“, по выражению Добролюбова[903], которые претендовали на место в истории общественной и политической жизни своей страны. Это наша либеральная, оппозиционная демократия. <…> Он не мог быть иным, иначе потерял бы своего зрителя.

Теперь этого зрителя смела революция. <…> Театр МХТ 1 возник в эпоху пробуждения широких либеральных прослоек: нашего служивого люда, земцев и даже купечества. Мы видим теперь в этом театре нотки разочарования, скепсиса, мировой скорби, уныния и безнадежности. <…> Класс, обреченный историей, мог не замечать своей обреченности. Наоборот, в ее признаках он находил упор для своих устремлений. Но этот театр перестал быть национальным лицом передовой буржуазной демократии, ибо ее самой у нас теперь нет, и он не стал рупором идей и эмоций, движущих вперед нашу демократию рабочую, его взоры обращены вспять…»[904]

По иронии судьбы автору этих точных и трезвых строк, Михаилу Владимировичу Морозову, спустя всего полтора года придется принять обезглавленную Теасекцию и драться за нее, эту самую либеральную демократическую интеллигенцию, в последние недели ее существования в Академии, которой вскоре тоже не станет.

Осень 1928 года стала временем вынужденного подведения итогов.

Созданы заделы принципиальных направлений исследований, научное поле засеяно, и уже видны первые всходы. Но книги и статьи еще не вышли в свет, мысли додумываются, рукописи не завершены. Времени собрать урожай уже не будет.

Действующие лица, погруженные в ученые занятия, поглощены каждодневными трудами и задачами. Отмахиваясь от нападок чиновников и прессы, кажется, не питая теперь особых надежд на благополучный исход дела, продолжают работу, пытаясь не замечать происходящего вокруг.

Профессор Шпет, руководитель Философского отделения, тесно сотрудничающего с Теасекцией, «в конце 20‐х годов <…> все большее внимание обращает на совместную работу не только физико-психологического и философского отделений, но и других секций, прежде всего – театральной. <…> Театр, как писал Шпет, является самым синтетическим из искусств, а потому может быть адекватной иллюстрацией к синтетическому подходу к культуре. Театральная эстетика, мастерство актера становятся одними из самых значимых аспектов общих методологических положений Шпета о внутренней форме художественного произведения и формировании культурного сознания индивида. <…>

Интерес к театру, по видимому, связан и с тем, что со времен Аристотеля жанр трагедии считался выразителем именно социального бытия[905], синтезируя в едином переживании слово, пластику и социальную роль персонажа»[906].

Но дело именно в том, что менялось социальное бытие жителей советской страны. И задача «формирования культурного самосознания» человека вступала в непримиримое противоречие с актуальными устремлениями государства. Близились дни всеобщего переустройства.

Глава 10

Кому мешали ученые, или как разгоняли ГАХН. 1929–1930

1929 год

В январе Теасекция слушает доклады А. Я. Таирова «Художник в системе Камерного театра» и А. М. Эфроса – «Художники Камерного театра»[907] – в первые месяцы 1929 года ученые пытаются продолжать свои отвлеченные и не имеющие прямых связей с планами пятилетки занятия. Но вскоре доклады прекратятся. Прежняя систематическая научная работа сломана, не проходят обсуждения, охватывает ощущение некоего психологического паралича сотрудников, выбитых из колеи. В основном год будет занят попытками отстоять Академию в целом и свою работу в частности на различных административных совещаниях, собраниях и пр. Они идут с конца марта.

28 марта 1929 года Коган выступает с докладом на заседании Комиссии по обследованию ГАХН[908]. Президент говорит о мировом значении, масштабе научной деятельности Академии. Поясняет, сколь сложна была задача, поставленная перед ее создателями. Отбиваясь от упреков в непрактичности ее планов, рассказывает о роли ГАХН в создании образовательных программ, проведении ею международных и всероссийских художественных выставок. Сетует, что художников мы лучше показываем за границей – у нас нет выставочного помещения (было, но отобрали). Скажем, свою выставку в Москве не может устроить Васнецов[909] – негде.

Сообщает, что Академия работала все эти годы не только по заданиям Наркомпроса и его коллегий, но и по поручениям высших органов. В связи с чем образованы три крупных Комитета: первый – Комитет изучения искусства народов СССР, затем – Комитет изучения методов агитации и пропаганды (который, к примеру, успешно занимается пропагандой займов) и Комитет декоративный (его планируется переименовать в Комитет художественной промышленности). К этому необходимо добавить еще и работу Научно-показательного отдела, регулярно организующего в районах лекции, вечера и пр.

Так что прозвучавший на заседании упрек Академии в слабой связи с общественностью Коган отводит. Напоминает, что «после смерти Ленина, когда нужно было снять с него маску, к нам был первый звонок комиссии по увековечению памяти Ленина. <…> Последнее время даже Главискусство обратилось к нам уже с секретным вопросом по поводу одного очень важного государственного дела, – интригует собравшихся опытный Петр Семенович, – не возьмет ли на себя Академия разработку этого вопроса. <…> Вот практическая работа, вот связь с делом социалистического строительства»[910].

Коган говорит об обширном плане исследований ГАХН при начале ее работы (в том числе – напоминает и о том, что большую роль играли тогда точные науки). Перечисляет доклады, подготовленные в рамках ГАХН: «За время существования Академии их было прочтено несколько тысяч»[911]. Тут же звучит характерный упрек: Когана и его сотрудников уличают в том, что все это было отражением сугубо частных интересов, доклады – это «индивидуальная работа ученых, лишь нашедших приют в стенах Академии – они были бы написаны и прочтены даже без существования Академии».

«Хуже обстоит дело с постановкой марксистского искусствоведения», – признается докладчик. Напоминает присутствующим, что еще в ноябре 1927 года он, делая доклад в политической секции ГУСа, просил опытных марксистов прийти на помощь. Просил Полонского[912], Раскольникова[913], Керженцева. «Все они любезно соглашались, но говорили, что никакой ответственной роли взять не могут»[914]. Коган сообщает, что зато в рядах ГАХН теперь есть такие сотрудники, как Пельше, Амаглобели[915] и М. В. Морозов (В. М. Фриче забрали из‐за его перегруженности в Комакадемии).

«С марксизацией мы отстаем», – соглашается президент ГАХН и говорит, что Академия «считает необходимым учредить у себя марксистский актив»[916], для чего просит ввести в штат коммунистов.

Говоря о перестройке Академии, Коган прибегает к (рискованной) аналогии с колхозами: понятно, что не может индивидуальное хозяйство существовать рядом с коллективным, но есть же еще промежуточный этап перехода от одной формы к другой. Так и в Академии. Наши комитеты – это хотя еще и не колхоз, уже и не индивидуальное хозяйство. Нам нужно время.

Коган продолжает: теперь проведена реформа, от системы докладов Академия перешла к работе научно-вспомогательных учреждений, за доклады перестали платить, и высвободившиеся средства отправлены на создание лабораторий, рукописных хранилищ и издательства. «Академия в буквальном смысле была нищей», – сообщает Коган. 3000–4000 рублей выделялось на работу издательства. Тем не менее книги публиковались «с большим самоотвержением <…> Вопрос о повышении издательских возможностей <…> является вопросом жизни и смерти для Академии»[917].

Коган говорит о продуктивности работы ученых «при совершенно грошовом содержании». «У нас есть члены Академии, которые и сейчас получают 60 рублей. В начале зарплата штатного действительного члена составляла 70–80 рублей, это была высшая оплата. Сейчас она доведена до 100»[918].

Обсуждается больной вопрос совместной работы коммунистов и квалифицированных специалистов. Если прежде на общее методологическое руководство отдельными конкретными исследованиями претендовали три разряда – Философский, Социологический и Физико-психологический, то теперь ни один метод не может конкурировать с марксистско-ленинской философией, диалектическим материализмом. Коган соглашается: «В наше время разряды <…> могут быть только частями общей социологической работы <…> в духе марксистского метода»[919].

На вопрос о численности Коган сообщает, что в Академии 96 сотрудников. А на вопрос о том, какова их идеологическая направленность, отвечает, что при создании Академии собирали всех специалистов. «Напомню, что это было в те времена, когда любой Михайлов[920] мог обвинить не только Академию, но и весь Наркомпрос, и всю Советскую власть в контрреволюции. Например, была издана статья известного Степуна[921], который потом был выслан за границу. <…> Снять уже сверстанную статью значило вообще не выпустить номер журнала». Коган спросил совета у Покровского. И тот, несмотря на то что «статья была формалистической и идеалистической», приняв во внимание обстоятельства, печатать ее разрешил[922].

Заканчивая заседание, председатель (И. П. Агапов?[923]) отказывается выносить какое-либо постановление, указывая на то, что планируется еще одно заседание. Обещает, что на нем «мы больше будем свидетелями»[924]. Идеологи хотят услышать голос сотрудников, ощутить настроения Академии в целом.

И в течение первой недели апреля 1929 года одно за другим проходят три важных заседания, означившие начало реорганизации ГАХН.

1 апреля открывается расширенное совещание ГАХН (тоже в присутствии Комиссии по обследованию деятельности Академии). На нем, в нарушение прежних правил, присутствуют аспиранты и технические работники – те, кто раньше не имел права решающего голоса на собраниях ученых. Оттого вместо 96 сотрудников в зале 198 человек. Председательствует Морозов, первым речь вновь держит Коган. Предваряя свое выступление, он напоминает, что это не конференция, не производственное совещание, это – собрание всех сотрудников Академии[925].

Президент ГАХН возмущен травлей, развернувшейся в прессе[926], и требует дать публичный ответ кампании дискредитации Академии. Коган акцентирует внимание слушателей на достижениях ГАХН, всемерно защищает ее сотрудников, уверяя, что они вот-вот «марксизируются». Вновь сообщает о ликвидации разрядов и подчинении всех единому – марксистскому – методу.

Следующим слово берет Пиксанов, по сути поддержавший обвинения Комиссии. «У нас в Академии установился особый тон широкой терпимости к различным методам, к различным направлениям и т. д. Но <…> в советской революционной стране <…> нельзя было в течение долгих лет и десятилетий (?! – В. Г.) создавать такой пестрый парламент мнений <…> методов, взглядов, приемов. Нельзя было брать на себя роль таких бессмертных академиков, из которых каждый сидит в своем собственном кресле и чувствует себя совершенно удовлетворенным, если он собственную индивидуальную научную работу <…> добросовестно исполнил. <…> Вот этот академизм, это пренебрежение к широкой массе, этот искусствоведческий снобизм нужно было как-то ограничить», – убежден выступающий.

Пиксанов предлагает колоритные образы вроде сравнения Академии с «замкнутым в себе мандаринатом» и сетует, что большинство ее книг изданы «в духе совершенно исключительной академичности, чтобы не сказать, в духе снобическом». Докладчик полагает, что «Академия страдала <…> отсутствием принципов», обвиняет ее в том, что «доктрина парламента научно-искусствоведческих мнений очень глубоко внедрилась в наши нравы и мешает нам <…> Это должно быть изжито. Нельзя сохранять Академию в виде заповедника».

Оратор видит вину научного учреждения именно в том, что составляет суть и смысл его существования: в свободе и критичности научного высказывания, обширности и глубине знаний («академичности»). И резюмирует: «Старый академизм, старая научная исключительность <…> умерли или должны умереть». Но теперь все иначе, – переходит Пиксанов к оптимистическому финалу. – Академия встала на правильный путь марксизации, «голос марксистов все сильнее в ее стенах» – пришли аспиранты, молодые энергичные сотрудники. «Нужна широкая популяризация сближения с жизнью»[927].

Пиксанову возражает [А. М.] Эфрос. Он говорит, что пафос Пиксанова «бил по воздуху» и что Академии нужна критика, но не травля. «Никто из нас не сомневается в том, что нужна реформа, все сомневаются в том, что нужен разгром».

«Академия прошла через три стадии, – напоминает Эфрос. – Первая стадия – это была вариация Литературно-Художественного кружка[928] былого времени», когда появился вполне утопичный план создателя – Кандинского[929], из которого тем не менее «родилось большое дело». Вторая стадия, когда «нам не давали возможности застыть в одной форме. Мы непрерывно находились в стадии реорганизации. <…> Сверху декрет исходил, и мы пересаживались. Был крыловский „Концерт“[930] в Академии»[931]. Третья стадия – нынешняя.

Эфрос согласен с тем, что коллективного научного единства на самом деле в Академии нет и хорошо, что сейчас его пытаются выработать. Но, отвечая Пиксанову, говорит, что «здесь не сидят люди с шариками на головах»[932] и выступление его полемически вредное. Он уверен, что, если будет решена проблема органичного объединения специалистов с новыми сотрудниками, теперешний кризис Академии окажется кризисом роста, а не смерти. Несмотря ни на что, Эфрос уверен, что у Академии есть будущее[933].

Но вот выходит сотрудник Института журналистики[934] и штатный член ГАХН Щелкунов[935], чья речь звучит как публичный донос. Начинает он с того, что партия и правительство тратят немалые средства на содержание ГАХН, а в ней между тем царит чужой дух. «Денежные дела советской власти далеко не такие, как в Америке, и деньги тратить приходится с большим и очень большим разбором, – сообщает оратор. – Содержится большое учреждение, требующее довольно крупных сумм, но между тем это учреждение за десять лет советской власти почти ничего не дало». Щелкунов говорит, что побывал на многих докладах, где присутствовало в лучшем случае человек двадцать. «Если взять реальную продукцию Академии за последнее время, если говорить о действительно крупных достижениях, то мы их не видим», – заключает Щелкунов. «Есть целый ряд членов, которые считают, что марксизм это <…> только приспособленчество», – продолжает он. Говорит, что сам «стал марксистом на школьной скамье, двадцать пять лет назад. Я работаю в области материализма и вам тоже советую», и заявляет, что в Академии ему «почти не у кого учиться»[936].

Оратор продолжает упреки и претензии руководству Академии: ему уже месяц не дают прочесть доклад («Роль экономических и физиологических факторов в искусствоведении»), стенная газета висит одна и та же, в чем среди прочих повинен академик Сакулин[937] и пр. Когана же обвиняет в том, что, хотя тот и объявил «марксистские четверги», на первом из которых выступил Пельше, этим все и кончилось.

Внимательный Щелкунов обращает внимание собравшихся и на то, как именно председатель секции обращается к сотрудникам, открывая заседание: не «товарищи» или «граждане», а – «господа». (В эту минуту многие присутствующие покидают зал.) В самом деле, при чтении обращают на себя внимание обороты речи Филиппова, резко контрастирующие с энергичными советизмами некоторых выступавших: «Если собравшимся угодно…», то «благоволите поднять руку».

Председательствующий Морозов приносит извинения собравшимся за грубый выпад Щелкунова в адрес Сакулина.

Коган в ответном слове сообщает, что «Щелкунов для нас не марксист, а главное – не авторитетный ученый»[938].

Зал реагирует аплодисментами. Щелкунов с места кричит: «А вы меня знаете? Понятия не имеете!» Зал отвечает: «Все знают!»

Докладчику начинают задавать вопросы – Курелла[939], Новицкий[940]. Новицкий интересуется, каково в Академии соотношение сторонников «реалистической философской школы» (то есть марксизма) и приверженцев школ иных (подразумевается – идеалистических).

Мимоходом выясняется, что полторы недели назад была принята некая важная резолюция по ГАХН, о которой президент Академии слышит впервые (в то время как Кондратьев о ней осведомлен).

Зная, какие именно упреки будут высказаны, Коган вновь говорит, что хотя он «не партийный человек», но готов принять марксистский метод. Напоминает, что неоднократно просил пригласить марксистов для идеологического руководства и помощи, которую они в должной мере так и не оказали, вновь упоминает чрезмерную занятость Фриче и пр.

Напоминает о роли и значении Академии: она представляет собой «голос гражданского строительства». Еще раз вспоминает историю с публикацией статьи Степуна: нас обвиняют – «вот кого печатает Академия – высланных людей»[941]. Но дело в том, что статья была сверстана задолго до его высылки и потом невозможно было остановить журнал.

На собрании обнаруживается еще один симптом меняющихся времен – нарастающие амбиции молодых марксистских сил. Возмутительно, что аспиранты не имеют голоса в Ученом совете Академии. «Молодняк» лишен прав – «больше прав молодым!» – требуют студенты-марксисты[942].

И. Н. Дьяков[943], выступая в прениях и отметая упреки в адрес Академии, начинает с темы бюрократизма. Понимая под бюрократизмом хорошо поставленную административную работу, сообщает, что именно никакого бюрократизма и нет: отправляя бумагу, никогда не знаешь, куда она отправится и дойдет ли по назначению. Отвечая Щелкунову (на заявление, что Европа его талант ценит, а Академия нет), сообщает, что Академия как раз его «талант» оценила: в разносной рецензии академика Сидорова[944] на работу Щелкунова было разобрано, отчего она никуда не годится. И так же иронически говорит о волнениях аспирантов по поводу того, что их в стенах Академии «научат не тому»: они не школьники 1-й ступени, к тому же имеют дело с крупными учеными.

«Здесь никому <так> не дорога Академия, как мне, – вырывается признание у президента. – Сейчас перед нами стоит проблема, разрешение которой выходит далеко за пределы нашей Академии и нашего личного бытия. Я имею в виду проблему отношения к специалистам, их роли в государственном строительстве»[945].

Напомню, что кампания по борьбе со специалистами старой школы, так называемое «спецеедство»[946], все шире разворачивается в эти месяцы. На смену старым «спецам» приходят выдвиженцы[947].

А. А. Сидоров как ученый секретарь ГАХН возмущен тем, что «были брошены слова о том, что Академия является „цитаделью мелкобуржуазной идеологии“»[948]. Это не так, и это обвинение Сидоров считает необходимым опровергнуть. Ему на это отвечают, что вот-де будет принята резолюция Комиссии по обследованию и там все будет четко разъяснено.

Заканчивая собрание, члены Комиссии по изучению деятельности Академии, обещавшие Когану присутствовать в качестве «безмолвных свидетелей», предлагают тем не менее свою, подготовленную заранее Комитетом по агитации и пропаганде (во главе с Пельше) резолюцию. Опытный Коган, прекрасно понимая, сколь многое будет зависеть от итоговых формулировок, отклоняет предложение, а Шпет выдвигает другое: создать специальную комиссию по выработке резолюции, куда передать все материалы, и затем «обсудить резолюцию по пунктам – чтобы эти пункты были утверждены как конституционные», то есть исполнялись неукоснительно.

Собрание голосует оба предложения и принимает предложение Шпета.

Избирается комиссия по выработке проекта резолюции общего собрания о новой структуре ГАХН[949]. Пиксанов пытается дать отвод двум кандидатам: Когану и Шпету как сотрудникам администрации. Но его предложение не проходит, и они включаются в состав комиссии. В результате он таков: Аксельрод, Пельше, Амаглобели, Охитович, Пиксанов, Коган, Б. В. Михайловский, Кубиков, А. М. Эфрос, А. В. Бакушинский, Шпет.

Заседание комиссии состоится 4 апреля, а уже 6 апреля на расширенной Конференции ГАХН[950] обсуждают предложенную ею резолюцию.

Председатель комиссии Агапов (а также Кондратьев) всячески пытаются затушевать факт чистки и представить идущие увольнения сотрудников рутинным ежегодным пересмотром штатного расписания. Дотошный и трезвомыслящий А. А. Федоров-Давыдов[951] просит уточнить: «Если это обычный момент, то это делается ежегодно на конференциях Академии. Если же этот пересмотр личного состава учреждения делается экстраординарно, в связи с ревизией данного учреждения, то это называется на советском языке „чисткой“. М. б., это слово не нравится…» Ему отвечают, что пересмотр структуры Академии и ее штатного состава все же экстраординарный. Федоров-Давыдов резонно резюмирует: «Слово „чистка“ и „экстраординарный пересмотр“ – это совершенно одно и то же»[952].

Собравшиеся (чуть ли не случайно) узнают о важной новелле, внесенной в Устав: оказывается, с осени 1928 года сверхштатные сотрудники обладают теми же правами, что и штатные, в том числе – и правом решающего голоса. В прежнем Уставе Академии «этого указания не было, так как вовсе не предусматривался институт сверхштатных членов»[953], – поясняет Шпет.

С апреля 1929 года вводится ранее невиданное планирование научной работы: установленное количество рабочих часов в день. Предполагается, что ученый волен включать работу мозга над исследовательской задачей – и отключать ее, подобно заводскому станку, в определенное время. Логичным представляется и новый учет научной деятельности: теперь она исчисляется не идеями и открытиями, а – протяженностью, «длиной» в печатных листах, количеством слов, написанных на бумаге[954].

Сегодня понятно, с чем связано второе новшество, оказавшееся поразительно живучим: исследовательская работа академических сотрудников по сию пору планируется в тех же печатных листах. Оно вызвано двумя обстоятельствами: господствующей идеей планировать все и вся, жесткими планами первой пятилетки (1928–1932) – и растущей некомпетентностью руководства, неспособного оценить серьезность и новизну научной работы, но справляющегося с арифметическими выкладками. На вопрос, что важнее, научный результат либо уверенный контроль «процесса», дан ответ: безусловно, тотальный контроль.

Академические вольности, и самая главная из них – свобода выбора предмета исследования, остаются в прошлом.

Месяцем позже, 24 мая, проходит еще одно заседание Комиссии по обследованию ГАХН[955]. Здесь аспиранты, высказывающие претензии профессуре, уже задают тон. Аспирантов пытается урезонить Ф. Г. Шмыгов[956] – умудренный заведующий хозяйством ГАХН был еще и редактором стенной газеты. По его наблюдениям, все разделились на большинство и меньшинство, уверенное в том, что именно они-то и есть «марксисты». Вместо того чтобы начать дискуссию о сущности марксистского учения, прояснив, в чем же заблуждается большинство, это воинственное меньшинство попросту производит «захват марксизма»: выкрикивает обвинения, вовсе не касаясь содержательной стороны.

В самом деле, лозунг молодых победителей: Академия «должна соответствовать уровню нашей действительности» (Бобылев) – демагогичен. Что это за уровень и что подразумевается под «действительностью», строго говоря, объяснить невозможно. Из дальнейших выступлений становится очевидным, что имеется в виду: подчинение научных идей и тех, кто ими всерьез поглощен, публичным («общественным») словесным заверениям в лояльности. Именно это новое положение вещей объясняет непонятливым товарищ Охитович[957]: общественная работа – это не то, чем ты можешь заниматься в свободное от основных занятий время, – она отныне и есть основное занятие всех и каждого. Таким образом, «соответствовать действительности» для научного учреждения означает, по сути, отказаться от профессиональной деятельности.

Коган, стремясь всех примирить, заявляет, что сознательного противника марксизма он на этом заседании не нашел, и благодарит комиссию за конструктивное обсуждение положения дел в Академии. Уловив, по-видимому, чуждую, снижающую агрессивность экзаменаторов интонацию, один из членов комиссии (Попов) незамедлительно реагирует: «…что касается благодарности, то нам ее не нужно»[958].

Что происходит летом, неизвестно. Возможно, во время еще не отмененных летних вакаций ученые начинают подыскивать себе новые места службы. Иллюзий к этому времени не должно было остаться ни у кого.

Лишь осенью, кажется, театроведы начинают приходить в себя после весенних баталий и летней растерянности. 20 сентября на заседании Президиума Теасекции Волков, после (не раскрытого в документе) «сообщения о положении ГАХН», предлагает заняться следующими темами: клубным репертуаром, изучением архитектуры театральных зданий и «новыми театральными образованиями»[959] (имеются в виду ТРАМы и театр Красной армии). Это – очередная попытка сохранить секцию, применившись с минимальными издержками к ситуации: здания аполитичны и бесспорно имеют прямое отношение к театральному искусству, а названные коллективы пусть и не могут похвастаться значительными художественными достижениями, но все же театры…

Научная проблематика резко меняется, секция изобретает «правильные направления» исследований. Необходимо отыскать для изучения собственно театроведческую тему, которой можно было бы заниматься и которая не раздражила бы власти.

2 октября начинают вырабатывать план действий. Председательствует на заседании Волков (и уже присутствует Морозов). Пунктом первым стоит: «Об осуществлении трехмесячного плана работ Театральной секции» (сообщение Волкова). Чем же намерены заниматься театроведы?

«Считать первоочередными следующие темы: Театр в Красной армии (Родионов, Якобсон), Строительство театральных зданий (С. С. Игнатов, Сахновский, Якобсон)».

Изучением архитектуры театральных зданий должна заняться неразлучная пара Сахновский – Якобсон. Составление библиографии по архитектуре поручено Гуревич.

Среди прочего в плане группы Режиссера записано: «Считать очень целесообразным развертывание Исследовательской мастерской по вопросам организации сценического пространства и оформления»[960].

В октябре 1929 года проходит ежегодная Конференция ГАХН. Ее решения:

Избрать Бюро научной работы (БНР) – 15 человек.

Одобрить план реконструкции Академии, признав, что данная структура Академии «послужит к проведению в жизнь принятого на последней конференции решения об усилении марксистского метода исследований и связи с общественными организациями»[961]. И – подготовить и внести изменения в Устав.

15 октября в Дирекцию ГАХН приходит телефонограмма от Мособлрабиса: «Когда ваше предприятие перейдет на непрерывную производственную неделю?»[962] Ответить требуется в трехдневный срок. Но переход на непрерывку затягивается в связи с идущей реорганизацией Академии.

16 октября в ГАХН прилетит еще одна бумага (в которой подряд стоят шесть родительных падежей) – из Московского областного бюро статистики труда о «необходимости предоставления списков обследования состава аппарата учреждений, так как разработка материалов должна быть закончена к предстоящему XVI съезду Партии»[963].

Явное торможение собственно научной деятельности Академии замещается возросшей интенсивностью чиновничьего документооборота, количество бумаг в эти недели удесятеряется, и заведующий научно-показательной частью (НПЧ) В. В. Яковлев не выдерживает, просит утвердить специальную штатную единицу «для исполнения административных поручений». Решение Президиума – «отложить».

16 октября 1929 года на заседании Президиума Теасекции (его вновь ведет Волков) появляются Шпет и Морозов. Густав Густавович еще вице-президент Академии, но, похоже, уже знает или догадывается, что его отстранение – дело нескольких недель или даже дней. А с Морозовым, по-видимому, есть устная договоренность, что он сменит на посту заведующего Теасекцией Филиппова. И именно на этом заседании принимается важное решение о научной теме, которую готовы разрабатывать сотрудники.

«Слушали:

I. Об изменении структуры секции в связи с новыми задачами, стоящими перед Академией. (Предложение Шпета.)

а) Для усиления коллективной работы вести работу преимущественно пленарными заседаниями <…>

д) организовать особый Кабинет театроведения. <…>

Организовать постоянную Комиссию на предмет организации связи [Теа]секции с современностью (Волков, Марков, Сахновский, Яковлев, [А. М.] Эфрос, Филиппов).

Считать возможным выдвинуть как одну из основных тем для работы тему: „История театральной Москвы в связи с историей города“.

II. Сообщение Сахновского о том, что работа режиссерской группы, которая строится в соответствии с запросами ЦК РАБИС, встречает препятствия в отношении помещения и средств»[964].

Итак, решение найдено: заявить в качестве основной работы на следующие несколько лет подготовку издания «История театральной Москвы». Аполитичная и безусловно привлекательная как для историков театра, так и для властей (в качестве безусловно полезной) тема должна стать сравнительно безобидной нишей театроведческих изысканий. Она даст возможность отступить в глубь времен, на какое-то время отсрочив рассказ о современной ситуации в театральном деле.

Отметим и создание Комиссии по связям с современностью, как будто иначе, без специального, отдельно учрежденного «органа» этой связи нет. Это образование призвано отделить работу остальных сотрудников от пресловутой «современности», связываться с которой не хочется.

23 октября на заседании Президиума председательствует Филиппов, среди участников появляется Шпет, он быстро становится полезным и деятельным сотрудником Теасекции.

Решают: «Приступить к разработке 5-летнего плана работ секции. Образовать комиссию по выработке пятилетнего плана в составе: Бродский, Шпет, Волков, Кашин, Морозов, Филиппов, Прыгунов – под председательством Бродского»[965].

На следующем заседании (30 октября) Сахновский предлагает провести широкое совещание с представителями Госплана, НКП, ВЦСПС – в связи с работой недавно созданной Комиссии по строительству театральных зданий. Резонно намереваются привлечь в Комиссию еще и архитекторов[966]. Кроме того, обсуждается сборник Кабинета революционной литературы (одного из новых отделений Теасекции). Шпет полагает, что в нем должны быть статьи о театральном законодательстве, литературные манифесты, театральная полемика и пр.

Вновь говорят и о библиографии работ Н. Е. Эфроса (ее подготовкой уже длительное время занят Кашин). Но денег на ее издание Академия так и не найдет.

Уже весной 1929 года в прессе начинают появляться статьи, шельмующие ГАХН, организовываются публичные конференции и «дискуссии». На одной из них директор Института философии Комакадемии А. М. Деборин[967] заявляет: «Значительные кадры идеалистов, не сложив оружия, окопались в ряде наших учреждений (например, в ГАХНе) и производят вылазки в качестве „вольных стрелков“»[968] (оратор отсылает к статьям молодого философа А. Ф. Лосева).

Продолжаются и отголоски спора о социальном заказе. П. С. Коган пытается умиротворить дискутирующих, приводя примеры Леонардо и Микеланджело, творивших некогда по заказу власть имущих: «Отрицательного влияния на качество <художеcтвенного произведения> социальный заказ не имеет». Ему возражает упрямый Полонский: «Леонардо и М. Анджело (в газетной заметке так! – В. Г.), выполняя задание Ватикана, оставались независимыми, не поступились ни одним из своих художественных принципов»[969].

Диспут устроен и в Комакадемии. Отчет о нем публикуется с подзаголовком: «ГАХН – цитадель мелкобуржуазных течений»: «Именно вокруг ГАХНа группируются „идеалистические философы от искусства“, в ее трудах печатается та мистическая чепуха, при чтении которой гомерически хохотали все слушатели диспута»[970], – сообщает журналист.

В газетных публикациях готовятся и оттачиваются формулировки, которые позднее будут использованы в постановлениях об отчислении из Академии заметных сотрудников (например, Шпета): цитадель (крепость), вылазки, «не сложив оружия», то есть не капитулировав. Мирных ученых в глазах обывателя превращают в вооруженных до зубов врагов.

29 октября Президиум ГАХН освобождает Шпета от обязанностей вице-президента Академии «с 1 ноября с. г.»[971], а В. Э. Морица – от обязанностей члена Президиума. Безусловно, по их личным заявлениям, то есть – по собственному желанию. Напротив, Пельше вскоре зачисляется в действительные члены[972]. Не годится начальнику не быть академиком.

Академия перестраивает ряды, в нее приходят новые люди (аспирантка Л. В. Благонадежина, сотрудник Б. Н. Кампанейский и пр.), появляются и новые темы для дискуссий.

В юбилейный ноябрьский вечер в Академии проходит диспут на тему: «Учет и оценка роли искусства в деле пропаганды государственных займов». Открывает диспут на неожиданную в стенах научного учреждения тему представитель Комиссии по госзаймам ВЦИКа докладом: «Значение госзаймов в народном хозяйстве и роль его в пятилетнем плане». Председатель Комитета агитпропаганды Пельше продолжает сообщением: «Роль искусства в социалистическом строительстве». За ним выстраиваются в шеренгу прочие: «Изобразительное искусство в деле пропаганды государственных займов», «Музыка в деле пропаганды…». Кондратьев прочтет доклад «Театр и литература в деле пропаганды…». Выступления сопровождаются тематическим кинофильмом и концертными номерами, а завершает мероприятие «музыкальная концовка»[973]. (Замечу в скобках, что в то самое время, когда проходят сокращения сотрудников, Кондратьев отдельным специальным распоряжением Главнауки утвержден сверхштатным действительным членом ГАХН[974].)

6 ноября на заседании Президиума Теасекции председательствует Филиппов. Шпета на заседании нет. Сахновскому решено выделить деньги на оборудование для Режиссерской мастерской – на пятнадцать человек[975]. На заседание 19 ноября планируется пригласить необычных в стенах Академии гостей: ПУР, Политотдел Московского гарнизона, журнал «Красноармейская эстрада», ЦД Красной армии и пр. Тема: «Театральное дело в Красной армии». Доклад должна прочесть некая Б. Э. Фонарева[976].

13 ноября протокол № 6 сообщает: Шпет введен в состав комиссии по организации Кабинета театроведения[977]. И на том же заседании утверждают смету по Режиссерской мастерской, поданную Сахновским[978]. Из записки, адресованной Василием Григорьевичем ученому секретарю ГАХН, видно, что у мастерской пока нет ничего, начиная с помещения, кончая примусами, и Сахновский просит денег на обзаведение, перечисляя в смете все необходимое, от мебели (табуреты, стойки для столов, штативы и штепсели для ламп и сами лампы) до инструментов (клещи, молотки, стамески, плоскогубцы…) и материалов (клей, картон бристольский голубой, картон английский желтый, краски, стеклянная бумага, белая жесть и пр., всего на 223 рубля 60 копеек). Смету утверждают, причем с существенным изменением: указано иное количество участников – не пятнадцать, а двадцать пять человек.

20 ноября Волков возвращается из командировки в Ленинград. Возможно, из‐за того, что докладчика на нужную тему в рядах секции не отыскивается, из Ленинграда приглашается С. Э. Радлов[979]. Он должен прочесть в Москве доклад «Организация массовых празднеств в Ленинграде»[980]. И в тот же день протокол № 7 расширенного Президиума Теасекции информирует: ряд сотрудников ГАХН других разрядов хотели бы перейти в Теасекцию. В кратком списке В. М. Волькенштейн, Л. Г. Шпет, В. П. Дитиненко и В. А. Павлов. Среди них к коллегам и давним знакомым просится Густав Густавович Шпет, которого с готовностью зачисляют в секцию[981].

В тот же день исполняется решение Конференции ГАХН (прошедшей еще 14 октября) об организации Бюро научной работы (БНР). В него вошли Амаглобели, Коган, Морозов, Пельше, Сакулин, Филиппов. И начата «реорганизация научных ячеек», которая должна быть окончена к 1 декабря (ответственные за реорганизацию Теасекции Амаглобели и Морозов). Употреблена новая лексическая форма, по аналогии с партячейками теперь так в документах именуются научные секции.

24 ноября 1929 года Главискусство требует сообщить новый состав Президиума ГАХН в связи с реорганизацией[982]. Б. В. Шапошников[983], недавний авторитетный член Президиума, лишен звания действительного члена Академии. Уже через неделю, 1 декабря, его комната в бывшем помещении ГАХН переходит к новому «действительному члену» – Амаглобели. (Попутно выясняется, что в Москве взиманием квартплаты, налаганием штрафов и пеней за ее просрочку, отслеживанием въезда жильцов, их прописки и выписки ведает не жилконтора, а НКВД[984].)

26 ноября Президиум Теасекции утверждает недавнего вице-президента ГАХН Шпета и его старшую дочь Ленору действительными членами секции. Морозов единогласно избран председателем Теасекции[985], его заместителями становятся Бродский и Филиппов.

Замене Филиппова предшествует спущенная сверху бумага: «Срочно! В Теасекцию. Приступая к реорганизации научных ячеек, БНП выделяет в помощь Теасекции М. В. Морозова и С. И. Амаглобели»[986].

На одном из заседаний расширенного Президиума Теасекции (протокол № 9) старые сотрудники задаются вопросом: чем будут заниматься новые? И новопринятые члены Теасекции письменно сообщают, с чем связаны их научные интересы и, соответственно, будущие планы. Волькенштейн не новичок среди театроведов, его интересы в области теоретического изучения драматургии хорошо известны. Дитиненко хотелось бы работать с Гуревич в подсекции Актера. Ленора Шпет предложит две темы: историю сценической площадки и технического оформления спектакля (период Возрождения и барокко), а также анализ спектакля Театра им. Вахтангова по пьесе Ю. Олеши «Заговор чувств»[987]. Самой пространной окажется бумага, сочиненная новым молодым сотрудником-марксистом Павловым. Тут и предъявление научных трудов, связанных с внедрением марксистской идеологии в искусствознание, и статьи – опубликованные и готовящиеся, и планируемые доклады. Уже на следующем заседании расширенного Президиума, 4 декабря[988] (оно проходит под председательством Гуревич), Павлов сформулирует тему доклада: «О стилеобразовании пролетарского театра». Эстетическая категория (стиль) должна видоизмениться, попав в поле воздействия рабочего класса.

Пытаясь сохранять спокойствие вопреки всему, пусть и находясь среди бушующих разрушительных волн, 5 декабря 1929 года Гуревич сообщает, отчитываясь о своей работе, что передала М. И. Фабриканту[989] для издания «Указатель избранной литературы по театроведению», включивший около 1800 названий. Его «необходимо спешно издавать, так как работы все прибавляются и указатель потребуется бесконечно дополнять»[990].

4 декабря проходит насыщенное заседание расширенного Президиума: предлагают материалы для очередного номера журнала «Искусство» (среди них – обзор Якобсона «Новейшие немецкие работы по сценическому искусству»); в ближних планах – обсудить книгу Волкова «Мейерхольд»[991] и его же доклад о театральной жизни Ленинграда; наконец, принимают решение «приступить к изучению вопроса о принципах театральной критики». Но центральным пунктом (восьмым) заседания Президиума становится обсуждение предстоящей работы по «Истории театральной Москвы».

Темой, сформулированной еще 16 октября, начинают заниматься всерьез. Всего удалось найти свыше полутора десятков протоколов заседаний Президиума, на которых обсуждались тип, концепция, структура и объем задуманного фундаментального историко-аналитического исследования. Заседания пройдут 13, 18, 20 ноября, 4, 9, 14, 18, 19 и 26 декабря 1929 года, 9 и 17 января, 1, 4, 9 и 14 апреля 1930 года. Последнее упоминание датируется 23 апреля 1930 года. (Протоколы заседаний, посвященных изданию, см. в Документах к главе 10.)

Первое развернутое сообщение «О плане комиссии по Истории театральной Москвы» на заседании Президиума Теасекции 4 декабря делает Бродский[992]. Он говорит, что «в комиссии возникли споры, которые должны быть разрешены Пленумом Секции. Разногласия возникли относительно следующего:

а) о периодизации истории театральной Москвы,

б) в каком плане излагать материал, в плане синтетическом или в форме энциклопедии московск[ой] театральной культуры. (Синтетический план предполагает ряд монографических описаний.)

в) Есть два варианта того, как строить материал. Каждый том должен осветить вопросы в следующем порядке:

1) театральное здание, хозяйство, быт, репертуар, режиссер и его идеология и т. д. – или:

2) театр как предприятие, театр как идейная единица, театр как искусство».

Причем по второму вопросу (принцип построения книги) «были высказаны соображения в пользу синтетического типа работы с выделением ряда тем в монографические исследования, которые своим материалом могли бы лишь в очень ничтожной мере войти в общий разрез книги; наряду с этой точкой зрения имеет место представление о книге, посвященной московской театральной жизни, или своего рода энциклопедии театральной культуры в Москве, где получили бы соответствующее место все существенные виды театральных предприятий»[993].

Сахновский спрашивает, отчего берется история только с XVII века – ведь были игрища уже в XVI. Шпет считает, что Сахновский «поставил большую проблему о взаимоотношении истории и этнографии. Разделительная черта должна быть установлена. Всякое искусство имеет „доискусство“, как история имеет доисторию. Если идти по линии этнографии, то надо расширить эту тему в большей мере, чем <это> делает Гернгросс, если же от этого отказаться, то надо показать это как фон».

Волков резюмирует: самое главное – это составление генерального плана. Поэтому надо с особой серьезностью отнестись к проблеме периодизации. «Нужен доклад о периодизации истории Москвы, нужен доклад о городе как социальном организме. Это даст ряд исходных точек зрения для всех»[994].

12 декабря Гуревич рассказывает о плане работ недавно созданного Кабинета театроведения[995]. Начинает казаться, что все еще как-то устроится и научная жизнь сможет продолжаться.

14 декабря принято обращение Теасекции ГАХН «ко всем театральным организациям и учреждениям принять участие в работе по изучению театрального строительства». На этом же заседании обсуждается известие о том, что Театральный разряд ленинградского Государственного института истории искусств (ГИИИ) вызывает Теасекцию «на социалистическое соревнование». Президиум постановляет:

«Пункт 3.

а) Считать чрезвычайно желательным соревнование с Театральным разрядом ГИИИ в плане создания работ, ценных для современности;

б) считать нецелесообразным дублировать работу на тему „Современный театр за 12 лет“, выдвинутую и производимую ГИИИ… – а предложить свою тему для пятилетнего плана – „История театральной Москвы в связи с историей города“»[996].

Теасекция упрекает ленинградцев в чрезмерно декларативном характере вызова. Москвичи же ответят «строительством нового».

Гахновцы совершают ошибку, которая повторится спустя десятилетия, в 2010‐х, когда первым учреждением, обследуемым Министерством культуры в целях «оптимизации» (путем слияния нескольких институтов в одно невнятное образование), станет Институт искусствознания в Москве, а ленинградский Институт истории искусств останется в стороне. Вместо того чтобы поддержать научные планы ленинградских театроведов и приложить усилия к созданию общего исследовательского проекта, Теасекция ГАХН изберет тактику противопоставления, охарактеризовав вызов ГИИИ как «слишком общий, декларативный, без деловой конкретизации». Как мы знаем, будут разгромлены оба выдающихся научных учреждения.

18 декабря Теасекция вновь подтверждает избранную для коллективной работы тему, которая даст «возможность широкой постановки как методологических, так и конкретно-исторических проблем»[997]. На том же расширенном заседании Президиума Теасекции пунктом 2 в протоколе стоит:

«О соцсоревновании с ГИИИ.

Театральная секция, считая в высокой степени политически важным и практически целесообразным вступление Академии в соревнование с ГИИИ, полагает для себя необходимым начать соревнование с Театральным разрядом ГИИИ. Данное соревнование, по мнению Теасекции, должно протекать в двух направлениях:

а) в направлении научно-исследовательской работы;

б) в деле оказания всемерного содействия актуальным задачам социалистического строительства СССР».

Театральный разряд ленинградцев будет занят изучением «Истории советского театра за октябрьское десятилетие», Теасекция же заявляет, что «История театральной Москвы» включит и эти 12 лет, и в этом пункте предлагает согласовать усилия.

Далее, Теасекция разрабатывает

1) тему «строительства новых театральных зданий (социалистические города, зеленые поселки, фабрично-колхозные поселки и т. д.) – производственный план пятилетки;

2) пути театральной работы Красной армии;

3) принципы постановки классиков на советской сцене»[998].

Теасекция полагает, что нужно заключить договор о соцсоревновании с Театральным разрядом ГИИИ на торжественном собрании в Москве.

Здесь же принимается решение назначить специальное заседание на 26 декабря в связи с обсуждением «Истории театральной Москвы…».

На этом заседании появятся все активные сотрудники секции. Возможно, вызов ленинградцев определенным образом активизировал намерения театроведов-москвичей, и они подготовили два предварительных варианта плана издания.

Начинаются споры о структуре работы: писать «по театрам» либо по периодам жизни и развития города в целом. Шпет пытается примирить обе точки зрения (хотя склоняется ко второму варианту).

«П. А. Марков не присоединяется ни к одной из схем, означенных в проекте, так как для него неясно, насколько периодизация театральной Москвы совпадает с историей города. <…> Затем, некоторые пункты в этой „Истории…“ могут быть, в свою очередь, детализированы. Кроме того, Марков напоминает, что дóлжно создать „Историю театральной Москвы“, а не историю отдельных московских театров.

В. Г. Сахновский замечает, что было бы чрезвычайно трудно говорить о театральной Москве, а не о театрах Москвы, так как эти театры представляют собою уже целостные организмы, и не следовало бы разбивать на части изложение их жизни. <…>

Н. Д. Волков полагает, что и первую, и вторую схему, предложенную проектом, нужно брать только как материал для размышления. Хотя бы взять период последних двенадцати лет. Возникает вопрос: имеем ли мы за эти годы Москву пролетарскую или какую-нибудь иную? Несомненно, что напр[имер], 1917–18 гг. являются временем переходным. В свою очередь, весь период с [18]80‐х годов до 1918 г. является чем-то единым. Вообще дóлжно избегать одной опасности: периодизируя историю театральной Москвы, не переносить на нее периодизацию жизни русского театра. <…>

И. А. Новиков высказывает следующую мысль: даты, намеченные как грани отдельных эпох в жизни театра, знаменуют собою в проекте периодизации главные этапы театральной жизни Москвы. Но ведь мы ставим основною задачей будущего исследования проследить не внешнюю историю театров, а дать историю театра как искусства, устанавливая связь его с жизнью города. И история театра как особой формы искусства выражается в истории возникновения, развития и смены театральных стилей, а потому должны быть отысканы органические даты именно в этой специфичной области и параллельные им даты в области изменения социальной жизни города; эти даты, разумеется, могут не совпадать с датами, закрепляющими те или иные изменения в области театральной политики (курсив мой. – В. Г.). И вообще, если в центре внимания поставить проблему истории театра как искусства в связи с социальной жизнью Москвы, необходимо принять во внимание всю сложную цепь опосредствования влияний на театр: через политические события, иногда совпадающие с биографией города (война 1812 года), иногда не совпадающие (Крымская война), через смену литературных школ и философских течений, и т. д. Таким образом, весьма возможно, что принятые нами даты являются лишь рабочей гипотезой, а в процессе самого исследования, чрезвычайно сложного и ответственного, окончательные датировки различных периодов в истории театрального искусства могут значительно перемениться[999].

Нельзя не заметить, что „органические даты“ в области развития театра как „специфичного искусства“ не определены по сей день, и история театра по-прежнему соотносится с известными датами государственного политического календаря.

По окончании прений были приняты в общих чертах четыре крупные рубрики по числу томов.

1. Жизнь Москвы за время 1672–1806 гг. Народные театральные забавы. Придворный театр и театр крупного поместного дворянства.

2. Начало 19-го века до 80‐х годов. Распад театра крупного поместного дворянства. Возникновение театра дворянской государственности. Единение… разночинца. Зарождение буржуазного театра.

3. От 80‐х годов 19 века до 1917 г. Распад театра дворянской государственности. Театр эпохи промышленного капитализма.

4. Распад буржуазного театра и возникновение театра эпохи пролетарской Москвы.

В каждом томе должна быть отмечена классовая доминанта и классовая борьба»[1000].

Вновь двухнедельный перерыв. В следующий раз «Историю театральной Москвы» на заседании Президиума Теасекции обсуждают 9 января 1930 года. Председатель Бродский, ученый секретарь – Якобсон. Присутствуют: Новиков, Волков, Сахновский, Гуревич, Игнатов, Шпет, Морозов, Филиппов. Пунктом пятым повестки дня стоит обсуждение «характера написания книги „История театральной Москвы в связи с историей города“». Еще не окончен спор: должна ли эта работа стать энциклопедией либо синтетическими очерками.

Разворачивается дискуссия о методе театроведческого исследования, которую инициирует Шпет[1001].

Шпет говорит, что «вопрос о построении книги должен решаться с точки зрения практической. Энциклопедия и синтетический очерк рассчитаны на различного читателя. С точки зрения методологической легче создать энциклопедию, <а> фактически труднее. Синтетический очерк предполагает выделение характерных и типичных моментов – это позволяет свободно оперировать материалом, но эта работа должна сопровождаться монографиями. Синтетическое построение освобождает от необходимости заполнять пробелы. О методологических трудностях – мы сами будем компиляторами в том смысле, что мы истории Москвы писать не можем, и принуждены ставить наше исследование в известные рамки исторических исследований. С качественной же стороны энциклопедия, наверное, может показаться более слабой, чем синтетический очерк».

Волков предлагает «выпустить маленький сборник, посвятив его введению в изучение истории театра (осветив дискуссионные вопросы). <…> В такой книге может быть дан предварительный темник и предварительная хронология. <…> Н. Л. Бродский говорит, что он был сторонником энциклопедического исследования. <…> Это должна быть история театральных стилей, но надо учесть, что в этой истории должен быть освещен не только театр, но и оперетка, и опера в <их> стилях. Это делает из истории театра сумму историй театров. При отсутствии фактических материалов осветить все эти театры с точки зрения единого стиля сейчас невозможно». <…> В. А. Филиппов: «Если в исследовании касаться только типических явлений, то какая же может быть энциклопедичность? Следует поставить вопрос не так остро, как он стоит. По целому ряду <проблем> придется строить синтетическое исследование. Спрашивается, что нам сейчас легче дать – энциклопедию или синтетический очерк? Истории как связной эволюции создать по состоянию <изученности> материала не удастся»[1002].

Шпет говорит, что мысль Волкова интересна, но, может быть, интереснее дискуссионные темы осветить в журнале «Искусство»?[1003]

Шпет продолжает: «Совсем не значит, что в нашем исследовании мы „забьем“ специфически театральное. Противопоставление синтетического и энциклопедического <идет> на противопоставлении 2-х методов: это или работа, написанная с методом или без метода. Н. Л. Бродский дал в своем объяснении как раз изображение типичного синтетического метода. Но в его словах пугает <то>, что каждому театру должна быть посвящена отдельная главка. Мы должны действовать так, чтобы можно было отобрать нужный материал. Мы должны сделать так, чтоб материал был соответственным образом показан. Пользование очерком как справочником вполне возможно. Неправильно думать, что мы ограничимся только театром драмы и не захватим оперу, балет и т. д. Мы предполагаем, что известные материальные предпосылки предполагают <и> известную идеологию. И все это можно показать и на оперетке. Противоположность сопоставлений синтетического и энциклопедического надо понимать лишь как тенденцию. В нашем очерке мы, конечно, укажем и соответственную библиографию»[1004].

Волков говорит, что преимущества синтетического метода написания книги всем очевидны. «При периодизации мы выдвигали синтетический принцип, взятый под углом социологизма. Мы будем давать социологическую характеристику театрального стиля путем изложения истории театра. Явление будет браться как подтверждение или отрицание того или другого положения. Мы будем писать синтетические очерки. Все фактические моменты войдут, если только они характерны»[1005].

17 января 1930 года обсуждаются два варианта «Истории театральной Москвы», Шпета и Бродского. Кроме авторов присутствуют: Волков, Гуревич, Игнатов, Кашин, Марков, Морозов, Новиков, Сахновский, Родионов, Филиппов, Яковлев.

В. Г. Сахновский «не видит принципиального расхождения у авторов проектов. Один только пункт, по его мнению, отсутствует. Должна быть введена глава о влиянии Западной Европы, так как оно проявляется во всех периодах. Также должно отметить стиль театра. <…>

П. А. Марков считает достоинством, что программа работы может быть применена не только к истории Москвы, но и к истории каждого города. Затем он ставит вопрос, должна ли работа представлять отдельные главы или что-либо иное? Если должны быть отдельные главы, то вместе с тем должна быть одна объединяющая глава. Если будут отдельные главы, то на их основании должно составить особый очерк, который был бы своего рода методологическим образцом. Ведь до сих пор не было книг, которые раскрывали бы появление того или другого театрального стиля. Вышеуказанный очерк и должен выполнить эту задачу.

И. А. Новиков замечает, что вся работа может иметь два акцента: с одной стороны, работа может быть описательного характера, другого рода будет дело, если будет подчеркнуто теоретическое задание.

Если это будет история театральных исканий на основе экономической, то работа будет иметь три задачи: 1) экономика, 2) надстройки, 3) театральный стиль. Трудности могут быть такого рода: театральное здание, с одной стороны, имеет отношение к театральному искусству и входит в понятие театрального стиля, с другой стороны – оно входит и в историю города как произведение архитектуры. Далее, ставится вопрос о театре как самостоятельном факторе, так, он мог иметь влияние на московскую жизнь. Что касается вопроса о репертуаре, то дóлжно отметить, что изменения в нем делались, с одной стороны, цензурой, а с другой – и самим театром.

Н. Д. Волков приходит к выводу, что по вопросу о схемах нет спора. Нужно только сразу договориться о некоторых моментах. Так, он полагает, что слово „Москва“ нуждается в расшифровке, и ставит вопрос, можно ли говорить о московском театральном стиле? По его мнению, дóлжно исходить из понятия „Москвы“ на определенный период времени. Дóлжно писать комплексным методом для доминирующей группы населения и на определенный период времени»[1006].

1 апреля 1930 года на заседании расширенного Президиума обсуждают вопросы разного порядка и важности. «Слушали: О командировании представителя на конференцию Театрального отделения Рабфака искусств по вопросу дальнейшего развития Театрального отделения в областях организационной и методической».

Посылают Павлова.

Следующим идет сообщение Филиппова о состоявшихся четырех заседаниях в Союзе металлистов для выработки условий конкурса проектов клубного строительства (Дворец культуры).

«а) Все предложения ГАХН были приняты.

б) Конкурс будет объявлен в ближайшие дни.

в) Представитель ГАХН включен в состав жюри конкурса»[1007].

Пункт 5 посвящен сообщению Волкова о плане пятилетки и состоявшемся заседании Ученого секретариата ГАХН для обсуждения этого плана. В связи с этим обсуждается порядок выхода в свет томов «Истории театральной Москвы». Бродский предлагает первыми выпустить в свет 3-й и 4-й тома от [18]80‐х годов до 1917 года (необходимо собирание материалов, накопление фактов, подлежащих изучению. Мотив обращения к этому периоду – полноценность театральных форм, сохранивших свое историческое влияние на современный нам театр).

Морозов соглашается с целесообразностью изучения именно того периода, какой был предложен Бродским[1008].

4 апреля 1930 года на очередном заседании Президиума Теасекции (замечу, что на нем нет ни Шпета, ни Филиппова, ни Сахновского, ни Морица) обсуждают план «Истории театральной Москвы»[1009].

Гуревич сомневается в том, что решение издавать последний, 3-й, том начиная с 1880 года обоснованно: «Трудно изучать этот период, т. к. нет даже сырых материалов, мемуаров по этому времени». Но Морозов уверенно говорит, что «надо издавать то, что актуально для читателя. Хуже всего остаться незамеченным и ненужным (курсив мой. – В. Г.). Самый факт исследования с 80‐х годов в отрыве от предшествующих периодов имеет и положительный смысл. Придется искать пружины, двигающие театр <не> в прошлом, а в настоящем, т. е. в экономике и производственных отношениях»[1010].

9 апреля разговоры все о том же – так же сомневается в верности избрания томов для открытия издания Гуревич, указывая на трудность организации работы (отсутствие материалов, специалистов) по «Истории театральной Москвы» в том случае, если работу начинать с 80‐х годов XIX века – вместо начала возникновения московских театров. Морозов продолжает настаивать, что работа должна проводиться в такой форме, чтобы можно было найти издателя. «Выбор в качестве первоочередной темы 80‐х годов для издания удачен. Тема развертывается на ярком социальном фоне. Эта эпоха имеет действенное значение для нашего зрителя»[1011].

Но похоже, что важно не столько то, что говорят театроведы, сколько то, что на заседании, кроме Бродского, Волкова, Гуревич, Маркова, Морозова, Филиппова, Якобсона и Яковлева, уже присутствуют Амаглобели и Павлов. 14 апреля новые члены Теасекции энергично врываются в академические обсуждения.

«В. А. Павлов указывает, что когда ставится вопрос о плане Комиссии, его необходимо обсудить, т. к. теперь в Театральную секцию входят новые члены, для которых многое в плане может оказаться неприемлемым как наследство старой ГАХН. „История театральной Москвы“ должна быть только одним из рассматриваемых компонентов. Если в 19 веке в Москве был расцвет театра и Москву можно брать как типическое явление, <то> в 20 веке трудно оторвать театральную жизнь Москвы от Ленинграда. Было бы целесообразней говорить об истории русского театра. Изучение истории театральной Москвы в связи с историей города пахнет географизмом[1012]. Москву следует изучать как типическое явление в целостном развитии русской культуры лишь на определенном отрезке времени (19 век), в 20‐м же веке надо перейти к более широкому плану».

Морозов напоминает, что «надо учитывать при постановке проблемы силы работников. Нельзя после полугодовой работы все перерешать из‐за того, что в Секцию придет один или два человека. Предложения В. А. Павлова не вносят ничего нового в том смысле, что, конечно, предполагается изучать историю театральной жизни Москвы в связи с русским театром», и сообщает, что «товарищ Павлов может внести формулировку, уточняющую название и содержание намеченной работы».

Н. Д. Волков уверен, что «нельзя принципиально принять такую постановку вопроса: в 19‐м веке можно изучать театральную Москву, а в 20‐м веке нельзя. Москва понимается не как собрание зданий, а как социально-экономический и политический организм. Мыслится он себе не как нечто изолированное. Но изучение театральной Москвы в связи с развитием Москвы даст ряд новых методологических принципов, которые позволят изучать историю русского театра.

В. А. Филиппов говорит, что если последовательно стать на точку зрения В. А. Павлова о том, что нельзя изучать театральную Москву, так как она связана с русским театром, то придется отказаться и от истории русского театра – так как он связан с мировым театром. <…>

Постановили:

а) Считать необходимым тему работ по „Истории театральной Москвы“ оставить.

б) Организационно-редакционные функции Комиссии по „Театральной Москве…“ передать Президиуму секции.

в) Принципиальные научные вопросы выносить на Пленум.

г) Образовать кабинетскую группу по учету материалов, библиографии, иконографии, по составлению синхронистической таблицы в составе: председателя – В. В. Яковлева, заместителя председателя – Л. Я. Гуревич, членов – С. С. Игнатова, П. А. Маркова, П. М. Якобсона»[1013].

Последнее упоминание о затеваемой работе находим в протоколе от 23 апреля[1014]. Обсуждается пятилетний план Теасекции – до 1933 года включительно.

В 1930/31 году Секция среди прочего планирует подготовить:

«Введение в „Историю театральной Москвы“ (проспект, синхронистические таблицы) – 3 л.

Библиографический справочник театроведа (русской и иностранной литературы) – 8 л. <…>

Строительство театральных зданий – 3 л.

В 1931/32 году —

Строительство театральных зданий – 6 л.

Наконец, в 1932/33 году —

Строительство театральных зданий – 6 л.

Помимо этого требуется листаж на коллективные работы:

История театральной Москвы. Тт. III и IV. 50 л.

История актерского быта. 2 части. 20 л.

Словарь русского актера. 3 части. 15 л.»[1015]

Вернемся на несколько месяцев назад, чтобы рассказать еще об одной важной работе, задуманной и не осуществленной Теасекцией.

Ученых не так-то просто выбить из седла. Обладая многими знаниями и умениями, они не оставляют попыток соединить собственные научные устремления с общественной пользой, отыскивая области, где все это может быть реализовано в осмысленной работе.

Еще 9 декабря 1929 года на уже упоминавшемся расширенном заседании Президиума Теасекции (под председательством Филиппова) обсуждали пятилетний план Теасекции. Был рассмотрен и получил одобрение проект Сахновского об изучении строительства театральных зданий, который должна инициировать Академия. 14 декабря принято обращение «ко всем театральным организациям и учреждениям с предложением принять участие в работе по изучению театрального строительства». 29 декабря решено «просить Сахновского быть представителем Теасекции в Президиуме ГАХН по вопросу об организации изучения строительства театральных зданий»[1016]. Кроме того, театроведы намерены провести ряд расширенных заседаний – с привлечением театральных деятелей и представителей общественности.

Забегая вперед, скажу, что эта история будет иметь характерное и печальное продолжение.

Комиссия, которой руководит Василий Григорьевич, просит назначить день, когда с докладом «Новейшие разработки театрального строительства во Франции (анализ техники сцены, освещения, архитектуры театра Пигаль[1017] и предшествующих ему проектов)» мог бы выступить приглашенный парижский профессор архитектуры Виктор Порше.

А в самом конце года, 26 декабря, Сахновский в качестве председателя Комиссии по изучению строительства театральных зданий излагает грандиозный план обследования и изучения театральных зданий страны.

План предлагает обмер, фотографирование и калькирование восьми профессиональных театральных зданий Москвы (по 30 снимков каждого). Мотивировка: «…эти театральные здания <…> или исполнены крупнейшими мастерами, или являлись типами для копирования в провинции как образцовые здания своей эпохи».

Далее – создание и копирование планов для семи вновь выстроенных клубов и Центральных домов культуры (ЦДК) – Клуб коммунальников на Стромынке, Клуб Трехгорной мануфактуры им. В. И. Ленина, Клуб химиков на Девичьем поле, Клуб коммунальников на Лесной, Клуб Мытищинского завода и ЦДК им. Коммуны (по 15 фото каждого).

То же самое предполагается совершить и в отношении театральных зданий Подмосковья, Ленинграда и Ленинградской области, а также провинции (провинциальные здания, заслуживающие фиксации, перечислены).

Но и это еще не все. Особый раздел составит копирование планов в архивах старинных театров Москвы: Медлокса (Петровского), Пашковского, Апраксинского, Арбатского, Кусковского, Солодовниковского, театра Бренко, Политехнической выставки, театров «Скоморох» и «Антей», Архангельского, Позняковского и др. То же самое планируется произвести и в театрах Петербурга.

Следующим этапом должно стать создание карт: театральной сети России XVIII века, театральной сети по Петербургу, театральной сети по Москве, театральной сети по России XIX века (эпохи промышленного капитализма), театральной сети на 1929 год.

И наконец, составление статистических диаграмм роста театральных зданий в России по периодам: 1-я половина XVIII века, 2-я половина XVIII века, 1-я половина XIX века, 2-я половина XIX века, за время революции (1917–1929).

Автор рабочего проспекта называет приблизительную сумму, необходимую для реализации грандиозной задачи, – 38 575 рублей. Последняя (характерная) фраза документа: «Вопрос оплаты труда лиц, возглавляющих работу <…> смета оставляет открытым»[1018].

Протокол № 342 заседания Президиума ГАХН заключает: «Принять срочные меры к выполнению предположенных работ, войдя в сношения с Госпланом и ВЦСПС»[1019].

Протокол же № 346 от 25 января соединяет на одном листе вещи, казалось бы, несоединимые: пункт 2 фиксирует решение «об участии ГАХН в организации работ по театральному строительству в порядке осуществления пятилетнего плана» (доклад Сахновского), а пункт 12 сообщает об отчислении «31 действительных члена и 15 научных сотрудников – по сокращению штатов»[1020]. Судя по тому, что в следующем протоколе № 347 Сахновский назван в числе сотрудников, коих Теасекция настоятельно просит вернуть в штат, уволен и он.

Когда 18 февраля 1930 года будет создан Комитет по изучению и строительству театральных и клубных зданий и сцен[1021], руководить им автор многообещающего проекта уже не сможет.

Кардинальным образом переменятся и цели задуманного Сахновским плана. Эти метаморфозы формулировок выразительны и характерны. Вначале – это проект изучения театральных зданий, чуть позже – изучения и строительства, еще позже – не только театральных, но и клубных, и самодеятельных сцен, а слово «изучение» исчезает вовсе. И наконец – ставится последняя точка: все это должно делаться «в порядке осуществления пятилетнего плана». Вместо профессиональной консультативной работы специалистам теперь предлагается деятельность практическая, к тому же ограниченная сроками.

Помимо обсуждения исследовательских идей у сотрудников Теасекции немало и иных забот: параллельно проектам научным в эти месяцы обдумываются и успешно реализуются совсем иные проекты. Продолжаются репрессии, и можно лишь догадываться, как трудно было в атмосфере нависших угроз сотрудникам Теасекции заставлять себя продолжать работать над научными проблемами.

Чистка рядов продолжается.

Первые аресты в ГАХН прошли уже в октябре 1929 года.

Осенью 1929 года процесс запущен и в Ленинграде, в Академии наук[1022]. Современный историк пишет: «Правительство продолжило сложные маневры по советизации Академии. Статья в „Ленинградской правде“ („Академический ковчег“), вышедшая летом 1929 года, рассказывала о действиях „комиссии Фигатнера“[1023], начавшей публичную чистку. Комиссия увольняла по трем категориям: Без права службы в советских учреждениях. 2. С правом занимать технические должности. 3. С правом работать, но не в Академии наук»[1024].

Что еще происходит в октябре?

Вновь в ситуации «закручивания гаек» начинаются приключения с книгами.

8 октября на заседании Президиума Н. И. Пожарскому[1025] и хозчасти предлагается «ликвидировать залежи ненужных книг»[1026] в библиотеке Академии. Общество «Безбожник»[1027] просит передать ему фонды «религиозной и идеалистически-философской литературы, имеющейся в библиотеке ГАХН» – ведь она больше не понадобится сотрудникам – для антирелигиозного музея. Это «разгрузит библиотеку ГАХН от ненужных книг»[1028], – заботятся об Академии работники «Безбожника». Но библиотекарь Пожарский (с 12 февраля 1930 года его должность называется «заведующий справочно-библиографическим бюро») не намерен отдавать кому бы то ни было ни сочинения о религиозном искусстве, ни труды по истории философских дисциплин, а равно все книги по эстетике, какими бы идеалистическими они ни были. Объясняет же отказ тем, что книги «свалены на чердаке и в подвале», найти их трудно, но как только они отыщутся… по мере нахождения непременно…

Требует передать часть книжного фонда ГАХН и Ассоциация пролетарских писателей. Ассоциация претендует на наследование библиотеки бывшего Высшего литературно-художественного института им. В. Я. Брюсова, «до сего времени не разобранной и хранящейся в ящиках». Пожарский пресекает и это поползновение, сообщая, что библиотека ВЛХИ «влита в состав библиотеки ГАХН и перевезена в новое помещение»[1029].

Правда, бывает и обратное: Библиотека им. Верхарна[1030] готова передать в фонды библиотеки ГАХН до 7000 книг. Пожарский радостно соглашается, хлопочет о размещении.

25 октября 1929 года Главлит сообщит, что Бюллетень ГАХН «считается закрытым»[1031] – об этом известит бумага из Наркомпроса за подписью Лебедева-Полянского[1032]. В резолютивной части протокола очередного заседания Президиума по этому поводу записано кратко: «Принять к сведению».

15 ноября типография Мосполиграфа школы ФЗУ им. Борщевского и переплетная мастерская доводят до сведения руководства ГАХН, что «в виду сильной загруженности» от приема новых заказов Академии они вынуждены отказаться[1033]. И те, кто не успел издать свои рукописи, в печати их уже не увидят.

17 ноября Б. Н. Кампанейский выступает с докладом о работе аспирантуры, сообщая, что идет неудержимый «рост заочников из сельской местности» и увеличение партийно-комсомольской прослойки, «в среде студентов формируется правильная установка»[1034].

1 декабря отчислен Ф. А. Петровский. Тот же протокол сообщает и об отчислении из состава Академии ряда лиц, «находящихся в ссылке или за границей»[1035]. В их числе Поляков, он в ссылке.

«Так что же такое чистки 1928 и 1929 годов? – вспоминал князь Сергей Михайлович Голицын, чья многочисленная дружная семья в полной мере ощутила на себе все превратности кампании. – Называли <…> Емельяна Ярославского[1036], придумавшего три категории чисток. Вычищенный по первой категории вообще лишался права куда-либо поступать на службу. Вычищенный по второй категории изгонялся из столичных учреждений, но мог уехать работать на периферию. Вычищенный по третьей категории оставался в своем учреждении, но на низшей должности»[1037].

Это значит, что Шпет был вычищен по третьей, самой мягкой категории и первое время еще мог оставаться рядовым сотрудником. Но уже в самом начале следующего года недавний вице-президент Академии будет выведен за штат.

Происходящий развал заразителен и всеобъемлющ, никто не может оставаться в стороне. И вот уже среди научных бумаг Академии появляется милицейский протокол, сообщающий о дебоширстве некоего гражданина Мишина Григория Кузьмича, проживающего по ул. Крапоткина (так! – В. Г.), д. 32. Гражданин Мишин оштрафован на 3 рубля «за хулиганские действия, выразившиеся в драке будучи в нетрезвом виде»[1038]. Справка дана для предъявления в Государственную академию художественных наук. Бузотер – курьер ГАХН. Буквально неделей позже (6 декабря) появится неслыханная докладная записка В. М. Экземплярского о хищении со взломом из запертого шкафа в здании Академии инструментов, принадлежащих подсекции Экспериментального искусствоведения, – ценного секундомера фирмы Буре, таксометра Циммермана «заграничной покупки» и кое-чего еще[1039]. Весной 1930 года бесследно исчезнет взятая аспирантом (практикантом) Изенбеком под честное слово учебная зеркальная камера «Графлекс», принадлежавшая Кинокабинету (в различных бумагах украденная вещь называется то фотоаппаратом, то зеркальной камерой).

Постановление коллегии Наркомпроса, датированное 25 ноября 1929 года, принятое по итогам работы Комиссии по обследованию Академии, было заслушано на Президиуме ГАХН спустя полтора месяца, 6 января 1930 года. ГАХН включается в состав научно-исследовательских институтов РАНИОН, теряя автономию.

Рекомендации Комиссии:

«а) не позднее 1 декабря с. г. включить ГАХН <…> в состав научно-исследовательских институтов РАНИОН;

б) в месячный срок обновить состав Президиума ГАХН, обеспечив в нем коммунистическое большинство;

в) и одновременно – пересмотреть руководящих работников всех составных частей ГАХН;

г) принять к сведению сообщение т. Когана П. С. о том, что из существующих частей ГАХН разряды Социологический и теории искусств ликвидированы; <…>

ж) в 2-месячный срок провести проверку личного состава действительных членов, членов-корреспондентов и научных сотрудников ГАХН <…> и представить на утверждение соответствующих инстанций»[1040]. Каких именно, не уточняется.

В результате «проверки личного состава» в Теасекции Морозов сменил Филиппова на посту заведующего, из действительных членов выбыли Шпет, Шапошников, Яковлев, Кашин, [М. А.] Петровский[1041].

Президиум РАНИОНа просит также «окончательно отработать производственный план» к 1 декабря 1929 года. Речь идет о пятилетнем плане, которым следует руководствоваться ГАХН в научной работе. Спустя три недели появляется новый директивный документ: «Принципы построения производственного плана ГАХН на 1930‐й год», принятый 22 декабря 1929 года[1042]. Авторство этой бумаги принадлежит Бюро научной работы под руководством Амаглобели. Документ сообщает, что Академия ныне находится в процессе обновления. Что же из этого следует? Теперь ГАХН «в первую очередь призвана обслуживать вопросы советской общественности и власти»[1043] – в связи с производственным планом пятилетки.

Это и есть конец прежней ГАХН и прежней Теасекции. И хотя еще и в следующем году будут проходить некие собрания, читаться отчеты, продолжаться хлопоты – все уже свершилось.

Новый состав Президиума утвержден 17 января 1930 года[1044]. В него, кроме П. С. Когана и М. В. Морозова, вошли С. И. Амаглобели, И. Л. Маца, Р. А. Пельше, П. Н. Сакулин и Н. И. Челяпов[1045].

Параллельно с принимающимися организационными решениями по селекции ученого люда прежней ГАХН – сокращениями, увольнениями и арестами – продолжается кампания шельмования ученых Академии в прессе, их публичная компрометация. Широкой публике внушается мысль о никчемности исследований и исследователей, смехотворности их работы. В газетах и журналах появляются выразительные установочные статьи.

В обзоре «„Академики“ об искусстве» А. Михайлов подвергает разбору несколько книг, выпущенных в последнее время сотрудниками ГАХН – В. А. Филипповым, Л. Я. Гуревич, Н. И. Жинкиным, Д. С. Недовичем, Н. И. Тарабукиным и др. Он усматривает в ученых трудах несомненный идеализм и антимарксистскую направленность, поверхностность и пошлость[1046]. Приводя цитату из статьи Шпета («Мы как погорельцы в лесу: строительного материала вокруг – изобилие, как строиться – мы знаем, только вместе с домашним скарбом погибли в огне и наши пилы, топоры и молотки <…> Революция вывернула из недр России такое количество материала, о совокупном наличии которого, кажется, никто не подозревал. <…> Но голыми руками из него построить научное здание нельзя»)[1047], Михайлов обрушивает на ученого, лишенного возможности вести исследования, опираясь на классический метод философского анализа, оскорбительные инвективы.

Несколько месяцев спустя в 6-й книжке журнала «Печать и революция» за 1929 год поношения Академии продолжает И. М. Нусинов[1048]. Перечень ярлыков, которыми характеризуют научную работу ученых Академии, расширен и, кажется, уже устоялся: их трудам присущи «формалистическая схоластика, идеалистическое гелертерство, спецовское буквоедство и архивное гробокопательство»[1049]. Содержательный (безоценочный) эквивалент обвинительных формулировок понятен: структурная строгость исследований, идеализм, стремление к точности и – интерес к истории.

Гахновская интеллигентская резервация, по формуле остроязычного С. Кржижановского[1050], в эти месяцы еще пыталась хранить пламя «чистого разума». Но ученые с их непрактичными, стремящимися к точности и истине и оттого не всегда отвечающими идеологическим задачам размышлениями – и все тверже стоящее на ногах и все меньше терпящее возражения государство не могли двигаться по одной и той же дороге. Стремлению власти упорядочить и подчинить препятствовала (кажущаяся) прихотливость исследовательских интересов. Существенно и то, что, даже когда ученые занимались изучением предметов, для власти важных, они приходили совсем не к тем выводам, которых ждали, как это было с изучением театральных предпочтений пролетариев и крестьянского зрителя (опросы и исследования показали, что от агиток их воротило не меньше, чем интеллигенцию), либо – с проведением празднования 10-летия революции.

То есть когда власти заявляли о заинтересованности в высококвалифицированных экспертах, на деле им хотелось заранее известного, «правильного» ответа, пусть и достигаемого подтасовыванием фактов. К этому многие были не готовы. Ножницы между пожеланиями руководителей и конкретной реализацией поставленных задач учеными раздвигались все шире, пока не стало очевидным, что для новых целей необходимы и другие, не эти, люди. Развернулась кампания «выдвиженцев», пусть не компетентных, зато лояльных людей на разнообразные руководящие посты.

В 1929 году «из ведения ГАХН исключается всякая разработка общеметодологических и теоретических проблем искусствознания», основное внимание теперь надлежит уделять «собиранию, описанию и исследованию материала по всем видам искусств»[1051].

Еще во время Съезда по рабоче-крестьянскому театру, прошедшего в Москве поздней осенью 1919 года, автор статьи «Съезд по Рабоче-Крестьянскому театру», ссылаясь на Луначарского, писал: «Старый профессионализм <…> является сильным врагом театра нового»[1052]. Ему вторили организаторы Съезда: «Засилие профессионализма и специализма, дающее себя чувствовать во всех уголках советского строительства, здесь, в области театра, торжествует доселе по всей линии. Старый театр зашел в тупик. Живой водой широконародного театрального движения должно быть спрыснуто его бездушное тело»[1053].

Спустя десять лет «профессионалисты» были вытеснены как с административных должностей внутри театра, так и из среды тех, кто занимался театральным искусством с теоретических позиций. К этому времени всякая возможность методологических дискуссий, публичного столкновения различных идей была уничтожена.

«А для чего образованность? – спрашивал самого себя в апреле 1930 года писатель Юрий Олеша. – <…> Спорить? – С кем? С Кантом? С теми, кто установил истины? Спорить для того, чтобы эти истины опровергнуть? Зачем? Все опровергнуто, и все стало несериозно после того, как установлено, что только одна есть сериозность в мире – строительство социализма»[1054].

1930 год

Обычно секция планировала работы следующего года в конце лета – начале осени предыдущего. Теперь все совершается в последнюю минуту. Секция должна представить производственный план на 1930 год[1055] не позднее 20 января. Его поручено составить Волкову как опытному ученому секретарю. Президиум Теасекции назначает специальное заседание, и уже 4 января сотрудники Теасекции вновь собираются в институте.

С рутинным ежегодным делом теперь немалые сложности – кардинальным образом меняются цели работы. Принципы построения производственного плана ГАХН на 1930 год в первую очередь включают задачу «марксизации научно-исследовательских работ». Что имеется в виду? Может быть – обсуждение сильных и слабых сторон прежних теорий и концепций, широкие дискуссии о новой методологии, побеждающей в открытой борьбе? Или ученым предоставлена возможность своеобразной «идейной компаративистики», сравнения старых и новых парадигматических оснований на предмет их плодотворности?

Все проще. «Все группы, комиссии и прочие научные ячейки, по своему составу не являющиеся марксистскими, переводятся на работу научно-вспомогательного характера. <…> Эти научные ячейки строят свой производственный план исключительно на тематике собирания, описания, научно-вспомогательного обслуживания…»[1056]

Продолжаются увольнения. «Считать выбывшими из состава ГАХН: А. Г. Габричевского, Н. И. Жинкина, Н. П. Кашина, А. Ф. Лосева, Д. С. Недовича, А. И. Новикова, А. М. Родионова, Г. Г. Шпета, С. В. Шервинского, Б. И. Ярхо, А. М. Эфроса, В. В. Яковлева, а также – Б. В. Шапошникова и братьев Петровских, Ф. А. и М. А.» И тут же, вдогонку, отправляется ходатайство членов обновленного Президиума Теасекции Когана и Сакулина о настоятельной необходимости возвращения в штат Габричевского, М. А. Петровского, Шпета, Ярхо, а также Шервинского и Н. Н. Лямина[1057].

Бродский, Волков, Гуревич, Марков, Сахновский, Филиппов, Эйхенгольц в начале января 1930 года остаются действительными членами Теасекции. Среди рядовых научных сотрудников уцелели Якобсон и Мориц. Филиппов после смещения с должности заведующего возглавит НПЧ (Научно-показательную часть).

Встречающийся в эти месяцы разнобой в датах, когда уволенного увольняют снова – и другим числом, по-видимому, связан как с общей нервозностью, так и с резко возросшим количеством порой противоречащих друг другу указаний, множеством директивных бумаг (и, конечно, определенными надеждами на возвращение в штат сокращенных сотрудников). Кроме того, заседания проходят в разные дни, решения фиксируются в различных единицах хранения (протоколах заседаний «большого» Президиума ГАХН – и Президиума Теасекции) и документы дублируются.

9 января на заседании Президиума Теасекции (председатель – Бродский, ученый секретарь – Якобсон; присутствовали: Новиков, Волков, Сахновский, Гуревич, Игнатов, Шпет, Морозов, Филиппов) слушали: заявление Л. Г. Шпет[1058]. Постановили: «признать необходимым ввести Л. Г. Шпет в комиссию по организации Кабинета театроведения. <…> Утвердить следующий состав комиссии: председатель Л. Я. Гуревич, члены – С. С. Игнатов, П. М. Якобсон, Л. Г. Шпет».

Слушали и заявление Гуревич о необходимости «ускорения выписки книг по театроведению (по строительству театральных зданий)». Решили «просить библиотеку ГАХН ввиду крайней нужды Театральной секции в означенных книгах – ускорить их выписку».

Пунктом четвертым постановили отметить 20-летие со дня смерти В. Ф. Комиссаржевской: провести вечер, выпустить брошюру, осветить деятельность Комиссаржевской как актрисы «определенной школы и методов работы». Отвечает за все Сахновский.

Наконец, обсуждали «характер написания книги „История театральной Москвы“ в связи с историей города»[1059].

Через несколько дней, в январе 1930 года, принимается новый, третий Устав Академии, об этом сообщает протокол № 344 от 14 января 1930 года[1060]. Появление нового Устава – сигнал о том, что в целом уничтожение прежней ГАХН завершено. В соответствии с ним перед Академией ставятся иные задачи, кардинальным образом меняется ее структура, заново утверждаются штаты, ставки, придирчиво пересматривается состав сотрудников.

Главное и самое существенное: уже нет разрядов, Философского, Социологического и Физико-психологического. (Замечу, что это – первый советский запрет социологии как науки, конкурирующей с диалектическим и историческим материализмом в его предельно вульгаризированных изводах. Смысловое наполнение термина «социологический» менялось: сначала это было синонимом «марксистского метода». Но как только социологичность какого-либо исследования проявлялась в неприемлемых для власти наблюдениях и формулировках – она превращалась в запретную методологию.) Тем самым первоначальный замысел Академии как содружества наук разрушен. Теперь структура ГАХН сводится к перечню отдельных секций, изучающих виды искусств; отделов, занятых исследованиями какого-либо конкретного искусства, а также лабораторий, научно-вспомогательных отделов и пр. Создаются «кабинеты специального назначения», в которые могут привлекаться люди, не входящие в штат ГАХН.

Новый устав фиксирует смену типа научной организации: ее руководства, того, как и кем планируется ее деятельность, как зачисляются в штат новые сотрудники. И, как всегда, дьявол кроется в деталях (применительно к параграфам нового Устава – новации вводятся аккуратно, в конце фраз и абзацев).

«ГАХН находится в ведении Главнауки Наркомпроса и входит в состав РАНИОН. <…>

§ 3. ГАХН ставит своими задачами: <…>

§ 4. Выполнение практических задач, выдвигаемых современностью в области художественной жизни, установление в качестве основного типа работы коллективной, осуществляемой по общему производственному плану. <…>

§ 5. ГАХН всеми мерами содействует развитию и распространению знаний по искусству <…> выпуская в свет популярные издания. <…>

§ 7. Средства на содержание штатного состава ГАХН отпускают по сметам Главнауки. <…>

II. Научная организация ГАХН.

§ 10. Особым постановлением конференции ГАХН могут быть организованы Комитеты специального назначения.

§ 11. Под научным руководством ГАХН могут состоять различные художественные ассоциации и общества.

III. Состав ГАХН.

Научный состав ГАХН образуется из следующих лиц: почетных членов, действительных членов, членов-корреспондентов, научных сотрудников и проч. – и все они могут быть штатными либо сверхштатными»[1061].

§ 18 сообщает об одном из ключевых пунктов нового Устава: теперь избрание действительных членов и научных сотрудников производится Президиумом Академии, а утверждается высшим начальством, внеположным собственно Академии, – ГУСом и НКП по представлению Главнауки. Причем опущено то, на основании чего утверждаются новые сотрудники.

Забыты прежние принципы академических свобод. Конкурсность, открытость, непременная информация о научных заслугах соискателя, его научных трудах, наконец, утверждение кандидата на общей конференции ГАХН – все это уходит в прошлое. Шаг за шагом теряются некогда бесспорные условия и приоритеты интеллектуальной работы.

Зато действительные члены, утвержденные всеми инстанциями, могут спокойно существовать целых десять лет (прежней нормы, сообщавшей, что сотрудник, не представивший в течение года новой работы, увольняется автоматически, – тоже нет).

Органами управления ГАХН теперь становятся Президиум и Бюро научной работы, и лишь последним пунктом все-таки сохраняется конференция. Президиум, как нетрудно догадаться, не избирается, а назначается коллегией НКП сроком на три года.

За БНР закрепляются обязанности организации и планирования научной работы. И еще: при Бюро организуется Общественно-политический совет, в который помимо научных сотрудников Академии входят представители Наркомпроса, партийных и профсоюзных ячеек, а также – общественных организаций.

Документы сохранили состав Совета театрального отделения. Из десяти человек лишь два – заведующий отделением и представитель Театральной секции – имеют прямое отношение к театру. Остальные восемь – представители ЦК РАБИС, профклубной мастерской, объединения теарабкоров, дома Поленова, Главискусства, АНР[1062], Комакадемии – непрофессионалы[1063].

Таким образом, роль, влияние и авторитетность научных структур и образующих их индивидуальностей размываются, Академия опутывается сетью разнообразных, не имеющих отношения к научной работе отделений. Да и роль конференции заметно снижается: теперь в ее ведении остается лишь избрание почетных членов.

17 января 1930 года Морица назначают помощником Ученого секретаря ГАХН[1064]: видимо, таким образом пытаются защитить, сообщая о его необходимости как сотрудника. Назначение не спасает. Через неделю Мориц арестован.

Сохранился выразительный документ: (недатированное) заявление администрации ГАХН в милицию, проливающее свет на то, как именно был арестован ученый.

«Сотрудник Государственной Академии Художественных наук Вс. Эм. Мориц, проживающий по Троицкому пер., д. 8, кв. 2, вышел вчера в 10½ из дома, направляясь в Академию, помещающуюся по ул. Кропоткина, № 32. В Академию он не явился и, по имеющимся в Академии сведениям, дома с тех пор не был.

ГАХН просит 45‐е отделение милиции принять соответствующие меры к розыску указанного лица»[1065].

Протокол № 346 заседаний Президиума ГАХН от 25 января сообщает, что почти пятьдесят сотрудников Академии отчислены «по сокращению штатов». Причина вовсе не в необходимости соблюдать режим экономии, судя по тому, что пункт 3 того же протокола сообщает о пополнении научного состава ГАХН, чем занят Амаглобели. Подбор новых сотрудников идет уже без индивидуального рассмотрения, предусматривавшего голосование, без предоставления кандидатами работ и прочей ученой чепухи.

Пункт 11 протокола сообщает об аресте Морица. Обсуждается вопрос, нельзя ли оставить его в штате? Следует удивительная запись: «Предложить М. В. Морозову вести переговоры с соответствующими органами о выяснении возможности оставления В. Э. Морица в числе научных сотрудников ГАХН»[1066]. Из затеи, впрочем, ничего не выйдет.

2 февраля протокол № 347 информирует об исключении Шпета из списка почетных членов ГАХН[1067]. Вытеснение известного и авторитетного ученого происходит поэтапно, с человека будто снимают слой за слоем защитные пленки (уже не вице-президент ГАХН, не действительный сотрудник Теасекции… и не почетный член).

И тот же протокол № 347 напоминает о проекте создания Комитета по изучению и строительству театральных и клубных зданий и сцен[1068]. План, как мы помним, принадлежит Сахновскому, впервые выступившему с идеей в начале декабря прошлого года. Упомянутый проект обсуждается на заседании Президиума. Среди планируемых участников проекта, помимо ГАХН, – Госплан, Госснабтео, ВСНХ, ВЦСПС, Комитет по строительству новых городов, Главискусство и др. Задачи Комитета (который первоначально должен был возглавить Сахновский) видоизменились: теперь это не «изучение строительства театральных зданий», а экспертиза по строящимся и реконструируемым колхозным клубам и профессиональным сценам и театральным зданиям, проектирование и конструирование новых сцен и зданий, определение стандартов сцен.

На одном из листов появляется (мечтательное) описание будущего научно-исследовательского и экспертно-консультативного Бюро, заставляющее уверенно предположить авторство Сахновского, даже не видя его подписи.

Бюро должно состоять из пяти секторов.

1-й – исследовательский, где разрабатываются темы по научным материалам;

2-й – лабораторный, где ведется работа по организации сценического пространства применительно к задачам новой актерской техники, режиссерского искусства, к задачам новой декорации, новой конструкции, новым формам драматургии и запросам зрителя;

3-й – светотехники и светоуправления сценой;

4-й – машинизации и механизации сцены.

И наконец, 5-й должен быть занят собственно архитектурной конструкцией зданий.

Непременно планируются и непериодические печатные издания Комитета[1069].

Бесспорно, это проект режиссерский, и мы знаем фамилию этого режиссера.

Неугомонный Сахновский не остается в стороне от открывающихся кадровых возможностей. Будто не замечая приближающегося конца, в первых числах февраля 1930 года он как заведующий режиссерской лабораторией Теасекции обращается в Президиум с настоятельной просьбой «закрепить за ним право принять в штат 15 научных сотрудников» (12 действительных и 3 – сверхштатных). Что не менее удивительно – его просьбу удовлетворяют[1070].

Организационное безумие первых месяцев 1930 года сказывается, в частности, в том, что спустя две недели выяснится: Сахновский не является более сотрудником Академии. «В связи с сокращением масштаба научной работы» идут увольнения. «На основании постановления Научно-политической секции ГУСа отчисляются В. Г. Сахновский, Н. Л. Бродский, М. А. Цявловский, М. А. Петровский с 1 марта с выдачей им месячного заработка»[1071].

А как же план строительства театральных зданий? Исследовательское экспертное бюро? Карты театральной России и диаграммы роста?.. Тем более что утверждение проекта положения о Комитете по изучению строительства театральных и клубных зданий и сцен стоит в том же документе пунктом 11‐м[1072].

Сразу после резкого сокращения прежнего научного состава выясняется, что надо же кому-то и работать. И в том же феврале Теасекция просит «пересмотреть вопрос об отчислении Сахновского, Бродского, Усова»[1073]. Настаивает Теасекция также на возвращении М. А. Петровского, Цявловского и др. (Забегая вперед, скажем, что Сахновского в штат так и не вернули, все его немалые обязательства свалились на плечи Филиппова.)

Волков, Гуревич, Марков, Филиппов, Якобсон и Яковлев пока оставлены в штате.

Как это обычно происходит, при сокращении одних одновременно набирают других. В Теасекции появляются новые сотрудники: Р. В. Пикель, Н. А. Попов, Б. В. Варнеке[1074], И. М. Клейнер, В. А. Павлов, Б. В. Алперс[1075], Е. М. Закс[1076], в театроведение призваны и журналисты: помимо Пикеля и Павлова, вскоре в Теасекцию будет зачислен и критик Э. М. Бескин[1077]. Минуя глупые формальности (вроде чтения докладов и представления исследований), он сразу становится действительным членом. Сокращенный прежде Кондратьев тоже окажется ценным работником: специальным распоряжением Главнауки он принят в число сверхштатных действительных членов ГАХН[1078], а вскоре его вернут и в штат.

3 февраля из Наркомпроса в ГАХН отправляется выразительный документ, сообщающий о радикальной смене концепции того, чем именно должна заниматься Академия.

«Главискусство в связи с передвижением государственного внимания, руководства и помощи на самодеятельное искусство, включило в круг своего рассмотрения следующие проблемы:

1. Проблема переработки старого культурно-художественного наследства.

2. Проблема профессионализации художественной самодеятельности. <…>

4. Проблема взаимодействия городской и деревенской самодеятельности при гегемонии пролетарской культуры.

5. Проблема изучения вкусов и запросов современного рабочего и крестьянского зрителя <…>

6. Проблема кадров – руководителей самодеятельной работы города и деревни.

Главискусство просит Вас сообщить, прорабатываются ли Вашим учреждением эти проблемы, и прислать в массовый сектор Главискусства все имеющиеся у Вас по этому вопросу планы и предложения»[1079].

Нельзя не заметить, что «вкусы и запросы» как рабочего, так и крестьянского зрителя изучались и раньше. Другое дело, что, видимо, наблюдения и выводы ученых не удовлетворили власти[1080].

То и дело появляются указания на необходимость «поддерживать дисциплину», всячески приветствуются формы коллективной работы, спускаются и задания «сверху». Контакты с зарубежными специалистами более не представляются естественными и необходимыми – иностранного коллегу уже нельзя избрать Почетным членом. Если в 1925 году П. С. Коган писал: «Дыханием нашего времени овеяна и научная, и государственно-общественная работа Академии», гордился успехами художественно-промышленных выставок в Венеции и Париже и тем, что в целом «связь с Западом <…> постоянно растет и крепнет»[1081], то спустя всего-то три-четыре года связь с Западом превращается в характеристику компрометирующую.

Вполне оценив конъюнктуру, на тонущий корабль Академии нападают со всех сторон.

Дирекции ГАХН предъявляется требование передать помещение, занимаемое Академией по ул. Кропоткинской, д. 32, – Трудовой школе ХОНО № 34 (ХОНО – Хамовнический отдел народного образования). Помещение так просто не отдадут, тяжба растянется на несколько месяцев. Здание ГАХН фактически захвачено школой уже в августе 1929 года. Но передавались помещения частями, пытались отстоять хоть крыло здания, хоть флигель… 11 января 1930 года озабоченный положением вещей управделами Академии Шмыгов направляет докладную записку в Президиум: «Управление 34‐й трудшколы „хозяйничает“ в помещении Академии» – перестраивает помещения, ломает стены, разгораживает комнаты, «поведение школы и ХОНО чрезвычайно агрессивно»[1082]. Между тем здание на Кропоткинской все еще состоит на балансе Академии и материальную ответственность за все происходящее несет она.

«По распоряжению Ученого секретаря ГАХН предлагается в срочном порядке представить производственный план»[1083].

Что должно стать в нем главным? 3 февраля 1930 года Президиум РАНИОН формулирует шестнадцать программных пунктов Директивы по составлению пятилетнего плана. При его разработке

«2. Необходимо предусмотреть дальнейшее укрепление и развитие марксистской методологии.

3. Развертывание социалистического соревнования, переход на непрерывную работу.

4. Основная форма деятельности – коллективная работа.

5. Научно-исследовательские работы, включенные в план, должны носить научно-актуальный характер. При этом внимание Институтов должно быть обращено на повышение качества научной работы, исчерпывающую и углубленную разработку проблем.

6. Усиление связи с рабочими массами и фабрично-заводскими предприятиями. <…>

11. Особое внимание уделить росту марксистских кадров».

Предусмотрено и то, чем мотивировать ученых на перестройку их работы (в сущности – сознания): за послушание и достижение поставленных целей государство (в лице руководителей Наркомпроса) готово хорошо платить. Приведу цифры пятилетнего плана 1929–1933 годов.

Пункт 15 сообщает:

«При разработке смет и штатов необходимо исходить из следующих норм: Повышение штатов действ[<ительных>] членов по сравнению с 1927–28 гг. на 30 % за последние три года пятилетки – ежегодно (годы 30/31, 31/32, 32/33) по 10 %;

Научн[ых] cотр[удников] I раз[ряда] на 90 % – ежегодно по 30 %;

Научн[ых] сотр[удников] II разр[яда] на 60 %; – ежегодно по 20 %;

аспирантов – на 60 %, ежегодно по 20 %. <…>

Повышение кредитов по сравнению с 27/28 гг. фонда зарплаты на 300 % – по 100 % ежегодно, стипендий на 300 % – по 100 % ежегодно, операционно-научные расходы (научные, учебные, экспедиции, издательство, научное оборудование) на 240 % – по 80 % ежегодно, на ремонт и новое строительство и капитальное оборудование на 300 % – по 100 % ежегодно»[1084].

Ставку Президента Академии и членов Президиума в феврале 1930 года предложено приравнять к партмаксимуму[1085].

Штаты и оклады ГАХН с 1 февраля таковы:

Заведующий учреждением – 250 рублей, ученый секретарь – 200, член президиума – 150, заведующий отделом – 150, действительный член – 110, научный сотрудник – 100. Чуть позже будут внесены уточнения: президенту ГАХН положат оклад в 300 рублей, бухгалтеру – 210, курьер, уборщица, сторож, истопник и дворник получат по 60 рублей. Между зарплатами бухгалтера и дворника расположатся оклады ученых[1086]. Ученому незамысловатым и доходчивым способом объяснят, сколько он стоит. Традиция, после некоторого перерыва, вернется в сегодняшний день.

Люди власти, нередко – с минимальным образованием, пришедшие к ней без какой бы то ни было профессиональной огранки, не понимали мотивации деятельности ученого. Не верили в ее особенность еще и из‐за концепции человека, лежавшей в основе «марксистско-ленинского» мировоззрения. Кантовское небо над головой они так же не могли увидеть, как и ощутить нравственный закон внутри себя. Сознанию этих управленцев представлялась некая особь, которую можно, материально заинтересовав, подвигнуть на любые действия. Не то чтобы подобных человекоединиц не было вовсе, но среди крупных ученых их заведомо меньше, нежели в других областях человеческой деятельности. Сама сфера интеллектуального творчества производила и производит жесткую селекцию, прямо противоположную селекции властной: ей жизненно необходима свобода. И она вступает в непримиримое противоречие со стремлением подчинить страну и населяющих ее людей хозяйственно-производственным планам.

К этому времени социологическое направление исследований было вытеснено истматом, философия – диаматом. Прежнее философствование сменилось начетничеством, жонглированием схоластическими формулами. Мало кому понятное, усеченное до перечня догм учение «диалектического материализма» легко давалось тем, у кого фундаментальное гуманитарное образование отсутствовало. Перечень центральных положений диамата выстраивался в зазубриваемый свод формул (что, возможно, коррелировало с принятой в церковно-приходских школах системой обучения катехизису).

11 февраля 1930 года в Президиум ГАХН с письмом обращается Родионов, которого без согласия назначили, с его точки зрения, «конторщиком», сняв с поста юрисконсульта[1087]. Родионов доводит до сведения Президиума, что он служит не по военной части, подобных приказов не приемлет и настаивает на зачислении в члены-корреспонденты Теасекции. Демарш одного из старейших сотрудников Академии оказывается результативным, и уже 22 февраля он возвращен в должность юрисконсульта.

12 февраля принимается решение, что все высшие посты в Академии должны занимать коммунисты[1088]. Одновременно упраздняется институт «почетных членов». Это означает, что научная репутация утрачивает значение, статус служащего Академии определяется принадлежностью к партии – либо нахождением вне ее. Синклит высокоавторитетных, широко известных специалистов, способных в силу своей (сравнительной) независимости влиять на решения властей, каким-то образом их корректируя, не нужен. В Теасекции продолжают появляться новые сотрудники, кроме упоминавшихся Амаглобели, Бескина, Павлова, Пельше в нее приходят Н. И. Львов[1089] и Н. И. Челяпов. Они лучше прежних приспособлены к необходимым мероприятиям: Львов укрепит Теасекцию в качестве специалиста по самодеятельному театру, прежде остававшемуся вне поля зрения высоколобых театроведов-«аристократов», а Челяпов в качестве члена Государственного ученого совета (ГУС) войдет в Комиссию по обследованию деятельности ГАХН.

Сокращают не только скомпрометировавших себя излишней ученостью и недостаточной управляемостью корифеев ГАХН, но и технических сотрудников. Процесс увольнения служащих оставляет свидетельства людского бескорыстия и порядочности. Так, 12 февраля готовится приказ об увольнении одной из машинисток, О. С. Лизгуновой. На следующий день появляются два удивительных документа. Машинистка В. И. Апсит пишет: «Я узнала, что сокращена машинистка Лизгунова О. С. Принимая <во внимание> ее тяжелые материальные условия (на ее иждивении мать) и болезненное состояние ее самой, прошу оставить ее и сократить меня как более обеспеченную <…> тем более, что Лизгунова работает в ГАХН около шести лет»[1090]. Апсит уволят 23 марта.

Просит сократить ее вместо коллеги еще одна сотрудница машбюро, М. Н. Лошкарева, мотивируя это так: «Я, как имеющая собственную машинку, могу скорей найти себе заработок»[1091].

Заступничество коллег не поможет, больную Лизгунову уволят.

Вслед за этими листками появляется сообщение о планирующемся в Ленинграде «Всесоюзном Съезде по изучению человеческого поведения»[1092], об участниках которого беспокоится Главнаука и который с ее точки зрения имеет большое «научно-политическое значение». Он откроется 24 января. Когда к Когану обратятся с предложением делегировать на Съезд докладчиков, тот, не вдаваясь в объяснение причин, ответит Наркомпросу, что посылать на Съезд сотрудников считает нецелесообразным.

4 февраля 1930 года протокол заседания Президиума сообщает о наличном составе Теасекции[1093]. В действительных членах уцелели Волков, Гуревич, Марков, Филиппов, Яковлев, среди научных сотрудников – Якобсон. В новые действительные члены предложены Пикель, Варнеке, Попов; в научные сотрудники – Павлов, Львов, Закс, Алперс. В членкоры – И. С. Туркельтауб[1094] и С. С. Игнатов.

Пунктом 2 протокол доносит просьбу Теасекции:

«в) желательно сохранить член-корреспондентами Дживелегова, <М. А.> Петровского, Чаянова[1095], Соболева, <И. А.> Аксенова;

г) О. Л. Книппер-Чехову, К. С. Станиславского, Вл. И. Немировича-Данченко, В. И. Качалова, Л. М. Леонидова, И. М. Москвина, А. Я. Таирова сохранить в Секции как избранных в связи с юбилейными датами их артистической деятельности»[1096].

Зафиксирована и новая структура Теасекции. Она кардинальным образом перегруппирована: основная ее часть, кажется, захвачена свежими силами. И собственно наука теперь сосредотачивается в только что созданном Кабинете театроведения.

29 апреля 1930 года пункт 7 сообщает о распределении работников по группам и ячейкам секции.

«Утвердить Историческую группу Кабинета Театроведения в следующем составе: В. Яковлев, Л. Гуревич, П. Марков, С. Игнатов, П. Якобсон.

Утвердить состав группы Актера: Л. Гуревич, Якобсон.

Утвердить группу Театральной фиксации в следующем составе: Бродского, Якобсона.

Утвердить группу Самодеятельного театра – Филиппов, Львов.

– Музыкального театра – Яковлев.

– Строительства театральных зданий – Филиппов,

– группу Современного театра – Марков, Н. Д. Волков, Павлов, Бродский, Клейнер»[1097].

Чуть раньше была образована еще и «кабинетская Группа по учету материалов, библиографии, иконографии, по составлению синхронистических таблиц» в составе: председатель – В. Яковлев, заместитель председателя – Л. Гуревич и члены: С. Игнатов, П. Марков, П. Якобсон[1098].

Подсекций теории и методологии больше нет. Зато появились новые ячейки: Кабинет агитации и пропаганды, Кабинет революционной литературы и пр.

20 февраля протокол № 21 заседания Президиума Теасекции сообщает о готовящемся совещании по вопросам советской драматургии и критики. Заседания планируется начать в марте[1099]. Намеченные темы докладов: Тематика советской драматургии; драматургия и ГРК, драматургия и производственный коллектив театра… и художественно-политические советы… и театральная критика. (См.: Документы к главе 10.)

По пункту 4 (драматургия и худполитсоветы) в связи с государственной концепцией социального заказа в докладчики намечен Марков.

Протокол заседания 24 февраля доносит подробную и убедительную аргументацию того, почему в Теасекцию необходимо вернуть Бродского и Сахновского[1100]. (Но, по-видимому, дело решают причины иного, не профессионального рода.)

9 марта в связи с готовящейся конференцией «За советскую пьесу!» (совместную с Союзом революционных драматургов) вносится уточнение: «Считать необходимым выступления в качестве содокладчиков нескольких рабочих активистов»[1101].

23 марта в Москву приезжает Гвоздев. У них в Институте те же события, тоже новые деятельные сотрудники-марксисты. Гвоздев рассказывает о производственном плане, сообщая, что прежний план действий ломается.

Гвоздев говорит, что ГИИИ делит свою работу на два сектора: клубно-самодеятельный и методологический. К концу года методологический сектор должен представить печатные результаты. Часть сотрудников его будет заниматься марксистской эстетикой театра (эта работа мыслится в связи с ленинградским Институтом марксизма).

По-видимому, коллеги обсуждают сложившееся положение и то, как из него выйти с наименьшими потерями. Гвоздев сообщает, что ГИИИ не намерен создавать концепции современности, а займется театром на историческом материале, и сетует, что театроведов по-прежнему никто не готовит. Волков соглашается с тем, что созрела задача «создать русское театроведение, объединившись с ГИИИ» (который изучает западный театр), все равно «методологические проблемы отданы Комакадемии»[1102].

Гвоздев полагает, что пришло время заново проработать историю театра, разделив области исследований: ГАХН будет заниматься русским театром, ГИИИ – европейским.

Неожиданную реплику для лица, направленного в Теасекцию для идеологического усиления, произносит новый ее заведующий Морозов: «…увлекаться сближением с пятилеткой вряд ли нужно, если только эти вопросы не связаны с ней органически»[1103].

1 апреля 1930 года проходит очередное заседание расширенного Президиума Теасекции.

Слушали:

«1. О командировании представителя на конференцию Театрального отделения Рабфака искусств по вопросу дальнейшего развития Театрального отделения в областях организационной и методической.

2. Сообщение В. А. Филиппова о состоявшихся 4-х заседаниях в Союзе металлистов для выработки условий конкурса проектов клубного строительства (Дворец культуры).

а) Все предложения ГАХН были приняты.

б) Конкурс будет объявлен в ближайшие дни.

в) Представитель ГАХН включен в состав жюри конкурса. <…>

3. <…>

б) Второй задачей по плану пятилетки (первая задача – продолжение работы над „Театральной Москвой…“ – В. Г.) является изучение текущих фактов театральной культуры; в течение академического года обсуждение 4-х спектаклей, обсуждение 2-х крупнейших из выходящих трудов по театроведению. Выпуск 3-х сборников, куда должны войти все эти моменты изучения. Каждый сборник имеет определенную тематику.

в) Изучение основных форм самодеятельного театра и театральных форм, связанных с новым бытом.

г) Изучение методов фиксации спектакля и реакции зрителя.

д) Изучение музыкального театра…»[1104]

9 апреля на заседании расширенного Президиума заслушивают сообщение Н. Д. Волкова о трехлетнем производственном плане Секции.

«Считать необходимым конкретно разработать все вопросы трехлетнего производственного плана согласно такой схеме:

а) что может быть сделано до конца текущего ак[адемического] года:

б) подробная разработка плана работы на 1930–31 гг.,

в) менее подробная разработка плана работы на 1931, 32 и 1932/33 гг.»[1105]

Помимо трехлетнего, Теасекция составляет и краткий производственный план на четыре месяца 1930 года (март – июнь). Он включает в себя выработку генерального плана коллективного труда «История театральной Москвы»; участие в конкурсных заданиях по возведению Дворца культуры для Союза металлистов в Ленинской слободе; работу в худполитсовете Красноармейского театра и составление картотеки по его спектаклям; обсуждение новых театральных постановок.

В дальнейшем из этого плана исчезают два пункта, 7-й и 9-й. Пункт 7 – о необходимости реферирования иностранной научной литературы. Пункт 9 предусматривал плановые занятия по марксистско-ленинской философии. Но ее было предложено изучать в свободное от работы время[1106]. (Видимо, речь о заявленных, но так и не прижившихся идеологических семинарах по четвергам, иронически названных критиком И. М. Нусиновым «четверговым марксизмом».)

Ученые все же пытаются продолжать свои занятия. В начале апреля Теасекция возвращается к обсуждению «Истории театральной Москвы», теперь без Шпета (он выбывает из Комиссии по созданию «Истории театральной Москвы» еще 14 февраля)[1107], без Бахрушина, Морица, Сахновского, Филиппова… А работа, задуманная всеми вместе, продолжается.

Райком ВКП(б) Хамовнического района предлагает ГАХН провести ряд антипасхальных вечеров: 12, 13, 17 и 18 апреля. (Еще 15 марта в Теасекцию приходит телефонограмма о том, что «в Хамовническом райкоме партии на Смоленском бульваре созывается совещание представителей художественно-музыкальных организаций и театра по вопросу о проведении антипасхальной кампании»[1108].) Протокол заседания Президиума от 2 апреля фиксирует согласие участвовать в мероприятии[1109].

15 апреля трудовая школа № 34, которая выжила Академию из ее помещения по улице Кропоткинской, дом 32, – теперь, будто бы заботясь о просторе для сотрудников ГАХН, настаивает, чтобы ей отдали и мебель: столы, шкафы, диваны – «ввиду их громоздкости»[1110].

19 апреля проработавшие в штате всего два-три месяца новые энергичные сотрудники требуют, чтобы им вдвое повысили зарплату[1111]. Теасекция требование поддерживает.

Якобсон читает доклад «К вопросу о фиксации зрительской реакции»[1112].

23 апреля расширенный Президиум Театральной секции обсуждает пятилетний план[1113] – еще и весной Теасекция намерена выжить, связывая основные надежды с подготовкой «Истории театральной Москвы». В издательском плане на 1930–1931 годы она значится одним из пунктов.

Протокол № 356 заседания Президиума ГАХН от 12 мая сообщает о предстоящей чистке Академии, хотя фактически она уже идет несколько месяцев. Пунктом 10 предлагается «ходатайствовать перед РКИ РСФСР об отсрочке чистки ГАХН до осени»[1114], так как только что прошли ее реорганизация и значительная замена научного состава.

14 мая на заседании Президиума Теасекции очередной раз говорят о том, что нужно «приобрести библиографию Н. Е. Эфроса», составленную Кашиным, – по смете Теасекции[1115].

Повестка дня заседания «большого» Президиума 19 мая начинается сообщением «О предстоящей чистке и проверке аппарата ГАХН. Наметить докладчиками П. С. Когана и М. В. Морозова»[1116].

В тот же день Теасекция отчитывается на Президиуме (отчетный доклад подготовил Волков).

На обсуждении Львов заявляет, что «не надо стремиться к системе докладов» – ведь могут возникнуть более важные («ударные») вопросы. Вот на них и реагировать. Якобсон, напротив, настаивает на том, чтобы «работа оставляла след, отливалась в литературную форму, была бы готова к печати». Возвращенный в штат Бродский полагает, что прошедший год был весьма плодотворен «в смысле выводов, к которым приходили мы все вместе». Гуревич сетует, что секция утратила в этом году «ряд ценных организмов – Комиссию по строительству театральных зданий и <Режиссерскую> лабораторию». Так мы узнаем, что оба важных начинания Сахновского погублены. Опытной Любови Яковлевне очевидно, что замена одного руководителя на другого равнозначна исчезновению самой Комиссии, хотя формально та продолжает существовать. Как вскоре станет понятно, Гуревич оказалась права: обязанности Сахновского по работе Комиссии были переложены на Филиппова, находящегося вне большой подготовительной организационной работы Сахновского, его рабочих планов и человеческих связей.

Здесь же дан перечень прочтенных на секции докладов. Больше всех докладов (по три на каждого) подготовили и обсудили Сахновский и Якобсон[1117].

На следующем листе появляется новый состав Теасекции. В действительных членах сохранены: Бродский, Волков, Гуревич, Марков, Морозов, Филиппов – и прибавился Амаглобели. В научных сотрудниках, кроме Якобсона, Клейнера и С. С. Игнатова, числятся теперь Львов и Павлов.

21 мая выписка из протокола № 2 заседания месткома работников ГАХН[1118] сообщает:

«Слушали: О проверке работы и чистке аппарата ГАХН.

Постановили: Создать комиссию содействия чистке в составе:

Б. Оршанская[1119], А. А. Заурих[1120], Ю. М. Соколов[1121], Н. Л. Бродский, М. Д. Эйхенгольц»[1122].

Трудовая школа № 34 забирает остатки гахновских помещений: флигеля и надворные постройки.

Теасекция, все еще на что-то надеясь, представляет производственный план на трехлетие 1930–1933 годов[1123].

29 мая профессор И. С. Туркельтауб пишет в Теасекцию, он «позволяет себе выразить сожаление, что в Театральной секции ГАХН отсутствует подсекция или комиссия по разработке теоретических проблем марксистского театроведения (социологии и марксистской философии). Если бы такая ячейка организовалась, я охотно бы принял в ее работах активнейшее участие, а если бы понадобилось, то и руководство ею…»[1124].

30 мая Филиппов делает сообщение в связи с конкурсом Дворца культуры металлистов и о работе Комиссии по строительству театральных зданий. В ее планах, напомним, было «детальное изучение образцов западно-европейского театрального строительства, в частности, оперный театр в Чикаго, парижский театр Пигаль и в будущем (предполагаемый) театр Пискатора». Сахновский был реалистом – требовал невозможного. «В настоящее время эта Комиссия, – удрученно сообщает Филиппов, – фактически распалась»[1125]. Но Филиппов пытается привлечь к ее работе влиятельных людей из СТО, Госплана, Главискусства на худой конец…

4 июня на заседании расширенного Президиума Театральной секции, в частности, обсуждается смета секции по новообразованному Кабинету театроведения. Это – плоды занятий ответственной и обязательной Гуревич. Перечислены необходимые работы: подбор материалов для Словаря русских актеров (200 рабочих часов по 80 копеек), фотографии для «Истории театральной Москвы» (100 штук по 2 рубля 75 копеек), оплата библиографических карточек (1500 штук по 10 копеек); делается очередная попытка приобретения библиографии Н. Е. Эфроса, подготовленной Кашиным (3 печатных листа по 100 рублей за лист) – всего на сумму 1216 рублей[1126].

С 15 июня по 11 июля 1930 года в Москве должна пройти масштабная Всесоюзная олимпиада театров и искусства народов СССР, в организации которой принимают участие театроведы и критики.

Активизируются новые сотрудники Теасекции. 6 июня Павлов выступает на Теасекции с докладом «Противоречия в стиле современного МХАТа». В прениях выступают Волков, Марков, Бродский, Морозов, Клейнер. Стенограмма заседания Теасекции с докладом Павлова на 103 страницах сохранилась[1127].

Павлов апеллирует к тезисам статьи В. М. Фриче «Наши первоочередные задачи»: «Как созревающий класс <…> организует свой стиль <…> возможен ли перенос известных элементов стиля одного класса или группы в стиль других… Наука для нас только средство организации жизни»[1128].

Павлов нападает на Сахновского: «…лично Сахновскому невдомек, что между стилистическим приемом и содержанием идеологии существует взаимообусловленность <…> Апологетика этой „униформы“ мхатовского творчества <…> объективно является доподлинным художественно-политическим лозунгом враждебной пролетариату психоидеологии <…> В досоветском периоде МХТ картины из крестьянской и рабочей жизни представляют собой исключительное меньшинство…»[1129]

Павлов продолжает: «Исторический приказ – встать в шеренгу миллиардов <…> ломает дряблую стилевую ткань Художественного театра». Мимоходом раздает хлесткие политические ярлыки: «революционность Немировича – реакционная», «„Дни Турбиных“ – устряловщина»[1130]. И ставит задачу провинившемуся перед пролетариатом, от лица которого выступает Павлов, театру: МХАТ должен «выйти к большаку пролетарского театра»[1131].

Обсуждение завершится лишь 19 июня.

13 июня в ГАХН поступает бумага из Сектора науки Наркомпроса. Требуют «немедленно приступить» к проработке плана на 1930/31 год. Причем «этой проработке необходимо придать широкий общественный характер, превратив ее в просмотр всей работы Института, с привлечением заинтересованных общественных организаций» (курсив мой. – В. Г.). По всей видимости, план, представленный ранее, руководство ни в какой мере не удовлетворил. Директивная бумага продолжает: «Сосредоточиться на тех вопросах, которые могут представить важность для социалистического строительства»; превратить Институт «в очаг марксистской науки и изжить все остатки идеалистического и немарксистского подхода к вопросам»; «предусмотреть способы широкого привлечения советской общественности к работам Института». Необходимо также, полагает Сектор науки, «предусмотреть прикрепление Института к заводу, если это еще не проведено. Рабочих с этого завода необходимо привлекать к работе общественного политсовета». Кроме того, следует «обратить внимание на подготовку аспирантов, выдвигая и всячески поддерживая кадры из рабочих»[1132]. Срок – до 15 июля сего года.

И в тот же день, накануне отчета Теасекции (можно предположить, что Морозов бился за своих коллег до последнего), из ее руководства убирают Филиппова и Волкова. Оба пишут заявления с просьбой освободить их от должностных обязанностей: Филиппов перестает быть заместителем заведующего Теасекцией, Волков – ее ученым секретарем. За несколько дней до этого Волков направляет письмо Амаглобели: «Настоящим прошу поставить вопрос об освобождении меня от обязанностей Ученого секретаря. В виду того, что в ближайшее время должна происходить чистка Театральной секции, я, разумеется, готов сохранить свои полномочия на все время чистки, дабы <…> не ставить секцию в затруднительное положение и <…> не желая ни в коей мере уклониться от общественной критики своей работы»[1133]. Морозов, комментируя события, сообщает о подоплеке: хотя ему очень не хочется их отпускать, но «комфракция пришла к выводу, что нужно какое-то изменение в руководстве, чтоб оно приняло более твердый и определенный характер»[1134].

Несмотря на то что комфракция – новое и непроизводственное образование в составе ГАХН, не могущее претендовать на научную компетентность, – ее голос оказывается решающим. Комфракция предлагает и новый состав Президиума Теасекции: заведующий – Морозов, его заместитель – Бродский, ученый секретарь – Зивельчинская. Амаглобели становится членом Президиума. Кстати, подсекции теперь именуются «бригадами».

14 июня 1930 года проходит последний перед разгоном отчет Теасекции о работе[1135], ставший заключительным актом драмы. Присутствуют Коган, Бродский, Волков, Гуревич, Филиппов, Амаглобели, Львов, Маца, Павлов, Пельше, Челяпов. Произносит доклад Морозов (в его основе – текст Волкова, которым Теасекция отчитывалась месяц назад на Президиуме). В прениях выступают все присутствующие сотрудники Театральной секции. К счастью современного исследователя, многостраничная стенограмма заседания сохранена.

Обсуждение начинается с вопросов о работе Комиссии по строительству театральных зданий.

Пельше упрекает театроведов: «Строятся новые клубы и театры, и в результате оказывается, что 25–30 % площади использовано неправильно – не видно сцены, и т. д. Тратятся десятки миллионов на возведение новых театров, клубов и домов культуры, а ГАХН, который имеет специальную секцию, только говорит, что в этом отношении много сделано. Надо показать, что именно сделано».

Морозов отвечает: «Что делала строительная секция? Она ничего не делала. Был разработан только проект. Нужно было ассигновать средства, нужно было выехать на места, сделать фотографические снимки, собрать проекты строящихся театров, а также предполагающихся к постройке, критически их осветить, отметив недостатки. Эти работы нужно было организовать, что было проделано много раз, и наметить минимальные средства, которые требуются. Была сделана примерная смета по предложению Главискусства, где были намечены определенные лица, и определенная сумма из этих денег была обусловлена согласием заинтересованных учреждений.

Этот порядок у нас обсуждался, и я лично считал, что никаких штатов и служебных лиц не нужно утверждать, а просто приступить к работе, и работу оплачивать сдельно. Дальше будет видно – если нужен отдел, мы его заведем, если нужен штат, мы его заведем. Но сейчас не стоит создавать аппарат дорогостоящий и пока бездействующий.

Когда мы этот вопрос провели через Главискусство, то там решили этот вопрос поручить нам. И мы должны были это организовывать. Как раз в этот момент мы лишились главного организатора. <…>

По всей Москве первый, кто поставил вопрос о целесообразной трате средств, это была Театральная секция. Мы первые пришли с этим в Госплан, и он за это ухватился. В Главискусство пришли, и нас приветствовали, в ВЦСПС нас встретили с распростертыми объятиями. Вы спрашиваете – почему же ничего не сделали? Товарищ Пельше, у нас обрубили руки.

У Академии нет денег, она может получить эти деньги от других органов, а другие органы могут дать эти деньги только тогда, когда при деле стоит лицо, которому они доверяют».

Позже, когда слово возьмет Волков, он скажет о еще одной важной черте работы прежней Комиссии: «Эта Комиссия, которую энергично организовывал Сахновский, привлекла большое внимание Госплана, <ЦК> профсоюза, РАБИСа. Но самое существенное не то, что она привлекла к себе внимание этих учреждений, а то, что она привлекла к себе внимание непосредственных театральных работников. И мы, присутствуя на этих заседаниях, видели на них почти большинство московских режиссеров, начиная с Любимова-Ланского и кончая Мейерхольдом, и большое количество людей, работающих в практике строительства театральных зданий».

Из речей, зафиксированных в листах стенограммы, видно, что за проблемы возникли в последний год у исследователей Театральной секции, что им удалось сделать, чем ученые горды – и с чем не могут справиться из‐за изменившихся кардинальным образом обстоятельств. Переданы и прямота высказываний, и попытки (впрочем, тщетные) компромисса. Бесспорна отвага, с которой выступающие пытаются отстоять принципы и задачи прежней Академии.

Морозов рассказывает о сложившейся ситуации в секции. В ней сосуществуют две группы: старые профессионалы и новые сотрудники, которых спустили для кадрового идеологического укрепления. «Моя задача была пополнить секцию новыми работниками. Мне на это средств не отпустили <…> Теперь вес был дан другим секциям. <…> Моя линия заключалась в том, чтобы новых работников примирить со старыми. <…> Мы, старые работники, спелись, привыкли друг друга уважать, а с другой стороны, новые работники <…> как Павлов, с некоторым наскоком шкиперов дальнего плавания, легко разрешают все вопросы». Но хотя прежде эти две группы говорили на разных языках и не понимали друг друга, «теперь есть сдвиг в сторону марксизма» именно у тех сотрудников, которые были предельно далеки от нового метода.

Правда, докладчик с горечью констатирует: «Самая живая часть у нас отмерла»[1136].

Из доклада Морозова выясняется, что ставки сокращены наполовину и людям приходится служить где-то еще, притом что научные планы остались прежними.

Еще недавно по праву считавшаяся одной из самых сильных секций Академии, теперь, с переменой дирекции, Теасекция видится новым членам Президиума мировоззренчески неустойчивой, ее достижения – сомнительными. Сотрудникам ее свойственно «примиренчество», они излишне и предосудительно «аристократичны».

Маца, в высшей степени критично оценивший состояние дел в Теасекции, упрекает ее сотрудников в отсутствии интереса к рабочим театрам, говоря, что «театральный тон <…> отличается слишком большим вниманием к академическим театрам за счет, что называется, самодеятельного театра и других. Последний год это внимание несколько уменьшено к академическим театрам, но все же, если вы посмотрите на перечень делавшихся докладов, то вы невольно спросите – а где же наши рабочие клубы, в которых занимаются театральные кружки, какую помощь этому движению оказала Театральная секция? Судя по отчету, нужно сказать, что никакой помощи она не оказала». Челяпов, продолжая упреки, говорит о пренебрежении Теасекции к деревенскому театру и чрезмерном «аристократизме» ее сотрудников.

Ответ Морозов начинает с язвительной реплики («…рада бы кобыла прыгать, да ей сто лет»), но все же отвечает всерьез: «Мы все жители города, деревню знаем плохо. Глупо Гуревич переквалифицироваться в крестьянского критика. Львов – прекрасный специалист в области самодеятельного театра, ему и карты в руки. „Аристократическая“ проблема – это вопрос живой. Разрешение вопросов не аристократических, которыми вы заняты, без разрешения этих „аристократических“ проблем очень мало продвинется вперед <…> без учета старых капиталов»[1137].

Театроведы повинны во всем, даже в том, что по просьбе комсомольцев районной студии Хамовнического района несколько сотрудников провели беседы о театрах Москвы (Волков прочел доклад о театре Мейерхольда, Филиппов – о Малом театре, Марков – о Художественном, Яковлев – об Оперном, и лишь новобранец Павлов провалил свое выступление о Камерном театре).

Пельше недоволен: «Мы очень хорошо знаем, что представляет из себя товарищ Филиппов (или товарищ Марков) <…> Вы хорошо должны понимать, что если этот букет читает комсомольцам и начинает их учить, то что у них получится в головах?»[1138]

Теасекцию отстраняют от сколько-нибудь теоретизирующих, предлагающих обобщения работ, в том числе и от концепции «Истории театральной Москвы», так как опасаются, что в труде не будет выдержан марксистский подход. Бродский не выдерживает: «Это убивает нерв нашей мысли и заставляет нас забиваться в тот угол, откуда мы рвемся и будем рваться. Без теоретической осмысленности мы себе работу не представляем. <…> Я должен попросить Президиум ГАХН раз и навсегда разрешить нам на 100 % заниматься не только собиранием фактического материала, не только изучением каких-либо проблем (как, например, изучение зрителя), но и заниматься постановкой важнейших принципиальных методологических проблем, без чего мы не можем дышать, без чего задохнемся» (курсив мой. – В. Г.)[1139].

Если Бродский пытается объяснить руководству в Президиуме собрания научную цель работы с архивными документами, то само предположение, что его тоже могут «сослать» в архив, Павлова возмущает. Адресуясь к Челяпову, он взволнованно спрашивает: «Может быть, я не так понял, но меня ужас охватил, когда вы стали говорить о справочниках и т. д. Неужели вы нас, молодых работников, работающих в области марксистской мысли, общественников, хотите ввергнуть в архивное учреждение? Тогда мы бесцельно будем сидеть здесь. <…> Вы нас кастрируете, вы делаете из нас творческих импотентов»[1140].

Надо отдать должное Морозову и его подчиненным: они отчаянно сражаются за сохранение Театральной секции. Объясняют, что работы, которые ведутся, не только весьма сложны, трудоемки, но и необходимы («полезны»). Терпеливо объясняют, что часть запланированного и требуемого выполнить нельзя было физически – из‐за нехватки сотрудников и финансирования. Члены Теасекции не сдаются без боя, не отмалчиваются, один за другим берут слово, парируют обвинения, а порой и переходят в наступление. Их цель – сохранить Теасекцию, пусть и в усеченном виде. Оттого ученые готовы к компромиссу, готовы признать «упущения» и недочеты.

Среди начальственных претензий звучат и самые неожиданные. Например, что Теасекция слишком часто заседает, каждую пятидневку у нее пленарное заседание, да и отношения в секции сложились нездоровые: «…не было лиц, которые руководят, а была сплошная демократия» (Амаглобели). Челяпов полагает, что у театроведов «нет хребта, нет стержня», кроме того, он раздражен тем, что «свои отчеты и доклады Театральная секция пишет так, что из них ничего не понять»[1141].

Но дело не в отдельно взятой, той или иной претензии, а в предрешенном исходе. Помимо общих изменений в стране, значение имели и вполне конкретные обстоятельства: конкуренция людей (и организаций) некомпетентных – с профессионалами.

Напомню, что параллельно с созданием Академии, вобравшей в себя заведомо «буржуазных» консервативных ученых, в феврале 1921 года Лениным был подписан Декрет об организации Института красной профессуры. С самого начала работы Институт испытывал серьезные трудности как с набором преподавательского состава, так и со слушателями, которых приходилось мобилизовывать из рядов Красной армии, заинтересовывая сохранением довольствия (и первые месяцы ИКП даже находился на довольствии Красной армии, только к концу 1921 года перейдя на бюджет Наркомпроса).

Новое учреждение ставило своей целью подготовить должное количество марксистов, которые в дальнейшем осуществили бы перевод высшего образования в области общественных наук на правильные идеологические рельсы. Но не только общественных наук: ИКП формировался как «институт по выращиванию марксистских „методологов широкого профиля“»[1142], независимо от специализации, будь то естествознание или литературоведение. К середине 1920‐х, осуществив несколько выпусков студентов, нуждающихся в местах службы, ИКП не мог не видеть в лице Академии преуспевающего конкурента на поле гуманитарных знаний. И «красная профессура» начала отвоевывать пространство и финансы, тем более что конъюнктура этому весьма способствовала. Авторитетная же экспертиза признанных ученых, о которой немало говорилось во время создания Академии, вскоре оказалась не просто ненужной, но, пожалуй, и вредной, как и гахновская гуманитарная интеллигенция.

20 июня 1930 года на Комиссии по чистке отчитывается Президиум ГАХН[1143]. Присутствуют Коган, Морозов, Амаглобели, Пельше и Челяпов.

Выступая на Президиуме ГАХН перед Комиссией по чистке аппарата, Коган жалуется, что «ГАХНу приходится работать в атмосфере недоверия и предубеждения, порожденного критикой работы прежнего состава». И перечисляет события последнего времени: троекратный переезд Академии, значительное сокращение штата, сокращение ассигнований на научную и издательскую работу – все это мешало Академии работать с полной отдачей сил. Но он уверяет, что ГАХН марксизируется, в нее привлечены работники-коммунисты и Академия непременно пойдет в ногу со временем. Заметка об отчете президента Академии будет напечатана в газете под заголовком «Перестраивается ли ГАХН?»[1144].

Следующий протокол от 14 июля сообщит, что с 1 июля из Теасекции отчислен Филиппов. Амаглобели выделен из Теасекции в качестве представителя ГАХН в Комиссию по чистке[1145]. И принимается еще одно решение: «Ввиду того, что ГАХН находится в процессе обновления <…> считать целесообразным отказаться от заграничных командировок»[1146].

18 июля на имя президента ГАХН Когана приходит телефонограмма из Наркомпроса, информирующая, что в ближайшее время нарком просвещения Бубнов А. С.[1147] намечает созыв совещания драматургов и театральных критиков и поэтому желательно получить от ГАХН проработанный материал, характеризующий положение дел на этом участке и, в частности, «по таким разделам:

1. Общая характеристика роста театрального дела, основные направления, как театр обслуживает индустриализацию страны и коллективизацию сельского хозяйства, достижения в оформлении материала и т. п.

2. Характеристика буржуазного театра (что имеется за последнее время).

3. Роль драматургов и театральных критиков в перестройке театра.

4. Лицо современных драматургов и театральных критиков (количество, характеристика по основным направлениям, рост молодежи, как идет выдвижение из среды рабочих и крестьян, и т. п.).

5. Состояние научно-исследовательской работы в этой области и насколько она оказывает помощь театру, драматургам и театральным критикам.

6. Ваши предложения к совещанию.

Разумеется, что данные материалы должны охватывать не только столицы, но и провинцию, и желательно особо отметить положение дела на деревенском участке.

Эти материалы необходимы к 10 августа»[1148].

Консультант наркома Т. Головенченко[1149].

Но все в отпуске до 6 сентября.

27 июля Морозов просит согласовать с Амаглобели отказ в подготовке материалов для готовящегося совещания в требуемый срок. В секретариат наркомата отправляется письмо:

«В ответ на Ваше отношение за № 30 от 9/VII с. г. Президиум Теасекции ставит вас в известность, что в настоящее время ввиду каникул научного состава Академии (с 6.VII по 6.IX.30 г.) Секция не может дать в намеченный Вами срок проработанных материалов для предполагаемого совещания драматургов и театральных критиков.

В случае если срок созыва совещания будет отодвинут, Секция [сочтет своим долгом включить в план своих занятий] (часть фразы в квадратных скобках зачеркнута. – В. Г.) проработает вопросы совещания и подготовит все, что ей поручено Вами.

Самый созыв совещания весьма своевременен. Особенно важным кажется нам всестороннее обсуждение проблемы театральной критики и ее ближайших задач <…>

Президиум Теасекции высказывает пожелание, чтобы перед созывом намеченного совещания секретариат наркома организовал предварительное заседание представителей всех заинтересованных театроведческих и драматургических учреждений для детальной проработки организационных моментов и самой повестки будущего совещания»[1150].

27 июля 1930 года, в нарушение привычных академических летних вакаций, собирают заседание Президиума, в котором принимают участие Коган, Морозов, Пельше. Пунктом вторым слушается «информационное сообщение о ходе чистки аппарата ГАХН и о выводах Комиссии»[1151] (доклад И. П. Агапова). Реакция Президиума: «Принять к сведению».

Теасекция собирается лишь осенью. «19 сентября с. г. в 6 час. вечера состоится совещание Театральной секции ГАХН по вопросу о современном состоянии театрального дела в СССР»[1152]. На совещании зачитаны четыре доклада. Тексты выступлений переданы в комиссариат 3 октября 1930 года.

В «Материалах к совещанию драматургов и критиков по вопросу о современном состоянии театрального дела в СССР» сообщалось:

«Нужно отметить, что вся научно-исследовательская работа до последних лет была сосредоточена в руках формалистов и идеалистов (ленинградский ГИИ) и в руках идеалистов и эклектиков (ГАХН до реорганизации). Подсекции марксистского театроведения Комакадемии насчитывается всего 1½–2 года существования. Марксист[ов], а тем более коммунистических сил Теасекции ГАХН даже в настоящее время насчитываются единицы»[1153].

Спустя месяц, 22 октября 1930 года, на заседании Комиссии профессионального театра планы работы обсуждает уже новый состав Теасекции: председатель – Н. Л. Бродский, ученый секретарь – И. М. Клейнер. Присутствуют: Л. Я. Гуревич, Н. Д. Волков, П. А. Марков, В. В. Яковлев, Б. В. Алперс, Н. М. Горчаков, В. А. Павлов, А. В. Февральский. (Волкова отчислят из штата одним из последних, осенью 1930 года.)

Уже нет в живых Н. Е. Эфроса и Бахрушина. Арестованы Мориц, Петровский, Ярхо. В ссылке Филиппов и Поляков, позднее туда же отправятся Шпет и Сахновский.

Профессуре, становление которой пришлось на рубеж XIX–XX веков, не так просто было осознать происходившую на глазах смену ценностей в послереволюционной России, ненужность «излишней» учености, не направленной впрямую на задачи промышленного производства, повышения урожайности, укрепления обороноспособности и пр. Опосредованную же связь и влияние научных открытий на развитие страны в отдаленной перспективе в органах новой власти мало кто был способен увидеть. Последовательное вытеснение науки на периферию, повсеместное распространение требований лояльности и поведенческой гибкости меняло самый состав действовавших, отсеивало негодных, рекрутировало иной человеческий материал. То, что он не годился для решения собственно исследовательских задач, было осознано далеко не сразу. Свобода самоотдачи, неподдельный научный интерес, интеллектуальная страсть сменялись «производственными планами», подчинением, дисциплиной, наконец – просто страхом. Высокий профессионализм виделся (и уничтожался) с особой ненавистью как непостижимый вид человеческого превосходства, связанный с неотторжимостью социального капитала от личности, им владеющей.

Уходили общетеоретические дискуссии, побеждала узкая утилитарность. Лишь прикладные знания оказывались нужными. Первородство чистого научного знания сменялось сбором «полезных» сведений и – готовностью исполнить любой заказ власти. Со временем побеждало узколобое представление о человеке как функции общегосударственных задач, понимаемых как задачи производственные, хозяйственные. Заканчивая книгу о работе актера над собой, на страницах которой Станиславский размышлял о «жизни человеческого духа», автор вдруг осознавал, что «о духе уже писать нельзя»[1154].

Исследователи Теоретической подсекции Теасекции ГАХН, многообещающе начинавшие, были остановлены на первых подступах к проработке философии и теории театра. Создать сколько-нибудь завершенную театральную методологию и терминологическую систему в те несколько лет попросту не успели.

Изложенная целостная программа изучения театрального искусства должна была быть решена в серии научных докладов, подготовленных, прочитанных и коллегиально обсужденных на заседаниях Театральной секции ГАХН, ее различных, узкоспециализированных подсекций (методологической, теоретической, изучения творчества актера, истории театра, изучения зрителя, современной драматургии, мастерской режиссуры и пр.).

К концу 1920‐х годов театроведческие работы исследователей-немарксистов были изгнаны из открытой печати. Пафос высокого профессионализма, поиска научной истины подменялся ценностями общедоступности, массовости. Теория театра вытеснялась критикой, театроведческой беллетристикой. Не будучи обсужденными, проблемы остались нерешенными.

На место общих рассуждений, предположений и субъективных утверждений могло бы прийти знание фактической стороны дела. Но ярко и многообещающе начавшееся изучение феномена театра было прекращено, произошел, по формуле математиков, «разрыв непрерывности»: традицию насильственно обрубили, ее носителей преследовали, они вынужденно рассеялись в пространстве иных занятий.

С исследованиями ученых ГАХН в различных областях начнут знакомиться лишь в два последние десятилетия. Теоретическое наследие Теасекции до настоящего времени остается практически неизвестным.

Жизнь после смерти. Научные результаты теасекции ГАХН в исторической перспективе

В начале – середине 1920‐х годов, во время дискуссий в Театральной секции ГАХН, с ее ветвящимися подсекциями, отделениями, лабораториями, будто «стало видно далеко – во все концы света».

