Ораз Абдуразаков

Шпага д'Артаньяна, или Год спустя

Эту книгу я посвящаю моим детям: Мерану, Лейсан и Айлин.

Жизнь припасла для вас множество сюжетов. Возможно, не все они безупречны, но одно несомненно: любой из них вам дано изменить к лучшему.

От автора

«Серьёзно?! История про мушкетёров заканчивается вот так?! И это всё?..» Примерно с такой тирадой тринадцатилетний я пришёл к отцу, перевернув последнюю страницу «Виконта де Бражелона». Тогда, в середине 90-х, папа не подозревал о как минимум 100 продолжениях романа Дюма разной степени популярности. Так что он лишь понимающе улыбнулся, развёл руками и ответил: «Сынок, если не нравится – допиши сам».

Что-что, а проза меня, начинающего поэта, вообще не привлекала, и, разумеется, дописывать или переписывать что-либо я тогда и не подумал. Положа руку на сердце, разочарование концовкой трилогии продлилось не так уж и долго: зарождалась эпоха книжного изобилия, и я поглощал без разбора все литературные новинки, до которых удавалось дотянуться. Во всяком случае, до тех пор, пока года через три в руки мне не попала книжица, довольно путано и бестолково описывающая похождения Атоса, Портоса и Арамиса накануне знакомства с отважным гасконцем. «Ну, если даже такое издают, то, может, и впрямь лучше дописать самому?» – подумал я без ложной скромности и…достал с полки всё те же «Десять лет спустя». Медленно и вдумчиво перечитывая самую объёмную часть мушкетёрской саги, я будто заново открывал для себя гениальный замысел Дюма. Нет, её финал больше не казался ни бледным, ни скомканным – вот только горький привкус несправедливости, памятный по первому знакомству с книгой, так меня и не покинул. Именно тогда и были сделаны первые наброски «Шпаги д’Артаньяна».

«Если что-то делаешь, то делай это хорошо!» – этому буддийскому принципу я старался следовать во всём, а потому обзор исторических материалов занял у меня пару лет, что сейчас, в эру Википедии и «поколения большого пальца», кажется просто безумной тратой времени. Я и сам, вспоминая себя тогда, осознаю как собственную расточительность, так и её неизбежность. Ну да, я познавал XVII век по увесистым словарям, справочникам, тем же историческим романам, однако именно эти трудности в том числе и стали для меня отличным стимулом приступить-таки к созданию продолжения – в конце концов, не зря же я убил столько времени на изучение эпохи Людовика XIV.

В 2002 году первая редакция книги была готова, а первые главы – даже опубликованы в журнале, в лучших традициях Дюма. А потом… потом случилось то, что, увы, нередко бывает в таком возрасте: меня с головой поглотила работа, а творчество пало в неравной борьбе с карьерой. И лишь пятнадцать лет спустя я не без внутренней дрожи сдул пыль с рукописи, завершённой ещё в студенческие годы.

Есть несомненные плюсы в том, что «Шпага д’Артаньяна» выходит в свет сейчас, а не в далёком 2002-м. За эти годы я успел побывать и в Версале, и в Лондоне, и на бельгийских полях сражений Деволюционной войны. Книга тем самым, бесспорно, выиграла в аутентичности, но… в глубине души я всё же надеюсь, что, читая её, вы услышите того мальчика, который четверть века назад явился к своему папе с томиком Дюма и возмущённым вопросом: «Серьёзно?! И это всё?..»

Пролог

Весной 1668 года прекрасная Франция ощетинилась штыками: Королю-Солнце шёл тридцатый год, и его «золотому веку» становилось тесно в родных пределах. В апреле корпус под началом графа д’Артаньяна вторгся в Нидерланды. А поскольку союз с англичанами и нейтралитет Испании развязали руки Людовику XIV, то французские войска, проглатывая крепость за крепостью, уже заставляли Европу задуматься над загадкой монарха, ещё каких-нибудь семь лет назад столь заурядного, а сегодня – подчинявшего себе армии, флоты и державы.

Впрочем, говоря об испанском нейтралитете, мы имели в виду лишь устную договорённость, достигнутую в ходе пребывания герцога д’Аламеда в Блуа полгода назад. Что до подписания соответствующего соглашения (ну конечно, его следовало прежде составить!), то эта честь выпала на долю преподобного д’Олива, о чём внимательный читатель, несомненно, помнит из заключительной главы романа «Виконт де Бражелон». Не забыл он, видимо, и о том, что упомянутый прелат стал даже временным генералом общества Иисуса… о, то было самым кратким назначением в истории ордена. Курьер, нагнавший иезуита у границы, передал ему высочайшее повеление немедленно вернуться в Мадрид: слабеющий Филипп IV желал видеть своего духовника подле себя в смертный час. Ужасная агония короля затянулась на месяцы, но ещё страшнее были её последствия: трон достался ребёнку – инфанту Карлосу. Шестилетний эпилептик, страдавший размягчением костей, то и дело бился в лихорадке и был так слаб, что не мог обходиться без молока кормилицы. С трудом передвигаясь на помочах гувернёра, отпрыск повелителей мира едва мог пролепетать несколько слов. То был роковой удар по Габсбургскому дому, и Арамису, вновь принявшему титул магистра, не без труда удалось удержать в повиновении мировую Испанскую империю. Однако в конце концов, послушные воле дона Рене, кастильские сановники созвали Королевский совет, утвердивший регентшей Марианну Австрийскую.

Одним из первых действий нового правительства стало посольство в Версаль для переговоров о нейтралитете Испании во франко-голландском конфликте. И вновь всё тот же отец д’Олива поспешил во Францию, верный приказам Эскориала и напутствиям генерала. День его отъезда запомнился Арамису ещё одним событием: вестовой из Тарба доставил ему новость, уже облёкшую в траур дворянские фамилии Беарна. Великий д’Артаньян пал на полях Фрисландии, и это стало для бывшего мушкетёра куда большим потрясением, нежели уход Филиппа IV.

Наше повествование начинается через пять месяцев после того, как Небеса услышали последние слова отважного гасконца:

– Атос, Портос, до скорой встречи. Арамис, прощай навсегда!..

Часть первая

История – это гвоздь,

на который я вешаю свои картины…

А. Дюма

I. Старость Арамиса

Замок Аламеда поражал воображение соседей и случайных путников своей изысканной мрачностью. Казалось, даже птицы избегали ухоженного парка, овеянного пугающим величием абсолютной тишины. Редкие гости не задерживались надолго, но и они большей частью наведывались сюда, исполняя волю Королевского совета или хозяина поместья.

Внутреннее убранство покоев подчёркивало страсть владельца к сибаритской роскоши. Однако особое впечатление производили безлюдные залы дворца: слуги старались не показываться в галереях без нужды, зная, что герцог предпочитает полное одиночество. Целыми днями просиживал он в библиотеке, а по ночам, измотанный бессонницей, выходил в парк в лазурном плаще французского мушкетёра, весьма нетривиальном для Кастилии. Ибо последний из отважной четвёрки лишь в таком одеянии, и только под неуловимым звёздным сиянием предавался грёзам.

А воспоминаний, скрытых под длинными белыми волосами, которые некогда с любовной нежностью перебирали пальцы прекрасных герцогинь, и впрямь хватило бы на множество томов исторических хроник, если бы автор чувствовал себя вправе изложить их на бумаге. Короли и королевы, великий Ришелье и скользкий Мазарини; Испания, Австрия, Англия – лишь он один знал теперь все хитросплетения генеалогических ветвей, дипломатических секретов, пороков и слабостей сильных мира сего. Да, этих тайн нельзя было доверить даже духовнику. Но Арамис и не нуждался в исповеди, поскольку мощь ордена возвышала его над миром, избавляя от общепринятых таинств и позволяя вершить судьбы людей и империй.

Старость, подкравшаяся незаметно, как пантера, и одним злобным рывком настигшая могучего и энергичного человека; старость, вызванная беспредельным отчаянием и рухнувшими надеждами честолюбивого епископа; старость, согнувшая его спину и посеребрившая голову, ничуть не коснулась ни гибкого ума, ни острого взгляда прелата. Именно она, неумолимая старость, делавшая грядущее столь туманным, побуждала его этой ночью размышлять о былом:

– Закат, – шептал старик, – как похож он на рассвет, и до чего же легко их перепутать. Где вы, мои рассветные дни? Был же и я молод… Пусть назовут это безумием, пусть, коль скоро это так: я-то лучше других знаю, что был безрассудно пылок. Зато жизнь моя была полна, а я, простой солдат, рвался сражаться с целым светом. Шевалье д’Эрбле не то, что юный Арамис: он твёрдо знал, чего хотел, бунтуя против обнаглевшего итальянца. Ваннский епископ… да что и говорить: нищая духом, прирастал я изощрённостью ума. А кем стал в итоге? Впрочем, известно кем… И генерал общества Иисуса, как прежде, мушкетёр де Тревиля, тоже может противопоставить себя всему миру – уже всерьёз. Только у него, совсем как у д’Артаньяна, нет больше аппетита. Да и стал ли я прежним? Нет, и это невозможно: слишком велика преграда между герцогом д’Аламеда и Арамисом. Слишком велика, чересчур тяжела… даже для Портоса.

Как обычно, с мыслью о дю Валлоне на него нахлынул целый сонм противоречивых чувств, и одинокая слеза, вскипев в огненном взоре, скатилась по окаменелому лицу прелата. Сейчас он не видел ни звёздного неба, ни раскидистой черноты деревьев – перед ним возвышался громадный утёс на морском песке.

– Вот и снова я ненавижу себя, презирая всю свою жизнь, – процедил Арамис сквозь зубы с невыразимой болью в лице. – Вернее заметить – всю жизнь после королевской службы. Быть может, я неправ… О, как играет нами судьба! Единственный предмет чести моей, гордости и славы не стоил мне ничего: ни заговоров, ни интриг, ни даже денег. Эта дружба была дарована мне свыше, а я, глупец, пренебрёг ею, забыв о товарищах почти на полвека. Чего ради? Во имя религии? Полно! Для Фронды? Ничуть. Ради Фуке либо ордена? Конечно, нет… Всего страшнее то, что я и сам не смогу ответить на вопрос всей жизни: зачем? Зачем я любил, страдал, ненавидел, упивался счастьем? Почему остался один, отринув друзей? О, если бы я помнил наш девиз: «Один за всех и все за одного!». Ещё пять лет назад мы умиротворили бы Европу на долгие годы, управляя через послушных нашей воле государей Испанией, Францией и Англией. Снилось ли кому-то из владык земных то могущество, коим обладали и не воспользовались бывшие мушкетёры? Ах, д’Артаньян, ты называл меня, несчастного, душою нашего союза… Увы, душа до времени покинула могучее тело, и теперь довольствуется третью грезившегося величия, не желая, впрочем, и этой малости. Что мне Эскориал, Лувр и Виндзор, если нет со мной Атоса, Портоса и д’Артаньяна? Останься на свете хотя бы Рауль!.. Клянусь, я воспрял и жил бы ради него. Я бросил бы к его стопам золото, дарующее свободу, и власть, дающую право на неблагодарность. Но нет, он слишком походил на отца и так отличался от матери, что не стал бы мстить. Да, бесчестному монарху посчастливилось вдвойне: он отравил жизнь самому благородному, а значит – наиболее безобидному рыцарю королевства и приручил лучшую шпагу Франции. И если второе обстоятельство спасло его от расплаты за вероломство, то память о первом взывает к возмездию. Что спасёт Людовика Четырнадцатого сегодня, когда нет с ним храбрейшего из храбрых? Только одно – старость Арамиса… Да, я стар, я угас, я мёртв. Именно эти слова сказал я полтора года назад моему последнему другу, и они не стали меньшей правдой теперь, когда у меня не осталось друзей…

Герцог смежил веки и тяжело вздохнул. Образы дорогих его сердцу людей неизъяснимо влияли на него, разгоняя тяжкие думы и возвращая к реальности. И если минуту назад его посетила мысль о забвении, то сейчас преобразившееся лицо вновь являло собой портрет одного из величайших властителей, коим по сути и являлся Арамис. Подняв очи к небу, он отсалютовал клинком трём самым ярким точкам, произнеся на сей раз совершенно отчётливо и громко: – Благодарю вас, друзья мои! Знаю, что ещё не время. Придёт день, и наша плеяда воссоединится, а пока… пока у меня есть дела на земле.

Его голос, почти не изменившийся с возрастом, прозвучал неожиданно резко в сонной тишине парка. Жуткий образ величавого старца в мушкетёрском плаще, воздевшего шпагу к звёздам и беседующего с духами на залитой бледным сиянием аллее мог показаться стороннему наблюдателю воплощением древнего языческого жреца, не будь этот старец магистром самого ревностного и могущественного ордена апостольской церкви.

Неожиданно лунный свет, озаряющий тропину, померк, и Арамис, опустив голову, медленно вложил шпагу в ножны. Ночь продолжалась. Видение исчезло.

II. О чём говорилось в письме графа д’Артаньяна

Вернувшись в замок, герцог несколько минут стоял неподвижно в огромной зале, будто стараясь отвыкнуть от ночной свежести. Затем, сбросив с плеч мушкетёрский плащ и красную далматику, направился в библиотеку. Человек в монашеской рясе, ожидавший хозяина, стоя у письменного стола, едва успел обернуться на гулкий отзвук шагов, как на пороге выросла фигура Арамиса.

– Вы изумительно точны, преподобный отец, – приветливо молвил генерал иезуитов в ответ на почтительный поклон ночного гостя. – Признаться, я сомневался, что вы успеете к назначенному времени. Вы понимаете, – продолжал он, заметив движение монаха и властным жестом призывая того к молчанию, – ведь это не я торопил вас: вы сами указали срок приезда в письме. И я с восхищением убеждаюсь, что чудеса скорости не канули в небытие с гибелью д’Артаньяна.

– Вы слишком добры, монсеньёр, – отвечал монах с почтением, в котором не было и тени угодливости, обычной для служителей церкви. Едва уловимый акцент выдавал в нём жителя Вечного города, что не мешало популярному некогда римскому проповеднику активно влиять на судьбы Испании. – Средства нашего общества позволяют менять лошадей так часто, что я вернулся бы ещё вчера вечером, если б не счёл нужным собрать по пути некоторые сведения.

– Итак, – произнёс Арамис, усевшись за стол и приглашая собеседника последовать его примеру, – вы прямиком из Парижа?

– Прямиком из Версаля, монсеньёр.

– О, понимаю, – тонко улыбнулся сановный старик, – его христианнейшее величество, с младых ногтей недолюбливая изменчивую Лютецию, в зрелом возрасте не даёт себе ни минуты отдыха между балами. Что ж, это поистине королевское занятие: так уж повелось во Франции ещё при его отце. Ведь вы застали там празднества, преподобный отец?

– Да, монсеньёр: ночи там не отличались от дней, разве что были несколько ярче, – бесстрастно сказал монах, обратив на генерала ясный взгляд широко посаженных глаз.

– Чего ещё ждать от молодого короля, – протянул герцог покровительственным тоном, в котором к тому же сквозило пренебрежение, – но ведь есть ещё, слава богу, господин Кольбер, который, полагаю, извёлся в ожидании отца д’Олива.

– Вы правы, монсеньёр: с министром я в основном и обсуждал детали соглашения, – подтвердил священник, внимательно глянув на генерала.

Но Арамис хранил молчание, вперив пронизывающий взор в собеседника и тем самым не давая тому остановиться.

– В течение трёх с половиной недель, – продолжал д’Олива, – мы составляли договор об испанском нейтралитете, и необходимо признать, что европейская карта в какой-то мере видоизменилась нашими стараниями.

– Я уверен, – холодно проронил герцог, – что вы не превысили своих полномочий, преподобный отец.

Д’Олива склонил голову в знак покорности и, промедлив короткое мгновение, отвечал:

– Моя вера и преданность делу ордена порукой моему послушанию. К тому же вовсе не условия договора – причина того, что моя миссия, вопреки ожиданиям, завершилась не к вящей славе Господа и католической Испании.

При этих словах кроткие очи монаха полыхнули недобрым огнём, и ответом на это была молния, блеснувшая в глазах Арамиса.

– Вопреки ожиданиям? – медленно повторил он самым безмятежным голосом, совладав с чувствами, – да так ли это, преподобный отец? Какая-нибудь приграничная крепость или полоса пашни не стоят того, чтобы хоронить под ними дружбу великих держав.

– Это верно, монсеньёр, и никто лучше меня не сознаёт ничтожности подобных разногласий. Но не замки и не земли явились камнем преткновения.

Иезуит умолк, уставившись на начальника и ожидая, что генерал, по своему обыкновению, выскажет некое предположение, пытаясь решить загадку: с возрастом Арамис обзавёлся такой привычкой. Но делал это лишь наверняка, а в эту минуту достойный прелат не мог представить причины срыва диалога. Поэтому он, придав лицу соответствующее выражение, сделал знак монаху продолжать.

– Когда формальности были улажены к общему удовольствию, – заторопился д’Олива, – а случилось это не без помощи и доброй воли господина де Лувуа, дело оставалось за малым – ознакомить с соглашением короля. Однако его христианнейшее величество не спешил скрепить конкордат своей подписью, откладывая это изо дня в день. А когда тянуть с ратификацией дальше стало невозможно, Людовик Четырнадцатый объявил о своём отказе.

Даже призвав на помощь всё своё самообладание, генерал не мог сдержать изумлённого возгласа. А проявив таким образом свои чувства хотя бы и в малой степени, он не счёл нужным таиться далее:

– Король отказался подписать договор?! Но это немыслимо: кто более него заинтересован в нейтралитете Испании? Кто, как не он, наградил меня орденом Святого Михаила за одно обещание устроить эти переговоры? Возможно ли то, о чём вы говорите, преподобный отец?

– Его величество дал мне аудиенцию, во время которой, проявляя крайнюю любезность и предупредительность, сообщил, что Франция в войне против Голландии руководствуется своими мотивами, во многом противоречащими запросам Мадрида. Что он желал бы активного участия Испанского королевства, наравне с Англией, в искоренении республик. Что он не может вознаграждать нейтральную позицию Карла Габсбурга столь же щедро, как братскую помощь Карла Стюарта.

– Вознаграждать!.. – гневно повторил Арамис.

– Именно так король это сформулировал. И вдобавок выразил надежду на всё тот же дружественный нейтралитет, который испанцы и без конкордата соблюдают полгода, посулив Мадриду участие в мирных переговорах.

Отец д’Олива умолк. Герцог пришёл в себя и какое-то время сидел будто в забытьи. Наконец он произнёс:

– Всё это либо не имеет никакого смысла, либо таит в себе столь грозную подоплёку, что она не может быть высказана вслух. И поскольку я далёк от мысли, что Людовик Четырнадцатый лишился рассудка, то усматриваю в его словах намеренный вызов Эскориалу. Причины этого мы выясним, но осознаёт ли король, что, сойдясь с Испанией, он вступает в бой и с нашим святым орденом?

Преподобный отец, хоть и являлся вторым лицом в таинственном обществе Иисуса, и лучше других был осведомлён о возможностях иезуитов, всё же внутренне содрогнулся от этих слов, ставящих мощь ордена выше армий земных. От взгляда прелата не ускользнула реакция преемника и, невзирая на серьёзность момента, он мысленно улыбнулся такой впечатлительности.

– А как вёл себя при этом суперинтендант? – резким голосом спросил он.

– Господин Кольбер был весьма подавлен поведением суверена и напоследок уверил меня в своём горячем стремлении отговорить короля от необдуманных поступков.

– Вот как! Король не доверяет министру… – прошептал герцог д’Аламеда.

– Он также просил известить монсеньёра о своём стремлении встретиться с ним в Версале, – продолжал отец д’Олива, – и вручил мне письмо.

– Письмо? – оживился Арамис. – Письмо от Кольбера?

– Нет, письмо, оставленное у господина Кольбера с тем, чтобы его передали лично вам.

– От кого же оно? – с нескрываемым интересом осведомился герцог.

– От графа д’Артаньяна.

Арамис с изменившимся лицом выпрямился в кресле. Эта новость поразила его куда сильнее, чем известие о срыве переговоров. Не в силах вымолвить ни слова, он протянул руку за письмом. Передав начальнику конверт, посланник пояснил:

– Отправляясь на войну, господин граф поручил суперинтенданту в случае своей смерти переслать это письмо герцогу д’Аламеда. Но, когда стало известно о гибели маршала, господин Кольбер не решился прибегнуть к услугам почты и передал его мне из рук в руки, хоть и с большим запозданием.

Не решаясь распечатать конверт, Арамис держал его кончиками пальцев, словно боясь обжечься. Наконец, будто устыдившись минутной слабости, он вскрыл письмо и впился глазами в размашистый почерк д’Артаньяна:

«Дорогой друг.

Через два дня я отбываю в расположение армии, заранее предвидя успешную кампанию. Тем не менее, какое-то смутное беспокойство гнетёт меня, заставляя писать эти строки. Уверен, что вы поймёте меня: ведь и вы, сколь мне помнится, имели обыкновение сообщать своей кузине-белошвейке о вещих снах. Меня вовсе не мучают кошмары, друг Арамис, – просто я чувствую, что в этой войне буду убит. Зная это, я желаю сделать некоторые распоряжения, касающиеся моего имущества, довольно значительного даже для маршала Франции, коим я надеюсь всё же стать.

Завещание, заверенное королевским нотариусом, находится в тайнике за портретом Генриха IV в моём парижском доме. Я прошу вас, милый друг, использовать всё своё влияние, дабы эти предписания были исполнены неукоснительно.

Вас наверняка изумит текст завещания, и я тешу себя тем, что напоследок сумел вызвать ваше удивление, любезный Арамис. Возможно, мне следовало открыться вам несколько месяцев назад в Блуа, но что случилось, того не изменить. Надеюсь, что, назначив вас исполнителем моей последней воли, я искуплю тем самым свою вину перед вами.

Всегда ваш на земле и на небе д’Артаньян».

Закончив чтение, Арамис почувствовал, что лоб его, несмотря на прохладу, покрылся испариной. Смирившись со смертью друзей, он никак не ожидал получить весточку от одного из них спустя столько времени. Поистине, эта ночь была чередой испытаний для разума и сердца генерала иезуитов…

– Господин Кольбер ничего не говорил о содержании письма? – ровным голосом спросил он отца д’Олива.

– Он высказал предположение, что это письмо является последней волей маршала.

– Что ж, суперинтедант редко ошибается, – умехнулся прелат.

Он был уверен, что догадка министра осталась лишь догадкой, не подкреплённой поиском доказательств. Что-то подсказывало герцогу, что Кольбер не посмел вскрыть письмо д’Артаньяна, хотя с другими церемонился куда меньше.

– Вы упомянули о том, преподобный отец, что задержались в дороге. Это имеет отношение к срыву переговоров?

– Самое прямое, монсеньёр. В Мадриде я попросил брата Нитгарда устроить мне тайную встречу с кардиналом Херебиа, которого вы, без сомнения, помните.

– Он, кажется, являлся одним из соискателей звания генерала ордена, – сухо произнёс герцог. – О, я начинаю понимать, что вы имеете в виду, преподобный отец.

– Не так ли, монсеньёр?

– Продолжайте.

– Его высокопреосвященство был несказанно рад вновь оказаться полезным нашему обществу. Учитывая посредничество Великого инквизитора, он немедленно сообщил мне подробности, проливающие свет на некоторые события и обстоятельства. Так, например, стали совершенно очевидны причины, побудившие Людовика Четырнадцатого отказаться от прежних намерений.

– У кардинала, видимо, прекрасные осведомители, – небрежно заметил Арамис.

– То же самое говорил и прежний глава ордена, – охотно согласился иезуит, – он вполне одобрял действия кардинала, платившего жалованье слугам французского короля за доставляемые сведения. Однако в разговоре со мной его высокопреосвященство пожаловался на стеснённость в средствах…

– Он будет получать требуемые суммы из нашей кассы, – перебил его герцог. – В том случае, разумеется, если эта информация окажется ценной.

– Судите сами, монсеньёр: он за несколько минут разъяснил мне то, что я тщетно пытался постичь всю дорогу от Версаля.

– Вернее, он изложил вам свою версию.

– Но версия, подкреплённая столькими фактами и нюансами, может оказаться единственно верной, монсеньёр.

– Объяснитесь, преподобный отец.

– Охотно. Во время вашего визита во Францию Людовик Четырнадцатый готовился к войне с Голландией. Он уже тогда был уверен в поддержке английского флота и хотел только одного – заручиться нейтралитетом Испанского королевства.

– Этот нейтралитет я ему обещал, – кивнул герцог, невольно вспомнив беседу с Кольбером в Блуа.

– Да, монсеньёр, но от чьего имени?

– Разумеется, от имени его католического величества, – спокойно ответил Арамис.

– Но через девять месяцев после вашего обещания произошло событие, разрушившее ряд ваших начинаний, монсеньёр.

– Вы говорите о смерти Филиппа Четвёртого, не так ли?

– Я говорю о смерти отца французской королевы, монсеньёр.

– Но разве моё влияние и могущество ордена умерли вместе с монархом? То, что я обещал от имени Филиппа Четвёртого, я обещал вновь от имени Карла Второго устами вдовствующей королевы и Правительственной хунты. Разве не это – лучшее свидетельство твёрдости наших намерений?

– О, вы безусловно правы, монсеньёр, но намерения его христианнейшего величества оказались далеко не столь тверды.

– Иными словами, союз с Испанией Людовик связывал исключительно с личностью Филиппа Четвёртого?

– Именно так, монсеньёр.

– И он не желает сковывать себя обязательствами перед Королевским советом, правящим от имени наследника?

– Монсеньёру открыто истинное положение вещей.

– Быть может, вы сумеете объяснить и причину этого нежелания?

– Его высокопреосвященство утверждает, что король Франции отказался подписать конкордат из опасения признать тем самым права хунты и других регентских институтов на власть.

Едва уловимое облачко омрачило чело бывшего ваннского епископа, скривившего губы в ядовитой усмешке:

– А если подумать, в хунте могут отыскаться люди, способные усомниться и в правах самого Людовика Четырнадцатого на французскую корону, – прошептал Арамис.

Затем продолжал, обращаясь к собеседнику:

– Итак, кардинал Херебиа всерьёз рассматривает возможность агрессии против Испании?

– Его высокопреосвященство даже упомянул о том, что подробный политический план Людовика Четырнадцатого на этот счёт он передал вашему предшественнику в тот день, когда…

– Да, я помню, – задумчиво оборвал его генерал.

Монах затих, давая начальнику возможность сделать выводы. Молчание длилось довольно долго, после чего герцог д’Аламеда обратился к ночному гостю:

– Часа два осталось до рассвета. Ваша комната готова, преподобный отец. Передохните.

Отец д’Олива бесшумно удалился. Арамис остался один.

«Мой царственный пленник развил, однако, неплохой аппетит, – усмехнулся он. – Едва удержав собственный трон, он точит зубы на чужие престолы. Ну, что ж, королёк, поглядим, куда заведут тебя раздутые амбиции. Ты похоронил ещё не всех четырёх мушкетёров, а я пока не уладил земных дел д’Артаньяна, чтобы последовать за ним…»

Размышляя таким образом, он взял со стола кипу бумаг, без труда отыскав нужный документ и с головой погрузился в изучение объёмистого донесения кардинала Херебиа.

III. Чем были суперинтендант финансов и военный министр Франции в 1668 году

В одном из просторных версальских кабинетов, казавшемся на удивление тесным благодаря громоздкой мебели, никак не вязавшейся с роскошью мраморного камина и расписных потолков, за огромным столом чёрного дерева, заваленным гроссбухами, сидел мрачного вида человек. Удалённость галереи от шумных салонов, по которым сновали бесконечные вереницы придворных, обеспечивала полную тишину, необходимую хозяину кабинета. В конце концов, покой он ценил никак не меньше, чем герцог д’Аламеда.

В настоящее время он склонился над ворохом отчётов Ост-Индской компании, а потому взору вошедшего без стука молодого человека лет тридцати, одетого в прекрасный лиловый костюм, предстала только макушка косо сидевшего парика. Потом хозяин кабинета поднял голову, и его чёрные глаза привычно испытующе взглянули на визитёра. Почти сразу лицо его смягчилось, а сам он постарался придать своему низкому хриплому голосу дружелюбные интонации:

– А, это вы, господин де Лувуа! Благодарю вас, что постарались явиться так скоро.

– Я узнал, что вам было желательно встретиться со мною, монсеньёр, – спокойно отвечал молодой человек с легко уловимым почтением, которое даже он, военный министр Людовика XIV, должен был оказывать всесильному господину Кольберу.

Итак, в этом неуютном кабинете, среди многочисленных шкафов и бюро, встретились два фактических руководителя внутренней и внешней политики Франции. И если один из них уже успел проявить себя в качестве государственного мужа, то второму только предстояло пройти тернистый путь от членства в Совете до места в истории. Однако уже теперь, спустя лишь несколько месяцев со своего назначения, Франсуа Мишель де Лувуа был одной из ярчайших фигур царствования Людовика XIV. А для того чтобы достичь этого положения в то время, когда свет Короля-Солнце затмил сонм придворных светил, мало было славы талантливого полководца. Пожелай Лувуа довольствоваться ею, он мог бы занять любую нишу между Тюренном и Гишем. Но он, будучи сыном самого Летелье и возглавив усилиями последнего военное ведомство, тут же оценил обстановку и приложил все старания, чтобы намертво привязать себя к новому назначению сложнейшей паутиной всевозможных реформ. К чести его необходимо признать, что нововведения в целом были направлены на усиление французской армии, хотя большинство генералов придерживались иного мнения. Что до солдат, то пехотинцы сыпали проклятиями и возносили горячие молитвы, требуя от небесного командования низвергнуть хоть какой-нибудь огонь на голову бездельника, заставляющего их маршировать в ногу не только на парадах.

Но, несмотря на всю сложность взаимоотношений министра с подчинёнными, двор упорно твердил о том, что, будь Лувуа назначен годом раньше и не лишись армия маршала д’Артаньяна в самый судьбоносный момент кампании, Франция извлекла бы из этой войны гораздо больше выгод. Что до хозяина кабинета, то суперинтендант финансов пользовался не большей любовью при дворе, чем Лувуа в войсках. При этом же он делал своё дело куда лучше, а результаты его деятельности были пока куда нагляднее, чем успехи будущего «железного министра». Если при Фуке из приблизительно восьмидесяти четырёх миллионов годового дохода лишь тридцать один миллион поступал в казну, то всего за семь лет деятельности Кольбера эти поступления утроились.

И хотя доходы государства были в конечном счёте доходами правящего класса, сами дворяне не только не были признательны «господину Северному Полюсу», как прозвали министра за его холодность, но и всеми доступными и безопасными для себя способами стремились выразить ему своё пренебрежение. Но поразительнее всего было то, что всемогущий чиновник с непонятной робостью относился к сословному предубеждению: он был достаточно смел, чтобы сокрушить такого колосса, как Фуке, но терялся перед нахальством самого мелкого дворянчика. Ибо Фуке, несмотря на громадное состояние и политический вес, был при всём том таким же безродным выскочкой, как он сам, имевшим, правда, непозволительную дерзость сделаться богаче обладателей древних фамильных гербов. Что поделать, у каждого свои слабости, и Кольбер всего лишь платил дань чванному веку.

Несмотря ни на что, с членами Совета Кольбер держал себя как начальник, вполне оправдывая своё негласное звание первого министра. А потому, широким жестом пригласив Лувуа раcположиться в кресле, так повёл разговор:

– Мне стало известно, господин де Лувуа, что очередная ваша инициатива не встретила понимания его величества.

– Вы, по-видимому, осведомлены об этом лучше меня, сударь, – не моргнув глазом, сказал Лувуа, – его величество до нынешнего дня поощрял все мои начинания.

– О, я нисколько не сомневаюсь в ваших способностях, господин де Лувуа, – улыбнулся Кольбер, – и вы могли заметить, что я употребил слово «понимание», а не «поощрение».

– Если мне соблаговолят уточнить, о какой инициативе идёт речь… – озадаченно начал молодой министр.

– Да пожалуйста, сударь, – пожал плечами суперинтендант, – я говорю о вашем предложении отменить практику продажи офицерских должностей, ослабляющую армию во время военных действий. Отменить вовсе либо согласовывать каждое назначение с военным ведомством, то есть непосредственно с вами.

– Ах, это, – облегчённо вздохнул Лувуа, – но уверяю вас, монсеньёр, что вы ложно осведомлены: его величество полностью одобрил эту мысль.

– Ну разумеется, разумеется, – изрёк Кольбер тоном, сочетавшим недоумение, усталость и почти неприметное раздражение. Едва изменившимся голосом он размеренно произнёс:

– Однако ранее у меня сложилось твёрдое убеждение в том, что оттенки любого рода в ходу при дворе, и дворяне отменно понимают значение каждого слова. Поэтому я позволю себе вновь напомнить вам о разнице между одобрением и пониманием, ускользнувшей, видно, от вашего внимания, господин де Лувуа.

Заканчивая фразу, хозяин кабинета сделал такое ударение на частице «де», означающей принадлежность к высшему сословию, что Лувуа, и без того порозовевший от последних слов, просто вспыхнул. Кольбер тем временем продолжал:

– Знаете ли вы, сударь, о новом назначении, сделанном его величеством сегодня?

– Нет, мне ничего об этом не известно, ваше превосходительство, – покачал головой военный министр.

– Это понятно – патент подписан немногим более часа назад. Впрочем, учитывая характер назначенного, вы сможете узнать эту новость у любого лакея, когда выйдете отсюда.

– Но, так как вам, сударь, видимо, есть что добавить к этому известию, я предпочитаю услышать его от вас, – попытался улыбнуться Лувуа.

– С превеликим удовольствием, сударь. Но прежде позвольте спросить вас: подразумевались ли в числе офицерских должностей и те из них, что принято называть придворными?

– Непременно, и даже прежде других.

– Это понятно. Значит, в их число входит и должность полковника швейцарцев?

– Конечно.

– И начальника охраны?

– Бесспорно.

– А также должность капитана королевских мушкетёров?

– О, разумеется, монсеньёр. Но к чему все эти расспросы?

– Меньше всего я жажду попусту отнимать ваше драгоценное время, господин де Лувуа. Но, как вы справедливо заметили, я счёл своим долгом первым уведомить вас о том, что одна из высших офицерских должностей Французского королевства…

Лувуа напрягся в ожидании.

– …должность, которую считают выше пэрства… – продолжал Кольбер, словно не замечая реакции собеседника.

Лувуа окаменел.

– …должность, дающую право первенства над маршалами Франции… – невозмутимо скандировал суперинтендант.

Лицо министра покрылось мертвенной бледностью.

– …и которую много лет занимал покойный граф д’Артаньян…

– Не может быть! – вскричал Лувуа.

– …была куплена бароном де Лозеном.

– Этим гасконским проходимцем, – прошептал молодой человек, стиснув зубы.

– Может, и так, – кивнул Кольбер, сочувственно глянув на товарища по Совету. – Однако мне достоверно известно, что он достойно проявил себя на королевской службе. А что касается родословной, так ведь оба его предшественника – де Тревиль и д’Артаньян – тоже были гасконцами.

– Я говорил вовсе не об этом, – ледяным тоном отвечал Лувуа, – и упаси меня Бог глумиться над происхождением земляка Генриха Четвёртого. Просто я не могу понять, почему король встретил мою инициативу с одобрением, но без… понимания.

– А тут я могу вас просветить, – оживился Кольбер, – барон сейчас в милости, а королю свойственно известное… не легкомыслие, конечно, а скорее великодушие, когда речь идёт о его любимцах. Я даже не удивлюсь, если король сам оплатил патент де Лозена. Припоминаю, что два дня назад его величеству срочно потребовались сто пятьдесят тысяч ливров.

– Но в секрете от меня… – сокрушался Лувуа.

– О, да вы счастливец, сударь, что ещё способны расстраиваться из-за этого. На моём веку были неожиданности поважнее назначения какого-то волокиты. Да вот, кстати, совсем недавно – три недели назад – разве вы не помните?

Лувуа пришёл в себя и спокойно выдержал проницательный взгляд Кольбера.

– Если вам будет угодно напомнить мне, о какой неожиданности идёт речь…

Кольбер отвёл взор, понимая, что момент упущен, и в душе молодого вельможи придворная осторожность взяла верх над оскорблённым самолюбием министра.

– Я говорю о визите испанского посла, – бросил он нарочито равнодушно.

– Иезуитского священника?

– Для меня не столь важны религиозные убеждения послов, сколько их политические мотивы, – небрежным и вместе с тем назидательным голосом протянул суперинтендант финансов его величества.

– И эти мотивы?..

– Абсолютно соответствуют интересам французской короны. Вам ли этого не понимать, господин де Лувуа?

– Я не входил в подробное рассмотрение политических устремлений Испании в этой войне, – смутился Лувуа.

– В этом и не было необходимости, – сухо заметил «господин Северный Полюс». – Война с Голландией – торговая война, и любые дружественные инициативы соседних держав должны рассматриваться с наибольшей благосклонностью, оставляя приоритет за финансовыми расчётами.

– Что вы и сделали, монсеньёр.

– Не без вашей помощи, любезный господин де Лувуа.

– О, мои заслуги в этом столь скромны… Впрочем, король всё равно не подписал конкордат.

– Вот в этом и заключена одна из тех неожиданностей, к которым вам предстоит ещё привыкнуть на своём посту. С первой из них вы столкнулись сегодня, милостивый государь, – отчеканил Кольбер.

Лувуа внимательно посмотрел на сидевшего перед ним человека. Что-то в интонациях и поведении Кольбера вызывало его на более откровенный разговор. Он недаром считался одним из самых ловких придворных, а будучи ещё и военным, умел распознавать поле для манёвра. Поэтому, глядя прямо в глаза министру, он спросил:

– Неужели нет никакой возможности избежать подобных неожиданностей либо, если таковая всё-таки свершилась…

– Исправить её, не так ли? – подхватил Кольбер, улыбаясь скорее глазами, чем губами. – Что ж, сударь, отвечу вам откровенно: предупредить некоторые поступки его величества нельзя. Но попытаться повлиять на них – пожалуй, да, если…

– Если?.. – поощрительно переспросил Лувуа.

– Если ради этого вовремя объединятся два заинтересованных и умных человека, – твёрдо закончил Кольбер.

– Значит, ещё возможно лишить Пегилена должности?! – воскликнул молодой человек, выдавая себя в порыве восторга.

Это обстоятельство даже постороннего человека могло бы уверить в личной неприязни Лувуа к Лозену. Что говорить о Кольбере, виртуозно сыгравшем на чувствах военного министра?

– Безусловно, – кивнул он.

И, выдержав паузу, продолжал:

– Равно, как и уверить короля в неизбежной необходимости союза с Испанией.

– Но посол уже уехал, – запнулся Лувуа, – и вряд ли испанцы пожелают…

– Я сам улажу все разногласия с Эскориалом и постараюсь лично загладить обиды, нанесённые грандам, – внушительно проронил Кольбер. – Для этого мне была необходима лишь уверенность в вашей поддержке, господин де Лувуа.

– Считайте, что вы её получили, монсеньёр, – с достоинством отвечал военный министр, – вот моя рука.

Кольбер с чувством пожал холёную руку молодого министра своей холодной ладонью. Их взгляды встретились, и каждый понял, что заручился надёжной опорой.

IV. Новый капитан королевских мушкетёров

Версаль гудел, как потревоженный улей. Повод к тому и впрямь представился нешуточный, особенно для той эпохи, когда благосклонный взор короля или банкетка во время приёма могли неделями служить предметом завистливых дворцовых пересудов. Счастливцы, первыми подхватившие новость, преисполненные, как водится, сознанием собственной значимости, даже не замечали, что о них, скромных глашатаях августейшей милости, успели уже позабыть. Мужественные кавалеры и хрупкие красавицы, принцы и челядь бурно обсуждали новое назначение. Имя барона де Лозена, королевского любимца, витало в воздухе:

– Подумать только, Пегилен – капитан мушкетёров! – со смехом повторяла великолепная маркиза де Монтеспан. – Какое повышение для миньона! А что вы скажете об этом, Луиза? – весело осведомилась она у подруги.

Вскинув на красавицу грустный взгляд огромных голубых глаз, Лавальер отвечала:

– Мне кажется, король всегда милостив и щедр с теми, кого любит.

– Ну разумеется, – с беспечной жестокостью, присущей лишь детям да удачливым соперницам, подхватила Атенаис, – ведь недаром его величество сделал вас герцогиней. Королевская щедрость и впрямь не имеет границ!

С этими словами она победно воззрилась на вмиг побледневшую Луизу. Несчастная, полагавшая, что сегодняшняя суета дарует ей краткую передышку от насмешек и сплетен, совершенно пала духом. Никто, правда, не смел пока открыто выступить против бывшей фаворитки, ожидая, когда сам монарх устами своего Меркурия изволит дать сигнал к травле. Но Людовик медлил, не оставляя, впрочем, места даже слабой надежде на воскрешение былых чувств. А Луиза, в свою очередь, давно смирилась с равнодушием царственного возлюбленного, и сама страстно мечтала уехать в родные края, подальше от придворных интриг и новых увлечений Людовика XIV. Поэтому она, сославшись на головную боль, удалилась в свои апартаменты, провожаемая смехом Атенаис. Проходя мимо кучки придворных, она услыхала, как маркиз д’Оллонэ воскликнул, обращаясь к друзьям, окружившим главного ловчего:

– Я уверен, господа, что мушкетёрский плащ будет к лицу Лозену. По-моему, для гасконца это вообще самое подходящее платье.

– Что до меня, – заметил бледный дворянин, сверкая жёлтыми, как у кошки, глазами, – то пусть эту накидку носит кто угодно, лишь бы это был человек благородный. Барон всё же не выскочка, коим являлся д’Артаньян…

– Вы не правы, господин де Вард, – прервал его пылкий Фронтенак, – а ваша тяга к злословию заставляет вас перешагнуть известную границу. Покойный маршал был выдающимся человеком, и вряд ли барон ставит целью превзойти его подвигами.

– Уж не вздумалось ли вам поучать меня, сударь?! – вскинулся де Вард.

– Никоим образом, милостивый государь. Однако хочу заметить вам, что вы имели тысячу возможностей выяснить свои отношения с графом д’Артаньяном при его жизни вместо того, чтобы тревожить духов. Припоминаю даже, – возвысил голос Фронтенак, заметив нервное движение де Варда, – что подобное объяснение между вами имело место во время свадьбы Месье, и вы должны быть удовлетворены им, чёрт возьми, либо…

– Либо?! – вскричал де Вард.

– Либо можете требовать удовлетворения у меня, а ещё лучше – у нового капитана королевских мушкетёров.

– Не думаю, сударь, – ядовито процедил молодой граф, – что ваша готовность распоряжаться чужой шпагой придётся по вкусу господину де Лозену.

– Как и ваше злословие в адрес д’Артаньяна – его величеству, – хладнокровно парировал Фронтенак.

Едкая фраза застряла в горле у Варда после этой лютой угрозы… Метнув на противника взгляд, полный неутолимой злобы, он отошёл в сторону. Свидетели этой сцены, ожидавшие кровавой развязки, вздохнули с облегчением, не питая, впрочем, иллюзий по поводу выражения лица де Варда и понимая, что этот разговор будет рано или поздно иметь продолжение.

Тем временем Фронтенак невозмутимо продолжал:

– Что касается плаща, то по новым нормам этикета дворяне, занимающие придворные офицерские должности, освобождены от ношения формы. Господин д’Артаньян в последние годы носил её скорее по привычке.

– Это значит, что барон сегодня ослепит нас каким-нибудь особенно роскошным нарядом, – рассудил д’Оллонэ.

– Костюмом из синего бархата, расшитым золотом, – уточнил Фронтенак.

– Вот как! – удивился главный ловчий. – Вы так хорошо осведомлены о планах барона, господин маркиз?

– Нисколько, – улыбнулся тот, – просто я могу видеть то, что происходит за вашей спиной, сударь.

Д’Оллонэ обернулся и увидел того, на ком уже около минуты было сосредоточено внимание двора. Барон де Лозен, шествовавший по залу в сопровождении графа де Сент-Эньяна – бессменного адъютанта короля, казался самым счастливым человеком во Франции. Отвечая поклонами на поздравления и улыбки дам, он двигался к той части залы, в которой собрались его друзья. Добравшись до цели, он в самых изысканных выражениях приветствовал их.

– Знаете ли, дорогой барон, – сказал де Бриенн, когда шум несколько поутих, – вы дефилируете с такой торжественностью, будто вам не терпится скорее испытать своё назначение и объявить: «Сударь, именем короля вы арестованы!»

– В тот день, когда я приду за вами, сударь, постараюсь устроить это как можно более буднично, – отшутился барон.

– Боже мой, – воскликнул юный де Лувиш. – Неужели теперь именно вы, милостивый государь, будете преследовать несчастных дуэлистов?

– И правда, – со смехом поддержал его д’Оллонэ, – учитывая вашу репутацию, вы должны будете чувствовать себя при этом весьма неловко, господин де Лозен.

– Три срока в Бастилии за уличные поединки – отличная рекомендация для получения патента на капитанское звание, – глубокомысленно изрёк Фронтенак, вызвав новый взрыв смеха.

– Однако во всём этом, господа, есть и светлые стороны, – защищался Лозен, стойко выдерживая град шуток, сыпавшийся на него со всех сторон. – Например, если мне вздумается теперь скрестить с кем-нибудь шпагу, хотя бы даже на Гревской площади, едва ли меня постигнет участь господина де Бутвиля. Думаю, мне даже не придётся в четвёртый раз воспользоваться гостеприимством бастильского коменданта.

– Почему, господин барон? – наивно спросил де Лувиш.

– Да потому, сударь, – от души расхохотался новоиспечённый капитан мушкетёров, – что для этого я должен буду арестовать себя сам!

– Но это, должно быть, не единственная светлая сторона, – вставил Фронтенак, – иначе я назову вас самым большим бессребренником при дворе.

– О, я далёк от этого, сударь. Жалованье капитана составляет сорок тысяч ливров в год.

– Бесподобно! – воскликнули разом Бриенн и Лувиш.

– Да, недурно, – согласился и д’Оллонэ, – однако это счастье должно было вам чего-нибудь стоить, дорогой барон?

– Есть немного, – уклонился от ответа Лозен.

В эту минуту маленький паж, пробравшись сквозь толпу, окружившую героя дня, вручил ему записку. Бегло пробежав её глазами, капитан просиял и обратился к собравшимся:

– Прошу извинить меня, милостивые государи.

– О, не стесняйтесь, господин барон, – улыбнулся Фронтенак, – вероятно, не мы одни хотим поздравить вас с этим назначением.

Раскланявшись, Пегилен поспешил было удалиться, но у дверей столкнулся с де Вардом, ожидавшим случая перемолвиться с бароном. Холодно ответив на почти шутовской поклон молодого человека, Лозен спросил:

– Вероятно, я могу быть вам полезен, граф?

– Хотел лишь засвидетельствовать вам своё почтение и присовокупить свои поздравления к уже полученным вами от этих господ. Только что я имел честь высказать им своё мнение о том, что вы больше подходите для этой должности, нежели ваш предшественник.

– Я, право, смущён вашими словами, любезный господин де Вард, но, к стыду своему, вынужден констатировать, что вы преувеличиваете мои скромные достоинства. И главное моё стремление – не посрамить звания преемника господина д’Артаньяна, которого я ставлю выше всех известных мне дворян.

Добив де Варда ослепительной улыбкой, свойственной лишь ему одному, барон быстро направился к одной из уединённых галерей в то самое время, когда из неё выходил военный министр. Пегилен сдержанно поклонился. Лувуа побледнел. Его рука опустилась на эфес шпаги. Он скривил губы и не ответил на поклон.

В любое другое время щепетильный гасконец не преминул бы обратить внимание на вызывающее поведение Лувуа. Сейчас, однако, его увлекала более могущественная сила, не давая остановиться ни на миг. А потому он прошёл мимо принявшего угрожающую позу министра со спокойствием, которое сделало бы честь даже олимпийским небожителям и графу де Ла Фер.

Миновав коридор, барон очутился в нише, которая, как и десятки ей подобных, служила передней чьих-то апартаментов. Судя по расположению комнат в одной галерее с кабинетом Кольбера и покоями герцога Ангулемского, занимавшая их особа принадлежала к королевской семье. Лишним подтверждением тому послужило лёгкое замешательство, охватившее обыкновенно решительного дворянина, и те лихорадочные усилия, с которыми он пытался поправить безукоризненно сидевший парик.

Открыв наконец дверь, де Лозен проник в гостиную, где перед большим зеркалом сидела сама Великая Мадемуазель – герцогиня де Монпансье. Принцессу причёсывали к вечернему приёму. На столике перед ней лежали драгоценности, которые она поочерёдно примеряла. Увидев в зеркале Пегилена, дама с обворожительной улыбкой обратилась к нему:

– Я счастлива видеть вас у себя, барон. Вы, однако же, не балуете меня своим вниманием. Это не очень любезно со стороны такого галантного кавалера.

Пегилен стоял как громом поражённый. В голове у него невольно промелькнула мысль о том, что если бы сегодня утром кто-нибудь поведал ему, что, дочь Гастона Орлеанского станет упрекать его в холодности, он не счёл бы обретение патента столь уж непомерной радостью. Тем не менее, мгновенно овладев собой, он отвечал самым нежным голосом:

– Мог ли я в самых дерзких мечтах предположить, что ваше высочество соблаговолит удостоить меня взглядом?

– Разумеется могли, господин де Лозен. Особенно теперь, когда получили столь блестящую должность, – как говорят, лучшую должность королевства. Мой кузен, видимо, весьма расположен к вам. Поздравляю от всего сердца, милый капитан!

– О, сударыня, если бы, помимо августейшего покровительства, я смел бы надеяться на вашу дружбу…

– То что тогда, сударь? – улыбнулась принцесса.

– Я почёл бы себя счатливейшим из смертных! – воскликнул барон, сам поражённый искренностью, прозвучавшей в его голосе.

– Эту дружбу я вам охотно предлагаю, барон, – сказала герцогиня, взмахом руки отпуская камеристок.

Она повернулась к Пегилену, глядя ему прямо в глаза. В эту минуту Великая Мадемуазель казалась восхитительно молодой и прекрасной, несмотря на возраст, значительно перекрывавший жизненный опыт капитана. От намётанного ока барона не ускользнул блеск карих глаз герцогини, и он решил развить успех:

– К несчастью, это невозможно, ваше высочество.

– Невозможно? Что вы говорите, сударь?

– Я говорю о том, что дружба между ничем не примечательным гасконским дворянином и принцессой королевской крови…

– Полно, господин барон. Право, не узнаю вас в этом самоуничижении. Что невероятного в такой связи? Ведь считаетесь же вы одним из ближайших друзей самого короля.

– Это так, сударыня, – без тени смущения продолжал Пегилен, – но любовь короля – это счастье, в то время как ваша дружба…

– Не останавливайтесь, господин де Лозен! Чем вы находите мою привязанность, в отличие от королевской? Отвечайте же, договаривайте: моя дружба – это…

– Мечта, ваше высочество! – пылко вскричал барон. – Мечта столь великая и столь несбыточная для меня, что я теряю голову!

– Значит, барон?..

– Но я не смею, не смею! – восклицал капитан мушкетёров как бы в порыве восторга.

Госпожа де Монпансье начала терять терпение. Лозен, почувствовав перемену в её настроении, поспешил сменить тактику:

– Сударыня! Я приношу клятву верности к стопам вашего высочества. Моя дворянская честь и незапятнанное имя порукой тому, что в любое мгновение я пожертвовую по вашему слову жизнью с улыбкой на устах. И не будет для меня более радостной участи, чем умереть за вас, пролить всю кровь – каплю за каплей, благословляя ваше имя. Прошу вас верить, что отныне я – ваш самый преданный слуга!

– Друг, милый барон, не слуга, а друг, – поправила его взволнованная таким проявлением чувств герцогиня, – будьте для меня не паладином, а самым нежным другом.

– Сударыня, я ваш душой и… телом.

– И оставьте, молю, ваши нелепые предубеждения. В конце концов, вы – один из самых блестящих рыцарей Франции, а я – всего лишь скромная внучка Генриха Четвёртого, единственная заслуга которой в том, что ей посчастливилось родиться на ступенях трона.

Барон чувствовал, что принцесса не решается довести своё рассуждение до конца. А ему хотелось выжать весь сок из плода этого свидания, и потому он промолвил:

– Ваше высочество слишком высоко стоите надо мной, чтобы не простить ошибки, вызванной лишь избытком почтения к вам.

– Мне нечего прощать вам, барон, – возразила Великая Мадемуазель, – однако я предполагала в вас большую смелость и… предприимчивость. Видно, что я до сих пор не знала вас хорошенько.

– Никого это не огорчает больше, чем меня, сударыня. Тем усерднее буду я стараться исправить сие прискорбное упущение.

Было очевидно, что ответ его пришёлся по вкусу принцессе, и Пегилен мысленно поздравил себя с этим.

– Надеюсь, что с этой минуты ничто не сможет помешать нам заново открывать друг друга, господин де Лозен.

Барон поклонился чуть не до самого пола и ответил:

– Кто же может запретить что-либо вашему высочеству?

– Вы правы, сударь. Никто и ничто, кроме королевской воли.

«О, если только за этим дело, можете не беспокоиться, мадемуазель…» – подумал Пегилен. Вслух же произнёс:

– Да разве станет король мешать дружбе?

– Он довольно часто этим занимался в прежнее время, – заметила герцогиня де Монпансье, – да неужто вы не помните, барон?

«Я-то помню, но хочу услышать от вас, моя дорогая», – мысленно отвечал капитан, продолжая хранить молчание.

– Да взять хотя бы Генриетту и беднягу де Гиша, – вздохнула принцесса, – как заставил их страдать король!

Ловушка захлопнулась. Принцесса сама указала пример, которому должен был следовать королевский фаворит. Торжествующий Пегилен произнёс:

– Но его величество сам и положил конец этим страданиям. К тому же он слишком ценит меня, чтобы обойтись со мной, как с Гишем.

Говоря это, он влюблённо посмотрел в сверкающие очи герцогини, и та, к его бесконечному удовольствию, не отвела взгляда.

– Итак, милый друг, мы увидимся на сегодняшнем представлении? – томно спросила мадемуазель де Монпансье.

– Я стану переживать тысячу смертей в ожидании вечера, – заверил Пегилен, целуя протянутую ему руку.

– Но куда же вы?

– Мне показалось, что вы велели мне удалиться, сударыня.

– Вам это только показалось. Я ещё не закончила.

– О, ваше высочество!

– Король был милостив с вами?

– Его величество лишь осчастливил своего преданного слугу.

– Берегитесь, сударь, вы заставляете меня ревновать к королю! Я не могу быть столь же щедрой, как его величество, но… – и, сняв с пальца алмазное кольцо, она сама надела его на палец де Лозена.

Барон, не в силах более сдерживать переполнявшие его чувства, бросился на колени и осыпал руки принцессы пылкими поцелуями.

«Чёрт возьми! – думал он при этом приятном времяпрепровождении. – Должность господина д’Артаньяна уже приносит мне удачу…»

V. Версальские слухи

Пегилен ликовал не напрасно, ибо Великая Мадемуазель по своему положению считалась третьей дамой королевства. Давным-давно гордая принцесса даже сочла неподходящей партией принца Уэльского. Когда же Карл II взошёл на престол, уже она не была ему достойной парой. Одно время руки её упорно, но безуспешно домогался король Португалии. Тем не менее Людовик XIV не только не дал согласия на этот брак, суливший немалые выгоды, но и в дальнейшем никак не устроил судьбу кузины. Вот почему вышло так, что в сорок один год Анна-Мария-Луиза де Бурбон, герцогиня де Монпансье по-прежнему оставалась самой знатной и богатой невестой во Франции.

У Короля-Солнце, впрочем, было немало причин недолюбливать сестру. Прославленная фрондёрка, именно она некогда первой отдала приказ стрелять по королевским войскам. Мятежная натура, доставшаяся ей в наследство от Гастона Орлеанского и не дававшая ей ни минуты покоя в прошлом, тем самым отрезала путь к счастливому будущему. Простив наравне с прочими вожаками Фронды свою кузину, Людовик ничего не забыл, и за ошибки молодости принцесса расплачивалась вечной опалой.

Всё это было доподлинно известно королевскому фавориту, но Лозен, самонадеянный, как два гасконца, рассчитывал превозмочь немилость монарха. Возможные последствия подобной попытки рисовались ему, впрочем, в совершенном уже тумане, но кому при дворе была неведома бесшабашность барона на дуэли и за карточным столом!

Таким образом, в течение одного лишь часа сложился треугольник, общей целью которого было превозмочь волю сильнейшего государя Европы. Не подлежит сомнению то, что государь, проведав о таком намерении, немало подивился бы его дерзости. И уж конечно, пришёл бы в совершенную ярость, узнав, что сие преступное легкомыслие проявили трое его приближённых.

Правда, в этом заговоре, который лишь с известной натяжкой можно было назвать заговором, так как не все его участники были связаны между собой, рознилось решительно всё – от чувств, составляющих намерения заговорщиков, до средств, к которым они прибегали в их осуществлении. Так, Кольбер, будучи достойным преемником Ришелье и Мазарини, исходил из подлинно государственных интересов, угадываемых им не столько в соглашении с Испанией, сколько в союзе с иезуитами. С тех пор как отец д’Олива уехал из Версаля ни с чем, перед мысленным взором министра ежечасно возникал огненный образ Арамиса, повергая его в трепет. При этом он надеялся на политическую мудрость и прозорливость Людовика XIV, полагая, что лишь размолвка с Лавальер послужила причиной эмоционального срыва переговоров.

Лувуа, в свою очередь, руководствовался, помимо голоса уязвлённого достоинства военного министра, и даже прежде того, ненавистью к барону де Лозену. Ненависть эта не имела видимой причины. Уместнее всего было объяснить её несходством характеров и той интуитивной неприязнью, которая зачастую возникает между яркими и сильными натурами. Такому огоньку, тлеющему под спудом светских приличий и врождённой сдержанности, нетрудно было превратиться в бушующий пожар, когда в него подлили масла придворной ревности. А поскольку сам Людовик редко вникал в тонкости взаимоотношений своих дворян, дело однажды дошло до поединка, в результате которого Лозен был легко ранен в грудь. Дуэль двух фаворитов, считавшихся к тому же превосходными фехтовальщиками, наделала много шуму, дав пищу огромному количеству толков и пересудов, хотя и не имела последствий для участников. В осуществлении своих намерений Лувуа всецело полагался на гений Кольбера и его влияние на монарха.

Наконец, планы капитана мушкетёров были наиболее размытыми и неопределёнными, ибо ему самому было неясно, какую именно пользу он сможет извлечь из благосклонности принцессы. Однако он твёрдо решил не отступать ни перед чем, любой ценой вернув герцогине де Монпансье братскую привязанность короля. Рассчитывал он при этом лишь на августейшее благоволение к его персоне. И следует признать, что такой расчёт, при всей своей кажущейся зыбкости, был для того времени куда надёжнее, чем все остальные.

Итак, патриотизм, ненависть и честолюбие – три сильнейших человеческих чувства – намеревались вступить в схватку с непреложной волей Короля-Солнце. Одному либо двум из них неминуемо суждено было потерпеть поражение, но возможный триумф затмевал все прочие соображения, заставляя идти на риск.

В то самое время, когда окрылённый Пегилен покидал покои Великой Мадемуазель, по Версалю разнеслась весть о том, что из Сен-Клу прибыл брат короля. И потому барон, возвращавшийся к друзьям, вошёл в зал одновременно с блестящей свитой Филиппа Орлеанского. Де Гиш и Маникан немедленно отделились от товарищей и поспешили к Лозену. Они поздоровались с непринуждённой искренностью друзей, давно не видавших друг друга.

– Однако, Гиш, ты стал редким гостем при дворе. Того и гляди, зачахнешь в провинции.

– Ах, я научился наслаждаться нашими скромными увеселениями. Теперь я нахожу их куда более изысканными, нежели пышные торжества в Сен-Жермене или Фонтенбло.

– Довольно странно слышать подобные речи от Граммона. Ты, верно, шутишь, друг мой!

– Нисколько, Пегилен. Со времени последней своей опалы я страшусь двора.

– Ба! Да ведь с тех пор прошло уж года полтора. Король совершенно об этом позабыл, уверяю тебя.

– Оно и к лучшему. Постараемся же не напоминать ему ни о чём.

– Как угодно, де Гиш. Но, если ты только пожелаешь, я берусь примирить тебя, друга моего детства, с королём. Согласен?

– Весьма признателен, но это излишне. Я действительно не собираюсь возвращаться ко двору, разве что вместе с… принцем.

«Вон оно что, – подумал гасконец, пристально глядя на друга и припоминая беседу с герцогиней, – ты-то, конечно, не вернёшься в Версаль без принца. Чёрт побери, почему не сказал он сразу: «Разве что вместе с принцессой!»

Вслух же он искренне произнёс:

– Я понимаю тебя.

– Очень рад этому. Но разреши теперь и мне полюбопытствовать.

– Изволь.

– Отчего у тебя такой цветущий вид? Ведь верно, Маникан, Пегилен прекрасно выглядит?

– У господина барона превосходный костюм, – тоном знатока заметил по обыкновению разодетый Маникан.

– Благодарю вас, господин де Маникан, – учтиво поклонился де Лозен.

– А ведь и правда, великолепный камзол, – оценил наконец и де Гиш, – но по какому же поводу, друг мой? Не говори только, что ты отдаёшь дань почтения творчеству Мольера, так наряжаясь на его спектакль: это сделало бы честь твоему вкусу, но никак не оригинальности.

– Не скрою, – усмехнулся барон, – что не в этом кроется причина моего счастливого вида. Как высоко ни ценил бы я гений господина Мольера, я не стал бы… но погоди! Ты действительно ничего не знаешь?

– Клянусь тебе в этом, – заверил его Гиш, сообразив, что есть новость, которую он должен бы знать.

– Тогда сообщи мне, когда ты в последний раз дрался на дуэли.

– К чему этот вопрос, мой дорогой?

– Просто ответь мне.

– Это легко, – сказал де Гиш, пожимая плечами, – после памятного поединка с де Вардом я вёл исключительно мирный образ жизни.

– Отчего же? – полюбопытствовал Лозен.

– Я тогда чудом избежал Бастилии, – объяснил граф, с благодарностью взглянув на Маникана, – и не хотел повторно искушать судьбу.

– Вот оно что! Как же, как же… Припоминаю, что капитан королевских мушкетёров проявил тогда недюжинное усердие в расследовании происшествия.

– Так оно и было. Господин д’Артаньян в точности воссоздал картину случившегося, и если бы не Маникан…

– Опала показалась бы тебе счастьем, не так ли? Но оставь эти предосторожности, друг мой, и живи полной жизнью! Дерись, сколько пожелаешь, только не проси меня быть твоим секундантом.

– Зачем ты говоришь мне всё это?

– Затем, что мне жаль тебя, Гиш. Ты скучно проводишь свои дни, а я дарю тебе возможность безнаказанно сражаться на дуэли.

– Безнаказанно?

– Именно так.

– Но как это возможно?

– Да просто новый капитан мушкетёров не станет выказывать чрезмерного рвения в изучении твоих стычек.

– А что, уже назначен новый капитан?

– Думается, да, коль скоро я тебе об этом толкую.

– И давно?

– Сегодня. Ты прибыл как нельзя более кстати, чтобы поздравить его.

– Не премину сделать это, ибо преемник маршала не может не быть достойным дворянином.

– Гм! Надо думать, ты прав.

– Так это твой друг, Пегилен?

– Ещё бы, да к тому же самый лучший.

– Не очень-то ты любезен сегодня…

– Увы, Гиш, ты слишком меня забросил, чтобы сохранить право им называться. Уж с этим-то мы неразлучны.

– И кто это?

– Да кто же, если не я сам! – воскликнул барон, разражаясь хохотом.

– Ты – капитан королевских мушкетёров? Ты?

– Почти четыре часа.

– И уже обещаешь всем и каждому своё снисхождение? Не слишком дальновидно с твоей стороны, друг мой. Послушай моего совета и прекрати раздачу индульгенций: такая должность обязывает к известной сдержанности.

– Чёрт меня побери, если ты не прав. Я обязательно учту твои слова. Но неужели это всё, что ты хотел мне сказать?

– Всё. Исключая, разумеется, мои поздравления, господин капитан! – и де Гиш заключил друга в объятия.

В эту минуту к ним подошли Фронтенак и де Лувиш, уставшие дожидаться Пегилена.

– Так вот ради кого вы нас бросили, барон! – воскликнул Фронтенак. – Вот уж не думал, что у вас принято вызывать друг друга записками, господа.

– Записками? – удивился де Гиш, не имевший возможности оценить шутку по достоинству.

Но Лозен рассмеялся с таким непринуждённым видом, что он тут же забыл об этом.

– Как поживают принц с супругой, дорогой граф? – спросил де Лувиш.

– Благодарение Богу, их высочества пребывают в добром здравии, виконт. Этим вечером у вас будет возможность удостовериться в этом.

– Его высочество смирился с изгнанием шевалье де Лоррена?

Де Гиш невольно вздрогнул, услышав это имя, и пристально посмотрел на Лувиша. Но взгляд юного виконта был столь чист и бесхитростен, что он тут же отбросил всякие подозрения.

– Говорят, шевалье сейчас в Риме, – равнодушно заявил он.

– В Риме! – разом вскричали все.

– Что же в этом странного, господа? Разве базилика Святого Петра – не лучшее место для покаяния?

Эти слова были встречены бурным смехом. Фронтенак намеревался было развить мысль, высказанную графом, но его прервал трубный голос камергера:

– Его величество король Франции и Наварры Людовик Четырнадцатый!

Шум разговоров и смех, царившие в зале, немедленно смолкли. Как по команде напудренные парики повернулись в сторону дверей, в которые вошёл король, сопровождаемый несколькими придворными. Заметив в их числе и Лувуа, о чём-то беседующего с Сент-Эньяном, Лозен поторопился присоединиться к королевской свите.

– А вот и наш капитан, – улыбнулся Людовик. – Надеемся, барон, мы не слишком поторопились прервать ваше торжество? Ведь всё это оживление вызвали именно вы, не так ли?

– Ваше величество изволите шутить надо мной, – поклонился Пегилен, – ибо лишь король может так взволновать своих подданных.

– Пусть будет так, господин де Лозен. Значит, эти господа были взволнованы королём, поскольку нашей рукой подписан ваш патент.

– По чести, так, государь.

– Мы сделали достойный выбор, – убеждённо заявил король. – Но оставим это, господа. Скоро начнётся представление, а пока – развлекайтесь!

И Людовик направился к столу, за которым к нему немедленно присоединились брат, принцесса Генриетта и герцогиня де Монпансье. Лозен не решился следовать за ним, и лишь издали отвесил Великой Мадемуазель изящный поклон.

Придворные, лишённые на время общества высочайших особ, вновь погрузились в обсуждение новостей. Среди них особое внимание привлекала пара, уединившаяся на балконе.

– Вы совершенно несносны! – восклицала девушка, обращаясь к невозмутимого вида дворянину, стоявшему подле неё.

– Постараюсь не измениться, сударыня, ибо именно таким вы меня любите.

– Избыток самонадеянности возмещает отсутствие чуткости в вашем сердце. Не думайте, что я и дальше стану терпеть ваши поучения!

– Это воздух Версаля заставляет вас бунтовать. Положительно, принцу не стоит часто наведываться к брату. В противном случае я откажусь его сопровождать.

– И лишитесь должности? – с неожиданным беспокойством спросила девушка.

– Что делать! – философски заметил её собеседник. – Своё спокойствие я ценю значительно выше. Нужно либо жить при дворе, либо прочно обосноваться в Сен-Клу. Но вести кочевую жизнь и постоянно переживать перемены вашего настроения – это выше моих скромных сил.

– Вы способны покинуть меня! – со страхом вскричала дама, в которой читатель мог узнать Монтале, фрейлину принцессы. – Всё-таки вы чудовище, Маликорн!

– Ничуть. И вам прекрасно известно, милая Ора, что только вы и удерживаете меня в доме герцога. Не понимаю, почему не захотели вы стать фрейлиной королевы вместе с подругами. Луиза ведь предлагала это устроить.

– Я не желала покинуть госпожу Генриетту, – с вызовом отвечала Монтале. – А ведь вам, кстати, прекрасно известна судьба этих самых подруг: одну из них король покинул ради второй. Или, может, вам хотелось бы и меня видеть королевской фавориткой?

– Не говорите так, Ора! Вы были совершенно правы, не приняв покровительства Лавальер. Но зачем же теперь восстанавливать против себя решительно всех, утешая её в изгнании?

– Снова вы об этом! У вас действительно нет сердца, Маликорн. Луиза отвергнута, она страдает. Как я могу не посочувствовать ей?

– Превосходное слово «сочувствие»! А главное – насколько меткое: не в бровь, а в глаз. Итак, мадемуазель де Монтале, всемогущая фрейлина принцессы, отправляется излить бальзам живительного сочувствия на сердечные раны несчастной, беспомощной госпожи де Ла Бом Ле Блан де Лавальер, герцогини де Вожур. Очень уместно, трогательнейшая история…

– Не будьте злым, господин де Маликорн, – приложив пальчик к его губам и умильно глядя ему в глаза, проворковала Монтале, – вы знаете, что я не могу долго спорить с вами.

– Что-то вы против обыкновения покладисты, – буркнул взволнованный Маликорн.

– Как же иначе? Ведь вы сами сказали, что я люблю вас именно таким.

– Ага, да это лишь затишье перед бурей, – пробормотал он.

– Луизы нет сейчас в зале, и, если я пройду к ней, никто этого не заметит…

– Вот оно что!

– Вам не придётся долго ждать меня, обещаю.

– Боже мой! – устало произнёс молодой человек, воздев руки к небу.

– Спасибо, господин де Маликорн! – воскликнула, удаляясь, Монтале.

– Надеюсь, никто не уличит её в дружеской привязанности к Лавальер, – задумчиво сказал Маликорн. – Если эта дружба прежде сулила шпагу коннетабля, то сегодня вполне сойдёт за оскорбление величества…

И, вздохнув, отправился разыскивать Маникана. Он нашёл его в обществе де Гиша и Фронтенака. Лица друзей были исполнены такого возбуждения, что Маликорн немедленно догадался: речь шла либо о женщинах, либо о политике. Здесь и впрямь обсуждались пресловутые переговоры с испанцами:

– Что бы ни говорили злые языки, я целиком разделяю позицию маршала д’Артаньяна, – горячился Фронтенак.

– Насколько я знаю, господин маршал настаивал на морском союзе с Англией и договоре о нейтралитете с Мадридом, – уточнил де Гиш.

– Именно так, граф.

– Это весьма разумно: ведь ни к чему вести войну сразу на двух фронтах.

– Однако теперь существует реальная угроза такой войны.

– Вот как! Договор не был подписан?

– Об этом я, как и все, знаю немного: посол почти не покидал кабинета Кольбера вплоть до отъезда. Известно лишь, что король отказался скрепить подписью уже составленный трактат.

– Видимо, на то были веские основания. Наверняка испанцы поставили условия, несовместимые с нашей честью.

– Такое и вправду могло случиться, дорогой граф. Но есть причины полагать, что дело не только в этом.

– Неужели? Что же это за причины?

– Если бы у посла были непомерные запросы, договор вовсе не дошёл бы до его величества.

– Это правда.

– К тому же министр с тех пор стал ещё более хмурым и, если это только возможно, – более чёрным.

– Вы говорите о господине Кольбере?

– Да, граф.

– Действительно, трудно представить, чтобы Кольбер огорчался из-за отказа от унизительных условий.

– Вот потому и ходят всякие слухи, – подхватил Фронтенак.

– Слухи? – вмешался Маникан. – Так, так… Дворцовые сплетни, господин маркиз, не так ли?

– Не совсем, – улыбнулся Фронтенак. – Просто с некоторого времени все упорно говорят о войне…

– В этом нет, однако, ничего удивительного, – развёл руками Маникан.

– О войне с Испанией.

– Бог мой, но с какой же стати?

– Пока не знаю.

– Скажите, маркиз, – осведомился де Гиш, – ведь эти слухи стали распространяться после отъезда посла?

– Примерно тогда.

– А этот посол был помимо всего прочего…

– Монахом-иезуитом.

– Вот и вся разгадка, – пожал плечами Гиш.

– Вы полагаете? – изумился Фронтенак, переглядываясь с Маниканом.

– Ну, конечно. Король обидел орден, а во дворце немало иезуитов. Отсюда и угрозы, и слухи о войне.

– Чёрт возьми! – выдохнул поражённый Фронтенак. – Я бы ни за что до такого не додумался. Когда же научусь я распутывать эти клубки?

– Для этого вам надо бы пожить с полгода в Сен-Клу, – вежливо заметил Гиш.

– Вы правы, граф, вы правы. Но позвольте мне уйти: я хочу поделиться этими соображениями с главным ловчим.

– Пожалуйста, господин маркиз, – поклонился де Гиш, и только тут заметил Маликорна, скромно стоявшего в стороне. – О, господин де Маликорн, вы, я вижу, тоже не рады посещению Версаля?

– Не очень, граф. Я нахожу, что двор много потерял с отъездом принца.

– Разумеется, здесь теперь не хватает нас, – важно заявил Маникан, выпятив грудь и подняв тем самым кружевное облако своего жабо едва не до бровей.

– Всё же сейчас мы здесь, – сказал граф. – Постараемся же хорошо провести время.

И он удалился, оставив приятелей вдвоём. Взглянув друг на друга, они одновременно спросили:

– Вы слышали новость?

И оба, сражённые совпадением, замолкли. Затем Маликорн молвил:

– Что ж, говорите первым, милый друг.

– Охотно. Король сегодня назначил нового капитана мушкетёров.

– Это пустяки.

– Пустяки, вот как! Вы, замечу, непомерно взыскательны по части сообщений, друг мой. И вам даже не интересно узнать, кто он?

– Совершенно неинтересно.

– Нет, позвольте! Это господин де Лозен.

– Чего ещё было ожидать? Вместо одного храброго гасконца король поставил другого – чуть менее храброго, зато куда более гасконца. Повторяю: это пустяки, дорогой друг!

– Послушаем вашу новость.

– Вот она: король сделал Луизу де Лавальер герцогиней, да ещё и признал её дочь.

– Восхитительно! Это значит, что ваша протеже снова на коне?

– Ничуть. Говорят, её со дня на день отлучат от двора.

– Бедняжка Луиза! Бедный Маликорн! Вот и плакали ваши двадцать пистолей. Радуйтесь, что, по крайней мере, мадемуазель Монтале не доставляет вам хлопот.

– О, не говорите так, друг мой.

– Что я слышу? Вы несчастны?

– Напротив, я очень счастлив. Но именно счастье, оказывается, самое хлопотное из дел.

VI. Утренний туалет Людовика XIV

Утренний туалет Людовика XIV являл собой торжественный церемониал, подчинённый строжайшим правилам дворцового этикета. Присутствовать при этом священнодействии было высочайшей милостью, которой удостаивались немногие. «Избранники рая», как называли при дворе этих счастливцев, в большинстве своём были определены раз навсегда не столько заслугами, сколько правом рождения.

После ухода медиков, гардеробмейстеров и цирюльника следовал выход принцев крови. Этим утром перед королём склонились Филипп Орлеанский, принцы Конде, Конти и герцог Ангулемский. Глядя на них, Людовик облачился в платье, поданное камергером. Затем обратился к герцогу Орлеанскому:

– Мы рады снова лицезреть вас поутру, брат. Вы не балуете нас своим вниманием: скоро дойдёт до того, что мы будем вынуждены сами наезжать в Сен-Клу, чтобы повидать вас с принцессой.

При упоминании о супруге красивое лицо принца затуманилось. Однако он без промедления отвечал:

– Если милость вашего величества простирается до такого упрёка, то мы с принцессой готовы более не покидать вас.

– И вы согласны пожертвовать своим уединением?

– Нет такой жертвы, которую я не принёс бы безропотно на алтарь служения королю.

– Мы тронуты вашими словами. Но ведь вы, кажется, вполне счастливы в Сен-Клу?

– Вполне, государь. Ведь, где бы я ни находился, я всегда остаюсь вашим преданным слугой и любящим братом.

– Тогда не о чем больше говорить. Если вы довольны, то довольны и мы. Мы ценим вашу привязанность к нам, Филипп, но не можем позволить вам отречься ради неё от семейной гармонии и друзей.

– О, друзья…

– Забудем об этом. Просим только не покидать двор до переезда в Фонтенбло. Мы отправимся туда с первым снегом.

– Могу ли я обратиться со смиренной просьбой к моему брату?

– Бог мой, ну разумеется. О чём вы хотите просить нас? Говорите смелее.

– Один из моих лучших друзей имел неосторожность навлечь на себя ваш гнев.

– Да неужели?

– Именно так, государь. Мне доподлинно известно, что он искренне раскаялся и жаждет лишь одного: броситься к ногам вашего величества с мольбой о прощении.

– Уж не о господине ли де Гише ведёте вы речь? – улыбнулся король, прикидываясь простаком. – Полноте, ведь мы давно простили его. К тому же именно вы, брат мой, вызвали у меня предубеждение против него, и раз теперь самолично просите, то мы не видим никаких препятствий.

– Но, государь…

– Мы прощаем вашего друга, Филипп. К тому же за него просил и барон де Лозен.

– Признателен вам, однако…

– Графу можно от души позавидовать: у него прекрасные заступники.

– Это не Гиш.

– Не он? – деланно изумился Людовик. – Но мы не видим, за кого ещё вы можете так хлопотать.

– Я прошу за шевалье де Лоррена.

– И напрасно.

– Напрасно, государь?

– Да, совершенно напрасно. Шевалье не только не появится никогда в вашем доме, но и вовсе не вернётся во Францию. Это давно решено, брат, и мы сожалеем, что вы высказали единственную просьбу, которую мы вынуждены отклонить.

– Неужели для него нет никакой надежды?

– Абсолютно никакой. Месяц назад мы уже отказали в этой милости его отцу – графу д’Аркуру. Господин де Лоррен слишком долго злоупотреблял вашей дружбой, чтобы сохранить надежду и дальше ею пользоваться. Мы удивлены тем, что вы продолжаете тайно с ним сноситься.

– Я, ваше величество?

– Иначе откуда могли вы узнать, что он преисполнен раскаяния? О, мы не виним вас, Филипп. Но ответьте: в каких краях смягчилось это злобное сердце?

– Но…

– Это ваш друг, понимаю. Но надеюсь, что с той минуты, когда мы открыли вам свои подлинные чувства к этому человеку, он перестал им быть, не так ли?

– Да, государь, – еле слышно проронил униженный принц, вызвав презрительную усмешку на губах Конде.

– Где же он? – настаивал король.

– В Риме.

– Что ж, прекрасно. Это достаточно далеко, чтобы больше не думать о нём. У вас нет иных пожеланий, Филипп?

– Нет, государь.

– Тем лучше. В таком случае, продолжим!

И король велел впустить вторую группу избранных. Через пару минут герцоги и пэры, толкаясь, развернули парчовый жилет, принятый у первого спальника. С ними вошли двое фаворитов – Сент-Эньян и Лозен. Король одарил миньонов улыбкой и продолжил церемонию.

В опочивальню вошли члены Совета и государственные секретари. Людовик скользнул взглядом по Лиону, и воззрился на Кольбера с Лувуа. Суперинтендант и военный министр держались сегодня вместе, что показалось королю странным. По выражению глаз Кольбера он заключил, что тому необходимо сказать о чём-то крайне важном. Король сделал знак, который министр истолковал верно, терпеливо склонив голову.

После входа дипломатов и духовенства спальня заполнилась людьми до отказа. Людовик по обыкновению счёл нужным поинтересоваться свежими сплетнями. В ответ сразу несколько голосов сообщили ему о крупном карточном выигрыше госпожи де Шуази и ссоре между Фронтенаком и де Вардом.

– Ссора? – нахмурил брови монарх. – Надеюсь, ничего более, господа?

– Нет, государь, – поспешил заверить его Сент-Эньян, – они просто поспорили.

– Из-за чего же, сударь?

– Ваше величество, я в затруднении…

– Предметом спора стала дама?

– О нет, государь.

– В таком случае мы не видим причин утаивать что-либо.

– Вы правы, государь. И если я смутился на мгновение, то лишь из опасения сообщить вашему величеству не вполне достоверные сведения, ибо сам я там не присутствовал.

– Однако вы всё же осведомлены о сути дела?

– Думаю, в достаточной степени, государь. Кажется, они повздорили по поводу плаща.

– Из-за одежды?!

– О, государь, из-за плаща господина де Лозена.

– Мы всё же не понимаем.

– Речь идёт о голубом плаще.

– А, вот оно что! Вы слышите, барон, ваш плащ сеет раздоры среди наших подданных. Они, что же, завидуют Лозену?

– Нет, государь. Кажется, господин де Вард имел неосторожность заявить, что мушкетёрский плащ идёт барону более, чем кому-либо…

– Что с того? Полагаем, он вполне прав.

– Ну а господин де Фронтенак придерживается на сей счёт иного мнения, чем и вызвал размолвку.

– Удивительно, однако на этот раз мы всецело на стороне де Варда. А что думает сам хозяин плаща? Скажите, барон.

– А я, с позволения вашего величества, возьму сторону Фронтенака, ибо он выступил подлинным рыцарем чести.

– Маркиз выступил рыцарем чести, отрицая, что вам идёт ваш мундир, сударь?

– Примерно так, государь, – ответил Пегилен с лёгкостью, дозволенной лишь фаворитам.

– Это не очень понятно, но мы полагаемся на ваше чутьё и щепетильность, капитан.

– Благодарю ваше величество.

Король напоследок окинул взором явившихся, взял на заметку отсутствующих и сказал:

– Прошу вас оставить нас, господа, мы проследуем в часовню.

Толпа в спешке, не исключавшей известного порядка, покинула опочивальню. Людовик задержал Кольбера и Лувуа.

– Сударь, – обратился он к суперинтенданту, – вам есть что сообщить?

– Ваше величество, я собирался поставить вас в известность о положении дел на Мадагаскаре.

– Что, уже явился посланник от Монтегю? – взволнованно спросил король.

– Посланника не будет ещё долгое время, государь, поскольку экспедиция господина Монтегю находится в крайне затруднительном положении.

– Экспедиция не удалась? По каким же причинам, господин Кольбер?

– Причины просты, государь: суда Монтегю были небезупречны ещё во Франции. Легко представить, что сделали с этими кораблями штормы южных морей. К тому же Мадагаскар оказался вовсе не тем райским садом, которым он рисовался воображению наших прославленных флотоводцев, понятия не имеющих о сиханаках. И вряд ли стоило нарекать колонию Островом Дофина, едва заняв крохотный плацдарм на побережье.

Людовик вскинул голову, уловив в словах Кольбера пренебрежительные нотки. Но сполохи царственных очей бесследно канули в черноту глаз министра, и властелин, совладав с собой, бесстрастно произнёс:

– Как видно, Господь забыл всё то хорошее, что я для него сделал… Мы, разумеется, вышлем им помощь. Но откуда стали известны эти подробности, сударь, если от самого адмирала не было никаких вестей?

– У моряков своя почта, государь. Встречные корабли обмениваются информацией и письмами. Сведения об экспедиции были доставлены португальским галионом, зашедшим две недели назад в Байонну.

– Португальцы! Но это же почти испанцы! А задумывался ли господин Монтегю о том, что передача вестей через португальского капитана является государственной изменой?

– Отчего же, ваше величество? Разве мы находимся в состоянии войны с Испанским королевством?

– Нет. Однако эта страна – наш традиционный соперник и в Европе, и за океаном. Капитанам нашего военного флота следовало бы об этом помнить.

– Осмелюсь заметить вашему величеству, что год назад, когда экспедиция отправилась в плавание, мы были в прекрасных отношениях с соседями, а при дворе как раз находился посол Филиппа Четвёртого – герцог д’Аламеда.

– Нечего сказать, отличный пример дружбы и верности!

– Кажется, именно эти качества и ценил в герцоге господин д’Артаньян. Да и ваше величество нашли возможным пожаловать ему орден Святого Михаила.

Король закусил губу, а Кольбер продолжал:

– К тому же, государь, традиционный соперник тем легче может стать верным другом, чем сильнее были до того накалены страсти.

– К чему вы клоните, сударь?

– О, я всего лишь предполагаю, что в союзе с испанцами мы чувствовали бы себя гораздо лучше как на континенте, так и в южных широтах.

– Европа и так подчиняется нашей воле.

– Пока это так, ваше величество, но может настать день, когда некая коалиция воспротивится этой воле. А второго маршала д’Артаньяна нам будет не найти.

– О какой коалиции вы толкуете? Кого не устрашает победная поступь наших войск? Какая морская держава сравнится с Англией? Или вы забыли уже о судьбе Армады?

– С тех пор минуло почти столетие, ваше величество. Как бы то ни было, Кастилия с Голландией могут, объединившись, представлять собой серьёзную опасность. Не лучше ли вовремя предупредить её?

– Мы с удовольствием замечаем, что вы разбираетесь во внешней политике ничуть не хуже, чем в счетах казначейства, господин Кольбер. Ну что ж, положим, что это так. Каким образом намерены вы упредить угрозу подобного союза?

– Связав одну из сторон соглашением с нами.

– Мне кажется, что мы с вами занимаемся препирательствами, милостивый государь. Под «одной из сторон» вы, несомненно, разумеете Испанию, ибо невозможно предположить союз с враждебными нам Нидерландами. Но как можно говорить о конкордате, в подписании которого уже было отказано? Посол, вероятно, ещё не доехал до Эскориала, а вы говорите о том, что мы были не правы.

– Возможно, это так, ваше величество.

– Допустим. Вы не знаете причин, побудивших нас отвернуться от Мадрида, но, даже если предположить, что мы изменили решение, ничего поделать со случившимся, полагаем, уже нельзя.

– Позволю себе не согласиться с вами, государь.

– Вы сегодня чересчур часто себе это позволяете, господин Кольбер. Однако… мы слушаем вас.

– Прошу прощения у вашего величества за известную вольность, но вы сами велели мне говорить.

– Это так, сударь.

– Значит, мне будет дозволено сказать, что я мог бы, возникни в том надобность, умиротворить испанцев и вновь пригласить посла.

– Того же самого?

– Или иного, государь: это не будет иметь решающего значения. Главное – то, что срыв первой миссии никак не скажется на условиях трактата, составленного прежде.

– Трактата, отвергнутого нами!

– Вы сами признали, государь, что причины вашего отказа кроются не в пунктах договора. И если с тех пор вы пересмотрели свои взгляды, то теперь с лёгкостью его подпишете.

– Сударь, вы забываетесь!

– Мои слова продиктованы исключительно заботой о славе и могуществе вашего величества, – с достоинством поклонился Кольбер, – я всего лишь финансист.

– Вот и оставайтесь им, господин Кольбер, и не тревожьтесь по поводу армейских дел: для этого у нас есть военный министр.

– Упаси меня Господь от того, чтобы я ставил себя в этих вопросах выше господина де Лувуа. Его мнение для меня почти столь же непреложно, как и воля вашего величества.

– Вот как? – удивился король, озадаченный неожиданной покладистостью суперинтенданта. – И вы согласитесь с его суждением?

– Беспрекословно.

– Каким бы оно ни было?

– Безусловно, так как оно, разумеется, будет направлено на благо государства, которое я ставлю гораздо выше своего самолюбия.

– Мы рады это слышать, сударь. Но берегитесь, ибо это, кажется, как раз тот случай.

– Нет ничего зазорного для меня в том, что мои доводы будут опровергнуты таким крупным политиком, как господин де Лувуа.

– О, не беспокойтесь на этот счёт, сударь! Если вы уступите логике военного министра, вы поступите не хуже других; вы поступите, как король, – любезно сказал Людовик.

Кольбер почтительно склонил голову, а король обратился к молодому министру:

– Итак, сударь, каковы, по-вашему, истинные цели и призвание французской короны в создавшейся ситуации?

– Государь, если мне будет позволено высказать собственную точку зрения…

– Именно этого мы и желаем.

– Вашему величеству известно, что я принимал участие в составлении договора с Испанским королевством.

– Мы даже помним, что настаивали на вашем участии. Разве могло быть иначе? – улыбнулся король, принимая это вступление за признание своего превосходства.

– Преподобный отец д’Олива, на мой взгляд, проявил при этом предельные уступчивость и предупредительность, дозволенные послу. Даже речи не было о том, чтобы в какой-то мере пострадала честь нашей страны.

– Разве могло быть иначе? – надменно повторил Людовик XIV.

– Ни в коем случае, государь, – поспешно согласился Лувуа, несколько обескураженный реакцией короля. – Однако, чем меньше разногласий возникло при разработке договора, тем больше удивления вызвал последующий отказ.

– А! – воскликнул король, поражённый единством мыслей двух политиков, которых едва ли можно было упрекнуть в избытке привязанности друг к другу.

Ему ничего не было известно о вчерашнем сговоре в кабинете министра финансов, иначе он понял бы, что, разговаривая поочерёдно с Кольбером и Лувуа, он, по сути, беседует с Кольбером в разных ипостасях.

– Сегодня Франция благодаря победам маршала д’Артаньяна находится в зените могущества, так что вольна заключать союзы и расторгать их по своему усмотрению. Следует воспользоваться этим положением, государь, и обеспечить надёжное будущее, ибо всё может измениться в любой момент.

– Воспользоваться положением, говорите вы, господин де Лувуа? Потрудитесь же объяснить, каким образом?

– Охотно, государь. В союзе с Англией мы сильны, но, если включить в этот союз Испанию, мы станем непобедимы. И напротив, если не сделать этого, мы можем стать вполне уязвимы, ибо к содружеству Испании с Голландией незамедлительно примкнут и австрийские Габсбурги, и Лотарингия, и Бавария, не говоря уже о Швеции. Франции придётся нелегко, когда она окажется одна против всей Европы.