Вещи виделись новыми глазами, тексты оживали в неожиданных прочтениях, наука, занятая изучением божественной игры, – театра – не пребывала, а становилась.

Перевертыш революции, дьявольски поменявшей местами верх и низ, снеся устойчивые представления о добре и зле, спровоцировал – для сравнительно немногих счастливцев – выброс интеллектуальной энергии. Филологи-формалисты принялись делать новую историю литературы, будто сбросив вериги консервативного ее «ведения». Среди прочего в их работах откликнулись поднятые «низы» – литераторы третьего ряда, которыми занялось новое поколение любопытствующих ученых. Да и одна из ключевых идей (накопление изменений внутри старой литературной системы, ведущее к переходу форм и жанров бытового письма – в высокую литературу, и, напротив, спуск прежних ее «высоких» образцов в тривиальность литературы массовой) – тоже, по-видимому, была переносом (переводом) случившегося социального катаклизма в сферу научных концепций.

Театроведы не менее филологов оказались чутки к воздуху эпохи, его скрытым токам.

Видя зачастую дальше многих, глубоко ощущая всю немыслимую сложность произошедшего в октябре 1917-го в России, гахновские интеллектуалы по мере сил пытались содействовать примирению разных слоев общества, используя единственно верный для этого инструмент: приобщение к культуре. И театр был идеальным пространством для этого. В стране, официально сообщившей миру о своем будто бы тотальном атеизме, он оставался и местом объединения людей, средством вчувствования, проникновения в духовный мир в обычной жизни закрытого «другого», и – местом аккумуляции «мнения народного», того, что позднее будет названо «общественным мнением».

Театр как культурный институт в 1920‐е годы – и жизнеспособный, и, более того, – жизнетворящий организм. Внимательный современник свидетельствовал: «Были случаи, когда примирение с новым строем начиналось через театр, когда здесь рождались в душе темных и предубежденных масс первые многообещающие проблески вдумчивого отношения к великой социальной трагедии наших дней»[1155].

В высшей степени конкретное, чувственное, «дышащее» искусство, живая энергия актера, его эмоции конституируют сценическое действие. В личности актера, через него – в скрытом, «растворенном» виде репрезентируются центральные темы современности, ее мораль и этика, целеполагание и пафос. В 1924 году, уже из‐за рубежа, П. Муратов писал о тех, кто полагал театр никому не нужным излишеством: «…„есть нечего, а театр завели“. Совершенно верно, завели театр, и не только завели, а любят и не откажутся от него, даже если есть нечего, потому что театр ведь тоже суббота, ради которой жив человек»[1156].

Десятилетие 1920‐х, революционным образом обновив проблематику жизни, кардинально обновило и язык, на котором спорили, пытаясь ее осмыслить, художники.

Российский театр 1920‐х годов с его сценическими шедеврами, вошедшими в историю русского и мирового искусства, складывался в культурном ландшафте перехода от «классического периода» XIX века к авангарду, на пересечении художественных течений, новейших филологических теорий и начавшегося изучения истории мирового театра.

В Теасекции ГАХН шел процесс становления театроведения как науки: отыскивалось определение предмета занятий, аргументировалась самостоятельность природы театрального искусства, происходило выделение единицы исследования, вырабатывался научный язык (ведь там, где уже существует сложившаяся традиция, работает и рафинированный, точный, способный выразить все тонкости предмета язык); уточнялась роль зрителя как компонента, завершающего акт театрального творчества. Театр как искусство обретал некую первоначальную дефинитивность, вводился в сферу научной рефлексии.

Сама концентрация сильных умов в едином месте, создавшая качественно иную в сравнении со среднестатистической среду и повысившая интеллектуальную конкуренцию, дала мощный приток идей. Но для утверждения театроведения как сложно организованной гуманитарной науки времени было отпущено слишком мало.

И дело не в том, что книги гахновцев не выходили – всего за пять-шесть лет Н. Е. Эфрос выпустил «Московский Художественный театр. 1898–1923» (М.: Госиздат, 1924); Сахновский – «Крепостной усадебный театр. Краткое введение к его типологическому изучению» (Л.: Колос, 1924), у него же дошла до верстки (но так и не была напечатана) книга «Театральное скитальчество»; Марков опубликовал книгу «Новейшие театральные течения» (М., 1924); Гуревич – «Творчество актера. О природе художественных переживаний актера» (М.: ГАХН, 1927) и «К. С. Станиславский». (М.: Теакинопечать, 1929); Волков – двухтомник о Мейерхольде (и работал над третьим томом); Филиппов – «Беседы о театре. Опыт введения в театроведение» (1924), «Малый театр» (М.: Теакинопечать, 1928) и (совместно с А. И. Могилевским и А. М. Родионовым) «Театры Москвы. 1917–1927» (М.: ГАХН, 1928); Б. И. Ярхо напечатал работу «О границах научного литературоведения» (Искусство. 1925. № 2; 1927. № 1) – и все они востребованы по сию пору. А еще были книги и статьи Тарабукина, Шпета, Якобсона…

Но интеллектуальная энергия, бурлившая в докладах и их обсуждениях, намного превосходила значение и смысл отдельных, частных монографий, обещая создание научного проекта совершенно иного теоретического масштаба. Вот его-то реализовать не удалось. Великолепное здание целостной науки о театре, мреющее в сознании исследователей, напряженно работавших в Теасекции, так и осталось, подобно совершенному спектаклю, лишь в воспоминаниях тех, кому посчастливилось присутствовать при его создании, да еще фрагментах тезисов, стенограммах обсуждений, планах… Ученые, столь многообещающе начинавшие, были остановлены на первых подступах к проработке философии и теории театра.

Оттого невозможно переоценить роль заседаний в ГАХН, где читались и обсуждались доклады, так как долгое время идеи – и даже открытия – оставались неизвестными и сравнительно узкому кругу специалистов. До печати не дошли труды Флоренского, его мысли получили некоторое распространение лишь благодаря устным выступлениям (так, цитируемая в книге работа была написана на основе курса лекций, прочитанного автором во ВХУТЕМАСе, и оставалась не опубликованной в России вплоть до 1982 года). Степун перед высылкой успел напечатать всего одну статью, а книгу целиком издал уже в Берлине[1157]. Молодому сотруднику Академии А. В. Лосеву работу «Диалектика художественной формы», ныне классическую, в 1927 году пришлось публиковать за свой счет, и т. д. А статьи Шпета, в начале 1920‐х имевшего официальное признание, хоть и вышли в свет, не получили должной оценки и не обрели, сколько можно судить, реального влияния на умы людей театра.

Невозможно не заметить при чтении примечаний к биографиям гуманитарной интеллигенции десятки раз повторяющееся: «расстрелян» («умер в тюрьме», «погиб в лагере…», в ссылке…). Это не дает забыть о том, каким было время, в которое пришлось работать ученым, мирным филологам, историкам театра, режиссерам. В темные времена тех, кто склонен к размышлениям и не хочет лгать, не спасает никакая профессия.

«В темные времена бессилия бегство из мира всегда оправданно постольку, поскольку мы не закрываем глаза на реальность, но постоянно имеем ее в виду как то, от чего мы бежим. <…> Поэтому же подлинная сила эскапизма берется из гонений, и личная сила убегающих растет с ростом гонений и опасности, – это размышления современного философа. – Мы еще помним, что для мышления требуется не только ум и глубокомыслие, но и мужество»[1158].

И театр, и наука о театре исследуют человека, перемены в его психологии, через него говорят об обществе и процессах, идущих в нем. Искусство сцены фиксирует перемены в образах, актер демонстрирует собой, своей игрой новые типы человеческой мотивации и поведения. Театроведение же способно идти дальше, переводя мир чувственных образов на более строгий, частично понятийный язык.

Вспомним, с какими умонастроениями приступали сотрудники новообразованной Академии к работе.

Возможно, наиболее точно сущность самоощущений недавних профессоров, приват-доцентов и студентов российских университетов выразил Н. Е. Эфрос: «Даже наиболее отгораживающийся от революции, думающий, что его душевная сердцевина, его психика не захвачены революционными вихрями, не потрясены в великом сдвиге, – только еще не осознал, не дал себе отчета, как многое и как значительно изменилось в его душевном мире, до самых укромных уголков этого мира, перестроилась психическая подпочва, изменились острота восприятия, тон чувств, реакция на впечатления.

Если не сознательно, то подсознательно переоценены многие ценности, может быть, – самые крупные. Пускай даже переоценка в разных душах шла в разных направлениях, но она шла всюду, и следы этого пролегают глубоко. Все стали иные»[1159].

При этом еще и в 1925 году, спустя восемь лет после октябрьских событий, безусловным сотрудничество с советской властью не было. Об этом можно судить, например, по репрезентативной статье президента ГАХН Когана, в которой автор даже как-то меланхолично констатировал: «…наибольшую пользу принесет в наше время тот, кто сумеет привлечь наибольшее количество квалифицированных специалистов и побудить их работать для советской власти»[1160]. Из фразы явствует, что это было непростой задачей.

Само учреждение Академии, возникшей по инициативе властей, означало взятие под контроль и строгую регламентацию деятельности ученых, включение их в государственные планы, конкретику задач. К исходу 1920‐х это обозначилось со всей определенностью и стало началом конца ГАХН.

Необходимо сказать и еще об одном, принципиально важном обстоятельстве. В последние годы принято рассматривать ГАХН как замечательный образец организации вольнолюбивых ученых, своеобразную Телемскую обитель первого десятилетия советской власти. Стоит уточнить положение вещей. Если отступить на шаг назад, становится очевидным, что ГАХН была, скорее, единичной уступкой, свидетельством оскудевания былого богатства разнообразных гражданских, научных в том числе, обществ, клубов, союзов, которые существовали в России в первые годы XX века. «В 1912 году в одной только Москве действовало более шестисот ассоциаций, около пятисот существовало накануне Октября в С-Петербурге»[1161]. Гражданские институты и добровольные общества активно действовали в таких областях, как наука и техника, литература и искусство и т. д. В предреволюционные годы негосударственные институты укрепляли свои позиции, создавая начатки гражданского (и интеллектуального) общества в России. «Для многих представителей московской интеллигенции 1900‐х годов – актеров, художников, музыкантов, литераторов и др. – проведение времени в Литературно-художественном кружке было обязательным. Они так привыкли к его посещению и общению там, что не мыслили себе возможности провести вечер где-то в другом месте»[1162].

Но в течение 1920‐х годов одно за другим эти общества и кружки исчезали. Так, научное Общество любителей русской словесности, созданное московской профессурой в 1811 году, устраивавшее литературно-музыкальные вечера, научные дискуссии, проводившее выставки, инициировавшее издание Толкового словаря В. И. Даля и пр., находящееся, казалось бы, вне какой-либо политической конъюнктуры, закрыли одновременно с разгоном ГАХН в 1930 году. И укрепившееся в начале XX века существование различных объединений деятелей науки, литературы, театра, музыки, изобразительного искусства в случае с ГАХН было всего лишь использовано властью. Понимание этого обстоятельства никоим образом не уменьшает значения Академии, остававшейся одним из немногих островков в разливанном море насаждаемого невежества, но еще раз подчеркивает всю драматичность ее положения.

Уже при организации ГАХН А. В. Луначарский говорил: «Нам нужно создать академию, которая подготовляла бы людей, могущих быть носителями государственной политики в области искусства»[1163] (курсив мой. – В. Г.). То есть целей своих власти отнюдь не скрывали, и открытый диалог, дискуссии первых годов существования Театральной секции Академии были, как очевидно сегодня, не расцветом интеллекта и пиршеством духа, а скорее излетом, завершением традиций русского философствования об искусстве в советизирующемся обществе. Лишь спустя десятилетия, в воспоминаниях проживших жизнь в другом времени, времени окаменевшего советского регламента, ГАХН предстала окутанной дымкой призрачной свободы, вольным цветением индивидуальных исследований и пр.

Историк А. Я. Гуревич писал о почти коперниканском перевороте в гуманитарных науках (в частности, в истории, разработке статуса истории как отрасли знания), произошедшем в 1920‐х годах благодаря неокантианцам и уходу от позитивизма. «Историки этого направления <…> исходили из мысли, что историческое исследование не опирается просто на собирание фактов <…> что история изучает прежде всего проблемы»[1164]. Но это значит, что не только литературо-, но и театроведение в 1920‐е годы развивалось в русле общемировых тенденций. И не вина ученых ГАХН, что им не было позволено завершить исследования.

Сегодня полуразрушена среда, способная рождать идеи и гипотезы, как собственно профессиональная, так и предельно широкая, воспринимающая – в масштабе страны. Стали тише эхо, резонанс, отклик. И хотя можно с уверенностью утверждать, что театр вновь находится в фокусе общественного внимания, вызывает сомнение – нужно ли его научное изучение?

Слом гуманитарного образования в школе и вузе, приведший к отсутствию реального исторического знания (в том числе забвению важнейших отечественных научных свершений начала прошлого века) и тем более какого-либо философского основания, не мог не сказаться на качестве научного поиска отечественного гуманитария. Мировоззренческая неотрефлектированная инфантильность взращенного в советской стране типа ученого с определенным способом профессионального поведения[1165] привела к тому, что сегодня театроведение, занявшись сугубо историческими исследованиями, избегает общественно-культурной проблематики.

Не стало и запроса на теорию театра, и эта пауза тянется по сегодняшний день. На протяжении длительного времени невозможно вспомнить театроведческих научных дискуссий общетеоретического порядка. Между тем терминология предмета по-прежнему несистемна, критерии оценок не всегда ясны, зачастую некорректна и их аргументация. И если исторические разыскания в последние двадцать лет идут успешно (хотя и осуществляются сравнительно малой группой театроведов), то исследования методологического характера и тем более размышления о философии театра, на наш взгляд, ныне (за редчайшим исключением) оставлены.

В общественное сознание внедрены (и в нем укоренились) расхожие фальшивые утверждения. Философы? Ну, это мертвые схоласты. Историки? При чем здесь они? Театр – это ведь про сейчас. Литературоведение? Все знают, что сцена – искусство самостоятельное, а оно занято всего лишь словами…

Театроведению недостает более тесных связей с наработками историков и филологов последних десятилетий. Не случайно сегодня в новейших исследованиях пишут о Шпете и Флоренском, Б. Ярхо и Выготском: начата реконструкция теоретического единства, замысленного в 1920‐е годы. Ср., например: «Шпетовская семиотика человекомерна <…> Объектом ее изучения является совокупность внутренне обусловленных знаков, которые воспроизводит и воспринимает человек в коммуникативном и творческом процессе»[1166]. Что может быть ближе этим положениям, чем искусство театра? Подхватить и продолжить идеи Волкова, Сахновского, Якобсона остается задачей театроведов.

Уже говорилось о девальвации слова, произошедшей на протяжении XX века и продолжающейся сегодня. Искусство невербальное – визуальное, пластическое, телесное – напротив, расширяло и расширяет свои возможности, рождая новые формы, заменяя слово жестом. Но мир, человеческое сообщество не может полноценно существовать и развиваться в пространстве безмолвия, а также фейков, постправды, смешения верха и низа, правды и лжи, неразличимости черного и белого, зла и добра. Слову предстоит отвоевывать свое предназначение, осуществляя задачи понимания человека человеком, настаивая на преемственности идей.

Незаросшие разрывы дают о себе знать. Современные теоретики актуального искусства, как отечественные, так и западные, определяя рамки и границы театрального действия, исследуя феномены последних десятилетий (перформансы, театральные квесты и пр.), к сожалению, незнакомы с давними философскими и методологическими дискуссиями Теасекции ГАХН и не могут ни опереться на них, ни от них оттолкнуться. Поэтому одной из самых полезных и плодотворных тем сегодняшних исследований мне представляется изучение истории идей в российском театроведении, трансляции (и трансформации) смыслов, проявляющихся в смене структур и конструктивных приемов театрального искусства. И мы обращаемся к научному наследию наших предшественников, людей, давно пребывающих «идеже несть», чтобы познакомиться и заново оценить как понятое и сделанное ими, так и современные теории и концепции.

Не связав разорванные нити, невозможно обрести прочную основу для сегодняшней театроведческой работы. Хочется надеяться, что запоздавшее на целый век знакомство с наследием Театральной секции Академии послужит толчком развитию науки об искусстве театра.

К главе 2. Документы 1924 года

Вечер в память Николая Ефимовича Эфроса в годовщину его смерти 6 октября 1924 года в Московском Художественном академическом театре

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 4. Л. 6–39

Вл. Ив. Немирович-Данченко. Приглашаю всех присутствующих почтить память покойного Николая Ефимовича Эфроса.

Прошел год. Когда зашла речь о сегодняшней гражданской панихиде, я думал, что мы будем спокойней, потому что прошел целый год, прошли долгие месяцы. Но сегодня нас охватило такое чувство, как будто не год прошел, а всего несколько дней. И тем не менее всем нам легче осмотреться, нет той трепетной неожиданности, которая поразила нас год тому назад, вырисовались и глубже, резче вскрылись и определились те черты Николая Ефимовича, которые не в одном из нас вызывают благодарную память и которые собрали нас сюда сегодня.

Следующие ораторы поделятся своими воспоминаниями, постараются более или менее набросать портрет Николая Ефимовича, как он им представляется, или расскажут некоторые типичные случаи, я должен был только открыть наше сегодняшнее собрание, но я не могу удержаться от того, чтобы не сказать несколько слов о главнейшей черте его индивидуальности, такой черте, которая в моем представлении более всего рисует Николая Ефимовича.

Как театральный критик Николай Ефимович стоял довольно одиноко, так одиноко, как одиноко стоит какое-то великолепное, здоровое дерево среди поросли приземистых, каких-то маленьких, незначительных деревьев. Я говорю о том, что кажется страшно простым, общераспространенным, доступным и потому довольно часто чересчур переоцененным – это о любви его к искусству.

Кто теперь и давно уже не говорит об искусстве, кто не говорит, что для него театр – все или что для него театр – жизнь? Но если всмотреться, то можно увидеть, что в огромном большинстве эта любовь не что иное, как влечение к каким-то краскам, какому-то орнаменту искусства, ко всему тому, что человек может находить в искусстве, – но не по существу, не к глубинной сущности этой любви.

Говорят о любви к искусству как о праздничной забаве, говорят о любви к искусству как любви в высшей степени корыстной, говорят о любви к искусству совершенно спекулятивной. И в конце концов, когда начинаешь вдумываться, видишь, что любить искусство тоже нужно уметь. Эта любовь к искусству тоже может быть талантлива, или корыстна, или бездарна.

Когда мы стараемся проанализировать деятельность тех лиц, которые из этой любви к искусству делают свою специальность, деятельность театральных критиков, к числу которых принадлежал Николай Ефимович, что мы видим? Мы видим, что из рядов многих, горевших пафосом любви, восторга на протяжении 70–100 лет, из этих театральных критиков, о которых мы нередко читаем, что они отдали свое дарование любви к искусству, остается три-четыре имени, едва ли больше. Все остальные предаются заслуженному забвению в лучшем случае, а в большинстве это люди, корыстно любившие искусство.

Что же представляла собою театральная критика в последние годы жизни Николая Ефимовича и что она представляет собой теперь? Само собой разумеется, что теперь это нечто совершенно ужасное именно в смысле полнейшей спекуляции этой «любовью к искусству», неинтересной и бездарной.

Что значит любить искусство? Любить искусство – значит отдавать ему всю правду своей души, самые нежнейшие стороны своей души. Это значит отдавать совершенно бескорыстно все свои силы, любить выше всего, что человека окружает. Любить искусство – это значит отыскивать самые нежнейшие краски <своей натуры>, искать самые яркие выражения, чтобы все это нести в дар искусству. Кроме того, нужно обладать талантом заразительности этой любви.

Вот такой любовью к искусству, такой великолепной, нежной, светлой, характеризуемой всеми прекрасными терминами, которые можно выбрать, такой любовью к искусству горел Николай Ефимович. Вот почему я и говорю, что это ставит его совершенно одиноко за все последнее время, принимая во внимание его большой талант театрального критика.

Я думаю, что пройдут еще года и без такой остроты чувств будут вспоминать ушедшего, но тем не менее вот такое отношение Николая Ефимовича заставит память о нем как о театральном критике очень крепко и сильно держаться. И я здесь как представитель Художественного театра должен сказать, что мы гордимся тем, что эти первые воспоминания о нем будут произнесены здесь, в стенах этого театра.

[К. С.] Станиславский. Мы давнишние знакомые с милым покойным Николаем Ефимовичем, но сравнительно очень недавние друзья. История нашего знакомства – это хорошая иллюстрация тех неестественных отношений, которые создавались или создаются всегда между артистом и критиком, причем в данном случае это иллюстрирует неправоту отношения артиста к критику.

Я помню Николая Ефимовича еще гимназистом, потом студентом. Он жил над квартирой Комиссаржевского[1167], отца Веры Федоровны Комиссаржевской[1168], у которого я постоянно брал уроки пения. И вот почти каждый день, являясь на урок, я встречал Николая Ефимовича, который торопливо выходил из двери или спускался по лестнице, для того чтобы спешить куда-то в театр. Потом прошло время, я был уже артистом, выступал в спектаклях, считал себя знаменитым актером, гением, а он из милого гимназиста превратился в симпатичного студента. И тут он сразу в моих глазах стал перерождаться.

Это перерождение, актеры знают, оно происходит после первой неблагоприятной критики. И вот он стал становиться для меня все чернее, все злее, все несправедливее, каждая его рецензия это именно против меня было написана, я чувствовал, как он ночь сидел и писал, чтобы именно мне во что бы то ни стало сделать какую-то ужасную неприятность. И все, что он говорил, я знал, что это он лишь выдумал, что быть этого не может, во мне росло такое чувство, что мне даже дарили какие-то картинки со злыми лицами, что вот, дескать, кто это написал, и в соответствии с этим это был мой личный враг. Мне стыдно признаться, но в такие минуты хочется признаваться и открываться. Когда вспоминаешь этого добрейшего, этого милейшего, этого нежнейшего человека, просто нельзя себе представить, что у меня были – правда, секунды, может быть, одна минута, – мне стыдно признаться в этом, – когда я брал пистолет, чтобы идти с ним объясняться.

Театральные взаимоотношения могут видоизменять людей. До чего они могут делать человека несправедливым, какие очки, какое кривое зеркало они создают, когда вопрос касается маленького актерского самолюбия!

Прошло много лет. Я стал умнее. Многое из того, что говорил Николай Ефимович, я уже познал на практике. Я должен был прислушиваться к нему – он заставил меня прислушиваться, потому что актер, конечно, инстинктивно ищет то лицо, которое может отражать его искусство. Тем больнее стало мне читать его критики, тем строже он мне казался, тем еще брюнетистее он представлялся мне в моем воображении. По мере того, как я читал, – а он заставлял меня читать свои критики! – по мере этого я видел себя не в настоящем, конечно, а в прошлом.

Случилось так, что мы стали видеться, но я выставлял все буфера, чтобы не приближаться к нему. Но вот как-то на лоне природы, у моря, под южным солнцем мы жили в очаровательном местечке Сен-Люмер[1169]. Песок… Совсем другое настроение… Все эти мелкие самолюбия актера остались где-то позади. И тут вдруг я вижу, как на моих глазах совершается новое преображение. Я не знаю другого такого человека, который так отрекается от своей собственной жизни для того, чтобы жить жизнью других.

Я больше не видел, чтобы доставляли человеку такую радость, как ему, самые маленькие, самые скучные услуги другим. Я просто глазам своим не верил, видя, что Николай Ефимович превратился в какую-то почти няньку при детях. Он мог быть с детьми, затем он бежал исполнять какие-то самые маленькие, какие-то хозяйские дела и нужды. Он делал это с такой любовью, с такой нежностью, что вдруг передо мной начинал расти образ нежнейшего человека, который относится именно ко мне лично – не говоря уже о театре – с какой-то исключительной нежностью.

Когда мне пришлось по поводу какого-то юбилея, не помню, какого, говорить с ним и рассказывать историю нашего театра, я видел, с какой нежностью, с какой торопливостью и нервностью он записывал любимые факты из жизни театра. Я почувствовал здесь всю прежнюю историю нашего знакомства. Я понял, что те критики, которые он писал, писались не жестким пером. Напротив, эти критики были переполнены настоящею нежною любовью, желанием удержать человека или целое учреждение от опасного шага. И вот в таком состоянии моего отношения к нему мы подружились.

Мы не были такими друзьями, которые сходятся часто и открывают постоянно свои души. Это нежное чувство к нему не изменилось. И теперь, когда я узнал о его смерти где-то далеко, в Америке, я почувствовал, что какая-то струна в душе порвалась, что что-то из очень далекого, нежного, важного для меня как артиста, человека и представителя театра ушло, чувства какие-то исчезли, порвались, т. е. не чувства порвались, а ушел тот человек, который был так нужен нам в жизни театра.

Последний его труд был о нашем театре[1170]. Волнения его последние были о нашем театре. Может быть – кто знает? – не ускорили ли несколько эти волнения его смерть. Все это вместе взятое наполняет душу каким-то самым нежным воспоминанием о нем. Он украшается в воспоминании каким-то ореолом. Воспоминание о нем мне лично и, вероятно, каждому, кто помнит его деятельность и отношение к нашему театру, чрезвычайно дорого. Это чувство к нему остается необыкновенно нежным, благодарным и никогда не забываемым[1171].

[В. И.] Качалов. И мне хочется поделиться хоть какими-нибудь немногими словами об Николае Ефимовиче… Я знаю, что не сумею – не хватит слов и уменья – рассказать обо всей моей любви к нему, о моей умиленности и благодарности ему за все дорогое, большое, что он вносил в мою жизнь, живя и общаясь со мной многие годы.

На одной черте его образа я немножко остановлюсь. Попытаюсь о ней рассказать.

Была в его личности, вообще очень цельной и гармонической, одна такая черта, которая меня особенно пленяла, которую я сейчас так живо ощущаю, как будто она и сейчас продолжает излучаться от него. Это его кротость. Особенная. Совсем необычная. Непередаваемая для тех, кто мало его знал. Трудно передаваемая. Я почти уверен, что бессилен дать вам ее почувствовать. Но хочется о ней сказать. Из той же благодарности хочется остановиться на ней. Из благодарности, потому что она и сейчас помогает мне жить. Ощущение именно этой его кротости помогает жить. И мне кажется, эту черту не все и не часто отмечали в нем, а для меня она делается с каждым днем все более и более дорогой.

Его кротость не была философией, не шла от ума, не была какой-нибудь «точкой зрения», и не знаю, из каких элементов она рождалась и чем питалась, делаясь с каждым днем все ярче и выразительнее. Я не знаю. Но с ней ему было радостно и легко жить, от нее разливалась радость на окружающих, даже, может быть, тогда, когда они ее как будто и не сознавали. Но незаметно для себя заражались тихим светом от нее, бодростью, какой-то душевной мягкостью, легкостью, ясностью. Умиротворением. И не исходила его кротость от покорности или непротивления. Нет, он был очень активен. Он совсем не был «божьей коровкой». Он бывал гневен. Но светло, ясно гневен. И успокаивался не вдруг. Но именно ясно успокаивался, преодолевши свой гнев, найдя в себе силы победить и примириться с тем, что его гнев возбуждало.

Скорее, его кротость исходила из большого терпения. Но опять-таки – из какого терпения? Не мрачного, не мучительного, безнадежного, со стиснутыми зубами или с закрытыми глазами, а какого-то ясного, верящего, благостного терпения, настойчиво ожидающего впереди света и разрешения, с глазами открытыми и говорившими: потерпим еще немножко, еще немножко потерпим и будет хорошо. Не может не быть хорошо человеку на земле, потому что все-таки – как прекрасна жизнь. И стоит потерпеть, хорошо потерпеть, достойно потерпеть.

Вот, по-моему, чем главным образом питалась его кротость, – это его любовь к жизни. Приятие жизни. Любовь к жизни как к факту, любовь к самому процессу жизни. Даже больше: влюбленность в жизнь. Но опять-таки не бурная, не жадная, не самосжигающая и никого не обижающая, а все та же кроткая, тихая, но упорная и терпеливая. Благословляющая любовь к жизни. Любовь, всегда находящая себе оправдание в том, что – сколько же хорошего на свете, как хорошо, несмотря на все – жить. Жить, дышать, общаться с Богом, с природой, с людьми.

Больше всего я умилялся им в этой его кроткой любви к жизни, когда мы живали вместе в деревне. Тут он весь сияние, весь – беспрерывная улыбка. В городе, в сутолоке, заваленный делами, часто окруженный неприятными ему людьми, он иногда хмурился, даже раздражался, очень уставал даже и тогда, когда жизнь была и более легкой. В деревне он весь оживал, какая-то детская резвость пробуждалась в нем. Ему не хватало часов в дне, чтобы нарадоваться на жизнь. Он вставал всегда раньше всех и бежал в поле, в лес, на реку. И ложился спать последним, засыпая всегда в одну минуту. Он не был в деревне только созерцателем, поэтом или философом, или только отдыхающим дачником-горожанином, и не был типичным деревенским жителем, хозяином, что ли, а на все и всячески откликался душой и телом, все радости деревни вмещал в себе.

Он где-то пропадал один, и счастливый возвращался с какими-то необыкновенными грибами или ягодами, или букетом полевых цветов «для Надюши»[1172], иногда весь вымокший под дождем, или где-то провалившийся в ручей, или увязнувший в болоте. А то вдвоем с Надеждой Александровной закатывались куда-нибудь на большую прогулку и часто возвращались поздно ночью, иногда оба сконфуженные, потому что сбивались с дороги в горячих отвлеченных спорах. Оба плохо видели и куда-то проваливались в воду или попадали в какие-то непроходимые чащи или дебри.

В разное время мы живали с ним в деревне, живали и в просторных помещичьих усадьбах, живали, помню, и в тесных крестьянских избах, и в заброшенных, мало приспособленных для жилья чьих-то брошенных домах, как последнее лето в Алексине. И везде всегда было ему хорошо.

И нельзя сказать, чтобы он только рыскал по лесам и носился по полям. Нет, он любил бывать с людьми, и особенно с детьми, которых он умел любить и которые обожали его. Когда, бывало, мы живали в благоустроенных усадьбах, он запальчиво и темпераментно играл с детьми в крокет. И так же по-детски серьезно и всецело отдавался игре, всякой забаве и шутке. Рисовал ребусы, изощрялся в шарадах, эпиграммах и всяких юмористических стихах. Совершенно исключительно любили и тянулись к нему дети – и свои, близкие к своему дяде Коле, и совсем чужие, крестьянские, которые, бывало, издали кричали: «Вон Смирнов идет, Смирнов!» – и неслись к нему навстречу.

И всякая молодежь его обожала. Как раз последнее лето я проводил с ним в обществе студийцев Малого театра. Он входил вплотную во все их интересы – личные, артистические и даже хозяйственные, был их настоящим другом.

Был в нем неистощимый родник тихой, нешумной, но радостной энергии. Он успевал и что-то писать, и проглатывал толстые журналы, бегал в город или на станцию за почтой, получал и отсылал корректуры, получал газеты и с жадностью набрасывался на них: тишина, душевный покой и созерцание уживались в нем с громадным интересом к современности, к мировой жизни, и пульс журналиста не утихая бился в нем.

Когда жизнь в деревне перестала быть дачной или комфортабельной, это не только не смущало его, но вызывало еще большую энергию. Он хлопотал по хозяйству, доставал провизию, ставил самовары, колол лучины, собирал для самоваров шишки в качестве угля, подметал веником пол в доме. Вижу его: сидит на корточках и изо всех сил раздувает самовар – и держит в одной руке перо, а в другой какую-то рукопись.

И еще вспоминаю в том же Алексине: бежит по лесу, неся из студийной коммуны обеими руками горшочек с супом для заболевшей Надежды Александровны, торопится, спотыкается, скользит. Я еле поспеваю за ним и умиляюсь, и любуюсь на его чудесное в эту минуту лицо – как раз садилось солнце необыкновенно хорошо, и вся его фигура была освещена красным закатом… Он торопился, но не мог отвести от солнца сиявших глаз и радостно жмурился. А я не мог оторвать глаз от всей его фигуры, от его блаженно улыбавшегося лица. Он так засмотрелся на солнце, что налетел с горшочком на дерево, суп выплеснулся через края. Он сконфузился и продолжал бежать дальше, уже не глядя на солнце.

С этой крепкой любовью к жизни он стойко и крепко стоял на земле, несмотря на усталость в последние годы. Уже плохо работало сердце, болела левая рука, с каждым годом все больше сутулилась спина – но все же так же радовались его глаза всей жизни. Солнцу, небу, земле. Все такими же бодрыми и легкими шагами ходил он по земле. Пусть и земля будет ему легка.

[А. И.] Южин[1173]. Мы все хорошо помним Николая Ефимовича, последние годы его жизни, все мы очень остро пережили тот отрыв от нашей души, который вызван был его уходом. Но вот мне хотелось бы поделиться с вами теми моими впечатлениями далекой молодости, когда я впервые познакомился с этим милым мальчиком, с этим восторженным театралом, у которого сцена была не только второю жизнью, но была первой жизнью, а затем вторая жизнь его была та жизнь, которая окружает каждого человека.

Помню как раз, еще в начале [18]90‐х годов ко мне в театр пришел вместе с кем-то из моих знакомых по делу драматургии, с каким-то драматургом, молоденький человек, красивый, бледный, с лихорадочно горящими щеками и с бороденкой, которая не представляла ничего общего с его потом библейской громадной бородой. Мы познакомились. Мне очень часто приходилось сталкиваться с молодыми людьми, которые приходили ко мне в уборную. Но здесь почему-то меня к этому милому мальчику необычайно потянуло. Я не помню, какой шел спектакль в Малом театре. Помню только, что это был один из спектаклей классического репертуара. Кажется, играли Мария Николаевна Ермолова[1174], Федотова[1175]. Это была не то «Мария Стюарт»[1176], не то «Арий и Мессалина»[1177] – что-то классического или постановочного плана. И вот этот драматург, которого я не припоминаю, привел ко мне Николая Ефимовича, лицо которого я вижу, и сказал: «Вот это будущий хороший драматург, потому что так чувствовать сцену, так чувствовать драматический репертуар, так откликаться на то, что в публику идет со сцены, это ему даром не пройдет». Он засмеялся и ушел. Приведенный им молоденький человек поболтался несколько времени у меня и ушел.

От этого дня до его безвременной кончины прошло почти 30 лет. Я помню <его> по десятилетиям: в начале – безумно восторженным поклонником того, что появлялось на сцене Малого театра. Он был его постоянным посетителем. Я помню также, что как ни придешь к Марии Николаевне Ермоловой, он так и смотрит на нее жадными влюбленными глазами, в которых нет ничего такого, что могла вызывать эта красавица, известная артистка в молодом человеке, – это было какое-то обоготворение ее духовного, артистического существа. Не было ее бенефиса, когда бы фигура Эфроса не застилала бы собою целый ряд фигур. От него нельзя было отвести глаз. Чувствовалось, что это его собственный, его подлинный бенефис. Ему казалось, что все то, что приносит Ермоловой в смысле дара ея гению, ея громадному духовному подъему, что все это, точно часть, принадлежит ему. Он расплывался своею бесконечно милой улыбкой при каждом удачном выражении, характеризующем ее дарование, при каждом взрыве восторга, который слышался из зрительного зала. Неудивительно, конечно, что такая отзывчивость в этом человеке проявилась относительно одного из крупнейших, если не одного из самых крупных явлений современной сцены. Но я замечал, внимательно следя за ним, уже будучи близко с ним знакомым, целый ряд и литературных, и художественных интересов. Я замечал в нем и другое. Как бы мало ни была аккредитована данная артистическая сила, если только в ея сценической работе замечались какие-нибудь данные, которые могли бы на вас навеять мысль, что эта сценическая природа что-нибудь обещает, во что-нибудь может вылиться, – я почти не встречал человека, который бы с большею чуткостью умел понять это и утверждать это… То, чем поделился сейчас с нами Василий Иванович относительно его отношения к молодым нашим студийцам, – это самое в нем жило.

Вы знаете все, конечно, наблюдали, как в самых разнообразных женщинах, хороших и дурных, молодых и старых, есть какое-то необычайно теплое, неодолимое влечение к маленьким детям – одного года, двух-трех лет. Какой бы ни был ребенок, будь это изящный красивый мальчик или будь это некрасивый замарашка, в женщинах всех качеств, душевных и телесных, я замечал какую-то необычайную любовь к детям, любовь только потому, что это ребенок. В этом чувстве невольно сказывается вера женщины в то, что из этого маленького зародыша вырастет когда-нибудь крупный работник, деятель, большой человек. Они точно верят, что каждый мальчишка, которого они тетешкают на коленях, что в нем-то и будет тот просвет для человечества, которого они все – сознательно или бессознательно – ждут.

Это же самое, чисто материнское чувство я замечал и в Эфросе на протяжении всех этих более чем тридцати лет моего с ним знакомства, эту любовь его ко всему, что появлялось в области театра, будь это актер, будь это декоратор, художник, режиссер. Каков бы ни был этот деятель театра, но если Николай Ефимович видел в этом молодом зародыше возможность какого-нибудь дальнейшего широкого развития, широкого роста, он тогда как будто почти забывал своих старых кумиров, самых признанных деятелей и с необычайной любовью, с материнской страстностью отдавался этому новому явлению.

Как большинство театральных и литературных деятелей, он жил тем, что заработает. Работал он без конца и краю, работал он так, что я не знаю, когда он успевал делать то, что он делал: писать журнальные и газетные заметки, следить за литературой, изучать языки, переводить пьесы, бывать на всех буквально мало-мальски интересных театральных вечерах, на всяких событиях и т. д., на все откликаться, всем волноваться; никогда он не был мертв. Для нас, актеров и вообще деятелей театра, гораздо лучше самый озлобленный наш противник, самый непримиримый наш враг, чем человек безразличный. Вы сами знаете, большинство из вас это испытало, – я вижу перед собою сплошь деятелей театра, – что такое для актерского труда, для актерской интуиции, когда вы видите безразличную толпу, сытые, равнодушные физиономии, которые глядят на все ваши волнения так же, как глядит высунувшийся из воды осетр на того, кто смотрит на него с берега. Но если случайно ваш взгляд падал на оживленное лицо Николая Ефимовича, вы чувствовали, что ваше сердце начинает биться в унисон с ним. Вы чувствовали, что вам есть для кого играть, есть, кого надо победить, с кем можно будет поспорить, – так поспорить, как спорит актер с равнодушием или со своим непризнанием, – вот это свойство его как-то точно эманировало во всей его деятельности.

Изменчив был Эфрос. Его кумиры иногда держались очень долго, но это не мешало ему, при всей верности и преданности данному сценическому явлению, или данному сценическому течению, или данному лицу, вдруг проявить к этому какое-то прямо вызывающее отношение, а иногда даже порвать – и проявить восторженное отношение к такому явлению, которое ничего общего не имело с тем предметом поклонения, который только несколько дней тому назад завоевывал все его чувства.

Это, однако, не значит, что он был способен легко изменить. В сущности говоря, это было вот что: во время наших нескольких задушевных бесед, часто целыми вечерами, я вынес такое впечатление, что он не любил фраз, и сейчас я не его словами говорю, но это то, что я вынес из тех отдельных случайных его замечаний, всегда веских, метких и все время полных знания и любви к делу, что он как будто говорил, что он не любил человека, как он ни был ему благодарен за те художественные впечатления, которые от него вынес. Но для него было важно то, чему служит этот человек, что он воплощает, – это гораздо дороже всех его личных чувств к данному человеку.

Вы сами знаете ту связь, которая связывала его с Надеждой Александровной, эту глубокую внутреннюю связь, но и тут он точно так же вел бесконечные споры о ее понимании какой-нибудь трагедии или роли, и тут высказывал свое строгое суждение в отношении ее, как самый суровый режиссер или самый суровый критик в отношении каких-нибудь людей, пытавшихся создать конкретный образ из того художественного типа, который был создан писателем. И когда было, что он, не смущаясь, отдавался своим новым увлечениям, ему устраивали прямо сцены ревности те люди, которым он недавно поклонялся как представителям течения, которому он предпочел новое течение.

Когда же он чувствовал, что этот спор не может быть разрешен теоретическим порядком, что для него важнее, гораздо интереснее существо дела, что здесь вопрос о том, кто кого переспорит, что лучше и т. д., тогда он начинал молчать, он только красноречиво усмехался своею улыбкой под один ус, и это еще больше вызывало его оппонентов, бесило их, но обыкновенно все же спор кончался вхолостую и, по большей части, его добродушный искренний взгляд заставлял замолчать самых ярых его противников.

Кажется, в прошлом году, когда мы собирались вспомнить о нашей свежей утрате, я уже говорил об одном моменте моей жизни, когда я особенно оценил и понял его.

Узнавши Художественный театр, Эфрос стал верным, страстным его прозелитом, страстным его поклонником. На этом солнце, когда он на него смотрел, он не видел пятен, он видел одно сверкание, один блеск, он все время писал о нем – все ярче и ярче, насколько мог, отдавал тут свой критический талант и свои чувства. И нередко ему это удавалось сделать блестяще, до такой степени он был положительно влюблен в это новое живое явление.

Я не знаю, какие у него были отношения тут, внутри, но знаю, как это отражалось в его критике. Он прямо любовь свою к Малому театру сменил на любовь к Художественному театру и отдал ему все свои симпатии, любил его очень сильно, целиком. Так как он был больше критик, мне хотелось узнать, что же за причина этого разрыва? Он всегда уверял, что Малый театр страшно любит, что у него здесь очень много общего, что в Малом театре ценно то, другое, пятое, десятое, и все его слова и споры разрослись потом в колоссальную литературу, охватили почти все – университет, гостиные, студии, редакции, – но прошло десять лет, и все было забыто для Художественного театра.

Вот в это время мне пришлось взять на себя управление Малым театром[1178]. Прежде, чем согласиться принять эту должность, я хотел поехать в Петроград, договориться обо всем с Дирекцией и, кроме того, еще многое посмотреть, кое-кого пригласить и т. д. И вот к этому-то самому противнику Малого театра (правда, вскоре все это совершенно сгладилось), к этому прозелиту соперничающего театра я обратился с просьбой поехать со мною. И тут… Если бы я только мог передать подробно, не утомляя вашего внимания, обстановку эти четырех-пяти дней, проведенных в Петрограде вместе с ним! Мы спали обычно около 3-х часов в сутки, хотя остановились в разных номерах, но больше не могли спать, и остальное время проходило в делах. То я разговариваю с Бравичем[1179], то мы едем в Финляндию к Леониду Андрееву[1180], чтобы получить пьесу, – он едет со мною. Оттуда возвращаемся до того измученными, что у меня, человека тогда очень здорового, хлынула носом кровь так, что испачкала крахмальную рубашку… Затем, что-то около 3-х часов ночи, мы попадаем на ужин к Потоцкой[1181], где я должен был еще окончательно переговорить с некоторыми актерами, повидаться с литераторами, критиками… Эфрос ни на шаг не отставал от меня, спорил со мною, решительно, безо всяких колебаний убеждал меня сделать то, над чем я раздумывал и колебался. В течение одной ночи он прочитывал 2–3 пьесы, делал на них свои отзывы, – словом, только самый преданный, самый искренний деятель и друг театра мог оказать такую моральную поддержку и так помочь в такой напряженный момент, как помог этот человек, положительно влюбленный в Художественный театр. Только такой человек, как Эфрос, мог это сделать.

Я не хочу какими-нибудь хлесткими фразами закончить свои воспоминания, мои воспоминания сейчас отрывочны, но, в сущности, вспоминать тут можно очень долго, только чтобы не так отрывочно, нужно справиться с записными книжками и пр. Но из этих отрывочных воспоминаний встают главные черты Эфроса. Он воскресает перед глазами всех во всей своей чарующей гармоничности, во всей той своей неизмеримой любви к театру как таковому, без различия направлений, которая проходит через всю его жизнь. Вся его жизнь <была> в театральной жизни целиком, все его мысли, все, что его волновало, чему он молился, на все смотрел он в преломлении театра. Все вопросы, которые рассматривались им, волновали его, и он как-то требовал их отражения именно на сцене. Он был, надо определенно сказать, не только театральным человеком, но он был частью современного ему театра, составною, органическою его частью, хотя не был актером…

И вот последнее, что было два года тому назад. Когда начался разговор о столетнем юбилее Малого театра, первый, кто ко мне пришел с целым подробным планом изданий, которые сейчас осуществились без его участия, – какая это большая потеря для Малого театра! – был Николай Ефимович. Надо было видеть, как для него отступили все вопросы материальные и целый ряд других перед этой мыслью: воссоздать картину роста славного, самого старого русского театра на протяжении ста лет! С какою любовью он откликался на каждое явление из его далекого прошлого. Надо было видеть – я видел его за несколько дней до его безвременной кончины – с какой нервной суетливостью и любовною волей он говорил о том, что вряд ли хватит средств и времени, что задача слишком огромна, что это, может быть, <выйдет> известным образом поверхностным рассмотрением этого глубокого дела…

Но со смертью не спорят. Этого человека судьба взяла, и это большое горе для русского театра.

Перерыв. Квартет виолончелей исполняет «Арию» Баха

[В. А.] Филиппов. Если мы перенесемся всего на несколько лет тому назад и вспомним, как много с разных сторон было всяких нападений на театр и левый театральный фронт – пролеткульт, самодеятельный театр, отрицание профессионального театра; если мы вспомним это время, то мы невольно должны будем сказать, что тогда были отдельные лица, которые сумели своим авторитетом, широтою своего кругозора, обаянием своей личности и своей театральной веротерпимостью объединить самые разнообразные направления и взгляды, сумели приобщить к культурному росту и строительству театра все те силы, которые могли быть хоть сколько-нибудь в этом заинтересованы. И здесь прежде всего вспоминается Николай Ефимович, стараниями которого очень много крайностей, очень много резкостей, очень много выпадов было сглажено и урегулировано. Николай Ефимович, благодаря тому, что он любил театр, благодаря тому, что ему в театре особенно был дорог актер, которого он всегда в театре любил и ценил больше всего, сумел ко всем новым течениям, мыслям и моментам театральным подойти всегда с большим уважением, с большим вниманием и всюду это всякое течение и направление принять, – если там только было уделено место актеру. И наоборот, если актер в каком-то из этих нарождающихся новых явлений не занимал того места, которое, по его мнению, он должен был занимать в театре, он предоставлял другим разрабатывать и двигать вперед эту область театра, и сам помогал лишь пассивно.

Необычайно характерно, что Николай Ефимович был сам человеком не только от театра, но и от театральной науки. И не случаен тот факт, что когда у нас в республике была организована Академия Художественных наук, то ея Театральная секция, – это можно смело сказать, – могла быть создана только благодаря тому, что в Москве был Николай Ефимович Эфрос. Который знал все театры, все их одинаково умел любить и в каждом вскрыть ту сущность, ту ценность, которая была в этом театре. Который знал всех тех, кто так или иначе соприкасался с театром, который ко всему в мире относился с громадной широтой, приемля самые разнообразные попытки и научных исканий, и методологических исканий, – опыты, которые в то время делались этой молодой, только что родившейся в России наукой.

Николай Ефимович в отношении ко всем тем, с кем он сталкивался, умел предоставлять как бы свободу деятельности. «Пускай, – казалось, говорил он, – каждый разрабатывает то, что ему хочется, то, что ему особенно близко, что ему нравится». И вместе с тем все это он умел как-то объединять своим руководством.

Повторяю о его любви к актеру, но к каждому актеру он подходил по-разному, у него не было готового аршина, которым бы он мерил каждого, перенося его с одного на другого. Чувствовалось, что для каждого художника сцены у него есть только ему одному принадлежащее зеркало, и это зеркало помогало ему вскрыть все индивидуальные качества актера. Такое уменье проходит через всю его литературу, он проводил это всегда в своей работе, в своих статьях.

Вот этим и объясняется, что Николай Ефимович одинаково умело мог говорить и о ныне живущих актерах Художественного театра, и о ныне живущих актерах Малого театра, и мог вместе с тем писать большие работы, заслуживающие вся[чес]кого внимания, посвященные актерам далекого прошлого, вроде Щепкина[1182], Прова Садовского[1183] и других… Мало этого. Не было какого-нибудь направления среди разнообразных школ, разнообразных течений, которого бы он не признавал, о котором он мог бы сказать: это неправильно, это я не приемлю, я не чувствую, я не хочу. Если только есть почва в этом направлении, есть место актеру, его наблюдательный взгляд во все это всматривался, иногда смеялся над отдельными особенностями этого направления, но все же – вскрывая сущность и специфические особенности его. Таков был его подход к работе.

Поэтому естественно, что и во всех тех молодых сотрудниках, которые сгруппировались вокруг него, не только в людях ученых, больших мыслителях, которые тоже принимали участие в этой работе, но вообще во всех, кто сосредоточивался около Театральной секции, он так же в каждом видел какие-то его особенности, свои самостоятельные ценности и предоставлял ему работать так, как он хотел, как <тот> считал истинным для присущей ему работы.

И вместе с тем Николай Ефимович руководил общим течением жизни Театральной секции, руководил общим направлением этой науки, которой только что в России стали уделять серьезное внимание, серьезно <ею> интересоваться. И не было, казалось, отрасли, которая бы его не интересовала: он брал отдельные темы и разрабатывал коллективным трудом всех собравшихся. Все, что касалось области драматургии, практиков-драматургов, ее теории, ее истории, – все это было ему интересно. Психология актерского творчества, талантливое восприятие зрителя его интересовали больше всего, потому что во всех этих отраслях всегда на первом плане для него стояла как раз личность единственно им признанного, серьезного творца театра, личность художника-творца – актера.

У Николая Ефимовича было мастерское уменье объединять самые противоположные взгляды, самые противоположные настроения, разные мироощущения и миропонимания в какое-то одно русло, вести по какому-то одному направлению, где шаг за шагом, камешек за камешком с[трои]лось какое-то твердое здание. Он мог это сделать, потому что у него были знания и научных теорий, и прошлого театра, и та любовь к старинному театру, которая у него также была очень сильна.

Я полагаю, что одной из близлежащих задач, стоящих теперь перед Театральной секцией РАХН, является издание его сочинений. При этом взять нужно все его характерные статьи, отдельные рецензии и, может быть, даже небольшие отзывы и статьи в энциклопедических словарях и сборниках, потому что это тоже важно, так <как> все это проникнуто всегда единым его миропониманием в области театра. Вот такой сборник, если он будет издан, несомненно сделает существенный вклад в науку о театре. Потому что Николай Ефимович не только руководил работой, но и сам своей деятельностью, несомненно, внес вклад не только в критику театра, не только в печать о театре, но и в методику театральных школ. И мне кажется, что с особой благодарностью приходится вспоминать Николая Ефимовича не только актеру, чьим певцом он был в своих литературных произведениях, не только театрам, чьим летописцем и постоянным историком он был, но и театральной науке в целом, так как он положил ее первый камень, и мне кажется, что этот первый камень может послужить прочным фундаментом для того, чтобы можно было на научные рельсы поставить изучение театра в его настоящем.

[П. А.] Марков. Я знал Николая Ефимовича только последние пять лет его жизни, тогда, когда он работал в ТЕО Наркомпроса[1184] и когда впервые организовалась Театральная секция Российской Академии Художественных Наук. Мне пришлось первый раз столкнуться с Николаем Ефимовичем в Театральном отделе, который помещался на Неглинном проезде. Это было очень удивительное учреждение, вероятно, потом о нем будут много писать, много вспоминать, но тогда этот ТЕО было удивительн[ым] учреждение[м], потому что перед ним стояли очень большие задачи, которые он сам себе ставил, но у него не было почвы и почти никаких средств для того, чтобы эти задачи выполнить. Там обсуждались очень большие теоретические вопросы, там обсуждалась программа театрального университета, там спорили о всяких вопросах по поводу академических театров, поднимались всевозможные проблемы театральных течений, но часто под этими разговорами не было деловой почвы.

Я помню одно заседание, на котором Андрей Белый[1185] и Вячеслав Иванов[1186] горячо спорили о том, каким должен быть театральный университет, а потом, так как они были глубоко убеждены, что каждый из них является противником, то и театральный университет есть вещь совершенно непригодная.

Рассматривался вопрос о рабоче-крестьянском театре, возникал вопрос о постройке нового театра. Я помню, что, когда Николай Ефимович пришел в ТЕО в большой зал, где за большим столом происходили заседания, он застал массу проблем, бездну вопросов, которые обсуждались, но которые трудно было провести в жизнь, и надо было устроить как-то так, чтобы все их ввести в одно определенное русло. Вот первый день, когда он стал серьезно заниматься в ТЕО, это было начало[м] концентрации всего того, что говорилось о преобразованиях театра. Это было стремление в конце концов зафиксировать, закрепить и как-то определенно конкретизировать то, что для всех представлялось очень большой, очень желанной проблемою, но которую воплотить было никак нельзя. И в этом было совершенно особое место Николая Ефимовича в Театральном отделе, которое потом помогло ему организовать Театральную секцию Академии Художественных наук.

Он сразу от очень большого вопроса перешел к очень маленькому. Сперва это показалось делом очень нехорошим для Академии и ея Театрального отдела, потому что мы думали, что, работая во всероссийском масштабе, мы должны решать все вопросы, по крайней мере, в пределах всей России минимально. Но было бы хорошо, если бы мы решили все вопросы применительно к театру и для всей Европы.

Таким образом Николай Ефимович стал на очень определенную, конкретную почву, и отсюда пошла вся та научная работа, которая развивалась около Театрального отдела. Для Николая же Ефимовича эти последние пять лет были очень существенны. Он сам мне рассказывал о том, что эти пять лет были для него годами испытаний, годами какого-то перелома в работе и перемены взглядов на театр, даже применительно к той проблеме театральной критики, о которой здесь говорили и Василий Иванович, и Константин Сергеевич.

Конечно, для Николая Ефимовича театральная критика была одним из самых существенных <дел>, что он делал в жизни, что его наиболее реально связывало с театром, и однако в последние пять лет он именно от этой задачи отходил все более и более. Его стали интересовать теоретические вопросы. Его стали интересовать методологические проблемы театральной науки и вообще истории театра, очень опять-таки конкретно и очень реально. Он мне рассказывал о том, что вся театральная критика для него сейчас представляется очень двойственной проблемой, потому что, с одной стороны, это, конечно, то дело, которое наиболее ранит актера, а с другой стороны, это то дело, которое, по существу, является мужеством говорить правду. И вот это мужество говорить правду не всегда, как он говорил, по поводу чего мы с ним много спорили, не всегда сочетается с таким же уменьем воспринимать правду со стороны актера. Это было для него очень большим и сложным вопросом, очень конкретным и реальным, вопросом очень жизненным. Иногда он говорил: «Ну как же писать, если в конце концов не знаешь, как сказать эту правду?» Это было не только мужество говорить правду. Это было уменье говорить правду. Какое-то искусство говорить правду так, чтобы человек ее слышал. И вот это для него было самым важным. Конечно, для него играло тут роль и другое. Театральный критик, по существу, может быть услышан после того, как пройдет какое-то время после того, как актер сыграет свою роль. Актеру, конечно, очень трудно и больно воспринимать эту театральную критику тогда, когда роль только что сыграна, и тогда, когда актер, может быть, еще лучше, чем критик, знает те недостатки, которые лежат в ея основе. И для Николая Ефимовича вопрос о театральной критике, о том, как ее писать, как уметь говорить правду и как заставить выслушать эту правду, был, конечно, самым существенным.

Я думаю, что от этого вопроса о театральной критике он вообще перешел к вопросу о театре, к науке о театре потому, что в последние пять лет он, конечно, подытоживал все то, над чем работал раньше. Он подводил какую-то строгую методологическую основу, строго научную базу под то, что ему только теоретически мыслилось и что он раньше не утверждал в ряде исследований. Эти научные работы для него были нужными, по существу, для того, чтобы обосновать свое понимание театральной критики. В конце концов, та любовь к актеру, которая была у Николая Ефимовича, о которой нужно говорить и о которой нужно вспоминать, была, по существу, суровою любовью. Ведь когда мы говорим о нежности Николая Ефимовича, о том, что он очень любил людей, очень любил театр, нужно вспомнить все-таки и о том, что он эту любовь не очень расточительно дарил. Чтобы получить его любовь, нужно было проникнуть через ту его не внешнюю даже, но и одновременно внутреннюю суровость, суровость очень большой чистоты, которая была у Николая Ефимовича, и потому, конечно, вся манера его театральной критики, вся манера его очень строгого подхода становится в какой-то мере канонической и обязательной для театральной критики вообще. То, что Николай Ефимович видел в актере, это было, конечно, его единственное, то, что существует только для этого актера.

И то, против чего особенно боролся Николай Ефимович, – это против измены самому себе. Он не то чтобы «не принимал» левых театров (я помню, что, когда мы были с ним на представлении «Великодушного рогоносца»[1187], он этого органически не принимал), – но он отказывался об этом говорить. Это было вне его восприятия искусства. Это было вне его восприятия театра. Но тогда, когда он говорил о том театре, который он воспринимал, для него самое важное было – верность этого театра тем началам, которые в нем были заложены. Всякая измена этому началу была самым враждебным Николаю Ефимовичу делом. Это было понимание традиций и понимание академизма в самом верном и основном смысле. Конечно, это было понимание академизма как вольного творчества на основе твердых традиций. И всякую измену этому вольному творчеству он никогда не прощал, по существу говоря.

Так вот, та проблема театральной критики, которая его очень занимала в последние пять лет. И то, как он воспринимал театр в его конкретности, в его действительности, как он воспринимал театр в течение всех долгих лет, когда он был театральным критиком, это свое восприятие он перенес на прошлое театра. Тот метод, которым он работал в истории театра, был, конечно, метод описательно-биографический. Он ставил себя свидетелем того театра, который был отделен от нас многими десятилетиями. Это был особый момент творчества. Это была не только наука, это было в какой-то мере искусство, – это было не только точное воскрешение прошлого.

В последние пять лет он ушел в это прошлое театра как раз в тех работах, о которых говорил Василий Иванович, и, наконец, в той большой, основной, кардинальной работе о Московском Художественном театре[1188], которая стала его последней работой. Если внимательно читать эту книгу, то она, в конце концов, является в равной мере и автобиографической, и исторической. Она говорит и о художественных симпатиях и вкусах Николая Ефимовича, и о прошлом Художественного театра. И то, что Николай Ефимович к тому Художественному театру, который он знал, применил этот описательный метод, что он воскрешал в своем прошлом все дни Художественного театра, он делал это не применительно к Художественному театру. Это была не только наука, это было искусство.

Сейчас в науке театра больше всего говорят о реконструкции тех или иных спектаклей прошлого. Я думаю, что Николай Ефимович более всего мог бы воскресить единственное прошлое театра. Тут он больше всего мог воскресить единый, неповторяемый образ актера, единый, неповторяемый образ целого спектакля или отдельного театра. Он ушел в эту свою научную работу в последние пять лет. И то, что в эти последние пять лет он как будто отошел от полемической деятельности, <и> у него уже не было такого острого отклика на последние события театра, это как-то очень гармонирует с тем обликом, какой он носил в последние пять лет.

Я как-то совершенно не могу его оторвать от этой Москвы с разрушенными домами, без трамваев, когда было так тяжело и трудно жить. В эти годы вообще произошло последнее испытание человека (курсив мой. – В. Г.). Но это испытание, как один из очень немногих, он твердо и спокойно вынес.

Когда Николай Ефимович приходил в ТЕО, взбегал по лестнице (ТЕО это было очень романтическое, какое-то безумное учреждение: там было пять квартир, 250 сотрудников, очень много различных отделов, секций, секретарей, которые бегали из отдела в отдел по лестницам; в отдельных секциях и в общей зале постоянно происходили заседания, на которых решались какие-то очень важные вопросы, и все мы с большим пафосом говорили о созидании театра во всероссийском масштабе); когда Николай Ефимович появлялся в ТЕО, он с собой приносил какое-то твердое, спокойное и решительное понимание вещей и нам придавал какое-то большое спокойствие и помогал работать в то время тревожных исканий. Вот это в нем было чрезвычайно ценно: какая-то суровая нежность и при этом уменье слушать жизнь.

Мне пришлось недавно перебрать статьи и рецензии Николая Ефимовича за несколько лет, из «Речи»[1189], из «Новостей дня»[1190] и др[угих] газет. И тут замечательно то, что, кажется, не было ничего, к чему бы Николай Ефимович не прислушался. Вот тут он рассказывает о каком-то интересном судебном процессе, там он открывает памятник Гоголю[1191], – обо всяком московском событии, все самое важное, что встает за каждое десятилетие, все отмечает Николай Ефимович. Он умел слушать жизнь и никогда не переставал ощущать ритм жизни, как и в каждом театре он ощущал ритм театра, и в каждом человеке он ощущал его внутренний ритм. Поэтому с Николаем Ефимовичем очень легко было говорить и очень хорошо было работать, как почти ни с одним человеком <так не бывает хорошо работать, как было с Николаем Ефимовичем>. Он был спокоен и уверен, как будто знал, что из этого выйдет что-то очень хорошее и очень верное.

Вот так жил Николай Ефимович последние пять лет, когда все были растеряны, все было случайно и многие не были приспособлены к работе. Очень обязательно, всегда являлся Николай Ефимович на все заседания. Иногда он в общей спешке опаздывал, но мы все его ждали, потому что он нес с собою то, что всем нам было нужно. Мы, вся молодежь, всегда ходили к нему советоваться, говорить, спорить, соглашаться или не соглашаться, но без него у нас невозможна была какая бы то ни было работа. Вот это свое качество он внес с собою в ТЕО. Вообще, если надо будет говорить о каком-то самом важном, самом основном качестве Николая Ефимовича, которое вошло основой в его работу, было основным в его жизни, в его общественной деятельности, то надо будет отметить это его уменье слушать жизнь. Это самое основное, я думаю, как бы объединяет весь его образ, несмотря на самые различные качества его деятельности.

[Ф. Н.] Каверин[1192]. Сегодня утром мы были у него на могиле, мы пробыли <там> довольно много времени, но когда хотели уходить, то несколько человек сразу сказали: «Уходить что-то не хочется, давайте еще посидим…» Вот все, кто знал Николая Ефимовича, любил <его>, те прекрасно поймут это «не хочется уходить». И может быть, никому из всех, знавших и любивших его, не было так тяжело от него уйти, как нам. Мы – это маленькая кучка молодежи Малого театра, о которой уже говорили и Александр Иванович, и Василий Иванович, – которой Николай Ефимович отдал кусочек своей любви, своей светлой души.

Эта кучка молодежи вступила в Малый театр в самое ужасное время, когда только что окончилась ужасная война и началась гражданская война. Наши самые первые шаги [дела]лись в самой ужасной обстановке, <работа> не спорилась, работать было тяжело, кроме того, было голодно и холодно. Вот в то время к нам, в наш подвал, в наше подполье в буквальном смысле слова, где мы работали, спустился Николай Ефимович и быстро стал нашим. Почему? Три вещи привязывали Николая Ефимовича к этой маленькой группе молодежи: во-первых, наша общая молодость – нас, молодых людей, и его, пятидесятилетнего, известного, <даже> знаменитого критика; во-вторых, наша общая горячая влюбленность в театр; в-третьих, может быть, для Николая Ефимовича самая важная, – это его горячая любовь и наша любовь к Надежде Александровне, с которой вместе все мы работали. У Николая Ефимовича в душе было такое чутье, которое вообще редко встречаешь в жизни: он умел любить, он умел надеяться. Уж если он к нам пришел в то время и сказал, что будет с нами работать, то мы все знали, что он будет с нами все время, и что бы мы ни делали, мы знали, что Николай Ефимович здесь, мы знали, к кому нам идти, с кем говорить, от кого ждать помощи. Тогда молодежь в особенности поняла, что может дать один человек, столько тепла, столько света, столько радости дал нам Николай Ефимович.

Все вы знаете, как много и горячо можно говорить о трудностях театрального дела. Я здесь не могу говорить настоящей речи, но я не могу не вспомнить отдельные мелкие случаи, которые, может быть, многие из здесь присутствующих не знают, а мы бы хотели, чтобы всем, кто его любил, эти случаи были известны.

Когда Николай Ефимович связался с этой группой молодежи и начал работать с нею вместе, то он вместе с ней жил, всюду ездил, всегда беседовал и делился мнениями. Этот Николай Ефимович, которого знала вся Москва, который почти каждый месяц выпускал новые сочинения, новую книжку, которая всегда вызывала живой интерес, разговоры, обмен мнений, к которым прислушивались большие актеры, большие художники и вся читающая Москва, этот Николай Ефимович, если группе молодежи нужно было ехать играть, складывал чемодан и ехал вместе <с нею> в теплушке. Как только устраивались в дороге, он распаковывал чемодан, доставал книжку и начинал читать вслух. Его не пугало то, что мы ехали с неудобствами, в ужасное время разрухи транспорта, он радовался, что мы куда-то едем, что и там будет жизнь, и он нам читал.

Я помню случай, когда он только что перевел «Парадокс» Дидро[1193]. Ему было особенно отрадно видеть эту новую книжку, он начал нам ее читать и сейчас же между начинающими актерами поделил, кто что играет, кто Дидро[1194], кто Тальма[1195] – не по достоинствам, конечно, а по характеру…

Я не могу не остановиться на одном маленьком случае, когда мы ехали вместе с Надеждой Александровной, случай, который характеризовал все отношение Николая Ефимовича к нашей работе. Надежда Александровна сказала ему там же, в вагоне: «Вот, Эфрос, ты привык только все критиковать», – причем это было сказано в такой милой атмосфере, которая была только около него, которую трудно было встретить еще где-нибудь. Ему говорят: «Ты вот критик, который все привык критиковать, посмотри же, как делается все, с самого начала». И Николай Ефимович смотрел, что делается.

Николая Ефимовича в каком-то захолустье, в сезон, который ведут начинающие ученики, даже не начинающие артисты, а начинающие ученики, все в этом деле интересовало. Как настоящий влюбленный, который готов ради своей любви на все жертвы, он служил театру и там, в этом нашем сараеподобном театре. Не было ни одной, самой маленькой вещи, ни одного спектакля, которые его не волновали бы, и из‐за которых он не мучился бы, если они шли скверно. Я помню, как мы играли спектакль «Коварство и любовь»[1196]. Я играл старого камердинера, и у меня в руках был ларец, с которым я должен был выйти на сцену. Николай Ефимович стоял рядом со мной.

– Что это у вас, Каверин? —

– Николай Ефимович, это ларец. —

– Погодите выходить, я вам принесу другой. Это не ларец. —

И Николай Ефимович побежал вниз по лестнице, в потемках спотыкаясь о корни сосен, – театр стоял в сосновом бору, – и через две-три минуты он возвратился с какой-то золоченой коробкой Надежды Александровны, говоря:

– Бросьте эту гадость. Выходите с этим.

И я пошел с этой вещью на сцену.

Для Николая Ефимовича в театре все было праздник. Даже то самое маленькое, что мы делали, и из чего, может быть, ничего потом не могло выйти, Николая Ефимовича волновало с самого начала. Когда в первый раз пришлось играть этой молодежи «Коварство и любовь», для него это было праздником, потому что по его вкусам Шиллер – это прекрасно, лучше Шиллера нет ничего, Шиллера, по его мнению, нужно было играть. И с того времени, как поставили Шиллера, он ходил довольный.

Я не позволю себе обсуждать, как шел спектакль. Вы сами понимаете, как он шел в это время… Но он волновался и сам вышел к публике, и сказал вступительное слово. Он говорил его с восторгом, с энтузиазмом, волнуясь от счастья, что он говорит о Шиллере. Он говорил свое, эфросовское слово, свои, эфросовские фразы.

Больше того, с Николаем Ефимовичем в этом театре произошел такой случай – это интересно и для тех, кто будет писать его биографию. На этой сцене он получил свое актерское крещение. Пришлось там и ему играть на этой сцене. Произошло это таким образом. Должна была идти «Чародейка»[1197], которую очень любила публика. Вместе с нами в этом сезоне там были и Надежда Александровна, и Вера Николаевна Пашенная[1198], которые в «Чародейке» играют большие роли. Спектакль был слажен. Но у нас не хватало народу для массовой сцены первого акта. Мы пригласили любителей, им не понравилось, что надо играть маленькие роли, а спектакль стоял в афише, и мы должны были играть. Были приняты меры в том отношении, что все по нескольку раз перегримировывались. Но все равно народу не хватает. Мы сидим в театре в томительном напряженном состоянии, не зная, что нам делать. Тогда смело <предлагает выход из положения> Надежда Александровна. Она говорит:

– Да Эфрос же есть. Пусть играет.

И мы обратились к Николаю Ефимовичу с волнением, смехом, радостью и неловкостью:

– Николай Ефимович, правда, Вы можете?

– Могу. А много говорить?

– Нет, немного. Три фразы.

– Дайте их сюда.

Начинается репетиция. На репетиции оказалось, что он из трех фраз может сказать только одну вследствие особенностей дикции его, которая делается сейчас в воспоминании такой дорогой, всем памятной. Режиссер спектакля, Вера Николаевна Пашенная, решила, что, раз спектакль связан с именем Малого театра, с дикцией шутить нельзя. У Эфроса зачеркнули две фразы, оставили одну. Надели на него лапти, узкую рубаху, к его европейской бородке подклеили куски из (пропуск в стенограмме. – В. Г.), чтобы она приняла русский деревенский вид. Он добросовестно сидел на репетиции и просил повторять ее, потому что знал, что от его коротенькой фразы зависит многое остальное. На спектакле потом он скрылся в кусты, потому что публика знала его очень хорошо, и нам всем было очень неловко, что он находится на сцене. И только потому, что нам нельзя было обойтись без этой одной фразы, пришлось пойти на то, чтобы он был на сцене. Фразу, которую пришлось ему по случайному совпадению говорить на сцене, он потом часто цитировал нам. Эта фраза была: «Эх, вы, вольница!»

Вот то немногое, что я вам хотел сказать. Сказать-то хочется очень много, но говорить о его душе просто трудно.

Когда Николай Ефимович в прошлом году умер, в это время о его смерти знала уже вся Москва. Мы узнали немного раньше, часов в пять-шесть. Узнали и полетели на квартиру. В течение двух-трех суток на квартире его в Мамоновском переулке все время был народ. Подъезжали автомобили, извозчики, так приходили люди, большею частью почтенные, даже знаменитые люди. Поднимались по лестнице, смотрели на Николая Ефимовича, и, когда выходили назад, мы видели, что почти у всех у них были красные глаза. Мы же были больше заняты делом. Мы, молодежь, которую буквально спас Николай Ефимович, мы его и хоронили. Мы делали все, начиная от гроба, церковной службы, кончая шествием, мы делали все то, что нужно было делать в связи с этими похоронами. Нам некогда было отдаться собственному горю, нам нельзя было показать вида, что мы чувствуем в это время.

На дворе у Надежды Александровны были сложены дрова. Когда делалось очень тяжко, то пойдешь за эти дрова, чтобы там немножко посидеть, а там сидит уже кто-нибудь из наших и плачет. Посидишь вдвоем с товарищем, и как будто на душе делается спокойнее. Идешь к Николаю Ефимовичу. Он лежит спокойный. И делается легко, как сегодня на кладбище, и не хочется уходить.

Мне хочется просто окончить свое слово. Кажется, я говорю последним. Нужно сказать жизни спасибо, что она послала нам Николая Ефимовича[1199].

А. П. Петровский. Чем должен быть оперный спектакль

Протокол пленарного заседания Теасекции РАХН 3 ноября 1924 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 4. Л. 79. Прения – л. 80–80 об.

Тезисы

Мысль Римского-Корсакова[1200]: «Опера прежде всего – произведение музыкальное.

Недостаточность этого определения для понятия «опера». Наилучшие <условия> для восприятия музыкального произведения. Доминант слуховых ощущений. Театральное зрелище со всеми своими элементами, включая сюда и смысловое значение произносимого слова, – помеха музыкальному произведению. Необходимость другого, более объемлющего определения понятия «опера».

Вагнер и его книга «Опера и драма»[1201]. Мысль Вагнера о значении поэтического произведения для оперной музыки.

Определение оперы как особого вида театральных произведений. Опера как приближение к программной музыке и опера – музыкальная форма. Драма в старинном школьном определении и драма – сущность сценического представления, спектакль. Драматическая литература и театр.

Дирижеры, певцы и режиссеры – исповедники мысли Римского-Корсакова <или> же артисты – исповедники мыслей Вагнера. Результаты каждого из этих [явле]ний, решающие сущность и форму оперного спектакля.

Эмоциональное начало и звук человеческого голоса. Тело актера […] Мимика и слово. Музыка речевых звуков.

Дирижеры и певцы: их роли в отношении к спектаклю и их взаимоотношения в работе по подготовке спектакля.

Дирижер и режиссер. Старые навыки и база – на ценность «традиции». Драматические режиссеры в опере и их ошибки. Примеры – режиссеры. О[пыт] Германии. Бруно Вальтер[1202] в России. Режиссерский штамп.

Вокальная и сценическая подготовка оперных артистов в России. Кон[сис]тория. Частные педагоги. Студия К. С. Станиславского и постановка «Евгения Онегина»[1203]. «Переживание» и сценическое выражение. Отсутствие научных специальных знаний у актерской массы.

Сценическая площадка, декорация, цвет, свет, звук, ритм и движение. О[тклик] зрительной залы. Акустика.

Цели и средства выявления драматической сущности произведения, предназначенного для театра и носящего название «опера», намечают, каким должен быть оперный спектакль.

Старые навыки оперных старых театров и не сдвинутые с места <навыки> спектаклей. Новый посетитель оперного спектакля и его требования.

О творчестве оперных композиторов на основании признаний Римского-Корсакова, Мусоргского, Даргомыжского и Вагнера.

Прения

Председатель – В. А. Филиппов. Ученый секретарь В. Э. Мориц.

В. В. Яковлев, по мнению которого доклад является результатом практической работы в наше время, и это еще увеличивает ценность выводов. Практика разрешает проблему философии оперы по-своему, и в этом разрешении огромную роль играет влияние публики. Со вкусами и запросами последней нельзя не считаться, их нельзя <не> учитывать, разрешая вопрос о существе оперы.

Возражающий не согласен с характеристикой дирижера, сделанной докладчиком. Не все дирижеры мешали и мешают. Бывают дирижеры – чистые симфонисты, они помеха: другие же – люди от театра – их роль очень велика, от них только помощь. Пример театрального капельмейстера – Направник[1204], принесший делу развития оперы у нас огромную пользу.

Василий Васильевич не согласен с мнением докладчика об отношении композиторов к слову. Было время, когда о слове не думали, – итальянская опера; и было время, когда его переоценивали, – «Каменный гость» Даргомыжского[1205]. Нужна гармония слова и музыки. Красноармейцу, о котором говорит докладчик, мешала музыка не потому, что был дирижер, и не потому, что была музыка, а потому, что он был немузыкален, потому, что ждал и хотел драмы.

Он не согласен, далее, с противопоставлением Мусоргского Римскому<-Корсакову>. У них не разное отношение к слову и драматической сущности, а разные методы работы[1206]. Важно, чтобы музыка выражала драматическую сущность, и тогда не всегда важно слово. И слово, и музыка выражают образ, и соответствие их не всегда обязательно. Не важно всегда слушать все слова. Важно драматич[еское] положение и восприятие драматической сущности через музыку.

Н. Л. Бродский не согласен с определением оперы как декламации в музыкальном образе. Не согласен, что оперный спектакль есть интерпретация в музыке драматической основы. В опере слово не имеет зачастую никакого значения. Часто нет надобности, чтоб мелодия сопровождалась словами, и она все же будет понятна и выявляет эстетическ[ие] эмоции. Часто глупейшие слова либретто не играют роли, не мешают, не обращаешь на них внимания. Собственно говоря, докладчик предлагает разрушение, сметение того, что прежде называлось оперой, но этого конечного вывода не делает.

То, что предлагает докладчик, это не реформа: спрятать оркестр – не ново. Засилье художника – частный случай Большого театра, не типическая для оперы черта, не затрагивает сущности. Соединение режиссера и дирижера в одном лице – не важно, может быть, а может и не быть. Доклад половинчат, нет строгих выводов, не указано, что из старого репертуара годится и удовлетворяет, нет указания на необходимость создания нового совсем жанра. Неясно, хочет ли докладчик совсем нового жанра или для него достаточно, чтобы были сняты наросты со старого.

Н. Д. Волков. Разрешение проблемы, каким должен быть оперный спектакль, есть в то же время разрешение вопроса, каким должен быть оперный режиссер. Для Волкова оперный спектакль есть организованная система движений, адекватных ритмическим ходам музыки произведения. «Орфей» Мейерхольдом был построен именно так и был спектаклем определенного оперного стиля, и спектаклем пантомимным, каким и должен быть оперный спектакль. Если певец слаб по голосовым данным, но верен ритмике, – все спасено. Кроме того, оперный спектакль не есть постановка драматической сущности произведения, а сценическое воплощение стиля композиторского письма. Это должен учитывать оперный режиссер. В этом его задача.

Л. Я. Гуревич. Субъективно она понимает возражения и утверждения Бродского, она понимает любовь к музыкальной стихии в опере. Но естественно стремление отказаться от субъективного в подходе к проблеме оперы, естественен вопрос: если слова неважны, зачем же они? Или надо расстаться с оперой как таковой. В принципе опера – триединая хорея: музыкальные звуки, ритмические движения и ритмизованное слово. Опера исторически отошла от этого, но в идеале должна быть такой. У Шаляпина[1207] мы находим это гармоническое единство.

Можно любить лишь один момент – музыку в опере, но тогда зачем же другие два? Следует тогда их отбросить. Но зачем же отступаться от них, мириться с их вырождением? Может быть, нет возврата к опере как к искусству синтетическому; но раз мы хотим ее строить, раз мы научно рассматриваем этот вопрос, нельзя, как готов это сделать Николай Леонтьевич, отрешиться от двух других элементов оперы. Поскольку оперное искусство развивается, неизбежна постановка вопроса о гармонии его элементов.

Н. Л. Бродский развивает свое замечание: если идти за докладчиком, <если> выполнить те выводы, к которым он приходит, значит вычеркнуть 9/10 старого оперного репертуара, так как нужны новые произведения, написанные композиторами по новым методам. Николаю Леонтьевичу жалко вычеркнуть так много все же ценного из старого, и, по его мнению, оно нужно, оно хорошо, хоть и не соответствует идеалу.

А. А. Бахрушин. Если идти вслед за Николаем Леонтьевичем, можно жалеть, что в театре нет больше старого газового освещения, что в антрактах перед началом действия трагедии в Малом театре оркестр не играет веселых полек.

Дирижер такой, какой он есть, – мешает. Он фиксирует на себе внимание, отвлекая его от сцены. При постановке он очень часто ставит препоны режиссеру, считая, что его требования важнее. (Приводит, как пример, факты, свидетелем которых он был.) Слово нужно, согласованное с музыкальной стороной, иначе оно мешает.

Все выводы докладчика верны, важны, он их приемлет всецело, и провести их в жизнь вполне возможно, не прибегая к тем мерам, которых боится Николай Леонтьевич Бродский, считая их в последнем случае необходимыми.

Л. Я. Гуревич. У оперы два пути: один к Вампуке[1208], другой – к актерской игре. Если композитор будет равнодушен к слову, если оно будет случайно и не глубоко согласовано с музыкой, то где найдет актер материал для игры? Если возвести в принцип безразличное отношение к слову, режиссер часто будет попадать в безвыходное положение, актеру будет очень трудно найти правильное и нужное выражение.

В. В. Яковлев считает нужным внести коррективы. Дело не только в слове, но и в сценических положениях. Последние важнее слова, и поэтому многие итальянские оперы имеют крупный и прочный успех. Но это не устраняет вопроса о дикции, столь хромающей у наших оперных актеров.

В. А. Филиппов. Докладчик дает перевес драматической стороне и слову. Он же <Филиппов> считает, что хороший дирижер важнее хорошего режиссера в опере, что певец с хорошим голосом и неплохой игрой важнее, чем обратное. Надо вскрывать в опере сущность музыкальной партитуры, а не драматическую сущность. Он пожалел бы, если бы спрятали оркестр и дирижера. Воздействие дирижера на слушателя важно.

В заключительном слове докладчик указал, что, по его мнению, возражавшие ему делали одну основную ошибку: они забыли, что опера без драматургической сущности – не опера. Он имел в виду эмоциональное слово, поскольку оно выражает драматическую сущность. Есть много плохих литературно пьес, но давших прекрасный сценический материал. Так же и с оперой. Пусть плохи слова либретто «Травиаты»[1209], но они прекрасны драматически. Римский-Корсаков не был драматургом и не обладал зрительной памятью и воображением. Старые оперы чаще всего – прекрасные драматические произведения. Смысловое значение часто утрачивается и в драме, но оно важно как момент эмоциональный. Если я не слышу слова, я чего-то лишен. Одни композиторы в своем оперном творчестве идут от драматического зерна – это верный путь. Если им не идти – получается неудачное сценическое произведение. Он <Петровский> отказывается понимать, как можно игнорировать слово. Важен и ритмический ход, но он не исключает слова. Когда видный публике дирижер фиксирует ее внимание, это не хорошо, а плохо, ибо он отвлекает внимание от сцены и музыки.

Н. Д. Волков. Проблемы театра октябрьского семилетия. 1917–1924

Протоколы заседаний подсекции Современного театра и репертуара.

Протокол № 2 от 5 декабря 1924 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 11. Л. 17–17 об.

Прения. Протокол № 3 от 8 декабря 1924 г. // Там же. Л. 16–16 об.

Тезисы

1. Написать исчерпывающую историю жизни русского театра на протяжении семи пооктябрьских лет в настоящий момент еще не представляется возможным. Но в порядке построения рабочей гипотезы можно сделать опыт предварительной характеристики.

2. Первым этапом на пути такой характеристики должна быть обрисовка того, что представлял <собой> русский театр перед октябрем.

3. В качестве исходной точки для такой обрисовки следует выбрать подход к театру как социальному явлению, дабы впоследствии иметь возможность, при рассмотрении проблем театра октябрьского семилетия, сделать акцент на «семилетии».

4. Исследование русского театра как социального явления предполагает определение того социального образа России, который надо иметь в виду, говоря о русском театре.

5. Определяя этот социальный образ как Россию – город и анализируя категорию величины городского общежития, мы приходим к понятию русского большого города как определенного типа мировой театральной культуры.

6. Временное «пренебрежение» провинциальным театром оправдано социально-философским анализом проблемы большого города.

7. Второй проблемой социальной характеристики русского театра является проблема театра и государства.

8. Априорно устанавливая зависимость художественных ценностей театра от спроса на них тех или иных групп населения, мы приходим через анализ средней цены на места к установлению социального базиса русского предоктябрьского театра.

9. Определяя этот базис как базис буржуазный, мы тем не менее считаем, что русский театр не был простым переводом классового интереса на язык сцены, но сложным конгломератом пересекающихся линий «классового» и «внеклассового».

10. В определении же художественного лица русского предоктябрьского театра играет большую роль та историческая задача, которая выпала на долю поколений, участвующих в образовании этого театра.

11. Эта задача покоится на уяснении того, что как развивалась русская театральная форма на протяжении 19–20 веков.

* * *

12. Подходя к театру октябрьского семилетия, мы обязаны сделать попытку его периодизации. В этих целях мы можем воспользоваться периодизацией М. П. Покровского.

13. Историк театра в первую очередь обязан поставить вопрос о реальности взаимоотношений театра и революции. Этот вопрос в историческом плане решается отрицательно и заменяется рядом конкретных проблем.

14. Первым таким конкретным вопросом является вопрос о взаимоотношении русского театра и революционной государственности.

15. Анализ этого взаимоотношения приводит к выводу, что в вопросе о своей связи с театром революционная государственность совершила движение по кругу.

16. Гораздо глубже обстояло в этот период взаимоотношение театра и города.

17. Падение системы двух столиц, возвышение Москвы, превращение Российской Империи в Федерацию – все это сделало театр октябрьского семилетия сочетанием старого русского, преимущественно московского, театра и новых национальных сцен, находящихся к концу семилетия еще в зачаточном состоянии.

18. Искание социального базиса преимущественно упало на вторую половину семилетия. Происшедшие в последний год изменения экономического курса повели к тому, что театр, отказавшись от поисков неорганизованного зрителя, стал опираться на зрителя, организованного в профсоюзы. Этим предопределилось орабочение русского театра.

19. Независимо от того, к каким результатам приведет это орабочение, мы имеем возможность убедиться, что за семь лет октября поколение предоктябрьского театра довершило свою историческую задачу, разработав и утвердив идею спектакля, идею целостной театральной формы.

20. Вместе с завершением этой исторической задачи началось угасание творческих сил предоктябрьских поколений. Это обстоятельство приводит нас к моменту смены поколений, которая, в связи с возникновением самодеятельного театра в рабочей среде, придает ближайшим годам характер переходного времени, в результате которого мы должны получить русский театр второй четверти двадцатого века, не сходный с театром, уходящим в прошлое.

Прения

Председатель – С. А. Поляков. Ученый секретарь – П. А. Марков.

[П. А.] Марков полагает, что определение русского театра 19-го века как театра большого города и театра буржуазного не отвечает действительности, так как русский театр рос и создавался под сильным влиянием помещичьей и мелкобуржуазной мещанской среды. Таким образом доклад упрощает сложный вопрос о той социальной обстановке, в которой развивался русский театр.

Проблема сбыта не определяется только общей («среднею») ценою места, так как театры с одной и той же ценою часто вмещали различный круг зрителей (Корш[1210] – мещанский, Малый[1211] – средне-интеллигентский).

Пренебрежение провинциальным театром приводит к понятию о пересечении линий классовых и внеклассовых в русском театре, в то время как мы имеем сложное сочетание сталкивающихся интересов и влияний различных классов. Замена «революции» рядом конкретных проблем застилает очень существенный вопрос о влиянии самого акта революции на жизнь театров, которое неизбежно скажется при рассмотрении вопроса о смене поколений.

В. Э. Мориц считает методологически невозможным исходить при определении классового состава зрителей от цены места, как невозможно определить классовый состав читателей по цене книги. Этот вопрос требует более детального рассмотрения, в частности, необходимо рассмотреть процентное соотношение посещаемости различных мест. Из этого методологически неправильного тезиса, выраженного в 8-м пункте, следует невязка его с пунктом 9-м: средняя цена места в дореволюционной России ниже средней цены места в период нэпа.

В. Г. Сахновский полагает необходимым рассмотрение вопроса о взаимоотношении революции и театра. Самый факт революции отразился на театре в методах работы, в быту, на качестве продукции, на всех изменившихся условиях театральной жизни, на том, как актер играет тот или иной образ (Гамлет Чехова[1212] мог появиться в таком освещении только после революции).

В периоде нэпа необходимо различать два периода: расцвет нэпа и плановое хозяйство, когда новый зритель начинает проникать в городские театры.

В. А. Филиппов отмечает ряд фактических недосмотров: нельзя смешивать самодеятельный и любительский театры; пропущены некоторые руководившие театральною жизнью организации: Моск[овский] театральный совет.

При рассмотрении театральной жизни следует отметить преобладание выборного начала во время Февральской революции.

В нэпе следует различать два периода: первый, когда театры должны приносить доход государству, и второй – выдвигается их самоокупаемость.

Момент зрителя, объединенного профсоюзами, преувеличен: такого рода зрителя знают в настоящий момент далеко не все театры.

[Н. Д.] Волков защищает основной метод своего доклада, который должен лечь в основу работ подсекции Современного театра. По ряду частных возражений Николай Дмитриевич полагает, что провинциальный театр получал всероссийское значение, когда вливался в московское русло.

Проблема театра и революции сейчас в полной мере неразрешима, так как возникает явная трудность разделить при рассмотрении этого вопроса то, что делалось действительно под влиянием революции и «от имени» революции.

Существенное же значение метода, рекомендуемого докладчиком, сводится к новизне подхода, который неизбежно откроет и по-новому осветит многие ранее не замеченные факты.

Обсуждение спектакля «Гамлет» во МХАТ-2-м

Докладчик – В. Г. Сахновский, содокладчики – П. А. Марков, Г. И. Чулков.

Протокол пленарного заседания Театральной секции РАХН по подсекции Современного репертуара и театра 22 декабря 1924 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 4. Л. 89, 89 об., 90; или: Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 40.

Председатель В. А. Филиппов, секретарь – Н. Д. Волков.

В. Г. Сахновский свой доклад начинает с указания на то, что благодаря отсутствию у него режиссерского экземпляра пьесы и не осуществившихся с режиссером спектакля бесед – ему не удастся дать исчерпывающего формального анализа постановки, что ему придется критику постановки строить на тех впечатлениях от нее, какие получает зритель.

В. Г. Сахновский в своей критике исходит из положения, что трагедия исследует основания жизни. Это ставит перед театром задачу, чтобы в отношениях действующих лиц проявлялись судьбы. По отношению к трагедии для нас всегда остается в силе вопрос: воплощено ли бытие или быт, понимая под последним не только быт видимый, но и быт в духовном смысле. На основания анализа трактовки ролей Клавдия, Гертруды, Полония, Офелии докладчик приходит к выводу, что момент быта в постановке МХАТ 2-го определенно наличествовал. Зрители знакомились через игру актеров с биографией воображаемых героев. В этом отношении «Гамлет» трактован в театре, как трактовались пьесы во МХАТе вообще, как трактовались «Три сестры»[1213], как трактовался «Сверчок»[1214].

С другой стороны, когда ось внимания уходила на Гамлета, часто такая характеристика совершенно улетала со сцены. Гамлет в изображении Чехова[1215] лишился духовно-мировых признаков. В его исполнении Гамлет был одной массой, одним явлением. Но это не был смысл «пронзенного лучом», но был человек, человек, который сиял в Виттенберге. Его мысль – большая, но все же частного порядка. На протяжении пяти актов он как бы решал свою тему и, решив, ушел туда, откуда не возвращаются.

Докладчик спрашивает, что составляет спектакль в целом, и отмечает разное решение сценического действия. Многое из того, что было показано, было известно, вот уже в течение 7–10 лет так ставятся всегда трагедии на русских сценах. Все это не имеет много отношения к «Гамлету», и обсуждать здесь, говоря о «Гамлете», нечего.

Но среди <сценических> впечатлений есть два центра, о которых докладчик говорит, что они указаны из гроба пальцем Вахтангова[1216]. Первый центр – музыкальная стихия, не музыкальное сопровождение, но музыка, <музыка постоянно> (пропуск. – В. Г.) слышная, внутренняя краска спектакля. Только у Вахтангова это тоньше. Второе – это чистота характеристик, их сжатость, выделение главных моментов. Все, что могло бы помешать, убрано.

Особо выделяется В. Г. Сахновским вопрос о том, как была <изменена> пьеса. Произведенная театром перестройка произведена для того, чтобы выяснить, как виттенбергские мысли Гамлета превратились в решения. Все, что мешает этому, – убрано. И докладчик находит, что это сделано очень <умно>, что здесь умели, что выбрать.

Выводы

Отсутствие единой формы в исполнении.

Типичность, но не специфичность оформления.

Наличие музыкальной стихии.

Целесообразное расчленение пьесы. Что хотел театр – он достиг. Зритель останется взволнованным. Есть перенесение из житейского, есть «пауза» в зрительном зале.

Первый содокладчик, П. А. Марков, исходит из противоположения двух исполнителей: Чебана[1217] – Короля и Чехова – Гамлета как вскрывающих двойственность трактовки «Гамлета» во МХАТе 2-м. Марков находит, что в исполнении Чебана хорошо сделанный образ короля дан сразу и целиком, что, видя его, сразу видишь развязку трагедии, но не самую трагедию. Актер дает мечту о трагедии, но не действительное разрешение трагедии. В этом плане спектакль не был убеждающим и не <представил> замкнутого, в себе довлеющего мира.

Единственно возможным путем содокладчик считает путь Чехова, исходящего из глубин конкретности. Явление Гамлета было явлением большой проблемы. Мысль была переведена в ощущения. Заслуга Чехова в том, что он дал трагическое в современности, что он дает проблему мысли как ощущение. Права Гамлета-Чехова ущерблены, он не принц Возрождения, но он дает явление человека на сцене. Это явление сделано с огромным мастерством, отсутствием истерии.

Второй содокладчик, Г. И. Чулков[1218], ставит вопрос о соответствии постановки МХАТ 2-го духу и замыслу Шекспира. Следуя декларации театра, изложенной в специальной программе, Г. И. Чулков отмечает, что, с одной стороны, театр перенес Гамлета в Средневековье, а с другой стороны – <дал> последнего как столкновение двух начал – светлого и темного. Оправданны ли оба эти положения?

Для переноса Гамлета в Средневековье, по мнению 2-го содокладчика, нет оснований. Гамлет – типичный человек XVI века, и вырвать его из этого века невозможно. В отношении же трактовки Гамлета как героя Чулков находит, что театр идет по линии не большинства, а меньшинства критиков, что делит <их по отношению к решению> «Гамлета» на два лагеря.

В дальнейшем оратор отмечает, что в целом театр ввел эклектизм и сомнительную эмблематику. Г. И. Чулков считает, что без решения, что такое Гамлет, невозможна критика исполнения роли. Ставя Гамлета под знак смерти и <трагедии>, он отмечает в чрезвычайно интересном исполнении Чехова как раз отсутствие такой <трактовки>.

В прениях участвовали: Н. Л. Бродский и из гостей С. Д. Разумовский[1219].

Бродский обращает внимание на две стороны спектакля: на его огромную впечатляемость и захват («чародейные силы») – и на недопустимое обращение с текстом, благодаря чему трагедия сведена с высот философской темы.

С. Д. Разумовский останавливается на вопросе о Гамлете как герое действенной воли.

К главе 3. Документы 1925–1926 ГОДОВ

П. А. Марков. Сулержицкий (период 1-й Студии)

Тезисы докладов, прочитанных сотрудниками на секциях. 12 января 1925 – 15 июня 1925. 12 февраля 1925 г. // Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 2. Л. 29 – тезисы.

Прения по докладу: Протоколы № 1–4 заседаний подсекции Современного театра и репертуара и материалы к ним. 16 октября 1924 – 25 мая 1925. Протокол № 6 от 12 февраля 1925 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 11. Л. 28–28 об.

Тезисы

1. Деятельность Сулержицкого на театре обуславливается его личностью и его прошлым: значение его деятельности в том, что он пронизал театральную работу внеэстетическими струями.

2. Основная тема его постановок – очищение и оправдание человека. Она вытекает из его толстовства.

3. Эта тема объединяет темы отдельных пьес и характер сценической работы над пьесами.

4. «Система» Станиславского углублена Сулержицким в том же направлении «оправдания» актера-лицедея и восстановления единства в творческой личности.

5. Центр его работы в период руководства Первой студией ложится на воспитание актера. Он дает актерам «внутреннюю установку на творчество».

6. Он пытается связать актерскую работу с жизнью, которую <ведет> вообще всегда актер.

7. Пренебрежение к революционизации форм, которой Сулержицкий отдал первый период своей работы на театре («Гамлет»[1220], «Драма жизни»[1221] и т. д.), объясняется необходимостью первоначально воспитать актера, который потом даст возможность построения новых сценических форм.

Прения

В прениях приняли участие И. А. Новиков, В. В. Яковлев, В. Г. Сахновский, В. А. Филиппов, С. А. Поляков.

Председатель В. А. Филиппов. Ученый секретарь Н. Д. Волков.

И. А. Новиков не считает верным высказанное докладчиком утверждение о связи появлений студий с обострением философских и этических вопросов эпохи. Этот факт возможно объяснить более простыми принципами, напр[имер], тем, что подрос молодняк.

В. В. Яковлев находит, что в докладе П. А. Маркова недостаточно отчетливо отмечен самый момент возникновения 1-й Студии, самый процесс ее формации.

В. А. Филиппов считает, что необходимо затронуть и более ранний период Сулержицкого для того, чтобы выяснить его «загадку». Также очень желательно указать, в чем лежало отличие между постановками МХАТ и 1-й Студии. Также В. А. Филиппов думает, что целью создания Студии была не новая потребность мироощущения, но чисто педагогические задачи.

В. Г. Сахновский дополняет доклад П. А. Маркова замечаниями о режиссерской работе Сулержицкого. Василий Григорьевич рассказывает о том, как работал Сулержицкий с актерами на третьем курсе Адашевской школы[1222]. Когда Сулержицкому пришлось ставить «Эльгу»[1223], то он требовал от актрисы дать ощущение лунного луча. Он любил нагромождать, а потом очищал; любил испытывать контрасты. Затем В. Г. сообщает, что художник В. Егоров[1224] ему рассказывал о «Драме жизни», что в то время, как зрительный зал воспринимал постановку как реалистический символизм, Сулержицкий к этому совсем не стремился, его целью было дать «деревянную гравюру» – примитив, а не символическое обобщение.

С. А. Поляков также останавливается на характере отношения Сулержицкого к символизму.

П. А. Марков в заключительном слове говорит, что для него было существенным выяснить закономерность появления маленьких театров. Существо Сулержицкого было в создании этического театра, так как ко времени появления 1-й Студии МХАТ был уже почти актерским театром, в котором выветрилось единое мироощущение. Докладчик считает, что Сулержицкий никогда бунтарем не был и что его вкус был вкусом к… (обрыв текста. – В. Г.).

П. А. Марков. Театроведение в Германии

Протоколы № 1–14 заседаний Теоретической подсекции и материалы к ним. 5 октября 1925 г. – 20 мая 1926 г. Протокол № 2 Пленарного заседания Теоретической п/секции Теасекции ГАХН. 8 октября 1925 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 17. Тезисы – л. 4. Прения. Там же. Л. 2.

Председатель В. А. Филиппов. Секретарь П. А. Марков.

Тезисы

1. Исследовательская работа в области театроведения сосредоточена в ряде институтов при университетах, Обществах Изучения Театра и нескольких музеях.

2. Основной задачей борьбы за театроведение в германских университетах является отрыв театроведения от филологии.

3. Научно-исследовательская работа ведется в Берлине, Франкфурте, Киле и Мюнхене.

4. На программу занятий в каждом из этих педагогических учреждений глубоко влияет личность главного руководителя работы, устанавливающего своеобразные методы преподавания и направляющего работу по руслам истории театра (Герман, Берлин), режиссуры (Пфеффер-Белли[1225] – Франкфурт), сценического текста и его интерпретации (Вольф[1226] – Киль), техники театра (Кучер[1227] – Мюнхен).

5. Целью этих педагогических институтов является воспитание театральных критиков, историков театра и режиссеров.

6. Общества (в Берлине и Киле) ведут самостоятельную научную работу, редко связанную определенным планом.

7. Собственная научная работа самостоятельных исследований ведется по исследованию актерского исполнения, теории драматургии, биографического исследования, истории театральных зданий и собирания материалов.

8. Главнейшие театральные музеи сосредоточены в Мюнхене и Киле, причем главнейшее внимание современного германского музееведения обращено на создание макетов театров всех времен и народов. Более широкие задачи ставит кильский музей, захватывающий актерское исполнение и заключающий большое рукописное и афишное собрание. В Берлине и во Франкфурте имеются случайные собрания.

9. Большая исследовательская работа совершается в Кельне, но, к сожалению, она осталась вне круга моего исследования.

Прения

Н. Л. Бродский ставит вопрос о принципах интерпретации сценического текста, проводимых в германской науке и высших учебных заведениях, а также о методе реконструкции актерской игры.

Второй вопрос представляется особенно важным, т. к. самый материал, по которому может быть произведена реконструкция, не установлен.

Л. Я. Гуревич отмечает две чрезвычайно важных особенности в современной германской науке о театре. Во-первых, аналитический принцип, который заставляет исследовать частные вопросы и таким образом находит твердый фундамент для построения общей науки о театре. И во-вторых, тесную связь современного театра и истории театра.

П. М. Якобсон находит, что пока научным методом можно считать только метод реконструкции, остальные же находятся в процессе выработки.

А. А. Бахрушин, основываясь также на своих личных впечатлениях от западных музеев, приходит к выводу, что пути, которыми идет современное русское музееведение, принципиально и практически правильнее, чем пути музееведения западного, так как метод постройки макетов театров всех времен и народов при современном состоянии знания представляется еще сомнительным и неточным.

П. А. Марков. Проблематика современного театра

Пленарное заседание Теасекции. 27 июня 1926 // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 17. Л. 24; либо: Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 3. Тезисы – л. 496. Прения – там же; либо: Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 17. Л. 23.

Тезисы

1. Задача новых группировок внутри современного театра сведется к борьбе с идеологическим формализмом и эстетическим эклектизмом.

2. Период расхода (так! – В. Г.) <раскола> фронтов оканчивается. Он в свое время был вызван необходимостью усвоить уроки левого театра (взаимовлияние театральных течений), с одной стороны, – и невозможностью вместить новый жизненный материал в старые формы <– с другой>.

3. Взаимоотношения театра и автора сейчас очень сложны, т. к. драматургия отстала от общего течения литературной жизни. Время «пьесы-сценария» миновало – театр несет расплату за период театрализации театра.

4. Слово приобретает на театре сейчас выдающееся положение. С другой стороны, невозможность больше работать в пределах заранее принятых схем заставляет требовать от драматурга большей свободы в обращении с новым бытовым материалом и может привести к тому, что театр обратится за помощью к беллетристике, которая эти задачи уже выполняет. Театр возьмет в обучение беллетристов.

5. Актер творчески готов к изображению современных образов на сцене. Образы же старой драматургии он передает, используя весь внутренний и художественный опыт последних лет.

6. Вопрос о пользе театра и о его отношении со зрителем может решаться лишь в плане общего рассмотрения, а не с узкой театральной колокольни. С этой точки зрения полезен всякий спектакль, поднимающий творческую энергию и углубляющий сознание и подсознание зрителя (в плане репертуарном Шекспир, Гоголь и т. д.), и вреден всякий спектакль, снижающий духовную жизнь зрителя, какими бы революционными фразами и патриотическими диалогами такие спектакли ни прикрывались («В наши дни», «Брат наркома» и т. п.).

Прения

Н. О. Волконский[1228] не согласен, что драматургия отстала от актера. Положение это трудно доказать, но трудно и отрицать. Новых молодых актеров почти нет. Лицо русского театра определяется актерами прежними, сложившимися в дореволюционную эпоху. Они очень медленно уловляют современность. Из доклада неясно также, считает ли П. А. Марков положительным тот факт, что правые театры усвоили приемы левых. Между тем, несомненно, это явление положительного порядка и неизбежно должно было быть. Иначе правые театры проявили бы лишь упрямство. Очень хорошо, что Павел Александрович так остро поставил вопрос.

Товарищ Горбунов. П. А. Марков советует привлекать к театрам беллетристов, но это не выход, ибо благодаря условиям цензуры и беллетристы будут стеснены в своем творчестве так же, как и драматурги. Почему докладчик не говорил о режиссере? А между тем этот вопрос очень важен. Режиссеры всегда фальсифицируют драматические произведения, а сейчас особенно. Между тем современный зритель малообразован и не способен в этой фальсификации разбираться.

В. В. Тихонович. Идеологию нельзя противопоставлять мироощущению. П. А. Марков считает зрителя глупым, а театральных людей умными. Но надо ориентироваться на умного театрального зрителя. После эпохи военного коммунизма зритель бросился в театр и повлиял на него экономически. Начались эксперименты театров над зрителем. В настоящее время зритель очень неопределенный и поэтому все театральные направления спутались. Одни театры обслуживают один контингент зрителя, другие – другой. Социальные группировки заменили эстетические. Эстетического деления теперь нет. Надо бороться за зрителя. Мы ждем теперь новых фронтов, не эстетических, а социальных.

Товарищ Соколовский[1229] согласен с П. А. Марковым по вопросу о драматургии. Беллетристов следует привлекать именно как мастеров слова. Причина обмельчания драматургии в измельчении самого быта. Протоколизация событий не может представлять интереса.

П. А. Марков в ответном слове отмечает, что существенных возражений ему не было сделано. О режиссуре не стоило говорить, ибо этот вопрос в данное время не стоит остро. Он настаивает на своем утверждении, что актер перерос драматургию. Современные актеры создали много ценных образов, хотя они при этом оперируют почти негодным материалом. Сыграть какого-нибудь ходульно-благородного коммуниста – задача, для актера невыполнимая. И тут он не виноват: положительные, лишенные жизненной правды образы никогда не удавались актерам и прежде.

В. М. Волькенштейн. Стиль МХАТа Второго [1230]

Тезисы доклада не отысканы, но докладчик вскоре опубликовал статью на эту тему (Волькенштейн В. Стиль 2-го Художественного театра // Новый мир. 1926. № 12).

Прения. Заседание комиссии Современного театра. Протокол № 2 от 12 октября 1926 // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 30. Л. 3–4.

Присутствуют Кашин, Мориц, Новиков, Марков, Бахрушин, Бродский, Прыгунов, Филиппов, Гуревич, Родионов, Якобсон, Поляков, Сахновский и 51 человек приглашенных.

Прения

П. А. Марков предлагает высказаться по докладу представителей 2-го МХАТа, присутствующих на докладе, т. к. их мнение будет особенно интересно.

В. М. Сушкевич[1231]. Нам слишком трудно говорить, т. к. мы слишком близки к тому, что происходит на сцене, В. М. Волькенштейн же является зрителем, у которого иной подход. Я буду говорить только в смысле поправок. Владимир Михайлович видит спектакль в наиболее невыгодный момент – во время генеральной репетиции – после этого спектакль растет. Мы иногда выбрасываем целые сцены после генеральной репетиции. Разбивка на главы ст[атьи] Владимира Михайловича неверна с точки зрения истории театра. Нет большой главы после смерти Вахтангова и до образования 2-го МХАТа. Наиболее точно и верно у Владимира Михайловича то, что касается периода, когда он работал и жил вместе с театром. В период начиная с «Эрика XIV»[1232] нужно внести существенные поправки.

Неверно, что Вахтангов подверг критике систему Станиславского, он вырастал из нее и на ее основе вывел свои формулы. Вахтангов заговорил о театрализации системы Станиславского, считая, что актер, владеющий внутренней техникой, может дать какой угодно эксцентрический жест. Но если и теперь остались в театре заветы Вахтангова, то потому лишь, что Вахтангов вырос на наших дрожжах.

После смерти Вахтангова наступил у нас период, когда мы, имея большую труппу и новые методы театрализации, принялись за искания в разных направлениях новых путей. Получился период, очень для нас понятный, но бесстильный. Это время постановок «Лира»[1233], «Героя»[1234] Синга, «Любовь – книга золотая»[1235], «Расточителя»[1236].

Вахтангов дал нам еще одно важное положение: то, что каждый спектакль есть совершенно новое явление. Техника актера перед новой пьесой принципиально признается не существующей. Для каждой пьесы нужно создавать новую актерскую технику, как он <Вахтангов> увлекательно говорил об этом. И неверно, что у нас нет стиля: внутренне все наши спектакли одного стиля: основной мыслью проходит в них то вечно человеческое, что мы вынесли от тем. Что касается внешнего стиля, то каждый спектакль имеет свой специфический стиль. Это встречается далеко не во всех театрах. И это есть тоже стиль нашего театра. У нас есть идея, которая пронизывает театр: это мысль о высоком человеке, по религии прометеевского человека.

С. Г. Бирман[1237]. Я не боюсь, что будут критиковать наш театр за его спектакли. Для художника самое трудное и мучительное – осуществление его идей. Но у нас есть идеи и нет разностильности.

Г. Л. Рошаль[1238]. Я должен согласиться, что во 2-м МХАТе есть стиль и есть идея. Они эту идею явственно выявляют. Это идея – религиозно-экстатическая, то, что называется теперь теософией[1239]. Эту идею я чувствую. Ее можно и не принимать, но она есть. Но тем не менее провалы имеются при самих пьесах. Вопрос в подборе материала. Так, в «Евграфе»[1240] какие-то большие силы закрутили простого парикмахера, но ведь это же пьеса Файко[1241], а не Андрея Белого. Если образ Гамлета, то и в нем не живет форма древней религии. Наряду с религией бывает символизм эпохи упадка, и он также встречается в театре. У Вахтангова была большая мистическая заразительность, но в театре рядом с большими моментами бывает «мелкий бес», который привносит в него бульварный мистицизм. Даже Андрей Белый был опошлен. Театральность противоречит самой идее мистицизма. Должна быть заразительность близкая, напряженная. Но это может быть лишь на малой сцене.

Я не вижу разнобоя в театре. Смысл театра – в отыскании значительных элементов, которые иначе, чем обрядовые, я назвать не могу. Таким образом является встреча Гамлета с тенью или сцена кабачка в «Петербурге»[1242]. Но в то время, как в «Гадибуке»[1243] все сделано правдоподобно и потому страшно, в театре этого не найдено. Большие конструкции в «Гамлете» пришибли эту идею в нем. Я жду многого от «Орестейи»[1244]. Я не согласен с Волькенштейном, что Вахтангов был эклектичен – у него органический стиль и нет ничего от условного театра. Если 2-й МХАТ найдет ту остроту, которую ждут, то это будет выход, пока же он на полдороге и есть срывы во фрачный мистицизм.

Н. Л. Бродский. Я прошу разъяснения по следующим вопросам. Я считаю, что самый замечательный спектакль, который был в театре, – это «Король квадратных республик»[1245]. Меня удивляет отсутствие упоминаний о нем в докладе. Путь театра, на который он встал в этом спектакле, был путь создания глубокой символической трагедии. Хотелось бы знать, почему он больше не ставится.

В. А. Филиппов. Я мало знаю МХАТ 2-й, но для меня ясно, что театр имеет свою собственную физиономию. Я ждал, что докладчик и вскроет нам этот стиль, а мы услышали, что стиль театра есть отсутствие стиля. Это неверно. Если нет в театре формального стиля, то есть внутренний стиль. Большая правда театра в том, что он не ставит формальных задач, как это делают многие театры. 2-й МХАТ волнует зрителя, а это самое главное.

П. А. Марков. Прежде всего ряд поправок. Я думаю, что часто вредит пониманию театра догматическое закрепление за ним разных «измов». Когда говорят, что период 1-й Студии является реализмом, то это указание наименее существенное, правильнее говорить об этическом пафосе, жившем тогда в театре. Этический пафос составлял внутреннее зерно и определенный стиль студии. Правильнее говорить об очень тонком психологизме. В постановках 1-й Студии был некий примитивизм, и это воспринималось как большая острота. Это упрощение было одним из обаяний, которыми нас к себе притягивала студия.

Очень важен «Росмерсхольм»[1246], который завершает очень существенный этап. Вахтангов дошел здесь до границ, за которыми должно уж <было> быть искание новых театральных форм. Тут было не подглядывание в чужую жизнь, а соприкосновение с чем-то очень сложным. Я понимаю, почему Книппер[1247] чувствовала обнаженным свое духовное существо.

Я думаю, что в докладе опущена одна очень важная часть. Говоря о стиле, Владимир Михайлович говорит о гротеске, подменяя вопрос об актерской игре вопросом о декоративном оформлении. Теперь главный вопрос для 2-го МХАТа – это актер. Вахтангов, как говорил Сушкевич, вырастал из системы Станиславского. Самая трудная проблема для 2-го МХАТа <в том>, что, достигнув резкой остроты в актерской игре, он переводит актерские образы из динамических в статические. Возьмем Короля в «Гамлете» – Чебана. Он раскрывается в первой сцене, и дальше замечательного портрета он не идет. Так и в «Евграфе» большинство исполнителей, которые должны быть гротескными фигурами, статичны. А сам Евграф – Ключарев[1248] – исполняется в другом плане, и притом очень хорошо, на мой взгляд. Режиссер скажет: это разные миры, что Ключарев динамичен, а другие остаются в первоначальной данности. Но такая статичность образов примечательна. В «Петербурге» динамичны Чехов, Берсенев[1249]. Остальные остаются статичными. Тот же Чебан – Лихутин – не позволяет поверить в сцену самоубийства. И основная задача для МХАТа <2-го> – какой он найдет выход для динамической подачи роли, как он четкость и остроту подчинит внутреннему течению образа.

В. Г. Сахновский. Я хотел бы сказать в связи со словами Маркова. Есть люди трудные и легкие, и подобно этому МХАТ 2-й заставляет зрителя наверняка знать, что это – трудный театр. Думаешь, что театр в целом найдет путь, который поведет к раскрытию тех сторон, которых не ожидаешь увидеть. Раньше мудрость усложненья заключалась в том, что искали простого слова, даже и в «Лире» было так. Это было внутренне сложно, а внешне просто, и в этом была большая правда театра, и был какой-то стиль. Потом появились другого рода вещи – «Петербург», «Гамлет». То, что говорит театр, требует от зрителя какого-то страшного напряжения, а мудрости и не чувствуется. Может быть, это мечта о невозможном, что хочет дать театр, но как-то чувствуешь себя смущенным, а иногда чувствуешь себя обманутым. «Сверчок» не был проще, а было мудро. Я не понимаю, что хочет вложить в сердце зрителя театр в постановке «1825 год»[1250]. Почему-то это не звучит и не доходит до зрителя.

Б. М. Сушкевич. Я хочу возразить товарищу Рошалю. Я говорил о религии Прометея, о религии прекрасного, могучего человека, но не о теософии и мистицизме. Я забыл поправить: то, что было сделано гениально в «Эрике», было уже как-то подготовлено в «Балладине»[1251] и «Дочери Иорио»[1252]. В «Евграфе», с точки зрения театра, имеется большая мысль – мысль о человеке-мечтателе, который во все века казался смешным и ненужным. Во имя этой мечты мы и ставили пьесу. Все фигуры мы преломляли с точки зрения этой мысли. Что касается «Короля квадратных республик», то он снят по постановлению коллегии Наркомпроса.

Г. Л. Рошаль. Разрешите поправку. Подача в театре других персонажей через мир героя и есть мистика.

В. М. Волькенштейн. Прежде всего о догматизме, о котором говорил П. А. Марков. Можно говорить или беллетристически, или догматически. Поэтому я и считаю себя вправе говорить общепринятыми терминами.

Самую неясную формулировку дал В. А. Филиппов, когда он сказал, что в театре есть внутренний смысл. Театр не поблагодарит за то, что он не осуществляет и формальных задач. Что касается стиля, то это и есть оформление, и нельзя отрывать актерскую игру от постановки. Указание же на разностилье служит для меня знаком, что в сердцевине театра неблагополучно.

Я не упомянул некоторых спектаклей. О «Короле квадратных республик» – потому, что пьеса неудачна. Что касается пути театра, попытки поставить символическую трагедию, то я его приветствую. Что касается «Росмерсхольма», то я считаю его менее важным, чем «Потоп»[1253].

Для театра очень важен период после смерти Вахтангова, но для меня как зрителя это не так важно. Может быть, мне как критику вредит, что я работал в театре. Я и не думал отрицать идею, которая живет в театре. Но я и не думаю, чтоб это был здоровый человек. Но тем не менее я в него верю, и в этом заключается сила театра. Но одно дело – идея, другое дело – неудачный материал. Но это как раз и показывает, <что> не найден стиль.

Очень интересно возражал П. А. Марков. Но его вопрос по отношению к моему докладу – частность. И то, что он сказал, для театра хуже, чем указанная мною разностильность.

В. Г. Сахновский говорил очень жесткие вещи в очень мягкой форме. Я думаю, что по отношению к «1825‐му году» он прав. Стиль есть проявление абсолютной цельности и искренности. Следовательно, в театре неблагополучно. Все написанное мною не обвинение, а указание на очень интересные проблемы. Мы имеем перед собой театр, где есть очень талантливые люди, есть большая идея и, вместе с тем, некоторая бесформенность.

П. А. Марков. Владимир Михайлович приписал мне жестокие слова, и это неверно. Мы говорим не комплименты, а указываем на проблемы.

Доклад В. М. Волькенштейна открывает серию докладов о современном театре, и мы надеемся, что представители 2-го МХАТа примут участие в их обсуждении в такой же мере, как в этот раз.

А. М. Родионов. Проблема и методы театрального просвещения

Заседание Комиссии Революционного театра Теасекции 26 октября 1926 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 28. Тезисы – л. 13. Прения: там же. Л. 15–15 об.

Присутствовали Бродский, Филиппов, Кашин, Чаянова, Волков и трое приглаш[енных].

Тезисы

1. Можно мыслить театр как феномен эстетического порядка и, рассматривая его под этим углом зрения, оценивать всякое явление театральной действительности как явление художественное. Но можно мыслить театр как феномен социального порядка и под этим углом зрения оценивать его роль и значение в социальной жизни в связи с другими общественными явлениями и в качестве самодовлеющего социального фактора.

2. Рассматривая театр как феномен социального порядка, мы должны учесть не только то влияние, которое он испытывает на себе от окружающей его социальной обстановки, но и то, которое он может оказывать сам на прикасающуюся к нему социальную среду.

3. Театр, понимая под этим словом весь комплекс художественных сил, составляющих его, и результат этого составления, обладает громадною силой заразительности. Действуя главным образом на эмоциональную сторону человеческого сознания, <он> достигает этим путем больших результатов и в области рациональной. Иначе говоря, театр, доводя эмоциональную природу до крайнего состояния напряженности и впечатляемости, создает благодарную почву для работы разума, пробуждает сознание и даже составляет его. Театр – это своеобразное бытие.

4. Степень влияния театра на социальную среду – зрителя – находится в прямой зависимости не только от тематической стороны спектакля, так сказать, созвучания тому общему социальному интересу, но и от оформления этой темы, причем чем выше эта сторона спектакля, тем выше степень вызываемой им впечатлительности.

5. Рассматривая театр как один из факторов, вызывающих к жизни тот или иной процесс в социальной среде, и презюмируя положительность этого процесса, мы должны определить условия, при которых действие этого фактора должно оказаться максимальным, особенно в отношении той аудитории, которая обладает малой культурой.

6. К числу этих условий, конечно, прежде и больше всего относится качественность исполняемого на сцене, но кроме тех средств, которыми обладает театр как таковой, можно представить себе еще и ряд других вне его, но способных восполнить и усилить организуемую им впечатляемость.

7. К числу этих средств прежде всего должно быть отнесено средство окружения зрителя той обстановкой, которая сможет ввести его в круг происходящего на сцене и тем поможет освоить происходящее, не отвлекая однако внимания. Вторым средством является заполнение нудного подчас досуга в антрактах, когда зритель томится в ожидании продолжения и поневоле отвлекается от основных впечатлений.

8. Кроме этих средств, не требующих для своего осуществления каких-либо особых условий, возможны и другие, применение которых предполагает, однако, наличие организованного в коллективы зрителя. К числу этих средств могут быть отнесены: беседы по поводу спектакля при участии руководителя, анкеты, экскурсии и т. п. мероприятия.

Прения

В. А. Филиппов заявил, что он считает существенно важной самую постановку вопроса о театральном просвещении ввиду необыкновенной важности данного вопроса. Но в понимании театрального просвещения у докладчика, по мнению оппонента, наблюдается двойственность. Дело в том, что театральное просвещение можно понимать в том смысле, что театр всеми имеющимися в его распоряжении средствами воздействует на зрителя. С другой стороны, его можно понимать как просвещение массы через театр. Это двоякого рода понимание у докладчика как-то спутывается. Далее, докладчик сделал ошибку, оставив без рассмотрения музыку, которая может многому содействовать или многому мешать.

В. А. Филиппов обращает внимание на проблему антракта, о которой писал Волков в «Культуре и театре»[1254] и которая сама по себе очень сложна. Нормально антракт тянется от 10 до 15 минут. Такая продолжительность его объясняется количеством времени, необходимого для отдыха зрителя. В качестве иллюстрации оппонент указал на театры: Венский Бургтеатр[1255] и парижский (нрзб). Привел он также случай из собственной практики. Когда он был директором театра Революции, ему пришлось столкнуться с необходимостью устраивать в фойе столы для чтения. Но это нововведение скоро пришлось отменить: никто не приходил читать. Ясно потому, что антракт необходим для отдыха. Все, что касается бесед, экскурсий и т. п., – все это желательно вести вне театра. Сюда же относятся и выставки по поводу спектакля.

Н. Л. Бродский высказался за необходимость организации заполнения антракта. Предложение организовать выставки, связанные со спектаклем, по его мнению, могли бы продлить в известной степени впечатление зрителя. Если бы были выставлены изображения актера в различных положениях и сценах в данном спектакле, это содействовало бы длительности сопереживания зрителя с актером. Но при обсуждении проблемы театрального просвещения не следует забывать одного: до поднятия общего уровня культуры зрителя все предполагаемые мероприятия будут мало действительны. Пора отказаться от ставки на среднего зрителя, пора перейти к ставке на специально подобранную группу зрителей (напр[имер], профсоюзы).

Н. Д. Волков. Меня раздражает самая проблема театрального просвещения. В театре все театральное воздействие должно быть на сцене. Есть один метод воспитания путем театра – это воспитание эмоций. Весь фокус театра заключается в том, чтобы зритель был максимально заражен. Поэтому оппонент решительно высказывается против всяких выставок и тому подобных мероприятий как лежащих вне театра.

Культура антракта, по мнению Николая Дмитриевича, связана с работой режиссера. Каждый спектакль имеет свою меру антракта. Например, в «Чуде св[ятого] Антония»[1256] антракт, долженствующий продолжаться столько времени, сколько необходимо для того, чтобы перейти из комнаты в комнату, и вместо того растянутый на десять минут, раздражает зрителя. Все в театре должно быть приноровлено к художественным потребностям спектакля. И методы театрального просвещения, по мнению оппонента, должны быть заменены методами эмоционального воспитания.

А. М. Родионов в заключительном слове заявил, что он решительно не согласен с Н. Д. Волковым, как будто отрицающим всякое театральное просвещение.

Если взять проблему антракта, то он, конечно, должен быть увязан с общим ритмом спектакля, и все же докладчик согласен с мнением В. А. Филиппова, что антракт должен иметь известную продолжительность: необходимо сочетать потребность театра с потребностями зрителя. Несомненно, отдых последнего должен быть организован так, чтобы зритель был предоставлен самому себе, но это не исключает возможности насыщения антракта теми средствами, которые дополняли бы спектакль. Возьмем спектакль «Гамлет», предположим, что на него пришли красноармейцы. Возникает вопрос: что должен сделать театр, чтобы красноармеец ушел, насыщенный тем, для чего написан «Гамлет», если только не оставить в стороне вообще всякую заботу о красноармейце и ему подобном, мало подготовленном зрителе? Ясно, что театр должен раскрыть перед ним целую эпоху, приблизить его к пониманию того, что происходит на сцене. Только в таком смысле и возможно театральное просвещение.

Относительно музыки докладчик держится того мнения, что она относится к тем средствам, которые расходятся с темой спектакля, отвлекая внимание зрителя: она представляется скорее вредной, чем полезной для зрителя. Что касается неясности и путаницы в толковании нашего понимания театрального просвещения, то докладчик не находит никакой путаницы, видя здесь две стороны одного и того же явления, или двоякий подход к нему, имея в виду приближение публики к самому спектаклю: просвещение через театр.

Стенограммы обсуждений «Ревизора» Вс. Мейерхольда на пленарных заседаниях Теасекции ГАХН

Публикуются следующие материалы:

Стенограмма доклада В. Г. Сахновского «Постановка „Ревизора“ в ГосТИМе», прочитанного 20 декабря 1926 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 24. Л. 30–33.

Стенограмма прений 20 декабря, ведущаяся поочередно тремя участниками заседания, что очевидно по смене почерков в ученической тетрадке // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 3. Л. 196–200. Трудночитаемый текст.

Стенограмма тех же прений, смягченная и сокращенная Н. Д. Волковым // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 24. Л. 28–28 об.

Стенограмма продолжения обсуждения доклада Сахновского 24 декабря // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 24. Л. 36–38.

Стенограмма того же обсуждения 24 декабря // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 3. Л. 201–206. Трудночитаемый текст.

Тезисы доклада Н. Л. Бродского «Зритель „Ревизора“ в театре Мейерхольда», прочитанного 20 января 1927 г. Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 32. Л. 8.

Тезисы доклада Ю. С. Бобылева «Опыт режиссерской записи спектакля „Ревизор“ в ТИМе», прочитанного 6 апреля 1928 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 9. Л. 13.

Прения по докладу Ю. С. Бобылева // Там же. Л. 15–15 об.

В. Г. Сахновский. Постановка «Ревизора» в ГосТИМе

Протоколы заседаний Пленума <Теа>секции и материалы к ним.

Протокол от 20 декабря 1926 // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 24. Л. 30–33.

Так как всякое театральное представление любой драмы, любой композиции текста есть сценическое прочтение автора, прежде всего необходимо внимательно изучить те приемы, какими сценически изображается автор, и, лишь разобравшись в театральном языке сценического исполнения, можно с некоторым правом утверждать, что театр прочитал текст автора вот так-то.

Сценическая форма, избранная Мейерхольдом для исполнения текста «Ревизора», очень сложна.

Расчленение текста на пятнадцать кусков, а также расположение их, зависящее от приемов, которыми режиссер сделал самое сопоставление кусков из разнообразных мест «Ревизора», также дают возможность угадать смысл постановки, режиссерское толкование пьесы.

Прежде всего заметим, каков, вообще говоря, постоянный толчок построения мизансцены, приспособление, чтобы лучше изображалось пережитое состояние. Следовательно, ясно, что без анализа мизансцен нельзя узнать, какое переживалось состояние ведущими пьесу актерами, а без этого непонятно, какие законы шли от режиссера. Сами же эти законы и являются сутью режиссерского понимания и толкования текста.

Основной задачей, шедшей от режиссера, было интенсифицировать театральный штамп поведения актеров. Эта задача была очень сложным требованием. Актеры должны были знать, что они играют штамп, они должны были знать, что они играют положения, они должны быть в указанных состояниях, наиболее выигрышных, театрально проверенных состояниях, и, находясь в них, – в этих позах и мизансценических соотношениях друг к другу – трижды, четырежды подчеркнуть манерой своего поведения, что играют установленный театральный штамп.

Достаточно вспомнить, как приготовлялся к соответственным кускам Городничий – Старковский[1257], прежде чем их преодолеть, как он становился в ту позицию, которая начинала разворачивать его тему. Или как Хлестаков – Гарин[1258], произнося куски монологов, замирал в установленной позиции или много раз к ней возвращался, – например, в сцене вранья, в кресле над Городничим, нависая над ним, как птица, или в той же сцене на диване, когда пил, или в шествии – в сцене с шинелью. Или в трактире – в сцене с картами, или, наконец, в графических мизансценах, когда он берет взятки и передает деньги Заезжему офицеру.

Совершенно то же надо сказать об Анне Андреевне – Райх[1259]. Ее позиции, с которых начинали разворачиваться ее темы, четко укреплялись. Она как бы себя пробовала на них, прежде чем исполнить партию, или прежде чем сделать некоторый маневр, как это обыкновенно делают эксцентрики, партерные гимнасты, приготовляясь к номеру.

Эти задачи не тушевались. Это показывалось зрительному залу. Обычно в театре скрываемый чертеж действия, наметываемый рукой режиссера, здесь нарочито обнаружен. Обычно доведенный до вжитости в свое состояние и мизансцену, актер здесь показывал свой путь, ход решений, смысл поведения. Он объяснял действием, что означает вот это данное переживание на сцене, <как> если б были перед нами не театральные фигуры, а живые, подлинные люди.

Итак, основной задачей, шедшей от режиссера, была задача подражать типическому в игре актера, актера эстрады, однако многократно подчеркнуто, что театральная манера поведения на сцене есть лишь подражание.

Мало того, в самых удачных моментах исполнения центральных фигур: Городничего, Хлестакова, Анны Андреевны, Земляники, Добчинского, Хлопова, почтмейстера – мы, зрители, как бы были поставлены в необходимость присутствовать при странном акте: как если бы куклы марионеточного театра восхотели бы стать своими живыми субстратами. Точно мы присутствовали при том, как актер Гарин, игравший Хлестакова, и вместе не живой Иван Александрович Хлестаков, а некто его носитель, – испытывает муки, страстные стремления стать живой жизнью, и на наших глазах оказывается не в состоянии им стать.

Эти задачи доходили до зрительного зала.

Новой задачей было следующее.

Каждый эпизод строился таким образом, что на зрителя из темноты выдвигался некий катафалк, только без балдахина. Это медленное выползание катафалка с группой замерших актеров, выползание из медленно расходившихся створов, в одном темпо-звуке со зловеще тоскующей трубой, в одном цвето-темпе с цветом вливавших лучи прожекторов, как отблеск угасающих светил, – это медленное выползание катафалка бессознательно заставляло пробудиться ассоциацию чьего-то погребения.

Пробуждалось чувство, подобное тому, какое испытываешь от гравюры Пиранези[1260] – разрушенный Колизей, или арка Константина, или амфитеатр Флавия: где-то погребенный роскошный Рим и на его фоне – театральные костюмы Возрождения и пышная золотая карета, проезжающая мимо руин у засохших деревьев и кипарисов.

Конечно, не бытовой момент чувствовался в нагроможденной роскоши костюмов, бутафории, мерцающего хрусталя, полированной мебели, пылающих свеч, фруктов, бронзы и серебра. Точно тот роскошный план жизни, который так поэтически и страстно воспевал Гоголь в «Тарасе Бульбе», «Мертвых душах», «Старосветских помещиках» и «Вие», который преодолевал Гоголь, который давил его, от которого он искал путей уйти, – возобладал, сжал и задушил живую жизнь.

Мудрая, хитрая сатирическая мысль Гоголя показать в «Ревизоре» не смешную жизнь, возбуждающую, однако, неудержимый хохот, если понять мудрую простоту комедийного корня жизни, – не была задачей постановщика Мейерхольда.

Мейерхольд выдвинул второстепенное для автора на первое место, он вариации сделал темой спектакля. И это выступало из построения мизансцен.

Не ставилось задачей дать монолитное, органически связанное живыми нервами действие. Не было сквозных задач у главных действующих лиц, ведущих пьесу. Они открывались нам эпизодически. Так были построены эпизоды, чтобы из живой картины, из графически строгого рисунка каждого данного куска, эпизода наступала бы необходимость его распада. Каждый эпизод, точно букет цветов или гора фруктов, должен был распасться, рассыпаться в темноту. Из ничего возникающий эпизод, из темноты выплывающий массив в ничто должен погрузиться, потонуть во тьме.

Основной мизансценой была центробежная сила. Мотив распадения, мотив оттолкнуться – хотя бы тянуло, хотя бы влекло непреодолимо – был основой построения мизансцен. Как поводы распутать мизансцену были, например, следующие: мотив бинта в сцене с письмом. От переходов персонажа с бинтом стал распадаться букет этой живой картины. Визг Марьи Антоновны прекратил сцену «Лобзай меня!» Выстрел дал распадение картины «Единорог». Взмывы музыки развели и рассыпали картину «Мечты о Петербурге». Свистки полицейских рассыпали эпизод «Беспримерная конфузия» и т. д. и т. д.

Что же должен был поселить в душе зрителя этот пышный прах, убор жизни и невозможная для куклы жажда стать жизнью? Конечно, чувство бреда, анархии жизни, безумной тоски от того, что такова действительность.

Однако режиссер знал, что такое чувство зрителя, сидящего в зрительном зале, невыгодно, нужно зрителя искусно и лукаво обмануть занимательностью и смехом, в конечном счете все же отравив его своим ядом.

Поэтому режиссер без промаха, зная современную аудиторию, расставил по всему спектаклю такие ловушки, от которых зритель, пойманный ими, смеется и доволен. Все существующие в современном театре приемы комического <для> непосредственной и не слишком искушенной психологическим театром зрительной залы в «Ревизоре» Мейерхольда налицо. Зритель в когтях режиссера. Мейерхольд делает со своим зрителем то, что он хочет. Зритель смеется там, где на это рассчитывал режиссер, и зритель поражен там, где этого хотел автор постановки.

Зритель чувствует и видит, что происшествие, разыгранное на сцене, – невероятное происшествие, однако знакомое, и все же невероятное. Он чувствует и видит, что знакомая жизнь феерична. Мейерхольд делает то, что обыватель ощущает себя свидетелем как бы сценически воплощенного бреда. Но это удается автору постановки лишь потому, что он, углубив второстепенное до значимости главного и умолчав об общеизвестном, превратил для всех малоискушенных в театре фабульно знакомую пьесу в неизвестную.

Он учел нового зрителя, он нашел прием, как незаметно для самого внутренне анархического зрителя, мало культурно организованного, подать анархическую композицию, чтобы им глубоко пережитый Гоголь оказался препаратом в стиле той театральности, которую охотно смотрит современный зритель, не замечая, что глотает отраву, изготовленную режиссером.

Обсуждение доклада В. Г. Сахновского о «Ревизоре»

Планы, отчеты и сведения о работе секции за 1924–1928. Списки сотрудников секции. 1924 – 9 февраля 1930. Протокол заседания Пленума Теасекции 20 декабря 1926 // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 3. Л. 196–200.

Необычен внешний вид документа: в объемный том протоколов заседаний Пленума Теасекции вшита ученическая кремовая тетрадка с рукописной стенограммой выступлений.

Присутствуют: Н. А. Попов, А. М. Родионов, П. А. Марков, Н. Д. Волков, В. В. Яковлев, В. А. Филиппов.

Н. А. Попов кратко замечает, что его как зрителя спектакль «Ревизор» в постановке Мейерхольда оставил равнодушным. Он не досмотрел спектакль на генеральной репетиции и теперь никак не может на него собраться во второй раз. Это свое состояние Николай Александрович считает характерным. Ему кажется, что равнодушие зрителя зависит не только от него самого, но и от свойств театрального произведения. В этом вопросе о зрительской реакции на «Ревизоре» надо разобраться.

А. М. Родионов указывает на то, что понять идею спектакля нельзя, не видев его несколько раз. Но, с другой стороны, мы встречаемся с замечательными моментами. Так, Хлестаков завершает свое завиральное безумие, завершает свою встречу исключительно хорошо сделанной позой, изумительна сцена «бутылочки-толстобрюшки». В целом взять спектакль очень трудно.

П. А. Марков отмечает, что по представлению спектакль очень интересен, но судить о нем трудно, поскольку он видел его на генеральной репетиции, когда спектакль был воспринят в чрезвычайно неблагоприятной обстановке. Сейчас спектакль доходит до публики иначе. И, может быть, сейчас он произвел бы иное впечатление.

Марков отмечает, что мучительно было воспринимать подаваемый со сцены текст, компонованный Мейерхольдом. Это мешало воспринимать спектакль так, как он есть. Может быть, спектакль не так трагичен, страшен, как казалось.

Во всяком случае неправильно говорить, что мы имеем дело с постановкой «Ревизора» – этого вообще нет.

Интересен вопрос, почему мог этот спектакль быть в ТИМе в 1926 году.

Интересен вопрос и о том, как этот спектакль мог быть осуществлен.

Мейерхольд видит жизнь не в ее ходе, а <в> отрыве – ему достаточно понять человека по тому, как он сядет, поэтому для него и неважен текст. Это было и в «Лесе»[1261].