– Вы вдруг забыли об английском флоте, сударь, – спокойно заметил король.

– Англия, государь, на беду представляет собою остров, отделённый от наших забот Ла-Маншем. Его величество Карл Второй сможет поддержать нас на море, но будет бессилен помочь против сухопутных полчищ, когда те хлынут сразу со всех сторон.

При этих словах молодого министра Кольбер пристально поглядел на Людовика. Лицо короля, казавшееся бесстрастным, выдавало тем не менее напряжённую умственную работу. Наконец он пришёл к какому-то решению и с доброжелательной улыбкой сказал:

– Итак, господин де Лувуа, вы считаете необходимым заключение договора с испанцами?

– Я считаю, государь, что господин суперинтендант оказал бы огромную услугу вашему величеству, устроив повторные переговоры.

– Вы слышали, сударь, – повернулся король к Кольберу, – я разбит наголову. Пощады, господа!

– О государь, разбиты не вы, а ваши враги.

– Тем лучше. Позаботьтесь же об этом: напишите в Мадрид.

– Не замедлю сделать это, ваше величество. Но могу ли я быть твёрдо уверен?..

– Господин Кольбер, – строго заметил Людовик, – вы, кажется, требуете от своего короля каких-то иных гарантий помимо его слова?

– Нет, ваше величество.

– В таком случае принимайтесь скорее за послание. Нам не терпится воспользоваться тем завидным положением, которое доставил нам господин д’Артаньян. Ведь вы так изволили выразиться, господин военный министр?

Молодой вельможа почтительно склонился перед повелителем, а Людовик удовлетворённо продолжал:

– Сопровождайте нас в часовню, господин де Лувуа, а вас, господин Кольбер, мы желаем видеть у себя сразу после обеда.

Заметив лёгкое замешательство Кольбера, король уточнил:

– Нам нужно переговорить с вами относительно переезда в Фонтенбло.

Сказав это, он вместе с министрами покинул опочивальню и направился в сторону дворцовой часовни сквозь живой коридор, составленный столпившимися придворными.

VII. Финансовые затруднения господина Кольбера

По окончании обеденного застолья король удалился в свои покои. Ровно через пять минут ему доложили о приходе супериндентанта.

– Я ожидал вас, господин Кольбер, – сказал Людовик тоном радушного хозяина, который мог заставить насторожиться и менее опытного царедворца.

– Я весь к услугам вашего величества, – отвечал министр.

– Вы уже работаете над посланием?

– Завтра утром я буду иметь честь представить на рассмотрение вашего величества проект письма.

– Не подумайте, что я усомнился в вашей исполнительности. Просто мне хотелось уточнить одну деталь, упущенную было мною из виду.

– Спрашивайте, государь.

– Кому именно будет адресовано письмо?

– Ваше величество желает знать, через кого я собираюсь добиться возобновления переговоров?

– Думаю, мне необходимо это знать.

– В мои намерения вовсе не входило скрывать что-то от короля, ибо я в этом деле являю собой лишь орудие его воли. И не далее как завтра ваше величество узнали бы имя адресата.

– Мне угодно знать его заранее, сударь. Будьте любезны сообщить его немедленно.

– Одно лишь слово, государь.

– Говорите, – разрешил король.

– Может ли это имя повлиять на ваше решение?

– Относительно заключения договора?

– Относительно величия и счастья Франции, государь!

– Нет, сударь, – после минутного замешательства молвил Людовик, – у меня есть только одно слово, и я его уже дал.

– В таком случае я спокоен.

– Вот именно: будьте спокойны, господин Кольбер, и назовите интересующее меня имя. Это хотя бы член хунты?

– Более того, государь, он – её душа. Без этого человека не принималось ни одно важное решение в последние годы царствования Филиппа Четвёртого.

– А! – с нескрываемым презрением воскликнул король. – Так это один из приближённых покойного монарха? Ах, господин Кольбер, я ожидал от вас большей разборчивости в политических связях. Ваш корреспондент – один из временщиков?

– Вовсе нет, – покачал головой Кольбер, напоив свой голос вдвое большим презрением, – я никогда не посмел бы вступить в переговоры с недостойным, ибо говорить я могу лишь от имени вашего величества. Мне дорога честь моего короля!

Людовик, не выдержав твёрдого взгляда суперинтенданта, отвёл глаза.

– Человек, интересующий ваше величество, не временщик, что, впрочем, вытекает из его девиза: «Patiens quia aeternus».

– «Терпелив, ибо вечен», – задумчиво перевёл Людовик, – решительно, мне необходимо знать его.

– Вы его знаете, государь, – спокойно заявил Кольбер.

– Знаю, вот как?

– Прекрасно знаете.

– Любопытно.

– Это именитый испанский гранд.

– Я думаю, чёрт возьми!

– Его зовут герцог д’Аламеда.

– Герцог д’Аламеда! Ваннский епископ!

– Да, бывший ваннский епископ. Вы могли бы ещё добавить: Арамис. Так, кажется, звался герцог в бытность свою мушкетёром на службе отца вашего величества.

– Да, Арамис – один из четырёх знаменитых.

– До чего же печально это звучит, государь: ведь трёх из них уж нет в живых.

– И вы утверждаете, сударь, что господин д’Эрбле – фактический правитель Испании? Простите, но не бредите ли вы?

– Государь, я в здравом уме.

– Член Королевского совета – ещё куда ни шло, советник её величества – допускаю… Но едва ли от него зависит слишком многое.

– Однако полтора года назад ваше величество общались с ним так, будто он располагает немалым влиянием в Мадриде.

– Повторяю вам, сударь, что он представлялся мне одним из временщиков, которых было чересчур много после господина Оливареса. И я, при всём своём отвращении к людям подобного сорта, не склонен был пренебрегать их могуществом либо умалять его. Но теперь, после смерти моего тестя… О нет, не думаю, что герцог имеет реальное влияние.

– Уверяю ваше величество, что именно теперь, в период междуцарствия…

– Господин Кольбер!

– Государь, так я определяю время до совершеннолетия Карла Испанского. Итак, повторяю, с установлением регентства герцог д’Аламеда, напротив, обрёл куда большую власть, нежели когда-либо, ибо ныне он – единственный дееспособный источник власти, берущей начало от божественного права.

– Что вы говорите, сударь! Единственным источником божественной власти в Испанском королевстве остаются наследник престола и королева-мать, а в случае их скоропостижной кончины, что не редкость в этом роду…

– В этом случае, государь?..

Король понял, что увлёкся, и поспешил исправить положение:

– Впрочем, мы ушли в сторону. Потрудитесь объясниться, господин Кольбер.

– Охотно, государь, но для этого мне придётся вернуться в прошлое.

– В прошлое?

– Да, лет на семь назад.

– А! – невольно вскрикнул побледневший король, взглядом пытаясь вырвать тайну из самого сердца собеседника. – Ваши воспоминания о герцоге простираются на семь лет назад?

– Именно так, государь.

Людовик прикрыл глаза, ощутив приступ внутренней дрожи. Перед ним промелькнули образы его брата-близнеца и Фуке, томящихся в темнице. Затем снова посмотрел на чёрную фигуру, стоявшую перед ним, и мгновенно успокоился: Кольбер не мог знать роковой тайны.

– Что ж, вернёмся в прошлое, сударь, – попробовал улыбнуться он.

– Я припоминаю, что семь лет назад беседовал с одной из прежних приятельниц Арамиса. Вы понимаете, государь, что, называя герцога д’Аламеда его боевым прозвищем, я лишь стараюсь быть точным.

– Не беспокойтесь, сударь. Итак, эта женщина была любовницей герцога в те времена, когда сам он был мушкетёром Арамисом?

– Верно, государь. Эта дама сообщила мне много любопытного из жизни своего возлюбленного.

– Видимо, что-то компрометирующее?

– Наоборот, ваше величество, чрезвычайно лестные вещи. В её устах Арамис уподобился античным героям, воспетым Гомером.

– Понимаю. Влюблённые глаза в каждом могут различить Аякса.

– Скорее Улисса, ваше величество. Однако, справедливости ради, должен добавить, что целью этого рассказа было погубить ваннского епископа.

– О, женское коварство! Ну скажите, может ли быть что-либо прекраснее любви красавицы?

– Затрудняюсь с ответом, государь.

– Но вы, вероятно, сумеете ответить мне, есть ли что-то более ужасное, чем месть оскорблённой женщины.

– По чести, нет ничего ужаснее, ваше величество: та дама воистину была исчадием ада.

– Её имя, сударь, – потребовал король тоном, не терпящим возражений.

– Мария де Шеврёз.

– Да неужели?! Вы встречались с герцогиней? Но позвольте, семь лет назад она давно лежала в могиле.

– По-моему, государь, она была достаточно жива для того, чтобы свести в могилу многих других.

– А вы, сударь, знали ли вы о том, что Шеврёз ненавистна мне, как была ненавистна и моему отцу?

– Я слыхал об этом.

– Выходит, вы знали – и тем не менее тайно сносились с ней!

– Поверьте, государь, что это было сделано мною с единственной целью сокрушить ваших недругов.

– Слова, сударь, пустые слова! – запальчиво восклицал Людовик, перед которым снова встала тень его брата Филиппа.

При этом он с такой силой сжал кулаки, что Кольбер, не подозревавший истинной причины королевского гнева, невольно содрогнулся и прерывистым голосом произнёс:

– Мне казалось, я приложил достаточно усилий для того, чтобы мои слова не подвергались беспочвенному сомнению. Мне казалось, что я верный слуга короля и его дела. Но если это не так, если я заслужил его немилость, то готов…

– Довольно, господин Кольбер! – прервал его король, справившись с восставшими было призраками и взяв себя в руки. – Поверьте, я ценю вас по заслугам и прошу извинить мою несдержанность.

– О государь, не мне, смиреннейшему из ваших подданных, прощать ваше величество.

– Забудем это, господин Кольбер, забудем. Я с нетерпением жду, когда вы расскажете мне то, о чём поведала вам герцогиня.

– Она высказала уверенность в особом положении герцога д’Аламеда.

– При дворе Филиппа Четвёртого?

– Более того, государь.

– В Испании и Австрии?

– В христианском мире вообще.

– О чём же она говорила?

– Герцогиня де Шеврёз утверждала, что ваннский епископ – генерал иезуитов.

– Генерал ордена?! Он? Невозможно!

– Вы лучше меня знаете, государь, что слово «невозможно» было не в ходу у четырёх мушкетёров.

– Но он француз.

– Я думал об этом. Герцог довольно долго прожил в Мадриде и в совершенстве владел испанским; налицо два соблюдённых условия для получения кастильского подданства.

– Это похоже на правду, но каким же образом?..

– На этот счёт я осведомлён не лучше вас, государь, да и сама герцогиня знала немногое.

Как мы можем видеть, суперинтендант не счёл нужным упомянуть в разговоре с королём о письме, полученном в самом начале голландской кампании, в котором Арамис совершенно недвусмысленно заявлял о своём статусе. Кольбер умолчал и о том, что герцог открылся ему ещё в Блуа во время памятных переговоров.

Людовик довольно долгое время хранил сосредоточенное молчание, а затем заговорил, как бы размышляя вслух:

– Если это соответствует истине, то герцог д’Аламеда – действительно повелитель Испании, коль скоро иезуит Нитгард – фаворит королевы, министр и Великий инквизитор. Я понимаю теперь, почему и посол был иезуитским проповедником. Господи помилуй, да что же это за страна и как терпят испанцы, что хунтой заправляют француз, немец и… кажется, этот д’Олива – итальянец?

– Ваша правда, государь, преподобный отец – уроженец Генуи, а его полное имя – Джованни Паоло д’Олива. И всё же главный среди них – француз, а значит, действовать следует через его светлость. Ваше величество согласны с этим?

– Разумеется, согласен, господин Кольбер, разумеется.

– В таком случае я потороплюсь с письмом, и нынче же вечером…

– Не стоит, сударь, – остановил его король, – это послание, в свете всего сказанного ранее, должно быть тщательнейшим образом продумано и взвешено. Посему не спешите.

– Повинуюсь, государь.

– Помните, что я вам сказал. А теперь мне хотелось бы поговорить с вами о менее важных делах.

– Я весь внимание.

– О, сударь, не лукавьте, – рассмеялся Людовик, – ибо вы давненько не уделяли своего драгоценного внимания тому, о чём я собираюсь беседовать с вами.

– Что же это, государь?

– Я знаю, что вы не любитель светских развлечений и не одобряете пышных торжеств. Но близится зима, а с нею – переезд в Фонтенбло, и тут никак не обойтись без празднества.

Помрачневший Кольбер лишь сдержанно кивнул. Король тем временем продолжал:

– Мне известно, что вы считаете безумствами траты на подобные увеселения. Но поверьте, сударь, что они не менее побед французского оружия возвышают нас в глазах Европы. Пышность двора говорит о могуществе и величии престола. Это не столько мои развлечения, сколько развлечения дворян и всего народа. Это хорошая политика, и вы, надеюсь, не станете спорить с очевидностью.

– Не стану, ваше величество, но…

– Вы говорите «но», сударь?

– Будет ли мне позволено уточнить?

– О да, господин Кольбер, прошу вас.

– Во сколько примерно обойдётся празднество в Фонтенбло?

– Что-то около четырёх миллионов.

– Четыре миллиона, государь?!

– Вы находите, что это слишком много?

– Однако, думаю, вы и сами согласитесь…

– Не соглашусь, сударь. Это – дело решённое, а я волен сам распоряжаться своей казной, не так ли?

– Хочу заметить, что эти деньги могут пригодиться вашему величеству в случае войны.

– Полноте, сударь! О какой войне можно говорить теперь, когда мы миримся с испанцами?

– Договор ещё не подписан.

– Ба! Так будет подписан, право слово…

– Пока рано говорить об этом с уверенностью.

– Это – ваша забота, – возразил король, – вы сами приняли сей груз. Я же, за неимением поля брани, которого лишает меня ваша дипломатия, стану множить свою славу с помощью балов и фейерверков. И оставьте, прошу вас, свою извечную бережливость. Вы не были столь экономны, когда речь шла о деньгах господина Фуке. Тогда вы обожали королевские безумства и не скромничали в расходах.

Похолодевший министр едва нашёл в себе силы для ответа:

– Четыре миллиона будут переданы в распоряжение вашего величества в ближайшее время.

– Я не тороплю, – милостиво сказал король, – просто не желаю ставить вас в затруднительное положение неожиданными требованиями. Вы предупреждены заранее, сударь. Будьте же готовы внести эти деньги по первому моему слову.

Кольбер поклонился, то есть попросту уронил голову на грудь.

– Это всё, ваше величество?

– Да, вы можете быть свободны, господин Кольбер.

Ещё никогда суперинтендант финансов не выходил от короля в столь мрачном расположении духа. Трубные звуки сменила барабанная дробь. Триумф превратился в поражение. Кольбер был повержен.

VIII. О чём говорилось в письме герцога д’Аламеда

Лёгкость, с которой Людовик XIV взял верх над Кольбером, умело использовав его же доводы, вывела из равновесия обычно невозмутимого министра. Едва достигнув своего кабинета, «господин Северный Полюс» превратился в огнедышащий вулкан, дав волю обуревавшим его чувствам. Вся ярость его, впрочем, сосредоточилась на гроссбухе, которому злой судьбой было уготовано подвернуться под руку разбушевавшемуся суперинтенданту и быть брошенным о стену. Моментально успокоившись, Кольбер мысленно выбранил себя за несвойственное буйство и бережно подобрал гроссбух. Затем сел за рабочий стол и погрузился в тяжкие раздумья.

А поразмыслить было над чем. Четыре миллиона ливров, затребованные королём, возможно, не показались бы Кольберу чрезмерной суммой, располагай он ею. Но в последний год события явно складывались не в пользу французской казны. Военные расходы усугубились банкротством Ост-Индской компании, уничтожившим солидную доходную статью. Перестройка скромного охотничьего замка Людовика XIII в Версале обходилась в десять-двенадцать миллионов ежегодно, составив в итоге колоссальную сумму в триста миллионов. А если присовокупить к этому бремя содержания огромного двора и бесчисленные торжества, венцом которых обещало стать празднество в Фонтенбло, начинало казаться чудом, что суперинтендант до сих пор выискивает где-то средства для обеспечения прочих государственных нужд, не связанных непосредственно с августейшими утехами.

Кольбер знал, разумеется, о предстоящем переезде двора в другую резиденцию, как и о неизбежных тратах на балы и приёмы. Он даже с присущей ему щедростью выделил для этого миллион триста тысяч ливров, отложив ещё двести тысяч на непредвиденные обстоятельства. Однако названная королём цифра превращала все его старания в ничто, повергая в ужас всемогущего министра. Эта цифра полыхала огненными языками перед затуманившимся взором Кольбера, сводя с ума и заставляя забыть обо всём прочем. Европейское равновесие, Англия, Испания – всё утратило своё значение, и даже пугающий образ Арамиса уступил место мучительному вопросу: где раздобыть денег?

– Это моё… Во, – прошептал Кольбер побелевшими губами.

Как он понимал теперь страдания затравленного Фуке, уничтоженного беспрестанными требованиями золота! Как винил себя за то, что развил в юном Людовике поистине королевское расточительство, стоившее когда-то свободы утончённому хозяину Во-ле-Виконта. Но это же несправедливо, что та же напасть преследует теперь его самого: в конце концов, могущество Фуке стоило тому всего лишь моря пота да бесчисленных спекуляций, тогда как ему, Кольберу, досталось куда дороже – ценою затоптанных идеалов, подлости и предательства.

Ну, не мог же он заявить королю, что в казне нет больше денег на танцы. Его величество пожелал получить их, а на столь прямо высказанное стремление суперинтендант обязан ответить наличными – возражения тут неуместны. Не имело значения и то, что из этих четырёх миллионов по меньшей мере половина предназначалась на любовные похождения Короля-Солнце, а также на его фаворитов: сумма была оглашена, а всякое отклонение от неё являлось актом неповиновения и приравнивалось к оскорблению величества. Да, суверен имел полное право чувствовать себя оскорблённым, узнав, что истратил больше, чем мог себе позволить, – эту аксиому абсолютизма Кольбер усвоил слишком хорошо, чтобы пытаться противиться неизбежному.

Несмотря на все усилия, суперинтендант не находил выхода из тяжелейшего положения. Все счета на полтора года вперёд были уже не только учтены, но и оплачены, и в этот период не ожидалось никаких существенных поступлений. Из остатков, которые, впрочем, тоже имели своё назначение, невозможно было составить требуемой суммы.

Как раз в то время, когда в голову министра, вытесняя сумятицу лихорадочного и бесплодного поиска вариантов, стала закрадываться мысль об отставке, дверь кабинета приоткрылась и секретарь разложил на столе утреннюю корреспонденцию. Машинально выбрав из стопки депеш первую попавшуюся и скользнув по ней равнодушным взглядом, который, казалось, в это мгновение мог бы оживить лишь вид груды золота, Кольбер неожиданно замер. Крупная дрожь прошла по всему телу, губы беззвучно шевельнулись, а пальцы судорожно разжались, выпустив письмо, запечатанное чёрным воском. Кольбер узнал печать ордена Иисуса, равно как и имя пославшего письмо, горделиво красовавшееся на конверте. Мелкий почерк, некогда повергавший в сладостный трепет прелестную Мари Мишон, теперь, полвека спустя, заставлял содрогаться суперинтенданта финансов Людовика XIV.

Совладав с собой, Кольбер вновь взял письмо и торопливо распечатал его. Под буквами «AMDG»[1] и крестом Арамис написал нижеследующее:

«Господин Кольбер.

Нас немало удивили результаты переговоров, порученных преподобному д’Олива Королевским советом. Скорбная кончина Его католического Величества Филиппа IV остерегла меня от передачи послу титула генерала ордена, что было бы весьма опрометчиво в сложившихся обстоятельствах. Тем не менее я пребываю в уверенности, что сей факт не мог повлиять на процесс подписания конкордата. Полагаю, что иные причины сыграли роль в принятии Его христианнейшим Величеством решения об отказе.

Отец д’Олива сообщил мне о вашем желании встретиться со мною. Настоящим письмом уведомляю вас о том, что я, временно воздержавшись от разглашения итогов переговоров, выезжаю во Францию. Я располагаю всеми необходимыми полномочиями от правительства Её Величества, чтобы исправить ошибки, которые могли иметь место.

Что до письма маршала д’Артаньяна, то предположение, высказанное вами, оказалось верным, и второй целью моего визита в Версаль является желание уладить дела моего покойного друга.

Надеюсь, г-н Кольбер, на то, что вы разделяете моё стремление связать наши державы прочным союзом, ибо это отвечает общим интересам Франции и Испании. Прошу вас подготовить почву для возобновления переговоров и рассчитывать на мою дружескую признательность.

Герцог д’Аламеда».

Прочитав послание, суперинтендант огромным носовым платком утёр пот, выступивший на лбу, и несколько минут просидел без движения, уставившись в одну точку, осмысливая слова герцога. Затем лицо его неожиданно просветлело, он в третий раз схватил письмо и вслух, смакуя каждое слово, перечёл последние строки:

– «Прошу вас подготовить почву для возобновления переговоров и рассчитывать на мою дружескую признательность».

Убитого отчаянием министра было не узнать – теперь он просто сиял. Выпрямившись в кресле и обретя обычный уверенный вид, он удовлетворённо произнёс:

– Возобновление диалога – это чудесно, клянусь душою, но дружеская признательность – это просто восхитительно! Бесподобно! Бог мой, знали бы вы, как я на неё рассчитываю, дорогой Арамис. Будьте уверены, я подготовлю для вас превосходную почву.

Сказав это, он понизил голос до почти беззвучного бормотания, и последующие слова различить было невозможно. Но и без того стало ясно, что суперинтендант, по крайней мере в этот раз, изыскал для себя возможность не лишиться должности. А этого ему пока что было вполне довольно.

IX. Мария-Терезия Австрийская в тридцать лет

Отпустив суперинтенданта, король надменно улыбнулся, не разжимая губ. Он был вполне доволен собою и тем поражением, которое только что нанёс проницательному министру. Ловушка, с любовным тщанием подготовленная монархом в утренние часы, казалась ему вполне достойной его особы и приемлемой в общении с приближёнными. Как бы то ни было, он поступил по-королевски, дав Кольберу почувствовать себя победителем, сумевшим внушить своему суверену политический ход, который он, Людовик, и сам сделал бы если не сегодня, так завтра. Заключение договора с Испанией входило в планы Короля-Солнце, но, раз уж представился случай вновь подчинить своей воле ускользающего из-под влияния короны суперинтенданта, отчего же было не воспользоваться таким случаем, притворившись, будто поддался убеждениям? А если прибавить к удовлетворённому самолюбию четыре миллиона ливров, которые король истребовал с чистой совестью, заведомо упредив все возможные возражения со стороны Кольбера касательно предстоящих военных расходов, то он, по собственному мнению, имел право чувствовать себя героем не менее д’Артаньяна, взявшего за месяц дюжину крепостей.

Внезапно на ум Людовику пришли случайно брошенные им некогда слова, навеки ставшие универсальной формулой абсолютизма. Тогда он, семнадцатилетний юноша, примчался из Венсенского леса и как был, прямо в охотничьем костюме, явился на заседание парижского парламента, где в самой резкой форме запретил всякое обсуждение королевских эдиктов. Теперь, тринадцать лет спустя он, сильнейший владыка христианского мира, с удовольствием повторил ту самую запальчивую фразу:

– Вы напрасно думаете, будто государство – это вы!.. Нет, государство не вы, а я!

Сказав это, он вновь мысленно перебрал все события этого дня. Видимо, это сопоставление побудило его принять решение, в свою очередь сподвигшее короля на определённые действия. Ибо он вызвал лакея и приказал ему:

– Ступай известить её величество о том, что мы намерены нанести ей визит в её покоях.

Промедлив несколько минут, он быстрым шагом направился в сторону комнат королевы, не замечая угодливых поклонов придворных.

Мария-Терезия Австрийская ожидала царственного супруга, сидя в кресле и глядя прямо перед собой спокойным и ясным взором, в котором невозможно было прочесть даже намёка на нелёгкую участь французской королевы. Судьба её была обычной августейшей судьбой, а жизнь подчинялась традиционным канонам, издревле диктующим свою волю особам, отмеченным божественной дланью. Детство дочери Филиппа IV и Изабеллы Французской прошло вдали от Эскориала, поэтому брак с молодым прекрасным королём показался ей мечтой, волшебной сказкой, и она с восторгом встретила её. Пышность двора, первоначальное внимание и нежность Людовика пленили сердце инфанты, однако последовавшие затем грозы и треволнения опустошили его, оставив место лишь горечи да отчуждению.

Возвышение Лавальер Мария-Терезия приняла с достоинством дочери повелителей мира. В этом её поддерживала и вдовствующая королева, также знавшая немало страданий в супружеской жизни. Но со смертью Анны Австрийской и закатом звезды прежней фаворитки её смирение стало иссякать, уступая справедливому негодованию, которое не могло, впрочем, излиться сквозь панцирь истинно королевского величия, большинством окружающих ошибочно принимаемого за робость. На те малочисленные упрёки, которые она всё же позволяла себе высказывать, Людовик неизменно отвечал: «Ведь я же бываю у вас почти каждую ночь, сударыня. Чего ещё вам желать?»

Этой ночью король не посетил опочивальню жены, и Мария-Терезия встретила рассвет с заплаканными глазами, истерзанная отчаянием: маркиза де Монтеспан оказалась куда более опасной соперницей, нежели была Лавальер. Но сейчас прекрасные очи королевы, направленные на супруга, были сухи и исполнены спокойствия. Людовик, ожидавший бури, хотя бы даже и лёгкой, был удивлён таким приёмом и поцеловал руку жены с невольным почтением. Мария-Терезия приняла это изъявление нежности с горьким чувством в душе и улыбкой на устах.

– Сударыня, – обратился к ней король, – я рад видеть вас в добром расположении духа. Вы чудесно выглядите сегодня.

Мария отозвалась улыбкой на комплимент, а Людовик продолжал, вскинув голову:

– Этим утром я принял решение, которое, возможно, покажется небезынтересным и вам.

Несчастная королева вопросительно взглянула на него, ожидая очередного подвоха. Людовик уловил оттенок страха в этом взгляде, но не смог верно определить его природу. А не сумев сделать этого, увлечённо и безмятежно продолжал:

– Вам известно, Мария, что при дворе около месяца назад гостил ваш соотечественник. Этот монах, явившийся в Версаль с посольством, принёс уверения в почтении и преданности Совета Кастилии французской короне.

Королева вспыхнула, различив в словах мужа открытое пренебрежение к её родине.

– Испанцы, по-видимому, сильно нуждаются в таком могущественном союзнике, как Франция: очень уж настойчиво этот иезуит добивался заключения договора об их нейтралитете.

– Однако, как мне помнится, ваше величество сами высказывали желание подписать такое соглашение.

– Я?

– В разговоре с господином д’Аламеда…

– Герцог д’Аламеда, – назидательным тоном молвил король, – несколько неверно истолковал мои слова. Я лишь заметил, что был бы не против подобного конкордата… при определённых обстоятельствах. О, мне следовало бы знать, что Испания не преминет ухватиться за это и попытается поймать меня на слове. А этот проповедник ещё посмел представить дело так, будто делает нам огромное одолжение. Нечего сказать, великое счастье – заручиться нейтралитетом столь грозного соседа. Будто и не бывало никогда ни Рокруа, ни Ланса!

Из пунцового лицо Марии-Терезии сделалось мертвенно-бледным, она едва слышно пролепетала:

– Мне казалось, преподобный д’Олива – очень тонкий и воспитанный человек.

– Для генуэзца, переметнувшегося к испанцам, – возможно. Ах, сударыня, не бледнейте так при каждом моём слове. Вы – такая же внучка Генриха Четвёртого, как и я; вы – французская принцесса.

– Ваше величество женились не на французской принцессе, а на инфанте австрийского дома. Я – дочь Испании в той же мере, как вы, Людовик, будучи внуком Филиппа Третьего, являетесь сыном Франции.

– Ну хорошо, не будем об этом, – согласился пристыженный король, – я уверен, что вы простите меня, если пожелаете дослушать до конца. Итак, вы помните, что к моменту начала переговоров наша армия уже достигла многих поставленных целей. Посольство господина д’Олива во многом утратило тем самым свою значимость. И будь он хоть папой или генералом иезуитов… Кстати, Мария, вы не знаете, кто сейчас является генералом ордена?

– Это тайна, ваше величество, в которую женщин не посвящают.

– Даже дочь испанского короля?

– Вы сами сказали, что я отчасти французская принцесса. А став королевой Франции, я окончательно утратила связь с Испанией.

– Это, в конце концов, не важно. Значение имеет лишь моя воля. А я отказался тогда подписать конкордат, потому что чувствовал себя достаточно сильным для этого. Вы согласны?

– Воля вашего величества священна.

– Так и есть. Но этим утром два человека противопоставили сей священной воле свою собственную. Итог – моя воля пала.

– Неужели?..

– Да, вообразите себе: пала, как голландские бастионы.

– Кто же эти двое, ваше величество? – спросила поражённая королева.

– Суперинтендант и военный министр. Невероятно, но сегодня они пели в один голос, будто сговорились. И верите ли, они сумели склонить меня к союзу с Испанским королевством.

Мария-Терезия подняла свою очаровательную головку и с новым чувством посмотрела на Людовика. Гордость за свою страну и нежная благодарность светились в её тёмных глазах.

– Хотя переговоры с регентшей и её правительством – совсем не то, что с вашим царственным родителем, Мария, я всё же пойду на это. В настоящее время господин Кольбер трудится над письмом герцогу д’Аламеда, который, говорят, пользуется немалым влиянием в Мадриде.

С этими словами он впился пытливым взором в лицо королевы, стремясь уловить её реакцию. Но вновь не увидел ничего, кроме кроткой признательности.

– В ближайшие дни я скреплю своей подписью конкордат, составленный ранее, и тогда прочный мир свяжет наши державы на долгие годы. Надеюсь, господин д’Аламеда не предъявит, разобидевшись, новых условий своему бывшему суверену.

– О, ваше величество, господин герцог такой прекрасный человек, что не станет…

– И даже так! Да вы, кажется, накоротке с этим прекрасным человеком.

– Мой отец писал мне о нём много хорошего, да и тогда, в Блуа, он показался мне достойнейшим дворянином.

– А в своих письмах к вам отец не упоминал о положении, занимаемом герцогом д’Аламеда при испанском дворе?

– О, разумеется. Герцог был одним из его советников, – просто отвечала Мария-Терезия.

Людовик выругался про себя, вслух же сказал:

– Я думал, что вам будет приятно услышать эту новость, Мария, поэтому поспешил уведомить вас о ней. Надеюсь, вы не сердитесь за моё неожиданное вторжение?

Вновь лицо королевы побелело: она уловила скрытую иронию.

– Мне приятен каждый визит вашего величества; я желала бы всё время проводить подле вас.

– О, это было бы весьма утомительно, сударыня! – со смехом воскликнул король. – Политика и придворные забавы не для таких нежных созданий, как вы. Занимайтесь себе своим вышиванием, а мне оставьте охоту, танцы и государственные заботы.

– Если вы этого желаете…

– Я этого желаю. А сейчас позвольте проститься с вами.

– До вечера, ваше величество?

– Нет, до завтра.

– До завтра?

– Да, сударыня. Сегодня я ужинаю со своими дворянами.

– Но после ужина…

– До завтра, сударыня, до завтра!

И Людовик, едва прикоснувшись надменной усмешкой к белоснежной руке королевы, покинул её апартаменты. Мария-Терезия порывисто отвернулась к стене, и большое венецианское зеркало, укреплённое в нише, вернуло отражение восхитительной женщины, поражавшей застывшей красотой, горделивой осанкой и печальными глазами. То были глаза самой несчастной королевы на свете.

X. Иезуиты

Монсеньёр, нам следовало бы поехать другой дорогой, через Сен-Клу.

– Нет, это слишком долго, а мне нужно поспеть в Версаль как можно скорее. Однако, скажу я вам, французские дороги и по сей день оставляют желать много лучшего…

Такими фразами обменивались путники, трясясь в карете, запряжённой четвёркой превосходных лошадей. Дверцы кареты украшал герб, увенчанный герцогской короной. Колёса экипажа были сплошь покрыты жидкой грязью.

Дорога и впрямь была ужасной. Глубокая колея от колёс тысяч телег с материалами для отделки Версальского дворца, ежедневно сновавших одним и тем же маршрутом, полнилась липкой жижей. Несмотря на всё почтение к августейшей воле, путешественники, по незнанию или по необходимости ездившие этой дорогой, все до одного сыпали столь отборными ругательствами, что небесам становилось жарко.

К их числу, разумеется, не относились Арамис и отец д’Олива, коих легко было распознать по краткому диалогу, приведённому в начале главы. Два достойных прелата принимали тяготы своего путешествия как должное, проявляя долготерпение, которое сделало бы честь и Его Святейшеству.

– Клянусь честью, моё письмо ненадолго опередило меня! – воскликнул Арамис, сверкнув взором, вместившим былую весёлость юного мушкетёра.

– Оно, должно быть, попало в руки господина Кольбера дней десять назад, – согласился монах, – но позволю себе заметить, что, возможно, следовало бы сначала получить от него ответ, а уж потом, уяснив его намерения…

– Э-э, преподобный отец, вы чересчур рассудительны и к тому же не знаете этого человека так, как я. Уверен, что его намерения не противоречат интересам ордена. Что бы ни случилось, мы лишь принимаем любезное приглашение господина суперинтенданта, не более того. Хуже-то уж не будет, а?

Д’Олива с плохо скрытым изумлением внимал начальнику, стараясь постичь причину разительной перемены, произошедшей с тем воплощением суровой сосредоточенности, которое обычно являл собою генерал. Сейчас герцог жадно всматривался вдаль: казалось, он стремится не пропустить ни одного холма, ни единого деревца. Да и то сказать – ведь они были до боли знакомы ему с тех счастливых времён, когда он с отважными друзьями взметал пыль с этой самой дороги в бешеной скачке, соревнуясь в скорости с пулями и клевретами кардинала. Щёки Арамиса горели румянцем, рука крепко сжимала эфес шпаги.

Словно почувствовав недоумение спутника, Арамис обернулся к нему и с улыбкой продолжил:

– Поймите, преподобный отец, что это, вероятнее всего, мой последний визит на родину. Сам Господь сподвиг меня на это дело, послав неудачу вашей миссии: душою я был и остаюсь французом, что не мешает мне печься о благе Испании. Поэтому не удивляйтесь моей радости, быть может и чрезмерной.

– Слушаю, монсеньёр, – кивнул иезуит.

Поняв, что генерал всецело поглощён изучением родных пейзажей, он решил было вздремнуть и даже начал уже приводить свой замысел в исполнение, как вдруг негромкое восклицание вырвало его из объятий Морфея.

– Что случилось, монсеньёр? – встревоженно спросил он.

– Там отряд, – отвечал герцог д’Аламеда, указывая на дорогу.

Отец д’Олива высунул голову из экипажа и действительно заметил всадников, стремительно приближавшихся к ним.

– Да это серые мушкетёры, – заметил Арамис ровным голосом, зорко вглядываясь в даль.

Оценив обстановку, он со спокойным видом откинулся на сиденье, жестом велев монаху сделать то же самое. Через минуту экипаж остановился, у самой дверцы раздались цокот копыт и громкое ржание, а некто с гасконским акцентом задорно воскликнул:

– Именем короля!

Величественным жестом холёной руки отодвинув занавеску, Арамис выглянул в окошко и произнёс:

– Что угодно вам и вашим людям, господин офицер?

– Имею ли я честь говорить с герцогом д’Аламеда? – осведомился молодой человек с такой обезоруживающей улыбкой на открытом красивом лице, что холодный тон Арамиса невольно смягчился:

– Да, сударь, это моё имя. Будет ли мне позволено узнать ваше?

– Барон де Лозен, капитан мушкетёров его величества к услугам вашей светлости. Мне приказано сопровождать вас до Версаля, – представился всадник, отвесив собеседнику изящный поклон.

– Весьма польщён. Его величество оказывает нам большую честь, – учтиво молвил Арамис.

– Равно, как и мне, – отвечал Пегилен, не желая уступать испанскому гранду даже в любезности.

– Я с удовольствием замечаю, что преемником господина д’Артаньяна стал достойнейший дворянин Франции, и к тому же его земляк, – впервые улыбнулся герцог д’Аламеда.

Слегка опешивший Лозен не сразу нашёлся, что ответить этому вельможе, по всей видимости превосходно осведомлённому о положении дел при французском дворе. А когда открыл рот, было уже поздно – занавеска задёрнулась, и герцог воскликнул:

– В путь, господа!

Капитан скомандовал мушкетёрам, и они выстроились двумя рядами у обеих дверец кареты. Сам Пегилен возглавил кавалькаду, направившуюся в сторону сверкающей на солнце громады.

– Ну, преподобный отец, – вполголоса обратился герцог к иезуиту, – что я вам говорил? Такие почести не оказывают послам, с которыми намереваются обойтись, как с вами.

– Ваша правда, монсеньёр. Мне не высылали эскорта, – подтвердил д’Олива.

– Мушкетёры лучше всяких слов говорят о том, что Людовик Четырнадцатый изволил пересмотреть свои убеждения и пойти навстречу нашим требованиям. Разве не так?

– О, монсеньёр, быть может, это не совсем верно, – покачал головой проповедник.

Арамис с минуту изучающе смотрел на него, а затем, словно прочитав мысли собеседника, тихо рассмеялся:

– Браво, преподобный отец! Великолепно! Ваши рассуждения безупречны, и у меня, как и у д’Артаньяна, будет достойный преемник. Итак, вы тоже полагаете, что королевская милость – отвлекающий манёвр?

– Думаю, в этом нет ничего невозможного.

– И вы правы, – утвердительно склонил голову генерал ордена, – король, даже подписав конкордат, ни минуты не будет связан им. Я знаю его христианнейшее величество с дурной стороны: он не замедлит нарушить клятву в удобное для себя время. А в том, что на сей раз он скрепит договор своей подписью, я не сомневаюсь.

– Однако мне не совсем понятно…

– Что, преподобный отец? Говорите, я буду счастлив просветить вас, если это в моих силах. Надо же мне почувствовать, что ещё не время совершенно отойти от дел, и я могу быть полезен ордену и лично вам.

– О, монсеньёр! – укоризненно воскликнул монах.

– Не стоит скромничать, преподобный отец. Вы превосходный политик, и срыв вашего посольства ничуть не роняет вас в моих глазах. Иначе ведь и быть не могло – теперь я это понимаю.

– Я именно об этом и хотел спросить, монсеньёр. Для чего было французскому королю отказывать мне в том, что он потом сделал бы для вас?

– По той простой причине, что Людовик Четырнадцатый – не менее великий политик, чем вы. Более того, он – ученик Мазарини. Он-то понимал, что поспешное согласие на основные наши условия неминуемо возбудит среди членов Королевского совета сомнения в искренности и твёрдости его намерений. А спектакль с отказом и последующим согласием был необходим, чтобы продемонстрировать добрую волю и готовность идти на уступки. Согласитесь, она многих подкупает – королевская уступчивость.

– В самом деле…

– Но не нас с вами, преподобный отец. Поэтому настоятельно рекомендую вам держать уши и глаза открытыми при дворе солнцеподобного величества.

– Конечно, монсеньёр. Но зачем нужен нам этот документ, если заранее известно, что король не намерен соблюдать его?

– Для многого, преподобный отец. Прежде всего, это даёт известный выигрыш во времени, – рассудительно молвил Арамис, – кроме того, в случае одностороннего расторжения трактата у нас будет возможность предъявить европейским дворам доказательства вероломства Людовика Четырнадцатого.

– Это всё, монсеньёр?

– Нет, есть и третья причина. Учитывая все обстоятельства, мне было крайне необходимо снова попасть во Францию в ранге посла. Это даст мне возможность хорошо послужить делу ордена и апостольской церкви. У меня сохранились здесь несведённые счёты, и я опасаюсь возмутить души покойных друзей, оставив их и себя неотмщёнными. Да простит мне это Господь! – мрачно заключил Арамис.

– Аминь… – пробормотал отец д’Олива.

В эту минуту карета остановилась – кортеж достиг дворцовых ворот.

XI. Иезуиты

(Продолжение)

Мы прибыли, монсеньёр! – вскричал разгорячённый скачкой Лозен.

Не дождавшись ответа и увидев, что занавески даже не шелохнулись, он взмахнул рукой, и карета покатила ко дворцу…

Здесь следует, пожалуй, уточнить представление читателя о том сооружении, которое со временем стало олицетворением не только могущества Бурбонов, но и абсолютизма вообще. Надо сказать, Версаль в 1668 году ещё не имел столь грандиозного величия, как в наши дни. Но уже тогда бывший охотничий замок, перестроенный Лево, по праву считался уникальным архитектурным шедевром. Его фасад был обращён в сторону огромного регулярного парка, созданного гениальным Ленотром. Всевозможные украшения, декоративные маски, вазы – всё было позолочено и сверкало, как драгоценности в шкатулке.

Арамис и д’Олива вышли у самой лестницы, ведущей ко двору обители Солнца. Преподобный отец вздрогнул от неожиданности открывшейся перед ним картины: до того резко отличался летний Версаль, принимавший его совсем недавно, от того унылого великолепия, которым дворец становился поздней осенью. Каскады фонтанов и водопадов внезапно иссякли, опустел бассейн, да и бесчисленные цветочные клумбы производили тягостное впечатление. Античные статуи работы Жирардона казались грозными безмолвными стражами, охраняющими вход в потерянный рай.

Единственным, что по-прежнему радовало глаз, было солнце, дарившее свой прохладный свет обильной позолоте. Но, стоило послам достигнуть верхней ступени, светило, словно по волшебству, целиком скрылось за внезапно налетевшим грозовым облаком. Против воли священник покосился на медальный профиль герцога д’Аламеда, который с момента приезда обрёл свою прежнюю холодность.

Во дворе царило большое оживление, навеявшее Арамису воспоминания о приёмной господина де Тревиля: и тут и там небольшими кучками стояли мушкетёры. Но будто для того, чтобы развеять иллюзию преемственности благородных традиций, всюду сновали лакеи в разноцветных ливреях и рабочие в тёмных блузах, волочившие за собой гулкие тачки. Да и сами мушкетёры явно разнились с былыми преторианцами скованностью движений и настороженными взглядами в сторону окон при каждом неосторожном или громком слове.

«Всё мельчает» – вспомнилась прелату горькая фраза д’Артаньяна, часто повторяемая им в последние годы.

Арамис всей кожей ощущал на себе любопытные взгляды придворных. Он и впрямь выделялся из толпы своим строгим испанским костюмом чёрного бархата, отделанным серебряными галунами. Облачённый в великолепный парик, он казался по-прежнему молодым и изящным благодаря вновь обретённой безупречной осанке и лёгкой походке. Со шпагой, рукоятка которой была усыпана бриллиантами, и воинственным блеском чёрных глаз, таивших все опасности мира, он скорее походил на полководца, чем на церковного иерарха.

Следует оговориться, что, несмотря на весьма колоритный облик Арамиса, окружающих больше занимал шествовавший немного поодаль монах, памятный им в качестве испанского посла. Герцога, приезжавшего полтора года назад, успели позабыть: тогда в Блуа все были увлечены едва занимавшимся романом короля с Атенаис де Монтеспан. Однако появление во дворе суперинтенданта, также одетого во всё чёрное, немедленно развеяло все предубеждения: сам Кольбер с приветливой улыбкой, никем из присутствующих доселе не виданной на его лице, направился прямо к Арамису. Сановники раскланялись друг с другом, и Кольбер пригласил гостей в свой кабинет.

Нечего и говорить, что, едва троица скрылась в галерее, все взоры приковал к себе начальник эскорта. Пегилен с видом человека, пресыщенного вниманием двора, с деланным безразличием отвечал на расспросы.

– Скажите, барон, ведь это тот самый иезуит, что недавно был уже здесь? – осведомился маркиз де Лавальер – брат опальной фаворитки.

– Да, это бывший испанский посланник. Как видите, он не смирился с постигшей его неудачей и вновь явился во всеоружии.

– А этот мрачный вельможа рядом с ним? Я, кажется, видел его раньше. Он держит себя как принц… – заметил придворный, утопающий в кружевной пене.

– Вы угадали, господин де Маникан: сей благородный идальго – именитейший гранд Испанского королевства, герцог д’Аламеда.

– Отчего-то это имя мне незнакомо, – задумчиво молвил де Бриенн, слывший знатоком геральдики и помнивший наперечёт древнейшие фамилии Франции, Англии и Испании.

– Вполне возможно, маркиз: его светлость взыскан милостями Филиппа Четвёртого, который, несмотря на свою прижимистость, не был, как известно, скуп с одарёнными людьми.

– Ну, так его титул немногого стоит. По мне, баронство, насчитывающее двести лет, лучше герцогства, которому нет и двадцати, – заявил де Вард.

– Полноте, милостивый государь, – сухо прервал его де Лозен, – вы наносите оскорбление человеку, который не может требовать сатисфакции, будучи послом.

– Послом?! – воскликнули сразу несколько голосов.

– Именно так. Герцог д’Аламеда – посол Эскориала.

Маникан протиснулся сквозь толпу и шепнул де Гишу:

– Ещё один… Что это могло бы значить?

– Может, хоть этому улыбнётся счастье, – развёл руками де Гиш.

Тем временем в центре круга, образованного столпившимися придворными, развернулись интересные события. Побелевший от ярости де Вард обратился к Пегилену:

– Вам, кажется, вздумалось осадить меня, барон?

– Нисколько, граф, – резко ответил Пегилен, – я лишь заметил, что ваша дерзость к немногому вас обязывает.

– Ну, так она может обязать меня к большему. Не угодно ли?

– Остановитесь, сударь! – вмешался подоспевший Фронтенак, радуясь случаю проучить де Варда. – Господин де Лозен совершенно справедливо указал вам на невозможность дуэли между вами и послом. Вы же вместо того, чтобы образумиться, намереваетесь усугубить своё положение. Как это похоже на вас: злословить по адресу покойников и стариков.

– О, не беспокойтесь об этом, любезный господин де Фронтенак, – громко сказал Сент-Эньян, – старик этот, несмотря на свой почтенный возраст, лучше многих молодых владеет шпагой, хоть она у него и сверкает алмазами.

Пегилен изумлённо воззрился на друга: де Сент-Эньян никогда не участвовал в объяснениях подобного рода, особенно если это никак его не касалось. Надо сказать, причин такого принципиального невмешательства достойный капитан доселе не доискивался, однако читатели «Виконта де Бражелона», безусловно, догадываются, что в данном случае на королевского Меркурия благотворно повлияла памятная беседа с великолепным сеньором Брасье. Тем неожиданнее стала нынешняя выходка фаворита.

– Вот как! – нервно бросил де Вард, скрежеща зубами от унижения. – Не довелось ли вам испытать это на себе, граф?

– К счастью нет, но я знаю людей познатнее меня, удостоившихся такой чести.

– Что же это за принцы?

– Я прощаю ваш тон, милостивый государь, – улыбнулся Сент-Эньян, – так как объясняю его праздным любопытством. Назову лишь два имени, которых с лихвой хватило бы любому задире.

Лицо де Варда стало белее воротника жабо, но он смолчал.

– Слушайте же внимательно, сударь, и запоминайте: господин д’Аламеда убил в поединке герцога Шатильона и ранил кардинала де Реца в бытность того коадъютором.

Громкий ропот пробежал среди присутствующих, шокированных этими громкими именами. Де Вард был поражён не менее остальных, однако сумел сдержаться, ядовито заметив:

– Но господин Шатильон погиб во время Фронды, а испанец, выступавший на стороне бунтовщиков, да к тому же скрестивший шпагу с фрондирующим прелатом, производит в ранге посланника странное впечатление.

– Ваша логика безупречна, граф, и на это нечего было бы возразить, не будь герцог нашим соотечественником.

– Так он француз?!

– Вот именно. А что до поединка с коадъютором, то он имел на него право, сам будучи духовным лицом. В те годы господин д’Аламеда звался аббатом д’Эрбле.

– Аббат! – подчёркнуто презрительно повторил де Вард. – И это он убил Шатильона?

– В честном бою, пистолетной пулей, – увлечённо продолжал выкладывать недавно полученные сведения адъютант его величества, – но будьте покойны: он не всю жизнь посвятил Богу. Молодые годы герцог провёл в полку, который ныне возглавляет барон де Лозен. Видите, господа, какие люди выходят из мушкетёрских рядов, – засмеялся Сент-Эньян.

– Аббат д’Эрбле был мушкетёром? – переспросил сбитый с толку де Вард.

– И каким! Разве друг господина д’Артаньяна мог быть плохим воякой?

– Как?! Герцог знал д’Артаньяна?

– Говорю вам, что он был его близким другом, соратником, короче – одним из четырёх знаменитых. Что с вами, дорогой граф? Вы как будто побледнели?

– Но… как звался он в то время?

– Вас интересует его прозвище? А я, как нарочно, забыл его: они были до того схожи. Нет, погодите, я вспомнил: Арамис… Да-да, Арамис!

– Арамис… Проклятье… – неслышно прошептал де Вард.

– Положительно, вы пугаете меня своей бледностью. Ах, боже мой, я и запамятовал о вашей священной ненависти к покойному маршалу и всему, что было связано с ним. Фи, как это мелко, граф! Такая застарелая злоба давно уже не в моде: забудьте о ней, право слово, забудьте.

И Сент-Эньян, демонстративно повернувшись спиной к изничтоженному противнику, взял под руку капитана мушкетёров, и они проследовали в гвардейский зал, увлекая за собой большую часть собравшихся.

– Благодарю вас, граф, – тихо сказал Пегилен, вышагивая в ногу с де Сент-Эньяном, – но я и сам справился бы с этим делом.

Тот перевёл дух:

– Да кто посмел бы усомниться в вашей смелости, барон? Но ведь и вы знаете меня: разве стал бы я вмешиваться в чужую ссору по собственному почину?

– Это верно. Но что же тогда…

– Тс-с! Приказ короля, – загадочно улыбнулся Сент-Эньян и тут же громко произнёс: – Я слышал сегодня от его величества, что уже на будущей неделе двор переедет в Фонтенбло.

Дамы и кавалеры, следовавшие на почтительном расстоянии от двух фаворитов, при этих словах развили предельную скорость, дозволенную этикетом, и приятели снова очутились в плотном кольце любопытных.

А в те самые минуты, когда Сент-Эньян объяснялся с де Вардом, суперинтендант принимал у себя архиереев ордена Иисуса.

– Приношу вам свои извинения, господа, за скромность кабинета, – сдержанно обратился министр к иезуитам.

Арамис едва заметно кивнул, а д’Олива неуловимо улыбнулся: перед ним Кольбер уже извинялся за то же не так давно. Министр оценил реакцию гостей и продолжал:

– Преподобный отец может подтвердить вам, ваша светлость, что и в этой неприхотливой обстановке можно заложить основы европейской безопасности.

На сей раз посол соизволил затруднить себя ответом:

– Не беспокойтесь, господин Кольбер. Знаете ли, мы, служители церкви, обязаны умерщвлять свою плоть, сдерживая тягу к мирским благам. А эта комната, при всей кажущейся скромности, всё же обставлена с непривычной для кельи роскошью.

Кольбер с восторгом принял шутку, столь редкую в устах Арамиса, что он поспешил произвести её в ранг добрых предзнаменований.

– Его величество велел мне засвидетельствовать вам его благорасположение. Он примет вас завтра в одиннадцать часов утра.

– Но вы, несомненно, осведомлены о решении, принятом королём?

– Ах, монсеньёр, его величество отличается той непредсказуемостью, которая была свойственна его славному деду. Наглядное подтверждение тому – прошлые переговоры. Я до самого последнего мгновения не подозревал об истинных планах его величества.

– Однако знали же вы то, что он нашёл нужным сообщить вам?

– Да, но это было… – Кольбер запнулся, потому что едва не сказал «ложью», – это было лишь первоначальным намерением.

Арамис с монахом обменялись многозначительными взглядами, что не могло ускользнуть от внимания суперинтенданта.

– Что-то подсказывает мне, господин Кольбер, что на сей раз первое намерение останется неизменным, – почти слащаво сказал герцог, глядя прямо в глаза министру.

Кольбер, взгляда которого не на шутку боялись первые храбрецы королевства, с лёгкостью отражавший молнии царственных очей, не смог выдержать взора Арамиса, как не мог его выдержать никто, за исключением Атоса и д’Артаньяна. Он опустил глаза и отвечал:

– Коли так, то вы можете быть уверены в благоприятном исходе своей миссии.

– Вы убеждены в этом, господин суперинтендант?

– Говорю вам, монсеньёр, что первоначальное намерение, на которое вы… на которое все мы уповаем, было подсказано, более того – было внушено его величеству человеком, весьма к вам расположенным.

– Бесконечно признателен вам за эту услугу, господин Кольбер. Я уверен, что упомянутый человек – вы, ибо кроме вас у меня не осталось друзей при французском дворе.

Кольбер ответил кивком.

– Итак, его христианнейшее величество видит будущее Франции в союзе с католической Испанией?

– Всё говорит за это, и прежде всего – голос моей совести.

Ни единым взмахом ресниц не выдал герцог д’Аламеда своих сомнений в наличии упомянутой добродетели у министра финансов. Он даже самым дружелюбным тоном отвечал:

– В таком случае я могу быть спокоен, сударь, ибо голос вашей совести – лучшая гарантия для самого взыскательного дипломата. Не так ли, преподобный отец?

Д’Олива, до этой минуты неподвижно сидевший в кресле и уже слившийся с интерьером кабинета, глухо отозвался:

– Что до меня, я никогда не сомневался в мудрости его превосходительства.

Кольбер вновь поклонился, на этот раз – монаху.

– Не зайдёт ли снова речь об активном участии Испанского королевства в военных действиях против Голландии? – упорствовал Арамис. – Поймите, господин Кольбер, что моя настойчивость объясняется лишь неприемлемостью условия, которое его величество соизволил выдвинуть в беседе с преподобным отцом.

Суперинтендант покачал головой и сказал:

– Скорее всего не будет внесено никаких изменений в составленный ранее документ. Что до военной помощи, она вряд ли необходима и уместна в нынешней политической обстановке.

– Целиком поддерживаю вас в этом и разделяю вашу убеждённость. Вы понимаете, господин Кольбер, затруднительность нашего положения: ведь если голландцы посягнут на испанские земли, сопредельные с их владениями, нам нелегко будет оказать помощь подданным его католического величества, отделённым от Испании французскими просторами. Не думаю, что Людовик Четырнадцатый будет расположен оказать мне ту услугу, в которой не отказал некогда Франциск Первый Карлу Пятому. А терять Брюссель мы не намерены даже в обмен на всю Фрисландию, – твёрдо закончил Арамис.

– Нет-нет, конкордат касается лишь дружественного нейтралитета, мирных переговоров и послевоенного сотрудничества, не более того.

– Это устраивает всех, – кивнул герцог д’Аламеда.

Кольбер, страстно желавший перейти от государственных дел к обсуждению собственных, но не смевший говорить в присутствии д’Олива, не находил себе места. Арамис понял это и, сделав мимолётный знак иезуиту, громко сказал:

– Простите, господин суперинтендант, но преподобный отец, не имея, подобно вашему покорному слуге, военной выучки, чувствует себя совершенно разбитым после утомительного путешествия. Если это возможно, не соизволите ли вы освободить его от участия в дальнейшей беседе?

– Ну, разумеется, – заторопился министр и позвонил. – Проводите преподобного отца в его апартаменты, – приказал он помощнику, выросшему на пороге.

Как только те покинули кабинет, Кольбер обрёл ясность мысли и с самым невозмутимым видом уселся в кресло, оставленное монахом. Арамис, с большим интересом следивший за его перемещениями, первым нарушил молчание:

– Итак, любезный господин Кольбер, мы остались одни. Давайте поговорим.

XII. Приказ короля

Накануне вечером король вызвал своего любимца – графа де Сент-Эньяна, который не замедлил явиться на зов с набором свежих сплетен. Людовик, слушавший дворцовую хронику вполуха со скучающим видом, внезапно оживился при упоминании об очередном столкновении Фронтенака с де Вардом.

– Эти двое положительно выводят меня из терпения. Не о них ли толковал ты мне около недели назад?

– У вашего величества прекрасная память, – не слишком тонко польстил Сент-Эньян.

– Они вроде не поделили мундир де Лозена?

– Что-то похожее на то, государь.

– В чём же было дело?

– Но…

– Довольно тайн, сударь! В прошлый раз я не стал вникать в суть, сочтя это случайностью. Но, если стычки повторяются, если им тесно вдвоём при дворе, если им, наконец, так необходимо зарезать друг друга, я желаю знать хотя бы – почему? Король я или нет?

– Виноват, государь.

– Говори.

– Насколько мне известно, поводом к ссоре послужил вовсе не сам барон и, уж конечно, не его плащ.

– Даже так! Меня обманули? Меня?!

– Как можно, государь! Вашему величеству вполне достоверно изложили форму имевшего место объяснения.

– Форму?

– Или, если угодно, личину. Личина же и причина, как известно, две разные вещи, государь.

– Справедливо, хотя и несколько дерзко. В чём же причина ссоры?

– Прошлой или нынешней?

– А разве у них разные причины?

– Прошу прощения, ваше величество. Причина действительно одна.

– Я так и думал. Итак?

– Де Вард всей душой…

– Скажи лучше: всем нутром. Лично я души в нём что-то не замечал.

– Ваша правда, государь. Итак, де Вард ненавидит господина д’Артаньяна.

– Д’Артаньяна?!

– Именно так.

Людовик XIV задумался. По выражению его лица фаворит решил было, что накликал большую беду на голову графа: Король-Солнце питал слабость к д’Артаньяну и чтил его память. Однако уже через минуту монарший гнев сменился живым интересом: казалось, король что-то задумал.

– А что, у де Варда есть веский повод для ненависти? – как бы невзначай поинтересовался он.

– Кажется, покойный маршал доставил много хлопот его отцу.

– Так, так…

– Хлопот или ранений – как будет угодно его величеству.

– Что ж, похвальная сыновняя привязанность, – заметил Людовик к величайшему изумлению Сент-Эньяна.

Затем, подумав, продолжал:

– А Фронтенак, стало быть, заступался за д’Артаньяна?

– Неизменно, государь. Господин де Фронтенак боготворит маршала.

– Похвальное дружеское чувство…

– О, маркизу не выпала честь дружить с господином д’Артаньяном, иначе, возможно, де Вард возненавидел бы и его. Тогда у нас уже было бы смертоубийство!

– Как?! Он, что же, нападает и на друзей моего гасконца?

– Вспомните, государь: он дрался с Бражелоном, а тот был всего только сыном его друга.

– Да, я припоминаю, – раздражённо отозвался Людовик, слегка помрачнев при упоминании Рауля.

Де Сент Эньян мысленно обругал себя за то, что нечаянно вызвал неудовольствие повелителя. Он поспешил направить беседу в более безопасное русло:

– Жаль, что никого из четырёх мушкетёров не осталось в живых. Кто-нибудь из них непременно убил бы графа.

– Ещё жив Арамис, – глухо сказал король, всё больше мрачнея.

– Разве, государь? Но ведь он всё равно что мёртв: никто не знает, что с ним сталось.

– Я-то знаю, Сент-Эньян.

Граф поклонился, признавая превосходство монарха, и застыл в ожидании новостей, чувствуя себя при этом вполне по-королевски. Сам король тем временем, видимо, пришёл к какому-то решению, поскольку увлечённо начал:

– Послушай-ка меня… Этого самого Арамиса, ставшего аббатом д’Эрбле, а впоследствии – ваннским епископом и правой рукой Фуке, сейчас зовут герцогом д’Аламеда. Ты запоминаешь?

– Судите сами, государь: Арамис, д’Эрбле, д’Аламеда…

– Молодец! Знаешь, завтра он прибывает в Версаль в качестве испанского посла. Не удивляйся, прошу: хватит и того, что удивляюсь я сам.

– Слушаю, государь.

– Нужно, чтобы всем стало известно прошлое господина д’Аламеда. Ведь это, клянусь Богом, славное прошлое славного рыцаря. Следует воздать послу почести, как по-твоему?

– Я понял, государь, однако…

– Ты колеблешься?!

– Да нет же. Просто думаю, что для выполнения такой миссии мне не мешало бы самому прежде узнать что-нибудь из его прошлого.

– Ты прав. Ну, что ж… Да взять хотя бы бастион Сен-Жерве. Тебе известна его история?

– Я дворянин, ваше величество.

– Что с того?

– Подвиг на бастионе Сен-Жерве – честь и слава дворянства шпаги. О да, мне известна эта история.

– Вот и хорошо. Далее: под Шарантоном шевалье д’Эрбле застрелил герцога Шатильона.

– О-о!

– Из пистолета, запомни. А чуть позже на дуэли проколол плечо коадъютору.

– Господину де Гонди?.. Кардиналу де Рецу?!

– Ему. Думаю, этого тебе будет достаточно. Прочие его подвиги – не для широкой огласки. Справишься?

– Будет в точности исполнено.

– Дело как раз по тебе, а?

– Сущая правда, государь.

– Значит, завтра утром это будут знать все?

– Все, имеющие уши, ваше величество.

– Не сомневаюсь. И прежде всего – де Вард, не так ли?

– Прежде всего, государь?

– Непременно. Он должен стать главной твоей целью. И к тому же…

– К тому же?..

– Если у всех прочих ты волен вызвать простое любопытство, то у де Варда должен разжечь ненависть.

– К герцогу д’Аламеда?

– Как можно? Нет, не к господину д’Аламеда, не к послу, что ты! К Арамису. К тому самому Арамису, что помогал д’Артаньяну изводить его почтенного родителя.

– Я понял, государь.

– Тогда ступай, да хорошенько всё обдумай. Посол Карла Второго будет здесь завтра около полудня: его карету поручено сопровождать мушкетёрам де Лозена.

– Я не ошибусь, ваше величество, – поклонился де Сент-Эньян, удаляясь.

Оставшись один, Людовик XIV прошёлся по комнате; затем, усевшись на табурет, задумчиво произнёс:

– Быть может, де Вард справится с тем, что не сделала на Бель-Иле моя армия. Ясно одно: Арамис должен умереть…

А фаворит, спускаясь по лестнице, втихомолку рассуждал: «Чёрт меня побери, если я только что не взялся организовать банальное убийство! Хотя состряпать за сутки нового Витри не так-то просто в наше время. Будь что будет…»

XIII. Сделка

Мы уже видели, что Сент-Эньян с честью выполнил возложенное на него бесчестное поручение. В самом деле: двор оживлённо обсуждал загадочную личность герцога-мушкетёра. Что до графа де Варда, то он дрожал от едва сдерживаемой ненависти к человеку, на котором сосредоточилась вся его неутолимая злоба, делившаяся им ранее на пятерых. План Людовика XIV, таким образом, начал успешно претворяться в жизнь, но дальнейшее его развитие зависело от ловкости де Варда и воли Провидения.

Главное действующее лицо пьесы, разыгрываемой под сводами Версаля, отсутствовало во время сомнительного своего триумфа, никоим образом не входившего в его планы. Зато свидетелем его стал преподобный д’Олива, хорошо помнивший наказ начальника и ловивший поэтому каждое слово. От него, впрочем, и не требовалось особых усилий, чтобы раз десять услыхать повторяемое на все лады имя Арамиса. Это обстоятельство сильно взволновало иезуита, однако он был бессилен предпринять что-либо до встречи с генералом: двери посольских покоев охранялись швейцарцами.

Теперь, пожалуй, самое время вернуться к герцогу д’Аламеда, покинутому нами в кабинете суперинтенданта как раз в то время, когда он счёл нужным начать разговор по душам. «Давайте поговорим», – предложил он собеседнику, но эти простые слова, а в особенности – тон, которым они были произнесены, обещал больше, чем то, в чём заключалось спасение дюжины министров. Холодное, как лягушка, сердце Кольбера забилось сильнее, и он с трудом подыскал слова для начала этой жизненно важной для него беседы:

– Монсеньёр, теперь, когда основное дело улажено или почти улажено к обоюдному удовольствию обеих держав, я считаю возможным обсудить проблемы иного характера.

Арамис хранил молчание, руководствуясь поровну деликатностью и осторожностью. Кольбер, расценив молчание как признак участия и заинтересованности, продолжал с нарастающим воодушевлением:

– Военные действия, как это хорошо известно вашей светлости, сопряжены с чрезвычайными расходами. И расходы эти, случается, бывают не вполне оправданы даже при благоприятном исходе кампании: политические выгоды редко выражаются в звоне монет, но они, естественно, куда более желанны, чем многомиллионные контрибуции, которые могут быть и не под силу столь же истощённому войною противнику.

– Противнику, который, в дополнение ко всем убыткам, был ещё и побеждён, а в вашем случае наголову разгромлен, – вежливо уточнил посол.

– Да-да, – поспешно согласился Кольбер, опасаясь упустить нить разговора, – одним словом, эти деньги исчезают бесследно, как порох.

– Позвольте возразить, господин Кольбер. Как солдат, хочу указать вам на то, что порох, сгорая, производит выстрел. А как дипломат, напоминаю: любой выстрел имеет цель, не говоря уж о возможных жертвах.

– Я, верно, обмолвился, – нервно усмехнулся министр, сознавая, что генерал иезуитов играет с ним, как кошка с мечущейся мышью. – Другими словами, средства, вложенные в войну, не скоро вновь обращаются в наличные. С этим вы согласны?

– Бесспорно, господин Кольбер. Хочу только выразить надежду, да что там – полную уверенность в том, что эти расходы никоим образом не могут сказаться на состоянии французской казны. Слава Богу, финансы Франции в надёжных руках.

Каждое слово герцога д’Аламеда кинжалом ранило сердце суперинтенданта. Однако тот нашёл в себе силы поклониться в ответ на изречённую любезность:

– Это могло быть и впрямь так, монсеньёр, если бы не сопутствующие войне обстоятельства…

– Понимаю, – сочувственно кивнул Арамис, – вы изволите говорить о банкротстве Ост-Индской компании?

Министр скрипнул зубами, но при этом откинулся в кресле, рассчитывая, что зубовный скрежет сойдёт за звук потревоженной мебели.

– Я убеждён, что это – временный дефицит. Мадагаскар покорится, кредит вернётся, а с ним и деньги. Ведь вы по-прежнему верны своему принципу, изложенному вами в Блуа: всегда иметь в запасе пять миллионов для преодоления подобных неожиданностей?

– Ах, господин д’Аламеда! – воскликнул слегка выведенный из равновесия суперинтендант. – Все эти неожиданности хоть и неприятны, однако всё же не губительны, а знаете почему?

– С нетерпением жду разъяснения.

– Так слушайте, монсеньёр. И война, и разорения, и кораблекрушения – производные жизнедеятельности государства, а значит – вещи предсказуемые.

– Следовательно?..

– Следовательно, на них всегда можно найти деньги, и верьте – они у меня находятся. Только не поймите меня превратно: говоря «у меня», я подразумеваю «у короля».

– Будьте покойны.

– Но есть в нашем бюджете расходная статья, которая никогда не может быть определена заранее.

– Даже вами?

– Даже мною.

– Полноте, сударь. Вы пугаете меня, что до вас удавалось, поверьте, немногим… В сущности, одному только д’Артаньяну и удавалось.

– Тем не менее это так.

– Что же это за статья, не подлежащая предварительной оценке? Уж не создание ли этого великолепия? – и Арамис выразительным жестом обвёл пространство вокруг.

– О нет. Строительство Версаля поглощает немало золота, это верно, но редко выходит за рамки сметы. Это всё – заведомо оговоренные суммы.

– Я, право, теряюсь в догадках.

– Оно и понятно, монсеньёр. Видно, что вы не были частым гостем при французском дворе.

– Если вы разумеете двор ныне царствующего короля, то не далеки от истины. Что до двора Людовика Тринадцатого, смею вас уверить: я знал его лучше многих других.

– Это другое, совсем другое.

– Да уж, – горько усмехнулся прелат, – наверное, вы правы: сын не слишком похож на отца. Естественно, что и окружение должно быть иным.

– Я говорю не о персонах.

– Значит, об этикете – этом полурелигиозном догмате современности?

«Ну всё, довольно водить его за нос, – подумал Арамис, – а то он в двух шагах от обморока».

Действительно, пот со щёк Кольбера можно было собирать стаканами.

– Нет, монсеньёр. Дворцовые приличия не оплачиваются из государственной казны и, следовательно, мало трогают меня. Я не придворный.

– Видимо, речь идёт о королевских забавах, – милостиво обронил посол давно ожидаемую собеседником фразу.

Вздох облегчения, вырвавшийся из птичьей груди Кольбера, напомнил Арамису шумное дыхание Портоса.

– О да, ваша светлость, вы попали в точку. Но… смею ли быть с вами вполне откровенным?

– Прошу вас всецело положиться на мою скромность, дорогой господин Кольбер.

– Благодарю вас, монсеньёр. В таком случае я сообщу вам, что эти забавы поглощают львиную долю доходов.

– В самом деле?

– Судите сами: за текущий военный год на празднества, балы и приёмы истрачено свыше девяти миллионов ливров.

Сумма не произвела впечатления на генерала ордена, однако она заставила внутренне содрогнуться бывшего ваннского епископа, помнившего крестный путь Фуке. Арамис понял, что пора брать дело в свои руки. Пристально глядя на суперинтенданта, он сказал:

– Будьте же откровенны до конца, господин Кольбер: эти расходы весьма обременительны?

– Да, монсеньёр.

– И в настоящее время они совершенно непосильны для казны, а значит – и для вас?

– Да, монсеньёр.

– А его величество снова потребовал денег?

– Да, монсеньёр…

Каждый из трёх ответов был тише предыдущего, поэтому в последний раз Арамису пришлось напрячь слух, чтобы расслышать шёпот министра финансов. Выдержав паузу, он, как бы размышляя вслух, заметил:

– А я-то, признаться, полагал, будто Людовик Четырнадцатый умеет просчитывать любые комбинации на много ходов вперёд…

Хладнокровие Арамиса и собственное отчаяние на мгновение помутили разум Кольбера, он буквально взорвался:

– Ах, монсеньёр, да знаете ли вы так же хорошо, как я, человека, с которым мы оба имеем дело? Знаете ли вы его пристрастие к эффектам, оплаченным любою ценой?.. Знаете ли вы… – он умолк на полуслове, не в силах продолжать.

Великий финансист съёжился в своём кресле, как ребёнок. Генерал ордена услышал достаточно; медленно выпрямившись и хищно подавшись вперёд, он вкрадчиво спросил:

– Какая сумма вам необходима?

– Четыре миллиона, – встрепенулся Кольбер.

– Они могут поступить в ваше распоряжение уже завтра в это же время.

Кольбер закрыл глаза: он никогда ещё не чувствовал себя до такой степени счастливым. Ни арест Фуке, ни собственное назначение на должность суперинтенданта не шли в сравнение с нахлынувшими на него чувствами. Из царства грёз его вырвал властный голос герцога д’Аламеда:

– Взамен я ожидаю от вас одной услуги.

Кольбер вздрогнул и уставился на сидящего перед ним человека непонимающим взглядом, в котором мелькнула паника.

– Не беспокойтесь, сударь, – мрачно улыбнулся Арамис, – моя просьба не касается предмета порученных мне переговоров. Я не потребую ключей от крепости.

– Чего же вы хотите, монсеньёр?

– Очень малого и вместе с тем – очень многого.

– Однако будет ли это в моих…

– Это вполне в ваших силах. К тому же, – добавил Арамис, – моё желание отнюдь не разорительно, в отличие от королевских запросов. Итак?

– Итак, я согласен, монсеньёр.

– Но вы ещё не слыхали моего условия.

– Вы чересчур порядочны, чтобы требовать чего-либо противного чести, и чересчур мудры – чтобы желать невозможного. Я внимательно слушаю вас, господин д’Аламеда.

– Браво, господин Кольбер! Вы великий человек. Будьте уверены: вы не раскаетесь в своих словах.

– Я слушаю вас, – повторил суперинтендант.

– Знаком ли вам исповедник её величества, сударь? – спросил Арамис.

– Вы имеете в виду преподобного Паскаля, монсеньёр?

– Именно его. Давно ли он состоит при королеве?

– Уже седьмой год.

«Иными словами – с того времени, как король начал крутить с Лавальер…» – подумал генерал ордена. Вслух же рассчитанно медленно произнёс:

– Так вот, любезный господин суперинтендант. Я желаю иметь право назначить королеве нового духовника.

– Боже мой! – вырвалось у министра, изумлённо уставившегося на посла.

«Что за бред!» – пронеслось в его голове: Кольбер уже сожалел о тех комплиментах, касающихся мудрости посла, которыми он поспешил наградить того.

– Не стоит волноваться, – поднял руку Арамис, – я же не требую немедленной замены, да и её величество возражать не станет.

– А-а! Это меняет дело.

– Не правда ли? К тому же его преподобие, кажется, не молод?

– О да, старик – шестьдесят пять лет, – ответил Кольбер, не сообразив, что названный священник – ровесник самого Арамиса.

Но тот лишь задорно вскинул голову и сказал:

– Значит, я могу рассчитывать на вашу помощь в случае кончины отца Паскаля?

– Само собой.

– И вы уверены, что король прислушается к вам?

– Вне всякого сомнения: ведь это я и рекомендовал преподобного Паскаля.

– Я верю в вас, сударь. Завтра по окончании переговоров вам будут вручены четыре миллиона ливров.

– Кто передаст мне их?

– Не всё ли равно кто? Главное – вы их получите.

– Верно. Но ведь…

– Вас что-то смущает, господин Кольбер?

– Не то чтобы… Но ведь ваша светлость ничего не получает взамен.

– Как так? А новый духовник её королевского величества? Разве душевный покой дочери Филиппа Четвёртого, моего благодетеля, не стоит четырёх миллионов?

– Безусловно, и я, поверьте, не отказал бы вам в этом и без денег, однако исполнение данного пожелания может затянуться на долгие годы, а мне бы хотелось…

– Пусть это не беспокоит вас, милостивый государь. Я, право, ценю вашу щепетильность, но, знаете ли, неисповедимы пути Господа. Просто не забывайте своего обещания, и предоставьте Богу решать, когда вам сдержать его.

И Арамис поднялся с ужасной улыбкой на устах, давая тем самым понять, что разговор окончен. Кольбер также встал и низко склонился перед герцогом. Он был спасён.

XIV. Замысел Арамиса вырисовывается

Посол покинул кабинет суперинтенданта, и тот же безмолвный помощник проводил герцога д’Аламеда до покоев, где его с нетерпением ожидал отец д’Олива. По взволнованному лицу своего преемника Арамис понял, что произошло нечто из ряда вон выходящее. Приложив палец к губам, он обвёл апартаменты красноречивым взглядом и сел рядом с монахом.

– О монсеньёр, – полушёпотом обратился к нему иезуит по-итальянски, – знаете ли вы, о чём в эти минуты рассуждают придворные короля Людовика?

– Могу себе представить, – тихим голосом равнодушно ответил генерал на чистейшем римском наречии, – наверняка о нас с вами, преподобный отец. Это так понятно: ведь не каждый день ко двору являются послы. Хотя, – улыбнулся он, – как раз испанские амбассадоры что-то зачастили, и это также прекрасный повод посудачить. В общем, они говорят о нас, не так ли?

– Нет, монсеньёр, не о нас с вами, а исключительно о вас.

– Странно. Я-то скорее склонен был полагать, что только о вас, преподобный отец, ибо вас-то они знают и помнят.

– Несмотря на это, персона Арамиса занимает их куда больше простого священника.

Впервые за годы своего всемогущества магистр общества Иисуса утратил самообладание.

– Какое имя вы сейчас произнесли? – спросил он внезапно изменившимся голосом.

Иезуит ощутил внезапно подступивший к горлу ком. Набравшись храбрости, он сказал:

– Я никогда не осмелился бы сказать то, о чём обязан молчать, но когда это имя обсуждается на каждом шагу решительно всеми…

– Как! – гневно воскликнул Арамис. – Значит, моя тайна раскрыта? Вы говорите, это знают многие?

– Все, монсеньёр, – неумолимо повторил д’Олива.

– Что вы слышали? – взяв себя в руки, снова тихо спросил генерал.

– К сожалению, немногое. Всё же из услышанного можно сделать определённые выводы.

– Какие?

– Я заключаю, что известно практически всё.

– Обо мне?

– О вас и о ваших старинных друзьях. Пока меня провожали сюда, я успел расслышать имена маршала д’Артаньяна и графа де Ла Фер…

Арамис стиснул зубы и смежил дрожащие веки.

– Дважды до меня донеслось имя кардинала де Реца и, кажется, название какой-то крепости.

Арамис широко распахнул глаза и быстро спросил:

– Шарантон?

– Точно так, монсеньёр. Теперь я вспомнил точную фразу: «битва под Шарантоном».

«Невероятно, – размышлял Арамис, – откуда могли узнать все эти бездельники про Шатильона? А про дуэль с коадъютором? Гонди слишком любит себя, чтобы хвастать собственным поражением. Чёрт возьми, да как они меня узнали, наконец? Не сам же Кольбер просветил их. Но если не он, то кто? Кто?..»

Словно проникнул в мысли генерала, монах промолвил:

– Не знаю, поможет ли это прояснить ситуацию, но один из придворных в разговоре с лейтенантом охраны сослался на графа де Сент-Эньяна.

– А! – воскликнул герцог д’Аламеда. – На Сент-Эньяна?

Иезуит утвердительно кивнул.

– Так, так… Я начинаю понимать.

– Правда, монсеньёр?

– О да! Его христианнейшему величеству вздумалось досадить мне, сделав историю моей жизни всеобщим достоянием.

– Досадить? Мне кажется, что для короля это…

– Слишком мелко, хотите вы сказать? Но не забывайте, преподобный отец, что нынешний король Франции подобен солнцу, дарящему свои лучи одинаково щедро и храмовой позолоте, и сточной канаве, не делающему различия между принцем крови и холопом. Людовик Четырнадцатый выше подобных предрассудков. Хотя… кто знает, возможно, это сделано им с единственной целью обезопасить себя.

– Но каким образом?

Метнув быстрый взгляд на иезуита, Арамис бесстрастно отвечал:

– Когда-нибудь вы это узнаете, преподобный отец, но не сегодня.

Монах почтительно кивнул.

– Вам, наверное, лестно будет узнать, что в тот день вы станете обладателем тайны, сделавшей меня тем, чем я являюсь ныне.

Д’Олива вздрогнул, но промолчал. Герцог д’Аламеда насмешливо продолжал:

– По крайней мере, есть одно обстоятельство моей жизни, о котором король точно не рассказал своему фавориту.

– Он не знал или… забыл? – спросил д’Олива, тут же упрекнув себя за наивность вопроса.

– Да нет. От таких воспоминаний не избавляются даже на смертном одре.

После этих слов в покоях повисло грозное молчание. Его нарушил Арамис:

– Суперинтендант теперь наш душой и телом.

Исподволь наблюдая за монахом, генерал с удовлетворением отметил, что отец д’Олива и бровью не повёл при данном известии. Арамис продолжал:

– Я попросил господина Кольбера об одной услуге, которую он немедленно согласился оказать.

– О!

– Более того: он выразил сожаление, что не имеет возможности исполнить просьбу тут же, не сходя с места. Я, как мог, успокоил его совесть. Он стал, знаете ли, на удивление совестлив, наш господин Кольбер.

– Вы говорите о…

– Да, о том деле, которое мы обсуждали в замке перед самым отъездом.

– Понимаю, монсеньёр. Значит, преподобный Паскаль нездоров?

– Плох, очень плох. Со дня на день ожидают самого худшего.

– Храни его Бог. Однако, если бы я мог знать…

– Что, преподобный отец?

– Если бы мне стала известна предполагаемая дата смерти, я…

– Вы?..

– Мог бы заказть службу в ближайшем монастыре ордена.

– Ах, это было бы весьма по-христиански. Ну, что ж, думаю, что отец Паскаль вряд ли переживёт десятое ноября.

– Значит, через две недели, монсеньёр?

– Да, преподобный отец. К тому времени я уже улажу земные дела д’Артаньяна и достойно подготовлю отца д’Арраса к его непростой роли. Он предупреждён, не так ли?

– Конечно, монсеньёр. Он предупреждён и ожидает приказаний в Нуази, под крылом аббата Базена.

– Превосходно! Ему не придётся долго ждать. Теперь слушайте внимательно, преподобный отец: завтра днём я уезжаю в Париж, дабы исполнить последнюю волю моего друга. Это займёт, может статься, пару дней. Вы за это время найдёте способ передать господину Дюшесу мои опасения относительно состояния здоровья отца Паскаля.

– Господин Дюшес?

– Королевский виночерпий: он вполне наш человек, и совсем недавно получил от ордена семь тысяч экю. Дело в том, что он очень близок к духовнику её величества, и наш священный долг – известить его о дне возможной кончины преподобного отца.

– Будет сделано, монсеньёр.

– Не привлекайте к себе внимания: просто назовите Дюшесу число.

– Десятое ноября…

– Именно так.

– А завтрашний приём, монсеньёр? Вы уверены, что от Испании не потребуют никаких уступок?

– Никаких. Господин Кольбер испытывает слишком большую признательность, чтобы не предупредить подобной неожиданности. Не думайте о переговорах, преподобный отец. Конкордат о нейтралитете – пройденный этап. Теперь следует готовиться к войне.

– Выходит, война неизбежна? Министр говорил об этом?

– Думаю, суперинтенданта хватил бы удар, узнай он об этом сейчас. Всё же война – дело решённое, как любит повторять его величество.

– И предотвратить её никак нельзя?

– Не думаю, что мои замыслы успеют воплотиться быстрее, чем намерения христианнейшего короля. Так что они будут направлены скорее на отражение удара, а не на его предупреждение. Но далеко не всегда победителем в схватке выходит нападающий. Когда король делает своим оружием вероломство, его особа перестаёт быть священной для подданных, и уж тем паче – для людей церкви. В этом деле мне видится лишь одно существенное затруднение…

– Дозволено ли мне будет узнать, какое именно, монсеньёр?

– У замысла есть голова, и даже неплохая, есть твёрдая рука и увесистый кошелёк, но ему не хватает шпаги.

– Шпаги?..

– Я знаю, вы возразите мне, что орден располагает целой армией. Но это всё не то, что нужно мне, и я с удовольствием сменял бы эти полчища на любого из моих друзей. Вот это были шпаги, клянусь честью!

– С нами Бог, монсеньёр.

– Да я не спорю, но это тоже не то. Поверьте, с д’Артаньяном, Атосом и Портосом я чувствовал бы себя намного увереннее, чем со Святой Троицей.

Иезуит ничем не выдал своего религиозного возмущения, а может, он его и вовсе не испытывал.

– В одном я уповаю на Господа, – с чувством сказал Арамис, – может, Он ниспошлёт нам такую шпагу. Воистину, это под силу только Всевышнему.

– Господь не захочет унижения католической Испании, – убеждённо заявил д’Олива и перекрестился.

Герцог д’Аламеда последовал его примеру, затем откинулся в кресле и с самым безмятежным видом принялся насвистывать старинный мушкетёрский марш.

XV. О политике, стилистике и счетоводстве

По завершении утреннего туалета, церемониал которого был подробно описан нами ранее, Людовик XIV велел Кольберу задержаться. Придворные, привычные к привилегиям суперинтенданта, разошлись.

Король был в превосходном расположении духа, и проницательному министру даже не было нужды задаваться вопросом о причине этого довольства. Ему уже доложили, что весь прошлый вечер король протанцевал с маркизой де Монтеспан. Сияя доброжелательной улыбкой, Людовик обратился к Кольберу:

– Не могу отказать себе в удовольствии заметить, что выглядите вы на удивление свежо, дорогой господин Кольбер. Вероятно, неплохо выспались?

– Я имел дерзость улечься в десять часов, – смело отвечал Кольбер, умевший подобрать нужный тон в разговоре.

– В десять, сударь?! – с неподдельным изумлением воскликнул король. – В десять?

– Точно так, государь, – поклонился Кольбер, – в десять.

– Это не слишком похоже на вас.

– Вашему величеству, видимо, благоугодно осчастливить своего слугу воспоминанием о его трудах? В самом деле, на королевской службе я ещё ни разу не спал больше пяти часов в сутки.

– Я об этом и хотел упомянуть, господин Кольбер. Именно ваше постоянное усердие и заставило меня удивиться внезапной сонливости в такой судьбоносный момент. Не примите же моё удивление за неудовольствие.

– Как можно, государь! Впрочем, именно в этот судьбоносный момент я впервые за много лет спал спокойно.

– О, извольте объясниться, сударь: всё это весьма загадочно и любопытно.

– Ваше величество желает узнать, отчего на меня снизошло успокоение?

– А оно снизошло на вас?

– О да, государь, и только благодаря вашей мудрости.

– А-а, вот вы о чём.

– Да, государь, я говорю о договоре, который вы намереваетесь подписать. Как раз вчера я удостоверился в том, что испанцы целиком разделяют ваши устремления…

– Я думаю!

– …и это внесло в мою душу небывалый покой и умиротворение.

– Не слишком ли большое значение придаёте вы этому?

– Вряд ли можно переоценить перспективы союза между такими державами, как Франция и Испания, но если вашему величеству угодно ещё раз обсудить это…

– Вот именно. Давайте поговорим об испанских делах.

– Я готов.

– Вы сумели отстоять свою позицию?

– Следуя вашим указаниям, государь, я склонил послов к подписанию прежнего соглашения.

– Без поправок?

– Было оговорено особо, что документ не претерпит существенных изменений, – твёрдо сказал Кольбер. – Я лишь исполнял волю вашего величества.

– О, я ни в чём не упрекаю вас, господин Кольбер, и прекрасно помню свои слова. Будьте спокойны! Никаких новых условий? Хорошо. Никаких изменений? Замечательно! Никаких поправок к договору? Прекрасно! Но это всё имеет отношение лишь к политике, не так ли?

– Да, государь, – ответил озадаченный министр.

– Я от души хочу, чтобы вы поняли меня правильно. Было ли вами сказано, что текст договора останется первозданным?

– Текст?

– Вспомните же. Упоминали ли вы о неприкосновенности текста, декларируя нерушимость самих условий?

– Текста, государь?

– Да, самого текста. Под текстом я разумею форму изложения этих самых условий, терминологию и грамматическое построение предложений.

– О, я не силён в грамматике, государь, но полагаю, что первенство в дипломатии принадлежит содержанию трактата, а не его стилистике.

– И?..

– Это значит, что послы не станут пенять на стилистические метаморфозы, если они не затрагивают сути проблемы, то есть буквы и духа договора.

– Я именно это и желал узнать, спасибо. Договор при вас?

– Вот он, государь.

– Ну так вот, господин Кольбер, я непременно подпишу его сегодня.

– Превосходно, государь. Я не сомневался в решимости вашего величества.

– Говорю это затем, чтобы вы не волновались попусту. Скажу больше: в документ не будет внесено никаких изменений.

– Рад это слышать, государь, ибо он полностью соответствует интересам Французского королевства.

– Политических изменений, сударь.

– Политических?

– Ну конечно, политических. Я оставляю за собой право на стилистические исправления. Вы, может, хотите возразить?

– Нет, государь.

– Я так и думал. Да это сущие пустяки, и напрасно вы переживаете. Ради восстановления вашего душевного равновесия я внесу эту поправку прямо сейчас.

– Поправку?

– Да, всего одну. И она столь ничтожна, что господин д’Аламеда наверняка и не заметит её.

– В таком случае стоит ли…

– И в этом, и в любом другом случае – такова моя воля, – живо перебил его король, – и моим министрам следовало бы считаться с нею. Да полноте, господин Кольбер. Считайте это моим капризом или, если угодно, прихотью.

Суперинтендант, знавший цену королевским капризам с точностью до денье, а также лучше других разбиравшийся, во сколько в конечном итоге обходятся казне прихоти Людовика, невольно напрягся в ожидании.

– В договоре, кажется, есть пункт о ненападении Франции на испанские земли?

– Ах, разумеется, государь. Это одно из главных условий… неужели ваше величество желаете править именно его?

– Совсем незначительная поправка, сударь, имеющая к тому же своей целью воздать почести Габсбургскому дому.

– Коли так, государь…

– То вы не против, правда? Вы оправдали мои надежды, господин Кольбер: я знал, что вы сумеете оценить такой жест. В самом деле, в договоре то и дело упоминается Королевский совет, и гораздо реже – Карл Второй, который, несмотря на малый возраст, капризы её величества Марианны и устремления Дона Хуана, всё же король!

– Вы, конечно, правы, государь, – согласился успокоенный Кольбер.

– Думаю, да. Итак, вы согласны?

– Всецело!

– Я рад. Тогда благоволите внести поправку такого рода… Но прочтите прежде этот пункт.

– Читаю, государь: «Французское королевство, в свою очередь, берёт на себя обязательство воздерживаться от любых враждебных действий против испанских владений, а также, буде в том…»

– Довольно, сударь.

– Но тут ещё не всё.

– С меня хватит и этого. Видите, как я неприхотлив.

– Я слушаю, государь.

– Да просто исправьте слова «испанские владения» на «владения, по праву унаследованные его католическим величеством Карлом Вторым от своего отца – Филиппа Четвёртого». Это получится хоть и длиннее, зато не в пример красивее, а главное – дружественнее. Тут и дань памяти моего тестя, и признание прав наследника. Вы знаете, господин Кольбер, что из-за моего брака многие в Европе поговаривают о притязаниях Бурбонов на испанский престол. Мне порядком надоели эти болтуны, а подобной фразой я разом положу конец подозрениям.

– Несомненно, государь!

– Вы, значит, находите мои рассуждения правильными?

– Я нахожу, что они превосходны и вполне достойны вашего величества.

– Эта поправка никоим образом не может повлиять на переговоры, разве не так?

– Разве что положительно, государь. Но…

– Что, сударь?

– Должно ли мне внести эту оговорку везде, где упоминаются «испанские владения»?

– Не стоит, – поморщился король, – это было бы неуместно. Сделайте то, что сказано.

– Это всё?

– Всё, господин Кольбер. В остальном договор останется неизменным.

– Прекрасно! Я немедленно распоряжусь переписать соглашение начисто.

– Сделайте милость. Но прежде расскажите мне об аудиенции, которую вы дали послу.

– Послу?

– Да, послу. Разве вы не отпустили монаха после первых минут разговора?

– Так и было, государь, – признался похолодевший министр. – Преподобный отец почувствовал недомогание и попросил разрешения отдохнуть.

– И вы вели переговоры исключительно с герцогом д’Аламеда? Наедине?

– Да, государь, но нам и не было нужды договариваться о чём-либо: всё было известно заранее. Миссия герцога сводится к завершению посольства отца д’Олива.

– Справедливо. Значит, вы не затрагивали никаких иных вопросов, помимо этого договора?

– Никаких, – осторожно солгал Кольбер.

– И господин д’Аламеда не предавался воспоминаниям?

– Ни разу.

– Неужели он не упомянул даже о д’Артаньяне?

– Ни единым словом. Мы говорили только о политике.

– Удивительно.

– Разве, государь?

– Да-да, удивительно! Весь двор только и говорит о давних похождениях испанского посла, о его былых подвигах, о его боевых товарищах, а сам он даже не вспоминает об этом…

– Как? – упавшим голосом пролепетал министр. – Весь двор?..

– Ну конечно. Вам не мешало бы иногда покидать свой кабинет, господин Кольбер, раз уж вы стали освобождаться раньше десяти, и прислушиваться к тому, о чём говорят при дворе. Ручаюсь, не пожалеете.

– Помилуйте, государь! – воскликнул побелевший Кольбер, не слушая короля. – Откуда могло стать известно вашим придворным прошлое герцога д’Аламеда?

– Арамиса, хотите вы сказать? Во дворце его величают именно так.

– Господи Иисусе… Пусть так. От кого же они это узнали?!

– Полно, сударь! Что это вы разнервничались? Двор знает всё обо всех, и я не вижу, почему герцог должен составить исключение.

– Да потому, что… Но разве вы забыли, государь, о нашем недавнем разговоре?

– Я ничего не забываю, сударь, – высокомерно сказал король.

– В таком случае вы помните, о чём говорила герцогиня де Шеврёз.

– Да правда ли это?

– Святая правда!

– Ого! В прошлый раз вы не были столь категоричны в утверждениях. Но даже если это правда, что с того?

– Что с того?..

– Да, что с того?! – с вызовом бросил Людовик. – Разве я могу запретить своим подданным обсуждать человека на том основании, что он имеет удовольствие возглавлять общество Иисуса?

– Да, государь!

– Что такое? – поднял брови Людовик.

– Вы можете сделать это, и вы должны, обязаны запретить обсуждение под страхом смертной казни! – воскликнул Кольбер, явственно ощутив под ногами финансовую пропасть.

– Да вы рехнулись, сударь! – резко сказал король. – Вы отдаёте себе отчёт в своей дерзости?

– Я? О да, я-то отдаю отчёт себе и по первому требованию готов дать отчёт вашему величеству.

– Что ж, я жду.

– Государь, эти пересуды наносят непоправимый ущерб вашим интересам.

– Не вижу, каким образом.

– Неразумно восстанавливать против себя генерала иезуитов и повелителя Испании, а значит – одного из самых могущественных людей мира. Сплетни могут оскорбить его, ибо он по природе своей весьма скрытен. А оскорблять его было бы уже не глупостью даже, а настоящим преступлением!

– Против кого же?

– Против вас, государь, против мира и против Франции. Герцог д’Аламеда может быть либо несравненным другом, либо страшным в своей беспощадности врагом.

– Но я, сударь, я – французский король и, являясь таковым, свободен от страха перед своими бывшими подданными. Несравненный друг, говорите вы? Я лучше вас знаю цену его дружбе. Герцог д’Аламеда – изменник, и вам это прекрасно известно!

– Осмелюсь заметить, что я не знаю, в чём заключалась его измена…

Если бы Кольбер мог предугадать реакцию Людовика XIV на это замечание, он предпочёл бы скорее проглотить язык, чем высказать его. При воспоминании о преступлении ваннского епископа король утратил всякое самообладание:

– Тысяча чертей! Вам и нет надобности это знать! Если я утверждаю, что герцог – изменник, то вы обязаны принимать это на веру. Я – король, и если только пожелаю, этот проклятый мушкетёр через час будет заточён в Бастилию! Навсегда! Я – король! Я!!!

Кольберу сделалось нехорошо при виде искажённого яростью лица короля. Он согнулся в глубоком поклоне, и это изъявление безоговорочной покорности несколько отрезвило рассвирепевшего самодержца. Голосом, всё ещё срывающимся от гнева, но лишённым уже следов злобы, Людовик спросил:

– Вы одумались, сударь?

– О да, государь.

– Больше никогда не пытайтесь противопоставить мне другого человека, будь он даже папой или вторым мессией.

– Слушаю, государь.

– Смиритесь с тем, что меня мало заботят личные переживания испанского посла. Пусть его имя обсуждается на все лады – я и пальцем не шевельну. В конце концов, ему должно быть лестно внимание французского двора к его особе, разве не так?

– Наверное, ваше величество, – бесцветно откликнулся Кольбер.

– Так-то лучше, – покровительственным тоном произнёс Людовик. – Я доволен, что мы пришли к единому мнению. Кстати, – добавил он, – я не слыхал, чтобы кто-нибудь упомянул о тайном звании господина д’Аламеда. Вы понимаете?

Кольбер поднял голову и с надеждой взглянул на короля:

– Значит ли это, что тайна осталась тайной?

– Да. Говорят лишь об общеизвестных событиях, таких как бастион Сен-Жерве и Фронда, где отличился наш гость. Надо сказать, все слухи весьма и весьма лестны. Как видите, ничего страшного.

– Совсем ничего, государь, вы правы.

– А раз я прав, то делайте своё дело, дорогой господин Кольбер: до приёма осталось чуть более часа, а конкордат ещё нужно переписать.

– Церемония приёма остаётся в силе, государь?

– Да, скромная аудиенция без излишней торжественности. Помпа неуместна в условиях повторной миссии.

– Итак, я могу удалиться?

– Да, можете. Хотя… нет, подождите! Я забыл сказать вам относительно переезда…

– Переезда?

– Да, переезда в Фонтенбло. Я рассказывал вам о нём пару недель назад.

– Я помню, государь.

– Вы, надеюсь, так же хорошо запомнили и сумму, которую я тогда затребовал у вас?

– Отлично помню, государь – четыре миллиона ливров.

– Знаете, господин Кольбер, с тех пор я произвёл перерасчёт.

– Вы, ваше величество?

– Да, я. И убедился в ошибочности названной цифры.

– О! – с плохо скрытой надеждой произнёс суперинтендант.

– Я передумал. Мне потребуется вовсе не четыре миллиона.

– А сколько?

– Пять, и завтра же.

Кольбер стойко выдержал удар – пятью миллионами он располагал благодаря Арамису и собственной предусмотрительности.

– Итак, сударь? – нетерпеливо сказал король.

– Итак, ваше величество получит пять миллионов, – холодно ответил министр.

– Завтра?

– Завтра в час пополудни.

– Чудесно, сударь, чудесно!

– Но, государь, могу ли я смиренно надеяться, что эта цифра больше не увеличится?

– О да, не тревожьтесь, любезный господин Кольбер. Я убедился в вашем несомненном превосходстве, и с нынешнего дня, клянусь, заброшу счетоводство. Не моё это дело, раз я допускаю миллионные просчёты. Нет, пять миллионов – это всё. Должен же и у королей быть предел! – весело сказал Людовик.

«Если бы это было так!» – гневно подумал Кольбер и сдержанно поклонился.

XVI. О том, как Людовик XIV устроил судьбу Маликорна

Выйдя из королевской опочивальни и увидав ожидающего у дверей графа де Сент-Эньяна, Кольбер ответил на его изысканное приветствие безликим кивком. Министр всё ещё находился под впечатлением потери миллиона, который намеревался сэкономить. Несмотря на это, он успел подумать о том, что вроде знаком с дворянином, скромно стоящим подле Сент-Эньяна. В эту минуту из спальни донёсся повелительный голос Людовика XIV:

– Впустить господ де Сент-Эньяна и де Маликорна!

Молодые люди, немедленно утратив скучающий вид, устремились на зов. Как легко можно заключить из предыдущего диалога, король был ещё счастливее прежнего, ибо к радужному настроению прибавились торжество над строптивым суперинтендантом и такая безделица, как сто тысяч пистолей. Сент-Эньян и Маликорн не принадлежали к числу людей, не умеющих выстроить линию поведения по одному движению бровей монарха. Их реверансы потому были не вполне безупречны, а походка – чуть более размашиста, чем дозволялось даже фаворитам. Однако, именно являясь таковыми, они знали, что королю в подобном состоянии скорее по душе некоторая вольность в словах и жестах, нежели скованность и пуританская чопорность.

Расположившись в позолоченном кресле, король обратился к Сент-Эньяну:

– Прежде всего, граф, хочу выразить вам признательность за… вы знаете, за что.

– Кажется, знаю, государь.

– Я обо всём наслышан. Вы весьма изобретательны и находчивы, впрочем, как и всегда. Поздравляю!

– Ваше величество слишком добры.

– У нас ещё будет время потолковать об этом. А сейчас, дорогой граф, позвольте мне сосредоточить всё внимание на господине де Маликорне. Мы не часто видим его при дворе, и это очень огорчает нас.

– О государь, если это обстоятельство лишь огорчает ваше величество, то меня, поверьте, повергает в полнейшее отчаяние, – отвечал Маликорн с улыбкой, в которой было больше лукавства, нежели грусти.

Де Сент-Эньян тем временем устроился у кресла, на котором восседал Людовик, удобно прислонившись к высокой спинке.

– Это был поистине чёрный день для Версаля, когда вы предпочли службу у принца королевской службе.

– На то у меня была важная причина, которую ваше величество, безусловно, можете понять.

– Как же, как же! Припоминаю, что тут замешана женщина.

– О, государь…

– И прехорошенькая, – заметил король тоном знатока.

– Ах, государь…

– Её зовут…

– Государь, я не называл её имени, – поспешно сказал Маликорн.

– …Филис, – весело заключил король. – В самом деле, дорогой де Маликорн, ваша щепетильность меня умиляет. Не пытаетесь же вы в самом деле скрыть от своего короля и графа де Сент-Эньяна имя той, которая столько лет зовётся вашей невестой. Я устал ждать того дня, когда вы обратитесь ко мне с просьбой дать согласие на брак с мадемуазель де Монтале.

– Вы ждали семь лет, ваше величество, – без тени смущения на умном лице парировал Маликорн, – и надеюсь, согласитесь обождать ещё чуточку.

– Но чего же? – благодушно осведомился король.

– Я хочу добиться прочного положения в свете.

– Вы шутите, любезный де Маликорн! Как прикажете вас понимать? Вся ваша жизнь или, по крайней мере, известный мне её отрезок – сплошной триумф. Вам двадцать девять лет, вы дворянин с честным именем и, если не ошибаюсь, тридцатью тысячами дохода. Так ли это, отвечайте мне.

– Тридцатью шестью, государь, – мягко поправил Маликорн. – Ваша правда, мой покойный отец оставил меня не совершенно нищим.

– К тому же вы – приближённый моего брата, первого принца крови. И даже доведись вам снова потерять должность, будьте уверены: ваш король слишком любит вас, чтобы не предложить место и почётнее, и доходнее, чем в Сен-Клу.

– Ваше величество вносит меня в список своих вечных должников, – взволнованно сказал Маликорн, с беспокойством подмечая, что говорит вполне искренне.

– Не будем об этом. Мне известно чересчур мало людей ваших достоинств, господин де Маликорн, чтобы ваша судьба не заботила меня. Я желаю, чтобы в самое ближайшее время вы испросили у меня аудиенции.

– Аудиенции? – переспросил разомлевший Маликорн.

– Именно так, дорогой де Маликорн, – аудиенции.

– А для чего, государь?

– Право, это становится забавным! – воскликнул король. – Очнитесь, сударь! Для того, чтобы получить разрешение на свадьбу. Вы не откажете мне в этой малости?

– Ни в коем случае.

– Значит?

– Ваше величество, умоляю дать мне время.

– Только ради вас – пожалуйста. Но не заставляйте меня долго ждать.

– Что вы, государь!

– Три недели.

– Три?..

– Не больше, сударь! – с напускной строгостью оборвал его король. – Я хочу утвердить ваш брачный контракт ещё в этом году.

– Я повинуюсь, государь, – сказал сияющий Маликорн.

– И пусть вас не тревожит приданое невесты, – добавил король с самым приветливым видом, – это моя забота.

– Я… не смею, – пролепетал Маликорн, подавленный обрушившимися на него милостями, – как можно…

Но в эту секунду он перехватил устремлённый прямо на него взгляд королевского адъютанта и замолк. Глаза Сент-Эньяна лучше всяких слов вещали: «Да соглашайтесь же и благодарите, трижды безумец!»

От внимания Людовика не укрылось то, что Маликорн смотрит не на него, а куда-то вбок, и он, в свою очередь, оглянулся на Сент-Эньяна. Но тот, казалось, был всецело поглощён важным процессом сдувания пылинки, севшей на его камзол, и король отвернулся. Перед ним по-прежнему стоял Маликорн, но – уже принявший к сведению молчаливый совет графа.

– Я приношу тысячу благодарностей вашему величеству, – с чарующей кротостью произнёс Маликорн. – Через три недели я снова буду иметь честь беседовать с вашим величеством.

– Итак, решено! – потёр руки Людовик. – День начинается исключительно хорошо. Ещё час, и я чувствую, что сумею переманить вас к себе.

– Государь… – покачал головой Маликорн.

– Нет, ну что это такое! Вы уже почти две недели находитесь в Версале, сударь. Скажите по совести – разве тут не лучше, чем в Сен-Клу?

– Но вашему величеству известно обстоятельство, удерживающее меня в Сен-Клу.

– Настолько хорошо известно, что я даже намерен женить вас на этом самом обстоятельстве. Но если я так настаиваю, то не в последнюю очередь потому, что желаю впредь всегда иметь вас при себе.

– В таком случае, государь, вы отнимете меня у супруги сразу после свадьбы.

– Нет, я сделаю её фрейлиной королевы.

– О!..

– Не привлекательней же, в конце концов, служба у Мадам королевской свиты.

– Но Ора… простите, ваше величество, – мадемуазель де Монтале предана принцессе и, надо думать, любит её всей душой.

– Ну, посмотрим, – сказал Людовик, – всё же передайте ей моё пожелание. И заметьте также, – многозначительно присовокупил он, – что на сей раз это предложение делает ей король, а не… подруга.

Маликорн поклонился.

– Но вы не ответили мне, сударь.

– Как, ваше величество?

– Да, относительно Версаля и Сен-Клу.

– Уместно ли сравнение, государь?

– В плане архитектуры – наверное, нет, но в смысле обычаев – думаю, вполне.

– Обычаев?

– Обычаи – это праздники, приёмы, развлечения, словом – заведённый порядок вещей.

– Я понял, государь. Но поверьте, сравнение архитектурных достоинств было бы куда более лестным для нашего скромного двора.

– Ладно, сударь, не будьте таким скрытным!

– По чести, ваше величество, жизнь в Сен-Клу невыразимо скучна или, вернее сказать – размеренна. И без усилий принцессы мы зачахли бы окончательно.

– Вот как! Однако мой брат любит поразвлечься.

– Раньше – возможно, но уже долгое время обходятся почти совсем без этого.

– Филипп скучает? Значит, он хандрит?

– Это так, государь.

– Но у него много друзей.

– Нет, государь. Господин де Вард предпочёл остаться при дворе, граф де Гиш уделяет гораздо больше внимания принцессе, чем его высочеству. Что до господина де Маникана, то он слишком ленив, чтобы находиться возле принца неотлучно. Остаёмся только мы с маркизом д’Эффиатом, да с дюжину его всегдашних дворян, которых принц не подпускает слишком близко.

– Как это печально! Филипп, такой весёлый и общительный, совершенно одинок. В прежние дни у него был по крайней мере Лоррен…

Маликорн с самым невозмутимым видом встретил пристальный взгляд короля, которым тот сопроводил это размышление вслух.

– Кстати, известно ли что-нибудь о шевалье?

– О шевалье де Лоррене?

– О ком же ещё?

– Он в Риме, государь.

– Откуда это известно вам, дорогой де Маликорн?

– Все об этом толкуют, ваше величество.

– Тогда скажите, откуда это известно всем.

– Не знаю, ваше величество. Так говорят…

– Ого! Этак вы заставите меня уверовать, будто ангел Господень просветил обитателей Сен-Клу о местопребывании шевалье.

– Скорее, дьявол… – подал голос де Сент-Эньян, делая знак Маликорну быть более откровенным.

На этот раз король успел заметить жест Сент-Эньяна, однако не подал виду, а лишь внимательнее посмотрел на Маликорна.

– Право, государь, – спокойно обратился к нему Маликорн, – присутствие вашего величества оказывает благотворное влияние на мою память. Теперь я припоминаю, что время от времени в Сен-Клу приходят письма…

– Из Рима, не так ли?

– Из Рима, – подтвердил Маликорн.

– Благодарю вас, сударь, – сказал король после минутного молчания, – и не вините себя за свою откровенность, ибо первейшая обязанность дворянина – это честность, тем более в общении с королём.

– Я хорошо это понимаю, государь, – учтиво отвечал Маликорн.

– Вы меня восхищаете, сударь! Я и впредь могу на вас рассчитывать, верно?

– Всецело, ваше величество. Моя шпага и жизнь принадлежат вам.

– О, меня-то больше прельщают ваши ум и находчивость, любезный господин де Маликорн. По этой самой причине я и тороплю вас со свадьбой. Ничто не развивает природную хитрость и изворотливость вернее молодой жены.

– Это верно, государь, хотя бы даже только в моём случае, – подхватил Маликорн.

– Я так и думал. Итак, не забывайте же о своих обязательствах и рассчитывайте на моё к вам искреннее расположение. Сейчас я отпускаю вас, – улыбнулся Людовик, – ибо знаю, что у вас есть спешное дело к мадемуазель де Монтале.

Маликорн, рассыпаясь в благодарностях, отвесил последний поклон и покинул покои короля. В передней он перевёл дух и направился вдоль галереи, вполголоса беседуя с самим собой:

– Если не это называется продать свою душу, то я уж и не знаю, что тогда. В любом случае я, кажется, не продешевил. А впрочем, в чём я ручался, кроме того, что буду служить королю? Разве не в этом заключается мой долг? Конечно, именно в этом! Или нет? Всё же, наверное, в этом, особенно если тем самым я могу послужить себе. А! Нет ничего зазорного в такой службе; это даже почётно: быть полномочным ухом и глазом Людовика Четырнадцатого при Филиппе Орлеанском. Да-да, я тысячу раз прав, и сам д’Артаньян на моём месте не мог быть щепетильнее.

Рассуждая столь незатейливым образом, он добрёл до зала, в котором множество версальских постояльцев томились в ожидании суверена. Не без труда отыскав среди дам Монтале, он взглядом пригласил её проследовать за ним на балкон. Прервав щебет, девушка оставила прочих фрейлин и через пять минут присоединилась к Маликорну.

– Вы, как всегда, вовремя, – сердито обратилась она к нему, – именно сейчас должен появиться король, а я оставила прекрасное место у входа. И всё ради ваших дивных глаз!

– Король занят разговором с графом де Сент-Эньяном, – в тон ей ответил Маликорн, – так что жертва ваша не столь уж велика, милая Ора.

– Ах, боже ты мой, ну, а вам-то почём это знать?

– Я только что из его опочивальни.

– Опочивальни графа?

– Да нет, короля.

– Что это вы там делали? Разве вы присутствовали при утреннем туалете его величества?

– Нет, король был так милостив, что освободил меня от сей скучнейшей процедуры. В самом деле, это означало бы уподобиться всевозможным герцогам и пэрам. Его величество справедливо счёл это чересчур унизительным для моей персоны и соблаговолил принять меня одетым.

– Господи, ну что вы такое говорите?! – ахнула Монтале, испуганно озираясь по сторонам.

– Ах, неужели вам страшно, Ора? Страшно за меня?

– Мне? Вот ещё! Можете говорить, что вам вздумается, – холодно объявила девушка, бросив всё-таки последний взгляд через плечо.

– Нет, признайтесь, что боитесь, как бы какой-нибудь Конде не пронзил меня шпагой.

– Скорее вы проткнёте его своим длинным языком.

– Вы правы, я и впрямь лёгок и очарователен в общении. Благодарю за комплимент, – поклонился Маликорн.

– Я не делала вам никакого комплимента! – вскинулась Монтале.

– Разве это были не вы? Я, видимо, что-то перепутал. Но кто-то же явно осыпал меня сегодня комплиментами! Ах да, вспомнил: это действительно были не вы, Ора.

– Не я?! Кто же тогда?! Отвечайте немедленно!

– Вы ревнуете?

– Я?!

– Вы, вы.

– Неважно! – запальчиво воскликнула Монтале. – Извольте немедленно сказать, кто это наговорил вам любезностей, или…

– Или?..

– Или, клянусь, я сброшу вас с этого балкона! – и Монтале сделала шаг к Маликорну.

– До чего это романтично, Ора! Вы поистине прекрасны в гневе. О, эти поджатые губки!..

– Волокита!

– Эти пылающие щёчки…

– Злодей!

– Эти горящие глазки!

– Чудовище!

– Нет, это становится слишком прекрасным. Я отвечу!

– Отвечайте!

– Но я, кажется, уже говорил, что находился у короля.

– Ну, и что же?

– Так это он и был.

– Король? Король осыпал вас комплиментами?

– Да, представьте, на протяжении получаса или около того.

– С какой же стати?

– Обычное дело. Король узнал, что я при дворе, и счёл нужным воздать мне должное.

– Вы несносны, Маликорн!

– Однако вы же сносите меня уже почти десять лет.

– Вы испытываете моё терпение, предупреждаю!

– Да уж, терпение почти ангельское…

– Что вам сказал король? Это как-то связано с Луизой?

– А вы воображаете, что всё должно быть связано с нею? Нет, милая Ора, должен вас расстроить: скорее всего в ближайшем будущем, напротив, уже ничто в Версале не будет напоминать о герцогине де Вожур.

– Ужасно!

– Печально, да.

– Но что же тогда?

– Вы о моей аудиенции у короля?

– Ну конечно! Говорите скорее.

– Его величество всерьёз озабочен моим будущем…

– Опять вы…

– Нет, на этот раз я серьёзен как никогда. Его величество дал мне три недели на сборы и приготовления.

– Как так?

– Через три недели я обязан явиться к королю во всеоружии.

– О, боже мой!.. Я догадалась. Это ужасно!

– Гм! Я всё же не так трагично смотрю на это. Но посмотрим… о чём вы подумали, Ора?

– Король посылает вас в армию? На войну?!

– Почти так.

– Почти?

– Ну да, почти. Он велит мне жениться на вас.

За этой фразой, с большой натяжкой могущей считаться предложением руки и сердца, последовала длительная пауза, в продолжение которой лицо Монтале принимало последовательно все оттенки красного цвета – от нежно-розового до пунцового. Наконец она переспросила:

– Жениться на мне?

– Точно, – кивнул Маликорн. – Жениться. На вас.

Монтале почудилось, что она уловила в словах Маликорна насмешку, и она гордо вскинула голову. Но в глазах молодого человека светилась такая нежность, что язвительный ответ замер у неё на устах.

– Король сам сказал об этом?

– Он самым категоричным образом приказал это.

– Но почему?

– Говорю же: он любит меня, а также знает, что я…

– Что вы?..

– Люблю вас, Ора, – серьёзно закончил Маликорн.

– Ах!

– Скажите, вы согласны?

– Я… я не знаю.

– Поймите, что я спрашиваю вас скорее из вежливости, потому что это – дело решённое. Королевская воля священна! – важно заявил Маликорн.

– Да как вы смеете!

– Смею, ибо люблю.

– Я согласна.

– Я так и думал.

– Всё-таки вы чудовище, господин де Маликорн.

– Это неважно. Главное, вы согласны, и это делает меня сразу и счастливейшим из смертных, и вернейшим из верноподданных.

– Но мои родители…

– Неужели вы думаете, что они воспротивятся прямому приказу короля?

– Господин де Маликорн, извольте впредь не называть это приказом!

– Как же прикажете это называть?

– Как-нибудь… иначе. Например, пожеланием.

– Договорились, госпожа де Маликорн.

– Монтале! Мадемуазель де Монтале!

– Правда, я слишком тороплюсь.

– Будьте сдержаннее.

– И это говорите мне вы, Ора?

– Я тоже буду сдержаннее.

– Вы? – недоверчиво спросил Маликорн.

– С этой минуты – да. Положение обязывает.

– Положение? О чём вы? Какое такое положение?

– Положение будущей супруги самого ужасного, невыносимого, самовлюблённого человека в мире.

– Нечего сказать, завидное положение.

– Да уж, не жалуюсь, – улыбнулась Монтале.

– Итак…

– Что?

– Давайте пройдем в зал рука об руку, моя дорогая малютка-жена.

– Пожалуй…

Влюблённые так и поступили, но их появление, увы, не произвело ровно никакого впечатления, ибо как раз в это время в дверях показался король со свитой. На ходу ответив на улыбки нескольких дам, Людовик XIV прошествовал в кабинет, где должен был состояться приём послов.

Было без десяти минут одиннадцать.

XVII. Послы

Пробило одиннадцать. Арамис с д’Олива вошли в кабинет при первом ударе часов, королева с принцессой появились при последнем. Генерал иезуитов блистал в роскошном лиловом костюме, его преемник был облачён в сутану. Но разница в одеяниях с лихвой возмещалась общим выражением лиц, излучающих холодную мудрость.

Увидев герцога д’Аламеда, Людовик, несмотря на всё своё самообладание, невольно вздрогнул. Ледяная улыбка едва коснулась губ кастильского посла.

Арамис немедленно оценил состав приглашённых и остался им удовлетворён: помимо министров и секретарей здесь присутствовали Филипп Орлеанский, принц Конде, маршалы Граммон и дю Плесси, герцог де Вивонн и граф де Гиш. Таким образом, кабинет сейчас освещался самой яркой военной плеядой этой эпохи.

Позади Короля-Солнце стояли де Сент-Эньян и де Лозен. Ради такого события Пегилен надел парадный мундир, которым до сего дня пренебрегал. Сделав над собою усилие, Людовик XIV промолвил:

– Господин д’Аламеда, мы с вами – давние знакомые и, смею полагать, добрые друзья. Поэтому давайте отбросим излишние формальности: выскажитесь начистоту, просим вас.

Со стороны короля такое предложение могло показаться либо сознанием собственного превосходства, либо проявлением безотчётной слабости. Глаза вельмож немедленно устремились на него. Арамис, понимая, что предсказуемый Людовик – явление достаточно редкое, справедливо счёл эти слова хитрой уловкой, должной заставить противника раскрыться. Как бы то ни было, все ждали от него ответа, и Арамис заговорил:

– Ваше величество, я счастлив тем, что посланническая миссия, возложенная на меня ещё светлой памяти Филиппом Четвёртым, нашим милостивым повелителем, ставящая своей целью нерушимый союз Франции и Испании, подходит ныне к своему благополучному завершению. Прекрасно, что никакие предубеждения не смогли воспрепятствовать заключению священного договора, которому суждено стать второй прочной нитью, связующей наши державы.

– Второй, сударь? – переспросил король, не в силах отделаться от воспоминаний, вызванных образом ваннского епископа.

– О да, государь, – не меняя голоса, подтвердил посол, – второй, ибо первой, самой драгоценной нитью является её королевское величество, которая, даже став владычицей Франции, навечно останется в наших сердцах испанской инфантой.

С этими словами герцог д’Аламеда отвесил покрасневшей от удовольствия Марии-Терезии поклон, изяществу которого не могли не позавидовать первые придворные щёголи. Отец д’Олива тоже поклонился. Королева ответила Арамису признательным взглядом, а Людовик закусил губу от досады.

Выпрямившись, Арамис продолжал:

– Дружественный нейтралитет Испанского королевства, направленный на скорейшее торжество его христианнейшего величества над врагом, призван доказать наше стремление жить в согласии с французами, волею судеб оберегающими владения испанской короны, соседствующие с Голландией.

Говоря это, Арамис не спускал огненного взора со слегка побледневшего лица Людовика. И то, что он прочёл в глазах короля, заставило его возвысить голос:

– Интересы Франции для нас священны, и я имею полномочия от её величества королевы-матери заявить, что оговоренный нейтралитет немедленно сменится активной помощью в том случае, если Франция подвергнется нападению извне.

Король надменно улыбнулся.

– Это будет сделано по первому слову вашего величества, но слава Богу, в возможность такого вторжения невозможно поверить.

Говоря это, он заметил, как Кольбер что-то шепнул Лувуа, и военный министр, глянув на короля, молча кивнул.

«Ба, а король-то, кажется, всё так же верен своим принципам и по-прежнему правит один. Чёрт меня побери, если хоть кто-то из присутствующих догадывается о его планах», – подумал Арамис.

Людовик сделал шаг вперёд и высокомерно заявил:

– Ваша светлость можете быть уверены, что мы со своей стороны с удовольствием сделаем то же самое для Испании. Просим вас передать это Королевскому совету.

Арамис поклонился.

– Скажите, господин д’Аламеда, не желаете ли вы внести какие-либо коррективы в соглашение, составленное ранее преподобным отцом д’Олива и нашими министрами?

– Я полагаю, всё, что было хорошо месяц назад, хорошо и сейчас, – с прохладцей сказал Арамис.

– Это так, – согласился король, – и мы рады, что наши мнения на сей счёт совпадают. Мы также не находим целесообразными поправки к договору, ибо устремления Франции остались прежними. К тому же, – веско добавил он, – Испания до сих пор неукоснительно соблюдала устную договорённость о нейтралитете, и мы, разумеется, ценим это. Полагаю, нет никакой необходимости откладывать подписание документа. Сделаем это немедленно. Господин Кольбер!

Суперинтендант приблизился к королю, и Пегилен посторонился, уступая ему место.

– Готов ли текст конкордата?

– Вот он, ваше величество, – сказал Кольбер, показывая королю свитки пергамента.

– Вручите его господину Дюфору для прочтения.

Кольбер передал трактат секретарю, и тот приступил к оглашению многочисленных пунктов договора. Арамис внимал ему с полузакрытыми глазами, и никто по его лицу не мог бы догадаться о том внимании, с которым он вслушивается в каждое слово. Так и было: генерал иезуитов мысленно сверял условия с текстом прежнего соглашения, прочно засевшим в глубинах его необъятной памяти. Пока всё было правильно…

Дюфор громко читал:

– …соблюдать условия дружественного нейтралитета, означенные выше. Французское королевство, в свою очередь, берёт на себя обязательство воздерживаться от любых враждебных действия против владений, по праву унаследованных его католическим величеством Карлом Вторым от своего отца…

Эти слова отдались в ушах герцога д’Аламеда набатом Сен-Жермен-л’Осеруа. Призвав на помощь всю свою сдержанность, он, не меняя отрешённого выражения лица, посмотрел на короля. И был поражён: черты Людовика на неуловимое мгновение исказила гримаса, полная неутолённой ненависти и смертельной угрозы. Никто, кроме Арамиса и д’Олива, не заметил этого. Но только одному Арамису в эту минуту стал ясен адский замысел Короля-Солнце. Перед глазами главы ордена встал текст другого документа – более правдивого и полного. Сопоставив донесение кардинала Херебиа, прочитанное им в его кастильском замке, с пресловутыми стилистическими изменениями в договоре, на которые беспечно пошёл Кольбер, Арамис понял, что времени у него почти не осталось.

Вполуха дослушав прочие пункты соглашения, герцог д’Аламеда произнёс:

– В данном конкордате – всё будущее Франции и Испании. Я от имени Королевского совета подтверждаю это.

– О сударь, то же самое говорим и мы. Мы объявляем об этом! – с внезапной весёлостью воскликнул король. – Пройдёмте к столу, господин д’Аламеда!

За массивным письменным столом Людовик и Арамис подписали копии прочитанного трактата. Затем король громко обратился к герцогу:

– Теперь, ваша светлость, когда ваша миссия и впрямь завершена, – завершена с честью, – не соблаговолите ли вы провести во Франции ещё какое-то время? Мы просим вас и преподобного д’Олива быть нашими гостями на празднестве в Фонтенбло.

Арамис улыбнулся при мысли о том, что скорее сам король будет его гостем – платит-то за развлечения его орден. Мельком взглянув на помрачневшего суперинтенданта, он отвечал:

– Государь, вы читаете в моей душе, как в открытой книге. Я сам собирался просить ваше величество об этой милости, ибо важные дела удерживают меня во Франции.

– Не важнее уже сделанных, полагаю?

– Для политика – нет, для друга – возможно.

– О, понимаю, вы хотите навестить кого-то из старых друзей?

– Нет, государь, только их могилы.

Король видимо содрогнулся:

– Простите, герцог. Это весьма благородно, и мы, разумеется, ни в коей мере не воспрепятствуем вам в этом. Все наши провинции открыты для вас.

– Признателен вашему величеству. Пользуясь вашим позволением, в первую очередь я хотел бы посетить Париж.

– Париж, сударь?

– Да, государь. Там я должен уладить дела моего покойного друга, хорошо знакомого вам.

– Правда? – спросил встревоженный король.

– О да, государь, ибо этот друг – маршал д’Артаньян.

Людовик был сражён поступком Арамиса, самолично раскрывшего своё инкогнито. Арамис же рассудил, что, раз оно раскрыто другими, лучше всего будет не таиться, а разить врагов их же оружием.

Гул, пробежавший среди собравшихся, говорил о том, что эта новость была для них куда важнее политических союзов, с какими бы государствами они ни заключались. В эту минуту придворных не могло бы отвлечь даже известие о войне с императором.

Подавленный король с неохотой произнёс:

– Как! Вы являетесь душеприказчиком графа, господин д’Аламеда? Позвольте же нам удивиться, ибо это – вещь неслыханная.

– Почему, ваше величество?

– Вы, испанский гранд, посол Кастилии, намереваетесь разбираться в делах маршала Франции. На каком основании? По какому, скажите, праву?

– По праву старинной дружбы, государь, а также на основании его личной просьбы.

– Устной, не так ли? – свысока спросил король.

– Нет же, письменной.

– Письменной? Господин д’Артаньян писал вам?

– Да, государь.

– И это письмо?..

– При мне, – и Арамис с лёгким поклоном протянул королю уже знакомое нам письмо.

Бегло пробежав его глазами, король, совладав с собой, вернул письмо Арамису.

– Мы не видим никаких препятствий к тому, чтобы вы исполнили последнюю волю маршала, господин д’Аламеда.

– Спасибо, государь.

– Господин д’Артаньян упомянул о том, что его распоряжения способны удивить вас, герцог. Надеюсь, вы немедленно поставите нас в известность об условиях завещания.

– Не премину, ваше величество.

– Коли так, поезжайте.

– Ваше величество отпускаете меня?

– Да, герцог, но возвращайтесь скорее. Через десять дней назначен переезд двора в Фонтенбло. Мы желаем видеть вас там.

– Я там буду, государь. А до тех пор оставляю вместо себя преподобного д’Олива.

– Он будет нашим дорогим гостем. Мы давно знакомы с ним, – улыбнулся Людовик.

– Преподобному отцу можно от души позавидовать. Но следует ли мне отбыть немедленно?

– Как пожелаете, господин д’Аламеда. Разве можем мы приказывать вам?

– Тогда я с позволения вашего величества уеду уже сегодня.

– Так и в самом деле будет лучше. Господин д’Артаньян не любил затягивать с делами. Сделайте же для него то, что он сам непременно сделал бы для вас.

Арамис со странной улыбкой на устах протянул, сверкая глазами:

– Государь, я обещаю устроить всё так, чтобы д’Артаньяну на небесах не в чем было упрекнуть меня…

XVIII. Jésuite de robe courte[2]

После этого краткого диалога Людовик XIV, казалось, утратил всякий интерес к амбассадору и, переговорив о чём-то с маршалом де Граммоном, покинул зал. Но спустя двадцать минут к нему торопливо вошёл Сент-Эньян. Король тут же обратил внимание на бледность своего наперсника.

– Ах, ваше величество, я бледен от страха, – пояснил Сент-Эньян.

– Что такое?! И ты признаёшься?..

– Нет ничего постыдного в страхе перед необъяснимым.

– О чём ты, Сент-Эньян?

– Я говорю, что суеверный ужас позволителен даже дворянину.

– Суеверный, вот как! Ни больше ни меньше?

– Да, государь.

– Неужто Белая Дама переселилась вслед за двором в Версаль из Лувра?

– Нет, ваше величество, зато другой призрак явился из Эскориала.

– Что? Да говори же толком!

– Государь, я заявляю, что Арамис… простите, герцог д’Аламеда – колдун.

– Вон оно что… Да ты, никак, бредишь, мой милый.

– Хотел бы я, чтоб это было так. Но дюжина свидетелей может подтвердить, что я видел то, что видел.

– Что же ты такого увидел? Может, герцог забылся и вызвал при тебе своего друга – дьявола?

– Хуже того, государь, он усмирил дьявола…

После этих слов Людовик окончательно уверился в безумстве графа и от души расхохотался.

– Вы смеётесь, ваше величество? – оскорблённо спросил Сент-Эньян.

– Смеюсь. А что ещё прикажешь делать?

– Например, задуматься над тем, как это у него получилось.

– Да что? Что получилось? Или ты воображаешь, будто я поверил в твои россказни? Ну, скажи мне.

– Прошу извинить меня за иносказания, но разве приструнить де Варда не то же самое, что укротить демона?

– А!.. Расскажи-ка мне об этом…

И Сент-Эньян красноречиво поведал королю о том происшествии, которое уже обсуждал весь двор…

А случилось вот что: после ухода короля к Арамису подошёл Кольбер. Поздравив министра с долгожданным подписанием конкордата и, в свою очередь, приняв поздравления с успешным завершением посольства, герцог д’Аламеда негромко произнёс:

– Не беспокойтесь, дорогой господин Кольбер, то, о чём мы с вами вчера толковали, уже доставлено во дворец.

– Благодарю вас, монсеньёр, – ответил суперинтендант тоном, который легко себе представить.

– Это хотя бы частично вознаградит ваше подвижничество, – с расстановкой сказал Арамис, внимательно глядя на Кольбера, – Испания многим обязана вам.

– Я действовал в большей степени на благо Франции, монсеньёр, – учтиво возразил Кольбер, – я французский министр.

– А я – испанский гранд, – усмехнулся Арамис, – однако теперь, когда подобные расхождения утратили былое значение, думаю, ничто не воспрепятствует нашей дружбе.

– Монсеньёр, я всегда был и остаюсь вашим покорным слугой.

– Вы уже доказали свою преданность, любезный господин суперинтендант, – заметил Арамис, – шутка ли: убедить короля подписать отвергнутый ранее трактат. Безо всяких условий, почти без поправок. Право, я восхищён!

– Пустое, монсеньёр.

– Да нет же, это удивительно. Ведь документ был принят почти в первозданном виде.

И вновь министр Людовика XIV пропустил мимо ушей многозначительное «почти» герцога д’Аламеда. Но тот не отступал, решив до конца прощупать собеседника:

– Дайте-ка вспомнить… Кажется, это касалось испанских владений.

– Испанских владений? – как эхо, откликнулся Кольбер.

– Ну да, именно. В самом деле, какая разница – назвать наши земли просто испанскими или унаследованными его католическим величеством… Смысл в принципе один и тот же. Несколько лишних слов – не более того.

– И правда – нет никакой разницы, – с облегчением согласился Кольбер.

– Честно говоря, вышло даже поэтичнее. Право же, я впечатлён, хотя и не знаю, стоит ли музам вмешиваться в дипломатию.

Кольбер улыбнулся, не зная, что ответить.

– Не смею вас больше задерживать, господин суперинтендант, – сказал Арамис, – кажется, вас ждут неотложные дела.

– Меня? Пока нет, уверяю вас.

– Да? А мне показалось, вас кто-то дожидается в вашем кабинете уже четыре минуты.

– А! – невольно воскликнул Кольбер, меняясь в лице: он уловил многообещающий оттенок, которым посол выделил слово «четыре». – Вы правы, монсеньёр, где была моя голова, я и забыл. Прошу прощения, – и министр поспешно удалился.

Герцог д’Аламеда проводил его взглядом, а когда обернулся, перед ним стоял молодой дворянин с красивым, но злым лицом. Прежде чем тот успел открыть рот, Арамис отметил его нервное напряжение, а также припомнил его имя.

– Сударь, – нарочито вызывающим тоном начал молодой человек, – я искал встречи с вами.

– Чему обязан такой честью, господин де Вард? – спокойно осведомился Арамис.

Отец д’Олива, почуявший угрозу, волнами исходившую от мрачной фигуры де Варда, приблизился и встал позади начальника. Несколько опешивший было де Вард быстро пришёл в себя и продолжал:

– Как, сударь, вы соблаговолили узнать меня?

– Я не мог этого сделать, ибо никогда не был знаком с вами. Но я узнал в вас сына вашего отца.

Граф побледнел.

– Надо же, какая честь для нашего дома! Оказывается, мой отец знавал самого герцога д’Аламеда. А может, у него тогда было другое имя? Может, он тогда не был столь непомерно знатен?

– Всё возможно, сударь, – вкрадчиво отвечал Арамис.

Монах недоумённо внимал этой странной беседе, в ходе которой генерал иезуитов ни разу не среагировал на дерзость де Варда. Казалось, даже обычная непроницаемая холодность покинула Арамиса: он был воплощённой любезностью.

Придворные, также услышавшие обрывки разговора, который сам зачинщик ссоры стремился сделать всеобщим достоянием, стали постепенно придвигаться ближе.

– Возможно! – вскричал граф. – Другими словами, это так и было. И вы, Арамис – так ведь вас звали в те времена? – вы преследовали моего отца подлыми, низкими интригами.

– Граф, это речь французского дворянина?

– Это моя речь, а если кто-то находит в ней что-то предосудительное, то он, сам будучи дворянином, находит и ответ.

– Под ответом вы подразумеваете удар шпагой, не так ли? – простодушно уточнил Арамис.

– Извольте понимать как угодно, – высокомерно заявил граф.

– В таком случае я изволю понять ваши слова единственно верным образом, а именно – как вызов. А воспринимая их так, не могу не заметить вам, что посол – особа священная. Ах, господин де Вард, вам следовало бы помнить об этом. Я-то думал, что нахожусь при галантнейшем дворе.

– И при отважнейшем, сударь, – нетерпеливо прервал его де Вард, – а потому стоит ли ссылаться на обычаи, когда ваша миссия столь блестяще завершена? И это речь испанского дворянина? Будет вам! Я ведь не господин де Лозен, и говорю с вами не от имени короля, для которого вы и впрямь неприкосновенны. Но между дворянами иной сказ, не так ли?

– Не думаю, граф, не думаю. А впрочем, пусть так. Поговорим как дворяне, сколь ни затруднительно мне это с вами. Но… оставим предубеждения. Довожу до вашего сведения, господин де Вард, что, даже перестав быть послом как таковым, я всё же не принадлежу себе, ибо являюсь исполнителем завещания моего друга.

– А-а!..

– Да-да, друга, граф, как бы чуждо ни было это слово для вашего слуха. Вы, может, хотите и к этому что-то добавить?

– Очень хочу. Из-за него-то, из-за этого вашего друга, я и бросаю вам вызов.

– Бросаете вызов? – вскинул брови Арамис. – Но, как я слышал, дуэли во Франции под запретом?

– Ого! Вы, кажется, вздумали учить меня?

– Ничуть, просто припомнил эдикты.

– Вы, очевидно, беспокоитесь об этом даже больше меня, сударь, а ведь вы, как было верно замечено, особа неприкосновенная, – ядовито сказал де Вард. – Не вообразили ли вы себя капитаном мушкетёров, который, сам имея на счету чёрт знает сколько дуэлей, постоянно цеплялся к дуэлянтам? Но вы, герцог, вы не господин д’Арт…

– Довольно, граф! – воскликнул герцог д’Аламеда, впервые обнаруживая признаки гнева и властным движением вскидывая руку.

И тут произошло невероятное: голос де Варда неожиданно сорвался на хрип. Дрожа всем телом, он вытаращенными глазами, полными ужаса, уставился на Арамиса, который, не меняя невозмутимого выражения лица, стоял перед ним всё в той же величественной позе. Свидетели этой удивительной метаморфозы в полнейшем недоумении наблюдали за тем, как де Вард, невероятным усилием воли подавив дрожь, сначала униженно склонился перед послом, а потом, бормоча извинения, вышел из зала.

– Чёрт меня побери… – озадаченно обратился Пегилен к Сент-Эньяну, – чёрт меня побери, если я хоть что-нибудь понимаю. Де Вард… он ведь отступил… да-да, попросту отступил, как побитый пёс.

– А почему, барон? – обеспокоенно спросил Сент-Эньян. – Ведь герцог, как мне показалось, просто поправил парик, вот и всё.

– Кто знает, – попытался улыбнуться барон де Лозен, – может, у него волшебный парик.

– Не думаю, – рассеянно произнёс адъютант его величества.

– Скажите на милость, граф, зачем вы удержали меня от того, чтобы я унял де Варда? – повернулся капитан мушкетёров к приятелю.

– Я?

– Ну да, вы. Вы вцепились в мой рукав и так вращали глазами, что я счёл за благо остаться в стороне.

– Приказ короля, барон, приказ короля, – задумчиво пробормотал Сент-Эньян и устремился к выходу…

А герцог д’Аламеда, обернувшись к спутнику и незаметно вновь повернув перстень печатью внутрь, тихо промолвил:

– Уйдёмте отсюда, преподобный отец, у нас тоже есть дела.

Послы покинули помещение, оставив придворных обсуждать немыслимое поведение завзятого дуэлиста и колдовские способности герцога д’Аламеда. Оставив дворец, Арамис с д’Олива направились в парк. Когда они в должной мере углубились под сень облетевших деревьев, Арамис сказал:

– Сегодняшний день дал нам многое.

– Помимо очевидного, монсеньёр, – понимающе откликнулся иезуит.

– Да, – усмехнулся герцог д’Аламеда, – кроме договора. Ах, проклятый конкордат, тебе и впрямь суждено изменить судьбы народов. Вы заметили, преподобный отец?

– Что, монсеньёр?

– Как ловко французский король отредактировал документ?

– Нет, – озабоченно покачал головой монах, – я ничего такого не заметил.

– И это понятно. Поправка была безукоризненно скрыта, и не знай я, где её ожидать… Но она всё же есть, и это заставляет меня дать вам следующие указания.

– Слушаю, монсеньёр.

– До нынешнего дня я не знал, с какой стороны будет нанесён удар Испанскому королевству. А теперь…

– Теперь?..

– Незамедлительно отправьте двух гонцов по разным дорогам к его светлости герцогу Аркосскому. Пошлите с ними копии договора, а на словах велите передать указание самым срочным образом приступить к укреплению пограничных городов Испанских Нидерландов.

– Бельгийские провинции! Неужели?

– Да. И в первую очередь Шарлеруа, Армантьер, Сен-Вину, Дуэ, Куртре и Лилль, – с жутким спокойствием перечислил Арамис.

– Вы полагаете…

– Я полагаю, что королю следовало бы поостеречься вступать в стилистическое единоборство с поэтом и богословом, – процедил Арамис, – я-то более силён в этом, чем бедняга Кольбер.

Монах поклонился.

– Но передать это следует лишь изустно. Кстати, преподобный отец, всё сказанное никоим образом не влияет на прочие наши планы. Это понятно?

– О да, монсеньёр: Дюшес, десятое ноября.

– Хорошо. Положение наше усугубилось, что и говорить, но я верю, что мы выйдем из него с честью. Меня ведь не удалось убить.

– Вы о Франсуа де Варде?

– О нём, о нашем бедном де Варде. Тут король оступился, это надо признать.

– Но разве мог он знать? Даже я не знал…

– Да и не нужно было. Ordines inferiores[3]… он отнюдь не самый полезный член общества.

– Как знать… Вы накануне говорили о шпаге, монсеньёр.

– Говорил.

– А если граф де Вард…

– Оставим это, преподобный отец, не продолжайте. Шпага, право слово, не из лучших.

– Вам виднее.

– Куда важнее сейчас представить отца д’Арраса королеве и снестись с Мадридом.

– Это будет сделано.

– Знаю. А я отправляюсь в Париж. Если не смогу вернуться через два дня, ждите нарочного.

– А если вестей не будет?

– Тогда дайте знать провинциалам и отцу Нитгарду.

– Непременно.

– Я не уехал бы сейчас, если б что-то не подсказывало мне: тайна, на которую намекал д’Артаньян, может быть нам полезна. Д’Артаньян слишком хороший друг, чтобы не протянуть мне руку помощи даже с того света.

– Должно быть, так, монсеньёр, – вздохнул иезуит.

– Простимся же, преподобный отец. Предоставляю вам действовать на своё усмотрение.

– Прощайте, монсеньёр, храни вас Бог!

Стройная фигура Арамиса скрылась за деревьями. Д’Олива, потеряв генерала из виду, повернулся и медленно побрёл ко дворцу.

Через полчаса стало известно, что граф де Вард срочно отбыл в родовое поместье.

XIX. О том, как Маликорн приступил к исполнению королевской воли

Художники должны раз навсегда отказаться от попыток изобразить на холсте выражение лица Людовика XIV после того, как Сент-Эньян рассказал ему о сцене, свидетелями которой мы стали. Сам будучи натурой крайне впечатлительной и суеверной, король почувствовал благоговейный трепет, тут же сменившийся вспышкой безудержного гнева:

– Так значит, наглейший из храбрых испугался? Выходит, меня окружают одни трусы?! Получается, стоит какому-то выскочке чуть возвысить голос, как мои дворяне бросаются врассыпную, а вместо чистосердечного признания в нарушении эдиктов я, король, выслушиваю детский лепет о ведьмах с Лысой горы?! Проклятье! Да пусть хоть вся преисподняя ополчится против меня, я найду, чем ответить. Пусть я погибну, зато тем самым докажу, что короля недаром называют первым дворянином Франции. Пускай это станет уроком моим верноподданным зайцам! Ты говоришь, один де Лозен сохранил присутствие духа? Отлично, нас будет, по крайней мере, двое. За мной, Гасконь! За мной, Беарн! Как видно, мне на роду написано полагаться только на гасконцев. А ты, ты, Сент-Эньян, неужели ты не нашёл ничего лучшего, чем примчаться ко мне с криками о колдовстве? Отвечай же!..

– Ваше величество, но что же мне оставалось делать? – отважился спросить побагровевший фаворит.

– Надо было швырнуть перчатку в лицо де Варду и публично назвать его трусом! – запальчиво воскликнул Людовик.

– Но я не получил на сей счёт никаких указаний, государь, – оправдывался Сент-Эньян, – к тому же я полагал, что граф может ещё быть полезен.

– Ну а как же, конечно, может! В конце концов, должен же я предоставить в распоряжение наших высоких гостей соответствующую прислугу. Думаю, теперь-то де Вард не откажется примерить лакейскую ливрею.

– Осмелюсь заметить, что для этого его надо бы сначала лишить звания гвардейского лейтенанта, – расхрабрился адъютант, чувствуя, что лично его гроза миновала.

– Правда… – одними губами прошептал король. – Ещё и это унижение: лейтенант моей гвардии склоняется перед моим же противником, злейшим врагом королевства. Не бывать же этому! Кликните мне де Лозена!..

Когда через пять минут в дверях показался, как всегда, изящный и самоуверенный Пегилен, Людовик уже совладал с гневом и обратился к своему любимцу самым приветливым тоном:

– Подойдите, дорогой барон, вашему королю есть что сказать вам.

– Приказывайте, ваше величество, – откликнулся гасконец.

– Вы, как я слышал, присутствовали при… маленьком объяснении, имевшем место между господами д’Аламеда и де Вардом.

– О да, государь, объясненьице не бог весть что, – в тон ему отвечал капитан мушкетёров.

– Случай тем не менее прискорбный, и, я уверен, вы не преминете указать нам зачинщика.

– Охотно, поскольку этот зачинщик затеял просто-напросто неприличную ссору.

– Вот как! Что вы имеете в виду, господин де Лозен?

– Только то, – ровным голосом продолжал Пегилен, – что граф де Вард безо всякой видимой причины набросился на посла. И если бы дело дошло до драки, то я…

– Вы?..

– Арестовал бы графа ещё до того, как он сделал бы первый выпад.

– Ого! Да вы сама предупредительность, сударь! – выпалил Людовик, вне себя от того, что его замысел так или иначе был обречён на провал. – Вот так, по собственному почину, без приказа?

– Я лишь исполнил бы свой долг перед короной, государь.

– Так исполните его теперь, капитан, – величественно произнёс король.

– Готов служить вашему величеству. Приказывайте, государь.

– Немедленно возьмите под стражу де Варда.

– По какому обвинению?

– Я полагаю, что король вправе заключать своих подданных безо всяких объяснений, – заносчиво ответствовал Людовик. – А впрочем, нет: предъявите ему обвинение в оскорблении достоинства посла иностранной державы. Поспешите, барон!

– Ещё одно слово, государь. Сколько лошадей дозволено мне будет взять из конюшни?

– А зачем? – нахмурился король.

– Чтобы догнать графа де Варда.

– Догнать? Он, что же, покинул двор?

– Сразу после оскорбления посольского достоинства, – невозмутимо отрапортовал де Лозен. – Свидетели его отъезда утверждают, что он умчался как одержимый…

Сент-Эньян невольно вжал голову в плечи, ожидая неминуемого взрыва. Пегилен замер в напряжённом ожидании. Но Людовик XIV, казалось, о чём-то задумался. На несколько долгих минут в апартаментах абсолютного монарха воцарилась абсолютная тишина. Фавориты, наблюдавшие за повелителем, изо всех сил старались угадать его мысли. И в ту самую секунду, когда Лозен пришёл к выводу, что де Вард покинет Бастилию только в день собственных похорон, а Сент-Эньян заключил, что графу не миновать эшафота, Король-Солнце разомкнул уста и произнёс два слова:

– Пусть едет.

Вздох недоумения и облегчения вырвался одновременно у адъютанта и капитана.

– Вы отменяете приказ об аресте, государь? – сдержанно поинтересовался Пегилен.

– Отменяю, капитан. Пусть едет, – повторил король.

Де Лозен выслушал и, попросив разрешения уйти, откланялся. От дверей королевских покоев он отправился прямиком в зал Дианы, где герцогиня де Монпансье с нетерпением поджидала своего великолепного возлюбленного. Надо сказать, что за последние несколько дней барон немало преуспел в осуществлении своего сокровенного замысла, так что его величество уже с более тщательно скрытым неудовольствием поглядывал на свою нелюбимую кузину. Это служило неистощимым источником весёлости принцессы и честолюбия Лозена: они почти не расставались. Придворные с недоумением и даже завистью следили за этой необычной парочкой, гадая, в какую романтическую ловушку заманивает тщеславный гасконец неискушённое сердце внучки Генриха IV. Герцогиня просто светилась счастьем, слушая непринуждённую болтовню признанного сердцееда.

– Как ты думаешь, Маникан, чего добивается наш друг? – насмешливо спросил приятеля де Гиш, увлечённо наблюдавший за Пегиленом.

– Полагаю, большего, чем ты.

– Господин де Маникан!

– Разве я что не так сказал? – с самым невинным видом осведомился Маникан. – Это всё моя рассеянность: отвечаю, даже не расслышав вопроса. Только что мне, например, послышалось, будто ты спросил, какого я мнения о госпоже Монако.

– Да чего ради я спрашивал бы твоего мнения о моей сестре? Все знают, что Катрин была любовницей Пегилена.

– Но, возможно, у меня на её счёт особое мнение, – выпятил грудь Маникан.

– Допустим. Но ты ответил: «большего», а не «более высокого». А?

– Неужто так и сказал? Ничего себе… Выходит, я ко всему ещё и путаю слова. Горе мне!..

– Ладно. А теперь отвечай всерьёз: к чему может стремиться Лозен в отношении Великой Мадемуазель?

– Да к герцогской короне, клянусь спасением души.

– Всё шутишь…

– На этот раз – нет. Ты только послушай, до чего же звучно: его светлость Пегилен, герцог де Монпансье. Породниться с королём: вот чего жаждет и добивается наш драгоценный гасконец.

– Может, ты и прав, – пожал плечами де Гиш, влюблённо глядя на принцессу Генриетту, играющую в карты.

– Ещё бы я не был прав. Да ты спроси у него сам, изволь, если желаешь: тебе он не соврёт. Ах, вот с кого бы взять тебе пример, друг мой: сколько вокруг незамужних светлостей. Вот хотя бы, взгляни: Шарлотта де Кастельно – чем не предмет обожания? Чудо как хороша! Но нет же, я угадываю ответ…

– Моё сердце мне не принадлежит.

– Вот! – горестно воскликнул Маникан. – Так я и знал!..

– Что я могу с собой поделать? – вздохнул граф.

– Знай, – флегматично продолжал щёголь, – ты единственный Граммон, начисто лишённый всяких задатков честолюбия. Ну да, конечно, ты знатен, как Монморанси, и храбр, как Баярд, но из-за своей страсти лишаешь себя простых человеческих радостей вроде премилого герцогства.

– Это от меня не убежит.

– Знаю, знаю. Вопрос в том, намерен ли ты, в свою очередь, передать титул досточтимого маршала по наследству, или и его сожжёшь на алтаре неземной любви? Весьма требовательное, чёрт возьми, чувство, если ради него угасает знатнейший род Франции. Ну, не за тебя ли прочат дочку канцлера? А ты… ты…

– Поговорим о чём-нибудь другом, Маникан.

– Изволь. О чём же?

– Да вот хотя бы о Маликорне. Не он ли это пробирается к нам?

– Да, это он собственной персоной. Чем не образец для подражания? На этом-то хитреце фамилия Маликорнов не зачахнет, это точно.

– О! Так он женится?

– Узнай сам. Господин де Маликорн!

– К вашим услугам, дорогой де Маникан, – отозвался Маликорн, подходя к друзьям.

– Маникан только что сразил меня новостью, – обратился к нему де Гиш.

– Какой же, граф?

– Он утверждает, что вы надумали сочетаться браком, любезный де Маликорн. Это верно?

– Разве могу я уличить друга во лжи, даже если он и погрешил против истинного положения вещей?

– А!.. – со смехом воскликнул де Гиш, а Маникан с вытянувшимся лицом открыл было рот для ответа.

– И уж тем более не стану делать этого в том случае, когда он глаголет истину.

– Так это правда? С мадемуазель де Монтале, не так ли?

– Вы очень догадливы, граф, – улыбнулся Маликорн.

– Когда же?

– Как только его величество соизволит подписать брачный договор.

– Ну, это не затянется.

– Как знать! Конкордат с испанцами заставил нас поволноваться, а ведь и там требовалась одна только подпись.

– Однако пренебрежением к собственной персоне вы не страдаете, – усмехнулся де Гиш, – надо же: сравнить свой брачный контракт с государственным соглашением! Я бы до такого не додумался. Но знаете: сдаётся мне, король относится к вам лучше, чем к кастильской хунте. Желаю вам большого счастья, дорогой де Маликорн. Мадемуазель де Монтале – чудесная девушка, и я надеюсь, что мы славно отпразднуем вашу свадьбу в милом Сен-Клу.

– Смело рассчитывайте на это.

– Берегитесь, как бы нам не пришлось напомнить об этом обещании.

– Ора заслуживает много большего, чем я могу предложить. Поэтому не взыщите.

– Счастливец вы, дорогой мой, – вздохнул де Гиш, крепко пожимая руку Маликорну, – я от души рад за вас.

– Надо же! А в глазах твоих угадывается скорее не радость, а чувство иного рода, не менее, впрочем, сильное, – голосом актёра-трагика перебил его Маникан.

– О чём это вы? – подозрительно сощурился де Гиш.

– Зависть, милый друг, банальная человеческая зависть застит ваш взор, – нравоучительно изрёк Маникан.

– Ах, до чего лестно было бы мне предположить, что моему счастью завидует один из Граммонов, – поспешно вмешался Маликорн, чувствуя неловкое замешательство де Гиша, – но увы, это совершенно невозможно.

– Почему же? – через силу улыбнулся де Гиш.

– По той простой причине, что я – не король, – учтиво заключил жених.

Отвесив любезнейший поклон, граф удалился, недоумевая, какая злобная муха укусила нынче Маникана. Оставшись лицом к лицу со старым другом, Маликорн также вопросительно взглянул на него. В ответ Маникан рассерженно всплеснул руками:

– Вы можете удивляться или нет, как угодно. У меня есть свои причины поступать таким образом, как вы видели. И не расспрашивайте меня, иначе, клянусь, я забуду, что я дворянин и ваш друг, и на этом самом месте…

– Что? – пролепетал Маликорн, ничуть не сбитый с толку этой тирадой: сердитый Маникан являл собою, разумеется, редкостное зрелище, но он уже знал, как вызвать того на откровенность.

– Что вы сделаете? – проговорил он как можно нерешительнее.

– Что? Да совру вам. Совру, слышите? Совру беззастенчиво и неумело.

– Ну, так я не буду вас расспрашивать, – твёрдо сказал Маликорн.

– Правда? – недоверчиво покосился на него Маникан.

– Не буду, – пожал тот плечами.

– Тогда я приоткрою для вас завесу, но только чуть-чуть, согласны?

– Ах, боже мой, не нужно.

– Однако…

– Не стоит, право!

– Ну же, я ведь соглашаюсь только ради вас.

– С вашего позволения, я хотел бы остаться непосвящённым в эту тайну.

– Но я настаиваю!

– Друг мой, вы надрываете мне сердце своей мольбой… Я в замешательстве.

– Соглашайтесь, прошу.

– Будь по-вашему. Я сдаюсь, сразите же меня наповал.

– Наконец-то! Дело в том, что… э-э…

– Ну?

– Это весьма деликатная тема.

– Вот уж и первое препятствие. Увольте, Маникан.

– Да нет же, слушайте: дело в том, что герцогу надоело быть изгоем в собственном доме, и он…

– Герцогу Орлеанскому, не так ли?

– Само собой. Итак, он с некоторых пор с большим, нежели когда-либо, неодобрением, склонен наблюдать за… вы понимаете, за чем именно.

– Кажется, понимаю. Неужели возвращаются прежние времена с постоянно обновляющимися любовными треугольниками и галантными похождениями? Так принц недоволен нашим другом?

– Никто не знает, на кого сердится его высочество, но то, что сердится, – это точно. Началось это после получения некоего письма.

– Письма, вот как? – насторожился Маликорн.

– Из Рима, друг мой, – заговорщицки подмигнул ему Маникан, – и с тех-то пор принц ходит мрачнее тучи.

– А давно ли доставлено письмо? – с самым равнодушным видом поинтересовался снедаемый любопытством Маликорн.

– Дайте-ка вспомнить… Кажется, это было как раз накануне прибытия послов… нет-нет, днём раньше. Точно!

– Значит, третьего дня?

– Верно.

– Послание от шевалье де Лоррена, не правда ли?

– Думается, да, – загрустил Маникан.

– И вы именно поэтому пытаетесь пресечь увлечение графа? Поздновато, дружище. Его излечит теперь только новая страсть либо смерть. Да и так ли уж велика опасность? Не мог же шевалье своим письмом пробудить в принце супружескую ревность: это не в его духе, да и к тому же вовсе ему не выгодно. Ревность, знаете ли, тень любви, а если наш господин внезапно воспылает страстью к жене, несчастный шевалье рискует закончить свои дни в обществе князей церкви. Достойное общество, вполне под стать де Лоррену.

– Да уж.

– По-моему, принц попросту зол на принцессу за её причастность к ссылке его любимца. А письмо всего лишь заново всколыхнуло недобрые воспоминания; это пройдёт, уверяю вас, – убеждал друга Маликорн, сам ни минуты не веря в то, что говорит.

– А ведь и правда, – просиял Маникан.

– Граф волен по-прежнему безумствовать и страдать: с этой стороны ему ничто не грозит.

– А принцесса?

– Это дело другое: тут мы бессильны. Но будьте спокойны, – поспешно продолжал Маликорн, увидев, как вновь осунулось лицо Маникана, – я знаю одну ловкую особу, которая сумеет позаботиться о Мадам.

– Действуйте, дорогой друг, действуйте! Вы знаете: граф де Гиш умеет быть благодарным.

Маликорн в ответ лишь вежливо кивнул головой. Сейчас его не интересовала благодарность ни одного графа на свете, ибо он знал: королевская признательность способна его самого сделать графом. Только что он приступил к исполнению воли суверена. И приступив к нему, узнал, что над домом брата короля, первого принца крови, сгущаются тучи.

XX. Фаворитки

Прежде чем из моря вышла земля, появился род Рошешуар» – гласил напыщенный девиз знатнейшей семьи Пуату. Семья Мортемар де Рошешуар по праву гордилась своими традициями и великим прошлым: одна из дочерей этого дома была когда-то замужем за Эдуардом Английским. Что до настоящего, то оно украсило венец рода ещё двумя самоцветами монаршего внимания: герцог де Вивонн стал крестником Людовика XIV и Анны Австрийской, а его сестра, Атенаис де Монтеспан, наследовала Лавальер.

Принадлежность к сему выдающемуся семейству избавила в своё время юную мадемуазель де Тонне-Шарант от необходимости прибегать, подобно Монтале и Луизе, к тайному покровительству для того, чтобы попасть ко двору. Напротив, принцесса самолично пожелала иметь столь знатную девицу в штате своих фрейлин. А позже, когда сам король включил Лавальер в свиту Марии-Терезии, гордая испанка, в свою очередь, приблизила к себе маркизу де Монтеспан. Увы, это принесло лишь новые страдания обманутой королеве. Что правда, то правда: Людовик в полной мере осознал ошибку и дал отставку фаворитке – той самой, на пути к сердцу которой растоптал два благороднейших сердца Франции. Но бросил он её лишь для того, чтобы целиком отдаться новому увлечению.

Итак, герцогине де Вожур предложено было не участвовать больше в королевских прогулках и выездах, а также по возможности избегать придворных развлечений. В то же самое время звезда новой фаворитки сияла день ото дня всё ярче, и даже если Король-Солнце обедал в обществе своих приближённых (а в подобных случаях полностью исключалось присутствие дам), рядом с ним, на месте королевы, зачастую восседала прекрасная Атенаис. Вещь, в бытность Лавальер неслыханная!

Достойно удивления то, что придворные, не устававшие злословить по адресу невинной девушки, вверившей свою честь первому дворянину королевства, с чувством, близким к восторгу, восприняли возвышение супруги маркиза де Монтеспана. «Наконец-то, – говорили версальские обыватели, – у нас появится подлинно королевская любовница, которую можно поставить в один ряд с Дианой де Пуатье и Габриэль д’Эстре…»

В самом деле, в отличие от Луизы, прятавшей свою любовь в гроте, под люком Маликорна и в тиши альковов, торжествующая Атенаис выставляла свою страсть напоказ, чему, впрочем, после смерти Анны Австрийской нимало не противился сам король, давно пресытившийся робостью прежней избранницы. Он забыл уже её жертвенность и самоотречение в те дни, когда та разрывалась между чувством к нему, своему суверену, и привязанностью к Раулю де Бражелону. Он не помнил, как она добровольно заточила себя в монастыре кармелиток, лишь бы не явиться камнем преткновения между ним и его семьёй. И наконец, он похоронил в своей памяти – памяти, которой так восхищался д’Артаньян, – все те клятвы, что шептал ей в упоении первого поцелуя и в горячечном бреду тайных встреч.

В эти дни Людовик XIV часто говаривал своему адъютанту: «Я любил мою Луизу, Сент-Эньян, но я не люблю герцогиню де Вожур». Да, к своему званию королевской фаворитки Луиза получила и деньги, и поместья, но как же мало значили они в сравнении с былым счастьем! С какой радостью рассталась бы она со всеми титулами и привилегиями, составляющими предмет зависти двора, за один его благосклонный взгляд. Но увы – глаза короля намертво приковала к себе её подруга, и несчастной Луизе довелось в полной мере испить ту чашу, что приняли некогда по её вине королева и принцесса.

Предоставленная себе самой, Луиза невольно стала присматриваться ко всему, что раньше ускользало от её внимания, сосредоточенного на любимом. Многое стало ей понятно из того, что прежде казалось непостижимым и необъяснимым; ей открылась изнанка Версаля. Она была единственной, кто сразу и без посторонней помощи узнал в обличье герцога д’Аламеда старинного друга графа де Ла Фер, и это обстоятельство пробудило в её и без того израненном сердце мучительные воспоминания. Правда, для неё оставалось загадкой, отчего Арамис, рискуя вызвать королевский гнев, всем своим видом выказывал пренебрежение объекту обожания Людовика, всячески подчёркивая своё почтение к Марии-Терезии. Подобное обстоятельство трудно было объяснить даже тем, что он представлял Испанию: всем было известно, что инфанта для Мадрида – отрезанный ломоть, который скорее затрудняет отношения с Францией, а не наоборот. С гораздо большим основанием герцог мог рассчитывать на успех своей миссии, поступая подобно всем остальным посланникам, то есть совершенно противоположным образом. Свои соображения Луиза, впрочем, держала при себе, да никто, за исключением Монтале, и не стал бы выслушивать сомнения и домыслы опальной герцогини.

Атенаис же, даже заметив невнимательное отношение к ней сурового испанского гранда, тут же выбросила это из головы: столь ничтожным казалось ей это в сравнении с окружающим её всеобщим преклонением. Боже, как она была счастлива! И уж конечно, не столь мимолётно, как эта простушка Лавальер, не сумевшая удержать августейшую любовь. Не напрасно, ах не напрасно берегла она себя от ухаживаний доброй половины мужчин при дворе, включая де Сент-Эньяна и де Лозена. Действительно, как можно глядеть на них, когда есть король? В этом Луиза права, но только в этом! Во всём остальном будет права Атенаис! Её глубокие синие глаза сверкали, как море, о котором говорилось в девизе её семьи.

Недаром посвятил ей герцог де Сен-Симон такие строки: «Она всегда была превосходной великосветской дамой, спесь её была равна грации и благодаря этому не так бросалась в глаза». Тщеславие Монтеспан и в самом деле было беспредельно: осмеливалась же маркиза всерьёз утверждать, будто она знатней самого короля!

В эти послеобеденные часы Атенаис возлежала на софе в роскошных даже по версальским меркам апартаментах. Те замки, что возводила она в своём неуёмном воображении в эти минуты, отнюдь не казались воздушыми, учитывая положение её возлюбленного, и потому она целиком отдавалась безумным фантазиям. Легко понять её неодобрительную реакцию на внезапное вторжение:

– Кто там? – спросила она резким голосом, который, отметим, в значительной мере смягчался при общении с королём.

– Это я, – прозвучал кроткий ответ, и на пороге комнаты появилась Луиза.

У кого хватило бы сердца разозлиться при виде столь нежного создания? Атенаис не просто разозлилась она пришла в ярость.

– Ах, это ты, – ничуть не меняя тона, продолжала она, – что там стряслось?

– Её величество требует тебя к себе…

– Ого, требует! Что это ей приспичило?

– Королева хочет, чтобы ты помогла ей выбрать драгоценности на вечер, – отвечала Лавальер, будто не замечая вызывающей грубости подруги.

– На вечер? Так, значит, она выйдет вечером из своего заточения? Поди ты, какая новость!

– Государь изволил пожелать, чтобы её величество присоединилась к нему на сегодняшнем представлении.

– Как мило! Мир и гармония вернулись в семью. Похоже, скоро Версаль превратится в Аркадию, кавалеры – в аркадцев, а дамы – в пастушек… как раньше. Помнишь, Галатея?.. ах, прости – Луиза?

Девушка вздрогнула и умоляюще взглянула на Атенаис. Однако та безжалостно продолжала:

– Так значит, король пригласил жену на спектакль? А она и рада этому, верно? Я так и знала! Ну что ж, каждому своё.

– Атенаис!..

– Королеве – спектакль, мне – король…

– Прошу тебя…

– Ей – вечер, а мне – ночь, – не сводя синих глаз с побледневшего лица Лавальер, закончила маркиза.

– Я пойду.

– Нет, погоди! – вскричала Атенаис, легко соскочив с дивана и схватив её за руку. – Почему же ты сама не выбрала с ней украшения?

– Её величество потребовала, чтобы ей помогала ты… – пыталась объяснить Луиза.

– Ну нет! Как бы не так! Ей хорошо известно, что ты понимаешь в этом куда больше меня. Но ты, наверное, разыграла целую комедию: мол, де Монтеспан тут незаменима, и всё прочее. А королева и рада покрасоваться передо мной, да? Скажи, рада?

– Атенаис… – в ужасе прошептала Луиза, испуганно вглядываясь в расширившиеся зрачки соперницы, поглотившие всю синеву глаз. – Успокойся…

– Успокоиться, ещё чего?! Я знаю, она не нарадуется возможности блеснуть передо мной. Знала бы она, до чего мне безразлично то, что она сидит рядом с ним. Ведь глаза его в это время обращены ко мне. Ко мне, слышишь?!

– Остынь, Атенаис, – твёрдо произнесла Луиза.

– Что это с тобой? Никак вспомнила прежние дни, когда он глядел на тебя? Ну, признайся, что это было восхитительно. Ну, ответь.

Луиза молчала, едва сдерживая себя.

– Хорошо, не отвечай, но скажи по крайней мере – ведь она тогда казалась тебе жалкой, правда? Жалкой и слабой?

– Она казалась мне настоящей королевой, – решительно отвечала Луиза, – а жалкой и слабой, как ты говоришь, я считала только себя.

– Да ты… ты… Ты такой и осталась, хромоножка, – с неожиданной ненавистью прошипела де Монтеспан, – оттого и потеряла его: король не переносит ничтожеств.

– Он любил меня, – просто возразила Лавальер, – и ты это знаешь. Ты тогда была рядом, но он даже не замечал тебя. Теперь всё наоборот. Знаешь ли ты, что это означает?

– Что же?!

– То, что лишь одна женщина достойна его любви. Только одна…

– Уж не ты ли? – презрительно уточнила Атенаис.

– Нет. Я не стою ничьей любви, ибо пожертвовала этим правом – правом на любовь, правом на преклонение и обожание, – в угоду страсти. Нет, Атенаис, это не я.

– Так, значит, я? – радостно осведомилась фаворитка.

– И не ты. Ты нарушила узы более священные, нежели я, и потому тоже заслуживаешь лишь сожаления. Бог нам судья, но он видит, как вижу я, что не ты – эта женщина.

– Кто же? – одними губами спросила прекрасная маркиза.

– Она носит имя богоматери, ибо сама – почти святая. Это наша королева, Атенаис, та самая королева, что сейчас требует нас к себе. Идём же!

С независимым видом приняв преподанный урок, Атенаис проследовала за Луизой в покои Марии-Терезии. Безучастно глянув на обеих своих соперниц – бывшую и настоящую, – королева велела им помочь ей одеться. Проворно разложив драгоценности из шкатулки на столике, Атенаис принялась их перебирать, вовсю щебеча об их достоинствах, в то время как Лавальер прислонилась к стене, стараясь забыться…

Её мысли были далеко – в тенистых рощах Сен-Реми, где безмятежно протекали детство и юность будущей королевской фаворитки. Разве могли тогда её соседи помыслить, какое ослепительное и трагическое будущее ожидает эту хрупкую девочку, с восторгом сжимавшую руку своего высокого и сильного друга, своего рыцаря. Рауль… Каким далёким казался он ей теперь, и одновременно с тем – каким до боли близким. Её жизнь (она это хорошо понимала) оказалась пустой и бессмысленной, невероятной и головокружительной. Но если бы ей предложили прожить её заново, она не изменила бы ни одного своего поступка, не вычеркнула бы ни дня. Бог должен её понять: она жила ради пяти лет упоительного счастья, за которые можно отдать всё на свете.

Но эти годы пролетели, и теперь требовалось подумать о будущем для себя и детей. И это самое будущее неодолимо влекло её в прошлое – в то прошлое, где до сих пор ничего не изменилось, за исключением одного: теперь не было ни Рауля, ни Атоса. Дрожащими губами Луиза шептала:

– Домой… В Блуа…

Она наконец решилась.

XXI. Завещание д’Артаньяна

В то время как Маликорн приступал к сложному расследованию, а красавица Атенаис выясняла отношения со своей менее удачливой соперницей, Арамис в герцогском экипаже мчался в Париж. Вихрем проделав путь от Версаля до столицы, ещё засветло он услыхал, как застучали колёса кареты о камни парижской мостовой. Выглянув в окошко, почувствовал, как на него накатывает горячая волна внезапной слабости: он въезжал в тревожную обитель своей юности, в город, видевший его мушкетёром, аббатом, фрондёром, епископом; солдатом Людовика XIII и противником Ришелье, соратником Фуке и врагом Мазарини. И вот теперь Париж, равно жестокий к нему во всех ипостасях, принимал в его лице не вестника мятежных принцев, но посла мощной державы; не главу сельской епархии, но генерала величайшего духовного ордена; наконец, он, Арамис, был ныне не фаворитом госпожи де Шеврёз, а всесильным сеньором д’Аламеда, вдохновителем Совета Кастилии. Он воистину достиг вершин божественной власти и человеческого могущества, но великий город, словно бросая ему вызов, оставался равнодушным к невероятному перевоплощению своего пасынка, ни на миг не замедлив будничного движения.

Озирая с непонятной тоской проплывавшие мимо мрачные стены домов, Арамис вдруг вспомнил, какой фурор произвёл д’Артаньян по прибытии своём в Менг полвека назад на мерине апельсинного цвета. Да что там д’Артаньян: разве сам он, Арамис, в те далёкие годы, пролетая, бывало, на взмыленном коне через заставу, не ловил на себе вдесятеро больше восхищённых, завистливых либо, на худой конец, вызывающих взоров, нежели сейчас, в роскошной карете с герцогским гербом, овеянный небывалой славой и отмеченный печатью абсолютной вседозволенности? Всё просто: преклонение и обожание – сладкие дары безденежной юности, подобно тому как обеспеченная зрелость приносит уважение и страх, а позлащённая старость – раболепие и ненависть. Есть лишь одно чувство, которое человек способен пронести через всю жизнь, не умалив и не замарав. Имя этому чувству – дружба. Да, у Арамиса не было больше друзей: ушёл добрый Портос, умер от горя благородный Атос, погиб отважный д’Артаньян… Не было друзей, однако оставался ещё долг перед одним из них, исполнение которого сильнее всего прочего удерживало ныне Арамиса на этом свете, и он надеялся, что оно потребует немалых усилий, а главное – времени, ибо его-то, времени, как раз и требовало главное призвание генерала иезуитов. Кроме того, сие священнодействие – дань усопшему товарищу, другу, брату – создавало иллюзию того, что сама дружба не умерла. И будет жива до тех пор, пока жив он – последний из четырёх мушкетёров. И станет жить после него, пока не умрёт память об их подвигах. А значит, их дружба будет бессмертна.

Карета достигла аристократического квартала дю Марэ с его лёгкими светлыми фасадами. Дом графа д’Артаньяна располагался рядом с отелем принца Конде: их разделял лишь кусок полуразрушенной стены, сложенной ещё во времена Карла VI. Это свидетельствовало не только о внушительном состоянии хозяина, но и об особом положении д’Артаньяна при дворе Короля-Солнце – положении, достичь которого было почти невозможно.

Лошади с шумом въехали во двор маршальского особняка. Арамис порывисто отворил дверцу и вышел из кареты, озирая окрестности с неизъяснимой пьянящей радостью. Почти одновременно с этим наверху парадной лестницы показалась мрачная фигура, замершая, как показалось прелату, в почтительном поклоне. Сердце Арамиса заколотилось сильнее: что это за странная личность живёт под кровом его друга? Не имея возможности хорошо разглядеть её в сгустившихся сумерках, герцог д’Аламеда стал быстро подниматься по лестнице. От таинственного обитателя опустевшего дома его отделяло уже только пять-шесть ступеней, когда до него донёсся дребезжащий стариковский говор:

– Добро пожаловать, сударь, добро пожаловать. Как же я рад вас видеть!

Арамис остановился как вкопанный, пристально вглядываясь в очертания согбенной фигуры седовласого старца, который, по-видимому, отлично знал нежданного посетителя, и чьи интонации всколыхнули в его душе столько воспоминаний.

– Я уж думал – не доживу… Эх, радость-то какая!..

– Планше! – с чувством произнёс генерал иезуитов.

– Да, ваша светлость, это ваш старый Планше. Я-то вас сразу узнал по вашей осанке и отличной выправке. Походка у вас прежняя, ну и… да что это я? Простите, сударь, простите старика.

– Планше, друг мой! Так ты здесь, в доме д’Артаньяна?

– Кому же, как не мне, стеречь добро моего господина? Я же был его управляющим, и каким!.. Но, видать, дурной из меня слуга…

– Отчего же, Планше? – спросил Арамис, обнимая прослезившегося старика.

– Да ведь я не умер вслед за ним, как Мушкетон – вслед за господином Портосом… ох, виноват: за господином дю Валлоном де Брасье де…

– Оставь это, друг мой, полно, – ласково произнёс Арамис, – лично мне гораздо милее слышать имя Портоса. А д’Артаньян, уж поверь мне, ни за что не пожелал бы стать причиною гибели своего преданного оруженосца. Он хорошо сделал, оставив тебя мне в помощники… Ты ведь знаешь, зачем я здесь, Планше?

– Ей-ей, не знаю, сударь, но всё равно: это для нас большущая честь и радость. Проходите, вы здесь дома.

– Нет, погоди, – насторожился Арамис, пропустив мимо ушей словечко «нас», сорвавшееся с уст славного Планше, – да неужто тебе и впрямь не известна причина моего приезда?

– Как перед Богом, ваша светлость, – ничегошеньки мне не известно, но мы всё равно ждали вас. И вот – дождались…

– Почему же ты ждал меня, раз ни о чём не знал?

– Нет, я знал, знал, что последний друг моего господина не оставит этот дом без хозяина. Мы думали, мы надеялись, что вы приедете, сударь, и наконец-то вы здесь!

– Ты сказал «мы», Планше?

– О господи, ну конечно, «мы»! Вы ведь не знаете, господин д’Эрбле… нет, прошу прощения, господин…

– Д’Аламеда, – улыбнулся Арамис.

– Ну, вот именно так… Так мне и сказал господин д’Артаньян, уезжая на войну: «Запомни, Планше, запомни накрепко: если я не вернусь, после меня на этой земле останется мой друг Арамис, которого теперь зовут герцог д’Аламеда. Во всём повинуйся ему, как будто он – это я».

– Спасибо тебе за это воспоминание, друг мой. И если хочешь, можешь называть меня д’Эрбле.

– Что вы, монсеньёр! – испугался Планше. – Не говорите этого, а то я не стану называть вас иначе как «ваше высочество»!..

– Но ты что-то собирался сказать. Что это за «мы»?

– Ах, ну да, – лукаво улыбнулся Планше, – знаете, Гримо ведь тоже тут.

– Гримо здесь, в этом доме?

– Да, господин д’Артаньян забрал его к себе после смерти графа де Ла Фер и молодого господина Рауля. Целый год он не проронил ни слова, а теперь нас тут всего двое, и мы целые дни и ночи напролёт всё вспоминаем, вспоминаем… То есть вы понимаете: вслух вспоминаю в основном я, а наш молчун по-прежнему верен себе. Но я, между прочим, понемногу стал понимать его жесты.

– Где же славный Гримо?

– Я здесь, сударь, – послышался голос из тёмной глубины гостиной, и на свет вышел иссохший старик.

Арамис протянул ему руку, а тот, схватив его ладонь обеими руками, в которых ещё чувствовалась былая сила, поцеловал её.

– К старости лет он сделался несносным болтуном, – доверительно сообщил Арамису Планше, – порою может полминуты говорить без умолку. Но всё равно тут очень тоскливо. Хорошо, что вы приехали, монсеньёр. Отчего же вас так долго не было? Ох, простите…

– Не извиняйся, Планше. Я и в самом деле припозднился: к сожалению, письмо д’Артаньяна дошло до меня совсем недавно.

– Хозяин писал вам? О господи, ну да, конечно, писал! Как мне, дураку, в голову не пришло? Он, верно, написал, чтоб вы тут не забывали нас. Ведь это всё теперь – ваше.

– Нет, Планше.

– Ваше, ваше. И этот дом, и Брасье, и Пьерфон, и Ла-Фер, и…

– Милый друг, – мягко прервал его Арамис, – я приехал не за этим.

– Но не оставите же вы нас опять в одиночестве, сударь? – взмолился старик. – О, я знаю, вы не поступите так со мною и Гримо.

– Конечно, нет, добрый мой Планше. Я и явился-то сюда для того, чтобы устроить всё согласно желанию д’Артаньяна.

– Коли так, я спокоен: господин д’Артаньян не пожелал бы мне дурного. Ведь так, ваша светлость?

– Несомненно, он крепко любил тебя. А теперь скажи мне: где находится портрет Генриха Четвёртого?

– Короля Генриха? Так вы знаете о портрете, монсеньёр?

– Д’Артаньян писал мне о нём, – уклончиво ответил герцог д’Аламеда, – кажется, кисти Монкорне?

– Ей-богу, не знаю. А ведь хозяин, никак, не только о нём, об этом господине Монкорне, писал вам, верно, сударь? Ведь в письме и обо мне сказано, так?

– О, разумеется, и о тебе, и о Гримо, – не сморгнув солгал Арамис, глядя на молчаливого слугу Атоса, склонившего белую голову в знак признательности, – д’Артаньян призывал меня позаботиться о вас обоих.

– Слава богу! – с жаром вскричал растроганный Планше.

Честный пикардиец забыл уже, как несколько минут назад герцог неподдельно удивлялся его присутствию не только в доме, но и на этом свете вообще. О нём взялись позаботиться – и он был счастлив этим.

– Так как же портрет? – напомнил Арамис.

– Ах, да он же висит в кабинете графа.

– В самом кабинете, вот как? – переспросил несколько озадаченный прелат.

Он-то скорее ожидал увидеть пресловутую картину в одной из галерей или над лестницей – в таком месте, где тайник меньше бросается в глаза. С другой стороны, кто рискнул бы обыскивать дом маршала Франции, приближённого Людовика XIV?

– Да, в кабинете, как раз напротив портрета графа де Ла Фер…

Арамис невольно вздрогнул при этих словах старого слуги и в полном молчании прошёл вслед за двумя товарищами в просторный кабинет со стенами, увешанными всевозможным оружием. Но не шпаги и эспадоны приковали к себе взор испанского посла. Со стены на изумлённого Арамиса смотрели мудрые очи его старинного друга – такого, каким он видел его когда-то давным-давно на улице Феру. Лебрен, скопировавший изображение с медальона Бражелона по заказу д’Артаньяна, вложил в портрет всю свою душу, и оттого лицо Атоса выглядело необыкновенно одухотворённым, а рыцарские латы, отягощающие иные холсты, лишь придавали зримое ощущение необыкновенной силы, заключённой в графе де Ла Фер.

Ни малейшего намёка на ревность не пробудило в душе герцога такое дружеское внимание: он лучше других знал о сыновней привязанности д’Артаньяна к Атосу. К тому же, как говаривал отважный гасконец Анне Австрийской, «граф де Ла Фер не человек, граф де Ла Фер – полубог». Так может ли высокий церковный иерарх ревновать к созданию божественного происхождения? О нет, тысячу раз нет!

– О друзья мои, где вы? – беззвучно прошептал он.

– Вот он, король Генрих, – услышал он голос Планше, доносящийся будто издалека.

Арамис перевёл взгляд на другую стену и сразу узнал Беарнца, так похожего на самого д’Артаньяна. Чёрные глаза великого монарха глядели с вызовом на дерзкого, осмелившегося поднять руку на его внука. Арамис спокойно выдержал острый взгляд Генриха IV в полном сознании собственной правоты: он действовал в интересах другого отпрыска Бурбонов, вот и всё. Так в чём же мог упрекнуть его грозный король? И генерал общества Иисуса гордо вскинул голову.

– Знаешь, любезный мой Планше, – обратился он через несколько мгновений к замечтавшемуся управляющему, – я был в пути полдня и, сам не знаю почему, страшно проголодался.

– Ах, монсеньёр, простите старого дуралея, – в отчаянии вскричал Планше, старательно заламывая руки, – не извольте беспокоиться, умоляю вас: через час вас будет ожидать самый изысканный стол во всём Париже!

С этим воинственным воплем наш старый знакомый, увлекая за собою Гримо, выбежал из кабинета так быстро, будто у пресловутого ужина нежданно-негаданно выросли мускулистые ноги и он во всю прыть улепётывал от Планше. Герцог д’Аламеда дождался, пока смолкнет топот; затем, подойдя к дверям, плотно затворил их. Оставшись наконец один с неведомой доселе волей достойнейшего мужа Франции, которую ему, величайшему гранду Испании, ещё только предстояло раскрыть, он вновь погрузился в раздумья.

Действительно, было над чем поразмыслить достойному прелату… О чём хотел уведомить его д’Артаньян в Блуа и – не уведомил? На что намекал в своём более чем таинственном послании? Чем намеревался поразить воображение самого Арамиса, – что сделать было – и мушкетёр знал это наверняка – весьма и весьма затруднительно? Но, с другой стороны, разве говорил когда-нибудь д’Артаньян попусту? Разве не достигал всегда желаемого либо обещанного им, что было для него равноценно? Разве не читал он подчас в его, Арамиса, душе, как в открытой книге?