Как Мейерхольд разрешает проблему образа на сцене – без начала и конца. И возможно, что Мейерхольду и неинтересно, как начался Хлестаков. У Мейерхольда мышление живописца. Поэтому нет у людей на сцене внутреннего роста. Берется отдельный момент, в котором развертывается человек. Поэтому он и делит все на эпизоды – для Мейерхольда это закономерно, то же <было> и в «Лесе». И ему не особенно интересно, насколько связаны эпизоды. Мейерхольд не имеет дела с драмой, его это не интересует. Это есть и в «Великодушном рогоносце»[1262] – там тоже нет внутреннего роста.

Для Мейерхольда каждый образ – выразитель основной идеи спектакля. Какова же идея спектакля? Виделся образ умирающего Гоголя. В спектакле все это дано в острой форме. И нет тут никакого смеха – перед нами Гоголь с распадом сознания.

Эротика, которая местами привязана, – это эротика Гоголя. И Мейерхольд Анну Андреевну вводит в ряд гоголевских образов – как панночку. Все это мрачно и скрытно в Гоголе, но все-таки <мы это> знаем по письмам и другим материалам.

Вторая страшная тема Гоголя выброшена Мейерхольдом на сцену. Это тема Гоголя, от которой тот всегда бежал. Он мрачными, разлагающими глазами смотрел на жизнь, изверившись во всем. И этот Гоголь брошен на сцену. И можно было бы провести параллель с другими произведениями Гоголя, чтоб увидеть «Ревизора» Мейерхольда.

Как мог Мейерхольд увидеть в 26 году такого Гоголя? Когда говорят, что надо увидеть социальный смысл «Ревизора», – очевидно это живет в современности. И это страшно для наших дней, что Мейерхольд мог так его прочесть. Когда читаешь судебную хронику, новую беллетристику о комсомольском быте, то тогда скажешь, что только так можно прочесть жизнь. [Так просачивается жизнь в спектакль], и тут видна необычайная смычка между «Ревизором» и жизнью. Если влезть в каморку общежития, увидеть жизнь в ее сухости от лирики, то скажешь, что Мейерхольд эту жизнь своими приемами изобразил. Мейерхольд умеет пользоваться балаганными приемами, но через них он глубоко протаскивает свою тему. Мейерхольд внутренне ни в какую революцию не верит, так как поезда в лучезарное будущее и не увидать. Таков разрез, в котором Мейерхольд поднес тему «Ревизора». (Квадратными скобками обозначено вычеркнутое предложение. – В. Г.)

Мейерхольд очень субъективный режиссер. «Лес» – период лирической влюбленности в <Революцию? – В. Г.>, где так широко, разухабисто развертывается тема. В «Ревизоре» все действие втиснуто в узк[ие] рамки, которые неудобны никак актерам. Спектакль глубоко современный и контрреволюционный. Там изображена <не> николаевская Русь, – а сейчас.

Н. Д. Волков. О «Ревизоре» можно говорить много, и все-таки его не исчерпаешь. Общий смысл спектакля <колоссален>, но совершенно в другой трактовке, чем думает Павел Александрович.

Спектакль сделан вне социального заказа. Этот спектакль сделан вне всякого отношения к зрителю. По первоначальному замыслу это был спектакль без антрактов.

Это спектакль, в котором Мейерхольд подвел итоги своему творчеству. В нем есть куски из прежних его постановок. Мейерхольд полагает, что в «Ревизоре» он был недостаточно решителен, что нужно дойти до конца, – что он мечтает сделать в «Горе от ума»[1263].

Репетиции не дают представления о плане постановки. «Ревизор» поставлен, как ставят в кино.

Нужно помнить другое. Когда подходите к «Ревизору» с логизмом, в спектакле ничего нельзя понять. Но если подходить с алогизмом, все становится понятно.

Мейерхольд и музыка.

Мейерхольд и бублик.

В основе лежит музыка. Если говорить, что «Ревизор» поставлен как поэма, то это неверно, так как это, скорее, каприччио.

Спектакль неисчерпаемого значения для театроведов.

Мейерхольд в «Ревизоре» – печальный Мейерхольд, весь спектакль, по его собственным словам, никто не будет смеяться.

Репетиция 8-го декабря – там подлинный «Ревизор», о котором мечтал Мейерхольд. Теперь Мейерхольд работает над «Ревизором» в плане социального заказа.

Необходимо для Театральной секции выявить свое отношение к спектаклю. Это спектакль – столкновение подлинного театра с театральным безвкусием. Это спектакль подлинной культуры.

Необходимо осуществить замысел Театральной секции об описательной рецензии. Т. е. необходимо высказать <научное> мнение о спектакле Мейерхольда, так как «Ревизор» – это спектакль, где начинается большое и подлинное искусство.

В. В. Яковлев[1264] говорит о своих впечатлениях, указывая, что никаких критических заметок о «Ревизоре» не читал. Все вопросы переделки текста казались всегда очень острой (проблемой? – пропуск в стенограмме. – В. Г.), и был против этого. Но к переделке Мейерхольда не было никакого сопротивления. Был я на пятом спектакле и должен сказать, что воспринимал спектакль безо всяких дум. Спектакль показался совсем не скучным, и зрительный зал смотрел с большим напряжением.

В зрелищном отношении спектакль замечателен. Но, просмотрев спектакль, я увидел, что ничего не понял. Ясно, что перед нами и Гоголь, и различные «Ревизоры» перед нами, ряд картин смешанного значения – тут и романтика, и 40‐е годы.

Мы имеем связь со зрителем, органически присущую Мейерхольду, – хотя, может быть, зритель и не понимает основного замысла. Спектакль чрезвычайно насыщенный. Спектакль имеет значение художественно-воспитательное, где сказывается огромный мастер. Временами «Ревизор» Гоголя вставал так, как это не случалось в других театрах. Но поражает наличие местами противоречий, – этого не будет, если мы перестанем спектакль считать «Ревизором».

В. А. Филиппов говорит, что хотелось бы указать многое, но надо воздержаться, поскольку нет у нас окончательной редакции «Ревизора», поскольку совершено много изменений. Но нельзя терять то, что было показано на генеральной репетиции. Надо приветствовать появление описательной рецензии, но в 2-х редакциях. И открытое заседание надо устраивать после окончательной редакции.

Мы должны дать краткую формулу нашего отношения к «Ревизору».

М. Д. Прыгунов предлагает до диспута просить Мейерхольда высказаться перед нами в тесном кругу.

В. Г. Сахновский предлагает, что следует просмотреть протокол и выписать все наши недоумения – и на это пригласить Мейерхольда.

Н. Д. Волков считает, что свидание <Теасекции> с Мейерхольдом ему самому желательно. Надо тезисы продумать.

В. А. Филиппов. Мейерхольд хочет диспута, что касается беседы, то он, вероятно, не пойдет.

Н. Д. Волков предлагает устроить полузакрытое заседание.

Постановили:

Просить В. А. Филиппова переговорить с М[ейерхоль]дом о встрече с Театральной секцией с тем, чтоб после пригласить его на диспут.

Устроить вторично заседание по поводу «Ревизора», до встречи с Мейерхольдом.

Просить всех членов Театральной секции дать описательную рецензию. (Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 3. Л. 200–200 об.)

Обсуждение доклада Сахновского о «Ревизоре» 20 декабря

«Сокращенная редакция протокола – Н. Д. Волков». Машинопись. Протоколы заседаний Пленума [Теа]секции и материалы к ним // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 24. Л. 28 об.

Впервые опубл.: «…Возникает проблема самой природы режиссерского театра…» Из протоколов заседаний Театральной секции Государственной академии художественных наук / Публ. Н. Панфиловой и О. Фельдмана // Театр. 1994. № 3. С. 82–84.

<Прения>

Н. А. Попов[1265] кратко замечает, что его как зрителя спектакль «Ревизор» в постановке Мейерхольда оставил равнодушным. Он не досмотрел спектакль на генеральной репетиции и теперь никак не может на него собраться во второй раз. Это свое состояние Николай Александрович считает характерным. Ему кажется, что равнодушие зрителя зависит не только от него самого, но и от свойств самого театрального произведения. В этом вопросе о зрительской реакции на «Ревизоре» надо разобраться.

А. М. Родионов считает спектакль «Ревизор» очень трудным для восприятия. Его нельзя понять, посмотрев один раз. В первом восприятии остаются лишь отдельные детали и куски. Так, ему кажется, что исключительно удачна сцена вранья Хлестакова с заключительной позой.

П. А. Марков указывает на трудность суждения о работе Мейерхольда, поскольку в основу кладутся только впечатления от генеральной репетиции, когда спектакль был воспринят в чрезвычайно неблагоприятной обстановке. Сейчас спектакль доходит до публики иначе. А может быть, сейчас он произвел бы иное впечатление.

Мешает восприятию также и композиция текста. Для тех, кто знает текст Гоголя, слушать его было мучительно. Интересен вопрос: почему мог этот спектакль быть в ТИМе в 1926 году. Интересен вопрос и о том, как этот спектакль мог быть осуществлен.

П. А. Маркова занимает вопрос и о том, как Мейерхольд разрешает проблему образа на сцене. Он считает, что Мейерхольд видит жизнь не в ее ходе, а в отрыве – без начала и конца. Для него неважно, как начался Хлестаков. У Мейерхольда – мышление живописца, и потому у людей на сцене и нет внутреннего роста. Отсюда закономерность деления на эпизоды и пренебрежение к тому, как связаны эти эпизоды между собой. Сама драма Мейерхольда не интересует (это было и в «Лесе», и в «Рогоносце»).

Павел Александрович считает, что в «Ревизоре» ТИМа все время виделся образ умирающего Гоголя. В спектакле это дано в острой форме. Нет никакого смеха, но дан Гоголь с его распадом сознания. Эротика спектакля – это тоже эротика Гоголя. Анна Андреевна вызывает в памяти такие образы, как образ панночки. Эта эротика жила в Гоголе мрачно и скрыто – у Мейерхольда она вынесена на сцену.

Брошена на сцену и другая тема Гоголя – его мрачный взгляд на жизнь, неверие в нее. Это неверие также дано в спектакле «Ревизора». Поскольку данный спектакль есть факт современности, можно изучать в нем и отражение этой современности. По мнению Павла Александровича, спектакль дает для этого материал.

Н. Д. Волков считает спектакль «Ревизор» чрезвычайно характерным образцом творчества Мейерхольда. Воспринимая его, видишь абсолютную искренность Мейерхольда. Художник творил для того, чтобы выразить волнующие его переживания – не учитывая в полной мере, как воспримет его произведение современный зритель.

Формальный анализ вскрывает ряд приемов Мейерхольда, идущих от его прежних постановок. Есть и новые воздействия – например, мизансцены, подсказанные кино. Правильное восприятие «Ревизора» возможно лишь при усвоении основного принципа всей постройки спектакля. Этот принцип Николай Дмитриевич видит в музыке. Недаром Мейерхольд в печатной беседе выкинул термин «музыкального реализма». Воспринимать спектакль с точки зрения логики, с точки зрения жизненного правдоподобия невозможно, ибо спектакль базируется на алогизме. Это напоминает ту форму, которую называют каприччио.

Если на спектакле мы не слышали смеха, то это потому, что Мейерхольд хотел плакать, хотел не смешного, а трагического «Ревизора».

Сейчас в спектакль вносится корректура, но те, кто видел «Ревизора» на генеральной репетиции 8 декабря, могут сказать, что они видели тот спектакль, на котором еще не сказались реакции зрительного зала. Это – подлинный кусок творчества автора спектакля.

Для театроведов работа Мейерхольда может служить источником многочисленных изысканий, так как вне зависимости от нашего вкусового отношения к спектаклю он является произведением сложной и богатой театральной культуры.

В. В. Яковлев смотрел спектакль на пятом представлении и находит, что на этот раз зрительный зал воспринимал его с большим напряжением и безо всякой скуки. Василий Васильевич находит, что в «Ревизоре» Мейерхольда соединен ряд самых разнообразных подходов, отсюда в отдельных эпизодах смешение стилей.

Есть также и противоречия с Гоголем, их можно уничтожить, если мы <не> будем считать спектакль адекватным «Ревизору». Временами же Гоголь воспринимался очень остро. Вообще спектакль является художественно чрезвычайно значительным и, как всегда, обнаруживает огромное мастерство Мейерхольда.

В. А. Филиппов указывает, что от окончательных суждений о работе Мейерхольда надо воздержаться, пока им не закончена окончательная редакция.

Но нельзя терять из виду то, что было показано на генеральной репетиции и, производя описательную рецензию, производить ее по отношению к обеим редакциям. Открытое заседание надо устроить после окончательной доработки спектакля.

Вопрос об устройстве открытого заседания по «Ревизору» вызывает ряд предложений. В качестве постановления принимается:

1. Просить В. А. Филиппова переговорить с В. Э. Мейерхольдом о встрече с Театральной секцией на закрытом заседании с тем, чтобы уже после этой встречи устроить диспут.

2. Назначить второе заседание секции по «Ревизору» на 24 декабря в 3 часа дня.

3. Просить членов секции продумать вопрос об описательной рецензии на «Ревизора».

Председатель – В. А. Филиппов.

Продолжение обсуждения спектакля Мейерхольда «Ревизор» на Теасекции ГАХН 24 декабря 1926 года

Здесь необходимы некоторые пояснения. Вновь сохранены два варианта записи обсуждения 24 декабря 1926 года:

Трудночитаемая стенограмма (Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 3. Л. 201–206), в которой пишущий оставляет на бумаге клочки фраз, отдельные слова, не согласовывает предложения и пр. Но именно в этой записи непрофессиональных стенографистов (возможно, трех секретарствующих на этом обсуждении членов секции Н. Д. Волкова, Н. П. Кашина, В. В. Яковлева, к этому допущению подводит присутствие трех различных почерков) сохранены самые «прямые» высказывания, стилистически неряшливые, зато живые и наиболее острые, кроме того – вводящие новые и говорящие имена, параллели, оценки.

И второй, опубликованный вариант того же обсуждения – отредактированный, передающий общую направленность речи в смягченном виде (Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 24. Л. 36, 36 об., 37, 37 об., 38).

Первую запись не удалось расшифровать полностью, и я буду давать лишь достоверно прочтенное, иногда – лишь обрывки фраз. Вторая же приведена целиком. Их сравнение позволит прояснить важные нюансы обсуждения. Для удобства читателя первой предлагается запись отредактированная, и лишь потом – трудночитаемая, имеющая уточняющее значение.

Родионов и Яковлев, отнесшиеся к мейерхольдовскому «Ревизору» с интересом и, скорее, положительно, здесь отсутствуют. Выступающие же разделены на два лагеря: принявший спектакль безоговорочно Волков и (с оговорками) Сахновский – и высказавшиеся о спектакле с той или иной степенью возмущения Бродский, Марков, Новиков, Филиппов.

Протоколы заседания Пленума секции и материалы к ним. 16 сент. 1926 – 16 июня 1927 // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 24. Л. 36–38.

Впервые опубл.: «…Возникает проблема самой природы режиссерского театра…» // Театр. 1994. № 3. С. 84.

И. А. Новиков. Я увидел произведение очень странное, глубоко несовершенное и неизвестно, к какой эпохе относящееся. С одной стороны – старая Русь, но с другой – полное смешение времен и стилей. Драматург беспомощен абсолютно. Вся пьеса построена на трюках. Главное действующее лицо – Анна Андреевна. Эта роль легла, как перина, на все 15 эпизодов. Она статична от начала до конца. Другая роль – Хлестаков, существо загадочное, прошедшее через Достоевского, Мережковского, Уайльда. Сущность его бытия неясна. Сама пьеса могла иметь и другой конец. Гоголевский конец не вытекает с необходимостью из мейерхольдовской редакции.

Новиков считает, что Мейерхольд жестоко расправился с Гоголем. Он подверг его внеэстетическому «перевариванию» [а другое переваривание невозможно, кроме эстетического] (часть фразы, помещенная в квадратные скобки, зачеркнута. – В. Г.). Того впечатления свежести, жизненности, «напоенности росой», какое получаешь от чтения «Ревизора», в спектакле нет. Пьеса превращена в труп, и на этом трупе танцует великий мастер. Мастерство постановки очень значительно, но спектакль внутренне гнил. Нет внутреннего человека – а есть лишь внутренности. Нет прозрачного воздуха, человеческих страстей и душ, всего того, что мы ощущаем, например, на «Орестейе»[1266] – спектакля в смысле постановки ученическом.

В. А. Филиппов был на спектакле дважды – на генеральной репетиции и на одном из рядовых представлений. Он находит, что спектакль подвергся существенным изменениям. Нет сцены единорога, уничтожена сцена Городничего (с мешком). Изменены и исключены слова. Звучит фраза: «Над чем смеетесь?»

Спектакль стал другим. Представляется убедительным, что для художника были неясны цели, им руководившие. И сейчас спектакль остался нянькиным одеялом с несогласованными кусками. Такая неспаянность, впрочем, неслучайна, если принять во внимание, когда знаешь манеру Мейерхольда работать, исходя из детали. Ради детали иногда перестраивается вся сцена, как это было, например, в «Озере Люль»[1267]. Мейерхольд исходит от зрительного момента и не считается с внутренним развитием действия.

В «Ревизоре» также видишь и другой метод работы Мейерхольда – стремление все драматизировать, все показать в действии. Примеров перевода текста в зрительный план очень много. Во многих случаях Мейерхольд идет от противного. Он делает так, чтобы все вышло наоборот. Монологи превращены в диалоги, фигуры изменены в их характеристиках, даны измененные интонации. Обращает на себя внимание и чрезмерное выделение роли Анны Андреевны. Это осталось и теперь.

Многое, вероятно, получилось благодаря узаконению случайных моментов. Это также характерно для Мейерхольда. Многое, что потом объяснят логически, совсем не было сознательно придумано Мейерхольдом.

Самый выбор классического материала кажется также естественным, так как только на таком материале можно до конца применить метод идти от противного.

Н. Д. Волков считает, что о «Ревизоре» у Мейерхольда было уже столько сделано и устных, и печатных высказываний, что пора их теоретически осознать и осмыслить. Нужно фиксировать и сопутствующие постановке явления. Например, ту дифференциацию зрителей в их отношении к спектаклю, повышенность в хуле и хвале. Невольно вспоминаешь зарю романтического театра и первое представление «Эрнани».

Возникает и другой побочный вопрос: об отношении критики к спектаклю. Вспоминая прочитанное, хочется сказать, что так об искусстве не пишут, так писать нельзя.

Огромная заслуга спектакля в том, что он вновь поставил вопрос о гоголевском театре в полном объеме. Вновь возникает желание пересмотреть проблему гоголевской драматургии. Второе, о чем следует говорить в применении к тексту, – это об учете Мейерхольдом не только дефинитивного текста, но и творческой <истории> «Ревизора», и отношения самого Гоголя к своему произведению. Элементы всего этого можно выяснить из анализа мейерхольдовской постановки. Существенна также и проблема об истолковании Гоголя русскими символистами. И эта проблема может быть освещена на примере «Ревизора» в ТИМе, ибо несомненно, что Мейерхольд испытал на себе влияние гоголевского истолкования русской символической школы.

Четвертая литературная проблема, вытекающая из постановки, – это связь «Ревизора» через мотив игры с соответствующими произведениями русской литературы XIX века. Не случайно возникают в связи с Хлестаковым образы «Пиковой дамы», «Маскарада», «Игроков»[1268]. По линии театральной в связи с «Ревизором» возникает проблема самой природы режиссерского театра. Термин «автор спектакля» подлежит соответственной расшифровке.

С точки зрения общественной – надо поставить «Ревизора» в общую связь с театральными явлениями последних сезонов и на почве сопоставлений делать выводы о социальной значимости спектакля. Наконец, на «Ревизоре» заостряется и теория «социального заказа», так как Мейерхольд своим «Ревизором» вступает в известную контроверзу с существующим пониманием, что такое социальный заказ и как его надо понимать.

Вот все эти вопросы, соответственно сформулированные, и могут служить предметом печатного или иного выступления Теасекции.

Н. Л. Бродский отмечает, что с его точки зрения предметом работ Теасекции должен служить «Ревизор» генеральной репетиции. Вся же последующая корректура только указывает на то, какую роль играет зритель в ТИМе, вынуждая даже такого декадента, как Мейерхольд (а человек, любящий Блока и Уайльда, – декадент[1269]), менять и калечить свое произведение.

В. Г. Сахновский считает, что можно оставить в стороне вопрос о том, как разбирался Мейерхольд с текстом Гоголя, и сосредоточить свое внимание на тех особых путях режиссера, которыми он идет в создании спектакля. Сахновский считает, что Мейерхольд совсем не философ и мистик, но человек, мыслящий в категориях театра. Это человек, специально занимающийся театром и преследующий чисто театральные эффекты. Это человек холодной внешности, который недаром любил испанцев и итальянцев. Можно, конечно, смотреть на произведения Мейерхольда вне его самого. Но можно подойти к его работе как к выражению его театрального существа. И тогда многие детали спектакля получат свое глубокое, чисто театральное истолкование.

На том же заседании особо обсуждается вопрос об устройстве заседания секции по «Ревизору» совместно с Мейерхольдом.

Постановлено: суждение о закрытом заседании с участием В. Э. Мейерхольда отложить до получения от Мейерхольда ответа на предложение секции (Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 24. Л. 38).

Стенограмма обсуждения «Ревизора» 24 декабря

Секретари: Н. Д. Волков, Н. П. Кашин, В. В. Яковлев.

В обсуждении участвуют: Бродский, Волков, Новиков, Сахновский, Филиппов.

В. А. Ф[илиппов] докладывает о переговорах с В. Э. Мейерхольдом по вопросу об устройстве заседания секции по поводу «Ревизора» с его участием.

Суждение о закрытом заседании с присутствием В. Э. Мейерхольда отложить до получения ответа (Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 3. Л. 201–206).

И. А. Новиков о пьесе, которую он видел. Я увидел произведение очень странное, глубоко несовершенное и <неизвестно>, к какой эпохе относится. <…> С одн[ой] стороны – старая Русь. Но с другой – смешение времен и стилей. Драматург беспомощен абсолютно. Вся пьеса построена на трюках. Главн[ое] действ[ующее] лицо – Ан[на] Андр[еевна]. И эта роль легла, как перина, на все 15 эпизодов. Cтатична от начала до конца. Другая роль – Хлестаков, существо загадочное. Не связано начало с концом. Он прошел через Достоевского, через Мережк[овского], через Уайльда. <Книжное графоманство. – нрзб.> Сущность его бытия неясна. <Веселенькое письмо? – нрзб.> Под еще более сгущенную утрированную музыку… Возможен другой конец. Пьеса – как драматич[еское] произведение весьма несовершенна.

Другие элементы – «малаец». Это – Мейерхольд, автор спектакля. <…> Произведение афиши «3 ТИМ». <Предлагается> написанное людьми, не знающими русского языка, – забалт[ывание] текста – к массовой пропаганде «ленинского мировоззрения»! Над драгоценным материалом <нрзб> произведения Н. В. Гоголя. Бедный Гоголь! П. С. Коган о «новой эстетике»[1270] – Эстетика для данного времени. Гоголь. Окруж[ение] спектакля. Судить о нем как о уединенной вещи – не представляется возможным. Переваривание старых буржуазных ценностей <нрзб>. Перечитал Гоголя. Как привычно свежее, осыпанное росой. Никакое другое переваривание, кроме эстетического – <невозможно>. Ушло 4 момента – 5 моментов. <нрзб> Счастливы художники – картину нельзя переделать. Пролет[арские] писатели скреж[ещут] зубами и все ценное крушат. Пустая мистика – эротика <нрзб>

На место выступает художник театра. Комплекс стиля – <остроумие и трюизм нрзб>. Все совершенно не смешно и не связано. Труп пьесы – и танцует на трупе великий мастер. Манера постановки – крайне значимая. Она <гласит> не только о вещах… Импер[ативное] содерж[ание] спектакля – внутр[енняя] гниль. Малаец. Без него не полно в кунсткамере. На мистику надо иметь право. С чел[овеком] т[аким] обр[азом] здоровым и нормальным – нельзя работать. Надо искать внутр[еннюю гниль]. <Нрзб>. Гнилая эротика Скрябина[1271]. <нрзб>

Поразительно присутствовать на «Орестейе». Этот ученический спектакль – в противовес «Ревизору». Изучить человека и богов. Больше человеческих страстей и душ. <нрзб> <У Мейерхольда> вместо внутреннего человека – были внутренности. <…> Художествен[ность] погибает – <главное> выкинуть коленце. <нрзб> Всероссийское удушье нашего бытия. Ник[олаевская] Россия – Советская Россия – мейер[хольдовский] «Ревизор».

В. А. Филиппов констатирует, что спектакль теперь иной. Существенные изменения. Общий тон эротики – другой. Нет сцены единорога, разговор Анны Андреевны с Осипом другой. Уничтожена сцена Городничего с мешками. Изменены слова и исключены. Звучит фраза: «Над чем смеетесь». Детальные изменения в мизансцене. Спектакль стал другим в основе. Представляется убедительным, что для самого Мейерхольда неясна цель. И сейчас спектакль – нянькино одеяло, кусочки не спаяны. Когда вспоминаешь процесс творчества Мейерхольда, заметно, как он исходит из детали. Пример из репетиции «Озера Люль». Перестраивается вся сцена от какого-то второстепенного момента. Так и в данном случае. Важно для него построить сцену, исходя из отдельной группировки. Примеры. Режиссер, не считаясь с внутренним развитием действия, не считаясь с подачей текста… Другой его метод работы – стремиться все драматизировать, показать все в действии, но через зрительное восприятие. Примеры. Пьяница-почтмейстер. Туалет Городничихи. Осмотр города. Толстобрюшка. В эпизоде о Пушкине перехлест, появляется… ряд… Все иллюстрируется показом в действии. Таких показов чрезвычайно много. Восприятие текста в зрит[ельской] театральной толпе. Но основной метод может быть назван – от противного. Интерпретация отдельных фраз, слов дана иначе. Все мизансцены сделаны диагонально. Примеры. Персонажи перестроены, все их фигуры даны наоборот. Примеры.

Но существенно вот что: когда мы присматриваемся к спектаклю, мы ищем цели. Страшно сказать, но наблюдаешь цели нехудожественные. Старческие грубости наблюдаешь, когда не участвует <Райх? – нрзб>. Все добавки текста связаны применительно для Анны Андреевны.

В данной постановке с Мейерхольдом случилась большая неприятность. Он давал ценные результаты, но здесь же нет результата, т. к. все дано без одной фигуры. Пример из репетиции в театре Комиссаржевской. Борода в футляре. Таких отдельных моментов, которые потом будут объясняться, много и в данном спектакле.

Но несомненно, что спектакль еще дорастет, он был показан в сыром виде. Здесь ценна его диалектика, он давал то, что было им ранее дано.

Когда мы видим его три плана и метод от противного, то ясно, что для него было важно взять классический материал. Для сценического ощущения зрителя ему это важно.

Н. Д. Волков считает, что о «Ревизоре» сейчас сказано столько слов, <есть> печатные и устные высказывания. Их нужно переварить и как-то теоретически осознать. Эта постановка, принесшая в театральный мир меч. Одиночество зрителя – дифференциация зрительного зала, а не кооперация. Без Мейерхольда в истории театра этого давно не было. Времена «Эрнани». По вопросу о значительности этого «Ревизора» надо сказать следующее: так, как пишут в печати, об искусстве не говорят.

Огромная заслуга спектакля, что он заново поставил вопрос о гоголевском театре. Даже в «Ревизоре» Художественного театра с Чеховым – Хлестаковым <спектакль>[1272] не вызывал вопросы о гоголевском театре, это было поставлено теперь. Важно, что Мейерхольд учуял, что по отношению к «Ревизору» нельзя ставить только по дефинитивному тексту. Мейерхольд поставил и это, и творческую историю, и дефинитивный текст. Он поставил и вопрос об отношении автора к своему произведению. Затем, быть может, нельзя понять «Ревизора», пройдя мимо русских символистов. Статья Вяч. Иванова в «Театральном Октябре»[1273], хотя и с оговорками… Комментарии русских символистов. Термин «мережковщина» употребляется совершенно безответственно. Мейерхольд был вправе опираться на русский символис[тский] капитул.

Мейерхольд взял Гоголя во всей традиции русской литературы XIX века: Герцен[1274], <гоголевские> «Игроки» и «Игрок» Достоевского. Здесь и Лермонтов. И вообще тексты игры, проигрыша и азарта. Это ему близко. В 1916 г. давал для Большого «Пиковую даму»[1275]. Все это может быть учтено для докладов Театр[альной] секции.

Что же такое «Ревизор» Гоголя? По линии метода – надо все эти вещи учесть. Когда устраивают прения элементарно, думается, это неверно. Но это первичный <известный> итог его режиссерской манеры. Он хотел поставить академический спектакль. Он точно обозначил, что он понимает под «автором спектакля». Каждый из этих признаков подлежит нашему формальному изучению.

Режиссер – автор и самостоятельный представитель искусства.

В «Лесе» была одна драматургическая работа. В «Ревизоре» – другой принцип рассечения текста и его логики. Надо [по]ставить постановку в общетеатральную связь со всеми явлениями театральной жизни прошлого и нынешнего года.

Анализ общественного возражения. Оно не изучено. Это – вызов теории социального заказа. Это – мандат на своеволие художника. Принимаете меня или нет, но так я говорю. Надо сейчас изучать и критику, так как на «Ревизоре» обнаружилось банкротство ряда людей, пишущих о театре. Несомненен факт: безответственность критики.

Последний вопрос: как театровед должен реагировать.

Прежде всего надо начать с момента литературного (см. выше). Второе – понять органическую связь Мейерхольда с Гоголем. И 3) обсудить спектакль, вот это большое явление. Оно будет бросать свой большой свет и на прошлое и будущее.

Н. Л. Бродский считает спектакль любопытным ввиду роли зрителя в театре Мейерхольда. Какую магнетическую роль оказывает зритель даже на такого декадента, как Мейерхольд. Почему мы можем смотреть на Мейерхольда как на декадента? Блок, Уайльд. Если говорить о постановке Мейерхольда, то нужно говорить о генеральной репетиции, а не о позднейших спектаклях.

В. Г. Сахновский, оставляя в стороне вопрос о том, как разбирается Мейерхольд с текстом Гоголя, заметил, что есть особые пути.

Каким образом сделал художник свой спектакль?

Когда режиссер обладает бесценным материалом, когда он философичен, когда он чрезвычайно… (обрыв текста. – В. Г.)

Когда он <занят> только данным текстом, чтобы психологически его оправдать…

Есть такой путь, когда режиссер преимущественен.

К третьему типу режиссеров относится Мейерхольд. Если не учесть этого качества Мейерхольда, нельзя угадать и особенностей его постановки. Без этого невозможно понять тех или иных подробностей, жест[ов], его отношения к тексту и т. п. Для человеческой специфики, занимавшейся театром, значима репетиция как театральная выразительность. Мейерхольд совсем не мистик, не философ. Это человек, любивший испанцев, потому что было много, <нрзб> любивший итальянскую комедию, человек театральных, узко сценических эффектов. Мы <выступавших> не удивим, если будем смотреть на его произведение вне самого Мейерхольда. Но если возможно подойти к «Ревизору» в плане театрального анализа, у Мейерхольда было много такого натурализма, подробностей с целью театрально высказать свои мысли.

В. Г. Сахновский не видит разницы между Мейерхольдом Александринского театра, Мейерхольдом театра Комиссаржевской и Мейерхольдом эпохи Революции.

Еще и в начале следующего года Теасекция не оставляет попыток и (слабых) надежд обсудить спектакль в присутствии Мейерхольда.

В протоколе заседания Президиума Театральной секции ГАХН от 11 января 1927 г. пунктом 4-м стоит:

«Об устройстве заседания по „Ревизору“.

а) Ввиду невозможности устроить предварительное заседание с участием В. Э. Мейерхольда (за отказом последнего) – публичное заседание не устраивать;

б) известить В. Э. Мейерхольда об этом;

в) составить описание спектакля» (Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 24. Л. 39).

Н. Л. Бродский. Зритель «Ревизора» в театре Мейерхольда

Протоколы заседаний подсекции Теории театра // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 32. Тезисы – л. 8. 20 января 1927 г.

Там же сохранены и прения по докладу Бродского, но эти страницы практически нечитаемы. Л. 14–20 об.

Тезисы

1. Роль прессы, определившей отношение разнообразных групп зрителей к постановке.

2. Анализ реакций смеха зрителей «Ревизора» вскрывает, что смех возникает в зрительном зале по поводу трюков, неожиданных эпизодов и вещей или в связи с грубо натуралистическими деталями.

3. Смех зрителей не соответствует смысловому содержанию комедии Гоголя и противоречит намерениям автора пьесы.

4. Переводя сложную психическую реакцию на внешний, поверхностный комизм, подменяя социальный тематизм комедии цирковым, гаерским, постановка Мейерхольда снижает смысл пьесы Гоголя, дает искажение представления о творчестве писателя-драматурга.

5. В этом смысле анализ реакции смеха устанавливает общественно-реакционное значение постановки в театре, долженствующем обслуживать зрителя-массовика, нередко не знакомого с пьесой Гоголя и не видавшего «Ревизора» в других театрах, и свидетельствует о большей уместности постановки в театре любителей, квалифицированных специалистов, интересующихся новаторскими интерпретациями классиков нашей сцены.

Ю. С. Бобылев. Опыт режиссерской записи спектакля «Ревизор» в ТИМе

Протоколы № 1–5 заседаний группы по изучению Творчества режиссера и материалы к ним. 22 мая 1928 – 17 ноября 1928. Протокол от 6 апреля 1928 г.

Тезисы // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 9. Л. 13. Прения по докладу // Там же. Л. 15–15 об.

Тезисы

1. Замысел как основной образ и тема, долженствующие быть выявленными в спектакле.

2. Автор – драматургическое оформление темы и образа, наиболее соответствующих сценической форме, могущих вполне выразить предполагаемый замысел.

3. Актеры – персонажи образа спектакля, разыгрывающие тему замысла.

4. Декорация – материальное оформление среды, в которой действуют персонажи (конструкция, бутафория, реквизит); а также световое и звуковое оформление спектакля.

5. Режиссер – лицо, конструирующее все компоненты в единое целое спектакля и определяющееся по своему стилю, которым он осуществляет общий план постановки.

Прения

Н. П. Кашин указывает, что едва ли у Мейерхольда мы имеем поднятие «Ревизора» до более широкого замысла, чем у самого Гоголя; есть указания, что для Гоголя «Ревизор» представлялся символом души человека.

П. М. Якобсон указывает, что название доклада дает повод к различным толкованиям. Неясно, есть ли это режиссерская запись (т. е. восприятие режиссером спектакля) – или запись работы режиссера, т. е. фиксация того, что сделал и внес в ее постановку Мейерхольд.

Надо сказать, что опыт данного описания интересен. Очень удачно, что взят «Ревизор», поскольку на нем при мейерхольдовской постановке очень хорошо видно, что приносит в театр режиссер.

Что же касается указаний на символизм в спектакле, то надо отметить следующее: символично всякое большое произведение искусства. Но можно говорить о символизме как методе построения произведения искусства (например, русская школа символистов). Этот символизм ведет к обеднению художественной реальности, к ее генерализации. У Мейерхольда этот момент не случаен, его следует поставить в связь с культивируемым им физическим и пластическим жестом. В смысле установления таких нарочитых связей грешит немного и докладчик, следуя за Мейерхольдом, когда он делает переход от спирали движений к спирали мысли или от лакированности стены к пустоте николаевской эпохи.

Товарищ Попов говорит, что ему неясна цель доклада. Что должен дать доклад: вскрыть ли режиссерский план или же дать анализ постановки? Хотелось бы получить ответ.

В. Г. Сахновский говорит, что работа Ю. С. Бобылева является нужной. Многие его положения, режиссерские заметки следует принять, например, указание на спиралевидное разрешение мизансцен. Что касается возражений П. М. Якобсона относительно лакированной стены, то надо сказать, что с точки зрения режиссера это сказать можно. Режиссер дает себе задание именно выразить внутреннюю пустоту николаевской эпохи и разрешает это благодаря лакированной стене.

П. М. Якобсон говорит, что он возражал только против нарочитой символики. Думается, что лакированная стена как-то дает чувство стиля эпохи, но вопрос этой передачи не так прост, – едва ли так и сразу видна благодаря стене пустота эпохи.

Ю. С. Бобылев в своем ответе указал, что часть возражений основана на недоразумении, так как ошибочно было напечатано неправильное название доклада, которое ввело нескольких оппонентов в заблуждение. Что касается указаний о символизме спектакля, то они как раз совпадают с тем, что говорилось в докладе.

К главе 4. Материалы в связи с полемикой П. М. Якобсона и В. Г. Сахновского. Тезисы докладов и их обсуждения. 1925–1928

Прения по докладу Л. Я. Гуревич «Библиография о предмете театра»

Тезисы не отысканы.

Протокол № 5 заседания Теоретической подсекции Театральной секции 12 ноября 1925 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 17. Прения – л. 10.

Председатель – В. Г. Сахновский. Секретарь – П. М. Якобсон.

Прения

В. Г. Сахновский спрашивает, что положено в основу выборки из имеющегося обширного материала того, что относится к данному вопросу. Не приходится ли исходить из какого-то понятия театра для всех эпох, которые затрагивает данная библиография, – не имеется ли скелет, который проходит через все названные произведения? Каково же то определение театра, которое вскрыло бы всю его глубину.

Л. Я. Гуревич указывает, что при распределении материала, которое, конечно, предполагает усмотрение чего-то общего в нем, она руководствовалась следующим принципом: имеются два подхода к театру. Один идет от литературы (драматургии), другой – от театра как такового. Определение сущности театрального искусства, в смысле захвата его в глубину, еще никто не дал. Театр представляет из себя нечто загадочное.

В. Г. Сахновский. Театр иногда приобретает характер популярных, понятных искусств, но вообще он непостижим, как обычные предметы. Он иррационален в своих основах.

П. М. Якобсон не соглашается с В. Г. Сахновским. Уже из того, что мы можем говорить о театре, вытекает, что мы можем его постигать. Вопрос о рационализме и иррационализме снят уже в философии. Говоря о постижении театра, мы вовсе не должны думать, что имеем дело с рассудочным пониманием. Предмет театра действительно сложнее всех искусств, но он ничем от них по своей природе принципиально не отличается.

В. Г. Сахновский. Я не утверждаю, что театр не постижим, речь идет лишь о методе постижения предмета. В отношении предмета театра сейчас нельзя научно сказать, что является его основой, и поэтому в научной работе сейчас можно единственно остановиться на проблемах, которые относятся к области материала и проявлений театра.

П. М. Якобсон. Элементы спектакля и их эстетическое значение

Протокол заседания Пленума театральной секции 29 мая 1925 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 4. Тезисы – л. 121–121 об.

Прения по докладу // Там же. Л. 122.

Тезисы

I. Теория синтеза, которая принимает, что предмет театра создается в результате совместного участия различных искусств, несостоятельна по следующим причинам:

а) она отрицает специальность театра, которая нам непосредственно дана в художественном восприятии,

б) она отрицает само искусство, не признавая в нем черт, присущих его существу.

II. Театр представляет из себя самостоятельное искусство. Специфичность его состоит в том, что предмет искусства дан в трехмерном пространстве и во времени, что материал, из которого он строится, своеобразен и неповторим, что внутренние формы, которые этот материал оформляют, отличны от внутренних форм всех других искусств.

III. Предмет искусства создается актером, который есть одновременно творец и материал. Средствами его служат: лицо, речь, жест, позитура.

IV. Театральное действие есть изображение человеческих характеров с душевным строем. Все средства актера служат целям такой экспрессии. Воспринимаемый нами предмет есть экспрессивность, получившая художественное оформление.

Так как всякое выразительное, экспрессивное движение есть жест в широком смысле слова, то все театральное действие может быть определено как развернутый жест. Анализируя понятие жеста, взятого в таком смысле, исследуя ему присущие формы, мы можем открыть существо театрального действия.

V. Театр независим от литературы. Пьеса для него – лишь идейно-смысловая канва, в которую актер вкладывает новое содержание, творя внутренние формы. Внутренние формы создаются в результате отношения идейно-смыслового содержания к внешней экспрессии.

VI. Все элементы других искусств, встречающихся в конкретном спектакле, не что иное, как аксессуары, не имеющие, следовательно, самостоятельного эстетического значения. Отсутствие их не колеблет театрального предмета.

VII. Аксессуары служат для того, чтобы делать более рельефными действия актера, а также создавать художественный фон для этого действия. Они употребляются для экспрессии и в этом смысле представляют собой своего рода «жесты». В этом их значение и эстетическая ценность.

VIII. Аксессуары в отдельном перечислении – это: грим и костюм, вещественное оформление вместе с декорациями, музыка и свет и эффекты машины. Их наличие в известной мере меняет состав художественного предмета.

IX. В конкретном спектакле они даны как находящиеся в единстве с действиями актера.

X. Классификация театральных произведений проводится по двум линиям;

1) с точки зрения различия их по сюжету и характеру развития действия;

2) с точки зрения различия самих постановок.

В 1-м случае мы получаем типы произведений – как драма, комедия, трагедия. Эти термины литературного порядка скрывают за собой специфически театральное содержание.

Во 2-м случае мы получаем виды спектаклей, различающихся по стилю. Два основных вида его: стиль реалистический и стиль условный.

Прения

В. Г. Сахновский считает, что докладчик формулирует предмет искусства театра (предмет искусства создается актером), значительно уменьшая возможности, заложенные в театре. Отрицая одновременно формулу синтетического театра, оппонент считает необходимым включить в качестве обязательного элемента театра все то, что докладчиком отнесено к числу аксессуаров. Их совокупность, манера их построения, создаваемая режиссером, образует особый театральный мир, который и подлежит анализу в качестве предмета спектакля. Сужение точки зрения, допущенное докладчиком, отводит его в сторону от истинного понимания предмета театра.

Е. В. Елагина считает чрезвычайно значительным и плодотворным метод эстетического анализа, предложенный докладчиком. Как бы ни относиться к отдельным выводам, важен уже тот метод, который использован докладчиком.

П. А. Марков указывает, что доклад представляет собой, по существу, дальнейшее развитие мысли и положений, изложенных в известной статье Шпета, помещенной в журнале «Мастерство театра»[1276]. Оппонент протестует против классификаций театральных произведений, допущенных докладчиком. Термины литературного порядка не покрывают театрального содержания (драма, комедия, трагедия), а два указываемых основных стиля – реалистический и условный – суживают понятие о стиле применительно к театральному представлению.

В. Г. Сахновский. Вступление в беседу: театр как предмет театроведения

Протокол № 4 заседания Теоретической п/секции Театральной секции 5.XI – 1925 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 17. Л. 7–7 об.

Подходя к рассмотрению вопроса о театре как предмете театроведения, Сахновский считает нужным весь материал театра, подлежащий исследованию, разделить на три сектора: на материал, форму и содержание. Таким образом в отношении театра возникают последовательно три вопроса: что есть театральная форма, театральный материал и театральное содержание. При этом театр ведать надлежит во всем объеме и в сечении догматическом, и в сечении историческом, но предварительно нельзя обойтись без ответа на основной вопрос, что такое театр.

В качестве своего ответа Сахновский предлагает следующее определение: «Театр есть искусство, где играют, катастрофически сталкиваясь, четыре самостоятельных силы: актер, текст, режиссер и пространство сценического действия».

Останавливаясь на отдельных моментах данной формулы, Сахновский поясняет, что означают отдельные части его определения. Так, он расшифровывает на примере сценического пространства, что значит «самостоятельно». Поясняющий пример: нельзя сыграть «Вишневый сад»[1277] в античном театре, так как сила, заключенная в пространстве античного театра, совершенно определенно и самостоятельно давит на актера и на текст.

Указанные силы играют непроизвольно, и можно, например, отрицая спектакль, хлопать организованному пространству. Так, например, аплодировали в «Лизистрате» акрополю Рабиновича[1278]. Что актер, драматург играют – это не требует доказательства, но может играть и занавес, как это происходит в китайском театре.

В театре никто не уступает места, поэтому силы театра сталкиваются катастрофически, и это еще большой вопрос, является ли режиссер организующим началом в театре и прав ли он, когда в организации спектакля зажимает Сальвини или Дузе[1279]. Происходит некоторая власть одного элемента над другим, так, например, Мейерхольд победил Островского[1280], а в Гоголе, может быть, Гоголь восторжествует над Мейерхольдом[1281]. Если силы сталкиваются, то они испытывают состояние катастрофы, ибо если на сцене нет борьбы, то и этих сил нет.

По Сахновскому, театр есть нечто соматическое, чувственное и физиологическое. В театре мы всегда присутствуем на страшном бое и приходим смотреть на смерть. И если Астров не полюбил Соню, то в конечном счете и это игра со смертью.

Театр в последнем счете затрагивает тему любви и смерти, и он есть, т. е. «происходит искусство», когда на сцене мы зрим ужасающие события.

Дав вышеуказанное определение театра, Сахновский говорит, что его следует изучать по трем линиям: формы, материала и содержания, причем каждый раздел может делиться еще на отдельные группы.

Раздел формы театра заключает в себе изучение четырех предметов: первый предмет – формальные условия сценария, исследование архитектуры драматического произведения в отношении к эпохе. Если опускать момент эпохи, то получится не театральное исследование, а драматургическое. Например: если мы изучаем архитектуру мольеровского балета, то мы должны обязательно поставить вопрос, в каком отношении эта архитектура стоит к эпохе. Если мы это делаем, то мы производим театральное исследование. Это есть момент формы театра.

Второй момент, входящий в компетенцию данного раздела, – это момент архитектуры той площадки, где протекает действие. Мы здесь изучаем организацию пространства спектакля. Нельзя, например, понять циркового искусства, если не принять во внимание, что во всем мире круг цирка одинаков, и если мы не примем этого во внимание, то мы никогда не поймем основ циркового искусства.

Третий предмет есть изучение требований, предъявляемых к актеру. Тут мы должны проследить в отношении к актеру, во-первых, каноны соматические [например, для понимания античного театра нам нужно знать каноны Мирона[1282] и Фидия[1283]] (часть фразы, помещенная в квадратные скобки, зачеркнута. – В. Г.). Второе – каноны идеологические: таковы, например, те формальные идеологические требования, которые предъявляет Станиславский к своим актерам, и, в-третьих, каноны технические, как, например, те, которые утверждают Коклен[1284] или Таиров[1285].

Четвертый предмет есть изучение характера, в котором протекает спектакль, анализ его линии и форм, того стиля, который проявляется в движениях, костюме, париках, архитектуре, рисунке декораций. Все это вместе образует стиль спектакля, все это и есть та сценометрия, которая дается формальным анализом предмета театра.

Проще обстоит дело с сечением по линии материала. Тут нужно исследовать самые вещи театрального обихода. Нужно идти путем проникновения домысла <и> интуиции, так, как это делали Забелин[1286] и Буслаев[1287], когда они исследовали старину. Нужно исследовать, как понимался тот или иной термин в эпоху его произнесения. Предмет без названия не существует.

Сюда же относится исследование тоники. С точки зрения материала это чрезвычайно важная область. Особую важность имеет для этих задач суфлерский экземпляр, изучая его, можно исследовать манеру тонирования, отдельного актера и, конечно, тем же путем – чувствования.

Затем сюда относится исследование цвета в театре. Известно, например, что театр разных веков имел разный характер грима, соответственно, цвет парика и т. д. Декорация старого художника не выносит электричества. Существенно, например, какого цвета был пушкинский спектакль в Художественном театре[1288]. Материал цвета очень важен. И вот пример: розовые актрисы всегда отдают фарфором.

Изучение движений имеет троякий характер. Изучение телесной данности, перемещение тела, т. е. изучение мизансцены; изучение связи жеста и мимики в связи с интонацией. Тут нужно угадать переход, и если он угадан, то многое будет понято в театре.

В раздел содержания входит анализ социологического и философского смысла спектакля в связи с духом времени.

Почему «дух времени». Это очень важно – знать, чем «духовито» время. Вот, например, в 19‐м году в дух времени входило получение ¼ фунта хлеба в качестве пайка, а в это время в театре шла «Брамбилла»[1289]. Ставить «Брамбиллу» в связи с духом времени значит изучать содержание спектакля. Или вот, например: завыла жесточайшая реакция, а в это время во МХАТе ставят «Цезаря»[1290] и «Брандта»[1291]. Спектакль всегда или консонансен, или диссонансен духу времени. И если этого нет, то спектакль не имеет смысла.

Такова сетка, предлагаемая Сахновским к обсуждению.

<Прения>

П. А. Марков говорит, что нужно говорить не по поводу всей сетки, а по поводу каждого пункта в отдельности.

Л. Я. Гуревич считает, что нельзя отбросить понятие «театр». Нужно безусловно установить этот основной пункт. Создать такое представление о театре, которое бы вскрывало его природу. Гуревич возражает против определения, данного Сахновским, ибо если театр есть катастрофическая борьба, то как говорить тогда о стиле театра? Борьба сил не есть понятие катастрофы. Также нельзя включать в число борющихся элементов пространство. Оно не равноценно другим элементам, оно более покладисто.

И. А. Новиков считает, что Сахновский развернул богатейшую программу для работ Теоретической п/секции и крайне привлекательно, что это не сухая схема.

Заслуживает внимания момент катастрофичности. Новиков соглашается, что Сахновский правильно наметил силы театра, но упустил пятую силу – время. Если в театре есть проблема организации пространства, то есть и проблема организации времени. Это – установление ритма.

П. М. Якобсон возражает против самой постановки вопроса. Он считает, что нужно установить самое понятие театра как художественного предмета и поставить проблему, как мы можем исследовать предмет театра.

Н. Д. Волков говорит, что в докладе Сахновского есть не только театропонимание, но и определенное мироощущение и что необходимо исследовать это мироощущение, дабы было отвергнуто или оправдано самое театропонимание. Также нужно, ставя отдельные проблемы, все время иметь в виду тот метод, каким надо изучать основные проблемы театроведения, чтобы ответ на них имел общеобязательное значение.

П. М. Якобсон. Театр как предмет театроведения

Доклад прочтен 3 декабря 1925 г. (см. упоминание о нем: Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 17. Л. 12).

Тезисы не отысканы.

Прения по докладу 17 декабря 1925 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 17. Л. 14–14 об.

Прения

Л. Я. Гуревич указывает, что проведенное Якобсоном отграничение явления театра от смежных явлений, находимых в искусстве и вообще в культурной жизни, необходимо провести и в отношении танца. Есть ли театр пляска Дункан[1292] – нет. Но мы знаем, что театр возникал связанным с танцем. Там, где нет диалектики и борьбы, там нет театра. Именно в театре, как ни в каком другом искусстве, бытие дается в контрастных ликах. Танец есть движение, но не театр, ибо театр там, где раздвоенность.

Е. В. Елагина[1293] указывает, что определение театра, полученное путем отграничения от смежных явлений, скорее негативного порядка, чем позитивного. Что такое отрешенная художественная действительность – это слишком общо и мало понятно. Елена Владимировна предлагает свое определение театра: «Театральное действие претворяет некую данность в некоторую заданность – это осуществляется актером».

В. Г. Сахновский. Есть целый ряд явлений, которые подлежат анализу науки, рожденных через внутренний опыт. Они могут иметь и внешнее проявление. Вся область театра построена на внутреннем опыте. И для того, чтобы изучать театр, надо иметь его внутренний опыт. Иначе самого основного, что действуется в театре, не вскрыть, как это и не мог вскрыть Якобсон.

Специфичность театрального предмета чрезвычайна, она и требует соответствующих умственных операций, так же как изучение творчества во сне. Театр имеет спецификум в подсознательной области. Его можно изучать чисто научно, иначе бы мы и не работали над этим. Однако в отношении к театру мы должны не идти тем же методом, как в области смежных искусств, когда мы изучаем его внешнее проявление. Надо открыть проявление внутреннего разряда, которое создает актер. Единственно, <что> дано объективно перемещение некоторых масс – некоторая психическая масса показана, как бы оптически. При теперешнем состоянии знания о театре необходимо прежде всего обратиться к материалу.

А. И. Кондратьев. Мне не удалось охватить предмет. Доклад не пронизан некоторой конструктивностью. Я не усматриваю его методологической выдержанности. Что для меня важно – это определение театра, но надо тогда отыскать его ближайший род.

П. М. Якобсон. Л. Я. Гуревич права, что я не отграничил театра от танца, но по существу отношение того же порядка, как между театром и декламацией – когда танец превращается в театр, когда в нем воплощается некоторое лицо, а просто танец – это как стихотворение, он может символизировать любовь, умирающую любовь. Что касается термина «диалектика», то он слишком общ, его надо раскрыть.

Е. В. Елагина предлагает определить театр как превращение данности в заданность. Вообще слова сами по себе условность. Мы можем придумывать новые термины. Но их надо раскрыть. Надо указать при этом специфические признаки (а не общие) данного предмета. При такой формулировке, которую дает Елена Владимировна, мы ничего не получаем для дальнейшего раскрытия предмета. Термины «отрешенная», «художественная», «действительность» берутся не просто так, а они указывают на ту сферу бытия, в которую должен быть отнесен предмет театра. Я не стремился давать определения театра, это и не нужно. Раскрытие предмета было не негативным. Метод был лишь таким, чтобы путем сравнения со смежными явлениями мы и получали специфические особенности предмета.

А. И. Кондратьев прав, что в докладе нет выдержанности, он представляет собой не систематическое охватывание предмета, а как бы путешествие, при котором замечаются некоторые характерные особенности. Я не согласен с В. Г. Сахновским в том, что мы должны к театру подходить не так, как к другим искусствам. Предмет сложен, но это не значит, что его нельзя таким же способом, как и там, постичь.

Предполагается, что у исследователя имеется установка сознания на театр как на некоторое фиктивное действие. Поскольку мы весь внутренний мир воплощаемых образом данных в игре актеров как-то замечаем, то, значит, они нам как-то даны. Предмет выявлен вовне – в тех тончайших моментах актерского действия, которые мы воспринимаем. Речь вовсе не идет об изучении жеста как внешнего движения – это будет отвлеченность и формализм, – но об усмотрении полноты предмета.

В. Г. Сахновский. Предмет спектакля

Протокол № 8 заседания подсекции Теории театра Театральной секции от 14 января 1926 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 17. Тезисы – л. 18. Прения по докладу // Там же. Л. 16–16 об.

Тезисы

1. Истолковать пьесу в связи с действительным ее разрешением в спектакле не представляется возможным путем соединения исследования текста писателя, изучения режиссерского экземпляра, измерения макетов и чертежей с непосредственным переживанием зрителя на спектакле во время действия. Этот путь, казалось бы, путь подготовки к целостному восприятию спектакля, должен быть отвергнут.

2. Воспринимающий спектакль находится под воздействием в разной степени как эстетической, так и внеэстетической природы спектакля.

3. Предметом спектакля является катастрофа одновременно сталкивающихся сил спектакля.

4. Текст автора или сценарий спектакля есть своего рода мелос.

5. Сценическое действие есть движение разными скоростями разных масс переживаний с закреплением их в мизансцене.

6. Спецификус актера – врожденная предрасположенность видеть индивидуальное своеобразие, как внутреннее, так и внешнее, как в каждый данный момент, так и как постоянную устойчивость свойств наблюденного, а схваченное своеобразие непроизвольно проявлять собой.

7. Организованное пространство в спектакле самостоятельно действует в актах сценического действия.

8. Проводником современности в широком смысле слова, живой жизни нынешнего дня, живой жизни «сегодня» является некто, кого мы зовем теперь режиссурой.

9. Процесс спектакля есть борьба и столкновение сил: мелоса спектакля, т. е. текста, актерской игры, организованного пространства и «сегодня». Предметом же спектакля является катастрофа.

Обсуждение доклада В. Г. Сахновского

С. Н. Экземплярская. Самая постановка замысла театра как катастрофы очень интересна. Как понимать эту катастрофу? Элементы борьбы и состязания в театре имеются, но имеем ли мы нарушение равновесия. Совершенный спектакль – когда имеется содружество всех сил. Действительно, в спектакле играет роль то, что называется мелосом. В спектакле есть и слышимая музыка – произносимая речь. Этот мелос должен быть учтен – ритм его играет очень большую роль в нашем восприятии спектакля. Можно ли ритм выделить из сферы борющихся сил? Ритм определяет и пространственное оформление. Мне очень нравится, что введен как элемент – дух времени. Надо учесть еще, что режиссер имеет потребность и эстетического порядка – чтобы вещь нравилась. Лучше как пятую стихию ввести эстетическую потребность.

Б. В. Шапошников. Меня заинтересовало ваше заглавие – предмет спектакля. Значит, смысл его – весь этот смысл – сведен к катастрофе. Кроме того, введен момент – дух времени. Катастрофа может быть случайна, может меняться, а общий смысл спектакля должен быть. Катастрофа не предуготовлена.

И. А. Новиков. Вы говорили о «веселой науке» на моем докладе и упрекали меня за формулы. Смешение этих двух напластований имеется и тут. Неизвестные «x» на протяжении спектакля меняются, уловить их отчетливо нельзя. Пьеса не дает только текст, в ней есть зародыши и остальных элементов. В ней как-то предчувствуется актерская игра – не всякий актер согласится играть всякую роль. Когда говорится о предмете спектакля – то без исследования пьесы, ее содержания нельзя сделать спектакля «не пустого». Исключаете ли вы время? Нет, оно входит в ритм. Но согласитесь с тем, что и пьеса все предопределяет.

Итак, выходит сплошное неизвестное, и зритель борется со спектаклем – у каждого свое восприятие. Я воспринял ваш доклад больше как описание театра изнутри – пульс его.

В. А. Филиппов. Я хочу сделать несколько замечаний. Василий Григорьевич мало остановился на науке. У меня есть внутренний протест к называнию доклада «Предмет спектакля». Ваша формула неверна потому, что «сегодня» проникает все элементы, «сегодня» звучит во всем.

П. М. Якобсон. С точки зрения методологической неправильно говорить, что предмет спектакля есть катастрофа неких сил. Мы имеем единый предмет, вопрос о типе самого единства. Наличие момента борьбы, катастрофичности, увлекательности присуще единому предмету как характеристика его своеобразия. Наличие моментов внеэстетического порядка имеет в театре большее значение, чем в других искусствах.

С. Н. Экземплярская. Существенно отметить, что в эстетике театр обычно стоит на последнем месте – это объясняется тем, что в нем как-то заключены моменты из других искусств. Катастрофа есть признак самого предмета – элемент борьбы в театре имеется. Восприятие театра без пространства невозможно.

В. Г. Сахновский. Я понимаю мелос и в смысле текстуальном; я понимаю, что в театре играется нечто, что сделано многими участниками. Что в сущности представляется незвучащая музыка происходящего – это есть мелос. Мелос – не значит бестекстовая пьеса – это написанный текст, который можно преломить различно. Когда театр воплощает вещь, то это для меня лишь условие, как надо ставить спектакль. Мелос будет во всех случаях. Говорят, есть содружество стихий – правильно.

О театре очень трудно говорить. Мне бы хотелось предмет театра наиболее явственно выяснить. Зачем идет зритель в театр? Мы не знаем, как пройдет спектакль, что будет выпирать – пьеса, актеры или еще что-нибудь. Чем уравновешиваются все эти силы. Может быть, вырвется декорация, или вдруг – актер, или вдруг почудится, что нельзя играть эту пьесу в наше время.

Я не понимаю того, что в театре все уравновешено. Эти страстные моменты и есть то, что я ищу. Если по науке так полагается, то пересмотрите науку. Но я вижу, что те стихии, которые там живут, что они нас завлекают. Для нас театр не шкаф с витринами, а могучий акт искусства. Мы стремимся спаять силы спектакля, но это нам не удается. Не есть ли ритм – пятая стихия? Ритм есть условие театра, без него немыслим спектакль.

О стилеобразующем духе времени: мы не можем ничего видеть вне современности, мы ею дышим. Язык моего жеста, выражения будет запечатлен моментами стиля. Театр пропитан духом времени. Дух времени сказывается всюду. Возьмем «Лес». Кто же там играл, в конце концов? Это театр, в котором победил дух времени: декораций не было видно, пьесы так же, как и актера. Остался он – режиссер.

Не следует ли внести как пятую стихию вечную эстетическую потребность – это в человеке есть. Я не могу ничего сказать, пока не исследован вопрос. Говорили, что спектакль есть носитель какого-то смысла, что катастрофы случайны. Я считаю, что каждый спектакль идеально различен. Театр, доведенный до апогея, заставляет содрогнуться. Спектакль в существе своем всегда неясен, неопределенен. Поэтому и не может быть такого носителя смысла. Строго говоря, предлагающий текст писатель не знает, куда он его несет. Катастрофа есть действительный предмет. Авторская пьеса в театре – только текст. Пространство в театре всегда в расчете на актера. Каждый из элементов всегда вонзается в друго<й>. Театральность – явление магическое.

Я считаю, что доклад правильно озаглавлен. Я учитываю, что зритель активен в театре в противоположность взгляду Игнатова, автора «Театр и зритель»[1294]. В спектакле зритель не участвует, но активно его переживает.

П. М. Якобсон. Виды взаимоотношений театра и литературы

Для Комиссии по изучению художественной формы при Философском отделении ГАХН 25 мая 1926 г. // Ф. 941. Оп. 14. Ед. хр. 22. Тезисы – л. 49.

Тезисы

I. Имеющие место теории о природе театра – теория синтеза и теория вторичного искусства – должны быть сняты в силу неправильной постановки вопроса.

II. Театр не есть искусство второстепенное, служащее литературе, а вполне самостоятельное искусство.

III. Связь с литературой характерна не для театра вообще, а лишь для определенного вида театральных произведений.

IV. Проблема взаимоотношений театра и литературы возникает в связи с игрой на сцене самостоятельных литературных произведений.

V. Литературное произведение (драма) в его использовании театром приобретает характер особого рода детально расчлененного сюжета – сценария. Но при этом отнюдь не каждый сценарий – сюжет должен представлять из себя самостоятельное литературное произведение.

VI. Пьеса имеет со сценическим произведением только формальную общность. Творимый в театре художественный предмет – сценический образ – строится иными формами – экспрессивными.

VII. Пьеса фигурирует в театре как некоторая заданность, указывающая лишь направление для творчества предмета.

VIII. Обозначение литературных и театральных произведений одинаковыми терминами – драма, комедия, трагедия, хотя оно и правомерно, должно быть заменено другими терминами, открывающими большее богатство театральных форм.

П. М. Якобсон. Виды театрального знания (театральная критика и наука)

Протокол № 7 заседания Комиссии по изучению художественного образа. 15 февраля 1927 г. // Ф. 941. Оп. 14. Ед. хр. 27. Тезисы – л. 22. Прения по докладу // Там же. Л. 21–21 об.

Тезисы

1. Театр как живое создание культуры, подобно всем другим искусствам, является объектом отнюдь не только одного научного отношения.

2. Театр, понимаемый как искусство, осознается в разных планах. По отношению к театру можно говорить о нескольких типах знания. Знание понимается в значении «знание жизни», «знание истории». Каждый вид знания предполагает свое общение с предметом, а также свой вид значимости.

3. Основные виды знания культурно оформляются в театральной критике; в театральной идеологии, технических изучениях и театральной науке.

4. Театральная критика имеет дело со всем конкретным миром искусства в театре. На основе своеобразного постижения предмета она строит суждения вкуса. В зависимости от контекста, культурного опыта самого критика, в котором оформляется осознание предмета искусства, мы получим различные виды критики.

5. Критика не есть вид искусства, но проблема мастерства слова имеет для нее большое значение. Соответственно формам предложения материала мы можем говорить о жанре критики.

6. Критика не есть научное знание и не является ступенью к научному знанию. В плоскости выражения самого видения предмета критик в порядке разъяснения может включить в свою статью различные научные положения.

7. Театральная идеология есть сфера провозглашения определенных конкретных задач, идеалов и принципов, которые подлежат осуществлению в конкретной жизни искусства.

8. Технические умения имеют дело с фиксацией технико-творческих умений, почерпнутых в опыте художественной работы, и преследуют цели воспитания и научения художника.

9. Театральная наука имеет дело с постижением исторического движения искусства, с установлением закономерностей театрального предмета как художественной вещи, с уразумением сущности театра. Соответственно этому она разбивается на историю, теорию и философию театра.

Прения

В прениях по докладу выступали следующие лица:

Н. Н. Волков указал на некоторую неадекватность заглавия доклада его содержанию.

Прежде всего, в докладе речь идет не о видах театрального знания, а о видах знания всякого искусства вообще. Специфич[еское] театра нигде не было затронуто. Во-вторых, докладчик не анализировал собственно видов знания, а скорее виды культурных отношений (культ[урное] общение) с художественным предметом. Всякое культурное общение покоится на знании, но следует еще показать, что такие моменты, как критика, идеология и др., суть именно виды знания, а не виды отношения. Исидор Михайлович <Клейнер> напрасно подчеркивал поэтому во всех этих культурных явлениях момент постижения. Тогда получается, что различаются все эти явления главным образом со стороны их предмета: исследуют разные стороны предмета. Между тем критика, например, отличается некоторым субъективным отношением, идеология – некоторым специфическим творчеством: установлением идеала, тогда как предметы, на которых фундировалось это явление, возможно, те же самые.

И. М. Клейнер присоединяется к предыдущему оппоненту, он тоже думает, что между названием доклада и его содержанием есть некоторое несоответствие. Непонятно кроме того, какое место докладчик уделяет социологии театра.

М. И. Каган заметил, что хорошо построенный доклад, по существу, все-таки несколько беспредметен. По мнению оппонента, нет таких вещей, которые были бы вне критики. Критика, о которой говорит докладчик, есть критика в дурном смысле. Критика имеет в виду действие, чего докладчик не отметил. Все остальные вещи, о которых говорил докладчик, применимы и не только к театру, и не только по отношению к искусству. Следовало указать, почему можно говорить применительно к театру о таких вещах, как идеология, метафизика и т. д.

А. Г. Цирес сказал, что он присоединяется к замечаниям Николая Николаевича и Исидора Михайловича. Если говорить о дисциплинах, которые могут быть направлены на театр, следовало бы взять театр и установить сперва его сущность. Спрашивается, что мы находим в театре – может быть, специфический образ? Тогда критик, например, уясняет не столько спектакль как он есть, а как он ему, критику, дан. Нас поражает в критике своеобразный новый предмет, созданный критиком. Во всяком случае следовало избрать путь от театра. Отсюда возникает и ряд других сомнений. Например, нельзя так легко отделаться от проблемы художественности критики. В критике речь идет скорее не об описании, а об изображении. Критика, может быть, по существу становится художественной. И далее, в чем общее существо критики? Какие требования мы должны предъявлять критику? Может быть, принципиальное значение следует придавать как раз личности критика. Что касается идеологии, то и здесь не было сказано в докладе: то ли это пророчество, пр[едс]казание, то ли – освещение театра в свете идеала. Очень неопределенен здесь переход и в форму философии искусства как философии художественного идеала. Так же и техника, не скрещивается ли с теорией.

П. М. Якобсон в своем ответе Исидору Михайловичу заметил прежде всего, что все деление, которое он дает, применимо все же и к театру, в этом он видит некоторое оправдание своего доклада.

Что касается знания, то знание докладчик понимал в самом широком смысле как некоторое «имение в виду». Кроме того, докладчик не умолчал и о социологии театра. Что касается возможности критики в сфере, например, практических вещей, то таковая, по мнению Павла Максимовича, невозможна.

На вопрос, заданный, докладчик ответил, что театр он имел в виду так, как он дан обычному художественному сознанию.

Отвечая Николаю Николаевичу, Павел Максимович заметил, что все же характер усмотрения и знания во всех разобранных им случаях разный. Он только недостаточно полно выявил это применительно к идеологии.

Касаясь вопроса о безоценочной критике, Павел Максимович говорит, что с таковой в театральной критике мы имеем дело.

В. Г. Сахновский. Театральное скитальчество

Подсекция истории Театральной секции ГАХН. 26 ноября 1927 г. // Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 18. Тезисы – л. 85 (86) (двойная пагинация).

Тезисы

1. Описание самонаблюдений деятелей театрального искусства помогает провести демаркационную линию между произведением сценического искусства и процессом подготовки к его созданию (то и другое часто сливается в едином процессе творчества).

2. Примеры из области творчества, смежного с искусством театра, позволяют выяснить внеэстетическую сторону в театре, а благодаря этому позволяют показать, что это искусство тесно срослось с творчеством, имеющим источниками бессознательную сферу и суеверно-религиозную настроенность человека.

3. Чтобы лучше понять явления фантазии и фантастики в театре, которые реализуются в совершенно четкие образы, необходимо прибегать к сравнениям, потому что таким образом сложная область творчества театра легко поддается рассмотрению.

4. Иносказательность как прием описания проливает свет при объяснении сложных процессов творчества в театре.

В. Г. Сахновский. Компоненты спектакля

Подсекция Теории Театральной секции 28 ноября 1927 г. // Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 18.

Тезисы – л. 83.

Тезисы

1. Восприятие спектакля возможно как воздействие нерасчлененных компонентов, данных в сжатом комплексе.

2. Составляя суждение о спектакле, воспринимающий определяет значение и содержание происходящего. Для этого он элементирует целое на составляющие его группы.

3. Единое действие современного спектакля создается взаимодействием пяти компонентов: актера, автора, режиссера, декоратора и зрителя.

4. Спектакль, протекающий во временной последовательности, требует от воспринимающего одновременного восприятия действия, располагающегося в пространстве.

5. Умея распознавать состав формы спектакля, т. е. элементы, из которых состоит целое, и умея понимать творческий процесс в театре, зритель раскроет значение художественного образа спектакля и вправе будет установить для себя его смысл.

П. М. Якобсон. Что такое театр

Протокол № 5 Соедин[енного] Заседания Комис[сии] Худож[ественной] Формы Философского отделения и п/секции Теории театра Театральной секции. 29 ноября 1927 г. // Ф. 941. Оп. 14. Ед. хр. 32. Тезисы – л. 21–21 об. Прения по докладу // Там же. Л. 20.

Тезисы

1. Проблема уяснения существа театрального предмета есть не только проблема, существенная для теории театра, но и для психологии сценического творчества.

2. Существо театрального предмета может быть уяснено, если принимается во внимание тот контекст культуры, в котором он дается, поскольку имеющий те же онт[олог]ические признаки предмет может оказаться магической, религиозной и т. д. реальностью.

3. Театральный предмет дан в нашей культуре как действительность искусства. Все утверждения, что театр дается как иного рода действительность, должны быть отвергнуты при признании их частичной правоты.

4. В эстетике вопросу о существе театра уделялось мало внимания. Распространенный взгляд, что особенность театра состоит в том, что театральное действие дается в пространстве и времени, должен быть отвергнут как слишком общий и натуралистический.

5. Взгляд, что театральный предмет строится благодаря изображению актерами действий и состояний, наблюдаемых в жизни, не может быть принят по таким соображениям: или он неверен – или же мы понятию изображения придаем смысл, ему не свойственный.

6. Театральный предмет не открывается и в плане эстетического отношения к человеческим действиям, так как подобным же образом мы можем отнестись к маскараду, балу, шествию и т. д.

7. Существо театра уразумевается в какой-то степени через противоположение жизни и игры. Под игрой подразумевается взятие поступка в сознании его видимости.

8. Контекст всей действительности как игры обеспечивает возможность игры в кого-то как передачи какого-то лица.

9. Игра в кого-то становится представлением, когда в игре – новом акте – созерцается данность актера и когда все это дается как реальность воплощения.

10. Поступки людей, данные в сознании их видимости, открываются как действительность жеста. Благодаря этому воспринимаемая действительность строится как экспрессия.

11. Данность всего как воплощения превращает всю действительность из видимости в образ.

12. Анализ театрального предмета в таком аспекте есть только введение к анализу структуры театрального предмета как художественного явления.

Прения

И. Н. Дьяков, отметив достоинства доклада, сделал следующие возражения:

1) Докладчик неправильно ограничил тему «театр» темой «актер»; 2) неправильно сузил тему контекстом современной культуры; 3) чрезмерно интеллектуализировал театральное действие, в котором участвует и зритель; 4) не привел соответствующих конкретных примеров.

А. И. Кондратьев заметил, что он не сумел уловить изюминку доклада, органическую связь между отдельными его частями. Докладчик напрасно не говорил о слове в театре, которое для театра существенно, не доказал тезис № 4.

В. Г. Сахновский сказал, что допускает возможность речи не человека театра о театре, однако оппонента удивило употребление терминов «игра» и «образ» в отношении театра, в эти термины вкладывается чрезвычайно смутное содержание. Игра в театре есть тот процесс, когда художник в театре «я – он». Об этом докладчик не говорил. Затем докладчик ничего не говорил о «внутреннем» образе спектакля. А без момента учета внутреннего образа спектакля нельзя говорить об образе вообще.

Н. И. Жинкин заметил, что в докладе не было риторического жеста и увлечения. Поэтому оппоненты и были неправы, может быть, потому, что не понимали доклада.

1) Относительно зрителя Николай Иванович думает, что зритель в творении спектакля не участвует, зритель есть только указание для созидателей спектакля; 2) относительно слова Николай Иванович думает, что слово в театре – тоже жест; 3) отвечая Сахновскому, Николай Иванович сказал, что об игре все-таки докладчик говорил очень много, но он не показал конкретного наполнения и форм этой игры.

П. М. Якобсон. Вступительные замечания к обсуждению доклада «Что такое театр»

Соединенное заседание Философского отделения и п/секции Теории театра Театральной секции. Протокол от 6 декабря 1927 г. // Ф. 941. Оп. 14. Ед. хр. 32. Тезисы – л. 25–25 об. Прения по докладу. Там же. Л. 23, 23 об., 24.

В прениях участвовали следующие лица: Ю. С. Бобылев, П. М. Якобсон, В. Г. Сахновский, М. М. Морозов, Н. Н. Волков, Н. И. Жинкин, Б. В. Горнунг.

Тезисы

1. Теоретическое исследование театра лишь тогда станет плодотворным, когда кончат говорить, что театр складывается из пьесы, декорации, музыки, действий актера, режиссера и т. д. Спектакль есть целое – и как такое целое его следует брать для науки. Вопросы о драматурге и пьесе, о декораторе и декорациях в театре и т. п. – все это вопросы 2-ой очереди, которые правильно смогут быть разрешены лишь на основе решения проблемы целого. Поэтому, например, все исследования о взаимоотношении театра и драмы обречены на бесплодность, так как неясно место и пределы вариации этого взаимоотношения (из‐за отсутствия решения проблемы целого). И факты из истории театра ломают все предлагаемые схемы по вопросу о драме в театре.

2. Необходимо отказаться от положения, что театр, будучи явлением очень сложным и почти неуловимым по качествам своего материала (действует человек), должен раскрываться для знания каким-то другим методом в сравнении со всеми другими искусствами.

Театральный спектакль есть выражение – самая его невыразимость, неуловимость и т. д. запечатлена в самом его выражении. Но будучи выражением, то есть тем, что нам дано, театр может быть анализирован и, следовательно, описан в понятиях и стать предметом науки, как все другие искусства.

3. Исследование театра станет лишь тогда плодотворным и конкретным, когда будет преодолен натуралистический, естественно-научный подход к предмету – не вникающий в смысл предмета и контекста, в котором для нас только и создается театр.

Всем исследованиям формального типа, каких сторон театра они бы ни касались, как регистрирующим лишь особенности театра как вещи, должно быть указано их место и предел. Театр как конкретность культуры может быть вскрыт лишь при учете его контекста, характера подразумевания и интерпретации, в которой мы осмысляем проходящую перед нами действительность.

4. Пора кончить с неясностями и предрассудками по вопросу о роли зрителя в театре. Положение о том, что зритель строит спектакль, или неверно, или есть метафора. Само собой разумеется, что спектакль дается ради зрителя и на воздействие на зрителя рассчитан. Нет спектакля без зрителя, как нет концерта без слушателя. Переживания актера – показываемые переживания. Все это несомненно. Как же зритель участвует в спектакле? Единственно тем, что своими реакциями он влияет на переживания актера и этим самым вызывает известные оттенки в игре актера. Но это совсем не называется строить спектакль. То, что режиссер и в выборе пьесы, и в характере постановки ориентируется на определенный круг зрителей, на их запросы, – это есть вопрос о «социальном заказе», который общ для всех искусств, а не свойственен одному театру.

5. Изучение творчества актера, как и построение системы воспитания актера, лишь тогда встанет на правильный путь, когда исследователи и практики отойдут от гипноза положений натуралистической, а потому и абстрактной общей психологии. Лишь отправляясь от конкретности и специфичности театрального предмета, можно будет вскрыть природу актерских переживаний. И только исходя отсюда может быть построена новая педагогика и методика воспитания актера.

6. Пора отказаться от положения, что в театре наряду с жестом мы имеем слово, имеем музыку и т. д. Стихия театра есть жест. Это есть не декларация, а указание специфичности предмета. Контекст театра есть сфера игры, осознаваемой как представление и как воплощение лиц. Это принципиально заставляет нас интерпретировать всю действительность театра в аспекте жеста – будет ли это слово, декорация, музыка и т. д. Анализ жеста может вскрыть весь предмет театра. В жесте даются многочисленные «мы», строящие театр. Эти формы могут даваться и в иных носителях – в декорациях, музыке, слове и т. д. Иного пути для раскрытия театра как целого – нет.

7. Надо отказаться от мысли, что зритель видит тот «внутренний образ» спектакля и отдельных персонажей, которые задумал режиссер, актер и т. д., – зритель просто видит образ спектакля, лиц и т. д., не задумываясь, совпадает или не совпадает данный образ с замыслом театра. Усматривать эти моменты можно, но в ином опыте – опыте критика, берущем спектакль не просто в художественном созерцании.

Отсюда следует, что раскрытие предмета театра должно идти безотносительно к тому, как и что делал и подготовлял режиссер, актер и т. д. Все, что они могли сказать, сказано в самом произведении. На его выражении отразились все – и режиссер, и актеры. Задача исследования – читать само целостное выражение.

Прения

Товарищ Бобылев заметил, что следовало бы еще больше заострить тему. Вся глубина проблемы – в теме спектакль. Двигаясь изнутри спектакля, а не извне (умозрительно), следует подчеркнуть все же и роль зрителя. В конце концов, что такое спектакль?

П. М. Якобсон ответил, что, так как его задача – лишь введение, он не обязан был отвечать на такие вопросы.

В. Г. Сахновский сказал, что докладчик подчеркивает необходимость исходить из конкретного. Идя этим путем, мы сталкиваемся с вопросом, чем вызвана вся «невероятная», «странная» действительность спектакля. Наивный ответ гласит так: при этом учитывается особая психология восприятия. Особый тип поведения актера должен быть рассчитан на зрителя. Равным образом для наивного зрителя спектакль есть единое действие. Показано ли это докладчиком?

М. М. Морозов сказал, что, хоть и верно, что о спектакле мы должны говорить как о целом, все же спрашивается, можно ли воссоздать спектакль как целое? Думается, что актерскую игру воссоздать нельзя. Мы принуждены ограничиваться смутными метафорическими описаниями.

Н. Н. Волков полагает, что у философии есть, наряду, может быть, с меньшей полнотой практического опыта в сфере данного искусства, преимущество в смысле остроты аналитического словесного орудия. С этой точки зрения следует заметить, что докладчик ограничивал тему: театр как искусство; а так как для искусства характерны такие моменты, как спец<ифичность> творчества и ответственность за все, и отрешенность, то самые проблемы зрителя и спектакля должны ставиться и разрешаться иначе, чем это делало большинство оппонентов. Например, зритель не может участвовать, как творец, т. е. – «создавать». Оппоненты не поняли логической тонкости доклада.

В. Г. Сахновский заметил, что поднятый предыдущим оппонентом вопрос настолько волнует, что он не может не ответить. Он думает, что театралы не столько запутались в терминах и теме, но что тема сложнее, чем как ее мыслят и как с нею расправляются философы. Возникает сомнение, что говорящие о театре знакомы с предметом.

Во-первых, в этих рассуждениях смущает отсутствие терминологии. У нас нет оружия – сражаться с философами. Во всяком случае, терминологию следует искать не в этой сфере, где ищут ее философы. Термины должны быть даны в сфере театра.

Оппонент согласен, что театр – отрешенная действительность, но зритель участвует в спектакле не только пассивно. Актер не живет только своим внутренним образом, в театре есть и момент, кроме того, внеэстетический. Обязательно. Спектакль непременно интересен своей внеэстетичностью.

В дальнейшем этот момент внеэстетичности Василий Григорьевич пытался описать на примере, как своеобразное усмотрение и своеобразную интерпретацию актера.

Н. И. Жинкин сказал, что договориться в этом вопросе возможно, мы даже уже договорились кое в чем. Спор остановился главным образом на 3-х вопросах:

1) На вопросе о зрителе, но ведь всякое искусство предполагает «созерцающего», кроме того, всякое искусство содержит в известном смысле «спектакль», способ показания уже созданного произведения. В музыке и особенно в театре этот слой выдвигается на первый план. Театр есть уже чистый спектакль, он довел до концентрации «спектакльное» в каждом искусстве. Здесь, кроме того, созидание образа происходит перед зрителем. Есть какой-то специфический «зритель», который создается тем, что спектакль есть спектакль.

2) Вопрос об эстетическом и внеэстетическом в театре тоже может быть разрешен согласованно. В каждом конкретном спектакле есть и искусство, и неискусство. Разграничить эти моменты бывает подчас очень трудно. То, о чем говорил Сахновский, и было собственно эстетическое в театре. Здесь был показан спецификум театра, соотношение тела актера и изображаемого.

3) Внехудожественное в театре, однако, есть. Спектакль может поучать. Если человек на спектакле плачет, он тронут за другие струны, житейские, мировоззренческие.

Б. В. Горнунг сказал, что не разделяет оптимистических настроений предыдущего оппонента. Борис Владимирович согласен со всем, что говорил Н. Н. Волков, но не согласен со скрытой в его словах тенденцией. Мы действительно имеем дело с пересекающимися научными и художественными опытами. У тех и у других разные языки. Это можно показать на примере «эстетического» и «внеэстетического» моментов в искусстве. Специфический признак художественного опыта в том, что он не различает принципиально эстетическое и внеэстетическое. С наступлением различения падает возможность спец[ифического] творчества.

П. М. Якобсон в своем ответе оппонентам указал, что большинство вопросов было уже разрешено оппонентами, защищавшими его точку зрения.

К главе 5. Обсуждение терминов «театр», «актер» на заседаниях подсекции теории теасекции ГАХН. 1926–1927

Заседание подсекции Теории Теасекции ГАХН 30 сентября 1926 года. К обсуждению термина «театр»

Протоколы № 1–14 заседаний Теоретической подсекции Теасекции 30 сент. 1926 – 9 июля 1927. Протокол № 1 от 30 сент. 1926 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 26. Л. 1–1 об.

Присутствуют: Н. Д. Волков, П. М. Якобсон, А. И. Кондратьев, В. Г. Сахновский, П. А. Марков, И. А. Новиков, Л. Я. Гуревич, В. М. Волькенштейн.

Присутствующие лица высказываются по первому пункту схемы, предложенной Комиссией по терминологии для выяснения термина «театр».

В. М. Волькенштейн находит следующие смыслы термина «театр»: а) театр в смысле сцены, б) театр как здание, в) театр как художественное учреждение.

В. Г. Сахновский считает, что термин обнимает а) сценическое представление актеров и кукол, б) собрание драматических произведений, как «театр Островского», «театр Гольдони», в) школу актерской игры, как «Мейнингенский театр»[1295], и г) театр как здание.

Л. Я. Гуревич указывает, что немцы под термином «театр» не понимают сценическое искусство и что мы должны следовать не пониманию широкой публики, а вводить в употребление четкое значение терминов.

И. А. Новиков предлагает под словом «театр» перечислить различные значения этого слова, а по существу о театре дать статью при слове «театральное искусство».

П. М. Якобсон указывает на то, что мы не можем считаться со значениями термина в немецком языке, вдобавок и там он встречается иногда в значении «искусство». Мы не можем устанавливать новые значения термина и должны отправляться от живого языка. Несомненно, термин «театр» дан в значении «искусство», так как мы противополагаем театр музыке, живописи.

Н. Д. Волков предлагает разбить статью на три части: а) термин «театр» в его исторической судьбе, б) словоупотребление термина, в) «театр» как искусство. При этом первые две части считать подсобными, а третью – главной.

Постановили:

Предложение Волкова принять. Отметить в статье путем указания на соответствующие словарные статьи возможность рассмотрения «театра» в других планах: а) как социальное явление, б) как объект науки.

Подчеркнуть в статье указание Л. Я. Гуревич о том, что словоупотребление «Театр Островского, Гольдони» в смысле собрания драматических произведений подразумевает, в отличие от ученой драмы, такое собрание произведений, которое подлежит использованию в театре.

Размножить тезисы В. Г. Сахновского, разработанные по схеме Терминологической комиссии по термину «театр», и разослать их членам теоретической подсекции для дополнения.

Назначить следующее заседание на 11 октября 1926 г.

В. Г. Сахновский. «Театр» (смысл, значение)

Протоколы № 1–14 заседаний Теоретической подсекции Теасекции. Протокол № 1. 30 сент. 1926 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 26. Л. 3.

1. Смысл и значение термина «театр»

В объем понятия «театр» входит:

1) сценическое представление актеров или кукол,

2) собрание сочинений драматурга,

3) стиль актерской игры.

4) место действия: площадка, фургон, здание, в котором играют актеры или куклы.

Театр есть синоним театрального искусства. В основе театрального искусства лежит искусство актера, выразительным действиям которого помогает окружающий их технический аппарат, более или менее сложный, – аппарат режиссеров, декораторов, бутафоров, костюмеров, парикмахеров, машинистов, осветителей, и т. д., причем совместная их работа и организует театральное искусство.

При помощи изобразительных действий один действующий или коллектив действующих подражает посредством жестов, интонаций и мизансцен, состояниям, наблюдаемым в жизни, искусно заменяя натуральное условным, с целью заразить своей верой в условное как в действительное, – это и есть искусство игры актера, т. е. искусство актеров.

В основе такого действия всегда лежит программа в виде написанного текста: пьеса, сценарий, нотная запись оперы, запись балета, пантомимы или массового действия, шествия, куплетного номера – или в виде не написанного, а устно сообщаемого или мимически показанного сюжета.

Убедительно переданное для зрителей или слушателей содержание сюжета и эмоционально выраженная форма и есть предмет театрального искусства.

2. Отграничение театра от остальных видов действий

В отличие от обрядовых действий (хороводов, оплакиваний, причитаний, свадеб, заговоров и пр.), в отличие от воинственных плясок, в отличие от танцев с целью любовного наития (так! – В. Г.), в отличие от игр детей или игр малокультурных народностей, театр есть такого рода действие, где традиции (религиозная, суеверная или бытовая) изображения, способ передачи однажды и навсегда не установлены, где движения не носят характера магических актов, где строго повторение раз принятых приемов не обязательно и, наоборот, где из самого существа сценического искусства следует полная свобода организации движений и выражений, с соблюдением условностей, вытекающих из характера места действия и манеры игры, установленной группой действующих.

3. Отграничение театра от других искусств

Хотя искусство театра протекает во времени и пространстве, оно, будучи смежно с изобразительными искусствами и музыкой, имеет свой самостоятельный спецификум, совершенно отличающий его от упомянутых искусств. Театральное искусство не может быть зафиксировано при помощи какого-либо технического орудия. При наличии постоянного текста, декораций, костюмов, мизансцен, света, музыки и пр., оно всегда имеет в своей основе исполнителя, действующего непосредственно на зрителя или слушателя комплексом ему присущих движений и переживаний.

4. Место, занимаемое в целом театра отдельными слагаемыми: актер, режиссер, драматург и т. д.

Первым и обязательным лицом театра является актер. Без актера нет действия. Но в условиях существования сложных сценических действий в состав театра входят драматург, режиссер и другие участники творческого процесса в спектакле. Однако творчество этих других участников спектакля перерабатывается исполнением актера и служит лишь материалом для сложных актов его действия. Иногда эти участники творчества актера созидают лишь иллюзию сложных актов актерского творчества, подменяя его творчеством спутников (декоратора, музыканта, парикмахера, костюмера и др.), а следовательно, отвлекая внимание зрителя от актерского исполнения на смежные с искусством актера виды искусств.

Заседание подсекции Теории Теасекции ГАХН 11 октября 1926 года

Протоколы № 1–14 заседаний Теоретической подсекции Теасекции… Протокол № 2 от 11 октября // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 26. Л. 4–4 об.

1. Слушали протокол № 1 заседания подсекции Теории от 28 сентября 1926 г. и протокол № 1 заседания Комиссии по художественной терминологии от 23 сентября 1926 г.

Постановили: Протоколы утвердить.

2. П. М. Якобсон зачитывает из имеющейся номенклатуры терминов те слова, которые входят в значение термина «Театр» в широком смысле слова. Данные слова должны служить руководством для лиц, которые будут писать словарную статью на тему «театр».

Присутствующие приступают к обсуждению терминов В. Г. Сахновского, посвященных термину «театр».

И. А. Новиков говорит о трудностях освещения в научных формулировках темы «театр», так как в самом понимании театра мы встречаемся с большим расхождением взглядов. Трудно осветить термин «театр» еще в силу той страстности, с которой все к этой теме относятся. Что касается терминов В. Г. Сахновского, то Иван Алексеевич указывает на следующее: необходимо уточнить формулировку термина «театр» и его значений, указать, что «театр» обозначает также предметы: театр как здание, театр как искусство и т. д.

<Постановили:>

Список слов принять. Просить Н. Берман его размножить и разослать заинтересованным лицам.

Н. Д. Волков считает, что надо указать: а) словоупотребление термина «театр»; б) указать те разграничения, которые мы находим в термине «театр», понятого как явление искусства.

Л. Я. Гуревич указывает, что при этом разграничении надо руководствоваться историей термина.

И. А. Новиков не соглашается с положением В. Г. Сахновского, что режиссер, декоратор, костюмер называются им техническим аппаратом. Технического аппарата в искусстве не бывает.

В. Г. Сахновский говорит, что после размышлений он пришел к заключению, что режиссер есть аппарат. Мы смотрим в театре только актера, без него нет создания искусства. Но для того чтобы получилось такое зрелище, необходим режиссер, и в этом смысле он аппарат, делающий возможным создание зрелища.

П. М. Якобсон указывает, что Василий Григорьевич хотел именно показать, что видимой реальностью является актер.

И. А. Новиков, не соглашаясь с возражениями, указывает, что мы ходим в театр именно с целью увидеть в спектакле режиссера.

Дальнейшие возражения И. А. Новикова по поводу тезисов сводятся к следующему: мы не можем говорить, что театральная реальность есть действия актера. Иногда это есть именно бездействие, покой, сон. Если считать, что и это есть действие, то действием являются свет и темнота, ружье, висящее на стене, и т. д.

Нельзя говорить, что актер подражает кому-то в жизни. Наоборот, перед нами в театре инобытие. Нельзя говорить, что у актерского коллектива есть желание заразить зрителя верой в условное как в действительное. Иногда, как в «Турандот», актеры подчеркивают условность действия.

Театр как искусство надо отграничить

1) от ораторской речи,

2) от рассказчика,

3) от музыкального исполнения,

4) от кино.

Театр не тем отличается от других искусств, что не может быть зафиксирован при помощи технического орудия, – ведь и музыкальное исполнение в его конкретной артистической полноте тоже не может быть зафиксировано, – а отличается тем, что в нем много творцов. Драматург так же, как режиссер, не слагаемое, не материал (по выражению Василия Григорьевича), а сотворец. Материал актерской игры – тело, голос, осанка актера, а не драматическое произведение. Пьеса есть как бы средство, основа. Ведь драматург может считать, что актеры для него являются только материалом, т. к. его образы, им созданные, при помощи актера заживут на сцене. Мы не сумеем ввиду сложности предмета театра вырвать его изнутри в голых понятиях. Необходимо к театру подойти описательно, рассказать, что мы в нем видим.

В. Г. Сахновский поясняет, почему мы имеем право употребить выражение «драматург есть материал». С точки зрения театра слова драматурга – голые слова, который театр наполняет своим собственным содержанием.

П. М. Якобсон указывает, что мы можем в отношении театра говорить о том, что пьеса есть материал, и, с другой стороны, драматург может говорить, что актеры для него – материал. Вопрос в том, смотрим ли мы на театральное зрелище в его втором случае по-театральному. Вообще отграничение театра от других явлений – как игра актеров перед кино – предполагает не только различие свойств предметов, но и то, что мы в одном случае взираем на предмет в плане театрального сознания, в другом случае – в плане иного сознания.

Заседание подсекции Теории Театральной секции 25 октября 1926 года. Обсуждение термина «Театр»

Протоколы № 1–14 заседаний Теоретической подсекции Теасекции…

Протокол № 4 от 25 октября 1926 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 26. Л. 12.

Прения. Там же. Л. 10–10 об.

1. Протокол предыдущего заседания подсекции. Постановили: протокол утвердить.

Л. Я. Гуревич информирует собравшихся о заседании общей Терминологической комиссии ГАХН. Первый том выпускается в ближайшее время первым выпуском. Он является общим томом по всем искусствам и включает термины философского, социологического и психофизического порядка. Что касается словарей секций, то выяснилось, что они издаются размером в 20 листов, кроме индекса и иллюстраций. Слова, имеющие терминологический характер, не впитываются в большие статьи, но даются в виде самостоятельных, хотя бы небольших статей. Что касается номенклатуры, то она впитывается в отдельные словарные статьи. В словарь могут быть включены термины устаревшие.

Любовь Яковлевна зачитывает слова, общие с другими секциями, могущие оказаться существенными для театрального словаря.

Постановили: включить термины «вкус», «академизм», «влияние», «барокко», «возрождение», «виртуозность», «грация», «декадентство», «гармония».

Просить общую Терминологическую комиссию предоставить написанные статьи общего характера. Разметить размеры всех больших терминов. Раздать в первую очередь все термины, начиная с буквы «А» до «З».

В. Г. Сахновский зачитывает первый пункт тезисов.

Л. Я. Гуревич указывает, что нельзя ставить как равнозначащую игру актеров и игру кукол. Актер – творец, кукла – нет. За ней стоит актер, и кукла есть лишь маска актера.

В. Г. Сахновский указывает на Крэга, который понимал это иначе. Он считал, что театральное именно лучше всего выражается там, где нет живого.

Н. Д. Волков считает, что Любовь Яковлевна неправа в том отношении, что выдвигает на первый план творчество. Мы же воспринимаем игру кукол, и воспринимаем как эстетический феномен.

В. А. Филиппов считает, что и кукла есть актер. Надо разграничить иначе, а именно разделить представление посредством живого от представления посредством механизированного. Лучше сказать не «представление», а «воспроизведение» действия.

П. М. Якобсон указывает, что мы говорим об объеме понятия, и понятие «театр» предполагает возможность построения зрелища при помощи механизмов.

Н. П. Кашин указывает, что спор происходит из‐за неразличения объема понятия «театр» от словоупотребления.

Л. Я. Гуревич предлагает по соображениям методологическим заменить порядок обсуждения и начать с пункта тезисов об отграничении театра от других видов действий.

В. Г. Сахновский зачитывает свой тезис <№ 2> об отграничении театра от других видов действий.

В обсуждении его приняли участие:

Л. Я. Гуревич, указавшая на недостаточность тех признаков, которые должны отграничить театр. Обряд отличается от театра тем, что он имеет дело с реальностью. Обряд не эстетичен в своей основе. В играх детей есть свободная игра фантазии, но нет художественного замысла. И в играх детей наличны и свобода, и способ изображения раз навсегда не установлен. Таким образом, признаки для отграничений театра слишком общи. Нет самого главного: указания на фиктивный характер театрального действия.

П. М. Якобсон зачитывает свои тезисы об отграничении театра от других видов действий (при протоколе).

П. М. Якобсон. Отграничение «театра» от других видов действий

Театральное действие отлично, с одной стороны, от следующих видов действий: от вида магического (заклинание, заговор), от литургического (церковная служба, молебен), от действия культового (похороны), от действия обрядового (посвящение в рыцари, поступление в масонскую ложу).

Хотя все эти действия наряду с театральным действием суть действия символические, действия-знаки, указывающие на нечто, стоящее за непосредственно воспринимаемым содержанием, тем не менее, они отличны от действия театрального. Все они в какой-то мере и степени связаны с жизненной действительностью (понимая термин в широком смысле слова), и суть действия, – вносящая или долженствующая внести какие-то изменения в сферу бытия. Так, заклинание преследует цель вызвать к действию какие-то силы, молитва в сознании религиозного человека обращена к реальному богу, при обряде крещения не «играют» в крестного отца, а являются им, и т. д.

В то же время театральное действие есть действие фиктивное, ненастоящее, квазидействие. Оно есть выражение воображаемой действительности, есть игра, представление. Однако во всех упомянутых действиях могут быть наличные элементы театральности.

С другой стороны, театральное действие отлично от действия состязательного (бой быков, бой петухов), от действия спортивного (игра в теннис), от действия акробатического, циркового (кульбит, работа на приборах). Театральное действие отлично от них тем, что оно всегда выступает как действие-знак, открывающее за собой какую-то воображаемую действительность. Так, волнение актера мы воспринимаем как волнение Гамлета. В то же время те действия выступают как действия просто, они ни на что не указывают и исчерпываются воспринимаемым содержанием.

Театральное действие отличается также от действий, которые могут иметь художественный характер, от 1) декламации, 2) рассказывания, 3) танца, 4) ораторской речи. Оно отличается тем, что в нем всегда дается некоторое лицо, воплощающее другое воображаемое лицо (т. е. актер в театре всегда кого-то представляет). В танце, например, мы имеем художественно-выразительные движения, которые могут восприниматься эстетически, но не представление кого-либо. Если в танце кого-то представляют, то мы имеем уже балет или пантомиму, которые являются уже театром.

Театральное действие отлично также от копирования каких-либо реальных людей тем, что оно непременно дано как воплощение воображаемого лица, а не реального. На этом и основана возможность представления.

Прения

В. Г. Сахновский замечает, что, отграничивая театр, он шел иным, чем Павел Максимович, методом. Он анализировал, каков характер театрального действия не с точки зрения смысла, а вида, внешности действия. Религиозное действие Диониса перестало быть им, когда произошло отклонение от традиции. Религиозное действие может эволюционировать, но нечто сакрально-существенное, как традиция, сохраняется. Когда это уходит, исчезает и его религиозный характер. Надо взять формулировку П. М. Якобсона как исчерпывающую вопрос об отграничении театра от других видов действия. Признаки театра, указанные в его тезисах, надо поместить в другом месте.

Постановили:

Принять положения П. М. Якобсона как ложащиеся в основу формулировки об отграничении театра от других видов действия.

Заседание подсекции Теории Театральной секции 28 октября 1926 года

Протоколы № 1–14 заседаний Теоретической подсекции… Протокол № 5 от 28 октября // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 26. Л. 22, 22 об., 23. Прения. Там же. Л. 13–13 об.

Присутствовали: И. А. Новиков, Л. Я. Гуревич, Н. Д. Волков, А. А. Бахрушин, С. А. Поляков, П. М. Якобсон, В. Г. Сахновский, В. Е. Беклемишева, Н. П. Кашин, П. А. Марков.

В обсуждении приняли участие следующие лица: Волков, Гуревич, Кашин, Сахновский.

1. Протокол № 4 заседания подсекции от 25 октября 1926 г. Протокол утвердить.

2. Зачитывание В. Г. Сахновским пункта 3-го тезисов «театр». <Отграничение театра от других искусств.>

<3.> П. М. Якобсон зачитывает свои положения об отличии театра от других <видов действий>.

Обсуждение положений Якобсона

Л. Я. Гуревич указывает, что мы не можем утверждать, что театр не может быть зафиксирован. Если мы имеем куклы, т. е. механизмы, то фиксация возможна. Также нельзя сказать, что мы воспринимаем непосредственное движение, пример – театр кукол. Там исполнитель не кукла, а актер, который за ней стоит.

В. Г. Сахновский указывает, что мы видим как исполнителя все-таки куклу. Кукла – это раскрытие какой-то новой стороны в мире, которую живой человек дать не может.

Л. Я. Гуревич, возражая, указывает: существенно то, что движения, которые делают куклы, могут быть механизированы. Должен быть признак, общий и театру теней, и театру кукол, и театру актера, – это есть действие, которое можно назвать диалектическим: борьба мотивов и сил. Кукла не мимирует, и, тем не менее, это есть театр, так как и там есть действие. Даже тени символизируют собой не тени, а борьбу сталкивающихся сил.

Н. Д. Волков считает, что слова Любови Яковлевны связаны с определенным пониманием театра. Когда мы говорим о куклах, то в них дана не только воля резчика, невропаста, нам дана воля движущегося предмета. Когда играет актер – мы за ним видим и режиссера, и драматурга. Спрашивается, кто же играет? А мы ведь говорим об игре актеров. Кукла воспринимается как самостоятельный агент театрального действия.

П. М. Якобсон говорит, что следует по вопросу о возможности фиксации театра установить, о чем идет речь. Можно говорить 1) о фиксации партитуры режиссера, 2) о фиксации спектакля в научных целях, 3) о фиксации спектакля в смысле выражения его художественными средствами. Существенное значение имеет третий случай. Но он подразумевает, что мы получаем переход в новое, хотя и близкое искусство, – т. е. вопрос снимается.

Что касается признака, который указывает Любовь Яковлевна как спецификум театра, то он слишком общ. Говорят о диалектике в жизни, в истории и т. д. Нужно еще что-то указать. Этим признаком является широко понятый жест.

В. Г. Сахновский указывает, что для плодотворности рассмотрения затронутого при обсуждении должно разграничить 2 темы: 1) проблему фиксации, 2) проблему спецификума театра.

Театр отличается, по словам Любови Яковлевны, диалектикой борющихся сил. Это ли основной признак? Павел Максимович прав, что указание на этот признак слишком общо. Мы это в театре непременно наблюдаем, и с прибавлением некоторого физического участия в процессе спектакля того, что можно назвать массами или перемещением масс, будет данное Любовью Яковлевной указание правильным. Диалектика на сцене выражается в некоем физическом проявлении внутренних сил[, которое может звучать и в декорации, и в звуках. Это есть и в театре теней – присутствие чего-то чувственного. Есть диалектика страстей в ораторской речи, но там нет театра именно в силу отсутствия этого момента]. Что касается предложения Павла Максимовича понимать широко «жест» как признак спецификума <театра>, то это <неправильное> расширение, <оно> не придает ясности, в театре жест должно понимать ограниченно.

Л. Я. Гуревич, возражая П. М. Якобсону, указывает, что, поскольку Павел Максимович распространяет жест широко, выходит, что за этим жестом скрывается некое движение сил. Жест родится из волевых движений. Мы имеем жест там, где мы воспринимаем жизнь как множество мотивов, т. е., иначе говоря, понятие жеста уже подразумевает диалектическое действие. Что касается положения Василия Григорьевича о чувственном воплощении, то оно вполне правильно.

П. М. Якобсон подчеркивает необходимость в указании спецификума театра отметить начало воплощения некоторого лица, что именно позволяет отграничить театр от танца.

Л. Я. Гуревич обращает внимание на необходимость как-то отграничиться от кино.

В. Г. Сахновский считает, что можно, узнав технику кино, узнать, что там живой человек ставится в совсем иные положения, чем в театре. Кино, добиваясь результатов, близких к театру, действует иначе, чем театр. Все выражаемое переживание проверяется с точки зрения оператора.

Касаясь вопроса фиксации театрального действия, В. Г. Сахновский считает, что этого быть не может. Театр не может быть опосредован. И кукла тогда есть театр, когда она приносит с собой живое влияние. Куклы движутся по определенной линии, и актеры движутся по определенной линии. Но зритель, когда на сцене подходят актеры друг к другу, чувствует что-то живое. Это живоносное начало есть главное в театре. Непосредственное впечатление есть основа театра.

Л. Я. Гуревич, соглашаясь с тем, что надо различать виды фиксации, отмечает, что ни одна вещь искусства не может быть зафиксирована и репродуцирована в ее полноте. Например, Джиоконда.

Н. П. Кашин указывает, что непонятно, в каком смысле Любовь Яковлевна говорит о фиксации, ставя ее рядом с репродукцией. И фиксация не есть замена спектаклю, а что-то иное. (Часть текста, отмеченная квадратными скобками, вычеркнута. – В. Г.)

В. Г. Сахновский зачитывает п. 1 тезисов.

<Прения>

П. М. Якобсон указывает, что в статье о театре, которая вскрывает сущность театра, должен быть поставлен вопрос о последнем смысле театра, о той действительности, которая в нем открывается.

В. Г. Сахновский соглашается с тем, что вопрос о последнем смысле театра должен быть поставлен, но сомневается, можно ли это включить в словарь.

Л. Я. Гуревич считает, что надо ставить этот вопрос.

С. А. Поляков указывает на то, что когда будет собран словарный материал, тогда смысл театра будет легче всего формулировать.

Постановили:

а) Принять положения П. М. Якобсона об отличии театра от других видов искусств как дополнение к тезисам В. Г. Сахновского.

б) Внести поправки в п. 3 тезисов относительно начала диалектики в театре, а также о воплощении в нем лица.

в) Просить В. Г. Сахновского дать в тезисах добавочный пункт об отличии театра от кино.

г) Признать, что вопрос о фиксации театрального действия должен быть подробнее раскрыт в словарной статье.

Заседание подсекции Теории Теасекции ГАХН 11 ноября 1926 года

П. М. Якобсон. Система театрального знания

Протоколы № 1–14 заседаний Теоретической подсекции…

Протокол № 6 от 11 ноября 1926 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 26. Л. 17.

Прения. Там же. Л. 15–15 об.

Присутствовали: Волков, Сахновский, Гуревич, Новиков, Кондратьев, Кашин, Филиппов, Шор, Бахрушин, Поляков, Якобсон, Беклемишева и 8 чел<овек> приглашенных.

Тезисы

1. Театр как живой предмет культуры подобно всем другим искусствам является объектом отнюдь не одного только научного отношения.

2. По отношению к театру можно говорить о нескольких типах знания, каждый из которых предполагает свою область общения с предметом, а также свой вид значимости.

3. Основные типы знания следующие: то знание, которое объективируется в театральной критике; то знание, которое объективируется в театральной идеологии; в театральных технических учениях; и, наконец, в театральной науке.

4. Театральная критика имеет дело с конкретными предметами искусства и строит на основе своеобразного постижения предмета суждение вкуса.

5. Театральная идеология есть сфера провозглашения определенных творческих заданий, которые подлежат осуществлению в конкретном движении искусства.

6. Технические умения имеют дело с областью фиксации технико-творческих умений, почерпнутых в опыте, и преследуют цели научения.

7. Театральное знание как знание научное имеет дело с постижением исторического пути театра, с установлением закономерностей театрального предмета, с уразумением сущности театра и, соответственно этим сферам проблем, разбивается на: историю театра, теорию театра и философию театра, которые, в свою очередь, делятся на более мелкие отделы.

Прения

Л. Я. Гуревич указывает на некоторое несоответствие в сопоставлении театральной критики и театральной идеологии в том отношении, что критика культурно оформлена как известный вид произведений слова, а об идеологии так явно выраженной говорить не приходится.

Н. Д. Волков находит, что в докладе проведена слишком резкая грань между наукой и другими видами знания. Получается пренебрежительное отношение к критике. Критика не отличается чем-то принципиально от науки, она вовсе так сильно не отличается от истории и теории театра. Критика – ступень, по которой мы идем к строгому знанию. Театральная критика вырастает в научное знание – если это не так, то она уйдет в чистейший субъективизм.

И. А. Новиков говорит, что, прежде чем сопоставлять знание научное и не научное, надо было определить, что такое представляет собой наука, чтобы знать, какая сфера должна быть ей отведена. В порядке <обсуждения> проблемы следует поставить вопрос, не возможна ли «веселая наука» об искусстве? Обязательно ли наука должна быть такой, как поэтика, где ни слова не говорится о поэзии, где не затрагивается то, что нам действительно близко в поэзии. Возможен ли иной подход построения науки об искусстве, а частности о театре?

А. И. Кондратьев говорит, что, конечно, критика не наука. Всякая наука предполагает известную логизацию, систему, предметную направленность и исключение всякой возможности субъективизма. Всякая критика есть особая форма художественного творчества. С другой стороны, театральная критика может явиться материалом для научного знания. Что касается выделения идеологии в особый вид знания, то с этим нельзя согласиться. Идеологию надо отнести в сферу технических знаний в широком смысле слова.

Определение сущности основных театральных моментов оказалось неудачным. Неясно, о чем говорится в отделе философии театра: об эстетике или философии.

О. А. Шор указывает, что если доклад хочет дать систему театрального знания, то необходимо было указать принцип системы, показывающий, что все виды исчерпаны. Этого принципа не видно.

В. А. Филиппов говорит, что вряд ли нужно проводить такое строгое разграничение между отдельными видами театрального знания. Есть ряд групп знаний, которые помогают науке о театре. Кроме того, в докладе не видно место социологии. Нельзя согласиться с указанием доклада, что спектакль повторяется.

В. Г. Сахновский считает, что основные мысли доклада ясны, хотя он и трудно изложен. Из прослушанного доклада надо сделать вывод, что для театра нужна какая-то особая «веселая наука», которая сумеет захватить предмет, так как та наука, о которой говорят, не ухватит то сокровенное, чем живет театр, что составляет его существо. И непонятно, что есть наука в отношении к театру. Можно думать, что с помощью понятий предмет не будет открыт.

П. М. Якобсон в своем ответе возражавшим говорит, что прежде всего необходимо рассеять несколько недоразумений. Означенный доклад совсем не претендовал на то, чтобы дать систему театрального знания, а преследовал цель указать основные виды знания, не исчерпывая всех возможностей. Доклад имел задачу описательную, поэтому в нем никак не могло быть какого-либо пренебрежения к театральной критике. Признание театральной критики ступенью к научному знанию, наоборот, низводит ее на более низкий уровень. Но надо признать, что критика есть самостоятельный вид знания, имеющий собственный предмет, и притом она не является литературным творчеством, хотя и может быть литературно оформлена.

Что касается того, какой должна быть театральная наука, что желательно ее заменить «веселой наукой», о которой говорили В. Г. Сахновский и И. А. Новиков, то надо сказать следующее. Жажда иметь научное знание, которое было бы совершенно конкретным, как сама жизнь и творчество, вполне понятна, но неосуществима. Наука, достигшая полной конкретности с точки зрения науки, будет абстрактной с точки зрения жизни и творчества. Это неизбежно диктуется самим строем науки. Недоразумением было возражение В. А. Филиппова <о том>, что в докладе не было отведено места социологии театра. Наоборот, были указаны проблемы социологии театра, методы ее работы по изучению исторических памятников и круг подсобных дисциплин.

Что касается того, что спектакль неповторим, то надо сказать, что спектакль не повторяется как совершенно тождественная конкретность во всех особенностях, поскольку люди на другой день уже как-то другие люди. Но вместе с тем мы можем сказать, что мы тот же спектакль видим, когда смотрим 100‐й раз «Синюю птицу»[1296].

Заседание подсекции Теории Театральной секции 18 ноября 1926 года

В. Г. Сахновский. Термин «Театр»

Протоколы № 1–14 заседаний подсекции Теории Театральной секции…

Протокол № 7 от 18 ноября 1926 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 26. Л. 17–19.

Прения. Там же. Л. 18–18 об.

Тезисы при протоколе

Театр принадлежит к группе пространственно-временных искусств. Он отличен от живописи, поэзии, музыки формальными признаками, отличен материалом и самым типом строящегося предмета. Театр, представляя из себя особое искусство, в отличие от других искусств может привлекать для выполнения театральных задач произведения других искусств и может играть роль некоего исполнительского искусства, в условном смысле слова по отношению к особому виду литературы, т. е. произведений, обладающих при этом специфическим признаком – именно к драме.

1. Сфера построения театрального предмета есть широко понятый жест: экспрессия, непосредственно воздействующая на зрителя.

2. Искусство театра имеет в своей основе исполнителя, воздействующего на зрителя непосредственно своим жестом, движениями, мимикой, голосом и прочими средствами, которыми он передает свой особый сценический образ в общем драматическом действии. Театральным спецификумом является диалектическое действие – борьба мотивов и сил, воплощающаяся в живых лицах.

3. Место, занимаемое в целом театра отдельными его деятелями.

Спектакль есть результат взаимодействия следующих основных деятелей театра: актера, режиссера, драматурга, художника, музыканта и т. д. Драматург или композитор является автором художественной концепции. Режиссер – автором формы и стиля спектакля, т. е. истолкователем художественной концепции. Актер – автором сценического образа. Художник – автором внешнего пространственного оформления. Главным видимым агентом спектакля как воплощенной фиктивным <актом> действительности является актер. Иногда эти другие участники спектакля (режиссер, декоратор, музыкант) создают лишь иллюзию сложных актов актерского действия, подменяя его своим творчеством, и, следовательно, отвлекают внимание зрителя от актерского исполнения на другие, более ярко и сильно выявленные элементы спектакля (пьесу, реж[иссерский] замысел). Зритель относит силу своего впечатления за счет актера.

4. Каков смысл и значение термина «театр».

Термин «театр» первоначально употреблялся в смысле торжественного чествования божества (как сценические игры в Дионисовых празднествах, бывших предметом заботы государственных властей); в смысле театрального зрелища и как pars pro toto театральное здание.

Словоупотребления термина таковы: представление актеров (театр в собственном смысле, как и теперь употребляется наиболее распространенно этот термин); представление при помощи кукол (кукольный театр, театр марионеток, вертеп, раек); представления при помощи теней (театр теней яванских, китайских, турецких и т. д.). Кроме того, употребляется термин «театр» в смысле собрания сочинений драматурга (например, театр Мольера, театр Островского), но и в более широком смысле – как драматические произведения данного автора, наиболее характерные для него стилистически. Затем термином «театр» определяют также стиль актерской игры, стиль целой школы актерского исполнения (например, театр мейнингенцев, шарлатанский театр средневековья).

И наконец, термин «театр» употребляется как место действия, здание (например, Большой театр в Москве); или говорят: «поедем в театр» (как на спектакль, так и в здание, если это единственное здание в городе).

(Далее, по-видимому, идут редакционные поправки, которые необходимо внести в текст. – В. Г.)

Употребляется также термин «театр» и как синоним публичного здания (анатомический театр), и как место грандиозного действия.

1. Основной смысл термина театр» – театральное искусство.

2. Театр есть такого рода искусство, где при помощи действия актеров, воплощающих действительные лица, а также изображающих действительные события (причем эти действия непременно носят фиктивный характер, будучи в своей основе непременно эстетическими, а происходящее на глазах у зрителей явно раскрывает художественный замысел) – сознательное художественное усилие; происходящее на сцене есть протекающее во времени и пространстве диалектическое действие – борьба мотивов и сил.

<Прения>

Н. А. Попов сообщает, что в его распоряжении находятся около 1000 терминов, которые он подготовлял для Словаря. Некоторые термины имеют уже определения. Н. А. Попов готов их предоставить Театральной секции, с тем чтобы он получил возможность получить список слов, подготовленный Театральной секцией.

В. Г. Сахновский приветствует предложение Н. А. Попова и указывает, что необходимо получить для плодотворности работы словари театральных терминов.

В. Г. Сахновский зачитывает 3-й пункт тезисов «Театр».

Л. Я. Гуревич по поводу тезисов замечает, что для выяснения спецификума театра необходимо как-то отграничить театр актера от театра кукол, т. к. иначе мы не сумеем установить спецификум театра или придется указывать признак, присущий и театру актера, и театру кукол, и <театру> теней.

И. А. Новиков указывает, что кукольный театр можно определить как некую игру в театр.

Н. Д. Волков говорит, что ведется неправильный спор. Куклы даны совершенно непосредственно в предметном переживании. Ведь и актер иногда сводится на положение живой куклы. И можно говорить о театре кукол.

П. М. Якобсон отмечает, что несомненно театр глубочайшим образом отличается от игры – но не наличие художественного усилия является признаком отличия. Надо указывать признаки, присущие самому предмету театра, а не указывать признаки, коренящиеся в психологии актеров и детей.

Н. Д. Волков. Для меня театром является всякое место, где дается спектакль, который осуществляется сознательно, при помощи художественных усилий, а всего этого нет в игре детей.

В. Г. Сахновский отмечает, что игра детей отличается исключительным образом от игры актеров в театре, поскольку тут несомненно наличие художественного усилия.

Н. А. Попов говорит, что несомненно игра детей отличается от театра. Театр всегда предполагает зрителя.

И. А. Новиков указывает, что он не приравнивает игру детей к игре в театре.

П. А. Марков отмечает, что мы слишком расширяем понятие «театр». Не нужно пытаться давать определения, которые стремятся охватить все виды, исторически имевшие место. Нельзя говорить о кукольном театре одинаковым образом, как и о театре актера. В кукольном театре привходят новые моменты в точку зрения нашего восприятия.

В. Г. Сахновский зачитывает 4-й пункт тезисов – о месте, занимаемом в театре различными творцами.

И. А. Новиков отмечает, что драматурга нельзя называть материалом, так как без драматургического сюжета вообще не может быть театрального действия. Нельзя указать удельного веса одного творца в сравнении с другим. Это меняется от спектакля к спектаклю.

Л. Я. Гуревич указывает, что в плоскости театра надо говорить о художественной концепции и об авторе, предлагающем эту концепцию, а не о материале.

Н. Д. Волков соглашается с И. А. Новиковым и говорит, что надо указать, конечно, не удельный вес, занимаемый тем или другим творцом, но надо исходить из выполняемой им в театре функции и отсюда указывать занимаемое место.

Пункты 3-й и 4-й тезисов В. Г. Сахновского принимаются с внесенными поправками.

Продолжение обсуждения термина «театр» по тезисам В. Г. Сахновского

Протоколы № 1–14 заседаний подсекции Теории… Протокол № 8 от 25 ноября 1926 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 26. Л. 20–20 об.

Присутствовали: Новиков, Бахрушин, Гуревич, Кондратьев, Якобсон, Бродский, Волков, Марков, Родионов.

П. М. Якобсон зачитывает протокол № 7 п/секции Теории от 18 ноября 1926 г. Протокол принимается.

<Прения>

В. Г. Сахновский сообщает, что он не систематизировал результаты обсуждения в п/секции термина «театр», так что исправленные тезисы могут послужить основанием для писания словарной статьи. В них не выполнено пожелание п/секции теории относительно отграничения театра от кино. Это должен сделать какой-нибудь специалист по кино. В процессе обсуждения как-то потускнел вопрос относительно необходимости указать на проблему фиксации театрального действия.

И. А. Новиков указывает, что все-таки было бы желательно как-то отграничить кино от театра.

Л. Я. Гуревич отмечает, что проблема кино вообще очень свежая. То, что кино как-то отличается от театра, это несомненно. Там есть наличие какого-то эпического уклона. Есть много и других моментов.

И. А. Новиков указывает, что в кино совсем иначе дано пространство, чем в театре. Иначе трактуется в кино и сценарий в сравнении с драмой.

А. М. Родионов отмечает, что тут нет такого принципиального отличия, так как в театре, подобно тому, как в кино бывает, что вещи выражают собой те или другие настроения действующих лиц.

В. Г. Сахновский указывает, что вопрос о кино освещен в одной немецкой работе и с ней следует ознакомиться Театральной секции. Затем Василий Григорьевич зачитывает тезисы.

А. М. Родионов указывает, что театр далеко не есть только искусство – мы имеем в театре зрительный зал. Вообще термин имеет много значений. Нельзя даже говорить о том, что театр включает в себя какие-то произведения других искусств. Сущность, чем театр отличается от других искусств, – что мы в нем имеем синтез. Нельзя говорить и об исполнительском характере искусства актера.

П. М. Якобсон указывает, что вопрос о словоупотреблении и значении термина «театр» имеется в следующем пункте. Тут же речь идет о раскрытии значения термина в смысле театрального искусства. Термин исполнительского искусства берется в условном смысле, чтобы отметить отличие театра от живописи или поэзии. Мы не можем говорить, что в театре имеем синтез – синтетично всякое искусство. Задача – вскрыть специфичность театра.

В. Г. Сахновский указывает А. М. Родионову, что в театре пользуются произведениями других искусств. Театр может этим и не пользоваться. Необходимо это как раз оговорить, так как в других <искусствах> этого не бывает. И это одна из характеристик театра.

А. И. Кондратьев указывает, что термин «исполнительское искусство» желательно заменить термином «творческое воспроизведение». Далее он указывает на необходимость как-то более отчетливо отграничить театр как действие фиктивное от действия религиозного.

Н. Д. Волков отмечает, что говорить следует не о художественной концепции, а о концепции сценария действия. О режиссере надо сказать, что он – автор композиции, а то, что он создатель стиля, следует опустить.

В. Г. Сахновский указывает, что приходится говорить о том, что режиссер создает стиль.

Л. Я. Гуревич соглашается с тем, что можно одну и ту же вещь ставить в разных стилях.

И. А. Новиков предлагает включить по вопросу о взаимоотношении отдельных деятелей театра тезис, что фактически главным деятелем данного спектакля может быть любой из деятелей театра.

Л. Я. Гуревич замечает, что мы имеем дело с двумя случаями: 1) иногда выпирают отдельные элементы спектакля, кроме актера, 2) иногда они усиливают игру актера и создают иллюзию большой игры.

Обсуждается последний тезис:

О смысле и значении термина «театр»

Принимается:

Первый абзац переработать в связи с филологическими данными.

Во втором абзаце добавить 1) употребление термина «театр» в смысле характеристики работ режиссера (театр Вахтангова) и как замена слова «сцена» («на театре»).

В третий абзац добавить употребление термина «театр» в смысле зрительского коллектива (театральный зал).

Четвертый абзац средактировать: термин театр употребляется и в переносном смысле (анатомический театр, театр военных действий).

Пятый абзац: добавить после слова «основной» – еще «современный».

Редакция последнего абзаца: принять в исправленной редакции (см. напечатанный экземпляр).

Постановляется: посвятить специальное сообщение вопросу о применении в настоящее время термина «театр» как метода оформления жизненных задач (курсив мой. – В. Г.). Обсудить термин исполнительского искусства в его отношении к театру и отграничении театра от кино.

Просить С. А. Полякова прочесть доклад по книге «Эстетика кино»[1297].

П. М. Якобсон. О понятии театра

Протоколы № 1–14 заседаний подсекции Теории… 2 июня 1927 г. //

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 26. Л. 41.

Прения. 6 июня 1927 г. // Там же. Л. 39–39 об.

В прениях приняли участие следующие лица: Гуревич, Сахновский и Якобсон.

Тезисы

1. Понятие театра подлежит уяснению в плане исследования спецификума театрального предмета, когда под «театром» понимается своеобразное явление, которое делается объектом нашего художественного опыта. Все утверждения, полагающие, что театральный предмет открывается в иного рода опыте, должны быть отвергнуты – при признании их частной правоты.

2. Проблема спецификума театра предполагает, что устанавливается, каким образом некоторое явление, находимое нами в жизни, имеющее известные внешние предметные признаки, становится для нашего сознания театром и искусством, поскольку это явление при одинаковых внешних признаках может стать религиозной и магической реальностью, и т. д.

3. В эстетике вопросу о специфике театра уделялось мало внимания. Распространенный взгляд, что особенность театра состоит в том, что его материалом является живой человек и что действие <его> развивается в пространстве и времени, должен быть отвергнут как слишком общий.

4. Взгляд, что театральный предмет строится благодаря изображению актерами действий и состояний, наблюдаемых в жизни, не может быть принят по таким соображениям: или он слишком общ и вдобавок неверен, или же мы понятию изображения придаем смысл, совершенно ему не свойственный.

5. Театральный предмет не открывается и в плане эстетического отношения к человеческим действиям, так как мы можем подобным же образом отнестись к маскараду, балу, шествию и т. д.

6. Понятие театра уразумевается из противоположения поступка и игры. Под игрой понимается взятие поступка в сознании его видимости.

7. Поступок, взятый как видимость, становится для нас жестом. Благодаря этому вся воспринимаемая действительность дается как экспрессия. На этой основе рождается игра в новом значении термина – именно как творчество актером театральных форм.

8. К сознанию, берущему проходящее перед нами действие как жест, присоединяется сознание, воспринимающее (берущее) жест как образ.

9. Анализ понятия «театр» в таком аспекте является только введением к анализу структуры театрального предмета.

Обсуждение доклада П. М. Якобсона «О понятии театра»

Л. Я. Гуревич указывает, что работа П. М. Якобсона представляется очень серьезной. Вообще задача отыскания спецификума театра – вещь нужная. Указание, что в театре мы имеем дело с видимостью, правильно, но некоторые эстетики говорили, что вообще искусство есть видимость. Следует углубить проблему образа целого спектакля и учесть, что туда входит и образ, даваемый драматургическим произведением.

В. Г. Сахновский указывает, что отрицательная часть работы сильнее положительной. Положительная часть была загромождена деталями, которые затрудняли понимание. Можем ли мы сказать, что театральный образ составляет спецификум театра? Едва ли. Дает ли работа какой-то новый путь к пониманию театра? Для людей театральных она открывает немного. Верно, что введенное понятие видимости помогает пониманию, но вопрос не в этом, а в том, как может жить в театре настоящая страсть. Верно то, что мы имеем магическое теперь в ином смысле. Несомненно, что мы имеем дело в театре с каким-то особым феноменом, поскольку там действуют живые люди, которые требуют от нас какого-то особого понимания. Театр – область магического не в том смысле, что кто-то заклинает там, но требуется, чтобы в актере произошло какое-то изменение, которое позволит ему воздействовать своей игрой на зрителя. Есть особый опыт театрального познания мира.

П. М. Якобсон в своем ответе указывает, что, конечно, данный анализ ни в какой мере не ставил себе задачу вскрыть конкретное театральное явление. Оно должно исследоваться в ином плане. Задача была показать пути сознания, приводящие к театру как особому предмету. Сущность театра не в видимости, не в образе – а во всей структуре, которая была развернута. Правильно, что об искусстве утверждается, что оно есть видимость, но в работе была попытка показать особенности видимости театральной. Что касается вопроса о магии театра, то указание В. Г. Сахновского на наличие особенностей театрального действия правильно, но зачем же его называть магией? То, о чем говорил В. Г. Сахновский, есть некоторый предметный момент, который принципиально может быть вскрыт в предметном анализе.

<Окончательная редакция словарной статьи «Театр»>

Протокол заседания подсекции Теории Театральной секции ГАХН 6 июня 1927 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 26. Л. 22, 22 об., 23.

Отличие театра от других искусств

Театр принадлежит к группе пространственно-временных искусств. Он отличен от живописи, поэзии, музыки формальными признаками, отличен материалом и самым типом строящегося предмета. Театр, представляя из себя особое искусство, в отличие от других искусств может привлекать для выполнения театральных задач произведения других искусств и может играть роль некоего исполнительского искусства, в условном смысле слова по отношению к особому виду литературы, т. е. произведений, обладающих при этом специфическим признаком – именно к драме.

Сфера построения театрального предмета есть широко понятый жест: экспрессия, непосредственно воздействующая на зрителя.

Искусство театра имеет в своей основе исполнителя, воздействующего на зрителя непосредственно своим жестом, движениями, мимикой, голосом и прочими средствами, которыми он передает свой особый сценический образ в общем драматическом действии. Театральным спецификумом является диалектическое действие – борьба мотивов и сил, воплощающаяся в живых лицах.

Отграничение театра от других видов действий

Театральное действие отлично, с одной стороны, от следующих видов действий: от действия магического (заклинание, заговор), от литургического (церковная служба), от действия культового (похороны), от действия обрядового (посвящение в рыцари, поступление в масонскую ложу). Хотя все эти действия наряду с театральным действием суть действия символические, действия-знаки, указывающие на нечто, стоящее за непосредственно воспринимаемым содержанием, тем не менее они отличны от действия театрального. Все они в какой-то мере и степени связаны с жизненной действительностью, понимая термин в широком смысле слова, и суть действия, вносящие или долженствующие внести какие-то изменения в сферу бытия. Так, заклинания преследуют цель вызвать к действию какие-то силы, молитва в сознании религиозного человека обращена к реальному богу, при обряде крещения не «играют» крестного отца, а являются им, и т. д.

В то же время театральное действие есть действие фиктивное, не настоящее, квазидействие. Оно есть выражение воображаемой действительности, есть игра, представление. Однако во всех упомянутых действиях могут быть элементы театральности.

С другой стороны, театральное действие отлично от действия состязательного (бой быков, бой петухов), от действия спортивного (игра в теннис), от действия акробатического, циркового (кульбит, работа на приборах). Театральное действие отлично от них тем, что оно всегда выступает как действие-знак, открывающее за собой какую-то воображаемую действительность. Так, волнение актера мы воспринимаем как волнение Гамлета. В то же время те действия выступают как действия просто, они ни на что не указывают и исчерпываются воспринимаемым содержанием.

Театральное действие отличается также от действий, которые могут иметь художественный характер: во-первых, от декламации, во-вторых, от рассказывания; в-третьих, от танца, в-четвертых – от ораторской речи. Оно отличается тем, что в нем всегда дается некоторое лицо, воплощающее другое, воображаемое лицо (т. е. актер в театре всегда кого-то представляет). Так, в танце мы непременно имеем художественно-выразительные движения, которые могут восприниматься эстетически, – но не представление кого-либо. Если в танце кого-то представляют, то мы имеем балет или пантомиму, которые уже являются театром.

Театральное действие отлично также от копирования каких-либо реальных людей тем, что оно непременно дано как воплощение воображаемого лица, а не реального. На этом и основана возможность представления.

Место, занимаемое в целом театра отдельными его деятелями

Спектакль есть результат взаимодействия следующих основных деятелей театра: актера, режиссера, драматурга, художника, музыканта и т. д.

Драматург или композитор является автором художественной концепции. Режиссер – автором формы и стиля спектакля, т. е. истолкователем художественной концепции. Актер – автором сценического образа. Художник – автором внешнего пространственного оформления. Главным видимым агентом спектакля как воплощенной фиктивным [актом] действительности является актер. Иногда эти другие участники спектакля (режиссер, декоратор, музыкант) создают лишь иллюзию сложных актов актерского действия, подменяя его своим творчеством, и, следовательно, отвлекают внимание зрителя от актерского исполнения на другие, более ярко и сильно выявленные элементы спектакля (пьесу, реж[иссерский] замысел). Зритель относит силу своего впечатления за счет актера.

Каков смысл и значение термина «театр»

1. Термин «театр» первоначально употреблялся в смысле торжественного чествования божества (как сценические игры в Дионисовых празднествах, бывших предметом заботы государственных властей); в смысле театрального зрелища и как pars pro toto театральное здание.

2. Словоупотребления термина таковы: представление актеров (театр в собственном смысле, как и теперь употребляется наиболее распространенно этот термин); представление при помощи кукол (кукольный театр, театр марионеток, вертеп, раек); представления при помощи теней (театр теней яванских, китайских, турецких и т. д.). Кроме того, употребляется термин «театр» в смысле собрания сочинений драматурга (например, театр Мольера, театр Островского), но и в более широком смысле – как драматические произведения данного автора, наиболее характерные для него стилистически. Затем термином «театр» определяют также стиль актерской игры, стиль целой школы актерского исполнения (например, театр мейнингенцев, шарлатанский театр средневековья).

3. И наконец, термин «театр» употребляется как место действия, здание (например, Большой театр в Москве); или говорят: «поедем в театр» (как на спектакль, так и в здание, если это единственное здание в городе).

4. Употребляется также термин «театр» и как синоним публичного здания (анатомический театр), и как место грандиозного действия.

5. Основной смысл термина «театр» – театральное искусство.

6. Театр есть такого рода искусство, где при помощи действия актеров, воплощающих действительные лица, а также изображающих действительные события (причем эти действия непременно носят фиктивный характер, будучи в своей основе непременно эстетическими, а происходящее на глазах у зрителей явно раскрывает художественный замысел) – сознательное художественное усилие; происходящее на сцене есть протекающее во времени и пространстве диалектическое действие – борьба мотивов и сил.

Л. Я. Гуревич. Актер

Протокол № 2 подсекции Психологии сценического творчества от 18 октября 1926 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 27. Л. 5–5 об. Прения. Там же. Л. 3–3 об.

Присутствовали: Сахновский, Новиков, Поляков, Кондратьев, Марков, Якобсон, Филиппов, Кашин.

Тезисы для статьи в словаре

1. Актер является одним из сотворцов спектакля, ибо он творит на основе драмы (или сценария), т. е. сложной художественной концепции с несколькими действующими лицами, согласуя свое творчество с творчеством других создателей спектакля и памятуя о единстве спектакля.

2. Актер является единственным из обязательных сотворцов спектакля, творчество которого непосредственно воспринимает зритель.

Только в лице актера драматическое действие получает вполне конкретное художественное выражение, развертываясь не только во времени, но и в пространстве и таким образом наглядно раскрывая перед зрителем ту борьбу сосуществующих мотивов и сил, которая составляет предмет драмы, но не может быть конкретно представлена в ней, пока она остается в форме литературного произведения.

3. Актер развивает один из перекрещивающихся мотивов драмы, интерпретируя его согласно своему мировоззрению и особенностям своей психики, придавая ему свое личное освещение и свой эмоциональный тон. Творческая разработка этого мотива производится им в совершенно иной художественной плоскости, в совершенно иных художественных формах, чем у драматурга: у драматурга он дан в словесных формах, воспринимаемых лишь во времени и не предрешающих его зрительных и звуковых выражений, тогда как актер развертывает его в формах не только временных, но и пространственных, звуковых и зрительных.

Лишь в творческом воплощении актера мотив драматурга облекается образом в тесном смысле этого слова, образом вполне конкретным, хотя и типическим, образом характерным, т. е. выражающим черты определенного человеческого характера.

Создание и воплощение характерного сценического образа по самому смыслу драмы должно быть образом действенным, т. е. эмоционально насыщенным и динамическим, и составляет особое специфическое задание актерского творчества.

4. В отличие от художников всех иных видов искусства актер является не только творцом, но и материалом своего художественного создания. Материалом в самом тесном смысле этого слова, ибо он не только оформляет в создаваемом им образе свои воспоминания, представления и разнородные чувствования наравне с художниками других искусств, но и реальное чувственное воплощение этого образа создает из своего собственного живого существа, из своего собственного чувствующего, говорящего, напрягающегося и ликующего тела.

5. Как творец сценического образа актер, подобно художникам всех иных видов искусства, налагает на свое создание отпечаток своей духовной личности; как воплотитель сценического образа он стремится приспособить к нему весь свой психофизический аппарат, все свои психофизические данные, преодолевая в них то, что является характерным лишь для него самого – актера, а не для воплощаемого им образа, зачастую вовсе с ним не сходного.