Едва ли в намерения мушкетёра входило изумить герцога д’Аламеда передачей ему своего имущества. Хотя кому ещё мог завещать состояние д’Артаньян, если не ему? До чего же сложно разгадать намерения и мотивы хитроумного гасконца: не в пример сложнее, нежели дипломатические интриги короля Людовика, пусть он и мнит себя политическим гением. На своём жизненном пути д’Артаньян знал лишь двух достойных соперников – великого кардинала и его, своего товарища по оружию. Но Ришелье признал себя побеждённым, а теперь и Арамис чувствовал себя совершенно беспомощным перед торжеством более могучего и изощрённого разума.

Оставив попытки предвосхитить развязку, герцог д’Аламеда решительно направился к портрету Генриха IV и с величайшей осторожностью снял его со стены. Ему открылась миниатюрная копия того знаменитого кромвелевского хода, через который в своё время ускользнул от них Мордаунт. Решительно, д’Артаньян с годами не утратил чувства юмора.

Благоговейно достав из тайника единственный хранившийся в нём предмет – довольно увесистый ларец с серебряной инкрустацией, – Арамис бережно перенёс его на письменный стол, содержавшийся, как и весь дом, в безупречном порядке преданным Планше. Медленно обойдя стол и заняв место в высоком кресле, украшенном графским гербом, он неподвижно замер. Несколько бесконечных минут он не мог заставить себя прикоснуться к стоявшей перед ним святыне; затем, непроизвольно осенив себя крестным знамением, открыл ларец и извлёк оттуда свиток пергамента.

С этого момента неведомо откуда взявшаяся слабость покинула его, словно от прикосновения к завещанию друга ему передалась сила самого д’Артаньяна. Он решительно сломал печать и развернул пергамент, гласивший:

«Я, Шарль Ожьё де Батц де Кастельмор, граф д’Артаньян, капитан-лейтенант гвардии роты мушкетёров его христианнейшего величества Людовика XIV, пребывая в здравом рассудке и трезвой памяти, что может самолично подтвердить король, поставивший меня во главе своих войск, излагаю в настоящем документе свою последнюю волю и посему прошу считать его моим завещанием.

Мне пятьдесят девять лет и, не считая свой возраст старостью, я всё же полагаю необходимым заручиться в преддверии будущей кампании отпущением грехов. А посему прошу всех моих ныне здравствующих врагов, которых, впрочем, не должно быть слишком много, а также их потомков, простить мне то зло, которое я мог когда-либо им причинить. В этом руководствуюсь прекрасным и в высшей степени похвальным примером моего незабвенного друга Портоса…»

Арамис прервал чтение для того, чтобы утереть выступившую на лбу испарину.

«Милостью Божией и дружеской в настоящее время в моём владении состоят:

Родовое поместье Артаньян на берегу Адура близ Вик-де-Бигора, которое я за долгое время навестил лишь дважды: в 1645 году, то есть накануне Фронды, и двадцать один год спустя, то есть немногим менее года назад;

Графство Ла-Фер, завещанное мне моим другом – благороднейшим рыцарем Франции, которого я почитал и до самой смерти буду почитать как отца;

Замок Бражелон близ Блуа, завещанный упомянутым выше графом Арманом де Силлегом де Ла Фер после кончины его сына, которого я считаю и своим сыном, – виконта Рауля Огюста-Жюля де Бражелона;

Поместье Пьерфон в Валуа и прилегающие к нему земли, леса, луга и озёра;

Поместье Брасье в Суассоне с замком, лесами и пахотными землями;

Имение Валлон в Корбее, доставшееся мне, как и предыдущие два, от Рауля Огюста-Жюля де Бражелона, унаследовавшего их от барона Исаака дю Валлона де Брасье де Пьерфона;

Коттедж на берегу Клайда близ Глазго и прилегающие к нему восемьсот арпанов земли, подаренные мне моим другом Джорджем Монком, герцогом Олбермельским, вице-королём Ирландии и Шотландии;

Участок Батц, относящийся к судебному округу Люпиака в приходе Мейме, который я включаю в список лишь для порядка, ибо он не представляет собою почти никакой ценности;

Девяносто три фермы в Турени, Гаскони и Беарне, составляющие в совокупности девятьсот сорок арпанов;

Три мельницы на Шере;

Три пруда в Берри;

Кабачок «Нотр-Дам» на Гревской площади Парижа.

Всем этим имуществом я обязан своему отцу и друзьям, живым и почившим, да примет их души Господь. Что до моих собственных заслуг, то за сорок с лишним лет безупречной службы его величество пожаловал мне:

Поместье Кастельмор на границе Арманьяка и Фезензака, дающее право на графский титул;

Поместье Ла Плэнь, а именно: замок, луговые угодья и воды;

Небольшое имение Куссоль;

Дом по соседству с отелем Сен-Поль в парижском квартале дю Марэ.

Что касается движимого имущества, то список его составлен моим управляющим – господином Планше…»

Арамис улыбнулся, увидев упоминание о слуге, верой и правдой служившем д’Артаньяну ровно столько, сколько сам д’Артаньян служил Франции. Вместе с тем он поневоле преисполнился восхищением при перечислении владений своего друга, прибывшего сорок четыре года назад в Париж с восемью экю в кармане. Любопытно, как же распорядился он этим поистине громадным состоянием? Сам Арамис не испытывал ни малейшего желания взваливать на себя такой груз. Человеку, владеющему всей Испанией, нужны ли кусочки Франции?..

«До прошлого года я полагал, что, подобно моим друзьям, умру бездетным, утешая себя лишь тем, что у меня есть друг – проживающий в настоящее время в Испанском королевстве дон Рене д’Аламеда, которому я и завещаю своё имущество. Однако, посетив, как было сказано выше, в прошлом году своё родовое имение, я узнал, что у меня есть взрослый уже сын, родившийся в 1645 году. Его мать, достойная вдова, принадлежащая к старинному дворянскому роду, посвятила ему свою жизнь и умерла четыре года назад. Две недели мы были с ним неразлучны и, смею полагать, он и в самом деле привязался ко мне, как к отцу, хотя у меня так и недостало смелости открыться ему. Я не забрал его с собой, ибо он дал матери обет не покидать дома в течение пяти лет со дня её смерти. Тем не менее настоящим признаю Пьера де Монтескью своим родным сыном и оставляю ему всё моё вышепоименованное недвижимое и движимое имущество, чтобы хоть в малой степени возместить годы разлуки с человеком, не ведавшим, что имеет счастье пребывать отцом столь отважного дворянина.

Но, поручая шевалье де Монтескью, которому с момента оглашения настоящего завещания надлежит именоваться графом д’Артаньяном, хлопоты о моей собственности, приносящей триста пятьдесят тысяч ливров годового дохода, я поручаю самого наследника заботе его светлости герцога д’Аламеда – моего душеприказчика и единственного друга. Завещаю ему отцовскую любовь и беспокойство за будущее моего сына, равно как и сыну моему – почтительность к достойнейшему дворянину, которого мне всегда было милее называть просто Арамисом и другом которого я до последнего дыхания пребываю.

Писано в Версале 17 ноября 1667 года».

Арамис пробежал глазами размашистую подпись капитана мушкетёров и в изнеможении откинулся в кресле. Впервые за всю свою долгую жизнь он был на самом деле потрясён. Д’Артаньян и в этом оказался прав…

XXII. Пьер де Монтескью

Молодому человеку хотелось бури. Вокруг же, доколе хватало глаз, природа была бесцветна и невозмутима. Тусклое осеннее солнце простирало к нему свои безжизненные лучи, отрешённо лаская смуглые щёки. Птичья стая, выпорхнувшая из-за холмов, не приветствовала его, по обыкновению, бурливыми криками, а безмолвно унеслась в бледно-голубые дали. И даже водопад, низвергаясь со скалистых круч, не радовал сегодня оглушительным хаосом огненных брызг, будто сам речной бог сдерживал прохладные потоки.

Жадно вглядываясь в горные просторы, тщетно искал он чего-то нового в дивном полуденном пейзаже, до зубовного скрежета знакомого ему с малых лет. Душистый, тёплый гасконский воздух, в котором привык он купаться, следуя за ветром, казался ему сегодня терпким на вкус. Ему грезились жаркие схватки и неистовые погони, пушечная пальба и лязг металла: всё то, что таил в себе необъятный, дурманящий, головокружительный мир. Всё то, что тогда принято было называть настоящей жизнью. Всё то, что скрывали от него сторожевые горы.

Горы именовались Пиренеями. Юношу звали Пьером де Монтескью.

Ну, не странно ли, что молодому пылкому дворянину не довелось до двадцати трёх лет окунуться в стремнину битвы? И это в те годы, когда короли и рыцари Европы сходились в поединках, обнажая вместо шпаг армии и государства; когда Испания, как поговаривали в округе, только и ждёт случая вцепиться в спину Франции, пока его величество диктует свою волю сломленным голландцам. Сломленным – не без участия того славного дворянина, что приезжал два года назад. О, граф д’Артаньян – вот это отменный мужчина, солдат до мозга костей, воин, закалённый в тысячах стычек. А разве не был граф в его, Пьера, возрасте уже лейтенантом цесарского легиона мушкетёров? И сегодня, именно сегодня, в последний день пятилетнего заточения, на которое обрёк он себя по воле матери, сам господин д’Артаньян – его покровитель, друг и наставник – приехал бы за ним и увёз на войну: ведь именно об этом они тогда условились. Слово д’Артаньяна было так же незыблемо, как и Пиренеи; о, в этом Пьер не усомнился бы ни на минуту, но увы… Все надежды его были уничтожены роковым залпом голландской батареи. Известие о гибели графа д’Артаньяна, в последние мгновения жизни ставшего маршалом Франции, облекло в траур окрестные поместья, преисполнив сердца соседей великого мушкетёра скорбной гордостью. Но больше других страдал, конечно, он, ибо никто из прочих гасконских дворян не знал графа так, как сумел узнать его за несколько долгих дней он, Монтескью. Удивительно, что такой человек, как господин д’Артаньян, не только удостоил своим вниманием безвестного юношу, мать которого, впрочем, он знал едва не с колыбели, но и провёл с ним всё то время, что навещал свои имения. Это обстоятельство, служившее предметом зависти прочих земляков капитана, даже послужило впоследствии причиной пары дуэлей, возымевших своим итогом то, что самые отъявленные гасконские забияки дали зарок Пречистой Деве не ссориться с этим дьяволом Монтескью, которого, мол, сам д’Артаньян обучил своим коронным приёмам. Надо сказать, они не слишком погрешили против истины, но с тех пор для Пьера, связанного цепкими узами обета, не стало иных развлечений, кроме прогулок по горам, охоты да занятий в обширной библиотеке, имевшейся в замке. К чести молодого человека заметим, что третье он в основном предпочитал первому и второму, а потому, несмотря на вынужденную замкнутость, сумел, сам того не ведая, стать одним из образованнейших людей своего поколения. Мы и вовсе не рискуем ошибиться, добавив: одним из искуснейших фехтовальщиков того времени. Просто насмешница-судьба по сей день позволила ему продырявить лишь двух мелкопоместных дворянчиков. Ему, сыну человека, которому то же Провидение уготовило в прошлом столько захватывающих приключений!

Таков был шевалье де Монтескью, не подозревавший о том, чья кровь струится в его жилах, туманя взор и обжигая рвущееся в атаку сердце. Ибо храбрый д’Артаньян впервые в жизни проявил слабость, за что потом корил себя многократно, и… отложил объяснение до следующего своего визита на родину, которому уже не суждено было состояться.

Попробуем описать его внешность… Впрочем, это ни к чему, если читатель способен живо представить облик самого д’Артаньяна на заре повествования. Освежив в памяти образ беарнца, въезжающего на оранжевом коне в славный город Менг, он окончательно сложит себе зрительное представление о его сыне. Одним словом, де Монтескью чрезвычайно походил обликом на д’Артаньяна, и данное обстоятельство наполняет смыслом избитые изречения вроде «он возродился в своём потомстве».

Мать Пьера, Жанна де Гассион из древнего графского дома Фезензаков, овдовевшая спустя полгода после свадьбы с Генрихом де Монтескью, была единственной владелицей обширных владений, приносивших ей, а теперь Пьеру до тридцати тысяч дохода, что было просто неслыханным богатством для Гаскони, да и не только. Располагая немалыми средствами, достойная женщина сделала всё возможное для того, чтобы воспитать сына подобающим образом. Это ей удалось: юноша с успехом сочетал в себе лучшие качества д’Артаньяна и Арамиса, свободно изъясняясь на двух мёртвых и четырёх живых языках, цитируя Платона и заочно дискутируя с Аристотелем. Манеры Монтескью не оставили бы равнодушными первых придворных красавиц, а храбрость, в свою очередь, давала манерам сто очков вперёд. Короче говоря, шевалье де Монтескью не имел ничего общего с портретом молодой дворянской поросли Беарна, увековеченным впоследствии Ростаном:

«Вот младшие дети Гаскони,

Бретёры с младенческих лет,

Бахвалы, что вечно трезвонят

О предках, гербах и короне:

Знатнее мошенников нет…»[4]

Нынче истекал срок, назначенный сыну Жанной де Гассион с высоты смертного одра. Бедная мать лелеяла надежду избавить сына от опасностей и тягот войны, неотвратимо надвигавшейся на Францию, но вместе с тем не нашла в себе сил оставить отца в неведении о сыне, написав письмо капитану мушкетёров с указанием вручить тому лично в руки, буде он снова посетит родные края. Это случилось, как нам уже известно, по прошествии трёх с лишним лет…

Приняв наконец твёрдое решение, Пьер улыбнулся горам. Завтра же он соберёт всё необходимое и пустится в дорогу, чтобы предложить свою шпагу его величеству. Он сошлётся на графа, и тогда король не сможет ему отказать в службе: кому не известно, что господин д’Артаньян был правой рукой Людовика XIV? И он добьётся, сумеет достичь того же, чего достиг д’Артаньян: ведь тот сам предсказал ему это.

Сомнения покинули юношу, и одновременно с тем вернулось ощущение реальности: вдохнув посвежевший воздух полной грудью, он услышал величавый гул водопада, перебиваемый тысячей других звуков. И среди них… нет, это не просто чудится ему, это и впрямь как будто конский топот. Взбежав на пригорок, юноша окинул дорогу зорким взглядом и ясно увидел облако пыли, в котором неслась чёрная карета, запряжённая четвёркой сильных коней.

Стоит ли говорить, что карета направлялась прямиком к замку Монтескью?

XXIII. Встреча

Однажды в разговоре с Фуке Арамис, бывший тогда ваннским епископом, заметил, что при необходимости д’Артаньян побежит быстрее самой быстрой лошади. Но сын славного мушкетёра, даже унаследовав всю его силу и выносливость, не мог всё же поспеть за целой упряжкой. И потому, несмотря на всю спешку, наш новый знакомый вбежал во двор Монтескью лишь через пять минут после прибытия таинственной кареты. Из сбивчивых объяснений переполошившейся челяди он уяснил только, что из чёрного экипажа, стремительно влетевшего в ворота замка, вышел чёрный же старик и немедленно направился в дом, даже не представившись.

Именно с этого момента читатель может открыть счёт различиям, существующим между характерами д’Артаньяна и де Монтескью. Бережно храня память о вспыльчивости друга Атоса, Портоса и Арамиса, он, казалось бы, вправе ожидать того же и в его отпрыске. Однако перед автором романа, а тем паче романа исторического, вовсе не стоит цель возродить в очередной книге образ полюбившегося ранее героя. Довольно и разительного внешнего сходства, что, впрочем, совсем не редкость, когда речь заходит об отце с сыном.

Итак, Пьер был совершенно чужд взрывным проявлениям гасконского темперамента, а потому выслушал возгласы прислуги разве что с удивлением и той потаённой радостью, с которой он встречал все перемены в своей размеренной жизни. В первую минуту он даже не удосужился задаться вопросом: кто же этот таинственный гость, нарушивший патриархальный покой средневекового замка?

Как и следовало ожидать, незнакомец дожидался хозяина в обширной зале, обрызганной цветными лучами, струящимися сквозь узорчатые стёкла. Сердце юноши забилось чаще: он, не ведавший страха, почувствовал невольный трепет при виде этого совершенно не знакомого ему человека. В свою очередь, Арамис, давно расставшийся с чувствами, отличающими смертных от существ высшего порядка, издал почти неслышное восклицание. Но звук этот, навряд ли способный потревожить хотя бы паука в его тенётах, в устах герцога д’Аламеда был сродни воплю матерей египетских.

И не удивительно: ведь взору генерала ордена явился д’Артаньян – красивый, молодой и стройный – такой, каким он знавал друга в окопах Ла-Рошели. Не в силах отвести глаз от изумительного лица Пьера, он бормотал: «Друг мой, я верил, я так верил в это…» Сделав шаг навстречу владельцу замка, он торжественно произнёс:

– Прошу вас простить мне бесцеремонное вторжение в ваши владения. Меня оправдывает лишь то, что двигала мною в основном забота о собственно ваших интересах, господин… де Монтескью.

– Вот как! – с чарующей улыбкой отозвался молодой человек. – Мои интересы?

– Ваше недоумение вполне естественно, но верьте мне: скоро всё прояснится.

– Позволено ли мне будет прежде узнать ваше имя?

– Оно едва ли скажет вам о многом, шевалье. Тем не менее открою вам, что я – испанский гранд, посол его католического величества во Франции, герцог д’Аламеда.

– Посол… герцог… – ошеломлённо повторил юноша, приближаясь к визитёру.

– Судя по всему, моя фамилия не слишком популярна по эту сторону Пиренеев, – произнёс Арамис, словно не замечая замешательства собеседника, – но смею заверить, что я располагаю отменными рекомендациями.

– Бог мой, что вы, монсеньёр! О чём вы говорите? Это великая честь для моего скромного дома – принять посланника Испанского королевства. Позвольте, я сделаю распоряжения относительно комнат и обеда.

Арамис учтиво кивнул и, пока Монтескью отдавал слугам быстрые, по-военному чёткие приказания, с неизъяснимой нежностью любовался живым воплощением старого друга. Правда, жесты юноши, его манера держаться упорно подсовывали его памяти другой образ из его бурного прошлого… Герцог старался понять, кого же ещё напоминает ему сын д’Артаньяна, но облик этот то и дело ускользал из его залитого светом бесконечной радости сознания.

Отпустив слуг, Пьер пригласил гостя в библиотеку. Выразив искреннее восхищение книжным собранием, Арамис начал разговор, с которого, собственно, и начинается сие повествование:

– Признайтесь, господин де Монтескью, что вы были немало удивлены внезапным визитом незнакомого дворянина, да к тому же, – он промедлил секунду, пристально глядя в глаза Пьеру, – чужестранца.

– О, испанцы едва ли могут считаться чужаками в Гаскони, – непринуждённо отвечал юноша, – что до удивления, то меня больше всего поразил ваш французский. Я и сам владею кое-какими навыками кастильского наречия, но при этом едва ли сойду в Мадриде за местного жителя подобно тому, как вы, без сомнения, сходите в Париже.

– Ну, в этом-то всё и дело. Если я говорю по-французски, как француз, этому есть только одно объяснение: я и есть ваш соотечественник. И то, что в настоящее время я являюсь амбассадором Эскориала, вовсе не мешает мне оставаться французским дворянином.

– Для меня, в самом деле, чрезвычайно лестно повстречать человека, сумевшего так возвыситься за границей, – сдержанно заметил Монтескью.

Признание гостя заставило его насторожиться: ведь не каждый день слышишь об испанском герцоге французского происхождения. Не изменник ли этот старый идальго, в котором чувствуется неведомая, но страшная, стихийная сила? Не намерен ли он попытаться и его, Монтескью, склонить к предательству своей страны? Не является ли странный визит одним из множества подобных, нанесённых поместным гасконским дворянам? Быть может, это первый шаг к открытию военных действий? Кто знает? Как бы то ни было, он – посол, а это обязывает каждого порядочного человека к известной почтительности…

Арамис без труда разгадал ход мыслей гасконца, вызванных его же откровениями, а потому поспешил разрядить обстановку:

– Этот край для меня был и остаётся единственной родиной, поэтому я стараюсь наведываться сюда как можно чаще. В последний раз я побывал здесь незадолго до войны и увёз на груди превосходное напоминание о Франции – орден Святого Михаила.

После этих слов Пьер слегка расслабился: не мог же Людовик XIV таким образом вознаградить изменника. По крайней мере, так думалось сыну д’Артаньяна, ещё не преуспевшему в версальских интригах. Напряжение спало, но повисло молчание, которое становилось уже неловким, когда тот же Арамис вновь нарушил его:

– К сожалению, в прошлый свой приезд я не простился с другом – единственным, остававшимся в живых, который погиб вскоре в Голландии.

– Это весьма печально, – тихо произнёс Пьер, – я хорошо понимаю ваши чувства, монсеньёр, ибо и сам потерял на этой войне очень близкого мне человека.

– Война с голландцами – серьёзное испытание для Франции, как первый конфликт нового царствования. Моё посольство, собственно, и заключалось в поддержке французского вторжения со стороны Испании. Теперь, после подписания конкордата, декларирующего, помимо прочего, нейтралитет Мадрида, мирные соглашения будут куда выгоднее для обеих наших держав.

– Мир и согласие между Испанией и Францией всегда были залогом их могущества, – осторожно подтвердил Монтескью, теряясь в догадках, чего ради именитый вельможа доверяет ему дипломатическую хронику Версаля.

– В настоящее время ваша светлость, вероятно, направляетесь домой? – мягко осведомился он.

Интонации его голоса сумели наконец отворить двери сознания Арамиса и, закрыв глаза, он не прошептал даже, а выдохнул:

– Рауль…

Действительно, своей обходительностью и светлым благородством юноша сильно напоминал сына графа де Ла Фер, состояние которого он, ещё сам того не ведая, унаследовал.

– Монтескью ведь расположен по дороге к испанской границе… – донеслось до него сквозь туман грёз.

– Да, вы правы, – согласился Арамис, тепло глядя на гасконца, – этот гостеприимный дом и впрямь находится на пути к Мадриду, но на сей раз я направляюсь не туда.

– Прошу прощения, – смутился Пьер, – я ни в коем случае не желал показаться любопытным.

– Полноте, это вовсе не секрет, ибо я уже достиг места назначения.

– Места назначения? – непонимающе переспросил молодой человек. – Так место вашего назначения – Гасконь?

– Верно, а если быть совершенно точным – замок Монтескью.

Подавив возглас изумления, юноша вопросительно посмотрел на Арамиса:

– Так у вашей светлости дело ко мне?

– Скорее – у моего друга.

– Вашего друга? Кто же он, монсеньёр, и почему сам не…

– Он погиб, как я уже имел честь сообщить вам, – погиб при осаде небольшой фрисландской крепости…

– Не может быть!.. Но ведь именно во Фрисландии… Боже! Ответьте, как звали этого человека, монсеньёр? Назовите его имя.

– Маршал д’Артаньян.

Пьер порывисто вскочил со своего места и прошёлся по комнате. Затем, остановившись и глядя в распахнутое окно на белёсое ноябрьское небо, прошептал:

– Я ждал, я надеялся… Я знал, что граф не оставит меня так, не простившись…

Потом, не оборачиваясь, заговорил громче:

– Прошу вас принять тысячу благодарностей за эту весть, монсеньёр; я всей душой любил господина д’Артаньяна.

Арамис также поднялся и, протягивая ему свиток пергамента, размеренно сказал:

– Это завещание д’Артаньяна. Прочтите его, шевалье.

Юноша, погружённый в свои размышления, с видимой неохотой принял свиток из рук Арамиса и стал невозмутимо читать. Но дойдя до последнего параграфа, внезапно побледнел и, не в силах вымолвить ни слова, уставился на герцога. Арамис же, выпрямившись во весь свой прекрасный рост, сверкая огненным взором, произнёс:

– Да, это правда, господин д’Артаньян!..

XXIV. Первые три дня франко-испанского союза

А что же д’Олива? Чем был занят преемник Арамиса всё то время, пока начальник путешествовал по Франции? Удовлетворить любопытство читателя несложно: ведь он и сам, верно, догадывается, что достойный прелат истово служил делу ордена.

Во исполнение воли генерала преподобный отец подстерёг королевского виночерпия в одной из потаённых галерей. Бесстрастно выслушав из уст священника два заурядных по звучанию, но страшных по смыслу слова, Дюшес молча кивнул седеющей головой и быстро удалился. Участь исповедника Марии-Терезии Австрийской была решена…

Став таким образом (в который раз!) в один ряд с небожителями, ведающими судьбами рода человеческого, иезуит назавтра испросил аудиенции у самой королевы. Аудиенция была дана и затянулась часа на четыре. Людовик, которому об этой встрече незамедлительно сообщил Сент-Эньян, сначала насторожился и даже выразил некоторую обеспокоенность. Но появление Атенаис сделало своё дело: минутою позже солнцеподобный монарх был уже всецело поглощён ею, предоставив супруге вволю тешиться беседами со служителями церкви.

Примечательно, что после сего продолжительного общения Мария-Терезия тут же отказала в приёме преподобному Паскалю, сославшись на недомогание. Причина представилась духовнику тем более убедительной, что он и сам со вчерашнего вечера чувствовал себя не лучшим образом, смиренно перенося приступы тошноты, перемежающиеся нещадными резями в желудке. Предоставленный самому себе, он поспешил слечь с тем, чтобы больше уж не подняться до десятого ноября. Как и было предопределено.

Утром отца д’Олива разыскал в Версале гонец, отправленный Арамисом перед отъездом в Гасконь. Записка, вручённая иезуиту, гласила:

«Будучи посвящён в тайны мёртвых, имеющие значение для живых, срочно отбываю к испанской границе. Препоручаю вас чести и гостеприимству французского двора вплоть до встречи в Фонтенбло.

Герцог д’Аламеда».

Воздев очи к расписному потолку, д’Олива перекрестился и пошёл справиться о здоровье брата своего во Христе. Но в коридоре был остановлен военным министром, любезно приветствовавшим посланника:

– Желаю и вам доброго дня, монсеньёр, – ответствовал иезуит.

– Благодарю, преподобный отец. День и впрямь обещает быть добрым – третий день нашего союза.

– Э-э, господин де Лувуа, если мы, политики, будем считать дни этого союза, то что останется делать народам, живущим в постоянном страхе перед войной. Будем же готовы потерять счёт годам мирного благоденствия наших держав.

– Немногие желают этого больше меня, отче.

– Прекрасно, что в числе упомянутых немногих состоит и господин суперинтендант. Сие обстоятельство существенно укрепляет мою веру в завтрашний день.

– Не премину сообщить господину Кольберу о ваших суждениях, весьма для него лестных. Я сейчас направляюсь к нему.

– Буду премного благодарен, сын мой…

Приняв благословение священника, Лувуа вошёл к Кольберу, застав того за изучением географической карты. Обратив к молодому вельможе почти улыбающееся лицо, министр дружелюбно молвил:

– Не подлежит сомнению, что в эти утренние часы господина военного министра привело ко мне какое-то неотложное дело?

– Разве это настолько очевидно?

– Я уже немолод, господин де Лувуа, и давно читаю в людских сердцах не по слогам. А когда вижу, что блестящий придворный, занимающий один из высших государственных постов, заходит в кабинет такого человека, как я, то вправе же я заключить, что совершает он это не забавы ради. Что, не так?

– При всём моём уважении, монсеньёр, это лишь половина правды. Я всегда, поверьте мне, очень высоко ценил возможность общения с вами…

– Вы льстите старику, сударь. Это чересчур благородно с вашей стороны.

– Нет, не говорите так. Если бы мне вздумалось улестить суперинтенданта, я бы уж сумел подыскать комплименты поцветистее. Теперь же я говорю лишь то, что думаю.

– Пусть так. Спасибо за искренность, но вы тем не менее не станете отрицать, что у вас ко мне дело?

– Не стану, монсеньёр, это так.

– Дело государственной важности, полагаю? – уточнил Кольбер с тем оттенком снисходительности, который так легко выдать за вдумчивость.

Лувуа попался на удочку, но всё же заметно покраснел. Глядя прямо в глаза министру финансов Людовика XIV, он твёрдо произнёс:

– Судите сами, монсеньёр: не так давно вы ставили это дело на одну доску с военно-политическим союзом двух стран.

– А-а, вот вы о чём…

– Вам угодно было вспомнить, о чём идёт речь, не правда ли?

– Нет, господин де Лувуа.

– Нет? – с нажимом переспросил военный министр.

– Разумеется, нет, ибо я никогда и не забывал об этом. Итак, вы честно выполнили свои обязательства и теперь требуете от меня того же?.. Что ж, справедливо.

– Я совсем не то хотел сказать, господин Кольбер, – сокрушённо покачал головой Лувуа, – от подобных формулировок, право, веет холодом.

– Что делать, я – финансист. Бросьте, господин де Лувуа, не сердитесь: знайте, я по-прежнему принимаю ваши заботы близко к сердцу.

– Правда?

– О да. Но ответьте мне…

– Что, монсеньёр?

– Отчего вы вспомнили об этом именно сегодня?

Лувуа на секунду смешался, затем с трудом выговорил:

– Но… ведь теперь, когда испанские дела улажены…

– Сегодня?

– Когда голландская кампания завершена или почти завершена…

– Сегодня, господин де Лувуа?!

– Когда определены сроки мирных переговоров…

– Прекратите, господин де Лувуа! На вопрос о личных ваших переживаниях нет нужды отвечать лекцией о внешнеполитическом положении Франции: для этого я располагаю отчётами вашего ведомства и этой картой. Так что же?

– Извольте, монсеньёр, я буду прям: мне претит сама мысль о том, что я в недалёком будущем вынужден буду обратиться к Лозену: «ваша светлость». Достаточно ли это откровенно?..

Положа руку на сердце, вовсе это не было откровенностью со стороны Лувуа: притчей во языцех стало при дворе Короля-Солнце более чем вольное обращение министра с герцогами и пэрами. Не пытаясь умалить заслуг главы военного ведомства, признаем, что действовал он при этом, руководствуясь не честолюбием даже, а банальным тщеславием. Один пример: свои письма к герцогам Лувуа с некоторых пор начинал обращением «сударь» вместо принятого «монсеньёр». И поскольку такой номер прошёл сначала с одним, а потом и со вторым, и с третьим герцогом, не встречая сопротивления со стороны сиятельных особ, данный обычай укоренился в Совете: примеру молодого сановника охотно последовали и другие государственные секретари. Не исключая, кстати, и господина Кольбера, который тем не менее отвечал коллеге:

– Вполне откровенно, этого я и ждал. Запомните на будущее, что мы сможем добиться куда большего, не скрывая друг от друга хотя бы своих целей, благо они у нас общие.

– Запомню.

– Чудесно! Вернёмся к нашему гасконцу. Он, само собой, далеко не д’Артаньян, однако храбрости ему не занимать, равно как и королевского расположения. Впрочем, что я говорю вам об очевидных вещах?

– Но ведь…

– Знаю, знаю, – поморщился Кольбер, – только не надо вновь напоминать мне о данном слове. Разрази меня гром, вы же мой компаньон в этом деле, а не кредитор. С компаньонами же я всегда безукоризненно честен. До конца.

– Я ни на минуту не усомнился в вас, монсеньёр!

– В самом деле? – пожал плечами суперинтендант. – Выходит, мне показалось. Неважно. Остановить барона можно…

– О-о!

– Да-да, можно, несмотря на его триумфальное шествие по ступеням трона.

– Но, господин Кольбер, его величество благоволит к Лозену и, по слухам, вот-вот даст своё согласие на его помолвку с принцессой.

– Ах, господин де Лувуа, если бы все слухи сбывались, ваш покорный слуга был бы уже давно оскоплён, обезглавлен, колесован, четвертован и сожжён. Что есть слух? Немилосердно преувеличенный пьяный бред лакея или раздутая выдумка пажа? Полноте! К тому же, фавор – явление зыбкое и преходящее.

– Но им нельзя пренебречь, – возразил Лувуа.

– Верно, но разве я обещал, что опала де Лозена воспоследует немедленно? Нет, господин де Лувуа, свалить фаворита – дело нелёгкое, не то что свести Францию с Испанией. Следует набраться терпения и ждать.

– Ждать! Но чего же?

– Случая – лучшего из всех помощников.

– Разумно ли полагаться в подобном деле на случай? – усомнился помрачневший министр.

– Почему бы и нет, коль скоро пресловутый случай будет любовно и тщательно взлелеян и выпестован в этих стенах?

Сказав это, Кольбер со значением посмотрел в глаза Лувуа. Этот пронзительный взгляд выдающегося государственного мужа обещал больше, чем то, на что могло рассчитывать честолюбие всех членов Совета. Сразу уверившись в неизбежном исполнении всех, не вполне ещё понятных ему замыслов, молодой военный министр грациозно поклонился.

– А теперь мне нужна ваша помощь, – прервал паузу Кольбер.

– К вашим услугам, – откликнулся Лувуа.

– Сделайте милость, скажите мне… Нет, погодите. Вы понимаете, что это строго конфиденциально?

– Я всё понимаю, сударь, – улыбнулся Лувуа.

– В таком случае скажите: с момента вашего назначения рассматривалась ли в штабе возможность столкновения с испанцами?

– Ах, господин Кольбер, конкордату всего три дня, а вы уже помышляете о войне?

– Я?! Клянусь, что нет. Но отвечайте же.

– Извольте. Разумеется, такая возможность рассматривалась. Это первейшая обязанность нашего министерства – перебирать всех возможных противников, и даже их коалиции.

– Меня интересует исключительно Испания.

– Как и короля, – кивнул Лувуа, – кастильцев мы обсудили, кажется, со всех сторон.

– Вот как! Его величество так интересуется Испанией?

– Больше, чем кем-либо.

– Интересно… Каким же образом вы работали?

– Простите? – переспросил Лувуа.

– Как моделировался вооружённый конфликт?

– С помощью таких вот карт, монсеньёр, – показал он на топографическое чудо, разложенное на столе.

– Не затруднит ли вас? – попросил Кольбер, уступая место у карты военному министру.

– Взгляните, монсеньёр, – указал молодой человек, – вот эта линия – цепь приграничных городов Испанских Нидерландов. Вот Шарлеруа, вот Дуэ, а вот здесь и Лилль. Захват крепостей и городов предполагался в следующей последовательности…

– Однако, у вас были далеко идущие планы, господин де Лувуа, – усмехнулся Кольбер, внутренне содрогаясь. – Думаете, испанцы сдали бы вам свои города, да ещё и в вами же избранном порядке? Но постойте: в этих случаях всегда рассматривалась именно Фландрия?

– Неизменно, монсеньёр: Фландрия и Геннегау, а война с Голландией могла бы при случае стать превосходной школой для войны с валлонами, не так ли?

– Храни нас Бог от такой предусмотрительности, – вздохнул Кольбер.

Он, казалось, задумался о чём-то важном. И мысли, приходившие ему в голову, были далеко не благостными. До ушей военного министра донеслось глухое бормотание, которое Кольбер и не пытался скрыть:

– Чёртова стилистика… Проклятое крючкотворство…

Суперинтендант был всё ещё очень далёк от помыслов о самом страшном. Тем не менее именно на третий день франко-испанского союза в Версале поселился призрак грядущей Деволюционной войны.

XXV. Переезд

Переезд королевского двора из версальской резиденции в Фонтенбло, о котором было столько разговоров в последние недели, наконец стал реальностью: великолепный караван, составленный из повозок и экипажей, двинулся в путь. Стояла чудная солнечная погода; лёгкий ветерок взметал снежинки, игриво осыпая ими, словно драгоценной жемчужной пудрой, лица разгорячённых всадников. Дорожные происшествия сделали своё дело, рассеяв кавалькаду на пару лье, но это обстоятельство ничуть не омрачало радости августейших путешественников, следовавших в авангарде.

Король с королевой разместились в головной карете кортежа. Семь долгих лет, полных тревог, тайн, жертв и волнений, прошло со дня памятной поездки из Фонтенбло в Париж, во время которой Людовик объяснился в любви Лавальер. Теперь он был абсолютным монархом, сильнейшим из христианских государей, уже выигравшим свою первую войну. Он, Людовик XIV, Людовик Непобедимый, как величала его госпожа де Монтеспан, после смерти Анны Австрийской не считал более нужным утаивать от жены, да и от всего света, свои сердечные привязанности; напротив, он только и ждал случая блеснуть своей безраздельной властью и вседозволенностью. Но Мария-Терезия, угадывая намерения жестокого супруга, строго блюла придворный этикет, лишь отвечая на его вопросы. По этой самой причине разговор двух царственных особ был исполнен воистину королевского величия, не покидая рамок государственной политики:

– Переговоры, о которых запросили голландцы, я думаю поручить военному министру, – говорил Людовик. – Коль скоро он вкупе с Кольбером сумел пересилить мою волю, так уж наверное сможет продиктовать её побеждённым.

– Уверена, что господин де Лувуа оправдает все надежды вашего величества. Он, по моему убеждению, выдающийся человек.

– Уж не потому ли вы благоволите к министру, что он в своей стратегии ориентируется на поддержку ваших соотечественников, Мария?

– Не только, ваше величество. Просто я рада, что вы воздаёте должное усердию одного из талантливейших советников вашего величества, подсказавшего решение…

– Решение, радующее вас, не так ли?

– Решение, мудрость которого вы сами признали не так давно.

– Признал или нет – кому какое дело? – живо возразил король. – Я действовал так, как подсказывало мне время. Время и разум, но не сердце, учтите это, сударыня, ибо сердце моё отвернулось от Мадрида после смерти вашего досточтимого отца. Я не доверяю испанцам, а потому оставляю за собой право принять все возможные меры предосторожности.

– Ваше величество в своём праве, – покорно согласилась Мария-Терезия, наклоняя голову, чтобы скрыть гнев, блеснувший в её кротком взгляде.

– Никакие из них, право, не будут лишними, – увлечённо продолжал король, будто не слыша её слов, – отец мой, да и сам я в годы Фронды достаточно натерпелись от Испании. О, разумеется, сударыня, со дня заключения нашего брачного договора многое изменилось. Но в том-то и беда, что политические устремления Эскориала легко меняются по любому поводу.

Мария-Терезия Австрийская вспыхнула, услышав из уст мужа оскорбительное упоминание о своей свадьбе как о чисто политическом акте. Уязвлённое габсбургское самолюбие побудило её гордо выпрямиться, хотя в уголках глаз вскипели слёзы.

– Разве мадридский двор дал вашему величеству повод для подозрений? Если так – скажите, и я всецело поддержу ваше стремление обезопасить себя и Францию путём отступления от условий конкордата.

– Да кто же толкует о таком отступлении? – холодно проронил Людовик. – Меры предосторожности и открытое нападение – разные вещи, путать их недопустимо. Во всяком случае, в одном я могу поклясться…

– В чём? – вырвалось у королевы.

– Ни одно моё решение, а тем паче действие, не будет противоречить двусторонним договорённостям с Испанией, будь то брачный контракт либо трактат о нейтралитете. И столь же священна для меня буква испанского закона, – загадочно заключил король, приведя Марию-Терезию в недоумение.

Помолчав, прибавил:

– Разве можно меня упрекнуть во враждебности к соседям? Разве я не принял за полтора года три испанских посольства? Разве не простил измену герцога д’Аламеда? Не заставляют же меня, в самом деле, принимать кастильских послов в Фонтенбло, а между тем они приглашены туда.

– Всё это так, ваше величество.

– А коли вы согласны, пусть испанцы довольствуются этим и не претендуют на большее. В Европе может быть только один первый среди равных, а я весьма расположен оставаться им и впредь. Вильгельм Оранский уже признал это, и, если понадобится, за ним наступит черёд других гордецов… Ну и устал же я в этой карете. Господин де Маликорн!

– К вашим услугам, государь, – раздался голос у левой дверцы экипажа.

– Послужите своему королю так, как вы один умеете это делать, дорогой де Маликорн: раздобудьте мне где-нибудь лошадь.

– Лошадь для вашего величества уже готова, – последовал немедленный ответ.

– Воистину кудесник! – воскликнул король и, обращаясь к супруге, проронил: – Ваше величество, надеюсь, простите мне, если я проедусь верхом?

Мария-Терезия безмолвно кивнула, и Людовик тут же вскочил на коня, поданного ему хитроумным стремянным. Чуть поотстав от королевской кареты, монарх обратился к нему:

– Да вы просто кладезь моих исполненных желаний, господин де Маликорн. Будьте уверены: я найду способ отличить вас.

– Ваше величество уже вознаградили меня сверх всякой меры, – запротестовал Маликорн.

– До чего же вы обяжете меня, если перестанете напоминать об этих мелочах. Благодарность короля должна быть по меньшей мере королевской. Но, как бы я ни был признателен вам, не просите меня освободить вас от данного слова: мне будет очень жаль отказать в просьбе человеку ваших заслуг.

– О нет, государь, – просиял Маликорн, – я и не помышляю об этом. Совсем наоборот: желание вашего величества видеть меня мужем мадемуазель де Монтале я расцениваю как величайшую милость, какую добрый король может оказать подданному.

– Замечательному, верному подданному, сударь, ибо лишь д’Артаньян и де Сент-Эньян превзошли вас заслугами перед троном. Впрочем, у вас-то всё ещё впереди. Кстати, не расскажете ли о последних новостях?

– Новостях, государь?

– Ну, разумеется. Только что я имел беседу с королевой о перспективах союза с испанцами. Теперь самое время поговорить об итало-французских сношениях.

– Ах, это.

– Вы начинаете понимать, не так ли?

– Само собой, государь. Мне в самом деле есть что сообщить вашему величеству.

– Я весь внимание, – кивнул Людовик, одновременно делая знак придворным, заметившим гарцующего на коне короля, держаться поодаль, – говорите, сударь.

– По всей видимости, переписка его высочества с шевалье де Лорреном не только не прекратилась, но и ещё более оживилась со времени пребывания монсеньёра при дворе.

– По всей видимости?

– За это время им было получено два письма из Ватикана.

– Вот как?

– Да, государь, два. И смею полагать, именно они сделали принца таким, каковым мы видим его теперь.

– Таким, как теперь? – обернулся Людовик к собеседнику. – То есть наиболее мрачным из всех моих родственников?

– О, я далёк от таких оценок, государь.

– Зато я близок к ним, господин де Маликорн. Не волнуйтесь, я всё понимаю. Итак, вы полагаете, что хандра моего брата, о которой я устал уже слушать, происходит от каких-то писем?

– Думаю, так.

– Но на каком основании, сударь? Я, конечно, ничуть не сомневаюсь в ваших способностях, а всё же любопытно было бы узнать содержание этих писем. Хотя я, наверное, требую от вас чересчур многого…

– В известной степени – да, государь, – таинственно улыбнулся Маликорн, ничуть не смутившись, – но хотя бы частично, пожалуй…

– Ого! Да вы чародей, сударь! – вскричал король. – Так что же?

– Ваше величество, я не рождён дворянином, а потому мне позволительны некоторые действия, несовместимые с… Вы понимаете, я сделал это лишь из любви к вашему величеству.

– Что? Что сделали, господин де Маликорн?

– Не всякую бумагу можно доверить даже пламени, государь, – скромно заметил Маликорн, – иногда в огне сохраняются обрывки…

– О! – только и мог вымолвить король. – О!..

С трепетной осторожностью приняв обгоревший клочок бумаги, исписанный крупным почерком фаворита герцога Орлеанского, он прочёл:

«…ибо она встала между мною и…

…Гиша, а потому король никогда…

…причине вам, монсеньёр, следует…

…больше не встретиться, либо устранить…

…единственный путь…»

С минуту король обдумывал прочитанное, затем произнёс:

– Браво, Маликорн! Вы совершили то, что было бы под силу одному д’Артаньяну: вы совершили невозможное. Бесподобно! И я, в самом деле, не понимаю вашей странной щепетильности; служить королю – почётно, сударь, а служить так, как умеете вы, – почётно вдвойне. Вы, вероятно, не думали об этом?

– Признаться, думал не раз, государь, иначе и не отважился бы на такое.

– Вы необычайно изобретательны! – продолжал восхищаться король.

Людовику было невдомёк, что упомянутый способ выуживания сведений вовсе не является изобретением Маликорна; более того – что этот метод много лет с успехом используется его же слугами, подкупленными кардиналом Херебиа.

Из содержания драгоценного обрывка письма де Лоррена, несмотря на его туманность, король сумел сделать определённые выводы. Во-первых, что речь в письме шла о принцессе; во-вторых, что шевалье призывает своего покровителя к каким-то действиям, направленным на его возвращение во Францию; в-третьих, эти действия, видимо, нанесут ущерб сестре английского короля, что сейчас недопустимо.

Решив обдумать ситуацию в Фонтенбло, король ещё раз поблагодарил Маликорна и, пришпорив лошадь, направился к четвёртой карете, шторки на которой были отдёрнуты всё то время, что король ехал верхом. Поравнявшись с экипажем, Людовик осадил коня и приветствовал Атенаис, зардевшуюся от гордости. Её триумф был полным, ибо в противоположном углу кареты сидела Луиза.

Король, искусно намекнув, что отказался от общества Марии-Терезии ради прекрасных глаз маркизы, не стал углублять тему и перевёл разговор в русло празднества. Монтеспан, больше всего на свете ценившая дорогие развлечения, с радостью откликнулась:

– Как, ваше величество, на переезд истрачено пять миллионов?

– Или будет истрачено, маркиза, что не меняет дела. По крайней мере, так утверждает господин Кольбер, а ведь он в таких делах знаток.

– Я слышала, наш милый суперинтендант уже несколько дней назад отправился в Фонтенбло, чтобы лично руководить приготовлениями.

– Вас не обманули, сударыня, это личная инициатива министра, и весь двор, право, должен быть признателен ему за такое рвение. Ведь даже враги суперинтенданта не скажут, будто он старается для себя, – рассмеялся король.

– Правда, правда! Господин Кольбер не любит веселиться, то ли дело господин Фуке: вот это был танцор! Как он… – тут Атенаис в ужасе осеклась, увидев окаменевшее лицо возлюбленного.

Всякого другого на месте Монтеспан ждала бы неминуемая опала, если не ссылка, но, поскольку это была всё же она, королю оставалось лишь подавить вспышку гнева. И он сдержался. Да и сама маркиза, осознав оплошность, всеми силами старалась загладить вину. Устремив на Людовика томный взор, она проворковала:

– Ах, государь, я буду так счастлива вновь очутиться в заснеженных садах Фонтенбло. Эти празднества наверняка станут самыми пышными из тех, что мы видели: господин Кольбер обещал нам спектакли, балы в водных павильонах, концерты, балет… О, как это чудесно!

– Не забывайте об игре в снежки, сударыня, – напомнил повеселевший король.

– Ни за что! Я обожаю снежки. А ведь в этой игре когда-то не было равных барону де Лозену.

– Почему вы сказали «когда-то», маркиза? Разве мог его кто-то превзойти с прошлой зимы?

– Вы правы, государь, не мог. Но ведь новый чин барона, наверное, ограничивает его в развлечениях такого рода… Вспомните: господин д’Артаньян был таким серьёзным.

– Да то ведь д’Артаньян, – озадаченно сказал король. – Впрочем, это правда: Лозен – капитан мушкетёров. Да и бог с ним, с этим званием: мы сегодня же велим включить зимние забавы в список обязанностей наших офицеров. Решено! В ознаменование победы мы устроим штурм снежного бастиона. Осталось лишь уточнить поле битвы; как вы считаете, сударыня?

Подумав несколько секунд, Атенаис звонко воскликнула:

– Нашла! Где же, как не возле королевского дуба?! Он, кстати, будет превосходным укрытием для атакующих.

Говоря это, Атенаис краем глаза следила за реакцией Лавальер. Лицо Луизы при упоминании королевского дуба стало белее снега – казалось, она умирает. Отвернувшись к правому окну кареты, она пыталась принять отсутствующий вид, но ни от соперницы, ни от бывшего любовника не укрылось её состояние.

Даже намёка на жалость не шевельнулось в эту минуту в сердце Людовика. Громко засмеявшись, он отвечал прекрасной маркизе:

– Что ж, блестящий выбор! Мы видим, в стратегии и тактике вы смыслите не меньше, чем в нарядах. Королевский дуб, надо же! Забавно, забавно… Быть посему! А теперь простите, мы немедленно отправляемся разыскивать господина Вало.

– Господина Вало, королевского врача? Разве вам нехорошо, государь?! – воскликнула Атенаис.

– Благодарю, с нами всё в порядке, чего не скажешь о вашей спутнице, которая, кажется, вот-вот потеряет сознание, – и, круто повернув коня, король поскакал за доктором.

Маркиза де Монтеспан резко обернулась и смерила Луизу ненавидящим взглядом. Герцогиня де Вожур, белая как мел, откинулась к стенке кареты. Прикрыв восхитительные голубые глаза, едва дыша, она больше не сдерживала слёз.

XXVI. Идея Кольбера

Уже два дня, несмотря на обильный снегопад, серебристые рощи Фонтенбло оживлялись бесчисленными праздничными увеселениями. Всё, что обещал двору суперинтендант финансов, то есть всё, на что могло хватить пяти миллионов ливров в 1668 году, было представлено в лучшем виде. Примечательно то, что Кольбер расходовал деньги иезуитского ордена с распорядительностью хорошего приказчика: определение Фуке как нельзя лучше оправдывало себя в эти холодные ноябрьские дни. Однако ни придворные, ни тем более сам король не могли уличить министра в скаредности: празднества, устроенные им, поражали воображение, намного превосходя всё виденное ими в военное время.

Как знать, быть может, на состояние умов в большей степени повлияла победная эйфория: придворное славословие и простая человеческая радость достигли, казалось, своего апогея. За два дня капитан мушкетёров не зафиксировал не то что стычки, но даже размолвки – настолько всех захватил единодушный восторженный порыв. Правда, следует заметить, что бесшабашный Пегилен был куда более увлечён ухаживанием за герцогиней де Монпансье, нежели наблюдениями, да и отсутствие в Фонтенбло главных смутьянов – де Лоррена и де Варда – также добавляло спокойствия.

Как бы то ни было, к концу второго дня празднеств решительно всем и каждому – от Кольбера до последнего лакея – стало ясно, что ни излияниям, ни возлияниям, несмотря на обилие и первого, и второго, не вместить того моря восторга, коим переполнились сердца придворных со дня известия о капитуляции голландцев. Имена д’Артаньяна и Лувуа не сходили с уст пылкой молодёжи, на все лады обсуждавшей личную доблесть и политическую мудрость обоих. Поскольку самому д’Артаньяну этот фимиам был уже безразличен, то военный министр вдыхал его дурманящий аромат за двоих, уже снисходительнее поглядывая на галантные похождения де Лозена. Этому имелось, помимо удовлетворённого самолюбия, ещё одно, более прозаическое, объяснение: в одной из бесед накануне отъезда Людовик XIV сказал, что наградой министру за великолепное завершение дела маршала д’Артаньяна могло бы стать какое-нибудь славное герцогство либо пост канцлера. Так что в тёмном тоннеле для Лувуа забрезжило целых два выхода – обещанный суперинтендантом и задуманный королём. Слитые воедино, они являли бы собой настоящие райские врата, но до поры до времени осторожный и умудрённый опытом царедворец старался об этом не думать.

Ни прогулки, ни балы, ни спектакли не смогли остудить воинственного пыла аристократической молодёжи. Не приходилось рассчитывать также и на то, что её отвлечёт инсценированная осада снежной крепости, над которой потехи ради маркиза де Монтеспан предложила водрузить одно из захваченных у противника знамён… Снежки вместо ядер не могли удовлетворить дворян. Они с презрением поглядывали на бастион, сооружавшийся у королевского дуба с величайшим тщанием и искусством лишь затем, чтобы быть уничтоженным в несколько минут.

И тогда суперинтендант, непревзойдённый мастер изящного компромисса, уловив настроения двора, нашёл выход из создавшейся патовой ситуации. Решение было, возможно, не ослепительно оригинальным, но это ничуть не умаляет его значения и того мужества, которого оно стоило. Ведь Кольберу, как никому другому, ведом был нрав Людовика, и он отлично сознавал, в какой гнев приведёт короля намёк на отмену снежной забавы, задуманной им совместно с любовницей. Вместе с тем он понимал, что показное рвение во время штурма столь же легко может вызвать высочайшее раздражение. Именно поэтому он совершил поступок, по поводу которого даже Фронтенак, недолюбливавший Кольбера, был вынужден воскликнуть: «Соломонов суд!»

Лучшей характеристикой этому решению может послужить нижеследующий диалог, в котором приняли участие два уже известных читателю героя романа:

– Что ты скажешь по поводу предложения Кольбера, а? Вот так молодец!

– А что такое? Я ничего не знаю, друг мой.

– Как! Вот уже час это обсуждают буквально все, а ты, дорогой мой, по обыкновению витаешь в облаках?!

– Должно быть, все думали, что уж мне-то всё известно лучше других, и потому никто не удосужился сообщить мне новости.

– А ведь и правда! Как это Маникан ещё не у твоего уха?

– Поверишь ли, с утра не могу нигде его разыскать. Должно быть, волочится за фрейлинами; в итоге я ни о чём не осведомлён.

– Ладно, рассказывай сказки!

– Говорю же, я узнаю, если ты мне расскажешь, не иначе.

– Будь по-твоему.

– Значит, ты всё же просветишь меня?

– А то нет?! Я не желаю, чёрт побери, чтобы мой друг, сын маршала де Граммона, делал круглые глаза, узнав обо всём от дворцовых сплетников.

– Благодарю. Ты настоящий друг, Пегилен, да к тому же верный страж моей фамильной гордости, – усмехнулся де Гиш.

– Довольно лести, граф, я, право, смущён! – важно заявил капитан мушкетёров.

– Итак?

– Итак, главный распорядитель празднеств, высокочтимый господин суперинтендант, устраивает завтра большую охоту.

– А! Охота?

– На сей раз всё по-настоящему, не то что у тебя с де Вардом. Загонщики, доезжачие, гончие, главный ловчий – всё как положено. Только, умоляю, постарайся завтра вооружиться чем-нибудь посерьёзнее пары дуэльных пистолетов.

– Обещаю взять три пистолета.

– Вот это дело! Этак ты снова станешь центром всеобщего внимания и обожания. Подумать только, каким ангелом становится человек на смертном одре! Я нисколько не стремлюсь умалить твоих достоинств и добродетелей, но чёрт возьми!.. Когда на пятый день твоего… э-э… охотничьего недуга дамы восклицали «Святой Гиш!», – это был уже перебор, милый мой.

– Что не мешало им по выздоровлении восстановить в памяти дополненный список моих грехопадений, – улыбнулся де Гиш.

– Одно немыслимо без другого! В каждом херувиме, знаешь ли, заключена частица дьявола, да и у чертей по воскресеньям, бывает, немилосердно зудит между лопатками. При дворе грешник куда популярнее монаха, тебе ли не знать этого? Вот и получается, что ты был героем целых два месяца; но теперь очередь других, возможно даже – моя. Будь же заправским игроком, дай шанс менее удачливым соперникам.

– Не себя ли ты величаешь неудачником, Пегилен? В таком случае поздравляю: ты скромен, как Иосиф. Тебе, королевскому фавориту, капитану мушкетёров, преемнику великого д’Артаньяна, не хватает ещё и славы мученика? Недурно!

– Ах, между мною и моим предшественником есть три существенных различия.

– Каких же, барон? Сделай милость, объясни мне эту загадку.

– Охотно. Как я уже говорил, есть три различия, и вот первое из них: я не граф.

– Это святая истина, пока ты не граф, – кивнул де Гиш, – далее?

– Во-вторых, я – не маршал Франции.

– Однако даже сам господин д’Артаньян стал им лишь в последний день жизни, – заметил де Гиш, – в то время, замечу, он несколько превосходил тебя возрастом. Я не ошибаюсь?

– О нет, маршалу и впрямь было шестьдесят лет.

– Следовательно, у тебя в запасе ещё лет тридцать беспорочной службы.

– Думается, это так, хотя тот же маркиз дю Плесси – мой ровесник, а ему звание маршала было пожаловано сразу вслед за д’Артаньяном. Но, как бы то ни было, ты проливаешь бальзам на мои раны, граф, хотя есть ещё одно…

– Ах, да!

– Третье различие.

– Я весь – уши, капитан.

– Третье различие… на сей раз утешить меня не удастся даже тебе…

– Послушаем, Пегилен.

– Итак, третье и главное различие между мною и покойным маршалом заключается в том, что я – не д’Артаньян, – закончил де Лозен с самой скорбной миной.

– Действительно, тут уж ничего не попишешь! – воскликнул де Гиш, не в силах удержаться от смеха. – Довольствуйся тем, что ты – гасконец, как и он, милый друг. И ради того чтобы ты не был столь безутешен, ибо это – горе непоправимое, я…

– Ты?..

– Согласен оказать тебе услугу.

– Какую именно?

– На завтрашнюю охоту я возьму с собой отменный карабин.

– Здорово!

– Таким образом, я окажусь в безопасности, а тебе будет предоставлена полная возможность картинно дать растерзать себя клыкам… Кстати, кого собираются затравить?

– Грозу окрестных селян – волков.

– Значит, клыкам серого хищника. Это будет потрясающе! Скажи, ты доволен?

– Насколько может быть доволен смертный! Я благодарен тебе, мой верный товарищ, ты снова, в который раз, жертвуешь собой, уступая мне лучшую долю. Сердце моё переполняет признательность.

– Ещё бы! Умереть на глазах у короля, можно даже сказать – за короля! О, не удивлюсь, если тебя посмертно сделают герцогом и пэром. Вперёд, мушкетёр!

Сотрясаясь от хохота, Лозен сделал шаг назад, намереваясь отвесить де Гишу шутливый поклон. При этом он едва не сбил с ног человека, спешившего куда-то и оказавшегося в этот момент на пути энергично-грациозного движения гасконца. Ощутив толчок, Пегилен порхнул в сторону и обернулся, готовый принести извинения даме и сделать замечание мужчине. Но, встретив ледяной взгляд бездонных серых глаз, невольно сник и почтительно поклонился:

– Прошу простить мне мою неловкость, преподобный отец.

– Не стоит, господин барон, – сдержанно отозвался д’Олива, – вы ничуть не потревожили меня. Наоборот, кажется, это я помешал вашей оживлённой беседе. Это так, господин граф? – обратился он к де Гишу.

– Что вы, отче! – поклонился и граф. – Мы с бароном рассуждали о самом заурядном предмете…

– Об охоте, – вставил де Лозен.

– Прекрасно, – бесстрастно молвил иезуит.

– Но ведь церковь, кажется, порицает охоту? – разошёлся Пегилен, не обращая внимания на сдерживающий жест друга.

Гасконцу вдруг стало неловко от того, что он на секунду смешался при виде испанского посланника, и теперь он старался поставить самого проповедника в неловкое положение.

– Охота есть занятие мирское и тщетное, – отвечал д’Олива, – но, уж конечно, более угодное Господу нашему, нежели праздные, суетные забавы, царящие вокруг.

– Выходит, скоро мы совершим богоугодное дело, почти священнодействие. Лично я намерен возложить на алтарь никак не меньше трёх пожирателей упитанных агнцев.

Отец д’Олива молчал: казалось, поток богохульств, извергаемый бароном (и на который, заметим, бравый капитан никогда не отважился бы в присутствии французского священника), совсем не задевает его (да так оно, в сущности, и было).

Обстановку разрядил де Гиш, громко сказав:

– Дело в том, что на завтра назначена охота на волков, преподобный отец.

– Я не слыхал об этом, – откликнулся монах, впервые обнаруживая интерес к собеседнику.

Де Гиш почувствовал себя не в своей тарелке:

– Но… разве не видитесь вы с господином суперинтендантом?

– Очень часто: в последний раз мы расстались три часа назад.

– В этом всё дело. Известию об охоте чуть больше часа.

– Понятно, господин граф, благодарю вас. Прощайте, господин барон, – бросил он Пегилену.

– Прошу вас, благословите охотников, отче, – попросил де Гиш, стремясь до конца загладить выходку приятеля.

Исполнив его просьбу, д’Олива удалился. Глядя ему вслед, граф сказал капитану:

– Что это на тебя нашло?

– Сам не знаю, Гиш. Взгляд этого монаха показался мне недобрым.

– Гневным, вызывающим, злым?..

– Нет, не то. Просто я знаю, что он наш враг, что он желает французам зла.

– Не больше, чем любой кастильский подданный, – пожал плечами де Гиш, – положительно, капитанский мундир сделал тебя чересчур мнительным. Сам-то ты, что же, желаешь Испании исключительно блага?

– Ты прав, конечно, – выдохнул де Лозен. – Надо держать себя в руках.

– Он посол, – мягко напомнил граф.

– Да-да, посол, – рассеянно отвечал барон, – ты прав, ты чертовски прав.

А в это время отец д’Олива, встревоженный известием о неожиданной охоте, грозившей увести двор далеко от Фонтенбло, вновь и вновь мысленно возвращался к скупым строчкам письма, полученного только что от Арамиса:

«Возвращаюсь завтра. Испросите у его величества аудиенции для меня в полдень».

Впервые в жизни иезуит был не в состоянии исполнить приказ генерала ордена.

XXVII. Охота на волков

Этим утром королевская резиденция в Фонтенбло стряхнула с себя сон задолго до восхода солнца. Топот, смех, бряцание железа, конское ржание и оглушительный лай переполошили округу, извещая местных жителей о начале большой охоты. И не зря: десятки крестьян, похватав дубины, цепы и вилы, вышли на охоту, движимые стремлением истребить волков. Общий порыв и единение сословий вызывали невольную улыбку.

В это время всеобщей суеты, когда приготовления к облаве ненадолго затмили верноподданнические помыслы, король, улучив минутку, встретился с маркизой де Монтеспан в уединённом павильоне. Высокие окна, плотно задрапированные тяжёлыми занавесями, даже в яркий полдень не пропускали солнечных лучей, делая это помещение лучшим прибежищем для нетерпеливых любовников. Сейчас комната освещалась единственным факелом в руке графа де Сент-Эньяна.

– Прекрасное утро, Атенаис, – нежно произнёс Людовик, сжимая кончики пальцев маркизы, – но оно становится ещё упоительнее от того, что я могу сказать: люблю тебя.

– А я, государь, слабая прислужница ваша, я, не смея любить, боготворю ваше величество.

Людовик XIV, падкий на лесть даже совершенно незнакомых ему людей, приходил в состояние неописуемого экстаза от фимиама любимых им женщин. И после этих слов, произнесённых Атенаис сладостно-исступлённым голосом, он покрыл руки фаворитки жаркими поцелуями, приговаривая:

– Не говори так, душа моя; не прислужница ты, а владычица моих чувств, моих помыслов, всей души моей.

– Ах, государь, – вздохнула Атенаис, качая прекрасной белокурой головкой.

И поскольку вздох маркизы походил больше на рыдание, король насторожился:

– Что может тревожить, сударыня, вас – возлюбленную короля Франции?

– Я говорила о своей слабости, государь.

– А я ответил вам, что вы – властительница моего сердца! – запальчиво возразил Людовик.

Грустно улыбаясь, де Монтеспан продолжала:

– Это величайшее в мире счастье, государь, но оно лишь делает меня ещё беспомощнее.

– Беспомощнее?!

– Беспомощнее или, по крайней мере, уязвимее.

– Для кого же?

– Для моих врагов – лиц могущественных и высокопоставленных.

– Высокопоставленных, вот как, – процедил Людовик, – надо же, какие занятные слова вы употребляете в моём присутствии, Атенаис.

– О, ваше величество, для такой женщины, как я, достаточно могущественной считается любая герцогиня, не говоря уж о…

– О королеве, так? – нетерпеливо закончил король.

Атенаис не ответила, лишь утвердительно кивнув. Король на минуту задумался, и по выражению его лица стало заметно, что он принял какое-то решение.

– Скажите мне, дорогая, – ласково обратился он к возлюбленной, – каких герцогинь поминали вы только что?

– О, всего одну, – быстро молвила Монтеспан, и в тоне ответа, помимо её воли, прозвучала ненависть.

– Я догадываюсь, кто это.

– Небеса одарили ваше величество большой проницательностью.

– Всё же назовите её.

– Пристало ли мне жаловаться, государь?

– Мне решать – пристало или нет, – твёрдо заявил король.

– Я повинуюсь.

– Её имя?

– Оно хорошо известно вашему величеству, ибо это – герцогиня де Вожур.

Ни один мускул не дрогнул на лице Людовика – иного ответа он и не ждал.

– Чем же она не угодила вам?

– Но, государь… – предостерегающе сказала Монтеспан, поводя взором на Сент-Эньяна, углублённого в изучение настенного портрета Анны Австрийской работы Рубенса.

Король не принял протеста:

– Говорите смелее, Атенаис, – только и произнёс он.

– Хорошо, государь. Луиза делает всё возможное для того, чтобы воспрепятствовать нашим встречам.

– Ну, даже если и так, она в этом не очень-то преуспевает, а? – усмехнулся Людовик XIV.

Нет, не могла такая жалоба разгневать тщеславного монарха: напротив, ему доставляла истинное наслаждение напряжённая борьба, которую вели придворные дамы за высочайшее расположение. Атенаис осознала допущенную оплошность и повела атаку с другой стороны:

– Зато она преуспела во многом другом.

– Слушаю вас, сударыня.

– Не проходит и дня, чтобы она не унизила меня в глазах королевы и, что ещё ужаснее, в глазах других фрейлин.

– В самом деле? – нахмурился король.

– Увы, государь, это правда. В довершение всего прочего она постоянно твердит о пагубности моей любви к вашему величеству.

– Что?! – громовым голосом вскричал король, забыв о тайне утреннего свидания.

– Такая любовь оскорбляет Бога, говорит Лавальер, ибо никто, кроме королевы, не имеет на неё права. По её утверждению, я ничуть не любима вашим величеством… но, господи, разве я когда-нибудь осмеливалась рассчитывать на такое счастье? Зачем же терзать мне сердце, напоминая об этом? Что я сделала ей, что она мучает меня столь безжалостно? – притворно разрыдалась красавица.

Людовик, усмотревший в поступке Луизы прежде всего посягательство на его прерогативы и надругательство над его чувствами, мгновенно вскипел:

– Да как смеет она судить о моём сердце? Разве я уже не король? Горе тем, кто встанет между нами! Наша любовь оскорбляет Бога? Да хотя бы и так… но нет, этого не может быть: чем могут задеть Творца чувства христианнейшего короля? И о чём думала она сама… раньше? Какая неслыханная дерзость, какое низкое коварство! Успокойся, Атенаис: никто начиная с этого дня не станет относиться к тебе иначе, чем к королеве. Прости мне те мучения, что ты вынесла по моей вине, душа моя, умоляю… увидишь, как я искуплю свою вину. Клянусь…

– Ах, государь, разве есть на свете награда дороже этих ваших слов? – кротко сказала Монтеспан.

– Само совершенство! – восторженно воскликнул король, раскрывая ей объятия.

– Но… обещаете ли вы обойтись с Луизой не слишком сурово? – настойчиво спросила Атенаис, приникая к его груди.

В словах её звучало сострадание; на самом же деле таким «благородным» участием она из самого сердца короля вырывала приговор.

– Вы воплощённое великодушие, Атенаис!

– Обещайте, государь, умоляю.

– Даю слово дворянина.

– Разве могу я не верить вашему величеству? Но вполне возможно, что вы и сами не в состоянии оценить силу собственного удара. Я вся трепещу при мысли об участи несчастной герцогини.

– Вы сочувствуете ей, вы? – недоверчиво осведомился Людовик.

– Кому, как не мне, сострадать той, что была покинута вами, государь? Произойди это со мной, я бы просто умерла от горя; Луиза до сих пор жива, значит – любила меньше меня, но я всё же жалею её.

– Вы самая благородная женщина из всех известных мне. Чего вы желаете?

– Немногого, государь. Просто знать, что намерены вы предпринять по отношению к Луизе.

– Зачем?

– Чтобы в том случае, если наказание окажется чересчур суровым, на коленях умолять ваше величество смилостивиться над той, что причинила мне столько мук.

– Вам не придётся просить за герцогиню де Вожур, сударыня, – взволнованно произнёс Людовик XIV, – я намерен обойтись незаслуженно мягко с виновницей ваших драгоценных слёз.

– Доброта вашего величества не знает границ, – пролепетала Монтеспан, уже казня себя за излишнее рвение.

– Моя доброта порождена вашим милосердием, Атенаис. Вы будете мною довольны.

Темнота, окутывавшая их, скрыла от короля мертвенную бледность, покрывшую лицо фаворитки. Маркиза де Монтеспан в самом деле испугалась, что горькая чаша минует Лавальер. «Дура, какая же я дура…» – приговаривала она про себя.

– Госпоже де Лавальер в самое ближайшее время надлежит… – король выдержал театральную паузу, в продолжение которой маркиза переживала все муки ада, – надлежит сложить с себя все придворные обязанности и отправиться к себе в поместье, – твёрдо заключил он.

Вздох облегчения, вырвавшийся из груди Атенаис, ещё раз укрепил короля в убеждении относительно бесконечной доброты его восхитительной любовницы. Кровь прилила к перламутровым щекам маркизы, и она, порывисто схватив царственную длань, поцеловала её.

В это мгновение одна половинка двери, ведущей в коридор, тихонько приоткрылась, наполнив павильон сонмом звуков. В образовавшуюся щель просунулась голова капитана мушкетёров, охранявшего вход в приют Венеры.

– Все в сборе и ожидают ваше величество, – сообщил Пегилен.

– Я иду, барон, – ответил король и, сделав знак адъютанту следовать впереди с факелом, вышел из комнаты об руку с Монтеспан.

Охотники, выстроившиеся на дворе в строгом соответствии с этикетом, приветствовали короля радостными криками и звуками рожков. Людовик XIV, на секунду остановившись, кивнул собравшимся и вскочил на великолепного английского жеребца.

Через пять минут охотничья процессия, во главе которой следовал король в сопровождении герцога Орлеанского, принцессы Генриетты, Великой Мадемуазель, маркизы де Монтеспан, принца Конде, военного министра, графа де Сент-Эньяна и капитана мушкетёров, выехала из Фонтенбло. Спустя ещё час блестящее общество прибыло к месту сбора, где были уже сервированы столы с вином и закуской. Подкрепившись сам и пригласив к столу дам, король подошёл к маркизу д’Оллонэ – главному ловчему Франции.

– Ручаетесь ли вы, господин д’Оллонэ, что волки не ушли из круга?

– Государь, я самолично обошёл их с двумя доезжачими и могу заявить с полной уверенностью, что три крупных волка – в кругу.

– Отлично, маркиз, отлично!..

Ровно в девять король, приняв из рук главного ловчего традиционный жезл с копытом кабана, предназначенный для отвода веток во время бешеной скачки по лесу, приказал «набрасывать» гончих. Придворные, снова сев на коней, двинулись к месту охоты. Маркиз д’Оллонэ оказался прав: наведённая на след ищейка немедленно стронула громадного матёрого волка, который в страхе перед множеством вооружённых людей бросился прочь, преследуемый сворой гончих. Охота началась…

Людовик XIV первым поскакал за гончими, за ним последовали прочие охотники. Рядом с королём мчалась маркиза де Монтеспан в голубом платье. Лёгкий морозец разрумянил её лицо, одухотворённое сознанием одержанной над соперницей победы. Король, всецело поглощённый погоней за волком, и придворные, занятые тем, чтобы не отстать от короля, казалось, забыли о маркизе. А та, заметим, вовсе не была столь же блестящей наездницей, как Лавальер, и потому стала постепенно отставать от группы, окружавшей короля. Это не тревожило Атенаис: главная её цель была достигнута. Она сразила Луизу, а волка пусть затравят другие.

Мимо де Монтеспан вихрем проносились всадники, сотрясая лесной воздух громкими криками. Атенаис уже едва различала коричневый берет короля. Вот в последний раз мелькнул хвост его буланого коня и скрылся в пролеске. Лай умчавшейся своры усилился: видно, со смычков спустили очередную стаю гончих…

Вскоре фаворитка, не прилагавшая особых усилий для того, чтобы не отбиться от охоты, потеряла из виду последнего конника. Через некоторое время стихли и звуки фанфар, так подходившие к её настроению. Остановив лошадь, она ещё несколько минут вслушивалась в музыку леса, стараясь определить место гона. Ничего не услышав, она весело улыбнулась, не обнаруживая никаких признаков волнения, вполне, казалось бы, объяснимого в такой ситуации.

Детство, проведённое в чащобах Пуату, научило будущую маркизу де Монтеспан превосходно ориентироваться в лесу: она не сомневалась, что без труда выйдет к месту сбора. Ведь так она и поступала множество раз, едва ли не на каждой третьей охоте. Поэтому, развернув лошадь, она пустила её вскачь в обратном направлении, размышляя о горизонтах, открывающихся перед ней с удалением от двора Лавальер.

В этот счастливый день она станет подлинной королевой Франции – королевой не по званию, но по праву, а дети её – её и Людовика – будут герцогами и пэрами. Уж она-то сумеет ослепить двор такой роскошью, которая и не снилась этой наивной дурочке Луизе. И когда вновь начнётся война (она не может не начаться, ведь её возлюбленный так честолюбив и пылок), она уговорит короля отправить в окопы маркиза де Монтеспана. А там – шальная пуля, и… В конце концов, только кровью и можно смыть то унижение, которому муж подверг её год назад, подняв крик, что король, видите ли, уводит от него законную супругу. Атенаис и сейчас содрогалась при воспоминании о пощёчинах, которыми он при всех награждал её, неистово крича: «Я стыжусь, что моя обезьяна вместе с королём развлекает чернь!» Людовик XIV велел ему тогда убираться в своё имение, а маркиз… что сделал этот мерзавец Пардайан? Подумать только: приказал слугам обрядиться перед отъездом в траур и собственноручно приколотил к крыше кареты оленьи рога! Какой стыд, боже! Нет, только смертью отплатит он ей за тот позор: кто знает, может, Господь и захочет повторить для неё историю Урии и Вирсавии, только вот современный Давид едва ли составит в раскаянии новую Псалтырь. О, если умрёт её муж, тогда… Ах, в этом случае…

В тот самый миг, когда мечты вознесли Атенаис над ступенями престола и под пение херувимов бережно усадили на подушки трона, случилось неожиданное. Низко висящая ветка раскидистого дерева, под которой она благополучно проскакала каких-нибудь полчаса тому назад, зацепила развевающийся по ветру шлейф её платья и высадила маркизу из седла так стремительно, что она поначалу даже не сообразила, что произошло.

Упав в мягкий сугроб и даже не поранившись, она приподнялась и проводила взглядом лошадь, легко умчавшуюся прочь. Встав на ноги и стряхнув с подола снег, она посмотрела по сторонам. До места сбора оставалось ещё примерно пол-лье, за это она могла поручиться. Ну, что ж, придётся преодолеть их пешком: это будет даже забавно.

Однако, сделав несколько шагов, Атенаис остановилась; ей почудился шорох в зарослях орешника. Сомнения недолго терзали прекрасную маркизу: из кустов показалась ощетинившаяся волчья морда. Хищник был ещё больше поднятого собаками самца. Одним прыжком он оказался на тропинке перед оцепеневшей от ужаса женщиной. Оскалившись, он отступил и изготовился для прыжка.

Не помышляя о сопротивлении или бегстве, Атенаис нашла в себе силы лишь для долгого пронзительного крика…

…Поднятый волк демонстрировал чудеса скорости, спасая свою жизнь: за ним по пятам неслась целая свора вязких гончих. Хищник, пытаясь сбить собак со следа, постоянно петлял, и очень скоро звуки гона раздавались уже в совершенно противоположной стороне. Внезапно силы изменили ему, и гончие, почуяв это, в несколько прыжков настигли его и вцепились в жертву.

Король, не отстававший от своры, подал сигнал главному ловчему. Маркиз д’Оллонэ, свирепо улыбаясь, спешился и обнажил охотничий нож. Приблизившись к огрызающемуся волку, он одним ударом вогнал блестящую сталь ему под лопатку. Зверь, выгнувшись в агонии, дёрнулся и затих. Главный ловчий, не обращая внимания на разъярённых собак, терзавших труп зверя, снегом очистил кровь с лезвия и подошёл к королю.

– Браво, сударь! – воскликнул Людовик XIV, разгорячённый скачкой.

Д’Оллонэ поклонился.

– Однако же, вы обещали нам трёх волков, – возбуждённо напомнил король.

– Так и есть, государь, и если… – маркиз не закончил фразы: перекрывая лай и урчание гончих, лесную тишину прорезал отчаянный женский крик.

И тут придворные, находившиеся возле короля, впервые увидели, как страшно побледнел Людовик. Исключение составляли лишь герцог Орлеанский с принцессой, видавшие короля в момент встречи с близнецом в Во. Не сказав ни слова, король пустил коня с места в карьер по направлению к тому месту, откуда донёсся крик. Вслед за ним, промедлив самую малость, бросились все остальные. Казалось, люди уподобились кентаврам, а лошади сговорились доказать наездникам, что не олени – самые быстрые животные на земле. Спустя пару минут кони вынесли охотников к зарослям орешника, где им открылось страшное зрелище.

Маркиза де Монтеспан, дрожавшая от страха, стояла, прислонившись спиной к дереву, а перед ней, загораживая её своим телом, стоял молодой человек, сжимавший в руке окровавленный кинжал. У ног его лежал огромный волк с распоротым брюхом. Юноша поднял голову и, видя устремлённые на него изумлённые и испуганные взгляды, изящно поклонился сначала королю, затем – дамам.

Соскочив с коней, король, принц и де Лозен приблизились к нему.

– Мы не знаем вашего имени, сударь, – произнёс Людовик с плохо скрытой дрожью в голосе, – но с этого дня извольте считать в числе ваших должников короля Франции… а также весь французский двор.

– Вы герой, – сказал герцог Орлеанский, глядя в смоляные глаза юноши, – ведь это чудо, настоящее чудо, что вы оказались здесь в эту минуту…

– Но назовите себя, сударь, – попросил король, – дабы мы знали человека, которому так обязаны.

– Представьтесь же его величеству, граф, – раздался голос, заставивший короля содрогнуться, и на тропинке показался герцог д’Аламеда, ведя в поводу двух вороных коней.

Сделав над собой невероятное усилие, Людовик перевёл взгляд с Арамиса на юношу, лицо которого вдруг показалось ему странно знакомым.

Тот снова поклонился королю и сказал:

– Граф д’Артаньян к услугам вашего величества…

XXVIII. Accipe hunc gladium cum Dei benedictione[5]

Д’Артаньян! Какую бурю изумления и противоречивых эмоций вызвало это громкое имя в толпе охотников! Как затрепетали чуткие сердца придворных, всегда умеющие предвидеть грядущие перемены. Как засверкали глаза вельмож, будь то недоброжелатели или поклонники великого маршала.

Д’Артаньян. Это имя, набатом прогремевшее в утренней лесной тиши, не оставило равнодушным никого. Оно являлось источником и крушением множества надежд, оно возвышало и низвергало в прах, оно лечило и ломало хрупкие сановные судьбы.

Д’Артаньян… Кому было невдомёк, что в решительный миг, когда слово это, подобно разящей шпаге, сверкнуло под сводами вековых деревьев, рядом с Королём-Солнце зажглось новое светило. И в момент своего рождения, согласно всем законам астрономии, имя, восставшее из могилы, затмило даже звезду царственного Бурбона. Ибо, вопреки вероятию, в противовес любым ожиданиям, Людовик XIV был, очевидно, поражён гораздо больше своих впечатлительных подданных. Прямой, открытый взор юноши, волею судеб мгновенно вознесённого к вершине придворного олимпа, казалось, загипнотизировал короля.

А между тем холодный и быстрый ум монарха, напротив, работал с чрезвычайным напряжением. Рой мыслей, усиленно скрываемый видимой оторопью, проносился в его голове:

«Д’Артаньян… Что это значит? Что это, ради всего святого, может означать? Какой-нибудь родственник, не иначе… Но молод, очень молод… Племянник? Невозможно: у моего гасконца не было ни братьев, ни сестёр. Граф… Он назвал себя графом. На каком основании? Впрочем, было же завещание. Что завещание – может, подделка? Нет, нет, я ведь знаю нотариуса… О чём это я? Ведь никто ещё в глаза не видал никакого завещания. Но кто же этот человек? Боже, как он похож на д’Артаньяна, да и величает себя д’Артаньяном… Проклятый д’Эрбле: это наверняка его козни! Просто очередная интрига… нет – очередной заговор против меня. Неугомонный старик, ты переполняешь чашу моего терпения. Я уничтожу тебя, будь ты хоть самим папой!.. А! Кого я обманываю?! «Будь он папой!» Всё дело именно в том, что он не какой-нибудь папа, иначе… Потом, после о нём… В конце концов, король должен, обязан судить обо всём беспристрастно. Сейчас я узнаю, кто он такой, почему так себя называет и как тут очутился… Нет, последний вопрос я не задам: его появление, в конечном счёте, пошло мне на пользу… Спасло Атенаис…»

Генерал иезуитов, не спускавший глаз с короля, без труда догадался о ходе его мыслей. Ему стало понятно, что король похож на ту чересчур осторожную и хитроумную рыбу, которая, едва завидев червяка, сразу задаётся философским вопросом: что бы ему тут делать? В итоге терпеливый рыбак непременно поживится этой перехитрившей саму себя добычей. Что ж, Арамис достаточно терпелив, а д’Артаньян, несмотря на его молодость и подкупающую простоту, вовсе не беспомощная наживка: недаром же он не расставался с юношей ни на час в течение недели, готовя к этой главной встрече. Пробил час первого полёта: клобучок снят – пусть сокол расправит крылья. Взгляды ученика и наставника скрестились: Арамис ласково кивнул д’Артаньяну. Немедленно раздался голос короля:

– Поразительно! Мы полагали, что давно отучились удивляться, но сейчас, нисколько не сомневаясь в правдивости услышанного, повторяем: это поразительно… граф.

– Высокая честь быть причиной удивления вашего величества приводит меня в смятение, – отвечал молодой человек.

– Можете успокоить себя тем, сударь, что мы и сами пребываем в небывалом смятении.

– Если оно вызвано моим появлением, я в отчаянии, государь.

– Зачем же так, граф? Вы легко можете доставить королю душевный покой всего несколькими словами.

– Я готов, ваше величество.

– Прежде всего: кем вы приходитесь покойному маршалу д’Артаньяну?

Внутренняя дрожь, незаметная для короля и свиты, зато хорошо понятная Арамису, охватила гасконца. Глядя прямо в глаза королю, он произнёс:

– Я его сын.

Гул, пробежавший среди придворных, ещё более прежнего поражённых этим заявлением, вернул Людовику дар речи. Но когда он собрался задать следующий вопрос, то увидел, что юноша протягивает ему бумаги. Нервным движением, не вполне достойным короля, он взял завещание и в течение бесконечных минут изучал его, вчитываясь в каждое слово документа. Наконец, собравшись с духом, он поднял взгляд на молодого человека и церемонным жестом вернул завещание. Преодолевая волнение, Людовик XIV провозгласил:

– Господа, извольте приветствовать графа д’Артаньяна – сына и единственного наследника нашего маршала.

Д’Артаньян почувствовал, как у него перехватывает дыхание. Сердце его колотило в грудь, будто желая вырваться из плена и остыть в снегу. Он был всё-таки всего лишь юношей – не чуждым, правда, известного лоска, но не знакомым с подлинным блеском и славой. И теперь, когда на него обрушилось разом и то и другое, он был слегка оглушён.

Сквозь густой и плотный туман, которому (он знал это точно!) неоткуда было взяться посреди ясного дня, доносились до него слова придворных дам и кавалеров. На их приветствия и представления он отвечал в полнейшем соответствии с этикетом и предписаниями Арамиса. Благодаря этому, а также удивительной внешности д’Артаньяна, двор нашёл его очаровательным молодым человеком. Последним к нему подошёл капитан королевских мушкетёров. Любезно представившись, он сказал:

– Знайте, господин д’Артаньян, что я бесконечно горд званием преемника вашего знаменитого отца. Можете быть уверены: я не посрамлю его славы.

– Не смею усомниться в этом, барон; я много слышал о вас от его светлости герцога д’Аламеда.

– Его светлость оказал мне великую честь, вспомнив о нашем знакомстве. Но позвольте теперь мне, граф, на правах земляка, выразить надежду, что вы пойдёте по отцовским стопам, избрав военную карьеру.

– Всей душой желаю того же, но это всецело зависит от воли его величества, – улыбнулся д’Артаньян, – однако я весьма тронут вашим участием, господин де Лозен.

– Рассчитывайте на меня, граф; я всегда буду рад помочь вам, – обещал Пегилен.

– Прекрасные слова, – одобрил король, уже усадивший в седло успокоившуюся маркизу де Монтеспан, – благородная речь, достойная благороднейших дворян Франции. Но давайте продолжим разговор в замке. Охота на сегодня окончена, господин д’Оллонэ. В путь, господа! Господин д’Артаньян, господин д’Аламеда, прошу сопровождать нас…

Сказав это, Людовик XIV вскочил на коня, и охотники двинулись в обратный путь, на сей раз – неспешно, ибо король не желал обгонять Атенаис. И хотя единственным предметом всеобщего обсуждения являлся случай с волком и последовавшая за ним сцена, главный герой этих событий всю дорогу о чём-то негромко переговаривался с испанским послом, не удостоив даже взглядом судачивших о нём вельмож.

По возвращении в Фонтенбло король провёл д’Артаньяна и Арамиса в свой кабинет, пригласив туда же отца д’Олива и нескольких приближённых. Это были Кольбер, Лувуа, Сент-Эньян, Лозен и Маликорн.

Суперинтендант, которому его секретарь сообщил только, что ко двору вернулся герцог д’Аламеда и король немедленно требует министра к себе, казался несколько взволнованным. Он вконец перепугался, когда увидел возбуждённое лицо короля. Из всех присутствующих лишь он да монах не догадывались о причине высочайшего волнения. Однако д’Олива, видя невозмутимость начальника, успокоился: коли генерал непостижимым образом поставил на своём и добился полуденной аудиенции у короля, намеревавшегося охотиться целый день, значит – так оно и должно быть. В самом деле, разве есть что-то невозможное для главы общества Иисуса?

Людовик XIV, окинув быстрым взглядом собравшихся, отрывисто произнёс:

– Преподобный отец и господин суперинтендант, представляем вам молодого отважного дворянина, продолжателя одного из древнейших родов королевства – рода, которому сам Господь не дал угаснуть с уходом от нас храбрейшего из французов. Это сын преданнейшего нашего рыцаря – граф д’Артаньян.

Кольбер, которого нелегко было чем-либо смутить, впервые выразил изумление на людях. Поклонившись д’Артаньяну, он глухо произнёс:

– Я знал вашего отца, сударь. Великий был человек…

– Как и подобает истинному д’Артаньяну, – продолжал король, – граф стал известен нам в результате замечательного подвига. Сегодня он спас от неминуемой смерти одну из фрейлин королевы; это ко многому обязывает не только спасённую даму, но и короля, ибо мужу должно воздавать за услуги, оказываемые его супруге. Мы хорошо сознаём, граф, что человек, унаследовавший четыреста тысяч годового дохода, едва ли нуждается в воздаянии, хотя бы и королевском. Несмотря на это, надеюсь, что вы не расстроите нас отказом.

Упоминание о невероятном богатстве молодого д’Артаньяна заставило содрогнуться даже такого вполне обеспеченного человека, как Лувуа. Спокойствие сохранил лишь Кольбер, привыкший иметь дело с миллионами. Сам д’Артаньян, будто не замечая реакции окружающих, просто заметил:

– Благоволение вашего величества – лучшая награда.

– Ах, если бы все остальные разделяли вашу убеждённость, – засмеялся король, – но вполне ли вы искренни, граф? Ведь своим бескорыстием вы лишь увеличиваете размеры нашей признательности. Это очень тонкая вещь, а, господин д’Аламеда?

– Не думаю, государь, – возразил Арамис, – господин граф так же, как и его отец, видит истинное счастье в беззаветном служении Франции.

– Быть посему, – согласился король, – несмотря на то, что сын маршала, по известным нам причинам, не имел возможности покрыть себя славой в период голландской кампании, ему ещё представится немало случаев отличиться… в будущем. Лучший путь для этого – королевская служба. И для начала… – король посмотрел на де Лозена.

Пегилен стойко выдержал королевский взгляд.

– Для начала мы назначаем вас лейтенантом моих мушкетёров с окладом в тридцать пять тысяч. Не возражайте! Ваш отец получил от нашего такое же назначение в этом возрасте, а мы не желаем уступать своему отцу в щедрости, как вы не хотите уступить своему в отваге.

Де Лозен не сморгнув снёс известие о жалованье новоиспечённого лейтенанта, почти не уступавшем капитанскому.

– Ваше величество осыпаете меня милостями, – молвил д’Артаньян.

– Это ещё не всё. Жалуем вам поместье Бейнасис в Бретани.

– О государь, я ещё не заслужил этого.

– А мы считаем, что заслужили. К тому же эти угодья мы собирались преподнести вашему отцу по его возвращении… И вообще, перестаньте немедленно возражать, господин д’Артаньян, иначе ваша скромность разорит нас. Не так ли, господин Кольбер?

– Щедрость в отношении одарённых людей не бывает обременительна для казны, государь, – последовал ответ министра, перехватившего красноречивый взор Арамиса.

– Ба! Да вы сумели очаровать самого суперинтенданта, граф: звёзды благоприятствуют вам. Не будьте столь щепетильны и учтите к тому же, что мы вознаграждаем в вашем лице и маршала, доставившего армии столько побед и чести. К тому же мы обожаем круглые цифры – спросите хоть у господина Кольбера, – а потому желаем, чтобы ваш доход простирался до полумиллиона ливров.

Д’Артаньян поклонился.

– Этого более или менее достаточно молодому вельможе для того, чтобы не слишком бедствовать при дворе. А теперь…

– Ваше величество!

– Что, господин д’Артаньян?

– Я покорнейше прошу вас, государь, не обязывать меня сверх меры очередной милостью, ибо я всерьёз опасаюсь до конца дней своих не рассчитаться с вашим величеством.

– Не беспокойтесь, граф, – сказал Людовик, тронутый этими словами, – наш следующий дар – не из области материальных ценностей. Этот предмет драгоценен лишь для трёх людей во Вселенной: для вас, для его светлости д’Аламеда и для короля Франции. Но так как по всем законам Божеским и человеческим первенство за вами, то король уступает, расставаясь при этом, не скроем, с частицей своей души…

Говоря это, Людовик XIV снял со стены, увешанной различным оружием, длинную шпагу и торжественно вручил её юноше:

– Только вы один и достойны носить этот клинок, граф, ибо это – шпага маршала д’Артаньяна.

Вздох, вырвавшийся разом у семерых мужчин, управляющих политикой Франции и Испании, лучше всего характеризовал величие момента.

XXIX. Иезуиты и францисканец

Вскоре король, движимый желанием поскорее проведать госпожу де Монтеспан, отпустил присутствующих, предварительно условившись об аудиенции для Арамиса и д’Артаньяна. Едва за ними закрылась дверь, как Пегилен предложил своему новому товарищу ознакомительную прогулку по дворцу. На вопрошающий взор подопечного Арамис отвечал:

– Господин капитан оказывает вам честь любезным приглашением, граф. Думаю, наши с вами дела могут быть по такому случаю отложены на час или два. Располагайте своим временем, а когда освободитесь – навестите меня в моих апартаментах.

Молодые люди, оживлённо беседуя, удалились. Посмотрев им вслед, Арамис сказал, обращаясь к иезуиту:

– Юность – великое богатство, сохранить которое, увы, не дано даже самому отъявленному скупцу. Разве не так, преподобный отец?

– Я несколько иначе смотрю на это, монсеньёр.

– Любопытно как? Скажите.

– Молодость, как мне представляется, всего лишь обуза, данная человеку во испытание твёрдости духа.

– Вон оно как, – протянул герцог, с интересом глядя на священника. – Так что каждая незаурядная личность, по-вашему?..

– Такая личность должна стремиться поскорей отделаться от подобной обузы.

– Удивительное дело: по здравом размышлении я склонен, пожалуй, согласиться с вашим суждением. Помнится, в ранней юности моей душой частенько овладевала тоска по умиротворению и отказу от мирской суеты. Правда, случалось такое в основном в моменты любовных разочарований.

– Об этом я и говорю: юность терзала вам душу, и вам не терпелось с нею расстаться.

– Ну, не то чтобы…

– Но по существу – так?

– Это произошло, замечу, довольно рано: я был лишь немногим старше д’Артаньяна.

– Которого из них?

– Какая разница? Сыну сейчас столько же лет, сколько в ту пору было отцу.

– Я об этом и хотел вас спросить, монсеньёр…

– Знаю, знаю. Но прежде давайте покинем эти чуткие стены, преподобный отец.

– Мы ведь не уезжаем?

– С чего бы? Мы приглашены в Фонтенбло его христианнейшим величеством, мы – представители дружественной нации, обласканные двором и взысканные монаршими милостями. Так что напротив: если захочет Бог, мы постараемся до конца насладиться французским гостеприимством. А пока просто пройдёмся по снежным аллеям чудесного парка. Сейчас, после утомительной охоты, там должно быть не очень людно.

Не говоря ни слова, послы вышли из дворца и добрели до самого пруда, прежде чем Арамис решился нарушить молчание:

– Вот здесь-то, преподобный отец, я уверен, наша беседа не сможет возмутить какое-нибудь не в меру стыдливое ухо, по чистой случайности оказавшееся поблизости. Вы хотели сказать о д’Артаньяне?

– Спросить, монсеньёр.

– Ну так прошу вас, не стесняйтесь.

– Он и в самом деле сын вашего друга?

– Можете не сомневаться: я, во всяком случае, в данном обстоятельстве уверен. Что и говорить: бывают, оказывается, на свете и счастливые случайности.

– Значит, верно? – допытывался монах.

– «Маловерный, зачем ты усомнился?» – продекламировал генерал ордена. – Мой юный спутник – чистокровный д’Артаньян. Это, может, и не абсолютная истина, в существовании коей я, признаться, сильно сомневаюсь, но по крайней мере, сей факт есть именно то, что принято у мирян называть абсолютной истиной.

– Позволительно ли мне рассчитывать на то, что я разделяю мысли магистра?

– Гм-м… почему бы и нет? Прежде облеките свои размышления в словесную форму, а там уж я отвечу более определённо.

– Благодарю. В таком случае угодно ли вам будет припомнить наш первый диалог в Версале – сразу после переговоров с господином суперинтендантом?

– Помню как сейчас, – безо всякого выражения отвечал герцог д’Аламеда.

– Целиком и полностью? – уточнил д’Олива.

– К чему вы ведёте?

– Помните ли вы его до конца?

– Будьте точнее, преподобный отец, – сказал Арамис, властно поднимая руку, – какую именно часть разговора имеете вы в виду?

– То место, где вы, монсеньёр, говорили о достоинствах заговора: будто у него есть всё необходимое, но…

Не пытаясь согнать с лица тёплую, дружественную улыбку, Арамис буквально заморозил собеседника взглядом:

– Если уж говорить о памяти, преподобный отец, то вы сами обнаружили сейчас трогательную забывчивость. Когда и где это я упоминал о заговоре?

– Прошу прощения, монсеньёр, – пробормотал монах, невольно бледнея.

– Так-то лучше; вы одумались, верно?

– Да, – через силу ответил иезуит, – с вашей помощью я действительно припомнил, что речь шла…

– Не о заговоре, – с нажимом подсказал Арамис.

– Не о заговоре, – как эхо откликнулся д’Олива.

– А о чём же?

– Мы говорили… мы говорили о замысле, – закивал иезуит, – да-да, всего лишь о замысле.

– Ну, конечно. Разумеется, о замысле, ни о чём больше. Вы не забудете этого впредь, преподобный отец?

– Как можно, монсеньёр?

– Действительно. Тогда продолжим; мы беседовали о достоинствах некоего замысла…

– Точно так. Вы, монсеньёр, упомянули, что у замысла есть голова…

– Не отрицаю.

– Рука…

– И это верно.

– А ещё тугой кошелёк.

– Святая правда. Всё-таки у вас блестящая память!

– Спасибо, монсеньёр. В доказательство этого я припомнил ещё кое-что.

– Неужели?

– То, что у замысла нет шпаги.

– Не спорю, я это сказал, – подтвердил Арамис, – и эта фраза даже настолько запала вам в душу, что вы немедля приступили к поискам, а уже на следующий день выдвинули кандидатуру.

– Признаю, это было ошибкой.

– Отчего же? – пожал плечами Арамис. – Он полон достоинств, и даже является членом ордена, что в конечном счёте не такая уж безделица. Вот только чересчур уж он нервный, наш бедняга де Вард.

– Это всё в прошлом, монсеньёр, а сейчас перед нами настоящее.

– Вы полагаете?

– Смею ли я? Однако, если не ошибаюсь, так полагает человек, стоящий надо мной.

– Уж не я ли? – улыбнулся Арамис, оценивший покорную деликатность монаха и простивший его оплошность.

– Вы, монсеньёр.

– Послушаем, что вы сумели прочесть в моей душе.

– Монсеньёр возлагает большие надежды на младшего д’Артаньяна.

– Не стану отрицать очевидного – это так. Право, преподобный отец, разве можно желать лучшей шпаги, нежели эта?

– Нельзя, – убеждённо согласился д’Олива.

– Если вы действительно так считаете, а у меня нет причин сомневаться в вашей откровенности, это делает честь вашим военным способностям. Шпага д’Артаньяна даже сама по себе – символ победы, а направляемая его сыном, она становится по-настоящему залогом успеха… замысла. Но дело даже не в этом.

– Правда, монсеньёр?

– Чистая правда, – горько усмехнулся прелат.

Какое-то время он, казалось, раздумывал, довериться ли преемнику; затем, сняв перчатки, набрал полную горсть снега и продолжил:

– Холод, преподобный отец. Постоянный леденящий холод – и не в руках вовсе, а в самом сердце. Он царит там непрерывно с того дня, как мой друг Портос погиб в пещере Локмария. Он умер потому, что слепо доверился мне и шёл за мною до конца. Шёл за мной даже тогда, когда ясно узрел, что идёт к гибели и бесчестью. Боже правый… – Арамис сжал кулак, и снег с сухим скрипом съёжился в его ладони.

Д’Олива внимал словам генерала с тем напряжённым и одновременно поощряющим вниманием, с каким исповедники вслушиваются в речи кающихся грешников.

– Смерть и бесчестье… Знаете, за первое он не упрекнул бы меня, напротив – даже поблагодарил бы, лишь бы ему довелось умереть шумно и со славой. А умер он шумно, уверяю вас. Если бы вы только видели: около сотни солдат и офицеров были превращены им в месиво. Но второе обстоятельство не даёт мне покоя: добрый Портос, такой наивный и сильный, поверил мне, а я предал его, вовлёк в заговор, едва не стоивший ему чести. Ах, преподобный отец, он умер с сознанием того, что совершил преступление, злодейство, и это разрывает мне сердце… до сих пор.

– Вы уверены, что это именно так?

– К прискорбию своему – да. Судите сами: его последними словами было: «Слишком тяжело…» Тяжело… Для чего – для мускулов или для совести? Не знаю, не знаю, и теперь уж не узнаю… в этой жизни.

– Он простил вас, – твёрдо сказал д’Олива.

– Вам так кажется? Ну да, наверное, простил – это же был Портос, – с невыразимой нежностью произнёс Арамис.

Помолчав, добавил:

– Но я-то себе этого не прощу. Никогда. И ни за что не повторю той жуткой ошибки. Д’Артаньяна я полюбил как собственного сына и намерен играть с ним в открытую. Если он пожелает – будет на нашей стороне, если же нет, то…

– Неужели на стороне короля? – спросил монах.

– Нет, конечно. Просто в стороне от обеих сторон.

– Воля ваша, монсеньёр. Замечу только…

– Что?

– По-моему, вы полностью правы.

– Надеюсь, что прав. Впрочем, я верю, что д’Артаньян даже скорее поддержит нас, если не будет слепым орудием. Скажу без ложной скромности, что и он очень привязался ко мне.

– Бог нас не оставит.

– В крайнем случае постараемся обойтись собственными силами, – последовал в меру кощунственный ответ.

– Раз уж мы начали говорить о нашем деле, монсеньёр, позвольте доложить о последних событиях.

Арамис сделал разрешающий жест, и монах заговорил:

– Не далее как вчера вечером вестовой из Версаля сообщил мне, что преподобный Паскаль скончался от неизвестной болезни.

– Этого, увы, следовало ожидать при его образе жизни, – бесстрастно кивнул Арамис. – А что, это в высшей степени печальное событие подвигло вас на какие-нибудь мысли?

– Почти, монсеньёр, вернее будет сказать – внушило опасения.

– Даже так? Чего же вы опасаетесь, преподобный отец?

– Того, что королева осталась без духовника; что об этом вот-вот станет известно королю; что брат д’Аррас пребывает в Нуази-ле-Сек, а ваша непредвиденная поездка в Гасконь…

– Не помешала мне заехать в Нуази, – снисходительно перебил его Арамис.

– О, простите, монсеньёр, – извинился д’Олива.

– За что же? Озабоченность ходом осуществления замысла делает вам честь, преподобный отец, этого-то я от вас и жду. Более того, я чрезвычайно признателен вам за такое рвение, только ведь и моя пунктуальность тоже чего-то стоит, а?

Иезуит молча поклонился.

– Да вот, кстати, не он ли направляется к нам по аллее? – небрежно спросил герцог д’Аламеда.

Д’Олива, проследив за направлением взгляда начальника, издал едва слышное восклицание: монах, по виду принадлежавший к ордену миноритов, размеренной походкой шёл к берегу пруда. Приблизившись к иезуитам, он откинул капюшон и перекрестился на особый манер.

– Брат д’Аррас, вы здесь, – только и сказал монах.

– Ну конечно, – спокойно промолвил Арамис. – Мы условились встретиться в два часа пополудни, и как раз бьёт два. Браво, преподобный отец, вы точны.

– Это мой долг, – ответил францисканец, высокий человек лет пятидесяти с умным и открытым лицом.

– Нет, это всего лишь его начало. Вам ещё предстоит исполнить свой долг, и вы, я убеждён в этом, исполните его с честью.

– В полном соответствии с инструкциями, – кивнул отец д’Аррас.

– Ни к чему, право: не отказывайтесь от свойственного вам полёта мысли и воображения; ведь именно благодаря этим качествам мой выбор пал на вас. Пусть работа ваша будет посвящена главной цели, но идти к ней вы вольны разными путями по своему усмотрению. Как раз об этом – о праве выбора – мы и беседовали только что с отцом д’Олива.

– Когда же мне приступать к своим обязанностям? – осведомился францисканец.

– Скоро, преподобный отец, а вероятнее всего – завтра. Вы переговорите об этом сегодня с господином Кольбером? – спросил Арамис, обращаясь к иезуиту.

– Обязательно, монсеньёр.

– Известно ли суперинтенданту о смерти преподобного Паскаля?

– Едва ли. Сомневаюсь, что об этом знает хоть одна живая душа в Фонтенбло. Людям, приехавшим сюда веселиться, не до здоровья какого-то священника.

– Прискорбная чёрствость. Значит, вам следует поставить Кольбера в известность – пусть отрабатывает свои четыре миллиона. Не забудьте, кстати, упомянуть, что преподобный д’Аррас – францисканец. Простите, преподобный отец.

– Ради блага ордена я готов изображать даже муллу, – ответил священник.

– Такой жертвы мы от вас не потребуем. Пока же возвращайтесь в «Красивый павлин», да передайте привет хозяину. Вам не придётся долго ждать вестей.

Францисканец поклонился и вскоре скрылся за деревьями. Герцог д’Аламеда обернулся к иезуиту:

– Теперь, полагаю, вы спокойны, преподобный отец?

– О да, монсеньёр, я уяснил…

– О чём вы?

– О шпаге по имени д’Артаньян и о руке с францисканским крестом.

– И всё? – прищурился Арамис.

– Большего мне пока не требуется, – пояснил д’Олива, – голова и кошелёк – это же ваша забота, верно, монсеньёр?

XXX. Два ливра и пятьсот тысяч

Когда сорок четыре года назад будущий маршал Франции впервые вошёл в приёмную капитана мушкетёров, в кармане у него благодаря удачной продаже жёлтого жеребца было ровно восемь экю, или же, как он предпочитал выражаться, «на четыре экю больше, чем имел господин де Тревиль в начале своей карьеры». При этом старший д’Артаньян так же, как и его славный предшественник, готов был вызвать на дуэль любого, кто осмелился бы заявить ему, будто он не в состоянии купить Лувр.

Приди ему в голову пустить свои скромные средства в рост под принятые тогда семь – семь с половиной процентов, его восемь экю могли бы принести ему никак не больше двух ливров в год. Со временем он многое понял и сделал: в частности, оказал несколько жизненно важных услуг одной королеве и двум-трём королям. Это, а также удивительное стечение обстоятельств доставили гасконцу не только бесплатные почести да скупую славу, но и некоторое количество наличных. Говоря проще, он стал одним из богатейших дворян своего времени.

Д’Артаньян-старший завещал сыну триста пятьдесят тысяч ливров дохода, примерно в десять раз меньше оставила ему Жанна де Монтескью. Королевские щедроты, как уже упоминалось выше, увеличили ренту юного д’Артаньяна до полумиллиона франков.

Пятьсот тысяч в год – не такая вещь, чтобы о ней не стало моментально известно решительно всем. И не такие болтливые языки, как у Сент-Эньяна и Маликорна, разбалтывали миру и не столь важные секреты. Новоявленный молодой и отважный богач, к тому же граф, лейтенант мушкетёров, сын маршала и, как говорят, королевский фаворит: тут было над чем призадуматься первым придворным красавицам. Не одна и не две помолвки были расторгнуты в тот день под различными благовидными предлогами. Двор жил д’Артаньяном…

Впервые за всю свою головокружительную дворцовую карьеру Пегилен явственно ощущал, что завистливые мужские и жаркие женские взгляды устремлены не на него, а на его товарища. Д’Артаньяна пожирали глазами, ему льстили, им восхищались, его хвалили. За радушной улыбкой де Лозен прятал досаду, сдобренную терпким чувством гасконской солидарности. По существу, юноша был теперь его подчинённым, и честь командовать д’Артаньяном несказанно льстила самолюбию капитана. С другой стороны, их разговор соответствовал общению начальника с подчинённым ровно настолько, насколько это в принципе возможно между людьми с колоссальной разницей в доходах. Нечего сказать: хорош командир с жалованьем на пятьсот пистолей больше. Уж не смешон ли он в глазах лейтенанта-миллионера?

Заметим только, что причиной упомянутой натянутости было замешательство самого Пегилена. Что касается д’Артаньяна, то молодой человек был воплощением вежливости и предупредительности. Такое поведение, бесспорно, делало ему честь, ибо далеко не каждый юноша его возраста способен сохранить скромность, свободно ворочая миллионами и располагая всей мощью иезуитского ордена.

Познакомив спутника со всеми, кто по разным причинам отсутствовал на охоте, барон подвёл его к группе своих друзей, нетерпеливо ожидавших шанса пообщаться с героем дня. Но странное дело: получив наконец желанную возможность, придворные смутились, не зная, о чём повести речь; в самом деле, д’Артаньян был весь окутан завесами тайн, а попытаться приоткрыть хоть одну из них означало бы проявить недопустимую для дворянина бестактность. Оценив неловкое положение собеседников, д’Артаньян мигом нашёлся, сказав:

– Мой отец, живописуя двор и его обычаи, рассказывал о разных людях в различных тонах. Но он всегда с неизменной похвалой отзывался о достоинствах господ де Гиша, де Маникана и де Маликорна.

Такая почётная любезность, не похожая на обычную придворную лесть, требовала немедленного, и не менее любезного, ответа. За своих друзей ответил де Гиш:

– Огромная честь для каждого порядочного человека, в особенности же для человека военного, – удостоиться высокого внимания господина маршала.

– Позвольте задать вам один вопрос, глубоко волнующий меня, граф.

– Буду рад помочь, господин д’Артаньян.

– Я слышал, вы служили в штабе моего отца.

– Служил, сударь, и до самой смерти буду гордиться этим.

– Ах, господин де Гиш, чего бы я ни дал, чтобы оказаться рядом с ним в страшную минуту.

– Мне выпала эта печальная честь, – кивнул де Гиш, – ваш отец скончался у меня на руках. Могу сказать, что он умер в победный миг, когда над павшей крепостью – тринадцатой по счёту – взвилось белое королевское знамя. Поэт Сен-Блез, потрясённый этой картиной, написал изумительное стихотворение. Оно завершается такими строками:

«И стон повис над победившим станом:

“Хороним славу вместе с д’Артаньяном”…»[6]

Глаза молодого мушкетёра чуть подёрнулись влагой, он был растроган:

– Благодарю вас, граф! Ваше свидетельство для меня поистине бесценно…

– Между прочим, если это что-то для вас значит, мне сообщили недавно, что завтра на башне снежного замка будет развеваться знамя главного бастиона первой голландской крепости, взятой господином д’Артаньяном, – встрял Маникан.

– Это весьма занимательно, – дружелюбно кивнул д’Артаньян.

– Кстати, вы, господа, до сих пор не удосужились поздравить господина д’Артаньяна с его назначением, – улыбнулся Пегилен.

– В самом деле!

– Поздравляю вас, господин лейтенант королевских мушкетёров!

– Блестящий почин, граф!

– Премного благодарен, милостивые государи.

– Вас тоже есть с чем поздравить, барон, – заявил Маникан, – разве могли вы в самых дерзновенных мечтах вообразить, что граф д’Артаньян станет служить под вашим началом? Только не молчите.

– Я скорее пустил бы себе пулю в лоб, коснись это великого отца нашего друга. Что до сына, то я, право, не возражаю с непременным условием, что вскоре он изволит опередить меня.

– Каким ты, однако, заделался скромником, Пегилен! – поддел его де Гиш. – Ещё вчера ты был снедаем намерением отличиться на охоте, а что стало с тобой сегодня?

– Человек предполагает, а Бог… – картинно вздохнул де Лозен.

– …располагает.

– Нет, не то, Гиш: ты определённо не поэт. Человек предполагает, а Бог не помогает… или, что вернее, помогает другим. Вот и нынче утром Он выделил господина д’Артаньяна, ничего не оставив на мою долю.

– О барон, я не подозревал, что вмешался в ваши счёты со Всевышним, – улыбнулся д’Артаньян.

«Он, несомненно, очень умён», – подумал де Гиш.

– Что делать, граф! – рассмеялся Пегилен. – Наступит и мой черёд отличиться… когда-нибудь потом.

– Но, граф, – заговорил Маликорн, – просветите нас относительно случая с волком: никто об этом ничего не знает.

– Да-да, расскажите, – попросил и Маникан.

– Если вам угодно напомнить мне об этой малости…

– Эге, сударь, – остерёг его Маникан, торопливо озираясь вокруг, – сразу видно, что вы новичок при дворе. Здесь-то вы среди друзей, но, если не желаете обидеть никого из высочайших особ, не называйте, прошу вас, спасение маркизы де Монтеспан пустяком.

– Малостью, – поправил его Маликорн.

– Пустяк или малость – разница невелика. И то и другое звучит одинаково плохо в приложении к фамилии Монтеспан.

– Спасибо за своевременное предупреждение, господин де Маникан, – с неподдельной простотой отвечал д’Артаньян, – впредь я буду предельно осторожно выбирать слова.

– Если так, то нам недолго ждать исполнения пророчества барона о вашем скором продвижении по службе. Он-то сам не слишком разборчив в выражениях…

– Господа, мы забыли о рассказе господина д’Артаньяна, – поспешно напомнил де Гиш, заметив пугающую бледность улыбающегося лица капитана мушкетёров.

– Да, рассказ! – поддержал его Маликорн.

– Рассказывать тут особенно нечего. Мы с его светлостью герцогом д’Аламеда ехали через лес, собираясь прибыть в Фонтенбло к полудню. Но стоило нам наткнуться на загонщиков, как герцог изменил намерение, сказав: «Король в лесу – нагоним короля!» Нас, очевидно, приняли за опоздавших либо отбившихся охотников и потому беспрепятственно пропустили в круг. Следуя на звуки гона, мы доскакали до орешника, когда вдруг услыхали крик госпожи де Монтеспан. Соскочив с коня и продравшись сквозь заросли, я очутился на той тропинке. Дальше всё было просто.

– Вы напали на волка и убили его? – спросил Маликорн как можно небрежнее.

– Не совсем так, – покачал головой д’Артаньян, – я просто не успел напасть. У меня только и хватило времени броситься между зверем и его жертвой, и перехватить его в прыжке.

– Перехватить в прыжке? – изумился Маникан, в то время как де Гиш одобрительно закивал. – Как это?

– Схватил его левой рукой за горло, а правой – вспорол брюхо, вот и всё, – объяснил юноша таким тоном, будто рассказывал о дележе апельсина.

– Невообразимо! – искренне восхитился Маникан, пожимая руку д’Артаньяну. – Вы, сударь, явно унаследовали не только отвагу вашего отца, но также его силу и ловкость. Поздравляю!

– Вы, видимо, искушённый охотник, граф, – любезно заметил де Гиш.

– Смотря что называть охотой, сударь, – откликнулся д’Артаньян, – скажем, у меня в Монтескью неплохая псарня, найдутся и загонщики, но я, как большинство моих соседей, предпочитаю ходить на зверя в одиночку. Это вроде местной забавы: где-то пляшут, где-то прыгают через костры, а мы охотимся.

– На волков? – заворожёно спросил Маникан.

– Нет, господин де Маникан, на медведей, – мягко улыбнулся д’Артаньян.

– На медведей!.. В одиночку?!

– И без оружия, – добавил Пегилен, хорошо знакомый с гасконскими обычаями.

– Как без оружия?! – ахнул Маликорн, и даже де Гиш расширил глаза.

– Господин барон льстит нам, – возразил д’Артаньян, – разве что без огнестрельного оружия; но рогатину мы берём с собой непременно – не в объятиях же душить медведя.

– Потрясающе! На медведя с рогатиной…

– Доброй памяти король наш Генрих Четвёртый убил таким образом не одну дюжину медведей, – заметил де Лозен.

– Бесподобно! А вы, господин д’Артаньян?

– Я?

– Да, сколько хищников убили вы?

– Шесть.

– Целых шесть?

– Всего шесть, дорогой господин де Маникан, – для Гаскони это не цифра, и мне, разумеется, далеко до его величества Генриха Четвёртого.

– Теперь я понимаю, граф, почему вы назвали случай с госпожой де Монтеспан пустяком…

– Малостью, – снова перебил Маликорн.

– Малостью, – машинально повторил Маникан, не сводя глаз с д’Артаньяна, – это и в самом деле ничто для такого человека, как вы.

– Берегитесь, господин де Маникан, а не то это дойдёт до короля, – шутливо предостерёг его д’Артаньян.

– Чёрт возьми! Мне нечего терять, кроме моего честного имени. Не у каждого, сударь, есть офицерское звание, которое нужно повышать, и полмиллиона ливров дохода, которые надобно сохранить и приумножить…

И поскольку дворцовая молва неизменно преувеличивает даже самые невероятные слухи, к вечеру все узнали, что молодой д’Артаньян, который уже завтра должен получить патент на капитанское звание и маршальский жезл, имеет полтора миллиона годового дохода, стотысячное жалованье, а ещё, кстати, практически полностью истребил медведей в дебрях Тарба и По…

XXXI. Д’Артаньян и Маликорн

Вечерняя аудиенция у короля затянулась, против обыкновения, на целых два часа. Всё это время Людовик XIV поочерёдно расспрашивал д’Артаньяна и Арамиса: первого – о подробностях его биографии, второго – об отличительных чертах маршала в начале двадцатых годов. Подивившись обширной эрудиции и редкой образованности молодого офицера, король, казалось, остался вполне удовлетворён сравнением достоинств отца и сына. И тут же объявил, что основной и непреложной обязанностью лейтенанта мушкетёров является постоянное присутствие при королевской особе. Строго говоря, это, разумеется, являлось прерогативой капитана, но ни д’Артаньян, ни тем более герцог д’Аламеда не сочли нужным удивиться.

Будучи довольно высокого мнения о собственной способности влиять на людей, Король-Солнце решил, что без труда сумеет развеять то влияние, которое, возможно, успел оказать генерал иезуитов на сына д’Артаньяна. В свою очередь, Арамис понимал, что необходимо нечто большее, нежели величие короны, чтобы переделать такого человека, как д’Артаньян. Этот юноша был подобен листу пергамента, ещё неделю назад – девственно чистого, и он, Арамис, успел начертать на нём первые строки. Таким образом, оставив королю одни поля, он мог быть абсолютно спокоен. Ведомый ему одному известными помыслами и намереваясь к тому же успокоить последние подозрения монарха, герцог д’Аламеда произнёс:

– Государь, разрешите мне обратиться с прошением.

– Вы, герцог? Вы? И с прошением?

– Милость вашего величества простирается до напоминания о необычности этой ситуации, что наполняет моё сердце сознанием беспредельной гордости. В самом деле, я не часто утруждал короля просьбами.

– Вернее будет сказать – вы этого не делали никогда, сударь, – с легчайшим налётом иронии заметил король.

Глаза Людовика XIV при этом ясно вещали: «Конечно, дважды злодей, трижды лицемер, когда тебе требовалась королевская милость, ты просто создавал подходящего короля…»

– Я не смел злоупотреблять августейшим покровительством, – как ни в чём не бывало вздохнул Арамис.

Само собой, он правильно понял королевский взгляд, но предпочёл ориентироваться на устную речь.

– И напрасно, господин д’Аламеда, совершенно напрасно. Королям ведь льстят не самостоятельностью, нет, совсем наоборот – зависимостью, выражаемой просьбами или даже… требованиями.

– Требования! Как можно, государь! Но в остальном я согласен с вашим величеством: покорно каюсь в грехе гордыни. Зато сейчас я обращаюсь к королю со смиренной просьбой…

– Послушаем.

– Государь, мой усопший друг, маршал д’Артаньян, завещал мне не просто разыскать его сына. Нет, он поручил мне позаботиться об устройстве дел молодого графа, и в этом я вижу свой главный долг теперь, когда моя политическая миссия благополучно завершена. Во власти вашего величества позволить мне исполнить последнюю волю маршала Франции.

– Знайте, герцог, что французский король не способен препятствовать дворянину в исполнении долга, – серьёзно отвечал Людовик. – И не важно, в чём он состоит. Это – долг. В вашем же случае он священен, и мы всерьёз прогневаемся на вас, если вы не выполните всех своих обязательств перед дорогой нам тенью отца господина лейтенанта.

– В таком случае я обязан уведомить ваше величество о том, что эти дела сопряжены со множеством поездок: я намереваюсь посетить все поместья господина д’Артаньяна в Пикардии, Турени и Бретани.

– Что ж, тогда – счастливого пути, ваша светлость. Если Испанское королевство, по-вашему, способно обходиться без вас так долго, то что говорить о нас? Для нашего двора большая честь удерживать у себя испанских послов. Удерживать, заметим, не решётками и кандалами, но с помощью дружеских оков. Путешествуйте по Франции в своё удовольствие, сударь, а если нуждаетесь в эскорте – свободно располагайте нашими гвардейцами.

– Чересчур много чести, государь. В конце концов, не такая уж я важная птица, чтобы огораживаться лесом шпаг. К тому же и моя пока не притупилась, а старый мушкетёр способен ещё и сам постоять за себя, – грозно улыбнулся Арамис.

– Вот уж в чём мы не склонны сомневаться, – искренне согласился король. – Поезжайте, герцог, поезжайте, когда вам будет угодно…

Итак, результатом длительной аудиенции стало то, что Арамис получил желаемую свободу действий и передвижения по всей стране, а д’Артаньян – свободный, даже обязательный доступ к королю. О первом узнал лишь отец д’Олива, второе же немедленно бросилось в глаза всему двору: тем же вечером лейтенант мушкетёров лично отнёс светильник в спальню его величества и справился о пароле.

Тут необходимо упомянуть о командире д’Артаньяна. Нельзя сказать, что де Лозен пришёл в неописуемый восторг от такого прямого посягательства на свои обязанности, которые при дворе чаще было принято именовать правами. В другое время он не преминул бы обнажить перед сюзереном все необъятные глубины своего недовольства. Но теперь его удерживали от этого сразу три обстоятельства, а именно: молодой граф сохранял по отношению к нему предельную любезность, ничем не нарушая обычной субординации. Это было редкостью при дворе, а потому не могло не тронуть Пегилена. Кроме того, Лозен действительно с некоторых пор стал всерьёз рассчитывать на брак с герцогиней де Монпансье, что могло одновременно и породнить его с королём, и сделать богаче самого д’Артаньяна. Для того же, чтоб достичь желаемого, требовалось до времени пореже докучать королю своим брюзжанием. А в-третьих, он и сам был не прочь отдохнуть немного от капитанской службы и проводить побольше времени с Великой Мадемуазель. Сделав из всего этого закономерный вывод, Пегилен предпочёл молчать, и своим молчанием ещё более укрепил авторитет лейтенанта, ибо все принялись судачить о том, что молодой д’Артаньян подмял под себя самого де Лозена, славившегося чем угодно, только не излишним долготерпением.

Так прошло ещё три дня. Всё это время д’Артаньян неотлучно следовал за королём всюду, куда бы тот ни направлялся, вызывая тем самым ревность даже у адъютанта его величества. Сент-Эньяну осталось только одно – получать и передавать записки от госпожи де Монтеспан. Последняя, кстати, чрезвычайно благоволила к юному графу, что само по себе было не бог весть какой неожиданностью. Редко она упускала случай напомнить возлюбленному о происшествии на охоте, и тем самым король проникался всё большим доверием к лейтенанту. И наедине, и в обществе он обращался к д’Артаньяну с неизменной улыбкой, за которую остальные придворные готовы были вцепиться друг другу в горло.

На четвёртый день герцог д’Аламеда, испросив на то королевского разрешения, вызвал к себе своего подопечного. Когда тот явился, улыбчивый и взволнованный, в комнате, помимо Арамиса, присутствовал и отец д’Олива. Встав навстречу юноше и протягивая ему обе руки, Арамис заговорил:

– Добро пожаловать, граф, спасибо, что зашли навестить меня перед отъездом.

– О, неужели так скоро, герцог?

– К сожалению, да, сын мой… вы ведь позволите так вас называть, правда?

– Это не только честь для меня, но и величайшее счастье, герцог. Вы нашли меня в моём захолустье, возвысили, заменили отца: вы практически создали меня, и одному Богу известны пределы моей благодарности и любви к вам.

– И я люблю тебя, сын мой, – растроганно проговорил Арамис, чувствуя, как у него непривычно защипало в глазах. – Бог, о котором ты говоришь, лишь на закате моей жизни ниспослал ей цель. Пусть так – у меня всё же есть ещё немного времени.

– Которое вы проведёте вдали от меня? – грустно спросил д’Артаньян.

– Лишь ничтожную часть его, поверь мне. Это необходимо прежде всего для обеспечения твоего будущего.

– Вы всё время беспокоитесь обо мне. Смогу ли я когда-нибудь сделать что-то для вас?

– Кто знает? Если захочет Пресвятая Дева и ты, Пьер, в дальнейшем твоя помощь окажется для меня неоценимой.

– Ваши слова – загадка.

– Возможно. Пока – да, ибо ещё не пришло время говорить разгадками. Жди, сын мой.

– Я дождусь, – твёрдо сказал д’Артаньян.

– Верю, что дождёшься. Через четверть часа я отбываю в Пьерфон, узнаю, как идут дела. Оттуда отправлюсь в Брасье и Ла-Фер. С каждой почтой я буду передавать тебе известия – ты их сможешь получать у преподобного отца.

Юноша учтиво кивнул монаху, а тот не преминул благословить лейтенанта.

– Скажите, мы скоро увидимся, герцог? – с надеждой спросил д’Артаньян у Арамиса.

– Всей душой чувствую, что очень скоро: скорее – чем ты или я можем предположить. А теперь простимся: тебя ждёт король, меня – дорога. Обнимемся, сын мой.

Раскрыв объятия молодому человеку и крепко прижав его к груди, Арамис еле слышно прошептал:

– Запомни, Пьер, что при дворе ты можешь доверять только моему преемнику и преподобному д’Аррасу – новому духовнику королевы.

Д’Артаньян так же шёпотом ответил:

– Я понял, герцог. Спасибо вам и до скорой встречи.

Поцеловав на прощанье руку Арамиса, д’Артаньян направился в кабинет, где его уже поджидал король.

– Вот и вы, граф. Как раз вовремя.

Видя недоумение в умных глазах гасконца, он пояснил:

– Я ожидаю посетителя, которому назначил аудиенцию тремя неделями раньше. Вот именно – три недели, и назначенный срок истекает, – Людовик посмотрел на часы, – через две минуты.

– Думаю, что дворянин, удостоившийся внимания короля, не мог запамятовать о встрече, даже если… – д’Артаньян запнулся.

– Даже если я не напомнил ему о ней, хотели вы сказать? – рассмеялся Людовик. – Отчего же, я напоминал: последний раз – неделю назад, при переезде.

– Тогда я почти уверен в нём.

– Вам требуется знать его имя, чтобы составить окончательное мнение, верно? Извольте, тем более что вы близко знакомы с этим ловкачом Маликорном.

– Так это господин де Маликорн? В таком случае, я убеждён, что он… – д’Артаньян, в свою очередь, глянул на циферблат, – что он уже здесь.

Стоило ему сказать это, как лакей, приоткрыв дверь, доложил:

– Господин де Маликорн к его величеству!

– Впустите, – велел король, и через мгновение на пороге кабинета выросла фигура смотрителя дворцовых покоев герцога Орлеанского.

– Не могу удержаться от выражения восхищения вашей пунктуальностью, – приветствовал его король.

– Я дал слово, – напомнил Маликорн, как будто желая образумить Людовика, – я дал слово моему королю.

– Ну, знаете, для многих это не аргумент. Вы, разумеется, к их числу не относитесь, но ведь существует и такая вполне безобидная болезнь, как забывчивость.

– О, у меня крепкое здоровье, государь.

– Вижу. Вижу, что Сент-Эньян и Лозен были неправы.

– Как так?

– Они ошибались, утверждая, что вы запамятуете.

Король прекрасно умел компрометировать своих подданных и сеять между ними рознь.

– А знаком ли вам, сударь, единственный человек, который не усомнился в вас ни на секунду?

– К сожалению, не имею такого счастья, ваше величество, – сокрушённо покачал головой Маликорн.

– Сию минуту будете: это лейтенант моих мушкетёров.

– Благодарю, господин д’Артаньян, – учтиво поклонился Маликорн.

Д’Артаньян ответил изящным поклоном. Король продолжал:

– Теперь, узнав имя вашего друга, вы не станете, я думаю, возражать против его присутствия?

– Ваше величество, я не возражал бы в любом случае.

– Отлично, господин де Маликорн, превосходно. Изложите же мне свою просьбу; не могу, увы, сказать, что сгораю от любопытства, но, во всяком случае, жду с величайшим нетерпением.

– Государь, – низко поклонился Маликорн, – я искал встречи с вашим величеством по одной известной вам причине.

Людовик XIV кивнул.

– Вашему величеству известно о моей давней помолвке с мадемуазель Орой де Монтале. Три недели назад вы соизволили разделить моё самое заветное стремление, и сегодня, в эту минуту я прошу у вас согласия на наш брак.

– Наконец-то, – облегчённо вздохнул король, – одной застарелой заботой стало меньше. Долго же вы ждали подходящего дня, сударь.

– Это лишь сделало его более желанным, государь.

– Да уж… Я полностью одобряю ваш выбор, дорогой мой де Маликорн, и даю разрешение на ваш союз с мадемуазель де Монтале. Но… – король многозначительно поднял палец.

– О, ваше величество… – вырвалось у Маликорна.

– Вы не ослышались, я действительно сказал «но». Ого! Было бы, право, очень большой смелостью с вашей стороны полагать, будто я пойду на этот шаг безо всяких предварительных условий.

– Конечно же, государь, я весь к вашим услугам, – пробормотал Маликорн, невольно бледнея.

– Слушайте же, слушайте внимательно и запоминайте, – строго сказал король, – я не желаю, слышите, – не желаю, чтобы мадемуазель де Монтале вошла в ваш дом… без приличного приданого. Поэтому я дарю ей имение Бюманор: это что-то около тридцати тысяч в год.

– Мне трудно выразить свою признательность вашему величеству, – произнёс Маликорн, незаметно смахнув со лба капли пота. – Это самый счастливый миг в моей жизни. Благодарю вас от имени моей невесты.

– Вы получаете лишь часть того, что давно уже заслужили – того, на что имеете все права.

Маликорн ещё раз низко поклонился королю.

– Скажите и вы что-нибудь новоявленному жениху, граф!

– Я от всей души поздравляю вас, господин де Маликорн, – охотно отозвался д’Артаньян. – Зная мадемуазель де Монтале, скажу: вы не могли сделать лучшего выбора. Желаю вам счастья и многочисленного потомства.

– Благодарю, граф.

– Вот и всё, сударь, – подытожил король, – прелюдия что-то слишком затянулась, а развязка оказалась краткой, как вспышка молнии, зато ведь и такой же яркой.

– Думаю, для меня развязка ещё впереди, – заметил осмелевший Маликорн.

– Не сомневаюсь. Но не хватит ли об этом? Мы всё равно не сможем достойно выразить словами обуревающие нас благостные порывы, а потому давайте перейдём к более земным темам, вы не против?

– Нет, государь.

– Вам удалось в эти дни узнать что-то новое?

– Да, ваше величество, – подтвердил Маликорн, бросая мимолётный взор на статную фигуру д’Артаньяна, застывшего по правую руку короля.

– Что? – уточнил король.

– Государь, вчера его высочество получил очередную депешу из Италии.

– Однако, это уже не почта, а град какой-то, – подивился король, – эти письма, что же, приходят каждую неделю?

– Не реже, государь, а то и чаще.

– И это письмо?.. – с требовательной надеждой спросил Людовик XIV.

– Было, как и прочие, немедленно по прочтении брошено в камин.

– И?..

– Нет-нет, оно сгорело дотла, – поспешно заверил Маликорн.

Ему было очень неловко говорить о своей неприглядной деятельности в присутствии такого человека, как д’Артаньян. Сент-Эньян – совсем другое дело – тот ещё лазутчик, но д’Артаньян – это же воплощение дворянской чести и благородства. Впрочем, в глазах молодого графа он улавливал только искреннее расположение.

– Сгорело дотла, – повторил король. – Жаль. Но вам всё-таки кое-что известно?

– Только то, государь, что вскоре принц потребовал к себе маркиза д’Эффиата, беседовал с ним около часа, а этим утром конюший его высочества уехал.

– Уехал, ого! Без моего разрешения, тайно? И куда же?

– Судя по багажу, далеко, государь.

– Но не дальше Ватикана, полагаю?

– Всё говорит за то, ваше величество.

– Как я устал от этого, – вдруг сказал король, – скажите, что вы сами думаете обо всём, господин де Маликорн.

– Я, государь?

– Говорите прямо, что готовится в доме моего брата? Вы, конечно, не знаете, но можете подозревать.

– Мои подозрения очевидны, поскольку лежат на поверхности.

– Так…

– Его высочество всеми силами стремится вернуть ко двору шевалье де Лоррена, и…

– Продолжайте, сударь.

– Ваше величество сами разрешаете мне говорить.

– Ну конечно, конечно. Продолжайте!

– Государь, вам лучше моего известны обстоятельства, послужившие причиной изгнания шевалье за пределы Франции, – те самые обстоятельства, которые должны быть устранены для его возвращения.

Маликорн замолчал: сказанного было вполне достаточно, ибо любое продолжение неминуемо свелось бы к обвинению члена королевской семьи в подготовке убийства…

Сам король вспыхнул и, глядя прямо в глаза Маликорну, тихо произнёс:

– Благодарю вас, господин де Маликорн, вы на многое открыли мне глаза. Ваше подвижничество неоценимо, но сейчас прошу вас удалиться. Вы свободны, сударь… Ещё раз поздравляю! Господин лейтенант, проводите…

Д’Артаньян вслед за Маликорном вышел в приёмную. Там бледный Маликорн обернулся к нему и спросил:

– Надеюсь, вы не станете теперь дурно думать обо мне, граф?

– Вы честный человек, господин де Маликорн, – ответил д’Артаньян, пожимая ему руку. – Требуется большое мужество для того, чтобы сказать такое королю.

– Я не сказал его величеству ничего особенного, – возразил было Маликорн.

– Ошибаетесь, сударь, вы сказали ему правду.

И, поклонившись, д’Артаньян скрылся за дверью кабинета.

XXXII. Король и лейтенант

Взгляды короля и мушкетёра скрестились, и сам Атос не сумел бы в эту минуту определить, в каком из них больше было величия и благородства.

– Господин д’Артаньян, вы неплотно затворяли за собою дверь.

– Видимо, так, государь.

– При дворе это не принято.

– Запомню, государь.

– А догадываетесь ли почему?

– Думаю, да.

– Я, например, даже невольно смог услышать то, что вы сказали де Маликорну.

– В мои намерения не входило таиться от вашего величества.

– Что сие означает, сударь? Что это – безмерная преданность или неслыханная дерзость?

– Ни то ни другое, государь. Это всего лишь правда.

– Правда…

– Вашему величеству, вероятно, не часто доводится слышать её от людей. Легко понять короля, который ради слова правды самолично проводит расследование. Как я хотел бы помочь вам, государь. Только прикажите!..

Король остановился: в эту минуту он походил на загнанную в самый угол шахматной доски фигуру. Поразмыслив, он сделал следующий ход:

– Правда… Однажды в Блуа, примерно в такой же час, я говорил о ней с вашим родителем, граф. Вы сегодня куда более сдержанны, чем он тогда: его правда жгла меня, как огонь. Не думайте, я не сердит на вас: кто-то же должен говорить королю правду. Хотите, чтобы это были вы? Извольте. Если маршал был моей шпагой, вы станете моей совестью. Хорошо?

– Нет, государь.

– Вот как? Чем же вы недовольны?

– Ваше величество неверно поняли мои слова. Мне ли быть недовольным? Просто совесть – это черта, настолько свойственная роду человеческому…

– Вы действительно так думаете?

– О да. Так вот, раз она так заурядна для простых смертных, то у королей её быть не может.

– Любопытная теория.

– Благодарю.

– Но что-то же должно восполнять это августейшее увечье. Не возражайте, граф, поскольку я определённо чувствую: что-то явно заменяет мне совесть.

– Я могу попытаться объяснить это, государь, – тонко улыбнулся д’Артаньян, – но для этого королю придётся, отступив от этикета, простить мне один вопрос.

– Вопрос? Всего один? Ах, ничего не поделаешь, господин лейтенант, придётся простить. Что же это за вопрос?

– Значит ли это, что я прощён?

– Да, прощены заведомо и без права обжалования приговора. Задавайте-ка поскорее ваш крамольный вопрос.

– Пожалуйста: ваше величество веруете?

– Однако… – протянул Людовик, изумлённо воззрившись на мушкетёра, – вот так вопрос! Клянусь честью, самый оригинальный вопрос из всех, что задавались христианнейшему королю. Но я всё же отвечу, хотя мой ответ и не будет блистать остроумием: да, сударь, я верю в Господа нашего Иисуса Христа.

– Превосходно, государь. Вот мы и добрались до сути дела.

– Вы полагаете? Я этого не заметил.

– Тогда я буду иметь честь завершить свою мысль.

– Окажите любезность.

– Бог – совесть королей.

– Браво, д’Артаньян! – воскликнул Людовик XIV. – Выходит, вы, изумительный человек, со свойственной лишь вам одному скромностью отрекаетесь от титула, которого достоин один Всевышний?

– По чести, так, государь.

– Неплохо, граф. Вам удалось развлечь меня, и – о чудо! – совершить это с помощью теологических выкладок.

– У каждого свои методы, ваше величество.

– Ваша методика мне по душе. Не изменяйте ей, господин д’Артаньян, потому что это станет для меня невосполнимой потерей. Прочие-то не так смелы, как вы.

– Ваше величество изволите льстить моему гасконскому самолюбию.

– Так оно и было бы, не будь мои слова чистой правдой.

– Кстати о правде, государь. Если позволите…

– Всё, всё, всё! – замахал руками король. – Хватит, сударь. Я устал от правды.

– Только одно слово.

– Ну?

– Господин де Маликорн…

– Маликорн? А что с ним? Он женится, он обеспечен и счастлив. К тому же, – продолжал король, читая вопрос в глазах офицера, – он, как и вы, умеет сказать повелителю правду, за что тот, безусловно, не гневается на него.

– Спасибо, государь. Ничего иного я и не ждал от милосердия вашего величества.

– Похоже, теперь уже вы мне льстите, граф. Но довольно об этом. Вы полагаете, что рассуждения де Маликорна верны?

– Я полагаю, что они весьма логичны.

– Но логика не в силах объять необъятное. Подчас она бессильна против изощрённого замысла, а другие просто не в ходу при дворе.

– Именно это я и хотел сказать вашему величеству.

– Я и сам так же, как вы и Маликорн, нахожу сделанные заключения логичными. Но убийственная последовательность мыслей ещё не делает безупречно верными сами выводы, не так ли?

– Безусловно, государь.

– Я так и думал, – с каким-то странным облегчением выдохнул король.

Д’Артаньян выжидающе молчал, глядя на него. Поймав взгляд лейтенанта, Людовик XIV заставил себя улыбнуться и как ни в чём ни бывало спросил:

– Герцог д’Аламеда уже покинул Фонтенбло?

– Он собирался уехать, государь, и если ничто ему не помешало…

– О, едва ли что-то на этой земле способно воспрепятствовать исполнению намерений герцога, – с деланным благодушием проговорил король, внимательно следя за реакцией гасконца.

– Осмелюсь ли узнать почему, государь? – вполне искренне удивился лейтенант.

Самый проницательный ум не мог бы уловить даже оттенка фальши в голосе д’Артаньяна. Удовлетворившись проделанным наблюдением, король отвечал:

– Ну, это же очевидно, граф. Я – король этой земли, и послы любых стран пребывают здесь под моей защитой. Тем более – послы дружественной нам Испании. Так он уехал?

– Да, государь.

– И не предупредил, когда его ждать?

– Нет, государь.

– Но, во всяком случае, не очень скоро?

– По тому, что мне довелось услышать от его светлости, могу предположить, что не скоро, ваше величество. Господин д’Аламеда не любит торопиться.

– Вы так полагаете? – усмехнулся король. – Впрочем, вы, верно, знаете его не так хорошо, как я.

– К величайшему сожалению почти вовсе не знаю, государь. У меня просто не хватило времени познакомиться с ним поближе, хотя я много узнал о его былых подвигах.

– Неужели? – через силу выдавил король, восстановив в памяти один из таких подвигов. – Как это должно быть занимательно, а главное – поучительно, не так ли?

– Вы правы, государь. Такие люди, как герцог д’Аламеда, барон дю Валлон, граф де Ла Фер и мой отец, довольно редкие в ту пору, почти вовсе перевелись теперь, насколько я могу судить.

– Смелое суждение. Но вы-то, граф, составляете исключение.

– Я так не думаю, ваше величество. То была эпоха титанов.

– Вот это мило! А сейчас, по-вашему, век карликов?

– Как можно, государь…

– Вас, похоже, не слишком-то прельщает моё царствование, а? Смотрю я на вас и любуюсь, господин лейтенант моих мушкетёров! Честное слово, я будто вижу перед собой вашего славного отца, который частенько доводил меня до изнеможения подобными речами. Ну, он-то был старым солдатом, закалённым в печи Ла-Рошели и пожаре Фронды. А вам, молодому, пылкому и отважному дворянину, казалось бы, не на что жаловаться, – жить да жить. Хотя я, наверное, несправедлив к вам: вы же уточнили, что пресловутые титаны лишь «почти» перевелись. Послушаем, кого из ныне здравствующих вы к ним причисляете.

– Графа де Гиша, например.

– Гм, пожалуй… Если вдуматься – больше полководец, чем боец.

– Я не отношусь к тем крикунам, что заявляют, будто победы одерживают рядовые солдаты.

– Согласен. Дальше?

– Барон де Лозен.

– Верный глаз, добрая шпага, – похвалил король.

– Маркиз де Фронтенак.

– О, этот был бы счастлив услышать такую аттестацию из уст д’Артаньяна, – рассмеялся король, – но он и впрямь славный вояка. Неужели всё?

– Нет, ваше величество, то же самое касается и господина де Лувуа, и герцога де Граммона, и виконта де Тюренна, и маршала Люксембурга: всё это люди, поистине достойные чести вашего царствования.

– К титанам я причислил бы и господина Кольбера. Как по-вашему?

– Прекрасный выбор, государь.

– Но что ж это получается? У меня оказалось вдвое больше героев, чем было у моего отца, – весело заметил Людовик, – как это понимать, граф? Золотой век продолжается? Не надо, не говорите, я высоко ценю вашу деликатность, и сам знаю то, чего вы не договариваете. Я признаю это: видите, король не боится правды – все вельможи, так высоко вознесённые вами, все они, невзирая на свои выдающиеся качества, были и остаются придворными. А те, другие, никогда ими не были. За исключением, пожалуй, нашего дорогого герцога, но это, скажу, ничуть не умаляет его заслуг. Я прав, господин д’Артаньян? Достаточно ли король проницателен?

– Небеса щедро одарили ваше величество, – сдержанно подтвердил юноша.

– Господин лейтенант, я из всей вашей речи уловил только, что к перечисленным гигантам вы отказываетесь причислить себя. Так ли это?

– У меня пока нет ещё ровно никаких заслуг перед вашим величеством.

– Вы считаете так, я, возможно, иначе, это не важно. Я услышал то, что услышал, и только на это вам и отвечу. Вы не числите себя в их рядах – что ж, замечательно: я стану полагаться лишь на вас одного. Вы, что ни говори, больше дворянин, чем придворный, и больше человек, чем вельможа.

– Государь…

– Не спорьте, граф. Я с первой встречи угадал в вас человека, и не вам, а одному Богу позволительно лишать меня лучших воинов. А коли так – молчите; молчите и покоряйтесь. Вы можете не подчиняться судьбе, ибо не присягали ей, но покориться королю – ваш дворянский долг. Я ошибаюсь? Скажите.

– Нет, ваше величество, не ошибаетесь.

– Это значит?

– Я покоряюсь, государь.

– Тогда скажите: вы свободно говорите по-английски?

– Порядочно, хотя и не имел большой практики в этом языке.

– Даже если б вы и вовсе не владели им, мой выбор неизбежно пал бы на вас. Радуйтесь, господин д’Артаньян, в самом скором времени вы сравняетесь рангом с самим Арамисом… вам ведь знакомо боевое прозвище герцога д’Аламеда?

– Конечно, знакомо, государь. Но мне неведом смысл ваших слов.

– А между тем он очевиден, граф, – торжествующе объявил Людовик, – вы отправитесь с посольством ко двору моего брата Карла Второго – короля Англии. Удивлены?

– Признаться, удивлён несказанно, ваше величество: я не искушён в дипломатических тонкостях.

– А зачем? Ведь у вас это должно быть в крови. Да от вас и не потребуется никакой изворотливости: вам-то уж английский король ни в чём не откажет. Маршал д’Артаньян сыграл слишком важную роль в реставрации Стюартов, чтобы его сын был дурно принят в Виндзоре. Уже сейчас вы можете смело числить в друзьях герцога Бекингэма. Вам это ясно, граф?

– Вполне, государь, – серьёзно ответил д’Артаньян.

– К тому же у вас будет чудесная возможность навестить свои английские владения, пока герцог д’Аламеда объезжает французские. Вы ведь знаете о подарке генерала Монка вашему отцу?

– Я слыхал о нём.

– Какая трогательная небрежность в обращении с недвижимостью! Немногие принцы могут позволить себе столь очаровательную неосведомлённость о размерах собственного состояния; вы меня радуете, сударь. Возвращаясь к вышесказанному, хочу уведомить вас о секретности миссии: никто не должен знать о вашей поездке в Англию, и отчёт о ней вы будете держать только передо мной.

– Но, ваше величество, мне будет необходим веский предлог, чтобы покинуть двор. Без лишней скромности могу сказать, что мой внезапный отъезд вряд ли останется незамеченным.

– Я это хорошо понимаю. Вы сейчас – самая яркая звезда при дворе… У нас же нет времени ждать, пока о вас забудут, а страсти немного поутихнут, тем более, что в обозримом будущем этого не предвидится. Придётся найди пресловутый предлог; я его почти уже нашёл, но, знаете, господин лейтенант, давайте пока отложим это. Мне ещё предстоит составить письмо моему брату Карлу, а вам – уладить все ваши дела во дворце. Займёмся же этим, а об отъезде переговорим в ближайшее время.

– Как вам будет угодно, государь. Я весь в воле вашего величества.

– Отрадно слышать, д’Артаньян. Вы сами не представляете, какую уверенность вселяют в мою душу эти ваши слова. Но сейчас я хочу дать вам задание.

– Слушаю, государь.

– Ступайте сообщить господину де Маликорну, что я жду от него и впредь столь же полных и… правдивых сообщений. Надеюсь, это его несколько успокоит.

– Будьте уверены, ваше величество, успокоит полностью, – с нескрываемой радостью согласился д’Артаньян и, поклонившись, лёгкой поступью вышел из кабинета.

Король Франции посмотрел вслед лейтенанту мушкетёров, а когда за тем закрылась дверь, потянулся за пером…

XXXIII. Первая проповедь отца д’Арраса

Было бы непростительной ошибкой полагать, что круговорот всеобщего оживления и невероятных слухов, сопровождавший внезапное появление в Фонтенбло молодого д’Артаньяна, увлёк весь двор без остатка. Это было не так или, по крайней мере, не совсем так: две знатные дамы остались в стороне. Не то чтобы они недолюбливали маршала либо недооценивали его отпрыска – нет, совсем напротив… Просто странное стечение обстоятельств оставило этих недавно ещё самых могущественных женщин королевства на обочине дворцовой жизни. До них, разумеется, доносились кое-какие отголоски, но, стеснённые строгим этикетом и железной волей Людовика XIV, они не могли, да и не смели сопоставить факты и сложить из них целостную мозаику. Этими женщинами были Мария-Терезия Австрийская, королева Франции, и Луиза де Лавальер, герцогиня де Вожур.

Невзирая на всю свою замкнутость, одной из них было предопределено судьбою принять участие в удивительных событиях, затеянных гением Арамиса и призванных изменить лицо Европы. Ибо он, генерал иезуитского ордена, осознавал всю зыбкость опоры на влияние, покоящееся на прихотях и страстях, а также на исходе каких-то событий. Он прочил себе в союзники власть божественную, а потому не колеблясь выложил суперинтенданту четыре миллиона лишь за возможность прямой связи с королевой. Разбрасываться миллионами без толку было не в обычае Арамиса, а проницательный читатель мог также легко догадаться о том, что этот широкий жест был продиктован и не личной привязанностью герцога д’Аламеда к господину Кольберу. Его замысел, столь прозорливо переименованный отцом д’Олива в заговор, – замысел, очерченный в памятный день прибытия испанского посольства в Версаль, этот замысел, призванный спасти две страны и усмирить весы европейской безопасности, начал осуществляться ровно в день его отъезда в Пикардию…

А началось всё с того, что королева, по обыкновению перебирая украшения, обнаружила в шкатулке с драгоценностями клочок исписанной бисерным почерком бумаги. Мы не имеем возможности поведать пытливому читателю текст этой таинственной записки, как не можем передать трепетного изумления, охватившего несчастную Марию-Терезию после её прочтения. Уничтожив записку в пламени камина, да настолько искусно, что целая ватага Маликорнов не ухитрилась бы выудить и полбуквы из безмолвного пепла, она незамедлительно потребовала к себе нового исповедника. Едва узнав об этом, преподобный д’Аррас, в полной мере проинструктированный Арамисом, поспешил на зов своей августейшей подопечной. В одном из коридоров он повстречал д’Артаньяна, только что покинувшего кабинет короля в поисках Маликорна. Произнеся пространное приветствие, обычное в устах умудрённого жизнью пастыря, отец д’Аррас негромко добавил:

– Пользуясь благоприятным случаем, желаю заверить вас в своей безграничной преданности вам, господин граф.

– Чему обязан такой честью, отче?

– Монсеньёр оставил на ваш счёт совершенно чёткие указания, сын мой, так что со всеми заботами и трудностями обращайтесь к отцу д’Олива и ко мне. Знайте: возможности наши велики, а помочь вам будет не просто долгом, но и счастьем для каждого из нас.

– При случае не премину, обещаю вам это, – улыбнулся д’Артаньян, принимая благословение священника.

Переговорив с юношей, отец д’Аррас продолжил свой путь, и ровно через минуту дежурный офицер доложил королеве о приходе духовника. Отпустив камеристок и карлицу, Мария-Терезия окинула францисканца долгим взглядом, вместившим в себя и страдания горького прошлого, и боль жестокого настоящего, и надежду на лучшее будущее. Жгучие глаза испанки, казалось, из самого сердца вырывали у него тайну.

– Прошу вас, говорите по-испански, преподобный отец, – сказала королева на кастильском наречии.

Мария-Терезия так и не избавилась от лёгкого акцента, а некоторые слова – «Пречистая Дева», «полотенце», «лошадь» – до конца своих дней упорно произносила исключительно по-испански.

– С превеликим удовольствием, ваше величество, – откликнулся священник, также переходя на родной язык, – ведь я именно затем и явился во Францию, чтобы скрасить одиночество инфанты воспоминаниями о родине и благочестивыми помыслами о Господе нашем.

– Бесконечно признательна вам, – мелодично протянула испанка, прикрыв глаза, – но, если не ошибаюсь, мне следует поблагодарить за эту заботу ещё одно лицо, не так ли?

Годы унижений и притеснений сделали Марию-Терезию Австрийскую по-королевски осмотрительной, и теперь в разговоре с незнакомцем, пусть даже якобы присланным ей серым кардиналом её отца, она принимала все меры предосторожности.

– Всё обстоит именно так, как угодно было заметить вашему величеству, – кротко подтвердил монах, рассеивая последние опасения королевы, – меня рекомендовал вам его светлость герцог д’Аламеда, велевший передать это…

И францисканец медленным жестом передал побледневшей от волнения королеве довольно потрёпанный томик в истёртом сафьяновом переплёте. Дрогнувшей рукой взяла Мария-Терезия книгу, и сразу очи её увлажнились слезами:

– Требник отца… – одними губами прошептала она.

– Размеченный рукою его католического величества, – тихо подтвердил монах, – монсеньёр герцог приказал мне вручить эту книгу, священную реликвию Филиппа Четвёртого, его царственной дочери в залог искренности моего беззаветного служения вашему величеству.

– Верно, – медленно проговорила королева, – я вижу, я чувствую вашу откровенность, преподобный отец. Надеюсь, вы простите мне проскользнувшее недоверие. Оно вызвано…

– Не говорите, ваше величество, мне известно всё, – с предупредительной мягкостью прервал её францисканец, – с Божьей помощью мы попытаемся упредить и превозмочь происки ваших врагов, а их, да будет мне позволено заметить, во дворце немало.

– Бессчётное множество, можно даже сказать – все, отче, – грустно улыбнулась королева. – Увы, принцесса австрийского дома влачит жалкое существование под сенью драгоценнейшей христианской короны. Дочь короля, сестра короля, жена короля и мать дофина, я лишь по званию являюсь королевой.

– Это не так, ваше величество, – твёрдо молвил д’Аррас, лицо которого отразило болезненное возмущение, столь необычное для духовного лица.

Мария-Терезия снова улыбнулась, но эта улыбка выражала, помимо грусти, ещё и неуловимое для глаза, но заметное для сердца разочарование, пробуждённое ответом исповедника, на первый взгляд казавшимся легковесным и даже близоруким. Священник, немедленно уловив это невысказанное сожаление, грозившее обернуться раздражением, поспешил добавить:

– Это не так, или будет не так, клянусь вам в этом, государыня. Говоря это, я лишь передаю подлинные слова его светлости.

На этот раз королева взглянула на францисканца с новым чувством: он говорил от имени герцога д’Аламеда, а это меняло дело.

– Я готова поверить вам, преподобный отец, хотя ваши посулы представляются мне невыполнимыми. Но что остаётся несчастной, покинутой всеми женщине, как не начать верить в чудеса?

– Господь наш призывал нас именно к этому, ваше величество. Вдумайтесь: разве не чудо уже то, что мы беседуем с вами? Разве могли вы мечтать ещё недавно о доверии своему духовнику? Неужели этого недостаточно для того, чтобы ваше величество захотели поверить в невероятное?

– Не знаю, – покачала головой Мария-Терезия, заворожённо глядя на д’Арраса.

– Тогда выслушайте меня, ваше величество, – уверенно продолжал священник, – и примите окончательное решение, лишь взвесив всё сказанное на весах своей проницательности.

– Говорите, преподобный отец, – ответила королева, и в голосе её, к неописуемой радости исповедника, прозвучала твёрдость.

– Я начинаю, государыня, – произнёс тот. – Сейчас в вас говорит истерзанная душа, говорит altissima voce[7]. Это так понятно каждому, кто знаком с историей жизни вашего величества не понаслышке. Вы не помните этого, а ведь я был в свите покойного короля на Фазаньем острове в день вашей свадьбы. И знаю поэтому, что замужество стало для вас не просто шагом к заключению мира, и вы, в отличие от многих других принцесс, пошли на него не как королевская дочь, а как женщина – дщерь Евы. И, подобно праматери вкусив от древа познания добра и зла, ваше величество утратили райские кущи, привычные вам с рождения. Если я не прав и в игре воображения Испания не представляется вам потерянным раем – скажите…

Королева не проронила ни слова, и, ободрённый её красноречивым молчанием, францисканец продолжал:

– Франция – великая, богатая и могущественная – могла бы стать для вас продолжением Эдема, и разве поначалу этого не произошло? О, если бы новая жизнь с самого начала была исполнена страданий и печали, это было бы стократ лучше, но нет… Супруг был бесконечно нежен, двор – восхищён, Париж – преисполнен восторга, и ангелы небесные рукоплескали вашему счастью. Солнце всходило в те дни лишь затем, чтобы, устыдившись своей бледности в сравнении с сиянием царственной четы, униженно спрятаться за горизонт. Всё это было, государыня, и не оттого ли боль, последовавшая за сладостным упоением, показалась ещё нестерпимей? Вы помните ту боль, ваше величество, помните те страшные дни? Нежность сменило пренебрежение, восхищение уступило место холодности, а вокруг небесного престола раздавались жалобные рыдания херувимов, оплакивавших своё любимое дитя… Вы тоже плачете, дочь моя, – почти неслышно сказал отец д’Аррас, заметив слезу на щеке королевы, – не надо прятать слёз, ибо они лучше всего другого подтверждают то, что я не слишком далёк от истины. Эта драгоценная жемчужина станет мне путеводной звездой, моя королева, а сознание исключительной миссии позволит мне превозмочь пламя отчаяния, охватившее мою душу при виде грусти вашего величества.

Вы считаете себя самой несчастной из королев и, наверное, не ошибаетесь. Но это справедливо только в отношении настоящего, зато в прошлом… О, что касается ушедших лет, то они знали куда более скорбные судьбы – великие, замечу, судьбы, ваше величество. Не прояви в своё время другая испанская инфанта немыслимой твёрдости и терпения, и ваша жизнь сложилась бы иначе. Была бы она лучше или хуже – кто может угадать? Но важно, что это свершилось: она победила, пережила или подчинила себе всех своих врагов, а те враги, о которых я говорю, были пострашнее ваших, государыня. Их имена: кардинал Ришелье, отец Жозеф, граф Рошфор, канцлер Сегье и леди Винтер…

– Но вы забываете, что у Анны Австрийской было то, чего всегда не хватало мне.

– Соблаговолит ли ваше величество объяснить мне, о чём идёт речь? – спокойно осведомился д’Аррас.

– О друзьях королевы – четырёх отважных воинах, готовых рискнуть всем и пожертвовать самой жизнью по одному её слову. Вы не станете отрицать этого?

– Ни за что, ваше величество, и по одной простой причине: один из этих благородных рыцарей – сам герцог д’Аламеда. Продолжите ли вы теперь утверждать, что вам не на кого положиться?

– Нет-нет, преподобный отец, продолжайте, вы вселяете в меня уверенность, – быстро сказала просветлевшая королева.

– А теперь, уяснив, что ваше величество обладаете теми же преимуществами или, если угодно, тем же оружием, что и королева Анна, нам остаётся понять, чего же вам не хватает в действительности. А недостаёт, как сейчас станет ясно, многого, и прежде всего – враждебного министра. Господин Кольбер – не то, что великий кардинал, ибо, истощив весь запас интриг в борьбе с Фуке, он ныне озабочен единственно состоянием казны. Ваше величество согласны с этим?

– Господин суперинтендант ни разу не доставлял мне неприятностей, – кивнула Мария-Терезия.

– Затем… есть ли у вашего величества подозрительный до мелочности муж, отравляющий вам жизнь беспрестанными придирками и пошлыми нравоучениями, перечитывающий ваши письма и пересчитывающий ваши алмазы?

– Не знаю, что хуже, отче, нарисованный вами образ Людовика Тринадцатого или его сын, совершенная ему противоположность. Он не подозрителен, а презрителен, не придирчив, но равнодушен; он, наконец, не знает счёта как моим драгоценностям, так и дням, что не посещал жену в её затворничестве…

– Не сомневайтесь, ваше величество, такое положение куда более завидно, ибо даёт возможность подготовиться к ответному удару. О, не пугайтесь моих слов, государыня, ибо это слова посланника самого преданного из ваших слуг… Но я не упомянул ещё об одном, третьем расхождении между Анной и Марией Австрийской: разве сегодня полыхают рубежи, разве идёт беспощадная война между вашей первой и второй родиной? Ужель разрывается ваше сердце между дочерним и супружеским долгом? Нет, ваше величество, и это неоспоримое преимущество, при всём его непостоянстве, делает вас куда более сильной по сравнению с покойной королевой… Терпение, ваше величество, терпение и непоколебимая твёрдость духа – вот тот единственный меч, которым располагала ваша предшественница в повседневной суете, и именно его она отточила так, что могла бы выйти абсолютной победительницей из великой схватки по имени Жизнь.

– Вы сказали: «могла бы». А разве этого не произошло?

– Нет, ваше величество.

– Вы, вероятно, ошибаетесь, преподобный отец: её величество умерла вполне счастливой; возможно, тело её было истощено страданиями, но дух!.. Дух Анны Австрийской, свободный от земных забот, вознёсся ввысь и там, в раю, возрадовался, глядя на единодушный скорбный порыв, охвативший Европу, на дружную семью и любящих сыновей… Повторяю, вы ошибаетесь.

– Ах, ваше величество, я ни в коем случае не желаю брать на себя многого. Могу ли я ошибаться? Вполне, ибо прах есмь. Но, возможно, государыня изволит согласиться, что его светлость д’Аламеда лишён способности допускать ошибки.

– О… – зарделась королева. – Простите, отче. Значит, её величество потерпела поражение?

– Это ничуть не умаляет её, ибо противник был чересчур уж силён.

– Но… кто это, если не Ришелье, не Жозеф и не Сегье? Кто? Уж не говорите ли вы о его преосвященстве Мазарини?

– О, его мы и вовсе не берём в расчёт, – впервые улыбнулся минорит.

– Назовите же имя противника, ведь если он и впрямь столь опасен, мне следует принять серьёзные меры предосторожности, так?

– Не стоит, государыня: противника нет уж в живых.

– Всё равно назовите его.

– Слушаюсь. Её величество Анна Австрийская действительно на излёте своей долгой жизни потерпела страшное, сокрушительное поражение от… себя самой. Королева Анна оказалась не по зубам королеве Анне, и с тех пор… с тех самых пор она ведь никогда больше не улыбалась… Ваше величество помните это обстоятельство?

– Боже мой… да, я припоминаю. Расскажите мне об этом!..

– Покорно прошу ваше величество не требовать от меня невозможного. Эта тайна – не моя, государыня. К тому же, верите вы мне или нет, я действительно не посвящён в неё.

– Только одно слово: не принадлежит ли эта тайна герцогу?

– Ему и только ему, ваше величество, вы угадали.

– В таком случае я готова подождать, – после краткого раздумья вздохнула Мария-Терезия. – Вы откроетесь мне потом, отче мой, а пока продолжайте.

– Я отдаю себе отчёт, что ваше величество можете подумать, будто мои речи слишком смахивают на проповеди отца Паскаля, также много рассуждавшего о терпении. Но я, государыня, я говорю о терпении не бессильном, но деятельном, о терпении, которым вы сумеете препоясаться, как мечом, и, как мечом, разить им своих врагов. Вот доказательство моей правоты: в ближайшее время одна из фрейлин вашего величества, герцогиня де Вожур, покинет двор… покинет навсегда.

Несмотря на свою мудрость, отец д’Аррас допустил-таки оплошность, ожидая от королевы более или менее бурной реакции на это сообщение. Но ничего не случилось: Мария-Терезия, лишь чуть-чуть приподняв брови, сказала только:

– Вот как? Значит, я лишаюсь самой расторопной прислужницы? Придётся подыскивать ей замену… к счастью, мне рекомендовали недавно одну достойную юную особу – мадемуазель де Бальвур.

Мгновенно овладев собой и умело скрыв благоговейное восхищение величием отверженной властительницы, священник сказал:

– Терпение и твёрдость, твёрдость и терпение – вот перед чем в конечном счёте склоняются самые великие головы. Вы владеете и тем и другим сполна, моя королева, а потому с Божьей помощью мы сумеем провести ваше величество по славному пути королевы-матери…

– С одной только разницей, верно?

– О да, ваше величество, ибо в этом – залог любого успеха. В конце концов каждый человек оказывается перед тяжёлым выбором, и в тот день, когда это станет реальностью для вас, вы, государыня, окажетесь один на один с последним противником – собой. Один Христос знает, дано ли вам победить его.

– Если дело только за этим, то кроме Господа это знает ещё и французская королева. Да, преподобный отец, я сумею превозмочь себя. Невелика задача, раз до сего дня надо мной торжествовало такое множество людей. Я справлюсь.

– Аминь, – заключил отец д’Аррас, воздев очи горе, – вы действительно великая королева…

XXXIV. Месье и Мадам

Маликорну сегодня везло: везение это было весьма своеобразным и условным, но тем не менее разрешение на брак с Монтале и удвоение его и без того не самого скромного, хотя и не такого чудовищного, как у д’Артаньяна, состояния, давали волю и пищу определённым иллюзиям. Но везение отнюдь не иссякло, как могло почудиться под испепеляющим взором Людовика XIV, и очень скоро ему довелось убедиться в этом. Впрочем, оно не стало менее спорным…

Не увидев Оры ни в павильоне, ни в беседке, он на правах официального жениха осмелился нанести ей визит в её комнате. Со времени перехода Луизы и Атенаис в свиту Марии-Терезии Монтале с разрешения принцессы, сосредоточившей всю свою привязанность на этой шалунье, не делила больше помещения ни с одной из прочих фрейлин. Естественно, у предприимчивого Маликорна всегда был наготове третий ключ от её дверей. Третий – потому, что второй ключ хранился в шкатулке самой принцессы.

Не дождавшись ответа на условный стук и заключив, что девушка, против обыкновения, решила воспользоваться полуденным гостеприимством Морфея, Маликорн без колебаний открыл дверь, тут же по привычке заперев её за собой. Окинув комнату беглым взглядом, он понял, что его поискам суждено продолжиться в другом месте, и уже взялся было за ключ, когда в галерее послышались голоса, в одном из которых наш достойный дворянин к неописуемому ужасу распознал голос Генриетты Английской. Стук шагов скрыл шум перекатившегося под кровать тела, по возможности смягчённый его обладателем.

Сквозь оглушительный бой разбушевавшегося сердца Маликорн различил щелчок поворачивающегося в замке ключа. Но звук этот, минуту назад казавшийся его слуху райской музыкой, сейчас направил его мысли прямиком по руслу Стикса, парализовав разум…

– Вы думаете, здесь мы сумеем поговорить без помех? – раздался мужской голос у алькова.

Маликорн залязгал зубами от страха: говорившим был не кто иной, как Филипп Орлеанский, первый принц крови, за которым ему, Маликорну, самим королём было поручено вести слежку. В данную минуту он как нельзя лучше выполнял свои обязательства, но много же он отдал бы, лишь бы оказаться менее исполнительным и удачливым шпионом.

– Уверены ли вы, что никто нас не услышит, Генриетта? – раздражённо и вместе с тем как-то по-детски капризно настаивал принц.

– Вполне, если ваше высочество возьмёте на себя труд умерить голос, – спокойно ответила принцесса.

– Это комната ваших фрейлин?

– Одной из них – мадемуазель Оры де Монтале; я нарочно услала её, чтобы свободно располагать этой комнатой. Как видите, она превосходно расположена: слева – мои покои, за правой от нас стеной уже начинается сад, сверху находятся апартаменты ваших дворян – кавалеров Маникана и Маликорна, одного из которых вы оставили дежурить на лестнице, а второй – за это я могу поручиться – отправился к его величеству за разрешением на брак с хозяйкой этого чудного закутка. Очевидно, что более укромного местечка для беседы в Фонтенбло нам не сыскать; остаётся только надеяться, что разговор того стоит.

– А вы невоздержанны на язык, как и прежде, сударыня, – неприязненно заметил брат короля, – не так уж часто муж просит вас уделить ему крупицу вашего драгоценного внимания.

– Прошу прощения, ваше высочество, – спохватилась принцесса, – я обмолвилась.

– Вы сказали именно то, что хотели, – возразил Филипп, еле сдерживая гнев, – но это ничего. Я привык к вашей особой манере обхождения и совсем не удивлён. Что до мер предосторожности, над которыми вы столь уместно изволили насмехаться, то они приняты мною прежде всего и единственно для защиты вашей же чести.

На сей раз пришлось принцессе смолчать. Чувствуя её замешательство, герцог Орлеанский запальчиво воскликнул:

– Вы не отвечаете, сударыня, и ваше молчание, увы, не может означать ничего иного, кроме понимания смысла сказанного мною! О, как это мило и забавно: мы впервые со дня свадьбы начинаем понимать друг друга. И почему нет здесь этого мошенника Мольера, когда он нужен: мы с вами составили бы дивную драматическую пару. Может, и мне стоит прочесть вам одиннадцать правил супружества, ваше высочество?

– Признательна вам за заботу, но я читала «Школу жён», – попыталась улыбнуться принцесса.

– Не сомневаюсь, что читали; вопрос в том, что вынесли вы для себя из истории Агнесы и Ораса?

– Это что же – допрос, устрашение? Должна заметить: вы, сударь, выбрали довольно странную тему для столь таинственного свидания. Пьесы господина Мольера, а уж тем более, рецензии на них, должны быть достоянием публики.

– Вы уже и так сделали всеобщим достоянием слишком многое… чрезмерно, я бы сказал, многое из того, что желательно было бы оставить у нас в доме.

– Желательно – кому? – живо поинтересовалась принцесса, заставив Маликорна под кроватью содрогнуться, настолько дерзким показался ему прозвучавший вопрос.

Как ни странно, герцог Орлеанский не только не рассвирепел, услыхав его, но, напротив, несколько присмирел:

– Кому, спрашиваете вы? – переспросил он в некоторой растерянности. – Но кому же ещё, как не мне, вашему законному супругу и…

– Повелителю, хотели вы сказать, сударь? – подхватила Генриетта. – Ах, как это похоже на вас: вы считаете меня чем-то вроде служанки, призванной потакать всем сумасбродствам господина. Право же, будь ваша воля, и ваш двор в Сен-Клу превратился бы в сераль с самым настоящим гаремом, а я…

Принцесса неверно рассчитала силу своего ответа: Филипп, до того ощущавший собственную неправоту, столкнувшись со столь страстным и (не станем кривить душой) не вполне справедливым отпором, пришёл в себя и в полном сознании своего морального превосходства едва не завопил:

– Сераль, вот как?! Гарем, если я не ослышался?! А себя, себя вы, несомненно, заранее причисляете к самым бесправным одалискам этого великолепного учреждения?! Да по какому праву вы, сударыня, возводите на меня поклёп? Вы, живущая, кажется, более чем привольно в доме, напоминающем вам сераль, – на того, кто до сих пор смотрел сквозь пальцы на забавы, принятые в его гареме? Берегитесь, ваше высочество, повторяю – берегитесь и не вынуждайте меня всерьёз озаботиться штатом евнухов!..

Почти прокричав всё это, герцог резко затих, будто выдохшись, зато принцесса, даже чувствуя предательскую дрожь в ногах, посчитала нужным ответить хоть что-нибудь на разыгравшуюся бурю. В ней вскипела холодная кровь Стюартов, и потому слова протеста разомкнули её коралловые уста:

– Право, я никогда не могла предположить, что ваше высочество способны так обойтись со мною. Если вы недовольны, а вы, сударь – я умею чувствовать такое, – недовольны не только моим поведением, но также и мною самой – отошлите меня назад. Не бойтесь позора, он падёт лишь на мою голову, и мой брат Карл сумеет отвратить его от меня. Прогоните меня, ваше высочество, или, вернее, освободите меня от ваших вечных подозрений и оскорбительных замечаний. Поверьте, этим вы лишь обяжете меня!

Никак не ожидавший такого поворота беседы, которой он изначально стремился придать доверительный характер, Филипп опешил. Однако накатившие в связи с тирадой жены мысли о Людовике заставили его лихорадочно искать пути к отступлению: он как будто видел ледяной, давящий взгляд короля и слышал слова приговора, который не был более желанным оттого, что не мог оказаться смертным. Спустя минуту он через силу выдавил из себя:

– Извините меня, сударыня, я был немного не в себе.

– Забудем об этом, ваше высочество, – охотно согласилась принцесса.

– С вашего позволения, давайте вернёмся к тому, с чего мы начали наш разговор.

– Как будет угодно вашему высочеству.

– Я, помнится, упомянул о том, что негоже выносить сор из дому; может, это прозвучало несколько грубовато, но, согласитесь, предавать огласке некоторые обстоятельства недопустимо.

– Согласна, Филипп, и если бы вы соблаговолили уточнить…

– Обязательно, обязательно, – заторопился принц, – речь идёт о вашем поведении… назовём его легкомысленным… О, не беспокойтесь, сударыня, речь идёт всего-то о словах. Так вот, некоторые ваши речи доставляли, да и продолжают доставлять мне беспокойство и даже неудобства…

– Что вы говорите? – ахнула принцесса. – При всём моём почтении, ваше высочество, вам придётся утрудить себя напоминанием, ибо я, как ни стараюсь, не могу припомнить и взять в толк ни единого такого случая.

– О, у вас превосходная память, Генриетта, и напрасно вы скромничаете здесь, где никто, кроме меня, и так высоко ценящего ваши неоспоримые достоинства, нас, к сожалению, не слышит.

«Хотел бы я, чтоб это было так, – мысленно вскричал обливающийся холодным потом Маликорн, боясь шевельнуться, – к сожалению, ишь ты! Выползти, что ли, к ним и порадовать дорогого принца?..»

– Простите, но я продолжаю настаивать на своём неведении, – услышал он нетерпеливый голос Генриетты, – и если даже это кокетство, то совсем чуть-чуть. Я действительно не помню такого случая, чтобы…

– Позвольте помочь вашей памяти, – вкрадчиво сказал герцог, к которому вернулось всё его невеликое самообладание. – Скажите честно, вы находите мою жизнь вполне счастливой?

– Что? – вырвалось у принцессы.

– Да-да, вы не ослышались. Какую оценку могли бы вы дать моему существованию? – с надрывом спросил Филипп.

– Но кто же способен объять разумом счастье принца лучшей в мире державы? – улыбнулась принцесса.

– Это так, – надменно согласился герцог.

– Я ответила на вопрос вашего высочества?

– Ответили, сударыня, а теперь на него же отвечу я.

– Вы доставите мне небывалое счастье, обнаружив сходство во мнениях касательно благоденствия вашего высочества.

– Сожалею, сударыня, – покачал головой брат короля.

– Как?! Вы несчастны, друг мой?

– Несчастнее беднейшего из моих слуг, не имеющего ни хлеба, ни крова, ни постели! – воскликнул Филипп, закрывая глаза.

«Последнее явно обо мне», – подумал Маликорн, лёжа на жёстком паркете.

– Как это возможно, сударь? – с почти искренним удивлением спросила герцогиня Орлеанская.

– Это стало возможным, дорогая, благодаря вашему, вполне допускаю, невольному подвижничеству.

– Угодно ли вам будет объясниться?

– О да. Я несчастен, ибо одинок: одинок не оттого, что вы стараетесь избегать моего общества – слава Богу, я сделался более чем непритязателен в этом. Говорю о другом: у меня, сударыня, у брата короля Франции, нет друзей.

– Да так ли это?

– Перестаньте! – рассерженно бросил принц. – Это так, и вам всё вышесказанное известно не хуже моего. Да, у меня нет друзей, и нет их по вашей милости. Карты на стол, сударыня, отвечайте: разве это не так?

– Что вы имеете в виду, сударь?

– Хотите, чтобы я сказал это вслух? Хотите этого?

«Давай уж, коли начал», – поощрил его про себя Маликорн, начинающий проявлять живой интерес к семейной сцене.

– Так я скажу, сударыня. Я лишился друзей в тот самый день, когда вы, став жизненно необходимой королю в канун голландской кампании, выторговали у него ссылку моих приближённых, которые – не знаю уж, чем именно – вас не устраивали. А заодно – видимо, дабы подсластить пилюлю – вернули из изгнания другого моего дворянина. Кажется, это был… ну да, верно – де Гиш!

«Дело принимает крутой оборот: сарказм – оружие серьёзное», – промелькнуло в голове Маликорна.

– Не знала, что при французском дворе дамам запрещено беспокоиться о собственной безопасности, а невестке короля – оберегать свою честь, – парировала Генриетта.

– Да как же и когда шевалье де Лоррен посягал на вашу безопасность или честь?! – взвился принц.

– Я знаю, что говорю, Филипп, равно как и то, что и теперь я не чувствую себя защищённой, ибо призрак этой зловещей личности постоянно витает возле вас, где бы вы ни находились.

– Зловещая личность, как вы изволите выражаться, между прочим, мой лучший друг, – процедил принц.

– Весьма сожалею, ваше высочество, но ваш лучший друг является по роковому стечению обстоятельств злейшим моим врагом. Как же тут быть?

«Вот это я и пытаюсь выяснить уже две недели… Действительно, как тут быть?» – подумалось Маликорну, уже начинавшему находить некоторые прелести в лежании под кроватью. В конце концов, это же альков его невесты, а слух его услаждают дети Людовика Тринадцатого и Карла Первого – не так уж плохо он устроился…

– Как быть, спрашиваете вы? – неожиданно миролюбиво переспросил принц. – Вот об этом я и хотел поговорить с вами… вы позволите?

– Значит, мы добрались наконец до сути? – уточнила принцесса.

– Именно так.

– Тогда прошу вас.

– Сударыня, в вашей воле вернуть мне душевный покой и полноту жизни. Будем откровенны: вы живёте в своё удовольствие, живёте сегодняшним днём, и этот день радует глаз и красками, и событиями, которые в эти краски окрашены.

– Допустим, – осторожно кивнула принцесса.

– Ах, не думайте, что я упрекаю вас в этом! Нет, я очень рад за вас, но, признаться, подчас я сильно завидую вам…

– Завидуете?

– Да, завидую, – развёл руками Филипп, – и даже часто: всякий раз, когда вижу вас смеющейся.

– Ба, так вы, выходит, сгораете от зависти дни напролёт, сударь, – от души рассмеялась Генриетта, – ну разве так можно?

– А вы спросите об этом себя, спросите! Неужели допустимо, что муж, как бы к нему ни относились, обречён на скуку и одиночество? Вы, Генриетта, такая добрая и великодушная, скажите, разве так можно?

– Неужто нет у вас маркиза д’Эффиата?

– Гм-м… он как раз вчера куда-то уехал…

– Без вашего ведома? – недоверчиво спросила принцесса.

– Да, я… ума не приложу, куда он запропастился… Разве в нём дело? Разве д’Эффиат способен заменить мне старых моих друзей?

– Кого вы разумеете, говоря о старых друзьях?

– А вы не догадываетесь?

– Я так и думала. Де Лоррен, везде и всюду этот Лоррен!

– А что прикажете мне делать? Мы вместе росли и воспитывались бок о бок до тех пор, пока судьбе в вашем лице не вздумалось разлучить нас!..

– Иногда я думаю, ваше высочество, зачем вообще вы женились на мне? – негодующе спросила Генриетта. – У вас был ваш треклятый шевалье, к которому вы и сейчас привязаны больше, чем ко мне и нашей дочери, был де Вард и вообще целая толпа приятелей. К чему вам понадобилась ещё и жена?..

– Не будем об этом, – остановил её принц.

Ах, с каким наслаждением он бросил бы ей в лицо, что никогда не желал их свадьбы, что она была навязана ему матерью и Мазарини. Но не следовало оскорблять супругу, которая вполне способна тут же нажаловаться королю.

– Честно говоря, я не понимаю, чего вы от меня добиваетесь, – устало заметила принцесса.

«А вот я, похоже, начинаю догадываться, – пронеслось в голове у Маликорна, – вот я и отработал поместье Монтале…»

– Я скажу, чего, сударыня, – с лёгким поклоном сказал Филипп.

– Сделайте одолжение.

– Я прошу… заметьте, ваше высочество – я покорно прошу обратиться к его величеству с просьбой о возвращении шевалье на родину, пусть даже не ко двору, а в своё поместье. Вам он не откажет… по крайней мере, сейчас.

– Ну что ж… Возможно, вы правы, сударь.

– Правда? – поднял голову оторопевший от радости герцог.

– Правы в том, что король не откажет мне… не отказал бы мне, сойди я с ума и попроси его об этом. Разумеется, я этого не сделаю, – твёрдо заключила принцесса.

Филипп с детства умел по голосу распознавать твёрдые решения, и внутренний голос подсказал ему безошибочно, что тут он столкнулся именно с таким решением. Но это не помешало ему вспылить:

– Не сделаете? А, собственно говоря, почему?!

– Это невозможно, ваше высочество, – просто отвечала Генриетта Английская, прямо глядя в глаза мужу.

– Да почему, почему же? – заскрежетал зубами принц, топнув ногой в нескольких дюймах от головы Маликорна, доведя того до полуобморочного состояния.

– Да потому, что я склонна и впредь оставаться настоящей принцессой вместо того, чтоб вернуться к роли вечно униженной жены принца.

– Клянусь, что этого не случится, Генриетта, клянусь вам в этом своей честью, – горячо заверил её Филипп.

– Не нужно клятв, друг мой, ведь гораздо проще вовсе не вводить вас в искушение. Я не покорюсь вашему требованию.

– Просьбе… – почти умоляюще поправил её герцог.

– Значит, я не выполню вашей просьбы, – последовал ледяной ответ.

Повисло гробовое молчание, в продолжение которого Маликорн, не видевший происходящего, переживал тысячу смертей: ему почудилось, что его присутствие обнаружено, и принц только прикидывает, как ловчее пронзить шпагой непрошеного свидетеля. Но затем, восстановив в памяти начало задушевного разговора, он пришёл к выводу, что для данного мероприятия герцог Орлеанский скорее пригласит де Маникана, ожидающего на лестнице, а уж Маникан-то найдёт возможность исхитриться и лишь ранить своего друга. Неспешный ток малоприятных мыслей был грубо прерван голосом принца, в котором неожиданно прозвучали стальные нотки:

– Я разочарован, Генриетта. Отныне вы не можете упрекнуть меня в том, что я не старался достичь соглашения с вами. Бог свидетель, я предпринял такую попытку, и… я очень разочарован…

«Ну, допустим, в свидетели, помимо Всевышнего, можно со спокойной совестью призвать и меня, но, чёрт побери, надеюсь, разочарование не выльется в нечто большее и худшее? Арнольф и Агнес – это здорово, но Отелло и Дездемона – уже хуже…» – размышлял Маликорн.