6. Способность отходить в создаваемом и воплощаемом на сцене образе от своей собственной эмпирической личности у разных актеров далеко не одинакова. В этом отношении они могут быть подразделены на три типа: а) актеров, которые изображают указанную в драме ситуацию, подменяя творчески созданный характерный образ роли своим собственным человеческим образом и проявляя свой сценический талант лишь богатством своих выразительных средств; б) актеров, которые создают сценический образ, развивая одну из характерных черт своей собственной личности, а при воплощении этого образа лишь незначительно отходят от своих собственных психофизических данных; в) актеров, которые и при создании, и при воплощении сценического образа проявляют максимальную способность к перевоплощению, т. е. к отходу от своей эмпирической личности как с внутренней, так и с внешней стороны.

Дальнейшие, еще не разработанные тезисы об актере.

7. О таланте и необходимых ему психофизических данных.

8. О развитии творческой и выразительной способности актера и о необходимости внутренней и внешней техники.

9. О профессионализме в сценическом искусстве и актерском ремесле (Несколько слов об истории).

10. О соотношении техники и таланта, труда и вдохновения у актера.

11. О том, что творческий процесс актера продолжается на сцене.

12. Об актерском искусстве в опере и балете.

Необходимое дополнение к п. 1: о том, что актер может быть и творцом художественной драматической концепции, и был таковым при возникновении театра до наступления дифференциации в театральном творчестве.

Прения

Слушали:

1. Протокол № 1 п/секции.

Л. Я. Гуревич указывает, что по вопросу о словарной статье на тему «Актер» возникают различные сомнения философского порядка, для чего желательно ознакомиться с определением основн[ых] понятий, как они даны в философском словаре.

В. Г. Сахновский считает, что, несмотря на некоторые возражения, следует все-таки ознакомиться со статьями философского словаря.

Продолжение прений по докладу Гуревич на тему об актере

В. А. Филиппов. Прежде всего мы должны условиться, что творит актер: роль – сомнительно, текст роли – неудобно сказать, «образ» было бы правильнее. Является ли актер сотворцом? Я его считаю сотворцом спектакля, а не зрелища. Что касается определения драмы, то его было бы опасно включать, т. к. мы не знаем, что будет сказано в статье о драме.

Л. Я. Гуревич указывает, что понятие «сложн[ая] художествен[ная] концепция», поставленная вместо термина «драма», более обща и безобидна, т. к. она охватывает импровизацию и друг[ие] виды сценического действия.

В. Г. Сахновский считает, что надо выяснить, что такое роль. В конечном счете актер создает образ, работая над ролью. Но в процессе создания роли до образа еще далеко.

В. А. Филиппов. Для меня вопрос – творит ли актер в каждом спектакле или же лишь раз при постановке пьесы. Несомненно, что всякий талантливый актер творит во время каждого спектакля.

П. М. Якобсон указывает, что надо различать два вида творчества актера. Он творит, как всякий художник, работая над ролью. И он творит, уже заставляя действовать свое тело при каждом спектакле как специфический художник сцены. Как бы ни отклонялось раз от раза творчество актерского образа, тем не менее стержень образа всегда остается.

В. Г. Сахновский. Нельзя сказать, что актер, сыграв одну пьесу, сыграл один образ. Он мог бы сыграть несколько образов, например Станиславский имел двух Фамусовых. Надо говорить о двух видах творческой работы актера – работа над ролью и творчество на глазах у зрителя.

Л. Я. Гуревич отвечает, что все это не противоречит сказанному в тезисах. Можно употребить вместо термина «роль» термин «сценич[еский] образ», но само понятие еще не открыто, чтобы не было недоразумений.

И. А. Новиков указывает, что надо различать два момента – создание сценического образа и воплощение образа. По другому пункту он говорит: лучше употребить термин «спектакль», чем «зрелище», т. к. мы не только смотрим, но и слушаем. Еще одно возражение: пьеса не только сложная художественная концепция, но и целостное произведение. Нельзя сказать, что актер согласует свой образ и роль с партнером. Часто актер с большой индивидуальностью вылезает из плана игры других.

Л. Я. Гуревич. Я возражаю против термина «воплощение образа» – термин «воплощение» присущ всем искусствам. О воплощении образа надо говорить в дальнейшем. В этом абзаце (пункт 1-й) меня интересует только одно – мы имеем дело с коллективным творчеством, и это я подчеркиваю. По вопросу о режиссере: мы не можем его обходить. В словаре мы говорим об идеальном типе театра. Верно, что есть актеры, которые играют без режиссера, тогда они сами являются режиссерами. Даже там, где мы имеем монолог, – там есть два лица. В драме всегда много мотивов, там есть диалектика, иначе не было бы действия.

В. А. Филиппов. Когда мы условимся в примитивной форме об основных понятиях, мы сумеем ввести, м. б., ряд новых терминов, и в этом будет большая ценность словаря. Необходимо указывать происхождение термина во всех статьях. Надо указывать специфический признак в творчестве актера – это его коллективность, то, что его связывает с гримом, костюмом, площадкой. Мы должны из статьи «актер» выбросить то, что говорится о режиссере, чтобы говорить только об актере. Что касается вопроса о сотворцах, то это будет освещено в статьях «театр» и «спектакль».

П. А. Марков. Можно подчеркнуть, что актер является необходимым творцом спектакля, и это должно быть указано в начале статьи, т. к. первые слова являются всегда ударными и определяющими.

П. М. Якобсон. Я согласен с тем, что Любовь Яковлевна показывает разницу между драмой как литер[атурным] произведением и как сценич[еским] произведением, но мне кажется, указан не тот специфический признак, который нужен. Нельзя сказать, что в театре завершается драм[атическое] произведение. Оно завершается и так. На сцене только открывается иная реальность.

И. А. Новиков. Дело не в том, что на сцене мы имеем и пространство, а то, что мы имеем инобытие жизни. Принципиальной разницы в чтении пьесы и смотрении спектакля нет – спектакль нужен для людей, которые не обладают каким-то специфическим воображением. В драме есть всегда ремарки – и на фоне этих ремарок мы и читаем. У романиста дается еще больше. Я мысль Любови Яковлевны разделяю, но ее обоснование должно искать в другом плане. Для нас в спектакле даются воплощенные образы.

Л. Я. Гуревич. Тогда спектакль сводится к иллюстрации. Не на дефектах нашего восприятия основано наше желание идти в театр. В чтении драмы для людей с большим воображением есть своя прелесть, но тут нечто иное.

В. Г. Сахновский. Я категорически не согласен с Иваном Алексеевичем. Верно, что, читая драму, вам как-то дается и пространство. Но это как бы проходит перед вами мир теней. Видя на сцене мир пространственных отношений, вы как-то поглощаете оформленное пространство. В чтении пауз нет, как и в воображении, на сцене же вы чувствуете паузу. В театре, смотря на это подмеченное пространство, вы испытываете нечто другое. Ведь при чтении пьесы и не знаешь, каким будет спектакль. Раскрывается новое качество на сцене и новое начало, рожденное паузой и от места, поэтому в театре и играет главную роль мизансцена.

И. А. Новиков. Следует указать, что на сцене мы встречаемся с реальным пространством, т. к. есть разные виды пространства. И <необходимо> отметить те приметы, которые характеризуют театральное время.

Постановили: Просить П. М. Якобсона озаботиться получением статей. Просить размножить тезисы Л. Я. Гуревич и раздать заинтересованным лицам для обсуждения.

О. А. Шор. К проблеме природы актерского творчества и возможности фиксации спектакля

Совместное заседание подсекции Психологии сценического творчества с подсекцией Теории: Протокол № 5. 9 декабря 1926 года // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 27. Л. 13.

Прения. Там же. Л. 11–11 об.

Присутствовали: Сахновский, Филиппов, Якобсон, Бахрушин, Бродский, И. А. Новиков, Гуревич, Марков, Волков и 13 человек приглашенных.

Тезисы

Общеизвестный факт: театр на протяжении всей своей истории, в противоположность другим искусствам, не нашел форм для своего материально-объективного закрепления. В искусстве сцены творение равно по длительности породившему его творческому процессу. «Спектакль декристаллизируется, умирает с падением занавеса».

1. Утверждать отсутствие фиксации правомерно (факт этот очевиден), но неправомерно от фактической неналичности закрепления спектакля заключать и его принципиальную невозможность.

2. Принцип возможности или невозможности фиксации театрального действа должен быть вскрыт либо в структуре творческого сознания, либо в природе театрального феномена.

3. Рассмотрение структуры творческого сознания (в эллинском смысле) показывает, что структура эта допускала только такие типы закреплений, которые по природе своей не могли стать материальным субстратом искусства актера.

4. Рассмотрение структуры современного сознания показывает, что структура эта требует именно таких форм фиксаций, которые вполне могут стать материально-объективным носителем сценического действа.

5. Степень отъединенности художественного произведения от породившего его творческого начала меняется согласно характеру самого закрепления, т. е. сообразно природе материального носителя художественной мысли. В театральном искусстве отъединенность эта как будто бы равна нулю, т. к. материальным носителем является психофизический аппарат самого актера. Но в более глубоком смысле (в том, в каком «основное устремление вещи есть ее бытие») – во-первых, во всех искусствах творец и податливый материал его творений – не два начала, а одно; а во-вторых, и в театральном искусстве актер и творимый им сценический образ – не одно начало, а два. Несмотря на всю осязательность факта, будто бы свидетельствующего об обратном, в природе самого театрального феномена нет ничего, что принципиально отвергало бы возможность его фиксации.

6. Всякое значительное художественное произведение в глубине своей отрешено, автаркично, и в то же время оно не что иное, как трансцендентальное место всех суждений о нем. Театр лишь тогда до конца примет, разрешит эту основную антиномию всякого большого искусства, когда найдет и осуществит формы своего материально-объективного закрепления.

Прения

П. М. Якобсон указывает, что проблема фиксации разбивается на ряд проблем, каждая из которых решается по-разному. Речь идет о 1) фиксации замысла режиссера (партитура режиссера), 2) фиксации игры актеров посредством приборов, для возможности повторения, 3) фиксации спектакля для науки, 4) фиксации в смысле художественного создания.

<Если> первые случаи осуществимы, да и фактически как-то осуществляются, например режиссерские записи, то для докладчика существенен последний случай. Надо сказать, что фиксация театра в этом смысле дает больше, чем хочет О. А. Шор. Мы необходимо получим новое искусство, которое по структуре предмета будет относиться к театру, но тем не менее будет отличаться от него, как отличается от театра, например, кино.

Что касается различных указаний в докладе историко-философского характера, сопоставление античности и современности, то их надо признать очень интересными.

О. А. Шор в ответе указывает: я ждала, что Павел Максимович будет говорить о фоне, который звучал в докладе. Для философа вопрос о том, нужна ли для актера или режиссера фиксация, не ставится. Не об этих целях говорилось. Можно какие-то жесты посмотреть и на живом Сальвини. Речь шла о фиксации в смысле фиксации на вечность. Будет какая-то разница в фиксировании произведения и живым спектаклем, но это будет чем-то, что войдет в вечность культуры, то, что расскажет будущему. Задача была показать, что наше сознание устремлено на фиксацию. Возражения в этом смысле были недоразумением.

Н. Д. Волков отмечает, что его смущает то положение доклада, что театр станет большим искусством, когда он получит материально-объективное закрепление. Театр может быть большим искусством и без закрепления. Момент фиксации с точки зрения качества несущественен.

Интересно поставлен вопрос о спектакле умирающем и оживающем. То, что существует для пространственных искусств, отрезано для театра. Но есть нечто, что остается для будущего. Остается идея спектакля, его материальное оформление. Запись А[поллона] Григорьева о Сальвини и есть та запись, которая нужна для фиксации умирающего театра. Существенен вопрос, в каком плане надо говорить о реальности, в какой нам дается спектакль. Для каждой реальности есть свой метод фиксации.

В. Г. Сахновский. Что же можно фиксировать в театре? Говорилось о диссоциациях личности, которая должна позволить актеру повторность. Это все может быть понято иначе. Актер в отношении своей физической природы относится к себе недостаточно непроизвольно. И это не есть радость, когда личность заполняется чем-то непроизвольным. Актер требует от себя, чтобы получилось нечто большое, а тело не позволяет. Большое – это душевная игра, что надо фиксировать. Может ли какой-либо аппарат принципиально воспроизвести эту душевную игру? Искусство и человек этого не захотят. В чем заключается та прелесть, которая заключается в Мейерхольде, Массалитиновой[1298] – не в том ли, что дается в театре? Думается, что <зрителя> интересует не четкость дикции, движения, а то, что лежит за этим. Если будет зафиксирован духовный процесс человеческого счастья, то театр должен умереть.

А пространственные отношения в театре… Движущийся человек играет с пространством, оно влечет его к известным мизансценам. Актер играет с пространством, и это не подлежит съемке никакими аппаратами. От чередования психофизических масс и создается предмет спектакля. Если наступит фиксация, то театр уйдет, и родятся иные вещи. Кино не может заменить театр – это искусство другого порядка. Поэтому принципиально нельзя записать партитуру режиссера.

Л. Я. Гуревич отмечает, что В. Г. Сахновский неправ, считая, что материал для актера дан как что-то презренное. Ведь этим самым отрицается художественное явление театра на сцене, если нет такого просветления у актера. Но этого ведь нет. Что касается того, что повторность убьет ценность театра, то это неверно. Ведь часто слушают Бетховена. Никакое повторение, идущее из глубин, не есть что-то опошляющее.

В. Г. Сахновский говорит, что у художника в ходе роли совпадений с чем-то большим бывает мало. Есть мгновения, когда игра приходит, как нечто большое, но фраза, которая технически вылетает из уст, есть уже нечто другое. Добраться до глубины актера можно, но это бывает не всегда. Что касается повторности – актер дает всегда нечто новое.

Л. Я. Гуревич говорит, что если бы перед нами была фиксация, то мы могли бы постоянно смотреть иначе, т. к. мы иначе каждый раз чувствуем.

И. А. Новиков указывает, что фиксация спектакля сводится не только к фиксации искусства, но и чего-то другого. В других произведениях искусства мы имеем нечто другое. Там инобытие образов, спектакль не есть произведение искусства, а явление искусства. Надо поэтому было бы говорить в отношении других искусств – <например>, фиксация процесса писания «Евгения Онегина».

О. А. Шор отмечает, что очень трудно ответить кратко на все возражения. Конечно, качественность театра не обусловливается его фиксацией. Но тем не менее, пока театр не будет зафиксирован, он большим искусством не будет в том смысле, как мы говорим о скульптуре. Что спектакль эмпирический каждый вечер умирает, об этом говорилось. Может быть, единственный путь фиксации его теперь путем транскрипции – в критике или в поэзии. Транскрипция всегда дает иное. Описание в стихах спектакля будет новым произведением искусства. Поэтому путь для фиксации – в механических приборах.

Очень интересен вопрос о реальности спектакля. Что это за реальность? Это есть такая же реальность, как всякого иного искусства. Это есть действительность отрешенная. Конечно, верно, что людьми искусства переживается болезненно наш век машины. <Но> машинизация есть лишь средство для фиксации духа культуры. И в Египте была фиксация, достаточная для той культуры. И если речь идет о том, что машина сумеет фиксировать искусство, то для того, чтоб служить искусству. Театр такой машинизацией убит быть не может. Если кино будет фиксировать то же действие, что и театр, то мы получим нечто, театру эквивалентное.

Разные создания хотят разное утверждать. Очень важен вопрос с точки зрения живого актера и режиссера, который не похож на диссоциирующую личность. Есть очень важные виды диссоциаций. Тело и душа актера – податливый материал. При этом этот материал актером как человеком не используется. Верно, что актер не до конца осуществляет свой образ – это есть во всех искусствах. Но как зафиксировать гениальное озарение – это проблема всякого искусства. Осуществление есть всегда в искусстве овнешнение, и в театре оно также проявится – блеском ли глаз, улыбкой ли, и т. д. Но тогда возможна фиксация. При повторении роли мы говорим ведь об одной и той же роли. Верно, что актер – человек – будет другим на следующий день, но роль играет не он – человек. Роль живет иными законами. Поскольку театр есть искусство, <он> имеет не живых людей, а нечто иное. Творчество актера, его игра пребывают в призрачном мире. В этом смысле в театре есть призраки. Верно, что театр есть явление искусства и будет им, покуда не будет фиксации. Театр есть пока не произведение искусства. Театр не всегда злая магия. Но речь идет не о фиксации творческого процесса – писания «Евгения Онегина», это никак не есть художественный объект. Ведь за этим, виденным нами спектаклем стоит процесс созидания спектакля. Процесс <и> есть самый способ развертывания театрального произведения, это искусство, и это может быть запечатлено.

К главе 6. Тезисы докладов и стенограммы обсуждений на комиссии по изучению зрителя театральной секции. 1925–1928

(с привлечением отдельных документов Философского отделения (в частности, его Комиссии по изучению художественной формы), Социологического отделения, Комиссии по изучению проблемы общего искусствоведения и эстетики и пр.)

Н. Л. Бродский. Опыт изучения зрителя

Тезисы докладов сотрудников, прочитанных на секциях в 1925–1926 г. // Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 3. Л. 64.

Обильный материал опытов изучения театрального зрителя до сих пор поражает случайностью наблюдений и поэтому не может служить подходящим при разрешении важной социологической темы. Опыты АкТЕО[1299] и культотдела МГСПС[1300] служат наиболее продуманными текстами анкет для изучения зрителя рядового и повышенного типа.

1. Анализ разнообразных реакций зрителя требует разнообразных типов анкет, и в силу этого метод анкет удобен в аудитории постоянной, связанной общностью интересов, местом службы, жилищ (общежитие рабфаковцев, рабочая аудитория, профсоюзные организации и т. д.).

2. Проверка существующих типов обследования зрительного зала – анкетного, экспериментального (по типу Мейерхольда), экскурсионного – может быть осуществлена при единовременном опыте.

3. Это вызывает необходимость затрат (на печатание анкет, приобретение билетов), а потому обращение в Правление ГАХН за денежной субсидией – обязательно.

В. А. Филиппов. Театральная экскурсия как метод изучения зрителя

Протоколы № 1–6 заседаний подсекции Истории театра и материалы к ним // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 18. Тезисы – л. 4. Прения // Там же. Л. 2.

1. Опыт многочисленных театральных экскурсий, проделанный в революционные годы в Москве, позволяя сделать ряд выводов о восприятии спектаклей рабочими зрителями, показывает возможность применить театральные экскурсии в качестве одного из методов для изучения рабочего зрителя.

2. Существенным недостатком при использовании теа-экскурсий в качестве метода для изучения зрителя является:

а) необходимость выделения трудноучитываемого влияния зала смешанного состава зрителей на группу экскурсантов;

б) в случае же применения приемов, позволяющих изолировать лиц, над которыми производится наблюдение, от воздействия всего коллектива зрителей (примеры чего имели место в жизни театров Москвы), исследователь не имеет объекта изучения в его полном объеме, т. к. он лишен возможности учитывать массовое восприятие спектакля, способствующее повышению реакций, с одной стороны, и, с другой, – взаимоотношению всего коллектива зрителей.

3. Применение данного метода

а) позволяет производить наблюдения не над залом смешанного социального состава, всегда находящегося в распоряжении исследователя в обиходе реально существующих в условиях НЭПа театров, а над группой, точно подобранной как по общему или «театральному» развитию, так и по возрасту, профессиональному, классовому признаку;

б) позволяет учесть индивидуальные особенности восприятия каждого из экскурсантов в данный вечер, на данном спектакле, в данном театре и т. д.

Система экскурсий, состоящих из последовательно сменяющихся трех моментов, позволяет выдвинуть для изучения определенные задания по выработанной заранее методике.

4. Применение указанного метода вносит существенные коррективы в изучение зрителя путем анкет, т. к.

а) благодаря знакомству руководителя с каждым из участников экскурсии отпадает возможность фальсификации анонимных ответов на анкету;

б) благодаря личному общению исследователя с экскурсантами ответы на анкету могут быть даны с большей глубиной и отчетливостью (от руководителя требуется наличие максимальной объективности, чтобы его личные воззрения не просочились бы в ответы).

5. Теа-экскурсии позволяют прибегнуть к методу сравнительного изучения, без применения их в условиях нэпа трудно найти организационные формы его использования. Путем сопоставления установленных реакций зрительного зала смешанного состава с откликами на спектакль экскурсантов, однородных по своему составу, можно получить твердые основы социологического порядка для научного изучения зрителя.

6. Ряд проблем, касающихся зрителя, может быть разрешен лишь методом театральных экскурсий. Таковы, например, проблемы, связанные

а) с эволюцией восприятия;

б) с постепенным внедрением формальных идеологических основ каждого театра в сознание зрителя;

в) с воздействием театральных форм на формы обиходно-бытовые;

г) с различием реакций во время спектакля и <во время> воспоминания о нем.

7. Теа-экскурсии могут принести результаты, имеющие научное значение, лишь в случае их систематического проведения и производства наблюдений и учета их по плану, детально проработанному рядом специалистов.

8. Интерес рабочих масс к театральным экскурсиям, их значение в общем и полит-просветительном развитии рабочих, дают основание рассчитывать на возможность практической организации их, благодаря чему со значительной полнотой возможно будет учесть требования к театру, предъявляемые рабочим зрителем.

Прения

(Обсуждаются сразу два доклада, Бродского и Филиппова, прочтенные в один день. Поэтому речь идет одновременно и об анкетном методе, и об экскурсионном. – В. Г.)

И. А. Новиков[1301] указывает на трудность изучения зрителя. Необходимо учесть многие привходящие обстоятельства (степень усталости, физиологическое состояние и т. д.). Высказывается за экскурсионный метод, который сталкивает лицом к лицу со зрителем. К недостаткам экскурсионного метода относится «подготовка» зрителя – предварительная беседа, которая лишает зрителя и его восприятие непосредственности. В анкету необходимо включить указание на занимаемое в зрительном зале место (балкон, партер), так как это определяет материальное состояние зрителя.

Л. Я. Гуревич, считая анкетный метод неизбежным, находит необходимым устранить ряд дефектов из предложенных анкет:

1) чрезмерная краткость придает поверхностный характер и исключает возможность контрольных вопросов, необходимых при объективном изучении;

2) анкета МГСПС, ставя вопросы обобщенного характера (нравится – не нравится), препятствует продуманному ответу и тем самым не дает материала для научного изучения зрителя в плане психологическом.

Н. Д. Волков указывает на опасность подмены театра живого театром искусственным. Нужно ли вызывать активность зрителя или вернее прибегнуть к методу наблюдения? Вопросы анкеты упрощают ощущения зрителя, расширение же анкет практически невозможно – никто отвечать не будет. Очень большое количество анкет все равно даст выводы самого общего порядка. Применяемый же Мейерхольдом метод изучения реакций зрительного зала – изучение восприятия со стороны – вводит в изучение живого театра. Нужно поставить ясно вопрос – за какой эмоцией зритель ходит в театр, и, исходя из определения этой эмоции, строить анкету.

П. М. Якобсон: Анкетный метод неизбежно случаен, так как не может учесть всего зрительного зала. Метод же изучения зрителя со стороны неизбежно субъективен, так как привносит момент «наблюдающего».

П. А. Марков полагает, что изучение зрителя не может быть обеспечено ни одним из указанных методов отдельно – необходимо их умелое сочетание и использование. В качестве систематического плана изучения указывает на необходимость идти от изучения зрительного зала через изучение восприятия отдельных групп к восприятию индивидуальному, которое более всего определяется художественной эмоцией.

Н. Л. Бродский. Проект анкеты для изучения зрителя

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 18. Л. 9.

1. При системе вопросов, обращенных к малоподготовленному зрителю, желательно выработать анкету, имеющую в виду квалифицированную аудиторию, которая после предварительного ознакомления с <темами> пьесы смогла бы разобраться в игре артистов, в понимании ими ремесла драматурга, которая после рассмотрения той же пьесы в других театрах была бы в состоянии уяснить особенности постановок и проч.

2. Имея в виду наличность ряда пьес, идущих в разных театрах, предлагается взять за основу изучения спектакли в Художественном и Малом театрах («На всякого мудреца довольно простоты»[1302]).

И. Н. Кубиков. Общественные группировки и восприятие искусства

Тезисы. Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 18. Л. 12, 10–10 об.

Прения. Ф. 941. Оп. 13. Ед. хр. 7. Л. 13–13 об.

1. Характер восприятия искусства зависит от принадлежности зрителя и читателя к той или иной общественной группе.

2. Произведение искусства нуждается в дополнении со стороны воспринимающего.

3. Характер непонимания произведения искусства может быть двоякий: или это результат социальной отчужденности от данного произведения искусства, или объясняется неподготовленностью зрителя и читателя.

4. Родственность переживаний усиливает степень восприятия искусства.

5. Неожиданность толкований и выводов при восприятии искусства – неизбежное начало при наличии многообразия жизненного опыта.

6. Навязчивость – вредная сторона культурно-просветительной практики нашего времени.

7. Наиболее приемлемая тематика созданий искусства для определенной социальной группы есть спорный вопрос наших дней.

8. «Занимательность» играет большую роль при восприятии произведений искусства массового зрителя и читателя.

9. Толкование произведений искусства как фактор, помогающий восприятию.

10. Смешанный и однородный составы зрителей как явления, приводящие к неодинаковым результатам при изучении восприятий.

11. Вопрос о скорбных тонах в искусстве есть проблема, ждущая своего правильного разрешения.

Прения

Товарищ Черемухина[1303]. Мне хочется поделиться своими воспоминаниями о работе в театре им. Ленина[1304]. Театр тщательно проводил анкетную работу, и жаль, что докладчик ее не учел. В театре давалось обычно не только вступительное слово перед спектаклем, но и проводилась заключительная беседа в конце. Анкеты подтверждают взгляд И. Н. Кубикова, что героическое привлекает: «Разбойники»[1305], «Париж» Золя[1306] имели большой успех. Надо поставить вопрос о создании кадра людей, могущих давать вступительное слово.

Н. Л. Бродский указывает, что на доклад надо смотреть как на сообщение, дающее не разрешение, а постановку проблем. Так, в типичной рабочей среде воспринимаются и Толстой, и Чехов. Вся схема не может быть построена по методу антитез. Мы имеем более сложное положение. Мы знаем, что ход развертыванья определенных литературных школ связан с определенными общественными группировками. Но определенная тематика, ценная для одних социальных группировок, воспринимается и людьми других социальных группировок. Нужно принять во внимание еще нечто, кроме классовой принадлежности, – надо исследовать вопросы «занимательности». Нельзя забывать следующее: малохудожественные произведения дороги читателям в силу их способа изображения – дело в языковой традиции. Вот почему не воспринимается Маяковский, а другие стихи, менее художественные, имеют успех. С истолкованием наших классиков нельзя согласиться: оно будет глубоко личным и будет обеднять содержание. Необходимо коснуться общественной психологии каждой эпохи, что докладчик упустил. На единичных фактах нельзя делать построений, как делал докладчик. Очередной задачей является изучение читателя и зрителя.

И. А. Новиков указывает, что отдельные свидетельства для правильных выводов не дают основательного материала. Считаться с мнением писателей нельзя – так, Тургенев ругал Гончарова и Некрасова[1307]. Есть страшная пестрота в восприятии. В пределах каждого класса бывают диаметрально противоположные оценки. Конечно, по отношению к вещам, которые затрагивают классовое сознание, наблюдается известная закономерность. Анкеты надо составлять с контрольными вопросами.

И. И. Гливенко говорит, что он не сторонник вступительных комментариев; их вообще не читают. Вопрос о восприятии художественного произведения очень сложен. Иногда мешает классовая отчужденность, иногда нет. Надо спрашивать о цели художественного восприятия. Почему мы хватаемся за книгу? Хотим отдохнуть, ищем возбудителей, которые восстанавливают нарушенное равновесие. Что читателю нужно, какие чувства? Иногда его собственные, иногда чуждой среды – вот почему важна занимательность. Одинаковые воздействия окружающей среды – это дает литература. Влияет вообще возраст, классовая принадлежность, состояние здоровья и т. д. Нужно изучать читателя. Художник создает стиль, читатель – направление.

(Пропуск фамилии в стенограмме. – В. Г.) говорит, что надо радоваться, что поставлены вопросы о восприятии произведений искусства. Мы просматривали в искусстве отношения людей. Важно подчеркнуть социальный уклон в таких исследованиях. Работа лишь начинается, идет вразброд – надо всех работающих объединить. Работа по изучению читателя и зрителя должна вестись постоянно.

А. И. Кондратьев присоединяется к большинству предшествующих ораторов. Мы не имеем права ставить на одну доску различные искусства. В области изобразительных искусств творческий акт и воздействие на зрителя дано в разное время – в театре иначе. Важно учесть влияние зрителя друг на друга. Потом в рассмотрении произведения искусства надо отграничить момент социологический от эстетического.

Л. И. Аксельрод. Очень интересно, что «Тарас Бульба» мог повлиять на рабочего революционно. Классическая литература может быть и современной. Неверны объяснения, почему Салтыков так отнесся к «Анне Карениной». Отношение его обуславливалось его мировоззрением, народническим направлением. Мировоззрение в конечном счете сводится на классовые отношения. Существенны указания докладчика, что рабочие недовольны, когда им навязывают произведения, – это основано на эстетических чувствованиях. [Искусство есть игра, отдых – и мы не хотим нарушения нашего отдыха.] То, что рабочие интересуются пьесой на тему о своей среде лишь тогда, когда она художественно сделана, и посредственной – из жизни высших классов – объясняется тем, что там имеется элемент «красивости», зрелища, что страдание в театре носит характер очищения, происходит не от страдания, а от художественной формы. [Классовыми отношениями все не определяется, и в классовом обществе есть общечеловеческие переживания.] Что касается взгляда И. И. Гливенко, что эстетики нет, то это необоснованно. Биологические объяснения в области изучения искусства малоплодотворны.

И. Н. Кубиков. Верно, что мотивы общечеловеческие в искусстве захватываются, но только восприятие рабочего будет иным, чем у представителя другого класса. Если дать новое толкование Тургеневу, то он будет понятен и новому читателю. Я сознательно говорил об общественных группировках, а не о классовых – материал так переплетается между собой. Верно, что отзыв Салтыкова обусловлен его мировоззрением.

(Квадратными скобками отмечены фразы, вычеркнутые в стенограмме. – В. Г.)

Ф. Н. Каверин. Новый театральный зритель

(Из наблюдений режиссера)

Тезисы. Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 18. Л. 15, 13, 13 об. Прения. Тезисы докладов сотрудников, прочитанных на секциях в 1925–1926 г. // Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 3. Л. 368.

1. Самый острый вопрос в работе современных театров – вопрос о так называемом «новом» зрителе.

2. Вопрос о новом зрителе с самого начала был поставлен неправильно: теоретически, туманно, кабинетно, за глаза.

3. Во время спора о «Театральном Октябре»[1308] и раздоров из‐за нового зрителя виновник раздоров на практике хаотически развращался.

4. Коллективного нового зрителя, о потребностях которого можно говорить обобщая, не было с самого начала.

5. За восемь лет рабочая публика пережила громадный театральный сдвиг, но отдельных, во многом отличных друг от друга групп новых зрителей стало еще больше благодаря различным путям театральной работы и различным формам быта.

6. О всех группировках рабочих зрителей можно сказать, что им нужно:

1) то, что ярко, сильно и активно по содержанию пьесы, образам действующих лиц или отдельным положениям;

2) что безусловно четко и легко понятно в пьесе, в игре, в постановке.

7. Им не нужно:

1) того, что показывает безусловно отмершие в жизни куски прошлого;

2) что проникнуто пассивностью или пессимизмом;

3) что неясно или осложнено в смысле психологии действующих лиц, туманно в смысле идеи или ее развития, что отвлекает внимание от главного.

8. Новый зритель с радостью встречает в театре ту внешнюю красоту, которой еще мало в его быте.

9. Пьесы современности с революционным содержанием могли бы занять первое место в репертуаре, если бы они удовлетворяли вышеуказанным условиям.

10. Несколько тем действительно задерживают на себе в настоящее время внимание нового зрителя:

1) прошлое царской власти;

2) подпольная и провокаторская деятельность при старом режиме;

3) образы проституции.

11. Первая полоса ликвидации театральной безграмотности на театральном фронте должна закончиться с наибольшим вниманием к конкретной работе на местах.

12. В зрительный зал входит новый зритель: крестьянин. Его надо встретить со вниманием и во всеоружии.

Прения

В. Г. Сахновский находит, что основные признаки вкусов нового зрителя указаны докладчиком слишком общо и могут быть приложены ко всякому театральному зрителю вообще. Говорить о новом в буквальном смысле слова зрителе на театре в настоящее время не приходится, хотя в первые годы революции театр посещал действительно новый – сырой, «дикий» зритель. В настоящее время такого зрителя нет. Физиономия театральной аудитории настоящего времени резко отличается от аудитории первых лет после Октября.

Методологически доклад имеет ряд недостатков. Это можно объяснить тремя причинами: слишком большой любовью докладчика к деталям – отсутствием абстракции, отсутствием целевой установки в наблюдениях и неудачным подбором репертуара для наблюдений (репертуар студии ГАМТ[1309]).

В. А. Филиппов устанавливает отсутствие твердой методологии у докладчика.

Безусловно неправильно дробить живого зрителя на целый ряд групп, будто бы совершенно изолированных. На деле мы имеем определенную большую целостную группу нового зрителя – группу, имеющую в главном единые интересы и лишь в деталях дробящуюся на подгруппы. Новый зритель за годы революции резко вырос культурно – и этот рост отразился на его подходе к театру. Новый зритель теперь очень внимателен к содержанию идеологии пьесы (в этом коренное его отличие от «старого» зрителя). Однако за последнее время наблюдается, в связи с приобретением чисто театрального опыта, утрачивание непосредственности восприятия (чем новый зритель был также отличен от старого) – намечается смешение нового зрителя со зрителем – мещанином.

Выводы докладчика слишком общи.

В. В. Тихонович замечает, что при отсутствии методологии докладчик не смог твердо провести границ между театральными вкусами различных групп зрителей. Формулировки вопросов зрителей неудачны, т. к. приложимы к народному зрителю в целом (в отличие от В. Г. Сахновского, который утверждает, что они приложимы ко всякому зрителю вообще). Анализ аудитории неверен, т. к. в отношении Москвы мы имеем не только эволюцию смешения театрального и культурного опыта зрителей, но и большое персональное изменение зрителя (приезд евреев, провинциалов, гражданская война и т. д.).

Н. Л. Бродский говорит, что вина докладчика в том, что он упустил из виду социальную природу зрителя. При изучении зрителя нужно иметь в виду:

1) театральный опыт – воздействие театра на зрителя;

2) социальный опыт зрителя.

Докладчик пытается изучать дифференцированного зрителя – эта установка правильна. Докладчик рассматривает отношение нового зрителя к различным пьесам без учета времени показа – следовательно, без учета социального опыта зрителя – это неверно.

Неудачна терминология. Она слишком обща и по существу ничего не говорит.

Ф. Н. Каверин в заключительном слове отмечает, что замечания относительно отсутствия терминологии (видимо, все-таки методологии. – В. Г.) верны. Но доклад имел целью осветить наблюдения режиссера-практика, а не дать анализ научного порядка.

Абсолютно правильно подходить к изучению нового зрителя, разделяя его на группы; наличие этих групп ясно видно при сколько-нибудь глубокой и постоянной работе с современной театральной аудиторией.

Формулировки вкусов зрителя новой формации, данные в докладе, абсолютно верны, т. к. это приложимо преимущественно именно к новому зрителю.

Л. Я. Зивельчинская. Социологическое изучение зрителя»

Тезисы. Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 3. Л. 319–319 об.

Прения. Ф. 941. Оп. 13. Ед. хр. 7. Л. 34–36 об.

1) Задача изучения массового потребителя произведений всех отраслей искусства есть неотложная задача, имеющая огромное научное и общественно-практическое значение. Научное значение указанного обследования заключается в том, чтобы решить основную проблему марксистской эстетики: какое значение имеет социальный опыт и миросозерцание зрителя для его художественных восприятий. Практическое значение поставленной проблемы состоит в следующем: определив художественные вкусы массового потребителя художественных произведений, художник будет иметь экспериментально проверенный материал, которым он может руководствоваться в своем творчестве. Разумеется, при той предпосылке, что художник чувствует потребность быть близким и понятным массовому зрителю.

2) Наблюдения и опыты должны производиться над отдельными группами рабочих, крестьян и интеллигентов. Желательно было бы аналогичные группы образовать из детей по тем же социальным категориям. Можно привлечь к этому делу опыт художественного воспитания Главсоцвоса[1310].

3) Ставить наблюдения необходимо одновременно по возможности над потребителями театра, изобразительного искусства, литературы и музыки.

4) Собирать наблюдения нельзя при помощи анкеты: во-первых, потому, что объект наших наблюдений – массы – часто безграмотны или малограмотны; во-вторых, даже интеллигент, если он не искусствовед или эстетик, не может дать нужных для наших целей наблюдений и формулировок; в-третьих, анкетный способ есть метод самонаблюдения, который имеет ограниченное применение и значение; в-четвертых, положительное и отрицательное отношение зрителя к художественному объекту иногда ярче всего выражается в каком-нибудь восклицании, шутке, смехе, блеске глаз – все это не может найти свое отражение в анкете.

5) Все наблюдения должны делаться и стенографически записываться самим исследователем или его ассистентом. Надлежащим образом обдуманная беседа с экспериментируемой группой должна выявить интересующие нас вопросы.

6) Вопрос о том, как собирать наблюдения, связан с вопросом, где их собирать:

пойдем ли мы в рабочие клубы и Дом крестьянина или

пригласим рабочих и крестьян в помещение Академии для литературных и музыкальных вечеров;

присоединимся ли к многочисленным экскурсиям по музеям и театрам в воскресные дни или

организуем свои группы для производства интересующих нас опытов.

Мое мнение таково: центр тяжести лежит во втором методе, первый также необходимо использовать для контроля результатов, полученных вторым методом.

7) Материалы и вопросы, при помощи которых мы будем производить наблюдения и опыты, должны быть тщательно обдуманы комиссией, которую необходимо выделить для проведения указанной работы.

8) Директивы этой комиссии могут быть даны примерно такие: сначала использовать объекты, имеющие мастерскую художественную форму и живо задевающие социально-политический опыт зрителя; во вторую очередь той же группе – и новой группе показать художественные объекты, где преобладает мастерство, но идейное содержание ничтожно; в-третьих, той же группе и новой группе показать объекты, где идейное содержание превалирует над формой (например, народнические <произведения> и произведения наших молодых пролетарских писателей).

Прения

Товарищ Розенталь находит, что проблема изучения восприятия зрителем разных отраслей искусства интересна, но методы изучения в каждой отрасли должны быть иными, работы должны индивидуализироваться. Сомнительно, чтобы изучение зрителя привело к построению материалистической эстетики. Так же сомнительно, что изучение зрителя дает что-либо творчеству художника. Нет противоречия в том, что нам одновременно близки Гомер, Шекспир, Блок, Есенин. Произведение не существует само по себе, оно перевоплощается в восприятии зрителя, которое обуславливается рядом причин – классом, эпохой и т. д. Непонятно, что значит «изучение массового зрителя». Массовый зритель состоит из ряда индивидуумов. Классовая близость влияет на восприятие. Непонятно противопоставление метода анкет стенографической записи ответов.

Товарищ Черемухина говорит, что проблемы товарища Зивельчинской напоминают проблемы, которые трактовались в 1919 году. Выделение особой группы зрителей считает академичным. Общее социальное происхождение влияет на эстетические переживания. Искусство есть прекрасный метод агитации. Массовый зритель интересен, его нужно изучать, и его уже изучают. В настоящее время анкетный метод принимает иные формы, анкеты становятся более разумными и могут дать интересный материал.

Предлагает созвать при Социологическом отделении конференцию клубных работников, которые могут дать интересный материал для отделения.

Товарищ Кубиков говорит, что вопросы, затронутые в докладе, весьма сложны и с теоретической стороны, и в смысле практических мероприятий. Восприятия класса в целом не существует. Пример: в 30‐е годы XIX века Пушкин и Лермонтов читались и воспринимались лишь верхушками дворянства. Нельзя базироваться на безграмотном или малограмотном зрителе, надо изучать верхушки класса, класса «для себя»[1311]. Выводы, которые будут сделаны на восприятии малограмотного зрителя, дадут неправильную картину. Мы не можем думать о построении материалистической эстетики, основываясь на нашем изучении зрителя. Нужно не забывать, что наше восприятие совсем не тождественно восприятию зрителя XVII-го или XVIII-го веков. Вопросы, поднятые в докладе, интересны, но ответов не дано. Анкета может сопровождаться и устным опросом. Нельзя базироваться лишь на массовом зрителе, индивидуальное обследование может также дать очень многое. Чересполосица среди зрителей может дать интересные наблюдения.

Товарищ Беляева-Экземплярская[1312] находит, что еще нужна огромная предварительная работа, нужна дифференциация темы, выделение определенных проблем, нужно изучение постановки вопроса. Организация планомерных исследований должна пользоваться психологическим опытом. Наблюдение над зрителем производится и анкетным методом – оно может быть и не самонаблюдением, могут быть анкеты и по существу дела, могут быть контролирующие вопросы.

Методы объективного наблюдения могут сыграть роль, но даже групповых исследований быть не может. Анкеты должны сопровождаться объективными наблюдениями. Нужно понять, позволяет ли состояние науки поставить вопрос так, чтобы исследование дало действительно научные результаты.

Товарищ Чернышев[1313] спрашивает, не являются ли анкеты и опрос одинаково самонаблюдениями, может ли быть построена научная эстетика на оценке. Находит, что вопрос весьма сложен.

Товарищ Переверзев указывает, что докладчица говорит о материалистической эстетике, но может возникнуть вопрос, есть ли вообще в этой постановке материализм, нет ли здесь психологизма? Изучение нужно, но оно должно быть построено по-иному, нужно обратиться к иным моментам. Находит, что в самом подходе докладчика есть народническо-идеологический уклон.

Материализм ищет, какими силами создается нужный зритель. Введение классового момента не всегда есть марксизм. Методы наблюдения над психологией не столь важны, воспитание зрителя не должно идти от психологии, лишь идеалистическая эстетика строится на психологии. Пересоздание психологии идет от материальных условий жизни. Нам нужно изучать, как возникают вкусы, как они развиваются. Есть более объективные способы изучения. В докладе многое от Тэна[1314] – проблема перевоспитания масс, например.

Товарищ Аксельрод говорит, что никто не оспаривает значения собирания материала. Но этот материал ни в коем случае не разрешит проблемы эстетики. Трудно даже у отдельного человека выловить, что именно понимает он под формой и содержанием, тем более это невозможно узнать у целой аудитории. Нельзя на таких предпосылках строить социологическую эстетику.

Товарищ Зивельчинская отвечает, что раз постановка <проблемы> научна, то она и материалистична. Научное задание есть установление закономерности каких-либо рядов явлений, в данном случае – это положение человека или группы людей в системе общественных явлений и их отношение к явлениям. Возникает сомнение, научно ли на основе анкет и наблюдений строить положение, но это метод статистический, т. е. научность его несомненна. Эмпирический материал необходим, его нужно собирать систематически.

Находит, что не было необходимости подымать весь базис для определения надстройки – психологии. В разграничении есть необходимость. Для каждого отдельного искусства нужны свои методы наблюдений. Умозрительным путем нельзя изучать эстетику, проблемы эстетики нужно изучать на восприятии людей. Художник также может кое-что извлечь из этого материала, процесс творчества поддается изучению.

П. А. Марков. Проблематика современного театра

Тезисы. Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 3. Л. 496. Прения. Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 17. Л. 23.

1. Задача новых группировок внутри современного театра сведется к борьбе с идеологическим формализмом и эстетическим эклектизмом.

2. Период <раскола> фронтов оканчивается. Он в свое время был вызван необходимостью усвоить уроки левого театра (взаимовлияние театральных течений), с одной стороны, – и невозможностью вместить новый жизненный материал в старые формы <с другой>.

3. Взаимоотношения театра и автора сейчас очень сложны, т. к. драматургия отстала от общего течения литературной жизни. Время «пьесы-сценария» миновало – театр несет расплату за период театрализации театра.

4. Слово приобретает на театре сейчас выдающееся положение. С другой стороны, невозможность больше работать в пределах заранее принятых схем заставляет требовать от драматурга большей свободы в обращении с новым бытовым материалом и может привести к тому, что театр обратится за помощью к беллетристике, которая эти задачи уже выполняет. Театр возьмет в обучение беллетристов.

5. Актер творчески готов к изображению современных образов на сцене. Образы же старой драматургии он передает, используя весь внутренний и художественный опыт последних лет.

6. Вопрос о пользе театра и о его отношении со зрителем может решаться лишь в плане общего рассмотрения, а не с узкой театральной колокольни. С этой точки зрения полезен всякий спектакль, поднимающий творческую энергию и углубляющий сознание и подсознание зрителя (в плане репертуарном Шекспир, Гоголь и т. д.), и вреден всякий спектакль, снижающий духовную жизнь зрителя, какими бы революционными фразами и патриотическими диалогами такие спектакли ни прикрывались («В наши дни», «Брат наркома» и т. п.).

Прения

Н. О. Волконский[1315] не согласен, что драматургия отстала от актера. Положение это трудно доказать, но трудно и отрицать. Новых молодых актеров почти нет. Лицо русского театра определяется актерами прежними, сложившимися в дореволюционную эпоху. Они очень медленно уловляют современность. Из доклада неясно также, считает ли П. А. Марков положительным тот факт, что правые театры усвоили приемы левых. Между тем, несомненно, это явление положительного порядка и неизбежно должно было быть. Иначе правые театры проявили бы лишь упрямство. Очень хорошо, что Павел Александрович так остро поставил вопрос.

Товарищ Горбунов. П. А. Марков советует привлекать к театрам беллетристов, но это не выход, ибо благодаря условиям цензуры и беллетристы будут стеснены в своем творчестве так же, как и драматурги. Почему докладчик не говорил о режиссере? А между тем этот вопрос очень важен. Режиссеры всегда фальсифицируют драматические произведения, а сейчас особенно. Между тем современный зритель малообразован и не способен в этой фальсификации разбираться.

В. В. Тихонович. Идеологию нельзя противопоставлять мироощущению. П. А. Марков считает зрителя глупым, а театральных людей умными. Но надо ориентироваться на умного театрального зрителя. После эпохи военного коммунизма зритель бросился в театр и повлиял на него экономически. Начались эксперименты театров над зрителем. В настоящее время зритель очень неопределенный и поэтому все театральные направления спутались. Одни театры обслуживают один контингент зрителя, другие – другой. Социальные группировки заменили эстетические. Эстетического деления теперь нет. Надо бороться за зрителя. Мы ждем теперь новых фронтов, не эстетических, а социальных.

Товарищ Соколовский согласен с П. А. Марковым по вопросу о драматургии. Беллетристов следует привлекать именно как мастеров слова. Причина обмельчания драматургии в измельчении самого быта. Протоколизация событий не может представлять интереса.

П. А. Марков в ответном слове отмечает, что существенных возражений ему не было сделано. О режиссуре не стоило говорить, ибо этот вопрос в данное время не стоит остро. Он настаивает на своем утверждении, что актер перерос драматургию. Современные актеры создали много ценных образов, хотя они при этом оперируют почти негодным материалом. Сыграть какого-нибудь ходульно-благородного коммуниста – задача, для актера невыполнимая. И тут он не виноват: положительные, лишенные жизненной правды образы никогда не удавались актерам и прежде.

В. В. Тихонович. Социологическая зависимость театрального производства

Тезисы. Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 17. Л. 11–14. Прения. Ф. 941. Оп. 13. Ед. хр. 7. Л. 44–47.

1) Театр, как и прочие искусства, характеризуется теми особенностями, которые обусловлены своеобразием материала, присущего ему как особому искусству и отличающего его от других искусств.

2) Немыслима продукция театра, что относится и к прочим искусствам, совершенно лишенная содержания, вполне формальная или вполне техничная, так как форма, будучи результатом организации материала в целях организации общественного сознания, всегда включает идеологию и так как чистый техницизм, направленный на организацию «вещей», а не «идей», лежит по ту сторону искусства.

3) Из театральных материалов трех основных видов, которые условно можно обозначить как «живой» (актеры), «статически-вещный» (декорация, конструкция и т. д.) и «динамически-вещный» (свет, звук и т. д.), самым характерным является первый во всем многообразии его потенций.

4) Театр есть одновременно пространственное и временное искусство синтетичного и коллективного действия человеческих индивидов и масс, протекающего в определенной материальной среде.

5) Театр, будучи подобно прочим искусствам одной из «надстроек», определяется в конечном счете «основанием», т. е. техникой и экономикой данного общества в условиях его времени и места, и, в свою очередь, влияет на это «основание».

6) Театр, как и прочие искусства, включает в свое целое моменты технический, экономический и идеологический.

7) Техника театра как организация вещных и живых видов его материала есть функция общественной техники в целом и влияет на экономику театра.

8) Преобладающий тип экономики театра (в смысле взаимных отношений производителей, потребителей и владельцев орудий производства) – капиталистический с определенной тенденцией к социалистическому при наличии и других форм экономической организации.

9) Производители театра в целом не являются резко очерченной социальной группой и могут принадлежать, если к тому же учесть условия подготовки к театральному производству, к различным социальным группам, но с преобладанием работников наемного труда, крайне дифференцированного и квалифицированного, и отсюда – отличного от индустриального производства.

10) Разнообразие социальной принадлежности не в меньшей степени присуще владельцам орудий театрального производства, ибо ими могут быть и сами производители, и сами потребители, и капиталисты, и государство.

11) Театральная продукция поступает, как товар, на рынок; ее характер зависит от спроса последнего, который обусловливается психикой – идеологией и психологией – или класса-гегемона, или других социальных групп в пределах, не противоречащих социальным интересам класса-гегемона; такой спрос определяет идеологическую и формальную установку продукции, тем самым влияя и на ее технику, причем влияние потребителя усиливается общими особенностями техники театра.

12) Степень влияния на театральную продукцию владельцев орудий театрального производства повышается в соответствии с размером и ростом их экономической мощи и социального веса, ослабляющими их зависимость от спроса.

13) Степень влияния на театральную продукцию театральных производителей всегда ниже влияния двух указанных факторов, так как производители вынуждены давать ту продукцию, которая определяется целевой установкой и производственным планом театра, но, с другой стороны, особенности техники театра усиливают значение в данном отношении производителей театральной постановки сравнительно с производителями материальных товаров, особенно если в данной исторической обстановке производители объединяются с одним из двух факторов.

14) В общем и целом в театральном производстве наряду с некоторым «прямым» воздействием – по вертикали вверх – техники театра на его экономику и идеологию – наблюдается мощное «обратное» воздействие – по вертикали вниз – идеологии класса-гегемона на экономику и технику театра через воздействие «по горизонтали» – на идеологию театра, – вместе с тем наблюдается воздействие «по горизонтали» общей экономики и техники на экономику и технику театра.

Прения

В. Г. Сахновский. Докладчик во многом оставляет в стороне самую внутреннюю сущность театра. Не кажется ли докладчику, что сейчас изнутри самого театра поднимаются новые течения, не связанные с общей идеологией командующего класса: например, романтизм, утонченный реализм и т. д. Театр всецело находится под эгидой командующего класса только в моменты своего упадка, проблески возрождения несут с собою всегда нечто независимое от окружающих условий, иногда даже наперекор требованию зрителя. Да и сам зритель ищет в театре неожиданного, противоречащего его обыденщине. Как можно социологически объяснить наличие в истории театра эпох «бури и натиска»?

А. М. Родионов. Ошибочно не видеть совсем общности между производителями театра и индустриальными рабочими. Общность имеется в наличии и тут, и там коллективного труда, общности, объединяющей эти коллективы единой воли к созиданию. Также едва ли можно говорить об отличии условий «сбыта» театральной продукции от этих же условий в других искусствах. Ведь потребитель всех искусств, в сущности, один и тот же, а потому и требования его в общем едины.

П. А. Марков. Докладчик сильно преуменьшил влияние актера на зрителя. Исторически можно сказать, что крупные артисты меняли самый вид или идеологию театра. Внося в театр свою новую струю, отличную от общей структуры театра, они этим-то и действовали на зрителя. Крепостные актеры, входя в императорские театры, приносили с собой очень много своего собственного. В нашей современности личность актера играет очень значительную роль. В социологическом анализе вопрос о личности актера и его роли является, быть может, основным.

Товарищ Лепковская[1316] соглашается с мнением предыдущего оппонента. Докладчик сам себе противоречит, с одной стороны, считая человеческий материал самым основным из слагаемых театра, а с другой, чрезвычайно умаляя его значение.

Театр, кроме непосредственного служения обществу, имеет, как, например, наука, еще и свою собственную эстетическую и познавательную ценность и не определяется только своими взаимоотношениями с обществом своего времени.

Л. И. Аксельрод. В. Г. Сахновский правильно отметил тот факт, что исторически театр очень часто шел вразрез с идеологией времени, и поставил вопрос, как это можно обосновать социологически. Надо сказать, что в этом случае театр ничем не отличается от прочих видов идеологии. Лишь примитивно мыслящий социолог стал бы всегда и непосредственно определять искусство господствующей идеологией времени. Общество и социально, и идеологически неоднородно: в нем есть и революционные, и статические элементы. То, что якобы идет вразрез «духу времени», в сущности, идет вразрез лишь идеологии большинства. Но, тем не менее, и это новаторство всегда социологически обусловлено. Кроме того, надо помнить, что эволюция идеологии вовсе не идет прямым путем, линия ее очень извилиста: здесь очень тонко сочетаются элементы традиции и новаторства. Товарищ Лепковская правильно отмечает, что театр имеет эстетическую и познавательную ценности. Но почему эти ценности надо отделять от служения обществу? Надо помнить, что служение в большинстве всегда происходит бессознательно. Даже больше – чем меньше искусство, так же, как и наука, субъективно задается непосредственно-утилитарными целями, тем более служит оно обществу. Искусство есть общественная функция и вне общества не существует.

В. Г. Сахновский. После разъяснения Л. И. Аксельрод мне хочется поставить еще один вопрос: объясняется ли театр как специфическое искусство при социологическом его сечении?

А. А. Федоров-Давыдов. Доклад носит в общем характер социологического изучения тех элементов театра и той его стороны, которая, в сущности, является внеэстетической. Это, конечно, может быть предметом социологического изучения, но поскольку докладчик все же говорил о театре как об идеологическом явлении, постольку, очевидно, он не намеревался ограничиться лишь вышеуказанными проблемами. А раз это так, то надо признать, что осталось не совсем понятным, что же такое театр как особый вид искусства, в чем спецификум его идеологии, т. е., следовательно, что же именно надо социологически в нем изучать.

Докладчик как-то разрывает формы театрального действа и идеологическое содержание, внешне выраженное этим действом.

Его понятие формального метода несколько примитивно. Социологу в анализе театра надо считаться с тем новым пониманием театра как объекта исторического изучения, который был выдвинут немецкими формалистами, а у нас проводится, например, товарищем Гвоздевым. Ведь марксист и идеалист в анализе искусства различаются не объектами, а точками зрения на сущность и на методы изучения этого объекта.

Театр как синтетическое искусство, быть может, самый сложный объект для социологического изучения, несмотря на столь явную его социальную роль.

Товарищ Клейнер[1317]. Доклад дает слишком мало конкретного материала для обоснования своих выводов, и поэтому последние малоубедительны. Троякое деление материала театра, даваемое в докладе, в сущности, может быть заменено двояким: живым (движущимся) и неподвижным.

А. М. Родионов. Театральное производство и театр вообще нельзя мыслить без зрителя. Поэтому следовало бы уделить больше внимания театральному потребителю как одному из факторов театра.

В. А. Филиппов. Прения по докладу обнаруживают, насколько волнующей и актуальной является сейчас проблема социологического изучения театра. Но мне кажется, что схема социологической обусловленности театра была дана в докладе слишком упрощенной. Нельзя было так обуживать и умалять роль актера, а в особенности актерского коллектива в эволюции театра.

В годы революции театр не был революционным потому, что не было и не могло еще быть революционного репертуара.

Поскольку в театре происходит самое тесное сближение производителя и потребителя, постольку оба они чрезвычайно сложно друг на друга воздействуют. Это нужно постоянно учитывать.

Заключительное слово докладчика: О мелких и частных возражениях. Товарищ Клейнер. «Доклад не дает конкретного материала»; я строил его абстрактно, – это мое право, но все же примеры были многочисленны, на мой взгляд. «Докладчик говорил о театре вообще»; верно – я исходил из общих всем эпохам особенностей театра. Критика классификации материала; я сам подчеркнул, что основной материал живой, сам отметил общность обоих видов вещного материала; относить звук (не актерскую речь) к живому и свет – к статическому материалу физически ошибочно. Товарищ Родионов. Отличие театрального «пролетариата» от индустриального достаточно выяснено в докладе. Связанность театрального «производителя» с потребителем в момент воспроизведения образа и постановки в отличие от композитора, драматурга, изо-художника также выяснено в докладе. Товарищ Филиппов. Я схематизировал вопрос, но мой последний тезис подчеркивает его большую сложность.

Теперь основные возражения. Одни – методологического порядка – я сделал антиэстетический доклад. Другие – идеологического порядка – театр нельзя объяснить социологически. Среди первых оппонентов товарищ Федоров-Давыдов, я же сказал, что спецификум театра, как и других искусств, в его материале, его оформлении, законах техники, свойствах материала (пропуск в стенограмме. – В. Г.); это – от технологии и биологии; этого я не касался.

Моя тема – не теория театра, а социологический механизм театрального производства. Согласен, что искусство – идеология (в докладе это сказано), но театр – целый микрокосм, где, как и в обществе в целом, есть своя техника (организация вещей) и экономика (организация людей). С формой я считался, она – функция материала и идеологии.

Во главе второй группы оппонентов – товарищ Сахновский; не понимая связи театральных явлений с общественностью, он не учитывает сложности социальных факторов, отражения идеологии на технике, сложности классовой идеологии (буржуй иногда требует, чтобы его злили – «epater les bourgeais»). К этой же идеалистической точке зрения близки и другие возражения, которые подчеркивают значение актера-производителя, мною будто бы преуменьшенное. Я мечтаю о «голом» актере в плане техники как материале. Актер «доходит», влияет на публику, когда между ним и ею есть идеологическая (значит – социальная) общность; в этом секрет влияния Мочалова и Стрепетовой[1318] (это по адресу товарища Маркова). Производственный план зависит от актеров; так было при Ермоловой и Савиной[1319].

Товарищ Филиппов: да, но только не идеологически, а технически (подходящие образы).

В том же плане возражения о преуменьшенном значении драматурга (товарищ Филиппов), но один и тот же драматург звучит, передается по-разному в разные эпохи (ложные классики перед В. Ф. Р.[1320]). Рассматривать театральное производство как самодовлеющее (товарищ Лепковская) – чистейший идеализм. Актер, сам того не сознавая, совершает общественное служение.

В итоге:

1. Отдельные частные возражения – ошибочны.

2. Моя тема и мой метод не требовали от меня делать ударение на «спецификуме» театра и исчерпать его на 100 %.

3. В прениях выявилась отчасти и идеалистическая концепция театра; спор в этом плане – есть спор миросозерцаний.

В. В. Тихонович. Ассимиляция театром чуждых зрелищных форм

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 17. Л. 30.

1) Диалектика Российского театра в XX веке привела его от натурализма Художественного театра к аналитизму первых работ театра Мейерхольда; театр содержания через театр формы пришел к театру материала.

2) Обнажение театра от содержания и формы вызвано поисками новой формы, отвечающей новому содержанию, обусловленному социальными сдвигами.

3) Театр, всегда бывший в плену у других искусств, идет по пути изжития своей зависимости от «словесных» искусств (Лито) в театре формы и от «пространственных» (Изо) – в театре материала; вслед за этим начинается ассимиляция технических и формальных элементов других зрелищных искусств – эстрады, цирка, кино (Форрегер[1321], Эйзенштейн[1322], Мейерхольд[1323]).

4) Эта ассимиляция обуславливается как еще не изжитым процессом зависимого периода развития театрального искусства, так и обязанностями последней фазы диалектики российского театра – ее техницизмом, предшествующим возрождению театра содержания.

5) Российский театр в XX веке развивался под знаком усвоения художественных влияний Запада; последние в области зрелищных искусств приводили театр к эстраде, цирку и кино в тесной связи с идеологической и психологической эволюцией капиталистического общества.

6) Эта эволюция в плане искусства в общем и целом характеризовалась оскудением содержания искусства и изменением психологии восприятия.

7) Одновременно на почве того же распада между старым искусством и новым содержанием возникают клубные зрелищные формы, в своем крайнем выражении отметающие все и всякое искусство («действенный» метод в клубе, «производственная» теория в театре), отчасти подготовленные ассимиляцией чуждых театру зрелищных форм и совпадающие с эволюцией в сторону внехудожественного техницизма.

8) Российский театр не мог не подпасть и под это влияние как последнее формальное испытание, которым, видимо, завершается круг его эволюции, обусловленный внутренними и внешними ее факторами (театр Революции 1925–1926 гг.).

9) В порядке театрального дня – возрождение театра как такового, идеологически приближенного к содержанию эпохи и вооруженного в борьбе за ей отвечающую форму ассимиляцией органически воспринятых и усвоенных им элементов других искусств.

Н. П. Федорова. Опыт популяризаторской работы по театру

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 18. Л. 17–19.

1) Особая важность популяризаторской работы по театру в силу своеобразных свойств этого искусства.

2) Необходима плановость и систематичность этой работы.

1. Перед спектаклем необходима беседа, вскрывающая сущность театрального искусства – его основные элементы. Обсуждение предстоящего спектакля недопустимо.

2. Разбор самого спектакля – после посещения его спустя день-два.

Прения

Л. Я. Гуревич просит докладчицу подробнее рассмотреть метод беседы после спектакля.

Н. П. Федорова. В беседе после спектакля хочется всегда больше остановиться на работе данного театра, тогда как в предварительной беседе обычно речь идет о театре вообще, о его задачах, о его особом, специфическом воздействии, о его месте среди иных искусств.

В. Г. Сахновский. Не вдаваясь в критику метода докладчицы, Василий Григорьевич считает, что такие предварительные или последующие беседы вредны сами по себе. Они, ничего не давая зрителю, в то же время лишают его всякой непосредственности, заставляют подходить к спектаклю с какой-то заранее составленной меркой, обращать внимание на то, что внушено «руководителем» беседы. Василий Григорьевич говорит на основании собственного опыта в бывшем университете Шанявского[1324]. Он убедился, что подобное руководство зрителем не только бесполезно, но и глубоко вредно. Когда в свое время Энгель[1325] перед каждою симфонией Чайковского читал лекцию о ней, говоря, что в таком-то месте будет слышаться журчание ручейка, в таком-то шум, и т. п., то он этим лишь портил восприятие симфоний. На популярных лекциях допустимо лишь толкование чисто формальных моментов, но отнюдь не раскрытие каких-то сущностей, которые весьма спорны и допускают всевозможные толкования. Учить театру, как букварю, нельзя.

М. Д. Прыгунов не согласен с мнением Сахновского. Объяснять и руководить нужно и полезно. Вопрос идет лишь о методе. Уже сама техническая часть театра дает для таких объяснений богатый материал. Каждая группа задает свои вопросы согласно профессиям и степени культурности. Рабочие обычно больше интересуются практическими вопросами: сколько получает Собинов и т. п. Средние интеллигенты спрашивают, куда же пойдет театр. Модистки спрашивают, сколько лет Гельцер[1326], всегда ли она танцует с Тихомировым[1327] и т. п.

Н. Л. Бродский выражает сожаление, что докладчица никак не зафиксировала те вопросы, которые задавались ей ее слушателями, и не представила более конкретного материала. Без этого доклад не имеет научной ценности, между тем как он мог быть очень ценным именно с научной точки зрения. Вопрос, затронутый Сахновским, очень важен в социологическом отношении. Как довести массового читателя до усвоения поэзии Пастернака или Брюсова?[1328] Как довести такого зрителя до понимания различных оттенков театрального мастерства? Делать это между тем нужно.

Л. Я. Гуревич считает, что опасения, высказанные Сахновским, уместны лишь по отношению к совершенно непосредственному зрителю. Между тем такого зрителя нет, особенно в той среде, которую имеет в виду докладчица. Во всяком случае, беседы после спектакля, безусловно, очень полезны.

Н. П. Федорова. Отвечая на возражения, докладчица указала, что большинство присутствующих, по-видимому, не в курсе той работы, о которой она говорила в своем докладе. Рационализм Энгеля давно изжит. Мы бережем эмоцию. В беседе перед спектаклем всегда темою берется именно формальная сторона театра. Никаких апперцепций зрителю никто не навязывает. Если это и делают иные руководители, то как факт, безусловно заслуживающий порицания. Конечно, очень жаль, что не удалось стенографически зафиксировать всех бесед, но, к сожалению, это стоит слишком дорого. Протоколы же малоинтересны, ибо передают вопросы, задаваемые зрителем, лишь в общих чертах, тогда как интересна иногда самая форма вопроса.

Основной вопрос: нужно ли поднимать рядового зрителя до более высокого уровня и развивать в нем сознательное отношение к театру? Безусловно да, но делать это надо осторожно.

Н. Л. Бродский закрывает заседание, указав, что желательно поскорее выработать форму анкетного листа для зрителя. Такие анкеты явились бы ценным материалом для научной разработки темы о современном театральном зрителе.

А. В. Трояновский и Ю. В. Недзвецкий. Зритель спектакля «Шторм» [1329] в театре им. МГСПС [1330]

(Доклады Театрально-исследовательской мастерской Теасекции ГАХН)

Тезисы. Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 32. Л. 1–4. Прения. Там же. Л. 1–1 об.

I. Анкетное обследование

1. Проведенная анкета дает возможность установить отношение зрителя к спектаклю в целом и к отдельным элементам лишь в общем виде.

2. Материал анкеты детализирует самоотчет зрителей на обороте анкеты. Но он не имеет строго систематического характера.

3. В основу обработки анкет был положен учет ответов как по каждому отдельному вопросу, так и перекрестный учет биографических и специальных вопросов. Самоотчет систематизирован по тематическому признаку.

4. Учет биографических вопросов в общем виде дает представление о коллективе, заполнившем анкеты.

5. Учет специальных вопросов устанавливает отзыв о спектакле указанного коллектива в целом.

6. Отношение зрителя к спектаклю в целом – положительное (97,6 % положительных отзывов). Больших колебаний в оценке спектакля отдельными группами не замечается. В самоотчете спектакль признается особенно желательным для чисто рабочей аудитории.

7. Пьеса расценивается несколько ниже, чем спектакль в целом (92,9 % положительных отзывов). Наряду с большинством положительных отзывов встречаются указания на несколько устаревшую тему, неверную обрисовку некоторых персонажей и «махаевщину»[1331].

8. Еще ниже расценка игры актеров (85 % положительных отзывов). Как основные недостатки указываются утрировка и неверная трактовка ролей.

9. Наиболее неудачным оказалось материальное оформление представления (51,5 % положительных отзывов). Основной недостаток – однообразность декорационной установки.

10. Популярность «Шторма» может быть объяснена актуальностью темы и вполне удовлетворяющим зрителя оформлением ее.

11. Материалы анкетного однодневника (8 мая 1926 г.) подтверждают и самоотчетом, и цифровым материалом неслучайность выводов данного анкетного обследования. (По анкетному однодневнику «Шторм» получил: положительных отзывов – 120; отрицательных – 15; коэффициент – 76 %.)

II. Учет реакций зрителя

1. Запись реакций зрителей дает возможность установить реакцию зрительного зала как на отдельный момент представления (общее количество 414), так и на более крупные куски представления, а также на проходные детали его.

2. Для удобства исследования представление разбито на 16 кусков по признаку определенной социальной тематики, которые совпадают для «Шторма»

а) с жанровыми отрывками;

б) иногда и с отдельной картиной.

3. Преобладающими реакциями на спектакле «Шторм» являются:

тишина – 64 %, смех – 20,7 %, напряженная тишина – 7,9 %.

1. Общий коэффициент представления – 29,8 %.

2. Движение количественного отношения разного рода реакций из одного куска в другой устанавливает факт неравномерного распределения в социальных кусках трех основных реакций: тишины, смеха и напряженной тишины.

3. Смех преобладает главным образом в первом квартале.

4. Напряженная тишина в общем вырастает к концу, достигая наибольшего количества в куске 12.

5. Рассеянность (2,7 %) в общем вырастает к середине представления, что объясняется затянутостью и малой четкостью массовых сцен (кусок 9).

6. Многообразие положительных реакций указывает на активность восприятия представления.

7. Композиционно представление вполне удовлетворительно. Чередование кусков и смена «жанров» правильны, что влечет за собой малую утомляемость зрителя.

8. Интенсивность восприятия отдельных отрывков находится в прямой зависимости от формального выполнения.

9. Выводы записи реакций не противоречат выводам анкетного материала.

Прения

А. М. Родионов отмечает, что театральный зал дает много реакций, не описанных докладчиками. «Тишина», «шум», «смех» не дают возможности учесть реальное состояние зрительного зала; кроме того, не уяснено, какой характер имеют голоса публики, беседовавшей друг с другом по поводу слышанного или о чем-либо другом. Следовало бы сказать, в каком отношении находится число лиц, не давших анкетных листов, к тем, кто заполнил их.

А. А. Фортунатов высказал мысль, что, только орудуя большими числами, можно сказать о точности выводов.

П. М. Якобсон высказал пожелание о том, что необходимо иметь большее количество регистраторов, чем двое, так как, как видно из доклада, имели место расхождения в фиксации реакций зрительного зала; желательно учитывать реакции по партеру и галерке; необходимо применять метод сравнения полученных анкет к другим спектаклям. Фотографирование зрительного зала усилило бы картину состояний зрительного зала.

А. К. Шнейдер[1332] усомнился в достаточной ценности проделанной работы, в которой не учтено то обстоятельство, что взрослый зритель, разнящийся от детей, обычно вовне выражающих свои эмоции, переживающий свои настроения в себе, не покрывает внешними проявлениями, записанными в театре им. МГСПС, своих подлинных настроений и своего подлинного отношения к пьесе; ограниченное количество регистраторов дает не описание целого театрального зала, а только отдельных частей, отдельных групп, к тому же истолковываемых довольно субъективно обоими докладчиками.

В. А. Филиппов отметил, что ценный опыт, проделанный докладчиками, кладет прочный фундамент в деле изучения современного зрителя, но что необходимо продолжить его, уточняя описание: так, из докладов неясно, как относится зритель к спектаклю – задерживается в антрактах, спешит к новому акту, сразу аплодирует и т. д.; ничего не сказано о направлении реакций – откуда раздавался смех: сверху, снизу. Не учтена также роль критики, могущая предопределить известное отношение зрителя к спектаклю.

Н. Л. Бродский усомнился в возможности путем наблюдения двух лиц вносить в графу реакций целого зрительного зала такие моменты, как «испуг» и другие психические состояния, требующие особых приемов наблюдения; было бы рискованно соглашаться с выводами доклада, что спектакль «Шторм» принимается всеми социальными группами, так как единство положения зрителей в годы военного коммунизма объединяет их реакции. Ведь в докладе указаны разные группы – и рабочие, и служащие, и безработные, и учащиеся, люди с разным образованием, разного возраста, следовательно, дифференцированный социально зрительный зал никоим образом не дает права рассматривать его как однородный коллектив, прошедший одну и ту же политическую дорогу.

В заключение председатель комиссии <Бродский Н. Л.> указал, что только комбинированное описание всеми выработанными и отмеченными в практике и печати опытами изучения зрителя подвинет вперед дело учета интересов зрительного зала.

А. А. Фортунатов. Деревенский зритель

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 32. Л. 6.

1. Доклад построен на данных пятилетней работы в деревнях Малоярославецкого уезда Калужской губернии 1-й опытной станции по Народному образованию НКПроса. Район наблюдения – около тридцати деревень. Время работы 1920–25 годы.

2. Характеристика района: малоплодородная почва, сильно развитые отхожие промыслы, кустарное ткачество. В период военного коммунизма – усиленные поездки на московские рынки и на Украину.

3. Характер работы, в процессе которой производились наблюдения:

а) работа подвижного театра 1-й опытной станции (театр для народа);

б) театральные постановки постоянно работающего Угодско-заводского кружка;

в) постановки трех театральных кружков деревенской молодежи в разных селениях района.

4. Способы наблюдения деревенского зрителя: наблюдатели среди зрителей, фиксация реплик, фиксация отзывов в антрактах; беседы в читальнях после спектаклей, письменные отзывы зрителей (в школе рабочей молодежи). Фиксация воспоминаний о постановках, виденных 2–3 года тому назад. Как добавочный материал – впечатления от московских театров во время экскурсии в Москву некоторых крестьян, постоянных зрителей спектаклей обследуемого района.

5. Данные наблюдения: как общее правило – предпочтение героических трагедий и комедий классического репертуара перед пьесами бытовыми и агитационными.

6. Максимальный успех пьес: «Борис Годунов» Пушкина, «Проделки Скапена» Мольера, «Овечий источник» Лопе де Вега и старинной оперетки «Мельник – колдун, обманщик и сват».

7. Меткая оценка игры отдельных исполнителей.

8. Повышенный интерес к красоте постановок.

9. Внутри изучаемого района – разделение на два подрайона, с неодинаковыми вкусами: в селе Угодский завод с прилегающими деревнями – относительно большее сочувствие к бытовым пьесам и социальным драмам; села Белкино и Белоусово с прилегающими деревнями – решительно не симпатизируют быту на сцене. (Пример постановки «Гибели «Надежды»[1333], имевшей большой успех в первом подрайоне и решительно провалившейся во 2-м.) Попытки нахождения связи этого различия вкусов в бытовых условиях.

10. Постоянное изменение вкусов за 5 лет работы:

а) первоначально – решительное предпочтение комедии перед драмой (боязнь трагического), позднее – заметное тяготение к трагическому;

б) в 1920 г. – резко враждебное отношение части деревни к социально-революционным мотивам, позднее – сочувствие революционным мотивам в классических трагедиях («Рюи Блаз» Гюго, «Овечий источник» Лопе де Вега) и некоторых современных драмах («Овод»)[1334].

11. Значительные требования, предъявляемые к художественности пьес и добросовестности их разучивания: решительное отвержение художественно-недоброкачественного репертуара.

12. Индивидуальные силуэты зрителей-крестьян.

Н. Л. Бродский. Зритель «Ревизора» в театре Мейерхольда [1335] – см. в Документах к главе 3

Театрально-исследовательская Мастерская [1336] : «Опыт характеристики рабочего зрителя»

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 32. Л. 26.

1. Рабочего зрителя как определенного коллектива с четко выраженными требованиями к зрелищу как к культурному учреждению не существует. В силу ряда местных условий слагаются отдельные группы рабочего зрителя, имеющие определенную физиономию (например, рабочий зритель в районном театре Дворца им. Ленина, в центральных театрах и в цирке).

2. В районном театре (Дворец им. Ленина) мы имеем рабочего зрителя с малой теа-культурностью, почти не посещающего центральные театры. Здесь имеется явно выраженное тяготение к своему театру. Центральные театры как бы стоят на втором плане. Отмечается тяготение к малым зрелищным формам в ущерб большой. В отношении драматургических жанров – повышенный интерес к трагедии и мелодраме и пониженный к драме и комедии. Большого интереса к современной пьесе не отмечается.

3. Рабочий зритель в центральных театрах имеет тяготение как к театрам с революционным содержанием (им. Мейерхольда, им. МГСПС, Революции), так и к наиболее популярным академическим театрам (МХАТ 1-й, ГАБТ[1337], Малый). Прочие социальные группы в выборе театров более последовательны, отдавая предпочтение или левым театрам (учащиеся), или академическим (служащие).

4. По отношению к зрелищным жанрам рабочий зритель проявляет большую неустойчивость. Тогда как группа служащих везде отдает предпочтение драматическому театру и опере, рабочие в оперных театрах отдают предпочтение опере, в драматических – драматическому театру, и в цирке – цирку.

5. Распределение рабочего по различным зрелищам неравномерно. В оперных театрах рабочих 6,5 %, в драматических 10 %, и в цирке 20 % (по материалам анкетирования).

6. Тяготение рабочего к цирку нельзя считать случайным. И по расценке мест, и по нахождению в центре города цирк не имеет преимущества перед театром. Очевидно, цирк в большей степени, чем прочие зрелища, отвечает запросам рабочего. Среди прочих групп циркового зрителя рабочий является наиболее специфической его частью, принимая почти безоговорочно все виды циркового искусства.

7. Сравнивая интересы рабочих и служащих в цирке, мы видим, что рабочие отдают предпочтение более примитивным номерам: простым по форме, рассчитанным на поверхностный смех разговорным номерам (антре, шутки и т. п.), номерам, связанным с «опасностью» для жизни (воздушные полеты, полет из-под купола и т. п.), а также номерам, отличающимся известной зрелищностью (слоны и т. п.). Служащие отдают предпочтение более сложным и тонким по форме номерам (каламбур, работа на проволоке, жонглеры, лошади и т. п.).

8. В заключение следует отметить, что рабочий зритель не имеет каких-либо общих отличительных особенностей. Существенным его признаком является низкая культурность, как общая, так и по линии знакомства со зрелищем. В этом отношении он мало отличается от низового служащего во Дворце им. Ленина и от прочих малокультурных групп циркового зрителя.

9. В дальнейшем необходимо детализировать работу по изучению зрителя, разбивая его на ряд групп по образованию, политической грамотности и возрасту. Сравнение установленных групп между собой и с подобными группами учащихся и служащих поможет уяснить отдельные особенности в отношении рабочего к зрелищу и их предпосылки.

В. Г. Сахновский. Компоненты спектакля

Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 18. Л. 83.

1. Восприятие спектакля возможно как воздействие нерасчлененных компонентов, данных в сжатом комплексе.

2. Составляя суждение о спектакле, воспринимающий определяет значение и содержание происходящего. Для этого он элементирует целое на составляющие его группы.

3. Единое действие современного спектакля создается взаимодействием пяти компонентов: актера, автора, режиссера, декоратора и зрителя.

4. Спектакль, протекающий во временной последовательности, требует от воспринимающего одновременного восприятия действия, располагающегося в пространстве.

5. Умея распознавать состав формы спектакля, т. е. элементы, из которых состоит целое, и умея понимать творческий процесс в театре, зритель раскроет значение художественного образа спектакля и вправе будет установить для себя его смысл.

Н. Л. Бродский. Театральный зритель нового времени [1338]

Тезисы. Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 41. Л. 19–20.

Прения. Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 32. Л. 8.

1. Различие реакций зрителя обусловлено социальной средой, питающей эстетические, идейные вкусы театрального зрителя.

2. Театральное зрелище действует с разной силой в разных социальных средах.

3. О единстве типа реакций зрителя можно говорить при условии или совпадения с интересами социальной группы тематики зрелища и сценического оформления, или антитезы между тем и другим.

4. Анализ неизданных и печатных материалов (анкет, писем), дающих право высказать вышеизложенные положения.

Прения

А. А. Бахрушин указывает, что в докладе нет ничего о новом зрителе. Надо выяснить реакцию зрителя сегодняшнего дня. В театре МГСПС на спектакле «Мятеж»[1339] можно было наблюдать этого нового зрителя.

Н. Л. Бродский сообщает, что следующий доклад будет о спектакле «Власть». Там получилось следующее – анкетные записи противоречат тем записям на спектакле, которые сделаны присутствующим на спектакле обследователем.

А. М. Родионов. Н. Л. Бродский предлагает несколько индивидуальных записей вместо массового анкетного механизма. Я думаю, что оба материала не адекватны. При анкетном способе важно количество. Важно также, сколько зрителей принадлежит <той или иной> социальной группе. Выяснить это мне не представляется возможным. В этом смысле больше дадут индивидуальные записи. Но для установки потребности данного времени индивидуальные оценки спектакля дадут очень мало. Я тоже был на «Мятеже». Зрелище захватывающее и увлекательное, я забыл, что нахожусь в зрительном зале, а многие были недовольны спектаклем. Надо взять для изучения ряд зрительных залов. Тематика нынешнего спектакля другая, чем тематика старого театра. Социальная проблема заменила тематику интриги. Восприятие этой проблемы сложнее. Современный зритель не может дать той тонкости, которую дает Поливанов. Одна индивидуальная блестящая оценка подавит все, что может получиться от записи реакций всего зрительного зала.

А. И. Кондратьев. Материал, взятый вами, вполне подтверждает ваши выводы. Я не согласен только с одним: что зритель является одним из компонентов спектакля. Правда, вы берете для доклада не эту тему. Это ваше побочное утверждение. Но на это существует и другая точка зрения, которая говорит, что зритель не является элементом спектакля. Зритель двулик:

1) с одной стороны, он влияет на актера (здесь об этом влиянии необходимо получить свидетельство актеров);

2) с другой – спектакль влияет на него, и потому надо изучать реакции зрителей.

Беда в том, что зритель всегда случаен, тот, кто пришел в театр, тот и зритель. Можно утверждать, что зритель «Контрабандистов»[1340] пришел не как зритель. Этот зритель заранее не принял спектакля.

В. Е. Беклемишева[1341]. Можно утверждать, что реакции зрителей неодинаковы и что реакции зависят от конституции того или иного зрителя. В этом смысле изучить зрительный зал очень трудно, почти невозможно. Надо знать, кто смотрит, чтобы получить точные сведения о том, почему он так реагирует. Кроме определенной социальной группировки, к которой принадлежит тот или иной зритель, он имеет еще свой психический облик. У меня были наблюдения над подростками-зрителями. Можно было уловить, что мальчикам-подросткам больше нравилась комедия как форма спектакля, а у девочек было тяготение к драме. Думаю, что случайная публика зрительного зала чрезвычайно затрудняет изучение зрителя.

В. П. Дитиненко[1342]. Материалом для изучения зрителя могут быть еще письма зрителей к актерам. У М. А. Чехова очень много писем о «Гамлете»[1343]. Письма эти будут мною обработаны для доклада в ГАХНе.

А. П. Петровский[1344]. Вопрос о зрителе очень сложный и многосторонний. Доклад только частью коснулся этого вопроса. Этот вопрос сводится к оценке эмоционального восприятия зрителя. В восприятии спектакля есть два момента: непосредственное восприятие и то, что будет зритель говорить потом, через несколько дней, это не всегда совпадает. Индивидуальная запись не дает всего. Пример: спектакль с Дузе, на котором плакали тысячи глаз, а Гершензон не плачет. Аплодисменты тоже еще ничего не говорят.

Для меня решающим является непосредственное восприятие спектакля. Запись за зрителем <многое> дает, но не все. Не все зрители воспринимают в одинаковых условиях (партер и галерка). Рейнгардт[1345] устроил для всех очень удобные кресла. О силе непосредственного впечатления можно судить по выступлениям в суде Плевако[1346]. Под влиянием его речи присяжные заседатели обычно оправдывали, а потом хватались за голову.

Зритель – слагаемое спектакля. Настоящий спектакль бывает только при зрителе. Зритель всегда влияет на актера. Количество зрителей влияет на игру, на темп спектакля. Под влиянием полного зрительного зала темп комедии ускоряется, в драме, наоборот, темп замедляется. Артисты тоже бывают разные и разно реагируют на то, что идет от зрительного зала. Театр всегда ориентируется на воображаемого зрителя.

Есть социальный заказ. За десять лет мы видели судьбу многих театров. Охлаждение к театру Мейерхольда ясно. Сейчас я работаю в районном театре. Наш зритель хочет принимать участие в спектакле. Важен также вопрос о подготовке зрителя к театру. Анкета и индивидуальная запись нам очень мало дадут. Самый важный момент – запись всего того, что происходит на сцене и в зрительном зале на спектакле (количество зрителей, игра актеров, реакция зрителей).

А. М. Родионов. Может ли спектакль быть без зрителей? Первый контролирующий зритель – режиссер. Если зрителя нет, то я его воображаю даже на репетициях. Актер делает подмену, т. к. всегда думает о зрителе. Актер – явление социальное.

Н. Л. Бродский. Метод, предлагаемый А. П. Петровским, очень ценен, но он еще невозможен. Необходим комбинированный метод. Фиксируя спектакль, необходимо дать тематику спектакля. Из 2-х <способов>, анкета или индивидуальная запись, – я считаю более важной индивидуальную запись. Необходимо только взять людей разных социальных групп и разных конституций. Каждый театр должен изучать своего зрителя.

И. Максимов [1347] и Л. Самодур [1348] . Зритель «Власти» в Пролеткульте [1349]

Тезисы. Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 41. Л. 15. Прения. Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 22. Л. 263.

1. Зритель изучен двумя методами: записью непосредственных реакций и анкетным опросом. Запись и анкеты друг друга дополняют и контролируют.

2. Запись реакций показывает, что в целом «Власть» воспринимается малоактивно, преобладают реакции тишины, слабого смеха и рассеянности.

3. Высокая общая оценка «Власти» в анкете при общем низком тонусе непосредственной реакции позволяет сделать вывод, что успех представление имеет за счет содержания пьесы.

Прения

Н. П. Кашин[1350] просит разъяснения относительно техники исчисления коэффициентов при разработке анкетных данных.

А. И. Кондратьев спрашивает относительно способов согласования разновременных записей, т. к. учет зрителя был произведен по нескольким спектаклям.

Н. Л. Бродский останавливается на общих выводах, которые имеют противоречие – неуспех спектакля со стороны восприятия зрителя (реакции), в то время как анкеты и кассовые данные говорят другое. Поэтому необходимо закрепить мысль о том, что изучение зрителя должно идти комбинированным путем.

В дальнейшем Н. Л. Бродский отмечает спорность [методо]логии, доказывая это на анализе реакций в связи с тематикой пьесы, различая одновременно типы зрителей, в частности, психологическую сторону.

Н. Д. Волков говорит о методологической стороне сообщений. Докладчики, оперируя убедительными доводами, приходят к неубедительным выводам. Значительность и ценность спектакля, несмотря на эстетические недостатки, в той глубокой содержательности тематики, которой насыщена пьеса. Затем Н. Д. Волков останавливается на игре актеров и приемах режиссера. Поэтому статистические данные и выводы нуждаются в дополнении каким-то другим порядком.

А. И. Кондратьев, присоединяясь к мнению Н. Л. Бродского и Н. Д. Волкова, также критикует доклады с методологической стороны, которая еще ждет своего исследователя, несмотря на ценность предварительных работ докладчика.

И.[В.] Максимов, отвечая Н. Л. Бродскому, говорит о реакции зрителя (смех) в связи с тематикой пьесы. Затем он отмечает трудность учета отдельных элементов спектакля, подтверждая это на примере описания игры актеров.

Н. Л. Бродский говорит, что данные доклады еще и еще раз заостряют вопрос на методологической стороне изучения зрителя, причем материалы предварительной разработки являются, несомненно, ценными.

К главе 8. Тезисы докладов и стенограммы их обсуждений. 1927

П. А. Марков. Социальный заказ

Протокол № 4 закрытого заседания подсекции Современного театра 6 декабря 1926. Протоколы № 1–9 заседаний комиссии Современного театра Театральной секции и материалы к ним. 30 сентября 1926 г. – 16 мая 1927 // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 30. Тезисы – л. 11–11 об.

Прения по докладу. Протокол № 5 заседания комиссии Современного театра Театральной секции 10 января 1927 // Там же. Л. 12–12 об., 9.

Тезисы

1. Понятие «социального заказа» является одним из главнейших регуляторов современной театральной жизни, и, поскольку оно встречает различные толкования <и> употребляется в различных смыслах, оно нуждается в раскрытии и ближайшем определении.

2. В понятие социального заказа включаются понятия «формально-политического» заказа, с одной стороны, собственно «государственно-социального» заказа, с другой, и, наконец, заказа зрителя – с третьей.

3. «Формально-политический» заказ, формулируемый преимущественно цензурными органами, определяет театральную жизнь без учета сложности современной обстановки и без учета места театра в общей жизни страны. Он является односторонним, учитывая преимущественно агитационно-пропагандистское значение театра. Вполне закономерный государственный контроль он заменяет узкой рецептурой.

4. Государственно-социальный заказ исходит из твердого учета роли искусства и театра в общей жизни страны. Задачи театра, выражающиеся в возбуждении жизненной энергии и в зрителе, и в осознании проблем текущей современности, выполняются особенными художественными приемами и предполагают наличие в зрителе достаточного внутреннего опыта, помогающего ему воспринять и «чистое» искусство, и «психологический» театр, и «публицистическую» драму, и т. д. Общая экономика жизни страны, имеющей в своем распоряжении ряд мощных средств агитации и пропаганды, обязана учитывать их наличие при определении роли театра – места театра среди газеты, книги, лекции, всей текущей жизни и т. д. Результаты художественного воздействия длительны и отлагаются во внутреннем опыте зрителя.

5. Государственно-социальный заказ, исходя из природы театра, предполагает, что театр должен не столько сценически разрешать вопросы (в плане публицистической драмы), сколько ставить их и подводить зрителя к выводам через возбужденные сценическими событиями сострадание, ужас и т. д. Таким образом, «внутренний опыт» и сознание зрителя, который уже воспринял многое в качестве «предпосылок», требует их развертывания на сцене, а не повторения. С другой стороны, может представиться социально важной постановка героических и классических вещей, которые в годы мещанских опасностей будут поддерживать сознание зрителя на том высоком духовном уровне, который требуется современной эпохой. «Мещанство» формы спектакля снижает и разлагает сознание зрителя, хотя бы эта форма была связана с современным содержанием.

6. Современная сложность театральной залы не дает возможности говорить о зрителе вообще: мы имеем дело с различными, не только социальными, но и психологическими группировками зрителей – в зависимости от сложности той обстановки, в которой совершалось их развитие.

7. Театр принужден считаться с каждым из трех заказов: с формально-политическим заказом, поскольку он находит отражение в театральной политике; с государственным, поскольку театр хочет выполнять свое общественное назначение; с заказом зрителя, поскольку он находится в материальной от зрителя зависимости.

8. Три перечисленных типа «заказа» между собой зачастую не совпадают, театр принужден лавировать и примирять их между собой. Таким образом художественная воля театра стеснена, и он не может выполнять свободно свое социальное назначение.

9. Эпоха национализации театра давала больше всего возможности театру выполнять государственно-социальный заказ, поскольку цензурная политика той эпохи отличалась большей свободой и на театр не давили те группы зрителей, от которых сейчас театр материально зависит и вкусы которых он принужден преодолевать ради выполнения своего социального назначения.

10. При осознании государственно-социального заказа приходится иметь в виду, с одной стороны, социальное положение зрителя, с другой – психологическую установку, с которой он приходит в театр и которая является результатом внутреннего опыта прошлых лет. Следовательно, приходится говорить о различных культурных группировках.

11. Понятие «массового театра», театра для масс, является сейчас фикцией, так как каждый из театров все более и более принужден ориентироваться на различные по культурности слои общества. Поскольку он удовлетворяет прогрессивному, культурному и политическому росту отдельных слоев – он в значительной мере выполняет государственно-социальный заказ.

12. Невозможно требовать от театра общей физиономии. Сейчас не может быть единого театра современности, а могут быть только современные театры. Театральная политика требует временного расслоения театров. Советская интеллигенция, комсомол, крестьянство имеют право на свой театр, который твердо учитывает их культурный уровень, их запросы и находит им соответствующие художественные формы. Учет запросов не может означать подчинение мещанским вкусам, которыми, к сожалению, заражены различные слои зрителя.

Умное ведение театра должно ориентироваться на художественное оформление внутренних запросов зрителя и преодоление его мещанских вкусов. Как сказано выше, «мещанство формы» означает «мещанство содержания» и внутренне разлагает зрителя, что особенно опасно по отношению к зрителю, еще культурно окончательно не развитому. Естественно, что наиболее вредный театр – театр для нэповской публики, которая имеет возможность материально значительно влиять на театр.

13. Если театру удастся преодолеть натиск мещанских групп, с одной стороны, и одностороннее пон[иман]ие формально-политического заказа – с другой, то театр, выполняя свое прогрессивно-социальное назначение, одновременно получит новые толчки для своего дальнейшего художественного развертывания, которое сейчас идет замедленным темпом.

14. Театр должен стать общественным фактором – он станет им тогда, когда найдет художественные приемы делиться своим внутренним опытом со зрителем.

Прения

И. А. Новиков говорит, что, по-видимому, мы присутствуем теперь при попытках сдвинуть вопрос о цензуре. При СНК[1351] имеется комиссия, которая разрабатывает и этот вопрос. Всюду можно заметить общую всем точку зрения. Надо избавиться от капризов цензуры и создать приемлемое для обеих сторон положение.

Доклад Маркова ставит этот вопрос очень остроумно и глубоко. Само разделение заказа на три вида, которое очень удачно можно заменить такими названиями: заказ партийный, советский и заказ самой жизни. Самое понятие «социальный заказ» надо разъяснить, чтобы оно не вызвало недоразумений. Надо подвергнуть анализу вопрос о появлении значительных художественных произведений – к какому социальному слою принадлежат драматурги. Надо отметить, что пока новые социальные слои еще не дали значительных произведений. «Цемент» Гладкова[1352], признанный крупнейшим произведением, – произведение довольно слабое. Большинство драматургов принадлежат слою интеллигенции. Положение драматурга, ощущающего все три заказа, сложно. От первого заказа он стонет, но второй заказ, мимо которого он не хочет пройти, да и нельзя пройти, он хочет выявить из своего угла, со своей точки зрения – так, как он видит действительность.

Доклад должен рассматриваться как некоторый практический шаг, как выявление мнения коллектива. Это может быть оформлено и в виде статьи, или в виде доклада в соответственном учреждении.

Н. Л. Бродский считает, что мысли, выраженные тут, могли послужить тараном для продвижения вопроса о цензуре. Но едва ли можно выступать от имени Театральной секции, так как такое выступление может быть признано неуместным и несвоевременным.

Н. А. Попов считает, что действительно было бы рано выступать с этим докладом от имени секции, но доклад очень интересен тем, что показывает на тот заказ, который исходит от российского зрителя. Если взять сводку тех сведений и запросов, которые исходят от зрителя, то получается очень интересная картина. Запрос не только в отношении самих пьес, но и оформления, которое должно быть реалистическим. Зритель требует мелодраму, которая может действовать сюжетом, драматургией. Так, «Цемент» не производил впечатления, поскольку там выкинут драматургический элемент. Самое название доклада «Социальный заказ» очень удачно, то есть оно вообще характеризует театральную действительность, так как театр всегда работал на заказ, показателем которого является касса.

Н. Д. Волков говорит, что Марков теоретически допускает одну ошибку: социальный заказ существует вообще в одной форме – это заказ зрителя. Для этого надо исходить из статистики. Другие заказы – это не заказы, а регулятивные принципы в истолковании заказа зрителя. В понятии социального заказа надо провести дифференциацию. Заказ в театре всегда был, его показывает касса. Очень интересно проследить истолкование социального заказа цензурными органами на «Любови Яровой»[1353], как при этом меняется текст. Театральная секция должна изучать материалы по социальному заказу, чтобы дать в результате научно обоснованный доклад для представления соответствующим органам.

В. Э. Мориц указывает, что нельзя согласиться с разделением заказа на три вида, поскольку заказ предполагает заказывающего, а репертком не заказывает. Социально-политический заказ следует отнести к государственному заказу. Социальный заказ – это заказ зрителя. Театр очутился между зрительным залом и реперткомом[1354]. Верно отмечено в докладе, что мы имеем дело с различными культурными группами, с различными вкусами и потребностями, а не с одной недифференцированной зрительной массой.

Марков говорит не только о социальном заказе, но и о том, как театр должен регулировать идущий от зрителя заказ, чтобы не быть захлестнутым мещанством. Он говорит, что театр должен действовать, но это уже воля театра, а не социального заказа.

И. А. Новиков в дополнение <к сказанному ранее> говорит, что данный вопрос весьма важен для судеб театра. Правильно в докладе самое разделение на три вида заказа. Ориентация тезисов на беспартийную массу. Что касается возможности связи с драматургическими обществами, то это необходимо осуществить.

Н. Л. Бродский считает, что в тезисах есть неувязка. Искусство всегда агитационно. Получается впечатление, что Павел Александрович солидаризируется с точкой зрения государственного регулирования. Наиболее пугающе его заявление о мещанстве формы. Раз говорится о культурных группировках, то, может быть, для нового зрителя те формы, которые для нас выветрились, будут эстетически каноничны? Какие группы являются мещанскими? Мещанство эстетических вкусов и мещанство культурных навыков – два различных понятия.

П. А. Марков говорит, что может признать, что у него неточны формулировки, но ни от одной мысли он не отказывается. Вопрос социального заказа – это вопрос театральной политики. Сейчас очень полезно обо всех этих вопросах говорить. Теперь ясно, что зритель, как и читатель, не удовлетворяется тем театром и той литературой, которые есть. Самое главное, что выяснилось, – это разочарование в том агитационном пропагандистском театре, которого требует репертком.

Надо говорить о трех видах заказа. Речь идет о том, что формально социальный заказ государственных учреждений, заказ Главреперткома себя изживает. Но можно ли запросы отдельных зрителей называть государственно-социальным заказом? Нет, речь идет о том, чтобы государство, учитывая все моменты и запросы, мудро направляло театральную политику. Театр начинает уже группировать вокруг себя определенного зрителя, и вопрос теперь в том, как с точки зрения государства направлять пути театров. Это будет утопия – говорить о построении театра для массы вообще. Формально политический и государственный заказ не совпадают. Надо Театральной секции как-то организованно взяться за это дело, поскольку этот вопрос должен быть поставлен на особом совещании при Главполитпросвете[1355]. Надо также войти в контакт с соответственными учреждениями. Было бы хорошо внести в Главполитпросвет тезисы.

Вопрос теперь ставится о судьбах театра. Надо внести в тезисы, если они будут признаны подходящими, соответствующие поправки. Надо подготовить и соответствующий материал. Самое страшное, что есть в театре, – мещанство формы, которое прикрывает мещанство содержания. Не надо думать, что мелодрама ведет к мещанству – это неверно. Она как форма может быть могучим действием в современности. Мещанство – это «Любовь Яровая», где под предлогом значительного содержания показываются не живые люди, а шаблоны. Опасность театральной политики реперткома в том, что она учитывает только мнимую современность содержания и не учитывает формы, в которой это содержание подносится. В совещание при Главполитпросвете надо внести еще вопрос о театральной критике.

Н. Семенова. Революционные сдвиги в современном театре

Совместное заседание комиссий Революционного театра и Современного театра Театральной секции. Протоколы заседаний комиссии Революционного театра. Протокол № 6 от 27 января 1927 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 28. Л. 18–18 об. Прения по докладу // Там же. Л. 16, 16 об., 17.

Председатель А. М. Родионов. Ученый секретарь Н. П. Кашин.

Присутствовали: П. А. Марков, Н. Л. Бродский, Н. Д. Волков, А. А. Бахрушин, И. М. Клейнер, Л. П. Гроссман, А. И. Кондратьев, П. М. Якобсон, И. А. Новиков, С. А. Поляков.

(Оценка дается в общем республиканском масштабе с выдвижением в средней провинции.)

Объективные предпосылки

1. Исключительная художественная некультурность массового зрителя. Отсюда – косность, консерватизм и отсутствие самостоятельных критериев во вкусах, оценках и требованиях к театру.

2. Преимущественная некультурность, косность и социальная безответственность старых актерских кадров.

3. Громоздкость системы (по линии профсоюзной) движения и выдвижения художественных кадров.

4. Самоокупаемость театра. Зависимость от кассы при отсутствии сильных хозяйственников (красных администраторов и директоров).

5. Слабость всей нашей организационной системы в области художественного производства (отсутствие четкости в руководстве, пестрая принадлежность театров, кассовый подход к театрам и т. д.) и отсутствие надлежащего кадра ответственных руководителей художественной работой.

6. Отсутствие твердых положений единой театральной политики и строго объективных критериев для оценки театра как определенного вида искусства и социального фактора.

Революционные сдвиги за 9 лет и на сегодня

7. Наше революционное «наличие»:

а) в области содержания – очень медленно развивающаяся, скудная по количеству и формально очень неопределенная драматургия;

б) буйное развитие и рост формальных достижений на театре, новая плеяда режиссеров;

в) отсутствие органического слияния между советской драматургией и новой театральной формой.

В итоге – носителем революционного является по преимуществу форма.

8. Основные группы, движущие театр:

а) новаторы, сконцентрированные в столицах;

б) подражатели новому, по преимуществу молодежь, разбросанная (хотя и очень неравномерно) по всей Республике;

в) огромное большинство – старые режиссеры и руководители театров, не выходящие за пределы полученной ими когда-то школы.

9. Основной упор и двигатель революционного театра: условный театр, левый фронт (во главе с т. Мейерхольдом).

10. Основные революционные сдвиги:

а) достижения «левого» театра в столице;

б) крупнейшие сдвиги (по следам левого театра) в национальных республиках (Украина);

в) крепкий рост формального опыта почти во всех крупных рабочих клубах;

г) постепенное завоевание провинциального зрителя советской пьесой;

д) рост художественной требовательности;

е) проникновение (на отдельные участки) в провинцию достижений левого театра.

Очередные задачи:

11. Выработка единой театральной политики, непосредственно связанной с революционными задачами нашего дня.

12. Выработка строго научных предпосылок театра как зрелища.

Вопросы по докладу Н. Семеновой

По заслушании доклада по предложению председателя докладчику были поставлены вопросы по докладу.

Н. Л. Бродский ставит вопрос, имеются ли точные статистические данные о количестве постановок тех или иных пьес.

Н. Д. Волков. Учтено ли влияние гастрольных поездок московских театров?

А. М. Родионов. Можно ли установить очаги революционного улучшения театра в провинции?

И. М. Клейнер. Учтены ли театры национальных меньшинств?

И. А. Новиков. Учтен ли крестьянский театр? На чем основано (есть ли цифровые данные) утверждение докладчицы о том, что рабочий актив и молодежь предпочитают так называемый «левый», условный театр?

В ответах докладчик отметил, что статистический материал вообще имеется. Например, наибольшее количество раз прошел «Воздушный пирог»[1356] (24 раза). Такие пьесы, как «Девушка с веселыми глазами»[1357], идут раза 4–5. Конечно, количество постановок зависит от того, как <постановка> подана.

По вопросу о влиянии гастрольных поездок московских театров провинциальные города можно разделить на две группы. Есть города, не имеющие настоящего театра, и гастроли московских театров удовлетворяют запросы зрителя, но не возбуждают вопроса о создании постоянного театра. В городах, имеющих свои труппы, гастроли московских театров оказывают большое влияние на развитие актерской массы.

Очаги наибольшего революционного улучшения театра наблюдаются в городах промышленной области. Точного ответа на этот вопрос дать невозможно, так как все зависит от различных условий.

Театры национальных меньшинств учтены, но они отличаются друг от друга по характеру своей революционности. Так, революционность азербайджанского театра заключается в борьбе с темными бытовыми явлениями, традициями и религиозными суевериями. Еврейский революционный театр имеется только в Москве и Минске (Белоруссия)[1358]. На Украине еврейский театр базируется на мещанском зрителе и никакой революционностью не отличается.

Что касается деревенского театра, то в докладе речь идет о профессиональном театре, которым деревня совершенно не обслуживается. Могут быть только случайные постановки, вроде тех, которые организованы Домом Поленова[1359], – так называемые «театральные передвижки». Но после таких постановок крестьяне уже не ходят на свои самодеятельные спектакли, и потому пока решено таких передвижек не создавать.

Прения

Н. Л. Бродский указывает на недоумения, вызываемые докладом. Почему революционным театром считается уездный театр, возникший в буржуазной среде упадочного периода? Почему думают, что именно этот театр нужен пролетариату, между тем как старый малорусский театр имеет успех даже в среде ленинградских рабочих? Какие данные имеются для утверждения, что форма условно-театрального примитива является наиболее революционной? Почему Мейерхольд считается наиболее революционным режиссером, между тем как он является самым консервативным постановщиком, не давшим в последующей деятельности ничего нового сравнительно с первыми его попытками, доказательства чего можно найти в книге Мейерхольда «О театре»[1360], которую давно следовало подвергнуть изучению. Высоко показательно, по мнению оппонента, возмущение Демьяна Бедного против Мейерхольда[1361]. Далее, оппонент полагает, что нет никаких оснований утверждать, что именно пролетарский молодняк идет за театром Мейерхольда. Следовало бы выяснить, какой молодняк идет за театром Мейерхольда, каково его происхождение. Точно так же нет оснований утверждать, будто форма «обозрения» является наиболее необходимой пролетариату. Нельзя предлагать ему рафинированной духовной пищи? И было бы величайшим преступлением против крестьянства, если бы были запрещены профессиональные театральные передвижки.

Оппонент недоумевает, почему считается наиболее художественной, наиболее соответственной требованиям пролетариата, а потому и более желанной для него не постановка «Леса» по образцам Малого театра, а постановка «Леса» Мейерхольда?[1362] Увлечение всем новым потому только, что это новое, не есть еще признак революционности.

В заключение оппонент высказывает мысль, что сдвиги, которые докладчик считает революционными, в действительности таковыми не являются, так как они представляют из себя порождение феодально-аристократической и буржуазной эпох.

И. М. Клейнер считает доклад чрезвычайно ценным, так как он основан на фактическом материале, который, правда, еще далеко не разработан. Театральной секции следовало бы, по мнению оппонента, обратить внимание на этот доклад, так как он поможет установить связь с ГПП (Главполитпросветом. – В. Г.) по коллективному изучению указанного фактического материала. Желательно, чтобы ГПП представил работникам Театральной секции имеющийся у него материал, хотя бы по первым шести пунктам доклада. В результате разработки этого материала мог бы явиться к 10-летию октябрьской революции сборник статей о театральной провинции.

И. А. Новиков говорил о несовпадении революции в искусстве с революцией в жизни и указал на известную резолюцию ЦК ВКП(б) по вопросу о литературе[1363], где указывается, что партия сохраняет, так сказать, нейтралитет в вопросе о художественной форме. Наши разговоры о том, какие театральные формы являются наиболее или наименее революционными, еще преждевременны и будут решены самой жизнью. Но все же И. А. Новиков не согласен с мнением Н. Л. Бродского, что некоторые театральные формы, порожденные буржуазной эпохой, не могут быть революционными и не нужны пролетариату. Этот вопрос требует тщательной проработки и величайшей осторожности в театральной политике. Что же касается так называемых «ревю», то являясь, конечно, невысокой формой драматургии, они, тем не менее, представляют собою первые попытки оформления современности. Нельзя сразу требовать появления более или менее совершенной драматической пьесы, оформляющей современность.

П. А. Марков указал на очень хитрое построение доклада, в котором докладчик, рассказав ряд объективных вещей, в то же время скрыл свое отношение к этим вещам. Оппонент упрекает докладчика в том, что он не раскрывает формулы, что такое «революционная форма», не выясняет, что же такое этот «революционный театр» и этот «революционный сдвиг». Можно ли, например, считать проникновение современной пьесы в провинциальный театр явлением прогрессивным и потому желательным? Всегда ли социально полезна «революционная форма? П. А. Марков дает ответ отрицательный, так как часто революционизация формы является социально вредной. Эпизодность пьес еще не есть признак революционности, так как это только период накопления материала.

По мнению оппонента, всем докладам настоятельно требуется определение того, что является действительно революционным в театре, и это определение особенно настоятельно необходимо в настоящее время, когда мы подходим к новой перегруппировке театров.

А. М. Родионов указывает на ценность доклада в том отношении, что дается колоссальный материал, характеризующий театральную провинцию, общее впечатление от которой получается очень пессимистичным. Оппонент возражает предшествующему оратору, который, по его мнению, более говорил о художественности, чем о революционности. В заключение А. М. Родионов так же высказывает пожелание о привлечении имеющегося в ГПП материала к изучению силами театральной секции.

Н. Семенова в заключительном слове возражает против мысли о какой-то «хитрости» в построении доклада, целью которого было по возможности дать объективную информацию о состоянии театральной провинции. Что же касается субъективного мнения, то докладчик не считал его особенно ценным и интересным, а потому и не высказывал.

Относительно условного театра приходится сказать, что в плане революционных сдвигов он, несомненно, является действующей силой. Успех малорусского театра объясняется тем, что это легкое зрелище; ничего контрреволюционного в нем не заключается. «Обозрение» вовсе не представляется требованием пролетариата, так как оно, несомненно, явилось в периоде накопления материала. Резолюция о литературной политике, вероятно, найдет себе параллель в резолюции о политике театральной, так как никто не возьмется судить о том, какая форма театра является наиболее революционной. На вопрос, что можно считать революционным театром, докладчик дает следующий ответ: таким театром можно считать тот, который будет содействовать поступательному движению пролетариата. Поэтому в различные эпохи, как, например, в настоящее время, когда нависла угроза войны, или в эпоху мирного строительства, или в эпоху военного коммунизма революционными будут самые разнообразные формы театра, которые подходят к этой эпохе и не нужны в другое время.

В. Г. Сахновский. Режиссерский текст спектакля (Режиссерский экземпляр пьесы)

Протоколы № 1–14 заседаний п/секции Теории театра Театральной секции и материалы к ним. 30 сентября 1926 – 9 июля 1927 г. Протокол № 10 от 3 февраля 1927 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 26. Тезисы – л. 30. Прения по докладу // Там же. Л. 27, 27 об., 28.

Тезисы

Режиссерский текст – это прочтение театральных иероглифов в драматическом произведении.

Театральная природа не совпадает с природой словесной в том же драматическом произведении.

Каждый режиссерский текст есть вариация театральной темы драматического произведения.

Режиссерский экземпляр – это партитура спектакля.

Творчески созданный спектакль – выдумка, игра фантазии, закрепленный акт воображения многих, и непременно на основе знания средств и сил данного театра, но через волю одного.

Режиссерский текст может быть писаный или неписаный, но это единственный аргумент на право драматурга быть в театре.

Законы театра диктуют режиссеру текст. При необозримом разнообразии методов составления текста специфически театральное присуще всем режиссерам, т. е. есть общая основа режиссерского текста для всех режиссеров.

Научная работа над текстом должна продвигаться по линии изучения режиссерских экземпляров, сравнивая их с текстами драматургов.

Прения

А. А. Бахрушин замечает, что режиссерские экземпляры, о которых говорит Василий Григорьевич, имеются только теперь в театре, раньше этого не было. А в старое время шли пьесы и имели они не менее шумный успех. Такой тщательной работы в то время быть не могло, каждую неделю шли новые пьесы, – например, в Малом театре. Пьесы имели успех и без изменения текста; может быть, это зависело от прекрасных актеров. Спрашивается, чем это объясняется?

И. А. Новиков говорит прежде всего о том медленном чтении, которое употребляется Василием Григорьевичем при чтении пьесы. В лирике этот метод ввел уже Гершензон[1364]. Правда, там вопрос ставится иначе, тут чтение носит скорее механический характер. Спрашивается, а как режиссер определяет, пойдет ли пьеса или нет, – ведь не при помощи метода медленного чтения? Доклад Василия Григорьевича слушается с необычайным интересом, но спрашивается, насколько указанные ступени типичны? То, что говорил Василий Григорьевич о вскрытии театром вариантов пьесы, ужасно, так как все кажется очень субъективным, поскольку режиссер отправляется от отдельного слова. Ведь выходит, что понимание текста зависит от попавшегося слова. Надо ставить вопрос: основное ли это слово и у автора? И счастливая случайность, если режиссер нашел то слово, которое видел автор, ибо именно произведение автора подлежит осуществлению. Признаком правильного понимания является то, нужна ли радикальная передвижка текста или не нужна. Если нужна, то мы имеем неправильное понимание. Может быть, от этого получается вещь интереснее – это зависит от талантливости режиссера. Может быть, получается и хуже. То же самое приходится сказать и о ритме. Если мы имеем художественное произведение, то этот ритм надо угадать, т. е. он закономерен, иначе будет уже новое произведение. Что же касается ремарок, то тут нельзя не согласиться.

Вообще надо сказать, что работа режиссера над автором показана проникновенно. Что касается операций над авторами, то это едва ли законно. Очень хорошо было сказано о подтексте, что это то, что актер скрывает от своего партнера, но что видно зрителю. Автор пишет не для определенного человека, но он пишет определенного человека. Что касается того, что актер не справляется с текстом, то надо сказать, что, если тут будет исправление самого текста, это с точки зрения художественной конструкции пьесы безболезненно пройти не может.

Верно то, что режиссерский экземпляр не совпадает с авторским. Это разные вещи. Но требуется, чтобы в режиссерском экземпляре были те основные линии, которые имеются в драматическом произведении. Поскольку мы имеем дело с живым произведением искусства, оно должно быть раскрыто так, как оно есть.

Доклад вносит очень много ясности. Все замечания сводятся к известным ограничениям в произвольности прочтения текста. Но вообще режиссер волен, конечно, производить любые опыты как художник, и тут уже его будет судить зритель.

Н. Д. Волков указывает, что Василий Григорьевич сделал доклад на такую острую тему, и это очень хорошо. Это важно во всех смыслах. Мы до сих пор мыслили себе режиссера как некую техническую фигуру. Пора раскрыть это заблуждение.

В докладе есть текст и подтекст. Можно, конечно, полемизировать с отдельными моментами. Так, например, в отношении того, что текст раскрывается, когда идут от одного слова. Наряду с этим типом режиссерского мышления есть и другие типы видения. Мейерхольд видит, должно быть, иначе. Вопрос этот неразрешим на нашем заседании. Василий Григорьевич давал нам не только доклад, но анкету – доклад местами прорастал теоретическими положениями, которые имеют ценность. Доклад построен на ценности признания того, что режиссер есть самостоятельная фигура в театре. Конфликт между автором и режиссером бывает только в литературные эпохи, в эпохи золотые – автор шел от театра.

А. А. Бахрушин говорит, что раньше пьесы ставились не так тщательно и хорошо, и тем не менее в театре было хорошо. Тогда все ставилось на актерском театре – режиссер только расставлял мебель. Надо учесть и то, что у нас, конечно, существеннее не соблюдение ремарок, а совпадение понимания режиссера и автора в какой-то существенной теме. Автор не скучен тогда, когда режиссер его просветляет.

П. М. Якобсон говорит, что доклад Василия Григорьевича необходимо приветствовать за его предметность. Доклад шире названия – показано творчество режиссера вообще. Очень хорошо, что Василий Григорьевич шел методом описания. Встает вопрос, можно ли считать указанный в конкретных ступенях путь режиссера типичным для всякого режиссера? Мы встретимся, несомненно, и с другими типами подхода режиссера к тексту, которые объясняются особенностями их душевной структуры, как тот или иной вид памяти, воображения и т. д. Но все эти замечания незначительны.

В. А. Филиппов говорит, что, конечно, мы имеем тут дело с признанием личного творчества Василия Григорьевича: мы имеем автопризнание. Очень любопытно, что Василий Григорьевич идет от слова. Актер всегда идет от слова…

Возникают сомнения по поводу изменения текста, как было указано в примере. Ведь в театре появляется дублер. Я помню случай, когда два актера играли разно и в отношении текста. Но это случается очень редко, значит, кто-то должен следовать тексту другого. Верно, что в драматическом произведении заключается очень много, но ведь может быть спектакль, со всей полнотой воспроизводящий драматурга.

В. Г. Сахновский, отвечая оппонентам, говорит:

Я хотел бы подчеркнуть основное, из чего я исходил. Я хотел идти методом описания, и притом правдивого. Была у меня мысль, что, как бы ни различны были приемы подступа к тексту, что-то основное есть у всех режиссеров. Каждый будет апперцепировать что-то другое, что явится для него толчком, но ступени будут те же.

А. А. Бахрушину можно ответить так: режиссерский экземпляр, конечно, не всегда писанный. В разные периоды разных стилей театров он имел, может быть, иной характер. То, что прежде ставили быстрее, объясняется тем, что тогда был другой стиль и школа. Режиссер, может быть, слышал тогда тон спектакля лучше, чем теперь его слышат. Театр в целом изменился. Может быть, и режиссеры не будут нужны в таком виде со временем. Может быть, потребуется иной режиссер, когда зрительный зал будет требовать менее скрупулезное исполнение.

О примере из «Лира»[1365] – мне открылась повторяющаяся деталь в образах. Может быть, декоративно я оформил бы этот момент, но главное не это, а то, что я видел такие детали рассыпанными во всей пьесе.

Возражая И. А. Новикову (о методах первичного чтения), Василий Григорьевич напоминает, что чтение индивидуально. Вначале оно механическое, но вообще многие рекомендуют делать это и актерам – как обычный прием. Что же касается вскрытия варианта в пьесе, то ошибки нет, если художник становится на известную точку зрения. Он все-таки показывает всю пьесу. Очень печально, если бездарный режиссер показывает пьесу с поверхности, но ведь талантливый показывает и ее глубину. Василий Григорьевич указывает, что он говорил о постижении в таком чтении автора до конца. Это ведь стремление театра найти ритм автора. Режиссер меняет в тексте то, что связано с темпом (пропуск в тексте. – В. Г.). Перед ним определенные люди, определенные актеры. И. А. Новиков говорит: не ставьте тогда пьесы. Театр не может этого сделать.

Должен ли режиссерский экземпляр совпадать с авторским? Конечно, никогда внешне, но в сути своей совпадает. И. А. Новиков говорит, что надо ограничить произвол режиссера и надо при этом проверять себя текстом. Это всегда делается.

Возражая Н. Д. Волкову, Василий Григорьевич замечает, что Волков многое пояснил, что он не договорил.

Отвечая на вопрос П. М. Якобсона, хочет ли он строить теорию, Василий Григорьевич сообщает, что он строить теорию не предполагает, но на основе такого опыта теорию строить надо.

Возражая В. А. Филиппову, Сахновский отвечает, что он идет в отношении языка не от одного персонажа, а от языка всей пьесы. Что касается вопроса о дублере, он идет по определенному подтексту, иначе не будет связи. Ему же представляется возможность проявлять свою выразительность в указанных пределах.

Н. Д. Волков. Театральная критика

Протокол № 7 заседания комиссии Современного театра совместно с п/секцией Теории Театральной секции ГАХН 17 февраля 1927 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 30. Л. 17–17 об.

Н. Д. Волков сообщает, что он собирается говорить о советской театральной критике. Современная критика оторвана от критики довоенной и персонально, и по существу. Видоизменился облик театральной печати. Раньше не было журналов ведомственного характера. Театральные отделы были в толстых журналах. Сохранился наиболее печальный тип, старик журналов – журналы при программах.

Театральные отделы в советской печати – не более 40–60 строк. В довоенной критике были также моменты отрицательные, но важно выделить положительные моменты: огромную содержательность, художественность письма – все это позволяет читать эти статьи, реконструировать и общественную атмосферу, и театр. Театральная критика не была тогда оторвана от западной.

Советская театральная критика имеет свою историю. До 1918 года не было советской критики, поскольку выходили еще старые театральные журналы. В 1919 году начали выходить новые журналы, которые были достаточно разносторонними. Это было до нэпа. В начале нэпа появились некоторые журналы, похожие на журналы довоенного типа.

В 1922 году возник первый журнал при театре[1366]. В 1924 году закрылись все частные театральные журналы ввиду Декрета о запрещении печатания в журналах объявлений[1367]. Единственный журнал, который не погиб, – это «Жизнь искусства»[1368]. Возникли театральные отделы в большой прессе. Большая критическая статья выродилась в рецензентскую заметку. Раньше освещали театральный сезон один-два критика, теперь же для каждого спектакля новый критик. Теперь умерщвляется индивидуальность критика, поскольку требуется, чтоб критик отвечал бы точке зрения редакций.

Критика делается сейчас не профессией, а дополнительным заработком. Театральная критика не культивируется вообще. Мы и приходим в силу этого к падению авторитета театрального критика. Нужно переоценить западную критику и старую довоенную критику. Необходимо добиваться создания театроведческого журнала для театральной науки, для критики же – перестройки театральных отделов газет.

Обсуждение доклада

П. С. Коган говорит, что совещание о театральной критике будет безответно на многие ожидания Н. Д. Волкова. Но на совещании будет поставлен вопрос о том, чтоб критика приводила читателя к тому, что должен давать театр. Речь идет не столько относительно художественного мастерства, сколько в освещении пьес как таковых с точки зрения идеологии. Доклад Николая Дмитриевича очень ценен с точки зрения того, каким должен быть критик, но он оставил в стороне вопрос о том, какова роль критики в общественной жизни, роль критики для воспитания зрителя, роль критики для приближения актера к современному театру.

Верно, что критика стала ведомственной. Что такое критика – она свободная профессия или некоторая функция правительства?

Н. Д. Волков указывает, что тема «критик и зритель» должна быть разобрана отдельно. Сложность вопроса <в том>, что от имени революции говорят разные вещи. Есть два вида театральной критики:

1. политические деятели, которые фиксируют общественное отношение к предмету и

2. критик, который показывает художественный предмет.

П. А. Марков. Вопрос о театральной критике в нашей современности очень сложен. О свободной критике можно только мечтать. Чем брала довоенная критика – личным авторитетом. Что сейчас требует общественность от критики – визу на то, пошло ли общество на этом фронте вперед.

Критики, которые эстетически вредны, не имеют политического веса. Критики-политики неавторитетны эстетически. В этом основное противоречие, из которого не видно выхода.

В результате получается только личный взгляд известного общественного деятеля. Все это связано со лжемарксизмом, который губит критику. Театральная критика не учитывает путей и ходов художественного воздействия на зрителя. Театральная критика сводится на нет, с ней не считаются ни актер, ни театр, ни зритель. Это сводит общественное дело театральной критики на нет.

Критике нужен конкретный анализ вот данного явления, что обозначает такой-то образ. И через анализ художественной стороны надо идти к освещению других сторон.

Зритель, читатель, потребитель перерос современную театральную критику. Рецензии превращаются в реляции. Может быть, следует помещать две рецензии. Нужен театроведческий журнал. Странно то, что нет кадра театральных критиков и картина почти безвыходна.

Л. Я. Гуревич указывает, что критика и публицистика есть вещи разные. Пусть публицистика занимает свое место, а критика свое. Театральная критика как творчество особо одаренных специалистов пусть займет свое место.

В. В. Яковлев указывает, что та острота положения, какую отметил Марков, относится к газетной критике. В журналах публицистика и критика разграничиваются. Если бы газеты могли освещать спектакли в двух планах, положение было бы лучше.

В. В. Сахновский отмечает, что даже для крупного актера вроде М. Чехова существует надобность, чтобы о нем писали. Художник не получает того, что он хочет получить. Надо отметить, что статьи газетные и раньше и не были целиком об искусстве театра. Те статьи в толстых журналах шли. Театр требует настоящей художественной критики.

П. С. Коган указывает, что то, что говорил Марков, приводит к безнадежности, выход же должен же быть найден.

Л. Я. Гуревич указывает на то, что нужны две рецензии. Это разделение почти невозможное, т. к. всякий публицист будет разбирать пьесу. Настоящая критика может быть только одна. Она должна обнимать все. Задача в том, чтобы сделать театр действенной силой. Всякое искусство агитационно. С практической стороны дело обстоит так, что если понимающие люди не будут заниматься этим, то этим будет заниматься кто-нибудь <другой>. Вмешательство настоящей критики невозможно. Каждая критика делается ведомственной, так как этот вопрос где-то обсуждается.

И. А. Новиков указывает, что верно, что каждое искусство тенденциозно в хорошем смысле слова. Театральная критика есть искусство слова, и поэтому она тенденциозна. Теперь у нас в современности проблема об искусстве и власти.

Н. Д. Волков в заключительном слове отмечает, что пока дело театральной критики не будет признано делом органическим, не будет настоящей критики. До сих пор разъясняют идеологию в театре. А надо разъяснять эмоции, которые возбуждает театр. Также нужен некоторый индивидуализм в критике.

Л. А. Субботин. Деревенский театр

Протоколы заседаний комиссии Революционного театра.

Заседание 19 апреля 1927 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 28. Л. 24, 24 об., 25.

Обсуждение доклада Л. А. Субботина // Там же. Л. 22–22 об.

Специального «изучения» и учета – «с анкетами» – работы деревенского театра до сих пор не было. Приходится оперировать выборочными данными и пользовать главным образом опыт полуторагодовой работы по редакции журнала «Деревенский театр» и последний год работы Поленовского дома.

1. Деревенский театр сейчас – массовое явление. Это самодеятельный театр – десятки тысяч деревенских драматургов, работающих главным образом при избах-читальнях. ¾ изб-читален ведут театральную работу. Деревенский театр – один из простейших методов культурного (а иногда и политического) воспитания масс. Через драмкружок к самообразовательной работе, к общественной деятельности, а часто и в комсомол – вот путь кружковца, а значит, и путь деревенского театра.

2. Сеть деревенского театра значительна: по РСФСР – 16–20 тыс[яч] драмкружков, по СССР – 25–30 тыс[яч]. Сеть выравнивается, растет.

3. Вопрос о театральных помещениях, сценическом оборудовании и инвентаре сейчас, когда растут художественные запросы крестьянства, – особо острый вопрос.

4. Исполнители, «артисты» деревенского театра на 75–80 % – передовая молодежь и в значительной степени – комсомол. 15–20 % – взрослое население (женщин 20–25 %). В сценическом отношении масса деревенских артистов совершенно слаба. Нет знакомства с навыками. Недостаточная общая культурность мешает как следует понять сценический образ и как надо его передать. Но одновременно несомненно, что драмработа развивает исполнителя и постепенно он разворачивается.

5. Состав руководителей пестрый. Кадр руководителей довольно постоянен. Места и сами руководители жалуются на свою недостаточную подготовленность. Места начинают говорить об инструкторах по деревенскому театру.

6. В той же связи с ростом художественных запросов вопрос о средствах встает как один из основных. До сего времени деревенский театр был «дойной коровой». Доят все, а помогать никто не помогает. Необходимо кружку иметь средства на улучшение качества работы. Целесообразно создание волостных фондов. Средний сбор 20–15 (местами 10–5) рублей. Общий годовой бюджет деревенского театра по самому скромному подсчету – миллион рублей.

7. Репертуар в деревенском театре, так же как и в городском, – самое больное место. Из 400 пьес, выпущенных в адрес деревенской сцены, хороших просто нет. Около 10 % удовлетворительных, только потому что пока нет лучших. По темам репертуар чрезвычайно беден, однообразен. Преобладает голая, непродуманная, назойливая агитка. Мало-мальски художественных сценических пьес очень немного. Деревенский зритель по должному и оценивает этот репертуар. «Надоели агитки», – общий голос, крик, вопль. Нужна бытовая, продуманная, художественная пьеса, и не только на деревенскую тему, а в значительной мере и не на деревенскую. Авторы, работающие в адрес деревенской сцены, посредственны и мало, а то и вовсе не знают деревню. Лучший автор работает на город, здесь у него и знаний, и заработка больше.

8. Характерной особенностью деревенского театра является его самодеятельное творчество. На местах <идет> массовое производство пьес, которые чаще всего там, на местах, и ставятся. На конкурс «Бедноты[1369] было прислано около 4000 – преимущественно из деревни. В редакцию журнала «Деревенский театр» – около 1000 только от деревенского начинающего автора. 15 % этих начинающих авторов таковы, что им имеет смысл продолжать свою работу. 1 % – годных к печати. Из пьес, напечатанных в журнале «Дерев[енский] театр», 5 % принадлежат начинающим деревенским авторам (напечатанным впервые – рукописи, из числа присланных в редакцию).

9. Контингент обслуживаемых численно весьма значителен. По РСФСР 20–30 миллионов зрителей в год. Зрителей до 30 лет – 80 %. Старше – 15–20 %. Особенно охочий зритель – женщина.

10. Отношение крестьянства к театру в массе весьма положительное. Сейчас деревенский зритель значительно вырос и активен – критикует, ставит требования. В массе работы со зрителем не ведут. Новая работа только начинается, и то лишь кое-где.

11. Организационные формы разнообразны. Твердо проведен основной принцип – «драмкружок – кружок избы-читальни». Организационная связь кружков по волости пока слаба. Сейчас лишь начинается такая увязка работы через волостные конференции по художественной работе.

12. Содержание работы драмкружка по преимуществу – репетиции. Последнее время кружки кое-где начинают внерепетиционную работу – проработку журнала «Деревенский театр», студийные занятия в простейшей их форме – разыгрывания шарад и литературные чтения с разбором.

По формам главенствует пьеса. Новые городские клубные формы только сейчас приходят в деревню. Так, сейчас наблюдается местами частичная тяга к «Живой газете»[1370]. Главная причина тяги: «новенькое». Часто на клубные формы идут, нахалтурившись с пьесой. «Живая газета» вносит разнообразие и при удачном проведении дает ряд новинок, внешне развязывает. Все же несомненно, что это явление для деревни более временное, нежели оно оказалось для города. Чисто агитационная, поверхностная форма «живой газеты» в основе противоречит психике и требованиям деревенского зрителя.

13. Качество работы в массе слабое – все препятствует быстрому качественному подъему: и слабый репертуар, и недостаточно подготовленный руководитель, и невозможные технические условия. Все же несомненный сдвиг здесь есть. Кружки переходят к продуманной, внимательной подготовке спектакля. Требования зрителей к тому побуждают. Здесь переход от одной-двух репетиций к пяти-шести, а местами и восьми-десяти репетициям, здесь беседа о пьесе и «разбор типов». Здесь учет зрительских интересов – мнений зрителей и выравнивание по ним своей работы.

14. Руководство деревенским театром на местах и в центре – недостаточное. Несомненно, что сейчас, когда собирается внимание к театру вообще, оно будет и должно быть в значительной мере обращено и на деревенский театр. Практически сейчас руководство идет по трем основным линиям: 1) через сеть политпросветов, 2) через Поленовский дом и 3) через журнал «Деревенский театр».

15. Основы для руководства через политпросветы дали три наиболее значительных совещания: 1) Первое всероссийское совещание по художественной п/п работе (декабрь [19]25 г.); 2) Всесоюзное совещание по культурно-просветительной работе среди деревенской молодежи (ноябрь [19]26 г.) и 3) работа художественной секции 1-го Всероссийского съезда избачей (март [19]27 г.)[1371].

16. Поленовский дом ведет общее руководство, устанавливает связь с местами, прорабатывает методологические руководства в помощь руководителям и кружководам. Дом ведет опытно-показательную проработку различных видов и форм художественной работы, в том числе и театральной. Через метод наглядного инструктажа Дом демонстрирует основные приемы работы над той или иной формой. Аудитория Дома – деревенщики, п/п работники, рабфаковцы и вузовцы, связанные с деревней, красноармейцы, ходоки, школьные деревенские работники.

17. Главным способом руководства является ежемесячный журнал «Деревенский театр». Журнал существует один год восемь месяцев. Вышел 21 номер. Тираж журнала – 10 000 экз. Журнал второе полугодие работает по подробно проработанному плану. В журнале 18 основных разделов (с п/отделами – 22). Журнал давно перерос свое название. Он обслуживает все виды и формы художественной, кружковой и некружковой работы. При журнале выпускается ежемесячная библиотека «Деревенский театр» – это художественный материал для работы кружков. Вышло 8 выпусков, в них 5 пьес, вечеринки, чтец-декламатор, живая газета, песенник, летняя гулянка. Библиотека также выпускается по определенному проработанному плану. Журнал ведет воспитательную работу с начинающими деревенскими драматургами. Просмотрено около 900 пьес. Каждому автору пишется письмо, где раскрываются основные недостатки работы и даются советы. В журнале есть отдел «Как писать пьесы». Оценка журнала кружками положительная.

18. Деревенский театр, существуя пока что без должного внимания, руководства и помощи, все же ведет огромную воспитательную работу. Сейчас наблюдается здоровый кризис – он есть следствие разрыва между ростом художественных запросов крестьянства и недостаточными художественными возможностями. При должном содействии деревенский театр станет могучим орудием в руках партии и рабочего класса.

Первоочередные практические мероприятия сводятся примерно к следующему: 1) нужен постоянный фонд для премирования художественных и политически ценных пьес, 2) нужен институт инструкторов по деревенскому театру и 3) нужна переподготовка руководителей деревенских драматургов.

Обсуждение доклада

Н. А. Попов задал вопросы докладчику: 1) Есть ли влияние деревенского театра на личность, не создает ли он малограмотных актеров, не создает ли он группы бродячих актеров. 2) Нет ли тяготения к романтике, к мелодраме, к иностранным пьесам. 3) Есть ли возможность усилить драматургию установлением агентуры и оплаты авторского гонорара. 4) Почему ничего не сказано о музыке? 5) Нет ли среди руководителей в деревенском театре актеров-профессионалов?

В. А. Филиппов предложил вопросы: 1) какие авторы из классиков наиболее часто ставятся. 2) Какое количество актов требуются в идеале для пьес деревенского театра и какие обычно встречаются. 3) В какой доле текст пьесы воспроизводится точно, в какой доле наблюдаются отступления и нет ли чистой импровизации.

А. А. Бахрушин заметил, что в настоящее время издается много пьес для деревенского театра <и помимо> журнала «Деревенский театр». Все ли эти пьесы ставятся или они только издаются? Ставилась ли, например, пьеса «Коровий суд»?[1372]

А. М. Родионов спрашивает: 1) Какие кружки существовали долго, в какой местности они находятся. 2) Принимает ли <участие> в работах по крестьянскому театру Союз крестьянских писателей?[1373]

На эти вопросы докладчик дал следующие ответы:

Л. Субботин. Отрицательное влияние на личность сказывается: среди молодежи встречаются лица, которые сыграли раз или два в театре и считают себя уже актерами и мало заботятся о дальнейшем своем развитии и ученье. Но такого рода явления скоропроходящи, так как подобных актеров скоро перестают смотреть, ими не интересуются и они сами собой исчезают. Бродячих трупп безусловно нет, есть только единицы, да и то, скорее, это гармонисты, певцы.

В деревенском театре романтике нет места. Это наблюдается не только в долго существующих кружках в кустарных районах. Быт оказывает свое сильное влияние, и замечается большая тяга на бытовую пьесу. Но это не изгоняет окончательно и романтику.

Организация сбора авторского гонорара представляет большие затруднения, но во всяком случае это обстоятельство вредит развитию драматургии.

Что касается музыки, то ее очень любят.

Актеры-профессионалы не являются обычно руководителями драмкружков, и поэтому биржа не разгружается.

Из прежних писателей наиболее часто ставятся Чехов, Шпажинский[1374], Писемский[1375].

Идеальное количество актов для деревенского театра – три.

К тексту относятся внимательно, хотя он иногда и подвергается переработке. Чистой импровизации нет.

Союз крестьянских писателей ничего не делает, ничего не сделает и ничего не может сделать для деревенского театра.

На вопрос В. А. Филиппова, какие практические мероприятия могли бы содействовать урегулированию дела деревенского театра, докладчик дал такой ответ:

1. Создание премиального репертуарного фонда.

2. Создание кадра инструкторов по деревенскому театру.