Как мы видим, королевский шпион был вполне сведущ в литературе туманной родины принцессы Генриетты.

– Я и сама раздосадована тем, что не сумела помочь вашему высочеству, – учтиво ответила принцесса.

– Наступит день, и вы пожалеете об этом, сударыня, – мрачно улыбнулся брат короля. – Сегодня вы могли уступить моей просьбе и продолжать жить…

– Что вы говорите, сударь? – побледнела герцогиня Орлеанская.

– Продолжать жить так, как жили, – невозмутимо нашёлся Филипп, – теперь не рассчитывайте на это.

– Вы угрожаете даме, сударь?

– А почему бы и нет? Я ребёнком не раз слышал историю про людей вполне благородных, которые беспощадно расправились с женщиной, отравлявшей им жизнь. Помнится, она была англичанкой; так вот, ей отсекли голову. Отчего же я не могу лишить вас… хотя бы некоторых удовольствий?

– Не стесняйтесь, ваше высочество, – презрительно усмехнулась принцесса. – Прошу вас лишь об одном.

– Послушаем.

– Позвольте мне сейчас уйти. Думаю, я сказала и услышала всё, что была должна. Могу ли я теперь считать себя свободной?

– Пожалуй… Идите, сударыня, у вас ведь есть дела… пока.

И, круто развернувшись на высоких каблуках, принц стремительным шагом покинул комнату. Спустя пару минут за дверью скрылась и принцесса, но Маликорн так и не решился покинуть своё убежище, пока Монтале, вернувшись в комнату, не обнаружила его спящим под кроватью.

XXXV. Д’Артаньян и де Вард

Чувства, испытанные молодой женщиной при виде ноги, не слишком грациозно торчащей из-под алькова, были далеки не только от восторга, но даже и от веселья. С трудом подавив испуганный крик, но поддавшись природному любопытству, осторожно приподняв полог, она обнаружила скорчившегося на полу Маликорна. Не на шутку разозлившись, она сердито топнула ножкой, нимало не заботясь о чутком сне своего наречённого.

– Ах, милая Ора, вы явились спасти меня…

– Разве что от пролежней, горе моё; что это вы искали под кроватью?

– Я? Я… устал и просто решил отдохнуть немного в ожидании вас.

– Как мило! – едко заметила Монтале. – А вы так обычно и поступаете, являясь в гости?

– То есть? – не понял заспанный Маликорн.

– Ну да, стоит лакею отправиться доложить о вашем приходе, как вы, неизменно экстравагантный, тут же забираетесь под стол, под кушетку, под диван, за шкаф, наконец, и уже оттуда приветствуете хозяина, доставив ему предварительно ни с чем не сравнимое удовольствие поискать вас.

– Умоляю, Ора, не смейтесь, – прервал её молодой человек, – тут, право, не до смеха…

Монтале, знавшая Маликорна как себя, мгновенно уловила волнение, столь непривычное в его голосе, а потому сразу насторожилась. Распорядитель дворцовых покоев герцога Орлеанского, сменив наконец своё нелепое расположение на более общепринятое, сбивчиво, но довольно толково изложил невесте содержание разговора принца с принцессой. Внимательно выслушав его, Монтале заключила:

– Подозреваю, что Мадам в большой опасности.

– Ого, вы подозреваете? Что до меня, то я в этом убеждён!

– Кричите тише.

– Бояться нечего: ведь беседовали же здесь их высочества в полном спокойствии. Поздравляю, милая Ора: ваша комната, оказывается, самое безопасное и потаённое место во дворце.

– Да, она могла бы стать подлинной исповедальней, не будь тут алькова. Везде-то вы распускаете свои большие уши, господин де Маликорн!

– Ну, уж на сей-то раз всё вышло случайно, уверяю вас.

– И весьма кстати. Теперь мы знаем, что делать, правда?

– Да ну? Я так понятия не имею. Если у вас есть идеи – скажите, буду счастлив услышать.

– Да как вы можете?! Нашей госпоже, принцессе Генриетте, грозит гибель, а вы, дворянин, бездействуете? Стыдитесь, де Маликорн!

– Позвольте, Ора, кто ж толкует о гибели? – забормотал пристыженный Маликорн.

– А вы до того прямолинейны, что вам всё возьми да и выложи безо всяких околичностей? Разумеется, герцог не скажет супруге: «Сударыня, великодушно извините, но я вас убью». Надо же собственную голову иметь на плечах! Хотя… погодите, – остановилась вдруг Монтале, будто осенённая неожиданной мыслью, – а может, вы попросту испугались?

– Ора! – жалобно вскричал Маликорн.

– Нет-нет, признайтесь: вы поджали хвост, услыхав голос принца… О матерь Божья, как это я раньше не разглядела в вас малодушного позёра? Какой ужас!

– Ора, опомнитесь! – уже возмущённо воскликнул шпион его величества. – Вы и сами не верите тому, что говорите.

– Видит Бог – не верю, а всё же это смахивает на правду.

– Никоим образом, и я вам это докажу.

– Давайте, – с надеждой взглянула на него девушка, и этот взгляд сполна вознаградил его за предыдущую сцену.

– Вот вы, – торжественно начал Маликорн, – такая великодушная, добрая и всецело преданная её высочеству, вы, готовая растерзать меня за любое проявление нерешительности, вы способны придумать, как помочь своей госпоже?

– Но позвольте…

– Нет уж, благоволите ответить на вопрос. Какой действенный способ в состоянии изобрести ваш гибкий ум?

– Признаю, что я в замешательстве.

– Только что и я сам пребывал в подобном же малоприятном состоянии, однако вы, замечу, были не столь снисходительны к моей минутной слабости; между тем, у вас идей нет, а у меня…

– А у вас?..

– У меня как раз появилась одна.

– Браво, сударь, я всегда верила в вас, – захлопала в ладоши девушка, заставив его на мгновение призадуматься над вопросом о логике и женском постоянстве.

– Надо сообщить королю.

– Ну, правильно! Кто ещё сумеет сладить с первым принцем крови, если не старший брат? Вы – чудо, и я вас обожаю.

– Вы удовлетворены?

– Более чем. Но… поверит ли вам король?

– Хотел бы я видеть… Вы забываете, сударыня: я – дворянин, а значит, моему слову должно верить. К тому же, – добавил он, подумав, – после сегодняшнего его величество едва ли заподозрит меня во лжи.

– Так сегодня произошло что-то интересное?

– Как сказать… По-моему, так из ряда вон выходящее.

– Расскажите, – потребовала Ора.

– Извольте. Его величество подарил вам поместье Бюманор; вам знакомо название?

– Как так? – опешила Монтале. – Н-ну… то есть, конечно, знакомо: Бюманор – это всего в двух лье от замка Лавальер, ближе к Бражелону… Да что вы, смеётесь надо мной? – вдруг опомнилась она. – С чего бы это королю дарить мне имения?

– Успокойтесь, завтра вы ещё не станете королевской фавориткой, – усмехнулся Маликорн.

– Господин де Маликорн! – вскипела Монтале.

– Да полно, полно, я всё готов объяснить.

– Объясняйте и убирайтесь! Хотя нет – убирайтесь немедленно, а объяснить успеете и потом!

– Сожалею, но это – дело неотложное.

– А я говорю: вон отсюда!

– Его величество поручил мне поставить вас в известность немедленно, – солгал Маликорн.

– Хорошо, говорите, – поджав губы, разрешила Монтале.

– Бюманор – это всего-навсего свадебный подарок.

– Что-о?

– Сегодня его величество дал согласие на наш брак, – небрежно сказал Маликорн, – теперь, раз вы в курсе, я удаляюсь.

– Нет, останьтесь.

– Но ведь вы сами только что…

– Это уж моё дело. В настоящую минуту я желаю, чтобы вы задержались.

– Слушаю и повинуюсь, – поклонился Маликорн.

– Что же вы стали как истукан? – возмущённо промолвила девушка. – Вы, сударь, мой жених, я правильно вас поняла?

– Не совсем, мадемуазель, я почти муж вам.

– Тем лучше… Вернее, тем лучше для вас. Но скажу вам, господин де Маликорн, вы ведёте себя совершенно неподобающим образом.

– Прошу прощения?.. – изумился Маликорн.

– Да-да, вызывающе и бесцеремонно. Я здесь, мы одни, вы мой жених, или даже почти муж, а я, замечу, до сих пор не заключена в объятия и не осыпана поцелуями, хотя… – на этом гневная тирада фрейлины герцогини Орлеанской была прервана собеседником, принявшимся исправлять вышеупомянутые упущения со всем пылом узника, отбывшего четырёхчасовое заключение под кроватью…

Спустя некоторое время Монтале, переводя дыхание, произнесла:

– Мне пора к принцессе, дорогой мой, а вам – к королю.

– Какого вы, однако, высокого мнения о моей скромной особе, Ора. Вам, видно, думается, что его величество принимает меня в любое время дня и ночи? Ошибаетесь, это прерогатива господина д’Артаньяна.

– Что же делать?

– Не волнуйтесь, случай представится, и довольно скоро. Я, конечно, не лейтенант мушкетёров, но тоже хожу в любимчиках.

– Вы всё можете, господин де Маликорн, так действуйте. Что до офицерского чина, то помните: мой дед был капитаном мушкетёров задолго до господина де Тревиля, так что… кто знает – может статься, внучка Жана де Монтале принесёт удачу своему суженому. А сейчас вам и в самом деле пора идти.

– Ещё один поцелуй, – взмолился Маликорн.

– Вот он, – засмеялась Монтале, звонко целуя его. – Прощайте!

– До встречи, любовь моя, – важно кивнул Маликорн, исчезая за дверью.

В большом зале, куда он направился, царило шумное оживление. Только истинный придворный, к разряду которых принадлежал, заметим, и наш вездесущий Маликорн, сумел бы мгновенно выхватить взглядом искомую фигуру в суетливой толпе. Задача, впрочем, заметно облегчалась тем, что упомянутая фигура двигалась под кружевными парусами. Приблизившись к ней сзади и положив руку на то место, где под вызывающей роскошью костюма предположительно должно было находиться плечо, Маликорн позвал:

– Господин де Маникан!

– Господин де Маликорн! – отозвался тот, моментально обернувшись. – Где это черти изволят вас носить? Я не могу себе места найти с самого полудня.

– А вы не догадываетесь? – загадочно улыбнулся Маликорн.

– Вообразите, нет. И не улыбайтесь так слащаво, не надо: я-то знаю, что вы были не у мадемуазель де Монтале.

– Откуда ж вы можете знать об этом? – пожал плечами Маликорн.

– Да уж знаю. Во-первых… неважно, что во-первых, но во-вторых, около часа тому назад мадемуазель лично интересовалась у меня – её уверенность в моей осведомлённости, право, тронула меня, – где это вы умудряетесь прятаться столько времени. Мне бы сказать ей, что вы хлопочете по поводу свадьбы, да не решился я.

– Отчего же?

– Из вашего отсутствия я сделал закономерный вывод, что вы сменили предмет своих устремлений.

– Своего обожания, – поправил его Маликорн.

– Пусть так. Однако скажу вам, что для Орфея вы что-то слишком уж легкомысленны.

– О, раз уж мы дошли до обвинений…

– А вам есть в чём меня упрекнуть? – напыжился Маникан.

– Возможно. Но прежде скажите мне: вы тоже были в сговоре с Сент-Эньяном и Лозеном?

– Начнём с того, что я чересчур ленив для каких бы то ни было сговоров, заговоров и прочих великосветских развлечений, – горделиво заявил Маникан, – а потом, я вообще не понимаю, о чём, собственно, идёт речь.

– О том, что эти двое господ – наши друзья – держали пари по поводу моей рассеянности.

– Они выбрали неподходящий предмет для спора, и я им, честно, не завидую. Вы помните решительно обо всём, друг мой, а ваша голова, выражаясь языком поэтов, – кладезь событий, дат и слухов.

– Выражаясь языком поэтов? А если попроще?

– А проще говоря, ваша голова – просто чердак, забитый всяким хламом.

– Благодарю. Мне требовалось только знать, не было ли вас в этом деле.

– Что я, сумасшедший? – буркнул Маникан.

– Ещё раз благодарю и, если даже я не Орфей, то вы, несомненно, Пилад.

– Себе вы, я полагаю, отводите роль Ореста? Недурно.

– Полностью разделяю ваше мнение, столь бесценное для меня. Кстати, вас не продуло на лестнице?

– С чего это вы взяли, что я стоял на лестнице? – подозрительно спросил Маникан.

– А разве вы на ней не стояли?

– М-м… Я, пожалуй, не стану отвечать на этот вопрос, но, чёрт возьми, вы – продувная бестия, господин де Маликорн! Это ж надо, шататься Бог знает где, а потом являться во дворец и выкладывать мельчайшие подробности… Но вот одного вы точно не знаете.

– Чего же и с чего вы взяли, будто я этого не знаю? – полюбопытствовал Маликорн.

– Очень просто: если б вы это знали, то не преминули бы похвастаться в самом начале разговора. Новость и вправду не для слабаков.

– Ну?

– А вам очень хочется узнать?

– Не скрою – хочется нестерпимо.

– А вы откроете, кто вам сказал про лестницу?

– Про лестницу? Да я про неё уже забыл.

– Чтобы забыть, надобно прежде узнать, – менторским тоном молвил Маникан, – не птичка же Божья вам напела.

– Да бросьте вы, – отмахнулся Маликорн.

– А всё-таки?

– Ну, паж сказал какой-то. Что вы, в самом деле, не знаете, как это бывает?

– Паж?

– Ну да, вот именно, паж. Что-то он сболтнул насчёт того, будто вы стояли на лестнице без дела.

– Что ж, это правдоподобно. Вечно эти юные бездельники шляются где не следует…

– Оставьте, Маникан.

– Нет, но каков нахал! Всех пажей следовало бы перевешать!

– Помилуйте, да ведь вы сами были пажом.

– Это правда, – озадаченно согласился Маникан, – а всё же не таким…

– Не сомневаюсь в вашей юношеской добродетельности. Но вы расскажете мне свою новость, наконец?

– Да, это будет справедливо. Око за око, то есть… о чём это я? Услуга за услугу, вот так…

– Да говорите же!

– Вы знаете, кто пару часов назад приехал в Фонтенбло?

– Вам известно, что я ни о чём не осведомлён.

– Гм-м… знали же вы про лестницу… Но я скажу вам: это де Вард.

– Ну и дела! – искренне поразился Маликорн. – Вот так, сам?

– Самолично.

– Что за муха их укусила? Вчера д’Эффиат уехал без разрешения короля и принца, а сегодня другой самовольный изгнанник вернулся подобно блудному сыну.

– Ну, его-то никто не изгонял.

– Верно. А вы его видели?

– Видел, но издалека. Он где-то тут.

– Как он себя ведёт? – осведомился Маликорн, пронизывая цепким взглядом толпу.

– Вот об этом я и толкую. Что-то больно тих он стал.

– Удивительное дело. Постойте! Вы думаете о том же, о чём и я, господин де Маникан?

– Кажется, да, – кивнул Маникан, пристально глядя на приятеля.

– Проверим. О чём думаете вы?

– О графе.

– О де Гише, не так ли? – схитрил Маликорн.

– Вовсе нет, ничуть не бывало. Я думаю о д’Артаньяне.

– Я тоже, – медленно произнёс Маликорн, – значит, господин де Вард проведал, что при дворе блистает сын его злейшего врага, которого он и не вспоминал уже, о котором и думать забыл. Естественно, что он сломя голову мчится в Фонтенбло.

– А с какой целью? – уточнил Маникан.

– Вот этого я понять не могу. Впрочем, можно предположить, что информация де Варда сводилась к появлению молодого д’Артаньяна, не более того, потому что, знай он больше, то поостерёгся бы встречаться с графом.

– Потому что сын ни в чём не уступит отцу, – подхватил Маникан.

– Точно так, друг мой. И в эту самую минуту он проклинает себя за излишнюю торопливость: видимо, уже пронюхал, что к чему.

– Почему вы так уверены?

– Вы можете обзавестись не меньшей уверенностью, если обернётесь назад. Обратите внимание на бледность де Варда, а затем медленно проследите за направлением его взгляда…

– Почему же медленно? – проворчал Маникан, в точности следуя рекомендациям друга. – Пресвятая Дева! Это же сам господин д’Артаньян.

В самом деле, в эту минуту в зал вошёл лейтенант королевских мушкетёров в сопровождении своего капитана. Мы пишем так, как думали в то время решительно все при дворе: лейтенант в сопровождении капитана, а никак не наоборот. И приветствия, и улыбки, и взгляды были прежде всего адресованы д’Артаньяну, а после уж де Лозену, да и то если не забывали. Медленно шествуя сквозь строй придворных, они направлялись к той самой группе дворян, среди которых находился и де Вард, пребывавший в непонятном оцепенении.

Приблизившись, мушкетёры приветствовали собравшихся, и д’Артаньян с улыбкой произнёс, обращаясь к главному ловчему:

– Господин маркиз, его величество прислал меня уведомить вас о том, что он желает видеть вас у себя в кабинете.

Д’Оллонэ, поспешно раскланявшись со всеми, удалился, то же самое собирался сделать и д’Артаньян, заметивший неподалёку Маликорна, которого он потерял было из виду, как вдруг юный виконт де Лувиш сказал:

– Кстати, вы же не знакомы. Позвольте представить вам графа де Варда, господин лейтенант.

Де Вард поклонился, белый как полотно. Де Лозен с нескрываемым любопытством наблюдал за этой сценой: он-то помнил о ненависти де Варда к покойному маршалу – ненависти, которую тот даже намеревался распространить на герцога д’Аламеда. Тогда как-то не сложилось – что же будет теперь, а главное, чем ответит его бойкий подчинённый на злословие и дерзость? В том, что и того и другого будет в избытке, Пегилен не сомневался ни минуты.

– Граф д’Артаньян, – вежливо представился гасконец, возвращая поклон.

Повисло неловкое молчание, которое первым нарушил де Вард:

– Много наслышан о вашем подвиге, господин д’Артаньян.

– Мне неловко слышать это от вас, граф, – человека, побывавшего на войне.

– Пустяки, – механически говорил де Вард, – я уверен, что вы сумели бы затмить всех, доведись вам попасть на поле брани. Позволю себе заметить, что у вас всё ещё впереди.

Лозен, Лувиш да и все остальные не верили своим ушам: де Вард льстил д’Артаньяну! В такое невозможно поверить, даже услышав. Не сошёл ли он с ума за время своего отсутствия? Боже правый, да ведь если он не доведёт дела до поединка, то следует предположить одно из двух: либо он – не де Вард, либо стал отъявленным трусом, и каждый честный человек может смело вытирать ноги о его шляпу. Дружелюбие – ещё куда ни шло, но лесть! «Решительно, – думал де Лозен, – если он отвесит д’Артаньяну ещё одну любезность, я сам вызову его на дуэль!»

Могли ли все эти люди угадать истинную причину поведения несчастного де Варда, у которого Бог отнял то единственное, чем он обладал безраздельно, – слепую ненависть к д’Артаньяну и всему, что с ним связано? Как он страдал, не смея поднять на отпрыска маршала не то что руки, но даже взгляда!.. Ибо, глядя на умное, открытое лицо графа, он вдруг начинал видеть лицо Арамиса – человека, которого он боялся больше, чем короля, больше, чем Бастилии, и даже больше, чем смерти. Герцог д’Аламеда не простит ему неучтивого обхождения с сыном своего друга – в этом он был уверен. Уверен потому, что ему об этом прямо заявил отец д’Олива сразу после его приезда…

Содрогаясь от унижения, де Вард сказал:

– Я… прошу прощения…

Де Лувиш вздрогнул, де Лозен нахмурился, д’Артаньян вопросительно глянул на собеседника:

– …прошу прощения, но я сильно устал с дороги. Если позволите, я отправлюсь отдохнуть.

– Если не ошибаюсь, вам отведена комната рядом с покоями преподобного д’Олива, – сухо уведомил его Пегилен, от которого исходили, казалось, видимые волны леденящего презрения.

Поразительно! Этот трус, этот беглец, только что умиравший от страха перед лейтенантом, неожиданно для всех надменно посмотрел на капитана и дерзко произнёс:

– Уж не вы ли посоветовали его величеству поселить меня рядом с духовным лицом, сударь? В любом случае благодарю: в самом деле, не мог же я рассчитывать на такое же приятное соседство, как у вас.

Все умолкли, кто-то, не выдержав, хмыкнул, скрывая смех: кому было не известно, что де Лозен, пользуясь расположением короля, выпросил себе апартаменты рядом с помещениями герцогини де Монпансье! С другой стороны, около находились и комнаты господина Данжо, так что Пегилен, не смея возмутиться, только криво улыбнулся, боясь стать центром всеобщего внимания в такой неподходящий миг. Отвернувшись от барона, де Вард с совершенно другим выражением лица любезно простился с д’Артаньяном, холодно поклонился остальным и удалился.

– Ничуть не удивлюсь, если теперь популярность господина д’Артаньяна удвоится, – пробормотал Маникан, обращаясь к другу. – Вы видели это?

– Я ничего не понимаю, но полностью поддерживаю ваше суждение. Вот только не знаю, отнесётесь ли вы столь же благосклонно к моему, – задумчиво отвечал Маликорн.

– Кто знает? Скажите по крайней мере…

– Из всего увиденного я делаю единственный вывод: если события станут развиваться так и дальше, в скором времени вместо милейшего де Варда у нашего гасконца появится другой враг, тоже смертельный.

– Кто же? – повернулся к нему Маникан.

Странно посмотрев на приятеля, Маликорн тихо сказал:

– Барон де Лозен. Кто же ещё?

XXXVI. Иезуит и францисканец

Очередной оглушительный триумф д’Артаньяна, к которому последний, как это нам хорошо известно, не приложил ни малейшего усилия, что не помешало его поклонникам вволю разглагольствовать о всемогуществе лейтенанта, а завистникам – шептаться о дьявольской удачливости бастарда, стал событием вечера. Король, узнав о происшествии, соизволил улыбнуться и проронить загадочную фразу: «Мой мушкетёр скоро и не такое покажет». Ореол таинственности вокруг молодого графа сгустился тем самым ещё более, обещая в будущем превратиться в непроглядный туман.

Забавно то, что ни гений Людовика XIV, ни проницательность де Лозена, ни наблюдательность Маликорна не разглядели за ладной, но всё же не громадной, как у Портоса, фигурой д’Артаньяна коренастого силуэта священнослужителя; за учтивой речью придворного – не расслышали зловещего шёпота монаха; за военным мундиром – не различили рясы иезуита. Ибо в воспалённом мозгу де Варда в мучительные для него минуты общения с д’Артаньяном молнией вспыхивал не грозный образ маршала, а мрачный лик Арамиса; в ушах его, не воспринимающих речи окружающих, гремели не отповеди Бражелона, а тихие, почти неслышные слова преподобного д’Олива. «Граф, – говорил он, пригвождая его к полу уничтожающим взором, – небезызвестное вам общество в моём лице берёт его сиятельство д’Артаньяна под защиту. Вы знаете: у ордена длинные руки. Берегитесь же, сударь, берегитесь прежде всего себя, ибо вы один способны накликать беду на свою голову – за вас этого не сделает никто…»

Спешим заверить читателя в том, что мало кто из живущих в Старом и Новом Свете во второй половине XVII века после подобного предупреждения, больше всего походившего на угрозу, из уст второго по значению иерарха ордена Игнатия Лойолы, стал бы вести себя иначе, нежели это сделал де Вард. При всех своих недостатках, он обладал незаурядным умом и недюжинной сообразительностью, да и к тому же был слишком высокого мнения о прелестях земной жизни для того, чтобы искать скорейшего упокоения и забвения в загробном существовании, справедливо рассуждая, что Царство Небесное ему не светит, а пекло может и подождать. Не попадаться на глаза герцогу д’Аламеда? Да он и сам рад никогда больше не встречаться со страшным магистром. Не злословить в адрес маршала? Упаси Господь! Не искать ссоры с молодым д’Артаньяном? Если потребуется, он готов лично вступиться за мушкетёра, как за лучшего друга, которого никогда в жизни не имел. Он, де Вард, сделает всё, что от него потребуют отцы-иезуиты, выполнит все их предписания, унизится так, как не унижался ещё никто при дворе Короля-Солнце; он всё вынесет и стерпит ради одной священной цели. Эту цель он определил сразу после встречи с отцом д’Олива: его сын Рене должен убить внука или хотя бы правнука д’Артаньяна, а пока – будь что будет…

Утешая себя этой иллюзией, скорее напоминающей бред одержимого, де Вард покинул ярко освещённый зал, не замечая, что из тёмной ниши в глубине галереи за ним неотступно следят два серых глаза. Торопливо направляясь в свою комнату, он чуть не задел чуткого наблюдателя. Ему повезло: обнаружив соглядатая, он неминуемо лишился бы чувств – для одного дня впечатлений с него было предостаточно. Как бы то ни было, он прошёл мимо, даже не оглянувшись. Когда затих стук его шагов, из ниши вышел д’Олива.

Пару минут простоял он, не шелохнувшись, осмысливая увиденное и услышанное. Затем, оставшись, видимо, довольным итогом случившегося, перекрестил пустынный коридор, словно благословляя след злополучного графа, и неспешно направился ему вослед. Как нам стало уже известно в предыдущей главе из слов Пегилена, достойный прелат обитал в Фонтенбло по соседству с де Вардом.

До своих дверей с полустёртой надписью: «Отведено для преподобного отца д’Олива» он дошёл уже тогда, когда граф де Вард предпринимал энергичные попытки заснуть в ранге главного посмешища французского двора. Войдя в апартаменты, монах сразу почувствовал чьё-то присутствие: сказывался и богатейший жизненный опыт, и уроки Арамиса. Тем не менее он, не проявляя никаких признаков обеспокоенности, прошествовал к камину, а уж дойдя до него – резко обернулся. У порога, как и следовало ожидать, застыла высокая фигура францисканца.

– Это вы, брат д’Аррас, – невозмутимо сказал д’Олива по-итальянски, – я так и думал.

– Я явился для того, чтобы обсудить положение, – самым тихим голосом откликнулся францисканец на том же языке, быстро приблизившись к иезуиту.

Яркий огонь камина рисовал на стене две огромные тени, расположенные почти вплотную друг к другу.

– Вы поступили совершенно правильно, – одобрил иезуит, – не приди вы сегодня, завтра я сам послал бы за вами. Хотите дать отчёт?

– Устный, не так ли?

– Только устный: так велел монсеньёр.

– Она выслушала меня с пониманием.

– Только с пониманием?

– Нет, также с сочувствием и одобрением. Она много страдала во Франции, как это хорошо известно, увы, слишком многим. Моя проповедь стала для неё лучом света.

– Говорили вы о твёрдости духа?

– И о терпении, брат д’Олива.

– Терпение – великая добродетель, но мне важно знать, упоминали ли вы о твёрдости.

– В первую очередь.

– Хорошо. Удался вам ход с королевой Анной?

– Её история произвела должное впечатление, – кивнул францисканец, – она видимо воодушевилась, услыхав о мужестве Анны Австрийской.

– Мне всё понятно, брат мой. Вы оправдываете все наши надежды; продолжайте трудиться на благо ордена. Побеседуем о прочих заботах.

– Вероятно, они связаны с господином д’Артаньяном? – спросил д’Аррас.

– И да и нет. Вам известно, что граф пока не участвует в игре: так решил генерал, а значит – так надо. Но вышло так, что сегодня днём в приёмной его величества на часах стоял преданный ордену офицер. Он и сообщил одному из наших агентов о разговоре короля с лейтенантом. Речь шла, представьте себе, о правде – не больше и не меньше. Это в наше-то время, при таком-то дворе… Впрочем, это была лишь средняя часть диалога, а нас с вами, брат д’Аррас, интересуют первая и последняя части – интересуют куда больше королевской правды.

Минорит движением век дал понять, что слушает иезуита с величайшим вниманием. Д’Олива продолжал:

– Прежде всего много было говорено о Месье и Мадам. Оказывается, господин де Маликорн давно уже по приказу короля шпионит за своим господином, практикуя методы кардинала Херебиа… вам знаком его способ, правда? Так вот, дело тут в изгнании приближённого герцога Орлеанского, шевалье де Лоррена. Между прочим, он был сослан за несколько месяцев до начала войны с Голландией, и есть все основания полагать, что эта ссылка была одним из условий помощи английского флота в военных действиях против штатгальтера. Вы понимаете?

– Не совсем, – признался отец д’Аррас, – мне, конечно, известен и сам шевалье, и его роль в отдалении принцессы от супруга, и причины его скоропостижного изгнания. Неясно только беспокойство короля по поводу его возможного возвращения. Какое это имеет значение теперь, в условиях завершившейся кампании?

– В этом всё дело, – согласился отец д’Олива, – но в сегодняшней беседе ответов было не меньше, чем загадок, а потому сейчас всё станет на свои места.

– Слушаю вас.

– Очевидно, что король по-прежнему не жаждет видеть де Лоррена при дворе. Из этого мы заключаем, что ему, как и раньше, не с руки портить отношения с невесткой, а значит – с Карлом Вторым. Вы начинаете догадываться, верно?

– Думаю, да. Раз король идёт на раскол в собственном семействе, чего он терпеть не может, значит, он всё ещё нуждается в поддержке Англии.

– А для чего? – поощрил его иезуит.

– История убедительно доказывает, что чаще всего союз лилии и льва был направлен против Испании, – бесстрастно сказал духовник Марии-Терезии.

– Это так, – удовлетворённо подытожил преемник Арамиса, – вот мы и разобрались во всём.

– «Не судите опрометчиво» – гласит Евангелие, – предостерёг его францисканец, – возможно, мы ошибаемся и его величество использует господина де Маликорна из иных соображений, не имеющих отношения к внешней политике государства.

– Так и впрямь могло быть, – протянул иезуит, – и я сам был бы несказанно рад разделить вашу точку зрения, не знай я ещё об одном обстоятельстве: в ближайшее время Людовик Четырнадцатый намерен отправить в Англию посла.

– Посла? – насторожился д’Аррас.

– Самого настоящего, с верительными грамотами и секретной миссией. Скажу вам больше: мне известно имя этого посла.

– Это всё было сказано сегодня в кабинете, так?

– Именно, а имя будущего амбассадора – граф д’Артаньян.

– Занятно, – улыбнулся духовник королевы, – наш подопечный делает успехи на дипломатическом поприще.

– Меня больше устроило бы, если б он не покидал пределы страны. Что-то скажет монсеньёр?

– Не думаю, что его светлость расстроится: ведь гораздо лучше, если в тайну переписки королей Англии и Франции будет посвящён д’Артаньян, а не чужой для нас человек.

– Ваша правда, брат мой.

– Но отчего же король выбрал именно графа?

– Похоже, его величество рассчитывает на память об услугах, оказанных отцом нашего гасконца Стюартам. Они действительно велики: кто знает, восседал бы сейчас Карл Второй на троне Карла Первого без помощи покойного маршала. Следует признать, что расчёт короля безупречен в этом отношении: граф д’Артаньян – самая подходящая кандидатура на роль посланника в Виндзорский замок.

– Что ж, картина ясна, учитывая указания, отправленные вами Совету Кастилии…

– Мне тоже так кажется. Король Людовик желает заручиться поддержкой или по крайней мере одобрением короля Карла в войне за отрезанные от Испании провинции.

– Бельгия и Франш-Конте – вот на что зарится Франция.

– Не Франция, а её государь. К тому же если английский престол занимает не предатель, а в парламенте заседают не законченные болваны, то англичане ни за что не поддержат такой агрессии, – произнёс д’Олива.

– Пожалуй, что так. Чрезмерное усиление Французского королевства не может понравиться пуританам. Английский лев не допустит превращения Европы в болото, заросшее лилиями.

– Должно быть… Наши действия, брат д’Аррас.

– Слушаю.

– Я дам знать обо всём генералу, а вы через провинциалов и наших кардиналов в Риме попробуйте разведать о планах шевалье де Лоррена. Мне почему-то кажется, что это будет небесполезно.

– Я исполню.

– Пусть установят за ним наблюдение, а заодно проследят и за господином д’Эффиатом, буде тот объявится в Ватикане.

– Это будет сделано.

– Знаю и рассчитываю на вас, брат мой. Не премину сообщить его светлости о ваших успехах.

– Благодарю вас, брат д’Олива, – поклонился францисканец.

– Постарайтесь удалиться так же незаметно, как пришли, – напутствовал его иезуит.

Приоткрыв одну половинку двери, преподобный д’Аррас выглянул в галерею и, убедившись, что коридор пуст, вышел из комнаты. Отец д’Олива остался один.

XXXVII. Король и фаворитки

В бесконечных праздниках и увеселениях прошла неделя со дня описанных выше событий. Всё текло своим чередом: славословили монарха, злословили о суперинтенданте, восхищались д’Артаньяном, поздравляли Маликорна и посмеивались над де Вардом. За исключением последнего, все перечисленные воспринимали это как должное. Де Вард же – расценивал как неизбежное зло, делая всё возможное, дабы избавиться от позорного клейма труса. Ради того чтобы его не упрекнули в страхе перед троном (а очень многие именно этим объясняли его лояльность к лейтенанту мушкетёров), он обратил все накопившиеся в прокопчённом сердце запасы желчи и ненависти на другого королевского любимца – барона де Лозена. Солнце не закатывалось без того, чтобы эти двое не столкнулись на почве игры, страсти или службы. Бескровные, но отнюдь не безобидные стычки не выходили пока за пределы словесных поединков и взаимных уколов, однако всем было ясно: так будет продолжаться недолго. И не случайно опытнейший царедворец Лувуа при встрече с Кольбером заметил: «Вполне вероятно, монсеньёр, что вам не придётся утруждать себя выполнением обязательства: за вас со мною рассчитается любезный де Вард…» Нельзя сказать, чтобы господин Кольбер обрадовался этому предположению, но то, что он не потрудился его опровергнуть, более чем красноречиво свидетельствовало о серьёзности ситуации. На примере заключённого с испанцами союза мы уже убедились, что для суперинтенданта финансов и военного министра не существовало ни тайн, ни препятствий, когда они действовали сообща.

Вот и сегодня, случайно повстречавшись у принца, куда де Вард был приглашён самим герцогом Орлеанским, а Пегилен зашёл повидать де Гиша, дворяне, обменявшись прежде изысканными приветствиями, приступили к тому, что дворцовая молва уже окрестила «обычными препирательствами».

– Как вы поживаете этим солнечным утром, дорогой граф? – любезно осведомился капитан королевских мушкетёров.

– Как видите, лучше кого бы то ни было, – без тени смущения ответил де Вард.

– Ах, сударь, говоря это, вы рискуете взять на себя слишком многое: я вижу здесь множество людей, также не жалующихся на судьбу.

– Что делать, каждый за себя, барон.

– Нет, позвольте: вот граф де Гиш, граф де Сент-Эньян, господа де Маликорн и де Маникан, вот, наконец, граф д’Артаньян, – торжествующе закончил Пегилен, указывая на гасконца, как раз входившего в комнату.

Де Вард болезненно вздрогнул: удар Лозена достиг цели.

– Право, сударь, вы кривите душой, – продолжал барон, – по всеобщему мнению, никто из ныне обитающих при дворе не может соперничать в счастье с господином д’Артаньяном. Чтобы убедить вас окончательно и бесповоротно, готов добавить: даже я, командир графа, не стал бы утверждать, что живу лучше него.

– Оставьте это, любезный господин барон, – прервал его д’Артаньян с неуловимым оттенком неудовольствия.

– Простите, граф, – слегка поклонился ему де Лозен, – просто я стремился представить господину де Варду всю несостоятельность его самомнения.

– На мой взгляд, оценка счастья того или иного человека – дело его и Бога, – пожал плечами юноша, – как же вы собираетесь доказать графу свою правоту?

– В этом и нет необходимости, – охотно пояснил Пегилен, – важно доказать его неправоту…

– Я с удовольствием признаю полное превосходство надо мной господина д’Артаньяна, – холодно перебил его де Вард, – но уж никак не ваше, дорогой капитан.

Присутствующие напряглись: де Вард использовал крупный козырь, который, хоть и делал его мишенью для беспрестанных насмешек, служил всё же превосходным оружием в общении с де Лозеном. Все уже успели заметить то, что раньше других увидел Маликорн: Пегилену нестерпимо было слышать от де Варда лестные отзывы о д’Артаньяне. Что тут вступало в силу – дворянская щепетильность или подспудная враждебность и неосознанная ревность к королевскому расположению, не знал никто. Так или иначе после этой реплики де Варда барон отрывисто спросил:

– Угодно ли вам будет разъяснить смысл этого противопоставления, сударь?

– Отчего же не объяснить? – сощурился де Вард. – Извольте: господин д’Артаньян удостоился чести спасти на охоте жемчужину двора – маркизу де Монтеспан. Я, хоть и несколько старше графа, пока не отличился ничем подобным, но, насколько мне известно, вы тоже не можете похвастать такими подвигами. Желаете возразить? Не надо, я всё знаю наперёд. Да, за честь женщин мы с вами бились не однажды, но скажите: хоть раз довелось вам выручить даму из подлинной беды? Молчите? А между тем это и есть мой ответ на ваш негодующий вопрос; вы удовлетворены им?

Невзирая на любые симпатии и антипатии, на сей раз все преисполнились восхищением. Этот ловкач де Вард, кажется, нашёл единственный способ не только восстановить свою репутацию если не честного, так хотя бы отважного человека, но и уложить Пегилена на обе лопатки. В самом деле, у кого впредь достанет смелости вменять ему в вину обходительность с д’Артаньяном, коли он недвусмысленно объясняет её восхищением по случаю спасения возлюбленной Людовика XIV? Пускай это звучит не слишком правдоподобно, но разве мог возразить на это хоть что-нибудь капитан королевских мушкетёров? Порывшись в памяти, де Гиш заключил, что де Вард извлёк-таки урок из памятной сцены в том же Фонтенбло, предшествовавшей их не менее памятному поединку. Сыграть на страстях монарха и прикрыть ими собственные грехи – чем не блестящая тактика для умного придворного?

От полного поражения де Лозена спас паж, явившийся доложить, что король желает немедленно видеть его у себя. Отвесив обществу общий поклон и ничего не ответив торжествующему противнику, он ретировался. Но и в королевском кабинете его ждало разочарование: Людовик всего-навсего приказал ему привести госпожу де Монтеспан. Уже не раз выполнявший такого рода поручения, Пегилен только сейчас задался вопросом, что он должен бы ощущать при этом – гордость или ещё большую отчуждённость оттого, что за этим обращаются к нему, а не беспокоят д’Артаньяна? Ублажая своё гасконское самодовольство, он вскоре пришёл к выводу, что посредничество между властителем и его любовницей – символ высочайшего доверия. Этой сладкой иллюзии суждено было развеяться уже через несколько минут, когда он, введя маркизу в кабинет, получил от короля распоряжение:

– Постойте пока у дверей, Лозен, скоро вас сменит д’Артаньян; за ним уже послали.

Зубовный скрежет Пегилена успешно сошёл за скрип закрываемых дверей. Оставшись наедине с Атенаис, король произнёс:

– Право, на вас произвёл, кажется, очень сильное впечатление тот случай на охоте, сердце моё. Вы до сих пор всё никак не придёте в себя.

– О, вашему величеству известно, что выбить из седла женщину из рода Мортемаров вовсе не так легко. Тот случай полностью улетучился из моей памяти, не считая, разумеется, моей бесконечной признательности господину д’Артаньяну, которому вы, государь, воздали по заслугам.

– Разве не доказал я тем самым глубины своих чувств? Разве стал бы я так щедро вознаграждать героя, окажись на вашем месте другая дама?

– Вы правы, государь, – улыбнулась де Монтеспан.

– А если так, благоволите указать причину вашей печали, Атенаис. Она терзает душу того, кого вы наделили счастьем называться вашим возлюбленным.

– Сказать вам? Вам, Луи?

– Немедленно, сударыня, немедленно, и только правду.

– Даже если ради правды придётся воскресить в памяти события того ужасного дня?

– Даже такой ценой. К тому же вы уже вспомнили об этом, раз задали такой вопрос, я не прав?

– Ваше величество – проницательнейший из людей, – прошептала Атенаис.

– Не настолько, чтобы угадать то, что желал бы знать. Говорите, любовь моя.

– Я начинаю, государь. В то утро… о, я помню его как сейчас: охотники дрожали от нетерпения, кони взрывали копытами снег, собаки заливались лаем, но вы, прекрасный и долгожданный, как Солнце, вы, государь, не спешили осчастливить их своим появлением. Время рассвета известно, но кому из смертных под силу угадать точный его миг, пробуждающий саму Жизнь? В то чудесное утро вы были со мною в приюте Венеры, и я изливала вам, моему богу, властелину моей души, тела моего и помыслов, свои страдания. И ваше величество внимали мне с сочувствием, хотя, быть может, это был лишь мираж.

– Нет-нет, Атенаис, так оно и было, – пробормотал король, смутившись от того, что начал понимать суть происходящего.

– Ваше величество делаете меня счастливейшей из женщин, – кротко кивнула Монтеспан, делая вид, будто проглядела собственную победу.

– Продолжайте, сударыня, – попросил Людовик.

– Тогда мой король обещал избавить меня от мучений, и это было произнесено так, что сомнения покинули моё сердце. Но, увы, волшебство ночи и очарование зари унесли с собою в небытие все клятвы: ничто не изменилось ни в моей жизни, ни в отношении ко мне вашего величества. Наверное, я не создана для счастья, а тени этой женщины суждено вечно стоять между нами, подобно колдовскому туману.

Людовик XIV, нахмурив брови, молча теребил кружева манжет. Эта безучастность и апатия скрывали явное волнение, что не могло не воодушевить фаворитку:

– Я не смею ни роптать, ни плакать, мой король, ибо сама избрала дорогу сладостных терзаний: любовь вашего величества оправдывает все испытания. Но вы приказали отвечать, и я жалуюсь, отвечая на вопрос, – это я ещё могу себе позволить, – и Атенаис отвернулась, прикрыв глаза рукой восхитительной белизны.

Король устремился было к ней, замер, сделал ещё шаг, снова остановился и обратился помутневшим взором к стене с оружием, на которой недавно ещё висела шпага д’Артаньяна. Странно, но он лишь в это мгновение осознал, что в критические минуты черпал силы именно в ней: мужественная аура клинка укрепляла его дух. А теперь, не найдя шпаги, он смешался и невнятно произнёс:

– Сударыня… вы, вероятно, в чём-то правы, и мне не следовало забывать… о своих обещаниях…

Блуждая глазами по комнате, король внезапно остановил взгляд на письменном столе, где среди прочих бумаг лежало почти завершённое письмо Карлу II. Словно собравшись с силами, он нежно посмотрел на скорбную фигуру Атенаис, в очах которых читалась мольба Ниобы, и твёрдо сказал:

– Верховная воля непреложна, сударыня, и с Божьей помощью вы вскоре убедитесь в этом. Господин д’Артаньян!

– К услугам вашего величества, – откликнулся гасконец, открывая дверь.

Одарив лейтенанта улыбкой, король велел:

– Будьте любезны пригласить ко мне герцогиню де Вожур.

Д’Артаньян отправился исполнять поручение, а король, покровительственно коснувшись руки маркизы, молвил:

– Я хочу, чтобы вы слышали этот разговор, сударыня, но – незаметно для герцогини. Зайдите за портьеру…

Д’Артаньян нашёл Луизу де Лавальер в её покоях, которые, несмотря на опалу, были одними из лучших во дворце. Впустив посетителя, Луиза непонимающе взглянула на незнакомого офицера: она была тем единственным человеком, помимо королевы, кто не знал его в лицо. Но когда молодой дворянин представился, лицо её озарила светлая улыбка, и, даже не скрывая своего волнения, она спросила:

– Ведь вы и есть сын маршала д’Артаньяна, о котором все вокруг только и говорят?

– Мне неловко слышать о таком внимании ко мне, ваша светлость, – скромно заметил юноша, – но я и впрямь сын маршала.

– Ваш отец много сделал для меня, и я буду поистине счастлива хоть чем-то воздать его наследнику. Желаете ли вы чего-нибудь, сударь?

– О да, герцогиня, – с поклоном отвечал д’Артаньян.

– Чего же, скажите.

– Я прошу вашу светлость всецело располагать мною, и хоть однажды удостоить поручением; иных желаний у меня нет.

– Вы очень похожи на своего отца, – прошелестела Луиза, зачарованно вглядываясь в черты юноши. – Ценю вашу просьбу, граф: я-то знаю, что преданность д’Артаньяна – неоценимое сокровище. Будьте покойны: я обещала, а значит – исполню ваше желание… когда-нибудь. А пока, мой храбрый рыцарь, чем могу быть вам полезна?

– Его величество приглашает вашу светлость в свой кабинет: он прислал меня сообщить об этом.

– Король… зовёт меня? – с неизъяснимой скорбной надеждой переспросила Луиза. – Меня?..

Но тут взор её потускнел, и уже другим, бесцветным голосом, она поинтересовалась:

– Когда его величество послал вас за мною, он был не один?

– Да, сударыня, не один, – без колебаний отвечал юноша.

– Я понимаю неловкость вашего положения, – тихо сказала Луиза, обволакивая гасконца прозрачной грустью голубых глаз, – вам нельзя открыть мне, кто был у короля…

– Я готов ответить вашей светлости, – возразил д’Артаньян, – король не требовал от меня хранить это в секрете.

– О нет, вы чересчур благородны, – отрицательно покачала головой Лавальер. – Но обещайте мне только безмолвно подтвердить либо опровергнуть моё предположение… это ведь не преступление?

– Пожалуйста, герцогиня.

– У короля была маркиза де Монтеспан? – спросила Луиза, и то, что она прочла в глазах д’Артаньяна, было достаточно красноречиво. – Спасибо вам, граф. Я готова следовать за вами, – обречённо вздохнула она.

В отличие от Лозена, проводившего Атенаис потайными коридорами вдали от посторонних глаз, д’Артаньян с Луизой прошли по многолюдным галереям, где появление Лавальер вызвало настоящий шок: настолько все свыклись с её затворничеством. Общество же графа, сопровождавшего герцогиню, многих заставило призадуматься о преждевременности перехода на сторону Монтеспан…

Оставшись в приёмной, д’Артаньян отворил обе створки двери кабинета перед Луизой. Вся трепеща от волнения, она склонилась в глубоком реверансе перед Людовиком. Король, демонстративно усевшись в кресло, украшенное геральдическими лилиями, положил обе руки на стол и сухо произнёс:

– Сударыня, мы позвали вас для одного важного дела.

У Луизы дрожали колени, но она, стойко выдержав и взгляд короля, и грозную паузу, последовавшую за первыми словами, гордо хранила предписанное этикетом молчание. Король продолжал:

– Мы отчётливо видим то, что, возможно, неверно воспринимается нашими подданными. Так, мы заметили, что вы, герцогиня, в последнее время склонны пренебрегать великолепием двора и королевскими увеселениями.

Такое лицемерное вступление, не произведя впечатления на Луизу, продолжавшую внимательно слушать короля, видимо, пришлось по вкусу Атенаис: занавесь, за которой притаилась фаворитка, чуть шелохнулась. Поощряемый реакцией возлюбленной, Людовик развил свою мысль:

– Злые языки вольны утверждать, будто вас заставляют таиться от света. Однако мы посмотрели вокруг и не увидели подле себя никого, кто мог бы принудить к этому герцогиню де Вожур. Очевидно, вполне очевидно, сударыня, что вы по собственной воле отрекаетесь от придворной жизни. Это так?

Зная нрав Луизы, король предполагал, что она скорее всего смолчит, дав ему тем самым возможность поступить по-своему. Но он ошибся: бывшая фаворитка с неожиданной твёрдостью в голосе ответила:

– Это правда, ваше величество, и, раз уж вы столь милостивы, что удосужились обратить на меня внимание, я покорно прошу о ещё одной милости.

– Слушаем вас, герцогиня, – отозвался слегка сбитый с толку король.

– Государь, я обращаюсь к вашему величеству с покорнейшей просьбой освободить меня от обязанностей при дворе и разрешить удалиться в провинцию, где мне хотелось бы провести остаток лет.

Людовик, явно потрясённый и не сумевший скрыть охватившей его досады, с интересом воззрился на Луизу.

– Вы просите короля освободить вас от обязанностей фрейлины её величества? – уточнил он.

– При всём моём безграничном почтении к королеве – да, государь, – быстро ответила Луиза, заливаясь краской при мысли о том, что эти её вполне искренние слова звучат столь фальшиво в беседе с королём.

Маркиза де Монтеспан в своём укрытии была поражена не меньше любовника, зато раздосадована куда больше него. Её месть не удалась, а Лавальер снова выходила победительницей из почти идеальной ловушки. Что ж, придётся удовлетвориться фактом торжества, а не его сознанием.

– Хорошо, ваша светлость, – с невольным уважением произнёс Людовик после долгого молчания. – Мы не считаем возможным идти против вашей воли и насильно удерживать вас при дворе. Вы можете покинуть двор, но… – король многозначительно поднял палец, – только в назначенный нами день, и только в сопровождении надёжного офицера, которого мы вам укажем. Мы не желаем, чтобы ваша жизнь подвергалась в дороге хотя бы малейшей опасности: этот человек проводит вас до ворот замка. Вы не против, мы полагаем?

– Я вся в воле вашего величества, – кротко согласилась Лавальер.

– Отлично. День мы назвать пока не можем, скажем только, что это произойдёт довольно скоро, а вот провожатый… Господин д’Артаньян!

Д’Артаньян вошёл в кабинет.

– Вы уже знакомы с герцогиней? – спросил Людовик.

– Я имею такую честь, – подтвердил гасконец, отвешивая поклон Лавальер.

– Тем лучше. Вы будете сопровождать герцогиню в её поездке в Блуа, куда она должна направиться затем, чтобы поправить здоровье. Поездка состоится в ближайшие дни, но может затянуться. Затянуться именно для вас, господин д’Артаньян, ибо вам будет поручено ещё и то, о чём мы с вами беседовали неделю назад.

– Я понял, государь. Для меня огромная честь сопровождать её светлость, – отозвался д’Артаньян.

– Вот и решено, – удовлетворённо заключил король. – Всего доброго, мадемуазель. Вы тоже свободны, сударь.

Оставшись один, король сказал:

– Выходите, Атенаис.

Увидев появившуюся из-за портьеры любовницу, белую как мел, он верно оценил природу её состояния, но всё-таки спросил:

– Ну как, маркиза? Довольны вы своим королём, а главное – своим возлюбленным? Скажите, удалось ли мне исполнить ваше заветное желание?

Собравшись с силами, госпожа де Монтеспан еле слышно пролепетала:

– О да, ваше величество. Я довольна.

А что ещё ей оставалось ответить?..

XXXVIII. Д’Артаньян и Лавальер

Дата отъезда, которую король затруднился определить заранее, наступила скоро – уже спустя четыре дня по залам, галереям, беседкам и парку Фонтенбло разнеслась странная весть: герцогиня де Вожур покидает двор в сопровождении графа д’Артаньяна. Что это могло означать – не знал в точности никто, но в предположениях недостатка не было. Наименее осторожные и благоразумные высказывали даже мысль о том, что сын маршала наследовал виконту де Бражелону и Людовику XIV. Самые осведомлённые, как всегда, предпочитали загадочно отмалчиваться, но даже им не дано было знать о том, что командование почётным эскортом Лавальер – всего лишь ширма для исполнения куда более важного поручения. Уловка удалась: ни у кого, включая подозрительного Маликорна, не возникло и тени недоверия.

Проститься с молодым д’Артаньяном собрался весь цвет «избранников рая», проводить же до кареты опальную фаворитку, окружённую в недавнем прошлом невиданным вниманием, вызвалась одна Монтале. Подруга со слезами на глазах расцеловала Луизу и, держась за дверцу экипажа, дрожащим голосом сказала:

– Прощай, сестра…

Сердце Лавальер готово было разорваться на части, но она, через силу улыбнувшись, звонко ответила:

– До свидания, милая Ора! Мы ещё увидимся, подружка; а знаешь, приезжай ко мне в гости… когда станешь госпожой де Маликорн, а?

Монтале, заулыбавшись, сжала руку Луизы.

– Ты будешь очень счастлива с господином де Маликорном, поверь моему слову, – продолжала герцогиня, – он сделает тебя счастливой.

– Пусть только попробует не сделать, – рассмеялась фрейлина принцессы, – он-то знает, что лучше ему расстараться.

В эту секунду д’Артаньян, гарцевавший на горячем берберском скакуне, сделал знак кучеру, и карета, украшенная герцогской короной, плавно тронулась с места. Юноша правильно понял желание Луизы поскорее закончить тягостный для обеих подруг диалог. В результате его находчивости потоки слёз остались непролитыми, а маркиза де Монтеспан, следившая за прощальной сценой через прозрачный тюль окна, лишилась последней надежды на триумф. Провожая карету пустым взглядом, она вдруг поймала себя на том, что до крови искусала губы…

В полдень остановились, чтобы поменять лошадей. Лавальер отворила дверцу, и спешившийся лейтенант поспешил предложить руку герцогине.

– Я хочу пройтись немного пешком, господин д’Артаньян, – сказала Луиза с той пленительной робостью, от которой так и не избавили её ни королевское преклонение, ни годы неограниченного могущества.

– В таком случае обопритесь на мою руку, сударыня.

Сделав несколько шагов по заснеженной дороге, Лавальер обратилась к д’Артаньяну с вопросом:

– Скажите, граф, как скоро рассчитываете вы быть в Блуа?

– Думаю, к пяти часам мы въедем в Орлеан, где и заночуем, а утром продолжим путь.

– Пятнадцать лье за восемь часов, – удивлённо улыбнулась девушка, – вы, право, слишком щадите меня, сударь.

– Но, герцогиня…

– А если не меня, так лошадей, – слегка насмешливо предположила Луиза. – Прошу, не таитесь от меня, господин д’Артаньян.

– Как можно, ваша светлость?

– Я знаю, вы честны и благородны. Скажите, у вас есть дело в Орлеане?

– Клянусь, что нет.

– Может, у вас есть дело в каком-либо другом городке или местечке до Блуа?

– Сударыня, у меня нет ни дел, ни поручений вплоть до ворот вашего замка. Лишь проводив вашу светлость, я сочту возможным приняться за другие королевские приказы.

– Если так, то вот моё слово.

– Я внимаю со всем почтением, герцогиня.

– К восьми часам мы должны быть в замке Лавальер, а в Орлеане остановимся только затем, чтобы перепрячь коней. Сейчас, граф, распорядитесь подать мне лошадь для верховой езды – я поскачу с вами.

– Как будет угодно вашей светлости, – просто сказал юноша.

– Вам простительно не знать этого, господин д’Артаньян, – весело молвила Луиза, – но я – одна из лучших наездниц Франции, в чём вы скоро, надеюсь, убедитесь. Ах, вам повезло, сударь, что в день охоты не я оказалась в седле госпожи де Монтеспан: вам пришлось бы тогда искать другого повода отличиться.

Не зная, что ответить на это, гасконец лишь вежливо улыбнулся. Но, когда он помог герцогине сесть в седло и сам поскакал рядом с нею, ему на ум пришло много слов, и в первую очередь – слова восхищения. Луиза отдавалась скачке самозабвенно, без остатка. Даром что д’Артаньян считался едва ли не первым кавалеристом при дворе, но и он понял, что Лавальер почти во всём равна ему. Разумеется, он не преминул высказать свой восторг самой Луизе, но она, казалось, не слышала его голоса, и продолжала нестись вперёд, взметая позади себя снежные костры…

В три с четвертью на взмыленных конях влетели в славный город Орлеан, оставив прочих сопровождающих далеко позади.

– Дальше я поеду в карете, граф, – обратилась она к спутнику.

Д’Артаньян всем своим видом выказал покорность.

– Намерены ли вы в точности следовать указаниям его величества?

– Конечно, сударыня, – отозвался озадаченный мушкетёр.

– Вам ведь было велено сопровождать меня до самого моего дома?

– Точно так, ваша светлость.

– Превосходно, значит, вы едете со мной.

– Непременно, – согласился д’Артаньян, ничего уже не понимая.

– В карете, – уточнила улыбающаяся Луиза.

Едва не задохнувшись от удивления, д’Артаньян склонился перед герцогиней. Пообедав в Орлеане, они двинулись дальше. В карете, нанятой офицером, их разговор не покидал общих придворных тем, пока д’Артаньян не упомянул о согласии короля на свадьбу Маликорна и Монтале, свидетелем которого он был. Сразу же вспомнив об аналогичной сцене с участием Атоса, Луиза горько усмехнулась:

– Его величество далеко не всегда бывает столь милостив и щедр.

– Возможно, вы не слишком справедливы к королю?

– Я? – грустно откликнулась Лавальер. – Совсем нет – просто я знаю короля лучше, чем вы… лучше, чем кто-либо ещё. Да разве вы сами не успели заметить, что августейшее участие распределено… несколько неравномерно?

– Это так, но, может, с теми, к кому его величество благоволит, он милостив до конца.

– Вы так полагаете? – устало вздохнула герцогиня. – Впрочем, у вас есть пока все основания придерживаться такого мнения. Да вот взгляните хотя бы на меня… король исполнял все мои просьбы, не исключая и последнего каприза – разрешить мне удалиться. Действительно, со стороны всё выглядит красиво. Но я провела при дворе куда больше месяцев, чем вы – дней, я знала вашего отца: о, мало кто во Франции мог сравниться с ним в близости к трону. Господин маршал был взыскан всеми возможными милостями, но ему пришлось не раз поступиться самым дорогим. Не ради званий и титулов, нет – ради присяги и служения королю, который, надо заметить, не всегда, отдавая приказы, сообразовывал их с честью обладания такой шпагой. Шпагой д’Артаньяна…

Прошу, не подумайте, граф, что я, опальная придворная дама, клевещу на сюзерена, пылая мстительной злобой. Его величество одарил меня так, что я обязана благословлять его всё то время, что ещё отпустил мне Господь. И никому другому не сказала бы я того, о чём не могу умолчать перед лицом сына благороднейшего рыцаря Франции. Бог не допустит, чтобы я увлекала вас на путь неповиновения воле его величества, хотя на моей памяти этот путь избирали некоторые люди, достойные именоваться венцом дворянского сословия. Нет, король милостив к вам, и вы, господин д’Артаньян, воздавайте ему тем же… Но я скажу вам то, что мог бы сказать сам маршал, будь он с нами: жертвуйте за монарха богатством и жизнью, но не бессмертной душой; поступайтесь ради него славой и привилегиями, но не честью; дарите ему верность, храбрость и силу, но не сердце. Честь, сердце и душа принадлежат дворянину, родине и Творцу, а не королю. Сын Людовика Тринадцатого и внук Генриха Четвёртого тем и отличается от родителя и деда, что всякий раз желает подчинить человека полностью, оставляя ему лишь счастливое сознание полезности короне. Это удавалось ему со всеми, кто оставался с ним до конца; это почти удалось ему и с вашим отцом; те же, кто не находил в себе сил или, вернее, находил их слишком много, покинули отчизну: так вышло с герцогом д’Аламеда…

Я знаю вас очень мало, господин д’Артаньян, но вижу, что вы слишком похожи на маршала и… ещё одного близкого мне человека, чтобы слиться с придворной толпой. Это не беда: вокруг трона всегда были люди, готовые указать властителю на ошибки, и они, эти избранные, считались лучшими слугами короля и отчизны: это господа д’Обинье, де Бассомпьер, де Тревиль и д’Артаньян. Неужели вас не увлекает пример вашего отца, граф?

Д’Артаньян, внимательно слушавший Луизу, невольно вздрогнул, когда она обратилась к нему с вопросом. Промедлив самую малость, он отвечал:

– Ваша речь, герцогиня, не может не тронуть сердца покорного слуги вашей светлости, ибо она неизъяснимым образом совпадает со словами моего наставника. Я далёк от мысли, что вы обсуждали это с ним, а если два голоса, диссонирующие с хором славословий, звучат в унисон, если такому дуэту вторит с небес и голос моего отца, могу ли я не верить им? Откровенность за откровенность, сударыня: мне доподлинно известна та история, на которую вы, щадя мои сыновние чувства, изволили лишь намекнуть. Да, королю удалось согнуть стальной стержень, всегда поддерживавший отца, и знаете ли вы, кто мне об этом сказал? Он сам, беседуя со мной в замке Монтескью. В тот день он взял с меня клятву не повторить той ошибки, даже если судьбе будет угодно вознести меня ещё выше.

– И вы? – затаив дыхание, спросила Луиза.

– Ваша светлость, отец дал мне чересчур много и взамен взял с меня чересчур мало обязательств, чтобы я не выполнил их. Благодарю вас.

– За что же?

– За лестное сознание того, что, сдержав клятву, я также буду следовать вашему драгоценному совету, мадемуазель, – улыбнулся д’Артаньян.

– Вы очень любезны, граф.

– Отец рассказывал мне и о вас, герцогиня.

– В самом деле? – бледнея, пролепетала молодая женщина.

– О да, ваша светлость.

– Надеюсь, он отзывался обо мне не слишком дурно?

– Что вы, сударыня, – поспешил возразить д’Артаньян, – чтобы разуверить вас в этом, я готов припомнить подлинные его слова.

– Ах, вспомните, пожалуйста, – попросила Луиза.

– Вот они, – кивнул гасконец. – «Самая цельная и самоотверженная натура, которую только могло породить наше нищее время… душа, которой скорее полагалось бы вселиться в тело рыцаря эпохи Людовика Святого или Карла Великого, это мадемуазель де Лавальер. Я не всегда был справедлив к ней, а теперь уже поздно сказать ей: «Сударыня, вы – лучшая из женщин…»

Д’Артаньян прервался: запрокинув голову, Луиза де Лавальер плакала, не скрывая от него своих слёз.

– Боже, ужель судьба столь жестока ко мне, что сделала причиной ваших слёз, герцогиня? – с отчаянием в голосе воскликнул юноша. – Я расстроил вас, мне не следовало вспоминать это…

Смахнув слёзы, Луиза счастливым взглядом окинула тревожное лицо мушкетёра, проговорив:

– Нет, сударь, вы не расстроили меня, а всего лишь вернули моей душе покой, утраченный много лет назад. Какое счастье, что судьба, на которую вы пеняли, свела нас в этом путешествии!

– Вы правда не сердитесь на мою неловкость? – не совсем уверенно уточнил граф.

– Ничуть, совсем напротив: я благодарна вам за весточку от маршала. Кто знает, не её ли я ждала всё это время? Пускай с запозданием, но я прощена…

– Прощены?

– Вы не понимаете? Пусть так. Я даже рада этому, знайте только, что за эти слова я вечно буду признательна вам, граф…

Д’Артаньян промолчал, так как почёл всякий ответ неуместным в такой ситуации. Герцогиня, казалось, погрузилась в воспоминания: глаза её, подёрнутые влагой, сомкнулись, и до самого конца пути она больше не произнесла ни слова.

Ровно в половине девятого четвёрка лошадей внесла карету во двор замка Лавальер. Выйдя из кареты, герцогиня обратилась к юноше:

– Вы ведь не откажетесь провести эту ночь под моим кровом, граф? Это самое малое, что я могу сделать для вас.

– Покорно прошу вашу светлость извинить меня, – отвечал д’Артаньян, подумав, – но мне очень хочется поскорее увидеть замок Бражелон, который, кажется, расположен по соседству?

– Правда, – затуманившись, подтвердила Луиза, – вы можете видеть его отсюда…

И она указала ему на видневшийся неподалёку холм, на котором в частоколе огромных клёнов на фоне деревьев, оснежённых жемчужным покровом, высился белый дом. Увидев его, д’Артаньян ощутил в своём сердце странный трепет: он впервые увидел одно из владений, которые завещал ему отец, – до сих пор он не был даже в парижском доме маршала.

Луиза, взволнованная не меньше мушкетёра, поглядывала то на д’Артаньяна, то на дом. Наконец, коснувшись его ладони, она мягко сказала:

– Я не могу осудить вас за это желание, поезжайте. Прощайте, господин д’Артаньян, и спасибо вам за всё.

Гасконец поцеловал протянутую ему руку, вскочил на коня и скрылся за поворотом дороги. Через пять минут он очутился перед кованой решёткой ограды, за которой виднелся просторный двор. Сойдя с лошади, он позвонил. На звон тотчас же вышел седой лакей.

– Чем могу служить, сударь? – сухо осведомился он.

– Возможно, вам это ни о чём пока не говорит, но я – граф д’Артаньян.

– Ах, ваше сиятельство, мы уж заждались! – вскричал лакей, поспешно отворяя ворота. – Наконец-то вы здесь!

Не смея сказать ничего больше, он проводил д’Артаньяна в гостиную.

– Я немедленно велю похлопотать об ужине, – пообещал он и исчез.

Оглядевшись, юноша увидал на одной из стен два больших портрета. Подойдя к ним, понял, что они изображают прежних хозяев – графа де Ла Фер и виконта де Бражелона. А ведь он всего несколько минут назад расстался с той, что была наречённой этого молодого дворянина. «Рауль стал бы ей прекрасным мужем», – подумал он, не сознавая, что размышляет вслух.

– Да, но судьба распорядилась иначе, граф, – раздался голос у него за спиной.

Вздрогнув, д’Артаньян резко обернулся и замер: перед ним, спокойный и величавый, стоял герцог д’Аламеда.

XXXIX. Напутствие Арамиса

Порывисто обняв своего наставника, д’Артаньян, не пытаясь скрыть охватившего его радостного изумления, спросил:

– Как вышло, герцог, что вы очутились в Бражелоне одновременно со мной?

– Я здесь уже третий день, сын мой, – улыбнулся Арамис, – но меня положительно настораживает твоя реакция на моё присутствие. Ведь я не забыл уведомить тебя о намерении объехать все твои владения? Чему же тут удивляться?

– Ну, конечно, вы правы, герцог, а я не знаю, что говорю. Просто это получилось так неожиданно, что…

– Что наводит на определённые подозрения, – подсказал Арамис.

– Что вы! – укоризненно произнёс юноша.

– Или на мысли – какая, в сущности, разница? – пожал плечами генерал иезуитов. – Ты довольствуешься полученным объяснением, Пьер, и веришь в случайность нашей встречи?

– В этом я не вижу ничего невероятного, – уклончиво ответил гасконец.

– Умный ответ, – одобрил герцог, – но мне придётся тебя разочаровать: о твоём приезде меня ещё третьего дня уведомил преподобный д’Олива через нарочного. Иначе ты не застал бы меня здесь: в этом доме я не собирался задерживаться.

– Разве он не очарователен? – поднял брови юноша.

– Всё в нём очаровательно, а главное – то, что во всём чувствуется его бывший владелец, – бесстрастно подтвердил Арамис. – Я никак не могу отделаться от ощущения присутствия Атоса в этих стенах. Когда-нибудь, сын мой, ты оценишь жертву, которую я принёс, предприняв паломничество по храмам дружбы. Это нелегко даже для меня.

– Вы знаете, как я признателен вам за всё, что вы делаете ради меня, – взволнованно сказал д’Артаньян.

– Знаю, – ласково кивнул герцог д’Аламеда. – Но ты, по всей видимости, страшно голоден, Пьер, а допустить, чтобы вельможа с полумиллионом дохода голодал в собственном замке, – чистое преступление.

– Я и впрямь проголодался, – признался молодой человек.

– Тогда идём: Бонифаций, наверное, всё уже приготовил.

С этими словами он проводил д’Артаньяна в столовую, окна которой с одной стороны выходили в сад, а с другой – в дивную оранжерею. Сервировка стола, которую д’Артаньян, обладая утончённым вкусом, оценил ещё с порога, сплошь состояла из фамильного серебра, включая и знаменитый чеканный кувшин Челлини, подаренный предку Атоса Франциском I. Сев по разные стороны стола, они возобновили прерванную беседу.

– Ты сопровождал Луизу де Лавальер, – сказал Арамис так, что невозможно было догадаться, спрашивает он или попросту утверждает.

– Это так. Я доставил герцогиню в её замок, – не стал отрицать д’Артаньян.

– Она очень несчастна? – осведомился Арамис, жестом отпуская лакея, подававшего суп.

Им прислуживали бесшумно: сказывалось трёхдневное пребывание Арамиса…

– Не знаю. Мне показалось, что я оставил её не только смирившейся со своей участью, но и вполне счастливой, – и он рассказал герцогу о своей беседе с Луизой.

Герцог д’Аламеда слушал д’Артаньяна так, словно перед ним воочию проходила вся жизнь Лавальер с детских лет до смерти Рауля.

– Но Луиза не сказала тебе, Пьер, – заметил Арамис, – что твой отец, склонив гордую голову перед Людовиком Четырнадцатым, сам на долгие годы подчинил его своей воле, ибо король – о, он знает это отлично! – ему, и только ему был обязан троном.

– Это правда? – с загоревшимися глазами спросил юноша.

– Скажу тебе больше: не случись этого, мы с тобой, д’Артаньян, разговаривали бы сейчас не здесь и в ином качестве.

– Понимаю…

– Тебе так кажется? Скажи.

– Я не был бы сейчас графом и звался бы шевалье де Монтескью.

– А может, стал бы герцогом и пэром, – с горечью перебил его Арамис.

Д’Артаньян внимательно взглянул на лицо Арамиса, сохранившее, несмотря на возраст, свои тонкие черты, и опустил глаза, ничего не сказав. Помолчав, герцог добавил:

– Тебе непонятен смысл моих слов, и пока это к лучшему. Знай одно, Пьер: если твой отец и уступал Бурбонам в родословной, а это не его вина, то мужеством и благородством души стоял куда выше Короля-Солнце.

– В вас говорит дружеская привязанность к отцу или неприязнь к королю? – задал вопрос д’Артаньян.

Наградив подопечного одобрительным взором, Арамис отечески улыбнулся ему:

– И то и другое, сын мой, что не мешает мне быть объективным в оценках. Луиза де Лавальер во многом права, и тебе необходимо чётко осознавать: не король являет тебе милость, приближая к себе, а ты оказываешь ему неоценимую услугу, состоя у него на службе.

– Но это…

– Нескромно, нелояльно, неприлично, немыслимо – выбирай эпитет по вкусу, но это так. И сам король, кстати, прекрасно понимает это. Его христианнейшее величество вполне отдаёт себе отчёт в том, как ему повезло с тобой – ведь он далеко не глуп.

– Я слишком люблю и почитаю вас, чтобы подвергать сомнению хоть одно ваше слово, – ответил д’Артаньян. – И хотя в то, что я слышу, невозможно поверить, я верю вам. К тому же меня толкает к этому ещё одно соображение.

– Какое же?

– Вы знаете больше, чем я, а главное – вам известна какая-то тайна, без которой мне не под силу сделать верные выводы. Значит, мне остаётся лишь полагаться на ваше суждение, которое, впрочем, всегда оказывается единственно правильным.

– А ты научился льстить, – усмехнулся Арамис, как нельзя более довольный тем, что напористое воздействие короля не смогло развеять его влияния за время его отсутствия при дворе.

– И всё же король – первый из дворян, – молвил д’Артаньян.

– Подобная же уверенность свела в могилу людей, чьи портреты ты видел в гостиной. Утверждение это давнее, сын мой, а потому уже устарело, чему немало способствовали сами августейшие особы. Да ты и сам можешь убедиться в этом, – таинственно предложил Арамис.

– Как же, герцог? – заинтересованно спросил д’Артаньян.

– Для этого ответь, куда ты направляешься завтра? О прости, ты же должен хранить это в тайне от всех…

– Вы могли бы составить исключение, – неуверенно сказал д’Артаньян.

– Ни в коем случае! – отрезал Арамис. – Не делай этого: ты не король, чтобы нарушать слово. Но я сам отвечу на собственный вопрос, и даже прошу тебя не подтверждать верность моего ответа. Итак…

– Итак? – кивнул гасконец.

– Итак, ты везёшь секретное послание Карлу Второму, английскому королю. Не удивляйся: я узнал об этом через сутки после тебя.

– Что же это доказывает?

– Сам факт переписки между братьями – не доказывает ровно ничего, ты прав. Дело в содержании этого письма.

– Но, сударь, уверяю вас, оно неизвестно даже мне! – воскликнул д’Артаньян.

– Ну ещё бы, – протянул Арамис. – Конечно, неизвестно, иначе ты давно и без меня задумался бы о справедливости служения Людовику Четырнадцатому. Ну, а я, не хвастая, заявляю, что знаю содержание письма.

– Я опять-таки не могу не верить вам, – пробормотал д’Артаньян, – но это… как это возможно?

– Всё не так сложно, Пьер, и я, разумеется, не мог бы воспроизвести текст дословно.

– А!..

– Зато мне доподлинно известна его суть, – жёстко продолжал Арамис, – и вот тут-то кроется королевское вероломство, сын мой.

– Вероломство, – с видимым отвращением повторил юноша, – вероломство короля?

– А что в этом удивительного? – пожал плечами генерал ордена Иисуса. – Кто такой король? Всего лишь человек, а значит – слабое создание Божье, так же подверженное всем людским страстям, соблазнам и… порокам. Подверженное, быть может, даже больше других, ибо от рождения обладает большей властью для их воплощения. Эх, милый мой, проживи столько, сколько я, и ручаюсь – ты перестанешь верить в непогрешимость не только королей, но и пап. Хочешь знать, что в этом письме?

– О герцог, я по природе своей не любопытен, но так как вы уверяете, будто в нём содержится доказательство…

– Я гарантирую это, – быстро сказал Арамис.

– Тогда было бы неучтивостью не дать вам подтвердить им ваше обвинение… ведь вы обвиняете? Обвиняете короля?

– Да, обвиняю, – торжественно провозгласил Арамис, – и кто воспрепятствует мне в обвинении одного из сыновей Людовика Тринадцатого в том, что он на самом деле совершил? Тебе знакома эпопея с заключением конкордата о политическом союзе Франции и Испании, обеспечившего, помимо прочего, нейтралитет Испанского королевства во франко-голландской войне?

– Мне рассказывали об этом вы и господин де Лувуа.

– Итак, тебе известно, что со второй попытки, при моём вмешательстве, договор был подписан. Теперь скажи: разве это соглашение становится менее священным и обязательным к исполнению от того, что было заключено после многотрудных переговоров и со второго раза?

– Ни в коем случае.

– Значит, ты стоишь за нерушимость договоров?

– Разумеется.

– Ты так считаешь потому, что ты – дворянин и человек чести. Но, если я понял тебя правильно, те же самые качества ты недавно признавал и за Людовиком Четырнадцатым?

– Да.

– Думаешь ли ты, что и он склонен так же свято чтить сей документ?

– Но, герцог, – запротестовал д’Артаньян, – договору нет ещё и месяца. Конечно, никому не придёт на ум нарушать его, и уж точно так не поступит король.

– Иллюзии юности, – заулыбался Арамис, – как жестоко растаптывает вас действительность, и не лучше ли вам умереть от старости в молодом ещё человеке?

– Герцог, продолжайте же.

– Так я скажу тебе, что король Франции написал королю Англии, – вздохнул Арамис. – Прибыв на место, ты, возможно, убедишься сам в правдивости моих слов.

– В этом нет необходимости, – покачал головой д’Артаньян, – скажите, и я поверю…

– Благодарю тебя, сын мой. Слушай же: его величество в своём письме Карлу Второму просит о помощи английского флота в предстоящей войне с Испанией…

– Возможно ли? – возмущённо выдохнул юноша.

– При этом он ссылается на так называемое деволюционное право бельгийских провинций наследоваться детьми испанского короля от первого брака, а не от второго, то есть – Марией-Терезией Австрийской в ущерб её малолетнему брату Карлосу. Поступая так, французский король нарушает не только Версальский конкордат, но и мирное соглашение, подписанное в Сен-Жан-де-Люзе в день брачного благословения: тогда он в письменной форме отказался от любых территориальных претензий к Испании. И это, по-твоему, поступок дворянина?

Д’Артаньян хранил скорбное молчание: он ни на минуту не усомнился в словах Арамиса, и оттого ему было ещё больнее.

– Наиболее трагикомичное во всём этом, – с иронией продолжал Арамис, – что сама королева, виновница будущей войны, ни сном ни духом не ведает о своей незавидной роли. Да и что это может изменить, если худшему суждено случиться даже против её воли?

– Вы… вы давно знаете о намерениях короля? – с трудом выговорил д’Артаньян.

– Да уж со дня заключения конкордата. Дело в том, что король сам выдал себя во время аудиенции.

– Значит, будет война?

– Я понял это слишком поздно – тогда, когда был уже не в силах воспрепятствовать её началу, – несколько удручённо сказал герцог. – Теперь единственная моя задача – свести ущерб обеих стран к минимуму.

– Но, если Франция вступит в союз с Англией, испанцам трудно будет избежать значительных потерь.

– Да, если они объединятся. Но этого не произойдёт.

– Вы уверены?

– Почти уверен. Мне только жаль тебя, Пьер: ты сыграешь печальную роль неудачливого посла, так хорошо знакомую отцу д’Олива. Но, в отличие от него, тебе не выпадет шанса отыграться. Не переживай: Карл Второй не обойдётся с тобой неделикатно – ты же сын его спасителя. Твой отец опутал полконтинента сетями признательности, которую ты унаследовал со всем остальным имуществом. Поэтому успокойся: в Виндзоре тебя примут как друга, хотя и откажут как послу. А над тем, что я сказал, подумай, подумай хорошенько. Предстоит большая война, и я буду вынужден уехать. Так извлеки из королевского вероломства хоть какую-то пользу: заработай себе на поле неправедной брани голубую ленту.

– Благодарю вас за откровенность, герцог, – серьёзно отвечал д’Артаньян. – Я подумаю над вашими словами.

– Вот и хорошо, просто замечательно, сын мой. Но ты устал и разбит; отправляйся спать. Сегодня мы всё равно не спасём мир, а завтра… кто знает? Доброй ночи, Пьер.

И, встав из-за стола, Арамис велел Бонифацию проводить хозяина в его покои. Несмотря на смертельную усталость, заснуть юноше удалось лишь под утро.

XL. Король и министр

Арамис был прав: Людовик XIV, давно вынашивавший планы нападения на Испанские Нидерланды, воодушевлённый лёгкой победой над Голландией, сломленной стратегией Лувуа и тактикой д’Артаньяна, наконец решился. Немалое значение тут имело и слепое стремление тщеславного монарха произвести впечатление на маркизу де Монтеспан, и ничуть не более зрячая ненависть к бывшему ваннскому епископу, но главным стимулом, как ни странно, было появление при дворе молодого сына маршала. Удивительно, что в последние годы капитан мушкетёров был для короля главной опорой в делах, не касавшихся финансов, управляемых Кольбером, и Людовик жадно черпал из этого неиссякаемого источника ума и отваги. Юный д’Артаньян стал для него живительным глотком после долгой жажды: вера короля в собственное могущество укрепилась и даже перешла все разумные границы. Так, в письме Карлу II, отправленном им с д’Артаньяном, были такие строки:

«Право деволюции бельгийских владений испанской короны обязывает Францию принять эти земли под свою руку. Верю, что вы, возлюбленный брат мой, сумеете понять нашу озабоченность судьбою провинций, незаконно удерживаемых Мадридом. Ибо и по закону наследования, и по зову истории, и по праву сильного Фландрия должна быть возвращена в лоно Франции…»

Далее, как и предполагал генерал иезуитов, следовало вполне логичное выражение надежды на морскую поддержку Англии французскому вторжению на оспариваемые территории. Между прочим, Людовик XIV почти не сомневался в благополучном исходе миссии д’Артаньяна, принимая во внимание и заслуги его славного родителя, и подвижничество лучшего агента версальского двора в Лондоне – мадемуазель де Керуаль. Это про неё посол Сен-Эвремон писал королю: «Её шёлковый пояс связал Францию с Англией». Луиза де Керуаль, как помнится нам из событий, описанных в эпилоге «Виконта де Бражелона», была представлена принцессой Генриеттой своему брату в обмен на ссылку шевалье де Лоррена и возвращение де Гиша. Став с того времени одной из ближайших фавориток Карла II, она сумела снискать как восторги соотечественников, так и неистребимую ненависть пуритан. Получив по милости английского монарха титул герцогини Портсмутской, бывшая фрейлина принцессы возымела почти неограниченное влияние на внешнюю политику Альбиона.

Как бы то ни было, Людовик, считавший доселе нужным таиться даже от собственной тени, теперь, удалив от себя и генерала иезуитов, и Лавальер, подобрав, как ему казалось, беспроигрышную кандидатуру посла в лице лейтенанта мушкетёров, счёл возможным поставить в известность о своих планах суперинтенданта. В тот самый час, когда д’Артаньян внезапно повстречался с Арамисом в Бражелоне, король вызвал Кольбера.

Тот явился мрачнее обычного, так как не без оснований полагал, что эта поздняя аудиенция связана с новым требованием денег, достать которые сейчас, в отсутствие герцога д’Аламеда, он не мог. Готовый в корне пресечь соответствующие попытки государя, он стоял перед ним подобно каменному изваянию.

– Любезный господин Кольбер, – начал король, чувствуя напряжённость министра, – позвольте выразить вам наше искреннее восхищение по поводу устроенных вами праздников. Вот уже две недели ворота открыты, и всё пока идёт превосходно. Благодарю вас.

– Это мой долг, – ничуть не оттаяв, поклонился Кольбер.

– Ваша правда, – дружелюбно заметил король, – но долг долгу рознь, сударь. Взять вот ваш случай: такой долг – долг, исполненный со старанием, с фантазией; долг, в который вложена, помимо денег и умения, ещё и душа, особенно душа такого человека, как вы, перестаёт быть долгом и превращается в услугу.

– В услугу? – безо всякого выражения переспросил суперинтендант.

– Да, в услугу, оказанную королю. А об услугах короли не забывают и рано или поздно воздают за них… случается, что и щедро.

«Ну да, – подумал министр, – примером тому первые сорок лет службы господина д’Артаньяна».

Должно быть, Людовик угадал мысли суперинтенданта, потому что сказал:

– О, я знаю, господин Кольбер, что вы трудитесь не ради наград и почестей, и за это я только больше уважаю вас.

– Ваше величество не могли отблагодарить меня лучше, даже пожаловав Седан, столь лестным признанием моих скромных заслуг, – с оттенком нетерпения ответил Кольбер.

– Но ваши заслуги перед нашим домом несравненно больше, сударь. Я упомянул пока лишь о ваших финансовых способностях, оставив в стороне выдающийся талант политика.

«На что он намекает? – пронеслось в голове Кольбера. – Если на дело Фуке – скверно; на войну с Голландией – превосходно; на соглашение с Испанией… гм-м… кто знает? Поглядим».

– Я говорю о договоре с испанцами, – кивнул король.

– Это целиком и полностью достижение вашего величества, – поспешил заверить его суперинтендант. – Если мы вместе с военным министром и дали несколько советов королю, это ещё не оставляет ни за мною, ни за господином де Лувуа чести подписания данного исторического документа. Государь, эта победа – за вами.

– Ну-ну, – поморщился король, – что об этом вспоминать. Все мы постарались на славу, и зря вы принижаете собственное участие в переговорах. Без ваших драгоценных советов, сударь, я, возможно, так и не заключил бы конкордата с Мадридом.

– Это было мудрым решением, – вставил Кольбер.

– В политике, господин Кольбер, – назидательно молвил Людовик, – только те решения могут считаться мудрыми, которые приносят реальную пользу. А скажите, что мне была за выгода от союза с Кастилией?

– Спокойствие наших юго-западных рубежей, – последовал быстрый ответ.

– Ба! Попробовали бы они сунуться к нам – мои маршалы устроили бы им такую славную реконкисту! У них своих забот хватает, сударь, а вы толкуете о нашей безопасности… Нет, положительно, я напрасно поддался на ваши уговоры.

– Если ваше величество недовольны мною… – начал было побледневший министр.

– Да кто ж об этом толкует? – добродушно оборвал его король. – Я хорошо понимаю ваши мотивы: желание скорой победы, не так ли?

– О да, государь.

– Затем – миролюбивая политика, помогающая сберечь деньги. Я прав?

– Безусловно.

– И к тому же – страх перед орденом, – жёстко закончил король. – Так?

Кольбер выпрямился: удар был силён, но он готовился к нему и не собирался сдаваться без боя.

– Страх? Перед орденом? – спросил он как можно наивнее. – О каком ордене ваше величество изволите вести речь?

– О каком же ещё, как не об Обществе Иисуса? – в тон ему пояснил Людовик XIV.

– Иезуиты? – с великолепно разыгранным равнодушием передёрнул плечами суперинтендант.

– Верно, иезуиты… возглавляемые, кстати, бывшим нашим верноподданным прелатом.

– Я вовсе не боюсь его светлости д’Аламеда, – вдохновенно соврал Кольбер.

– Не верю, сударь, – покачал головой король.

– Если вашему величеству благоугодно указать мне моё место, – дрожащим голосом сказал Кольбер, – если государь изволит напомнить своему недостойному слуге о его низком происхождении, что составляет, наверное, немалую вину, – он в своём праве. Да, я не рождён дворянином, ваше величество, а сословное предубеждение – великая вещь. Король, как первый среди дворян, несомненно, имеет полное право указать министру на преступную краткость родословной. Я не дворянин, следовательно – могу солгать не краснея даже сюзерену. Не верьте мне, государь, не верьте – и будете тысячу раз правы.

– Перестаньте, сударь, – смутился король, – вы великолепно знаете, что я доверяю вам всегда и во всём. Но как вы сможете доказать мне, что не страшитесь иезуитов, раз их боится в наше время любой нормальный человек?

– Я докажу, государь, – решительно заявил Кольбер.

– Прошу вас, – склонил голову король.

– Перед иезуитами, в том числе и перед их магистром, трепещут лишь те, кто либо вовсе не знает их, либо имеет основания опасаться ордена. Те же, кто своевременно заключил союз с Обществом Иисуса, на мой взгляд, могут спать спокойно.

– Вон оно что, – проронил король, почти ненавидяще глядя на суперинтенданта, – так вы вступили в союз с иезуитами, сударь?

– Ни в коем случае, ваше величество.

– Однако, вы сами только что сознались в этом.

– Вероятно ваше величество неверно истолковали мои слова: не я объединился с иезуитами, а вы, государь.

– Я?! – громовым голосом вскричал король.

– И в вашем лице – вся Франция, – спокойно поклонился Кольбер.

– Я заключил соглашение с Испанским королевством, – с достоинством произнёс Людовик.

– Принимая во внимание то, что от имени Карла Второго страною негласно правит герцог д’Аламеда, ваше величество de facto[8] подписали договор с иезуитским орденом, – смело объяснил министр.

С минуту король молчал, поражённый дерзостью того, кого он привык считать надёжным орудием своей воли. Кольбер неотрывно следил за лицом владыки, отражавшим весь спектр эмоций от ярости до царственного спокойствия. Окончательно совладав с чувствами, тот ответил:

– Я не могу пожаловаться, что не знал об этом, господин Кольбер: вы уведомили меня заранее. Возможно, я не в полной мере осознавал двойственность того положения, в которое мы с вами – давайте будем честны, сударь! – поставили Францию. Также может быть, что я руководствовался минутным порывом, подписывая конкордат…

– Ваше величество… – ошеломлённо начал Кольбер.

– Вы хотите сказать что-нибудь?

– Спросить, государь.

– Спрашивайте, – разрешил король.

– Разве мимолётность суждений и неверная оценка ситуации влияют на нерушимость уже подписанного соглашения, на святость августейшего решения?

– Об этом я и хотел переговорить с вами, – удовлетворённо кивнул Людовик. – Как по-вашему?

– Ни в коем случае, – стиснув зубы, процедил Кольбер.

– Не спешите с выводами, сударь, – вкрадчиво настаивал король, – подумайте хорошенько.

– Со всем почтением, государь, – тут не о чем думать. Договор ратифицирован по всем правилам; Европа не поймёт вероломства нашей страны.

– Я просил бы вас тщательнее подбирать выражения, господин суперинтендант! – загремел Людовик XIV. – Кто это говорит о вероломстве?!

– Прошу прощения, государь, – без тени страха поклонился министр, – я, видимо, не так истолковал слова вашего величества.

– Напротив, думаю, вы истолковали их как должно! Что до вероломства, то я и вы – да-да, не удивляйтесь – и вы, господин Кольбер, – заблаговременно озаботились этой стороной вопроса. Сейчас я объясню вам это. А столь высоко ценимая вами Европа, сударь, пусть трижды оглянется на дымящиеся пепелища Фрисландии и семьдесят тысяч моих ветеранов, прежде чем заикнуться о французском коварстве.

– Но ваша подпись на договоре, государь…

– Вспомните о стилистике, господин Кольбер, – торжествующе поднял руку солнцеподобный монарх.

– О стилистике?.. – еле слышно пролепетал мгновенно съёжившийся суперинтендант.

– Да, именно – о некой незначительной стилистической поправке, внесённой в документ за несколько минут до подписания. Припоминаете?

– Поправка касалась «испанских владений», – прошептал Кольбер.

– Их исправили?.. – повелительно осведомился король.

– На «земли, унаследованные Карлом Вторым от Филиппа Четвёртого»…

– По праву унаследованные, заметьте – «по праву»!

– Точно так, «по праву», – согласился министр, весь трепеща.

– Тонкая оговорка, а, господин Кольбер? – самодовольно улыбнулся король.

– Я не совсем понимаю… – поднял голову Кольбер.

– Вполне естественно, сударь, на это я и рассчитывал. Думаю, это поможет вам вникнуть в суть проблемы.

С этими словами Людовик протянул Кольберу лист пергамента, лежавший доселе на письменном столе. Документ содержал подробнейшее изложение сути деволюционного права наследования, которое по брабантскому обычаю сохранялось за детьми от первого брака. Несколько бесконечных минут вчитывался Кольбер в строки, подводящие черту под миром между двумя государствами. Завершив чтение, он судорожно глотнул и с предательской дрожью в голосе обратился к королю:

– Ваше величество, да можно ли сегодня применять античное частное право к вопросам наследования в королевских семьях?

– А почему бы и нет, сударь? – надменно произнёс Людовик XIV. – Наши предки были, думается, не глупее нас с вами.

– Но… даже признавая правомерность этой традиции и юридическую силу внесённой вами в конкордат поправки, Франция будет выглядеть агрессором.

– Почему? – холодно поинтересовался король.

– Согласно условиям мирного договора тысяча шестьсот пятьдесят девятого года, – торопливо пояснил Кольбер, – вы, государь, отреклись от всяких посягательств на испанские провинции. Надо ли напоминать вашему величеству, что по Пиренейскому миру к Франции отошли Артуа и Русильон?

– Пиренейский мир заключал Мазарини, – сухо уточнил король.

– Но подписали его вы, государь, – возразил Кольбер, приходя в волнение от выросшей между ними стены непонимания, за которой усматривал (и вполне справедливо) дьявольский умысел Короля-Солнце.

– Тот договор, на который вы ссылаетесь, устарел, сударь, – безапелляционным тоном заявил Людовик, – но даже если считать его в силе, то… – он выдержал паузу, сверля министра взглядом.

– То?.. – не выдержал Кольбер.

– О господи, повторите-ка мне то место в мирном соглашении.

– Вы отказались от притязаний на владения испанской короны, в том числе, вне всяких сомнений, и на Бельгию.

– Я отказался?

– Да, государь, отказались вы, хотя и по совету его высокопреосвященства, – закивал Кольбер, радуясь как ребёнок, что сумел переубедить короля.

– Я не отрекаюсь от своих королевских прав задним числом, господин Кольбер, – ледяным тоном сказал король, – да, решил Мазарини, но на договоре – моя подпись, следовательно, я признал то, что признал.

– Прекрасно, государь, – с облегчением выдохнул суперинтендант.

– Я отказался от всяких притязаний – превосходно.

– Да-да, ваше величество, – ликовал Кольбер.

– Но, сударь!

– Ваше величество сказали «но»? – помрачнел министр.

– Вы не ослышались. Я желал бы уточнить, господин суперинтендант, какая статья договора, подписанного в Сен-Жан-де-Люзе, декларирует бесправие её величества французской королевы?

– Её величества?

– Именно: моей супруги. Деволюционное право касается её одной, и это она выдвигает претензии к Испании.

– Её величество выдвигает претензии?! – взвился Кольбер.

– Успокойтесь, сударь, – перебил его король. – Королева или я сам от её имени – какая разница? Главное – мы не нарушаем ни один из дорогих вашему сердцу конкордатов: храните их себе под вашими гроссбухами, господин Кольбер, их никто не тронет. Но права королевы – это права королевы, и никому, включая иезуитский орден, не дано ущемлять их.

Кольбера вдруг осенило:

– Погодите, ваше величество… Фазаний остров…

– Кажется, мы с вами всё уже выяснили.

– Не совсем так, государь: разве по Пиренейскому мирному договору инфанта, вступая в брак, не отказалась от наследства?

На короля это воспоминание, казалось, не произвело впечатления – он его ожидал.

– Я поражён вашими познаниями, господин Кольбер, – усмехнулся он, – да, королева отказалась от наследства, но исключительно при условии выплаты Испанией Франции в качестве приданого полумиллиона экю золотом. У меня не такая блестящая память на цифры, сударь, но, кажется, эта сумма так никогда и не была выплачена, а? Выходит, господа кастильцы не столь уж и трепетно относятся к условиям Пиренейского мира? Ну так я, слава богу, не испанец и намерен во весь голос заявить о вероломстве соседей!

– Подумайте, ваше величество, – взмолился Кольбер, – кто поддержит нас в этой войне, кто?

– Это уж мои заботы, сударь, но если вам так хочется знать, то Англия.

– Никогда! – убеждённо воскликнул Кольбер. – Никогда ваш брат Карл не поможет французам отвоёвывать Фландрию.

– Посмотрим, – высокомерно бросил король.

– О, дайте мне слово, государь!

– Что? – скривил губы Людовик.

– Окажите мне эту милость, ваше величество, разве я не заслужил её?

– Ну, ладно. Чего вы хотите?

– Дайте мне слово, государь, и я почту себя вознаграждённым, более того – обязанным вашему величеству до гробовой доски.

– Какого слова требуете вы от меня, сударь? – смягчился король.

– Не требую, государь, а прошу, умоляю: обещайте, что в случае отказа Карла Английского выступить на нашей стороне вы оставите эту затею и не развяжете войну с Испанией!

– Я охотно обещаю вам другое, господин Кольбер: поможет нам Англия или нет – войне с Испанией быть в следующем же году. Скажу вам больше, сударь: моя армия вторгнется во Фландрию и Геннегау, даже если английский флот поддержит испанцев. Достаточно ли я точен в определениях?

– Но для войны требуются деньги, – процедил министр.

– Вы предупреждены заранее – изыщите эти деньги.

– Это не так-то просто.

– А я держу вас при себе не для решения простейших задач, – высокомерно проронил Людовик. – Можете задушить народ налогами, но войска не должны нуждаться ни в чём. Господин де Лувуа испрашивал у меня средств на усовершенствованное оружие – поговорите с ним и определите бюджет.

– Герцог д’Аламеда не простит нам этого, – тихо сказал Кольбер.

Вот этого ему говорить не следовало: при упоминании имени Арамиса королевский гнев, долго сдерживаемый шлюзами величия, бурно прорвался наружу:

– Запомните, сударь, – отчитывал король суперинтенданта финансов, – я не раб иезуитов, и, если поможет Бог, в самом скором времени генерал ордена будет схвачен на французской земле, обвинён в шпионаже и заточён в Бастилию. А вы, господин министр, вы, если хотите сохранить свой пост, немедленно обяжетесь не произносить при мне без разрешения имени сеньора д’Аламеда, и с завтрашнего дня займётесь приготовлениями к будущей кампании. Вам ясно?!

Некоторое время Кольбер молчал, понурив голову. Затем посмотрел на короля долгим взглядом. Людовик XIV был потрясён: в уголке глаза этого железного человека он на какой-то миг различил слезу…

– Наверное, этими словами я подписываю себе приговор, – произнёс тот наконец, – возможно, говоря это, я совершаю преступление, но я всё-таки скажу, ибо чувствую, что не смогу носить это в себе: государь, вы ещё тысячу раз пожалеете о решении, которое, как я предвижу, будет стоить нам – Франции, вашему величеству, мне и прочим чего-то большего, нежели рек пролитой крови и золотых россыпей. Вы пожалеете, государь.

Лицо короля на мгновение исказила гримаса лютой злобы, на которую изначально не должен быть способен человек, так высоко вознесённый Богом.

– Нет, господин Кольбер, – возразил он, – вы не правы. С вашей стороны как финансиста и политика это больше, чем преступление – это недальновидность.

Повернувшись к дверям, он позвал:

– Капитан!

Пегилен, который со времени отъезда д’Артаньяна вернулся на свой пост, в ту же секунду появился в дверях. Оценив положение, он тут же понял, что прошла гроза.

– Господин де Лозен! – звенящим голосом обратился к нему Людовик. – Соблаговолите проводить господина суперинтенданта в его кабинет.

Поклонившись напоследок, министр покинул комнату, провожаемый холодным взглядом короля. Всякие слова были бесполезны: он проиграл…

XLI. Виндзор

После реставрации Стюартов, свершившейся, как нам известно, во многом благодаря безрассудной храбрости д’Артаньяна и благородству Атоса, король Карл II обрёл гораздо большую свободу действий, нежели та, что ему первоначально была уготована революционной буржуазией. Изнемогшая знать и уставший от потрясений народ на время предоставили полную свободу действий сыну казнённого ими владыки. Но Карл II не забыл ни детства, полного лишений, ни скитальческой юности: его политика тяготела к одной цели – максимальной независимости от парламента. Однако без согласия парламента нельзя было получить денег: у английского короля не было собственного господина Кольбера. Карл I поплатился головой и счастьем своей семьи за попытку самостоятельно устанавливать налоги, и потому-то Карл II, не желая будить спящую собаку, нашёл оригинальный способ содержать бесчисленных фавориток, требовавших, помимо труднопроизносимых титулов, ещё и немалых сумм наличными. Это про них Уэйтли, популярный исследователь данного деликатного сюжета, писал следующее: «Оценивая любовниц Карла в целом, сомнительно, чтобы какой-либо из государей нового времени в отличие от античности когда-нибудь собрал воедино лучший гарем». Людовик XIV, некогда в Блуа отказавший своему брату в миллионе ливров, теперь был готов ежегодно давать английскому королю крупные субсидии, чтобы укрепить его положение по отношению к обеим палатам. Неискушённому читателю может почудиться, что подобная щедрость была предопределена личной неприязнью Короля-Солнце к парламентам вообще из-за Фронды и дела Фуке; на самом же деле финансовая подпитка Карла II обеспечивала помощь последнего или, по крайней мере, нейтралитет в политике, которую проводил французский монарх для утверждения своей гегемонии на континенте.

Разумеется, успеху такой политики служило не столько французское золото, сколько противоречивые интересы имущих классов туманного Альбиона. Например, «братская» протестантская Голландия, к союзу с которой против Франции призывала короля оппозиция, была главным, не сломленным со времён Кромвеля торговым соперником Лондона. Поэтому, когда Карл II втянулся в войну со штатгальтером, это в целом вызвало воодушевление английских промышленных и торговых кругов. А мысли короля тем временем всецело и безраздельно занимала мадемуазель де Керуаль.

Прибыв в Англию в составе свиты принцессы Генриетты накануне голландской кампании, Луиза де Керуаль сразу пленила падкого до женских прелестей Карла прекрасным детским лицом и медлительной грацией уроженки Бретани. Очарованный, ослеплённый владыка не мог отказать такому совершенному созданию в милой просьбе потопить военный флот Нидерландов, тем более что за порох и ядра сполна заплатил Людовик.

Современники, в том числе и госпожа де Шуази, утверждали, что Луизу родители чуть ли не с малых лет предназначали на роль фаворитки Людовика XIV. Но вышла осечка: король в то время как раз колебался между Лавальер и Монтеспан. К тому же он просто не мог себе позволить в преддверии войны с Голландией связь с ещё одной – третьей по счёту – фрейлиной принцессы. Мадемуазель де Керуаль была в отчаянии, однако галантный монарх нашёл Луизе другое место, не менее почётное, отправив её с тайной миссией в Лондон. «Тайной» миссия называлась, конечно, разве что для смеха: Карл II вовсе не был тем витающим в облаках фатом, каким любили его представлять при версальском дворе; он сам, увлечённый красотой приманки, охотно полез в ловушку, считая, что тем самым окончательно рассеет беспокойство кузена насчёт своих планов. В самом деле, кто мог лучше успокоить французского короля, чем его платная шпионка, сделавшаяся любовницей Карла?

Карл II пожаловал фаворитке титул герцогини Портсмутской; не менее щедрым оказался Людовик XIV, возведя её в сан герцогини д’Обиньи; от обоих королей, за одним из которых она шпионила для другого, Луиза получила громадную сумму в миллион фунтов стерлингов. При этом она постоянно действовала в качестве французского агента, хотя и пререкалась порой с некоторыми из сменявших друг друга послов Короля-Солнце. Но на сей раз ей были даны совершенно чёткие инструкции, не оставлявшие поля для манёвров – секретная депеша Людовика гласила:

«Мадемуазель,

мы от души рекомендуем вам его сиятельство графа д’Артаньяна, который в ближайшие дни явится к королю Англии с поручением от нас. Просим оказать ему всяческое содействие как в благополучном исходе посольства, так и в приёме у нашего брата Карла и герцога Олбермельского».

Ознакомившись с посланием, полученным всего несколько минут назад от лондонского купца Лейтена, бывшего на обеспечении французского казначейства, Луиза только шире распахнула свои огромные бирюзовые глаза – настолько поразила её фамилия посла. Ей ли, возлюбленной Карла II, было не знать о роли д’Артаньяна, знакомого ей в качестве капитана мушкетёров, в восстановлении английской монархии? Если посол – родственник того д’Артаньяна, у неё, пожалуй, не возникнет особых трудностей с покровительством ему. Что до вице-короля, то от него и сегодня можно услышать немало лестного в адрес графа: поговаривают, между ними была какая-то тайна в дни Реставрации…

Аккуратно сложив письмо, она быстрым движением спрятала его за корсаж своего чёрного крепового платья, будто бросающего вызов игривым расцветкам одеяний обитателей Виндзорского дворца. Не далее как вчера герцогиня Портсмутская появилась при дворе в трауре, заявив, что скончавшийся недавно принц Руанский был её родственником. Придворные единодушно выразили сочувствие утрате фаворитки, и сам король под утро нашёл время принести ей свои соболезнования. Что поделать, Луиза была всего лишь слабой женщиной, не чуждой ни тщеславия, ни кокетства – род Керуаль был старинной аристократической семьёй, и почему бы ей было не гордиться своим высоким происхождением? Авторитет и влияние герцогини будто ещё выросли вчера, хотя это казалось уже немыслимым.

Несколько наигранная скорбь не помешала мадемуазель де Керуаль, согнав с обворожительного лица изумление и сохранив ничуть не противоречащую ситуации задумчивость, вступить в сверкающий зал, переполненный нетерпеливыми царедворцами, в колыхании чёрных перьев и сиянии бриллиантов. Но в тот самый миг, когда она появилась в одной из дверей, в противоположной двери возникла другая чёрная фигура – полное подобие первой, одетая в такое же креповое платье и отяготившая себя точно таким же ювелирным собранием, что и герцогиня Портсмутская. И придворные, обратившиеся было к первой фаворитке, вдруг остановились и отхлынули к той двери, в которую вошла копия Луизы.

Перед взором ошеломлённой шпионки Людовика XIV замелькали изумлённые лица, разбегающиеся глаза, заплетающиеся ноги…

– Что здесь происходит? – дрогнувшим голосом спросила Керуаль. – Кто это?

Ответом была гробовая тишина, сквозь которую, правда, прорвалось несколько приглушённых смешков. Благородный Норфолк, симпатизирующий Луизе, протиснувшись к ней сквозь толпу вельмож, пояснил:

– Не беспокойтесь, герцогиня. Там мисс Гуин облачилась в траур и тем самым привлекла к себе внимание.

– Она в трауре? – переспросила Луиза. – А позвольте узнать по кому, милорд?

– Если только я не ошибаюсь, – отвечал граф, – именно этим в настоящее время интересуется Рочестер.

Действительно, весельчак Вильмот Рочестер, предвкушая потеху, с приличествующей случаю серьёзностью спрашивал у Нелль Гуин, ближайшей после Керуаль фаворитки Карла II:

– Миледи, не будет ли неучтивостью с моей стороны осведомиться у вас о причине вашего траурного вида?

– Нисколько, граф, – меланхолично склонила голову Нелль, превосходно играющая свою роль, – сегодня умер мой близкий родственник – хан Татарский. О как я несчастна! – неожиданно для всех возопила она, обратив искажённое душераздирающим, и оттого ещё более потешным страданием лицо к люстре, сверкающей сотнями огней.

Взрыв хохота заглушил отголоски её скорбного возгласа: казалось, что от дружного смеха чопорных лордов и неприступных дам та самая люстра рухнет прямо на Нелль Гуин. Нет сомнений, что это составляло самое страстное желание герцогини Портсмутской, публично посрамлённой своей соперницей. С треском захлопнув чёрный веер, она горделиво покинула зал. Оставшись вне конкуренции, Нелль, само собой, сосредоточила на себе взоры абсолютного большинства придворных, ожидавших от неё ещё и других выходок. Мисс Гуин была не из тех, кто обманывает ожидания публики… Оглушительно хлопнув веером – точной копией того, что был у Луизы, она воскликнула:

– Вы только посмотрите на нашу французскую штучку – ей, значит, можно оплакивать принца Руанского, который, между прочим, ей вообще седьмая вода на киселе, а мне, бедной англичанке, выходит, запрещено всплакнуть по татарскому хану?! О-о-о, за что мне такое, господа? Хан был таким милым и скромным… бедный, бедный мой дядюшка!..

Рочестер смахнул слезу, выступившую у него на глазах от хохота; его веселье в той или иной мере разделяли все присутствующие: в самом деле, на кривлянья красавицы Нелль невозможно было смотреть без смеха. Выдержав театральную паузу, она продолжала уже более серьёзно:

– Ах-ах, милорды, что вы скажете о мадам Каруэль, а? Эта герцогиня делает вид, что она знатная леди, все при французском дворе её родственники, она облачается в траур, если умрёт кто-нибудь из великих особ. Хорошо! Если это так, почему она любовница короля? Она должна бы умереть со стыда. Что касается меня, я не претендую быть иным, чем я есть. Король взял меня любовницей, и я ему верна. Он дал мне ребёнка, он должен признать его, и он признает, потому что любит меня не меньше, чем свою Портсмут…

– Вы только послушайте, Дорсет, – шепнул Рочестер лорду Бакхёрсту, – как она говорит! Своими выражениями она приводит в ужас придворных, и в восхищение – короля!..

– Целиком согласен с вами, – кивнул Бакхёрст, с нежностью глядя на Нелль, – она и впрямь великолепна…

– Да к тому же величает вас своим «Карлом Первым», – съязвил Рочестер.

– Сказанное налагает на вас тяжкую ответственность, сударь, – холодно заметил Чарльз Бакхёрст, кладя руку на рукоятку шпаги, – по плечу ли вам такой груз?

– Полноте, – примирительно произнёс Рочестер, – если вы не понимаете шуток и желаете извинений – извольте, я извинюсь.

– Забудем об этом, – охотно отвернулся от него лорд.

Однако брошенная Рочестером фраза была не пустым звуком: Элинор Гуин, фаворитка английского короля, в прошлом и впрямь была любовницей лорда Бакхёрста. Более того, в своё время он влюбился в неё – лучшую комедийную актрису столицы – совершенно безумно. Их страстный роман длился около года, но тоска по сцене вернула её в театр, а через некоторое время, в час одного из представлений «Тайной любви» Драйдена, где Нелль играла коронную роль Флоримены, она была вызвана в королевскую ложу, а затем и на королевское ложе.

В самой любви Карла II к бывшей продавщице апельсинов не было ничего удивительного. При Виндзорском дворе в то время в моде было остроумие, и сам король ценил его больше других, считаясь остроумнейшим человеком Англии. Прекрасная Нелль Гуин обладала исключительной бойкостью речи и природной остротой ума, что не могло не расположить к ней монарха-волокиту. Вскоре у неё родился сын, после чего она покинула сцену, став официальной фавориткой короля. Нелль была не первой, покорившей потрёпанное сердце Карла II, но она одна сумела удержать его до конца его жизни.

До неё все фаворитки короля пытались принять тот или иной не свойственный им облик. Король, с раннего детства разбиравшийся в лицемерии благодаря Мазарини, обрёкшему его на годы страданий, ясно видел в отношении к нему своих любовниц тоже лишь хорошо или плохо играемую роль. Нелль была превосходной актрисой на подмостках, но в жизни не умела и не хотела быть никем иным, как только собой. Она была дитя народа – с вульгарными манерами, резким грубым языком и склонностью к площадной брани. Но короля она любила искренне и держалась с ним так, как держалась бы вообще с любимым человеком, ни одной минуты не считаясь с его венценосным статусом. Своё нелегальное положение при нём она не маскировала и называла себя просто «содержанкой» или ещё более резким словом, неудобным для написания.

Король поселил фаворитку в прекрасном саду у дворцового парка; по утрам, гуляя по аллеям, он мог через забор разговаривать с ней. Положение мисс Гуин было в общем намного лучше, чем положение Луизы де Керуаль. Народ обожал Нелль: она была англичанкой и протестанткой, а Луиза – француженкой и католичкой; многие подозревали Луизу в шпионаже и папистском влиянии на короля. Все нежелательные для себя поступки Карла (а таких было не то чтобы очень мало) народ неизменно объяснял кознями «мадам Каруэль» и ненавидел её так же горячо, как любил Нелль.

Всё же в её искренности проскальзывала подчас некая горечь, и в такие дни она с удвоенной силой публично высмеивала Луизу. Вот и сейчас, закончив длинную тираду о скорбящей француженке, она наклонилась, чтобы выслушать пробившегося к ней маленького пажа.

– Ну, Джемми? – озорно улыбнулась она мальчику.

– О миледи, её светлость герцогиня Портсмутская велела подать карету и только что уехала.

– Спасибо, дорогой, иди себе пока, – тихонечко молвила Нелль и, выпрямившись, воскликнула: – Вы смеётесь, джентльмены, вы хохочете, леди, и даже лакеи, как я вижу, ржут будто кони над моим горем. Не желаю больше видеть вас, жестокосердные! Я увезу свою скорбь по татарскому хану на берега Темзы – она одна утешит меня!

Подобрав юбки, она под общий хохот выбежала из зала. Во дворе она отыскала своего кучера и уже собралась было скомандовать ему запрягать, как вдруг, всмотревшись в его лицо, вскричала:

– Тысяча чертей, мой милый Том, кто же это тебя так разукрасил? Какой красивый ты завёл себе синяк под глазом, дорогой! Ну, отвечай, с кем ты подрался?

– А-а, госпожа, какая разница? – отмахнулся кучер.

– Для меня – большая, потому что, если тебя ударил кто-нибудь из наших великолепных лордов, я велю страже вздуть его: меня-то они послушаются.

– Да нет, миледи, это я повздорил с Жосленом.

– А кто такой Жослен? Персидский царь? – полюбопытствовала Нелль.

– Нет, он кучер мадам Каруэль.

– Вон оно что! – присвистнула фаворитка. – Что же вы не поделили?

– Ладно уж…

– Говори, Том, не зли меня попусту, – шутливо пригрозила Нелль.

– Да мне как-то неудобно…

– А мне удобно. Говори, не стесняйся, вот тебе соверен за анекдот.

– Спасибо, только… Э-эх, будь что будет, скажу: этот подонок Жослен назвал вас девкой, мисс Гуин, да только вы не подумайте, что я жалуюсь на него… нет, ему больше досталось, чем мне: левый глаз у него точно с неделю не раскроется, а ещё у меня в кармане два его зуба…

Кучер замолчал, озадаченно глядя на Нелль: фаворитка Карла II просто умирала от хохота. Показывая свои жемчужные зубки, она заливалась жизнерадостным смехом, веселясь от чистого сердца.

– И ты, – выговорила она наконец с трудом, держась за бока, – и ты оттузил его за то, что он назвал меня девкой? За это?

– Ну да, – смутился кучер.

– Томас, – укоризненно улыбнулась Нелль, – не смей больше драться из-за такого, потому что, знаешь, я ведь и есть девка – не больше, чем герцогиня Портсмутская, но всё же настоящая девка, что ни говори…

– Ну, вот что, миледи, – обиделся кучер, – я всё равно буду драться, и знаете почему?

– Ну и почему же? – усмехнулась мисс Гуин.

– Потому что, хоть вам и всё равно, как вас называют, лично я не желаю, чтобы меня называли кучером девки, вот.

– Здорово, Том, – пожала плечами Нелль, – а теперь запрягай, и поехали кататься: сегодня во дворце нечего больше делать. Вернёмся к десяти часам, я к тому времени оплачу уже своего родственника.

– Ох, миледи, – опешил кучер, – кто ж помер-то?

– Да так, – загадочно подмигнула Нелль Гуин, – один татарин…

XLII. Д’Артаньян и Бекингэм

Два дня спустя в роскошно убранных покоях герцогини Портсмутской Карл II старался доказать своей французской фаворитке, что думает только о ней одной: с упорством, достойным лучшего применения, он завёл свою излюбленную песню, обещая ей такую же нетленную страсть, какую его дед Генрих IV питал к прекрасной Габриэль д’Эстре. К несчастью для короля, мадемуазель де Керуаль была куда лучше остальных его метресс сведуща в подробностях новой французской истории. Поэтому, выслушав уверения возлюбленного, она совсем не растрогалась, как надеялся Карл, а напротив – рассердилась:

– Ах, государь, государь, ваш царственный прародитель, как мне помнится, отнюдь не до самой смерти обожал герцогиню де Бофор, и даже не явился проститься с ней на смертном одре.

– Его вынудили оставить её, – рассеянно произнёс король, сосредоточенный на попытке поцеловать локон Луизы.

– Какое трогательное оправдание, – едко заметила, ускользая, молодая женщина. – И вы, государь, всегда предусмотрительный, спешите взять его на вооружение, верно?

– Вот уж нет. Кто ж меня-то может заставить забыть вас?

– Кто угодно, – разумно отвечала Луиза, – и прежде всего народ.

– Не смешите меня, мисс, – улыбнулся Карл, – народа я не боюсь: двум революциям в одном столетии не бывать.

– Звучит обнадёживающе, хоть и не очень убедительно. Но… как насчёт парламента?

– Хватит с этих крикунов и того, что я не требую от них лишних денег. Всё-таки хорошо иметь в братьях щедрого французского короля.

– О, гармония между Англией и Францией – это залог всеобщего благоденствия, государь, – поспешила откликнуться фаворитка, вызвав мимолётную усмешку Карла II, довольного тем, что вовремя сыграл на слабости де Керуаль.

Впрочем, она тут же снова перешла в наступление:

– Есть ещё и мисс Гуин, и её-то я боюсь гораздо больше, чем народа и парламента.

– Да чем тебе не угодила бедная Нелль? – засмеялся король. – Что она сотворила такого, что ты не можешь ей простить?

Видя, что любовник не склонен принимать её жалобы всерьёз, видя в них лишь попытку развеселить его, Луиза смертельно разобиделась:

– Ваше величество вечно защищаете эту кривляку, как бы она меня ни оскорбляла; и что вы только нашли в женщине такого низкого звания?

– Бросьте, мисс, – перебил её Карл II. – Нелль не виновата в своём незавидном происхождении, но великодушия в ней достанет на трёх аристократок.

– Опять! – с горечью воскликнула герцогиня Портсмутская, отстраняясь от возлюбленного. – Опять вы вступаетесь за эту горожанку…

– Что с того, что Нелль горожанка? – возразил король, которого начинали уже раздражать нападки Луизы на соперницу. – Она талантлива, умна и честна, а главное – не стремится удлинить свою скромную фамилию.

Намёк был даже чрезмерно прозрачен – Луиза вспыхнула до корней волос. Действительно, многие королевские любовницы были пожалованы великолепными титулами: сама Луиза, как мы уже писали, стала герцогиней Портсмутской, её предшественницы Барбара Палмер и Люси Стюарт, так благоволившая виконту де Бражелону, были возведены соответственно в сан герцогинь Кливлендской и Ричмондской. Одна Нелль довольствовалась простым обращением «мисс Гуин», зато и гордилась им больше, чем другие – герцогскими коронами.

Карл, видя смятение девушки, сжалился над ней и, покровительственно обняв за талию, сочувственно сказал:

– Мне известно о проделке Нелль с татарским ханом, Луиза. Но неужели вы с вашим добрым сердцем не в состоянии простить ей тягу к театральным эффектам? Мисс Гуин – артистка, и преотличная; согласитесь, что она недурно сыграла роль скорбящей племянницы.

Содрогаясь от едва сдерживаемого негодования, Луиза не осмелилась всё же прекословить королю, отчасти из-за преподанного урока, но в большей степени – движимая сознанием того, что ей следует ублажить Карла II перед визитом французского посла. Меньше всего на свете ей хотелось вызвать недовольство Людовика XIV: ради благоволения Короля-Солнце она была готова стерпеть ещё не один десяток выходок Нелль Гуин. Поглядев на любовника долгим страстным взором, она нежно проворковала:

– О, вы правы, государь, мисс Гуин – непревзойдённая актриса, а её горе по дядюшке тронуло даже меня.

– Вот и чудесно, – обрадовался Карл, ничуть не обманутый покладистостью герцогини, – за это – за вашу доброту – я и обожаю вас, красавица.

– Ах, государь, пожелай я попросить у вас доказательства вашей любви, как легко было бы мне уличить вас во лжи.

– Проси чего угодно! – порывисто заявил король.

– К чему это? – очаровательно передёрнула плечиками девушка. – Всё равно мне будет трудно вам поверить.

– В таком случае я подарю тебе Лондон, – топнул ногой Карл.

– Не стоит, государь, а если вы твёрдо намерены уверить меня в своих чувствах…

– Непременно!

– В таком случае я подумаю над тем, как это устроить.

– Хорошо, Луиза, но думай быстрее: мне не терпится удовлетворить тебя.

– За мною дело не станет, ваше величество, – кротко обещала Керуаль.

В этот момент в дверь постучали.

– Однако, – проворчал Карл, – кто смеет тревожить нас?

– Возможно, прислуга, – неуверенно предположила герцогиня Портсмутская.

– Если так, я прикажу выпороть бездельника, – охотно посулил король.

Луиза открыла дверь.

– Ах, это вы, герцог! – воскликнула она, пропуская в комнату молодого министра.

– А, Бекингэм, – приветствовал его Карл, – чему обязан?

– Прошу прощения у вашего величества, а также у вас, миледи, – начал Бекингэм, – но дело в том, что мне только что доложили о прибытии французского посла.

– Как интересно! – весело вскричал король Англии. – Видно, мой брат Людовик лишний раз желает поблагодарить меня за помощь против голландцев. Что же, это крайне любезно с его стороны. Ваши соотечественники славятся хорошими манерами, мисс, – обратился он к Луизе, мгновенно сообразившей, о каком после идёт речь.

– Каковы будут распоряжения? – спросил герцог.

– Ты знаешь имя посла? – осведомился Карл II.

– У меня не было времени узнать: я сразу направился к вам.

– А вы, Луиза? – как ни в чём ни бывало, спросил король.

– Я? – с артистизмом, которому могла позавидовать Нелль Гуин, изумилась фаворитка. – Откуда мне это знать, государь?

– Ну, не знаю, – развёл руками Карл, – могли же вы случайно быть в курсе… Нет так нет. Прими посла и займи его сам, герцог. Поговори с ним, познакомься поближе… да, и, кстати, не забудь представить Олбермелю.

– Будет сделано, государь, – поклонился Бекингэм.

– Потом можешь назначить ему время аудиенции от моего имени, – разрешил Карл II, – только не забудь уведомить меня.

– Я сделаю.

– Не думаю, чтобы это было слишком важно, – засмеялся король, – что, в самом деле, может ещё волновать моего брата после победы над Голландией? Самое время ему отдохнуть от дел и предаться веселью и любви.

Произнося последние слова, он так жарко посмотрел на Луизу, что она безошибочно предсказала следующую его фразу:

– Ну, так иди, иди, герцог, посол ждёт…

Раскланявшись, Бекингэм удалился. Выйдя за дверь, он услышал, как за ним защёлкнулся замок. Улыбнувшись своим не вполне почтительным мыслям, он отправился к себе, то есть туда, где его поджидал посланник Людовика XIV.

Увидев, вопреки ожиданиям, не зрелого мужа, облагороженного сединой и тысячами интриг, а молодого, можно даже сказать – юного дворянина, герцог кивнул ему с несколько большим высокомерием, чем собирался. Будто не замечая надменности Бекингэма, юноша ответил ему изящнейшим поклоном и представился:

– Лейтенант мушкетёров его величества короля Франции, граф д’Артаньян с поручением к английскому государю.

Потрясённый до глубины души, утратив дар речи, воззрился Бекингэм на посла. Тёмные волосы молодого человека падали ему на плечи, обрамляя так хорошо знакомое герцогу лицо с орлиным носом и пронзительным взглядом чёрных глаз. Серые замшевые перчатки одного цвета со шляпой обрисовывали его тонкие, но сильные руки. Непроницаемый герцог, тряхнув годовой, сделал шаг вперёд и, неосознанно подняв холёную руку, унизанную перстнями, хрипло сказал:

– Вы сказали «д’Артаньян», сударь?

Юноша подтвердил правильность услышанного герцогом кивком головы. «Сомнений нет: это родственник нашего мушкетёра», – решил Бекингэм. В подтверждение его мыслей раздался голос посла:

– Кажется, вы, милорд, были знакомы с моим отцом ещё до того, как он был пожалован графским титулом.

– О да, да, граф, – вскричал министр. – Теперь я понимаю, о, теперь-то для меня всё ясно. Передо мной – сын совершеннейшего из дворян, того, кто оказывал моему отцу и мне честь быть нашим другом. Но как же вы удивили меня, господин д’Артаньян: нам ничего не было известно о том, что у маршала есть сын. Какое счастье, какая удача для всего нашего сословия! Значит, вы – посол короля Людовика?

– Именно так, ваша светлость, – скромно отвечал д’Артаньян, – но мне, право же, странно слышать от человека вашего положения ничем не заслуженные комплименты в свой адрес.

– Не принимаю никаких возражений, граф: вы заслужили многое уже тем, что являетесь сыном своего отца. Вся английская знать, начиная с короля, своим нынешним положением во многом обязана господам д’Артаньяну и де Ла Фер: не будь их, мы, возможно, и по сей день прозябали бы в изгнании. О, если бы король мог только предположить, кого прислал Людовик Четырнадцатый, вы, без сомнения, уже предстали бы перед ним. Но я благодарю Всевышнего за то, что он дал мне первым увидеться с вами. Как здоровье их величеств? Как поживает мой друг граф де Гиш?

– Благодарю, король и королева в добром здравии, что до нашего общего друга де Гиша, то и он чувствует себя как нельзя лучше.

– Я рад слышать это, – улыбнулся герцог. – Но позвольте спросить вас, граф, о другой интересующей меня особе.

– Извольте, милорд, я готов ответить.

– Меня как министра, как дворянина и патриота Англии, наконец, как человека, чрезвычайно заботит жизнь сестры нашего короля, – очаровательно улыбнулся Бекингэм.

– О, на этот счёт я могу вас успокоить, милорд, – ответил д’Артаньян, – её высочество герцогиня Орлеанская вполне счастлива во Франции, и наслаждается каждым днём жизни.

– Вот как, – то ли печально, то ли задумчиво протянул Бекингэм, – вы даже не можете себе представить, насколько я рад узнать об этом, тем более от вас, господин граф. Но… не передавала ли её высочество письма?

– Письма?

– Да, письма или записки для… своего брата?

Д’Артаньян уловил в словах Бекингэма скрытый смысл и, дабы успокоить герцога, пояснил:

– Видите ли, милорд, я был отправлен сюда королём тайно. Никто при дворе не знает о моей миссии; потому-то принцесса и не переслала весточки никому из тех, кого она любит всей душой, о чём не раз говорила при мне.

Затруднительно описать словами всю ту неизбывную признательность, которую прочёл д’Артаньян во взгляде Бекингэма в ответ на своё объяснение. Но герцог был всё-таки и министром, а не только влюблённым в свою госпожу вельможей, и потому переспросил:

– Вы говорите «тайная миссия», господин граф? Это интересно. Его величество поручил мне узнать о цели вашего визита. О, повторяю: он понятия не имел, кто вы. Но раз уж мы здесь, не откроете ли вы мне назначения вашего посольства?

– Это не займёт слишком много времени, милорд. Я прибыл, чтобы передать его величеству Карлу Второму письмо моего короля. Я не был поставлен им в известность ни о содержании письма, ни даже о его важности – знаю только, что это дело срочное.

Д’Артаньян, естественно, умолчал, что был обо всём превосходно осведомлён Арамисом, хотя это имя тоже могло напомнить герцогу о многом.

– О, если так, то я берусь сегодня же устроить вам аудиенцию у короля. Очень жаль, граф, что ваша миссия секретная; это удерживает меня от того, чтобы официально представить вас двору. Но я уверен, что очень скоро вы окажете нам честь посетить Англию безо всякого королевского поручения: тогда можете смело рассчитывать на меня. Думаю, впрочем, что вы будете всё же представлены герцогине Портсмутской – вашей соотечественнице. Герцогиня любит встречаться с французами, которые, к сожалению, очень редки в Виндзоре. Но об одном знакомстве я хочу посоветоваться с вами.

– Слушаю вас со всем вниманием, герцог.

– Видите ли, господин д’Артаньян, его величество, не зная личности посла, велел мне прежде всего представить вас герцогу Олбермельскому, а уж затем привести к нему. Вице-король как раз прибыл ко двору… Но, учитывая, кто вы, я готов исполнить то, что вы пожелаете. Скажите – и я сейчас отправлюсь к королю, сообщу ему ваше имя, и он – я в этом уверен – не медля ни минуты примет вас. Хотите ли, чтобы я сделал это?

– Милорд, – учтиво произнёс мушкетёр, – видит Бог, как я стремлюсь поскорее быть представленным его величеству. Но пусть это лучше произойдёт несколькими часами позже, чем я воспользуюсь заслугами своего отца в личных целях: сам он не ссылался ни на кого, кроме себя и собственной шпаги.

– Прекрасно сказано, сударь, – восхищённо молвил Бекингэм.

– К тому же, – продолжал д’Артаньян, – для меня большая честь познакомиться с его светлостью Олбермелем: помнится, отец говорил мне, что Англия не знала лучшего воина.

– Примерно то же самое утверждает вице-король о вашем отце, – заметил Бекингэм. – Так я представлю ему вас, граф, хотя мне и не хочется расставаться с вами так скоро. Но поймите и вы меня: я спешу доложить моему государю, что в Виндзор прибыл господин д’Артаньян. Ах, за одно то, чтобы увидеть его лицо при этом сообщении, я готов отдать десять лет жизни.

– Позвольте спросить у вас, милорд.

– Всё, что угодно, граф, я весь к вашим услугам.

– Раз я фактически являюсь не послом, а гонцом и мне просто доверили письмо, как доверяют его крылу голубя…

– О, господин д’Артаньян, – прервал его Бекингэм, улыбаясь, – если это так, то осмелюсь заметить: голубь подобран с умом.

– Однако, принимая во внимание, что я сам не знаю ничего о цели своей миссии, о чём мне должно говорить с вице-королём?

– Об этом вы можете не беспокоиться, граф, – со смехом отозвался герцог, – чёрт меня побери, как говаривал ваш отец, – чёрт меня побери, если Олбермель не найдёт, о чём поговорить с сыном шевалье д’Артаньяна!..

С этими словами изящный министр Карла II увлёк французского посла к выходу из покоев.

XLIII. Аудиенция

Бекингэм, конечно, оказался прав в том, что касалось могущественного герцога Олбермельского: вице-король Ирландии и Шотландии был по-настоящему рад встретиться с отпрыском своего любезного похитителя. Около часа он на все лады расхваливал воинскую доблесть и дипломатический талант старшего д’Артаньяна, с удовольствием вспоминая те старые добрые времена, когда он был всего только генералом Монком, а не вторым лицом Англии и знатнейшим дворянином Европы.

Непринуждённо беседуя с французским послом, Монк по привычке тайком изучал его; воспитание, образованность, природный ум, сдержанность, остроумие – ничто не ускользнуло от всевидящего ока этого проницательнейшего из людей, и он в итоге пришёл к выводу, что юноша с успехом сочетает в себе лучшие качества своего героического родителя, не говоря уже о множестве присущих ему личных достоинств. Вице-король был тонкий знаток человеческих душ, во многом схожий не столько с д’Артаньяном, сколько с Арамисом – титан, играющий скипетрами и коронами, как жонглёр шарами; и наш лейтенант, получив столь высокую, хотя и безмолвную оценку от него, по праву мог числить себя в сонме избранных, могущих направлять судьбы рода человеческого.

Верный своей бесконечной скрытности и болезненной гордости, Монк предпринимал неоднократные попытки прояснить степень осведомлённости юноши о славных деяниях его отца. Правильнее будет сказать: сановника интересовало, известны ли д’Артаньяну обстоятельства его, Монка, пленения и доставки в Голландию в самый канун Реставрации. Дважды, будто невзначай, ронял он слово «ящик», а один раз, сумев превозмочь самого себя, вымучил слова «сосновый гроб». При этом он так пристально посмотрел на д’Артаньяна и встретил до того ясный и чистый взор, что его оставили последние сомнения: маршал сдержал слово и унёс компрометирующую его, Монка, тайну с собой в могилу. Удостоверившись в этом, Олбермель неожиданно для себя самого почувствовал небывалое облегчение, как будто огромная скала, много лет подряд тяготившая его душу, внезапно скатилась с неё. Преисполнившись ещё большей симпатией к молодому человеку, он тепло распрощался с ним, взяв предварительное обещание ещё повидаться до отъезда посла во Францию.

Подобно тому, как сорок шесть лет назад министр Карла I отвёл посланнику Анны Австрийской комнату рядом со своей опочивальней, дабы иметь рядом человека, с которым можно беспрестанно говорить о королеве, в свою очередь молодой Бекингэм побеспокоился выделить юному д’Артаньяну апартаменты по соседству с собственными покоями, чтобы без помех беседовать о принцессе. История поистине занятная вещь: два английских министра, отец и сын, каждый в своё время, пылали всепоглощающей страстью к двум особам французского королевского дома – жёнам сына и внука Генриха IV. Но самого д’Артаньяна меньше всего заботила пресловутая спираль, пронизывающая века и события: едва расположившись на необъятной кровати, он уснул крепким сном курьера, проделавшего путь от Бражелона до Виндзора за тридцать часов…

Однако ему не было суждено восстановить свои силы: очень скоро его разбудил доверенный камердинер герцога, сообщивший, что король готов принять посла. Вскочив на ноги со всем энтузиазмом смертельно усталого гонца, д’Артаньян привёл себя в порядок и вслед за провожатым прошёл в уже знакомые читателю покои герцогини Портсмутской.

Карл II, справедливо рассудив, что тайный посол едва ли придёт в восторг от торжественного посольского церемониала, не нашёл никаких препятствий к тому, чтобы приветствовать его в комнатах своей фаворитки, бывшей, ко всему прочему, француженкой, что, предположительно, должно было польстить самому взыскательному амбассадору. Вот почему д’Артаньян, войдя в гостиную, нашёл короля, Бекингэма и герцогиню свободно и оживлённо беседующими на отвлечённые темы, не имеющие ничего общего ни с политикой, ни даже с этикетом. Впрочем, увидев посла, король как-то чуть заметно подобрался, неуловимо посерьёзнел и, шагнув навстречу д’Артаньяну, произнёс:

– Немыслимо, просто невероятно, граф! А я было усомнился, когда герцог рассказал мне об этом поразительном внешнем сходстве. Позвольте поздравить вас, сударь: вы весь в отца.

– Нет ничего более лестного для меня, как услышать об этом из уст вашего величества, – поклонился д’Артаньян.

– Знаете ли, ведь мы с вами в каком-то смысле братья, граф, – широко улыбнулся Карл.

Лицо д’Артаньяна выразило вежливое изумление – вполне, заметим, искреннее.

– Вы удивлены, не так ли? – продолжал король. – Но это и впрямь так, господин д’Артаньян. Любезный маршал, да упокоит его душу Господь, когда-то заменил мне отца, доставив мне своей шпагой украденное наследство и возвратив былую честь моему поруганному имени. И это не говоря уж о том, что ему с тремя друзьями почти удалось спасти моего отца, хотя против них были Кромвель, армия и восставшая нация…

Последние слова король произнёс с какой-то безотчётной грустью в голосе, но, верный своей неунывающей натуре, тут же вновь улыбнулся и заключил:

– Так что, если у вас нет братьев по крови, прошу вас считать английского короля братом по духу.

– Вы слишком добры ко мне, государь, – откликнулся д’Артаньян, – и так же, как с вашей стороны было чересчур большой милостью предложить мне это, так и с моей было бы неслыханной смелостью, граничащей с дерзостью, – хотя бы на минуту поверить в возможность такого счастья.

– Вы прелюбезный человек, граф! – восхитился король, тогда как Бекингэм одобрительно закивал, а мадемуазель де Керуаль очаровательно улыбнулась. – Я сильно подозреваю, что мне будет весьма приятно беседовать с вами в будущем, то есть даже тогда, когда вы не будете являться послом Людовика.

– О, вот я и допустил оплошность.

– Как это, дорогой господин д’Артаньян? – не понял Карл.

– Я позволил вашему величеству обеспокоить себя напоминанием о моей миссии. Прошу простить мне мою неопытность, государь.

– Перестаньте, граф, я даже слышать об этом не хочу. Какая оплошность, какое напоминание? Лично мне желательно переговорить с вами прежде, чем прочесть письмо моего брата.

– Я к вашим услугам, государь.

– Видите ли, господин д’Артаньян, меня несказанно волнует положение дел при французском дворе теперь, после победы над Голландией. Расскажите нам об этом, мы все вас просим.

– С удовольствием, ваше величество. Двор пару недель назад переехал в Фонтенбло. Господин Кольбер устроил там прекрасное празднество, совпавшее с завершением голландской кампании. Много говорят о принце Конде, господах де Виларе, д’Юкселе, Люксембурге…

– Отчего вы не говорите нам всей правды, граф? – спросил Карл, переглянувшись с Бекингэмом.

– Простите, государь? – смутился д’Артаньян.

– Мы, разумеется, отделены от Франции Ла-Маншем, но даже на таком солидном расстоянии способны всё же понять, что не Франсуа Люксембург и уж тем более не маршал Юксель являются главными героями версальских пересудов, а?

– Правда, государь.

– Вы не желаете признаться, но в этом-то я не могу вас поддержать… Должна же и скромность знать рамки: сейчас вы скрываете не свои заслуги, а подвиги отца, что негоже делать любящему сыну.

– Виноват, ваше величество, – поклонился д’Артаньян, – но меня в какой-то мере извиняет то, что в последние дни никто не разграничивает славу отца и мою незначительную персону: стоит упомянуть о шпаге д’Артаньяна, как любой видит лишь то, что сегодня она принадлежит мне.

Король ухватился за последние слова гасконца:

– Так при вас сейчас шпага шевалье д’Артаньяна, граф? – воскликнул он. – О, будьте добры, покажите её мне.

Отстегнув шпагу, посол грациозным жестом протянул её королю. Карл II, благоговейно приняв клинок из рук сына своего спасителя, долго смотрел на него, а потом, медленно обнажив сверкающую сталь наполовину, поцеловал лезвие. Громкий вздох вырвался из груди д’Артаньяна и Бекингэма. Ласково поглядев на них, Карл произнёс:

– Несколько лет назад, обретя престол своих предков, я, вынужден признаться, совершил непростительную ошибку. Выкупив у господина д’Артаньяна шпагу одного моего друга, я забыл о его собственной. О, она, конечно, не могла принадлежать мне по праву победителя, но я-то знаю, что мой добрый гений не отказал бы мне в такой просьбе. Клянусь честью, меч доблестнейшего из рыцарей должен бы находиться в числе государственных драгоценностей Англии. Скажите, граф, эту шпагу вручил вам отец?

– О нет, я получил её от короля, хранившего её со дня его гибели.

– Так шпага была у Людовика? – задумчиво протянул Карл. – Ну, раз он вернул её вам, так у меня нет больше причин ему завидовать. Ах, не смотрите на меня так, сударь, я вижу вашу внутреннюю борьбу и заявляю определённо: я не приму от вас подобной жертвы. Если вы, исполнившись великодушия, предложите мне сейчас шпагу д’Артаньяна, я не возьму её, ибо ни один король в мире не может обладать ею; она должна принадлежать только вам одному, господин граф, а я благодарен вам уже за то, что вы позволили мне прикоснуться к ней. Благодарю… – и король отдал шпагу юноше.

– Отныне она станет для меня ещё драгоценнее, государь, – растроганно сказал д’Артаньян.

– Неужели от того, что её коснулся один из сотен людей, обязанных ей всем, в том числе и жизнью? Не стоит, сударь, право, не стоит: эта шпага не может быть более или менее драгоценной – она может и должна быть просто священна.

– Если позволите, государь, я присоединюсь ко всему сказанному вашим величеством, – вмешался герцог.

– Пожалуйста, Бекингэм.

– Думаю, что имею на это право, ибо то же самое мог бы сказать и мой отец, – продолжал Бекингэм. – В одном я уверен, господин д’Артаньян: вы будете носить её с честью, всегда помня о том, сколько не последних в этом мире людей жаждали бы оказаться на вашем месте.

– Недурно подмечено, герцог, – одобрил Карл II. – Но мы за нашими разговорами об оружии совершенно забыли о прекрасной герцогине, а ведь ей так хотелось перемолвиться словечком с французским посланником. Простите, мисс.

– Плохо же вы знаете меня, государь, если думаете, что мне способны наскучить восхваления шпаги лучшего дворянина Франции, – нежным голосом отозвалась Луиза. – Всё сказанное вами превосходно, и я вполне могу оценить благородство этих слов: я воспитывалась в воинственной семье…

– О, я знаю, вы из рода храбрецов, герцогиня, – поспешил согласиться Карл, – но пользуйтесь же моментом, миледи, спрашивайте господина д’Артаньяна, о чём пожелаете.

– Я стесняюсь вмешиваться в важный разговор с такими пустяками, – мило замялась Луиза.

– Нет ничего более пустого в этом мире, чем разговоры о политике, мисс, – засмеялся король, – и ничего более важного, чем вопросы хорошенькой женщины. Думаю, граф и герцог согласятся в этом со мною.

Д’Артаньян и Бекингэм лёгкими поклонами подтвердили свою горячую приверженность высказанному королём тезису.

– Вот видите, дорогая герцогиня, цвет французского и английского дворянства поддерживает меня, а значит – вас. Спрашивайте, не стесняясь.

– Мне очень хотелось бы узнать о своих подругах, – притворно покраснев, сказала Керуаль.

– То есть о фрейлинах её высочества герцогини Орлеанской? – уточнил д’Артаньян, не заметив, как вздрогнул Бекингэм при звуках этого имени.

– Не только, – отвечала Луиза, – некоторые из них перешли в свиту её величества. Я назову вам их имена, граф: это девицы Монтале и Лавальер, а также госпожа де Монтеспан.

– Что касается мадемуазель Оры де Монтале, – тонко улыбнулся д’Артаньян, кланяясь герцогине, – если она всё ещё мадемуазель, то ненадолго.

– Неужели? – захлопала в ладоши Луиза. – Как это замечательно! Но дайте-ка я угадаю, за кого выходит эта вострушка… Не за господина ли Маликорна?

– Вы угадали, ваша светлость, – кивнул гасконец, – недавно господин де Маликорн испросил у короля разрешения на этот брак. Думаю, что к моему приезду они будут уже женаты.

– Мило, как мило! Но перейдём к Лавальер – моей тёзке, господин д’Артаньян.

– Вы черпаете из верного источника, герцогиня. Едва ли кто-нибудь может доставить вам более свежие новости о её светлости де Вожур.

– А почему, граф? – наивно спросила Керуаль.

– Я приехал сюда прямиком из Блуа, – объяснил д’Артаньян, – куда явился, сопровождая герцогиню.

– Но разве она… изгнана? – дрогнувшим голосом спросила Луиза.

– Ни в коем случае, – отрицательно покачал головой юноша, – герцогиня сама, можно сказать при мне, обратилась к его величеству с просьбой отпустить её в родное поместье. Кажется, ей нездоровилось.

– Бедняжка Луиза, – вздохнула герцогиня Портсмутская, – она всегда была такой слабой и хрупкой…

Повисло молчание, которое нарушил Карл II:

– Прежде чем вы начнёте рассказывать о третьей особе, интересующей герцогиню, – весело предложил он, – вручите мне, пожалуйста, письмо моего брата.

Взяв запечатанный конверт, он тут же сломал печать и погрузился в чтение, будто речь шла о ничтожной записке последней из его фавориток; не отрывая глаз от пергамента, он небрежным жестом разрешил герцогине продолжать.

– Но скажите, её болезнь по крайней мере не опасна?

– О нет, не извольте беспокоиться, ваша светлость, – ответствовал д’Артаньян, – просто мадемуазель де Лавальер был необходим отдых.

– Да-да, я знаю, жить при французском дворе – значит выматываться как рейтар, – подхватила Луиза. – Что ж, про Монтале и Лавальер вы мне рассказали. А что Атенаис? Как поживает несравненная маркиза де Монтеспан?

– Да вы знаете, недурно, – раздался вдруг голос короля, читающего письмо.

Керуаль, д’Артаньян и даже невозмутимый Бекингэм удивлённо воззрились на монарха после этой неожиданной фразы. Подняв голову, он задорно посмотрел на посла:

– Вы позволите, граф?

– Конечно, государь.

– Дорогая герцогиня, – обратился Карл к Луизе, – сейчас я сам расскажу вам о маркизе де Монтеспан нечто такое, чего никогда в жизни не расскажет господин д’Артаньян… по причине своей немыслимой скромности.

– Откуда же известно вам про Атенаис, государь?

– Известно, мисс: я как раз дошёл в письме Людовика до того захватывающего случая на охоте, где отличился наш друг, – усмехнулся он, бросая острый взгляд на д’Артаньяна.

Через несколько минут и Портсмут, и Бекингэм уже поздравляли отважного гасконца с его подвигом. Принимая слова благодарности от мадемуазель де Керуаль и выражение восторга – от герцога, д’Артаньян мысленно спрашивал себя, чего ради Людовик XIV в дипломатическом послании отвёл место дворцовой хронике. Уж не ошибся ли, часом, сам герцог д’Аламеда в своём предположении? К чести лейтенанта мушкетёров отметим сразу, что такая мысль, раз мелькнув в его голове, сразу исчезла, вытесненная огромным почтением и безграничной верой в правоту Арамиса.

– Вот и подтверждаются те слова, которые мы произнесли недавно касательно вас и шпаги вашего славного отца, – вскользь промолвил Карл II, снова принимаясь за чтение.

На этот раз ничто не нарушало его покоя: присутствующие молчали, глядя то в жерло камина, то в потолок, то на сосредоточенное лицо короля. Внезапно рассеянное равнодушие покинуло чело монарха: лоб его избороздили морщины, брови сдвинулись к переносице; а через минуту Бекингэм заметил, как у Карла (небывалое дело!) заиграли желваки. Метаморфозы на этом не завершились: после прочтения письма лицо английского короля выразило такое мучительное разочарование, смешанное со скорбным гневом, что даже д’Артаньяну стало от него не по себе.

Надо отдать королю должное: умея, как и большинство потомков Беарнца, владеть собой, он поборол волнение и почти спокойным голосом произнёс:

– Вы не будете возражать, любезный господин д’Артаньян, если я предложу вам задержаться в Виндзоре дня на три-четыре? Дело в том, что письмо Людовика настолько поразило меня… в общем, мне требуется посоветоваться и с герцогом, и с вице-королём, и с генералами, прежде чем дать ответ.

– Я весь в воле вашего величества, – поклонился несколько озадаченный д’Артаньян.

– Вот и хорошо, – улыбнулся Карл II.

Повернувшись к Бекингэму, он продолжил:

– Препоручи господина графа заботам Дигби, герцог, и немедленно возвращайся ко мне – приступим к этому сейчас же.

Бекингэм понимающе кивнул, и они с д’Артаньяном оставили короля с герцогиней.

XLIV. Другой король – другие фаворитки

Вернувшись, Бекингэм застал короля в глубокой задумчивости. Усевшись поглубже в кресло, что было у Карла II признаком растерянности и беспокойства, он оттуда взирал на безмолвную фаворитку и недоумевающего герцога. Молчание, воцарившееся в гостиной Керуаль, в течение пяти минут прошло все стадии тишины: оно было сначала спокойным, затем – напряжённым и наконец стало зловещим. Тогда Карл произнёс, не обращаясь ни к кому в отдельности:

– Мой брат Людовик прислал мне весьма оригинальное письмо.

Луиза сделала заинтересованный жест, Бекингэм не шелохнулся. Король добавил:

– Оно мне очень не по душе…

Прелестное личико герцогини Портсмутской затуманилось, что не ускользнуло от королевского взора; Бекингэм тактично промолчал. Оценив реакцию присутствующих, Карл счёл возможным высказаться более определённо:

– Трудно в это поверить, но Людовик, едва завершив одну кампанию, намерен вновь развязать войну и, как прежде, просит у меня, то есть у Англии, морской поддержки.

Молниеносные мысли пронзили умы Луизы и Бекингэма: одна едва не закричала от негодования по поводу сложности возложенного на неё поручения, другой – принялся просчитывать варианты, выясняя для себя вероятность свидания с принцессой Генриеттой.

– Ну, что скажешь, герцог? – с явно вымученной улыбкой обратился к нему король.

– Сложно сказать, государь, – покачал головой министр, – желательно узнать сначала, с кем намерен воевать французский король?

– А сам-то ты как думаешь? – усмехнулся Карл II.

– У меня есть одно предположение, одно-единственное.

– Говори.

– Против испанцев?

– Точно в цель, герцог, – горько заметил король, – ты будто читал письмо вместо меня.

– О, ваше величество…

– Или держал перо вместо моего брата. Накажи меня Бог, если это не самое многообещающее царствование во Франции. Людовик Четырнадцатый так широко шагает по Европе, как будто это – аллеи Тюильри.

– А как же Пиренейский мир, государь? – осторожно спросил Бекингэм.

– А-а, в этом-то всё дело. Французский король так ярко живописует мне свои попранные права, что я чувствую, как вот-вот переполнюсь родственным сочувствием. Всё-то у него получается складно – ни к чему не придерёшься. Только вот Британия – это ещё не Бретань, а от Дувра до Брюгге нам всегда будет дальше, чем от Плимута до Калькутты. Разве я не прав, герцог?

– Чего желает Людовик Четырнадцатый?

– Многого. По древнему деволюционному праву бельгийские провинции в принципе должны быть унаследованы Марией-Терезией, а не Карлом Испанским. Вот потому мой брат, отказавшийся в Сен-Жан-де-Люзе от территориальных претензий к Мадриду, вдруг вспомнил, что жене его забыли выплатить приданое. Ах, то ли дело моя дражайшая супруга… а ведь Бомбей стоит поболее пятисот тысяч экю. Короче говоря, Франция от имени своей королевы-испанки заявляет права на Фландрию, а также – не знаю, с какой уж стати – на Франш-Конте.

– Затруднительно сказать, что истоки данного решения крылись в условиях мирного трактата пятьдесят девятого года, – нахмурился Бекингэм.

– Да нет, конечно, – отмахнулся король, – Мазарини был подлец, но не глупец; однако даже он не мог предвидеть скупости Филиппа Четвёртого и изощрённости Людовика Четырнадцатого.

– Разве успех Франции в этой войне нарушает устремления Английского королевства? – рискнул задать вопрос Бекингэм.

– Об этом я тебя и спрашиваю, герцог, – медленно проговорил Карл II.

– Тогда я скажу, государь.

– Слушаю.

– Моё мнение таково, что Англия может пойти на союз с Французским королевством против Испании так же, как раньше – против Голландии. Испания – наш естественный противник как в Европе, так и за океаном. Разве ослабление Мадрида не будет нам на руку?

– На руку? – переспросил Карл. – На руку-то, может, и будет, герцог, но вот как насчёт всего остального?

– Я не вполне понимаю, – смутился Бекингэм.

– Да тут и понимать особенно нечего, сам посуди: сначала Голландия, затем Испания. Тебе всё ещё трудно догадаться, кто может стать следующей целью пресыщенных победами французов?

– Ваше величество полагаете…

– Я полагаю лишь то, что английская армия будет чувствовать себя не лучшим образом, когда против неё выступят такие солдаты, как д’Артаньян, граф де Ла Фер, виконт де Бражелон… Ты так не думаешь, герцог?

– Таких воинов во Франции, к счастью, немного, государь. Но даже если все солдаты Людовика Четырнадцатого уподобятся этим героям, то не поплывут же они штурмовать Лондон на рыбацких лодках…

– Это по-твоему, а я мог бы рассказать кое-что о том, как отец нашего любезного посла, который и не подозревает, какое сомнительное дело ему поручили, как-то раз приплыл в Ньюкасл именно на рыбацкой лодке.

– О!

– Я жил тогда в Шевенингене, по крайней мере до тех пор, пока в одно чудесное утро меня не разыскал шевалье д’Артаньян, похитивший одного военного… не помню уж, кого именно, помню лишь, что располагал он при этом только вышеупомянутым средством передвижения, а вовсе не сорокапушечным фрегатом. Но я говорю даже не об этом, герцог: разумеется, французы не завоюют Англию. Однако они могут нанести чувствительный удар по нашим американским колониям, усилив свои эскадры на голландские и испанские контрибуции. Ты разве не боишься, герцог, что из обломков кастильских галионов будет создан флот, превосходящий даже наш?

– Я не имел времени подумать об этом, государь, – побледнел Бекингэм.

– Ну, так я дам тебе время, – пожал плечами Карл II. – Иди сейчас, а завтра утром, скажем в девять часов, жду тебя с предложениями.

Бекингэм поспешил удалиться, а король погрузился ещё глубже в мягкие недра кресла. Не выдержав, Луиза де Керуаль обратилась к монарху:

– Ах, государь, неужели вы настолько не любите мою отчизну, что ожидаете от неё чёрной неблагодарности, даже не вступая в переговоры?

– А! Опять вы, Луиза, о политике… – устало произнёс король. – Удивительное дело: вы вмешиваетесь лишь тогда, когда дело касается Франции, и молчите ровно тогда же, когда безмолвствует Людовик.

– Разве это не понятно, государь? – испуганно спросила Луиза. – Ведь Франция – моя родина, и я болею за неё душой.

– Что же вы предлагаете?

– О, лишь то, что может предложить вниманию могущественного владыки слабая женщина.

– Значит, слишком многое. Но продолжайте.

– Ваше величество, наш век может стать золотым веком Англии и Франции, если вы с французским королём сокрушите всех своих врагов в Европе – и явных, и вероятных.

– Допустим.

– Вы говорите «допустим», государь?

– Ещё бы, красавица, конечно, я говорю «допустим». Допустим, что несколько не слишком здравых рассудком историков назовут наше развесёлое столетие именно так, как вы предполагаете. Но ведь этого может и не случиться, разве я не прав?

– Но, государь…

– Это – во-первых. Далее, подумали ли вы, чего будет стоить Английскому королевству поддержка французской экспансии на континенте? Нет? Так я могу просветить вас: это обойдётся нам в сотни и тысячи загубленных жизней британских моряков и колонистов по ту сторону Атлантики. Позиции Испании в Карибском море несоизмеримо сильнее наших… пока.

– До чего мне трудно понять ваше величество! – в отчаянии вскричала Луиза. – Ведь не далее как пять минут назад вы внушали милорду Бекингэму опасения за поведение Франции в Америке, а сию минуту пеняете уже на испанцев.

– Да я и не прошу меня понимать, Луиза. Хотя… почему бы и не объяснить вам? Усвойте одно: если союз Англии и Франции одержит победу – это, кстати, наиболее вероятно, – итак, если мы победим, англичанам следует беречься французов; в том же случае, если, паче чаяния, содружество лилии и льва разобьётся о башни Кастилии – придётся нам трепетать перед испанцами. Вы видите, что Англию не может устроить ни тот ни другой вариант, тем более что она даже в лучшем случае не приобретает ни новых земель, ни даже славы.

– Но разве французский король просит у вас безвозмездной помощи? – поразилась герцогиня Портсмутская. – Неужели он ничего не предложил вам взамен?

– А что, должен был предложить, мисс? – иронически осведомился король.

– Нет, но… мне казалось… Невозможно, чтобы это было так, – твёрдо закончила Луиза.

– Не стану вас мучить. Он предложил мне деньги, – равнодушно бросил Карл II.

– Деньги? – дрогнувшим голосом переспросила девушка.

– Да, несколько миллионов, которые, даже будучи умноженными на пять, не окупят возможных потерь англичан в этой войне. Надо же думать и о перспективе.

– Что вы намерены делать, государь? Как хотите поступить?

– Иисусе! – устало выдохнул Карл. – Право, красавица, будь я богатой и знатной придворной дамой, как был бы я рад ничего не слышать о войнах, коалициях и флотах. Но увы, увы: я влюбился в женщину из воинственной французской семьи… Как я намерен поступить? Честно говоря, пока не знаю: я посоветуюсь с Олбермелем, выслушаю мысли Бекингэма и Клиффорда, побеседую с Норфолком и Лодердейлом… в общем, решение будет коллегиальным.

– Оно будет роковым для Франции, если его примет «Кабаль»[9]… – трагическим тоном предсказала Керуаль.

– С чего вы это взяли? – поморщился Карл. – Вы не Кассандра, милая, да и я не похож на выжившего из ума Приама. За кого держите вы моих советников? Роковое решение для короля? Дурная весть для дворянина? Боже упаси!

– Вы обещаете помнить о Франции, государь? – взмолилась Луиза.

– Хм-м… Я обещаю… нет, я даже клянусь помнить о вас, мадемуазель – о вас и об Англии. Но, даже опасаясь навлечь на себя обвинение в слабоумии, я всё же никак не возьму в толк…

– Что, ваше величество?

– Какая связь между вами и Людовиком?

– Никакой связи нет, государь, – оскорблённо заявила Луиза.

– Я и сам так полагаю, – удовлетворённо кивнул Карл II, – не разубеждайте же меня в этом, мисс, я желаю любить вас по-прежнему.

– Я люблю ваше величество, люблю вас, Карл, – растерянно пробормотала Керуаль.

– Да знаю, знаю, что любите, – успокаивающе улыбнулся король, – хорошо бы вы так же полюбили и эту страну, Луиза: у нас с вами поубавилось бы забот.

– Я люблю Англию, – быстро сказала Луиза.

– Ладно, ладно… Но позвольте мне теперь оставить вас, герцогиня.

– Вы уже уходите, государь? – почти жалобно воскликнула фаворитка.

– Ухожу. Мне необходимо срочно обсудить предложение Людовика… с одним советником. Надеюсь увидеть вас вечером, дорогая. Всего доброго!

Сказав это, Карл II вышел из покоев герцогини Портсмутской и направился прямиком к выходу из дворца. Покинув Виндзор, он пошёл к уже упомянутому выше домику у парка, где жила другая его фаворитка. Как и следовало ожидать, мисс Гуин сидела дома и раскладывала пасьянс. Увидев короля, она обворожительно улыбнулась и смешала карты.

– Здравствуй, Нелль, – приветливо молвил король, целуя ей ручки.

– Приветствую ваше величество, – кротко ответила бывшая продавщица апельсинов.

– Я не потревожил тебя, милая?

– Разве что моё бедное сердечко, государь.

– Я пришёл проведать ребёнка, Нелль. Скорее покажи мне его.

– Ах, вы пришли глянуть на нашего маленького бастарда, Карл?

– Сколько раз я просил не называть его таким образом… – недовольно проворчал король.

– Прошу простить глупую женщину, государь, но я, право же, не знаю, как мне называть его иначе, – уморительно пожала плечами девушка.

В этих словах фаворитки содержался явный намёк на то, что король до сих пор не удосужился признать своего сына, хотя законных детей у него не было.

– Вот он, наш крохотный милый малыш, – прошептала Нелль, протягивая возлюбленному кружевной сопящий свёрток, принесённый кормилицей.

С невыразимой нежностью глядя на младенца, Карл несколько минут укачивал его. Нелль взволнованно смотрела на короля и их сына, затаив дыхание. Наконец, поцеловав ребёнка в лоб, Карл II передал спящего херувимчика кормилице, которая сразу унесла его.

– Не правда ли, он прекрасен? – спросил король у Нелль.

– Он похож на своего отца, – просто ответила та.

Своим ответом она привела короля в такой восторг, что тот немедленно обнял её, жарко поцеловал и даже закружил по комнате.

– Ваше величество сегодня в отличном настроении, – отдышавшись, прокомментировала происходящее мисс Гуин.

– Ошибаешься, Нелль, – нахмурился Карл.

– А что случилось? – мгновенно насторожилась девушка. – Кто-то тебя расстроил?

– Расстроил, – механически повторил король.

– И кто же?

– Мой французский брат.

– И вы, государь, рассчитываете, что я поверю в это? – насмешливо спросила Нелль.

– Собственно говоря, почему бы и нет, раз это чистая правда?

– Вы хотите обмануть бедную девушку, и это очень плохо, государь, – пальчиком погрозила ему актриса.

– Объяснись, Нелль, – потребовал Карл II.

– Сейчас. Ваше величество обескураживают вести из Франции лишь потому, что подчас заставляют вступать в противоречие…

– С Людовиком, – закончил за неё король, – ну разумеется.

– Нет, не с самим Людовиком Четырнадцатым, а с его шпионкой – мадам Каруэль!

– Прошу тебя, Нелль…

– Но это так, даже если я перестану говорить, государь. Вы не любите спорить вообще, а споры с плаксой Портсмут для вашего величества – сущее наказание. Что, не права я?

– Всё-то ты знаешь.

– А что мне остаётся, сидючи тут дни напролёт в ожидании вас?

– Полно…

– Нет, правда, вы не каждый день удостаиваете меня посещением, и я с ужасом думаю о том, что сталось бы со мной, не будь у меня бастарда.

– Перестань его так называть, Нелль! – строго сказал король.

– Да ладно вам, – отмахнулась мисс Гуин. – Придумаете, как мне его называть, тогда и скажете. Так что там приключилось с бедняжкой Францией?

– А тебе правда интересно?

– А ты как думал? Коли это касается мадам Каруэль, так давай выкладывай.

– Тогда слушай, – вздохнул король.

И за несколько минут он в общих чертах обрисовал Нелль и политическую ситуацию в Европе, и вытекающие из этого доводы Людовика. Умолчал он лишь о собственной позиции и о просьбах Луизы, чтобы быть уверенным в беспристрастности Нелль. Но первые же слова фаворитки убедили его в бессмысленности такого рода опасений.

– Нипочём не соглашайся! – отрезала Нелль.

– Почему? – полюбопытствовал король. – Ты говоришь это не затем только, чтобы насолить Луизе?

– Глупости! Я ведь даю тебе совет, а значит – таково моё мнение.

– Так объясни его, милая, прошу тебя об этом.

– Этот скользкий тип…

– Ты о Людовике? – со смехом уточнил Карл.

– О нём, о твоём паршивом французском родиче.

– Ну-ну, продолжай.

– Мало того, что этот негодник нарушает данное им слово, так ещё и подставляет под удар собственную жену. Бедняжка! Все знают, как он к ней относится: твоя же Портсмут разболтала это всему Лондону. Значит, как повеселиться, он волочится за фрейлинами, всякими Лавальер и Монтеспан, а чуть запахло вкусными провинциями, сразу вспомнил, что женат на испанке. И что получается: в глазах людей она будет жадной и вероломной королевой, а он – добрым, любящим мужем, который ни в чём не может отказать истеричной жене, так, что ли?

– Ну, так никто не подумает, – расхохотался Карл. – Это уж точно никому в голову не придёт!

– Глупо вы поступили, ваше королевское величество, ещё тогда, когда обидели голландцев, пойдя на поводу у братца и этой католической девки. Но сейчас-то… о, сейчас, умоляю вас, будьте умнее, государь! Ваш Луи со своими замашками плохо кончит, а я не хочу, чтобы с вами случилось то же, что и с ним.

– А почему ты не хочешь этого? – ласково спросил Карл.

– Ради Англии, ради вас и ради…

– Ради себя? – нежно заключил король.

– Нет, ради бастарда.

– Накажи меня бог, мне это надоело, Нелль. Не называй его бастардом!

– Как же мне его называть? – надув губки, наивно спросила Нелль.

– Боже милосердный! Да как угодно, хотя бы…

– Хотя бы?

– Ну, я не знаю, например…

– Например? – настаивала мисс Гуин.

– А-а, называй его герцогом Альбанским, – махнул рукой Карл II.

– Наконец-то… – прошептала Нелль, смахивая слезу. – Благодарю вас, государь; благодарю от имени его светлости.

– Ты довольна? – осведомился король, страстно привлекая её к себе.

– Нет, я счастлива, – тихо засмеялась Нелль, пряча лицо на груди возлюбленного.

– Так твой совет будет?.. – напомнил Карл, проводя ладонью по волосам девушки.

– Ни в коем случае! – воскликнула Нелль. – Пусть французский король сам обделывает свои грязные делишки у себя на материке – англичанам там делать нечего!

– Я так ему и передам, не волнуйся, – улыбнулся король. – А теперь…

– Что, Карл?

– Давай-ка пойдём и ещё раз вместе поглядим на кроху.

– Ваше величество ошиблись, – горделиво выпрямилась фаворитка, – мы идём смотреть на герцога.

XLV. Мирные советы военного совета

Предложение Людовика XIV, озвученное английским королём на совместном заседании министерства «Кабаль» и военного совета, срочно созванных на следующий день после прибытия д’Артаньяна в Виндзор, вызвало довольно противоречивые эмоции среди сановников. Впрочем, маятник их устремлений не качнулся далее сожаления о том, что Англия на сей раз, пожалуй, не сумеет помочь французам. Во всяком случае, лорд Ашлей и маршалы выразили на редкость единодушный протест против войны с Испанией. Слово взял Норфолк:

– Со дня смерти Филиппа Четвёртого, государь, прошло уже столько времени, что разжигание войны за его наследство выглядит весьма и весьма странно. К тому же Франция успела прибегнуть уже после неё к помощи Испании в борьбе со штатгальтером.

– К нейтралитету, Норфолк, только к нейтралитету, – мягко поправил его Карл II.

– Правда, ваше величество, я ошибся, – поклонился лорд.

– Продолжайте, граф.

– С позволения вашего величества я буду краток. Как дворянин, я порицаю нарушение статей Пиренейского мира и недавнего конкордата между Версалем и Эскориалом; как адмирал английского флота – заявляю, что в настоящее время мы не способны усилить наши карибские эскадры так, чтобы безоглядно ввязываться в противостояние двух морских держав.

Одобрительный ропот указал королю на то, что Норфолк с присущей ему твёрдостью сумел выразить настроение большинства.

– Итак, ваше суждение? – спросил Карл.

– Англия должна сохранять строгий нейтралитет в том случае, если война всё же разразится, – с достоинством произнёс адмирал.

– Благодарю вас. Герцог, – обратился король к Бекингэму, – вы дольше других знакомы с посланием моего кузена и имели больше возможностей осмыслить его. Скажите что-нибудь.

– Государь, – начал Бекингэм, по лицу которого было заметно, что он провёл бессонную ночь, – я хотел бы прежде всего присоединиться к аргументам, высказанным графом.

Король усмехнулся, военачальники замерли, сам адмирал едва заметно нахмурился: министр вовсе не слыл другом графа, скорее, наоборот, относился к нему с безупречно учтивой враждебностью, примерно как Лувуа к Лозену. По этой причине последнее заявление герцога не столько польстило самолюбию Норфолка, сколько заставило насторожиться. Сам Бекингэм как ни в чём ни бывало развивал свою мысль:

– Но я осмелюсь, во-первых, дополнить их собственными суждениями, а во-вторых – опротестовать вывод, сделанный графом.

Карл снова усмехнулся, генералы зашептались, лицо Норфолка просветлело: он избежал оскорбительного для его гордости единодушия с Бекингэмом.

– Да, сама природа грядущего конфликта и, тем паче, участия в нём нашей страны сугубо сомнительна. Верно и то, что вмешательство британцев в эту чисто захватническую войну может поставить под удар наши завоевания в Америке и на Карибских островах: на слабо защищённые колонии могут посягнуть как озлобленные кастильцы, так и возгордившиеся французы. Но главное во всём этом – то, что Англии совершенно невыгодно одностороннее усиление Франции в Европе: с поражением Испании мы теряем самый действенный рычаг сдерживания агрессивной политики Версаля. Поэтому для Англии, как великой державы, неприемлем нейтралитет, будь он полным либо дружественным одной из противоборствующих сторон.

Карл II с интересом посмотрел на Бекингэма: он всё время ожидал от герцога хода, который мог повлечь за собой его визит во Францию, а значит – встречу с Генриеттой. Но его ждал сюрприз: молодой министр, смирив свои чувства, поступился любовью к женщине во имя любви к отчизне, и сейчас в нём говорил не воздыхатель, а политик.

– Не предлагаете ли вы нам выступить против Франции, герцог? Это было бы едва ли намного честнее отторжения Франш-Конте у Габсбургов.

– О ваше величество, я не верю тому, что вы могли всерьёз заподозрить меня в подобном намерении, – покачал головой Бекингэм.

– Что же тогда вы предлагаете?

– Только то, что должным образом продемонстрирует миру значимость и могущество Англии, государь. Пусть христианнейший король нападает, а его католическое величество обороняется – точку в этой истории всё равно надлежит поставить англичанам.

– Ого! Это становится занятным! – улыбнулся Карл.

– Я рад, что сумел привлечь интерес вашего величества к моему скромному предложению, – поклонился герцог.

– Буду несказанно удивлён, если ваше предложение и впрямь окажется таким уж скромным, – засмеялся король, – если я правильно понимаю, оно касается ни более ни менее, как умиротворения Европы.

– Это так, государь, – невозмутимо подтвердил Бекингэм. – Всё говорит за то, что Людовик Четырнадцатый восторжествует над испанцами: военные уже высказались по этому поводу. Французская армия сегодня объективно сильнее любой другой, а вечные раздоры и противоречия в Мадриде не способствуют единству кастильских полководцев. Итак, мы почти уверены в том, что французы одержат победу…

– Гм-м… Я не рискую сильно ошибиться, если добавлю – быструю победу… Молниеносную.

– Совершенно верно, – согласился Бекингэм.

– Вы с этим согласны, милорды? – осведомился король у маршалов.

Военачальники выразили солидарность с мнением Карла и Бекингэма.

– А вы, адмирал? – повернулся король к Норфолку.

– Я, государь, также не склонен оспаривать утверждение его светлости, – холодно отвечал Норфолк, – но хотел бы кое-что уточнить для себя.

– Прошу, граф, – оживился герцог.

– Коль скоро очевидно, что Франция добьётся своего без особых усилий, какова истинная цель обращения французского короля к его величеству?

Бекингэм ждал этого вопроса.

– Я отвечу вам, милорд. Людовик Четырнадцатый опасается именно того, что я имею честь предложить нашему королю.

На это нечего было сказать. Норфолк сдержанно кивнул, а Карл II весело спросил:

– Чего именно, герцог?

– С вашего соизволения, государь, Англии надлежит выждать, ничего не предпринимая, пока французы достигнут основных целей кампании, и только затем выступить на сцену, вынудив их отказаться от большей части завоёванного.

– Каким образом?

– Только не военным, ваше величество, – поспешил уточнить министр, – достаточно будет и намёка на то, что английский лев может поддержать Испанию силой оружия. Важно то, что Франция ничуть не меньше нас обеспокоена положением своих дел за океаном: ей пришлось бы туго, объединись мы, хотя бы и на короткое время, с испанскими адмиралами. Смею заметить, что французские завоевания в Гвиане и Сенегале крайне непрочны, да и ситуация на Мадагаскаре оставляет желать лучшего.

Следовательно, у нас есть способы давления на Версаль: заставив короля Людовика вернуть, скажем, Франш-Конте, мы обретём симпатии хунты, а оставив ему Фландрию – не слишком восстановим его против себя.

В наступившей тишине Бекингэм обвёл несколько вызывающим взглядом собравшихся, воочию убеждаясь в должном действии своих слов. В самом деле, подавляющему большинству полководцев пришлась по вкусу блестящая роль Англии, обрисованная герцогом. Действовать с позиции силы, устрашая противника (а для английских военных Франция всегда оставалась противницей, несмотря на идеальные отношения обеих стран) одним своим видом, внушая ему трепет одной вероятностью столкновения – что могло быть лучше? Герцогу ответил Карл:

– Для меня всё ясно, Бекингэм. Знаете ли вы, почему на совете отсутствует вице-король, милорды?

– Нет, ваше величество, – покачал головой Норфолк.

– Мне это показалось странным, государь, – улыбнулся Бекингэм.

– Я объясню, – кивнул король. – Ему незачем быть здесь, так как с Олбермелем я беседовал уже этим утром. И высказал он примерно ту же точку зрения, что и вы, герцог.

– Вот как… – прошептал Бекингэм, бледнея.

– О, это вовсе не умаляет – наоборот, возвышает вас в моих глазах, – успокоил его Карл.

– Вы слишком добры, государь.

– Я так не думаю. Если два великих ума сходятся в одной мысли, значит, это перл. Адмирал, согласны ли вы с суждением герцога?

– Да, государь, – просто ответил Норфолк.

– Значит, сходятся три ума. Жемчужина начинает уже слепить глаза, – усмехнулся Карл II.

– Ей недостаёт одного, ваше величество, – вставил Бекингэм.

– Ну-ну, чего же?

– Перл должен быть оправлен в золото монаршего согласия.

– Это правда, – сощурился король. – Но до этого я склонен сделать некоторые замечания; думаю, что имею на это право.

Молчание военачальников он справедливо расценил как знак согласия, а потому продолжал:

– Предложение заманчиво, спору нет. Однако едва ли Англии под силу в одиночку продиктовать победителям свои условия. На мой взгляд, нам следует вступить для этого в союз с другими державами, достаточно сильными для того, чтобы заставить задуматься моего брата. Надо же учитывать и то, что переговоры предстоит вести в условиях уже успешно завершённой кампании. Боевой дух французов дорогого стоит, уверяю вас, господа, и я никому не советовал бы испытывать его. Одна Англия достигнет немногого, в отличие от могущественной коалиции с нами во главе. Первого союзника я уже выбрал: это Карл Одиннадцатый, король Швеции. Но этого мало, нужен ещё хотя бы один. Что скажете, граф?

Вопрос был адресован Норфолку. Несколько мгновений тот напряжённо думал, затем ответил:

– Возможно, это покажется кому-то бредом, ваше величество, но я бы посоветовал обратиться к Вильгельму Оранскому.

– Ба! Недурно, милорд, – откликнулся Бекингэм, – значит, обратиться к Голландии, так? К Голландии, поверженной той самой Францией, к союзу против которой мы и призываем; к той самой Голландии, чей флот мы, вернее вы, наполовину уничтожили меньше года назад? Что за мысль, Норфолк?

– К тому времени, когда мы начнём переговоры, голландцы уже в достаточной мере опомнятся от поражения, – ледяным тоном молвил адмирал, – к тому же это протестантская страна, питающая ненависть к французам именно на том основании, из-за которого вы отвергаете её в качестве нашего союзника.

– Да что может Голландия противопоставить Франции?! – вспылил Бекингэм.

– Если подумать – немало: например, свои порты и побережье, что потенциально устраняет трудности, сопряжённые с десантом наших войск. Как, по-вашему, будет чувствовать себя французский король, узнав об угрозе сухопутного вторжения англичан?

– Неплохо, Норфолк, – одобрил король, до сего момента молчаливо наблюдавший за словесной дуэлью адмирала с министром. – Думаю, мы остановим свой выбор именно на Голландии, и в своё время направим соответствующее предложение Вильгельму.

– Значит, Англия, Швеция и Голландия? – неохотно подытожил Бекингэм.

– Да, три протестантских кита облагодетельствуют одну католическую державу, приструнив другую, – рассмеялся Карл II.

– А что иезуиты? – спросил непроницаемый лорд Арлингтон.

Волнение, последовавшее за этим простым вопросом, сводилось к тому, что негоже поминать монахов в обсуждении государственной политики. Но король, пристально глядя на Арлингтона, задумчиво сказал:

– Очень уместный вопрос, граф. Эти самые монахи – не последняя сила в мире, и я охотно включил бы их в обсуждаемый союз. Но это не имеет смысла.

– Почему, ваше величество? – полюбопытствовал Клиффорд.

– Они и так будут на нашей стороне, барон. Довожу до вашего сведения, что последние два посольства испанцев в Версаль возглавлял некий д’Олива – иезуитский проповедник. Орден Иисуса не скоро простит Людовику нарушение конкордата, поверьте мне.

– Осмелюсь ли задать вопрос вашему величеству? – подал голос Норфолк.

– Слушаю, граф.

– Что намерены вы написать французскому королю в ответном послании?

– О, – весело улыбнулся Карл, – я сообщу ему, что мой военный совет дал мне исключительно мирные советы. И это не будет ложью, верно?..

XLVI. Бейнасис

Ровно через пять дней после заседания военного совета Карла II, час в час, мощный восьмидесятипушечный фрегат «Ройял Элизабет» с французским послом на борту бросил якорь в брестской гавани. Начальство порта, да и городские власти не на шутку переполошились при виде английского военного корабля, подобные которому вовсе не каждый день заходили в Брест. До того, что таким образом британский монарх оказывает честь сыну человека, вернувшего ему трон, они, конечно, додуматься не могли, и только вид бумаг, предъявленных капитаном, по которым выходило, что фрегат направляется к берегам Ямайки, несколько их успокоил. На д’Артаньяна, покинувшего борт «Ройял Элизабет» одновременно с помощником капитана, почти никто и внимания не обратил.

Во времена Ришелье, когда разворачивались события, описанные в «Трёх мушкетёрах», не два и не три шпиона кинулись бы по следу неизвестного, ступившего на французскую землю. Теперь всё было иначе: безо всяких затруднений наш герой покинул не только порт, но и город, устремившись на восток.

Спешим ответить на вопрос, продиктованный справедливым недоумением читателя: чего ради было д’Артаньяну заходить в Брест – один из наиболее удалённых от Парижа и Версаля портов, когда к его услугам были гостеприимные гавани Кале, Булони и Гавра? Ответим на него словами самого д’Артаньяна, сказанными им Карлу II, который проявил схожее удивление. «Ваше величество, – улыбчиво произнёс он, отвешивая королю низкий поклон, – мне необходимо на обратном пути посетить одно из моих ленных владений, а именно – поместье Бейнасис, где я назначил встречу близкому другу». То, что король довольствовался таким объяснением и поспешил немедленно удовлетворить просьбу д’Артаньяна – столь же естественно, как и то, что пресловутым другом был Арамис.

Таким образом лейтенант королевских мушкетёров и оказался в Бретани – этом старом герцогстве, которое в те времена не было ещё вполне французским, где народ ставил над безраздельно царившими местными сеньорами только Бога, где жива ещё была память о самом богатом и могущественном из них – бывшем владельце Бель-Иля Фуке. Самая непокорная провинция, где из-за обездоленности земледельцев то и дело вспыхивали крестьянские восстания, до крупнейшего из которых оставалось шесть лет, внешне производила впечатление спокойнейшего уголка мира со своими бесчисленными заливами и холмами, хранившими дух древней Арморики.

На склоне одной из знаменитых складчатых гор на полпути от Ландерно до Морле высились белые стены замка Бейнасис, пожалованного Людовиком XIV д’Артаньяну в знак благодарности за спасение госпожи де Монтеспан. Юноша мог не опасаться настороженного приёма со стороны челяди и работников сего великолепного имения, приносившего восемьдесят тысяч франков чистого дохода: от его имени во владение замком, а также прилегавшими к нему лесами должен был вступить Арамис. Тот так и поступил, в чём д’Артаньян, влетевший в ворота Бейнасиса к вечеру на разгорячённом гнедом жеребце, мог убедиться воочию: вся прислуга от поварёнка до камердинера высыпала во двор приветствовать молодого хозяина. Уделив им, несмотря на страшную усталость, целых полчаса, д’Артаньян познакомился с каждым из них. И не напрасно: он так много слышал о природной чувствительности бретонцев, что теперь был уверен: его люди дадут себя колесовать ради него, как раньше жители Бель-Иля – за опального суперинтенданта.

На пороге гостиной его встретил сам герцог д’Аламеда. Немедленно почувствовав прилив сил в своём одеревеневшем от долгой скачки теле, д’Артаньян бросился к Арамису и обнял его.

– Ну, вот вы и вернулись, господин посол, – просто и ласково промолвил Арамис, – я счастлив лицезреть вас в добром здравии.

– И я вас, герцог, – ответил д’Артаньян, – надеюсь, вам не пришлось слишком долго ожидать моего возвращения?

– О чём ты, Пьер, – сложил руки Арамис, – мне доставило истинное удовольствие провести в этом чудесном месте пару деньков: решительно, бретонцы – лучшие из французов… если не считать гасконцев, – не преминул добавить он, различив задорные искорки в глазах подопечного.

– В самом деле, – весело кивнул юноша, – славные люди.

– О да, храбрые, честные и преданные сердца, – вздохнул герцог д’Аламеда.

– Вы как будто чем-то опечалены? – забеспокоился д’Артаньян.

– Как сказать, сын мой, как сказать… – задумчиво промолвил Арамис, подойдя к огромному окну, из которого открывался вдохновляющий вид.

С минуту помолчав, продолжал:

– Некоторые из здешних жителей, оказывается, помнят меня; ведь моя прежняя епархия находится в каких-нибудь тридцати лье отсюда…

– Ах да, правда, вашей епархией был Ванн, – вспомнил д’Артаньян.

Переведя на него свой глубокий взгляд, Арамис слегка кивнул:

– А знаешь, Пьер, я вот до сих пор и не знал, как ошеломительно приятно на закате своей жизни повстречать людей, простых и открытых, которые, оказывается, знают и любят тебя за прошлые твои поступки. Это ни с чем не сравнимая радость осознания того, что ты оставил на земле хоть какой-то зримый след…

– Но, герцог, – любезно возразил мушкетёр, – ваши неисчислимые заслуги…

– Vanitas vanitatum[10], – прервал его генерал иезуитов, – то, о чём и говорить-то не стоит. Я, сын мой, говорю о непреходящей борозде в человеческих душах, а не о скользком следе в тайных архивах Бурбонов и Габсбургов. Когда-нибудь, Пьер, ты поймёшь меня.

– Могу ли я понять сейчас? – серьёзно спросил д’Артаньян.

– Может быть, – ответил Арамис, пристально глядя на молодого гасконца. – Я скажу тебе.

– Благодарю.

– Сегодня на рассвете я вдруг осознал, что из всех моих имён (а у меня их в разные годы было больше, чем у доброго Портоса одновременно), так вот из всех моих имён мне всех милее было… догадываешься, какое?

– Быть может, Арамис? – предположил д’Артаньян.

– И оно также дорого мне, но в сердце старого прелата до сих пор дивной музыкой звучит «отец Рене».

Д’Артаньян улыбнулся.

– Да, дорогой мой, так называли меня мои милые прихожанки, – от души рассмеялся Арамис чистым звонким смехом, запрокинув благородную голову, – ах, вот это были дни! Вдали от Парижа, от мерзкого итальянца и придворных корыстолюбцев мирно текла моя жизнь. Жизнь сельского священника, монаха для аббата и бога для окрестных барышень. Не пробуди меня Фронда, даже не знаю, как сложилась бы тогда моя судьба – наверное, закончил бы жизнь в Нуази… может быть, даже сам сделался бы епископом.