3. Переподготовка инструкторов по деревенскому театру.

4. Организация деревенской полоски в актеатрах для деревенских ходоков с целью передачи таким путем деревенской культуры.

5. Расширение журнала «Деревенский театр».

Прения по докладу П. А. Маркова «Сценическое оформление современных пьес»

Тезисы доклада П. А. Маркова не отысканы.

Протоколы № 1–9 заседаний комиссии Современного театра Театральной секции и материалы к ним. 30 сентября 1926 г. – 16 мая 1927 г. Протокол заседания комиссии 16 мая 1927 // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 30. Л. 19–19 об.

М. Д. Прыгунов отмечает, что в области сценического оформления господствовал в этом году штамп: обязательные два этажа, телефон, вращающаяся сцена. Штамп и трафарет были в последнее время не только в персонажах, но и в декорациях.

Н. А. Попов указывает на то, что характерно, что драматурги просят драматургический материал по технике французской мелодрамы. Сейчас нет драматургического творчества, а есть продукция. Мы встречаемся в буквальном смысле с макулатурой. Автор занят погоней за сюжетом, зритель требует сюжета. Рабкоры на совещании в одном клубе требовали «жизненности». Зритель воспринимает актера, а не обстановку и оформление. Режиссеры берут курс на то, чтоб заставить кричать об их постановке. Всюду суетность, а не работа. Считаются не столько со зрителем, сколько с теми, кто о постановках пишет. Касса диктует пути театральной жизни. Точки зрения П. А. Маркова очень глубокие, но театры идут не этим путем. «Любовь Яровая» как произведение ничего не стоит, и если отбросить <яркие> «словечки», то и содержания не останется.

Н. Д. Волков говорит, что вопросы, поставленные П. А. Марковым, очень сложны. По существу, это философия театра, размышление об основах драматургии и театра. Представляется, что современная драматургия идет в лучших образцах по пути изображения отдельного человека в жизни эпохи. Жизнь отдельного человека должна заставить увидеть эпоху. Реализм представляется в духе толстовских героев, т. е. Платон Каратаев[1376] и другие герои заставляют нас чувствовать эпоху. Конечно, мы сейчас встречаемся с ремеслом в области драматургии. Нужно идти к драматургии органической, с миропониманием. Современные драматурги пишут пьесы без миропонимания и, кроме того, не знают, что такое театр. П. А. Марков предлагает идти по пути субъективизма в изображении эпохи. Вопрос в самом понятии субъективизма – его надо сперва установить. Нельзя согласиться с П. А. Марковым, что из того, что беллетристика чувствует эпоху, можно превращать ее в драму. Получается инсценированный роман без театропонимания. «Ревизор» Мейерхольда вызвал большие споры потому, что там утверждалось право художника на искренность. Кризис наших драматургов есть кризис неимения того, что надо вынести на сцену.

Н. Л. Бродский указывает, что по П. А. Маркову выходит, что автор дает маску, а режиссеры все оформляют реалистически. А следует сказать наоборот: режиссер оформляет все условно, а драматург пытается писать реалистически. Несомненно, Гоголь – величайший реалист, но он оперировал и гиперболизмами, и условностями. Все это лежит в основе подлинного художественного реализма. Вертящиеся сцены представляются как раз условностью. Кризис театра в другом: в том, что драматурги стремятся быть художниками-реалистами, но в силу различных условий этого добиться не могут. Драматургия станет художественной, когда станет классической. Почему привлекает шаблонная пьеса «Любовь Яровая»? Привлекает трагический конфликт человека. Причина успеха «Дней Турбиных» в том, что там даны налитые правдоподобием живые лица. Драматургии и театру надо отказаться от шаблонов и штампов и идти к органическому творчеству.

П. М. Якобсон указывает, что проблемы, поднятые Марковым, потому сложны для обсуждения, что неясно, что вкладывает он в понятие «реализм» и другие понятия. Ввиду этого надо как-то идти по пути указания содержания этих понятий. Эта предварительная работа поможет плодотворности в дальнейшем обсуждении.

С. А. Марголин указывает на то, что мы встречаемся сейчас со многими разновидностями реализма, но это идет уже не от драматурга, а от театра, от его интерпретации. Театр мало ценит драматурга, он для театра материал. Содержание, которое идет со сцены, – это не содержание пьесы драматурга, а то, что хочет дать театр. «Ревизор» у Мейерхольда романтический спектакль, а в другом театре – натуралистический. Театр идет по пути реализма, но реализм многолик.

В. Г. Сахновский считает, что постановка вопроса П. А. Марковым очень плодотворна. Критика не касается этих тем. Театр должен слышать эти соображения, но с разрешением проблем нельзя согласиться. Нельзя так непосредственно связывать режиссера и драматурга. Как можно, смотря на театральные постановки, не думать, какую вариацию театрального порядка дал режиссер. Мы интересуемся не только темой, которая звучит в пьесе, а тем, как театр пытался раскрыть в своих средствах эту тему. Что значит «театральный реализм»? То, что делает Мейерхольд в «Земле дыбом»[1377], представляется мне реализмом, т. е. когда скупыми средствами открывается действительность жизни. Для Островского город Калинов живой, реалистический город. Но вот когда Платон[1378] в «Любови Яровой» строит вращающуюся дачу, то это уже условно, так как там нет никакого утверждения.

Театральное творчество и эволюция его форм вовсе не идет параллельно эволюции драматургического творчества. Поэтому театр должен пройти какую-то стадию в своем творчестве для того, чтобы прийти к новым формам. Так называемое «кривлянье», о котором говорил Бродский, может быть, ведет к открытию в самом театре сценического лиризма и правды.

П. А. Марков в своем заключительном слове говорит о том, что рассуждение велось в том плане, что у драматургов будто бы растет воля изобразить мир, каким они его видят, а у театров растет противоположная воля – изобразить жизнь, как она есть. Это в какой-то мере верно. Театр не хочет прочесть, что сказано в пьесе. Театр хочет отказаться от своего права построения театральной реальности. Театр идет на роль простого чтеца, но выявля[ет] <сущность> именно мир театра. В «Днях Турбиных» театр прочел свою тему, пусть не увидев всего Булгакова. А «Зойкину квартиру»[1379] театр прочел так, как ее официально надо было прочесть, и поэтому эта вещь не волнует.

Театр должен как-то выявлять театральное видение, а под предлогом «соответствия жизни» театр не хочет видеть по-настоящему. Играют натуралистическим штампом. И «Шторм»[1380], и «Любовь Яровая» могли бы оказаться значительнее и трагичнее. В театре надо показывать мир, где происходит место действия. Способы могут быть различны – скупо, как у Мейерхольда, или иначе, как у Станиславского. Даются же одни конструкции. Кризис театра – в отказе от театрального прочтения пьесы.

Л. Я. Гуревич. Новые данные о сценическом творчестве по книге Станиславского

Протоколы заседаний подсекции Психологии сценического творчества…

Заседание 19 мая 1927 // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 27. Л. 25.

Прения по докладу // Там же. Л. 23–23 об.

Тезисы

1. Сценическая деятельность актера изображается К. С. Станиславским как путь к творчеству, начинающийся с простого исполнительства и требующий непрестанного преодоления внутренних препятствий и соблазнов, заложенных в человеческой природе актера. К таким соблазнам надо отнести склонность к подражанию в различных его видах и склонность к тщеславию, к кокетничанью с публикой, к «самопоказыванию».

2. Сценическое возбуждение, вызываемое игрою на публике, создает особое «актерское самочувствие», сопровождающееся «мускульной анархией» или «мускульным напряжением», которые парализуют деятельность высших нервных центров и подавляют творчество.

3. Привычка владеть своим телесным аппаратом и сдерживать внешние проявления психической энергии позволяет актеру усиливать в себе связанные с ролью эмоции и обретать «творческое самочувствие».

4. Наиболее верным путем сценического творчества Станиславский считает путь от постижения внутреннего смысла роли и нахождения эмоционального тона – к внешнему образу ее, но путь от внешнего образа роли является для молодого актера гораздо более доступным.

5. Стимулами творческого процесса являются как впечатления, полученные в период творчества, так и впечатления и настроения, бессознательно хранящиеся в памяти актера и образующие иногда творческое «зерно роли».

6. Необходимость для актера приспособлять ход своего творческого процесса к внешним требованиям, связанным с организацией театрального дела, побуждает Станиславского заострить для себя вопрос о приемах, содействующих произвольному возбуждению в себе «творческого состояния», т. е. о «внутренней технике» актера.

7. Одним из существенных моментов, благоприятствующих «творческому состоянию», является произвольное ослабление мускульной напряженности тела.

8. Произвольная сосредоточенность внимания на какой-либо конкретной задаче является вторым моментом, благоприятствующим творческому состоянию актера на сцене. Она устраняет в нем «актерское самочувствие», создавая внутреннюю независимость от публики, и повышает его художественное воздействие.

9. Третьим моментом, содействующим творческому процессу актера, является произвольная установка им своего внимания на представлениях и образах, связанных с исполняемой пьесой, которые становятся для него как бы новой реальностью, более правдивой, чем сама жизнь, и вызывают в нем волну непосредственных ощущений и чувств.

Прения

Председатель – А. А. Бахрушин.

В. В. Яковлев указывает, что некоторые данные о творчестве актера применимы и к музыкантам. Ему приходилось изучать творчество Чайковского[1381], и оказывается, что Чайковский научил себя приступать к работе независимо от настроения и постепенно, в результате сосредоточения внимания, входил в работу, и получались блестящие куски. Так постепенно в течение дня он приходил к состоянию вдохновения. Правильно подмечена черта о необходимости чувства независимости от публики для творчества. Об этом сообщали и пианисты. Так, они говорили, что, когда они владели собой, они лучше играли, чем при сознании своей зависимости от публики.

Н. А. Попов сообщает, что ему приходилось видеть игру загипнотизированных актеров. Актрисе внушили, что она хорошо знает роль, которую она на самом деле она плохо исполняла, и вот оказалось, что она прекрасно ее выполнила. Имеет значение сознание того, насколько разработана роль.

В. Г. Сахновский ставит вопрос о том, можно ли сказать, что признаки актерского процесса, приведенные Станиславским, общезначимы.

Л. Я. Гуревич сообщает, что такие общечеловеческие явления, как расторможение, наличное в творческом процессе актера, общезначимы. Это новое, что дал Станиславский.

В. Г. Сахновский указывает, что ему приходится видеть работу актеров школы Станиславского. При этом он заметил, что крупные актеры не ставят себе задачу освобождения от напряженности, возможно, эта ступень уже пройдена ими. Как будто самое главное для них – «нажить роль». Для этого им нужно как-то уйти от жизни. Так, Москвин[1382] делает это в очень неудобной для партнера форме: он что-то шепчет, бегает, курит. Качалов[1383] для того, чтобы «нажить роль», смотрит на всех, следит за игрой, пробует на все лады, обдумывая каждый момент. Когда же он находит, однако, какой-то момент связи между кусками, то забывает все моменты обдуманные. Спрашивается, что, сдержанность чувств важна для актера? Качалов шел по пути заглушенности своих чувств в постановке «У царских врат»[1384]. Но это объясняется тем, что у него нет темперамента.

Далее Сахновский сообщает, что ему приходилось в его театральной работе видеть замечательных актеров не школы Станиславского. В существе все актеры (большие) делают одно и то же: они ищут так называемое «зерно роли» – все ищут и подтекст. Освобождение же мышц, может быть, и не занимает такого большого места в плане поставленных ими задач.

Относительно учения Станиславского о значении аффективной памяти его примеры говорят, что это присуще известному типу творчества. К нему принадлежит и сам Станиславский. Станиславский сам не обращается к бессознательному, это сказывается и на его советах. Важно было бы констатировать, каков тип творчества, к которому принадлежит Станиславский. Первая часть книги очень интересна в этом плане. Характерно, что он очень много уделяет внимания тем мелочам и фактам, среди которых он рос. Этот подход к жизни его самого очень характеризует, и так же способы обучения актеров.

Н. А. Попов отмечает, насколько актеры ошибаются в своих суждениях о своей работе. Так, актер Бравич[1385] часто говорил: «Сегодня я хорошо играл», а на самом деле он играл скверно. Николай Александрович сообщает, что ему приходилось играть вместе со Станиславским в «Отелло»[1386], в «Уриэле Акосте»[1387] и никакого подъема в Станиславском он не ощущал, даже в страшных сценах. Станиславский – актер рассудочного типа, и техника его – техника спокойной, рассудочной игры. У Певцова[1388], Ермоловой всего этого не было. Певцов – оргиаст, напряжение мышц огромное, а вместе с тем игра размеренная. Станиславский – актер конкретики, поэтому для того, чтобы играть Отелло, ему захотелось поехать на Крит.

П. А. Марков говорит, что наиболее важный вопрос – это о том, применима ли система Станиславского ко всем актерам. Практика не опровергает его теории. Примеры не доказательны. И если Ермолову, скажем, крючило, то с точки зрения Станиславского это недостаток в эстетическом плане. Самое дорогое для Станиславского – это какая-то внутренняя свобода в творчестве. Станиславский очень любит Сальвини, потому что замечал в нем такую свободу.

Станиславский предъявляет к актерам известные эстетические требования. Конечно, и Москвин, и Качалов – актеры, работающие не только по системе Станиславского. Недостаток Качалова – его декламационность, пафос. Москвин может впасть в неоправданный трюк. Примеры В. Г. Сахновского – не доказательство против системы Станиславского. Хмелев[1389], например, абсолютно не напрягается при игре. Относительно характеристики, которую Василий Григорьевич дал Станиславскому, то он всецело прав. Станиславский – художник житейской правды. Он постоянно требует от актера: «Ищите маленькой правды» – и требует ответа на вопрос: «Как протек ваш день?..» Это очень подчеркивает, что Станиславский – художник конкретный. Станиславский считает, что актер еще не поднялся до нужного уровня. Актер нашего времени находится еще в стадии «передвижничества». Учение Станиславского очень заразительно. Оно делает нестерпимым наблюдение за игрой актеров другой школы. При рассуждении о системе Станиславского надо разделять эстетические нормы Станиславского от типа его как человека определенной психологической конституции, повлиявшей на его творчество.

А. А. Бахрушин замечает, что система Станиславского хороша, но сам Станиславский далеко не всегда играл по своей системе.

П. М. Якобсон указывает, что книга Станиславского дает очень много, но утверждать, что она безошибочна в отношении психологии, нельзя. Многие утверждения применимы лишь к определенному типу творчества. В систему Станиславского вклинивается его эстетическое мировоззрение. А мировоззрение – вещь меняющаяся. Поэтому нельзя говорить, что работа по системе Станиславского есть единственный метод настоящего творчества актера. Основная задача, которая сейчас стоит перед наукой, – это установить путем анализа природу актерских переживаний и дать анализ типов актерского творчества.

Л. Я. Гуревич указывает в своем заключительном слове, что В. Г. Сахновскому в значительной степени ответил П. А. Марков. Что же касается типов актерского творчества, то наличие их несомненно. Вопрос в том, можно ли только их изучать теперь, когда еще так мало материала. В системе Станиславского она принимает и его эстетику, и закон внешнего напряжения. Вопрос о значении напряженности или, вернее, о напряженности ею отчетливо замечался. Когда Росси[1390], Барнай[1391] и другие актеры захватывали своей игрой – они не были напряжены. Напряженность вовсе не есть сила, а скорее выражение бессилия.

А. М. Родионов. Театральное законодательство за 1917–1927 годы

Протоколы и стенограммы пленарных заседаний Теасекции ГАХН. 6 окт. 1921 – 8 октября 1928 г.

Заседание Пленума Теасекции 3 ноября 1927.

Материалы к истории советского <театрального> законодательства // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 35. Л. 75.

Прения по докладу Родионова А. М. // Там же. Л. 73–73 об.

Тезисы

Законодательство дореволюционного времени не знало юридических норм, регулирующих театральную жизнь. «Устав о предупреждении и пресечении преступлений»[1392], где находились статьи, относящиеся к зрелищам и театру, был настолько незначителен, что нельзя было серьезно считать его кодексом законов о театре.

Революционная эпоха дает большой материал, содержащий свыше 300 юридических актов различного значения, имеющих целью регламентировать театральное строительство. Для извлечения этого материала использованы почти все официальные и официозные издания. Хронологически расположенный, он определяет, что время наибольшего внимания театру со стороны правительства – 1918–1921 гг. К сожалению, слишком мало было сделано, чтобы сберечь для будущего правотворчество первых лет революции в области театра, и до настоящего времени еще не разрешена задача собирания и систематизации этого материала.

Ограничивая все собранное только значимостью материала для московского театра, все же необходимо отметить, что в общем правовом положении театра после революции произошла значительная перемена, заключающаяся в признании за театром, в отличие от дореволюционного времени, значения просветительного фактора и соответствующее этому изменение его ведомственного положения. Наряду с этим характерным является громадное внимание, уделяемое театру революционным правительством, и создание особых, местных и центральных, правительственных театральных органов.

В частности, в Москве действовали две группы органов – местного и республиканского значения, и обе эти группы оказывали влияние на правовое положение московского театра, издавая самые различные распоряжения и стимулируя высшие законодательные инстанции к изданию различных законов о театре и относящейся к нему сфере. Всего за десятилетие издано свыше 160 актов.

Самым значительным юридическим актом периода первых лет революции является Декрет СНК от 26 августа 1919 г. об объединении театрального дела. Он не только учреждает высший правительственный орган для руководства театральной жизнью республики, но и объявляет государственным достоянием всякое театральное имущество.

Этот верховный театральный орган, благодаря близости его к Москве, оказывает огромное внимание московскому театру и вызывает этим естественный протест со стороны местного правительственного органа. Улаживание взаимоотношений между центром и местной властью обнимает период между [19]19 и [19]21 гг. и создает ряд принципиально важных постановлений.

Окончание этой борьбы совпадает с периодом введения новой экономической политики и превращением театра из культурно-просветительного фактора в фактор хозяйственного значения. Театр во втором полугодии истекшего десятилетия рассматривается исключительно под углом зрения фискальных интересов и становится объектом налогового обложения. Только в самые последние годы делаются попытки фиксировать его художественно-культурное значение, и особенно резкий акцент ставит на этом месте театральное совещание при АПО ВКП(б) в мае 1927 г.[1393]

Огромность и разнообразие собранного юридического материала ставит вопрос о желательности некоторой его систематизации. Но систематизация эта возможна лишь при условии всестороннего изучения всех деталей и процессов театральной жизни в течение десятилетия. Черновая и крайне схематическая попытка систематизации может дать только некоторую оценку этого разнообразного материала.

Обсуждение проясняет некоторые положения доклада Родионова.

Прения

Н. Л. Бродский указал на исключительное значение работы, произведенной докладчиком по изучению театрального законодательства. Ему, однако, представляется в докладе не все правильным в том, что касается освещения театрального законодательства в прошлый, дореволюционный период. Состояние театра за это время характеризуется будто бы отсутствием просветительного значения театра. Оппонент указывает на ростки театра при фабриках и заводах, на театр в деревне, при разных общественных учреждениях. Культурно-просветительный характер дореволюционного театра был не миф, и в этом смысле нет разрыва революции с прошлым, а, наоборот, наблюдается связь.

В. А. Филиппов считает очень ценной настоящую работу как первую в этом направлении. Однако он считает нужным обратить внимание на то, что докладчик, говоря о послереволюционной поре театра, учитывает законодательную деятельность, регулирующую общегосударственные театры и театры местного значения. Между тем, говоря о прошлом, дореволюционном периоде, он ничего не сказал о постановлениях городских управлений, касающихся театра, тогда как деятельность московского городского управления в этой области заслуживает внимания. Далее оппонент выразил несогласие с положением докладчика о двух периодах в жизни театра и полагает, что их было три. В заключение он ставит вопрос, был ли осуществлен в Москве в это время немецкий театр, об организации которого говорилось в объявлении ТЕО.

В. Г. Сахновский указывает докладчику на то, что в своем докладе он совершенно не упоминает о тех разного рода бумагах и отношениях, касающихся репертуара, деятельности советов театров и т. п., которые довольно часто получались театрами в практике революционного десятилетия. Если все эти документы не составляют законодательства, то нельзя ли ввести в доклад главу, посвященную такого рода распоряжениям, так как они играли большую роль в жизни театра.

А. М. Родионов в заключительном слове отмечает, что он совершенно согласен с замечаниями Н. Л. Бродского о некотором опоздании юридических норм по сравнению с темпом действительности. Отсюда нужно только сделать соответствующий вывод, что изучение этих юридических норм следует поставить в прямую зависимость от изучения всех деталей быта и производства в данной области. Но, соглашаясь вполне с Н. Л. Бродским в этой части его замечаний, докладчик возражает Н. Л. Бродскому в части его предположений о несколько лучшем состоянии правового положения дореволюционного театра. В докладе было указано положение театра, а не его состояние. О последнем не приходится говорить. Оно было превосходно, и, несмотря на существовавший произвол, театр нашел возможность быть культурно-просветительным фактором. Но он не был признан таковым в действовавшем законодательстве. Характеристика правового положения дореволюционного театра очень четко дана в приведенной цитате из доклада юридической комиссии 1-го съезда.

В отношении замечаний В. А. Филиппова докладчик присоединяется к мысли о желательности приобщения к материалу и тех сведений, о которых оппонент высказывал сожаление, что ему (Родионову. – В. Г.) этих сведений добыть не удалось. Это является ответом и В. Г. Сахновскому, причем, конечно, юридическая значимость этих сведений всецело зависит от источника издания их.

Наконец, докладчик отрицательно отвечает на вопрос В. А. Филиппова об организации в Москве немецкого театра.

Н. Д. Волков. Основные вопросы изучения книги К. С. Станиславского «Моя жизнь в искусстве»

Протоколы № 1–14 заседаний п/секции Теории театра Театральной секции и материалы к ним. Протокол № 9 заседания подсекции Теории от 2 декабря 1927 // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 26. Л. 26.

Прения по докладу // Там же. Л. 24–24 об.

Присутствовали: Н. Д. Волков, Н. Л. Бродский, А. А. Бахрушин, И. А. Новиков, В. Г. Сахновский, В. А. Филиппов, В. В. Яковлев, Л. Я. Гуревич, Н. П. Кашин, А. И. Кондратьев, П. А. Марков, М. [Н.] Райхенштейн, С. А. Стороженко, В. Е. Беклемишева, В. Дитиненко, Г. И. Чулков, П. М. Якобсон, В. В. Тихонович, С. А. Поляков и 25 чел[овек] приглашенных.

Тезисы

1. Успело сложиться мнение, что книга Станиславского читается как роман. Отсюда – и соответственная манера чтения. Но главная ценность книги Станиславского в ее теоретической руде. Это обязывает не только к чтению, но и к разработке.

2. При подходе к книге Станиславского как к произведению теоретического значения нельзя забывать отношение самого автора к своему труду. Слова о «Предисловии» не случайны. Книга Станиславского – пролегомены к следующей его книге о «системе».

3. Название книги тоже должно быть учтено. Оно явно подчеркивает центростремительный, а не центробежный характер текста. В книге принципиальная «психологизация» фактов и принципиальный «аисторизм».

4. Психологизация фактов отнюдь не решает общего вопроса о психологизме книги. Проблема «психологизма» Станиславского решается на путях рассмотрения его методологии. Описывая свои переживания и производя непрерывное наблюдение над своим сценическим самочувствием, Станиславский может показаться типичным субъективистом и интроспективистом. На самом деле ему свойственно стремление к открытию законов и истин.

5. Теория познания Станиславского покоится на основе чувствования. Его «понял» всегда равносильно «почувствовал».

6. Раскрытие тезисов Станиславским через живое и конкретное вчувствование диктует и читателю необходимость «сопереживания» книге. Это сопереживание помогает решать, где Станиславский говорит только о себе в искусстве и где – о самом предмете театра.

7. Нельзя также понять книгу, не войдя в круг ее основных понятий. Это нелегко, так как неоговоренность в значении терминов, некоторая «казенность» отдельных выражений мутит самую чистоту понятий.

8. Для выяснения «лица книги» нужно также учесть стиль изложения (классический строй повествования), фактуру книги (ее деление на куски), ее сквозное действие – эмоциональный стержень книги и ее этический пафос.

9. Целью всех этих аполитических операций является обнаружение «основных вопросов», ставимых Станиславским. Сопоставляя отдельные высказывания, мы получим некоторые теоретические сгустки взглядов Станиславского на творчество актера, режиссера и театра в целом.

10. Основной теоретической проблемой, волнующей Станиславского, является проблема субъекта и объекта в сценическом искусстве. Ответственность этой проблемы возрастает еще от того, что в сценическом искусстве субъект и объект совмещаются в одном лице и нет внешней, разделяющей их грани.

11. Разрешение проблемы субъекта – объекта Станиславский ищет в различении двух видов сценического самочувствия: актерском и творческом. Оценивая творческое самочувствие как источник подлинного, убедительного и правдивого искусства, Станиславский развивает его в учение о внутренней и внешней технике работы актера над собой и над ролью.

12. К центральной проблеме творчества актера стянуты Станиславским нити других театральных проблем. Их строгая координированность придает театропониманию Станиславского характер целостного и единого построения.

Прения

П. А. Марков указывает, что метод писания книги Станиславским в форме повествования есть завоевание книги. Никто другой так просто и наглядно сделать не сумеет. Думается, что он не сумеет написать учебник – у него боязнь сухих теоретических формул и слов. Его метод изложения ведет к освежению работ о театре.

Он ставит вопрос искусства в его первозданности, в обнаженной наготе. Писать о театре так же легко, как о других видах искусства, – трудно. И Станиславскому это удается. Когда Станиславский возвращается к фактам своей юности, то мы получаем то, что Станиславский влагает в свой жизненный опыт, привнося в них то, что он осознал позже. Его историзм есть его метод.

Если говорить об изучении книги, то надо сказать, что она ставит вопрос о том, как писать вообще о театре. Н. Д. Волков несколько загружает книжку, говоря о субъекте – объекте. Его книжка применительно к его «сквозному действию» – рассказ, как он пришел к своей системе. Он не столько борется с дилетантизмом, сколько с обманом актера на сцене. Станиславский беспощаден в этом смысле и к себе, и к другим – это вопрос о правде актерского искусства, об органическом рождении образа.

Книга пронизана и этическим пафосом. Как бы ни говорить о его сальеризме, о поверке алгебры гармонией, он весь покоится на бессознательном. Этический пафос книги – пафос его отношения к искусству. С этих двух точек зрения можно подходить к изучению книги.

Оттого, что он пишет книгу ретроспективно, все остальные проблемы даются в одном освещении – с точки зрения актера, правды актера. Это основной вопрос – эстетическое верование и его этический пафос.

На основании книги нельзя подвести итоги системе Станиславского, но можно открыть его творческое лицо. Из книги мы можем выдвинуть (выделить) ряд волнующих его вопросов, но все это решается им не окончательно – и выводов о воззрениях Станиславского сделать нельзя. Она настолько трудна, смешана в своей теоретической части с личностью Станиславского, что это сделать очень трудно.

Л. Я. Гуревич отмечает, что существенного возразить не может, т. к. в докладе Николая Дмитриевича есть начала ряда докладов и он не мог все охватить. Надо подчеркнуть один момент книги. Есть одна сторона его <Станиславского> эмоционального горения – это ненависть его к штампу, ко всему застывшему, утратившему связь с живым творчеством и горением. Эта ненависть к штампу, она же лежит в основе его системы. И он с яростью обрушивается на себя. В этом несходство его книги с другими мемуарами актеров.

Товарищ Горбунков[1394] отмечает, что хотя он книги не читал, но на основании доклада книга Станиславского его не заинтересовала. Что может дать доклад общего порядка о книге? Конечно, можно говорить о методах изучения книги, не показав трудностей книги, не дав нужных инструкций для читателя. Книга как будто написана очень субъективистически. Какое право книга имеет, чтобы претендовать на ряд докладов? Ни один художник не помог нам понять сам предмет искусства. Почему такой шум вокруг книги, не выяснено и не доказано. Книга написана импрессионистически, как роман. В таком смысле она интересна, как всякий документ в глазах ученого. Почему не показано, какие моменты могут быть теоретически обобщены? Помощи к изучению книги не дано.

В. Г. Сахновский в виде разъяснения для будущих ораторов указывает, что доклады пишутся членами Академии в той форме, которую они находят нужным. Что касается обсуждения докладов, то предполагается, что в них принимают участие те лица, которые знакомы с материалом доклада.

В. В. Тихонович говорит, что в отношении книг Станиславского есть какой-то гипноз, от которого не свободен и докладчик. От этого фетишизма надо избавиться. Книга, с одной стороны, – монография гениального художника, с другой – работа, где Станиславский теоретизирует. Книга проникнута не сальеризмом, а проникнута бессознательным вчувствованием. Книга субъективистична, и это снижает ее теоретическую ценность. В Станиславском живет ненависть к неоправданному на сцене.

Надо отметить – замечательная жизнь протекает оторванной от общественности. Наступает 1905 год, и театр уезжает за границу[1395]. Непонятно, как это большие люди хотят лишь играть и отказываются участвовать в широкой общественной жизни! Октябрь приобщает широкие массы к искусству, по мнению Станиславского. Но он упускает из виду, что, может быть, массы потребуют иного искусства.

Книгу не следует переоценивать. Интереснее Станиславский как художник, а не как теоретик. В этом отношении он беспомощен.

Товарищ Окулов-Тамарин[1396] говорит, что в докладе не было указано, что в книге мало отмечено о Станиславском как о режиссере. Это большое упущение. Ведь несомненно, что индивидуальности актеров театра затмеваются тем режиссерским талантом, каким был Станиславский. И секрет успеха театра в обаянии его личности и фанатизме его труппы, шедшей за ним.

П. М. Якобсон говорит, что надо во избежание новых недоразумений указать, что Станиславский совсем в книге не теоретизирует. Вопрос о теории надо ставить в двух плоскостях: 1) теория театра как наука – этим Станиславский не занимается и 2) теория актерской игры и режиссуры – этому посвящено очень многое в книге, но тут он отнюдь не беспомощен. Но книга Станиславского ценна и для науки тем, что открывает новые стороны в театральном предмете. И в этом ее исключительное значение, непохожесть на всякие другие мемуары.

Л. Я. Гуревич указывает следующее: Н. Д. Волков говорил, что Станиславский напишет как бы некоторую грамматику. Он не напишет свою систему в такой сухой форме. Однако как факт надо сообщить, что такая книга частично им написана. Способ изложения, действительно, не грамматика. Он долго искал нужный способ изложения, теперь он найден.

В. Г. Сахновский считает, что главное в книге – наведение внимания читателя на ту жизнь, которую Станиславский выдумал. Есть в книге некоторая дидактика. Он учит актера, как брать жизнь. Н. Д. Волков говорил о психологизации фактов – это не то. Станиславский всю жизнь делает предметом художественного наблюдения. Вся его внутренняя установка на жизнь не совпадала с той логикой, какая в нем самом ставила себе известные задачи. Сама книга как бы роман, как у Руссо «Новая Элоиза». Он пишет не мемуары, а о жизни и потому и не говорит о вопросах общественности. Самое существенное в книге – о жизни в искусстве. В ней рассыпан известный вагнеризм, есть внутренняя стройность и внешняя рассыпанность. Здесь очень много требований к читателю. Прав П. А. Марков, что книга интересна, если подвергнуть анализу сам метод писания о театре. В плане культурного творчества книга очень примечательна. Она много дает и актеру, и режиссеру.

Н. Д. Волков отмечает, что говорившие распадаются на две части: одни нападают на доклад, другие его дополняют. Дополнения следует приветствовать. Нельзя согласиться с П. А. Марковым, что Станиславский дает метод писания о театре. Это очень индивидуальная манера.

<Об обвинениях Горбункова.> Но это не задевает книги Станиславского, поскольку он ее не знает. Кажется, что товарищ Горбунков ополчился против известных художников. Инструкцию для читателя не требуется давать, как читать книгу. Академия – не школа второй ступени. В. В. Тихонович говорил о фетишизме – это неуместно. Но когда имеешь дело с мировым художником, то надо отдать отчет в том, что это он написал. Можно сказать, что нет социологического метода – но нас в данном плане интересует, как художник говорит о созидании предмета. Социологически можно бы говорить о художнике, оторванном от общественности…

В. Г. Сахновский. (пропуск в стенограмме. – В. Г.)… рассуждая скорее в терминах порядка. Надо отметить, что задачей доклада было указать основные вопросы, <поставленные книгой Станиславского>.

К главе 9. Тезисы докладов и стенограммы их обсуждений. 1928

Ю. С. Бобылев. Опыт режиссерской записи спектакля «Ревизор» в ТИМе

Протоколы № 1–5 заседаний Группы по изучению творчества режиссера и материалы к ним. 17 ноября 1927 – 22 мая 1928. 6 апреля 1928 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 9. Л. 13. Прения по докладу // Там же. Л. 15–15 об.

Тезисы

1. Замысел как основной образ и тема, долженствующие быть выявленными в спектакле.

2. Автор – драматургическое оформление темы и образа, наиболее соответствующих сценической форме, могущих вполне выразить предполагаемый замысел.

3. Актеры – персонажи образа спектакля, разыгрывающие тему замысла.

4. Декорация – материальное оформление среды, в которой действуют персонажи (конструкция, бутафория, реквизит); а также световое и звуковое оформление спектакля.

5. Режиссер – лицо, конструирующее все компоненты в единое целое спектакля и определяющееся по своему стилю, которым он осуществляет общий план постановки.

Прения

Н. П. Кашин указывает, что едва ли у Мейерхольда мы имеем поднятие «Ревизора» до более широкого замысла, чем у самого Гоголя; есть указания, что для Гоголя «Ревизор» представлялся символом души человека.

П. М. Якобсон указывает, что название доклада дает повод к различным толкованиям. Неясно, есть ли это режиссерская запись (т. е. восприятие режиссером спектакля) – или запись работы режиссера, т. е. фиксация того, что сделал и внес в ее постановку Мейерхольд.

Надо сказать, что опыт данного описания интересен. Очень удачно, что взят «Ревизор», поскольку на нем при мейерхольдовской постановке очень хорошо видно, что приносит в театр режиссер.

Что же касается указаний на символизм в спектакле, то надо отметить следующее: символично всякое большое произведение искусства. Но можно говорить о символизме как методе построения произведения искусства (например, русская школа символистов). Этот символизм ведет к обеднению художественной реальности, к ее генерализации. У Мейерхольда этот момент не случаен, его следует поставить в связь с культивируемым им физическим и пластическим жестом. В смысле установления таких нарочитых связей грешит немного и докладчик. Следуя за Мейерхольдом, когда он делает переход от спирали движений к спирали мысли или от лакированности стены к пустоте николаевской эпохи.

Товарищ <Н. А.> Попов говорит, что ему неясна цель доклада. Что должен дать доклад: вскрыть ли режиссерский план или же дать анализ постановки? Хотелось бы получить ответ.

В. Г. Сахновский говорит, что работа Ю. С. Бобылева является нужной. Многие его положения, режиссерские заметки следует принять, например указание на спиралевидное разрешение мизансцен. Что касается возражений П. М. Якобсона относительно лакированной стены, то надо сказать, что с точки зрения режиссера это сказать можно. Режиссер дает себе задание именно выразить внутреннюю пустоту николаевской эпохи и разрешает это благодаря лакированной стене.

П. М. Якобсон говорит, что он возражал только против нарочитой символики. Думается, что лакированная стена как-то дает чувство стиля эпохи, но вопрос этой передачи не так прост, – едва ли так и сразу видна благодаря стене пустота эпохи.

Ю. С. Бобылев в своем ответе указал, что часть возражений основана на недоразумении, так как ошибочно было напечатано неправильное название доклада, которое ввело нескольких оппонентов в заблуждение. Что касается указаний о символизме спектакля, то они как раз совпадают с тем, что говорилось в докладе.

В. Г. Сахновский. Театральные заимствования у эстрадного искусства

Протокол № 3 от 7 мая 1928 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 9. Л. 9, 9 об., 10, 10 об.

Сахновский сообщает, что он сделал предложение об организации небольшой мастерской, ставящей себе задачей отыскание новых форм сцены и внутреннего строя театра. В настоящее время ясно, что все попытки реформы театра по линии декорации или по линии внутренней режиссуры не дают нужных результатов. Нужна некоторая радикальная ломка.

Надо сказать, что способ, манера выражения единого сценического действия не удовлетворяет зрителя. Мы видим, что строятся огромные здания. Пьеса не может сейчас по ее строению, рассчитанному на интимное понимание, доходить до современного зрителя.

Театр сейчас уже предлагает драматургам новые формы. Театр не может и не хочет играть в формах коробки Ренессанса. Мы видим, что новостроящиеся на Западе театры имеют задачей изменить сценический ритм театра. Театр уже двадцать лет испытывает какие-то колебания. Надо начать опыты: сначала на макете, потом при помощи небольшой группы актеров.

Точка зрения, что театр так называемый «солидный» не имеет ничего общего с театром малых форм – эстрадой, – должна быть отвергнута. Фактически мы имеем дело с такими заимствованиями.

Когда речь заходит о мастерской, то задание ее должно лежать в плане возможности представления не на сцене в здании, а в возможности, например, играть так, чтоб зритель был со всех сторон (например, на улице), а это требует особого типа оформления, пьесы и мизансцены.

Надо отыскать форму сценария, которая позволяла бы зрителю понимать все действие. Должна помочь музыка. Даже ведь почти бессюжетная <музыка> может предстать в ином виде благодаря перемене ритмов.

Далее Сахновский указывает, что есть вещи, которые гнездятся сейчас в кабарэ и эстраде, но которые переходят в театр. Фукс и Рейнхардт воспользовались тем опытом, который накопил жанр кабарэ. Дело не в гротескности. Кабарэ было отодвинуто на задний план литературной драмой. Театр теперь вновь пытается связать себя со зрителем. Принцип имитации, преувеличения, законный в кабарэ, неуместен в театре с большой сценой. Вращающаяся сцена – также заимствование. Ведь это же миниатюры с небольшими коробками, заимствования из кабарэ, уничтожали хор монументального театра.

В результате актер воспитывался соответствующим образом. Он искал выразить всю глубину через мелкую вещь. Он не развивал голос и не добивался большой выразительности жеста. От трактирчика декадентов пошла та зараза[1397], которая заставляет подумать о новой форме театра.

С другой стороны, надо сказать, что русский театр утерял технику площадного театра. У нас тело, мимика не развиты во время, скажем, работы на аппарате. Надо новому театру в какой-то мере учесть этот опыт.

Прения

Бродский спрашивает, какие данные имеются, Василий Григорьевич, заключить, что новому зрителю нужен особый вид зрелища? Пример с «Лесом» неудачен. Хотелось бы услышать, каковы те положительные формы, которые очерчивают новый театр. Ведь театр малых форм был фактически в театре 18 века. Даже в 19‐м веке в Малом театре мы видим успех водевиля, где актеры, как Живокини, прекрасно владели телом и действовали на зрителя иначе, чем теперь. Почему это исчезло? Этого потребовал зритель.

Искусство дифференцировалось. Новый зритель идет в цирк с одним настроением и в театр – с другим. Например, успех «Рельсы гудят» очень показателен. Все, что там дано, на 100 % доходит до зрителя. Зачем нам требовать для нового зрителя новых форм?

Хорошо было бы построить положение о новом театре на социологическом фундаменте.

В. Г. Сахновский говорит, что пример из «Леса» нетипичен. Он был удобен для уяснения режиссерского показа. Не играет роли, что уходил со сцены один, – показать уход многих еще труднее режиссерски в нашей сценической коробке.

Мы еще не знаем, каков новый зритель. Анкетный материал не говорит почти ничего. Откуда знает режиссер зрителя? Из своего опыта, опыта товарищей. Режиссер не может как-то не знать своей аудитории. Мы видим наш зрительный зал.

Говорилось, что были в 17 веке какие-то моменты эстрадного искусства. Дело не в том, что между антрактами давались иные жанры, а в том, что театр не может прежними приемами достичь монументальности. То, что Н. Л. Бродский говорил о театре 17 века, указывая на те приемы, которые были там, не имеет ничего общего с приемами кабарэ. Искусство эстрады есть нечто иное.

Говорилось, что театральное здание канонично. Но оно возникло тоже в результате определенной социальной причины. И социальные причины могут повлечь также изменения театральной формы. Поиски новых форм сцены идут уже давно в среде художников и архитекторов. Мы практически уже столкнулись с тем, что в Москве будут через 2–3 года построены 5 зданий.

В. Ф. Кондратов считает, что вопросы Сахновским поставлены своевременно. Безразлично, где будет мастерская, но она нужна. Задача экспериментальной мастерской в том, чтобы показать слово на сцене. Прекрасные актеры должны быть как-то показаны. Надо поставить вопрос о том, как решить проблему человеческого объема рядом с неодушевленными предметами. Наша задача в том, чтоб уяснить ряд вопросов, над которыми следует практически работать. Задача – суметь показать слово.

А. И. Кондратьев. <…> Было недостаточно подчеркнуто, что пути клубного театра должны идти по другой дороге, чем профессиональный театр.

Якобсон говорит, что ясны несколько моментов.

1) Изменилась сценическая техника, в театр вовлекается кино, усовершенствовалась механика сцены.

2) Идут поиски театра более значительных размеров (Рейнхардт, Пискатор), что, в свою очередь, вызывает реформу театра.

3) Мы имеем дело с зарождением в СССР массовых народных празднеств, что требует <…> отыскания новых форм театрального действия. Все это говорит, что экспериментальная мастерская нужна.

4) Режиссер «Синей блузы» говорит, что проблема поставлена В. Г. Сахновским ясно. Нужно ее осуществлять.

5) И. М. Клейнер говорит, что постройка новых театров в Ленинграде показывает, что строительство обставлено ненормально. Театры Домов культуры не позволяют показать там больших и сложных постановок. А строители театра говорят: «Почему режиссеры не отозвались на эти проблемы?» Нужно в лаборатории проработать вопрос о формах сцены.

К главе 10. Документы 1929–1930 годов

Протоколы заседаний в связи с подготовкой издания «История театральной Москвы»

Подлинные и копии протоколов заседаний расширенного Президиума Театральной секции № 1–40 и материалы к ним. 2 октября 1929 – 14 июня 1930 // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 48.

Решение «выдвинуть как одну из основных тем для работы „Историю театральной Москвы в связи историей города“» датируется 16 октября 1929 г. (Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 48. Л. 9).

13 ноября протокол № 6 пунктом 10‐м фиксирует: «О заседании комиссии по подготовке работы „История театральной Москвы“». Решено назначить заседание на 18 ноября (Там же. Л. 22).

20 ноября в протоколе № 7 пунктом 11‐м стоит: «О плане работ „История театральной Москвы в связи с историей города“» (сообщение Н. Д. Волкова).

Признать желательным «поставить в ближайшее время доклад Комиссии по выработке генерального плана „Истории театральной Москвы“ с докладом Н. Л. Бродского» (Там же. Л. 30–30 об.).

4 декабря 1929 г. Бродский делает первое развернутое сообщение «О плане комиссии по „Истории театральной Москвы“» на заседании Президиума Теасекции. Он сообщает, что «в комиссии возникли споры, которые должны быть разрешены Пленумом Секции. Разногласия возникли относительно следующего:

а) о периодизации истории театральной Москвы,

б) в каком плане излагать материал, в плане синтетическом или в форме энциклопедии московск[ой] театральной культуры. (Синтетический план предполагает ряд монографических описаний.)

в) Есть два варианта того, как строить материал. Каждый том должен осветить вопросы в следующем порядке:

1) театральное здание, хозяйство, быт, репертуар, режиссер и его идеология и т. д. – или:

2) театр как предприятие, театр как идейная единица, театр как искусство.

Л. Я. Гуревич спрашивает, затрагивался ли вопрос, кто персонально будет выполнять план.

И. А. Новиков спрашивает о том, как мыслится Москва в качестве фона для театра: Москва не была изолированной, отдельные работники театра приезжали из провинции.

Н. Л. Бродский указывает, что предполагается, что Москва является определенным социальным организмом. Не важно, откуда драматурги, важно, какой был в Москве репертуар.

Г. Г. Шпет считает, что сомнения И. А. Новикова относятся к методам исторического исследования вообще: как строить историю города, государства и т. д.

В. Г. Сахновский спрашивает, почему история театральной Москвы начинается с 17 века, были же игрища, были кабаки уже в 16 в. Таким образом, о 16‐м веке имеется материал, который отсутствует в предложенном плане.

Н. Л. Бродский говорит, что, конечно, историк даст некоторую предысторию. Культурный быт в разнообразных социальных группах будет охвачен на протяжении всего периода. Исследование начинается с 17-го века потому, что хотелось начать с чего-то организованного, с оформленного театра.

Г. Г. Шпет считает, что В. Г. Сахновский поставил большую проблему о взаимоотношении истории и этнографии. Разделительная черта должна быть установлена. Всякое искусство имеет „доискусство“, как история имеет доисторию. Если идти по линии этнографии, то надо расширить эту тему в большей мере, чем делает Гернгросс; если же от этого отказаться, то надо показать это как фон. Может быть, надо отмежеваться от ГИИИ, где театр трактуется расширительно.

Н. Л. Бродский говорит, что, рисуя Москву как Москву, надо дать все развлечения, потехи и т. д. Но театр начинается с правильно организованных единиц.

Л. Я. Гуревич говорит, что <для> установления единства мнений этот вопрос следует обсудить.

Н. Д. Волков говорит, что самое главное – это составление генерального плана. Поэтому надо с особой серьезностью отнестись к проблеме периодизации. Нужен доклад о периодизации истории Москвы, нужен доклад о городе как социальном организме. Это даст ряд исходных точек зрения для всех.

<Постановили:>

Считать необходимым заслушать доклад о периодизации истории Москвы. Поручить В. Г. Сахновскому переговорить с А. В. Чаяновым[1398] относительно прочтения такого доклада» (Там же. Л. 49 об.)

9 декабря на расширенном Президиуме Теасекции продолжается обсуждение «Истории театральной Москвы». Бродский делает сообщение о генеральном плане издания от имени Комиссии. Печатный текст доклада предваряют строки: «Президиум Театральной секции просит <…> ознакомиться с предлагаемым материалом для принятия активного участия в обсуждении 19 декабря по затронутым здесь вопросам.

В Комиссии по изучению театральной Москвы три вопроса вызвали разногласия, – начинает Бродский, —

1. Периодизация истории театральной Москвы.

2. Построение книги.

3. Основная схема.

По первому вопросу были высказаны две точки зрения. Предлагается так хронологизировать материал:

I том. История театральной Москвы XVII в. (до основания Петербурга) и XVIII в. (до Отечественной войны)

II том. Первая половина XIX в. (до 1861 г.)

III том. Вторая половина XIX в. (до основания Худож[ественного] театра)

IV том. XX век

По второму варианту материал датируется так:

I том. Феодальный период моск[овского] театра (до 1861 г.)

Часть I. С 1672 по 1824 (год организации Малого театра)

Часть II. С 1824 по 1881 г. (год издания указа о частных театрах: Малый театр, Большой оперный, московский балет)

II том. Буржуазный период театра (с 1881 по 1917 г.)

Часть I. Московский Малый театр (с 1881 по 1907 г.)

Часть II. Частные драматические театры (Бренко[1399], Корш[1400] и т. д.)

Часть III. Художественный театр (с 1898 по 1917 г.)

Часть IV. Московская оперетта

III том. Период революции (Государственные академические театры, театры МГСПС, Пролеткульта и т. д., частные театры, Красноармейский театр)

По второму вопросу были высказаны соображения в пользу синтетического типа работы с выделением ряда тем в монографические исследования, которые своим материалом могли бы лишь в очень ничтожной мере войти в общий разрез книги; наряду с этой точкой зрения имеет место представление о книге, посвященной московской театральной жизни как своего рода энциклопедии театральной культуры в Москве, где получили бы соответствующее место все существовавшие виды театральных предприятий.

По третьему вопросу было выражено пожелание, чтобы каждый том „Истории театральной Москвы“ скован был планировкой материалов по следующей схеме:

1. Театральное здание

2. … хозяйство

3. … техника

4. … законодательство

5. … образование

6. … быт

7. Репертуар и его жанры

8. Актеры – художники сцены

9. Режиссура

10. Зритель

11. Театральная идеология – при этом на фоне городской жизни

В вводной статье указываются разнообразные формы уличной театрализации (шествия, карусели, балаганы, Петрушка и проч.), культурно-бытовой домашней театральности (концерты, квартеты и т. д.).

Второй вариант выдвигает такую схему:

I. Театр как предприятие

Содержание:

1. Экономические отношения

2. Юридическое и социальное выражение в театре

3. Антреприза

4. Состав труппы

5. Законодательство

6. Круг зрителей

7. Устройство театра в данных социальных условиях

II. Театр как идейное целое

1. Литературные течения, стили эпохи

2. Репертуар

III. Театр как искусство

1. Актер

2. Режиссер

3. Драматургические теории

4. Театральная культура в отношении зрителей (в порядке оценки спектакля)

<Подпись> – Бродский» (Там же. Л. 75–75 об., 76).

18 декабря Теасекция вновь подтверждает свое решение избрать темой коллективной работы «Историю театральной Москвы», которая даст «возможность широкой постановки как методологических, так и конкретно-исторических проблем» (Протокол № 4 от 18 декабря 1929 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 48. Л. 74).

19 декабря (протокол № 12) рассматривается вопрос о плане работы по «Истории театральной Москвы», назначено специальное заседание на 26 декабря (Там же. Л. 65).

И в тот же день Теасекция принимает Постановление по вопросу о соцсоревновании с Театральным разрядом ГИИИ.

«Темой коллективной работы Секция избирает „Историю театральной Москвы в связи с историей города“» (Там же. Л. 66).

26 декабря обсуждение задуманного проекта продолжается.

Присутствуют Шпет, Кашин, Бродский, Сахновский, Волков, Марков, Новиков, Родионов, Гуревич.

«Г. Г. Шпет предлагает систематизировать обсуждение вопроса по темам, как они намечены в разосланном всем членам Секции проекте.

Предложение принимается.

Л. Я. Гуревич затрагивает вопрос об объеме работы.

П. А. Марков не присоединяется ни к одной из схем, означенных в проекте, так как для него неясно, насколько периодизация театральной Москвы совпадает с историей города. Затем, некоторые пункты в этой „Истории…“ могут быть, в свою очередь, детализированы. Так, например, период буржуазного театра можно разделить на несколько отрезков по времени, а не по отдельным театрам. Вообще он считает нужным напомнить, что должно создать „Историю театральной Москвы“, а не историю отдельных московских театров.

В. Г. Сахновский замечает, что было бы чрезвычайно трудно говорить о театральной Москве, а не о театрах Москвы, так как эти театры представляют собою уже целостные организмы, и не следовало бы разбивать на части изложение их жизни.

Г. Г. Шпет, разделяя точку зрения П. А. Маркова, все-таки думает, что последний перегибает палку в другую сторону. Когда приходится работать над историей одного частного явления, в данном случае – театра, то может оказаться, что периодизация истории города может не совпадать с периодизацией истории театральной Москвы, т. к. нельзя сказать, что такой-то период начинается или оканчивается таким-то определенным годом.

Н. Д. Волков замечает, что и первую, и вторую схему, предложенную проектом, нужно брать только как материал для размышления. Хотя бы взять период последних двенадцати лет. Возникает вопрос: имеем ли мы за эти годы Москву пролетарскую или какую-нибудь иную? Несомненно, что, напр[имер], 1917–[19]18 гг. являются временем переходным. В свою очередь, весь период с [18]80‐х годов до 1918 г. является чем-то единым. Вообще должно избегать одной опасности: периодизируя историю театральной Москвы, не переносить на нее периодизацию жизни русского театра.

В. Г. Сахновский, не соглашаясь с Н. Д. Волковым, указывает на возникновение русского театра как царской и боярской забавы. Все появившиеся потом театры, почти до появления Малого театра, все они носят характер забавы. Если идти за историей города, то следовало бы остановиться на 1824 годе.

И. А. Новиков высказывает следующую мысль: даты, намеченные как грани отдельных эпох в жизни театра, знаменуют собою в проекте периодизации главные этапы театральной жизни Москвы. Но ведь мы ставим основною задачей будущего исследования проследить не внешнюю историю театров, а дать историю театра как искусства, устанавливая связь его с жизнью города. И история театра как особой формы искусства выражается в истории возникновения, развития и смены театральных стилей, а потому должны быть отысканы органические даты именно в этой специфичной области и параллельные им даты в области изменения социальной жизни города; эти даты, разумеется, могут не совпадать с датами, закрепляющими те или иные изменения в области театральной политики.

И вообще, если в центре внимания поставить проблему истории театра как искусства в связи с социальной жизнью Москвы, необходимо принять во внимание всю сложную цепь опосредствования влияний на театр: через политические события, иногда совпадающие с биографией города (война 1812 года), иногда не совпадающие (Крымская война[1401]), через смену литературных школ и философских течений и т. д. Таким образом, весьма возможно, что принятые нами даты являются лишь рабочей гипотезой, а в процессе самого исследования, чрезвычайно сложного и ответственного, окончательные датировки различных периодов в истории театрального искусства могут значительно перемениться.

Л. Я. Гуревич полностью принимает характеристику периода в истории театральной Москвы до 1824 года, данную В. Г. Сахновским. Что же касается дальнейшего периода, то даже в истории Малого театра есть несколько различных моментов, различных эпох. Приход Островского привлек и новую публику, и создал нового актера, и новую идеологию. Появление Декрета о частных театрах[1402] все же не вызвало существенной перемены в идеологии и стиле театра, и поэтому дата 1881 г. представляется существенной. Но возникновение Алексеевского (Станиславского)[1403] и Мамонтовского[1404] кружков в 1890‐х годах является существенным, так как внесло изменения в стиль театра. Вообще при периодизации истории театральной Москвы и должно иметь в виду вот такие существенные моменты.

Г. Г. Шпет желал бы подойти ко всем обсуждаемым вопросам практически. С этой точки зрения следует подчеркнуть мысль, высказанную И. А. Новиковым о театре. Выработанная до сих пор схема, намеченная в проекте, может быть принята. У него возникают сомнения лишь по двум пунктам: дате основания Петербурга в 1881 г. и (пропуск в стенограмме. – В. Г.). Но эти даты, по его мнению, не являются безусловно обязательными и не мешают принятию схемы.

А. М. Родионов останавливается на 1881 году как очень условной дате и выдвигает вместо нее 1878‐й год, имевший гораздо большее влияние в истории театральной Москвы, так как в этом году возникает народный театр при Политехнической выставке[1405]. Не вполне правильным представляется ему и термин „феодальный“, который, по его мнению, следовало бы заменить хотя бы термином „дворянский“.

По окончании прений были приняты в общих чертах четыре крупные рубрики по числу томов.

I. Жизнь Москвы за время 1672–1806 гг. Народные театральные забавы. Придворный театр и театр крупного поместного дворянства.

II. Начало 19-го века до 80‐х годов. Распад театра крупного поместного дворянства. Возникновение театра дворянской государственности. Единение… разночинца. Зарождение буржуазного театра.

III. От 80‐х годов 19 века до 1917 г. Распад театра дворянской государственности. Театр эпохи промышленного капитализма.

IV. Распад буржуазного театра и возникновение театра эпохи пролетарской Москвы.

В каждом томе должна быть отмечена классовая доминанта и классовая борьба» (Протокол № 13 от 26 декабря // Там же. Л. 77–77 об.).

В следующий раз «Историю театральной Москвы» на заседании Президиума Теасекции обсуждают 9 января 1930 года.

Председатель Бродский, ученый секретарь – Якобсон.

Присутствовали: Новиков, Волков, Сахновский, Гуревич, <С. С.> Игнатов, Шпет, Морозов, Филиппов.

Пунктом пятым в повестке дня стоит вопрос «о характере написания книги „История театральной Москвы“ в связи с историей города». Еще не окончен спор: должна ли эта работа стать энциклопедией – либо синтетическими очерками?

«Л. Я. Гуревич указывает, что синтетическое построение книги затруднительно, т. к. 1) материалы мало разработаны, 2) трудно строить синтетическую работу на отдельных театрах Москвы, 3) синтетическое построение предполагает очень четкое и ответственное изложение вопроса.

Г. Г. Шпет говорит, что вопрос о построении книги должен решаться с точки зрения практической. Энциклопедия и синтетический очерк рассчитаны на различного читателя. С точки зрения методологической легче создать энциклопедию, <а> фактически труднее. Синтетический очерк предполагает выделение характерных и типичных моментов – это позволяет свободно оперировать материалом, но эта работа должна сопровождаться монографиями. Синтетическое построение освобождает от необходимости заполнять пробелы. О методологических трудностях: мы сами будем компиляторами в том смысле, что мы истории Москвы писать не можем, и принуждены ставить наше исследование в известные рамки исторических исследований. С качественной же стороны энциклопедия, наверное, может показаться более слабой, чем синтетический очерк.

Н. Д. Волков говорит, что, может быть, следовало выпустить маленький сборник, посвятив его введению в изучение истории театра (осветив дискуссионные вопросы). Было бы целесообразно подвести итог тому, что существует в театроведении по данному вопросу. В каком состоянии находится история Москвы. В такой книге может быть дан предварительный темник и предварительная хронология.

В. Г. Сахновский говорит, что, идя от материала, <нельзя> приходить к такому положению, что синтетический метод родится. Если для примера взять книги по средневековью – Бедофф[1406], Ф. де Кузани[1407], то мы увидим, что там нет материала по конкретной жизни средневековья. В синтетическом очерке выпадут конкретные люди, конкретные театры. Общие рассуждения читатель примет, а впечатление об истории театра не получит. Энциклопедичность же приобретает из‐за этих рассуждений известную привлекательность. В плане писания книги должны быть уложены как-то обе системы.

И. А. Новиков говорит, что работа трудна необходимостью установления посредствующих влияний – от экономического базиса до конкретности самого искусства. Следовало бы, может быть, предварительно на небольшом участке работы дать исследование в его полноте.

Н. Л. Бродский указывает, что он был сторонником энциклопедического исследования. В каких-то разрезах, конечно, работа может быть только синтетической. В общем, это должна быть история театральных стилей, но надо учесть, что в этой истории должен быть освещен не только театр, но и оперетка, и опера в <их> стилях. Это делает из истории театра сумму историй театров. При отсутствии фактических материалов осветить все эти театры с точки зрения единого стиля сейчас невозможно. Хотелось бы, чтобы все виды театральных предприятий нашли отражение в нашей истории. В такой-то мере работа может быть только синтетической, но вместе с тем должны быть освещены и конкретные театральные явления. Ясно, что анализ театральных единиц предполагает монографические исследования, так не проще ли их вложить в наше исследование?

В. А. Филиппов говорит, что если в исследовании касаться только типических явлений, то какая же может быть энциклопедичность? Следует поставить вопрос не так остро, как он стоит. По целому ряду <проблем> придется строить синтетическое исследование. Спрашивается, что нам сейчас легче дать – энциклопедию или синтетический очерк? Истории как связной эволюции создать по состоянию <изученности> материала не удастся.

Г. Г. Шпет говорит, что мысль Н. Д. Волкова интересна, но, может быть, полезнее дискуссионные темы осветить в журнале „Искусство“? Что касается сомнений В. Г. Сахновского и И. Н. Новикова, то надо сказать, что работы Бедофф не синтетические, а исследовательские. Совсем не значит, что в нашем исследовании мы „забьем“ специфически театральное. Противопоставление синтетического и энциклопедического <идет> на противопоставлении 2-х методов: это или работа, написанная с методом, или без метода. Н. Л. Бродский дал в своем объяснении как раз изображение типичного синтетического метода. Но в его словах пугает <то>, что каждому театру должна быть посвящена отдельная главка. Мы должны действовать так, чтобы можно было отобрать нужный материал. Мы должны сделать так, чтоб материал был соответственным образом показан. Пользование очерком как справочником вполне возможно. Неправильно думать, что мы ограничимся только театром драмы и не захватим оперу, балет и т. д. Мы предполагаем, что известные материальные предпосылки предполагают <и> известную идеологию. И все это можно показать и на оперетке. Противоположность сопоставлений синтетического и энциклопедического надо понимать лишь как тенденцию. В нашем очерке мы, конечно, укажем и соответственную библиографию.

Н. Д. Волков говорит, что вопрос о преимуществах синтетического метода написания книги всем очевиден. При периодизации мы выдвигали синтетический принцип, взятый под углом социологизма. Мы будем давать социологическую характеристику театрального стиля путем изложения истории театра. Явление будет браться как подтверждение или отрицание того или другого положения. Мы будем писать синтетические очерки. Все фактические моменты войдут, если только они характерны» (Протокол № 16 от 9 января // Там же. Л. 87, 87 об., 88).

17 января 1930 года вновь говорят об «Истории театральной Москвы».

Присутствуют: Бродский, Новиков, Шпет, Волков, Кашин, Гуревич, Игнатов, Морозов, Филиппов, Сахновский, Марков, Родионов, Яковлев.

Заслушано информационное сообщение Бродского о тех принципах, на которых строился проект планировки материала, и дополнительное сообщение Шпета о том, почему он выдвинул свой собственный проект. Бродский комментирует: «Оба проекта представляют собой одно и то же, а не два различных варианта проекта».

(Проект Шпета прилагается к протоколу.)

И еще раз: «Н. Л. Бродский затем также подчеркнул, что они вовсе не расходятся с Г. Г. Шпетом в своих планировках. Разница их проектов лишь в том, что некоторые пункты распределены иначе».

Н. Д. Волков указывает на то, что нет принципиальных разногласий у авторов. И потому нечего спорить о том, какой проект принять. Далее Н. Д. Волков предлагает проект плана той части работы, которая посвящается театру крупнопоместного дворянства (см. приложение к протоколу).

Проекты, выработанные Н. Л. Бродским и Г. Г. Шпетом, можно принять за основу, но в каждом из них могут быть отступления.

«Г. Г. Шпет замечает, что такой взгляд высказывался еще в Комиссии по выработке проекта. Схема, предложенная Н. Д. Волковым, вполне его удовлетворяет.

В. Г. Сахновский также не видит принципиального расхождения у авторов проектов. Один только пункт, по его мнению, отсутствует. Должна быть введена глава о влиянии Западной Европы, так как оно проявляется во всех периодах. Также дóлжно отметить стиль театра, о чем как будто ничего не сказано в проектах планировки материала.

В. А. Филиппов сделал следующее замечание. По его мнению, не найдено никакого спецификума, который помог бы нарисовать театральную жизнь Москвы, так как эта жизнь в схеме является только схемой. Затем необходимо выдвинуть на первый план социальный заказ, идущий от зрителя, которому не уделено должного внимания.

П. А. Марков считает достоинством, что программа работы может быть применена не только к истории Москвы, но и к истории каждого города. Затем он ставит вопрос, должна ли работа представлять отдельные главы или что-либо иное? Если должны быть отдельные главы, то вместе с тем должна быть одна объединяющая глава. Если будут отдельные главы, то на их основании дóлжно составить особый очерк, который был бы своего рода методологическим образцом. Ведь до сих пор не было книг, которые раскрывали бы появление того или другого театрального стиля. Вышеуказанный очерк и должен выполнить эту задачу.

Н. Л. Бродский замечает, что, конечно, не будет отдельных глав, а материал должен быть сконцентрирован таким образом, чтобы читатель мог получить ясный ответ.

Г. Г. Шпет касается замечания, почему не выделен вопрос о стиле. Имея это в виду, он и выделил в своем проекте драматургические теории: тут должны быть отмечены все те влияния, которые перерабатывались у нас. В главе о драматургических теориях должны быть разъяснены все вопросы о театральном стиле.

Л. Я. Гуревич хотела бы точнее уяснить вопрос, будут ли трактоваться истории отдельных театров как целых живых организмов.

И. А. Новиков замечает, что вся работа может иметь два акцента: с одной стороны, работа может быть описательного характера, другого рода будет дело, если будет подчеркнуто теоретическое задание.

Если это будет история театральных исканий на основе экономической, то работа будет иметь три задачи: 1) экономика, 2) надстройки, 3) театральный стиль. Трудности могут быть такого рода: театральное здание, с одной стороны, имеет отношение к театральному искусству и входит в понятие театрального стиля, с другой стороны – оно входит и в историю города как произведение архитектуры. Далее, ставится вопрос о театре как самостоятельном факторе, так, он мог иметь влияние на московскую жизнь. Что касается вопроса о репертуаре, то дóлжно отметить, что изменения в нем делались, с одной стороны, цензурой, а с другой – и самим театром.

Н. Д. Волков приходит к выводу, что по вопросу о схемах нет спора. Нужно только сразу договориться о некоторых моментах. Так, он полагает, что слово „Москва“ нуждается в расшифровке, и ставит вопрос, можно ли говорить о московском театральном стиле? По его мнению, должно исходить из понятия „Москвы“ на определенный период времени. Должно писать комплексным методом для доминирующей группы населения и на определенный период времени.

В. В. Яковлев также присоединяется к предложенным схемам.

А. М. Родионов ставит вопрос, как в эту схему укладываются съезды и все те общественные начинания в области театра, как Союз сценических деятелей[1408], Общество искусства и литературы[1409] и т. д.? В последнем томе, где будет речь о пролетарском театре, по его мнению, будет спор театра профессионального и театра самодеятельного.

В. Г. Сахновский указывает на разного рода слои московского дворянства, которые диктуют и разного рода вкусы и требования.

М. В. Морозов указывает на существующие, по его мнению, различия в предложенных схемах, ставит вопрос, как дóлжно сохранить железный порядок в этих схемах, и предлагает, чтобы Н. Л. Бродский и Г. Г. Шпет прочли в секции доклады методологического характера о применении этих схем.

Н. Л. Бродский, отвечая В. Г. Сахновскому, указал на то, что одни и те же дворяне устраивали петушиные бои и ходили в театр. Конечно, всякого рода явления должны быть социализированы, но, с другой стороны, не все эти явления относятся к театру. По вопросу о том, что же мы будем изучать, Н. Л. Бродский отвечает: конечно, театральную пьесу, а не литературную. Мы будем также упоминать о тех писателях, пьесы которых не увидели света рампы. Но для истории театра должно изучать режиссерские экземпляры.

Относительно предложения М. В. Морозова о докладах, он также считает необходимым заслушать такой доклад, но не только в своей среде, а вынеся его обсуждение на широкую арену общественности» (Протокол № 17 от 17 января 1930 г. // Там же. Л. 91, 91 об., 92).

Итак, Волков предлагает план изложения истории театра крупнопоместного дворянства. Шпет заявляет, что, в сущности, план Волкова и его собственный не противоречат друг другу. Разворачивается спор о методе теоретического исследования, который инициирует Шпет. Он же предлагает и собственный план работы.

Листок с планом, предложенным Г. Г. Шпетом (Приложение № 1)

«I

1. Общеэкономические отношения и их юридическое и социальное выражение.

2. Обзор фактического историко-театрального материала.

3. Театральное законодательство: антреприза и организация театра (хозяйств[енная] и юридич[еская]).

4. Социальный состав труппы и специальная подготовка (образование театральное).

5. Круг зрителей (среда и быт; культурность; развлеченья).

6. Устройство театра, сцены и зрительного зала (общие технические требования и декоративные условия).

II

1. Литературные и художественные течения и вкусы эпохи.

2. Репертуар.

3. Художественный материал: актеры, их амплуа, распределение ролей.

4. Оформление: режиссура и ее роль; оформление сценич[еской] площадки, мизансцены, декорации, музыка.

5. Интерпретация ролей актерами (индивидуально) и режиссером (роль „директора“).

6. Драматургические теории и отраженье на них общих художественных идей.

7. Театральная критика и отношение зрителей к театру.

8. Роль театра в общественной жизни (официальное лицо, „закулисы“ и реальное социальное значение)».

(Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 48. Л. 95.)

Листок с планом Н. Д. Волкова (Приложение № 2)

«Театр московского крупнопоместного дворянства.

1. Московские „баре“, имевшие дома-дворцы в самой Москве и Подмосковье.

Их экономическое положение,

Их <просветительские> функции,

их финансовые <обстоятельства>,

их <образовательные> усилия,

их идеология.

2. Отношение крупно-помещичьего дворянства к искусству. Искусство в быту. Западничество. Живопись, скульптура, архитектура. Художественное оформление предметов быта. Музыка и театр, празднества. Соотношение оркестра, хора, труппы.

3. Учет крепостных театров в Москве и Подмосковье на протяжении данного периода. Общий ход усилий московских крепостных театров на протяжении всего периода. Моменты зарождения, роста, расцвета, упадка, смерти.

4. Формирование крепостных трупп. Обучение крепостных театральному искусству.

5. Домашние театральн[ые], специально задуманные и приспособленные для театральных программ бытовые апартаменты дворца-дома.

6. Вещественное оформление спектакля. Машинерия, декорации, костюмы, реквизит, освещение.

7. Репертуар крепостных моск[овских] театров.

8. <Изготовление> <нрзб> крепостного спектакля. Зрители крепостного спектакля и крепостного искусства. Отражение в мемуарах современников.

9. Черты театрального стиля.

10. Значение театров московского кружка для формирования культурного облика Москвы <и> для развития всего русского театра» (Там же. Л. 94–94 об.).

Заседание расширенного Президиума Театральной секции 1 апреля

Присутствовали: Филиппов, Бродский, Яковлев, Волков, Павлов, Морозов, Гуревич, Игнатов.

Председатель – Бродский. Секретарь – Яковлев.

«5. Сообщение Н. Д. Волкова о плане пятилетки и состоявшегося заседания Ученого секретариата ГАХН для обсуждения этого плана.

В связи с этим:

а) По вопросу об „Истории театральной Москвы“: предложение Н. Л. Бродского о приступе к работе над 3-м и 4-м томами „Истории театральной Москвы“ от [18]80‐х годов до 1917 г. Собирание материалов, накопление фактов, подлежащих изучению. Мотив обращения к этому периоду – полноценность театральных форм, сохранивших свое историческое влияние на современный нам театр.

Мнение М. В. Морозова о целесообразности изучения именно того периода, какой был предложен Н. Л. Бродским.

Предложение Н. Д. Волкова выработать Генеральный план всей работы по „Театральной Москве…“, произвести учет театроведческих трудов по вопросу, установить методологические вопросы, связанные с изучением данного периода.

е) По кабинету театроведения – работа над библиографией „Театральной Москвы…“ и монтаж „Истории быта русского актера“»[1410].

Теасекция принимает резолюцию:

«5. Принять к сведению. Немедленно пересмотреть план „Истории театральной Москвы“, сделав в нем соответствующие изменения, вызываемые новыми задачами в работе секции.

Ввиду возражения Л. Я. Гуревич – продолжить обсуждение вопроса после специального заседания Комиссии по „Театральной Москве…“ и последующего доклада Пленуму.

Принять к сведению основные положения, выдвинутые Генеральным планом пятилетки. Признать редакцию их, данную ученым секретарем, соответствующую тем соображениям, какие были намечены при предварительном обсуждении плана» (Протокол № 27 от 1 апреля // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 48. Л. 131–131 об.).

4 апреля 1930 года проходит очередное заседание Президиума Теасекции в связи с планом «Истории театральной Москвы».

«Л. Я. Гуревич указывает, что решение издавать последний, 3-й том, начиная с 1880 г., необоснованно. Трудно изучать этот период, т. к. нет даже сырых материалов, мемуаров по этому периоду. Кроме того, в этом периоде приходится иметь дело с Малым театром, где все актеры – Ермолова, Медведева[1411] – в расцвете. А надо уловить стиль театра в его более ранних начинаниях.

С. С. Игнатов считает, что неверно мнение, что книга, затрагивающая более ранний период истории, будет неинтересна для читателя. А между тем корни театра легче уловить, если начинать с 17-го века. Тогда же удастся уловить и иностранные влияния. Следует издавать 1-й и 4-й тома.

В. В. Яковлев говорит, что указанные возражения неубедительны. Конечно, в виде экскурсов и вступительных статей придется коснуться более ранних периодов, но во всяком случае, эпоха 80‐х годов достаточно характерна, чтоб ее можно было изучать.

Н. Д. Волков говорит, что решение об издании 3-го тома еще не говорит о характере работы. Работа будет возможна над всеми периодами. Сейчас самое главное – выработать генеральный план исследования.

М. В. Морозов говорит, что надо издавать то, что актуально для читателя. Хуже всего остаться незамеченным и ненужным. Самый факт исследования с 80‐х годов в отрыве от предшествующих периодов имеет и положительный смысл. Придется искать пружины, двигающие театр не в прошлом, а в настоящем, т. е. в экономике и производственных отношениях.

Постановили: Отсрочить обсуждение плана „Театральной Москвы“» (Протокол № 28 от 4 апреля 1930 г. // Там же. Л. 133).

Протокол № 29 заседания Президиума Театральной секции ГАХН.

Присутствовали: Гуревич, Бродский, Якобсон, Марков, Филиппов, Волков, Яковлев, Морозов, Амаглобели, Павлов.

«Слушали:

1. О плане работ „История театральной Москвы“.

Л. Я. Гуревич указывает на трудность организации работы (отсутствие материалов, специалистов) по „Истории театральной Москвы“ в том случае, если работу начинать с 80‐х годов XIX века – вместо начала возникновения московских театров.

М. В. Морозов говорит, что работа должна проводиться в такой форме, чтобы можно было найти издателя. Выбор в качестве первоочередной темы 80‐х годов для издания удачен. Тема развертывается на ярком социальном фоне. Эта эпоха имеет действенное значение для нашего зрителя.

Н. Д. Волков говорит, что издание 3-го и 4-го томов не предрешает характера работы. В этом году надо выработать генеральный план. В будущем году надо заслушать ряд докладов специалистов и дать им материалы по отдельным вопросам.

Н. Л. Бродский говорит, что работа будет вестись по всему периоду истории театра и отдельные работники, более подготовленные в отношении, например, 18-го века, смогут работать по 18 веку. Но намеченный выпуск 3-го и 4-го томов должен быть проведен.

Постановили:

Вновь подтвердить решение Секции о необходимости в первую очередь проводить работу над 3-м и 4-м томами» (Протокол № 29 от 9 апреля Президиума Теасекции // Там же. Л. 135).

Заседание расширенного Президиума Театральной секции 14 апреля 1930 года

Присутствовали: Игнатов, Павлов, Волков, Бродский, Яковлев, Филиппов, Гуревич, Морозов, Марков, Заурих.

«Слушали: <…>

2. План работ по „Истории театральной Москвы“ (Сообщение Н. Л. Бродского).

Л. Я. Гуревич спрашивает относительно того, что понимается под понятием „театральная Москва“, т. е. предполагается ли, что будут учтены все связи с русским театром?

В. А. Павлов указывает, что, когда ставится вопрос о плане Комиссии, его необходимо обсудить, т. к. теперь в Театральную секцию входят новые члены, для которых многое в плане может оказаться неприемлемым, как наследство старой ГАХН. „История театральной Москвы“ должна быть только одним из рассматриваемых компонентов. Если в 19 веке в Москве был расцвет театра и Москву можно брать как типическое явление, <то> в 20 веке трудно оторвать театральную жизнь Москвы от Ленинграда. Было бы целесообразней говорить об истории русского театра. Изучение истории театральной Москвы в связи с историей города пахнет географизмом. Москву следует изучать как типическое явление в целостном развитии русской культуры лишь на определенном отрезке времени (19 век), в 20‐м же веке надо перейти к более широкому плану.

М. В. Морозов говорит, что надо учитывать при постановке проблемы силы работников. Нельзя после полугодовой работы все перерешать из‐за того, что в Секцию придет один или два человека. Предложения В. А. Павлова не вносят ничего нового в том смысле, что, конечно, предполагается изучать историю театральной жизни Москвы в связи с русским театром. М. В. Морозов указывает, что товарищ Павлов может внести формулировку, уточняющую название и содержание намеченной работы.

Н. Д. Волков говорит, что нельзя принципиально принять такую постановку вопроса: в 19‐м веке можно изучать театральную Москву, а в 20‐м веке нельзя. Москва понимается не как собрание зданий, а как социально-экономический и политический организм. Мыслится он себе не как нечто изолированное. Но изучение театральной Москвы в связи с развитием Москвы даст ряд новых методологических принципов, которые позволят изучать историю русского театра.

В. А. Филиппов говорит, что если последовательно стать на точку зрения В. А. Павлова о том, что нельзя изучать театральную Москву, так как она связана с русским театром, то придется отказаться и от истории русского театра – так как он связан с мировым театром.

Постановили:

а) Считать необходимым тему работ по „Истории театральной Москвы“ оставить.

б) Организационно-редакционные функции Комиссии по „Театральной Москве…“ передать Президиуму секции.

в) Принципиальные научные вопросы выносить на Пленум.

г) Образовать кабинетскую группу по учету материалов, библиографии, иконографии, по составлению синхронистической таблицы в составе: председателя – В. В. Яковлева, зам. председателя – Л. Я. Гуревич, членов – С. С. Игнатова, П. А. Маркова, П. М. Якобсона» (Протокол № 30 от 14 апреля // Там же. Л. 137).

Заседание Президиума Театральной секции ГАХН 23 апреля

Обсуждается пятилетний план – до 1933 г. включительно.

«I. Об издательском плане.

Включить в издательский план следующие труды Секции и ее ячеек:

1930/31 г.

1. Введение в „Историю театральной Москвы“ (проспект, синхронистические таблицы) – 3 л.

2. Библиографический справочник театроведа (русской и иностранной литературы) – 8 л. <…>

5. Строительство театральных зданий – 3 л.

1931/32 г. <…>

4. Строительство театральных зданий – 6 л.

1932/33 г. <…>

4. Строительство театральных зданий – 6 л.

Помимо этого требуется листаж на коллективные работы:

История театральной Москвы. Тт. III и IV. 50 л.

История актерского быта. 2 части. 20 л.

Словарь русского актера. 3 части. 15 л.»

(Протокол № 32 от 23 апреля // Там же. Л. 143.)

Стенограмма обсуждения работы Теасекции на заседании Президиума ГАХН 14 июня 1930 года

Протоколы заседаний Президиума ГАХН. 1 октября 1929 – 27 июля 1930. Протокол № 362 // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 138. Л. 313–356.

<Ведут заседание члены комиссии по обследованию Теасекции: Роберт Андреевич Пельше, Иван Людвигович Маца, Николай Иванович Челяпов, Сергей Иванович Амаглобели>.

Председатель <Агапов? >. Слово для доклада имеет товарищ Морозов.

<М. В.> Морозов (письменный доклад).

Председатель. Будут ли вопросы к докладчику?

<Н. И.> Челяпов. Какие у вас надежды на то, что с нового года Комиссия по строительству оперных зданий возобновит свою работу?

Морозов. Весь вопрос упирается в поиски достаточно свободного и преданного этому делу лица. У нас есть человек, который в значительной степени может заменить собой Сахновского, – Филиппов. Не знаю, как разрешится этот вопрос. Сейчас возникает вопрос о возобновлении этой же комиссии при Наркомпросе. Если она возникнет при Наркомпросе и если ее найдут нужным передать нам, то очевидно и передадут. Комиссия возникает и при СТО[1412], но она не вполне эквивалентна нашей. Там более суженные вопросы. Мы идем другим путем. Раньше мы предполагали широкие работы, которые требуют затрат. Мы предполагали засъемки театральных зданий, выезды на места и т. д. Предполагали мы и доклады иностранцев. Я, между прочим, забыл сказать, что у нас был доклад одного парижанина Порше о строительстве, где он сказал, что им приходится у нас учиться, потому что все передовые вопросы лучше всего разрешаются у нас.

Вернусь к тому пути, по которому мы идем. Мы идем маленьким путем. Мы идем в разрезе профсоюза, который нам работу оплатит. Мы используем наших работников и приглашаем работников со стороны. Есть люди знающие, но по своей скромности они не вылезают наружу с докладами и остаются вне пределов досягаемости для Наркомпроса и Госплана. Мы их знаем и используем. Конечно, это не то, что мы думали вначале сделать. Кое-что в этом направлении мы продолжаем делать, и продолжаем поиски, если не одного лица, то нескольких, которые бы нам помогли эту работу поставить на ноги.

Пельше. Я хотел бы просить Михаила Владимировича характеризовать вкратце основную установку Театральной секции за отчетный период, ее основные задачи. Затем я просил бы присутствующих руководителей групп, комиссий, частей, ячеек дать вкратце каждому точную установку своей группы, своей комиссии. Затем я бы просил Михаила Владимировича ответить, как использованы результаты Комиссии по строительству театральных зданий. По вашему отчету выходит, что эта Комиссия проделала большую работу и имеет практические достижения. Если таковые достижения имеются, как это видно из вашего доклада, то интересно, как вы их использовали. Затем, что делалось Президиумом, прежде всего заведующим секцией, по линии общего руководства в направлении углубления марксистской методологии в работах секции.

Челяпов. Какова степень выполнения производственного плана, т. е. все ли намеченное выполнено или же имеются недовыполнения? Все ли количество предположенных докладов сделано, все ли работы начаты, одним словом, каков % выполнения того, что было вами намечено, когда план вырабатывался?

Пельше. По части самокритики. Я бы хотел знать, в чем основные недостатки секции? Из доклада я их не замечаю.

Морозов. Общая установка была следующая: определить характер работ Театральной секции так, чтобы можно было максимально использовать наличные силы, оставшиеся после ревизии, с привлечением молодых сил – и с установкой работ Театральной секции на максимальную увязку с современностью, на ее обслуживание. Вот вкратце общая наша установка.

В связи с этой установкой мы наметили ряд чисто научных работ, <таких>, как «История театральной Москвы», для выполнения которой у нас было достаточно сил. Для выполнения этой работы надо было провести кабинетную предварительную работу, которая и сейчас продолжается и о результатах которой я доложил. Наконец, в связи с этим был сделан целый ряд докладов чисто методологического характера, которые должны были в определенном направлении повлиять на работников, разрабатывающих эти методологические вопросы.

Что делала строительная секция? Она ничего не делала. Был разработан только проект. Нужно было ассигновать средства, нужно было выехать на места, сделать фотографические снимки, собрать проекты строящихся театров, а также предполагающихся к постройке, критически их осветить, отметив недостатки. Эти работы нужно было организовать, что было проделано много раз, и наметить минимальные средства, которые требуются. Была сделана примерная смета по предложению Главискусства, где были намечены определенные лица, и определенная сумма из этих денег была обусловлена согласием заинтересованных учреждений.

Этот порядок у нас обсуждался, и я лично считал, что никаких штатов и служебных лиц не нужно утверждать, а просто приступить к работе и работу оплачивать сдельно. Дальше будет видно – если нужен отдел, мы его заведем, если нужен штат, мы его заведем. Но сейчас не стоит создавать аппарат дорогостоящий и пока бездействующий.

Когда мы этот вопрос провели через Главискусство, то там решили этот вопрос поручить нам. И мы должны были это организовывать. Как раз в этот момент мы лишились главного организатора. Фактически мы использовали свою работу в… (не слышно). Эта работа выражается в нескольких листах. Все, что с нашей стороны возможно было сделать, было представлено.

Степень выполнения производственной программы. В области истории мы пока продолжали подготовительную работу по собиранию материала. К самой работе мы еще не приступали и не могли приступить вследствие тех обстоятельств, которые вам известны.

Что касается обычной работы Академии (это новая работа для нас), то она шла полным темпом. Были зачитаны следующие доклады (читает перечисление докладов). Всего около 30 докладов. Также наши внештатные работники сделали следующие доклады (перечисляет ряд докладов). Всего свыше 30-ти, приблизительно 32 доклада.

Относительно наших недостатков. Основной недостаток заключался в том, что трудно было осуществлять руководство в новых условиях. С одной стороны, мы имели довольно крепкое ядро хорошо знающих друг друга, спевших[ся] уже работников, а с другой стороны – новых сотрудников, которые пришли с несколько иными взглядами и иными подходами. Не всегда эти две группы встречались с одинаковой степенью понимания друг друга. Одной из задач было сближение этих групп, что трудно осуществлялось, но все же кое-чего в этом направлении мы достигли. Я, по крайней мере, замечаю сдвиги в сторону марксистского мышления как раз у тех работников, которые меньше всего имели это в начале.

Я должен отметить, что никто из прежних работников Академии, никто не относится отрицательно к чисто принципиальной методологической постановке вопроса в смысле марксистского подхода. Наоборот, каждый понимал необходимость этой установки и желательность работ в этом направлении. Но, конечно, не так легко это дело осуществимо у людей, которые выросли и воспитались в определенном ракурсе, которые имеют уже определенную установку, им труднее перестроиться на новый лад. Но во всяком случае я все же как будто бы в секции никаких возражений с этой стороны не замечал. Но, конечно, этот сдвиг на марксистские рельсы не напоминает собой скачка сальто-мортале, это очень медленный сдвиг, но тем не менее достаточно решительный, и если бы новые наши работники-марксисты не оказались бы мертвыми душами, за исключением тов. Павлова и тов. <Львова?>, то понятно, эта работа пошла бы более быстрым темпом. Но это уже не зависело от нас. Мы сделали все, что от нас зависело, чтобы этих работников привлечь. К сожалению, эти работники так перегружены, что большинство из них остается-таки мертвыми душами и, вероятно, такими останется.

Главное препятствие заключается в том, что наш бюджет был урезан и до последнего времени ряд актуальных сотрудников. работающих, например, в области иностранного театра, больших специалистов, как, например, такой знаток, как Игнатов, были сведены на полставки, в то время как это было его единственным средством к существованию. Так же на полставки был сведен и целый ряд других работников, пока по последнему постановлению Президиума этот вопрос не был улажен, и теперь они получают полную ставку. Однако целый ряд специалистов, зачисленных у нас внештатными работниками, ничего не получают. Они материально не заинтересованы, а так как они в других местах перегружены, то нам они уделяют мало внимания.

Недостаток заключается, с моей точки зрения, в отсутствии конкретной работы, если не считать подготовительной и очень ценной работы, которая ведется нашим кабинетом во главе с Л. Я. Гуревич и В. Г. Сахновским. Это дает ценные результаты для нашей малой сцены и клубного театра Москвы.

Самая живая часть у нас отмерла. С переездом часть макетов перепорчена. Из четырех комнат мы должны были поместиться в трех, и это не могло не отразиться на работе. Переезжали два раза. Вот какие недостатки у нас имеются. Об остальных пусть поговорят другие.

Председатель. Кто желает высказаться?

<И. Л.> Маца. По докладу выходит, как это уже отмечалось, что в Театральной секции все благополучно. Те недостатки, которые были отмечены товарищем Морозовым, далеко не исчерпывают фактических недостатков, которые имеются в Театральной секции.

В форме полувопроса я хотел бы кое-что сказать. Если посмотреть на наш театральный фронт, на нашу театральную науку, то чем она отличается от науки литературной и даже от литературной науки кино? Она отличается, в первую очередь, очень большим методологическим разнобоем, который имеется по всем нашим театрам. Этот разнобой оправдывается тем, что только сейчас складывается и растет эта наука. Театральной науки так, как это сейчас понимают у нас, не было в буржуазном театре, ибо театроведение сводилось к драматургии.

Характерный момент в отношении театральной науки – сплошное примиренчество и в нашей театральной критике, и у наших театральных писателей. Если взять все рецензии, которые мы имели, то они отличаются тем, что автор желает отыскать такие моменты, которые могли бы как-то оправдать существование того или другого театрального факта. Чего только не придумали, чтобы оправдать «Трех толстяков»[1413], когда для них никакого оправдания нет. Я думаю, что это относится и к Театральной секции, потому что когда спросили товарища Морозова о недостатках, то он подчеркнул, что резких разногласий и боев у них не было. По-моему, очень плохо, что их не было. Если вы возьмете тот состав, который сидит здесь, то совершенно ясно для нас, что они имеют сплошные разногласия между собой. Но эти разногласия сглаженные, невысказанные в том учреждении, которое хочет перейти на марксистские рельсы и хочет обслуживать нашу современную действительность.

Чем еще отличается наш театральный тон? Он отличается слишком большим вниманием к академическим театрам за счет, что называется, самодеятельного театра и других. Последний год это внимание несколько уменьшено к академическим театрам, но все же если вы посмотрите на перечень делавшихся докладов, то вы невольно спросите – а где же наши рабочие клубы, в которых занимаются театральные кружки, какую помощь этому движению оказала Театральная секция? Судя по отчету, нужно сказать, что никакой помощи она не оказала. Если это так, то этот момент нужно отметить в порядке самокритики.

Таким образом, главный недостаток, о котором сегодня нужно поговорить и который следует отметить, – это отсутствие борьбы за четкость принципиальных установок, с чем связана борьба за марксизм. Пока, в первоначальной стадии мы требуем определенной четкости в отчетности, чтобы каждый выявил свою позицию до конца и чтобы каждый, который занимает противоположные позиции, боролся за нее также до конца, а не идя по пути мягкому, любовному, как это принято у нас в некоторых искусствоведческих учреждениях.

Конечно, Театральная секция не может и не должна ставить вопросы, которые связаны с театральной политикой, с руководящими проблемами. Но перед нами все же стоит ряд вопросов, заслуживающих большого внимания. Возьмите тот же самый ТРАМ[1414]. Имеется ли где-нибудь в театральной литературе или театральной общественности анализ творческого метода режиссуры ТРАМа? Показывал ли кто-нибудь конкретно, откуда ТРАМ берет свои методы, как они связываются с прошлым наследием и насколько можно говорить о неправильном понимании тех тезисов, которые требуют от нас критического отношения к прошлому? То же и в отношении режиссерской работы того же самого красноармейского театра или в отношении театров клубных.

Все эти вопросы нужны нам гораздо больше, чем посвятить три заседания обсуждению одного вопроса – книге товарища Волкова. Они нужны нам гораздо больше, чем обсуждение вопроса спектакля и театра. Однако эти вопросы у нас не ставились.

Таким образом, я думаю, что в первую очередь надо потребовать активизации и более узкой связи с теми актуальными вопросами, которые имеются по линии массового театра, а с другой стороны – выявления четкой, принципиальной позиции Театральной секции. Если окажется, что эта принципиальная четкая позиция непримирима между отдельными секциями, то из этого нужно будет сделать дальнейшие выводы.

<Н. И.> Челяпов. Я начну с некоторого пожелания, которое я обращаю к Президиуму, в отношении писания отчетов вообще. Было бы желательно, чтобы отчет каждой секции касался бы не только того, что уже сделано, но также и того, в какой степени выполнен намеченный план, чтобы мы видели, что сделано из того, что было намечено по плану, чтобы мы могли судить о степени интенсивности развертывания работы. Данный отчет не воплотил этого момента, потому что раньше этот вопрос и не ставился. Сейчас я вношу пожелание, чтобы дальше этот момент учитывался.

Теперь по существу. Мне думается, что главным недостатком работы Театральной секции является то обстоятельство, что в этой работе нет хребта, или стержня, что характеризовало бы в основном нашу Театральную секцию как театроведческую, посвященную разработке науки о театре. Причем под наукой о театре я не понимаю историко-культурного исследования в области стиля или социального состава зрительного зала и т. д. (хотя и это все нужно), но понимаю то, о чем говорил Илья Людвигович <Маца>: театральная наука по существу еще не возникла. Это подводит к мысли, что и методы по собиранию материалов и т. д. не могут привести к тому, чтобы такая наука возникла. В отношении театроведения можно взять пример из музыки. Музыкальная наука наиболее древняя и представляет собой ряд дисциплин, посвященных исследованию отдельных элементов музыкального творчества – массовая оркестровка и т. д. … Я думаю, что на этот путь нужно встать и нашей Театральной секции – на путь изучения элементов театрального зрелища. Тогда мы, во-первых, правильно подойдем к разрешению проблемы создания науки о театре вообще и выполним ту задачу, которая на нас возложена в связи с обсуждением прежней работы ГАХН в результате обследования комиссии. Именно на этой линии должен лежать разграничительный предел между работой нашей Театральной секции ГАХН – и работой секции или подсекции театра Комакадемии[1415]. Если наша секция сосредоточит свое внимание, как на хребтовом вопросе, на вопросе изучения элементов спектакля, то, по-моему, тем самым она сможет оказать огромную услугу науке вообще и в частности Комакадемии, которая уже на этом материале сможет делать всякие обобщения и строить здание синтетического порядка.

В отношении этих отдельных элементов я, конечно, не специалист, но мне кажется, что тут могут быть такие моменты, как искусство актера, может быть, мимика, режиссура, искусство декоратора и т. д. Все эти отдельные элементы должны быть хребтовой частью работы нашей секции, и вокруг именно этих вопросов должны быть созданы ячейки или комиссии нашей секции.

Тогда мы будем, по-моему, иметь четкую картину работы секции вообще и не будем иметь того представления, которое лично я вынес из чтения доклада, а именно: представление спутанное, представление не о части научно-исследовательского учреждения, а скорее представление как об обществе любителей театрального искусства. Не в плохом смысле этого слова, но в смысле дилетантства, т. е. в смысле того, что общество это, довольно свободно построенное, ведет свою работу по многим направлениям без основного исследовательского стержня.

Мы думаем, что такая работа, как «История театральной Москвы», не должна была бы занять того большого места, которое она имела в отчете. Вообще не знаю, может ли наша секция брать на себя такую работу, как история театральной Москвы, поскольку здесь нужен твердый марксистский базис исследования, который мы, может быть, не вправе предположить в нашей Театральной секции. Что касается собирания материалов по этой истории, то это дело может быть выполнено нашей секцией, конечно, лучше, чем кем-либо другим. Но когда эти материалы будут облечены в виде книги или ряда книг, то я не вполне убежден в том, что марксистский анализ будет здесь выдержан, что все целевые особенности нашего театра на протяжении ряда столетий нашли бы себе правильное марксистское разрешение. Поскольку вообще эта работа трудна даже и для 100-процентных марксистов, а здесь будут не марксисты или люди, только учащиеся марксизму. Поэтому мне думается, что такая задача будет непосильной для Театральной секции. Каков, например, классовый характер театра Парадиз[1416], театра Бр[енко], Камерного театра[1417], Малого театра и т. д. – все это ставит огромное количество марксистских социологических проблем, которые не знаю, как будут разрешены Театральной секцией, да к тому же в течение одного года.

Я думаю, что в течение ряда лет над этой историей не следует работать, что ее нужно отодвинуть на задний план, а в первую очередь обратить внимание на то, про что я говорил. Товарищ Маца уже говорил, что мы мало внимания обращаем на то, на что бы в первую очередь должны были бы обратить внимание, а именно – на клубный самодеятельный театр, на ТРАМ, – а больше идем по пути театров для широкой публики – Малого театра, Камерного, Мейерхольда и т. д. Я искал, что здесь есть о деревенском театре, о рабочем клубном театре. О красноармейском театре кое-что есть, какая-то работа велась. Но, например, такая проблема, как театр для детей, должна была бы также известное место занять в работе нашей Театральной секции. Мы видим здесь ряд докладов о различного рода постановках, в том числе и о постановках грузин. Конечно, национальный театр должен занять подобающее место. Но вот приезжал к нам немецкий рабочий театр[1418], и о нем я не вижу упоминания.

Таким образом, мы видим несколько аристократический подход к театру, имеющему определенное прошлое, мы имеем путь по дорогам весьма широким и наиболее удобным, и это несколько отличает то, что было сделано. Такая проблема, как деревенский театр во всех ингредиентах этого понятия, или драматургия, актерское искусство, вещное оформление и все остальное, так же и в отношении рабочих театров и клубов – должно занять место в работе в Театральной секции.

Вот вопрос о Комиссии по фиксации зрительских восприятий. Эта комиссия должна занять одно из наиболее важных мест в работе нашей секции, но одно ее название пугает меня возможностью того, что работа пойдет именно по линии фиксации зрительских восприятий. Название это пахнет экспериментально-психологической школой. Здесь должна быть Комиссия по изучению массового зрителя, изучающая его запросы, художественные требования, восприятие и т. д. в различных аудиториях – рабочих, взрослых, детских, красноармейских, интеллигентских и т. д. Поэтому надо эту Комиссию назвать Комиссией по изучению массового зрителя, а вопрос фиксации зрительских восприятий не нужно так выпячивать на первый план. Иначе получается впечатление, что работа идет в плане экспериментально-психологической школы по Челпанову[1419]. На эту Комиссию нужно обратить внимание в смысле усиления ее работы и названия ее, если она работает не так, как я говорю.

Голос: Она совсем не работает.

Челяпов. Тем хуже. Ее нужно раскачать.

Самое последнее. О чем я хотел сказать, это о работе по Био-библиографическому словарю русского актера. Это одна из наших задач. На ГАХН падает собирание материала, описывание и систематизация его. Это большая работа для нашей секции.

К чему вообще сводится работа Театральной секции? Мы в нашей секции связались с группой музыкального театра. Нам был сделан доклад, и мы договорились, чтобы Комиссия музыкального театра занялась изучением элементов музыкального спектакля. Думаю, что в основном это направление должно лечь и в производственный план этой секции, а вопросы историко-культурного порядка должны быть тесно привязаны к этому основному стержню, и им нужно уделить внимание в том направлении, чтобы по этой линии шла работа по составлению этого словаря, исключительно по суммированию и систематизации собранного материала.

Наконец, последнее – Комиссия по массовому зрителю должна работать. Тут должен быть и театр деревенский, и театр для рабочих, и театр для детей и т. д.

Маца. Я хочу попросить товарища Морозова в заключительном слове сказать, какое участие приняла секция в подготовке к театральной Олимпиаде[1420].

<И. М.> Клейнер. Я хочу поставить вопрос о тех возможных сдвигах, о которых говорил Николай Иванович <Челяпов>. Мне неясно, как он себе представляет этот сдвиг. Кроме того, мне хотелось бы, поскольку констатируется наличие этого сдвига, чтобы была подведена конкретная почва под него. Есть ли конкретный материал, который свидетельствует об этих сдвигах, и в чем они выражаются? Из этого основного вопроса вытекает следующий: какую позицию должно занимать руководство секцией? Потому что мне это было неясно в этом процессе. Затем по вопросу о методологическом руководстве. Судя по отдельным фактам, которые здесь сообщались, каждая маленькая работа, каждое маленькое явление идут самостоятельно. Нет принципиального отличия от той индивидуалистической работы, которая протекала до реорганизации ГАХН, в той работе, которая выполняется по производственному плану в данный период после реорганизации.

Пельше. Многое из того, что я хотел сказать, сказали товарищи Маца и Челяпов. Общие недостатки работы секции сводятся, во-первых, к тому, что нет в ней четкой целевой установки, с одной стороны, а с другой стороны, – поскольку есть эта установка в том смысле, как формулировал Михаил Владимирович в ответ на мой вопрос, эта установка – сближение с современностью и максимальное удовлетворение запросов современности, – в чрезвычайно малой степени оправдывается деятельностью секции.

В самом деле, возьмите работу секции, если ее оценивать по докладу, который мы имеем на руках. Первое – группа музыкального театра, которая руководилась членом Театральной секции товарищем Яковлевым. Из этой работы, которую проделала данная группа и которую мы видим из данного доклада, мы усматриваем полную случайность, полное отсутствие целевой установки. Доклад о радио-оперном театре[1421], с одной стороны, а с другой стороны – музыкальные основы сценического оформления и т. д. К чему сводятся все эти разрозненные доклады, какие они имеют общие задачи? Этого совершенно не видно. Нет общей линии, нет общего пути, нет руководящего хребта, о котором говорил товарищ Челяпов.

Или возьмем группу Актера, руководимую товарищем Гуревич. Само название, если она действительно так называется, чрезвычайно расплывчатое. Всякое название должно включать в себе целевую установку. А тут выходит, что группа Актера чрезвычайно неудачно названа и занимается прежде всего подготовкой Библиографического словаря. Это, конечно, хорошо, но это не должно быть основной работой группы, которая своей основной работой должна иметь самого актера. Или еще одна проблема: проблема изучения чувств актера, возникающих при сценической работе. Простите, товарищи, но мне это напоминает немного Чехова[1422]. Разве можно теперь так говорить, когда теперь говорят не только о теории становления <нрзб>, но когда у нас говорят о марксистской психологии, то нельзя говорить о «проблеме изучения чувств актера, возникающих при сценической работе». Что это такое? Надо учиться ставить проблемы современным научным языком, с современной целевой установкой.

Комиссия по строительству театральных зданий. Тут говорится, что эта Комиссия много сделала в прошлом. Она работала частично и в этом году. Здесь говорится о больших результатах. Я спросил уже, как использованы эти результаты, но Михаил Владимирович <Морозов> ничего не ответил другого, кроме того, что сказано в отчете. А тут сказано, что была выставка, где макеты получили премии. Если были действительные достижения и о них можно писать, то почему они не использованы более целесообразно? Почему не был поставлен вопрос об издании этих работ, если они действительно ценны?

В этой области у нас большие недостатки. Строятся новые клубы и театры, и в результате оказывается, что 25–30 % площади использовано неправильно – не видно сцены и т. д. Тратятся десятки миллионов на возведение новых театров, клубов и домов культуры, а ГАХН, который имеет специальную секцию, только говорит, что в этом отношении много сделано. Надо показать, что именно сделано. По-моему, сделано не так много, как здесь написано.

Вопрос современной театральной культуры. Что это такое? Работала ли сама секция, комиссия или группа? Хорошо, не будем говорить об организационной стороне. Что представляет по существу эта группа? Тут и доклад о грузинском театре[1423], и дискуссия о книге Волкова[1424], и т. д. Опять нет целевой установки – без руля и без ветрил. Вопросы ставятся случайно. Разве этими докладами исчерпывается проблема современной культуры? Надо спросить, что такое современная культура. Об этом говорили уже: что такое современный театр, как ставить его проблемы, каковы перспективы на настоящий день, из чего состоит театр и т. д., только ли это сцена или пьеса или что-то более сложное.

Теперь кроме комплексов театра, которые были раньше (пьеса, сцена и актер), возникают вопросы о музыке (уже возникли), вопросы о кино в театре, вопрос о роли режиссера в театре, о пересмотре его взаимоотношений с драматургом и актером и т. д., встает вопрос о новом театральном здании. Тут был доклад о новом театральном здании одного парижанина[1425]. Вот мы знаем по журналам, которые имеются, что там особенного ничего нет. В Берлине более интересные вещи делаются. Я знаю больше: что в Москве работает Смолин несколько лет над вопросом о новом театральном здании[1426], и еще года два тому назад комиссия осматривала эту работу, я там тоже был, и признал ее чрезвычайно интересной. Я знаю, как эта работа ставится. Словом, так или иначе, ставятся большие проблемы по театральному строительству современности, вплоть до возведения новых зданий, и оказывается, что наша Театральная секция почти никакого участия в этом не принимала. То, что здесь делалось, – это чрезвычайно мало, это делалось мимоходом, это пустяки. Не буду останавливаться на других частях работы.

Перейду к другому комплексу вопросов. Относительно недостатков я задавал вопрос. Нужно сказать, что у нас во всех секциях, во всех ячейках один основной недостаток – это отсутствие работников, недостаточное их количество, а главным образом, чрезвычайная идеологическая и методологическая пестрота этих работников. Возьмите, например, эти доклады. По линии научно-показательной работы секция проводила в районной студии Хамовнического комсомола лекции. Докладчики, которые были приглашены для этого, хорошо иллюстрируют мою мысль. Каковы же были доклады и докладчики? Товарищ Филиппов – мы знаем, что представляет собой товарищ Филиппов – он делал доклад о Малом театре. Товарищ Марков – о Художественном театре; мы знаем, что представляет из себя товарищ Марков. Или товарищ Волков – театр Мейерхольда, затем товарищ Яковлев – оперный театр. Мы очень хорошо знаем, что эти товарищи отличаются от предыдущих. Или товарищ Крейн[1427] – Камерный театр, он также отличается от предыдущих. Вы хорошо должны понимать, что если этот букет читает комсомольцам и начинает их учить, то что у них получится в головах? Вы, конечно, Михаил Владимирович, не виноваты в том, что у вас такой пестрый букет сотрудников, но вы виноваты в том, что не осознаете этого факта, не освещаете его, не освещаете того, что вы делаете, чтобы эту разнородность привести к большей однородности.

Я очень оскорбился, несмотря на то что у меня более седая голова, чем у Владимира Александровича <Филиппова,> что о людях такого возраста, как мы, говорят, что мы люди установившиеся, т. е. отпетые.

Морозов: Это вам угодно так представлять, а я так не сказал.

Пельше. Вы лично так вопрос не ставите, но по прошлому докладу секции я знаю, что некоторые товарищи склонны были так думать о работниках Литературной секции, которые достигли 40-45-летнего возраста. Как будто эти люди до такой степени установившиеся и достигшие такого возраста, когда начинается <угасание> интеллектуальных способностей и когда о таких людях говорят, что с ними спорить бесполезно. Я так не смотрю. Я считаю, что все сотрудники, которые находятся в Академии, прошедшие достаточно строгую критику, они представляют собой ценность не только как некое архивное прошлое, но и достаточно большую ценность как источник живой, нужной нам рабочей силы. Если подойти к работникам с этой точки зрения, то надо сказать, что нам надо вести взаимную работу в стремлении к наименьшему разнообразию, которое у нас в смысле методологическом имеется в Академии.

Когда мы рассматривали несколько месяцев тому назад целевую установку и производственные планы Академии, то мы говорили об организации для целей самообработки, самокритики и самовоспитания какой-то ячейки или кружка по марксистской методологии и искусствоведению. Это постановление было принято и по профсоюзной, и по партийной, и по советской линии. О чем оно говорит? Оно говорит о том, что мы не смотрим безнадежно на наших сотрудников ни в смысле пола, ни в смысле возраста. Мы смотрим на них как на работников нужных и способных к творческому развитию. Кто виноват в том, что это постановление не использовано?

Я закончу тем, что когда мы, советские работники, революционные строители, в эпоху самокритики и соцсоревнования, когда делаем доклады, то не должны, говоря о своих секциях и лабораториях, быть ведомственниками и патриотами. Мы должны честно, по-советски сказать, что у нас хорошо и что у нас плохо, и смотреть на действительность открытыми глазами, не надевая никаких очков.

<Н. Д.> Волков. Я очень рад, что отчет Театральной секции вызвал столь страстное к себе отношение, ибо только из этого страстного отношения можно извлечь те уроки, которые будущее руководство Театральной секции, ныне вновь образованной, в состоянии претворить в жизнь.

В качестве бывшего ученого секретаря и автора этого доклада я хотел бы разъяснить те недоумения, которые возникли, вероятно, или в результате моей плохой стилистики, или в результате плохого чтения доклада. Как на мелочь укажу на то, что у нас Комиссии современного театра не было. Мы ставили вопросы современного театра, но Комиссия современного театра будет действовать с будущего года. В отчете об этом сказано довольно ясно. Очевидно, тут смешали прошедшее с будущим. Дело в том, что когда вопрос идет о комиссионной разработке, то он ставится совершенно иначе, чем если мы на заседаниях обсуждаем определенные темы. Этим, конечно, вопрос не разрешается, и я скажу, что вы совершенно правы в том, что в постановке современных театральных вопросов был известный разнобой, ставились вопросы не те, которые нужно, и наоборот. В частности, скажу о своей книге. Товарищ Маца находит, что ей посвятили очень много внимания – три заседания. Но должен сказать, что не я виноват в этом как автор, потому что в процессе дискуссии меньше всего говорили о моей книге: наиболее страстные прения вызвала сама личность Мейерхольда и вообще вопрос написания книги на эту тему. Я это говорю для того, чтобы сказать, что не всякое механическое название доклада свидетельствует о содержании тех заседаний, которые на эту тему происходят. Это очень существенно.

Товарищ Маца говорил очень хорошо о театральной науке. Думаю, что действительно в отношении тех же пространственных искусств и литературы мы находимся в чрезвычайно отсталом положении, потому что театральная наука, конечно же, существует, но гораздо более ограниченное число лет. Илье Людвиговичу хорошо известно, что существует немецкое театроведение, возглавляемое Максом Германом, но если бы мы взяли эту науку за образец, то мы бы получили чрезвычайно большие нарекания, потому что она строится на очень формалистических основах и в своем качестве хотя и очень ценна, но недостаточна для исследования причинно-следственных рядов, которыми и будет, вероятно, заниматься театроведение Театральной секции в своем будущем производственном плане.

Я рад, что товарищ Челяпов говорил об «Истории театральной Москвы», что это – трудная задача, которая может быть поставлена насквозь марксистски. Я считаю, что если тема «История театральной Москвы» поставлена правильно и дает возможность выдвинуть на первый план ряд марксистских проблем и поставить историю театра по-марксистски, то очень хорошо, что это тема трудная, потому что если мы будем выбирать легкие темы, то никогда не построим марксистское театроведение. Если же из «Истории театральной Москвы», из этого большого труда вырастет хотя бы несколько небольших глав, небольших работ, о которых будут говорить, что они представляют собой этюды марксистской истории театра, то это будет превосходно. Поэтому Роберт Андреевич, возражая против включения в план этой работы на том основании, что здесь много марксистских проблем, – по-моему, вы сделали Театральной секции, вернее, производственному плану Театральной секции большой комплимент.

В то же время я считаю, что возможность изучения элементов театрального зрелища, если начинать его без правильного методологического подхода, таит в себе большие трудности и <вызывает> опасения. Конечно, название комиссии неудачно – Комиссия по фиксации зрительских восприятий. И товарищ Павлов, председатель Комиссии, поставил уже вопрос о ее переименовании. Но дело не в этом, а в том, что в производственном плане, который утвержден, как раз дается линия изучения массового зрителя и зрителя рабочего клуба. То есть это неуклюжее название не вскрывает истинного содержания <деятельности> Комиссии, которая будет работать в будущем.

Относительно того, о чем говорил Роберт Андреевич очень страстно, – что Комиссия по строительству театральных зданий не дала той полной продукции, которую она могла бы дать. Я с этим согласен, но мы здесь встретились с трудным организационным моментом. Комиссия по строительству театральных зданий была поставлена на такие рельсы, по которым она могла бы привести к нужному результату. А результат был тот, что вся работа Комиссии свелась к тому, чтобы в мае или в сентябре подготовить конференцию по вопросам строительства театральных зданий. Эта Комиссия, которую энергично организовывал Сахновский, привлекла большое внимание Госплана, <ЦК> профсоюза, РАБИСа[1428]. Но самое существенное не то, что она привлекла к себе внимание этих учреждений, а то, что она привлекла к себе внимание непосредственных театральных работников. И мы, присутствуя на этих заседаниях, видели на них почти большинство московских режиссеров, начиная с Любимова-Ланского[1429] и кончая Мейерхольдом, и большое количество людей, работающих в практике строительства театральных зданий.

К сожалению, случилось так, что выпад из работы одного человека сделал свое дело. В этом отношении я обвиняю Театральную секцию и себя как ее члена в том, что мы не сумели этот выпад заменить коллективными усилиями, хотя в этот небольшой промежуток времени это, может быть, было невозможно.

Когда Роберт Андреевич говорит о макетах и приписывает это Комиссии театральных зданий, то надо сказать, что это идет по линии Театральной лаборатории. Уничтожение Театральной лаборатории – громадный прорыв в деятельности Театральной секции, ибо эта лаборатория, объединявшая много молодежи, работала над тем, что необходимо современности. Она работала над постановкой проблемы в клубном масштабе: как сделать клубный спектакль без больших декоративных затрат, но с остроумным использованием имеющегося в клубе инвентаря. Когда в прошлом году была большая театральная выставка, посвященная итогам сезона (о ней пресса и другие дали хороший отзыв), то клубная комната, где демонстрировался ряд найденных способов организации самой сцены и макетов, была признана очень удачной. Мало того, эта лаборатория подготовила к печати большую работу в 5 печатных листов, посвященную вопросам клубной технологии и спектакля. К сожалению, театральная лаборатория уничтожена. И когда стоял этот вопрос, то я бы <не> сказал, что президиум ГАХН в целом обратил на этот момент должное внимание. Она <Театральная лаборатория> обратилась в комиссию при СТО и теперь выпустит работу, проделанную здесь, под другой маркой. Это большое упущение.

Лекции районным студиям комсомола. Я сказал бы, что Роберт Андреевич чрезвычайно неосторожно говорит такие фразы: «мы имеем товарищей Филиппова, Волкова и т. д., знаем, почему они читают несчастным комсомольцам».

Шум.

Волков. Вопрос стоял так. Комсомольцы обратились в Театральную секцию за лекторами по интересующим их вопросам. Они говорили, что хотят знать о ТРАМе, о Художественном театре, о Малом, Камерном и т. д. Говорили, что доклад должен носить строго фактический характер, о существующем положении дел, т. е. не в плане аналитическом, а в плане сообщения фактического материала. Два доклада у нас пришлись на долю Павла Маркова, а доклад по Камерному театру был дан Павлову, который не смог его прочитать. Таким образом, были ли комсомольцы несчастными, – я не знаю. Дело в том, что вопрос о деятельности членов Театральной секции надо ставить не так, что «мы знаем, и т. д.», а нужно просто запретить членам Театральной секции выступать с какими бы то ни было докладами. Проблема доклада была поставлена очень ясно. Поэтому отпадает и возражение Ильи Людвиговича, который говорит о том, что мы занимались Камерным театром. Этот вопрос стоял в плане доклада комсомольцам. Это был их заказ и наше исполнение. Поэтому ни Камерным, ни Большим театром мы не занимались – это была наша научно-показательная работа.

Большое упущение было в том, что мы самодеятельному театру не уделили внимания в текущий период. Но это и был в плане самокритики существенный вопрос. Поэтому сейчас в Театральной секции находится один из самых больших специалистов этого дела – товарищ Павлов, которому дано задание организовать жизнеспособную рабочую Комиссию, которая будет вести работу и в отношении рабочего театра, и деревенского, и красноармейского. Красноармейскому театру мы уделяли внимание и будем уделять.

Здесь есть небольшое недоразумение. Реорганизационный период Академии потребовал, по существу, отмены производственных планов, утвержденных в прошлом году. Это было как будто бы в декабре или в январе. По предложению научного секретаря <нрзб> был выработан сокращенный план, который давал бы возможность Академии не прерывать своей научной деятельности на все время реорганизационного периода, но работать и освещать известные научные проблемы. Так был поставлен вопрос. Мы выработали сокращенный план, и этот план, который имеется у Президиума, нами выполнен. Тот же большой производственный план, который был утвержден в прошлом году, был отменен, с одной стороны, ГАХН, а с другой стороны, – распоряжением Президиума, – и выполнен не был.

Что касается вопросов театральной критики, ее примиренческой политики, то это не входило в компетенцию обсуждения доклада о деятельности Театральной секции, потому что Театральная секция не занималась театральной критикой.

Другое дело, может быть, следует поставить проблему театральной критики на очередь в будущем и включить дело в производственный план. Тогда будет рассмотрен вопрос о том, каково положение театральной критики в настоящее время в существующих органах печати и как к ней нужно относиться, почему она «Трех толстяков» делает тонкими людьми. Это вопрос сложный, вопрос, связанный не только с нашей театральной критикой, но и с редакционной <позицией> тех органов печати, в которых театральные критики существуют. Поэтому одно дело – театральные рецензии в «На литпосту»[1430], а другое дело – в «Правде»[1431], «Рабочей Москве»[1432], «Известиях»[1433] и т. д. Здесь есть проблема не только театральной критики как таковой, но и проблема редакционной политики, которая не всегда совпадает с проблемой театральной критики.

Еще один момент – о разногласиях. Я думаю, что разногласия, конечно, были. Но в истекший период, за краткостью этого периода они не поднимались на ту большую принципиальную высоту, при которой уже можно было бы говорить о них как о разногласиях, превращающихся в борьбу за четкость принципиальных установок. Если были предварительные стычки на отдельных докладах, то их так и нужно рассматривать как стычки.

Когда мы рассматриваем отчетность нашей секции или другой, то мы забываем, что этот год был годом реорганизационным. Что новые люди приходили в самом конце года, и что вообще за два месяца сделать то, что можно делать годами, невозможно, для этого нужны периоды. И если вы скажете, что производственный план Театральной секции, который будет осуществляться в будущем году, не даст возможности развернуться борьбе за четкую принципиальную установку, то я скажу: пересмотрите с начала до конца этот производственный план и выработайте такой, который бы мирное (а оно было недружественным) содружество превратил бы в настоящую принципиальную борьбу.

Еще несколько мелких замечаний. Группа Актера не существует как таковая. Существует кабинетская группа Актера, которая является рабочей по собиранию материала. Поэтому она занимается тем, о чем Н. И. Челяпов сказал, что этого делать не нужно, – т. е. составляет библиографический словарь, и т. д. Эта работа еще более нужна у нас, потому что вы счастливые люди, во многом за вас поработали немцы. (В эти месяцы Челяпов – заведующий Музыкальной секцией. – В. Г.) У вас есть такой блестящий словарь, как Римановский[1434]. У нас – жалкий словарь Бужена[1435] на Западе, устаревший, и ни одного советского словаря. За границей я нашел крошечную анекдотическую книжку по терминологии театра у французов того же Бужена. У немцев нет ничего. У них есть 50 словарей музыкальных и ни одного театрального. Это очень существенный момент.

Наконец, вопрос ТРАМа. ТРАМ – явление новое. По ТРАМу имеется очень небольшая литература, но все же имеется. Существуют статьи в журналах, апологетизирующие ТРАМ, как, например, статьи Петровского[1436], или «за ТРАМ», что составляет стенограмму прошлогодней конференции. ТРАМ – это явление, к которому можно подходить как к проблеме, которую нужно изучать. Не случайно, что мы тут заслушаем большой доклад Соколовского[1437], руководителя этого ТРАМа. Я скажу больше. Тут говорилось об изучении театра для детей. Совершенно верно – это нужно. Но для этого нужны специалисты. Если это нужно, если вы дадите оклады и т. д., то давайте искать специалистов на это дело.

Еще один момент фактический. Вы говорите, что мы уделили внимание парижскому строительству, но не уделили внимания строительству театра Пискатора в Берлине. Видимо, вы не совсем хорошо осведомлены. Когда шел вопрос о парижском строительстве, то этот вопрос касался Пигаль, нового театра по последнему слову техники. Другое дело – подходит он для нас или нет. Я думаю, что нет. Что же касается изучения театра Пискатора, то ведь это только проект, который надо изучать, а театра как такового не существует. Есть дрянное здание на Нолендорф-плац, такой же системы, что Коршевский театр, т. е. самый отсталый. Но Пискатор дал сложные конструктивные постановки, которые надо изучать не в нашей Комиссии, а в Комиссии режиссерской. Существует, правда, проект Гропиуса[1438], который будет служить предметом изучения Комиссии строительства театральных зданий, т. е., вероятно, мы этому проекту уделим внимание.

В итоге я думаю, что вчерашний день Театральной секции не очень блистателен, но в этом повинны не только ее члены, но также и то, что она дважды переживала реорганизацию в течение короткого времени. Надо говорить прямо о темпах. Я считаю, что весьма удачным моментом является то, что мы уже сейчас поставили вопрос о руководстве Театральной секции и изменили его в корне, а также поставили вопрос о производственном плане на будущий год в отношении его подготовки. Это я считаю большим достижением. Театральная секция, понимая недостатки своей работы, приступила к реальному <планированию> работы на будущий год. Это лучшая самокритика, это лучше, чем ругаться между собой на нескольких заседаниях.

Председатель. Поступило предложение установить регламент.

<Л. Я.> Гуревич. Тут Роберт Андреевич предложил, чтобы комиссии высказались в лице своих представителей за себя. До сих пор этого не было. Может быть, до обсуждения ряда принципиальных вопросов было бы желательно это предложение осуществить?

Председатель. Не знаю, нужно ли выделять.

Пельше. Я хотел ответить товарищу Волкову. Когда я говорил о докладчиках, то я не хотел взять под подозрение мотивы, по которым перечисленные товарищи делали свои доклады. Я хотел только своим замечанием характеризовать случайную идеологическую и методологическую пестроту наших работников.

Председатель. Голосую. Кто за то, чтобы сократить время выступающим на 5 или на 10 минут? Большинство за 10 минут.

<Н. Л.> Бродский. Целый ряд недоразумений был бы быстро развеян всеми говорившими, если бы они имели в виду работу Театральной секции за истекший год только в двух ее частях: во-первых, в той отчетности, которая имелась в ваших руководствах, и, во-вторых, в том производственном плане, который нами составлен. Наша работа основывалась именно на сознании определенного ряда недугов в этой работе, и мы наметили средства исцеления нашего болезненного состояния. Из совокупности этих двух частей сложилась наша работа. Здесь правильно указывалось на то, что наш театроведческий фронт находится в худшем положении, чем какой бы то ни было еще из научных факторов. Кроме блестящих мыслей о драматургии и о некоторых специфических вопросах театрального искусства, данных в работе Плеханова[1439], кроме некоторых превосходнейших по фундаментальности работ Фриче, не говоря уже о товарищах, которые здесь сидят и которые касались в своей практике западно-европейских театров, у нас не имеется, по существу, того, что имеется уже давно на наших других фронтах. Поэтому, когда указывают, что в наших работах, в наших отчетах не видят хребта, говорят, что мы работали без руля и без ветрил, то я отвожу это не как недоразумение, а как незнание того, что было у нас нашей секцией в этом году <сделано>.

Говорят о примиренчестве. Хотел бы я, чтоб товарищ Маца присутствовал на наших заседаниях, где люди занимались такой умственной физкультурой, после которой выходили не с одним десятком синяков на мозговых оболочках. Не о примиренчестве надо говорить, а нужно говорить об обратном, о глубочайшем перевороте, который совершился в недрах Театральной секции, чем, в частности, Театральная секция обязана приходом новых членов, которые влили целый ряд чрезвычайно заостренных тез, заостренных положений, которые в общем в высшей степени оздоровили наше бытие. Руководители нашей секции достигли в итоге этого года, после поистине кровавых схваток и боев, того положения, которое нельзя охарактеризовать как «без руля и без ветрил». Театральная секция приведена в некоторое равновесие, каждый поставлен на свой участок, как солдат, каждому дано определенное задание, и я определенно заявляю, что повороты, которые были в нашей секции, были чисто идеологические. Они не закончились, и приток в нашу среду новых, свежих марксистских сил еще резче поставит вопрос о необходимости еще <жестче> ставить некоторые проблемы.

Должен определенно сказать, что если бы наш производственный план был изучен и известен, то многие обвинения быстро отпали бы, в частности, например, вопрос необходимости активизации тем, и т. д. Да это даже не зависит от производственного плана. Николай Иванович говорит о том, что у нас замечается некоторый аристократизм в подходе к … (не слышно). Хотел бы я, чтобы Николай Иванович присутствовал при оценке 1-го МХАТа на первом нашем заседании[1440]. Это было сплошное развенчивание того, что можно было бы назвать аристократизмом. Говорить об аристократизме – значит не знать установки нашей Театральной секции. Я резко буду возражать против сдвига нашей секции в тот паучий угол, из которого мы все время стремимся вырваться.

Здесь говорят о том, что основной задачей ГАХН в 1930–31 гг. является собирание и классификация материала. Нет, Николай Иванович, мне кажется, на этот путь большинство членов Театральной секции никогда не встанут. Если мы признаем необходимость заниматься словарями, подысканием архивных материалов и т. д., то, признавая все это, мы это признаем постольку, поскольку мы ставим перед собой вопрос о том, зачем это нужно, к чему это все должно привести, и т. д. Когда вы говорите о том, что Комакадемия будет делать свои соответствующие выводы, то разрешите и нам четко поставить вопрос. Мы чувствуем себя настолько выросшими в научном нашем оформлении, что мы можем не только собирать, классифицировать и описывать материал, а, делая все это, делать в марксистском направлении. Это путь постановки теоретических проблем, актуальных проблем, принципиальных, не только мыслится нам в будущей работе, но он занимал центральное место и в нашей <прошлой и> современной работе.

Товарищ Волков уже сказал, почему книге его было посвящено три заседания. Не потому, что тут ставился вопрос о театроведении, а потому, что ставился вопрос о том, как нужно писать книги по театроведению: так ли эта книга была написана или иначе, как нужно подходить к анализу спектакля, как нужно анализировать проблему театрального здания, как нужно изучать зрителя, проблему стиля театрального, а не литературного, что не одно и то же. Что такое драматургический жанр – это не то, что литературный жанр. Все эти вопросы ставятся. Результатов, может быть, в виде картограмм, картотек, диаграмм у нас нет, но эти зарубки в нашей мыслительной аппаратуре были настолько существенны, что я утверждаю, что мы сейчас уже подошли в наших теоретических исканиях к тому рубежу, что мы представляем собой людей, которые готовы прыгнуть через него, – не скажу, чтобы вполне безболезненно.

Наша просьба, чтобы Президиум ГАХН помог осуществить этот прыжок, сделав его более безболезненным. В этом отношении те задачи, которые ставились здесь, о необходимости активизировать нашу тематику, ставились правильно. Это то, над чем мы думали и работали.

Что касается необходимости для нас поставить в первую очередь вопросы фактического накопления, – отведем. Просим вас утвердить нас на этих позициях, на которых мы в лице большинства стоим. Руководство, которое у нас в настоящее время имеется в секции, в результате вчерашнего заседания позволяет возражать, позволяет сказать, что руководство это четкое и что оно поведет нашу секцию к определенным берегам.

Я думаю, что и, в-третьих, когда дается нам указание о том, что у нас существует какое-то примиренчество, – это неверно. Об этом речи быть не может. Борьбы много, борьба на нашем идеологическом фронте будет продолжаться и будет углубляться. Это необходимо. Что же касается истории театральной Москвы, то это не есть «История театральной Москвы» в кавычках, а это есть опыт применения той нашей методологии, до которой мы доработались, к определенному фактическому материалу. Будет ли это книга, на 100 % написанная по-марксистски, сказать трудно, но что будут сделаны попытки написать эту книгу так, как до сих пор еще не писалось, чтобы она во многих частях по своему плану и структуре, по методу обработки не походила на те книги, которые были прежде, это нужно сказать. И я думаю, что наша книга будет отличаться существенно в этом отношении.

Возражение, что у нас «нет хребта», не совсем точное возражение. Костяк наш наливается известняком научно-марксистской мысли. Критиковать нас нужно, хлестать нужно, но не на тех путях, на которых происходила критика здесь.

Заканчивая свою бедную речь, я должен попросить Президиум ГАХН раз и навсегда разрешить нам на 100 % заниматься не только собиранием фактического материала, не только изучением каких-либо проблем (как, например, изучение зрителя), но и заниматься постановкой важнейших принципиальных методологических проблем, без чего мы не можем дышать, без чего задохнемся.

Нашу секцию временами Президиум обходил. Временами у некоторых из нас пропадал стимул к работе. Когда ставился вопрос о том, что мы желаем разрабатывать такую проблему, как «Плеханов и задачи научного театроведения», то Президиум отвергал постановку этого вопроса на наших заседаниях. Я считаю это ошибкой и недоразумением. С резкой критикой я должен сказать, что это убивает нерв нашей мысли и заставляет нас забиваться в тот угол, откуда мы рвемся и будем рваться. Без теоретической осмысленности мы себе работу не представляем.

Что же касается разнобоя, то мы этого не боимся. Лишь в этой борьбе залог тех побед, в которые мы верим на этом, пока плохо защищенном участке, которое называется театроведением.

<В. В.> Яковлев. В кратком отчете, который был дан, перечислены доклады без внутреннего освещения. В конце концов, такому сложному вопросу, как музыкальный театр, недостает той полноты, которая желательна. Здесь было отмечено, что вся сумма докладов имеет характер некоторой пестроты. Этот упрек я как руководитель группы всегда предвидел, – в частности, в отношении этого сезона, – но надо сказать, что здесь имеется не пестрота, а разнообразие.

Вопрос о целевой установке нашей группе – основной вопрос. Я перечислю еще раз доклады, чтобы показать, что целевая установка есть и она полностью перешла в производственный план будущего гола.

Вопрос взаимодействия музыкальной и сценической формы, вопрос музыкальной режиссуры. В этом году этот вопрос был основан на определенном материале, музыкальная режиссура была поставлена как конкретная задача. По вопросу о музыкальном актере было несколько докладов. Положительные стороны оперно-клубной сцены. Это не случайность, мы все знаем, как это существенно. Были приглашены работники, которые проработали в этом направлении несколько сезонов. Они дали нам определенные доклады, из которых вытекает принципиальная работа.

Были уже указания на то, что Комиссии самодеятельного театра не существовало. Без помощи Комиссии самодеятельного театра мы эти вопросы не могли бы разрешать.

Радио-оперный репертуар. Это вопрос текущего сезона, и тоже не случайный, тем более что на этом докладе возникли все вопросы оперного репертуара. Все это было поставлено на очередь. Все эти вопросы возникли в связи с радио-оперой, которая вначале сезона ставилась довольно актуально.

И из этого вытекает, что, несмотря на разнообразие и сложность вопросов, связанных с оперным театром (имея в виду, что научных работников при оперных театрах мало), всякий доклад, сделанный работником, имевшим практическую работу в этой области, для нас был ценен. Некоторые доклады были со стороны, и доклады эти были ценны потому, что из обмена мнений вытекала и целевая установка. К чему сводится эта целевая установка? Она выражена в дальнейшем производственном плане, т. е. распределении <тем> и том изучении, на которое обратил внимание товарищ Челяпов.

Первая группа работ по музыкальной режиссуре проведена достаточно и ведется работа для будущего года. Вторая основная тема… (не слышно). К чему подводит нас этот вопрос? Мы знаем, что об этом в последние годы говорили много, но говорили вообще, между тем на Западе имеется довольно большая литература, не во всех отношениях, правда, нам нужная. Когда перевели «Историю оперы» Кричного[1441], то все начали цитировать оттуда, а между тем он является представителем формалистов. Однако он дал столько фактического материала, что все опирались на эту работу. Когда недавно вышел Непа[1442], то все ухватились за него. Этим я хочу сказать, что у нас так мало сделано по вопросу систематизации материала, что всякий <труд> в этой области кажется чрезвычайно ценным.

Музыкальной драматургией мы непрерывно занимались. Изучение эволюции форм оперного театра есть изучение музыкальной драматургии.

Третий вопрос – по музыкальному сектору. Было три или четыре доклада. Одновременно по этому же вопросу были приглашены товарищи Баратов[1443] и Книппер[1444] – для связи с живым театром, что намечено по плану на будущий год.

Таким образом мы сделали опыт совместного обсуждения вопросов, связанных с таким интересным театром, как театр Немировича, давший такой интересный спектакль, как «Северный ветер»[1445]. У нас есть желание <заниматься> проблемой музыкального театра. Вопрос этот актуальный, но мы не ставили его в производственном плане, потому что там есть текущие вопросы, которые у нас не заполняются. Мы думали, что пусть текущие вопросы создадут пестроту, но чтобы они нас интересовали. И пусть это будет идти независимо от основных тем, которые мы ставим. Отдельные названия не говорят иногда о существе <дела>. А в данном случае здесь основная установка, которая есть и которая вытекала из работ этого сезона, а также и сезона предшествующего.

Театральная музыка – этот вопрос ставился неоднократно.

Еще вопрос, который сюда не вошел, – это вопрос о деревенском театре[1446]. При старом театре у меня была договоренность с товарищем Богуславским[1447]. Но дело не в лице, а в том, чтобы поставить принципиально вопрос, который должен осуществляться. <нрзб> Товарищ Богуславский, а других подготовленных работников я не имел, и товарищ… (не слышно), который выступал по этому вопросу, знает, как мало людей, которые могли бы быть привлечены. То же самое можно сказать в отношении деревенского театра.

В отношении музыки в театре нам ничего не удалось, хотя вопрос был поставлен. Он перенесен на следующий сезон, чтобы лучше его проработать.

Я еще раз возвращаюсь к мысли о «пестроте». Как руководитель группы я принимаю это замечание, но я должен сказать, что из этой пестроты и разнообразия возникает сумма вопросов, которая нами на будущий год должна быть конкретизирована и дифференцирована. Мы определили три основные темы и, кроме того, текущие вопросы, которые всем нам ясны. Недостаток работников и времени не позволил нам поставить и разрешить все необходимые вопросы.

Относительно связи с театрами скажу, что Художественно-политический совет Большого театра обращался к нам за советом и был удовлетворен. Так же и другие театры. Более выразительно и более часто это будет, конечно, происходить после некоторой проделанной нами работы.

У нас предстоит еще два-три доклада существенного значения на определенные темы, с определенной установкой: о советской опере, о советской драматургии, о музыкальном театре. Изучение всех этих вопросов не может развернуться без подготовительной работы, которую мы проводили по мере наших сил в таком большом деле, как оперный театр.

<С. И.> Амаглобели. Прислушиваясь к прениям, я убеждаюсь, что, с одной стороны, имеется слишком много самокритики со стороны Президиума ГАХН, а с другой стороны – слишком мало самокритики со стороны Театральной секции. (Амаглобели, конечно, говорит в первом случае о «критике», но рука стенографистки привычно выводит «самокритики». – В. Г.)

Для того чтобы чего-то требовать от Театральной секции, нужно определить сумму требований. Нельзя же подходить так, что «было бы хорошо, чтобы Театральная секция сделала все, было бы хорошо, чтобы Театральная секция сделала все, что от нее требуют». Так нельзя ставить вопрос. Указывают на то, что тратятся колоссальные средства на постройку новых театральных зданий, а что же сделала Театральная секция? Сказать очень просто, но постарайтесь в течение трех месяцев при двойной реорганизации поставить эту работу так, чтобы дать Госплану готовые проекты и т. д.

Здесь говорили также о «случайности» работы. С одной стороны – книга Волкова, с другой – доклад Амаглобели о грузинском театре, и т. д. Действительно, никакой связи нет. Но было бы сухим академизмом составлять академические планы изучения театра вообще и не изучать тот живой процесс, который происходит перед нами. Книга Волкова – явление не случайное, а закономерное. Если у членов Театральной секции есть определенные ошибки, то нужно их исправлять, но сама постановка <проблемы> была достойна внимания.

Почему появился доклад о грузинском театре? Потому что грузинский театр появился в Москве, и вся Театральная секция захотела послушать справку об этом театре. Изучается Растеряева улица[1448], потому что нужно обратить внимание на нашу театральную жизнь – как на научную сторону, так и на театральную практику. В этом отношении в работе Театральной секции не может быть такого положения, когда не будет пестроты тем. Мы не можем также говорить, что Театральная секция проводила недостаточную работу в отношении исправления театральной критики. Мы сами же в Президиуме сняли этот вопрос, а теперь требуем сдать для реализации векселя, по которым мы отказались кредитовать. Если бы Театральная секция перешла на свой производственный план, то к ней не предъявлялись бы те требования, которые предъявляются теперь.

Здесь говорили о руководстве Театральной секции. Разрешите мне поэтому остановиться на тех ошибках, которые мы имели в Театральной секции. Обеспечивали ли мы достаточное количество работников этой секции, как и других секций? Нет, не обеспечивали. Это произошло не потому, что нельзя было найти еще пять-шесть театроведов, но это произошло потому, что, работая с другими секциями, мы не уделили должного внимания Театральной секции. Это наша вина и, может быть, в первую очередь, моя, поскольку я как ученый секретарь Академии должен был равномерно распределить свое внимание между секциями. Но в этом отношении я должен сказать, что и сама Театральная секция не проявила достаточной активности.

Разрешите по линии Театральной секции перейти к самокритике.

У Театральной секции нет самокритики, в то время как мы знаем, что это секция, которая занимает далеко не первое место в Академии. По линии других секций, которые мы обсуждали, мы заслушали очень страстные прения между работниками самой секции. Здесь же работники Театральной секции высказались так, как будто бы все хорошо. На самом деле это не так. Возьмем организационную сторону. Сама организация научной работы не соответствовала требованиям Академии. Существуют секции, которые за отчетный период не имели ни одного пленарного заседания. В Театральной же секции мы имеем противоположное явление, они в каждую пятидневку имели пленарное заседание. Это ненормально, потому что Пленум обратился в Президиум Театральной секции, не было лиц, которые руководили, а была сплошная демократия. Руководство совершенно растворилось в общей массе Театральной секции. В Театральной секции нет однородности состава в смысле идеологическом и методологическом, который бы обеспечивал нормальный ход руководства. Мы должны сказать, что слишком большой демократизм Театральной секции не был направлен в пользу правильного, четкого, методологического и идеологического руководства. Может быть, на этот первый период такая работа была нужна, поскольку влились новые члены, которые знакомились с работой старых членов, и это принесло свою пользу. Но этой пользой нельзя покрыть того положения, что не было надлежащего руководства работой.

Что касается научной установки. Когда на президиуме ГАХН ставился вопрос о производственном плане Театральной секции, то говорилось, что, поскольку мы недостаточно усилили ее молодыми работниками, мы не сможем ставить некоторые проблемы, – скажем, театральной политики или театральной критики. Что же касается того упрека, который сделал Николай Леонтьевич <Бродский>, что мы сняли вопрос «Плеханов в театроведении», то мы это сделали потому, что мы думаем, что Театральной секции не стоит этим заниматься. Это – общий вопрос для всей Академии.

Что касается научной установки собирания фактов, накопления материалов и т. д., то нужно сказать, что, конечно, собирание фактов не есть регистрация фактов, потому что не всякий факт для нас интересен. Поэтому и собирание материалов требует определенного методологического руководства. Сделано ли в этом отношении что-нибудь, чтобы в целом секция осветила вопрос о том, какие факты нам нужны, какие материалы мы собираем и для чего и т. д.? В этом отношении нужно пожелать, чтобы было сделано больше, чем до сих пор.

Состав. Не надо скрывать, что состав пестрый, и он не так скоро придет к единообразному мировоззрению. Но есть ли у нас непримиримые элементы, антагонизм и т. д.? Есть ли элементы, которые представляют крайне реакционные и [контр]революционные крылья? Этого, я думаю, нет. Есть сдвиг у работников определенный, у работников, которые остались после проверки личного состава Академии. Они идут с большими или меньшими колебаниями к новой работе, но, чтобы этот процесс был более быстрым, нужно большее методологическое руководство, которого не было до сих пор.

Кроме того, нужно подумать о новых кадрах для Театральной секции.

Что же касается вопроса об установке для дальнейшей работы, то я думаю, что если мы не будем рассуждать абстрактно, то это зависит от широких творческих сил секции, и наша основная задача заключается в том, чтобы, усилив руководство, разгрузив от мелких вопросов Пленум секции, переносить центр идеологической борьбы на… (не слышно), способствуя оживлению научной творческой мысли Театральной секции – так, чтобы постепенно создать живой материал, который будет проводить марксистские методы в области изучения искусства театра. В этом отношении предстоит большая работа.

Я думаю, что, заслушав доклад Театральной секции, нужно констатировать, что, с одной стороны, до сего времени не было достаточного методологического и организационного руководства, секция не была обеспечена новыми работниками, производственный план не был построен так органически, как у других секций, поскольку состав Театральной секции был в корне изменен в сравнении с предыдущим. И нужно создать определенный живой материал, который будет отвечать новым требованиям, составит определенный комплекс требований, который может быть представлен этому составу. И тогда мы не будем иметь такой картины, что, с одной стороны, будем критиковать Театральную секцию, а она, с другой стороны, будет защищаться, как от прокуроров, и не будет относиться к нам как к товарищам по общей работе, которые должны критиковать друг друга.

Президиум Академии думает, что Театральная секция отстала от других секций, и она не может сказать, что на этом фронте все благополучно.

<В. А.> Филиппов. Дело в том, что Комиссия, занимавшаяся театральным строительством, о котором здесь говорилось, проводила под руководством отошедшего от нас товарища Сахновского очень ценную работу по освещению современного театрального строительства и осветила вопросы наиболее крупного в этом отношении западно-европейского строительства. В частности, вопросу театра <Пигаль> было уделено серьезное внимание. Это было нужно, потому что перед нами встал трудный вопрос о помощи тому театральному строительству, которое так неудачно сейчас развивается в СССР. В докладе, который мне пришлось сделать на собрании Московского Архитектурного Общества[1449], участвовавшего в конкурсе строительства Дворца культуры Ленинской слободы[1450], я постарался осветить все те 150 театральных зданий рабочих клубов, которые я обследовал за прошлое лето, и все те последние достижения театрального строительства, какие имеются в Америке, в частности во вновь построенном Оперном театре в Чикаго[1451]. Причем мне удалось проиллюстрировать свой доклад рядом снимков исключительной ценности, которые существуют в Москве, вероятно, в единственном экземпляре.

Привожу я это для того, чтобы подчеркнуть стремление этой Комиссии максимально ответить на эти вопросы, с одной стороны, а с другой – дать некий практический результат. Есть ли такой практический результат? Мне думается, что их имеется три.

Во-первых, представители Академии Художественных Наук включены в качестве членов жюри на конкурсе <проектов> Дворца культуры Ленинской слободы. Это факт большой важности, потому что этот Дворец культуры будет строиться как показательный для целого ряда районов и Союзов.

Во-вторых, удалось выяснить, согласно заданию, которое было дано составляющим проект этого Дворца культуры архитекторам, ряд ошибок, которые до сих пор были произведены в строительстве, чтобы удержать их от этих ошибок, которые имели место и в московском Народном доме[1452], и в Ленинграде, вплоть до театра Текстилей[1453], – в дальнейшем.

Третье обстоятельство, которое является прямым плюсом, – то, что сейчас может быть выпущен альбом снимков, планов и чертежей современных театров Западной Европы, Америки и Советской России, в размере от 1500 до 2000, которые явятся в этом смысле практической помощью соответствующим работникам в дальнейшем.

Но вся эта работа протекает с большими перебоями по ряду причин, о которых уже говорили. Во-первых, распад Комиссии из‐за ухода ее главы; во-вторых, из‐за того, что работу этой Комиссии пока еще не удалось наладить как следует, а именно: не удалось привлечь к участию в ней всех заинтересованных ячеек ГАХНа, в частности литературной, музыкальной, фотокабинета и других, и, с другой стороны, – <добиться> участия всех тех архитектурных обществ, которые заняты этими проблемами. Я думаю, что эти ошибки, очень существенные, могут быть изжиты с будущего года и опыт конкурса <проектов Дворца культуры> Ленинской слободы даст определенные результаты, которые могут быть представлены для научного исследования.

Здесь называли проект Смолина и других. Я их знаю, я знаю целый ряд других проектов, как, например, проект Курилко[1454], перед которым бледнеет проект Пискатора. Я знаю проект театра МОСПС[1455], который тоже очень интересен и на будущий год должен стать предметом нашего изучения.

В результате я думаю, что данная Комиссия максимально пыталась отвечать на задания современности чисто практически и все ее несчастия заключались в том, что благодаря организационным моментам в последний период ее работы не удалось построить дело так, чтобы привлечь к нему всех работников.

Последняя маленькая справка, которую я изложу подробнее в следующем заседании, когда буду делать отчет, – относительно докладов комсомольцам. От нас просили как раз технические сведения. Если и есть разнобой между Волковым, Филипповым и Клейнером, то не в области технологии. То, что мы дали комсомольцам, очевидно достаточно их заинтересовало и дало ясные результаты, потому что они и на будущий год предлагают нам предоставить цикл докладов по ряду технических вопросов <театра>.

<В. А.> Павлов. Товарищ Амаглобели правильно поставил вопрос о том, что мало у нас развивается самокритика по Театральной секции, и в то же время бросил лозунг: широко развивать работу по привлечению новых сил. Я всячески приветствую этот лозунг и с этого начну, т. е. с самокритики нашей Театральной секции.

Мне кажется, надо прямо сказать, что в Театральной нашей секции до сих пор больше было слов по отношению утраты тех или иных представителей старых кадров, чем заботы о привлечении новых. Это я говорю к сведению членов Президиума. Если товарищи Роберт Андреевич <Пельше>, Николай Иванович <Челяпов> и другие перечисляли целый ряд комиссий, то надо сказать, что большинство этих комиссий только теперь сформировалось, и сформировалось под значительным напором вновь включенных. Правда, противодействия не было. Комиссии сформировались и наметили план работы, но о работе их говорить пока не приходится. Это – с будущего года.

Между тем надо с самого начала сказать и подчеркнуть, что у нас по существу много было слов в отношении утраты Сахновского (этим пестрит отчет секции) и в то же время ничего не сказано по существу о том, каковы результаты включения новых сил и когда они включились. Встает вопрос о том, что, может быть, это включение вообще ошибочно? Может быть, эти работники объективно и субъективно ничего не дали? Это вопрос чрезвычайно важный, и мне кажется очень важным то, что его поднял Николай Леонтьевич <Бродский>, который хоть бы какую-нибудь характеристику внес в том отношении, какой получился результат от включения новых работников. Совершенно необходимо подчеркнуть, что в нашу Театральную секцию позднее всего были включены работники – с 1 апреля. Поэтому, если Сергей Иванович <Амаглобели> бросает здесь лозунг, что мы должны шире и шире привлекать все новые и новые силы, то для того, чтобы этого лозунга придерживаться, нужно в какой-то мере обратить внимание на руководство нашей Театральной секции, и, в частности, обратить внимание членов Президиума Академии на то, что нужно было своевременно позаботиться о том, в каком положении находится Театральная секция. А она была в беспризорном положении. Совершенно ненормально, что так поздно, после сложных историй произошла, наконец, смычка и активное включение новых работников.

Еще одно обстоятельство. У нас сохранилась скверная старая традиция, которую проиллюстрировал сейчас товарищ Филиппов, а именно – у нас много торжественной официальности, мы любим задавать высокий тон. Подумайте: наш представитель включен в Комиссию СТО, ВЦСПС и т. д. Все это хорошо, но ведь это есть аванс, который дает нашей секции пролетарская общественность. И большой вопрос – покроем мы этот аванс или нет. В отношении строительной Комиссии, о которой так много льется здесь слез, я приведу один показатель, который, с моей точки зрения, кажется очень ярким. Если бы действительно была четкая установка, о которой правильно говорил Роберт Андреевич, подчеркивавший необходимость этой четкой линии и констатировавший отсутствие ее в этой Театральной секции, то Театральная секция не очутилась бы в таком тяжелом положении, в каком она очутилась после ухода товарища Сахновского. Раз произошла такая катастрофа с уходом одного работника, то, стало быть, здесь был дилетантизм и любительское экспериментаторство, здесь была именно случайность. Это подтверждает, бесспорно, что было что-то не совсем благополучно. На этот фронт нужно обратить внимание.

Кроме того, мне кажется, нужно также подчеркнуть, что у нас нет четкости и структуры. Можно сослаться на то, что привел товарищ Пельше. Он взял прекрасный кусочек – группу Актера – что она изучает? Нет четкости, или же проблема изучения чувств, переживаний актера и т. д. – это абстракция весьма сомнительная, через которую могут просачиваться самые вредные тенденции.

Или Музыкальная комиссия. Я не вижу целесообразности этой комиссии при Театральной секции. Она органически не связана с нашей текущей проблематикой и с теми задачами, которые стоят перед Театральной секцией в целом. Это один из частных вопросов, которые распыляются в исторической проблематике, в проблематике нашей исторической деятельности. Нельзя же в отрыве подходить к проблеме оперного театра. Она не соприкасается с Музыкальной секцией (пропуск в стенограмме. – В. Г.), а с другой стороны, Театроведческая секция разделяется на эти два участка – исторической и современной проблематики. Таким образом, эта Комиссия попадает в такое положение, что для музыкантов она представляется группой специалистов по театру, а театроведы смотрят на нее как на группу специалистов-музыкантов. Положение ненормальное, требующее к себе серьезного внимания. Этим я хочу сказать, что у нас также весьма неладно обстоит дело со структурой и необходимо обратить внимание на эту структуру, давая четкость общей установке работы, чтобы можно было вывести отсюда четкую целевую установку, четкую схему структуры нашей Театральной секции.

Я хочу объяснить положение секции. Был упрек в том, что мало внимания уделено самодеятельным театрам. Это в основном правильно, но это надо расшифровать. Что такое подход к большим театрам? Об этом говорил Николай Иванович <Челяпов>, это касается моего доклада. Моя задача была, с одной стороны, в том, чтобы наметить классовое соотношение сил в театре, выражение классовой борьбы в художественных образах в театральном искусстве, а с другой стороны, подойти с точки зрения марксизма, вскрыть и переоценить точку зрения на Художественный театр[1456], ибо в старое время было аристократическое отношение к этому театру.

Мы должны в боевом порядке поставить эту задачу. С этой точки зрения мы должны были пройти эти два доклада, и они были поставлены[1457]. В этом был их смысл, и они дали свои результаты.

Еще один вопрос, который мне хочется обратить к вам, Николай Иванович. Может быть, я не так понял, но меня ужас охватил, когда вы стали говорить о справочниках и т. д. Неужели вы нас, молодых работников в области марксистской мысли, общественников, хотите ввергнуть в архивное учреждение? Тогда мы бесцельно будем сидеть здесь. Мы должны заниматься накоплением материалов, но мы должны поставить вопрос четко, для чего мы это делаем. Без этого наша работа немыслима. Вы нас кастрируете, вы делаете из нас творческих импотентов. Я буду очень рад, если я вас неправильно понял.

Совершенно необходимо, чтобы Президиум ГАХН выяснил объективный результат, который получился от включения новых работников. Этот момент в нашем отчете замазан. На этом участке все-таки кое-что сделано, и это надо констатировать. Достаточно сослаться на слова Николая Леонтьевича <Бродского> о тех боях, которые у нас происходили и которые привели к тому, что мы подошли к необходимости четкой линии и твердой установки.

У нас много ищущих самоутешения. Это слышалось в выступлениях Волкова и других. Мы хотим себя оправдать. У нас мало принципиальности и четкости в нашей линии, и мне кажется, что мы должны просить Президиум ГАХН обратить внимание на это и помочь нам скорее изжить эти поиски самоутешения и направить свое внимание на твердую, принципиальную линию в работе.

<Л. Я.> Гуревич. Слушая все то, что сегодня здесь говорилось, как со стороны членов Президиума ГАХН, так и со стороны некоторых товарищей, я с грустью думала о том, что одной из застарелых бед нашей Академии, в частности, особенно остро дающих себя знать сейчас, является недостаточная осведомленность о работе друг друга. В том, что говорили здесь и Роберт Андреевич, и Николай Иванович, как в части положительной, так и отрицательной, звучал именно ряд недоразумений, основанных на недостаточной осведомленности. Это не упрек – я знаю, в каких условиях протекает в настоящее время работа крупных деятелей, понимаю, что, может быть, у Президиума ГАХН не было возможности вникать в характер нашей работы, в деятельность Театральной секции, – но констатировать это я считаю необходимым, как в порядке самокритики самой секции, так и ГАХН в целом.

Я упомянула, что и в положительной части для меня звучала эта недостаточная осведомленность. С радостью я слышала, что Николай Иванович говорил о необходимости исследовать театр в его элементах, но то, что предлагал Николай Иванович делать, было доказательством того, что он не знает, до какой степени эта тенденция прочно устоялась в известной группе нашей секции, что эта установка уже принята, признана необходимой и целесообразной, научной и т. д. Не в том дело, что это лично моя работа, а в том, что она проведена в этом плане. Точно так же и работа по Кабинету театроведения, поскольку это сводится к извлечению необходимых для театральной массы моментов из разного рода трудов. Она так классифицирована и разработана, что ясно видно, каков подход. Это есть именно стремление освещать различные элементы театра и изучать их для того, чтобы из изучения именно этих элементов создалось целое.

По другому пункту. Как Роберт Андреевич, так и Владимир Александрович Павлов говорили о нечеткой, путаной постановке <работы> в так называемой «группе Актера», в Комиссии по изучению актеров и т. д.

В этом есть крупнейшее недоразумение. В течение долгих лет эта Комиссия (или группа, одно время именовавшаяся подсекцией) имела своей задачей изучение психологии сценического творчества, захватывая сюда и режиссера. В этом виде эта Комиссия, переименованная больше года назад в «группу Актера», действовала приблизительно до середины текущего академического года. В середине текущего академического года, приблизительно в декабре, когда была получена директива Бюро Научных Работ о том, что существующие комиссии должны являться подсобными для коллективной работы, Комиссия эта в прежнем виде была распущена и создалась группа в большинстве в новом составе, из лиц, изучающих деятельность актера в плане истории.

Замечу мимоходом, что доклад товарища Якобсона, который был прочтен до реорганизации группы и который носит заголовок, показавшийся Роберту Андреевичу чересчур архаичным[1458], входит в большую его работу, представляя главу этой работы, не только прочтенной, но и написанной в чрезвычайно четких выражениях и одобренной одним из молодых наших современных психологов[1459]. Так что в существе доклада ничего архаического не было и не могло быть.

Но с этим покончено. С декабря Комиссия существует в определенном плане при Кабинете, ибо всю свою работу сдает в Кабинет. Одной из задач, намеченных в производственном плане на три года, является тот Био-библиографический словарь русского актера, к которому у некоторых наших товарищей имеется такой подход, что это что-то мертвое и ненужное, оскорбляющее даже самую мысль о том, что эту работу может делать молодой работник.

Я считаю, что работа над этим словарем является подсобной работой для «Театральной Москвы». Кроме того, во всех своих работах (я работаю в этой области почти 20 лет) я всегда наталкиваюсь на невозможность проверить и обобщить конкретный материал. В Большой Советской Энциклопедии, где я работаю в соответствующем отделе, я часто слышу <разговоры> о необходимости такого словаря, о необходимости эту работу кому-то поручить. Эта работа имеет совершенно четкую установку.

Два слова о сдвигах, которые на сегодняшнем заседании недостаточно освещены. Эта работа ведется в очень четком плане, не имеющем ничего общего с существующими словарями на иностранных языках, характерных для старого театроведения. Этот словарь ставит себе очень трудную задачу. Прежде всего, выяснить состав русского актерства в разные периоды <истории театра>, выяснить ту среду, в которой проходила жизнь этого актерства и через которую оно получало социальный заказ, и, кроме того, – выяснить взаимоотношения актеров с публикой, вернее говоря, воздействие на актеров публики, а также, насколько это возможно, выяснить определенные ее классовые прослойки. Думаю, что такая постановка вопроса идет навстречу современности. Она ведет к очень трудной и кропотливой работе и, скажу заранее, – неблагодарной, ибо отыскать эти материалы очень трудно, так как до сих пор театроведение не обращало внимания на эту сторону жизни театра.

Я думаю, что все, что здесь говорилось о разнобое, об отсутствии определенной установки плана нашей работы, все это относится к чистому недоразумению в результате неосведомленности.

<В. А.> Павлов. Я возражаю против заявления товарища Гуревич о том, что я сказал, что это работа мертвая. Когда Любовь Яковлевна говорила, что ее Комиссия не может перескакивать из одного века в другой, то против этого я возражал и говорил, что нельзя плестись в конце 17 века, когда пред нами стоят современные задачи.

<Н. И.> Львов. Я с удовольствием выслушал замечания товарищей Мацы, Челяпова и других о необходимости широкого развертывания работы по клубному, деревенскому и самодеятельному театру. Это правильно. То, что этот момент был отмечен здесь, в Президиуме, является ценным показателем.

С этой стороны мне бы хотелось просмотреть работу нашей Театральной секции. Эта группа самодеятельных театров еще не организована. ГАХН существует много лет, и только сейчас серьезно поставлен вопрос об организации такой группы. Безусловно, мне представляется, что отсутствие этой группы в течение всего предыдущего времени является очень тяжелым обвинением прежней работе Театральной секции. Если же она там существовала, то тем хуже для секции, потому что результат ее равен нулю и его никто не знает. С этой точки зрения хотелось бы посмотреть, насколько сейчас Театральная секция может всерьез справиться с этой работой по организации группы Самодеятельного театра. И здесь мне представляется дело не совсем благополучным. На какие кадры внутри Театральной секции должна опираться эта группа? Кроме меня, который назначен организатором этой группы, записан один Владимир Александрович Филиппов, который будет этой группе уделять одну десятую своего времени по работе в Академии, поскольку у него множество других нагрузок. А основной состав Театральной секции от этих вопросов чрезвычайно далек.

Перед нами встал вопрос о кадрах работников этой секции. В этом отношении сделана попытка связаться со всеми организациями, которые проводят какую-то работу по самодеятельному театру. Мы рассылаем обращения в несколько различных организаций, начиная с культотдела ВЦСПС и кончая Театральным отделом 1-го МГУ с просьбой, чтобы они выделили нам работников, которые могли бы в этой группе работать. Но эти работники будут принимать участие в работе Театральной секции только в порядке общественной нагрузки и специализироваться по изучению этих вопросов – по методам разработки, по исследовательской работе – эти работники никак не смогут. Таким образом, мне представляется сейчас, что все-таки работа этой группы поставлена в какой-то мере под сомнение, и я как организатор обращаюсь к Президиуму с просьбой укрепить каким-то образом эту группу, иначе, не имея внутри ГАХН твердой организационной опоры хотя бы в количестве трех работников, эта группа, конечно, не сможет плодотворно существовать.

Относительно работы этой группы в том плане, как это намечается на будущий год, мне представляется, что эта группа действительно сможет занять то место, которое ей намечали товарищ Маца и товарищ Челяпов. Я вел сейчас переговоры с целым рядом заинтересованных организаций, в частности с АНРом[1460], с массовым отделом Главискусства, и они охотно передают нам в качестве заказа разработку всех исследовательских и методических вопросов, которые там назревают. В прошлом году у них была развернута широко методическая работа, а в этом году они передают своих работников, а также проблематику, которая у них имеется, в различные организации, в частности в Центральный Дом имени Н. К. Крупской[1461]. И я веду переговоры, чтобы они и нам дали своих работников и заказы на проработку этих вопросов, которые у них возникают. Так что действительно работа представляется чрезвычайно сложной и ответственной как по линии Главискусства, так и по линии Центрального Дома Крупской, по линии АНРа, по линии Пролеткульта. И в то же время такой базы для этой работы внутри ГАХН я не вижу.

Упрек в аристократизме в смысле выбора тем правилен. Действительно, до сих пор вопросы ТРАМа, вопросы клуба считаются вопросами низшего порядка. А для меня вопрос Художественного театра не представляет такого интереса, как вопрос ТРАМа, поскольку, что бы ни делал Художественный театр, все равно руководящей роли он играть не будет в нашей современности. А ТРАМ, как бы мало о нем ни говорили, все равно будет играть ведущую роль в создании нового театра, в создании нового театрального искусства.

Нужно работу Театральной секции повернуть в целом к этим вопросам и направить ряд работников существующей Театральной секции в сторону самодеятельного искусства. И, кроме того, привлечь работников, которые раньше работали по клубам, по деревенскому и красноармейскому театрам, включив их в штат, хотя бы в половинном размере. Иначе конкретной работы не будет.

Председатель. Список ораторов исчерпан.

Челяпов. Я прошу слово для справки. Я не буду спорить с выступлениями членов секции, но хочу отметить нотку, которая звучала в выступлениях некоторых товарищей. Она неправильна. Мы слышали указание на то, что мы не знаем целый ряд моментов. В этом надо обвинить Театральную секцию, так как она так пишет свои отчеты и доклады, что из них ничего не понять. Мы не можем бывать на всех заседаниях, и если мы чего не знаем, то в этом виновата Театральная секция. Надо доклады составлять так, чтобы мы не ошибались.

Председатель. Заключительное слово имеет товарищ Морозов.

Морозов. Мне очень жаль, что ушел товарищ Маца. Критика очень хороша, когда она исходит из фактов и когда она не обескураживает в работе, т. е. умеет замечать не только отрицательные явления, но и положительные. Когда же товарищ Маца критикует нас за театральные рецензии, в которых мы не виноваты, и за их примиренчество, то это мне непонятно. Мне особенно это кажется странным потому, что я от имени Театральной секции внес в Президиум вопрос об организации целого ряда вечеров, диспутов и общественных обсуждений по вопросу критики, положения драматургии, всех актуальных вопросов, которые являются боевыми для нас. И когда все эти предложения Президиумом были сняты на том основании, что «не дело ГАХН этим заниматься», нам предъявляют требования. Это похоже на то, как если бы владелец конюшни обрубил бы лошади задние ноги, а потом предъявил бы претензии конюху, почему эта лошадь не скакала на скачках и не взяла приз. Не может взять приза лошадь без ног, а мы именно в таком положении и очутились. Следовательно, если нужно кого-нибудь бить, то товарища Маца, по предложению которого были сняты эти вопросы, а не меня и Театральную секцию.

Затем, мне приписали фразу, что никаких разногласий в Театральной секции не было. Я этого не сказал, а сказал, что, несмотря на разногласия и различные течения, у нас в секции враждебного отношения к марксистской постановке вопроса, к марксистской методологии не замечалось. Так что приписывать мне вещи, которые я не говорил, а затем с победным щитом и веером прохаживаться на счет Театральной секции легко, но такая критика цели не достигает.

Не помню, кто сказал, что не было помощи клубам. Простите, товарищи, если Николай Иванович говорит, что мы виноваты в том, что не осведомили, то извините. Разрешите если не глазами, то хотя бы носом уткнуться в наш доклад. (Зачитывает текст.)

Опровергните, что этого не было. Так что говорить, что никакой работы не было, – это значит не читать доклада и не слышать того доклада, который был сделан здесь. Может быть, это плохо сделано, но тогда покритикуйте нас, и мы с удовольствием послушаем эту критику. Может быть, эта работа отрицательная, мы не умеем работать, может быть, не делаем того, что нужно. А то у вас получается критика в виде махания крылом ветряной мельницы по воздуху, которая никому никакой пользы не дает. Если бы вы сказали о нашей работе несколько резких несочувственных слов, то, может быть, это принесло бы пользу, но вы просто говорите, что работы нет.

Отсутствие четкой принципиальной установки. Не могу этого принять за Театральную секцию. Она обнаружила максимальную четкость, которую могла проявить в том составе, в котором была.

В чем заключалась моя задача как председателя Театральной секции?

Она заключалась в следующем: я получил наследие от старой Академии, в которой было много почтенных старых сотрудников, работавших в рамках старой Академии и которую упрекают в аристократизме и т. д. При ближайшем знакомстве с работниками я пришел к выводу (может быть, ошибочному, тогда критикуйте), что это люди, в театральных вопросах сведущие, что у нас в Театральной секции собрались почти все театроведы, которые имеются в Москве и имеют больший или меньший вес; что эти театроведы не марксисты, но что некоторые из них могут работать по заданиям, которые даст марксистское руководство, а некоторые не могут (они от нас отпали).

Затем моя задача заключалась в том, чтобы пополнить секцию новыми работниками. Мне на это средств не отпустили. Тут был целый ряд моментов, о которых здесь не место говорить. Перевес был дан другим секциям. Я в этом отношении проявил меньшую заботливость, чем другие. Это моя вина.

При наличном составе моя линия заключалась в том, чтобы новых работников примирить со старыми, так, чтобы получилась дружная работа, чтобы не было раскола. Мы, старые работники, спелись, привыкли друг друга уважать, а с другой стороны – новые работники, молодые (не в смысле возраста), которые, как Павлов, с некоторым наскоком шкипера дальнего плавания легко разрешают все вопросы.

Что же можно было сделать за это время? Ничего головокружительного не сделано, к сожалению, конечно. Главная задача новых работников – сделать переворот в секции. Это сделано не только новыми работниками. Об этом знают все. Знают, какая работа была раньше и какая имеется теперь.

Вы, Роберт Андреевич, должны взять <себе> упрек, который бросили мне. Ведь производственная программа разбиралась и утверждалась вами. Теперь же вы говорите, что это «идиотская» программа. Она не моя, а ваша, и если это так, то потрудитесь за нее отвечать вместе со мной, а не умывать руки. Это ваша установка, а не моя. Но я вас не очень виню за эту установку, ибо другой при таком составе Театральной секции нельзя было дать. Это было бы нецелесообразным. Все делается постепенно. Можно ставить очень четкие и резкие задачи, но выполнять их нужно осторожно, оценивая те реальные силы, на которые мы надеемся. Я лично очень надеюсь на товарища Львова. Я пойду ему навстречу в смысле работников, о чем он мне до сих пор не говорил. Все, что возможно, будет сделано.

Но эти три работника тоже работают в разных плоскостях: аристократические работы Волкова, аристократические работы Крейна. Это неплохо. Павлов берет проблемы аристократические, проблемы стиля Художественного театра. «Аристократическая» проблема – это вопрос живой. Разрешение вопросов не аристократических, которыми вы заняты, без разрешения этих «аристократических» проблем очень мало продвинется вперед, потому что ваше дело молодое и без учета старых капиталов строить вам работу не придется. Так что работа Крейна и Павлова в аристократическом разрезе наших стариков вам очень пригодится.

Деревенский театр. Конечно, товарищи, рада кобыла играть, да ей сто лет. Мы все городские жители. У меня времени немного, чтобы заниматься этим делом, не говоря уж о других, которые ушли глубоко в очень ценную, полезную работу, как товарищ Гуревич. И отрывать ее для деревенского театра было бы нецелесообразно. Сюда нужно привлечь работников, которые любят это дело, которые живут на нем. Это новый идеологический материал, и нужны новые работники, которые на этом деле вырастут. Незачем брать работников, которые выросли на другом и заканчивают свой жизненный путь в очень почтенной и нужной специальности. Это требование похоже на то, почему уши не растут на лбу.

То, что мы могли сделать для театра Красной Армии, мы сделали. Мы сблизились с ним, посещали его, обменивались мнениями и приносили пользу.

Дальше. Вы говорите, что сделаны сущие пустяки по вопросу театрального строительства. Это с упреком заявляет авторитетно товарищ Роберт Андреевич Пельше. Я был бы очень рад, когда мы будем проходить вашу секцию, чтобы вам также не пришлось этой фразы услышать. Что вам скажешь, когда у вас ни одного работника и лаборатория на замке? А у нас работники были в полном ходу.

Сделали мы не сущие пустяки. Я только и сказал, что мы поставили вопрос. По всей Москве первый, кто поставил вопрос о целесообразной трате средств, – это была Театральная секция. Мы первые пришли с этим в Госплан, и он за это ухватился. В Главискусство пришли, и нас приветствовали, в ВЦСПС нас встретили с распростертыми объятиями. Вы спрашиваете, почему же ничего не сделали. Товарищ Пельше, у нас обрубили руки. У Академии нет денег, она может получить эти деньги от других органов, а другие органы могут дать эти деньги только тогда, когда при деле стоит лицо, которому они доверяют. Поставлю я товарища Павлова, или Крейна, или самого себя во главе этого дела – да кто же мне деньги даст? Все же знают, что Павлов может хорошо распотрошить театр, но никакого отношения к театральному зданию не имеет.

Нужно было найти не только компетентное лицо, а лицо, которое вызывало бы доверие, потому что нужно было бы дать десятки тысяч рублей для того, чтобы сберечь десятки миллионов. Таким лицом, нравится вам это или нет, был Сахновский. Ему верили и деньги давали. Может быть, он этого доверия не заслуживал, но это уже дело не мое. Он им во всяком случае пользовался. Когда встал вопрос о том, чтобы найти еще такое лицо, которое будет пользоваться таким же доверием, то оказалось, что это не так просто. Вы знаете, что вопросы личностей иногда играют большую роль.

Сергей Иванович <Амаглобели> говорит, что мы отстали от других секций. Я не совсем этому верю. Я был на отчетах других секций. Я думаю, что наша секция в ее составе и материальных условиях сделала максимум. Я виноват, может быть, во многом. Мне стыдно сознаться, но такие театральные работники, которые работали под руководством товарища Гуревич, они получали бессмысленные гроши по сравнению с другими секциями. Мы мало отпускали средств, но работа все-таки шла. Ее делали иногда люди, которые ни гроша не получали. Товарищ Павлов делал доклады, имевшие для нас большое значение, и не получал ни гроша. Такие работники есть и сейчас. Я считаю, что это неплохо. Мы должны организовывать работу не только платных работников, но должны привлекать и все культурные силы, которые интересуются этим вопросом.

Одна из главных задач, которые я себе поставил, – наладить дружную работу, несмотря на разногласия. Дружную не в смысле примиренчества, а в смысле взаимного уважения, без которого никакая работа немыслима, при признании некоторых научных достоинств друг друга. Мне кажется, что в этом отношении я достиг максимальных успехов. Мне кажется, что мне удалось старых и новых членов свести таким образом, что если они сначала и ершились, то в конце концов взаимный обмен мнений и мыслей привел к тому, что они не без интереса и не без удовольствия слушают выступления друг друга. Хотя были и неприятные моменты.

У некоторых членов (считаю неудобным называть фамилии) я заметил очень желательный и определенный сдвиг. Об том мы говорили уже не раз. Если взять таких работников, как товарищ Волков, или таких, как товарищ Марков, мы видим в их работах, что они от марксистской установки как будто бы далеки. А когда посмотрим на их выступления в прениях, то оказывается, что вся современная жизнь не только, может быть, в нашей секции, но и во всем Советском Союзе заставляет этих товарищей, я не скажу, менять фронт, но пересмотреть свои позиции. А то, что происходило у нас в Академии, несомненно, эту работу облегчило.

Я должен констатировать, что навстречу пересмотру своих позиций шли все, начиная с самого пожилого члена нашей секции, с товарища Гуревич, с большой охотой. Они видели не давление извне, а внутреннюю необходимость этого. Каждому хотелось, чтобы его работа получила максимальное научное признание. Поскольку нам удалось этого достигнуть на пути сближения молодых и старых работников, я считаю, что задачу, которую я поставил, я выполнил с успехом. Похвалюсь.

Очень торжественно говорит Владимир Александрович <Павлов> насчет «авансов», которые неизвестно, окупятся ли. Это не аванс. Мы никаких авансов не получаем. В смысле молодых сил авансы есть, мы на них рассчитываем, и я думаю, что эти авансы целиком окупятся. Если же вы думаете о другом, то мы там ни гроша не истратили. Если же вы думаете об авансах в смысле результатов работы, то мы имеем уже признание от Союза металлистов, где наша работа признана лучшей, принята к сведению, и руководству и нам выражена благодарность. Я считаю их в этом деле более компетентными, чем ваш шкиперский наскок не с корабля, а с маленькой лодочки.

Кажется, все.

Я думаю, что четкой структуры у нас не было. Но напрасно думает Сергей Иванович, что сначала это было полезно, а потом стало вредно. Вы, к сожалению, мало бывали у нас, мало следили за нашей работой. У меня было фактически два лагеря, и каждый претендовал на руководство. Если бы я организовал это смешанное руководство, то это было бы невозможно. Вошли бы люди, которые не сблизились бы. Нужно было, чтобы они привыкли уважать друг друга, а было много моментов, которые этому мешали. Если бы <я> примкнул к одной группировке, ничего бы из этого не вышло. Если б я примкнул к старой группировке, то молодые были бы против, а если бы склонился к молодым, как предлагали мне это сделать, – собраться и разрешить вместе директивные вопросы, – то из этого опять-таки ничего бы не вышло. И я под благовидными предлогами всячески от этого уклонялся: то мне было некогда, то еще что-нибудь. Если бы я это сделал, когда эта группировка в лице своих работников в стенах Академии не успела достаточно завоевать себе признание, чтобы их руководство было достаточно компетентным, то это был бы неправильный шаг. Вот почему мне и пришлось сидеть на этих Пленумах. Это было неизбежно. Или же я должен был сразу организовать партийное руководство, а вы знаете, что этого материала у меня не было. Когда я вас звал, дорогой Сергей Иванович, то вы просто поворачивали нам спину. Вы были заняты, я вас не виню за это.

А дальше: «Где у вас коммунисты?» Я был лишен возможности организовать это руководство. Что же касается руководства старого, то я не считал возможным его придерживаться. Как я уже говорил, я и тут просто уклонялся. Это была, может быть, оппортунистическая, но сознательная линия. Я в этом отношении ученик Владимира Ильича <Ленина> – люблю ставить задачи резко, но выполнять их оппортунистически, т. е. с максимальной осторожностью.

Надо сказать, что этот год прошел очень неорганизованно, трепка нервов была большая. Даже я лично болезненно переживал все это, а тем более те, кто боялись, оставят их или нет. Атмосфера была напряженная, и работать было трудно.

Я думаю, что сегодняшний обмен мнений, несмотря на некоторую справедливость некоторых замечаний и бесспорную неосведомленность в некоторых моментах, не только по нашей вине, а потому что работа ГАХН протекала в некотором отрыве, – все это для нас очень ценно. И я надеюсь, что и я, и более молодые члены примут этот урок к сведению для наилучшего выполнения производственного плана на будущее время.

Председатель. У меня предложение: отложить резолюцию до следующего раза, а сейчас выбрать комиссию и поручить ей набросать проект этой резолюции.

Принято.

Предлагаются следующие кандидаты: Морозов, Амаглобели, Пельше, Челяпов и Львов.

Принято.

Пельше. Я возьму слово для справки. Михаил Владимирович говорит, что я сделал ошибку в отношении театра Пискатора. Театр Пискатора есть, он состоит не из здания, а из пьес и методов работы. Проект нового здания театра Пискатора чрезвычайно интересен и был опубликован. Кроме того, я говорил о Пискаторе вообще как о идеологе нового театра, который остро ставит эту проблему. Надо и нашей Академии самостоятельно поставить эту проблему.

Необходимо уточнить и дополнить постановление Президиума о работе Академии по изучению зрителя и слушателя во время Олимпиады искусств. Тогда была утверждена предварительная смета. Смета эта, составленная наспех, оказалась мала, ее нужно расширить.

Кроме расходов, которые несет Академия, отпуская на это изучение наших работников в количестве 25 человек, а может быть, и больше, нужно еще по изучению кинозрителя ассигновать 1000 рублей, а затем по изучению театрального зрителя – 875 рублей. По изучению музыкального слушателя – 575 рублей. Тут не совсем точно цифры указаны, но общий итог должен быть 1500 рублей. Таким образом, я прошу Президиум ГАХН утвердить сумму для Театральной и Музыкальной секций вместе 1500 рублей, и по кино 1000 рублей, всего 2500 рублей.

Откуда получить эти средства? Академия участвует в этом деле, как я уже сказал, своими сотрудниками. Там уже работают все наши секции – работники Театральной, Музыкальной секций, кинокабинета, Экспериментальной лаборатории, всего человек 25–30. Это наша доля расходов. Другую часть, которую я назвал, – 2500 рублей – нужно получить от соответствующих киноорганизаций, общественных организаций, ВЦСПС, МОСПС, Главискусства и т. д.

В этом отношении кое-что нами предпринято, и результаты есть: 400 рублей получено от Совкино, 500 рублей получим от Межрабпом<фильма>. Так что 900 рублей у нас в кармане. Мы обратились к другим организациям, но с меньшим успехом. Мы ждем, что Главискусство вместе с Комитетом по организации Олимпиады дадут не меньше 1000 рублей. Потом мы имеем надежду на некоторые организации – на ВЦСПС, на МОСПС и т. д. Мы эти деньги сумеем раздобыть. Они нужны для того, чтобы минимально серьезно поставить работу.

Второе предложение: существующую комиссию оформить созданием или утверждением постановления Экспериментальной лаборатории об организации центральной комиссии. Председатель – Пельше, заместитель – Амаглобели. Дальше работают подкомиссии. Театральная – Карпов[1462], Музыкальная – Авербах[1463]. И кино – Телешев[1464].

Принято.

Амаглобели. Я думаю, что если вы не примете участие в получении этих средств, то мы ничего не добьемся. Надо поговорить с культотделами ВЦСПС и МОСПС.

Председатель. Поручим эти разговоры вести Роберту Андреевичу <Пельше> и Сергею Ивановичу <Амаглобели>.

Заседание закрывается.

Материалы к совещанию драматургов и критиков «О современном состоянии театрального дела в СССР»

Материалы к совещанию драматургов и критиков по вопросу о современном состоянии театрального дела в СССР. Доклады, тезисы, сведения и переписка. 9–27 июля 1930 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 68. В данной архивной единице два варианта всех докладов. К публикации избран более полный.

Состояние научно-исследовательской работы в области театроведения

1. Театроведение как наука родилось только с революцией. Если некоторый фактический материал для марксистского искусствоведения могли дать еще исторические исследования, то ничего нельзя извлечь из буржуазной литературы для выработки научной теории театра.

2. Разработкой вопросов творческого метода как системы мировоззрения, как образного выражения психоидеологии отдельного актера или театрального коллектива в целом через свое творчество, рассмотрением тематики творчества того или иного театра, метод[ами] их работы, выявлением социально-психологической обусловленности тематики и метода работы театра, выполнением поставленных им задач и пр. – дореволюционное театроведение не занималось.

3. По сравнению с другими искусствоведческими дисциплинами театроведение и до сих пор отстает, и не дало должного результата. Труды даже исторического содержания количеством невелики и в большинстве своем стоят вне марксистской методологии. Это, в лучшем случае, труды, носящие историко-культурный, социологический характер и по своей методологической основе идеалистические (Волькенштейн, Волков, Всеволодский-Гернгросс, Булгаков[1465], Временники ГИИ[1466]). Имеющаяся единственная марксистская книга Э. Бескина по истории русского театра и его же книга «Художественная политграмота»[1467] носят отпечаток эклектизма.

4. Для увязки теории с практикой в последние годы производились опыты взаимной связи между театрами и научно-исследовательскими учреждениями, так, на заседании Теасекции ГАХН делали отчеты о своих постановках режиссеры московских и ленинградских театров; в ряде заседаний Теасекции подвергали критике итоги театральных сезонов при участии работников театра; результаты работы Комиссии по изучению зрителя привносились в практику отдельных театров (московский Педтеатр[1468]), но опыты еще не сложились в систему взаимоотношений между театроведческими учреждениями и театрами, и потому об активном и планомерном воздействии данных учреждений на театральную работу говорить не приходится.

5. Нужно отметить, что вся научно-исследовательская работа до последних лет была сосредоточена в руках формалистов и идеалистов (ленинградский ГИИ) и в руках идеалистов и эклектиков (ГАХН до реорганизации). Подсекции марксистского театроведения Комакадемии насчитывается всего 1½–2 года существования. Марксист[ов], а тем более коммунистических сил Теасекции ГАХН даже в настоящее время насчитываются единицы.

6. Имеющийся театральный музей имени Бахрушина, который должен был бы проявить как-то себя хотя бы в сборе и опубликовании исторического материала, дореволюционного и революционного, а также театральная библиотека при Малом театре (кажется, единственная в нашем Союзе)[1469] ни в чем себя не проявили, между тем эти учреждения должны стать важными подсобными базами для марксистской научной мысли в области театроведения и подготовки кадров.

7. Для оживления театроведческой мысли и должной постановки научно-исследовательской работы в области театра необходимо разрешить с максимальной быстротой вопрос о кадрах марксистско-подготовленных работников в специально организованном театральном ВУЗе, необходимо развернуть широко издательскую работу путем создания театроведческого журнала и вообще подвести со стороны надлежащих органов Наркомпроса материальную базу как под указанные предприятия, так и в существующих Литфаках при ВУЗах, театехникумах и др. культурно-просветительных учреждениях, заинтересованных в развитии театрального дела.

8. В целях активного воздействия театроведческих учреждений на практическую работу как профессиональных, так и самодеятельных театров, желательно участие работников-театроведов в художественно-политических советах, в репертуарных секциях и в научно-общественной жизни актерских коллективов.

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 68. Л. 46–47.

Состояние современной театральной рецензии

1. Типичная театральная рецензия состоит из следующих частей: 1) пересказ сюжета пьесы; 2) раскрытие социального смысла темы; 3) оценка актерской игры.

2. На практике это выражается так: беглый, поверхностный, часто диалектический, иногда вульгарный разбор спектакля как зрелища с импрессионистическими высказываниями об отдельных исполнителях, без характеристики реакций зрительного зала, без обоснованного учета таких компонентов спектакля, как инженерия или общая сценическая технология, директор – художник – режиссура. Все это лишает современную театральную рецензию, во-первых, значения деятельного сотрудника театра, который, кроме общих мест, часто не получает никакого содействия в работе над дальнейшим совершенствованием в оформлении спектакля; во-вторых, значения фактора, влияющего на выработку классово-пролетарского отношения зрителя-читателя к театральному факту; в-третьих, значения источника познания современной театральной действительности для будущей истории советской сцены.

3. Газетная театральная рецензия обходит молчанием репертуар клубной сцены и, преимущественно замыкаясь в рамках профтеатра, не дает всесторонней картины современной театральной практики.

4. Рецензия, когда пыталась вскрыть социально-политическое значение тематики современного репертуара, чаще примиренчески и оппортунистически относилась к пьесам, чуждым в идеологическом отношении (напр[имер], «Бронепоезд»[1470], «Блокада»[1471], «Воскресение»[1472] и др.) и лишь в отдельных случаях и обычно с опозданием содействовала устранению идеологических прорывов в отдельных постановках столичных театров («Дни Турбиных»[1473], «Зойкина квартира»[1474], «Наталья Тарпова»[1475] и др.).

5. Наряду с этим современная театральная критика не лишена «левоуклонистских» течений, объективно выражающих настроения отживающих классовых группировок (напр[имер], шумиха, поднятая вокруг реакционной постановки грузинского режиссера Ахметели[1476] «Ламара»[1477]), а также «левых» загибов, выражающихся в идейно беспринципной переоценке спектаклей ТРАМа, театра МОСПС, и театра им. Мейерхольда.

6. Итак, существующая организация театрального рецензирования в столичных газетах и журналах, не говоря уж о провинциальной печати, наглядно убеждает, что постановления Совещания при АПО ЦК ВКП(б) по вопросам театра совершенно не реализованы и что она далека от того, чтобы в темпах социалистического строительства продвигать театры к действенному включению в цепь культурных учреждений, преследующих задачи художественного агитпропа.

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 68. Л. 48–48 об.

О театральной критике

Театральная критика проделала за годы революции в основном ту же эволюцию, что и критика других областей искусства, в частности литературная.

1. В первые годы революции кадры театральной критики составлялись преимущественно из театральных рецензентов дореволюционного времени. По своему воззрению это были преимущественно «попутчики», принявшие Октябрьскую революцию или скоро примирившиеся с ней, однако весьма далекие от диалектико-материалистического понимания истории. Такой контингент критиков даже при самых благоприятных условиях не мог обеспечить стране ведущей роли критики в театральном строительстве. Необходимость же в первый период революции концентрировать все внимание исключительно на политических вопросах дня приводила к тому, что в большинстве крупных газет центра и периферии театральных отделов не существовало вовсе. В отдельных случаях короткие информационные заметки. «Толстые» же журналы еще и поныне, как правило, вопросам театра совсем почти не отводят места.

При таких условиях театральное строительство могло находить свое освещение только в единичных, весьма жидких и совершенно почти не имевших партийного руководства театральных журналах. Статьи о театре и рецензии о спектаклях тогда дальше требований революционной тематики не шли. Причем само понимание революционности было неопределенным и, во всяком случае, сплошь и рядом мало приближалось к ленинскому толкованию Октябрьской революции. В статьях и рецензиях того периода главный интерес критиков сосредоточивался на драматургии, и то исключительно почти на сюжете.

2. Некоторое повышение интереса к театру стало замечаться во второй – восстановительный – период революции. Уже первый период успел произвести в рядах театральной критики некоторую дифференциацию. Прежде всего отсеялась часть критиков, – та самая, которая пыталась за революционной фразеологией скрыть реакционную сущность своего мировоззрения. Начали вырисовываться марксистские фигуры в теакритике. Благодаря тому, что в газетах появились более или менее постоянные театральные отделы, создалась какая-то возможность хоть приблизительной ориентации на правильную политическую линию. Ряд партийцев, ранее бывших на политической и хозяйственной работе, вошли в прессу как театральные критики.

3. Если в первый период теакритика совершенно почти не имела влияния на театр и драматургию, если влияние на театр вообще в той мере, в какой оно осуществлялось, шло непосредственно от зрительного зала до органов народного просвещения, – то в восстановительный период, соответственно с расширением театральных отделов в газетах, – влияние теакритики становилось все ощутительнее даже при разнобое оценок. Именно с усилением воздействия прессы связано ускорение перехода ряда театров на советскую тематику в драматургии.

Этот период в самой критике характерен наступлением марксистского ядра, приближением ряда критиков прошлого к социологическому методу и почти полным исчезновением критики аполитической. Однако одновременно, как реакция на указанный сдвиг, особенно в момент появления новой буржуазии, стало замечаться и усиление деятельности формалистско-эстетских элементов в критике. Эти элементы не стремились к аполитичности, наоборот, часто проявляли ультралевые тенденции, но по существу начиняли свою критику требованиями реакционно-эстетического порядка. Данное течение пустило особенно глубокие корни в Ленинграде (группа Гвоздева[1478], Пиотровского[1479], Мокульского[1480] и Соллертинского[1481]) и отчетливо проявлялось одно время в журнале «Жизнь искусства»[1482]. Формалистское течение было очень сильным и далеко не изжито еще и сейчас. Оно наложило сильный отпечаток на произведения большинства ленинградских драматургов, оно же повлияло и на ленинградский ТРАМ с его эклектизмом и формалистско-эстетическими прорывами.

Последний, реконструктивный период определяется, раньше всего, большим расслоением в рядах критики. Значительно усиливается партийное ядро и группа беспартийных марксистов, целиком становящихся на рельсы коммунистической идеологии, еще ближе придвигается к диалектико-материалистическому мировоззрению часть попутчиков, и, напротив, все дальше отодвигаются вправо остальные. Некоторые из критиков перестают печататься совсем. Однако необходимо в то же время отметить, что в партийном ядре театральных критиков нередки случаи сильных шатаний, обнаруживающих подчас у некоторых критиков наличие заметной идеологической беспринципности с право-оппортунистическими тенденциями (напр., О. Литовский[1483] в своей рецензии «Чудака») или левых загибов у восходящих к корням троцкизма, как, напр[имер], это имеет место в критике В. Блюма (Садко)[1484].

Среди марксистов-критиков имеются несколько группировок, целиком отражающих характер борьбы за творческий метод в литературе.

Два года тому назад значительно поднялось теа-рабкоровское движение. Оно в большой мере поддерживалось театральными журналами, но из‐за целого ряда организационных неурядиц, неудачной перегруппировки театральной прессы и, самое главное, благодаря неправильному руководству прошлого Наркомпроса, – заметно пришло в упадок. Между прочим, все это способствовало тому, что театральное движение не оказало должного влияния на театр и драматургию. В частности, это объясняется еще тем, что вместо основной задачи – служить резервом для подготовки кадров профкритики и выявлять мнение рабочей массы, – руководство повело движение по другому пути, которое вылилось в подмену мнения и суждения широкого рабочего зрителя мнением и суждением самого рабкора. Кроме того, направлением рабкоровского внимания главным образом к самодеятельному театру и, наоборот, почти <полным> отгораживанием рабкора от <театра> профессионального.

В связи с возникновением и ростом пролетарской драматургии началась открытая борьба за гегемонию марксистской мысли в теа-критике – борьба, в последнее время нашедшая свое отражение, между прочим, и в Теасекции ГАХН.

Следует отметить, что во все периоды ни одна из центральных газет, в том числе и «Правда», не имела в своем театральном отделе выдержанной марксистской линии: за необходимостью все годы революции концентрировать внимание на политической борьбе и хозяйственном строительстве, исчезала возможность уделять должное внимание театральному участку фронта культурной революции. Место, отводившееся в газетах театру, всегда было так незначительно, что самые крупные театральные явления почти не находили должного освещения. Кроме того, в центральной печати и до сих пор крепко сидят на ответственных рецензиях правые немарксисты (как, например, П. Марков в «Правде» или отъявленный идеалист Н. Волков в «Известиях»). Положение вещей все время было таким, что теа-деятели, в том числе и драматурги, много больше получали по линии руководства и ориентировки от той же критики на диспутах, на заседаниях научно-художественных организаций и в худполитсоветах, нежели в прессе.

Положение теа-критики в общей печати и отсутствие серьезной специально-театральной прессы тормозило кристаллизацию марксистской критики и способствовало развитию и укреплению эклектических теорий, дезориентировавших теа-деятелей и в особенности драматургов, поскольку вопросы тематики все время доминировали. В этом отношении ярким примером тому служат журнал «Советский театр»[1485] и газета «Рабочий и искусство»[1486], являющиеся идеологически совершенно безличными и, кроме того, лишенными четкой целеустановки.

С другой стороны, те же причины не давали возможности критике заниматься обстоятельно формальным анализом драматургических произведений и спектаклей в целом. В числе обстоятельств, способствовавших резкому разрыву между тематикой и формальной стороной в театре, указанные моменты играли не последнюю роль.

4. Со стороны Наркомпроса и, в частности, Главискусства все годы революции не наблюдалось сколько-нибудь заметного руководства теа-критикой или хотя бы – участия в поднятии ее качества. Находившееся в ведении Главискусства монопольное театральное издательство «Теа-кино-печать»[1487] не сумело ни в своих изданиях, ни вокруг самого правления сгруппировать существующие кадры марксистской критики и что-либо сделать для создания новых. Недаром РКИ вынесло постановление о ликвидации данного издательства как совершенно не отвечающего и не оправдавшего своих задач.

Теа-подсекция секции литературы и искусства Комакадемии, вылившись в небольшой кружок со всеми отрицательными чертами кружковщины, так же нисколько не способствовала развитию и росту марксистской теа-критики. РАПП, так много сделавший в борьбе за гегемонию пролетарской литературы, совершенно не занимался вопросами и театра, и драматургии и, имея в своих рядах крупнейших пролетарских драматургов, лишь теперь, в самые последние дни, поставил на очередь вопрос о драматургии.

5. Исключительно плохо обстоит дело с клубной теа-критикой. Критики-профессионалы, за крайне редким исключением, игнорировали клубную сцену. Большая вина в этом отношении лежит на самих органах печати, со стороны которых имелась определенная недооценка данного участка.

6. Положение с теа-критикой на периферии еще хуже. Отсутствие мало-мальски квалифицированных критиков, слабая их политическая грамотность и полное невнимание к театральному отделу в провинциальной прессе ведут к тому, что на периферии влияние театральной критики носит почти сплошь отрицательный характер.

7. В отсутствие теа-критических кадров в провинции в большой мере повинна плохая постановка дела теа-образования. Отсутствие теа-вуза и плохая подготовка, получаемая молодежью в теа-техникуме, лишает провинцию даже средней квалификации рецензентов.

Наши предложения

а) Немедленно принять меры к осуществлению консолидации марксистских сил в области теа-критики путем установления организационной и научной связи между теа-секциями ГАХН и Комакадемии, а также литературно-художественных организаций.

б) Приступить к изданию большого театроведческого журнала.

в) Ввести во всех литературно-художественных журналах постоянный театральный отдел.

г) Добиться брони в ГИЗе к обеспечению нужного листажа для издания капитальных работ по вопросам марксистского театроведения.

д) Увеличить отпуск средств на научно-исследовательскую работу теа-секций ГАХН и Комакадемии.

е) Обеспечить планомерное и умелое руководство научно-исследовательской работой в области театра и драматургии со стороны Сектора искусств НКП.

ж) Создать теа-вуз со специальным факультетом критики.

з) Ввести специальные отделения теа-критики на литфаках других вузов.

и) Периодически устраивать широкие конференции критиков и драматургов.

Раньше же всего созвать партсовещание по вопросам театрального строительства. Отсутствие четких принципиальных установок по линии театра являлось одной из причин разброда в теа-критике и в особенности групповой борьбы среди теа-критиков-марксистов.

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 68. Л. 31–36.

Список сокращений

Актео – Центральная театральная секция Главного художественного комитета Академического центра Народного комиссариата просвещения

АНР – Ассоциация новых режиссеров

АПО, Агитпроп – Агитационно-пропагандистский отдел ЦК ВКП(б)

БНР – Бюро научной работы при Наркомпросе

ВЛХИ – Высший литературно-художественный институт им. В. Я. Брюсова

ВОКС – Всесоюзное общество культурных связей с заграницей

Всерабис – Всероссийский профессиональный союз работников искусств

ВСНХ – Высший совет народного хозяйства

ВССП – Всероссийский союз советских писателей

ВХУТЕИН – Высший художественно-технический институт

ВХУТЕМАС – Высшие художественно-технические мастерские

ВЦИК – Всероссийский центральный исполнительный комитет Советов рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов

ВЦСПС – Всесоюзный центральный совет профессиональных союзов

ВЧК – Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем при Наркомате СССР

ГАБТ – Государственный академический Большой театр

ГАИС – Государственная академия искусствознания

ГАМТ – Государственный театр-студия Малого театра

ГВЫРМ – Государственные высшие Режиссерские мастерские

ГИЗ – Государственное издательство РСФСР

ГИТИС – Государственный Институт театрального искусства им. А. В. Луначарского

Главискусство – Главное управление по делам художественной литературы и искусства Наркомпроса РСФСР

Главнаука – Главное управление научными, музейными и научно-художественными учреждениями Наркомпроса РСФСР

Главполитпросвет, ГПП – Главный политико-просветительный комитет Наркомпроса

Главрепертком, ГРК – Главный комитет по контролю за зрелищами и репертуаром Наркомпроса

Главсоцвос – Главное управление социального воспитания и политехнического образования детей при Наркомпросе

ГОСЕКТ – Государственный еврейский камерный театр

Госкино – Государственный Комитет по кинематографии

Госплан – Государственный плановый комитет

ГосТиМ, ТИМ – театр им. Вс. Мейерхольда

ГУС – Государственный ученый совет Наркомпроса РСФСР

ГЦТМ – Государственный центральный театральный музей им. А. А. Бахрушина

ГЭКТЕМАС – Государственные экспериментальные театральные мастерские

ИЗО – Отдел изобразительных искусств Наркомпроса

ИКП – Институт красной профессуры

Комакадемия – Коммунистическая академия общественных наук

ЛИТО – отдел литературы Наркомпроса

МАО – Московское архитектурное общество

Масткомдрам – Мастерская коммунистической драматургии

МГСПС – Московский губернский совет профессиональных союзов

Межрабпомфильм – киноучреждение, пайщиком которого была Международная организация рабочей помощи (Межрабпом)

МОНО – Московский отдел народного образования

МОСПС – московский областной совет профессиональных союзов

МЮД – Международный юношеский день

Наркомпрос, НКП – Народный комиссариат просвещения РСФСР

НКВД – Народный комиссариат внутренних дел

НСДАП – Национал-социалистическая немецкая рабочая партия

ОГПУ, ГПУ – Объединенное государственное политическое управление при СНК РСФСР

ОПОЯЗ – Общество по изучению теории поэтического языка

Пролеткульт – массовая культурно-просветительская и литературно-художественная организация пролетарской самодеятельности при Наркомпросе

ПУР – Политическое управление рабоче-крестьянской Красной армии

РАБИС – профессиональный союз работников искусств

РАНиМХиРК – Российская ассоциация научно-исследовательских институтов материальной, художественной и речевой культуры.

РАНИОН – Российская ассоциация научно-исследовательских институтов общественных наук

РАПП – Российская ассоциация пролетарских писателей

РКИ – Рабоче-крестьянская инспекция РСФСР

РККА – Рабоче-крестьянская красная армия

Совнарком, СНК – Совет народных комиссаров

СРД – Союз революционных драматургов

СТО – Совет труда и обороны при СНК СССР

ТЕО – Отдел театрального искусства Наркомпроса

ТРАМ – Театр рабочей молодежи

ФЗУ Академии коммунистического воспитания – школа фабрично-заводского ученичества – низший (основной) тип профессионального технического образования в СССР (1920–1940 гг.)

ХОНО – Хамовнический отдел народного образования

Худполитсовет, ХПС – Художественно-политический совет

Ц. Д. Р. П. – Центральный дом работников печати

Центротеатр – Центральный комитет при Совнаркоме

ЦСУ – Центральное статистическое управление

Примечания

1

Театроведение создавалось в двух научных учреждениях: параллельно московской Теасекции ГАХН плодотворно работал Театральный отдел ленинградского Института истории искусств (Зубовского института), рассказ о котором не входит в задачу данной работы.

2

См.: Вздорнов Г. ГАХН в контексте современной науки // Вопросы искусствознания: Журнал по теории и истории искусств. М.: ГИИ. XI. (2/1997). С. 5–6; Стрекопытов С. ГАХН как государственное научное учреждение // Там же. С. 7–15; Хан-Магомедов С. ГАХН в структуре научных и творческих организаций 20‐х годов // Там же. С. 16–23.

3

См. об этом: Гудкова В. Инерция страха и попытки прорыва. Драматургия на втором съезде советских писателей // Новое литературное обозрение. 2017. № 145. С. 86–105.

4

Некоторые ключевые темы книги разбирались в статьях: Гудкова В. В. Театроведение 1920‐х годов: поиск метода // История театра в архивных и книжных собраниях. М.: Три квадрата, 2011. С. 123–133; Gudkova V. Die Semantik der Theaterauffuhrung: Die Theatertheorie an der GAChN // Kunst als Sprache – Sprachen der Kunst: Russische Asthhetik und Kunsttheorie der 1920er Jahre in der europaischen Diskussion. Hamburg Felix Meiner Verlag. 2014. S. 309–321; Гудкова В. Смена караула, или Новый театральный зритель 1920‐х – начала 1930‐х гг. // Новое литературное обозрение. 2014. № 123. С. 104–130; Гудкова В. В. «Новый зритель» как проблема: Изучение публики 1920‐х гг. в докладах Театральной секции ГАХН. 1925–1928. Публ., вступ. ст. и коммент. В. В. Гудковой // Мнемозина. Документы и факты из истории отечественного театра XX века. Вып. 6. М.: Индрик, 2014. С. 743–812; Гудкова В. Кому мешали ученые, или Как разгоняли Теасекцию ГАХН // Новое литературное обозрение. 2015. № 134. С. 170–201; Гудкова В. В. Театр как искусство в философской и театроведческой рефлексии ГАХН // Искусство как язык – языки искусства. Государственная Академия Художественных Наук и русская эстетическая теория 1920‐х гг. Филологическое наследие. В 2 т. / Под ред. Плотникова Н. С. и Подземской Н. П. М.: Новое литературное обозрение, 2017. Т. 1. Исследования. С. 227–264; Гудкова В. В. Дискуссия о терминах в Теасекции ГАХН: к созданию аналитического языка театроведения // Междисциплинарный журнал «Шаги». ИОН РАНХиГС. 2017. № 3. С. 24–44.

5

«Нэп означал уступки крестьянству, интеллигенции и городской мелкой буржуазии, ослабление контроля над экономической, социальной и культурной жизнью и замену принуждения примирением в отношениях между коммунистами и обществом. Но в это же время Ленин очень ясно дал понять, что послабления не должны распространяться на политическую сферу» (Фицпатрик Ш. Русская революция. М.: Издательство Института Гайдара, 2018. С. 179–180).

6

Гуссерль Э. Философия как строгая наука // Логос. Международный ежегодник по философии культуры. 1911. Книга первая. С. 45, 50, 54.

7

Коган Петр Семенович (1872–1932), прекрасно образованный, достаточно консервативный, с одной стороны, с другой – лояльный марксистским умонастроениям профессор, известный исследователь западноевропейской литературы, незадолго до назначения на этот пост напечатал небольшую книжку «В преддверии грядущего театра» (М.: Первина, 1921), собранную из трех его статей. В ней ясно прочитывался неподдельный революционный пафос автора, уверенного как в полезности, даже необходимости театрального искусства в деле построения лучшего (коммунистического) общества, так и в реальности осуществления этого идеального плана. Оптимистические умонастроения влиятельного и авторитетного профессора, по-видимому, способствовали его назначению руководителем новой Академии.

8

Проф. Коган П. Государственная Академия Художественных Наук // Печать и революция. 1917–1927. М.: ГИЗ. Кн. 7. С. 293–294.

9

Если о личности президента ГАХН П. С. Когана известно немало, то об Александре Михайловиче Родионове (1880–?) сведений совершенно недостаточно. Вице-президент ГАХН (вместе с В. В. Кандинским), член Президиума ГАХН, непременный член Правления окончил Петроградский университет. Хотя в штатном расписании Родионов носил гордое звание вице-президента, реально он, судя по сохранившимся документам, с 1924 по 1927 год руководил в Академии административно-юридической частью (см.: Анкеты, сведения о научных сотрудниках РАХН на 1 июля 1924 г. // РГАЛИ. Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 51. Л. 15. Далее при указании фонда название архива опускается), работая юрисконсультом Академии. В этом своем качестве был непременно приглашаем на заседания Президиума в случае возникновения конфликтов или правовых коллизий, вел суды, изучал разнообразные иски, время от времени появляющиеся в ГАХН.

Область его интересов и компетенций была довольно широкой, от исследования авторского права для театральных работников (режиссеров), юридического положения театра в России, обширных сведений в области театрального образования (см., например, подлинные протоколы заседаний Президиума Государственной Академии Художественных наук № 181–231. 5 октября 1926 – 26 сентября 1927 г. // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 80. Л. 501) – до корректного рассмотрения коммунальных склок. Кроме этого, Родионов привлекался для работы то в одной, то в другой подсекции Театральной секции, читал и обсуждал доклады, а в 1927–1928 годах руководил работой комиссии Революционного театра. В начале 1930 года был освобожден от должности и обращался с просьбой о трудоустройстве (Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 138. Л. 171).

10

Кондратьев Аким Ипатович (1885–1953), литературовед, родом из крестьян, заполняя анкету ГАХН (1921), сообщал, что «имеет три высших образования» (c 1913 по 1916 год учился на общественно-юридическом факультете, а с 1916 по 1919 год прослушал литературно-философский цикл в Московском городском народном университете имени А. Л. Шанявского). До Февральской революции служил помощником нотариуса в Москве. С 1920 года – в учреждениях Наркомпроса. В ГАХН он был одним из старейших сотрудников. Ученый секретарь подсекции Всеобщей литературы ГАХН С. В. Шервинский вспоминал о нем так: «…рядом с Петром Семеновичем <Коганом> вскоре возникла маленькая длинноволосая круглоголовая фигура. Небольшая серенькая бородка ничего не могла прибавить к этому лицу, лишенному всякого выражения. Наш малозаметный, но всюду присутствующий Аким Ипатович никому не мешал…» (Шервинский С. В. Воспоминания // Декоративное искусство. Журнал художественной практики, теории и истории визуальной культуры. 1996. № 2–4. С. 15).

Пухлое Личное дело Кондратьева рисует образ человека практичного, так как по большей части состоит из разнообразных (и неизменно удовлетворяемых) просьб материально-бытового характера, как то: выделить дачу, поставить телефон в московской квартире, предоставить дополнительную комнату в 20 кв. аршин; освободить от взносов по подоходному налогу, выдать путевку на полуторамесячный отдых в Крыму и т. п. В 1923 году по его предложению при Академии организовывается типография. На протяжении нескольких лет он чрезвычайно активно работает в ГАХН, и не только в ней. В 1926 году – член-корреспондент ГАХН, член Общества крестьянских писателей, преподает в Московском городском народном университете имени А. Л. Шанявского и сотрудничает с московским центральным Театром водного транспорта.

Но вскоре одна за другой всплывают мутные истории о пропаже чужих рукописей, исчезновении казенных денег, непорядках в гахновской типографии. Венчает ученую карьеру Кондратьева «Выписка из Протокола заседания Комиссии по чистке аппарата ГАХН от 12 сентября 1930 г.». В ней говорится, что с 1898 по 1905 год Кондратьев работал литейщиком на Мытищинском литейном заводе, а в 1905–1906 годах – в типографии Калужского губернского земства, что позволило ему спустя годы, используя старые связи и новое служебное положение, «купить у своих знакомых типографию в Калуге и вместе с ней перевезти в Москву весь обслуживающий персонал, в том числе и своего брата, какового он поселил в здании Академии. <…> Не имея достаточной научной квалификации, являлся действительным членом ГАХН. Занимался рвачеством, получал добавочное вознаграждение по организуемым им выставкам (например, Венецианской), устраивал себе заграничные командировки» и пр. Кондратьева отчисляют из ГАХН как «лженаучного сотрудника», ему запрещено занимать самостоятельные административно-хозяйственные должности. Он покидает прежнюю квартиру, не сообщив администрации ГАХН нового адреса. Но осенью 1930 года, когда в результате чистки гахновских рядов от «старорежимной профессуры» прежняя Академия перестает существовать, Кондратьев возвращается в ряды обновленного учреждения (см.: Личное дело Кондратьева А. И. // Ф. 941. Оп. 10. Ед. хр. 143).

11

Проф. Коган П. Государственная Академия Художественных наук // Печать и революция. С. 295.

12

Цит. по: Коган П. С. О задачах Академии и ее журнала // Искусство. 1923. № 1. С. 6, 8.

13

Там же.

14

Протоколы № 1–17 заседаний Совета Научно-Художественной комиссии Государственного Художественного Комитета Наркомпроса по организации Российской Академии Художественных Наук за 1921 г. 16.VI.1921 – 30.VIII.1921. Протокол № 4 от 4 августа // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 4. Л. 7.

15

С. П. Стрекопытов (в статье: ГАХН как государственное научное учреждение // Вопросы искусствознания. 1997. XI (2/97). С. 8) ошибочно называет Н. К. Эфроса, но речь, конечно же, идет о Николае Ефимовиче Эфросе, первом руководителе Театральной секции.

16

В названиях московских особняков фамилии прежних владельцев уступали аббревиатурам, анонимность одерживала верх над «лицом», сообщая о наполнении старых зданий новым содержанием: сначала бывший Катковский лицей занимал Наркомпрос, чтобы затем уступить помещение РАХН. Усадьба Охотниковых переходила к гимназии Поливанова, за ее упразднением передавалась ГАХН, чтобы в результате быть захваченной Трудовой школой № 34. В первые послереволюционные годы язык резко менялся, и новообразованные аббревиатуры, понятные организаторам учреждений, для людей сторонних порой оставались загадочными. Что означало, что их и не принимали в расчет как возможных адресатов.

Ср. диалог героя автобиографических булгаковских «Записок на манжетах» с приятелем, беллетристом Ю. Слезкиным:

«Слезкин усмехнулся одной правой щекой. Подумал. <…> Подотдел искусств откроем. – Это… что такое? – Что? – Да вот… подудел? – Ах нет. Под-от-дел! – Под? —

Угу. – Почему под? – А это… Видишь ли <…> есть отнаробраз, или обнаробраз. От. Понимаешь? А у него подотдел. Под. Понимаешь?» (Булгаков М. А. Собр. соч. в 5 т. М.: Худ. лит., 1989–1990. Т. 1. С. 476).

Ослабевшему после болезни герою речи собеседника представляются продолжением тифозного бреда. Активно встраивающийся в новую действительность Слезкин, судя по передаче его рассказа, с легкостью усваивает элементы новояза. Автор же это языковое лексическое уродство отторгает.

17

Штаты, списки и анкеты на действительных членов, научных сотрудников и работников административно-технического персонала // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 51. Л. 9–11 об.

18

Напомню, что к 1919 году в России произошла ликвидация юридических факультетов, а в 1921‐м были закрыты и историко-филологические факультеты. См.: Тополянский В. Сквозняк из прошлого. Время и документы. Исследования. М.; СПб., 2006. С. 62–65. История вернулась в круг изучаемых дисциплин лишь в 1934 году.

19

Цит. по: Левченко Ян. Шум философии. Интеллектуальный фон петербургского формализма // Левченко Ян. Другая наука. Русские формалисты в поисках биографии. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2012. С. 57.

20

Марков П. А. Книга воспоминаний. М.: Искусство, 1983. С. 149.

21

Дочь философа Шпета в фильме Елены Якович. Полная версия воспоминаний Марины Густавовны Шпет. М.: АСТ, 2014. С. 114.

22

Лосев А. Ф. Платоновская академия во Флоренции // Лосев А. Ф. Эстетика Возрождения. М.: Мысль, 1982. С. 318.

23

Луначарский А. В. Первая всероссийская конференция заведующих подотделами искусств // Вестник работников искусств. 1921. № 4–5. С. 63. Спустя десятилетия М. Г. Шпет говорила: «ГАХН придумал Луначарский» (Дочь философа Шпета… С. 113).

24

Известный физик Николай Евгеньевич Успенский входил в Научную художественную комиссию, был заместителем В. В. Кандинского. С октября 1923 по конец января 1924 года заведовал отделом Экспериментальных исследований методом химии и физики и был заместителем заведующего Физико-психологического отделения. Прочел несколько докладов о взаимовлиянии естественных («позитивных») и гуманитарных наук («На границе искусства и науки», «Роль позитивных наук и искусства» и др.). Тезисы доклада «Роль позитивных наук при изучении общих путей художественного творчества», прения по докладу и заключительное слово докладчика опубл. в изд.: Искусство как язык – языки искусства. Государственная Академия художественных наук и эстетическая теория 1920‐х годов. М.: Новое литературное обозрение, 2017. Т. 2. С. 161–166.

25

Протоколы № 1–17 заседаний Совета Научно-Художественной комиссии Государственного Художественного Комитета Наркомпроса… Протокол № 4 от 4 августа 1921 г. // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 4. Л. 7.

26

Забегая по времени далеко вперед, не могу не привести яркий пример появления неожиданного термина в области математических свершений XX века. В работе современных западных ученых, Д. Чигера и Д. Громола, посвященной способу определения свойств некоторых математических объектов по их фрагментам, читаем: «Как и воображаемая душа человека, воображаемая душа воображаемого математического объекта обладает всеми качествами, присущими объекту в целом. <…> Эта теорема известна теперь как теорема о душе» (цит. по: Гессен М. Совершенная строгость. Григорий Перельман: гений и задача тысячелетия. М.: Астрель, 2011. С. 133).

27

Цит. по: Стахорский С. В. Театральные наблюдения П. А. Флоренского // Стахорский С. В. Искания русской театральной мысли. М.: Свободное издательство, 2007. С. 367.

28

Герман Макс (Herrmann Max, 1865–1942, концлагерь Терезин), немецкий историк и теоретик театра. Изучал филологию и историю в университетах Фрейбурга, Геттингена, Берлина. С 1891 года преподавал в университете Берлина. В 1923 году возглавил новосозданный Институт театроведения при Берлинском университете. М. Герман дал определение театра как «социальной игры», отметил роль публики как сотворца театрального зрелища и предложил формулу сущности профессии режиссера как «научно ориентированного пространственного искусства». Стенограмма его доклада «Über die Aufgaben eines theaterwissenschaftlichen Instituts», прочтенного 27 июня 1920 года, была опубликована в России лишь спустя полвека (Герман М. О задачах театроведческого института. 1920 // Наука о театре. Л.: ЛГИТМиК, 1975. С. 58–63).

29

Гвоздев А. А. Германская наука о театре: К методологии истории театра // Начала. Журнал истории литературы и истории общественности. 1922. № 2. С. 133–157.

30

См.: Herrmann M. Forschungen zur deutschen Theatergeschichte des Mittelalters und der Renaissance. Berlin, 1914.

Напомню, что центральное место в гвоздевском реферате работ М. Германа занял анализ актерского искусства как эволюции жеста. Герман противопоставляет натурализму актерских приемов, применявшихся в масленичных играх, сценическое искусство в драме высокого стиля, где «господствует определенная система телодвижений, стилизованный, условно-типический жест, без индивидуализации и без сопровождения мимикой. <…> Вскрытие и конкретное определение этой системы дается путем многосложного изучения жеста в различных областях художественного творчества данной и предшествующих эпох. <…> Это сравнительное изучение различными способами освещает жест средневекового театра и дает ясную картину развития актерского движения от ранней эпохи средневекового театра, с ее однообразными жестами, всецело еще связанными библейским текстом, – к натурализму, индивидуализации и патетичности жестикуляции, появляющейся в сценических зрелищах на исходе средних веков» (Гвоздев А. А. Германская наука о театре: К методологии истории театра // Гвоздев А. А. Из истории театра и драмы. Пб.: Academia, 1923. С. 15).

31

С существенной оговоркой: отсутствием живого историко-культурного контекста. Уязвимость метода Германа связана с тем, что театр – это не просто реконструкция расположения вещей, входов и выходов, материальных предметов в пространстве пусть даже и верно восстановленной сцены, а еще и определенные реакции публики, то есть эмоциональное и смысловое поле эпохи. Ср.: «Разработка понятия жизненной среды как духовно-эстетического континуума могла послужить хорошим методологическим уроком историкам театра, занимающимся восстановлением произведений сценического искусства прошлого», – пишет современный исследователь в связи с театральными воззрениями П. А. Флоренского (см.: Стахорский С. В. Цит. соч. С. 372).

32

«Лишь включение в университет обеспечит театроведению его самостоятельное значение» (Герман М. О задачах театроведческого института. 1920 г. // Наука о театре. Л., 1975. С. 60).

33

Гвоздев А. А. Германская наука о театре: К методологии истории театра // Гвоздев А. А. Из истории театра и драмы. Пб.: Academia, 1923. С. 8.

34

Там же.

35

Шпет Г. Г. К вопросу о постановке научной работы в области искусствоведения // Бюллетень ГАХН. М., 1926. № 4–5. С. 11.

36

В. Я. Пропп, открытия которого в области структуры волшебной сказки были оценены лишь спустя 30 лет (а работы Ю. Н. Тынянова и О. М. Фрейденберг – спустя 50 лет, А. А. Гвоздева – через 70, и перечень можно было бы продолжить), в 1966 году писал: «В области точных наук были сделаны огромные, ошеломляющие открытия. Эти открытия стали возможны благодаря применению новых точных и точнейших методов исследований и вычислений. Стремление к применению новых точных методов перекинулось и на гуманитарные науки. Появилась структуральная и математическая лингвистика. За лингвистикой последовали и другие дисциплины. Одна из них – теоретическая поэтика. Тут оказалось, что понимание искусства как некоей знаковой системы, прием формализации и моделирования, возможность применения математических вычислений уже предвосхищены в этой книге, хотя в то время, когда она создавалась, не было того круга понятий и той терминологии, которыми оперируют современные науки» (Пропп В. Я. Структурное и историческое изучение волшебной сказки // Пропп Владимир. Поэтика фольклора. М., 1998. С. 208–209. Цит. по изд.: Неизвестный Пропп. Древо жизни. Дневник старости. Переписка. СПб.: Алетейя, 2002. С. 11).

Пропп имел в виду открытия десятилетия 1940‐х годов в области структуры ядра, создание атомной бомбы и пр. В начале века ту же индуцирующую, в том числе и гуманитарные идеи, роль сыграла теория относительности Эйнштейна.

37

Грабарь Игорь Эммануилович (1871–1960), живописец и теоретик искусства, педагог. Европеец по рождению (родился в Будапеште), с восьми лет рос в России. Окончил лицей цесаревича Николая (1889) и юридический факультет Санкт-Петербургского университета. Затем последовало обучение в Академии художеств (в мастерской И. Я. Репина), а с 1896 года – занятия в школе Антона Ашбе в Мюнхене. Был деятельным сотрудником издательства И. Н. Кнебель «История русского искусства», в 1913–1925 годах занимал пост попечителя Третьяковской галереи, где произвел революцию в концепции расположения картин. Кажется, не прошел мимо ни одного крупного художественного события 1910‐х годов, будь то гастроли Дягилева в Париже либо выставки «Мира искусств». С 1921 года профессор МГУ. Основал Центральные реставрационные мастерские и стал (1918–1930) их руководителем. В 1944 году по его инициативе был создан Институт искусствознания в Москве, первым директором которого на протяжении четверти века он был.

38

Шпет Г. Г. Очерк развития русской философии // Шпет Г. Г. Сочинения. М.: Правда, 1989. С. 53.

39

Устав Российской Академии Художественных наук, сведения о структуре, списки членов Ученого Совета и научных сотрудников Академии // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 87. Л. 2–14 (печатная пагинация). М., 1924.

40

Устав Государственной Академии Художественных наук… // Там же. Л. 1–9.

41

Протокол № 5 заседания Ученого совета ГАХН от 3 февраля 1924 г. Устав Государственной комиссии (так! – В. Г.) Художественных наук, сведения о структуре, списки членов Ученого Совета и научных сотрудников Академии // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 28. Л. 5.

42

Штаты, списки и анкеты на действительных членов, научных сотрудников и работников административно-технического персонала // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 51. Л. 3.

43

Устав Российской Академии Художественных Наук… // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 87. Л. 4 (печатной пагинации).

44

Кондратьев А. И. Российская Академия Художественных Наук // Искусство. М., 1923. № 1. С. 410.

45

Рикельт Густав (1862–1946), немецкий актер театра и кино, режиссер. С 1914 по 1927 год – президент Общества деятелей немецкой сцены. Умер в нужде в стенах монастырской больницы. За предоставленные сведения моя искренняя благодарность В. Ф. Колязину.

46

Яннингс Теодор Фридрих Эмиль (1884–1950), немецкий актер и продюсер.

47

Манн Пауль Томас (1875–1955), немецкий писатель.

48

Келлерман Бернгардт (1879–1951), немецкий прозаик и поэт.

49

Протоколы, доклады, письма Общества друзей новой России, 1923. Протокол собрания ученых, художественных и общественных деятелей от 24 сентября 1923 г. о возобновлении зарубежных связей по культурному сотрудничеству и материалы к нему // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 25. Л. 7.

50

Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 87. Л. 1–9.

51

Там же. Л. 1.

52

Там же. Л. 2–3.

53

Стрекопытов С. ГАХН как государственное научное учреждение // Вопросы искусствознания. Журнал по истории и теории искусств. XI. (2/97). С. 9.

54

Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 87. Л. 4.

55

Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 51. Л. 1–3.

56

Протоколы № 1–18 заседаний Президиума Теасекции РАХН. 16 апреля – 25 сентября 1923 г. // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 22. Л. 20; либо: Протоколы № 1–16 заседаний Президиума РАХН и материалы к ним. 9 сентября 1924 – 11 июня 1925 г. // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 40. Л. 28.

Денежная реформа осени 1922 года, призванная вернуть стабильность финансовой системе страны, вызвала к жизни новую единицу – червонец. Обеспеченный золотом и реальными товарами, к 1924 году червонец вытеснил обесценившиеся «совзнаки». Его эквивалент в рублях менялся: с конца 1922 по конец 1923 года курс червонца рос, затем, будто заразившись инфляцией, стал падать. На 1 января 1923 года курс червонца был равен 10 рублям 4 копейкам, 1 января 1924 – уже 5 рублям 92 копейкам, 1 января 1925 – 5 рублям 81 копейке. В 1922 году средняя зарплата рабочего составляла до 30 рублей по золотому курсу. Чуть позже (1927) цены на продукты были таковы: белый хлеб – 20 копеек за килограмм, топленое масло – 1 рубль 50 копеек, сахар – 79 копеек, селедка – 37 копеек.

Это значит, что зарплата в три червонца не обеспечивала жизнь и людям требовалось совмещать несколько мест службы.

57

Материалы по зарубежным связям <Академии> 5 мая – 31 июля 1924 г. // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 55а. Л. 17.

58

Бачелис И. «Бессмертные» от мертвых идей. Академия Художественных наук в плену у реакционеров. Требуем вмешательства пролетарской общественности // Комсомольская правда. 1929. 20 февраля (№ 42). С. 2.

59

Месячные отчеты отделений и секций <Академии> за 1923/1924 г. // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 30. Л. 26–26 об.

60

Сведения о книжных собраниях Долгоруковых и Кампанари (в имении Урусово кн. Волконских Тульской губ.) не отысканы.

61

Кондратьев А. И. Российская Академия Художественных Наук // Искусство. 1923. № 1. С. 445.

62

Акт передаточной записи Книжного фонда, датированный 3 мая 1923 года, сообщает, что, помимо собственно книжного собрания, насчитывающего около 120 000 книг, альбомов, журналов и брошюр, во владение РАХН переходят и помещения, где впредь эти книги будут обитать: пять жилых особняков по Новинскому бульвару (к ним присоединяются еще и четыре гаража). Здесь же перечень предметов меблировки, среди которых конторки и бюро, стеллажи и непременные для библиотек стремянки и лестницы. Вместе с простыми крашеными полками и стенными шкафами с отломанными дверцами в помещения Академии переезжают книжные шкафы палисандрового дерева и белый раздвижной стол Александровской эпохи, книжный шкаф красного дерева с золотыми полосками и шкаф в три дверцы Павловской эпохи, две люстры, несколько бра, кресла с диваном – вещи, помнящие прежнюю жизнь и старых хозяев (ранее все они состояли на учете Музейного отдела Книжного фонда). См.: Материалы по ликвидации Книжного фонда. Окт. 1922 – июнь 1923 // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 12. Л. 7, 8–8 об.; либо: Материалы по ликвидации Книжного фонда Наркомпроса РСФСР и передаче его в ведение РАХН // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 13.

63

Месячные отчеты отделений и секций // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 30. Л. 122–122 об.

64

Там же. Л. 247.

65

Так, Л. П. Гроссман обитал в служебном помещении Редкома (Редакционного комитета), и многие месяцы продолжалась вялотекущая тяжба ученого с администрацией по поводу серьезных бытовых неудобств и необходимого ремонта (возведения общей стены, избавления от сырости и пр.). В конце концов в его «темной и сырой» комнате в январе 1927 года устанавливают печь. (См.: Протоколы заседаний Президиума Государственной Академии Художественных наук. 5 октября 1926 – 26 сентября 1927 г. // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 80. Л. 406 об.)

66

Протоколы № 1–8 заседаний Президиума Театральной секции за 1925–1926 гг. 8 февраля 1926 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 12. Л. 19.

67

Протоколы заседаний Президиума ГАХН за 1926–1927 гг. 5 октября 1926 – 26 сентября 1927 г. // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 80. Л. 135.

68

Материалы по зарубежным связям <Академии> 5 мая – 31 июля 1924 г. // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 55а. Л. 75.

69

Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 80. Л. 92.

70

Среди пожелтевших архивных листов, донесших до нас размышления искусствоведов и философов, споры о высоких материях, сохранилось заявление профессора Б. И. Ярхо, пораженного дерзкой кражей его заграничного пальто и шляпы во время заседания: «В субботу, 10 мая 1924 г., я явился на заседание Театральной секции в 5 часов дня и повесил свое пальто и шляпу на вешалку у входа в Красный кабинет. Покидая заседание в 8 1/2, я обнаружил, что и пальто, и шляпа исчезли» (Протоколы № 19–76 заседаний Президиума РАХН за 1923/1924 г. и материалы к ним. 12 октября 1923 – 30 сентября 1924 // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 24). Можно быть уверенным, что для франтоватого, сохранившего привычку переодеваться к обеду Бориса Исааковича это стало не только бытовой, но серьезной неприятностью морального плана. Кража в стенах Академии нарушала общепринятые устои.

71

Горнунг Лев Владимирович (1902–1993), поэт, переводчик, секретарь поэтического объединения «Кифара» (конец 1923 года – 1929 год). В 1925–1930 годах – сотрудник ГАХН, секретарь созданного при ГАХН Комитета Выставки революционного искусства Запада (1925–1926) и одноименного Кабинета Академии.

72

Цит. по: Чудакова М. О. Жизнеописание Михаила Булгакова. М.: Книга, 1988. С. 331.

73

См.: Заявки театральных коллективов на аренду помещения Большого зала ГАХН для концертов // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 22. Л. 19, 29, 30.

74

«Синяя блуза» – советский агитационный эстрадный театральный коллектив, существовал с начала 1920‐х до 1933 года (название прижилось по одежде артистов и было связано с принятой ими униформой: синими (голубыми) блузами и темными юбками или брюками). Требующие минимальной подготовки злободневные эстрадные номера, сатирические диалоги и репризы составляли выступление синеблузников. Марков писал, что в их репертуар входили «целые сценки, порою – попытки современной оперетты и водевиля. Приобретя черты советской эстрады, „Синяя блуза“ не утратила связи с театром, но деформировала его приемы…» (Марков П. А. Театр. 1917–1927 // Марков П. А. О театре. В 4 т. Т. 3. Дневник театрального критика. М.: Искусство, 1976. С. 439).

75

Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 80. Л. 495.

76

Шмыгов Федор Георгиевич (1899–1938). Расстрелян.

77

Пресловутая эксплуатация помещений приносила не только дивиденды, но порой и неприятные хлопоты. Так, в сентябре 1926 года в Правление ГАХН приходит письмо с жалобами на соседа от некоего Владимирова, живущего в одной из квартир, которую ГАХН сдает в аренду: «Гр. Е. С. Левин, захватив в свое единоличное пользование комнату, в которой раньше помещались прислуги, его и моя, заставил тем самым мою прислугу большую часть времени проводить в темной комнате. Несмотря на это, он и эту комнату фактически захватил, т. к. продолжает в ней купаться и стирать, при этом пользуется принадлежащей исключительно мне плитой». Правление присылает комиссию во главе с Б. В. Шапошниковым, которая неожиданно решает сложенную Владимировым на свои средства плиту считать собственностью Академии. Ошеломленный несправедливостью Владимиров, во-первых, подает в суд на Академию (и уведомление об этом незамедлительно поступает к юрисконсульту Родионову), а во-вторых, просит установить за его счет перегородку, прилагая чертеж, душераздирающее описание которого начинается пояснением: «В уборную пробивается вторая дверь…» (Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 80. Л. 563, 567).

78

Там же. Л. 70–70 об.

79

Там же. Протокол № 230 от 20 сентября 1927 г. Л. 11.

80

Хайченко Г. А. Основные этапы развития советского театроведения (1917–1941) // История советского театроведения. Очерки. 1917–1941. М.: Наука, 1981. С. 59.

81

Стрекопытов С. ГАХН как государственное научное учреждение // Вопросы искусствознания. С. 10.

82

Кондратьев А. И. Российская Академия Художественных Наук // Искусство. 1923. № 1. С. 426.

83

Штаты, списки и анкеты на действительных членов, научных сотрудников и работников административно-технического персонала // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 51. Л. 9–11.

84

Распоряжения по Академии Художественных Наук о зачислении на работу. 1.VIII.21–15.VII.22 // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 42, 49.

85

Лезина Е. ВЧК и ее преемники: методы террора и практики дискриминации. К 100-летию основания советской тайной полиции // Вестник общественного мнения. М., 2017. № 3–4 (125). С. 105.

86

Протоколы заседаний Президиума РАХН. 16.IV–25.IX.1923 г. // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 22. Л. 11.

87

Гливенко Иван Иванович (1868–1931), историк всеобщей литературы, переводчик. Сын земского фельдшера из Лебедяни (Харьковская губерния). Окончил романо-германское отделение Петербургского университета (изучал испанский и итальянский языки). Неоднократно бывал в Италии и Франции, где занимался научной работой. «Филолог, профессор дореволюционной формации, не имевший до работы в Наркомпросе опыта партийного руководства и более известный как член и один из организаторов в 1922 году Русского психоаналитического общества» (Кумпан К. А. Институт истории искусств на рубеже 1920–1930‐х гг. // Конец институций культуры двадцатых годов в Ленинграде. По архивным материалам / Сост. М. Э. Маликова. М.: Новое литературное обозрение, 2014. С. 12). С 1921 до середины 1923 года – заведующий Главнаукой. С 1921 года – член Правления ГАХН, с 1 февраля 1922 года – заведующий Научно-показательным отделом Теасекции. В 1928 году вышел за штат ГАХН по возрасту (Ф. 941. Оп. 10. Ед. хр. 143).

88

Прыгунов Михаил Данилович (1889–1934), театральный критик, театровед, педагог. Автор работ по истории русского театра. В своем «Curriculum Vitae Ученого хранителя Государственного Театрального им. Алексея Бахрушина Музея» от 7 июня 1924 года, сотрудник ГАХН еще пользуется прежним написанием слов, с ятями и окончаниями, что свидетельствует о приверженности автора консервативным правилам.

Сын театрального машиниста, он родился в Казани, где окончил полный курс наук Славяно-русского отделения историко-филологического факультета Казанского университета и прослушал шесть семестров юридического факультета. Готовился к профессорскому званию по кафедре истории русской литературы, но историко-филологический факультет был закрыт, и диссертация защищена не была. В 1920 году преподавал литературу в Казанском высшем институте, одновременно читал лекции по истории театра. С 11 марта 1924 года – Ученый хранитель Бахрушинского музея. 24 июня 1924 года избран научным сотрудником ГАХН, а спустя год, 4 июня 1925 года, стал действительным членом Теасекции ГАХН (Личное дело Прыгунова М. Д. // Ф. 941. Оп. 10. Ед. хр. 505).

89

Волькенштейн Владимир Михайлович (1883–1974), драматург, теоретик драмы. Учился в Петербургском, затем – в Гейдельбергском университете. С 1911 по 1921 год – в Художественном театре. С возникновения Первой студии входил в ее литературную комиссию. Пьеса Волькенштейна «Калики перехожие» была поставлена Первой студией (реж. Р. В. Болеславский, 1914). В 1922 году вышла его монография «Станиславский» (М.: Шиповник), в 1931 году – «Опыт современной эстетики» (М.; Л.: Academia).

90

Протоколы № 1–16 заседаний Президиума Театральной секции РАХН (ГАХН) и материалы к ним. 9 сентября 1924 – 11 июня 1925 // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 40. Л. 2.

91

Гревс Иван Михайлович (1860–1941), историк, специалист по Средневековью и Римской империи, профессор Санкт-Петербургского университета, выдающийся педагог. Известный историк и философ Г. П. Федотов говорил о нем как о «замечательном воспитателе, который с редкой объективностью взращивал самые противоположные дарования». Гревс был теоретиком и проводником экскурсионного метода в преподавании истории (см.: Память. Исторический сборник. Выпуск 4. М., 1979; Париж, 1981. С. 120). Доклад был прочтен 18 января 1927 года.

92

Соболев Юрий Васильевич (1887–1940), театральный критик, литературовед и театровед.

93

Месячные отчеты отделений и секций Академии за 1923/1924 гг. // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 30. Л. 48. За один лишь ноябрь 1923 года прочитано семь докладов.

94

Содержание доклада С. Д. Кржижановского стало известным из публикации: Перельмутер В. Попытка реконструкции доклада Сигизмунда Кржижановского «Актер как разновидность человека», прочитанного на заседании Театральной секции ГАХН 20 декабря 1923 г. (по материалам архива С. Д. Кржижановского) // Вопросы искусствознания. М.: ГИИ, 1997. XI (2/1997). С. 69–74.

95

Шпет Г. Театр как искусство // Мастерство театра. Временник Камерного театра. РТО. 1922. Декабрь. № 1. С. 31, 37. Републиковано в изд.: Из истории советской науки о театре. 20‐е годы / Сост., ред., коммент. и биографич. очерки – С. В. Стахорский. М., 1988. С. 32–52.

96

Шпет Г. Г. Театр как искусство // Из истории советской науки о театре. С. 32.

97

Шпет Г. Г. Дифференциация постановки театрального представления // Культура театра. 1921. № 7/8. С. 31–33. Републиковано С. В. Стахорским: Современная драматургия. М.: Искусство, 1991. № 5. С. 202–204.

98

Филиппов В. А. Пять Фамусовых // Сб.: 100 лет Малому театру. 1824–1924. М.: РТО, 1924. С. 59–86.

99

Хайченко Г. А. Указ. соч. С. 44.

100

Шапошникова Н. Пречистенский круг (Михаил Булгаков и Государственная Академия Художественных наук. 1921–1930) // Михаил Булгаков: «…Этот мир мой…» СПб., 1993. С. 112–113.

В архиве ГАХН сохранился удивительный документ: письмо Ефросиньи Кольяновой, проживавшей в селе Борщевка Калужской губернии Пролетарской волости и интересовавшейся, «какое нужно образование для поступления в Художественную Академию». Каким образом о существовании московской Академии стало известно любознательной Ефросинье из села Борщевка, не совсем понятно. (Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 55а. Л. 56.)

101

Мориц Владимир Эмильевич (1890–1972), искусствовед, поэт и переводчик, один из обитателей старой Пречистенки, приятель М. А. Булгакова, запечатленный в повести «Собачье сердце» мимолетным, но оттого не менее ярким упоминанием щеголя и сердцееда, имевший честь (и основания) стать руководителем Методологической подсекции и одним из первых докладчиков Теасекции ГАХН. В ноябре 1916 года Мориц окончил историко-филологический факультет Московского университета, учился еще и в Практической академии коммерческих наук, чему были веские причины: «В. Э. Мориц происходил из семьи фабрикантов Якунчиковых. Его мать, Зинаида Васильевна, урожденная Якунчикова, с раннего возраста развивала в сыне деловые качества, он еще юношей стал у нее управляющим делами, потом на все это плюнул и поступил на филологический факультет Московского университета» (Воспоминания еще одного пречистенца, С. В. Шервинского, цит. по: Чудакова М. О. Жизнеописание Михаила Булгакова. С. 312).

Семейное воспитание, образование, хорошие манеры, знание языков – все это давало некий социальный капитал будущим лишенцам: помогало выживать редакторство, преподавание, переводы. В. Э. Мориц переводил Шекспира совместно с М. А. Кузминым, писал прозу совместно с С. С. Заяицким, преподавал в школе Большого театра.

В (стандартной) карточке-формуляре Мориц сообщал: в ГАХН служит с 10 октября 1921 года. «За границей бывал много раз. Языки: французский, немецкий, хуже – английский. Знаю итальянский и польский».

Сотрудничал с «Московским Меркурием», печатался в «Культуре театра».

На вопрос: какую работу считаете наиболее подходящей для себя, отвечал: «Научно-профессиональную и административную, требующую специальных знаний».

Специальность: история и теория театра и литературы.

Совместительство: «Помимо РАХН служу в школе Большого театра (93 руб. 40 коп.)».

«На иждивении 2 человека» (по-видимому, мать и маленькая дочь. – В. Г.).

В Академии он сотрудник 16-го разряда – действительный член. В 1926 году Мориц – ученый секретарь Декоративной секции (со ставкой 94 рубля 40 копеек), в октябре 1928 года ставка повышена до 150 рублей в месяц.

В ГАХН читал доклады в рамках всех трех отделений, но, судя по сохранившимся документам, основным его занятием было устройство выставок Академии за рубежом и в связи с этим – налаживание контактов с иностранными специалистами и дипломатами (Личное дело Морица В. Э. 1921–1930 // Ф. 941. Оп. 10. Ед. хр. 413).

29 октября 1929 года выписка из протокола № 336 заседания Президиума ГАХН сообщает о решении «освободить Морица В. Э. от обязанностей члена Президиума ГАХН» (Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 138. Л. 25). Чуть позже был выведен из штата сотрудников ГАХН и арестован.

После ареста Морица в 1930 году руководство Академии и, конечно, Теасекции хлопотало за коллегу и друга. Об этом свидетельствует еще один документ: «Трудовой список В. Э. Морица», который «получился из канцелярии ГАХН 3 мая 1930 г.». Рассказ сотрудника о своей работе, ведущийся от первого лица, заканчивается несколькими существенными дополнениями, по всей видимости внесенными кем-то другим.

«Отчет В. Э. Морица.

С ноября 1924 по июнь 1926 вел работу в качестве заместителя Генерального Комиссара Отдела СССР Международной выставки Художественной промышл[енности] в Париже, организация какового отдела была возложена на ГАХН. Был командирован в Париж, где с марта 1925 по январь 1926 руководил Отделом СССР. По возвращении из Парижа был назначен заместителем председателя Комитета выставки Революционного искусства Запада, организовывавшейся Академией (выставка была открыта в июне 1926 г.). С осени 1926 г. по декабрь 1927 г. состоял заместителем Генерального Комиссара Отдела СССР международной выставки Художественной промышленности в Монце – Милане. Во время пребывания в Италии читал доклад „Советский театр за десять лет“. В апреле того же года был командирован из Италии делегатом СССР на 2-й Международный конгресс декоративного искусства и художественной промышленности в г. Лилль, где делал доклад о нашем художественном образовании. Осенью 1927 г. был назначен членом комитета Отдела СССР XVI-й Международной выставки искусств в Венеции. Весной 1928 г. командирован в Венецию для организации Отдела СССР, затем в Париж.

В ГАХН в основном вел работу в Театральной секции, с 1926 г. был избран ученым секретарем организованной тогда секции Декоративного искусства, преобразованной затем в Комитет производственного искусства.

С 1928 г. состоит членом Президиума ГАХН.

За последние три года прочитаны доклады: „Проблемы смены стиля…“, „Вопросы стиля…“

Вне ГАХН – заведующий Музеем Большого театра и заведующий учебной частью Школы при этом театре.

С 1925 г. – член Научно-художественной секции ГУСа, а с 1921 г. до ликвидации секции (осень 1928 г.) – ее ученый секретарь.

Статьи, переводы (немецкий и французский…)

В 1928 году выступил на Теасекции с докладом: „Уроки международных выставок“ (Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 22. Л. 198–199. Тезисы). В конце года (21 декабря) был избран членом Президиума ГАХН» (Ф. 941. Оп. 10. Ед. хр. 413. Л. 26–26 об.).

После ссылки В. Э. Мориц вернулся в Москву, преподавал актерское искусство в ГИТИСе.

102

См.: Кондратьев А. И. Российская Академия Художественных Наук // Искусство. 1923. № 1. С. 425; см. также: ГАХН. Отчет. 1921–1925. М., 1926. С. 33–34.

103

Бине Альфред (Бинетти, 1857–1911), французский психолог. В середине 1890‐х годов обратился к девяти известным актерам, чтобы проверить на их опыте суждения Дидро в «Парадоксе об актере». Бине работал над теорией мышления, стоял у истоков создания тестов как экспериментального метода изучения интеллекта ребенка, в будущем приведшего к появлению знаменитого IQ. См. об этом: Смолярова Т. «Парадокс». Текст в контексте // Новое литературное обозрение. 2015. № 136. С. 193–210.

104

Планы работы отделений и секций ГАХН на 1923/1924 гг. // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 29. Л. 15–15 об.

105

В эти годы М. Герман, восстанавливая спектакль «Трагедия о роговом Зигфриде» Ганса Закса, сыгранный нюрнбергскими мейстерзингерами 14 сентября 1557 года в церкви Св. Марты, создавал научные методы реконструкции ушедших спектаклей.

106

Вероятно, имеются в виду книги, выпущенные к юбилею драматурга: «Творчество А. Н. Островского» / Под ред. С. К. Шамбинаго. М.; Пг.: Госиздат, 1923; Мендельсон Н. М. А. Н. Островский в воспоминаниях современников и его письмах. М., 1923 / Под ред. Н. Л. Бродского, А. Е. Грузинского и др.

107

Петров Федор Николаевич (1876–1973), революционер, общественный деятель. В 1923–1927 годах – председатель Главнауки. «Старый большевик Ф. Н. Петров, медик по образованию, закончивший университет до революции (в 1902 году) и начавший карьеру партийного чиновника как министр здравоохранения Дальневосточной республики (в 1920 г.). Судя по сохранившимся документам, был осторожен, но по мере возможностей старался удовлетворять материальные нужды Института; и именно он при поддержке первого наркома просвещения предотвратил поползновение ликвидировать Институт еще в середине 1920‐х годов» (речь идет о ленинградском Институте истории искусств. – В. Г.). Цит. по: Купман К. А. Указ. соч. С. 12.

108

См.: Протокол № 24 заседания Президиума РАХН от 3 ноября 1923 г. // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 24. Л. 312.

109

Карпов П. И. Сон как метод исследования взаимоотношений сознания и подсознания. Протоколы № 1–37 заседаний Физико-психологического отделения за 1923–1924 гг. и материалы к ним. 21 февраля 1924 г. // Ф. 941. Оп. 12. Ед. хр. 3. Л. 46.

110

Райнов Тимофей Иванович (1888–1958), теоретик и историк науки. Текст доклада не отыскан. Прения по докладу 19 февраля 1924 года см. в документе: Протоколы заседаний Комиссии по изучению проблем времени Философского отделения. Протокол № 2 // Ф. 941. Оп. 14. Ед. хр. 8. Л. 1–3. Прения опубл. в изд.: Искусство как язык – языки искусства. Государственная Академия художественных наук и эстетическая теория 1920‐х годов. В 2 т. Т. 2. С. 402–404.

111

Язвицкий Валерий Иоильевич (1883–1957), поэт и драматург, действительный член РАХН (ГАХН). С 1 июня 1921 года – ученый секретарь Кинокомиссии.

112

Язвицкий В. И. Немой и словесный язык театрального представления. Тезисы. Протоколы № 1–37 заседаний Физико-психологического отделения за 1923–1924 гг. и материалы к ним // Ф. 941. Оп. 12. Ед. хр. 3. Л. 51.

113

Там же.

114

Прения по докладу В. И. Язвицкого // Ф. 941. Оп. 12. Ед. хр. 3. Л. 48, 48 об., 49; либо: Ф. 941. Оп. 12. Ед. хр. 6. Л. 13–13 об.

115

Протокол № 1 // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 40. Л. 1–2.

116

Протоколы № 1–18 заседаний подсекции Истории театра и материалы к ним. 20 сент. 1924 – 30 мая 1925. 20 сентября // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 7. Л. 2–2 об.

117

Филиппов В. А. Проблемы реконструкции спектакля. Тезисы // Там же. Л. 3–3а.

118

Потанчиков Федор Семенович (1800 (1801?) – 1871), с 1824 года в труппе Малого театра. С первого представления «Ревизора» (1836) исполнял роль почтмейстера Шпекина. Воспоминания об актере см.: Садовский М. П. Ф. С. Потанчиков. Воспоминания об актере прежнего времени // Артист. 1889. № 3. С. 35–47.

119

Прения по докладу В. А. Филиппова // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 7. Л. 3а.

120

Данилов С. С. «Ревизор» на сцене. Харьков, 1933.

121

Подлинные протоколы пленарных заседаний Теасекции (организационные и научные) и материалы к ним. 11 сентября 1924 – 4 июня 1925 // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 4. Л. 2.

122

Там же.

123

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 4. Л. 6–39.

124

Там же. Л. 2. Много позже Марков писал о роли Н. Е. Эфроса в ТЕО: «Молодежь <…> мыслила исключительно в планетарных масштабах, а он сводил наши мечты к реальной действительности и предпочитал театральную энциклопедию манифестам об „университете университетов“ <…> Он был необходим ТЕО, как воздух. Он возвращал теоретическую мысль на твердую почву и, не преграждая дорог свободе теоретических изысканий, вводил их в научные рамки» (Марков П. А. Книга воспоминаний. М.: Искусство, 1983. С. 151).

125

Протокол № 1 // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 40. Л. 8 об.

126

Марков П. А. Художественная тактика современного театра. Протоколы № 1–4 заседаний подсекции Современного театра и репертуара и материалы к ним. 16 октября 1924 – 25 мая 1925. Протокол № 2 // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 11. Тезисы – л. 2–2 об. Прения – л. 4.

127

Там же. Тезисы – л. 2–2 об.

128

Прения по докладу П. А. Маркова. Протокол № 2 от 23 октября 1924 г. // Там же. Л. 11.

129

Печать и революция. 1924. № 5. С. 150–158. Републ.: Марков П. А. Накануне сезона // Марков П. А. О театре. Соч. в 4 т. Т. 3. Дневник театрального критика. М.: Искусство, 1976. С. 179, 171. Черновая машинопись статьи с интенсивной авторской правкой, а также печатный ее текст сохранены в архиве Теасекции (Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 11. Л. 10–17).

130

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 4. Л. 2.

131

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 11. Л. 42–51.

132

Марков П. А. Игорь Ильинский // Марков П. А. О театре. Соч. в 4 т. Т. 2. Театральные портреты. 1974. С. 319–330.

133

Варламов Константин Александрович (1848–1915), выдающийся комический артист императорских театров.

134

Живокини Василий Игнатьевич (1805 (7?) – 1874), наст. фам. Джиованнио Ламмона, сын итальянца и русской актрисы, знаменитый комик-буфф Малого театра, исполнитель пьес Островского.

135

Протоколы заседаний подсекции Актера и материалы к ним. 20 окт. 1924 – 9 февр. 1925. 20 октября 1924 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 8. Л. 2.

136

Филиппов В. А. Типы сценических дарований актеров Малого театра // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 4. Л. 61–66.

137

Прения. Там же. Л. 66–77.

138

Планы, отчеты и сведения о работе секций за 1924–1928 гг. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 3. Л. 259.

139

Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 40. Л. 8. Заяицкий Сергей Сергеевич (псевд. Пьер Дюамель; 1893–1930), поэт, писатель, драматург, переводчик. Умер от костного туберкулеза.

140

Протокол пленарного заседания Теасекции РАХН // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 4. Л. 79. Прения – л. 80–80 об. Позднее были прочитаны доклады: Кашин Н. И. Итальянская опера в Москве в 1821–1826 гг. (9 апреля 1925 г. // Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 2. Л. 121); Яковлев В. В. Исторические основания реформы русской оперной сцены (12 июня 1926 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 15. Л. 47, 49); Беляев В. М. Режиссерский вопрос в опере (15 ноября 1927 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 3. Л. 193); Вильковер Е. Б. Оперные формы и их историческая обусловленность (11 апреля 1928 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 3. Л. 172–172 об.) и др. Добавлю, что к этому времени в составе Теасекции была выделена специальная группа изучения Оперного театра.

141

Яковлев Василий Васильевич (1880–1957), театровед, музыковед. В 1922–1923 годах – заведующий музейной частью МХТ, с 1922 года – действительный член РАХН, в 1926–1929 годах – заведующий Научно-показательной частью ГАХН.

142

Оперу Глюка «Орфей и Эвридика» Вс. Э. Мейерхольд (в содружестве с дирижером Э. Направником, балетмейстером М. М. Фокиным и художником А. Я. Головиным) поставил на сцене Мариинского театра (1911). Хотя состоялось всего девять представлений, спектакль оставил важный след в истории оперной режиссуры. Режиссер, следуя монтажному принципу, разводил сценические пространства Античности и XVIII века с позиций нарождающегося авангарда. См. о спектакле: Хмелева Н. Райское виденье // Наше наследие. 2003. № 66.

143

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 4. Л. 81–82.

144

Протокол № 8 от 13 ноября 1924 г. // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 40. Л. 21.

145

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 4. Л. 85.

146

Протоколы заседаний подсекции Актера и материалы к ним. 20 октября 1924 – 9 февраля 1925 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 8. Л. 27.

147

Там же. Л. 35.

148

Протокол № 9 // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 40. Л. 25.

149

Протокол № 3 заседания подсекции Современного театра и репертуара совместно с Отделом изучения Революционного искусства // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 11. Л. 14, 14 об., 15, 15 об.

150

Покровский Михаил Николаевич (1868–1932), лидер советской исторической школы 1920‐х годов. Автор книг: «Русская история в самом сжатом очерке» (1920), «Очерк истории русской культуры (1914–1918) и др. Предложенная им в русле марксистской концепции общая периодизация общественно-экономических формаций сводилась к поступательной череде пяти «стадий»: первобытный коммунизм, феодализм, ремесленное хозяйство, торговый капитализм, промышленный капитализм. Был автором многих неоднозначных организационных начинаний: уничтожил дипломы и ученые степени, ввел систему конкурсных замещений ученых должностей и выборность профессуры. В 1929–1930 годах стал инициатором «академического дела» и чистки в Академии наук. В 1936 году, когда историка уже четыре года не было в живых, начался разгром «школы Покровского».

151

Прения по докладу Н. Д. Волкова. Протокол № 3 заседания подсекции Современного театра и репертуара совместно с Отделом изучения Революционного искусства. Протоколы № 1–4 заседаний подсекции Современного театра… // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 11. Л. 16–16 об.

152

Там же. Протокол № 4. Л. 20.

153

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 4. Л. 86–87.

154

«Гамлет» У. Шекспира. Премьера 20 ноября 1924 г. Режиссеры: В. С. Смышляев, В. Н. Татаринов, А. И. Чебан.

155

«Лизистрата» – комедия Аристофана, имевшая большой успех в постановке Вл. И. Немировича-Данченко в Музыкальной студии МХАТ (1923).

156

Марков П. А. Книга воспоминаний. С. 155.

157

Марков П. А. «Лизистрата». Музыкальная студия МХАТ // Марков П. А. О театре. Т. 3. С. 131–134.

158

Протокол пленарного заседания Театральной секции РАХН (по подсекции Современного репертуара и театра) 22 декабря 1924 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 4. Л. 89, 89 об., 90; либо: Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 40.

159

Выписка из Протокола № 5 заседания Редакционного комитета РАХН 18 декабря 1924 г. // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 40. Л. 34.

160

Планы, отчеты и сведения о работе Теасекции за 1924–28 гг. Июнь 1925 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 3. Л. 235. (На деле в данной единице хранения присутствуют записи и 1921 года, и 1930-го.)

161

«Оставленная Дидона» – драма на музыке итальянского композитора и дирижера Бальтассаре Галуппи (1706–1785). Первое представление состоялось в Петербурге в феврале 1766 года.

162

А. Н. Островский работал над переводом и переделкой французской пьесы трех авторов (Ф. Арвера, Баяра и P. Фуше) – «En Attendant» – «Пока» в 1872 году.

163

Згуро Владимир Васильевич (1903–1927), молодой сотрудник ГАХН, окончивший Московский археологический институт, занимался историей архитектуры послепетровского времени. 17 сентября 1927 года погиб в Крыму.

164

Бочаров Михаил Ильич (1831–1895), театральный декоратор и живописец, в Императорских театрах с 1864 года.

165

Тезисы докладов, прочитанных на секциях сотрудниками. 12 января 1925 – 15 июня 1925 г. // Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 2. Л. 8. «Отжившее время» (или «Отжитое время»), спектакль Театра им. В. Ф. Комиссаржевской (на основе двух первых частей трилогии А. В. Сухово-Кобылина – «Свадьба Кречинского» и «Дело»). Премьера прошла в декабре 1924 года.

166

Михайловский Владимир Александрович (1862–1920), историк театра, педагог, с 1888 года – помощник инспектора Московского театрального училища, с 1913 года – старший хранитель Литературно-театрального музея им. А. А. Бахрушина.

167

Шамбинаго Сергей Константинович (1871–1948), исследователь древнерусской литературы, фольклорист, историк театра, профессор МГУ. Среди его работ: «Театр времени Петра II и Анны Иоанновны» // История русского театра. М., 1914. Т. 1.

168

Гвоздев Алексей Александрович (1887–1939), теоретик и историк театра, театровед, критик. Один из основателей «формального метода» в театроведении. Принимал участие в работе Теасекции ГАХН и осенью 1926 года был утвержден в качестве ее члена-корреспондента (см.: Заседание Ученого совета ГАХН от 29 октября 1926 г. // Ф. 941. Оп. 10. Ед. хр. 130. Л. 1; а также: Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 3. Л. 259).

169

Гвоздев А. А. О смене театральных систем // О театре. Academia. 1926.

170

Запомним эту реплику И. А. Новикова. Подробнее о крестьянском театре, его возможном потенциале и реальной судьбе см. далее, в главе 6 и Текстах к этой главе.

171

Прения по докладу Гвоздева А. А. «О смене театральных систем». Протоколы № 1–18 заседаний подсекции Истории театра и материалы к ним. 20 сент. 1924 – 30 мая 1925. Протокол № 13 от 3 февраля 1925 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 7. Л. 34–34 об.

172

Смолин Дмитрий Петрович (1891–1955), драматург, режиссер. Участник гражданской войны в Крыму (был замнаркома просвещения Крыма). Автор пьес на современную тематику («Товарищ Хлестаков» и др.). Вместе со студентом ВХУТЕМАСа Д. Н. Чечулиным в 1926 году разрабатывал концепцию полностью механизированного «нового театра», главной особенностью которого предполагалась вместимость от 3000 до 50 000 зрителей. В 1931 году – консультант строительства Дворца Советов в Москве.

173

Чечулин Дмитрий Николаевич (1901–1981), советский архитектор.

174

Об этих течениях в советской архитектуре подробнее см.: Журавлев А. Дмитрий Чечулин. М., 1985. С. 14.

175

Протоколы № 1–14 заседаний подсекции Современного театра и репертуара и материалы к ним. 16 октября 1924 – 25 мая 1925 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 11. Л. 20.

176

Марков П. А. Сулержицкий (период 1-й Студии) // Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 2. Л. 29.

177

Марков П. А. Книга воспоминаний. С. 77–78.

178

Прения по докладу П. А. Маркова. Протокол № 6 от 12 февраля 1925 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 11. Л. 28–28 об.

179

Чулков Г. Комиссаржевская. Программа речи. Выступление на Пленуме Теасекции 23 февраля // Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 2. Л. 48.

180

Пиксанов Н. К. Об идеологии «Горя от ума». Доклад, прочитанный на заседании Литературной секции РАХН // Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 2. Л. 89.

181

Гершензон Михаил Осипович (1869, Кишинев – 19 февраля 1925, Москва), историк литературы и общественной мысли, философ, литературовед, публицист. Инициатор сборника «Вехи» (1909). Выступал за четкое отделение изучения истории общественной мысли от истории литературы как художественного творчества. В преподавании литературы (в частности, творчества Пушкина) выдвинул идею «медленного чтения», сегодня переживающую свое второе рождение.

182

Протокол № 5 // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 11. Л. 24.

183

Ярхо Борис Исаакович (1889, Москва – 1942, Сарапул), филолог-медиевист, фольклорист, теоретик и историк литературы, переводчик-полиглот (владел двумя десятками языков). После окончания историко-филологического факультета МГУ стажировался в Гейдельбергском и Берлинском университетах. В 1922–1930 годах – сотрудник ГАХН. В 1935 году арестован по «делу словарников». В 1938 году вышел на свободу. Умер в эвакуации от туберкулеза, развившегося в заключении.

184

Протокол № 8 // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 11. Л. 34.

185

Там же. Протокол № 10. Л. 2.

186

Там же. Протокол № 12. Л. 48.

187

Там же. Протокол № 13. Л. 50.

188

Прыгунов М. Д. Московское театральное училище в первой половине XIX века. Протоколы № 1–18 заседаний подсекции Истории театра и материалы к ним // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 7. Л. 38, 38 об., 39; либо: Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 2. Л. 100.

189

Василько-Петров (Петров Василий Петрович; 1824–1864), литератор, театральный журналист, переводчик. С 1853 года преподавал в Петербургском театральном училище теорию драматического искусства и декламацию. В последние годы жизни собирал материалы по истории русского театра.

190

Орлова-Савина Прасковья Ивановна (урожд. Куликова; 1815–1900), актриса, партнерша Щепкина и Мочалова. Оставила мемуарную «Автобиографию».

191

Куликов Николай Иванович (псевд. Н. Крестовский; брат Орловой-Савиной; 1815–1891), водевилист, актер, режиссер Александринского театра. Автор «Театральных воспоминаний».

192

Беседа в Театральной секции РАХН о постановке пьесы Н. Р. Эрдмана «Мандат» в Театре им. Вс. Мейерхольда 11 мая 1925 г. / Публ., вступ. ст., примеч. О. М. Фельдмана // Мейерхольд и другие. Документы и материалы. М.: О. Г. И., 2000. С. 629–664.

193

Протоколы пленарных заседаний [Теа]секции РАХН (организационные и научные) за 1924–25 акад. гг. и материалы к ним. 11 октября 1924 – 4 июня 1925 г. Протокол заседания Теасекции 11 мая 1925 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 4. Л. 116–116 об.

194

Волькенштейн В. М. Повторные комплексы драматических произведений (разные типы драматической конструкции). 14 мая 1925 г. // Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 2. Л. 174.

195

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 4. Л. 47.

196

Цемах Наум Лазаревич (1887, Рогозница – 1939, Нью-Йорк), еврейский актер и режиссер. Один из основателей еврейского театра «Габима» (1918), играющего на иврите. Вахтангов активно помогал режиссуре необычного театра.

197

Пленум Теасекции, посвященный памяти Евг. Вахтангова // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 3. Л. 67. Сообщений Мейерхольда и Цемаха отыскать не удалось, известно лишь ноябрьское выступление Мейерхольда (1926), посвященное пятилетию создания Студии Вахтанговым

198

Усов Дмитрий Сергеевич (1896–1943), литературовед, переводчик, поэт. В 1920‐х годах – участник поэтического объединения «Кифара». Сотрудник ГАХН по Социологическому отделению, член Комиссии по составлению Словаря «Писатели современной эпохи». В 1935 году репрессирован, умер в ссылке.

199

Усов Д. С. Архивные материалы театрального конкурса 1922 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 11. Л. 53. Любопытно отметить, что среди рецензентов – В. Я. Брюсов и Н. Е. Эфрос, а среди авторов конкурса предыдущего 1921 года, начинающий драматург из Владикавказа М. А. Булгаков с пьесой «Парижские коммунары», рассмотренной в Москве Мастерской коммунистической драмы (Масткомдрам) Театрального отдела Главполитпросвета и намеченной к постановке в центре (см.: Коммунист. Владикавказ. 1921, 8 мая. С. 2).

200

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 3. Л. 240 об., 241, 243.

201

Протокол № 9 // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 11. Л. 37.

202

Проект производственного плана п/секции Истории театра Театральной секции // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 3. Л. 236.

203

Протоколы № 1–18 заседаний подсекции Истории театра и материалы к ним. 20 сент. 1924 – 30 мая 1925 // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 7. Л. 50.

204

Протоколы № 1–5 заседаний комиссии по изучению Современного театра и материалы к ним. 1925–1926 акад. год. Протокол № 2 от 1 сентября 1925 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 16. Л. 2.

205

Протоколы № 1–14 заседаний Теоретической подсекции и материалы к ним. 5 октября 1925 – 20 мая 1926. Протокол № 1 заседания Комиссии по организации Теоретической п/секции // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 17. Л. 1.

206

«Культура театра» (1921–1922), печатный орган московских академических театров.

207

«Артист» (1889–1895), русский иллюстрированный театральный, музыкальный и художественный журнал, одно из ведущих изданий театральной периодики последней трети XIX века.

208

Протоколы заседаний подсекции Истории. Протокол № 1 от 6 октября 1925 // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 14. Л. 2–2 об.

209

Протокол № 2 от 8 октября 1925 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 17. Л. 4.

210

Прения по докладу П. А. Маркова. Протокол № 2 Пленарного заседания Театральной секции ГАХН 8 октября 1925 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 17. Л. 2.

211

Марголин Самуил Акимович (Микаэло, 1893–1933), театральный режиссер, критик.

212

Протоколы № 1–6 подсекции Истории и совместного заседания с Социологическим отделением за 1925–1926 гг. Протокол № 2 // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 14. Л. 4. Спустя три года, в мае 1928 года, продолжая размышлять на безусловно важную для режиссера тему, Сахновский прочтет доклад «Проблемы стиля спектакля» (Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 3. Л. 184).

213

Протоколы № 3–15 заседаний подсекции Истории. 17 октября 1925 – 12 июня 1926 г. Протокол № 4 от 14 ноября 1925 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 15. Л. 8.

214

Прыгунов М. Д. О декораторе Бочарове. Протокол № 9 от 20 февраля 1926 г. // Там же. Тезисы – л. 36, прения – л. 34.

215

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 17. Л. 5.

216

Якобсон П. М. Теория театра и ее место в системе театрального знания. Протоколы № 2–7 заседаний Президиума Теасекции (подлинники и копии) и материалы к ним. 20 сент. 1926 – 7 июня 1927 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 23. Л. 12.

217

Протокол № 4 // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 17. Л. 7, 7 об., 8.

218

Гуревич Л. Я. Протокол № 5 заседаний подсекции Теории Театральной секции // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 17. Л. 10.

219

Протоколы № 1–8 заседаний Президиума Театральной секции за 1925–1926 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 12. Л. 4.

220

Каменева Ольга Давидовна (урожд. Бронштейн; 1883–1941), сестра Л. Д. Троцкого, первая жена Л. Б. Каменева. После революции (до 1920) заведовала управлением театров НКП. В 1925–1929 годах – председатель правления ВОКС. В 1935 году в связи с процессами над Каменевым и Зиновьевым выслана в Ташкент. Расстреляна.

221

Новиков И. А. Факторы сценичности пьесы. Тезисы докладов, прочитанных на секциях за 1925–1926 гг. // Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 3. Л. 535.

222

Прения по докладу И. А. Новикова. Протоколы заседаний комиссии по изучению Автора. Протокол № 2 от 30 ноября 1925 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 19. Л. 4–4 об.

223

Строчка из письма Ю. Тынянова Льву Лунцу // Ленинград. 1925. № 22. С. 13.

224

Протокол № 3 от 23 ноября 1925 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 12. Л. 6.

225

Подлинные протоколы № 1–6 заседаний п/секции Истории театра и материалами (так! – В. Г.) к ним. 6 октября 1925 – 29 марта 1926. Протокол № 3 от 3 декабря 1925 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 14. Л. 6–6 об.

226

Протокол № 4 от 17 декабря 1925 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 12. Л. 8.

227

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 16. Л. 6–19 об.

228

Буденный Семен Михайлович (1883–1973), легендарный герой Гражданской войны, командарм 1-й Конной армии РККА, один из первых маршалов. В 1923–1937 годах – инспектор кавалерии Красной армии.

229

Марков П. А. Берлин (1925–1928) // Марков П. А. В театрах разных стран. М.: ВТО, 1967. С. 7–35.

230

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 16. Л. 35–38.

231

Отчет Теасекции за 1924–1925 гг. Протоколы пленарных заседаний Теасекции за 1924–1925 гг. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 4. Л. 249.

232

Протокол № 5 от 4 января 1926 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 12. Л. 12.

233

Там же. Л. 19. Тезисы доклада Сахновского и его обсуждение см. в главе 4.

234

Якобсон П. М. Взаимоотношения театра и литературы. Тезисы – 27 января. Доклад 1 февраля 1926 г. Протоколы заседаний комиссии по изучению Автора // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 19. Тезисы – л. 13. Прения – л. 11–11 об. (Позже доклад был повторно прочтен на Комиссии по изучению художественной формы при Философском отделении ГАХН 25 мая 1926 г. // Ф. 941. Оп. 14. Ед. хр. 22. Л. 49.)

235

Всеволодский-Гернгросс Всеволод Николаевич (1882–1962), историк театра, актер, педагог. Окончив Высшие драматические курсы (1908) и Горный институт (1909) в Санкт-Петербурге, с 1909 по 1919 год служил актером в Александринском театре. Но уже с 1910 года вступил на стезю театрального педагога, преподавал в Студии сценических искусств, Тенишевском училище и пр. С 1920 года – сотрудник ГИИИ по Театральному разряду. Отрицал идею зарождения русского театра под прямым воздействием и влиянием западного, настаивая на сугубо национальных его корнях. В 1929 году выпустил капитальную двухтомную монографию по истории русского театра. В 1930–1931 годах пролетарские критики вспомнят о дворянском происхождении ученого, и на страницах издания «Рабочий и театр» появится призыв: «сорвать с науки о театре вицмундир Всеволодского-Гернгросса». В 1944 году Всеволодский-Гернгросс переехал в Москву, преподавал в ГИТИСе. Был одной из жертв кампании по борьбе с космополитизмом.

236

Протоколы пленарных заседаний подсекции Истории Теасекции… // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 15. Л. 37.

237

Протокол № 10 от 22 марта 1926 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 17. Л. 24. Прения – л. 23. (Или: Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 3. Л. 496.)

238

Протокол № 11 от 27 апреля 1926 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 17. Прения – л. 25–25 об.

239

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 17. Л. 32–66 об. Прения – л. 68–68 об.

240

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 12. Л. 44–44 об.

241

Марков П. А. Проблематика современного театра // Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 3. Л. 496; либо: Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 17. Л. 24.

242

«В наши дни» – пьеса Н. Н. Шаповаленко. Премьера в театре МГСПС состоялась 12 января 1926 года. Режиссер П. И. Ильин.

243

«Брат наркома» – пьеса Н. Н. Лернера. Премьера в Малом театре состоялась 27 января 1926 г. Режиссер Л. М. Прозоровский.

244

Горбунов Николай Петрович (1892–1938), один из организаторов РАХН (ГАХН). «Потомок крупного московского финансиста, химик по образованию, он тихо поклонялся науке и пытался поддержать отдельных ее представителей», – пишет современный исследователь (см.: Тополянский В. Сквозняк из прошлого: Время и документы. СПб.: Инапресс, 2006. С. 129). В 1921 году – управляющий делами Совнаркома. В конце 1920‐х годов – член Художественного совета МХАТ, академик, с 1935 года – непременный секретарь АН СССР. Расстрелян.

245

Прения по докладу П. А. Маркова // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 17. Л. 24.

Ср. то, что писал в 1924 году Л. Б. Каменеву автор комедии «Сиволапинская» Дмитрий Чижевский: «Уважаемый товарищ Лев Борисович. Некоторые критики наших газет в оценке „Сиволапинской комедии“ упрекают меня и в детской болезни левизны, и в демагогии, и в контрреволюции слева. И все за председателя. У меня же одна была задача: дать такого коммуниста, который бы и твердым был, и привлек бы на себя симпатии зрителя. И в театре это достигается. За что же снимать „Сиволапинскую“ с репертуара, что, кто-то в „Известиях“ указывает Главреперткому? <…> <Лично я> обалдеваю от такой критики. Хоть писать брось» (РГАЛИ. Ф. 2599. Оп. 1. Ед. хр. 28. Л. 1–1 об.).

Каменев Лев Борисович (Розенфельд, 1883–1936), советский политический и государственный деятель. В 1918–1926 годах – председатель Моссовета, в 1917–1927 годах – член ЦК, в 1919–1926 годах – член Политбюро ЦК ВКП(б). В 1936 году осужден по делу «троцкистско-зиновьевского центра». Расстрелян.

246

Яковлев В. В. Исторические основания реформы русской оперной сцены. Протокол № 15 заседаний подсекции Истории от 12 июня 1926 // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 15. Л. 49 – тезисы. Л. 47 – прения.

247

Сообщение Н. Д. Волкова о результатах командировки в ленинградский ГИИИ // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 12. Л. 44–44 об.

248

Протоколы заседаний Пленума [Теа]секции и материалы к ним. 16 сент. 1926 – 16 июня 1927 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 24. Л. 1.

249

Преображенский – неустановленное лицо.

250

Рыков Алексей Иванович (1881–1938), советский политический и государственный деятель. Первый нарком внутренних дел (1917), первый председатель Правительства СССР (1924–1930), член Политбюро с 1922 по 1930 год. В 1928–1929 годах выступил против сталинской политики сворачивания нэпа и форсирования индустриализации и коллективизации («правый уклон»). В декабре 1930 года снят с поста председателя СНК и выведен из состава Политбюро ВКП(б), в 1937 году арестован. Расстрелян.

251

Протоколы № 2–7 заседаний Президиума Теасекции (подлинники и копии) и материалы к ним. 20 сент. 1926 – 7 июня 1927. Выступление «Синей блузы» 16 сентября в ГАХН // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 23. Л. 2.

252

Протоколы заседаний Комиссии художественной терминологии и материалы к ним. 23 сент. 1926 г. – 30 марта 1927 // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 33. Л. 1, 3.

253

Протоколы заседаний Пленума [Теа]секции и материалы к ним… // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 24. Л. 1; либо: Протоколы № 2–7 заседаний Президиума Теасекции… // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 23. Л. 5 об.

254

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 23. Л. 22.

255

Там же.

256

Протоколы № 132–167 заседаний Ученого Совета ГАХН. Протокол № 135 // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 83. Л. 9.

257

Протоколы № 1–14 заседаний Теоретической подсекции… Протокол № 1 // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 26. Л. 1–1 об.

258

Тугендхольд Яков Александрович (1882–1928), критик, искусствовед. Окончив МГУ, продолжил образование в школе Антона Ашбе в Мюнхене. Автор монографии «Художественная культура Запада» (М.; Л., 1928).

259

Эфрос Абрам Маркович (1888–1954), театровед, переводчик, литературный и театральный критик, историк русского искусства. Окончил юридический факультет МГУ (1912). В 1924–1929 годах – хранитель и заместитель директора по научной части Государственного музея изобразительных искусств (ГМИИ). В 1937 году арестован. В 1940 году освобожден.

260

Аранович Давид Михайлович (псевд. Д. Чужой; 1895–1964), искусствовед, художественный критик. С 1921 года внештатный сотрудник РАХН.

261

Dessoir Max (1867–1947), немецкий эстетик и психолог, последователь В. Дильтея. С 1920 по 1934 год – профессор Берлинского университета. В работе «Ästhetik und allgemeine Kunstwissenschaft in Grundzuge» (Stuttgart, 1906) разделил искусства на два вида: подражательные, имеющие реальные формы (пространство и время искусства) и свободные, имеющие иррелевантные формы (архитектура, музыка). Вместе с Э. Утицем основал школу эстетики (так называемую «всеобщую науку об эстетике»). Его книга «Очерк истории психологии» была переведена на русский язык (СПб., 1912, авторизованный пер. М. В. Райх). Подробнее см.: Колленберг-Плотникова Б. Эстетика и общее искусствознание. Немецкие теории общего искусствознания как источник концептуальных новаций ГАХН // Искусство как язык – языки искусства. Т. 1. С. 143–171.

262

Протокол № 1 от 30 сентября 1926 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 26. Л. 1–1 об.

263

«Ревизор» в театре МГСПС (1924). Режиссер В. М. Бебутов, Городничий – И. Н. Певцов, Хлестаков – Ст. Л. Кузнецов.

264

Пьесу Шекспира «Венецианский купец» Сахновский репетировал в (только что созданном) Государственном Белорусском еврейском театре (1926).

265

К протоколу Президиума от 4 октября 1926 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 23. Л. 12.

266

В книге «МХАТ Второй. Опыт восстановления биографии» (под ред. А. М. Смелянского, И. Н. Соловьевой, О. В. Егошиной. М.: Изд-во «Московский художественный театр», 2010. С. 663) опубликованы тезисы сообщения В. М. Волькенштейна о стиле театра. Глухо упомянута некая «театральная секция» неизвестного учреждения. Речь, конечно, о Теасекции ГАХН, где на заседании комиссии Современного театра читал доклад Волькенштейн (см.: Протоколы № 1–9 заседаний комиссии Современного театра и материалы к ним. 30 сентября 1926 – 16 мая 1927. Протокол № 2 от 12 октября 1926 // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 30).

267

Волькенштейн В. М. Стиль МХАТа Второго // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 30. Л. 3, 3 об., 4; либо в отчете: Протоколы заседаний Пленума Теасекции // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 24. Л. 69.

268

Сулержицкий Леопольд Антонович (1872–1916), общественный деятель, литератор, театральный педагог. С 1905 года – режиссер МХТ. Один из организаторов и руководителей Первой студии МХТ. Последователь учения Л. Н. Толстого о непротивлении злу насилием. Следовал идее самоотверженного служения людям, сочетающегося с требованиями высокой нравственности и ответственности, предъявляемых к человеку. С личностью Сулержицкого в большой степени были связаны как особая атмосфера Первой студии, так и актерские недовольства.

269

«Второй М. Х. Т. применяет на большой сцене приемы гротеска…» Ср. то, что говорил в те же месяцы о гротеске Мейерхольд на репетициях «Ревизора»: «Слово „гротеск“ <…> всплыло, как только реализм на театре был утерян в силу ряда обстоятельств. <…> С гротеском надо разделаться раз и навсегда» (Мейерхольд репетирует. Спектакли 20‐х годов / Сост. и коммент. М. М. Ситковецкой. М.: Изд-во «Артист. Режиссер. Театр», 1993. Т. 1. С. 38, 40).

270

Волькенштейн В. М. Тезисы к докладу 12 октября 1926 г. // ОР ГЦТМ. Ф. 538. Оп. 89.

271

Точность реплики критика неожиданно подтвердили строчки воспоминаний С. М. Голицына, искушенного московского театрала, некогда увидевшего «Гамлета» во вдохновенной работе самодеятельного театра: «Свидетельствую: эта постановка была вершиной, на которую поднялось театральное искусство в маленьком провинциальном городке. Несколько лет спустя я видел „Гамлета“ во Втором МХАТе. Да, там играл Гамлета великий Чехов, короля играл Чебан, королеву – Гиацинтова, Офелию – Дурасова. Сравнивать оба спектакля нельзя, но должен сказать, что в Богородицке все было проще, человечнее, доступнее и теплее. Спектакль выдержал свыше десяти представлений» (Голицын С. Записки уцелевшего. М.: Орбита. Московский филиал, 1990. С. 78).

272

«Эрик XIV», «Росмерсхольм», «<Король> Лир», «Петербург», «Гамлет», «Евграф, <искатель приключений>», «1825 год» – спектакли МХАТа Второго. Подробно о них см. в: МХАТ Второй. Опыт восстановления биографии; Соловьева И. Первая Студия. Второй МХАТ. Из практики театральных идей XX века. М.: Новое литературное обозрение, 2016.

273

Протоколы № 1–9 заседаний комиссии Современного театра и материалы к ним. 30 сентября 1926 – 16 мая 1927. Протокол № 2 от 12 октября 1926 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 30. Л. 3, 3 об., 4.

274

Волькенштейн В. Стиль 2-го Московского Художественного театра // Новый мир. 1926. № 12. С. 165–173.

275

Волькенштейн В. Указ. соч. С. 166, 167, 169, 172, 173.

276

Чехов М. Литературное наследие. 2-е изд. В 2 т. / Сост. И. И. Аброскина, М. С. Иванова, Н. А. Крымова. М.: Искусство, 1995. Т. 2 «Об искусстве актера». С. 520, 521.

277

Протоколы № 2–7 заседаний Президиума Теасекции ГАХН за 1926–1927 акад. гг. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 23. Л. 12.

278

Бебутов В. М. О «Ревизоре» в театре МГСПС: К вопросу о рассечении текста современной режиссурой. Протоколы № 1–14 заседаний Теоретической подсекции. 14 октября 1926 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 26. Тезисы – л. 9.

279

Протоколы заседания подсекции Психологии сценического творчества… Протокол № 2 от 18 октября 1926 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 27. Л. 3–3 об.

280

Родионов А. М. Проблема и методы театрального просвещения. 26 октября 1926 г. Протоколы заседаний комиссии Революционного театра // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 28. Л. 13.

281

Там же. Л. 15–15 об.

282

Анализ функции антракта в художественной структуре спектакля см. в главе 5.

283

Филиппов В. А. Протоколы заседаний комиссии Художественной терминологии и материалы к ним. 23 сент. 1926 г. – 30 марта 1927 // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 33. Л. 3.

284

Протокол заседания Распорядительного пленума Теасекции 2 декабря 1926 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 24. Л. 19.

285

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 30. Л. 11–11 об.

286

Премьера спектакля «Любовь Яровая» К. А. Тренева в Малом театре прошла 22 декабря 1926 года. Режиссеры И. С. Платон, Л. М. Прозоровский. Смена рецепции пьесы в советские десятилетия была поразительной: спустя полвека именно «Любовь Яровая» (и «Бронепоезд 14‐69» Вс. Иванова) во множестве театроведческих статей и книг описывались как эталоны революционных спектаклей.

287

Прения по докладу П. А. Маркова. Протокол № 5 от 10 января 1927 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 30. Л. 12–12 об.

288

Шор Ольга Александровна (О. Дешарт; 1894–1978), теоретик искусствознания, историк литературы. Родившись в семье московских музыкантов, рано заинтересовалась проблемами философии, была дружна с Ф. А. Степуном, прошла обучение у Г. Риккерта (во Фрейбурге). С начала 1920‐х годов стала сотрудником ГАХН. С 1927 года – в Риме, многолетняя сотрудница Вяч. Иванова.

289

Шор О. А. К проблеме природы актерского творчества и возможности фиксации спектакля. Совместное заседание подсекции Психологии сценического творчества с подсекцией Теории. Протокол № 5 от 9 декабря 1926 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 27. Л. 13.

290

Сальвини Томмазо (1829–1915), итальянский трагический актер.

291

«…запись А[поллона] Григорьева о Сальвини…» Имеется в виду известный очерк А. Григорьева «Великий трагик» (1859).

292

Совместное заседание подсекции Психологии сценического творчества с подсекцией Теории. 9 декабря 1926 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 27. Л. 11–11 об.

293

Шор О. А. Закрепление спектакля: к проблематике современного творчества. Заседание Комиссии по изучению философии искусства Философского отделения ГАХН 8 июня 1926 г. // Ф. 941. Оп. 14. Ед. хр. 20. Л. 44. Прения – л. 42–43. Впервые опубл. в изд.: Искусство как язык – языки искусства. Государственная Академия художественных наук и эстетическая теория 1920‐х годов. Т. 2. С. 597–599.

294

Якобсон П. М. Прения по докладу О. А. Шор // Там же.

295

Протоколы № 1–8 заседаний Президиума Театральной секции за 1925–1926 гг. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 12.

296

Там же. Л. 30–33. В качестве содокладчика выступил Н. Л. Бродский, доклад которого не отыскан. Но известна основная мысль Бродского, принципиального противника спектакля Мейерхольда.

297

Протоколы заседаний Пленума [Теа]секции и материалы к ним… // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 24. Л. 20.

298

Там же. Л. 30. Доклад Сахновского впервые опубл.: К творческой истории мейерхольдовской постановки «Ревизора» и о несостоявшихся замыслах ее монографического изучения. «… Возникает проблема самой природы режиссерского театра…» Из протоколов заседаний Театральной секции ГАХН / Публ. Фельдмана О., Панфиловой Н. // Театр. 1994. № 3. С. 81–82.

299

«Учитель Бубус» – экспериментальный спектакль Мейерхольда по пьесе А. Файко (1925), в котором опробовался метод «предыгры», когда актер сначала показывал свое отношение к персонажу, затем – собственно отыгрывал эпизод.

300

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 24. Л. 31–33. Ср.: «В вашей пьесе есть яд», – сказал Мейерхольд Ю. Олеше в связи со «Списком благодеяний». Что имели в виду Мейерхольд, произнося эту фразу, и Сахновский, говоря об «отраве, изготовленной режиссером»?

301

Марков П. А. Прения о «Ревизоре» // Планы, отчеты и сведения о работе Теасекции за 1924–1928 гг. Списки сотрудников. 1924 – 9 февраля 1930 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 3. Л. 197–197 об., 198.

302

Марков П. А. «Ревизор» в театре имени Мейерхольда // Марков П. А. Книга воспоминаний. М.: Искусство, 1983. С. 369–374.

303

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 3. Л. 200–200 об.

304

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 24. Л. 34, 34 об., 35, 35 об.

305

Там же. Л. 35 об.

306

Беньямин Вальтер (1892–1940), немецкий интеллектуал, театральный и литературный критик, эссеист, писатель, философ культуры, стоял у истоков франкфуртской школы. Покончил с собой.

307

Беньямин В. Дневник. Запись от 19 декабря 1926 г. Цит. по: Сандомирская И. Блокада в слове. Очерки критической теории и биополитики языка. М.: Новое литературное обозрение, 2013. С. 86.

308

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 3. Л. 197–205.

309

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 24. Л. 36 об.

310

Там же. Л. 36 об., 38.

311

25 февраля 1830 года в парижском театре «Комеди Франсез» на премьере романтической пьесы «Эрнани» В. Гюго произошло общественное столкновение классицистов с романтиками, на стороне которых выступали литераторы Т. Готье, О. де Бальзак, композитор Г. Берлиоз и др. Премьера прошла с грандиозным успехом.

312

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 3. Л. 204–204 об.

313

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 24. Л. 37 об.

314

Там же. Л. 38.

315

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 23. Л. 37.

316

5 января 1927 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 24. Л. 39.

317

Протоколы и стенограммы пленарных заседаний [Теа]секции ГАХН. 6 октября 1927 – 8 октября 1928 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 35. Л. 175.

318

Гадамер Х.-Г. Истина и метод. М., 1988. С. 351.

319

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 24. Л. 39.

320

Протоколы № 1–14 заседаний п/секции Теории театра Театральной секции и материалы к ним. 30 сентября 1926 – 9 июля 1927 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 26. Л. 30.

321

Соедин[енное] заседание комис[сии] Худож[ественной] формы Философского отделения и п/секции Теории театра Театральной секции // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 32. Л. 9. Тезисы доклада Бродского см. в Документах к главе 6.

322

Слонимский А. Л. Новое истолкование «Ревизора» // «Ревизор» в театре имени Вс. Мейерхольда: Непериодическая серия по вопросам современного театра, издаваемая Отделом истории и теории театра. Л.: Academia, 1927.

323

Зайцев П. «Ревизор» у Мейерхольда // Гоголь и Мейерхольд («Ревизор»). Сборник литературных исследований ассоциации Ц. Д. Р. П. / Под ред. Е. Ф. Никитиной. М.: Никитинские субботники, 1927.

324

Отчет о деятельности Театральной секции ГАХН за 1926–27 акад[емический] год // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 24. Л. 63 об.

325

Протоколы № 1–5 заседаний группы по изучению Творчества режиссера и материалы к ним. 22 мая – 17 ноября 1928 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 9. Л. 13.

326

Гвоздев А. А. Ревизия «Ревизора» // «Ревизор» в театре имени Вс. Мейерхольда: Непериодическая серия по вопросам современного театра, издаваемая Отделом истории и теории театра. (Л.: Academia, 1927).

327

Беседа Д. Д. Шостаковича и Л. В. Варпаховского о Мейерхольде состоялась по инициативе В. Д. Дувакина в сентябре 1972 года (см.: Курицын Б. Невыдуманные истории из жизни Леонида Варпаховского. М., 2003. С. 186).

328

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 24. Л. 26–26 об.

329

Потеряв одного из авторов, сборник вышел в 1927 году и до сего дня не утратил значения (Могилевский А. И., Филиппов А. В., Родионов А. М. Театры Москвы. 1917–1927. М.: ГАХН, 1928. Теасекция. Вып. 4).

330

Марцинковская Т. Проблема социальных эмоций как одной из доминант формирования самосознания личности // Искусствознание. М., 1998. № 1. С. 275.

331

Протокол № 186 от 9 ноября 1926 г. // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 80. Л. 578.

332

Айхенвальд Ю. И. Отрицание театра // В спорах о театре. М., 1914. С. 12, 14–15.

333

Левченко Я. О некоторых философских референциях русского формализма // Русская теория. 1920–1930‐е годы. Материалы 10‐х Лотмановских чтений. М.: РГГУ, 2004. C. 170.

334

Режиссерские экземпляры К. С. Станиславского. Театральное наследие. В 6 т. 1898–1930 / Подгот. текста и примеч. Н. Н. Чушкина при участии С. А. Анишиной. М.: Искусство, 1980–1994.

335

Чужой Д. О работе Макса Германа. 7 и 15 декабря 1924 г. Месячные отчеты отделений и секций Академии за 1923/1924 гг. // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 30. Л. 404.

336

Марков П. А. Тезисы к докладу «Театроведение в Германии». Протокол заседания Теоретической секции 8 октября 1925 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 17. Л. 4.

337

Гуревич Л. Я. Библиография о предмете театра. Протокол № 5 заседания Теоретической подсекции Театральной секции. 12.ХI.1925 г. // Там же. Л. 10.

338

Якобсон П. М. Тезисы к докладу: Книга Г. Дингера «Драматургия как <теоретическая> наука». (Dinger H. Dramaturgie als theoretische Wissenschaft. Leipzig, 1904.) Выступление на группе Автора совместно с Теоретической подсекцией 28 марта 1928 г. // Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 22. Л. 261.

339

Якобсон П. М. Тезисы доклада «Воззрения Г. Ретшера на искусство актера». 15 марта 1926 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 13. Л. 20. Ретшер (Rötscher) Генрих Теодор (1803–1871), немецкий теоретик драматического искусства, автор работы «Искусство драматического воплощения» (Die Kunst der dramatischer Darstellung. Berlin, 1841–1846).

340

Фукс Георг (1868–1949), немецкий режиссер и теоретик театра. Имеется в виду работа: Фукс Г. Революция театра. История Мюнхенского Художественного театра (1908). Рус. пер. СПб.: Книгоиздательство «Грядущий день», 1911.

341

Гвоздев А. А. Германская наука о театре: к методологии истории театра // Начала: журнал истории литературы и истории общественности. 1922. № 2. С. 33–157.

342

Herrmann M. Forschungen zur deutschen Theatergeschichte des Mittelalters und der Renaissance. Berlin, 1914. Стенограмма доклада М. Германа «О задачах театроведческого института» (1920) была опубликована в России лишь спустя полвека (Наука о театре. Л., 1975. С. 58–63).

343

Гвоздев А. А. Германская наука о театре: к методологии истории театра // Гвоздев А. А. Из истории театра и драмы. Пб.: Academia, 1923. С. 8.

344

Зиммель Г. Актер и действительность // Зиммель Георг. Избранное. В 2 т. М.: Юристъ, 1996. Т. 2. Созерцание жизни. С. 292–293.

345

Зиммель Георг (1858–1918), немецкий философ и социолог, приверженец поздней «философии жизни». Исследователь форм социального взаимодействия в культуре. Автор книги «Zur Philosophie und Kunst» (1922).

346

Шпет Г. Дифференциация постановки театрального представления // Культура театра. 1921. № 7/8. С. 31–33.

347

Шпет Г. Театр как искусство // Мастерство театра. Временник Камерного театра. РТО. 1922. № 1. С. 31, 35, 36, 40.

348

Якобсон Павел Максимович (1902–1979), театровед, психолог. С 1925 по 1930 год – активный сотрудник Теасекции ГАХН. Его научная и жизненная биография вполне типичны для интеллектуала, профессиональное становление которого было прервано на рубеже 1920–1930‐х годов. Оттого не приходится удивляться, что сегодня это имя мало что говорит даже специалистам в области истории отечественного театра.

Трудовая книжка выдана Павлу Максимовичу 20 апреля 1920 года (Ф. 941. Оп. 10. Ед. хр. 779), хотя 25 ноября 1927 года Якобсон сообщает, что его трудовой стаж составляет 8 лет, то есть датирует начало службы 1919 годом. С 1921 года он служит сотрудником Московского психологического института, одновременно (с сентября 1921) является преподавателем школы № 42 Бауманского района 2-й ступени. Окончив МГУ 28 июля 1922 года, с августа того же года становится сверхштатным научным сотрудником Института научной философии. В 1924 году поступает на работу в ГИЗ, получив место редактора Отдела учебников (по совместительству). В 1925 году – секретарь факультета ФЗУ Академии коммунистического воспитания.

26 июня 1925 года зачислен в состав научных сотрудников Театральной секции ГАХН, одновременно став и членом Философского отделения (участник Комиссии по изучению художественной формы). 24 мая 1925 года Якобсон писал в своей Curriculum vitae, что имеет следующие «основные научные работы: кандидатское сочинение „О возможности трансцендентального реализма (Критика Эдуарда Гартмана)“; 2) „Естественное понятие о мире“; 3) „Понятие сознания у Беркли и Кольера (английская философия XVIII века)“; 4) „Толстой и Достоевский (сопоставление)“; 5) „Основы философии Декарта“ (работа не окончена); 6) „Театр и эстетика“; 7) „Проблемы мировоззрения и науки“; 8) доклад „Элементы спектакля и их эстетическое значение“ (в своей второй части представляет из себя выдержку одной из глав находящейся в процессе писания работы „Театр как искусство“)». См.: Личное дело П. М. Якобсона. 1925–1930 гг. Ф. 941. Оп. 10. Ед. хр. 750. Л. 1, 7. Хотя отыскать текст работы не удалось, она была представлена автором в цикле докладов на Теасекции ГАХН по данной проблеме.

Выпускник философского отделения историко-филологического факультета Московского университета, энергичный и убежденный последователь идей Гуссерля и Шпета, тяготевший к театроведению формальной школы, с 1925 по 1928 год Якобсон выступил с двумя десятками докладов, посвященных различным вопросам теории театра. В круг интересов Якобсона входили, кажется, все основные вопросы театроведения: от сущности театра как искусства, его взаимоотношений с литературой, известных учений о драме, различных подходов к изучению театрального феномена в целом, специфики актерского творчества – до сугубо технологических проблем сцены (структуры спектакля, его важнейших элементов, способов фиксации сценического произведения, роли ритма в театре и т. д.).

1 февраля 1930 года Якобсон был уволен с занимаемой должности в Теасекции, а 1 ноября 1930 года отчислен из состава сотрудников ГАХН «в связи с распоряжением по Сектору науки Наркомпроса».

Уйдя от занятий методологией театроведения в область изучения психологии художественного творчества, в 1936 году Якобсон выпустил книгу «Психология сценических чувств актера», основанную на материалах актерских анкет, собранных десятилетием ранее по инициативе Л. Я. Гуревич и Н. Е. Эфроса в группе изучения творчества Актера Теасекции ГАХН, получив кандидатскую степень без защиты. (Анкеты хранятся в фондах Рукописного Отдела ГЦТМ им. Бахрушина.)

В 1941 году ушел добровольцем на фронт. В 1940‐х работал в Кабинете актера ВТО. Преподавал в ГИТИСе, хотя шлейф идеологической нелояльности бывшего гахновца все еще сохранялся. После смерти Сталина ожил, вернулся, хотя и без прежнего азарта, к научным занятиям. В 1962 году защитил докторскую диссертацию по психологии, но центральной сферой его исследований по-прежнему оставалось актерское творчество. Монография «О процессе работы актера над ролью» в добросовестно перерабатываемых автором вариантах выдержала несколько изданий (от «Психологии чувств» 1956 года к «Психологии художественного восприятия» 1964 года и, наконец, к «Психологии художественного творчества», вышедшей в 1971 году).

Умер Павел Максимович в 1979 году, см. некролог в «Вечерней Москве» (1979. 12 июля. С. 4).

349

Якобсон П. М. Тезисы к докладу: «Элементы спектакля и их эстетическое значение» // Протокол заседания Пленума Театральной секции 29 мая 1925 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 4. Л. 121. (Впервые опубл. в изд.: Искусство как язык – языки искусства. Государственная академия художественных наук и эстетическая теория 1920‐х годов. Под ред. Плотникова Н. С. и Подземской Н. П. М.: Новое литературное обозрение. 2017. В 2 т. Т. 2. С. 613–614.)

350

Об истории термина см. содержательную работу: Зенкин С. Форма внутренняя и внешняя (Судьба одной категории в русской теории XX века) // Русская теория. 1920–30‐е годы. Материалы 10‐х Лотмановских чтений. М.: РГГУ, 2004. С. 147–167.

351

См.: Гвоздев А. А. Германская наука о театре: к методологии истории театра // Гвоздев А. А. Из истории театра и драмы. С. 15.

352

Материалы к творческой биографии В. Г. Сахновского см. в главе 7, а также в статье В. В. Иванова «Неизвестный театральный манифест» (Мнемозина. Вып. 4. С. 180–183). В этом же издании уделено значительное место эпистолярному наследию Сахновского, в том числе и текстам, затрагивающим театроведческую проблематику (раздел 11. С. 180–436).

353

<Прения по докладу> П. М. Якобсона «Элементы спектакля и их эстетическое значение» 29 мая 1925 г. Протокол заседания Пленума Театральной секции // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 4. Л. 122. Впервые опубл. в изд.: Искусство как язык – языки искусства… Т. 2. С. 614.

354

Гуревич Л. Я. «Библиография о предмете театра». Протокол № 5 заседания Теоретической подсекции Театральной секции от 12 ноября 1925 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 17. Л. 10. Прения.

355

Там же.

356

Сахновский В. Г. Вступление в беседу: Театр как предмет театроведения. Протокол № 4 заседания Теоретической п/секции Театральной секции 5.XI.1925 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 17. Л. 7–7 об. (Впервые опубл. в изд.: Искусство как язык – языки искусства… Т. 2. С. 592–595.)

Ср.: «Великая божественная игра находит свое повторение в человеческой игре и труде, которые с точностью подражают богу и соединяются с ним. Человека <…> можно определить как вселенского художника» (Лосев А. Ф. Философско-эстетическая основа высокого Возрождения. Гл. 2. Платоновская академия во Флоренции // Лосев А. Ф. Эстетика Возрождения. М.: Мысль, 1982. С. 326–327).

357

Астров и Соня – персонажи пьесы А. П. Чехова «Дядя Ваня».

358

Сахновский В. Г. Вступление в беседу: Театр как предмет театроведения // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 17. Л. 7–7 об.

359

Там же. Л. 8.

360

Прения по докладу П. М. Якобсона «Театр как предмет театроведения». Протокол № 7 заседания подсекции Теории театра Театральной секции. 17 декабря 1925 г. // Там же. Л. 14–14 об. (Впервые опубл. в изд.: Искусство как язык – языки искусства… Т. 2. С. 604–606.)

361

Там же.

362

Сахновский В. Г. Тезисы к докладу «Предмет спектакля» 14 января 1926 г. Протокол № 8 заседания п/секции Теории театра Театральной секции // Там же. Л. 18. (Впервые опубл. в изд.: Искусство как язык – языки искусства. Т. 2. С. 589.)

363

Обсуждение доклада В. Г. Сахновского «Предмет спектакля» // Там же. Л. 16–16 об. (Впервые опубл. в изд.: Искусство как язык – языки искусства… Т. 2. С. 590–591.)

364

Обсуждение доклада В. Г. Сахновского «Предмет спектакля» // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 17. Л. 16 об.

365

Шор О. А. Тезисы к докладу «Закрепление спектакля: к проблематике современного творчества)». 8.VI.26 г. Философское отделение. Ком[иссии] по изучению философии искусства // Ф. 941. Оп. 14. Ед. хр. 20. Л. 44.

366

Якобсон П. М. Тезисы к докладу: Виды театрального знания: театральная критика и наука. Протокол № 7 заседания Комиссии по изучению художественного образа 15 февраля 1927 г. // Ф. 941. Оп. 14. Ед. хр. 27. Л. 22. (Впервые опубл. в изд.: Искусство как язык – языки искусства… Т. 2. С. 601–602.)

367

Прения по докладу П. М. Якобсона «Виды театрального знания: театральная критика и наука» // Там же. Л. 21–21 об. (Впервые опубл. в изд.: Искусство как язык – языки искусства. Т. 2. С. 602–603.)

368

Сахновский В. Г. Тезисы доклада: Компоненты спектакля. Материалы подсекции Теории Театральной секции. 28 ноября 1927 г. // Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 18. Л. 83. (Впервые опубл. в изд.: Искусство как язык – языки искусства… Т. 2. С. 588.)

369

Сахновский В. Г. Театральное скитальчество / Публ., вступ. ст. и коммент. В. В. Иванова // Мнемозина. Вып. 4. С. 184–277.

370

Там же. Глава «Извинительное письмо» // Там же. С. 185–186.

371

Тезисы доклада П. М. Якобсона «Что такое театр» 29 ноября 1927 г. Соедин[енное] Заседание Комис[сии] Худож[ественной] Формы Философского отделения и п/секции Теории театра Театральной секции 29 ноября 1927 г. // Ф. 941. Оп. 14. Ед. хр. 32. Л. 21–21 об. Машинопись. Либо то же самое, но рукописн.: Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 18. Л. 64. (Впервые опубл. в изд.: Искусство как язык – языки искусства. Т. 2. С. 607–608.)

«В течение 1927–28 гг., – писал Якобсон 30 октября 1928 года, – мной была написана работа на тему: „Что такое театр“, каковая была зачитана в подсекции Теории театра совместно с Философским разрядом» (см.: Личное дело П. М. Якобсона. 1925–1930 г. // Ф. 941. Оп. 10. Ед. хр. 750. Л. 1, 7).

372

Этот доклад Якобсона прочитан на совместном заседании п/секции Теории Театральной секции и Комиссии по изучению общей теории искусства и эстетики Философского отделения 29 ноября 1927 г. // Летопись Государственной Академии художественных наук за 1927/28 годы. 1 октября 1927 – 29 сентября 1928 г. // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 106. Л. 19 об.

373

Тезисы доклада П. М. Якобсона «Что такое театр» 29 ноября 1927 г. // Ф. 941. Оп. 14. Ед. хр. 32. Л. 21–21 об.

374

Хейзинга Йохан. Homo ludens (Человек играющий). Трактат о роли игры в культуре был опубликован нидерландским историком, ректором Лейденского университета и одним из основателей культурологии в 1938 году.

375

Прения по докладу П. М. Якобсона «Что такое театр» 29 ноября 1927 г. Протокол № 5 Заседания Комиссии Художественной формы Философского отделения и п/секции Теории театра Театральной секции Г. А. Х. Н. // Ф. 941. Оп. 14. Ед. хр. 32. Л. 20. (Впервые опубл. в изд.: Искусство как язык – языки искусства… Т. 2. С. 608–609.)

376

Там же.

377

Вступительные замечания к обсуждению доклада П. М. Якобсона «Что такое театр» 6 декабря 1927 г. Соединенное заседание Философского отделения и п/секции Теории театра Театральной секции от 6 декабря 1927 г. // Там же. Л. 25–25 об.; либо: Вступительные замечания и обсуждение доклада «Что такое театр». 6 декабря 1927 г. // Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 18. Л. 213–215. (Впервые опубл. в изд.: Искусство как язык – языки искусства… Т. 2. С. 609–610.)

378

Бюллетень ГАХН. М., 1927–1928. № 10. С. 36.

379

Волков Николай Николаевич (1897–1974), философ-феноменолог, психолог, искусствовед. Заместитель председателя и ученый секретарь Комиссии по изучению художественной формы и Комиссии по проблемам общей теории искусства и эстетики при Философском отделении ГАХН (1923–1930).

380

Горнунг Борис Владимирович (1899–1976), лингвист и теоретик поэтического языка, поэт, переводчик. Ученик Шпета. Научный сотрудник Философского отделения ГАХН с 1924 года, ученый секретарь Комиссий по изучению проблем времени и художественной формы Философского разряда ГАХН.

381

Прения по докладу П. М. Якобсона «Что такое театр». Протокол № 6 заседания Теоретической комиссии Философского отделения ГАХН от 6 декабря 1927 г. // Ф. 941. Оп. 14. Ед. хр. 32. Л. 23, 23 об., 24. (Впервые опубл. в изд.: Искусство как язык – языки искусства. Т. 2. С. 610–612.)

382

Там же.

383

Ср.: «…Стихи состоят из <…> нот, по которым читатель исполняет произведение: „веер“ раскрывается. Текст не может быть завершен в себе – точку ставит не автор, а читатель. <…> Собственно, стихотворение вообще существует не на бумаге, а в „воздухе“, в промежутке, в том пространстве культурной памяти, которое объединяет поэта и читателя» (Генис А. Метаболизм поэзии. Мандельштам и органическая эстетика // Генис А. Сочинения. В 3 т. Т. 2. Расследования. Екатеринбург, 2003. С. 116).

384

Тарабукин Н. М. Тезисы доклада «Ритм и диалектика жеста». На группе по экспериментальному изучению ритма (по-видимому, Хореологической лаборатории) ГАХН 8 апреля 1929 г. // Ф. 941. Ед. хр. 2. Ед. хр. 26. Л. 93.

385

Песочинский Н. Вербатим истории театра // Современная драматургия. М., 2015. № 3. С. 260.

386

Лосев Алексей Федорович (1893–1988), русский философ, антиковед, переводчик, религиозный мыслитель. В 1915 году окончил курс Московского университета по отделению философии и классической филологии. Не будучи допущен к преподаванию в Москве, был профессором в университете Нижнего Новгорода. Развивался под влиянием трудов Н. Бердяева, Э. Гуссерля, А. Бергсона, В. Соловьева, о. П. Флоренского. В 1929 году принял монашеский сан и имя Андроник. В 1930‐м, после появления антимарксистской работы «Диалектика мифа», был арестован, работал на строительстве Беломорско-Балтийского канала. В 1933 году ослепшего ученого освободили. Ключевыми темами его исследований были история античной философии, герменевтика, философия мифа и философия музыки. Среди его учеников – С. С. Аверинцев, В. В. Бибихин, П. П. Гайденко, Г. Ч. Гусейнов и др.

387

О последнем выступлении механистов // Под знаменем марксизма. 1929. № 10. С. 12–13.

388

Станиславский К. С. Моя жизнь в искусстве // Станиславский К. С. Собр. соч. в 8 т. Т. 1. М.: Искусство, 1954. С. 369–370.

389

Асмус В. Ф. Эстетические принципы театра К. С. Станиславского // Асмус В. Ф. Вопросы теории и истории эстетики. М.: Искусство, 1968. С. 611.

390

Протоколы заседаний комиссии по изучению Автора. Протокол № 2 от 30 ноября 1925 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 19. Тезисы – л. 6. Прения – л. 4–4 об.

391

Иванов Вяч. О новейших теоретических исканиях в области художественного слова // Научные известия «Акад. центр Наркомпроса». Философия, литература, искусство. М., 1922. С. 164–165.

392

Флоренский П. А. Анализ пространственности и времени в художественно-изобразительных произведениях. М.: Прогресс, 1993. С. 61.

393

Зиммель Г. Актер и действительность // Зиммель Георг. Избранное. В 2 т. Т. 2. Созерцание жизни. С. 292–293.

394

Сладкопевцев В. В. Театр как игра // Театр и искусство. 1912. № 40. С. 759.

395

Шпет Г. Театр как искусство // Мастерство театра. 1922. № 1. С. 54–55.

396

Тихонович В. В. Социологическая зависимость театрального производства. Протоколы № 1–6 заседаний подсекции Истории театра и совместного заседания секции и Социологического отделения и материалы к ним // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 18. Л. 14–14 об.

397

Выписка из Протокола № 5 заседания Редсовета РАХН от 18 декабря 1924 г. // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 40. Л. 34.

398

Протокол заседаний комиссии по Современному театру и репертуару. Протокол № 2 // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 16. Л. 2.

399

Протокол № 1 заседания Комиссии по организации Теоретической п/секции // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 17. Л. 1.

400

Протоколы № 1–6 заседаний подсекции Истории и совместного заседания с Социологическим отделением за 1925–1926 гг. Протокол № 2 // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 14. Л. 4.

401

Протокол № 3 Организационного заседания п/секции Теории театра ГАХН 22 октября 1925 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 17. Л. 5.

402

Протокол № 4 от 5 ноября // Там же. Л. 7, 7 об., 8.

403

Гуревич Л. Я. «Библиография о предмете театра». Протокол № 5 заседания Теоретической подсекции Театральной секции 12 ноября 1925 г. // Там же. Прения – л. 10.

404

Протоколы заседаний Комиссии художественной терминологии и материалы к ним. 23 сент. 1926 г. – 30 марта 1927 // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 33. Л. 25.

405

Там же. Л. 1, 3.

406

Протоколы № 1–14 заседаний Теоретической подсекции и материалы к ним. 30 сентября 1926 – 9 июля 1927. Протокол № 1. 30 сентября 1926 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 26. Л. 1 об., 3.

407

Протокол № 2 от 11 октября // Там же. Л. 4–4 об.

408

Протокол № 2 подсекции Психологии сценического творчества от 18 октября 1926 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 27. Л. 5–5 об.

409

Якобсон П. М. Протокол № 4 от 25 октября 1926 // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 26. Л. 10–10 об., 12.

410

Протокол № 5 от 28 октября // Там же. Л. 13–13 об.

411

Там же.

412

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 33. Л. 3.

413

Якобсон П. М. Система театрального знания // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 26. Л. 17.

414

Протокол № 7 // Там же. Л. 22, 22 об., 23. Прения – л. 18–18 об.

415

Протокол заседания от 22 ноября 1926 г. // Там же. Л. 5, 5 об., 6.

416

Протокол заседания Оргпленума // Там же. Л. 20–20 об.

417

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 33. Л. 9–9 об.

418

Там же. Л. 11–11 об.

419

Там же. Л. 20.

420

Там же. Л. 23.

421

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 26. Тезисы – л. 41. Прения – л. 39–39 об.

422

Там же. Л. 47–47 об.

423

Dinger Hugo, немецкий литературовед. О книге Дингера спустя два года доклад сделает все тот же Якобсон. См. примеч. 44 к главе 9.

424

Hageman Karl (1867–1940), немецкий театральный этнограф, режиссер. В 1910–1913 годах – главный режиссер Schauspieltheatre в Гамбурге. См.: Гагеман К. Режиссер: этюды. Б. м.; Б. и., 1902.; Гагеман К. Игры народов (1923).

425

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 24. Л. 63–68.

426

Словарь художественных терминов ГАХН. 1923–1929 / Сост. и ред. И. М. Чубаров. М.: Логос – Альтера, Ecce Homo, 2005. (См. также: Плотников Н. С., Подземская Н. П. Парадигма языка в исследовании искусства // Плотников Н. С., Подземская Н. П. Искусство – знание: художественная теория в ГАХН как ответ на кризис культуры. Новое литературное обозрение. 2015. № 4. С. 145.)

427

Протокол № 1 от 30 сентября 1926 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 26. Л. 3.

428

Имеется в виду спектакль Евг. Вахтангова «Принцесса Турандот» (1922), построенный на обнажении приема: актеры переодевались, приклеивали бороды и пр., преображаясь перед зрителем.

429

Протокол № 2 от 11 октября // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 26. Л. 4–4 об.

430

Крэг Эдвард Гордон (1872–1966), английский актер и режиссер эпохи модернизма.

431

Якобсон П. М. Протокол № 4 от 25 октября 1926 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 26. Л. 10–10 об., 12.

432

Протокол № 5 от 28 октября 1926 г. // Там же. Л. 13–13 об.

433

Соединенное заседание Философского отделения и п/секции Теории театра Театральной секции от 6 декабря 1927 г. // Ф. 941. Оп. 14. Ед. хр. 32. Л. 25–25 об.; либо: Якобсон П. М. Вступительные замечания и обсуждение доклада «Что такое театр». 6 декабря 1927 г. // Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 18. Л. 213–215.

434

Протокол № 6 от 11 ноября 1926 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 26. Л. 17.

435

Там же. Л. 15–15 об.

436

Протокол № 7 от 18 ноября 1926 г. // Там же. Л. 17–19. 18–18 об. – прения.

437

Протокол № 8 // Там же. Л. 20–20 об.

438

Там же.

439

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 27. Л. 11–11 об.

440

Прения по докладу О. Э. Шор // Там же.

441

Там же.

442

Там же.

443

Шпет Г. Театр как искусство // Мастерство театра. 1922. № 1. С. 54–55.

444

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 17. Л. 25.

445

Сахновский В. Г. Театр (смысл, значение). Протокол № 1 от 30 сентября 1926 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 26. Л. 3.

446

Новиков И. А. Протокол № 2 от 11 октября 1926 г. // Там же. Л. 4–4 об.

447

Протокол № 2 от 18 октября 1926 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 7. Л. 3–3 об.

448

Станиславский К. С. Ремесло // Культура театра. 1921. № 5. С. 11.

449

Спустя год Л. Я. Гуревич выпустит книгу, в которой найдет выразительные слова для передачи особенностей этого вида театрального творчества: «Чувства от лица роли <…> связаны не с реальными обстоятельствами <…> а с фиктивными обстоятельствами драмы и образуют в психике актера как бы самостоятельное течение, обособленное от его личной эмпирической жизни – и уже принадлежат миру искусства. <…> Так создается это чудо из чудес – произведение искусства – <сценический образ>, рельефный и красочный, как сама плоть, одновременно прозрачный, как оптическое стекло» (Гуревич Л. Я. Творчество актера. М.: ГАХН, 1927. С. 61, 56).

450

Зиммель Г. К философии актера // РГАЛИ. Ф. 1666. Оп. 1. Ед. хр. 3171. Пер. с нем. Амирова Г. Т.

451

Зиммель Г. Актер и действительность… // Зиммель Георг. Избранное. В 2 т. Т. 2. Созерцание жизни. С. 292–293.

452

Там же.

453

Асмус В. Ф. Эстетические принципы театра Станиславского // Асмус В. Ф. Вопросы теории и истории эстетики. С. 619.

454

«Горе от ума» ставилось в Художественном театре трижды: в 1906 году, было возобновлено в 1914‐м и еще раз – в 1925 году. Образ Фамусова, в 1906 году увиденный Станиславским, по определению Немировича-Данченко, «в духе Писемского», персонажем нарочито характерным и злобным, в 1914‐м стал более обаятельным, добродушным самодуром-чудаком. Консервативное «варварство» жизненных воззрений Фамусова передавалось мягче, свободнее звучал грибоедовский стих.

455

«Идеальный тип» – понятие, введенное немецким социологом, философом и историком рубежа веков Максом Вебером (1864–1920). Оно означает «очищенную» предельную интеллектуальную конструкцию, не имеющую прямого аналога в реальности, использующуюся для исследования причин и характера отклонений исторической действительности от «идеального типа». См.: Огурцов А. П. Типология // Философский энциклопедический словарь. М.: Советская энциклопедия, 1983. С. 685.

456

Протокол № 2 // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 7. Л. 3–3 об.

457

Сохранились тезисы этого выступления П. М. Якобсона 28 ноября 1928 года:

«1. Реферируемые книги характеризуются недифференцированным подходом к вопросам театра и охватывают не только проблемы творчества актера, но и проблемы средств воздействия театрального искусства. Тенденция этих книг – подойти к сущности искусства актера. Наряду с методом теоретического изучения вопросов мы имеем попытки поставить таковые и в плане дидактическом.

2. В плане изучения творчества актера работы посвящены выяснению двух вопросов: 1) каковы переживания во время нахождения актера на сцене и 2) каковы стадии творческого процесса актера.

3. Работа в области изучения психологии актера в Германии, судя по этим книгам, только начинается. Психологической постановки вопросов мы еще не имеем. Но вместе с тем отчетливо выявлена тенденция поставить вопросы о переживаниях актера в новом плане – в плане выявления их специфичности.

4. Научные устремления немецких исследователей двигались по ряду проблем в одинаковом направлении с русской наукой» (Тезисы докладов, прочитанных на секциях в 1928–1929 гг. // Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 23. Л. 278).

458

Herrmann M. Forschungen zur deutschen Theatergeschichte des Mittelalters und der Renaissance. Berlin, 1914. Teil 11. S. 118.

459

Фишер-Лихте Э. Эстетика перформативности. М.: Канон-плюс, 2015. С. 65.

460

Прения по докладу П. М. Якобсона «Элементы спектакля и их эстетическое значение». Подлинные протоколы пленарных заседаний Теасекции (организационные и научные) и материалы к ним. 11 сентября 1924 – 4 июня 1925. Протокол заседания 29 мая 1925 // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 4. Л. 122.

461

См. примеч. 13 к Документам главы 4.

462

Сахновский В. Г. Вступление в беседу: Театр как предмет театроведения. Протокол № 4 заседания Теоретической п/секции Театральной секции 5.XI.1925 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 17. Л. 7–7 об.

463

Протокол Заседания Теоретической п/секции Театральной секции. Окончание // Там же. Л. 18.

464

Обсуждение доклада Сахновского В. Г. «Предмет спектакля». Протокол № 8 заседания Теоретической п/секции Театральной секции 14 января 1926 г. // Там же. Л. 16–16 об.

465

Прения по докладу Л. Я. Гуревич. Протокол № 2 от 18 октября 1926 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 7. Л. 3–3 об.

466

Якобсон П. М. Вступительные замечания к обсуждению доклада «Что такое театр». Соединенное заседание Философского отделения и п/секции Теории театра Театральной секции от 6 декабря 1927 г. // Ф. 941. Оп. 14. Ед. хр. 32. Л. 25–25 об.

467

Бобылев Юрий Сергеевич (1898–?), актер, режиссер, театровед. С 1928 года – аспирант Сахновского в Теасекции и временный сотрудник ГАХН.

468

Прения по докладу П. М. Якобсона «Что такое театр». Протокол № 6 заседания Теоретической комиссии Философского отделения ГАХН от 6 декабря 1927 г. // Ф. 941. Оп. 14. Ед. хр. 32. Л. 23, 23 об., 24.

469

Ср.: «Всякое духовное образование <…> и любое культурное образование – имеет свою внутреннюю структуру, свою типику, свое удивительное богатство внешних и внутренних форм, которые вырастают в потоке самой духовной жизни, снова изменяются и в самом изменении своем снова обнаруживают структурные и типические различия» (Гуссерль Э. Философия как строгая наука // Логос. Международный ежегодник по философии культуры. 1911. Книга первая. С. 37).

470

Цит. по: Гладков А. Мейерхольд. В 2 т. М.: СТД РСФСР, 1990. Т. 2. С. 299. См. также: «Об антракте и о времени на сцене». Лекция Мейерхольда в ГВЫРМе 19 ноября 1921 г. // Творческое наследие В. Э. Мейерхольда / Ред. – сост. Л. Д. Вендровская, А. В. Февральский. М.: ВТО, 1978. С. 46–54.

471

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 4. Л. 61–66.

472

Мочалов Павел Степанович (1800–1848), романтический актер московского Малого театра.

473

Самарин Иван Васильевич (1817–1885), актер, драматург, педагог (амплуа: драматический любовник, благородный отец).

474

Садовский – по-видимому, речь идет о родоначальнике династии Прове Михайловиче Садовском (наст. фам. Ермилов, 1818–1872).

475

Шумский Сергей Васильевич (наст. фам. Чесноков, 1820–1878), драматический артист, обладал репутацией «умного актера». Станиславский считал его вторым после Живокини.

476

Волков Н. Д. Театральный антракт // Волков Н. Д. Театральные вечера. М.: Искусство, 1966.

477

Волков Н. Антракт // Культура театра. Журнал московских ассоциированных театров. М.: Госиздат, 1921. № 4. С. 11–14, 97.

478

Цит. по: Гладков А. Мейерхольд. В 2 т. Т. 2. С. 294. Приводит эту мысль Мейерхольда и Волков в статье: «Театральный антракт» // Волков Н. Д. Театральные вечера. С. 455.

479

Волков Н. Д. Театральный антракт // Волков Н. Д. Театральные вечера… С. 454.

480

От авторов // Введение в театроведение. СПб.: Изд-во Санкт-Петербургской государственной академии театрального искусства, 2011. С. 4.

481

Пави П. Словарь театра. М.: Прогресс, 1991. С. 323–324.

482

«Дживелегов, Морозов, Бояджиев и их коллеги ввели в академическую науку принцип писательства <…> художественную манеру изложения, особенно уместную при реконструкции и описании спектакля», – говорил Б. И. Зингерман на конференции Института истории искусств, посвященной началу работы над Историей русского театра (см.: Вопросы театра. М.: ВТО, 1972; М., 1973. С. 380–381). О проблеме см. также: Гудкова В. В. Опыт театральной археологии: метод и практика исследования («Список благодеяний» Юрия Олеши и Всеволода Мейерхольда) // Театр в книжных памятниках. Доклады и сообщения. М.: Гранд, 2002. С. 93–113.

483

Вл. И. Немирович-Данченко писал Н. Е. Эфросу (декабрь 1908), что актер «не может приготовить роль на протяжении одних генеральных репетиций, хоть бы их было 20. Ему надо готовить роль на публике. <…> Чем новее образ, тем менее ясно, как на него будет реагировать публика <…> тем дольше не произойдет то слияние души актера с характерностью, без которого нет готового создания» (Немирович-Данченко Вл. И. Творческое наследие: В 4 т. / Сост., ред., коммент. и ст. И. Н. Соловьевой. М., 2003. Т. 2. С. 64).

484

Цит. по: Гладков А. Пять лет с Мейерхольдом // Гладков А. Мейерхольд. Т. 2. С. 286.

485

Южин-Сумбатов А. И. Отрывок из «Книги о театре» // Южин-Сумбатов А. И. Воспоминания. Записи. Статьи. Письма. М.; Л.: Искусство, 1941. С. 408–409.

486

Марков П. А. Судьба формального театра // Марков П. А. О театре. В 4 т. Дневник театрального критика. Т. 3. С. 91.

487

См.: Загорский М. Б. Театр и зритель эпохи революции // О театре. Тверь, 1922. С. 111.

488

Могилевский А. И. Московские театры в цифрах // Могилевский А. И., Филиппов В. А., Родионов А. М. Театры Москвы. 1917–1927. М.: ГАХН, 1928. Теасекция. Вып. 4. С. 8.

489

Собинов Леонид Витальевич (1872–1934), русский оперный певец, с 1897 по 1917 год – солист Императорских театров.

490

Немирович-Данченко В. И. Творческое наследие… Т. 3. Письма. С. 16–18.

491

Петербургский. Борьба // Жизнь искусства. 1927. № 9. С. 1.

492

Марков П. А. Художественная тактика современного театра. Протоколы № 1–4 заседаний подсекции Современного театра и репертуара и материалы к ним. 16 октября 1924 – 25 мая 1925 г. Протокол № 2 // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 11. Тезисы – л. 2–2 об. Прения – л. 4.

493

Бродский Николай Леонтьевич (1881–1951), историк литературы, педагог, литературовед. Родился в Ярославле, позже семья переехала в Рязань, где он окончил гимназию, затем – историко-филологический факультет Московского университета. За участие в студенческих беспорядках две недели отсидел в Бутырке, откуда был выслан в Рязань под надзор полиции (1901–1902). В 1904–1907 годах преподает в Екатеринославе и Нижнем Новгороде. Переехав в Москву, становится членом Общества Российской словесности (1910) и членом Общества истории литературы (1911). Один из организаторов Первого Всероссийского съезда учителей словесности, прошедшего на рубеже 1916–1917 годов в Москве. С 1 февраля 1922 года – сотрудник Теасекции РАХН, где занимается описанием материалов музея А. А. Бахрушина. С 1926 года – профессор МГУ, где организовывает и ведет Тургеневский семинар (изучение творчества писателя стало одной из главных исследовательских тем Бродского). Сотрудником ГАХН пробыл дольше, чем кто бы то ни было, по 1934 год.

494

Кубиков (наст. фам. Дементьев) Иван Николаевич (1877–1944), литературовед из рабочей среды (типографский рабочий). С 1902 года член РСДРП, ее меньшевистского крыла. Начал печататься под псевдонимом Квадрат. Автор книг о рабочем классе в литературе, Некрасове, Горьком и пр., позднее запрещенных (см.: Блюм А. Запрещенные книги русских писателей и литературоведов. 1917–1991. Индекс советской цензуры с комментариями. СПб., 2003. С. 306).

495

Федорова Н. П., театральный рецензент Главполитпросвета. Сведений о докладчице отыскать не удалось, кроме того, что в РГАЛИ сохранились ее письма к Л. Я. Гуревич, Вс. Э. Мейерхольду и М. О. Кнебель, подтверждающие длительность присутствия Федоровой в театральной жизни Москвы.

496

Тихонович Валентин Владимирович (1880–1951), режиссер, театральный деятель. Высшее образование получил в Харьковском университете по отделению естественных наук. Был оставлен при кафедре сравнительной физиологии как биохимик. Во время университетского курса за участие в студенческой забастовке был исключен и выслан. В 1904 году выступил с речью на Съезде преподавателей средней школы, потерял работу педагога и был вынужден перейти на частные уроки. В 1910 году переехал в Москву и работал в области народного образования – в земских и кооперативных учреждениях, а также общественных организациях содействия народному самодеятельному театру. Читал лекции в Московском городском народном университете имени А. Л. Шанявского, писал статьи. В автобиографии (1926) сообщает, что уже «ко времени революции сложился как марксист» и что революция стала для него «поворотным моментом в сторону искусства» (стал заведующим подотделом рабоче-крестьянского театра). В 1919 году Тихонович – один из активных организаторов I Съезда рабоче-крестьянского театра. В начале 1920‐х – общественный деятель, активный журналист (сотрудник «Вестника театра», редактор «Нового зрителя» и других театральных изданий, по художественным взглядам примыкавших к «левому фронту»). К середине 1920‐х годов отходит от самодеятельного искусства к профессиональному, «от инструктажа – к режиссуре», но к «искусству, выполняющему свою идеологическую функцию в новом общественном строе и строящего для и через новые социальные силы» (Ф. 941. Оп. 10. Ед. хр. 614. Л. 2 об.).

497

Трояновский Андрей Владимирович, сотрудник ГАХН по Социологическому отделению, «с момента организации <Экспериментальной> Мастерской в марте 1925 года состоящий заведующим Научным отделом и непрерывно избираемый на должность председателя Президиума» (см.: Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 80. Л. 59). Изучал зрителя и позднее, но уже в связи с киноискусством. Опубликовал (совм. с Р. И. Егиазаровым) работу «Изучение кинозрителя» (М.; Л.: ГИЗ, 1928), на которую и сегодня ссылаются исследователи. Упоминается в авторитетном современном справочном издании: Социология в России. М.: Институт социологии РАН, 1998. Под ред. В. А. Ядова.

498

Недзвецкий Юрий Владимирович (1907–1992), актер, режиссер, педагог. С 1926 года сотрудник, с 1927 года – в труппе МХАТ.

499

Фортунатов Александр Алексеевич (1884–1949), историк, просветитель, педагог. В своем Curriculum Vitae 5 ноября 1924 года Фортунатов писал, что родился близ Москвы в семье (будущего) профессора Петровской академии, Московского городского народного университета имени А. Л. Шанявского А. Ф. Фортунатова. До 15 лет – домашнее образование, затем окончил киевскую гимназию и в 1903 году поступил на историко-филологическое отделение Московского университета. По окончании курса был оставлен на кафедре всеобщей истории (у проф. Д. М. Петрушевского). В 1909 году совершил длительное путешествие по Италии. В 1917 году избрал темой магистерской работы «Генуэзские поселения в Крыму», но после революции уже не мог посещать итальянские архивы и диссертацию не защитил. Преподавал в школах и в Московском университете имени А. Л. Шанявского. С 1916 года – приват-доцент Московского университета. В 1919 году в связи со службой на 1-й Опытной станции Наркомпроса проводил обследование памятников древнерусского искусства в г. Боровске Калужской губернии. Водил экскурсии по художественным галереям, читал лекции. С преобразованием историко-филологического факультета в ФОН (Факультет народного образования) с 1921 по 1923 год занимал кафедру истории народного образования. С 1920 по 1924 год «в течение 4 с половиной лет руководил эстетически-просветительным подвижным театром в деревне (исп[ытательной] 1-й опытной станции по народному образованию близ г. Боровска и Малого Ярославца). Работа театра носила строго эстетический характер, ставились пьесы исключительно классиков (Пушкина, Мольера, Лопе де Вега, Гюго, Островского, инсценировки Боккаччо) в возможно более тщательном исполнении и возможно более художественно разработанной постановке (при минимальных средствах). Цель театра была – культивирование эстетических эмоций в крестьянской массе как путь к подлинной культуре деревни» (Ф. 941. Оп. 10. Ед. хр. 652. Л. 2–2 об.). В 1926 году Фортунатов – ученый секретарь Комиссии по художественному воспитанию Физико-психологического отделения ГАХН. 2 декабря 1927 года отстранен от должности ученого секретаря (Ф. 941. Оп. 10. Ед. хр. 652).

500

Загорский М. Как изучать зрителя. В порядке дискуссии // Новый зритель. 1925. № 28. С. 8.

501

Коган П. Социалистический театр в годы революции // Вестник театра. 1919. № 40. С. 3–4.

502

Голицын Сергей Михайлович (1909–1989), инженер-топограф, писатель, мемуарист. Внук московского губернатора, князя В. М. Голицына.

503

Голицын С. Записки уцелевшего. С. 74, 77.

504

Алперс Б. В. Театр социальной маски // Алперс Б. В. Театральные очерки. В 2 т. М.: Искусство, 1977. Т. 1. С. 48.

505

Н. Л. На новых путях: московские театры в период революции // Вестник театра. 1919. № 33. С. 5.

506

Шаляпин Ф. Маска и душа. Мои 40 лет на театрах. М.: Союзтеатр, 1989. С. 180.

507

Валь В. Недомыслие или беспомощность // Гудок. 1921. 16 февраля. С. 2.

508

Родина Т. М. Введение // История русского драматического театра в 7 т. М.: Наука, 1987. Т. 7. С. 34.

509

Голицын С. Указ. соч. С. 77.

510

Луначарский А. Революционный театр (Ответ тов. Бухарину) // Вестник театра. 1919. № 47. С. 4.

511

Булгаков М. А. Неделя просвещения // Булгаков М. А. Собр. соч. в 5 т. М.: Худ. лит., 1989–1990. Т. 2. 1989. С. 211–216.

512

Эфрос Н. Театр в опасности // Культура театра. 1921. № 7–8. С. 1–8.

513

Хотя театральный журналист свидетельствовал, что, судя по театральным анкетам 1921 года, «даже в годы военного коммунизма помимо рабочих и крестьян в зале были и интеллигенты, и советские служащие, и остатки крупной буржуазии, и „лица с неопределенным социальным положением“, и они полярным образом реагировали на те или иные детали спектакля» (Загорский М. Еще об изучении зрителя // Жизнь искусства. 1925. № 20. С. 5).

514

Станиславский К. С. Моя жизнь в искусстве // Станиславский К. С. Собр. соч. в 8 т. М.: Искусство, 1954. Т. 1. С. 371–372.

515

Там же. С. 375.

516

Цит. по: Проскуровская Ю. И. И снова Живаго – дневник московского театрала // Живая коллекция. Сб. научных трудов. Вып. 5. М.: ГЦТМ им. А. А. Бахрушина, 2015. С. 76–77. См. также реплики расходившихся после спектакля «Гамлет» зрителей в набросках Ю. Олеши к пьесе «Список благодеяний» (Гудкова В. Юрий Олеша и Всеволод Мейерхольд в работе над спектаклем «Список благодеяний». С. 65–66). Живаго Александр Васильевич (1860–1940), врач, египтолог, коллекционер.

517

Станиславский К. С. Цит. соч. С. 371–372.

518

Там же. С. 372.

519

В. Б. В гуще театра. В глубине России // Вестник театра. 1919. № 40. С. 8.

520

Монахов Н. Ф. Повесть о жизни. Л.; М.: Искусство, 1961. С. 173, 218–219.

521

Станиславский К. С. Указ. соч. С. 378.

522

M. Д. По новой дороге // Рабочий зритель. 1924. № 28. С. 3.

523

Уфимские трения // Вестник театра. 1924. № 45. С. 14, 16.

524

Шагинян М. Литературный дневник. СПб.: Парфенон, 1922. С. 49.

525

Рабочий зритель. 1924. № 20. С. 2.

526

М. А-й // Рабочий зритель. 1924. № 20. С. 5.

527

Рабочий и театр. 1928. № 48. С. 1.

528

Южин А. Культура театра // Культура театра. 1921. № 1. С. 5.

529

Марков П. К вопросу о Главискусстве // Печать и революция. 1925. Кн. 2. С. 146.

530

Амшинский М. Рабочий должен управлять театром // Рабочий зритель. 1924. № 20. С. 4.

531

См., например: Лурье Л. О некоторых причинах социальной агрессивности петербургских фабрично-заводских рабочих // In memoriam. Сборник памяти Я. С. Лурье. СПб.: Atheneum. Феникс, 1997. С. 355–375.

532

Беньямин В. Как выглядит театральный успех в России // Беньямин Вальтер. Московский дневник. М.: Ад Маргинем, 2012. С. 255.

533

Цит. по сентябрьскому обзору «По чужим гранкам» // Новый зритель. 1928. № 41. С. 5.

534

Там же.

535

Городецкий С. Театральное наследство // Рабочий зритель. 1924. № 3. С. 4.

536

Газета «Харьковский пролетарий» приступает к обсуждению путей развития жанра оперетты. Но расфранченный, разодетый партер срывает обсуждение. Журналист не выбирает выражений: «Разнузданная аудитория нэпманов и обывателей, пытавшихся перекрыть <…> рабочих <…> Перед такой аудиторией, в которой, как зерна в большой куче навоза, терялись несколько сот рабочих и служащих, невозможно было говорить о серьезных задачах советской оперетты» (курсив мой. – В. Г.). А вот мнение зрителя: «Было одно место, где можно было отдохнуть от советской власти, теперь вы и за это место взялись». Либо: редакция журнала проводит опрос в московском клубе Гознака после просмотра спектакля «Бронепоезд 14–69» Вс. Иванова: нужно ли ставить пьесы о гражданской войне либо нет. Рабочий И. Ильин отвечает: «Относительно вообще постановок из периода гражданской войны, не следует их часто ставить, т. к. <это> сильно треплет наши и до того истрепанные той же гражданской войной нервы».

Группа организованных зрителей из десяти человек, напротив, полагает: «Пьесы на тему гражданской войны в настоящее время не постарели. Их нужно ставить в рабклубах, ибо рабочий их не может видеть в центральных театрах. Верхушки современной интеллигенции и люди былые стараются считать пьесы нашей рабочей, крестьянской жизни о священной гражданской войне устарелыми, а сами пятидесятилетиями смотрели сказочную, чуждую нам жизнь и ею росли до глубокой старости, например, „Борис Годунов“, „Онегин“, шекспировские пьесы» (цит. по: Обзор печати // Новый зритель. 1928. № 45. С. 6–7).

537

Театральная провинция. Рубрика: В глуши деревень // Вестник театра. 1919. № 40. С. 6.

538

Цит. по: Жидков В. С. Театр и власть. 1917–1927. М.: Алетейя, 2003. С. 284.

539

Керженцев П. Борьба на Съезде // Вестник театра. 1919. № 44. С. 2.

540

Тихонович В. Наши разногласия // Вестник театра. 1919. № 45. С. 4–5.

541

Протоколы заседаний комиссии Революционного театра. Протокол № 8 от 19 апреля 1927 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 28. Л. 22–22 об.

542

Глебов А. Театр за год // На литературном посту. М., 1928. № 6. С. 64.

543

Блюм В. На перевале // О театре: Сб. статей. Тверь, 1922. С. 6.

544

Пельше Р. Победы и поражения: К итогам театрального сезона // Советское искусство. 1926. № 7. С. 10.

545

О роли социологического подхода в изучении театрального дела, то есть в определенном смысле – анализа настроений и физиономии общества и сталинском запрете на науку, посмевшую конкурировать со всемогущим и «единственно верным» методом исторического материализма, продержавшимся с конца 1920‐х по 1960‐е годы, а также о зрителе разного эстетического качества см.: Дадамян Г. Киркой и лопатой в театре работать нельзя // Новая газета. 2012. 24 августа. С. 10–11.

546

Асмус В. Ф. Эстетические принципы театра Станиславского // Асмус В. Ф. Вопросы теории и истории эстетики. С. 617.

547

Немирович-Данченко Вл. И. Творческое наследие… Т. 3. С. 214.

548

Волков Н. Д. Доклад на Беседе в Театральной секции РАХН о постановке пьесы Н. Р. Эрдмана «Мандат» в театре им. Вс. Мейерхольда 11 мая 1925 г. // Мейерхольд и другие. Документы и материалы. М.: ОГИ, 2000. С. 638–639.

549

Доклад В. Г. Сахновского. Там же. С. 650–651.

550

Бескин Эм. Новый зритель и театр // Новый зритель. 1927. № 45. С. 6–7.

551

27 сентября 1924 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 7. Л. 3–3а.

552

Южин А. Культура театра // Культура театра. 1921. № 1. С. 5.

553

Масс Влад. По Сеньке шапка… (О «новом» зрителе) // Театральная Москва. 1922. № 42. 30 мая – 5 июня. С. 5–6.

554

См.: Планы, отчеты и сведения о работе Теасекции за 1924–28 гг. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 3. Л. 242 об.

555

Недович Д. С. Тезисы к докладу «К диалогу об искусстве и науке». Совместное заседание подсекции Теории Театральной секции с подсекцией СПП. 19 октября 1927 г. // Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 18. Л. 35.

556

Планы Театральной секции. 1924–1929. 5 декабря 1929 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 3. Л. 26.

557

Сахновский В. Г. Театр как предмет театроведения. Вступление в беседу. Протокол № 4 заседания Теоретической п/секции Театральной секции // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 17. Л. 7–7 об.

558

«Лес» А. Н. Островского в ГосТиМ (премьера – 19 января 1924) – спектакль, ставший режиссерским триумфом Вс. Э. Мейерхольда, вызвал яростное неприятие В. Г. Сахновского. См.: В. Г. Сахновский о Вс. Э. Мейерхольде / Публ., вступ. ст. и коммент. В. В. Иванова // Мнемозина. 2009. Вып. 4. С. 358–360.

559

Сахновский В. Г. Театр как предмет театроведения… // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 17. Л. 7–7 об.

560

Сахновский В. Г. Тезисы доклада «Компоненты спектакля». Подсекция Теории Театральной секции. 28 ноября 1927 г. // Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 18. Л. 34.

561

Якобсон П. М. Вступительные замечания к обсуждению доклада «Что такое театр». Соединенное заседание Философского отделения и подсекции Теории театра Театральной секции 6 декабря 1927 г. // Ф. 941. Оп. 14. Ед. хр. 32. Л. 25–25 об.; либо: Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 18. Л. 213–215.

562

Прения по докладу П. М. Якобсона «Что такое театр». Протокол № 6 заседания Теоретической комиссии Философского отделения ГАХН от 6 декабря 1927 г. // Ф. 941. Оп. 14. Ед. хр. 32. Л. 23 об., 24.

563

Жинкин Николай Иванович (1893–1979), философ, психолог, лингвист. С 1923 года – сотрудник ГАХН, с 1925 года – заместитель председателя Комиссии по изучению художественной формы Философского отделения.

564

Прения по докладу П. М. Якобсона «Что такое театр» // Ф. 941. Оп. 14. Ед. хр. 32. Л. 23 об., 24.

565

Прения по докладу Н. Л. Бродского «Театральный зритель нового времени» // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 41. Л. 19–19 об.

566

Бродский Н. Л. Отчет о работе комиссии изучения Зрителя // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 3. Л. 175–176.

567

Театр Пролеткульта был создан в Москве в 1921 году на базе центральной театральной студии Пролеткульта. Размещался сначала в театре Эрмитаж, с 1924 года – в помещении кинотеатра «Колизей» на Чистых прудах. Среди постановок – «Мудрец» по А. Н. Островскому (1923), пьесы А. Н. Афиногенова, «Власть» А. Г. Глебова (1927). В нем работали Г. В. Александров, Э. П. Гарин, Ю. С. Глизер, И. А. Пырьев, С. М. Эйзенштейн, В. С. Смышляев. В 1932 году прекратил существование в связи с ликвидацией РАПП.

568

Речь идет о театре, выросшем из Первого детского театра Моссовета (театра кукол, теней и балетов), организованного Н. И. Сац, и Мастерской Педагогического театра, руководимой Г. Л. Рошалем. В 1925 году при слиянии Мастерской с 1-м Государственным детским театром возник Педагогический театр. В 1926–1930 годах его директором был В. А. Филиппов. В 1941 году Педагогический театр вошел в Театр юного зрителя.

Заметим, что в конце 1920‐х годов Теасекция ГАХН намеревалась создать специальную группу, которая исследовала бы драматургию и театр для детей. В 1928 году актер и режиссер С. С. Самодур прочел доклад на Теасекции ГАХН.

569

«Власть» – пьеса А. Г. Глебова, «Черный яр» – А. Н. Афиногенова.

570

См.: Гудкова В. «Если вы интеллигент, пишите исповедь…» // Гудкова В. Юрий Олеша и Всеволод Мейерхольд в работе над спектаклем «Список благодеяний». М.: Новое литературное обозрение, 2002. С. 106–116.

571

Идеи революционного театра. План сборника статей с предисловием Л. Д. Троцкого. [Начало 1920‐х гг.] // Ф. 611. Оп. 1. Ед. хр. 136. Л. 4.

572

Троцкий Лев Давидович (Лейба Бронштейн, 1879, с. Яновка Херсонской губернии – 1940, Койоакан. Мехико), один из организаторов Октябрьской революции и Красной армии. В 1918–1925 годах – председатель Реввоенсовета РСФСР, с 1923 года – лидер левой оппозиции («Новый курс»). С 1919 по 1926 год – член Политбюро. В 1927 году снят со всех постов и отправлен в ссылку, в 1932 году лишен советского гражданства. Убит агентом НКВД.

573

Февральский Александр Вильямович (1901–1984), театровед, историк театра, критик.

574

Черкасский А., драматург.

575

Гусман Борис Евсеевич (1892–1944), театральный критик, сценарист. Выпускник петербургской консерватории по классу скрипки. С 1923 года – заведующий театральным отделом газеты «Правда». В 1929–1930 годах – заведующий репертуарной частью и заместитель директора Большого театра. Репрессирован. Умер в лагере.

576

Идеи революционного театра. План сборника статей… // Ф. 611. Оп. 1. Ед. хр. 136. Л. 4.

577

См.: Булгаков М. Театральный Октябрь // Земская Е. А. Михаил Булгаков и его родные. Семейный портрет. М., 2004. С. 180–182.

578

Ср.: «Старый театр вместе с его рампой, сценической коробкой и „законными местами“ для зрителей-эстетов – есть продукт эстетической культуры придворно-аристократического общества Ренессанса», который будет «неминуемо ликвидирован» (Гвоздев А. А. Нечто о зрителе, проспавшем 7 лет // Жизнь искусства. 1924. № 28. С. 6–7).

579

Эфрос А. Восстание зрителя // Русский современник. 1924. № 1. С. 278.

580

Анциферов Николай Павлович (1889–1958), историк, известный исследователь города, краевед, литературовед. В 1920‐е годы разработал локально-исторический метод взаимодействия краеведения и художественной литературы. Подробнее об этом см.: Московская Д. Локально-исторический метод в литературоведении Н. П. Анциферова и русская литература 1920–1930‐х годов: к проблеме взаимосвязей краеведения и художественной литературы. М., 2011.

581

См., например: Плаггенборг Ш. Революция и культура: Культурные ориентиры в период между Октябрьской революцией и эпохой сталинизма. СПб., 2000. С. 239–254.

582

Загорский М. Б. Театр и зритель эпохи революции // О театре: Сб. статей. С. 102–112.

583

Троцкий Л. Д. Формальная школа поэзии и марксизм // Троцкий Л. Д. Литература и революция. М., 1991. С. 142.

584

В. Ф. Федоров цитирует доклад Н. И. Бухарина, с которым тот выступил на дискуссии, организованной Культотделом МГСПС в Колонном зале Дома Союзов, по пересказу М. М. Коренева (Искусство в революции. Социологический и формальный метод в искусстве // Жизнь искусства. 1925. № 13. С. 4).

585

Федоров В. Ф. (Псевдоним Франк). Опыты изучения зрительного зала. Статьи, рецензии и хроника // Ф. 963. Оп. 1. Ед. хр. 1572. Л. 35–41.

586

Доклад, возможно, в доработанном виде, был опубликован. Автор рассказывал о теоретических работах, посвященных экскурсионному методу, а также приводил пример удачного просвещения публики в результате экскурсий: малоразвитая фабричная работница, вначале могущая лишь изложить, кто появлялся на сцене и что говорил, далее сумела верно передать сюжет пьесы «Коварство и любовь», а через год от нее же пришлось услыхать весьма яркие доказательства того, что отдельные актеры Художественного театра не вполне правильно толкуют роли в чеховском «Дяде Ване» (Филиппов Вл. Театральные экскурсии как метод изучения зрителя // Советское искусство. 1926. № 10. С. 57).

587

Кубиков И. Н. Прения по докладу // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 18. Л. 12, 10–10 об.; либо: Ф. 941. Оп. 13. Ед. хр. 7. Л. 13–13 об.

588

9 марта 1875 года М. Е. Салтыков (Н. Щедрин) писал П. В. Анненкову об «Анне Карениной», первые главы которой печатались в это время в «Русском вестнике»: «Вероятно, Вы <…> читали роман Толстого о наилучшем устройстве быта детор[одных] частей. Меня это волнует ужасно. Ужасно думать, что еще существует возможность строить романы на одних половых возбуждениях. Мне кажется это подло и безнравственно» (Салтыков-Щедрин М. Е. Собр. соч.: В 20 т. М., 1975. Т. 18. Кн. 2. С. 180).

589

Аксельрод (псевд. Ортодокс) Любовь Исааковна (1868–1946), дочь раввина, член РСДРП, ее меньшевистского крыла, теоретик марксизма. Окончила Бернский университет, защитив диссертацию о мировоззрении Л. Н. Толстого. Преподавала в Институте красной профессуры, возглавляла Социологическое отделение ГАХН. Занималась творчеством А. И. Герцена, М. Е. Салтыкова-Щедрина, О. Уайльда. В постановлении ЦК ВКП(б) от 25 января 1931 года была подвергнута резкой критике за идеологические ошибки.

590

Каверин Ф. Н. Новый театральный зритель. Тезисы // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 18. Л. 15, 13, 13 об.; либо: Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 3. Л. 368.

Режиссер Ф. Н. Каверин с 1922 года был практикантом ГАХН, с 1926 года – временным членом Теасекции. 14 декабря 1928 года исключен из состава Академии Протоколом № 68 заседания Правления ГАХН (Ф. 941. Оп. 10. Ед. хр. 264).

591

После того как декретом Временного правительства 22 марта 1917 года была уничтожена черта оседлости (и спасаясь от погромов, которых в период Гражданской войны произошло более тысячи), евреи хлынули в города. Современник так описывал облик Москвы в начале 1920‐х: «Лица – суровые и свирепые <…> азиатские и американские, бесчисленно еврейские, сытые и умирающие…» (Сахновский В. Г. Театральное скитальчество. Гл. Бутафория улицы // Мнемозина. 2009. Вып. 4. С. 203.) Непривычный взгляду москвича облик еврея в пейсах и странных одеждах останавливал внимание. По переписи 1926 года еврейское население Москвы составило 130 тысяч человек, 6,5 % от всех ее жителей.

592

Прения по докладу Ф. Н. Каверина // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 18. Л. 15, 13, 13 об.; либо: Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 3. Л. 368.

593

Зивельчинская (Завильчинская) Лия Яковлевна (1894–1985), искусствовед, специалист в области эстетики. С 1926 года – временный сотрудник Социологического отделения ГАХН. См.: Алексеев П. В. Философы России XIX–XX столетий. Биографии, идеи, труды. М., 2002. С. 347.

594

Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 3. Л. 319–319 об. – тезисы доклада (либо: Ф. 941. Оп. 13. Ед. хр. 7. Л. 36–36 об.) Прения: Ф. 941. Оп. 13. Ед. хр. 7. Л. 34, 34 об., 35.

595

Розенталь Лазарь Владимирович (1894–1990), искусствовед. Родился в г. Лодзь. Окончил Тенишевское училище, затем – историко-филологическое отделение Петербургского университета (1912–1918), специализируясь на истории искусств. В 1919–1922 годах жил в Нижнем Новгороде, заведуя местным Художественным музеем и читая лекции в Художественном и Театральном техникумах. С осени 1922 года в Москве, где вначале энтузиастически приобщал революционных матросов к живописи, водил экскурсии, учил видеть и читать картины и пр. Быстро осознав сущность новых идеологических веяний, в дальнейшем всячески уклонялся от общественной жизни, отыскивая сравнительно тихие места службы вроде старинных усадеб (Кусково и др.). В отличие от подавляющего большинства весьма строго судил себя за приспособленчество, иронически аттестуясь «интеллигентом-коллаборационистом». С 1925 года – сотрудник Третьяковской галереи, где занимался изучением музейного зрителя, публикуя заметки и статьи в журнале «Печать и революция». 5 июня 1925 года утвержден сотрудником Секции новой русской живописи ГАХН (См.: «Curriculum vitae…» – Ф. 941. Оп. 10. Ед. хр. 526. Л. 1, 2). В 1930‐е годы защитил кандидатскую диссертацию «Объем и пространство в архитектуре». В своих замечательных в интеллектуальном отношении мемуарах вспоминал: «С 1931 г. – десятилетие великой халтуры. Пять раз перебегал с места на место: два музея, культучреждения…» (Розенталь Л. В. Непримечательные достоверности / Вступ. ст., публ. А. Б. Рогинского // Минувшее. Исторический альманах. Т. 23. СПб., 1998. С. 23).

596

Переверзев Валериан Федорович (1882–1967), литературовед. В конце 1920‐х – начале 1930‐х годов подвергался резкой критике за «вульгарный социологизм» исследований.

597

Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 3. Л. 496.

598

Прения по докладу П. А. Маркова // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 17. Л. 23.

599

Протоколы заседаний Президиума Теасекции ГАХН // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 40. Л. 1–2.

600

Тихонович В. В. Социологическая зависимость театрального производства // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 14. Л. 11–14; либо: Ф. 941. Оп. 13. Ед. хр. 7. Л. 44–47.

601

Федорова Н. П. Опыт популяризаторской работы по театру // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 18. Л. 17–19.

602

Фортунатов А. А. Деревенский зритель // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 32. Л. 6.

603

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 32. Л. 26. См. также: Исследовательская театральная мастерская. Зритель цирка // Советское искусство. 1927. № 8. С. 58–59.

604

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 41. Л. 19–20; либо: Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 32. Л. 8.

605

По-видимому, речь идет о Поливанове Евгении Дмитриевиче (1891–1938), лингвисте, литературоведе, который был дружен со Шпетом. Е. Д. Поливанов был основоположником советской социолингвистики, изучавшей язык как общественное явление. В 1926 году – председатель Лингвистической секции РАНИОН. В 1937 году арестован. Расстрелян. Либо мог быть упомянут Поливанов Иван Львович (1867–?), литератор, сын замечательного московского педагога, основателя гимназии Л. И. Поливанова, в помещении которой на Пречистенке размещался ГАХН. Выпускник Московского университета, с 1918 по 1920 год служил в Румянцевском музее. В 1920‐е годы был сотрудником Литературной секции ГАХН. Автор книги «Русские актеры».

606

Морозов М. На очереди // Новый зритель. 1928. № 46. С. 1.

607

Вакс Бор. По-юбилейное // Новый зритель. 1928. № 47. С. 1.

608

«Мы употребляем этот термин <…> в качестве обозначения мощного интеллектуального тренда в гуманитарном мире XX века, становившегося все более влиятельным прямо пропорционально распаду „больших нарративов“…» Прохорова И. Новая антропология культуры // Новое литературное обозрение. 2009. № 100. С. 13.

609

Олеша Ю. Книга прощания / Сост., текстологич. подгот., вступ. ст., примеч. В. В. Гудковой. М.: Вагриус, 1999. С. 92.

610

Яковлев Александр Евгеньевич (1887, Петербург – 1938, Париж), живописец, рисовальщик, книжный иллюстратор, театральный художник. До 1920 года был женат на актрисе и эстрадной певице Казарозе (Б. Г. Шеншевой), позже ставшей женой Н. Д. Волкова.

611

Шухаев Василий Иванович (1887–1973), художник, график, сценограф, педагог. Был близок кругу художников «Мира искусств». После революции эмигрировал, но в 1935 году вернулся в Россию и с 1937 по 1947 год провел в лагерях. Остаток жизни жил и работал в Тбилиси.

612

Гуревич А. История историка. М.: Росспэн, 2004. 2-е изд. С. 74. Он же упомянул и о «вытеснении» студентов (с завершением в начале 1950‐х строительства нового здания МГУ на Воробьевых горах) из центра Москвы, где прежде они были «хозяевами и завсегдатаями».

613

Цит. по: Громова Н. 1927 год: макушка нэпа. Приметы времени // Громова Наталья. Узел. Поэты. Дружбы. Разрывы. Из литературного быта конца 1920‐х – 1930‐х годов. С. 105.

614

Марков свидетельствовал: «Меня поражало внимание, с которым „старики“ того поколения <…> относились к молодежи. Чтобы помочь мне, растерявшемуся среди всего бесконечно интересного и увлекательного, что мне приходилось переживать в те прекрасные годы первой „встречи с миром“, они собрались на квартире у М. О. Гершензона, мудрого ученого, пушкиниста… Со всем блеском анализа они, как бы оставив меня в покое, рассуждали о моем будущем». Они – это Вяч. И. Иванов, академик П. Н. Сакулин и сам Гершензон, три ученых с мировым именем обсуждали судьбу недавнего студента (Марков П. А. Книга воспоминаний. С. 142–143).

615

Названные по имени одного из учредителей и первого директора, профессора К. Н. Бестужева-Рюмина, Петербургские высшие женские курсы (1878–1918) были первым российским университетом, в котором обучались женщины.

616

Сохранилось свидетельство Б. В. Горнунга, брата гахновца-литературоведа Л. В. Горнунга, об авторитетности личности молодого писателя М. А. Булгакова для части людей гахновского круга: «О двух больших фигурах и их отношении к нашему поколению надо сказать особо: это Г. Г. Шпет и М. А. Булгаков». Еще: «Вторая огромная фигура, с которой мы соприкоснулись в 1923–26 гг., – это М. А. Булгаков. Скептическое отношение Булгакова ко всякой научной философии, сближение его – через Колю Лямина – с кругом московских меркуриев (коктебельцев). Меркурии курили ему фимиам…» (Горнунг Б. Поход времени. Статьи и эссе. В 2 т. Т. 2. С. 353–355). Булгаков дружил с гахновцами и бывал на открытых заседаниях Академии. Его приятель Н. Н. Лямин в январе 1924 года был избран ученым секретарем отдела Теоретической поэтики РАХН, председателем же отдела был еще один знакомец Булгакова, М. А. Петровский. И наконец, близкий писателю человек, философ и литературовед П. С. Попов тоже служил в Академии. Он хранил рукописи опального друга, а после смерти Булгакова стал первым его биографом. Их переписку 1926–1940 годов см. в изд.: «…Когда я вскоре буду умирать…» / Сост., вступ. ст. и коммент. В. В. Гудковой. М.: Эксмо, 2003.

617

Гуревич Любовь Яковлевна // Ф. 131. Оп. 2. Ед. хр. 306.

618

«Северный вестник» (1885–1898) – литературно-научный и политический журнал, издававшийся в Петербурге. С 1890 года контрольный пакет принадлежал Л. Я. Гуревич (передавшей фактическое руководство А. Л. Волынскому).

619

Филиппов В. А. Личное дело // Ф. 941. Оп. 10. Ед. хр. 646.

620

Филиппов В. Факты и легенды в биографии Федора Волкова // Голос минувшего. 1913. № 6. С. 22–36.

621

Ф. 941. Оп. 10. Ед. хр. 646. Л. 31.

622

Там же.

623

Цит. по: Смольяков А. Тот самый ГИТИС. М.: Алгоритм, 2004.

624

«Весы» – ежемесячный научно-литературный и критико-библиографический журнал, выходивший в издательстве «Скорпион» (январь 1904 – декабрь 1909), основной орган символистов. Редактор-издатель С. А. Поляков, фактический руководитель – В. Я. Брюсов.

625

См.: Штаты, списки и анкеты действительных членов и научных сотрудников // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 51. Л. 7.

626

Бахрушин А. А. Личное дело // Ф. 941. Оп. 10. Ед. хр. 41. Л. 2.

Гимназия Франца Ивановича Креймана – первая частная гимназия в России (1858–1917). В ней была принята западная образовательно-воспитательная система обучения, преподавали крупные ученые, профессура, авторитетные священнослужители. Целью обучения полагалась основательная подготовка учащихся для университетского курса. Латынь, греческий, немецкий языки были обязательными. В 1931–1937 годах гимназия переименована в 25-ю образцовую школу, в которой учились дети Сталина и партийно-правительственных чинов. Ныне (с 2010) – школа № 1574 ФСО.

627

Бахрушин А. А. Автобиография // Ф. 941. Оп. 10. Ед. хр. 41. Л. 3–3 об.

628

Бахрушин А. А. Анкетный листок // Там же. Л. 4.

629

Марков П. А. Книга воспоминаний. С. 102.

630

Письма Чаяновой, полные театральных впечатлений и отзвуков переговоров с художниками, недавно опубликованы М. В. Липатовой: «Алексей Бахрушин и Ольга Чаянова. 1920‐е годы» // Живая коллекция. М.: ГЦТМ им. А. А. Бахрушина, 2015. С. 28–36.

631

Бачелис И. «Бессмертные» от мертвых идей. Академия Художественных Наук в плену у реакционеров. Требуем вмешательства пролетарской общественности // Комсомольская правда. 1929. 20 февраля.

632

Поляков С. А. Личное дело // Ф. 941. Оп. 10. Ед. хр. 490. Л. 1, 2.

633

«Жизнь» – литературно-политический журнал, с 1897 года выходивший в Санкт-Петербурге. Здесь увидели свет произведения Горького «Фома Гордеев», «Песня о буревестнике» и др. С конца 1898 года – главный орган марксистского движения в России. В его научно-политическом разделе печатались работы К. Маркса, К. Каутского, статьи П. Б. Струве, Ленина и др. Журнал имел немалое влияние, количество подписчиков доходило до 15 000. В 1901 году был закрыт по постановлению правительства «навсегда», но в течение 1902 года в Лондоне и Женеве вышло в свет еще шесть книжек.

634

«Скорпион» – издательство русских символистов, основанное в 1899 году меценатом Поляковым и поэтами Брюсовым и Балтрушайтисом (название придумал Бальмонт). Закрылось в 1916 году. В него Поляков вложил практически все свое немалое состояние. Деятельности издательства принадлежит заслуга публикации всех крупных поэтических книг старших символистов, изданных с высочайшей полиграфической культурой. Первым изданием стала пьеса Г. Ибсена «Когда мы, мертвые, восстаем» в переводе С. Полякова и Ю. Балтрушайтиса.

635

«Шиповник» – издательство, основанное в 1906 году. З. И. Гржебиным и С. Ю. Копельманом в Санкт-Петербурге, выпускало художественную литературу, открытки, книги по философии, искусству, театру, главным образом модернистской (хотя и не только) направленности. Оформляли книги художники И. Я. Билибин, А. Н. Бенуа, М. В. Добужинский, Л. С. Бакст, Н. К. Рерих и др. В 1918 году переехало в Москву. В 1922 году, после выхода в свет книги антиправительственной направленности («Шиповник. Сборник по литературе и искусству» под редакцией Ф. А. Степуна), издательство было закрыто.

636

Сабанеев Л. Л. Декаденты // Сабанеев Л. Л. Воспоминания о России. М.: Классика-XXI, 2005. С. 132–133.

637

Сабанеев Леонид Леонидович (1881–1968), композитор, музыковед, театральный критик и мемуарист. Сотрудник ГАХН, с 1921 года – заведующий Музыкальной секцией, председатель и главный редактор Комиссии по составлению Музыкальной энциклопедии. С 1926 года – в эмиграции. Выведен из штата ГАХН в конце 1929 года.

638

Ходасевич В. О меценатах // Ходасевич Владислав. Собр. соч. в 4 т. М.: Согласие, 1997. Т. 4. С. 325.

639

Чуковский К. И. Дневник. 1930–1969. М.: Современный писатель, 1994. С. 414.

640

Ходасевич В. Цит. соч. С. 326.

641

Поляков С. А. Анкетный листок // Ф. 941. Оп. 10. Ед. хр. 490. Л. 3.

642

Сабанеев Л. Л. О прошлом. Серебряный век русской литературы // Русская мысль. 1959. 5 ноября. Либо: Сабанеев Л. Л. Декаденты… С. 243.

643

Ответ на анкету РАХН 3 сентября 1924 г. // Ф. 941. Оп. 10. Ед. хр. 490. Л. 8.

644

См. об этом: Лютова К. В. Спецхран библиотеки Академии наук: из истории секретных фондов. СПб.: БАН, 1999. Глава 11. Организация спецхранов.

645

Поляков С. А. Личное дело. Выписка из протокола № 340 заседания Президиума ГАХН. Пункт 5 // Ф. 941. Оп. 10. Ед. хр. 490. Л. 25.

646

Сабанеев Л. Декаденты // Сабанеев Л. Л. Воспоминания о России. С. 137.

Сохранилось любопытное свидетельство того, что Поляков думал о возможности эмиграции. «Кто-то стал советовать С. А. уехать за границу. «А что мне там делать… без денег? Будь у меня прежнее состояние – на худой конец устроился бы там. Завел бы русскую типографию, основал бы какую-нибудь отдушину вольному русскому духу наперекор здешней душной уравниловке… Но уезжать за границу нищим нет смысла… Для нищих самая подходящая страна – Россия. Нас тут будет огромное большинство» (цит. по: Погорелова Б. М. «Скорпион» и «Весы» // Воспоминания о серебряном веке / Сост., предисл., коммент. В. Крейда. М.: Республика, 1993. С. 316).

647

Ср.: «Исследователи, которые занимались изучением „молчащих“ социальных групп <…> продемонстрировали, что память является индикатором социальной позиции и одновременно инструментом для воспроизводства социального неравенства. Они обратили внимание на то, что „память исчезающих групп исчезает“, память подчиненных групп является подчиненной памятью…» (Чуйкина С. Дворянская память: «бывшие» в советском городе. Ленинград, 1920–1930‐е годы. СПб., 2006. С. 211).

648

«Русские ведомости» – авторитетная московская газета (1863 – март 1918), с 1906 года – правокадетской направленности. Литературно-критический и театральный отделы в ней вел И. Н. Игнатов, о театре писал Н. Е. Эфрос, с 1907 года из Петербурга присылала театральные обозрения Л. Я. Гуревич.

649

«Студия: журнал искусства и сцены», независимый орган художественной мысли и критики в сфере театра, музыки, живописи, ваяния и зодчества. Выходил в 1911–1912 годах как еженедельник в Москве (печатался в типографии П. П. Рябушинского), был прекрасно иллюстрирован. С августа 1912 года издавался в Петербурге под названием «Новая студия».

650

«Маски» – русский ежемесячный журнал. Выходил в Москве с 1912 по 1915 год. Всего вышло семнадцать номеров. Публиковались статьи об искусстве театра, драматургии, музыки, танца, рецензии, а также информационные обзоры о наиболее ярких художественных событиях. Изданию предшествовал журнал «Студия».

651

Сахновский В. Г. Личное дело. 1927–1928 // Ф. 941. Оп. 10. Ед. хр. 550. Л. 2.

652

Иванов В. В. Неизвестный театральный манифест // Мнемозина. Вып. 4. С. 182.

653

Гроссе Эрнст (1862–1927), немецкий этнограф, искусствовед и историк театра, был автором капитального труда о происхождении искусства (Die Anfange der Kunst, 1894; рус. пер. 1899).

654

Шурц Генрих (1863–1903), немецкий этнограф и историк. Его исследование «История первобытной культуры» было весьма популярно: с 1903 по 1923 год выдержало шесть изданий в России.

655

Сахновский В. Г. Личное дело. Автобиографические заметки // Ф. 941. Оп. 10. Ед. хр. 550. Л. 2.

656

Там же.

657

Сахновский В. Г. Отчет действительного члена ГАХН за 1927/1928 гг. // Там же. Л. 30.

658

Подлинники и копии протоколов заседаний расширенного Президиума Театральной секции и материалы к ним. Протокол № 10 от 9 декабря 1929 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 48. Л. 58.

659

Протокол № 14 от 29 декабря // Там же. Л. 82.

660

Протокол № 11 от 14 декабря // Там же. Л. 61.

661

Протокол № 346 от 25 января 1930. Протоколы № 361–365 заседаний Президиума ГАХН. 1 октября 1929 – 27 июля 1930 // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 138. Л. 148.

662

Там же. Л. 158–158 об.

663

Протокол № 1 от 2 октября 1929 // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 48. Л. 5.

664

Сахновский В. Г. Письма из ссылки / Публ. и подгот. текста М. Н. Бубновой, вступ. ст. О. М. Фельдмана, коммент. М. Н. Бубновой и О. М. Фельдмана // Мнемозина. Вып. 4. С. 371. Позже Б. В. Горнунг вспоминал: «Телефонная связь работала, и в учреждениях звенели звонки: суровые голоса называли фамилии некоторых сотрудников и объявляли от имени органов, что если эти лица к утру следующего дня не покинут Москвы, то будет считаться, что они ждут немцев» (Горнунг Б. Статьи и эссе // Горнунг Борис. Поход времени. Т. 2. С. 465).

665

Радищева О. А. Станиславский и Немирович-Данченко: История театральных отношений. 1917–1938. М.: Артист. Режиссер. Театр, 1999. С. 349–350.

666

Станиславский К. С. Из записных книжек / Сост. В. Н. Прокофьев. М.: ВТО, 1986. В 2 т. Т. 2. 1912–1938. С. 427.

667

Шпет Г. Дифференциация постановки театрального представления // Культура театра. 1921. № 7/8. С. 31–33. Либо: Современная драматургия. 1991. № 5. С. 204.

668

Обвинение звучало так:

«Являясь ярким представителем архиреакционных, объективно-идеалистических, мистических воззрений <…> относясь враждебно к диалектическому материализму, Шпет, учтя слабость руководства Академии, проходит в состав Президиума вначале как руководитель финансовой частью, а в дальнейшем, с конца 1924 года, вице-президентом. Являясь председателем Философского отделения Академии, являвшегося в первые годы <ее> существования <…> ведущей частью, он концентрирует вокруг себя не только идеалистов и формалистов, но и реакционеров, а в отдельных случаях и контрреволюционеров типа Лосева, Шапошникова, Никольского, Морица…

При распределении финансов главным образом <…> снабжал средствами Философское отделение за счет снижения средств на научные расходы лучшей части Академии: Социологического разряда, Комитета художественной агитации и пропаганды <…>

Формально не являясь руководителем аспирантуры, фактически принимал самое активное участие в приеме аспирантов, главным образом принимая в состав таковых лиц приемлемого ему миросозерцания. Таким образом, заранее предрешая вопрос об идеологической ценности подготовляемых кадров, готовя себе надлежащую смену, полностью осуществил намеченную цель – создание в ГАХН крепкой цитадели идеализма». (Выписка из протокола заседаний Комиссии по чистке аппарата ГАХН от 29 октября 1929 г. Повестка дня: Персональная чистка сотрудника Академии [Г. Г. Шпет] // Александр Георгиевич Габричевский. Биография и культура: документы, письма, воспоминания / Сост. О. С. Северцева. М.: Росспэн, 2011. С. 130–131.)

669

Горнунг Б. В. Из переписки 1920‐х годов. Из писем к жене // Горнунг Б. В. Поход времени. Т. 2. С. 404.

670

Шторх М. Г. В Сибирь и из Сибири // Шпет в Сибири: ссылка и гибель / Сост. М. К. Поливанов, Н. В. Серебреников, М. Г. Шторх. Томск: Водолей, 1995. С. 217.

671

Меморандум на проходящего по делу 1008 главного управления НКВД Шпета Густава Густавовича… // Там же. С. 258.

672

Ростов А. Дело четырех академиков // Память. Исторический сборник. Вып. 4. М.; Париж: UMCA-PRESS, 1981. С. 470.

673

Цит. по: Пастернак Е. Б. Г. Г. Шпет // Шпет Г. Г. Сочинения. М.: Правда, 1989. С. 6.

674

Меморандум на проходящего по делу… // Шпет в Сибири: ссылка и гибель. С. 258.

675

О М. А. Петровском, А. Г. Габричевском и Г. Г. Шпете в «Справке по архивно-следственному делу № 240095» говорилось, что они, «являясь участниками существовавшей в бывшей государственной академии художественных наук контрреволюционной группы <…> обсуждали вопросы борьбы против советской власти» (Шпет в Сибири: ссылка и гибель. С. 294).

676

Семья много лет не знала о свершившейся казни, пыталась наладить с убитым связь, в марте 1938 года родным даже сообщили, что Г. Г. Шпету вручен денежный перевод на 100 рублей… Письмо в его защиту написал В. И. Качалов, продолжала хлопотать жена. Первым (лживым) свидетельством о смерти стала справка (выданная 21 февраля 1956) о том, что Шпет умер 23 марта 1940 года от воспаления легких. Справка Военного трибунала, заседавшего 14 ноября 1938 года, сообщила: «Постановление от 20 июня 1935 года в отношении Шпет Г. Г. отменено». Подлинное свидетельство о дате гибели отца дети получили уже после смерти матери (Шпет в Сибири: ссылка и гибель. С. 301, 304).

677

Морозов М. В. Автобиография // Морозов М. В. Личное дело. 1929–1930 // Ф. 941. Оп. 10. Ед. хр. 415. Л. 3.

678

«Русский Туркестан» (1898–1907) – газета большевистской направленности, возникшая в Ташкенте как частное издание, а после революции 1905 года обретшая государственный статус. Морозов в качестве лидера туркестанского социал-демократического крыла РСДРП руководил ею в период борьбы местного населения за участие в выборах во II Государственную думу. Подробнее об истории выборов см.: Котюкова Т. В. Туркестанское направление думской политики России (1905–1917). М., 2008.

679

Морозов М. В. Личное дело // Ф. 941. Оп. 10. Ед. хр. 415. Л. 3.

680

Стокгольмский партсъезд – IV («объединительный») съезд РСДРП прошел весной 1906 года.

681

Морозов М. В. Автобиография // Ф. 941. Оп. 10. Ед. хр. 415. Л. 4.

682

«Литературный распад» – так назывались два сборника статей авторов марксистского направления, вышедшие один за другим в 1908 и 1909 годах. В названии использована формула Ю. М. Стеклова (статья «Социально-политические условия литературного распада»). Авторы выступали против декадентства и религиозно-мистических веяний времени. Критики снисходительно отзывались о статьях сборника как «попытке приложить марксистское мировоззрение к явлениям литературы и искусства».

683

Морозов М. В. Автобиография // Ф. 941. Оп. 10. Ед. хр. 415. Л. 5.

«Летопись» – ежемесячный литературный, научный и политический журнал, издававшийся в Петрограде в 1915–1917 годах по инициативе и в немалой степени – на деньги Горького. Пропагандировал идеи большевиков о прекращении войны. С течением времени статьи на общественно-политические темы были переданы газете «Новая жизнь», а журнал сосредоточился на освещении литературно-художественных проблем.

684

Союз революционных драматургов создан в Москве в 1925 году. Объединение должно было «научить писать пьесы» начинающих, порой малограмотных авторов. Морозов в 1929–1930 годах был его председателем. О задачах объединения см. в статье А. В. Луначарского «Современный театр и революционная драматургия» (На посту. 1925. № 1).

685

ВССП – Всероссийский союз советских писателей (1920–1932), профессиональная писательская организация для литераторов «старой» (дореволюционной) формации, входивших в круг Дома литераторов, в 1932 году не получившего разрешения НКВД на перерегистрацию. Было два отделения, московское и петроградское. В состав ВССП входили профессиональные писатели, поэты, переводчики.

686

«Никитинские субботники» – литературный кружок, организованный литературным критиком и поэтессой Евдоксией Федоровной Никитиной и просуществовавший на удивление долго, с 1914 по 1933 год. Идея кружка принадлежала московской академической профессуре (А. Н. Веселовскому, И. Н. Розанову, П. Н. Сакулину). На субботних вечерах читались и обсуждались новые сочинения литераторов. Встречи не прерывались даже во время Гражданской войны (тогда заседания были перенесены в Ростов). С окончанием войны «субботники» вновь вернулись в Москву. С 1922 года появилось еще и одноименное издательство, что не могло не привлекать литераторов.

687

Морозов М. В. Автобиография // Ф. 941. Оп. 10. Ед. хр. 415. Л. 5.

688

МРУЗ. О шелестящих тараканах и юбилее МХТ первого // Новый зритель. 1928. № 46. 11 ноября. С. 2–3.

689

Морозов М. Обреченные // Прожектор. М., 1931. № 17. С. 20–21.

690

Морозов М. В. Личное дело. Протокол № 226 от 22 марта 1929 года сообщает, что Морозов утвержден действительным членом ГАХН по Литературной секции с 19 марта с. г. // Ф. 941. Оп. 10. Ед. хр. 415. Л. 15.

691

Стенограмма обсуждения работы Теасекции на заседании Президиума ГАХН 14 июня 1930 г. Протоколы № 361–365 Президиума ГАХН за 1929–1930 гг. Протокол № 362 // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 138.

692

Пельше (Карклис) Роберт Андреевич (1880–1955, сбит такси), партийный и государственный деятель, из латышских крестьян, член РСДРП с 1898 года. В начале века бывал в Лондоне и Париже по партийным делам и, в частности, в 1904 году учился в русской Академии общественных наук в Париже. Известно, что в 15 лет Пельше окончил некие «политехнические курсы» в Риге и далее перешел непосредственно к преподаванию (став лектором в рядах Красной армии, затем – на Курсах начсостава, преподавал историю партии в Центральной школе НКВД и пр.). В 1924–1926 годах руководил Отделом искусств Главполитпросвета Наркомпроса. Председатель Главреперткома (1925 – ноябрь 1926). С 1925 года – ответственный редактор журнала «Советское искусство». В 1930–1934 годах – действительный член ГАХН. Окончил Институт красной профессуры лишь в 1931 году, к тому времени уже в течение двух лет занимая пост одного из высших руководителей ГАХН. В 1930–1934 годах – академик ГАИС. См. также примеч. 41 к главе 10.

693

Протокол № 362 заседаний Президиума ГАХН // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 138. Л. 323.

694

Павлов Владимир Александрович (1899–1967), марксист, социолог. С июня 1929 года – член-корреспондент ГАХН по Социологическому разряду. Театральный критик нового призыва, заявивший о себе статьями против М. А. Булгакова, Вс. Мейерхольда, МХАТа и прочих «сомнительных» художественных явлений. Автор нашумевшей антимхатовской книги «Театральные сумерки» (1927). В Теасекции появился в месяцы увольнения сотрудников-немарксистов в конце 1929 года, а в декабре уже выступал с докладом «Стилеобразование пролетарского театра».

695

Протокол № 362 // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 138. Л. 314 об., 351, 352.

696

Маца Иван (Янош, Иоганн) Людвигович (1893–1974), историк искусства и архитектуры, художественный критик. Родился в Чехии, венгр по происхождению. С 1923 года в России как политэмигрант. С весны 1929 года – член Комиссии по обследованию деятельности ГАХН. С февраля 1930 года – действительный член ГАХН.

697

Стенограмма обсуждения работы Теасекции на заседании Президиума ГАХН 14 июня 1930 г… // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 138. Л. 350.

698

См.: Марков П. А. Книга воспоминаний. С. 102.

699

Ср. рассказ о том, как жена Ф. А. Петровского наутро после ареста Михаила Петровского (март 1935) позвонила братьям Ярхо:

«К телефону подошел Григорий Исаакович.

– Можно Борю? – спросила Мария Васильевна.

– Уже нельзя. Но я знаю, что и Мишу нельзя, потому что от нас они поехали к вам…»

(Цит. по: Чудакова М. О. Жизнеописание Михаила Булгакова. М.: Книга, 1988. С. 558.)

700

Ноэль-Нойман Э. Почему и когда меняется музыка? // Ноэль-Нойман Э. Общественное мнение. Открытие спирали молчания. М.: Прогресс-Академия, 1996. C. 202.

701

Волков Николай Дмитриевич (1894–1965), театральный критик, искусствовед, драматург, сегодняшнему театроведу известен более всего как исследователь творчества Мейерхольда и автор инсценировок для Художественного театра. В стенах ГАХН занимался и другими проблемами, всякий раз демонстрируя научную компетентность, широкий исторический кругозор.

Родился в Пензе, где окончил гимназию с золотой медалью. Три ржаных снопа на гербе земледельческого города не мешали Пензе с гордостью называться «мордовскими Афинами». Семья выписывала театральные журналы, следила за столичными новинками. Отец юного Волкова был заметным и влиятельным культурным деятелем, в частности – создателем народного театра, пытался и основать университет. И хотя в целом грандиозное начинание не получилось, в город стали приезжать с лекциями известные литературные и театральные звезды, и подросток-гимназист непременно посещал их выступления. Так Николай познакомился с будущим президентом ГАХН П. С. Коганом и вскоре покинувшими Россию Ю. И. Айхенвальдом и Ф. А. Степуном. «Все эти лекторы бывали у нас в доме, и я, уже кончавший гимназию, получал приглашения по приезде в Москву посещать их», – вспоминал он позже.

В 1912 году, поступив в Московский университет, Волков знакомится с В. М. Волькенштейном (служившим тогда секретарем Станиславского), начинаются первые контакты с артистическим миром: школа А. И. Адашева, знакомство с Л. А. Сулержицким, начинающим режиссером Евг. Б. Вахтанговым, В. Г. Сахновским… Последний пригласил студента-театрала в секретари в Театр Ф. Ф. Комиссаржевского. «В ту пору секретарю было двадцать лет, он заказал визитные карточки с обозначением своей должности и был принят с жалованием 30 рублей в месяц», – с иронией вспоминал Волков первые шаги на театральном поприще (Волков Н. Д. Три главы из автолетописи // Волков Н. Д. Театральные вечера. М.: Искусство, 1966. С. 19).

Весной 1917 года окончен Московский университет, где «кроме юридических наук занимался специально философией и слушал отдельные курсы на филологическом факультете». С осени 1918 года Волков уже работал в Театральной и Музыкальной секциях Московского совета в качестве члена Художественного совета репертуарной комиссии и заведующего Научно-теоретическим отделом театральной библиотеки. С лета 1919 по январь 1921 года он – театральный инструктор при Политуправлении Реввоенсовета (ПУР). Зимой 1919/20 года читал (эпизодический) курс по теории и практике самодеятельного театра в Свердловском университете. В 1919 году был делегирован ПУРом на Съезд по организации рабоче-крестьянского театра. В числе многообразных и скоротечных должностей в новообразованных учреждениях Волков побывал и библиотекарем в Центральной театральной библиотеке (бывш. Рассохина). «Я заведовал „наукой о театре“, которая в ту пору была никому не нужна» (Волков Н. Д. Указ. соч. С. 32).

С 1919 года Волков начал писать для газеты «Кооперация», редактировал которую Н. Е. Эфрос. Потом сотрудничество с Эфросом продолжалось уже в «Культуре театра», в редколлегию которой Волков вошел в январе 1921 года. Кроме того, работал в Государственном институте театроведения. И когда начала организовываться Теасекция ГАХН, в мае 1922 года стал ее научным сотрудником (секретарем подсекции Современного театра и репертуара). 26 июля 1922 года РАХН командирует Волкова в Берлин на год для научной работы.

В «Учетном листке» ГАХН сообщал, что его отец – поверенный по следственным делам, а о принадлежности к политическим партиям отвечал: «Никогда, ни к каким». (Спустя недолгое время, отвечая на тот же вопрос, изменит информацию об отце, написав, что он «руководитель крупного общественного и театрального дела в Пензе», а вовсе не присяжный поверенный.)

На вопрос анкеты, владеет ли хозяйством, землей, капиталом, отвечает – нет.

Отчет о научной деятельности Волкова за 1924/25 академический год, составленный 7 октября 1925 года (Ф. 941. Оп. 10. Ед. хр. 109. Л. 2), сообщает о его сотрудничестве с журналом культотдела ВЦСПС «Призыв» (где опубликованы статьи «Московская режиссура» и «Московская драматургия»). В журнале «Культура театра», где Волков состоит членом редколлегии, напечатана статья «Проблема антракта», на Теасекции прочтен доклад «„Лизистрата“ во МХАТе».

В 1924 году жалованье Волкова, сотрудника 16 разряда Теасекции, – 11 рублей 37 копеек в червонном исчислении (то есть 113 рублей 70 копеек).

15 апреля 1924 года – вновь командировка в Западную Европу, теперь на шесть месяцев.

Действительным членом Теасекции (и ее ученым секретарем) Волков становится лишь 22 октября 1926 года (см.: Личное дело Волкова Н. Д. // Ф. 941. Оп. 10. Ед. хр. 109. Л. 1, 4). Он один из активных сотрудников: читает доклады («Театр октябрьского семилетия», «Н. Е. Эфрос – историк Художественного театра», доклад о русской театральной критике и ее эволюции), выступает на обсуждениях (в частности, спектаклей Мейерхольда «Мандат» и «Ревизор»), выпускает книгу «Блок и театр», переводит монографию о китайском театре и работает над книгой о творчестве Вс. Мейерхольда.

7 мая 1927 года ему разрешена очередная командировка за границу. В это время Волков женат на актрисе Казарозе, которая проходит курс лечения в Берлине, и Волков пересылает туда деньги за ноябрь – декабрь (его жалованье составляет 72 рубля в месяц). В 1928 году Волков вновь испрашивает разрешения на заграничную командировку с сохранением содержания: жена все еще больна (к заявлению о командировке приложена справка врача). В Берлине выступает с лекциями в университете и советском полпредстве.

Протокол № 17 заседания Президиума научно-политической секции ГУСа от 1 февраля 1930 года подтверждает его статус действительного члена ГАХН. Но спустя девять месяцев, 29 октября 1930 года, появляется новая выписка (из распоряжения по Сектору науки): «Отчислить из состава научных сотрудников ГАХН <…> Волкова Н. Д.» (Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 109. Л. 43). Последний лист Личного дела ученого сообщает, что подоходный налог за 1929/30 год c него «удержан полностью».

Уцелев в идеологических боях 1930‐х и 1940‐х, Волков преподавал в ГИТИСе, рецензировал, коллекционировал книги, оставался своим человеком в театрах. Писал либретто к операм, сочинил инсценировку «Анны Карениной», с огромным успехом шедшей в Художественном театре. Книготорговец Л. А. Глезер, работавший в проезде Художественного театра, вспоминал: «Большим уважением у московских букинистов пользовался Николай Дмитриевич Волков. В течение нескольких десятилетий он посещал книжные магазины Москвы и Ленинграда и собрал огромную библиотеку. (Попав однажды случайно в его квартиру в Кривоарбатском переулке, опытным глазом книжника Глезер заметит, что библиотека Волкова не библиофильская, а рабочая. – В. Г.). – Посмотреть на него со стороны – это типичный барин из пьес Островского. Зимой он ходил в шубе на беличьем меху с воротником из камчатского бобра, летом – всегда в безукоризненном костюме. Чем-то он напоминал знаменитого актера МХАТа В. И. Качалова. Блистал огромной эрудицией…» (Глезер Л. А. Записки букиниста. М.: Книга, 1989).

702

Цит. по статье: Гайворонский К. Истории: Тревожное лето 1927 года // Ведомости. 2017. 14 июля. № 4363.

703

Ферретти М. Ярославский рабочий Василий Иванович Люлин: опыт микроисторического подхода к исследованию генезиса сталинизма // Россия – XXI. 2011. № 5. Либо: www.russia-21.ru.

704

Цит. по указ. статье Гайворонского К.

705

Марков П. А. Социальный заказ. Протоколы № 1–9 заседаний комиссии Современного театра Театральной секции и материалы к ним. 30 сентября 1926 г. – 16 мая 1927. 6 декабря 1926 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 30. Л. 11–11 об.

706

Пьеса «Любовь Яровая» К. А. Тренева, написанная для Малого театра, была кардинально перестроена. Редактуре подверглись концепция произведения, ключевые фигуры. Автор позже писал о спектакле: «Очень не похоже оказалось все на то, что я представлял себе, когда писал. <…> Ряд образов противоречил моему <…> воображению. Основное же, что было для меня просто нестерпимо, – это мой текст» (Тренев К. А. Пьесы. Статьи. Речи. М., 1980. С. 603).

707

Протокол № 5 заседания комиссии Современного театра Театральной секции 10 января 1927 // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 30. Л. 12–12 об.

708

Прения по докладу // Там же. Л. 9.

709

Полонский Вяч. Критические заметки. Художник и классы (о теории «социального заказа») // Новый мир. 1927. № 9. С. 169–176.

710

Там же. С. 171.

711

Полонский Вяч. Вступление // Спор о социальном заказе. Печать и революция. 1929. № 1. С. 24.

712

Замошкин Николай Иванович (1896–1960), литературный критик, член группы «Перевал» (1923–1932).

713

Протоколы заседаний Комиссии художественной терминологии и материалы к ним. 23 сент. 1926 – 30 марта 1927. 17 января 1927 // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 33. Л. 9–9 об.

714

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 30. Л. 15–15 об.

715

Там же.

716

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 33. Л. 20.

717

Цирес Алексей Германович (1889–1967), искусствовед. В ГАХН с 1923 года, в 1925–1927 годах – председатель Комиссии по изучению художественной формы.

718

Прения по докладу П. М. Якобсона «Виды театрального знания». Протокол № 7 // Ф. 941. Оп. 14. Ед. хр. 27. Л. 21–21 об.

719

Протоколы № 1–14 заседаний п/секции Теории театра Театральной секции и материалы к ним. 30 сентября 1926 – 9 июля 1927 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 26. Тезисы – л. 30. Прения – л. 27, 27 об., 28.

720

Там же. Л. 28.

721

Протокол № 11 заседания подсекции Теории 15 февраля 1927 г. // Там же. Л. 31–31 об.

722

Там же.

723

Волков Н. Д. Театральная критика // Протокол № 7 заседания комиссии Современного театра совместно с п/секцией Теории Театральной секции ГАХН 17 февраля 1927 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 30. Л. 17–17 об.

724

Там же.

725

Керженцев П. М. Культурная революция и задачи театра // Протоколы и стенограммы пленарных заседаний Теасекции ГАХН. 6 окт. 1921 – 8 окт. 1928 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 35. Доклад – л. 4–21. Прения – л. 22–55.

726

Там же. Л. 8.

727

Там же. Л. 17.

728

Там же. Л. 10.

729

Там же. Л. 16.

730

Там же. Л. 11.

731

Там же.

732

Там же. Л. 19.

733

Там же. Л. 14.

734

Плетнев Валериан Федорович (1866–1942), критик, драматург, один из теоретиков Пролеткульта. В 1921–1932 годах – председатель Президиума ЦК Пролеткульта.

735

Журнал «Die Vierte Wand», орган der Deutschen Theater-Ausstellung, выходивший в Магдебурге в 1926–1927 годах, предоставлял площадку для дискуссий представителям различных театральных убеждений, от приверженцев традиционного психологического театра до радикалов. За сведения о журнале моя искренняя благодарность Г. В. Макаровой.

736

Пискатор Эрвин (1893–1966), немецкий режиссер и теоретик театра. Создатель Пролетарского театра (1920). Автор книги «Пролетарский театр» (1934).

737

Гропиус Вальтер Адольф Георг (1883, Берлин – 1969, Бостон), родоначальник функционализма в архитектуре, один из основателей и директор Баухауса (1919).

738

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 35. Л. 33–34.

739

Любимов-Ланской (Гелибтер) Евсей Осипович (1883–1943), режиссер, актер. В 1925–1940 годах – директор и художественный руководитель Театра им. МГСПС.

740

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 35. Л. 38.

741

Киршон Владимир Михайлович (1902–1938), драматург, один из влиятельных секретарей РАППа (благодаря связям с Г. Г. Ягодой). Расстрелян.

742

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 35. Л. 42.

743

Волконский (Муравьев) Николай Осипович (1890–1948), актер, режиссер. Дважды – в 1914–1919 и в 1922–1926 годах сотрудничал с Сахновским в театре В. Ф. Комиссаржевской, до его закрытия. В 1919–1931 годах служил в Малом театре. В 1927–1930 годах был организатором Профклубной мастерской.

744

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 35. Л. 48.

745

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 33. Л. 41.

746

Протокол № 7 заседания комиссии Революционного театра 2 апреля 1927 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 28. Л. 20.

747

Идеи революционного театра. План сборника статей с предисловием Л. Троцкого. <Начало 1920‐х гг.> // Ф. 611. Оп. 1. Ед. хр. 136. Л. 4.

748

Протокол № 7 комиссии Революционного театра // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 28. Л. 20.

749

Субботин Леонид Арсеньевич (1889–1941), деятель деревенского театра, русский советский драматург, журналист, режиссер. При его участии в 1923 году в Москве был создан первый Крестьянский театр, в котором он был автором пьес и постановщиком ряда спектаклей. В 1925–1929 годах – заместитель главного редактора журнала «Деревенский театр». С 1924 по 1936 год работал в центральном Доме искусств в деревне – Поленовском доме. Написал ряд книг по режиссуре и методических пособий для деревенского театра. Погиб в московском ополчении.

750

Субботин Л. А. Деревенский театр // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 28. Тезисы – л. 24, 24 об., 25.

751

Первое Всероссийское совещание по художественной п/п работе (декабрь [19]25 г.). С докладом выступил старый большевик В. Н. Мещеряков; Всесоюзное совещание по культурно-просветительной работе среди деревенской молодежи (ноябрь [19]26 г.). С докладом выступила Н. К. Крупская; Художественная секция 1-го Всероссийского съезда избачей (март [19]27 г.). С докладом также выступила Н. К. Крупская.

752

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 28. Прения – л. 22–22 об.

753

Тезисы доклада А. А. Фортунатова см. в главе 6 // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 32. Л. 6.

754

В 1920‐е годы существовало льготное распространение билетов по так называемой «рабочей полосе». Докладчик предлагает выделять аналогичную квоту и для крестьян.

755

«Деревенский театр» (1925–1931), ежемесячный журнал Главполитпросвета, Агитпропа ЦК ВЛКСМ и центрального Дома самодеятельного искусства: руководящий журнал по художественной работе в деревне. С 1928 года среди его учредителей еще и центральный Дом актера в деревне. Редактор – Р. А. Пельше.

756

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 28. Л. 22–22 об.

757

Отчет комиссии Революционного театра // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 24. Л. 45 об.

758

Протоколы заседаний Ученого совета ГАХН // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 83. Л. 137–139.

759

Протокол Пленарного заседания Теасекции 9 мая 1927 года // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 24. Л. 45.

760

Марков П. А. Сценическое оформление современных пьес. Прения // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 30. Л. 19–19 об. Тезисы доклада не найдены.

761

МХАТ в спектакле 1926 года дал себе смелость делиться с залом размышлениями о судьбах тех, кто не мог принять советскую власть, оставаясь верным присяге, чести офицера. В постановке же «Зойкиной квартиры» (Театр им. Евг. Вахтангова. Премьера – 28 октября 1926) режиссер А. Д. Попов занял позицию безусловного высмеивания булгаковских героев, не увидев в них человеческой сложности.

762

Обсуждение доклада П. А. Маркова // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 30. Л. 19–19 об.

763

Гуревич Л. Я. Новые данные о сценическом творчестве по книге Станиславского. Протоколы заседаний подсекции Психологии сценического творчества // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 27. Л. 25.

764

Несмотря на немалую литературу о творчестве Ермоловой, не сохранилось описания особенностей ее игры; критики, мемуаристы и исследователи писали лишь о мощном воздействии актрисы на зал. В. А. Филиппов (в статье «Мария Николаевна Ермолова: Опыт сценической характеристики» // Искусство. 1928. Т. IV. Кн. 3–4. С. 141–153), напоминая, что на раннем этапе деятельности актрисы «раздавались еще упреки в ее неумении владеть порой своим голосом и своим телом», акцентировал мысль о том, что Ермолова «давала бесконечно мало возможностей для суждения о сценических приемах своего творчества».

765

Прения по докладу Л. Я. Гуревич // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 27. Л. 23–23 об.

766

Никольский Виктор Александрович (1875–1934), историк искусства, искусствовед, писатель. В ГАХН заведовал подсекцией Декоративного искусства (1924–1928). Организатор художественной выставки в Монце-Милане (1927). В 1928 году арестован. До 1931 года в ссылке.

767

Анисимов Александр Иванович (1877–1937), искусствовед, реставратор, коллекционер. Расстрелян.

768

Бакушинский Анатолий Васильевич (1883–1939), историк искусства, художественный критик. В ГАХН с октября 1921 года заведовал Физико-психологическим отделением. С 1924 года – профессор МГУ, в 1920‐х годах – сотрудник Цветковской галереи.

769

Филиппов В. А. Отчетный доклад на заседании Ученого совета ГАХН 20 мая 1927 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 24. Л. 63–68.

770

Прения по отчетному докладу В. А. Филиппова. Протокол № 159 заседания Ученого Совета ГАХН от 20 мая 1927 г. // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 83. Л. 165–165 об.

771

Материалы совещания были тут же опубликованы. См.: Стенографический отчет и решения партийного совещания по вопросам театра при Агитпропе ЦК ВКП(б) в мае 1927 г. М.; Л., 1927.

772

Волков Н. Д. Театральная Москва – сегодня. Протокол № 7 заседания комиссии Современного театра совместно с п/секцией Теории Театральной секции ГАХН 17 февраля 1927 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 30. Л. 17–17 об.

773

Протоколы Пленарных заседаний Теасекции ГАХН // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 24. Л. 55.

774

Там же. Л. 57.

775

Якобсон П. М. О понятии театра // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 26. Тезисы – л. 41. Прения – л. 39–39 об.

776

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 24. Л. 57.

777

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 26. Л. 47–47 об. См. также: Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 3. Л. 215 об.

778

Кестер Альберт (Köster Albert Johannes, 1862–1924). Изучал филологию и историю литературы в университетах Тюбингена и Лейпцига. С 1893 года руководил семинаром в Марбурге (совместно с Эдвардом Сиверсом). Основал знаменитый историко-театральный музей. Его критика исследований М. Германа привела к созданию нового варианта реконструкции нюрнбергского спектакля. См.: Köster Albert. Die Meistersingerbühne des XVI– ten Yahrhunderts. Ein Versuch des Wiederaufbaus (Halle, 1921). Подробно о работе А. Кестера см. в статье: Гвоздев А. А. Итоги и задачи научной истории театра // Из истории советской науки о театре / Сост., коммент. С. В. Стахорского. 20‐е годы. М.: ГИТИС им. А. В. Луначарского, 1988. С. 120–159.

779

Протокол № 163 заседаний Ученого совета // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 83. Л. 191.

780

Подлинные протоколы заседаний Президиума ГАХН № 181–231 и материалы к ним. 5 октября 1926 – 26 сентября 1927 // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 80. Л. 19.

781

Там же. Л. 10.

782

Протокол № 166 заседания Ученого совета // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 83. Л. 221.

783

Протоколы № 232–260 заседаний Президиума ГАХН. 1927–1928 гг. Протокол № 232 от 4 октября 1927 г. // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 97. Л. 305.

784

Протоколы № 1–16 заседаний Президиума Теасекции РАХН (ГАХН) и материалы к ним. 9 сент. 1924 – 11 июня 1925. 16 февраля 1925 г. // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 40. Л. 34.

785

Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 80. Л. 441.

786

Письмо К. С. Станиславского П. С. Когану от 28 апреля 1927 г. // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 80. Л. 204.

787

Письмо Ю. А. Нелидова П. С. Когану от 31 мая 1927 г. // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 80. Л. 144.

788

Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 80. Л. 29.

789

Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 83. Л. 183–184.

790

См.: Производственные планы отделений и секций ГАХН на 1927/28 гг. // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 1.

791

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 3. Л. 215 об.

792

Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 80. Л. 13.

793

Протокол № 167 заседания Ученого совета // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 83. Л. 222 об.

794

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 3. Л. 233–233 об.

795

Попов Николай Александрович (1871–1949), режиссер, драматург, театральный педагог. Театральную деятельность начал в Обществе искусства и литературы, в 1904–1907 годах – режиссер Театра В. Ф. Комиссаржевской, в 1907–1910 годах – режиссер Малого театра. С 1921 года – действительный член ГАХН.

796

Попов Н. А. Комплекс агитационных элементов, привносимых в пьесу оформлением спектакля // Тезисы докладов, прочитанных на секциях в 1928–1929 гг. // Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 23. Л. 313.

797

Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 138. Л. 75 об.

798

Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 83. Л. 199 об., 200.

799

Тезисы докладов научных сотрудников, прочитанных на секциях в 1927/1928 г. 1 октября 1927 – 31 января 1928 // Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 18. Л. 45–46.

800

Декрет СНК РСФСР от 26 августа 1919 года «Об объединении театрального дела» – декрет о национализации театров. Принят при участии Ленина. Опубликован 9 сентября 1919 года. Был учрежден Центральный комитет (Центротеатр). ТЕО являлось исполнительным аппаратом Центротеатра.

801

Родионов А. М. Материалы к истории советского <театрального> законодательства // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 35. Л. 75. См. содержательную работу историка, исследующую документы театрального законодательства: Хохлов В. А. Московские театральные сезоны 1921–1927 годов. Социальные и культурные аспекты. 2001. Диссертация.

802

Прения по докладу А. М. Родионова // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 35. Л. 74–74 об.

803

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 3. Л. 71.

804

Сахновский В. Г. Театральное скитальчество. Тезисы // Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 18. Л. 85 (86). Текст опубл.: Неизвестный театральный манифест. Публ., вступ. ст. и коммент. В. В. Иванова // Мнемозина. Вып. 4. С. 180–278. В состав Приложений вошло и эссе «Композиция спектакля» (с. 246–254).

805

Сахновский В. Г. Компоненты спектакля // Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 18. Л. 83.

806

Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 18. Л. 85 (86).

807

Якобсон П. М. Что такое театр. Тезисы // Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 18. Л. 64–64 об.

808

Якобсон П. М. Вступительные замечания к обсуждению доклада «Что такое театр» // Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 18. Л. 214.

809

Фриче Владимир Максимович (1870–1929), филолог, искусствовед, социолог. По происхождению немец. Окончил историко-филологическое отделение Московского университета. В 1914 году – главный редактор журнала «Журналист». Директор института русского языка и литературы РАНИОН, заведующий Литературным отделом Института Красной профессуры. Один из организаторов советских партийных школ. В середине 1920‐х – член ГУСа, заведующий секцией литературы и искусства при Коммунистической Академии общественных наук. Ответственный редактор журнала «Литература и марксизм» (1928–1929). При первом голосовании на выборах в АН СССР был скандальным образом забаллотирован вместе с двумя кандидатами-коммунистами (против его кандидатуры проголосовали четырнадцать человек из тридцати). После вторых выборов, прошедших под жестким партийным контролем, вошел в состав Академии.

810

Коган П. С. Государственная Академия художественных наук // Печать и революция. 1927. Кн. 7. С. 293–299.

811

Там же.

812

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 35. Л. 80–124.

813

Дискуссии // Искусство. М., 1927. Т. III. Кн. IV. С. 221–222.

814

Там же. С. 221.

815

Якобсон П. М. Проблема спецификума <театра> (Или: Что такое театр) // Протокол совместного заседания п/секции Теории Театральной секции и Комиссии по изучению общей теории искусства и эстетики Философского отделения 29 ноября 1927 г. См.: Летопись Государственной Академии художественных наук за 1927/28 годы. 1 октября 1927 – 29 сентября 1928 // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 106. Л. 19 об.

816

Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 106. Л. 16.

817

Станиславский К. С. Ремесло // Культура театра. М., 1921. № 5. С. 11.

818

Волков Н. Д. Основные вопросы изучения книги Станиславского. Протокол № 9 от 2 декабря 1927 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 26. Тезисы – л. 26. Прения – л. 24–24 об.

819

Райхенштейн Михаил Наумович (1879–1947), искусствовед, скульптор, хранитель в Третьяковской галерее. С 1926 года временный сотрудник ГАХН по Физико-психологическому отделению, секретарь Группы по изучению технологии скульптуры Кабинета секции Пространственных искусств ГАХН.

820

Волков Н. Д. Основные вопросы изучения книги Станиславского // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 26. Л. 26–26 об.

821

Руссо Ж.-Ж. Юлия, или Новая Элоиза. Роман в письмах (1758/1759 гг.). Сентиментальная проза.

822

Протокол № 10 от 3 февраля 1927 г. Продолжение прений по докладу Н. Д. Волкова // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 26. Л. 27–28.

823

Олеша Ю. Книга прощания / Сост., текстологич. подгот., вступ. ст., примеч. В. В. Гудковой. М.: Вагриус, 1999. С. 40–41.

824

Туманова А. С. Общественные организации и русская публика в начале XX века. М.: Новый хронограф, 2008. С. 23.

825

Тезисы докладов научных сотрудников, прочитанных на секциях в 1927/1928 г. 1 октября 1927 – 31 января 1928 // Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 18. Л. 270.

826

Коллекция Огюста Ронделя стала основой Отдела театрального искусства (с 1976) в библиотеке Арсенала Национальной библиотеки Франции.

827

«Театр трагедии» был создан в Петрограде в 1918 году Ю. М. Юрьевым. А. М. Грановский поставил в этом театре два спектакля: «Эдип-царь» по пьесе Софокла и шекспировского «Макбета».

828

Протоколы № 1–5 группы Современного театра. 16 января – 2 мая 1928 г. Протокол № 3 // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 46.

829

Выготский Лев Семенович (1896–1934), выдающийся русский психолог. Его труды заложили фундамент культурно-исторического подхода в психологии, оказав огромное влияние на развитие отечественной и мировой науки. Он связал науку сугубо академическую с разнообразными практическими областями деятельности, от психологии культуры и искусства до педагогики, общей и детской психологии – с когнитивными науками. Выготским была создана научная школа, из которой вышли А. Р. Лурия, А. Н. Леонтьев и др. По всей видимости, и «послегахновская» работа П. М. Якобсона проходила под влиянием работ Л. С. Выготского.

830

О. Рутц и Э. Сиверс разрабатывали типологию художника в Лейпциге. (См.: Из истории советской науки о театре. С. 155.) Исследования этих авторов обсуждаются в связи с выходом в свет книги О. Вальцеля «Проблемы формы в поэзии» (и его появлением в Москве). Сиверс Эдуард (Sivers Edvard, 1850–1932), немецкий филолог, лингвист, основоположник так называемой филологии для слуха. Профессор в Йене с 1871-го, в Тюбингене с 1883-го, Галле с 1887-го, в Лейпциге с 1892 года.

831

Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 18. Л. 253 – тезисы. Либо: Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 3. Л. 188.

832

Фаддеев Т. Д. – сотрудник Хореологической лаборатории ГАХН, позже – Кабинета агитации и пропаганды.

833

Гаузнер Григорий Осипович (наст. фам. Гузнер, 1907–1934), писатель, поэт, театральный критик, конструктивист, знаток японской культуры. В последние годы сблизился с чекистами – Фириным, Ягодой, бывал у Горького. В 1933 году вошел в группу писателей, посетивших Беломорско-Балтийский канал и выпустивших затем книгу о перековке. Автор романа «Превращенный», где герой по фамилии Гаузнер стремится «вытравить из себя интеллигента». 19 февраля 1931 года записывал в дневнике: «Расправа с интеллигентами в большой степени вызвана тем, что мы думаем и потому опасны правительству, полагающему себя обладающим последней истиной. <…> Мы понадобимся еще. Больше мужества» (Громова Н. Григорий Гаузнер. «Вытравить из себя интеллигента» // Наталья Громова. Узел. Поэты. Дружбы. Разрывы. С. 131). Гибель Гаузнера в 27 лет на курорте загадочна: насморк, четыре дня болезни и неожиданная смерть.

834

Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 46. Тезисы – л. 6. Аркин Давид Ефимович (1899–1957), искусствовед, художественный критик, историк архитектуры.

835

Тезисы докладов научных сотрудников, прочитанных на секциях в 1928 г. 1 февраля – 30 сентября 1928 г. Протоколы заседаний подсекции Истории // Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 22. Л. 267.

836

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 35. Л. 128–129.

Иконников Сергей Флегонтович (1883–1937).

837

Якобсон П. М. Проблема учета массовых празднеств // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 3. Л. 232 об.; или: Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 22. Л. 321.

838

Теплов Борис Михайлович (1896–1965), психолог, ученик Г. И. Челпанова, последователь школы И. П. Павлова, основатель школы дифференциальной психологии. Занимался исследованием проблем цветоведения (в частности, военной маскировки) с применением математических методов.

839

Теплов Б. М. Тезисы докладов, прочитанных на секциях в 1927–28 гг. // Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 2. Л. 370.

840

Протоколы заседаний подсекции Теории совместно с Психофизической лабораторией ГАХН // Там же. Л. 371.

841

Там же. Л. 372.

842

В 1927 году вышли две премьеры по пьесе Д. А. Щеглова «Пурга. (Класс, человек, зверь)»: в Театре-студии Малого театра и бывшем театре Корша.

843

Протоколы и стенограммы пленарных заседаний [Теа]секции ГАХН. 6 октября 1927 г. – 8 октября 1928 г. Протокол № 11 совместного заседания Теасекции и Ассоциации теамузокинокритиков 7 марта 1928 // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 35. Л. 131–138.

844

Пиксанов Николай Кириакович (1878–1969), литературовед, текстолог. С 1922 по 1924 год – вице-президент ГАХН, с 1922 по 1929 год – председатель Пушкинской комиссии Общества любителей русской словесности.

845

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 35. Л. 133–134.

846

Там же. Л. 138.

847

Мейерхольд В. Э. [О постановке «Горе уму»] // Мейерхольд Вс. Э. Статьи, письма, речи, беседы. Часть вторая. 1917–1939. М.: Искусство, 1968. С. 170.

848

Ср. то, как передавал Чуковский едкую тыняновскую (актерскую) характеристику Пиксанова: «…стал вдруг говорить его голосом – пепельно-скучным и педантически-надоедливым. Сразу весь Пиксанов встал перед нами – я увидел очки и сухопарые руки. Т<ынянов> говорит, что Пикс<анов> в Пуш<кинском> Доме садится у телефона и целыми часами бубнит какую-то ненужную скуку…» (Чуковский К. Дневник. 1930–1969. М.: Советский писатель, 1994. С. 91).

849

Диспут по поводу постановки «Горе уму» в театре им. Мейерхольда. 19 марта 1928 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 35. Л. 143–156. В том же году Пиксанов опубликует отзыв на спектакль: Пиксанов Н. «Горе уму». Театр имени Вс. Мейерхольда (В порядке обсуждения) // Жизнь искусства. 1928. № 14.

850

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 35. Л. 165.

851

Там же. Л. 174, 180, 175.

852

Там же. Л. 180.

853

Райх З. Н. в «Горе уму» играла Софью.

Через три месяца после диспута Райх напишет отчаянное письмо Горькому о положении Мейерхольда: «Последние 2 года были ужасны в другом: „Ревизор“ – печать провалила. Сторон[ников] не было. От травли у Мейерхольда апатия и худож[ественное] упрямство. За „Ревизором“, облаянным ужасающе, – печать проваливает „Горе от ума“ – у художника Мейерхольда уже не апатия, а отвращение… К горю нашему – наши малочисленные друзья оказались – оказались… оппозиционерами – троцкистами <…> Сейчас растеряно все: доброжелательство правительства (у нас нет ни одного „протеже“), прессы, кассы, энергия Мейерхольда и т. д.» («…Мы оказались в невероятном одиночестве». Письмо З. Н. Райх А. М. Горькому 20 июня 1928 года / Публ., вступ. текст и примеч. В. В. Гудковой // Мнемозина. Вып. 4. С. 212).

854

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 35. Л. 183–185, 189.

855

Левидов Михаил Юльевич (наст. фам. Левит, 1891–1942), журналист, писатель, драматург.

856

Горнунг Б. В. Поход времени. Статьи и эссе. Т. 2. С. 402–403.

857

Локс Константин Григорьевич (1889–1956), литературовед, критик, переводчик. С 1937 года и до конца жизни профессор ГИТИСа.

858

Игнатов Сергей Сергеевич (1887–1959), театровед, литературовед, педагог. После окончания историко-филологического факультета Московского университета (1908) работал заведующим литературной частью в Московском Камерном театре (до 1925). Действительный член Всероссийского союза поэтов. С 1921 года – на преподавательской работе (сначала – в театре Мейерхольда, с 1934 года – в ГИТИСе). Член комитета Выставки революционного искусства Запада и одноименного кабинета ГАХН (1926). Автор труда «История западноевропейского театра нового времени» (1940).

859

Розанов Иван Никанорович (1874–1959), русский и советский историк русской поэзии, библиограф, книговед.

860

Иванов В. В. В. Г. Сахновский о Вс. Э. Мейерхольде // Мнемозина. Вып. 4. С. 354.

861

Там же. С. 364–363.

862

Марков П. А. О театре. Дневник театрального критика. Т. 3. С. 531.

863

Отчеты Театральной и Музыкальной секций, Кинокабинета и Хореологической лаборатории ГАХН за 1927–1928 гг. и заключения по ним. 18 мая – 1 октября 1928 г. Отчет о деятельности Театральной секции ГАХН за 1927–1928 академ. год // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 124. Л. 6–6 об.

864

Мейерхольд В. Э. Переписка. 1896–1939. М.: Искусство, 1976. С. 282. 29 марта 1928 г.

865

Там же. С. 277–279. 26 марта 1928 г.

866

Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 22. Л. 199.

867

Резолюция по докладу А. В. Луначарского «Об очередных задачах Наркомпроса» // Еженедельник Наркомпроса. 1928. 18 мая. № 20–21.

868

Dinger H. Dramaturgie als theoretisce Wissenschaft. Leipzig, 1904. См. также примеч. 36 к главе 5.

869

Якобсон П. М. Работа Г. Дингера «Драматургия как <теоретическая> наука». Выступление на группе Автора совместно с Теоретической подсекцией Теасекции 28 марта 1928 г. // Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 22. Л. 261.

870

Планы, отчеты и сведения о работе Теасекции за 1924–1928 гг. Списки сотрудников. 1924 – 9 февраля 1930 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 3. Л. 177.

871

Протоколы № 1–5 заседаний группы по изучению Творчества режиссера и материалы к ним. 17 ноября 1927 – 22 мая 1928. 6 апреля 1928 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 9. Тезисы – л. 13.

872

Прения по докладу Ю. С. Бобылева // Там же. Л. 15–15 об.

873

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 3. Л. 177.

874

ВХУТЕИН (Высший художественно-технический институт) вырос из созданного в конце 1920 года в Москве ВХУТЕМАСа (Высших художественно-технических мастерских). Во ВХУТЕМАСе читали лекции гахновцы: А. Г. Габричевский, А. А. Сидоров, П. А. Флоренский и др. В 1927 году переименован во ВХУТЕИН. В 1930‐м расформирован.

875

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 9. Л. 15 об.

Именно эта идея обновления сценических форм в начале XXI века будет блестяще реализована Д. А. Крымовым, создавшим театр из «декораторов», выведшим на сценическую площадку студентов – будущих театральных художников. Спектакли «Лаборатории Дмитрия Крымова» – «Донкий Хот» и «Демон. Вид сверху», «Опус № 5», «Тарарабумбия», «Поздняя любовь» – заговорят новым театральным языком. Пластические метафоры, визуальность потеснят слово, мизансцена – как запечатленный, овеществленный сценический феномен пространства-времени – вновь докажет безграничность возможностей. Стряхнув пыль с устоявшихся представлений о том, что можно и чего нельзя делать в театре, Крымов привлечет в зрительный зал своего, в каком-то отношении – «нового» зрителя компьютерных десятилетий. Смысл режиссерских высказываний, их сопряженность со злобой дня окажутся предельно внятными.

876

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 9. Л. 15 об. – 16.

877

Там же. Л. 2.

878

Беклемишева В. Е. // Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 26 (2). Л. 169.

879

Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 22. Л. 19. Либо: Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 3. Л. 188. Ср. с эффектом монтажа в кинематографе, которым был увлечен Л. В. Кулешов («Кадр и монтаж» был написан в начале 1920‐х, хотя книга «Искусство кино» вышла лишь в 1929 году). За указанную параллель благодарю Н. Э. Звенигородскую.

880

Протоколы № 1–5 группы по изучению Творчества режиссера. Протокол № 3 от 22 мая 1928 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 9. Л. 9, 9 об., 10, 10 об.

881

Речь идет о постановке Мейерхольда «Лес» 1925 года, выстроенной режиссером в 33 эпизодах, то есть превратившей традиционную «длинную» пьесу в калейдоскоп быстро сменяющихся кратких сцен.

882

«Рельсы гудят» – речь идет о спектакле Театра им. МГСПС по пьесе В. Н. Киршона (1928).

883

Кондратов В. Ф. – неустановленное лицо. Возможно, режиссер «Синей блузы».

884

Прения по докладу В. Г. Сахновского 22 мая 1928 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 9. Л. 9, 9 об., 10, 10 об.

885

Протоколы заседаний группы Автора 12 января – 8 мая 1928 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 35. Л. 20.

886

Стацкевич А. П. Арбатский театр. 1808–1812 // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 60. Л. 66.

887

Мог обсуждаться только что вышедший сборник «Старинный театр в России» под редакцией В. Н. Всеволодского-Гернгросса (Л.: Academia, 1928. Серия «Русский театр»). Либо речь идет о рукописи двухтомной «Истории русского театра», которая будет опубликована в следующем, 1929‐м, году.

888

Баженов Александр Николаевич (1835–1867), русский театральный критик. В 1864–1867 годах издавал еженедельную газету «Антракт».

889

Вигель Филипп Филиппович (1786–1860), русский мемуарист, член арзамасского кружка, автор популярных в XIX веке «Записок», повествующих о нравах и характерах его времени.

890

Жихарев Степан Петрович (1787–1860). Обер-прокурор Сената, в конце жизни – председатель Театрально-литературного комитета в Санкт-Петербурге. Страстью всей его жизни был театр, для которого он и сочинял (посредственные) пьесы и переводил чужие. Оставил двухтомные «Записки театрала».

891

Дживелегов Алексей Карпович (1875–1952), политический деятель, член партии кадетов, историк, искусствовед. В числе тем его ранних исследований – семиотические аспекты изучения города. По окончании Московского университета преподавал, сначала (1908–1919) в Университете им. Шанявского, затем – в МГУ, а в 1930‐е годы – и в Институте Красной профессуры. Активно сотрудничал в издании Энциклопедического словаря Брокгауза и Эфрона и словаря Граната. Одной из первых его книг стали «Очерки итальянского Возрождения» (1924). Отойдя от политической деятельности, сменил сферу деятельности, став авторитетным театроведом, исследователем итальянской художественной культуры. С активной помощью Горького собрал значительную искусствоведческую библиотеку, сокровищами которой щедро делился со студентами. В качестве профессора преподавал в ГИТИСе, воспитав новое, послевоенное поколение театроведов.

892

Селивановский А. Островитяне искусства // На литературном посту. 1928. № 22. С. 52. Почему «островитяне»? Эпиграфом к статье о современной литературе критик избрал фразу из романа К. Вагинова «Козлиная песнь»: «Мы – последний остров Ренессанса в обступившем нас догматическом море; мы, единственно мы, сохранили огоньки критицизма, уважение к наукам, уважение к человеку…»

893

Тезисы докладов, прочитанных на секциях в 1928–1929 гг. // Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 23. Л. 313.

894

Отчет Теасекции за 1928–29 акад. год // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 60. Л. 19.

895

Пикель Ричард Витольдович (1896–1936), сын литовки и англичанина, родившийся в Тифлисе, прожил короткую, насыщенную событиями жизнь. Государственный и партийный деятель, критик и философ, автор книги об учении Демокрита (1924). С февраля 1917 года – член РСДРП. В 1924–1926 годах – заведующий секретариатом председателя исполкома Коминтерна Г. Зиновьева. С 1926 года – в объединенной оппозиции, в связи с чем в 1927 году исключен из партии. Вышел из оппозиции и в 1929 году был восстановлен в ВКП(б). В 1927–1929 годах – член Главреперткома и активно печатающийся театральный критик; в 1930‐м – политический директор Камерного театра. В 1936 году арестован как член «антисоветского троцкистско-зиновьевского центра». Расстрелян.

896

Пленум Теасекции 8 октября 1928 г. Протоколы и стенограммы пленарных заседаний секции. 6 октября 1927 – 8 октября 1928 // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 35. Л. 197–207. Выступали Бродский, Качалов, Каверин, Вл. Фед. Лебедев, Марков. В машинописи – зияющие лакуны, так как стенографистка не фиксировала зачитываемые оратором выдержки из статей самого Эфроса. Речь Маркова – л. 211–216 (либо: Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 3. Л. 36).

897

Отчет Теасекции за 1928–29 академ. год // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 60. Л. 23.

898

Отчет Теасекции за январь – июнь 1928 г. Планы, отчеты и сведения о работе Теасекции за 1924–1928 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 3. Л. 153. Либо: Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 9. Л. 9–10 об.

899

См.: Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 3. Л. 38. Ноябрь 1928 г.

900

Протоколы заседаний группы изучения творчества Актера // Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 23. Л. 278.

901

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 3. Л. 38.

902

Отчет о деятельности Театральной секции ГАХН за 1927/1928 академ[ический] год // Там же. Л. 112–112 об.

903

Добролюбов Николай Александрович (1836–1861), русский литературный критик, публицист, поэт. Революционный демократ.

904

МРУЗ. О шелестящих тараканах и юбилее МХТ первого // Новый зритель. 1928. № 28. С. 2–3.

905

Вряд ли те, кто изгонял трагедию как жанр с театральных подмостков России в середине 1920–1930‐х годов, делал это под непосредственным впечатлением от чтения Аристотеля, но, по-видимому, мысль греческого философа верна. И чем очевиднее проступали множественные трагические сюжеты социального бытия послереволюционных десятилетий, тем крамольнее виделась сама возможность играть трагедии на советской сцене. Ср. то, что писал о трагедии партийный публицист А. Сольц: «В настоящем и в недалеком прошлом, со времени великого Октября, не было элементов для трагизма. Трагедия – это такое противоречие, которое должно привести героя к гибели, у нас таких положений со времени великого Октября не было и нет» (Сольц А. Трагический оптимизм. Правда. 1934. 7 января).

906

Марцинковская Т. Проблема психологии социального бытия в творчестве Г. Г. Шпета // Вопросы искусствознания. М.: ГИИ, 1997. № 2. С. 56.

907

Планы, отчеты и сведения о работе секции за 1924–1928. Списки сотрудников секции. 1924 – 9 февраля 1930 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 3. Л. 45.

908

Стенограммы заседаний расширенных совещаний Комиссии по обследованию деятельности Академии Наук. 28 марта 1929 – 24 июня 1929 г. // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 141. Л. 2–35.

909

Васнецов Аполлинарий Михайлович (1856–1933), художник, искусствовед.

910

Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 141. Л. 6.

911

Там же. Л. 7.

912

Полонский Вячеслав Павлович (Гусин; 1886–1932), литературный критик, историк, журналист. Редактор «Красной нивы» и «Прожектора». Главный редактор журналов «Печать и революция» (1921–1929) и «Новый мир» (1926–1931). В 1926 году вошел в редколлегию журнала «Историк-марксист».

913

Раскольников Федор Федорович (наст. фам. Ильин; 1892–1939, Ницца), партийный и государственный деятель, командующий Волжской военной флотилией, драматург. В 1928–1830 годах – председатель ГРК, начальник Главискусства и член коллегии Наркомпроса. Позднее – на дипломатической работе. Невозвращенец. Существуют несколько версий его смерти.

914

Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 141. Л. 14–15.

915

Амаглобели Сергей Иванович (1899–1937), актер, театральный деятель, драматург. Член РКП(б) с 1923 года. В 1925–1928 годах – директор драматического Театра им. Шота Руставели. С 1928 года в Москве (сотрудник Комакадемии). В 1931–1932 годах – руководитель Нового театра, в 1933–1936 годах – директор Малого театра. Расстрелян.

916

Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 141. Л. 17.

917

Там же. Л. 8–9.

918

Там же. Л. 8.

919

Там же. Л. 17.

920

Михайлов А. И. (псевд. К. М.), критик РАПП, автор статей против «буржуазной» профессуры ГАХН и формалистов ленинградского ГИИИ.

921

Степун Федор Августович (1884–1965), философ, социолог, писатель, мемуарист. Изучал философию в университете Гейдельберга под руководством Виндельбанда, главы баденской школы неокантианства. Возвратившись в Россию, издавал журнал «Логос». Но бурные события в России привели к резкому повороту биографии философа.

«В 1917 году – начальник политуправления армии при военном министре Временного правительства. <…> Пишет о важности политической подготовки в армии, о сильной демократии, об угрозе большевизма. <…> Чудом избежав расстрела после победы большевиков, Степун скрывается в имении жены, где организует сельский театр». Театр настолько успешен, что в 1919 году он преобразуется в Государственный и показательный. Почти год, с ноября 1919 по октябрь 1920 года, совместно с Сахновским Степун режиссировал в Первом государственном показательном театре (см.: Стахорский. С. 379). Этот опыт ляжет в основу книги Ф. Степуна «Основные проблемы театра».

Далее совместно с Бердяевым и Франком издает сборник статей с критикой книги Шпенглера («Освальд Шпенглер и „Закат Европы“»). Книга попадает на рабочий стол Ленина, и вождь незамедлительно пишет зампреду ВЧК И. С. Уншлихту: это «литературное прикрытие белогвардейской организации». Данный сборник становится толчком к решению Ленина о высылке нелояльных интеллектуалов. Спустя два месяца в Европу отправлен первый «философский пароход». Степуна вызывают на допрос в ВЧК. В характеристике его появляется формула «с октябрьского переворота <…> ни на один момент не прекращал антисоветской деятельности». Именно в эти недели он, сотрудник Теасекции РАХН, отдает статью «Природа актерской души» в журнал «Искусство», издаваемый Академией (Искусство. 1923. № 1).

Журнал уходит в типографию, а Степуна высылают (поездом Москва – Берлин), предупредив, что в случае возвращения в Россию он будет расстрелян. «Антишпенглеровский сборник иррациональным образом „вывез“ его авторов в Европу из „скифского пожарища“», – подводит итог совершившемуся современный исследователь (см.: Кантор В. Федор Степун: русский философ против большевизма и нацизма // Ф. А. Степун / Под ред. В. К. Кантора. М.: Росспэн, 2012).

Работал в Германии. После Второй мировой войны был профессором в Мюнхене, в 1947–1959 годах руководя специально созданной для него Кафедрой истории русской культуры.

922

Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 141. Л. 20.

923

Агапов И. П., сотрудник РАНиМХиРК (Российской ассоциации научно-исследовательских институтов материальной, художественной и речевой культуры). Председатель Комиссии по чистке ГАХН.

924

Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 141. Л. 34.

925

Стенограмма расширенного заседания Конференции работников ГАХН в присутствии Комиссии по обследованию деятельности Академии Наук // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 141. Л. 39–99.

926

Первые статьи появились уже в начале 1929 года. См., например: Бачелис И. «Бессмертные» от мертвых идей. Академия Художественных Наук в плену у реакционеров. Требуем вмешательства пролетарской общественности // Комсомольская правда. 1929. 20 февраля; Михайлов А. Идеалисты из Академии // Печать и революция. 1929. № 5. 8 марта. С. 20–21; Он же. «Академики» об искусстве // Печать и революция. 1929. Кн. 4. Апрель. С. 115–121.

927

Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 141. Л. 43–45, 49.

928

Литературно-художественный кружок в Москве, первый клуб московской интеллигенции, был основан в 1899 году по инициативе А. П. Чехова, М. Н. Ермоловой, К. С. Станиславского и А. И. Сумбатова-Южина. Его членами были артисты, общественные деятели, ученые, писатели – московская интеллектуальная и художественная элита. Кружок располагал прекрасной библиотекой, в нем устраивались собрания («вторники»), просто общались – обсуждали театральные премьеры, вернисажи, книжные новинки, общественные события в России и мире. К 1917 году в Кружке было 300 действительных членов, 213 кандидатов и 407 членов-соревнователей. В 1920 году кружок закрылся.

929

Кандинский Василий Васильевич (1866–1955, Нейи-сюр-Сен, Франция), русский живописец, график, теоретик живописи. В 1921 году был избран вице-президентом РАХН, но, уехав в декабре в Берлин, более в СССР не вернулся.

930

Крыловский «Квартет» – басня о не могущих слаженно исполнить что-либо животных, которые постоянно пересаживаются, чтобы исправить дело.

931

Стенограмма расширенного заседания Конференции работников ГАХН… // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 141. Л. 53–54.

932

Оратор имеет в виду китайское чиновничество, сформированное при помощи специальной экзаменационной системы «кэцзюй», существовавшей (с перерывами) на протяжении 1300 лет (с 605 до 1905 года); начиная с XVI века оно стало известным европейцам под названием «мандаринов» (от португальского «mandarin» – чиновник). Их строго ранжированная одежда в качестве обязательного элемента включала шапочку с шариком и павлиньим либо вороньим пером (по перу и шарику определялся статус чиновника). Мандарины слыли ограниченными и спесивыми, в частности они полагали, что Китай является центром и средоточием мира.

933

Стенограмма расширенного заседания Конференции работников ГАХН… // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 141. Л. 55.

934

Созданный как московский Институт журналистики в 1921 году, в 1924‐м преобразован в Государственный институт журналистики, а в 1930‐м – в Коммунистический институт журналистики. С 1931 года – вуз союзного значения: Всесоюзный коммунистический институт журналистики имени «Правды». В 1938 году ликвидирован.

935

Щелкунов Михаил Ильич (1884–1938), московский журналист, историк книги, библиофил, книговед, один из основателей Книжной палаты и Музея книги. Автор монографии «Искусство книгопечатания в его историческом развитии» (1923). Из-за социал-демократических взглядов неоднократно исключался из высших учебных заведений и окончил юридический факультет лишь в 1917 году. В 1922–1924 годах преподавал в государственном Институте журналистики, откуда был уволен в 1931 году за «троцкистские взгляды». Репрессирован. Погиб в ГУЛАГе.

936

Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 141. Л. 58–59, 61–62.

937

Сакулин Павел Никитич (1868–1930), литературовед, теоретик литературы. Обвинялся в отступлении от марксизма и методологическом эклектизме.

938

Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 141. Л. 63.

939

Курелла Альфред (1895–1975), немецкий писатель, переводчик, деятель Коминтерна и СЕПГ. Чрезвычайно разнообразная биография его включает множество областей деятельности, от партийного руководства и журналистской деятельности до создания философских сочинений и даже – альпинистских подвигов (его именем назван один из перевалов через главный Кавказский хребет в Абхазии, который он прошел первым). Энергично перемещаясь в 1920‐е годы между Россией и Германией, женился на русской девушке, Валентине Сорокоумовской, наследнице знаменитой на весь мир фирмы меховщиков. В 1928–1929 годах был заведующим отделом Изобразительного искусства Наркомпроса РСФСР и, по-видимому, в этом качестве и попал на заседание в ГАХН.

940

Новицкий Павел Иванович (1888–1971), советский театровед, литературный критик, искусствовед, педагог. В 1926–1930 годах – ректор ВХУТЕМАСа (ВХУТЕИНа), позднее – профессор Высшего театрального училища им. Щукина.

941

Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 141. Л. 90, 89.

942

Там же. Л. 77.

943

Дьяков Иван Николаевич (1891–1937), психолог, ученик Г. И. Челпанова. Автор пионерских работ в области психотехники (исследования безопасности на дорогах), рекламы и ее воздействия и пр. Выходец с Дона, он родился в профессорской семье. В 1913 году учился в Берлине и Лейпциге, темами занятий были учения У. Джемса, А. Бергсона и др. С 1921 года в Москве. В 1927 году введен в состав членов-корреспондентов ГАХН, с 1930 года – действительный член Академии. Выступил с докладом на Всесоюзном съезде по изучению поведения человека (25.01–01.02.1930 г., Ленинград). В 1937 году арестован, обвинен в подготовке терактов. Расстрелян.

944

Сидоров Алексей Алексеевич (1891–1978), искусствовед. После окончания Московского университета (1913) с 1916 года начал читать там же лекции. В 1921 году защитил магистерскую диссертацию (по специальности книжная графика и книговедение); в 1921–1930 годах – сотрудник ГАХН. Переменил область интересов, выпустив в 1922 году книгу «Современный танец» и став в ГАХН заведующим Хореологической лабораторией. Много писал о балете в театральной периодике 1920‐х годов.

945

Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 141. Л. 94.

946

Выразительный жаргонизм конца 1920‐х годов («спецеедство») означал вытеснение со сколько-нибудь заметных постов и должностей специалистов старой школы, от инженеров до профессоров. На заводах и фабриках, в учреждениях и вузах появлялись «красные директора», был создан Институт красной профессуры и т. д. Борьба с буржуазными специалистами – то есть с научно-технической и гуманитарной интеллигенцией – привела к множеству репрессий конца 1920–1930‐х годов («шахтинское дело» и др.).

947

«Выдвиженцами» называли рабочих «от станка» либо крестьян «от сохи», назначаемых на руководящие должности. Лояльность и «верное» происхождение должны были заменить профессиональную квалификацию. На высокие должности, от директоров фабрик и заводов до директоров театров, музеев, библиотек, издательств, профессионально неподготовленных людей двигала безусловная, доказанная словом и делом лояльность. И напротив, высокий образовательный уровень теперь, кажется, скорее компрометировал сотрудника, нежели делал его положение в стенах ГАХН более прочным. Сохранены листы анкет сотрудников ГАХН с ответами на вопросы о происхождении, партийной принадлежности, образовании и пр. Один из новых действительных членов ГАХН, Р. А. Пельше, 1880 г. р., отвечал, что он «сын крестьянина, член ВКП(б), окончил Лондонск[ий] Комм[унистический] Инст[итут]» (см.: Анкеты сотрудников Академии // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 142. Л. 2 об.) – что за учреждение имелось в виду, выяснить не удалось.

948

Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 141. Л. 73.

949

Там же. Л. 95.

950

Там же. Л. 106.

951

Федоров-Давыдов Алексей Александрович (1900–1969), искусствовед, автор книг по истории русского и советского искусства. Область научных интересов – пейзажная живопись, творчество русских художников (Шишкин, Перов, Левитан). Окончил Казанский университет (1919–1923). В «Анкетах, сведениях о научных сотрудниках РАХН» на 1 июля 1924 года, помимо указания на должность («штатный член Социологического отделения») – против его фамилии чернилами вписано: «коммунист» (Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 51. Л. 15). Первую книгу выпустил в 1925 году – «Марксистская история изобразительных искусств. Методологические и историографические очерки». С 1927 по 1931 год преподавал в Московском университете. С 1929 по 1934 год – заведующий Отделом нового русского искусства в Третьяковской галерее, сменил на этом посту А. Эфроса. В 1931 году отдел был преобразован в «Группу искусства эпохи капитализма», которая разработала новую историческую концепцию экспозиции – с точки зрения марксистско-ленинского учения. Не помогла и концепция. «Уволенный с работы, он пробовал поступить в Гослитмузей, но принят не был. Причина – скорее всего полученная Бонч-Бруевичем <…> в конверте с грифом „секретно“ характеристика Федорова-Давыдова», – полагает современный исследователь. В ней сообщалось: «…за период своей деятельности в Третьяковской Галерее проявил себя как человек с резко выраженными антисоветскими убеждениями и взглядами, которые им систематически высказывались в личных беседах с сотрудниками и аспирантами <…> и на массовых собраниях. <…> Не любит идейную реалистическую живопись, особенно живопись революционную. <…> По своему происхождению Ф.-Д. сын крупного капиталиста» (Стенограмма обследования Центрального музея художественной литературы, критики и публицистики комиссией Культпропа ЦК ВКП(б) 28 апреля 1934 г. / Публ., вступ. ст. и примеч. С. В. Шумихина. Четвертые Тыняновские чтения. Рига, 1990. С. 295–296). С 1944 года вновь преподавал в МГУ (придя на место И. Э. Грабаря). В 1946 году вступил в члены КПСС и спустя два года возглавил кафедру истории искусств, которой руководил с 1948 по 1956 год. Затем перешел на работу в Академию общественных наук при ЦК КПСС.

952

Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 141. Л. 109.

953

Там же. Л. 112.

954

См. об этом: Кумпан К. А. Институт истории искусств на рубеже 1920‐х – 1930‐х гг. // Конец институций культуры двадцатых годов в Ленинграде. С. 8–128.

955

Заседание Комиссии по обследованию ГАХН. 24 мая 1929 г. // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 141. Л. 125.

956

Шмыгов Федор Георгиевич – см. примеч. 70 к главе 1. Л. В. Горнунг вспоминал о его участии в комиссии по чистке (отчего-то приняв управделами ГАХН за «рабочего»): «Рабочего, возглавлявшего эту группу, звали Федор Георгиевич Шмыгов. Он держался скромно и производил хорошее впечатление» (Горнунг Л. В. Мои воспоминания о профессоре Густаве Густавовиче Шпете // Шестые Тыняновские чтения. Тезисы докладов и материалы для обсуждения. Рига; М., 1992. С. 179).

957

Охитович Сергей Александрович (1894–?), с 1925 года – аспирант Литературной секции ГАХН. В 1929 году рекомендован коммунистической фракцией ГАХН в аспирантуру Всесоюзной академии наук. В рекомендации специально отмечалось «активное участие в реорганизации ГАХН» (см.: Ф. 941. Оп. 10. Ед. хр. 455). Л. В. Горнунг писал, что Охитович «отличался тем, что по книгам „Вся Москва“ или „Весь Петербург“ выискивал фамилии бывших домовладельцев или помещиков с целью доноса» (Горнунг Л. В. Указ. соч. С. 179).

958

Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 141. Л. 205.

959

Подлинные и копии протоколов № 1–40 заседаний расширенного Президиума Теасекции и материалы к ним. 20 сентября 1929 – 14 июня 1930 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 48. Л. 1.

960

Протокол № 1 заседания Президиума Теасекции от 2 октября 1929 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 48. Л. 5.

961

Постановление Конференции Государственной Академии Художественных Наук 14 октября 1929 г. // Там же. Л. 37.

962

Протоколы заседаний Президиума ГАХН. 1 октября 1929 – 27 июля 1930 г. // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 138. Л. 18. Приписка: «К протоколу № 334». В 1928 году предприятия и учреждения были переведены на непрерывную рабочую неделю.

963

XVI съезд ВКП(б) (26 июня – 13 июля 1930) провозгласил политику ликвидации кулачества как класса, завершил борьбу с троцкизмом и правой оппозицией. Одной из задач, поставленных съездом, было «решительно продолжить чистку органов управления».

964

Протокол № 2 от 16 октября 1929 // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 48. Л. 9.

965

Протокол № 3 от 23 октября // Там же. Л. 7.

966

Протокол № 4 от 30 октября // Там же. Л. 11–11 об.

967

Деборин Абрам Моисеевич (Иоффе; 1881–1963), в 1907–1917 годах – меньшевик, в ВКП(б) вступил в 1920‐е годы. Был членом РАХН в первом ее составе. Первый директор Института философии Комакадемии. В Постановлении ЦК ВКП(б) от 25 января 1931 года назван Сталиным «меньшевиствующим идеалистом», снят с постов директора Института философии и главного редактора журнала «Под знаменем марксизма», а его ученики и соратники репрессированы. Самому же Деборину было «лишь» запрещено писать по философским вопросам, но в целом его карьера продолжалась.

968

Доклад тов. А. М. Деборина. В траншеях ленинской диалектики. На конференции марксистских научно-исследовательских учреждений // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 143а. Л. 4.

969

О социальном заказе. Диспут в ГАХН // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 143а. Л. 5. Вырезки из газет.

970

Кут А. Против реакционных течений в искусстве // Там же.

971

Протокол № 336 от 29 октября 1929 г. Пункт 12 // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 138. Л. 40.

972

Протокол № 339 от 24 ноября 1929 г. // Там же. Л. 75 об.

973

9 ноября 1929 г. // Там же. Л. 55.

974

Там же.

975

Протокол № 6 от 6 ноября 1929 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 48. Л. 14.

976

Фонарева Б. Э., сотрудник ПУРа, председатель Худполитсовета Театра Красной армии.

977

13 ноября 1929 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 48. Л. 26.

978

Там же. Л. 21.

979

Радлов Сергей Эрнестович (1892–1958), театральный режиссер, теоретик и историк театра, педагог, драматург. В 1942–1945 годах работал в Европе. По возвращении в СССР арестован, до 1953 года в ссылке.

980

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 48. Л. 30 об.

981

Протокол № 7 расширенного Президиума Теасекции ГАХН от 20 ноября 1929 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 48. Л. 30.

982

Протокол № 339 // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 138. Л. 75 об.

983

Шапошников Борис Валентинович (1890–1956), искусствовед и теоретик искусства, театровед, музейный работник. С 1910 года – член объединения «Бубновый валет». С 1921 года – в ГАХН, ученый секретарь секции Изобразительных искусств, член Теасекции и Редакционной комиссии по составлению Словаря художественных терминов. Один из создателей «Бытового музея 1840‐х годов». В 1929 году арестован, сослан. В 1932 году вернулся. Работал в Ленинграде в Музее на Мойке, ИРЛИ и пр.

984

Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 138. Л. 114–114 об.

985

Протокол № 8 от 28 ноября 1929 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 48. Л. 46.

986

Там же. Л. 42.

987

Премьера спектакля по пьесе Ю. Олеши (в которую он пересочинил повесть «Зависть») состоялась 13 марта 1929 года. Реж. А. Д. Попов, худ. Н. П. Акимов.

988

Протокол № 9 от 4 декабря 1929 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 48. Л. 49 об.

989

Фабрикант Михаил Исаакович (1887–1966), искусствовед, в 1925–1930 годах заведовал кафедрой Истории западного искусства на этнологическом факультете МГУ. Состоял внештатным членом ГАХН, выступал с докладами на Полиграфической и других секциях ГАХН.

990

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 3. Л. 26.

991

Монография о Мейерхольде должна была составить три тома, но вышло лишь два, описывающих деятельность режиссера в 1908–1917 годах. Волков Н. Д. Мейерхольд. В 2 т. М.: Academia, 1929.

992

Протокол № 9 от 4 декабря 1929 г. заседания расширенного Президиума Теасекции ГАХН // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 48. Л. 49–49 об.

993

Там же. Л. 75–75 об.

994

Там же. Л. 49–49 об.

995

Гуревич Л. Я. О Кабинете театроведения // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 138. Л. 95. Либо: Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 48. Л. 69.

996

Протокол № 10 от 14 декабря заседания расширенного Президиума Теасекции ГАХН // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 48. Л. 61.

997

Протокол № 11 от 18 декабря 1929 г. // Там же. Л. 74.

998

Протокол № 12 от 19 декабря // Там же. Л. 64–65.

999

Протокол № 13 от 26 декабря // Там же. Л. 77–77 об.

1000

Там же. Л. 77 об.

1001

Дискуссия о методе. Протокол № 16 от 9 января 1930 г. // Там же. Л. 87, 87 об., 88, 91, 91 об., 92.

1002

Там же. Л. 87–87 об.

1003

Журнал «Искусство», орган РАХН-ГАХН, выходил в Москве с 1923 по 1928 год. Вышло всего восемь номеров.

1004

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 48. Л. 87–87 об.

1005

Протокол № 16 от 9 января 1930 года // Там же. Л. 87 об. – 88.

1006

Протокол № 17 от 17 января // Там же. Л. 91, 91 об., 92.

1007

Протокол № 27 от 1 апреля // Там же. Л. 131–131 об.

1008

Там же.

1009

Протокол № 28 от 4 апреля // Там же. Л. 133.

1010

Там же.

1011

Протокол № 29 от 9 апреля // Там же. Л. 135.

1012

Невинное, казалось бы, замечание («пахнет географизмом») в те месяцы звучало как обвинение: начиналось преследование историков-краеведов, изучавших свои родные места и сообщавших неудобные для сложившейся конъюнктуры факты и сведения (о созидательной роли русского купечества, его просветительской и культурной деятельности, о гонениях на священников и пр.). В 1930–1931 годах прошел политический процесс по так называемому «делу краеведов», последовавший за «академическим делом». Реальная история страны закрывалась для изучения. Подробнее см.: Акиньшин А. Н. Трагедия краеведов (по следам архива КГБ) // Русская провинция. Воронеж, 1992. С. 208–235.

1013

Протокол № 30 от 14 апреля 1930 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 48. Л. 137.

1014

Протокол № 32 от 23 апреля // Там же. Л. 143.

1015

Там же.

1016

Декабрьские протоколы № 10, 11 и 14 // Там же. Л. 58, 61, 82.

1017

Театр Пигаль был открыт в 1929 году в IX округе Парижа при финансировании барона Ф. де Ротшильда, отправившего трех архитекторов в путешествие по Европе для ознакомления с лучшими образцами театральных зданий. Ротшильд намеревался создать самый современный в мире театр.

1018

Протокол заседания Президиума ГАХН № 342 от 26 декабря // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 138. Л. 96, 96 об., 97.

1019

Там же. Л. 102.

1020

Там же. Л. 149.

1021

Протокол № 348 от 18 февраля 1930 г. Пункт 11 // Там же. Л. 168.

1022

Ростов А. Дело четырех академиков // Память. Исторический сборник. М., 1979; Париж, 1981: UMCA Press. Вып. 4. С. 469–470.

1023

Фигатнер Юрий Петрович (Яков Исаакович; 1889–1937), советский партийный и государственный деятель. Осенью 1929 года возглавил комиссию по чистке Академии наук (Ленинград) – так называемую комиссию Фигатнера, по инициативе которой было начато «дело историков». В мае 1937 года арестован, в сентябре расстрелян.

1024

Ростов А. Цит. соч. С. 472.

1025

Пожарский Николай Иванович (1889–1959), писатель, библиотековед, научный сотрудник ГАХН по Полиграфической секции. С 1923 года – заведующий библиотекой ГАХН и ее Иностранным отделом. Член Комиссии по реорганизации ГАХН (1929). В 1930‐е был заведующим библиографическим отделом Библиотеки иностранной литературы. «В Николае Ивановиче витал чистый дух библиотеки, это был библиограф с большой буквы. Когда он ушел, его сменил молодой немец-коммунист Альфред Курелла», – вспоминал позднее М. В. Урнов в мемуарной книге «В Столешниках».

1026

Протокол № 333 заседаний Президиума ГАХН // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 138. Л. 14 об.

1027

Союз воинствующих безбожников, выросший из общества друзей газеты «Безбожник» (1925), – добровольная общественная организация. Возглавлял Союз Емельян Ярославский (партийное прозвище «советский поп») вплоть до смерти в 1943 году. См. далее, примеч. 130.

1028

1 февраля 1930 г. // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 138. Л. 161.

1029

Там же. Л. 162.

1030

Библиотека им. Э. Верхарна – одна из частных московских библиотек по искусству. По-видимому, в конце 1920‐х, перед закрытием, владельцы искали надежное пристанище для своих фондов. Часть книжного собрания поступила, в частности, в Центральную универсальную научную библиотеку им. Н. Некрасова.

1031

Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 138. Л. 35.

1032

Лебедев-Полянский Павел Иванович (наст. фам. Лебедев, псевд. – Валериан Полянский; 1882–1948), член РСДРП с 1902 года, один из организаторов Октябрьского восстания, литературовед, критик. Учился в Дерптском университете на двух факультетах – медицинском и филологическом. Создатель и активный пропагандист советской цензуры, всячески расширял ее функции. Работал в Пролеткульте, Наркомпросе, в 1921–1929 годах – начальник Главлита. В 1928–1930 годах – главный редактор журнала «Литература и марксизм». С 1946 года – академик РАН.

1033

Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 138. Л. 53.

1034

Там же. Л. 61.

1035

Протокол № 340 от 1 декабря 1929 г. // Там же. Л. 85.

1036

Ярославский Емельян Михайлович (Губельман Миней Израилевич; 1878–1943), партийный деятель. Председатель общества «Безбожник», главный редактор журнала «Большевик».

1037

Голицын С. Записки уцелевшего. С. 353.

1038

Протокол № 340 от 1 декабря 1929 // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 138. Л. 83.

1039

Там же. Л. 90.

1040

Протокол № 343 от 6 января 1930 г. // Там же. Л. 106.

1041

Там же. Л. 111.

1042

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 48. Л. 80, 80 об., 81, 81 об.

1043

Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 138. Л. 104–105.

1044

Там же. Л. 109.

1045

Челяпов Николай Иванович (1889–1938), из крестьян, коммунист. По первому образованию – юрист, в 1912 году окончил юридический факультет Московского университета, советский правовед, доктор государственных и правовых наук (1934). Профессор московского Института народного хозяйства им. Г. В. Плеханова (МИНХ). Второе образование – музыкальное (занимался по классу флейты в музыкально-драматическом училище Филармонического общества). Один из создателей московского Союза композиторов и журнала «Советская музыка». Член комиссии по обследованию ГАХН как представитель ГУСа (весна 1929). Ответственный редактор журнала «Музыка и революция» (1929). В 1930 году – новый председатель обновленного Президиума ГАХН и заведующий Музыкальным сектором, затем – директор ГАИС. Член РАНиМХиРК. В 1937 году арестован. Расстрелян.

1046

Михайлов А. «Академики» об искусстве // Печать и революция. 1929. Кн. 4. С. 115–121.

1047

Шпет Г. Г. К вопросу о постановке научной работы в области искусствознания // Бюллетень ГАХН. 1926. № 4–5. С. 13–14.

1048

Нусинов Исаак (Ицхак Маркович; 1889–1950), литературный критик, литературовед. Родился в Черняхове (Волынской губернии), окончил гимназию в Варшаве. В 1914–1917 годах изучал литературу и философию в Италии и Швейцарии. В 1917 году вернулся в Россию. В конце 1920‐х и 1930‐е годы преподавал в 1-м МГУ, Институте красной профессуры, был сотрудником Института литературы и искусства при Коммунистической академии. Член редколлегии «Литературной энциклопедии». В годы Второй мировой войны – активный член Еврейского антифашистского комитета (ЕАК). В 1949 году во время кампании по борьбе с космополитизмом арестован. Умер в Лефортовской тюрьме.

1049

«Наука» Государственной Академии художественных наук // Печать и революция. 1929. Кн. 6. С. 81–89. Нусинов иронически характеризует книги и статьи, выпущенные в свет под грифом Академии: «Теория романа» Б. А. Грифцова, «Поэтика Достоевского» Л. Гроссмана, «Биография и культура» Г. О. Винокура, «О границах научного литературоведения» Б. И. Ярхо.

1050

Кржижановский Сигизмунд Доминикович (1887–1950), философ и писатель, драматург, историк и теоретик театра. В середине 1920‐х годов – активный участник гахновских заседаний.

1051

Якименко Ю. Н. Из истории «чисток аппарата»: Академия Художественных наук в 1929–1932 гг. // Новый исторический вестник. 2005. Вып. 12. С. 136.

1052

Вестник театра. 1919. № 44. С. 3.

1053

Тихонович В. Неделя о Съезде // Вестник театра. 1919. № 42. С. 2.

1054

Олеша Ю. Книга прощания. М.: ПрозаиК, 2015. 2-е изд. С. 39.

1055

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 48. Л. 84.

1056

Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 138. Л. 104–104 об.

1057

Протокол № 343 от 6 января 1930 // Там же. Л. 111–111 об.

1058

Шпет Ленора Густавовна (1905–1976), дочь Г. Г. Шпета. Театровед, одна из основателей театра кукол, критик, переводчик.

1059

Протокол № 16 от 9 января 1930 // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 48. Л. 87, 87 об., 88, 95.

1060

Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 138. Л. 118, 118 об., 119, 119 об. Либо: Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 146. Л. 1–5.

1061

Там же. Л. 118–119 об.

1062

АНР – Ассоциация новых режиссеров (1925–1931). До 1928 года называлась Ассоциацией режиссерского молодняка (АРМ).

1063

Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 138. Л. 58.

1064

Там же. Л. 135 об. Подробнее о научной биографии В. Э. Морица см. примеч. 22 к главе 2.

1065

Личное дело Морица В. Э. // Ф. 941. Оп. 10. Ед. хр. 413. Л. 28. Исх. № 73/п.

1066

Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 138. Л. 148 об.

1067

Там же. Л. 152.

1068

Там же. Л. 158–158 об.

1069

Там же. Л. 158 об.

1070

Выписка из протокола № 19 от 9 февраля заседания расширенного Президиума Театральной секции // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 3. Л. 2, 3.

1071

Протокол № 349 от 22 февраля заседаний Президиума ГАХН // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 138. Л. 177.

1072

Протокол № 346 // Там же. Л. 158–158 об.

1073

Протокол № 348 от 12 февраля // Там же. Л. 169.

1074

Варнеке Борис Владимирович (1874–1944), филолог-классик, историк театра, педагог.

1075

Алперс Борис Владимирович (1894–1974), театральный критик, театровед, педагог. В 1924–1927 годах – заведующий литературной частью Московского театра Революции.

1076

Протокол № 350 заседаний Президиума ГАХН // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 138. Л. 177.

1077

Бескин Эммануил Мартынович (лит. псевд. К. Фамарин; 1877–1940), юрист по образованию, с начала 1900‐х годов печатался в журналах «Рампа», «Театр и искусство». Редактировал еженедельник «Театральная Москва» (1921–1922) и РАБИС (1927–1934). Приобрел известность как один из трех критиков, нападавших на спектакли Мейерхольда, которых режиссер объединил прозвищем «Беблюза» (Бескин – Блюм – Загорский). Автор книг о А. И. Южине и М. Н. Ермоловой, а также свыше 2000 газетных и журнальных статей.

1078

Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 138. Л. 183.

1079

Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 148. Л. 2.

1080

См.: Гудкова В. Смена караула, или Новый театральный зритель 1920‐х – начала 1930‐х гг. // Новое литературное обозрение. 2014. № 123. С. 104–130; Гудкова В. В. «Новый зритель» как проблема: Изучение публики 1920‐х гг. в докладах Театральной секции ГАХН. 1925–1928 / Публ., вступ. ст. и коммент. В. В. Гудковой // Мнемозина. 2014. Вып. 6. С. 743–812.

1081

Коган П. С. Академия Художественных наук (К четырехлетию со дня основания) // Известия. 1925. 27 октября. С. 5.

1082

Докладная записка в Президиум ГАХН от Управделами Шмыгова Ф. Г. // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 138. Л. 127.

1083

Производственные планы секций и отделений ГАХН. 1930. Протокол № 15 от 3 февраля 1930 г. // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 148. Л. 1.

1084

Там же. Л. 3, 4, 4 об., 5.

1085

Протокол 349 от 22 февраля 1930 г. // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 138. Л. 180. Партмаксимум – определенная сумма, выше которой не мог получать ответственный партийный либо руководящий работник.

1086

Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 138. Л. 122.

1087

Там же. Л. 177.

1088

Протокол № 348 // Там же. Л. 169.

1089

Львов Николай Иванович (1893–1982), театровед.

1090

Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 138. Л. 165.

1091

Там же. Л. 164.

1092

Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 138. Л. 145.

1093

Протокол № 22 от 24 февраля 1930 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 48. Л. 109–109 об.

1094

Туркельтауб Исаак Самуилович (Соломонович) (1890–1938), театральный деятель, режиссер, критик. Член Еврейской социал-демократической и коммунистической партий. Расстрелян.

1095

Чаянов Александр Васильевич (1888–1937), выдающийся экономист, социальный антрополог, основатель крестьяноведения, писатель-фантаст. Сотрудничал с Наркоматом земледелия (в течение двух недель даже был министром земледелия РСФСР). В 1930 году арестован, сослан. Расстрелян.

1096

Протокол № 18 от 4 февраля 1930 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 48. Л. 97.

1097

Протокол № 33 от 29 апреля // Там же. Л. 145–145 об.

1098

Протокол № 30 от 14 апреля // Там же. Л. 137.

1099

Там же. Л. 122.

1100

Протокол № 22 // Там же. Л. 109–109 об.

1101

Протокол № 24 // Там же. Л. 116.

1102

Протокол № 26 от 23 марта // Там же. Л. 128–132.

1103

Там же. Л. 132 об.

1104

Там же. Л. 131.

1105

Протокол № 29 от 9 апреля // Там же. Л. 135.

1106

Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 138. Л. 200.

1107

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 48. Л. 107.

1108

Там же. Л. 122.

1109

Протокол № 353 от 2 апреля 1930 г. // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 138. Л. 225.

1110

Там же. Л. 227.

1111

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 48. Л. 145.

1112

19 апреля 1930 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 48. Л. 139–139 об., прения – л. 140, 140 об., 141.

1113

Протокол № 32 от 23 апреля // Там же. Л. 143.

1114

Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 138. Л. 270.

1115

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 48. Л. 158. Текст доклада Н. Д. Волкова см.: Там же. Л. 163–168.

1116

Протокол № 357 от 19 мая 1930 г. // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 138. Л. 275.

1117

Протокол № 35 от 19 мая 1930 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 48. Л. 160–160 об.

1118

Выписка из протокола № 2 заседания месткома ГАХН // Там же. Л. 172.

1119

Оршанская Б. – неустановленное лицо.

1120

Заурих Александр Александрович, помощник заведующего Отделом распространения художественных знаний ГАХН. Вспоминая месяцы чистки ГАХН, Л. В. Горнунг писал о членах комиссии: «Третий был необыкновенно активный, звали его Александр Александрович Заурих. Он больше всех усердствовал, появляясь на эстраде» (Горнунг Л. В. Мои воспоминания о профессоре Густаве Густавовиче Шпете // Шестые Тыняновские чтения. Тезисы докладов и материалы для обсуждения. С. 179).

1121

Соколов Юрий Матвеевич (1889–1941), литературовед, фольклорист. Действительный член ГАХН с 1922 года.

1122

Эйхенгольц Марк Давидович (1889–1953), русский советский литературовед, историк литературы. В 1914 году окончил романо-германское отделение Московского университета. В 1918–1921 годах – сотрудник ТЕО Наркомпроса. С 1922 года – действительный сотрудник ГАХН, заведующий Кабинетом революционного искусства Запада.

1123

Производственный план Театральной секции на трехлетие 1930–1933 гг. // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 138. Л. 264–265.

1124

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 48. Л. 179.

1125

Протокол № 36а // Там же. Л. 177.

1126

Протокол № 37 // Там же. Л. 195.

1127

Стенограмма заседания Театральной секции. 6–19 июня 1930 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 62.

1128

Фриче В. М. Наши первоочередные задачи // Литература и марксизм. 1928. Кн. 1. С. 8.

1129

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 62. Л. 4.

1130

Устрялов Николай Васильевич (1890–1937), русский философ, правовед, идеолог национал-большевизма, предсказавший неизбежный будущий термидор большевизма. Член партии кадетов с 1917 года. Во время Гражданской войны принял сторону белых, но позднее пересмотрел свои взгляды, став одним из авторов сборника «Смена вех», выпущенного в Праге в 1921 году группой русских эмигрантов. Несмотря на это, Ленин в политическом отчете ЦК РКП(б) (27 марта 1922) назвал Устрялова откровенным классовым врагом. Попав в Харбин, Устрялов начал поддерживать советскую власть как реальную силу, способную создать национальное государство. В 1925–1935 годах служил советским советником на КВЖД. В 1935 году после продажи КВЖД вернулся в Россию. В 1937 году арестован и обвинен в том, что был «агентом японской разведки». Расстрелян.

1131

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 62. Л. 15.

1132

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 48. Л. 214–214 об.

1133

Там же. Л. 204.

1134

Протокол № 39 от 13 июня 1930 г. // Там же. Л. 200.

1135

Стенограмма обсуждения работы Теасекции на заседании Президиума ГАХН 14 июня 1930 г. Протокол № 362 // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 138. Л. 313–356. Публикуется полностью в Документах к главе 10.

1136

Там же. Л. 317.

1137

Там же. Л. 317, 313.

1138

Там же. Л. 324–324 об.

1139

Там же. Л. 334 об. – 335.

1140

Там же. Л. 344.

1141

Там же. Л. 338 об., 350.

1142

См. об этом: Козлова Л. А. Институт Красной профессуры: Историографический очерк (1921–1938) // Социологический журнал. 1994. № 1.

1143

Протокол № 363 от 20 июня 1930 г. // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 138. Л. 382.

1144

Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 143а. Л. 1.

1145

Протокол № 364 от 14 июля 1930 г. // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 138. Л. 368.

1146

Там же.

1147

Бубнов Андрей Сергеевич (лит. псевд. А. Глотов, А. Б., С. Яглов и др.; 1884–1938), историк-публицист, советский политический и военный деятель. В 1919–1927 годах член ЦК ВКП(б). 1 сентября 1929 года сменил А. В. Луначарского на посту наркома просвещения. 17 октября 1937 года арестован. Расстрелян.

1148

Материалы к совещанию драматургов и критиков по вопросу о современном состоянии театрального дела в СССР. ГАХН. Театральная секция. 1929–1930. Дело № 9 / оп. 60. 9 июля 1930 г. № 030. Телефонограмма. Президенту Академии Художественных наук т. Когану П. С. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 68. Л. 30.

1149

Головенченко Федор Михайлович (1899–1963), советский общественный деятель, литературовед. С 1920 года член ВКП(б). В 1929–1932 годах обучался в Институте красной профессуры. В 1945–1948 годах – заведующий кафедрой русского языка и литературы Высшей партийной школы (ВПШ) при ВКП(б). С 1948 года – заместитель заведующего Отделом пропаганды и агитации ЦК ВКП(б). С его выступления «О задачах борьбы против космополитизма на идеологическом фронте» на общем партсобрании в Академии общественных наук (АОН) 3–4 марта 1949 года начался разгром «космополитов» в области общественных наук. 21 марта 1949 года именно Головенченко на заседании Ученого совета Всесоюзной политической академии им. В. И. Ленина добился принятия специального постановления, в котором «безродные космополиты» названы «прямой агентурой империалистической реакции, врагами советского патриотизма».

1150

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 68. Л. 30.

1151

Протокол № 365 от 27 июля 1930 г. // Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 138. Л. 358.

1152

Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 68.

1153

Состояние научно-исследовательской работы в области театроведения. Материалы к совещанию драматургов и критиков по вопросу о современном состоянии театрального дела в СССР. Доклады, тезисы, сведения и переписка. 9–27 июля 1930 г. [Аналитическая записка] // Там же. Л. 47.

1154

Из письма К. С. Станиславского Л. Я. Гуревич 23–24 декабря 1930 г. // В плену предлагаемых обстоятельств / Публ. В. Дыбовского // Минувшее. Исторический альманах. Atheneum. Феникс. М.; СПб., 1992. Вып. 10. С. 272.

1155

Коган П. С. Социалистический театр в годы революции // Вестник театра. 1919. № 40. С. 3–4.

1156

Муратов П. Искусство и народ. Современные записки. Т. XXII. Париж, 1924. С. 185–209.

1157

Степун Ф. Основные проблемы театра. Берлин, 1923.

1158

Арендт Х. О человечности в темные времена: мысли о Лессинге // Арендт Ханна. Люди в темные времена. М.: Московская школа политических исследований, 2003. С. 33, 17.

1159

Эфрос Н. Е. Проблема репертуара // Культура театра. М., 1921. № 4. С. 6.

1160

Коган П. С. Известия ВЦИК. 1925. 26 (или 27) октября.

1161

Туманова А. С. Общественные организации и русская публика в начале XX века. М.: Новый хронограф, 2008. С. 7.

1162

Там же. С. 5.

1163

Речь Луначарского цит. по: Первая Всероссийская конференция заведующих подотделами искусств. 19–25 декабря 1920 г. // Вестник работников искусств. 1921. № 4–6. С. 63.

1164

Гуревич А. История историка. М.: Росспэн, 2004. 2-е изд. С. 112.

1165

Беспощадный диагноз самому себе и оценку прежней работы в Теасекции находим в исповедническом письме П. М. Якобсона (после трагической гибели жены под колесами электрички) Л. Я. Гуревич летом 1938 года: «…ужасно то, что я внутренне абсолютно беден, нищ. В начале нашего знакомства с Вами (когда я был так серьезен), во мне было много нравственной силы, было чему поклоняться, была воля к большим делам. Во мне была еще тогда чистота и целомудренность. Пускай это был идеализм юноши, но ведь за ним стояла сила, была непреклонная воля, был мир ценностей, который меня вдохновлял. И вот теперь <…> я спрашиваю – во что веруешь, есть ли что в жизни, за что умереть готов? И нет, не нахожу, не чувствую. <…>

У меня ощущение, что вершина моей жизни в прошлом. И в работе – написана так давно моя лучшая работа – ну, это еще, может быть, вернется – суть не в этом, а в отсутствии нравственной силы, падкости на соблазны, в то время когда я раньше, в юношеские годы мог их презреть с непреклонной силой. Чем жить, во имя чего жить – я не знаю» (П. М. Якобсон – Л. Я. Гуревич. 22 июля 1938 г. // Ф. 131. Оп. 2. Ед. хр. 306).

1166

Тороп П. Вяч. Вс. Иванов и установление новой семиотики // In Memoriam: Вячеслав Всеволодович Иванов. Новое литературное обозрение. 2018. № 153 (5). С. 184.

1167

Комиссаржевский Федор Петрович (1838–1905), оперный певец, музыкальный педагог.

1168

Комиссаржевская Вера Федоровна (1864–1910), русская драматическая актриса.

1169

В Сен-Люмере (Франция, Бретань) Станиславский проводил лето 1911 года.

1170

Эфрос Н. Е. Московский Художественный театр. 1898–1923. М.; Пг.: Госиздат, 1924.

1171

Речь К. С. Станиславского впервые опубл. в изд.: Станиславский К. С. Собрание сочинений в 8 т. / Сост. и коммент. Н. Н. Чушкина и Г. В. Кристи. Т. 6. Статьи. Речи. Отклики. Заметки. Воспоминания. 1917–1938. М.: Искусство, 1959. С. 206–208.

1172

Смирнова Надежда Александровна (1873–1951), актриса, педагог. С 1906 года – жена Эфроса.

1173

Южин Александр Иванович (наст. фам. Сумбатов, 1857–1927), актер, драматург, театральный деятель.

1174

Ермолова Мария Николаевна (1853–1928), русская советская трагическая актриса, первая удостоенная звания народной.

1175

Федотова Гликерия Николаевна (1846–1925), актриса Малого театра.

1176

«Мария Стюарт» Ф. Шиллера шла в Малом театре в сезоне 1910/11 года.

1177

Пьеса «Арий и Мессалина» Виллебрандта была поставлена в Малом театре Г. Н. Федотовой.

1178

Южин с 1909 года был заведующим труппой Малого театра, с 1918 года – председателем Совета Малого театра, с 1919 года – председателем Дирекции Малого театра.

1179

Бравич Казимир Викентьевич (наст. фам. Баранович, 1861–1912), актер. В 1897–1903 годах – в театре Суворина, в 1903–1908 годах – в Театре им. В. Ф. Комиссаржевской, с 1909 по 1912 год – в Малом театре. В конце жизни перешел в Московский Художественный театр (должен был сыграть Тартюфа), но заболел и умер.

1180

Драматург с 1908 года жил с семьей в Финляндии, где в деревне Ваммельсуу на Черной речке выстроил виллу «Аванс». Пьеса – возможно, «Анфиса» (1909). Вероятно, речь идет о поездке 1909 года.

1181

Потоцкая Мария Александровна (1869–1938), драматическая актриса. С 1889 по 1892 год – в театре Корша. С 1892 по 1929 год – в Александринском академическом театре.

1182

Щепкин Михаил Семенович (1788–1863), русский актер, основоположник реалистической игры.

1183

Садовский Пров Михайлович (1874–1947), русский актер династии Садовских, с 1895 года – в Малом театре.

1184

Театральный отдел (ТЕО) Народного комиссариата просвещения был создан в 1918 году для централизованного управления театральным делом. В него входили четыре секции: историко-теоретическая, репертуарная, режиссерская и педагогическая. С 1919 года в его ведение был передан Театральный музей им. А. А. Бахрушина, с 1920 года – Институт истории искусств в Петрограде. В 1920 году ТЕО был реорганизован, часть его функций отошла Управлению академическими театрами, часть – Главполитпросвету.

1185

Андрей Белый (наст. фам. Бугаев Борис Николаевич, 1889–1934), поэт-символист, прозаик, литературный критик, мемуарист.

1186

Вяч. Иванов (Иванов Вячеслав Иванович, 1866–1949, Рим), поэт-символист, философ, драматург.

1187

Пьеса Ф. Кроммелинка «Великодушный рогоносец» была поставлена Вс. Мейерхольдом в ГВЫРМ (1922).

1188

См. выше, примеч. 4.

1189

«Речь» – ежедневная политическая, экономическая и литературная газета, издававшаяся партией Конституционных демократов в 1906–1917 годах.

1190

«Новости дня» – ежедневная общественно-политическая и литературная газета, издававшаяся в 1883–1906 годах. Н. Е. Эфрос несколько лет работал в ней секретарем редакции.

1191

Памятник Гоголю в Москве был открыт 26 апреля 1909 года.

1192

Каверин Федор Николаевич (1897–1957), режиссер, педагог, создатель Театра-студии Малого театра. См. о нем также примеч. 108 к главе 6.

1193

«Парадокс» Дидро был дважды издан под ред. Н. Е. Эфроса (1922 – Москва, дополненное издание – 1923, Ярославль). См. также примеч. 24 к главе 2.

1194

Дидро Дени (1713–1784), французский писатель, философ-просветитель, драматург.

1195

Тальма Франсуа-Жозеф (1763–1826), французский актер, реформатор театрального искусства.

1196

«Коварство и любовь» Ф. Шиллера. Год постановки студийного спектакля выяснить не удалось (предположительно – 1922).

1197

Пьеса Ип. В. Шпажинского «Чародейка» шла в Малом театре в сезоне 1915/16 года.

1198

Пашенная Вера Николаевна (1897–1962), русская актриса. С 1907 года – в Малом театре.

1199

См. также: Каверин Ф. Н. Эфрос и молодежь // Современный театр. 1928. № 42. С. 166.

1200

Римский-Корсаков Николай Андреевич (1844–1908), русский композитор. Отдавал предпочтение жанру оперы и подчеркивал главенствующую роль вокального начала. Вместе с тем музыкальная ткань его опер симфонизирована через систему лейтмотивов, лейтгармоний, лейттембров. И хотя сам Римский-Корсаков утверждал, что он убежденный «глинкианец», то есть наследник оперной традиции Глинки, не менее серьезное влияние на его творчество оказал Р. Вагнер.

1201

Трактат Рихарда Вагнера «Опера и драма» (1850) ниспровергал прежние представления о жанре оперы. Автор утверждал, что до него никто не знал, что такое подлинная музыкальная драма, и предлагал свое видение проблемы, заявляя, что музыкальная драма есть нерасторжимое единство поэзии и музыки. Позднее композитор уточнил определение сущности оперы как царства обобщений и абстракций, объединяющих человечество в горних высях духа, демонстрирующих слияние наднациональной поэтической и музыкальной образности с философской идеей.

1202

Бруно Вальтер (Bruno Walter Schlesinger, 1876–1962), немецкий оперный и симфонический дирижер, известен как глубокий интерпретатор произведений Малера. В 1923 и 1927 годах одним из первых крупных европейских музыкантов побывал в России на гастролях. Но, конечно, в 1920‐е годы сотрудники Теасекции ГАХН могли слушать его выступления и на концертах в Берлине.

1203

Премьера оперы «Евгений Онегин» состоялась в студии К. С. Станиславского летом 1922 года, в особняке режиссера в Леонтьевском переулке. До переноса оперы на сцену Нового театра «спектакли шли под рояль, актеры были без грима и в современных, сегодняшних костюмах. Оставалось от этого воссоздания „Онегина“ впечатление не спектакля, не оперного представления, не натуралистической трагедии, но глубоко закреплялось чувство радости и света», – писал П. А. Марков (Марков П. А. После «Онегина» // Марков П. А. О театре. В 4 т. Т. 3. Дневник театрального критика. С. 103).

1204

Направник Эдуард Францевич (Nápravník Eduard Francevič, 1839–1916), чешский и российский дирижер и композитор.

1205

А. С. Даргомыжский писал об опере: «Хочу, чтобы звук прямо выражал слово». (Из письма Даргомыжского к Л. И. Беленицыной от 9 декабря 1857 г. См.: Даргомыжский А. С. Избранные письма. Вып. 1. М.: Музгиз, 1952. С. 53.) В опере «Каменный гость» (премьера – 4 февраля 1872) композитором был передан весь массив текста литературного первоисточника – маленькой трагедии А. С. Пушкина «Каменный гость». Новаторство было связано с отказом от принятой «номерной структуры» оперы в пользу мелодической речи живых, развивающихся диалогов и речитативов.

1206

Мусоргский вводил в музыкальную ткань оперы народные интонации живой разговорной стихии (увеличивая роль речитативов и расширяя репертуар выразительных мелодических средств).

1207

Шаляпин Федор Иванович (1873, Казань – 1938, Париж), русский оперный и камерный певец, объединивший искусство драматического и оперного артиста.

1208

Вампука – здесь: трафаретные, шаблонные сюжетные оперные ходы (от: «Вампука, принцесса африканская» (1900) – знаменитая пародия М. Н. Волконского на оперные штампы).

1209

Автор либретто «Травиаты», созданного по мотивам романа А. Дюма (сына) «Дама с камелиями», – Франческо Мария Пьяве.

1210

Театр Корша – первый частный драматический театр в Москве, созданный Федором Адамовичем Коршем (1882–1933) после отмены монополии Императорских театров. Его особенностями были: преобладание в репертуаре легких комедий (существовало даже определение «коршевские пьесы»), непременная пятничная премьера и прекрасное техническое оснащение.

1211

Государственный академический Малый театр (открыт 14 октября 1824), один из старейших драматических театров России, выросший из труппы Московского университета. В XIX веке москвичи не случайно называли любимый театр «вторым университетом».

1212

Имеется в виду исполнение Михаилом Чеховым роли Гамлета в спектакле МХАТа Второго. См. ниже.

1213

Пьеса «Три сестры» А. П. Чехова была поставлена в МХТ в 1901 году. Режиссеры К. С. Станиславский, Вл. И. Немирович-Данченко, В. В. Лужский.

1214

Речь идет о спектакле Первой Студии МХТ «Сверчок на печи» по Диккенсу (инсценировка Б. М. Сушкевича), где Евг. Вахтангов сыграл Теккльтона. Премьера 24 ноября 1914 года. Реж. Р. В. Болеславский, Л. А. Сулержицкий.

1215

Чехов Михаил Александрович (1901, Санкт-Петербург, Россия – Калифорния, США – 1955), русский актер, режиссер, педагог. Автор книги «О технике актера». С 1928 года в эмиграции.

1216

Вахтангов Евгений Багратионович (1883–1922), актер, режиссер, деятель театра.

1217

Чебан Александр Иванович (наст. фам. Чебанов, 1886–1954), актер, режиссер. После закрытия МХАТа Второго работал во МХАТе.

1218

Чулков Георгий Иванович (1879–1939), поэт, прозаик, переводчик, литературный критик. Был вхож в круг символистов (Блок, Вяч. Иванов), близок акмеистам (А. Ахматова, О. Мандельштам), создатель теории «мистического анархизма», утверждавшей полную свободу личности от любых оков. В ГАХН входил в Литературную секцию.

1219

Разумовский Сергей Дмитриевич (наст. фам. Махалов, 1864–1942), драматург, критик.

1220

«Гамлет» – см. примеч. 75 к главе 2.

1221

«Драма жизни» – спектакль МХТ (1907) по пьесе К. Гамсуна в постановке К. С. Станиславского и Л. А. Сулержицкого.

1222

Актер и театральный педагог Александр Иванович Адашев (1871–1934) был руководителем частных Курсов драмы Адашева (1906–1913). Среди преподавателей курсов – Л. А. Сулержицкий, В. И. Качалов, Н. Н. Литовцева и др.

1223

«Эльга» Г. Гауптмана (1896). Л. А. Сулержицкий репетировал пьесу в 1913 (?) году, но спектакль не был включен в репертуар Студии.

1224

Егоров Владимир Евгеньевич (1878–1960), художник театра и кино.

1225

Пфеффер-Белли (Пфейффер-Белли Вильгельм, Pfeifer-Belli, 1870–1938), немецкий философ, представитель реалистической феноменологии.

1226

Вольф Фридрих (1888–1953), немецкий драматург.

1227

Кучер Артур (Kutscher Arthur, 1878–1960), один из основоположников немецкого театроведения, литературовед и театровед. В Мюнхенском университете вел известный «семинар Кучера», из которого вышли Б. Брехт и Э. Пискатор. При нацистах вступил в члены НСДАП. После войны был лишен профессорского звания. За сведения о Кучере благодарю В. Ф. Колязина.

1228

Волконский Николай Осипович – см. примеч. 43 к главе 8.

1229

Возможно, Соколовский Михаил Владимирович (1901–1941), актер, педагог, основатель и руководитель ленинградского ТРАМа. Выступал на Теасекции ГАХН с докладом «К системе воспитания сценического движения актера» (Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 26. Л. 68–69).

1230

МХАТ Второй – театр, возникший из Первой Студии МХТ.

1231

Сушкевич Борис Михайлович (1887–1946), актер, режиссер, педагог. Один из инициаторов (совместно с Евг. Вахтанговым и Л. А. Сулержицким) создания Первой Студии МХТ (1912). С 1916 по 1924 год возглавлял ее до преобразования во МХАТ Второй (1924).

1232

«Эрик XIV» А. Стриндберга. Премьера 29 марта 1921 года. Реж. Евг. Вахтангов.

1233

«<Король> Лир» У. Шекспира. Премьера 23 мая 1923 года. Реж. Б. М. Сушкевич.

1234

«Герой» Дж. Синга. Реж. А. Д. Дикий (1923). В. А. Ключарев играл Кристи.

1235

«Любовь – книга золотая» А. Толстого. Премьера 3 января 1924 года. Реж. С. Г. Бирман.

1236

«Расточитель» Н. С. Лескова. Премьера 15 марта 1924 года. Реж. Б. М. Сушкевич.

1237

Бирман Серафима Германовна (1890, Кишинев – 1976, Москва), актриса, педагог, исследователь театра и мемуарист.

1238

Рошаль Григорий Львович (1899–1983), театральный и кинорежиссер, педагог. После окончания Тенишевского училища в Петербурге переехал в Москву, работал в Наркомпросе. С 1923 по 1931 год преподавал в ГЭКТЕМАСе.

1239

Теософия (букв. перевод с греч. «божественная мудрость») – теоретическая часть оккультизма, мистическое богопознание. Мих. Чехов отдал дань этому квазирелигиозному учению, главой которого в 1920‐е годы был Р. Штайнер.

1240

«Евграф, искатель приключений» А. Файко. Премьера 15 сентября 1926 года. Реж. Б. М. Сушкевич, С. Г. Бирман.

1241

Файко Алексей Михайлович (1893–1978), драматург, мемуарист.

1242

«Петербург» А. Белого. Премьера 14 ноября 1925 года. Реж. С. Г. Бирман, В. Н. Татаринов, А. И. Чебан.

1243

«Гадибук» С. Ан-ского. Премьера в театре «Габима» 31 января 1922 года. Реж. Евг. Вахтангов.

1244

«Орестейя» Эсхила – спектакль МХАТа Второго. Премьера – 16 декабря 1926 года. Реж. В. С. Смышляев, Б. М. Афонин.

1245

«Король квадратной республики» Н. Н. Бромлей. Премьера 22 апреля 1925 года. Реж. Б. М. Сушкевич.

1246

«Росмерсхольм» Г. Ибсена. Премьера 14 мая 1918 года. Реж. Евг. Вахтангов.

1247

Книппер-Чехова Ольга Леонардовна (1868–1959), русская драматическая актриса.

1248

Ключарев Виктор Павлович (1898–1957), драматический актер. В 1919–1924 годах – в Первой Студии МХТ, в 1927–1943 годах – в Театре Революции.

1249

Берсенев (Павлищев) Иван Николаевич (1889–1951), актер, режиссер, педагог.

1250

«В 1825 году» (или: «1825 год») Н. А. Венкстерн. Премьера 25 декабря 1925 года. Пост. Б. М. Сушкевича, реж. И. Н. Берсенев.

1251

«Балладина» Ю. Словацкого. Премьера 1 сентября 1920 года. Реж. Р. В. Болеславский.

1252

«Дочь Иорио» Д’Аннунцио была поставлена во МХАТе Втором (1919). Реж. Н. Бромлей и Л. И. Дейкун.

1253

«Потоп» Ю.-Х. Бергера. Премьера 14 декабря 1915 года. Реж. Евг. Вахтангов.

1254

Волков Н. Антракт // Культура театра. Журнал московских ассоциированных театров. М.: Госиздат, 1921. № 4. С. 11–14, 97.

1255

Венский Бургтеатр (Burgtheater) – старейший придворный театр в венском Хофбурге.

1256

«Чудо святого Антония» М. Метерлинка. По-видимому, речь идет о втором обращении Евг. Вахтангова к пьесе (Третья студия Московского Художественного театра, 1921).

1257

Старковский Петр Иванович (1884–1964). С 1924 по 1937 год актер театра Мейерхольда. В «Ревизоре» играл Городничего.

1258

Гарин (Герасимов) Эраст Павлович (1902, Рязань – 1980, Москва), актер театра и кино, режиссер.

1259

Райх Зинаида Николаевна (1894–1939), драматическая актриса, жена Мейерхольда. В «Ревизоре» играла Городничиху. Убита в собственной квартире после ареста мужа.

1260

Пиранези Джованна Батиста (1720–1778), итальянский архитектор, археолог, график. Возможно, отсыл к гравюрам Пиранези для Мейерхольда связан с мыслью Муратова о том, что мощная и мрачная графика Пиранези передавала идею разрушения величественного мира (контрастировавшего с повседневной бытовой жизнью Рима). В «Ревизоре» Мейерхольда волновала мысль о неизбежности крушения уродливого, косного мира героев.

1261

«Лес» – спектакль Мейерхольда по пьесе А. Н. Островского (1924).

1262

Речь идет о спектакле Вс. Мейерхольда по пьесе Ф. Кроммелинка. См. примеч. 21 к Документам главы 2.

1263

Премьера спектакля Мейерхольда «Горе уму» по комедии Грибоедова «Горе от ума» пройдет в марте 1928 года. Подробнее о спектакле см. в главе 9.

1264

Яковлев Василий Васильевич – cм. примеч. 62 к главе 2.

1265

Попов Николай Александрович – cм. примеч. 95 к главе 8

1266

Можно предположить, что Новикова оттолкнула приземленность трактовки Мейерхольдом персонажей Гоголя – в отличие от «высокой трагедии» героев «Орестейи», переданной в спектакле МХАТа Второго.

1267

Пьесу «Озеро Люль» А. Файко (1923) Мейерхольд поставил в Театре Революции.

1268

Называя произведения Пушкина, Лермонтова, Гоголя, оратор расширяет тему карт, игры, игроков – до игралища рока.

1269

Декадент в понимании Бродского – человек без твердых принципов, человек неморальный.

1270

В третьем томе «Очерков по истории западно-европейских литератур», анализируя творчество Уайльда, Коган говорил о тесной связи эстетизма и отчаяния, о радикальном стремлении уйти от действительности («Искусство есть единственная реальность») и утверждал, что «источник новой эстетики – ненависть к точному исследованию и научному познанию действительности».

1271

Композитор, сразу после смерти (1909) вознесшийся на революционный олимп в числе избранных авторов, начал стремительное нисхождение уже в начале 1920‐х, когда стали писать о его «пессимистическом эротизме», буржуазности и т. д. Его несомненная близость к наследию символистов и сложность музыкального языка отталкивали массового слушателя. И хотя борьба вокруг творчества продолжалась, репутация Скрябина как безусловно «революционного» автора была испорчена.

1272

Речь идет о роли Хлестакова, сыгранной Мих. Чеховым в спектакле МХАТ «Ревизор» (1921).

1273

Иванов Вяч. «Ревизор» Гоголя и комедия Аристофана // Театральный Октябрь. 1926. № 1.

1274

Герцен Александр Иванович (1812–1870), русский публицист, писатель, философ.

1275

О планах Мейерхольда 1916 года в связи с «Пиковой дамой» в Большом театре сведений отыскать не удалось.

1276

Шпет Г. Г. Театр как искусство // Мастерство театра. М.: Камерный театр, 1922. № 1.

1277

«Вишневый сад» – пьеса А. П. Чехова.

1278

Комедия Аристофана «Лизистрата» была поставлена Вл. И. Немировичем-Данченко в Музыкальной студии МХАТа (1923) в декорациях И. М. Рабиновича. Оформление вызывало восторг публики.

1279

Дузе Элеонора (1858–1924), итальянская трагическая актриса.

1280

Имеется в виду спектакль Мейерхольда по пьесе Островского «Лес» (1924). См.: В. Г. Сахновский о Вс. Э. Мейерхольде / Публ., вступ. ст. и коммент. В. В. Иванова // Мнемозина. Вып. 4. С. 358–360. См. также примеч. 76 к главе 6.

1281

Речь идет о мейерхольдовских репетициях «Ревизора», премьера которого пройдет в декабре 1926 года.

1282

Мирон – древнегреческий скульптор (конец VI – начало V века) до н. э. из Елевфер.

1283

Фидий (ок. 490 до н. э. – ок. 430 до н. э.), древнегреческий скульптор и архитектор периода высокой классики.

1284

Коклен Бенуа-Констан (1841–1909), французский актер и теоретик театра.

1285

Таиров Александр Яковлевич (1885–1950), актер, режиссер, создатель и художественный руководитель Камерного театра (1914).

1286

Забелин Иван Егорович (1829–1908), историк, автор книг: «История города Москвы, Домашний быт русских царей в 16–17 вв.»; «История русской жизни с древнейших времен. Домашний быт русского народа в 16 и 17 вв.».

1287

Буслаев Федор Иванович (1818–1897) – языковед, издатель древних рукописей, фольклорист, историк литературы и искусства.

1288

Пушкинский спектакль МХТ (1915) стал художественной реакцией театра на потрясения войны. Вечер состоял из трех «Маленьких трагедий»: «Пира во время чумы», «Моцарта и Сальери» в режиссуре К. С. Станиславского и «Каменного гостя», поставленного Вл. И. Немировичем-Данченко. Художником и сорежиссером всех трех пьес был приверженец и стилизатор «века пудры» А. Н. Бенуа.

1289

«Принцесса Брамбилла» Э.-Т.-А. Гофмана, спектакль Камерного театра, идея постановки которого жила в планах А. Я. Таирова несколько лет, вышел к зрителю в 1920 году. В лекции о спектакле режиссер говорил о «духе фантасмагории, духе перевоплощения, смеси реального и нереального, материального и нематериального», утверждавшихся в виртуозной арлекинаде, прославляющей радость жизни (Таиров А. Я. «Принцесса Брамбилла». Лекция. 31 мая 1920 г. // Таиров А. Я. О театре: Записки режиссера. Статьи. Беседы. Речи. Письма / Сост. Ю. Головашенко. М., 1970. С. 274).

1290

Шекспировский «Юлий Цезарь» в МХТ в постановке Вл. И. Немировича-Данченко (1903) рассказывал о «критическом противостоянии республики и империи».

1291

«Бранд» (1906), также в режиссуре Вл. И. Немировича-Данченко, вошел в историю театра работой В. И. Качалова, гуманизировавшего и смягчившего ибсеновского максималиста Бранда.

1292

Дункан Айседора (1877–1927), американская танцовщица, основала школу импровизационного танца «босоножек» (выходила на сцену в тунике и босиком).

1293

Елагина Елена Владимировна (Шик; 1895–1931), актриса Театра им. Евг. Вахтангова, педагог Школы-студии Ю. А. Завадского. С января 1925 года – практикантка, с ноября 1926 года – временный сотрудник Теасекции ГАХН.

1294

Реплика Сахновского о том, что И. Н. Игнатов в книге «Театр и зрители» (М., 1916) полагал, что зрители не участвуют в создании спектакля, представляется неверной, так как весь пафос работы Игнатова состоит в обратном: утверждении, что именно русская публика создавала театр, воплощавший ее представления о времени.

1295

Мейнингенский театр – немецкий придворный драматический театр, основанный в 1831 году в столице Саксен-Мейнингенского герцогства. Благодаря режиссуре Людвига Кронека (1837–1891) сыграл большую роль в развитии европейского театра второй половины XIX века. Принципы Кронека при работе над спектаклем (скрупулезная проработка текста произведения, стремление к исторической достоверности в декорациях и костюмах и точности этнографической детали) оказали влияние на становление режиссера К. С. Станиславского, не пропустившего ни одного спектакля мейнингенцев во время их первых гастролей в Москве (1885). Но манера актерской игры оставалась у мейнингенцев необновленной, сохранившей каноны актерства, выродившиеся к концу века в штампы.

1296

«Синяя птица» М. Метерлинка – знаменитый спектакль МХАТ (1908).

1297

По-видимому, речь идет о книге Яна Мукаржовского «К вопросу об эстетике кино», вышедшей в 1926 году по-чешски (с чем и связано поручение сделать доклад полиглоту С. А. Полякову).

1298

Массалитинова Варвара Осиповна (1878–1945), русская характерная актриса театра и кино. С 1901 года и до конца жизни служила в Малом театре. Лучшие роли созданы ею в русской классике.

1299

АкТЕО – Центральная театральная секция Главного художественного комитета Академического центра Наркомпроса.

1300

МГСПС – Московский городской (губернский) совет профессиональных союзов.

1301

Новиков Иван Алексеевич (1879–1959), прозаик, поэт, переводчик. Пережил несколько резких поворотов судьбы. Анкета РАХН от 3 сентября 1924 года сообщает, что Новиков родился в 1879 году в селе Мценского уезда Орловской губернии. Социальное происхождение – из мещан. Окончил Московский сельскохозяйственный институт и пятнадцать лет проработал агрономом, но всегда тяготел к литературной деятельности. Дважды привлекался к суду и дважды счастливо избегал наказания (в 1906 году – за передовую в газете «Киевские новости», где автор одобрял забастовки 1905 года, газету закрыли), затем – за книгу рассказов «К возрождению» (книгу уничтожили, автора не разыскали). Дважды побывал за границей: в 1906 году (два месяца) и в 1910 году (шесть месяцев) «с целью отдыха и обдумывания новых вещей». Позднее, переехав в Москву, начал печататься в символистских журналах («Золотое руно») и обрел репутацию перспективного молодого прозаика-модерниста. В 1924 году он был и автором четырех пьес. В ГАХН заведовал подсекцией Автора Теасекции, одновременно служил в Наркомпросе (Ф. 941. Оп. 10. Ед. хр. 444). После разгрома ГАХН, в 1930‐е годы, обратился к исторической проблематике, издал два романа о Пушкине, высоко оцененные Сталиным («Пушкин в Михайловском» (1936) и «Пушкин на юге» (1943)). Итак – агроном – многообещающий поэт-символист – драматург – исторический прозаик.

1302

Спектакль «На всякого мудреца довольно простоты» в постановке Вл. И. Немировича-Данченко и В. В. Лужского был возобновлен во МХАТе 29 октября 1923 года. В нем были заняты В. И. Качалов, О. Л. Книппер-Чехова, Л. М. Леонидов, М. П. Лилина, В. В. Лужский, И. М. Москвин, К. С. Станиславский, Ф. В. Шевченко и др. Премьера в Малом театре состоялась 15 мая 1923 года в постановке И. С. Платона. В спектакле были заняты Е. К. Лешковская, В. Н. Рыжова, П. М. Садовский, Е. Д. Турчанинова, А. И. Южин, А. А. Яблочкина и др.

1303

Черемухина Наталья Ивановна (1890–?), искусствовед. В 1914 году окончила Высшие женские курсы в Москве. В связи с профессиональными интересами работала на археологических раскопках в Италии и Греции (остров Крит, Кносский дворец), а также на Балканах, в Австро-Венгрии и т. д. Была оставлена при университете (видимо, им. Шанявского) для подготовки к профессуре. Успешно работала в Музее изящных искусств под руководством И. В. Цветаева (о чем свидетельствуют документы: прекрасная характеристика молодого исследователя, написанная профессором историко-филологического факультета университета Н. Романовым, и отзыв И. В. Цветаева, рекомендовавшего ее для продолжения образования). В 1920‐е годы водила экскурсии по художественным галереям Москвы, читала лекции, изучала теорию художественно-музейной работы. Сотрудник ГАХН с 1926 года (Ф. 941. Оп. 10. Ед. хр. 679).

1304

Речь идет о районном Театре им. Ленина московского Дворца культуры.

1305

Пьеса «Разбойники» Ф. Шиллера в начале 1920‐х пользовалась большим успехом как произведение, отвечающее революционным настроениям масс.

1306

«Париж» Э. Золя – роман (1898), по которому в 1920‐е годы в России была создана не одна инсценировка.

1307

Возможно, имеется в виду известная история, закончившаяся третейским судом, когда И. С. Тургенев защищал свою репутацию от обвинений в плагиате со стороны И. А. Гончарова. Гончаров, имевший обыкновение читать рукописи друзьям до их напечатания, по выходе в свет романа Тургенева «Накануне» обвинил автора в заимствовании характеров и сюжетных ходов из его «Обрыва», созданного ранее и известного Тургеневу. Третейский суд пришел к выводу, что обвинения Гончарова беспочвенны. В другом случае конфликт Тургенева с Н. А. Некрасовым, бывшим тогда главным редактором «Современника», был связан с критической статьей Н. А. Добролюбова о романе «Накануне», которую Тургенев просил не печатать. Но Некрасов опубликовал статью, в результате дружеские отношения двух литераторов были разорваны.

1308

«Театральный Октябрь» – программа, выдвинутая после октября 1917 года лагерем левых художников и сформулированная Вс. Мейерхольдом осенью 1920 года. Сторонники Театрального Октября видели свою задачу в том, чтобы разрушить старое, буржуазное искусство и создать искусство обновленное, революционное. В пылу полемики Вс. Мейерхольд предложил Декрет о национализации театрального имущества академических театров, выступив с требованием передать декорации, костюмы и реквизит в провинциальные театры, а также заменить продажу театральных билетов системой принудительного распространения специальных жетонов. Радикальные идеи Мейерхольда не нашли поддержки у наркома просвещения А. В. Луначарского, весной 1921 года режиссер был отстранен от должности заведующего ТЕО.

1309

ГАМТ – Государственный театр-студия Малого театра.

1310

Главсоцвос – Главное управление социального воспитания и политехнического образования детей Наркомпроса.

1311

Имеется в виду кантовское разграничение вещи в себе (in sich) и вещи для себя (fur sich) – в данном контексте: класса, осознавшего свои интересы.

1312

Беляева-Экземплярская София Николаевна (1895–1973), музыковед, теоретик искусства, психолог. По окончании историко-филологического отделения Московских высших женских курсов в 1917 году была оставлена для продолжения научной работы на кафедре философии. В ГАХН занималась теоретическими проблемами музыкознания и театроведения. После разгрома Академии выпустила книгу «Моделирование одежды с точки зрения зрительного восприятия» (1934), и сегодня широко используемую историками моды. Позднее защитила кандидатскую диссертацию по психологии.

1313

Чернышев Борис Степанович (1896–1944), выпускник историко-филологического отделения Московского университета, историк философии. Область интересов – философия (работы о Канте, Гегеле, Гуссерле). В 1925 году – кандидат в научные сотрудники ГАХН по Социологическому отделению (Ф. 941. Оп. 10. Ед. хр. 683; см. также: Ф. 941. Оп. 13. Ед. хр. 9); или: Чернышев Николай Михайлович (1885–1973), художник, скульптор. Член группы «Маковец». Профессор ВХУТЕМАСа (ВХУТЕИНа), заведующий его монументальным отделением (1920–1930‐е). Именно ему принадлежит честь открытия во время одной из художественных экспедиций фресок Дионисия в Ферапонтовом монастыре. С 1928 года – председатель группы живописи при кабинете Секции пространственных искусств ГАХН, с 1929 года член-корреспондент ГАХН по секции Пространственных искусств (Ф. 941. Оп. 10. Ед. хр. 684).

1314

Тэн Ипполит (1828–1893), французский литературовед, философ, основоположник культурно-исторической школы «Философия искусства» (1865–1869).

1315

Волконский (Муравьев) Николай Осипович (1890–1948), режиссер, с 1919 по 1931 год – в Малом театре.

1316

Лепковская Александра Николаевна (1868–1941), драматическая актриса, жена Е. А. Лепковского, руководившего Драматической школой в Киеве (Ф. 2579. Оп. 1. Ед. хр. 2145).

1317

Клейнер Исидор Михайлович (1896–1971), литературовед, историк театра, драматург. В 1922 году окончил юридический факультет Харьковского университета, в 1928 году – аспирантуру Теасекции. Один из основателей издательства Academia. В 1930‐м написал книгу о Камерном театре, которая не была напечатана.

1318

Стрепетова Пелагея Антипьевна (1850–1903), русская трагическая актриса.

1319

Савина Мария Гавриловна (1854–1915), русская характерная актриса. Более сорока лет служила в Петербургском Александринском театре.

1320

В. Ф. Р. – Великая французская революция.

1321

Форрегер Николай Михайлович (Форрегер фон Грейфентурн; 1892–1939), режиссер, основатель Мастерской Форрегера (Мастфор), экспериментатор в области театральных пластических форм актерского искусства.

1322

Эйзенштейн Сергей Михайлович (1898–1948), кинорежиссер, теоретик кино, педагог, сценарист, ученик Мейерхольда.

1323

Мейерхольд Всеволод Эмильевич (1874–1940), выдающийся театральный режиссер, теоретик театра, актер, педагог. Расстрелян.

1324

Московский городской народный университет им. А. Л. Шанявского как альтернатива государственной высшей школе был создан по инициативе либеральной интеллигенции (в лице генерал-майора в отставке А. Л. Шанявского и в большой степени на его средства – после отставки молодой генерал стал удачливым золотодобытчиком). Инициатива Шанявского обсуждалась в Государственной думе и была одобрена П. А. Столыпиным. В 1908 году университет открыл свои двери. В нем было организовано два отделения: академическое и научно-популярное. Для поступления не требовалось диплома о среднем образовании, лекции, по замыслу учредителей, должны были читаться на любых языках, плата за обучение была весьма умеренная, а иногда и вовсе отсутствовала. В 1917 году в университете обучалось свыше 7000 студентов. В 1918 году Московский городской народный университет имени А. Л. Шанявского был ликвидирован. Его академическое отделение в 1918 году влилось в МГУ, а научно-популярное в 1920 году было объединено с рабфаком Коммунистического университета им. Я. М. Свердлова.

1325

Энгель Юлий (Эвель, Иоэль) Дмитриевич (1868–1927), композитор и музыковед. Окончил Московскую государственную консерваторию, куда поступил по рекомендации П. И. Чайковского. В 1922–1923 годах был сотрудником Музыкальной секции ГАХН (см.: Ф. 941. Оп. 1. Ед. хр. 51. Л. 11). В те же годы сотрудничал с московскими театрами (в частности, писал музыку к постановке Евг. Вахтанговым «Гадибука» в театре «Габима»).

1326

Гельцер Екатерина Васильевна (1876–1962), артистка балетной труппы Большого театра.

1327

Тихомиров Василий Дмитриевич (1876–1956), артист балетной труппы Большого театра, балетмейстер, педагог.

1328

Брюсов Валерий Яковлевич (1873–1924), поэт, драматург, переводчик, литературовед. Один из основоположников русского символизма.

1329

Премьера пьесы В. Н. Билль-Белоцерковского «Шторм» («Тиф») в театре МГСПС состоялась 8 декабря 1925 года. Режиссер – Е. О. Любимов-Ланской. До того как пьеса попала в театр МГСПС, она побывала во многих других и всюду была отвергнута. Прочитанная труппе, она и здесь восторгов не вызвала. «Но Художественный совет театра, в большинстве своем состоявший из рабочих, классовым чутьем учуял „свою“ пьесу», – писал Е. О. Любимов-Ланской (Любимов-Ланской Е. О. Пути творческого развития театра имени МОСПС // Театр московского пролетариата. Десять лет театра им. МОСПС. М., 1934. С. 147). В. Беньямин, которого Билль-Белоцерковский знакомил с Москвой и ее театральными новостями, писал о «Шторме»: «Эта пьеса была не только крупнейшим театральным успехом в истории русского советского театра, но и первым успехом, выпавшим на долю чисто политической драмы» (Беньямин В. Московский дневник. М., 2012. С. 253).

1330

Московский губернский театр Совета профсоюзов (театр МГСПС) был создан литератором и режиссером С. И. Прокофьевым в 1923 году. С 1930 по 1938 год – Театр им. МОСПС. Ныне – Московский государственный академический Театр им. Моссовета.

1331

Махаевщина – течение в российском революционном движении, возникшее в конце XIX века (по имени лидера – В. К. Махайского), рассматривавшее интеллигенцию как паразитический класс, враждебный пролетариату (опору же и базу революции последователи Махайского видели в деклассированных элементах).

1332

Шнейдер Александр Карлович (1889–1938), филолог, литературовед. В Анкете для ответственных работников сообщал, что окончил историко-филологическое отделение Московского университета, владеет немецким, английским, французским языками. В 1918–1920 годах читал лекции в Университете им. А. Л. Шанявского. С 1921 года – сотрудник ГАХН, в 1924 году числился по Физико-психологическому отделению, с 1926 года – член-корреспондент по Литературной секции. В его Личном деле хранится Охранная грамота № 1224, датированная 7 мая 1924 года, выданная Главнаукой НКП по ходатайству руководства ГАХН. В этой Охранной грамоте подтверждается настоятельная необходимость специальной комнаты для личной библиотеки ученого в 9000 томов, находящейся на специальном учете с 9 мая 1920 года в Наркомпросе как «представляющей специальный научный интерес» (Ф. 941. Оп. 10. Ед. хр. 714. Л. 7). 1 января 1929 года Шнейдер был выведен за штат ГАХН.

1333

«Гибель „Надежды“» – пьеса Г. Гейерманса.

1334

Очевидно, имеется в виду инсценировка С. И. Прокофьева по роману Э.-Л. Войнич «Овод».

1335

Премьера «Ревизора» Н. В. Гоголя в ГосТиМе состоялась 9 декабря 1926 года. Сценический текст и постановка Вс. Мейерхольда. Подробнее о спектакле см. в главе 3.

1336

Театрально-исследовательская мастерская под руководством Трояновского длительное время стремилась войти в состав Теасекции (комиссию Зрителя). Но после разделения сотрудников мастерской на два враждующих лагеря и отчета Трояновского, не убедившего членов комиссии Зрителя в правомочности осуществленной им чистки мастерской от неугодных членов, было принято решение «считать всякие взаимоотношения между ГАХН и Исследовательской театральной мастерской прекращенными» (см.: Протокол заседания комиссии Зрителя 28 ноября 1927 г. // Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 41. Л. 23).

1337

ГАБТ – Государственный академический Большой театр.

1338

«…Н. Л. Бродским был прочитан доклад „Зритель нового времени“, где подвергнут был пересмотру вопрос о существующих принципах изучения зрителя и был намечен план (на основе фактического материала) новой классификации типов зрителя», – сообщалось в Отчете о деятельности Комиссии по изучению зрителя в 1927/28 академическом году (Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 3. Л. 175–176). В том же году Бродский опубликовал содержательную статью «Зрители Художественного театра» по докладу, произнесенному на заседании в связи с 30-летним юбилеем МХТ (Искусство. 1928. № 3–4. С. 170–188).

1339

Премьера в театре МГСПС (по инсценировке Д. А. Фурманова и С. Поливанова романа Д. А. Фурманова «Мятеж») состоялась 6 ноября 1927 года. Постановка Е. О. Любимова-Ланского. Работа над инсценировкой была начата вместе с Фурмановым, закончена уже после смерти писателя, с участием Е. О. Любимова-Ланского. Режиссер рассказывал: «Перемонтированы сцены, созданы две новые картины, дающие динамическую завязку. <…> Поставлена задача – достичь патетики, зажечь героический огонь – показать пафос революционной борьбы за укрепление Советской власти» (см.: Доклад Е. О. Любимова-Ланского на заседании художественного совета театра им. МГСПС о плане постановки спектакля «Мятеж» // Русский советский театр. 1926–1932 / Ред. колл.: А. З. Юфит (гл. ред.) и др. Отв. ред. тома А. Я. Трабский. Ч. 1. Л., 1982. С. 365).

1340

Имеется в виду антисемитский спектакль Театра литературно-художественного общества «Контрабандисты» («Сыны Израиля») В. А. Крылова и С. К. Эфрона (Литвина). Публика, подготовленная газетными сообщениями, освистала и сорвала не только премьеру, которая состоялась 23 ноября 1900 года, но и несколько последующих представлений. Сам факт того, что на обсуждении вспоминают столь давний спектакль, свидетельствует о незаурядности события. Подробнее см.: Русский Протей. Письма Б. С. Глаголина А. С. Суворину (1900–1910) и Вс. Э. Мейерхольду (1909–1928) / Публ., вступ. ст. и коммент. В. В. Иванова // Мнемозина. Вып. 4. С. 137–139.

1341

Беклемишева Вера Евгеньевна (1881–1944), переводчица и литератор. После окончания Высших женских курсов в Петербурге, в 1907–1917 годах, работала секретарем в издательстве «Шиповник», помогая мужу, одному из организаторов издательства, Соломону Юльевичу Копельману. С 1918 года – педагог в системе Наркомпроса. С 4 декабря 1925 года – научный сотрудник ГАХН. Сохранились тезисы доклада Беклемишевой «Первые руководства по театральному искусству (между 1866–1874 гг.)». См.: Ф. 941. Оп. 2. Ед. хр. 26. Л. 169; либо: Ф. 941. Оп. 10. Ед. хр. 45.

1342

Дитиненко Варвара Петровна, психолог, литератор, драматург. Печаталась под псевдонимом В. Ихменева (взяв фамилию героини романа Достоевского «Униженные и оскорбленные» Наташи Ихменевой). В краткой автобиографии, датированной 5 октября 1925 года, сообщала, что окончила Высшие женские курсы по литературно-историческому отделению историко-филологического факультета в Киеве и психолого-философское отделение историко-философского факультета в Москве. В 1921–1922 годах работала в психоневрологическом Институте психиатрии у проф. П. И. Карпова, а в 1923–1925 годах – в Государственном научном институте Охраны материнства и младенчества в качестве научного сотрудника и педолога-инструктора (Ф. 941. Оп. 190. Ед. хр. 185. Л. 13–14). Образование объясняет определенную маргинальность научных интересов Дитиненко (область психопатологии, душевных болезней и других отклонений психики, в том числе криминального характера). В 1927 году Дитиненко была внештатным сотрудником ГАХН, то есть жалованья не получала. Сохранился план ее работы за 1928 год: она сотрудничает с двумя комиссиями ГАХН: по Психологии актерского творчества (под руководством Л. Я. Гуревич) и по Изучению творчества душевнобольных (под руководством проф. П. И. Карпова). Кроме того, изучает творчество актеров в местах заключения и планирует сделать доклад на эту тему на подсекции Актера (см.: Ф. 941. Оп. 10. Ед. хр. 185). Дитиненко принадлежит монография о творчестве М. А. Чехова (велись переговоры с издательством «Теакинопечать», но за недостатком бумаги рукопись не была напечатана). Во 2-м томе издания: Михаил Чехов. Литературное наследие (М., 1995) в связи с вопросом анкеты по психологии актерского творчества: «Что вы разумеете как режиссер под идеологией пьесы?..» – сообщается: «На этот вопрос М. А. Чехов не захотел отвечать кратко. Этот вопрос будет им специально разработан и войдет в монографию, которую пишет В. П. Дитиненко» (с. 77).

1343

«У М. А. Чехова очень много писем о „Гамлете“. Наиболее содержательная часть писем зрителей к М. А. Чехову, хранящихся в РГАЛИ, опубликована («Зритель – лицо всегда загадочное для артиста…» Письма зрителей, читателей и коллег Михаилу Чехову / Публ., вступ. ст. и коммент. М. В. Хализевой // Мнемозина. Вып. 4. М. С. 585–617).

1344

Петровский Андрей Павлович (1869–1933), актер, режиссер, педагог. Родился в селе Киселево Павловского уезда Воронежской области. Социальное происхождение – дворянин, сын инженера. Был женат на певице Стефании Зорич. Окончил юридический лицей в Ярославле и Театральное училище им. А. Ф. Федотова (1893–1895). (Среди его родственников – знаменитый актер И. И. Сосницкий.) С 1904 по 1915 год – актер и режиссер Александринского театра. Неоднократно бывал за границей (в Норвегии, Италии, Австро-Венгрии, Испании, странах Африки), всюду изучая театр. С 1918 года служил в Оперном театре Красноармейских и рабочих депутатов в ТЕО Наркомпроса. В Анкете ГАХН 1924 года Петровский с гордостью сообщает, что в области искусства работает с 1890 года – то есть уже 35 лет. В 1926 году утвержден членом-корреспондентом Теасекции ГАХН (Ф. 941. Оп. 10. Ед. хр. 472).

1345

Рейнгардт (Гольдман) Макс (1873–1943) – немецкий режиссер, реформатор театра. В 1924 году создал в Берлине театр «Комедия» и одновременно возглавил в Вене «Театр в Йозенфштадте». В 1925–1926 годах руководил Зальцбургским театральным фестивалем. Где именно режиссер устроил «удобные кресла», выяснить не удалось.

1346

Плевако Федор Никифорович (1842–1908/09), выдающийся юрист, адвокат. Выступал защитником на крупных политических процессах.

1347

Возможно – Максимов Илья Владимирович, сотрудник Социологического отделения ГАХН. В 1927 году – член Президиума НТМ (Научной театральной мастерской).

1348

Самодур Л. С. – неустановленное лицо. Возможно, Самодур Семен Соломонович (1911–1991), актер и режиссер.

1349

Премьера «Власти» в Первом рабочем театре Пролеткульта прошла осенью 1927 года. «Ни пьеса, ни спектакль не явились совершенными произведениями, но <…> Глебов поставил острый вопрос о противоречиях двоевластия в провинциальном городе» в период между Советами и Временным правительством (Волков Н. Д. Октябрьские постановки московских театров. Собеседование в Театральной секции ГАХН 15 декабря 1927 г. // Бюллетень ГАХН. М., 1927. Кн. IV. Т. III С. 220). В связи со спектаклем П. А. Марков писал «об упорной борьбе по преодолению „общих мест“ через наполнение былой схемы жизни живым и страстным содержанием», особенно отмечая работу актрисы Глизер в роли бывшей начальницы женской гимназии (см.: Марков П. А. Октябрьские постановки. К проблеме социального спектакля // Новый мир. 1928. № 1). «Комиссия по изучению зрителя провела обследование постановки „Власть“ в театре Пролеткульта. После обсуждения вопроса о партитуре описания было затрачено восемь посещений театра и несколько заседаний для подготовки описания спектакля по материалам анкеты, трижды проведенной среди зрителей разных категорий», – сообщалось в Отчете о деятельности Теасекции ГАХН за октябрь – декабрь 1927 года (Ф. 941. Оп. 4. Ед. хр. 3. Л. 135).

1350

Кашин Николай Павлович (1874–1939), литературовед, в основном известен как исследователь творчества А. Н. Островского. В автобиографии рассказывал с гордостью, что принадлежит к известной в Суздале купеческой семье (отец имел кожевенный и шорный заводы). Дед Кашина, проведший тридцать последних лет жизни в Гефсиманском скиту около Троице-Сергиевой лавры, увековечен на картине Нестерова «Святая Русь» в образе седого старца в монашеском одеянии. Дед был единственным из первых купеческих лиц города, давшим сыну высшее образование. Но нежелание молодого Кашина продолжить дело отца стало предметом семейного конфликта.

Родившись в Суздале, Кашин окончил сначала Суздальское городское училище, затем Владимирскую гимназию. После окончания славянского отделения Историко-филологического факультета Московского университета преподавал русский язык в Елисаветградском реальном училище, затем – в Тульском реальном училище, читал курс лекций по истории драмы. Побывал в Германии и Франции, где работал в Национальной библиотеке. В 1902 году переведен в Москву, где сначала был преподавателем гимназии, затем – московского Филармонического общества. С 1909 по 1916 год преподавал русский язык и литературу в Московской государственной консерватории. Туда же вернулся после окончания Гражданской войны (1920–1923). С 1921 года сотрудничал с АкТЕО, его театральным отделом. Со 2 февраля 1922 года – действительный член РАХН. В 1925 году возглавил Комиссию по изучению творчества Н. А. Островского, в связи с чем много работал в так называемом Лефортовском архиве (б. Архив юстиции). С 1927 года – ученый секретарь подсекции Истории и Комиссии революционного театра Теасекции. В 1930 году отчислен от занимаемой должности по сокращению штатов (см.: Ф. 941. Оп. 10. Ед. хр. 276. Л. 1–1 об., 4, 9, а также Ф. 941. Оп. 10. Ед. хр. 277).

1351

СНК – Совнарком, Совет народных комиссаров – так именовалось правительство РСФСР (с 1923 года – СССР).

1352

Повесть Ф. Гладкова «Цемент» (1926) была высоко оценена критикой, но театральная постановка Е. О. Любимова-Ланского (инсценировка Р. Галиата) на сцене Театра им. МГСПС (1927) успеха не имела. П. А. Марков писал: «Цемент» уводит <театр> в сторону мнимой и плохо усвоенной „левизны“, неловкой подражательности и худо спрятанного провинциализма в постановке и исполнении» (Марков П. А. Театральная жизнь Москвы // Марков П. А. Дневник театрального критика. М.: Искусство. Т. 3. С. 375).

1353

О спектакле «Любовь Яровая» К. Тренева см. примеч. 127 к главе 3 и примеч. 6 к главе 8.

1354

Репертком (Главрепертком, ГРК) – Главный комитет по контролю за репертуаром Наркомпроса СССР.

1355

Главполитпросвет (ГПП) – Главный политико-просветительный комитет Наркомпроса СССР.

1356

«Воздушный пирог» Б. Ромашова (1925), комедия об авантюристах («накипи») времен нэпа. Премьера в московском Театре Революции прошла 19 февраля 1925 года (постановка А. Грипича). Спектакль имел шумный успех.

1357

Автора пьесы отыскать не удалось.

1358

Еврейские театры существовали в Москве и Минске: театр Freikunst (1926–1929), московский еврейский театр с революционным репертуаром (руководители – критик С. А. Марголин, позднее – режиссер Б. И. Вершилов) и еврейский ГОСЕТ в Белоруссии (1926–1935), выросший из актерской студии в Минске под руководством Мойше-Арна Рафальского (расстрелян в 1937 году). Белорусский ГОСЕТ стал вторым еврейским театром в СССР.

1359

Дом народного творчества им. В. Д. Поленова. Был основан на средства художника в 1815 году.

1360

Вс. Мейерхольд. О театре. СПб., 1913. Сб. статей.

1361

Демьян Бедный на следующий после премьеры «Ревизора» день опубликовал в «Известиях» злое эпиграмматическое четверостишие «Убийца» («Гнилая красота под скрытой костоедой…» (Известия. 1926. 10 декабря), а спустя полтора месяца – еще и развернутую статью: Бедный Д. Мейерхольдовская старина из «Золотого руна» // Известия. 1927. 27 января.

1362

Противопоставлены традиционная постановка пьесы и новое («эпизодное») драматургическое построение спектакля у Мейерхольда.

1363

18 июня 1925 года была принята резолюция ЦК РКП(б) «О политике партии в области художественной литературы», в которой утверждалась неизбежность проникновения диалектического материализма в совершенно новые области, в том числе в художественную литературу. О резолюции было много споров – все понимали ее значимость для последующего развития страны.

1364

М. О. Гершензон утверждал значение искусства медленного чтения как важнейшего метода интерпретации художественного произведения, в особенности поэтического (см.: Гершензон М. О. Северная любовь Пушкина. 1908). «Всякую содержательную книгу надо читать медленно, особенно медленно надо читать поэтов»). См. также примеч. 22 к главе 3.

1365

По-видимому, Сахновский вспоминает свой опыт репетиций «Короля Лира» в 1919 году в Государственном показательном театре с И. Н. Певцовым в главной роли. Спектакль не вышел к публике.

1366

Речь идет о журнале «Мастерство театра. Временник Камерного театра».

1367

Декрет СНК и ВЦИК от 21 апреля 1924 года запретил печатание рекламы в частных изданиях, лишив их тем самым средств к существованию.

1368

«Жизнь искусства» – газета, выходившая в Петрограде (1918–1922) как орган Отдела театра и зрелищ Наркомпроса Северной коммуны и публиковавшая статьи по театральному и (в меньшей степени) музыкальному искусству. Среди ее авторов были В. Шкловский, Р. Якобсон, Б. Эйхенбаум, К. Чуковский, Л. Выготский и др. В 1923 году на ее основе был создан художественно-литературно-театральный журнал, существовавший до 1929 года. В 1930 году реорганизован в издание «Рабочий и театр».

1369

«Беднота» – ежедневная газета для крестьян (1918–1931). Орган ЦК ВКП(б).

1370

«Живая газета» – театральные представления, получившие широкое распространение в России 1920‐х годов, основанные либо на газетных материалах, либо на злободневных фактах жизни при использовании простейших сценических приемов (грим, яркие костюмы и пр.). Факт и его оценка подавались в живой форме клубного выступления. «Формально она <„Живая газета“> сближается со сценическим плакатом – с карикатурой. Она строится по принципу расположения газетного материала, включая хронику, фельетон и т. д.» (Марков П. А. Театр. 1917–1927 // Марков П. А. О театре. Т. 3. С. 439).

1371

См. примеч. 51 к главе 8.

1372

Возможно, речь идет об инсценировке сказки, записанной А. Афанасьевым, «Суд о коровах», в которой смышленый мужик победил жадного попа.

1373

В 1921 году был создан Всероссийский союз крестьянских писателей. С 1925 года – Всероссийская организация пролетарско-колхозных писателей, с 1931 года – Всероссийская организация крестьянских писателей. В 1932 году распущена, многие члены ее объявлены «подкулачниками» и репрессированы.

1374

Шпажинский Ипполит Васильевич (1844–1917), драматург.

1375

Писемский Алексей Феофилактович (1821–1881), писатель, драматург.

1376

Платон Каратаев – персонаж из романа «Война и мир» Л. Толстого.

1377

Спектакль «Земля дыбом» (1923) Вс. Мейерхольда по пьесе М. Мартинэ был посвящен Л. Д. Троцкому.

1378

Платон Иван Степанович (1870–1935), с 1895 года сотрудник режиссерского управления Малого театра.

1379

См. примеч. 61 к главе 8.

1380

«Шторм» В. Билль-Белоцерковского – см. примеч. 31 к Документам главы 6.

1381

Чайковский Петр Ильич (1840–1893), русский композитор.

1382

Москвин Иван Михайлович (1874–1946), драматический актер, режиссер.

1383

Качалов Василий Иванович (1875–1948), драматический актер.

1384

«У царских врат» К. Гамсуна – спектакль МХТ (1909).

1385

Бравич Казимир Викентьевич – cм. примеч. 13 к Документам главы 2

1386

«Отелло» – спектакль МХТ (1896), в котором Станиславский играл Отелло.

1387

В спектакле по пьесе «Уриэль Акоста» К. Гуцкова (1895), поставленном в Обществе искусства и литературы Станиславским, он же играл Акосту. И, по словам Н. Е. Эфроса, «зрителям <было> жутко сидеть в театре».

1388

Певцов Илларион Николаевич (1879–1934), драматический актер.

1389

Хмелев Николай Павлович (1901–1945), драматический актер МХАТа.

1390

Росси Эрнесто (1827–1896), итальянский актер «школы представления».

1391

Барнай Людвиг (1842–1924), немецкий актер (играл среди прочего Отелло), театральный деятель.

1392

«Устав о предупреждении и пресечении преступлений» – часть Свода законов Российской империи XIX века, имевшего несколько редакций.

1393

АПО ВКП(б) – Агитационно-пропагандистский отдел ВКП(б), Агитпроп.

1394

Горбунков, неустановленное лицо.

1395

Европейские гастроли Художественного театра начались в конце января 1906 года.

1396

Окулов (Тамарин) Николай Николаевич (1866–?), драматург, переводчик.

1397

По-видимому, оратор имеет в виду не отдельный конкретный «трактирчик», а множество заведений 1910‐х годов, где наряду с едой присутствовала живая эстрада с развлекательными номерами (типа «Летучей мыши» с конферансом Н. Балиева в Москве либо «Привала комедиантов» с Б. Прониным и «Бродячей собаки» в Петербурге).

1398

Доклад об истории города Чаяновым, знатоком топографии старой Москвы XIII–XVII веков, вскоре был прочитан. См. также примеч. 189 к главе 10.

1399

Театр Бренко – первый частный московский драматический театр (1880–1882). Официальное название: «Драматический театр А. А. Бренко в доме Малкиеля» (Пушкинский). Анна Александровна Бренко – драматическая артистка (служила в Императорском Малом театре, Александринском). После революции организовала Рабочий театр, действовавший в красноармейских частях.

1400

Театр Корша – московский русский частный драматический театр (1882–1933), владелец – Федор Адамович Корш. В 1917 году – переименован в товарищество Артистов, в 1918 году его выкупил М. М. Шлуглейт. С 1920 года – 3-й театр РСФСР («Комедия), с 1926 года входил в число театров Моссовета под названием «Комедия» (бывш. Корш). В 1933 году закрыт.

1401

Крымская война (1853–1856) между Российской империей и коалицией Британской, Французской, Османской империй и Сардинским королевством окончилась поражением России.

1402

24 марта 1882 года был подписан Указ об отмене исключительного права (монополии) дирекции Императорских театров на устройство театральных зрелищ, давший толчок развитию частных театров в России.

1403

Алексеевский кружок (1877–1887) – домашний любительский театр (Любимовка) в семье потомственного Почетного гражданина Сергея Владимировича Алексеева, отца К. С. Станиславского.

1404

Мамонтовский театр основан в 1911 году драматургом Сергеем Мамонтовым (сыном Саввы Мамонтова). С 1913 года – Театр одноактных пьес. В 1915 году закрылся.

1405

Народный театр при Политехнической выставке – русский драматический театр, открывшийся по инициативе группы общественных деятелей в 1872 году. Руководитель театра – актер и режиссер А. Ф. Федотов. Открылся 4 июня спектаклем «Ревизор».

1406

По-видимому, Сахновским был упомянут Беда Досточтимый (672 [673?]–735), историк, христианский мыслитель, учитель церкви, теолог (а стенографистка неверно записала со слуха неизвестное имя).

1407

Николай Кузанский (1401–1464), знаменитый философ эпохи Возрождения, автор трактата «Об ученом незнании».

1408

Из Общества взаимного вспоможения русских артистов (Петербург, 1877) выросло Императорское русское театральное общество (1894), преобразованное затем в Всероссийское общество сценических деятелей, 1-й съезд которого состоялся в Москве в 1897 году. На нем обсуждалось регулирование взаимоотношений актеров и антрепренеров, а также по его решению была открыта Биржа актеров.

1409

Общество искусства и литературы – московская общественная организация русской интеллигенции, созданная по инициативе К. С. Станиславского, А. Ф. Федотова, Ф. П. Комиссаржевского в 1888 году.

1410

Энциклопедическое издание «История быта русского актера» (либо: Биобиблиографический словарь русского актера, либо: Словарь быта русского актера) так и не вышло в свет.

1411

Медведева Надежда Михайловна (в замужестве Гайдукова, 1832–1899), актриса Малого театра. Ученица М. С. Щепкина.

1412

СТО – Совет труда и обороны, в 1920 году – при СНК РСФСР, с 1923 года – при СНК СССР (1923–1937) – высший чрезвычайный руководящий орган, занимающийся хозяйственным строительством и обороной.

1413

«Три толстяка» – спектакль МХАТа по сказке Ю. Олеши. Премьера – 24 мая 1930 года. Худ. рук. постановки – В. И. Немирович-Данченко. Спектакль был снят в том же году. (Возможно, сошлись две причины: неприятие оформления (чересчур формалистического, по мнению Станиславского, не видевшего спектакль и составившего суждение по его фотографиям) и печатная идеологическая критика произведения Олеши.)

1414

ТРАМ – театр рабочей молодежи. Подобные театры, самодеятельные либо полупрофессионального типа, возникли в середине 1920‐х (в Ленинграде, Харькове, Баку). В 1927 году ТРАМ был организован в Москве по инициативе ЦК ВЛКСМ. Вопреки предсказаниям Н. И. Львова, к началу 1930‐х ТРАМы начали закрываться.

1415

Коммунистическая академия общественных наук, высшее учебное и научно-исследовательское учреждение. Основана в 1918 году декретом ВЦИК (до апреля 1919 года – Социалистическая академия общественных наук, с 1924 года – Коммунистическая академия). Ликвидирована в 1936 году.

1416

Театр Парадиз (Никитский, Интернациональный) – историческое название здания, в котором с конца XIX века разместился музыкально-драматический театр Георга Парадиза (1846–1901). Арх. К. В. Терский (при участии молодого Ф. О. Шехтеля). В 1922 году в здании работал Театр революционной сатиры (Теревсат), руководителем которого в 1922 году стал В. Э. Мейерхольд (а театр был переименован в Театр Революции). В 1923–1924 годах им руководил В. М. Бебутов, с 1924 года – А. Л. Грипич.

1417

Камерный театр – драматический театр в Москве, основанный А. Я. Таировым в 1914 году.

1418

По сообщению знатока русско-немецких театральных контактов В. Ф. Колязина, скорее всего речь шла о немецком театре под названием Gruppe Junger Schauspieler (Группа молодых актеров), весной 1930 года побывавшем в России с четырехнедельными гастролями по обмену с ГосТИМом.

1419

Челпанов Георгий Иванович (1862–1936), философ, психолог, логик. С 1907 по 1923 год – профессор Московского университета. Основатель Психологического института (1911). С октября 1921 года сотрудник РАХН, заведующий Комиссиями по изучению художественного творчества и восприятия пространства Физико-психологического отделения ГАХН. С конца 1920‐х годов подвергался критике за преувеличение роли психологии, что вступало в противоречие с марксистским видением безусловного превалирования бытия над сознанием. С этим связано обвинение Комиссии по фиксации зрительских восприятий под руководством Гуревич («Название это пахнет экспериментально-психологической школой»).

1420

С 15 июня по 11 июля 1930 года в Москве должна была пройти Всесоюзная олимпиада театров и искусства народов СССР.

1421

В 1920–1930‐е годы по радио регулярно транслировались оперные постановки, пользовавшиеся большой популярностью у слушателей.

1422

Речь идет о Михаиле Чехове, выдающемся драматическом актере, находившемся под влиянием антропософских идей Р. Штайнера. Учение Р. Штайнера подвергалось жесткой критике в годы идеологического диктата. Спустя десятилетия выдающийся театральный педагог М. О. Кнебель писала: «Задача антропософии заключается в том, чтобы поднять человека на высший, духовный уровень, возвысить его над повседневным физическим существованием, актуализировать потенциально присущую человеческой личности незримую связь с божественным» (см.: Кнебель М. О. О Михаиле Чехове и его творческом наследии // Чехов Михаил. Литературное наследие. В 2 т. Т. 1. М.: Искусство, 1995. С. 29).

1423

Речь идет о выступлении С. И. Амаглобели на Теасекции в связи с приездом на Театральную олимпиаду в Москву Театра им. Шота Руставели.

1424

В 1929 году в свет вышел второй том монографии Н. Д. Волкова «Мейерхольд», и книгу обсуждали на трех заседаниях Теасекции.

1425

Имеется в виду приезд в Москву с докладом об архитектуре театра Пигаль парижского профессора архитектуры Виктора Порше.

1426

См. об этом в главе 3.

1427

Крейн Александр Абрамович (1883–1951), композитор, театральный деятель. Автор музыки к спектаклю Московского государственного еврейского камерного театра «Ночь на старом рынке» (1925, ГОСЕКТ).

1428

РАБИС – Союз работников искусств, массовая профессиональная организация, объединяющая людей творческих профессий. С 1924 года – Всерабис (1919–1953).

1429

Любимов-Ланской Евсей Осипович (наст. фам. Гелибтер, 1883–1943), театральный режиссер. С 1923 года в Театре им. МГСПС, с 1925 года – директор и художественный руководитель театра.

1430

«На литературном посту» – журнал марксистской критики, критико-теоретический орган Российской ассоциации пролетарских писателей (РАПП). 1926–1932. Выходил под ред. Л. Авербаха, Ф. Раскольникова и др.

1431

«Правда» (1912–1991) – основной ежедневный печатный орган ЦК РСДРП, ВКП(б), КПСС. С 1918 года, после ликвидации некоммунистической прессы, до конца 1980‐х – самая влиятельная газета страны.

1432

«Рабочая Москва» – ежедневная московская газета. Впервые вышла 18 июля 1918 года как «Вечерние известия Московского Совета рабочих и крестьянских депутатов». С 7 февраля 1922 года по 1939 год – «Рабочая Москва», с 1950 года – «Московская правда».

1433

«Известия» – ежедневная общественно-политическая и деловая газета. Впервые – в марте 1917 года. Вначале – печатный орган петроградских Советов рабочих депутатов, с № 3 – еще и солдатских депутатов. В 1923–1938 годах – «Известия ЦИК СССР и ВЦИК Советов рабочих, крестьянских, красноармейских и казачьих депутатов».

1434

Риман Хьюго (Riemann Hugo). Musiklexikon (1882) (RML).

1435

Речь, по-видимому, идет о работе А. Пужена: Pougin A. Dictionnaire historique et pittoresque du theatre et des arts qui s y rattachent. P., 1885.

1436

Петровский Михаил Александрович (1887–1937), филолог-германист, в 1911 году окончил историко-филологическое отделение Московского университета. С 1923 по 1930 год – заведующий подсекцией Теоретической поэтики при Литературной секции ГАХН. Расстрелян.

1437

Соколовский Михаил Владимирович (1901–1941), создатель, руководитель и режиссер первого в стране ТРАМа (Ленинград, 1925), который прекратил существование в 1936 году, будучи слит с Красным театром.

1438

Проект «тотального театра» Гропиуса-Пискатора (Берлин, 1928) не был осуществлен. См. об этом: Гнедовская Т. От драматического театра – к большому драматическому, от идеального театра – к тотальному. Реформа немецкого театрального здания и ее итоги в эпоху Веймарской республики // Вопросы театра. М., 2012. № 1–2. С. 267–273.

1439

Плеханов Георгий Валентинович (1856–1918), видный марксист и член РСДРП, позднее разошедшийся с Лениным по вопросу о революции, был автором теоретического труда «Искусство и общественная жизнь» (1913), в котором утверждал примат бытия над сознанием.

1440

Речь идет о докладе Павлова «Противоречия в стиле современного МХАТа» и его обсуждении.

1441

Стенографистка ошибочно записала фамилию автора, речь шла о Кречмаре. Кречмар Герман Август-Фердинанд (1848–1924), немецкий историк музыки, музыковед, университетский профессор. Его «История оперы» (1919) была переведена на русский язык в 1925 году.

1442

Вновь стенографистка неверно передала фамилию. Имеется в виду Неф Карл (1873–1935), швейцарский музыкальный критик и музыковед, автор книг: «Einführung in die Musikgeschichte» (Введение в историю музыки) Basel, 1930 и «История западно-европейской музыки» (переведена на русский язык Б. Асафьевым. Л., 1930). За сведения благодарю музыковеда и историка музыки О. А. Бобрик.

1443

Баратов Леонид Васильевич (1895–1964), оперный режиссер, педагог.

1444

Книппер Лев Константинович (1898–1974), композитор.

1445

Спектакль Музыкального театра В. И. Немировича-Данченко по пьесе В. М. Киршона «Город ветров» (1930). Л. К. Книппер входил в постановочную группу.

1446

О деревенском театре см. в главе 8.

1447

Богуславский Александр Осипович (1901–1969), театровед, исследователь русской драматургии.

1448

Название очерков Г. И. Успенского «Нравы Растеряевой улицы» (1866) о быте и нравах мещанства стало нарицательным именем. В контексте выступления имеется в виду мотивированность обращения Теасекции к анализу современных спектаклей грузинского театра.

1449

Московское архитектурное общество (МАО), первое в России объединение архитекторов и инженеров-строителей, было создано в 1867 году. В 1930‐м прекратило свое существование.

1450

Дворец культуры Ленинской слободы – конструктивистский шедевр архитекторов братьев Весниных, первый Дворец культуры в Москве (Пролетарский р-н). В 1930 году конкурс на проект Дворца рабочих был объявлен профсоюзом Металлистов. Но два конкурсных тура не удовлетворили заказчиков, и материалы были переданы братьям Весниным. Заложен в 1931 году, окончен в 1937 году. К. Г. Паустовский писал об эмоциональном впечатлении от здания, выстроенного на месте Симоновского монастыря (и частично – из его разобранных стен): «Глыба горного хрусталя», раздвигающая мрак.

1451

Оперный театр в Чикаго (1922–1931, арх. Альфред Шоу) со зрительным залом на 3563 места.

1452

Самым известным из десятка народных домов Москвы был Введенский (1903–1904, на площади Журавлева), которым с 1907 года руководил А. А. Бахрушин.

1453

Театр Текстилей в Ленинграде – см. Дворец культуры им. Н. К. Крупской (1927, арх. Сергей Овсянников).

1454

Курилко Михаил Иванович (1880–1969), живописец, архитектор, театральный художник. В 1924–1928 годах – главный художник ГАБТа. Сотрудничал с художниками левого направления (Татлин и др.).

1455

В 1931 году был объявлен конкурс на проект здания для театра МОСПС (Московский областной совет профсоюзов). Один из ярких проектов будущего механизированного трансформирующегося театра в Каретном Ряду принадлежал К. С. Мельникову, предложившему грандиозное семиярусное кресло с семью тысячами зрителей, которое в ходе спектакля должно было обращаться поочередно к одной из трех сцен.

1456

Павлов отсылает к своему докладу «Противоречия в стиле современного МХАТа».

1457

Павлов имеет в виду свои доклады: «Противоречия в стиле современного МХАТа» и «О стилеобразовании пролетарского театра».

1458

Возможно, Павлова раздражает академический тон доклада П. М. Якобсона «К вопросу о фиксации зрительской реакции», прочитанного 19 апреля 1930 года.

1459

По-видимому, Гуревич имеет в виду Л. С. Выготского.

1460

АНР – Ассоциация новых режиссеров.

1461

Центральный дом им. Н. К. Крупской – см. Дом культуры Текстилей.

1462

Карпов Павел Иванович (1873–1932?), психиатр, автор теории патологического творчества. Профессор Психоневрологического института. С 1923 года сотрудник ГАХН по Физико-психологическому отделению. Заведующий Лабораторией по изучению поведения масс и массовой психотехники. См. примеч. 30 к главе 2.

1463

Авербах Леопольд Леопольдович (1903–1937), партийный публицист, литературный критик. Расстрелян.

1464

Телешев А. Н., заведующий кино/комиссией ГАХН.

1465

Булгаков А. С., театровед, один из старейших сотрудников ТЕО Наркомпроса.

1466

Имеется в виду научное издание ГИИИ: Временник Отдела истории и теории театра. Л.: Academia. Выходил в 1925–1929 годах.

1467

Бескин Э. М. История русского театра. Л., 1928; Бескин Э. Художественная политграмота. М.: Теакинопечать, 1930.

1468

Педагогический театр – см. примеч. 86 к главе 6.

1469

Театральная библиотека Драматических курсов при Малом театре была создана по совместной инициативе профессоров Драматических курсов при Малом театре, актеров и режиссеров. Торжественное открытие ее состоялось 24 мая 1922 года. С 1992 года – Российская государственная библиотека по искусству (РГБИ).

1470

Премьера спектакля МХАТа по пьесе Вс. Иванова «Бронепоезд 14–69» прошла 8 октября 1927 года. Постановщик – К. С. Станиславский, реж. И. Я. Судаков, Н. Н. Литовцева. Злые языки назвали ее «переэкзаменовкой по идеологии» после «Дней Турбиных».

1471

Премьера спектакля МХАТа по пьесе Вс. Иванова «Блокада» (реж. В. И. Немирович-Данченко) состоялась в 1929 году.

1472

Спектакль МХАТа по роману Л. Н. Толстого «Воскресение» в режиссуре В. И. Немировича-Данченко (1930).

1473

Спектакль МХАТа «Дни Турбиных» (премьера – 26 октября 1926) был встречен сотнями разгромных рецензий, авторы которых инкриминировали театру «идеализацию белых офицеров». Его не раз снимали с репертуара, и в 1930‐м он не шел. Но в январе 1932 года спектакль будет возобновлен по личному указанию Сталина, чего участники совещания драматургов и критиков летом 1930 года знать не могли. См. также примеч. 61 к главе 8.

1474

Спектакль «Зойкина квартира» также неоднократно исчезал с афиши, но тут же возвращался вновь: постановка «кормила театр». Спектакль выдержал около двухсот представлений и был окончательно снят с репертуара весной 1929 года.

1475

Спектакль Камерного театра по пьесе С. А. Семенова «Наталья Тарпова» был поставлен А. Я. Таировым в 1929 году и вскоре снят. Пьеса не напечатана и сегодня.

1476

Ахметели Сандро (Александр Васильевич) (1886–1937, расстрелян) возглавлял Драматический театр им. Шота Руставели в Тифлисе с 1924 по 1935 год. В 1988 году театру присвоено имя Сандро Ахметели.

1477

Пьеса эмигрировавшего (и потому запрещенного для упоминаний) Г. Робакидзе «Ламара» значилась на афише Театра им. Шота Руставели как произведение Важа Пшавелы. Спектакль был поставлен (по разным источникам) либо в 1928, либо в 1930 году и во время Всесоюзной олимпиады в Москве 1930 года имел оглушительный успех. Сталин появился на грузинском спектакле и сфотографировался с постановщиком. Среди лучших на Всесоюзной олимпиаде театров и искусства народов СССР 1930 года были отмечены два спектакля Театра им. Шота Руставели: «Ламара» по Важа Пшавела и «Анзор» Шаншиашвили. Реж. Сандро Ахметели.

1478

Имеется в виду группа ученых ленинградского ГИИИ, интеллектуальным лидером которой был Гвоздев: И. И. Соллертинский, С. С. Мокульский, А. И. Пиотровский, Н. П. Извеков, В. Н. Соловьев, А. Л. Слонимский и др. В середине 1920‐х годов они стояли у истоков театроведческой науки, видя ее основу в изучении театрального языка как формальной структуры и в этом смысле наследуя опоязовцам и формальному методу. Вслед за формалистами-литературоведами они могли бы назвать себя «спецификаторами», анализирующими спектакль с точки зрения динамической системы художественных приемов. Так же как и Теасекция ГАХН, группа Гвоздева была разгромлена в 1929 году. Травля, развернутая в печати и поддержанная идеологическими публичными диспутами, привела к ранней смерти Гвоздева: он умер в 51 год.

1479

Мокульский Стефан Стефанович (1896–1960), театровед, литературовед, специалист по западноевропейскому театру, театральный критик. Закончил историко-филологический факультет Императорского университета Св. Владимира в Киеве. С 1923 года в Ленинграде, читал курс истории зарубежной литературы на Высших государственных курсах искусствознания при Ленинградском ГИИИ. С 1943 года – в Москве, профессор ГИТИСа.

1480

Пиотровский Адриан Иванович (1898–1937), филолог, театровед, драматург, переводчик, киновед. В 1916–1923 годах учился на отделении классической филологии университета Петрограда. С 1924 года – директор Высших государственных курсов искусствознания при Ленинградском ГИИ. Читал курсы античного театра и социологии искусства. Много переводил древних авторов (Аристофан, Эсхил, Эврипид, Софокл, Катулл и др.). В 1937 году арестован по обвинению в шпионаже. Расстрелян.

1481

Соллертинский Иван Иванович (1902–1944), музыковед, теоретик балета, литературный и театральный критик. В 1924 году окончил Ленинградский университет по романо-германскому отделению факультета общественных наук. Параллельно учился по истории театра в ГИИ, где в 1926–1929 годах прошел аспирантуру. С 1929 года преподавал в различных вузах и выступал с многочисленными лекциями по музыковедческой и балетоведческой тематике.

1482

См. примеч. 18 к Документам главы 8.

1483

Литовский (Каган) Осаф Семенович (1892–1971), критик, журналист, драматург. С 1918 года – в газете «Известия», в 1930‐х годов – один из руководителей Наркомпроса. Автор мемуарной книги «Так и было» (1958).

1484

Блюм Владимир Иванович (Садко; 1877–1941), русский советский критик, журналист. В 1921 году – редактор «Вестника театра», позднее – редактор еженедельника «Новый зритель». С 1927 года – член Главреперткома.

1485

«Советский театр» (1930–1933) – иллюстрированный журнал по вопросам театра и драматургии. До 1931 года выходил два раза в месяц, с 1931 года – ежемесячно. В 1933 году реорганизован в издание «Театр и драматургия».

1486

«Рабочий и искусство» – газета, 1-й номер которой вышел в Москве 8 октября 1929 года тиражом 60 000 экземпляров. С 1931 года – «Советское искусство», с 1942 года – «Литература и искусство».

1487

Специализированное издательство «Кинопечать» было создано в 1925 году по инициативе отдела печати ЦК ВКП(б) как товарищество на паях. 15 октября 1927 года оно превратилось в акционерное общество и стало называться «Теакинопечать». В 1929 году начались идеологические и (сопряженные с ними) финансовые сложности. Результатом жесткой критики деятельности издательства стало самоубийство директора-коммуниста. В 1930 году издательство было ликвидировано.

Content

Виолетта Гудкова
Театральная секция ГАХН
История идей и людей
1921–1930

О чем и для чего написана эта книга

Эдиционные принципы

Глава 1 Как были созданы РАХН и ее театральная секция

Причины организации Академии и ее предшественники

Первые уставы РАХН (ГАХН) 1924 и 1926 годов

Административное устройство Академии. Финансирование, штаты, зарплаты, командировки, выпуск журналов и книг (издательство, типография). Прочие важные элементы организации учреждения (рабочие помещения, библиотека, книжный киоск, концертный зал и пр.). Быт сотрудников

Глава 2 У истоков отечественного театроведения: теасекция РАХН (ГАХН) в 1922–1924 годах

Научная программа Теасекции и ее первые сотрудники

Структура Теасекции, подсекции, руководители, задачи

Глава 3 Время стабилизации. 1925–1926

Глава 4 Строгая наука и философствование о театре: методологическая полемика в. Г. Сахновского – П. М. Якобсона. 1925–1928

Глава 5 Дискуссия о терминах: к созданию аналитического языка театроведения. 1925–1927

Обсуждение термина «театр»

Обсуждение термина «актер»

Спектакль и его элементы: жест, мизансцена, пауза, антракт

Глава 6 «Новый зритель» как проблема. Изучение публики 1920‐х годов в докладах на теасекции. 1925–1928

Причины организации комиссии по изучению Зрителя

Театральное дело и театральная публика после Октября

«Орабочение театра» как актуальная задача дня

Задачи комиссии изучения Зрителя Теасекции ГАХН

Глава 7 Лица и судьбы теасекции

Глава 8 Новые веяния и ученое упорство: теасекция в 1927 году

Глава 9 «Идеалисты, терпящие крушение в жизни». 1928

Глава 10 Кому мешали ученые, или как разгоняли ГАХН. 1929–1930

1929 год

1930 год

Жизнь после смерти. Научные результаты теасекции ГАХН в исторической перспективе

К главе 2. Документы 1924 года

Вечер в память Николая Ефимовича Эфроса в годовщину его смерти 6 октября 1924 года в Московском Художественном академическом театре

А. П. Петровский. Чем должен быть оперный спектакль

Н. Д. Волков. Проблемы театра октябрьского семилетия. 1917–1924

Обсуждение спектакля «Гамлет» во МХАТ-2-м

К главе 3. Документы 1925–1926 ГОДОВ

П. А. Марков. Сулержицкий (период 1-й Студии)

П. А. Марков. Театроведение в Германии

П. А. Марков. Проблематика современного театра

В. М. Волькенштейн. Стиль МХАТа Второго

А. М. Родионов. Проблема и методы театрального просвещения

Стенограммы обсуждений «Ревизора» Вс. Мейерхольда на пленарных заседаниях Теасекции ГАХН

В. Г. Сахновский. Постановка «Ревизора» в ГосТИМе

Обсуждение доклада В. Г. Сахновского о «Ревизоре»

Обсуждение доклада Сахновского о «Ревизоре» 20 декабря

Продолжение обсуждения спектакля Мейерхольда «Ревизор» на Теасекции ГАХН 24 декабря 1926 года

Стенограмма обсуждения «Ревизора» 24 декабря

Н. Л. Бродский. Зритель «Ревизора» в театре Мейерхольда

Ю. С. Бобылев. Опыт режиссерской записи спектакля «Ревизор» в ТИМе

К главе 4. Материалы в связи с полемикой П. М. Якобсона и В. Г. Сахновского. Тезисы докладов и их обсуждения. 1925–1928

Прения по докладу Л. Я. Гуревич «Библиография о предмете театра»

П. М. Якобсон. Элементы спектакля и их эстетическое значение

В. Г. Сахновский. Вступление в беседу: театр как предмет театроведения

П. М. Якобсон. Театр как предмет театроведения

В. Г. Сахновский. Предмет спектакля

П. М. Якобсон. Виды взаимоотношений театра и литературы

П. М. Якобсон. Виды театрального знания (театральная критика и наука)

В. Г. Сахновский. Театральное скитальчество

В. Г. Сахновский. Компоненты спектакля

П. М. Якобсон. Что такое театр

П. М. Якобсон. Вступительные замечания к обсуждению доклада «Что такое театр»

К главе 5. Обсуждение терминов «театр», «актер» на заседаниях подсекции теории теасекции ГАХН. 1926–1927

Заседание подсекции Теории Теасекции ГАХН 30 сентября 1926 года. К обсуждению термина «театр»

Заседание подсекции Теории Теасекции ГАХН 11 октября 1926 года

Заседание подсекции Теории Театральной секции 25 октября 1926 года. Обсуждение термина «Театр»

Заседание подсекции Теории Театральной секции 28 октября 1926 года

Заседание подсекции Теории Теасекции ГАХН 11 ноября 1926 года

Заседание подсекции Теории Театральной секции 18 ноября 1926 года

Продолжение обсуждения термина «театр» по тезисам В. Г. Сахновского

П. М. Якобсон. О понятии театра

<Окончательная редакция словарной статьи «Театр»>

Л. Я. Гуревич. Актер

О. А. Шор. К проблеме природы актерского творчества и возможности фиксации спектакля

К главе 6. Тезисы докладов и стенограммы обсуждений на комиссии по изучению зрителя театральной секции. 1925–1928

Н. Л. Бродский. Опыт изучения зрителя

В. А. Филиппов. Театральная экскурсия как метод изучения зрителя

Н. Л. Бродский. Проект анкеты для изучения зрителя

И. Н. Кубиков. Общественные группировки и восприятие искусства

Ф. Н. Каверин. Новый театральный зритель (Из наблюдений режиссера)

Л. Я. Зивельчинская. Социологическое изучение зрителя»

П. А. Марков. Проблематика современного театра

В. В. Тихонович. Социологическая зависимость театрального производства

В. В. Тихонович. Ассимиляция театром чуждых зрелищных форм

Н. П. Федорова. Опыт популяризаторской работы по театру

А. В. Трояновский и Ю. В. Недзвецкий. Зритель спектакля «Шторм» в театре им. МГСПС

А. А. Фортунатов. Деревенский зритель

Н. Л. Бродский. Зритель «Ревизора» в театре Мейерхольда – см. в Документах к главе 3

Театрально-исследовательская Мастерская : «Опыт характеристики рабочего зрителя»

В. Г. Сахновский. Компоненты спектакля

Н. Л. Бродский. Театральный зритель нового времени

И. Максимов и Л. Самодур . Зритель «Власти» в Пролеткульте

К главе 8. Тезисы докладов и стенограммы их обсуждений. 1927

П. А. Марков. Социальный заказ

Н. Семенова. Революционные сдвиги в современном театре

В. Г. Сахновский. Режиссерский текст спектакля (Режиссерский экземпляр пьесы)

Н. Д. Волков. Театральная критика

Л. А. Субботин. Деревенский театр

Прения по докладу П. А. Маркова «Сценическое оформление современных пьес»

Л. Я. Гуревич. Новые данные о сценическом творчестве по книге Станиславского

А. М. Родионов. Театральное законодательство за 1917–1927 годы

Н. Д. Волков. Основные вопросы изучения книги К. С. Станиславского «Моя жизнь в искусстве»

К главе 9. Тезисы докладов и стенограммы их обсуждений. 1928

Ю. С. Бобылев. Опыт режиссерской записи спектакля «Ревизор» в ТИМе

В. Г. Сахновский. Театральные заимствования у эстрадного искусства

К главе 10. Документы 1929–1930 годов

Протоколы заседаний в связи с подготовкой издания «История театральной Москвы»

Заседание расширенного Президиума Театральной секции 1 апреля

Заседание расширенного Президиума Театральной секции 14 апреля 1930 года

Заседание Президиума Театральной секции ГАХН 23 апреля

Стенограмма обсуждения работы Теасекции на заседании Президиума ГАХН 14 июня 1930 года

Материалы к совещанию драматургов и критиков «О современном состоянии театрального дела в СССР»

Список сокращений

Примечания