– Вы тоскуете по своему положению или по юношеским дням? – хитро улыбнулся д’Артаньян, сосредоточенно внимавший откровениям герцога.

– Тонкий вопрос, – пожал плечами Арамис, – но, думается мне, скорее по давно ушедшим годам, когда я был хозяином своей судьбы.

– О герцог! – вскричал гасконец. – Вы заходите далеко: я, право, не встречал людей более свободных и независимых, чем вы! Вы – не хозяин своей судьбы?

– Ничуть.

– Так что же?

– А то, что ныне моя судьба сама властвует мною, – бесстрастно произнёс испанский посол.

Повисло долгое молчание, в продолжение которого д’Артаньян и Арамис смотрели друг на друга. Затем юноша сказал:

– Кажется, я понял вас, герцог.

– Я так и думал, сын мой.

– Я приму это к сведению.

– Надеюсь.

– И… постараюсь не перестать управлять собственной участью.

– О, я верю в тебя, Пьер. Ты лучше и, как я начинаю видеть, сильнее меня. Ничего удивительного, если вспомнить твою родословную… так оно и должно быть, – заключил Арамис.

– Но… – начал было д’Артаньян.

– Оставим это на потом, сын мой. Ты наверняка валишься с ног и страшно голоден.

– Не очень: часа три назад я плотно пообедал в Ландерно.

– Прекрасный город с прекрасными трактирами, – одобрил Арамис, – не будет ли нескромностью узнать, что ты спросил?

– Извольте, герцог: протёртый суп из каплунов, отварную телятину с костным мозгом, печёные яблоки с сахаром, лепёшки и…

– Лёгкое божансийское, надо полагать?

– Нет, всего только сидр.

– Ну конечно, как я сам не догадался, – усмехнулся герцог д’Аламеда, – как это – побывать в Ландерно и не отведать тамошнего сидра и ещё более бретонских, нежели сидр, лепёшек. Ты и впрямь знатно перекусил. Так давай тогда просто присядем, и ты мне расскажешь о путешествии. Поверишь ли, я почти двадцать лет не был в Англии; должно быть, там всё переменилось с тех пор.

– Я не имел возможности в полной мере оценить произошедшие перемены, – заметил д’Артаньян, – ибо в то время мне как раз сравнялось три года и жил я в месте, крайне удалённом от Лондона и его забот. Зато я могу сказать, что двор Карла Второго мне понравился куда больше французского двора…

– Неужели? – подивился Арамис. – А вот отец твой, сколько мне помнится, терпеть не мог Англию… впрочем, окружение Людовика Четырнадцатого он и вовсе презирал.

– Не знаю, чем это объяснить, – развёл руками юноша.

– Да наверное, откровенностью, прямотой и сравнительной честностью лордов, – проронил генерал иезуитов.

– Возможно…

– А что его величество? Принял он тебя должным образом?

Откинувшись на спинку резного кресла, д’Артаньян красноречиво поведал ему о более чем радушном и благосклонном приёме, оказанном ему в Виндзоре Карлом II, Олбермелем и Бекингэмом. При упоминании Луизы де Керуаль Арамис поднял голову:

– А-а, твоя соседка?

– Как соседка? – изумился мушкетёр.

– Очень просто: Керуаль находится в полутора лье от Бейнасиса. Странно, что герцогиня Портсмутская не поручила тебе навестить её родственников. Хотя они вроде и так не бедствуют…

– Она, как мне показалось, изо всех сил пыталась способствовать успеху моей миссии.

– Я думаю, – насмешливо протянул герцог, – ну и как, удалось ей?

– Честное слово, понятия не имею.

– Потрясающе! Ну и ну, Пьер, ты действительно, по твоему же меткому выражению, оказался почтовым голубем двух монархов, не ведающим о цели полёта.

– По чести, так, герцог, – нимало не смутившись, кивнул д’Артаньян.

– И тебя это устраивает?

– За невозможностью лучшего, – уклончиво ответил гасконец.

– Не хочешь ли, чтобы я рассказал тебе о результатах твоего посольства?

– Герцог, герцог, – пробормотал д’Артаньян, не веря своим ушам, – вы никогда не перестанете изумлять меня, повергая в смятение мой разум. Как, вы и на сей раз осведомлены обо всём лучше меня?

– Со вчерашнего утра. Ты ведь не был представлен королеве Екатерине?

– Я не удостоился этой чести, – осторожно подтвердил д’Артаньян.

– Так и не расстраивайся: просто это не в обычае у короля Англии, которому в управлении государством помогают наложницы, а никак не законная супруга, хоть она и португальская принцесса. Взять хотя бы мадемуазель де Керуаль…

– Это так. И что же? – вопросительно поднял брови юноша.

– Духовник её величества, преподобный Талбот, проник в тайну военного совета, который состоялся, кажется, пять дней тому назад?

– Пять дней… точно так.

– На том торжественном собрании блистали милорды Бекингэм и Норфолк, – продолжал Арамис, – которые, собственно, и склонили короля Карла к тому самому решению, о котором я говорил тебе ещё в Бражелоне перед отъездом, помнишь?

– Хорошо помню, герцог.

– Не сокрушайся, Пьер, твоей вины здесь нет. Ладно бы ты был посвящён в секрет послания: Людовик имел бы право спросить с тебя. А так… на чём, собственно говоря, должен был ты настаивать, в чём убеждать английского короля и советников из «Кабаль»? Солнцеподобный владыка сделал ставку на твоё знаменитое имя, на славу твоего отца и признательность Стюартов… гм-м… не очень-то благородно для первого дворянина Франции, а? Ну что ж, он прогадал, и пусть винит лишь себя: что поделать, если у Карла Второго оказалось чуть больше здравого смысла, чем он предполагал? Благодарность д’Артаньяну – одно, двусторонние отношения государств – совсем другое, смешивать эти понятия по меньшей мере нелепо.

– Значит, англичане не поддержат нападения Франции на Испанские Нидерланды? – уточнил д’Артаньян.

– Не поддержат, сын мой, несмотря на твоё обаяние и все старания Луизы де Керуаль… кстати, вот ей-то предстоит крупный нагоняй от Людовика Четырнадцатого.

– Как вы считаете, герцог, – задал вопрос д’Артаньян после минутного молчания, – в отказе Карла Второго сыграло роль только политическое провидение короля?

– А почему ты спрашиваешь, Пьер? – тихо осведомился Арамис, внимательно посмотрев на него.

– Дело в том, что мне показалось…

– Показалось? – заинтересовался герцог д’Аламеда. – В Виндзоре?

– Там. У меня сложилось впечатление, что Карл Второй, несмотря на довольно острый ум, всё же чересчур зависит от капризов многих женщин, окружающих его… гораздо сильнее, чем от воли парламента или «Кабаль». И прежде всего – от её светлости Портсмут.

– Святая истина, – прошептал Арамис, с радостным изумлением всматриваясь в напряжённые черты юноши.

– Так что же заставило его на сей раз пересилить волю мадемуазель де Керуаль и не пойти на поводу у Франции?

– Прекрасно, – прикрыв глаза, молвил Арамис, – просто великолепно, сын мой. Мне казалось, что это невозможно, но ты, клянусь Богом, ещё проницательнее своего отца, моего друга. В самом деле, я не был до конца уверен в решении Карла Второго… Забавная вещь – история. Учёные мужи, доносящие до нас отголоски событий старины, трактуют причины решительных поворотов исключительно как результат твёрдой воли правителей, но это почти никогда, поверь мне, не бывает так. История складывается из таких мелочей, что ими просто неловко марать пухлые фолианты хроник. Вот и в нашем, вернее, в твоём деле всё решил случай. О, много лет спустя – не десять и не двадцать, а скажем, триста – историки станут докапываться до первопричины рокового для Франции решения Англии и, как обычно, разойдутся во мнениях: кто-то увидит в этом железную руку барона Клиффорда, кое-кто – влияние Бекингэма или парламента, роялисты примутся кричать о гении Карла Второго, не допустившего закабаления Европы французами, а между тем…

Арамис перевёл дух.

– Между тем?.. – зачарованно переспросил д’Артаньян.

– А между тем человеку, который в конечном счёте избавил Испанию от мучительного позора поражения, а Францию – от бесчестья, нет ещё и года.

– Не может быть!

– Тем не менее это так. Скажу тебе больше, сын мой: этого титана, для которого я постараюсь исхлопотать памятник в центре Мадрида, до недавнего времени даже родная мать… между прочим, бывшая продавщица апельсинов… так вот, даже родная мать, не говоря уже о прочих, звала его бастардом…

XLVII. Покушение

Беседа Арамиса с д’Артаньяном затянулась до полуночи. Начисто позабыв про усталость, гасконец увлечённо рассказывал о придворных обычаях Виндзора, выслушивая, в свою очередь, поразительные истории о нравах и тайнах мадридского двора. Говорили о предстоящей войне, подробно расписывая план кампании; о богатых владениях д’Артаньяна, проведанных герцогом д’Аламеда; обсудили скорое возвышение Лувуа и щекотливое положение де Лозена, не обойдя стороной и дальнейшую судьбу Маликорна в свете последних решений министерства «Кабаль».

– Кстати, Пьер, – нахмурился Арамис, – тебе следует внимательно прислушиваться ко всему, что будет хоть малейшим образом связано с принцессой.

– А что такое? – живо откликнулся д’Артаньян.

– Ты хорош с Мадам? – задал вопрос генерал иезуитов.

– О да, и с ней, и с её окружением. Да и сам король английский рекомендовал меня своей сестре.

– Письменно?

– Разумеется, и это письмо, вернее записка, – единственная весточка из Англии, о содержании которой я осведомлён отправителем. Но разве герцогине Орлеанской грозит какая-либо опасность?

– Пока нет, сын мой.

– Пока?

– Лишь до тех пор, пока ты не переступишь порог дворца. В настоящее время Людовик тешит себя иллюзией союза с кузеном, и потому жизнь Генриетты для него драгоценна.

– Какие страшные вещи вы произносите, герцог! Что бы ни случилось, разве может жизнь принцессы королевской крови находиться под угрозой?

– Точно так же, как и жизнь любой другой смертной женщины, – хладнокровно кивнул Арамис. – Я вовсе не утверждаю, что французский король посягнёт на неё, нет. Но то, что он в слепой злобе способен лишить её многих привилегий, а также своей протекции – вполне вероятно.

– Протекции? – слегка дрогнувшим голосом повторил д’Артаньян, – разве у принцессы так много врагов?

– И этого я не говорю. Тут дело не в количестве, а в положении и возможностях врагов.

– И они?..

– Весьма высокопоставленные и почти всемогущие особы, – мрачно заявил Арамис. – Такие способны на многое, если не на всё.

– Что вам известно? – прямо спросил д’Артаньян.

– Кроме того, что сообщил мне отец д’Олива – немногое. Но и одного этого с лихвой хватит для того, чтобы убедить самого заядлого оптимиста в серьёзности ситуации.

– Посвятите меня во всё, – попросил гасконец.

– Сию минуту. Незадолго до твоего отъезда августейшие увеселения в Фонтенбло лишил своего участия ещё один дворянин, между прочим конюший брата короля.

– О, я слышал об этом от господина де Маликорна. Это… – д’Артаньян наморщил лоб, пытаясь вспомнить, – это маркиз… маркиз д’Эффиат. Я прав?

– Именно он, – подтвердил Арамис.

– Его величество, помнится, даже предположил, что он отбыл в Италию.

– Предположил? – протянул герцог д’Аламеда. – Так я могу сказать с полной уверенностью: маркиз уже давно прибыл в Рим, и теперь упивается обществом старинного приятеля.

– Кто он? – спросил д’Артаньян, заранее угадывая ответ.

– Ещё один фаворит Филиппа Орлеанского – небезызвестный шевалье де Лоррен, которому итальянцы успели уже осточертеть. Поэтому, снедаемый скукой, он строчит письмо за письмом своему высокому покровителю, который проливает над ними потоки слёз, а затем в отчаянии бросает в камин, откуда их выуживает твой друг Маликорн. Способ, право слово, не нов.

– Вы превосходно обо всём осведомлены, – потрясённо констатировал юноша.

– Положение обязывает. Но это пустое, а важно то, что принц, прочитавший уже ворох писем, просто вне себя от ярости и тоски: ты, видимо, понял уже, что общество мужчин он предпочитает женской ласке. Он давно готов на любые уступки; думаю, он согласится даже на тайное венчание принцессы с де Гишем, лишь бы вернуть ненаглядного Лоррена. Но король безучастен к его горю, а супруга – холодна и к тому же любит другого. Теперь всё изменится.

– Каким же образом?

– Пока не знаю, но могу предположить, что Людовик Четырнадцатый в отместку за твоё незадачливое посольство способен пойти даже на возвращение шевалье ко двору. Честное слово, лучше бы это было так.

– Почему?

– Да потому, милый мой, что иначе принц примется действовать самолично, на свой страх и риск – в таком случае я не поручусь за безопасность сестры Карла Второго.

– Боже правый!.. Принц отважится на убийство жены? Это невозможно.

– Ты полагаешь? Тогда задай-ка себе вопрос: что, собственно, поделывает маркиз д’Эффиат в Риме помимо того, что предаётся итальянскому пороку? Не спрашивай меня – я так же мало осведомлён об этом, как и ты. Но не волнуйся: я использую своих людей в Ватикане; ты же, если пожелаешь, можешь обо всём узнать через преподобного д’Арраса… ты познакомился с духовником её величества?

– Мы встречались во дворце, он говорил, что вы поручили ему приглядеть за мной. Право, герцог, это излишне.

– Не думаю, особенно учитывая то, что отец д’Аррас теперь будет единственным по-настоящему преданным тебе человеком в Версале.

– А как же преподобный д’Олива?

– Отцу д’Олива, как и мне, придётся покинуть эту страну, пока мы не стали ещё представителями вражеской нации.

– Значит, мы расстаёмся? – с искренней болью спросил д’Артаньян.

– Никто, даже ты, сын мой, не страдает от этого больше меня; к сожалению, теперь это неизбежно. Но верь: мы очень скоро увидимся, Пьер, на войне или после. Пойми, что оставаться во Франции герцогу д’Аламеда немыслимо. Я уже и сейчас подвергаюсь величайшей опасности.

– Как?! – гневно воскликнул гасконец. – Вы в опасности, вы, мой покровитель? Вы, посол?!

– Именно так, – улыбнулся Арамис горячности молодого человека. – Лично я не вижу в этом ничего странного: да, арестовать меня нельзя, да и зачем, когда гораздо проще убить?

– Убить… – прошептал д’Артаньян.

– Людовик Четырнадцатый уже пытался сделать это в Версале посредством патологической привязанности ко мне графа де Варда. В тот раз дело не сложилось.

– Де Вард? – спохватился д’Артаньян. – Я знаком с ним – такой обходительный молодой дворянин…

– Да-да, именно тот, – заулыбался Арамис, – отец д’Олива уже известил меня о вашем знакомстве. Но, поверь мне, сие воплощение кротости не всегда было таким: ещё недавно он настойчиво тщился заколоть меня.

– Король ненавидит вас, – вздохнул гасконец.

– Ты недалёк от истины, – небрежно согласился герцог д’Аламеда.

– Может, он успокоился на этом и не намерен повторять попытку?

– Может, и так, – пожал плечами генерал ордена, – в таком случае это не по его приказу мою карету изрешетили два дня назад по пути в Бейнасис.

– В вас стреляли? – ошеломлённо спросил д’Артаньян, уставший изумляться.

– Если ты удосужишься взглянуть на карету, то, вероятно, не станешь упорствовать в своём определении, а поищешь более подходящее – какую-нибудь превосходную степень от «стрельбы». «Стреляли» – не то слово, сын мой: там был свинцовый шквал… только о мою кольчугу расплющились четыре пули.

– Это могли быть разбойники…

– Довольно странные, позволю себе заметить, разбойники, – усмехнулся Арамис. – Разбойники, довольствующиеся стрельбой из-за кустов и не решающиеся ограбить путешественника; разбойники, настолько сосредоточенные на желании убить пассажира, что не только не ранили лошадей, но даже не задели кучера. Забавные разбойники водятся в Бретани, что и говорить!

– Вы наверное правы, сударь, – побелевшими губами проговорил д’Артаньян. – Но если вы правы… раз вы, говорю я, правы, то… чего же заслуживает король, посылающий смерть из-за угла, из чащи… король, использующий наёмных убийц для устранения посла?..

– Ты слишком впечатлителен, Пьер, – покачал головой Арамис, донельзя, впрочем, обрадованный этой первой значимой победой. – Такие приёмы в обычае у многих государей.

– Но мне это не подходит, герцог, – с достоинством произнёс д’Артаньян. – Я не желаю служить человеку, который стремится убить вас. Вы заменили мне отца, сударь, и я не хочу оказаться менее благодарным, нежели Карл Второй, который говорит то же самое о моём родителе.

– Выслушай меня, Пьер, выслушай, – серьёзно сказал Арамис, сжимая похолодевшую руку юноши, – и, прошу тебя, сделай так, как я говорю. Поверь, в данный момент ты не можешь отказаться от службы королю Людовику.

– Отчего же? – с вызовом спросил юноша.

– Отчего? Да по той причине, что ты должен прежде удостовериться в своих чувствах, а уж затем принять решение. О, я был бы счастлив забрать тебя из Франции, сын мой: будь уверен, я сумел бы устроить тебя в Испании ничуть не хуже, но это неправильно. Франция – твоя родина, ты должен, обязан служить ей, не щадя головы и не думая о том, что я воюю на другой стороне. Не беспокойся: меня не будет в траншеях, твой выстрел не сразит меня.

– Я готов умереть за Францию, но мне невыносимо служить такому владыке, – настаивал д’Артаньян.

– Терпение, друг мой, терпение: если ты не изменишь своего мнения в ближайшие месяцы, то…

– О, что тогда? Смогу ли я рассчитывать на вас, герцог? Избавите ли вы меня от этого?

– Да, Пьер, если всё будет так, как я предвижу, с Божьей помощью мы расквитаемся с Королём-Солнце, – торжественно провозгласил Арамис, трепеща от неизъяснимой радости: посев дал ростки, сокол расправил крылья, отрок возмутился…

Но в этот самый миг со двора послышался страшный шум и грохот, перемежаемые криками.

– Что это? – жёстко спросил Арамис, вскочив на ноги с юношеской прытью.

В голосе прелата звучала сталь, рука привычным движением легла на рукоятку шпаги. Встревоженно глядя на герцога, д’Артаньян последовал его примеру…

Грохот неожиданно прекратился, смолк и шум. Наступившую тишину ночного замка разорвали два выстрела.

– Это во дворе! – вскричал гасконец.

– То, о чём мы толковали… – процедил Арамис. – Давид! Абдон!

В гостиную вбежали двое дюжих слуг.

– Быстро несите мушкеты и пистолеты для нас, вооружайтесь ружьями!

Слуги скрылись; Арамис подбежал к тяжёлой дубовой двери, которая трещала уже под мощными ударами снаружи.

– Запоры долго не выдержат, – холодно проронил герцог д’Аламеда. – Судя по голосам, их там не меньше дюжины, – добавил он, прислушиваясь.

– Осторожно, они могут стрелять сквозь дверь.

– Нет, доски прочны. Дом выстроен будто нарочно для осады: верхние окна зарешёчены, единственное окно первого этажа выходит к обрыву, оттуда они нас не достанут. Вот только дверь… Но где же эти бездельники?! – громовым голосом, привыкшим повелевать, выкрикнул он.

– Мы здесь, монсеньёр, – прерывисто сказал рыжий великан Давид, появляясь в гостиной.

В руках он держал заряженные пистолеты, под мышкой – ружьё и мушкет. С таким же арсеналом явился и Абдон; кроме того, оба запаслись устрашающими тесаками.

– Ага! Я начинаю думать, что мы не погибнем этой ночью, сын мой! – засмеялся Арамис, взяв в каждую руку по пистолету. – Несите сюда обеденный стол!

Слуги устремились в столовую и через минуту втащили в гостиную громадный предмет меблировки, служивший в Бейнасисе столом, хотя размерами больше походил на помост. Понуждаемые красноречивым жестом герцога, они с помощью д’Артаньяна опрокинули его посреди комнаты. Входная дверь уже едва держалась, невзирая на усилия Арамиса, подпиравшего её плечом. Судя по всему, нападавшие использовали таран. Ещё один выстрел раздался снаружи, за ним послышался сдавленный мужской крик.

– Канальи! – крикнул Арамис. – Они убивают, клянусь честью, они убивают твоих слуг, Пьер!

– Они заплатят за это, – неожиданно спокойно отозвался д’Артаньян, крепко сжимая пистолеты.

За эти краткие мгновения слуги укрепили стол софой, парой кресел и, схватив ружья, напряжённо смотрели на выламываемую снаружи дверь.

– В укрытие! – воскликнул д’Артаньян, увлекая за собой Арамиса.

И вовремя: едва они заняли позиции за импровизированным оборонительным валом, как дверь с треском, напоминающим выстрел, распахнулась, и в гостиную ворвались вооружённые люди весьма живописного вида: почти все (а их, как угадал Арамис, было четырнадцать) были одеты в коричневые и серые куртки.

Ещё не успев сообразить, что это за невиданное сооружение воздвигли защитники замка в центре зала, они лишились доброй половины войска: дворяне и слуги стреляли без промаха. Пистолеты, мушкеты и ружья превратились в ненужные железки, зато пол гостиной усеяли восемь трупов в разных прихотливых позах. Ответный залп опешивших убийц вырвал щепки из столешницы и ворох конского волоса из обивки кресел…

– Отменно скверные стрелки, – презрительно сказал Арамис, хотя одна пуля мерзко визгнула в паре дюймов от его уха.

Ответом ему был громкий стон: Абдон с остекленевшим взором сполз на пол – пуля пробила ему сердце.

– Вперёд! – раздался звонкий голос д’Артаньяна и, прежде чем нападавшие успели перезарядить мушкеты, трое мужчин набросились на них, стремительным натиском оттеснив к двери.

Страшным ударом тесака сверху вниз Давид почти разрубил пополам ошеломлённого наёмника – такого же великана, как и он. Со звериным рёвом вырвав дымящееся кровью оружие из обезображенного тела, он обернулся, но было поздно: кинжал другого убийцы вонзился ему между лопаток. Стиснув зубы, он последним усилием сжал того в железном кольце своих рук и рухнул, как подкошенный, придавив противника тяжестью мёртвого веса.

В ход пошли шпаги. Против д’Артаньяна и Арамиса осталось четверо наёмников: каждому досталось по двое. Герцог д’Аламеда защищался со спокойствием Цезаря, отражая удары пары клинков и отступая шаг за шагом к оборонительному валу. Убийцы, видя, что против них сражается старик, навалились, желая покончить с ним в одно мгновение. Генерал иезуитов не преминул воспользоваться самонадеянностью врагов, применив излюбленный приём старшего д’Артаньяна. Тут же почувствовал, как заскрипела, расходясь под его клинком, кожа куртки, и тёплая струя стекла по бороздке шпаги на его пальцы.

Выдёргивая шпагу из бездыханного тела, он на мгновение открылся, и его противник быстрым выпадом ткнул его в грудь. И тут же поражённо замер, тупо уставившись на обломок оружия в своей руке: дешёвое лезвие разлетелось, как стекло, ударившись о кольчугу. Арамис почувствовал всё же острую боль, но, собравшись с силами, погрузил окровавленный клинок по самую рукоятку в горло убийцы.

Д’Артаньян, первым же выпадом уложив одного из нападавших, методично расправлялся с другим, изматывая его и заставляя содрогаться от ужаса. Наконец он сделал параду прим и нанёс противнику жестокий удар в бок. Убийца упал замертво, обливаясь кровью…

– Славная битва, Пьер, – тяжело дыша, промолвил Арамис, подходя к нему, – но не перестарались ли мы с тобой?

Д’Артаньян не успел ответить – грянул выстрел, и герцог д’Аламеда, застонав, выронил шпагу: пуля вскользь задела его предплечье. С яростным криком гасконец накинулся на последнего оставшегося в живых наёмника, сумевшего таки выбраться из-под трупа Давида и перезарядить пистолет одного из застреленных товарищей. Стальными пальцами ухватив его за горло, юноша уже готов был вонзить в него шпагу, когда голос Арамиса остановил его:

– Подожди, сын мой! – воскликнул генерал иезуитов, приближаясь к нему.

Д’Артаньян замер, с ненавистью глядя на злодея. Тот, предвидя неминуемую гибель, залязгал зубами от страха и, не пытаясь освободиться от душившей его руки, лишь прохрипел:

– Пощадите…

– Ты ещё просишь пощады, негодяй! – вскричал д’Артаньян.

– Отпусти его, Пьер, – велел Арамис.

Ничего не понимая, юноша тем не менее покорно разжал пальцы – убийца, задыхаясь, рухнул к ногам дворян.

– Подай мне пистолет, – попросил гасконца герцог д’Аламеда.

Сходив за оружием к одному из трупов, д’Артаньян передал прелату заряженный пистолет. Взяв его левой рукой, Арамис приставил дуло к темени обезумевшего от ужаса наёмника.

– Нет! Нет! – закричал тот, порываясь поцеловать ноги герцога.

Брезгливо отшатнувшись, Арамис спросил:

– Ты будешь отвечать на вопросы?

– Да-да… Да! Я всё скажу, всё! – завопил тот, проливая слёзы страха.

– Прежде всего – сколько вас было?

– Четырнадцать, – ответил убийца с такой готовностью, что усомниться в его правдивости было невозможно.

– Кто подослал вас в этот замок? – мягко осведомился Арамис.

– Гобер!

– Кто такой Гобер? – тем же мелодичным голосом спросил Арамис, подтверждая свою заинтересованность щелчком взводимого курка.

– Управляющий гостиницы «Храбрый петух» в Морле, – взвизгнул убийца.

Вздохнув, Арамис сожалеющим тоном произнёс:

– Мне это ни о чём не говорит, мерзавец, и раз тебе нечего больше сказать нам…

– Нет, я скажу! – заорал наёмник. – Этот Гобер отсчитал нам тысячу луидоров за то, чтобы мы расправились с герцогом д’Аламеда – это вы… вы, я думаю?

– Я, я. Так что же?

– Мы проследили за вашей каретой от Морле и… и…

– Что вы сделали?

– Обстреляли её по дороге… да-да, обстреляли.

Многозначительно посмотрев на д’Артаньяна, побледневшего не столько от того, что было сделано и сказано, сколько от того, что им предстояло услышать, Арамис продолжал допрос:

– Это всё? – сухо спросил он.

– Нет. Я знаю ещё кое-что, – завыл наёмник.

– Говори, облегчи душу.

– Этот Гобер… он намекал Дюпре…

– Дюпре?

– Это тот, кого убил ваш слуга, вон он валяется располовиненный.

– Что же говорил Гобер Дюпре – вашему главарю, как я понял?

– Да, он был нашим вожаком… ему-то и досталось больше всех.

– О чём он беседовал с Гобером? – нетерпеливо спросил Арамис.

– Гобер говорил, что приказ убить вас исходил от одного важного вельможи – королевского приближённого.

– Лестно, – нахмурился герцог д’Аламеда, вторично бросая взгляд на д’Артаньяна, стиснувшего кулаки. – Имени этого вельможи ты, конечно, не знаешь? – вздохнул он.

– Знаю! – закричал убийца, заметавшись по полу. – Знаю, я слышал, я скажу, назову его вам!

– Слушаю.

– Это капитан мушкетёров господин де Лозен!..

Выкрикнув имя, он заскрежетал зубами от обуревавшего его животного страха. Бегая обезумевшим взглядом по комнате, он всюду встречал лишь трупы и кровь…

Помолчав, Арамис промолвил:

– Считай, что ты спас свою душу, человек.

– Спасибо, спасибо, монсеньёр, – скривившись, залебезил тот.

– Но только душу, – строго уточнил Арамис.

Убийца дико уставился на него.

– Как духовное лицо, я отпускаю тебе грехи твои. Если бы ты мог знать, кто принял твою исповедь, то умер бы счастливым…

– Я не хочу умирать! – заорал убийца страшным голосом, от которого кровь стыла в жилах. – Я не хочу умирать, вы обещали не убивать меня, вы обещали сохранить мне жизнь! Вы… вы обещали!!!

– Ты бредишь, негодяй! – холодно прервал его герцог д’Аламеда. – Я вовсе ничего не обещал тебе. Покойся с миром…

С этими словами он хладнокровно выстрелил, и последний убийца с раздробленной головой повалился на спину. Грохот выстрела пробудил д’Артаньяна от задумчивости, он испытующе посмотрел на Арамиса.

– Это было необходимо, сын мой, – бесстрастно сказал герцог, – иначе до короля могло дойти, что ты узнал о его коварстве. Я не мог допустить этого, ты понимаешь?

Д’Артаньян кивнул:

– Я понимаю, герцог. Понимаю…

– Прекрасно. Ты слышал, что сказал этот подонок: твой командир… да-да, твой командир, Пьер, чуть не отправил на тот свет и меня, и тебя, хотя последнее, думаю, планом не предусматривалось.

– Пегилен… Барон де Лозен – убийца, – прошептал д’Артаньян.

– Это тебя огорчает, не так ли? Ты, как я помню, поладил с ним?

– Он был моим другом, – с душевным благородством отвечал гасконец.

– Тогда ты должен понимать, что без соответствующего распоряжения Людовика барон никогда не пошёл бы на это. Во-первых, ему это ни к чему, а во-вторых, он, как бы то ни было, честный человек.

– Честный? – задохнулся от возмущения д’Артаньян. – Честный… после всего, что сотворил?

И он выразительным жестом обвёл залитую кровью гостиную.

– Тебе этого не понять, сын мой, ты пока слишком светел для жизни, – покачал головой Арамис. – Ты не воспитывался при дворе, иначе понял бы, что для нынешнего поколения дворян честь состоит в служении королю, потакании всем его – даже самым низменным – страстям и беспрекословном подчинении. Лозен действовал по воле короля, и, прошу тебя, не вызывай его из-за этого на дуэль!

– Я точно убью его.

– Если будешь драться – несомненно, сын мой. Я-то в этом не сомневаюсь после того, что увидел: ты фехтуешь, как твой отец в лучшие годы… Но прошу тебя довериться мне: не Лозен направлял этих людей, а сам Людовик. Ну, скажи мне по совести: ты ненавидишь тех, кого сам только что убил?

– Нет, конечно – это были просто наёмники.

– Так ведь и де Лозен – точно такой же наёмник короля. Правда, он продаётся не за луидоры, а за брак с герцогиней де Монпансье, что не меняет сути дела. Не сердись на него, Пьер, я же не сержусь.

– Но не могу же я покарать короля…

– Я уже говорил тебе и повторяю ещё раз: терпение, д’Артаньян! Король такой же человек, как и все, а значит – его можно наказать. Терпение!..

– Что же вы намерены делать теперь? – несколько успокоившись, спросил гасконец.

– Завтра на рассвете я отправляюсь в Брест и сажусь на корабль, отплывающий в Испанию.

– Я не могу отпустить вас одного.

– А я и не поеду один, – улыбнулся Арамис. – Тут неподалёку располагается монастырь, где мне предоставят надёжный эскорт. Ты же должен уведомить отца д’Олива о случившемся: пусть под любым предлогом отбудет в Мадрид. Связь будем поддерживать через преподобного д’Арраса. Верь, я покидаю тебя ненадолго, сын мой.

– А что нам делать теперь?

– Пойдём посмотрим, кто остался в живых из слуг – таких должно быть всё-таки немало. Пусть уберут трупы, а мы отправимся спать.

– Никогда не спал в замке после штурма, – усмехнулся д’Артаньян.

– Успеешь ещё; а вот отец твой, знаешь ли, нигде не спал так крепко, как в осаждённой крепости. Честное слово!..

XLVIII. Король и королева

Нет, нет и нет! Тысячу раз нет! Никогда, Людовик, я не дам своего добровольного согласия на это!..

Именно такими словами встретила Мария-Терезия Австрийская королевский план отторжения бельгийских провинций от Испании на основании деволюционного права. План этот, порождённый злым гением христианнейшего владыки; план, приводящий в ужас финансово-политический гений Кольбера; план, в мельчайшие подробности которого было уже посвящено пол-Европы, но который тем не менее по всеобщему молчаливому попустительству продолжал считаться тайной за семью печатями, внезапно пробудил к жизни женщину, давно списанную со счетов. Она, по праву рождения и по праву замужества стоявшая выше всех прочих женщин, но привыкшая уступать место собственным прислужницам, вдруг возмутилась, и Людовик, меньше всего ожидавший сопротивления с этой стороны, на несколько минут утратил инициативу.

– Помилуйте, сударыня, что вы говорите? Я ведь толкую не о преступлении, а о совершенно правомерном юридическом акте, основанном на древних традициях вашего рода.

– Вы говорите о войне, Людовик!

– Не стану отрицать: в процессе переговоров могут иметь место… скажем, некоторые столкновения на спорных участках границы. Разве это не естественно?

– Ужель, по-вашему, для меня может быть естественным истребление моих соотечественников, передел наследства моего отца и война с малолетним братом? Плохо же вы знаете меня, ваше величество!

– Да кто же толкует о войне, Мария?

– Ум вашего величества не ведает земных границ, и потому, признавая за вами это неоспоримое качество, я, ваша супруга, вправе сделать единственно уместный вывод: вы пытаетесь обмануть меня, государь, но на сей раз это получается у вас что-то очень уж неискусно.

– На сей раз? – надменно проронил король. – На что вы намекаете, ваше величество?

– О, государь, лишь на то, что в этот безусловно первый раз, когда вы вознамерились ввести меня в заблуждение, вам это не удалось, – просто отвечала королева.

– Вы не верите мне, – с грустью отчаяния уронил голову Людовик.

– К величайшему прискорбию, – тихо согласилась Мария-Терезия.

– Но почему? – пылко вскричал он. – Что заставляет вас сомневаться в моей искренности, Мария?

Она удивлённо воззрилась на этого, казалось, чужого ей человека, недоумевая, то ли он забылся, то ли и вправду способен воспрять до таких головокружительных высот лицемерия и цинизма.

– Так что же? – настаивал король.

– Не знаю, – медленно молвила молодая женщина, – ничего… и одновременно с тем – всё.

– Я просил бы вас быть точнее, сударыня, – с неожиданной прохладой в голосе произнёс король так, будто принимал отчёт Кольбера или де Лиона.

Королева молчала.

– Вы не отвечаете, сударыня, – оживился Людовик XIV, – уж не значит ли это, что вы готовы уступить?

– Нет, – поспешно отозвалась Мария-Терезия, – просто я задумалась.

– О чём же? Поделитесь со мной, ваше величество, – вкрадчиво сказал король.

– Я думала о том, почему не могу доверять вам, государь, – твёрдо пояснила королева.

– И?..

– Я думаю, что нашла причину: это то самое, что всегда отдаляло вас от меня.

– Вы говорите загадками, Мария…

– О, только потому, что не могу разгадать их сама.

– Это становится невыносимым, – нервно заметил король.

– Возможно, однако моей вины здесь нет. Кто может понять моё состояние лучше вашего величества, всегда и во всём так верно угадывавшего самые потаённые желания королевы – настолько потаённые, что сама она подчас и понятия о них не имела?

Король закусил губу и нахмурился, медленно заливаясь краской.

– Вы, государь, вы, столь верно определивший цель и смысл моего существования, сочетающего молитвы и вышивание, неужели вы не в состоянии сформулировать причины, сподвигшие вас на это? Если нет, то жаль: ведь я отказываю вам из-за них же…

Сказав это, королева сделала реверанс мужу. Как ни странно, именно этот безмолвный поклон переполнил чашу терпения Людовика.

– Самое время сводить счёты, Мария, клянусь честью! Именно сейчас, в тот единственный раз, когда мне понадобилась ваша помощь, вы не находите ничего лучшего, чем вдаваться в детали наших семейных отношений. Поразительно: я разворачиваю перед вами увлекательные картины державного могущества Франции – страны, которая, между прочим, зовётся вашей, а вы вежливо кланяетесь. При этом ваши прелестные губы, дорогая, выдают политические соображения… соображения до того странные, что граничат с государственной изменой!..

Бросив в лицо королеве это обвинение, которое во времена Ришелье нагоняло страх на саму Анну Австрийскую, Людовик, не скроем, ожидал бурного потока слёз, который разрешился бы капитуляцией супруги. Но… удивительное дело – Мария-Терезия, не шелохнувшись, выстояла под грубым натиском мужа, а затем сказала:

– Если мои слова – измена, то как назвать нарушение Пиренейского мира, а также договора, подписанного месяц назад в Версале?

Людовик XIV, никак не ожидавший подобного открытого неповиновения, переменившись в лице, взирал на женщину, в которой, давно привыкнув считать её воском в своей руке, теперь с неизъяснимым трепетом угадывал королеву Франции. Что случилось с ней? Где, ради всего святого, где та робкая инфанта, молившаяся на каждый его визит, сносившая одиночество и фавориток, способная лишь плакать да причитать? Разве можно различить её в этой Минерве, не побоявшейся вступить в борьбу с самим Королём-Солнце?

Будто читая его мысли, королева продолжала:

– Трудно поверить в то, что ваше величество, договариваясь с его светлостью д’Аламеда, не подозревали о существовании деволюционного права… Вам, государь, не следовало идти на ратификацию конкордата, дабы сохранить свободу рук в Европе. Подписав трактат уже после смерти моего отца, вы тем самым подвели черту под всеми прошлыми, настоящими и возможными будущими претензиями к Испании: теперь нападение на неё будет расценено не иначе как агрессия. И это – разумный юридический акт? Невероятно!

Не вполне владея собой, Людовик всё же понял, что лучшим в его положении будет изменить тактику. Придав лицу ласковое выражение, наполнив взгляд такой нежностью, что за ней даже старший д’Артаньян затруднился бы определить неистребимую ненависть, он приблизился к Марии-Терезии и взял её за руки.

– Знаете, дорогая, я по-настоящему поражён вашей стойкостью, мужеством и мудростью. Мне нелегко признаться в этом, но я, видимо, до сих пор не знал вас, и это наполняет моё сердце великой скорбью. Сколько времени, сколько сладостных возможностей упущено, Мария, сколько сил потрачено на поиски счастья, которое, оказывается, всегда находилось рядом – стоило только приглядеться…

Поцеловав руку супруги, Людовик почувствовал, как по всему её телу прошла дрожь. Внутренне улыбнувшись и в самодовольстве даже не дав себе труда задуматься, чем она вызвана – страстью или брезгливостью, он бросился в атаку:

– Умоляю вас, Мария, не меняться: оставайтесь такой, как сейчас – такой, какой вы сумели разжечь в моей душе огонь любви. О, я любил вас и раньше, но теперь… теперь я стану вас обожать. Как прекрасно, как чарующе заманчиво наше будущее: вы и я, королева и король лучшей в мире земли вместе, рука об руку… навсегда…

Последние слова король произнёс почти шёпотом: руки его обвили стан королевы, привлекая её к себе.

– Я люблю вас, Мария, люблю… я исполню любое ваше желание, и вы… я знаю, верю, что и вы не откажете мне ни в чём…

– Нет… – королева отстранилась от Людовика, и он, задыхаясь от ярости, явственно ощутил леденящую волну презрения, которой окатила его Мария-Терезия Австрийская.

– Нет, – повторила королева. – Я не стану потворствовать вашему величеству в неправедном деле.

– Это уж слишком, сударыня, – еле сдерживая гнев, процедил король.

– Не чересчур ли высокую цену запрашиваете вы, государь, за долгожданные знаки супружеского внимания?

– Что вы говорите, Мария?!

– Фландрия и Геннегау за поцелуй, Людовик? – грустно улыбнулась французская королева. – За кого же вы меня принимаете, считая, что я готова заплатить жизнью тысяч людей за глоток живительного счастья? Я не госпожа де Монтеспан, ваше величество, и мне не нужно отравленной любви.

Сжав кулаки так, что ногти впились ему в ладони, дрожа от бешенства, король вскричал:

– Напрасно думаете вы, сударыня, что мне так уж необходимо ваше согласие для того, чтобы начать войну с испанцами! Слава Богу, я ваш законный супруг и имею полное право решать и говорить за вас. Думаю, вам небезынтересно будет узнать, что война, которая воспоследует в ближайшее время, станет вестись от вашего имени, а на знамёнах напишут: «За королеву и Францию!». Только в этом уже не будет никакой вашей заслуги в моих глазах, Мария, совершенно никакой!

Спасая лицо, он добавил:

– Что бы вы ни думали, я сейчас был искренен с вами, так что это не я, а вы отвергли мои чувства. Что ж, это ваш выбор… не обессудьте же.

– Вы намерены заявить права на испанские земли от моего имени, ваше христианнейшее величество; вы хотите убивать моих соплеменников, прикрываясь мною, как щитом! – отвечала Мария-Терезия, в которой вскипела гордая кровь повелителей мира. – И вы мните себя в полном праве?

– Клянусь душою! – подтвердил король, теряя голову от злости.

– В таком случае, – размеренно сказала королева, – с этой самой минуты, ознаменовавшей величайшее унижение, которому вы меня когда-либо подвергали, ибо до сей поры страдала честь женщины, но не королевы; с этой минуты, говорю я вам, нет уже ничего в наших отношениях, что бы не было осквернено вами. Не думаю, что вам, государь, будет больно узнать об этом, но сегодня я похоронила в своём сердце любовь к мужчине и почтение к королю.

Побагровев, Людовик круто развернулся и вышел из покоев жены. Мария-Терезия, черпавшая силы и мужество в своей гордости, теперь, после ухода мужа, упала в кресло. Закрыв глаза и стиснув пальцы, она слабо простонала:

– Что же мне теперь делать?

Внимательный наблюдатель немало удивился бы, заметив, что голос и взор королевы был направлен не к расписному потолку и не к образам, а куда-то в сторону. Но в этот миг занавеси у дальней стены комнаты зашевелились…

– С Божьей помощью мы подумаем и решим это, ваше величество, – сказал отец д’Аррас, выступая на свет…

XLIX. Деволюционная война

Почти не дав себе передышки после торжества над Голландией, Франция снова вступила в войну, на сей раз – с могущественной Испанией. В начале мая 1669 года Людовик XIV разослал всем христианским государям манифест, в котором требовал признать за своей супругой деволюционное право наследования. Снабдив своё заявление сомнительными юридическими объяснениями, Король-Солнце потребовал присоединения к Франции герцогства Брабантского, маркизата Антверпенского, графства Намюр, герцогства Лимбургского, Верхнего Гельдерна, герцогства Камбрези, графства Геннегау, Мехелена и части герцогства Люксембургского. Мы уже говорили ранее о пресловутой «секретности» планов этого нападения, но не можем обойти стороной обыденное лицемерие европейских политиков, которые все как один приняли оскорблённый вид, деланно ужаснувшись «неожиданному» коварству и вероломству всехристианского владыки.

Далеко идущие политические цели, преследуемые Людовиком в Деволюционной войне, были поистине поразительны. Утверждение французской гегемонии на континенте, подавление единственного опасного противника, а в будущем и отторжение испанских колоний за океаном – вот лишь тезисный перечень устремлений короля. Что до частных планов не монарха, но человека, то к ним мы перейдём чуть позже.

Земли, именуемые в ту пору Испанскими Нидерландами, на которые ещё в недавнем прошлом покушался штатгальтер, имели и другое, более привычное для французского слуха название, а именно – Фландрия. Та самая Фландрия, которая от века считалась французским вассалом, но которую тем не менее Франция была вынуждена раз за разом покорять; та непокорная Фландрия, что сама зачастую громила на поле брани заносчивых завоевателей, как бывало это с Людовиком Сварливым и Франсуа Анжуйским. Но сейчас всё было иначе: не отличающиеся особой любовью к французам фламандцы и валлоны в массе своей куда больше ненавидели господ кастильцев, совершенно уж им чуждых. Это также в немалой степени предопределило первоначальное развитие событий Деволюционной войны, столь тесно переплетённой с рассказываемой нами историей, что ошеломительное завершение сего крупного конфликта стало лишь её следствием.

Деволюционной войной Людовик XIV намеревался подытожить вековые раздоры между двумя странами, знавшими заговоры, династические браки и Фронду: король завершал таким образом дело Ришелье и Мазарини… Но Арамис не напрасно в беседе с д’Артаньяном заметил, что ход истории редко направляется политической волей королей и министров – не в пример чаще играет тут роль простая человеческая сущность с обычными страстями и пороками. О да, король стремился ко всемогуществу, но, увы, не государства, а своему собственному. Нам известна не только ненависть Людовика к Арамису, но и то, чем была она вызвана, а зная причину, мы, разумеется, меньше всего надеялись на то, что она утихнет сама по себе. Совсем наоборот. Король, столько лет преследуемый образом своего брата-близнеца Филиппа, думал лишь об одном: призрак Железной маски перестанет терзать его только после расправы над виновным в оскорблении величества. Как раньше кардинал Ришелье стремился победить Бекингэма, сломив Англию, так Король-Солнце жаждал восторжествовать над герцогом д’Аламеда, разгромив Испанию. В этой, начатой в тиши покоев Морфея в замке Во-ле-Виконт семь лет назад и продолжившейся под грохот канонады у стен Бель-Иля дуэли, в которой сошлись два величайших властителя того времени, в этой дуэли, говорим мы, противники располагали вместо шпаг армиями двух огромных королевств.

До сей поры перевес в этом поединке был неизменно на стороне Арамиса, какие бы приёмы ни пускал в ход его царственный враг. Но теперь удача, казалось, изменила генералу иезуитов: первая же крепость, осаждённая французскими войсками, пала через три дня. Пала – во многом благодаря отваге и натиску королевских мушкетёров, демонстрировавших под руководством де Лозена и д’Артаньяна чудеса доблести. Надо сказать, что д’Артаньян принял во внимание совет Арамиса и ничем не выдал перемены своего отношения к капитану, а тот, получив недавно из уст короля весьма прозрачный намёк на возможность брака с мадемуазель де Монпансье, в свою очередь, с куда меньшей завистью поглядывал на подчинённого. К тому же ему, как фавориту Людовика, стало известно не только о посольстве д’Артаньяна в Лондон, но и о его результатах, и потому барон с чисто придворной логикой полагал, что милости, сыпавшиеся ранее на гасконскую голову лейтенанта, теперь неминуемо оскудеют. Он оказался неправ: король нисколько не охладел к д’Артаньяну, напротив – возложил на него командование ротой чёрных мушкетёров на время кампании.

Итак, крепость выбросила белый флаг. Король, стоявший на холме, хищно улыбнулся и самодовольно скомандовал д’Артаньяну прекратить огонь. Юноша мигом ускакал.

– Что скажете, сударыня? – высокомерно спросил Людовик, обернувшись к окошку кареты.

– Вы заставили город сдаться за три дня, государь, – послышался скорбный голос Марии-Терезии.

И тихо, так, что её услышала только карлица, сидевшая в ногах у королевы, добавила:

– Но я не сдамся никогда…

Королю, впрочем, было уже не до жены: он отправился принимать поздравления дам, и в первую очередь прекрасной Атенаис. Казалось, вернулись первые дни голландской войны, когда победы старшего д’Артаньяна доставляли монарху столько величия, что Лавальер называла его Людовиком Победоносным, а её подруга Монтеспан – Людовиком Непобедимым.

Тем же вечером во взятом городе, в доме, где расположился королевский двор, лейтенанта мушкетёров разыскала прелестная особа, зачисленная в свиту Марии-Терезии Австрийской в период его пребывания в Англии. То была любимейшая фрейлина её величества, в которой отвергнутая королева черпала силы и радость после многих унижений. Кристина де Бальвур, дочь старого маркиза де Бальвура, приметила д’Артаньяна сразу по его возвращении в Фонтенбло. Отметим, что и нашему герою пришлась по душе ослепительно красивая девушка с живым и бойким характером, хотя до сих пор он оставался если не холоден, так безучастен к кокетству доброй половины придворных дам, силившихся заполучить в мужья или любовники юного миллионера, обласканного королём. Что не удалось первым красавицам Франции, получилось у безвестной уроженки Пуату – может, именно потому, что она не прилагала к этому особых усилий, и благородная душа д’Артаньяна почувствовала это.

Как бы то ни было, внимание множества придворных, столпившихся в комнате с карточными столами, было приковано вовсе не к игрокам, хотя среди них были королевская чета, принц с принцессой, Конде и маршал дю Плесси. Нет, на них смотрели лишь попеременно, и только в силу долга, отвлекаясь от созерцания двух пар: одну из них составляли уже упомянутые мадемуазель де Бальвур и д’Артаньян, вторую – герцогиня де Монпансье и де Лозен. При этом у Пегилена было выражение Дон-Жуана, а у д’Артаньяна – отстранённо-вдохновенный вид, свойственный молодому Арамису в далёкие годы его близкого знакомства с госпожой де Лонгвиль…

– Вот и вскружили голову нашему гасконцу, – добродушно заметил король, глядя на Кристину.

Ему не везло в этот вечер, но первая победа над испанцами с лихвой возмещала карточные разочарования.

– Этого следовало ожидать, ваше величество, – весело отозвалась принцесса, которая, напротив, была в выигрыше, – юности так свойственны романтические порывы, а тем паче юности славной, обеспеченной и, безусловно, отважной.

Пылкий взор, которым она, произнося последние слова, вознаградила де Гиша, был перехвачен не только им, но и Филиппом. Первый преисполнился тайной гордостью, второй – налился скрытой злобой.

Король, не замечавший или не желавший замечать всех этих оттенков, продолжал:

– Ещё бы не отважной… не будь у нас графа д’Артаньяна, мы, пожалуй, ещё два дня ожидали бы капитуляции и в настоящую минуту проводили бы время куда как менее комфортно.

Эти слова были произнесены Людовиком достаточно громко для того, чтобы коснуться ушей Пегилена, который едва не подскочил на месте от нестерпимой ярости. Быстрый взгляд, брошенный им на д’Артаньяна, стоил целой поэмы.

– Как жаль, – усмехнулся король, – что в этой великолепной войне мы действуем в одиночку, лишённые поддержки верной сестры Франции – Англии. Ах, принцесса, и зачем оставил наш брат Карл своей драгоценной поддержкой французские войска?

Мстительная улыбка искривила красивое лицо принца, почуявшего в вопросе брата ловушку, расставленную им невестке. Генриетта не могла уйти от ответа, ибо вопрос был задан – задан королём.

– Только не потому, что мои соотечественники склонны защищать испанцев, – медленно отвечала принцесса, сопровождая слова обворожительной улыбкой. – Было бы, право, забавно полагать, будто англичане способны держать сторону алчной Кастилии, грабящей английские колонии.

Королева, помня наставления д’Арраса, заставила себя слушать…

– Тогда почему же? – допытывался король, удивлённый твёрдостью принцессы.

– У меня нет на этот счёт ровно никаких сведений, государь, – кротко сказала принцесса, – я могу только предполагать.

– Мы слушаем, – кивнул король, забывая о картах.

– Возможно, Англия не чувствует себя ныне способной оказать существенную поддержку вашему величеству. К тому же, – присовокупила Генриетта, не давая себе труда следить за вмиг помрачневшим принцем, – к тому же французский флот пока и сам блестяще справляется со своими задачами.

– Правда, – рассмеялся Людовик, – пока справляется, это точно. Мы даже отправили сильную эскадру под началом барона де Клемана в Вест-Индию с тем, чтобы распространить военные действия и на Новый Свет. Но главное – победить на суше здесь, в Европе. Не можем же мы допустить ущемления ваших прав, сударыня.

Он обратился к Марии-Терезии, и совершенно естественно все собравшиеся ожидали реакции королевы, которая, как было уже неоднократно подмечено раньше, не обнаруживала ровно никакого энтузиазма по поводу отстаивания своих якобы попранных прав. В общем, она даже и сейчас, прибавив к своему ожерелью городов ещё один бриллиант, была весьма далека от образа Елены Троянской.

Молчание становилось гнетущим, пауза затягивалась… Наконец французская королева, обратив безмятежное лицо к побагровевшему супругу, спокойно произнесла:

– Нет, государь, никак не можете…

Эта фраза оставляла двойственные ощущения, но всё же король почувствовал огромное облегчение, тут же дав себе зарок никогда впредь не заговаривать с женой о политике на людях.

– Господин де Лувуа, – быстро спросил Людовик, – следующим укреплением будет?..

– Шарлеруа, ваше величество, – немедленно откликнулся военный министр, с плохо скрытым неудовольствием следивший за волокитством де Лозена.

– Да-да, Шарлеруа и Армантьер… Знаете, господин де Лувуа, многие военачальники жалуются на то, что введённая вами система детальнейших инструкций по армии сковывает их инициативу.

– Государь, – смело отвечал Лувуа, – полководцы, заслужившие право на инициативу в деле, привлекаются мною и нашим штабом для участия в составлении этих инструкций. Что до жалоб остальных, – на этом слове вельможа сделал лёгкий нажим, – то они не смеют мешать единой стратегии. Если я не прав, то готов подчиниться любым распоряжениям вашего величества.

Застыв в изящном поклоне, Лувуа ожидал решения короля. Оно воспоследовало сразу:

– Что вы, господин министр, никто и не думал входить в рассмотрение этих кляуз, коль скоро ваша система в очередной раз доказала свою эффективность, – говоря это, король подмечал реакцию тех присутствующих в комнате, от кого исходили упомянутые жалобы.

В их числе был и Пегилен, пришедший в негодование от вердикта короля, но сумевший скрыть свои чувства лучше других.

Скажем в скобках, что де Лозен, которому посулили герцогский титул и два миллиона ливров по брачному контракту, в первую очередь намеревался свалить талантливого министра, одержавшего к тому же победу над ним в поединке. Как мы видим, он прилагал к этому определённые усилия уже и теперь, но безуспешно…

– Ну и какие же части, на ваш взгляд, лучше всех проявили себя в эти дни? – задал вопрос король.

– Тут не может быть двух мнений, государь, – без запинки рапортовал Лувуа, победоносно посматривая на застывшего в ожидании Пегилена, – во время штурма блистали королевские мушкетёры…

Гул пробежал среди толпы придворных, никак не ожидавших подобного ответа от извечного противника де Лозена. Сам барон недоверчиво уставился на Лувуа, который, вдоволь насладившись всеобщим недоумением, твёрдо заключил:

– То были мушкетёры роты господина д’Артаньяна.

Красивым жестом военный министр указал на лейтенанта, отвесившего Лувуа вежливый поклон. Мадемуазель де Бальвур, к которой в эти мгновения были прикованы взоры всего общества, в том числе и короля, неожиданно для всех сделала реверанс, чем вызвала искреннее веселье и умиление среди дам и кавалеров.

– Прелестная девушка, – заметил король.

– И так хорошо подходит господину д’Артаньяну, – поспешила заметить принцесса, перехватившая чересчур пристальный взгляд Людовика, устремлённый на Кристину.

– Вы полагаете? – рассеянно молвил король. – Что ж, возможно. Возможно…

L. «Да здравствует д’Артаньян!»

Первым по-настоящему крупным укреплением, выросшим на пути триумфального шествия французской армии, был Шарлеруа – город на реке Самбр, притоке Мааса. Как нам известно, это была одна из тех крепостей, которые Совет Кастилии успел усилить заранее по распоряжению Арамиса. Но французские военачальники, да и простые солдаты, казалось, не видели никаких различий между этим стратегическим центром провинции Геннегау и теми мелкими фортами, которыми им удалось уже овладеть ранее. Это понятно: боевой дух, взращённый гением Лувуа и Тюренна, укреплённый немыслимой отвагой д’Артаньяна, Дюра и Гиша, да к тому же вдохновлённый видом самого Людовика XIV на передовой, взмыл под самые облака. Вот почему вид мощных стен Шарлеруа, наполовину скрытых низко висящими облаками, не обескуражил, а ещё подхлестнул решимость завоевателей: в кратчайшие сроки, едва ли не быстрее, чем это было во Фрисландии, где «груды торфа и глины таяли, как масло на сковородках голландских хозяек», город был опоясан земляными укреплениями. Как только завершилось рытьё траншей, батареи с оглушительным рёвом изрыгнули из жерл смертоносное пламя…

Обстрел крепости вёлся почти без перерыва в течение пяти дней: кольцо дыма, сжимавшееся вокруг бастионов, эскарпов и контрэскарпов казалось уже дополнительным заграждением из-за своей едкой плотности. На шестой день взору стороннего наблюдателя, волею случая оказавшегося в гуще событий, могла открыться следующая картина: гвардейцы де Варда и д’Юмьера расположились по склонам двух возвышенностей, а внизу, за рекой, четыре ряда пушек поддерживали ожесточённую атаку пехоты.

Король наконец положил в футляр подзорную трубу и возобновил прерванный разговор с де Лозеном:

– Меня что-то настораживает упорное сопротивление испанцев. Мало того, что их гарнизон каким-то чудом оказался вдвое больше обычного, так у них и боеприпасов, кажется, хватит на пять крепостей.

– Я убеждён, что город падёт завтра, ваше величество, – уверенно произнёс Пегилен.

– Ты, однако, говорил то же самое и вчера, капитан, но, несмотря ни на что, противник не спешит вывесить белый флаг. Тебе известно, что сообщил пойманный шпион?

– То, что они собираются атаковать сегодня ночью?

– Уже не будут: испанцы вовсе не идиоты и, конечно, увидели, что мы начеку. Их план провалился, но знаешь, барон, лазутчик порассказал множество других занятных вещей.

– Позволено ли мне будет узнать, что именно?

– Знаешь ли ты, кто покинул Шарлеруа всего за день до начала осады?

– Быть может, Божья благодать? – предположил капитан мушкетёров.

– Не забывайтесь, де Лозен, – строго сказал Людовик.

– Прошу прощения, – смутился Пегилен.

– Не Божья благодать гостила в городе неделю назад, а господин д’Аламеда… тот самый, которого ты, барон, столь неудачно пытался спровадить на тот свет.

Пегилен стиснул зубы и промолчал: ему нечего было ответить на справедливый упрёк короля. Лицо его побледнело и покрылось испариной, невзирая на пронзительный ветер.

– Тебе так и не удалось выяснить причины провала покушения? – небрежно осведомился король.

– Не иначе как сам дьявол стал его приспешником в этом деле, – через силу выдавил барон, – вчера прибыл мой человек из Бретани и сообщил: моему человеку – хозяину гостиницы – не известна судьба той дюжины негодяев, которых он нанял для… объяснения с его светлостью.

– Вот как? – с оттенком презрения откликнулся король.

– Именно, государь, – судорожно кивнул Пегилен, – даже Дюпре… тот смерд, с которым сговаривался Гобер… главарь шайки, не давал знать о себе.

– А ведь ты уверял, что дело сделано, – как бы невзначай обронил монарх.

– В этом нет моей вины, ваше величество, – горячо запротестовал Лозен, – эти канальи убедили Гобера, а тот – меня, что герцог д’Аламеда был расстрелян по дороге в Бейнасис. С тех пор от них не было больше никаких вестей…

– Бейнасис… – задумчиво прошептал король, – судя по всему, это последнее поместье, которое посетил Арамис…

– То поместье, что ваше величество пожаловали графу д’Артаньяну, – ядовито заметил де Лозен.

– Я помню, – холодно ответил Людовик так, что далеко не впечатлительного придворного бросило в дрожь, вызванную не только погодой.

С многозначительной усмешкой он продолжал:

– Ты, видно, склонен полагать, что стены Бейнасиса сохранили испанского посла от твоих людей, да, Пегилен? Но не находишь ли ты, что досточтимый герцог скопил уже лет эдак сорок или пятьдесят лишних, чтобы повторить в одиночку подвиг бастиона Сен-Жерве?

– Он мог быть и не один, – в отчаянии бросил капитан.

– В карете-то он ехал один, – неумолимо сказал король, – а в Бейнасисе… не д’Артаньян же, в самом деле, выкроил время по пути из Англии, чтобы спасти герцога. Ну, подумай сам!

Капитан мушкетёров был вынужден признать очевидную нелепость такого предположения, хотя именно сейчас и он сам, и король были как никогда близки к истине.

– В любом случае, – продолжал Людовик, – теперь нам доподлинно известно, что господин д’Аламеда жив, чувствует себя так хорошо, как это только возможно в условиях беспрестанных поражений, и готов сопротивляться до последнего вздоха. За всё это я, сам понимаешь, должен благодарить тебя, Пегилен.

Бледный барон нашёл в себе немного сил для поклона. Видя состояние фаворита, король сжалился над ним:

– Ну-ну, дружище, тебе ещё выпадет случай исправиться. К тому же, если хочешь знать, эти мерзавцы всё-таки не зря получили свои деньги: кажется, у герцога задета рука.

– В самом деле? – оживился Пегилен.

– Бог мой, откуда такой энтузиазм! – насмешливо остудил его Людовик. – Да, огнестрельное ранение в правую руку, не более того. Как бы то ни было, это далеко от утверждения, будто его изрешетили пулями, а?

– Верно, государь, – снова помрачнел Пегилен.

– Оставим это, поговорим о войне, капитан. По-моему, наш юный гасконец ведёт себя как герой, – восхитился король, посмотрев в окуляр.

– Святая правда, ваше величество, – подтвердил де Лозен, не желая накликать на себя очередную вспышку гнева владыки пренебрежением к лейтенанту, – господин д’Артаньян – славный воин.

– И превосходный тактик, – подхватил Людовик, не отрываясь от трубы, – Пресвятая Дева, я желал бы, нет, я желаю, барон, чтобы мы с вами присоединились к мушкетёрам д’Артаньяна!

– Не думаю, что это будет разумно, государь, – осторожно сказал Пегилен, – с позволения вашего величества я лично поддержу атаку, но прошу вас при этом оставаться на недосягаемом для выстрела расстоянии.

– Почему? – возбуждённо спросил король.

– Место короля здесь, а не на передовой, – твёрдо молвил капитан.

– А! Так ли рассуждал мой дед Генрих?! – задорно вскричал король, воодушевлённый открывающейся перед ним картиной.

– Нет, но так рассуждал господин д’Обинье.

– Ого, милый мой, да ты малый не промах, – засмеялся Людовик, – но ты не Агриппа д’Обинье, Пегилен, так же, как и я не Генрих Наваррский. Вперёд, капитан, как бы не пришлось господину д’Артаньяну краснеть за нас!

И, пришпорив лошадь, король поскакал к траншеям, сопровождаемый одним лишь капитаном мушкетёров. Ветер свистел у них в ушах, а за полсотни сажен до окопов также стали свистеть и пули. Всё же они благополучно добрались до траншей, где за одним из брустверов их с беспокойством и тревогой поджидал д’Артаньян. В отличие от де Лозена он не стал делать трагедии из появления короля на передовой, что пришлось по вкусу Людовику и задело Пегилена.

– Я был свидетелем последней вылазки, господин граф, – с удовольствием сказал король, – вы были неподражаемы.

– Благодарю вас, государь, – просто ответил юноша.

– Расскажите, как идут дела, – попросил Людовик XIV.

– Я думаю, ещё сегодня вечером у нас будет банкет в Шарлеруа.

– О, граф! – поражённо воскликнул король. – В этом вы можете на меня положиться. Так вы считаете?..

– Крепость скоро падёт, ваше величество.

– Не это ли самое и я говорил вашему величеству вчера? – вставил Пегилен, радуясь возможности разделить славу если не воина, так провидца с самим д’Артаньяном.

– Как же, и повторили четверть часа назад, – усмехнулся король, – к тому же вы ничем не обосновали своё предположение, господин барон, мне же требуется аргументированный прогноз.

– Это очевидно, государь, – кивнул д’Артаньян, – испанцы стреляют как бешеные.

– Ну и что? – с каким-то безотчётным вызовом спросил де Лозен. – Разве не говорит это, напротив, о том, что нам предстоит ещё потрудиться?

– Ни в коем случае, – покачал головой лейтенант.

– Беспощадный огонь, по-вашему, доказывает, что гарнизон готов сдаться? – иронически вскричал барон, и даже король недоумённо взглянул на графа.

– А как же! – улыбнулся д’Артаньян. – Ведь палят они уже исключительно для очистки совести.

– Как так?

– Это конец. Губернатор не может, не смеет вывесить белый флаг до тех пор, пока не истратит весь запас ядер и пороха, а их в Шарлеруа, как говорилось уже третьего дня в штабе, даже слишком много…

Разбитый наголову Пегилен хранил молчание, король же, не скрывая восхищения превосходным рассуждением д’Артаньяна, похлопал его по плечу, молвив:

– Ваш отец гордился бы вами, граф.

– Вы слишком добры, государь, – учтиво, но не растроганно, как бывало раньше, до штурма Бейнасиса, ответил ему д’Артаньян.

– Следует усилить бомбардировку, – сказал де Лозен, стремясь хоть как-то проявить себя.

– Не стоит, раз всё известно заранее, – возразил король, – пусть испанцы расходуют себе порох почём зря – мы побережём ядра для Армантьера. Я прав, господин д’Артаньян?

– Безусловно, ваше величество, – согласился юноша, не замечая свирепого взгляда капитана.

– Однако, смелые мушкетёры заслуживают награды за отвагу, – заявил Людовик.

– Мои солдаты сражаются здесь не ради наград, – поспешно заметил Пегилен, жестоко страдая при одной мысли о том, что очередной дождь милостей может пролиться на голову д’Артаньяна.

– А вы как думаете, господин лейтенант? – весело поинтересовался король.

– Господин барон совершенно прав, государь, – кивнул д’Артаньян, – мушкетёры проливают кровь не за почести, а ради королевы. А раз так, значит, король в милости своей может вознаграждать их по своему усмотрению.

– Мудрое суждение, граф, – усмехнулся король. – Я подумаю над этим, а пока прошу сопровождать меня, господа.

– Куда, государь? – в один голос вскричали офицеры, оба одинаково запамятовав об этикете, запрещающем задавать вопросы королю.

Впрочем, на поле брани придворные условности теряли своё значение: само собой, в походной палатке не требовалось «пять человек и четыре поклона», чтобы поднести владыке стакан воды или вина.

– Вот на этот холм, – указал Людовик, – я хочу сделать смотр войска, да и войско пускай сделает смотр командующего.

– Ваше величество, прошу вас не забывать о том, что эта возвышенность находится на линии огня, – спокойно заметил д’Артаньян.

– Да-да, под прямым обстрелом крепостных батарей, – вмешался и Пегилен, – идти туда королю – безумие!

– Или я ослышался, или вы, господин капитан, только что оскорбили меня подозрением в сумасшествии, – сурово сказал Людовик XIV.

– Извините, ваше величество, я вовсе не то хотел сказать, – пробормотал Пегилен.

– Господин де Лозен, возможно, и выразился не лучшим образом, однако я склонен разделять его точку зрения: эта возвышенность – не лучшее место для вас, государь, – бесстрастно доложил д’Артаньян.

Барон глубоко вздохнул: теперь он вынужден уже прибегать к протекции собственного подчинённого. Какой кошмар! Слава богу, что скоро свадьба с Великой Мадемуазель избавит его от этих унижений…

– Холм небезопасен для короля, – повторил юноша.

– Но вы, вы, господин д’Артаньян, вы, что проявляете сию минуту такую предусмотрительность и осторожность, разве вы, спрашиваю я вас, не поднимались на этот опасный, по вашим же словам, холм добрый десяток раз за одно только сегодняшнее утро?! – воскликнул король, теряя терпение.

– Это было продиктовано военной необходимостью, – отвечал д’Артаньян, – я командир и несу ответственность за вверенных мне людей. С холма я мог следить за развитием событий – он очень удобно расположен…

– Ну вот, вы уже и хвалите его, – улыбнулся Людовик.

– Прошу прощения, ваше величество, – невозмутимо продолжал лейтенант, – будучи простым солдатом, я могу располагать своей жизнью по обстоятельствам. Риск в моём случае оправдан, но вы, государь, вы – другое дело. Ваша жизнь принадлежит Франции.

Д’Артаньян поклонился королю, а тот, задыхаясь от сдерживаемого волнения, вскричал:

– Моя жизнь принадлежит Франции, говорите вы, господин граф? Пусть так! Но, если судьба Франции вершится сегодня под стенами Шарлеруа, коль скоро она зависит от успеха армии, я приказываю вам, милостивые государи, сопровождать меня: солдаты должны увидеть, что король с ними!

– Я готов, государь, – сказал д’Артаньян, взяв коня под уздцы.

Его примеру последовал де Лозен, и через две минуты король с мушкетёрами был на вершине холма, откуда открывался вид на всё пространство между траншеями и городом, застланное дымом и десятками бездыханных тел. Громогласное «ура!» грянуло из окопов и с батарей, когда смертельно усталые солдаты всех родов оружия увидели своего короля. Сняв шляпу, Людовик помахал ею в воздухе, вызвав ещё более шумный восторг…

– Разве я не был прав, господа? – горделиво спросил король, вслушиваясь в музыку канонады и приветственных криков.

Пегилен рассыпался в многословном восхищении, д’Артаньян же, ограничившись лёгким поклоном, пристально вглядывался орлиным взором в сторону крепостных стен. Проследив за направлением его взгляда, Людовик направил туда свою подзорную трубу; спустя несколько мгновений раздался его довольный голос:

– Вы будто сами побывали в осаждённой крепости, граф. Это всё и в самом деле напоминает скорее беспорядочную пальбу, нежели грамотное сопротивление. Не угодно ли убедиться?

Поблагодарив короля, д’Артаньян взял у него трубу и какое-то время безмолвно созерцал окутанную дымом цитадель. Внезапно лицо его побледнело, и он молниеносным движением ухватил поводья королевского коня, заставив того встать на дыбы, одновременно проделав такой же приём с собственной лошадью. Оторопевший Пегилен едва успел последовать его примеру, как оглушительный залп крепостной батареи накрыл вершину холма: видимо, испанцы догадались, чьё появление там вызвало оживление в стане завоевателей. Однако находчивость д’Артаньяна сделала своё: его лошадь и конь Людовика были убиты наповал, но всадники целыми и невредимыми благополучно упали наземь. Де Лозен, хотя его жеребец и не был задет вражеским ядром, счёл за благо присоединиться к королю и лейтенанту, распластавшись на взрытой земле. Но д’Артаньян в то же мгновение живо вскочил на ноги, воскликнув:

– Уйдёмте отсюда, ваше величество, уйдёмте, покуда не рассеялся дым!..

И впрямь, дымовая завеса, окутавшая холм после ужасного залпа, надёжно скрывала их от взора неприятеля. Но так же хорошо укрыла она их и от своих, а потому весь французский лагерь взорвался криками ярости и скорби, ибо тысячи людей, как на спектакле, присутствовали при гибели Людовика XIV и двух его приближённых.

Тем временем, прикрываясь конём Пегилена, как щитом, д’Артаньян без помех спустил слегка оглушённого короля по безопасному склону к траншеям, и второй залп, направленный по уже готовому прицелу, накрыл лишь двух мёртвых лошадей…

Если испанцы и тешили себя надеждой на то, что им удалось убить короля, этой иллюзии суждено было развеяться, едва до них донеслось всеобщее ликование, охватившее французов при виде живого Людовика. В небо взвились белоснежные плюмажи королевских мушкетёров:

– Да здравствует король!

В грязном платье, но исполненный величия, монарх поднял руку, призывая солдат к молчанию. В наступившей тишине он чётко произнёс:

– Да будет вам известно, господа, что с этого дня король обязан жизнью вашему командиру…

Восторженные глаза мушкетёров прежде всего обратились к Пегилену, который переживал при этом тысячу смертей.

– Нас спас граф д’Артаньян! – торжественно объявил король.

Сияющие лица повернулись к лейтенанту, стоявшему чуть поодаль.

– Да здравствует д’Артаньян! – раздался громогласный хор мушкетёров, искренне любивших молодого гасконца.

– Да здравствует д’Артаньян! – подхватили солдаты в окопах, им вторили с батарей артиллеристы.

Новость перекидывалась от солдата к солдату, от части к части…

– Да здравствует д’Артаньян! – кричали гвардейцы де Варда, и сам он, холодея от ненависти и страха, поддерживал общий порыв.

Через несколько минут этот клич, объединивший всю французскую армию, этот крик «Да здравствует д’Артаньян!» услышали и в осаждённой крепости, где командиры не могли взять в толк, к чему славословить человека, погибшего в Голландии.

– Да, господа, да здравствует граф д’Артаньян! – кивнул король, делая шаг к юноше. – Мы награждаем вас орденом Святого Людовика, господин граф. Примите и не взыщите за скромность награды.

– Белый флаг, белый флаг! – крикнул кто-то из солдат.

И все увидели, что пророчество д’Артаньяна сбылось: первая из сильных крепостей Испанских Нидерландов, несмотря на своевременные укрепления, произведённые по приказу герцога д’Аламеда, пала на шестой день осады. Шарлеруа был взят, и с этого-то времени имя д’Артаньяна стало повторяться с восхищением среди французских войск, и с особой ненавистью – в испанских гарнизонах. В этот день клич «Да здравствует д’Артаньян!» стал известен всей Европе – известен в качестве марша победоносной армии, гимна Деволюционной войны.

LI. Д’Артаньян и Кристина

Сказать, что наш герой стал знаменит после подвига при Шарлеруа – значит не сказать вовсе ничего, либо очень и очень мало. На какое-то время его имя стало популярнее имени спасённого им монарха; даже отец его, совершавший подобные геройства не в виде исключения, а время от времени, не мог похвалиться тем, что хоть один из королей признал это публично. А Людовик XIV признал, и не только потому, что не признать свершившегося на глазах тысяч французов было бы неприлично. Нет, Король-Солнце, чьё сияние едва не померкло навсегда, чувствовал вполне естественную потребность обезопасить себя и в дальнейшем, максимально приблизив к своей особе юного д’Артаньяна. Но делал он это на собственный манер: будучи человеком весьма ранимым и вынеся из детства и отрочества почти болезненную восприимчивость ко всякому посягательству на свои прерогативы, он не мог допустить чрезмерного морального возвышения мушкетёра, угрожавшего в буквальном смысле занять место старшего д’Артаньяна. Королю хотелось иного – получить в его лице преданнейшего вассала короны и самого ревностного фаворита. Поставив перед собой эту цель, он галопом помчался к ней по давно проторённой дорожке: орден Святого Людовика и два ленных владения в Нормандии явились очередным взносом в дело преображения д’Артаньяна в образцового придворного.

Если бы Людовик мог подозревать, что даже должность коннетабля, упразднённая Ришелье, не способна вытравить из сердца юноши память о событиях в Бретани, он стал бы, наверное, не только менее щедр, но и менее вдохновлён героизмом д’Артаньяна, продиктованным лишь чувством солдатского долга да словами Арамиса о том, что он, лейтенант королевских мушкетёров, должен пока оставаться самим собою, ни вздохом, ни взглядом не выдавая своей нелояльности. А потому он и почёт, и земли принял с лёгким сердцем, в полном сознании собственных заслуг.

Запасшись завещанным ему герцогом д’Аламеда терпением, д’Артаньян воздержался в равной степени и от раскрытия своих мотивов, и от пространных объяснений того, кто, где и при каких обстоятельствах обучил его приёму, спасшему жизнь короля. Но мы, храня светлую память о чистой и возвышенной натуре графа де Ла Фер, мы, помнящие о благородном преклонении Атоса перед божественной властью, уверены, что он спокойно взирал с небес на такое применение знаний, некогда преподанных им юному беарнцу. К тому же ему-то была абсолютно очевидна рассудочность действий д’Артаньяна, так и не простившего Людовику XIV его коварства.

Как бы то ни было, звезда д’Артаньяна, взошедшая в лесу Фонтенбло, теперь, через два месяца Деволюционной войны, была в зените: никому из царедворцев даже не закрадывалась в голову мысль о возможности затмить её. Впрочем, мы ошиблись: был злосчастный Пегилен де Лозен, метивший в королевские кузены, но до сих пор не изыскавший возможности оказать Людовику предварительную родственную любезность, устранив противного монаршему сердцу герцога д’Аламеда. Что до известий о нанятых им убийцах, тут его успехи и вовсе сводились к нулю: подвалы Бейнасиса хранили свои тайны не менее надёжно, чем уста честных бретонцев. После взятия Армантьера, когда д’Артаньян собственноручно заколол не пожелавшего сдаться в плен испанского полковника, дона Диего де Трасмиера, состоявшего в родстве с герцогом Аркосским, отважный капитан исключил для себя возможность дуэли с лейтенантом: сражённый тем кастилец слыл одним из лучших фехтовальщиков Европы. Это не считая того, что за убийство д’Артаньяна король (в этом не было ни малейших сомнений) обеспечил бы барону бесплатное питание в Бастилии на протяжении всей оставшейся жизни, забыв, разумеется, о своём намерении выдать за того герцогиню де Монпансье. А этот брак был его единственным козырем в беспощадной односторонней борьбе с лейтенантом. В случае успеха его состояние могло идти хоть в какое-то сравнение с громадным капиталом графа, но главное – Пегилен получал герцогский титул, что раз и навсегда отсекало для д’Артаньяна возможность сравняться с ним в феодальной иерархии: слава богу, Людовик XIV едва ли выдал бы собственную дочь за зарвавшегося гасконца. Да у него, похоже, и не было намерения заключить более или менее выгодный брак: в последнее время его всё чаще видели в обществе новоявленной фрейлины королевы, взятой на место Лавальер, – безвестной девицы из рода Бальвуров.

Так рассуждал барон де Лозен, чья бурная молодость иссушила в его душе все участки, отвечающие за сердечную привязанность: беспутный нрав капитана мушкетёров доставил ему прозвище Дон-Жуана двора, от которого он всеми силами старался отделаться в преддверии помолвки с Великой Мадемуазель. Где уж ему было понять д’Артаньяна, нашедшего в Кристине де Бальвур именно то, чего не мог до сей поры разглядеть ни в одной из придворных дам, исключая, пожалуй, Луизу де Лавальер. Он и сам не мог бы, призвав даже на помощь всю свою образованность, объяснить, что это – искренность, простота, жизнерадостность, доброта или всё вместе. Знал он одно: в ней это было, и с каждым днём их взаимная привязанность росла и крепла, принимая уже общепринятые очертания любви.

Кристина для Марии-Терезии в страшный период войны с Испанией стала тем, чем была для Анны Австрийской очаровательная Констанция Бонасье в деле с подвесками – не просто наперсницей и поверенной многих тайн, но и единственной отрадой и утешением.

– Вы влюблены в господина д’Артаньяна, дитя моё? – вопрошала королева с той грустной улыбкой, от которой у Кристины щемило сердце.

– Да, ваше величество, я люблю графа, – кротко призналась фрейлина.

– Что ж, его трудно не полюбить, – молвила испанка, – он честен, отважен и благороден, а это сочетание – не просто редкость в наше время, а вещь неслыханная. Но главное, милая моя, то, что и он тоже любит тебя всем сердцем.

Со стороны Марии-Терезии это были не просто обнадёживающие слова, ибо на сей счёт она была осведомлена наилучшим образом самим отцом д’Аррасом.

– Ах, государыня, откуда вам это может быть известно? – воскликнула девушка, зардевшись как роза.

– Известно доподлинно, – кивнула королева, – и это большое счастье, что ваше чувство взаимно, так как нет ничего хуже, чем бороться за любовь…

– Но не к этому ли призывают нас поэты? – задала вопрос Кристина.

– Поэты не знают жизни: чем реже сталкиваются они с превратностями мира, тем крепче дружат с музами. А ты, дитя моё, запомни: за счастье можно бороться, но завоевать его нельзя… то, что достанется тебе в итоге, не будет уже счастьем, а лишь его тенью, одушевлённой радостью долгожданного обладания. В делах сердечных, дитя, это гибельный путь: счастье даётся лишь сразу или не достигается уже никогда…

– О, ваше величество, на коленях прошу вас не грустить, – взмолилась фрейлина, увидав слёзы в глазах Марии-Терезии.

– Не переживай, – ласково сказала королева, – ты будешь по-настоящему счастлива с графом д’Артаньяном; повторяю – он любит тебя одну.

– Благодарю вас, государыня, – прошептала Кристина, – от души благодарю…

Этот разговор имел место третьего дня, а сегодня Кристина, отпущенная ненадолго королевой, весело болтала со своей новой подругой, госпожой де Маликорн, которую мы, с позволения читателя, будем, как и прежде, именовать Орой де Монтале. Прежде чем поведать содержание их беседы, правильно будет отметить, что она протекает в одном из двух единственных каменных домов, имевшихся в небольшом городке, захваченном французами после снятия осады Армантьера. Король, получивший от жены хороший урок на третий день Деволюционной войны, когда она едва не выставила его вероломным тираном в глазах двора, уже в Шарлеруа завёл обычай располагать двор королевы отдельно; а чтобы это имело хоть сколько-нибудь приглядный вид, дал ему название «женского двора», соединив со свитами принцессы и герцогини де Монпансье. Герцог Орлеанский, питавший к супруге не более нежные чувства, нежели король к Марии-Терезии, не огорчил брата протестом, зная, что тому нелегко далось это решение: ведь таким образом Людовик практически терял возможность видеться с госпожой де Монтеспан, по-прежнему состоявшей в свите королевы.

Как бы то ни было, Кристина и Ора быстро сдружились, и дружба эта объяснялась не различием характеров, как в случае с Луизой, а скорее их сходством. Этому немало способствовали и тёплые отношения, установившиеся между д’Артаньяном и Маликорном, который с первых дней войны, будучи гвардейцем, сумел проявить себя с самой лучшей стороны.

– До чего же нудная вещь эта война, – заявила Монтале, не давая себе труда оглядеться по сторонам, – каждый город похож на другой.

– Ты преувеличиваешь, – покачала головой Кристина, укоризненно поднимая брови, – чем, скажи, этот городишко похож на Армантьер?

– Да всем! – воскликнула Ора. – А прежде всего нищетой и опустошённостью. Ты погляди: кругом грязь, копоть, разрушенные дома – не точно ли так же было и в Армантьере, и в Шарлеруа, да и во всех городках, где мы побывали?

– Верно. Но ведь это, может статься, ещё не самое плохое…

– Как так? Что ты имеешь в виду, подружка? – насторожилась Ора.

– А ты представь, на что станут похожи и без того уже недовольные лица почтенных фламандцев, если испанцы вдруг перейдут в контрнаступление, – с очаровательной непринуждённостью предположила мадемуазель де Бальвур, – в этом случае сажи и разрушений будет ещё больше.

– Ну, этого быть не может! – отрезала Монтале.

– Почему?

– Потому, что с нашей армией граф д’Артаньян, – хитро прищурилась Монтале.

– Да, – вздохнула Кристина, – это так…

– Странно.

– Что?

– Ты покраснела.

– Глупости.

– Не может быть, чтобы ты этого не чувствовала, – настаивала Ора, заливаясь смехом.

– Но ты смеёшься. Почему?

– Как же мне не смеяться, раз ты одна – заметь одна-единственная – продолжаешь отрицать то, о чём все уже перестали говорить.

– А разве было что-то, о чём говорили? – улыбнулась Кристина.

– Было… то есть не было, а есть, моя дорогая. Ни для кого не секрет, что господин д’Артаньян не самый безразличный тебе человек при дворе.

– Не самый безразличный, вот как?

– А что, разве не правда?

– Вздорная выдумка.

– Выдумка? – возмутилась Монтале.

– От первого до последнего слова, – бесстрастно сказала Кристина.

– Я не верю.

– Придётся, ведь в твоих словах нет ни крупицы истины.

– Тогда ты мне скажи, в чём правда, – умильно склонила голову на плечо фрейлина герцогини Орлеанской.

– Я?

– А кто ж ещё? Ну, будь же умницей, Кристина.

– Зачем мне это?

– Чтобы я знала, – бесхитростно произнесла Ора.

– Ну хорошо.

– Ты раскроешь тайну? – оживилась Монтале.

– Да, целиком и сразу.

– Я вся внимание.

– Ты сказала…

– Я сказала?

– Не перебивай. Ты сказала, что господин граф д’Артаньян…

– Ох, как пышно! – расхохоталась Монтале, живо припомнив, как Луиза ещё в Блуа выводила в начале своих писем к жениху: «Господин Рауль!..»

– Ты смеёшься, Ора, – укоризненно сказала Кристина.

– Нет-нет, продолжай.

– Итак, господин граф д’Артаньян, лейтенант королевских мушкетёров…

– Кавалер ордена Святого Людовика, – подсказала Монтале.

– Именно так. И ты говорила, будто он – не самый безразличный мне человек, верно?

– А ты ответила, что это выдумка, – подхватила Монтале.

– И стою на своём, потому что д’Артаньян…

– А-а, так уже просто д’Артаньян! – насмешливо воскликнула Ора.

– Д’Артаньян не просто не самый безразличный мне человек, – взволнованно продолжала Кристина, – он для меня дороже жизни…

– Кристина!.. – изумилась Монтале.

– Он нужен мне как воздух, как вода или солнце…

– Так-так…

– Я люблю его, – смело закончила девушка.

– Браво!

– Ты довольна?

– Ещё бы! Никто при дворе, по правде, в этом не уверен, а мне и гадать не надо.

– Однако ты должна молчать об этом.

– Разумеется, но…

– Никаких «но», – строго сказала Кристина.

– Можно мне рассказать об этом мужу?

– Да если бы я была против, думаешь, обмолвилась бы тебе хоть словечком? – улыбнулась мадемуазель де Бальвур. – Ты же рассказываешь ему решительно обо всём.

– И разве это не мило? – состроила уморительную гримаску Монтале. – Зато и у господина де Маликорна нет от меня никаких секретов. Желаю и тебе с графом того же.

– Об этом рано ещё думать, Ора, – мечтательно-строгим тоном прервала фрейлина Марии-Терезии расщебетавшуюся подругу.

Но остановить Монтале всегда было делом не из лёгких, теперь же, став госпожой де Маликорн, Ора была поистине неудержима.

– Никогда не рано и никому не поздно размышлять и говорить о настоящей любви, милая Кристина, – назидательно молвила она. Смелее, подружка! Лейтенант мушкетёров – лучший воин Франции, он отважен и напорист, не любит долгих осад и привык брать самые неприступные крепости не измором, а штурмом!

– Любовь – это не война.

– Верно подмечено. Тут наш герой может и отступить от своих военных привычек и действовать против обыкновения, – неожиданно легко согласилась Монтале.

– Смириться с длительной осадой, так? – доверчиво спросила Кристина.

– Может, и так, а возможно, ему захочется прогуляться в поисках более сговорчивого коменданта: благо, таких при дворе пруд пруди, – залилась смехом Ора.

Её непринуждённое веселье длилось ровно столько времени, сколько понадобилось ей на то, чтобы заметить: Кристина обиделась не на шутку. А потому в продолжение следующей четверти часа ей пришлось изобретать самые изощрённые извинения. Выслушивая их, девушка постепенно смягчалась… Внезапно она переспросила:

– Какое имя ты произнесла сейчас?

– Сию минуту?

– Да, только что.

– А почему ты спрашиваешь? Ты ведь не могла знать Рауля де Бражелона.

– Нет… то есть, кажется, я слышала это имя. Как бы то ни было, я желаю понять, почему ты сравниваешь этого дворянина с д’Артаньяном.

– Это длинная история, моя дорогая. Вообще-то, они могут считаться кузенами.

– Так он родом из Гаскони, этот Рауль? – уточнила Кристина.

– Нет-нет, – улыбнулась Монтале, – зато он был единственным сыном графа де Ла Фер – того самого Атоса, которого столь высоко ценил покойный маршал д’Артаньян. Они же были почти братьями…

– Да, теперь я вспомнила: д’Артаньян ведь стал наследником виконта де Бражелона.

– Старший д’Артаньян, – заметила госпожа де Маликорн, – твой же Пьер…

– Ора!..

– Ну прости, прости… Господин лейтенант наследовал своему отцу, и никому более.

– Правда. Но это не объясняет того, почему ты сейчас вспомнила о виконте.

– Всё очень просто: эти двое действительно похожи, как братья.

– Неужели? А при дворе все утверждают, что д’Артаньян – вылитый отец.

– Ну разумеется, я не стану оспаривать очевидного. Речь не о внешнем сходстве, которого между ними и быть не может. Я говорю о характере, воспитании, манерах, наконец. В этом наш мушкетёр – живое воплощение Рауля де Бражелона.

– Так-так…

– Это совершенно точно, милая Кристина, ибо то же самое подметила особа, ближе других знавшая злосчастного виконта.

– Луиза де Лавальер, верно?

– На место которой тебя и взяли, – грустно кивнула Монтале, – надеюсь, эта вакансия не навлечёт на тебя несчастья и не коснётся судьбы господина д’Артаньяна так, как участи Рауля.

– Расскажи мне об этом, – тихо попросила мадемуазель де Бальвур.

– О нет, только не я, – покачала головой Монтале, – мне это будет слишком тяжело.

– Кто же, если не ты? – искренне изумилась Кристина.

– Кто же, как не сам господин д’Артаньян? – вопросом на вопрос ответила фрейлина герцогини Орлеанской.

– Ну пожалуйста, Ора…

– Кстати, вот и он сам, – громко сказала Монтале, заставив подругу обернуться.

В самом деле, к ним лёгкой, ему одному присущей поступью направлялся новоиспечённый кавалер ордена Святого Людовика, непринуждённо беседуя с сержантом гвардии.

– О, какое совпадение, – весело заметила Ора, вместе с Кристиной отвечая реверансом на приветствия молодых людей. – Как поживаете, муженёк?

– Скучаю по своей несравненной жёнушке, – последовал незамедлительный ответ Маликорна.

– Видимо, вы ждёте, будто я поверю вам, господин де Маликорн, – нарочито отстранённо проронила Монтале, не в силах всё же скрыть озорного блеска в глазах.

– Но это чистая правда, и буквально только что я имел честь сообщить об этом графу, – с не менее напускным возмущением отозвался Маликорн.

– Святая истина, госпожа де Маликорн, – поклонился д’Артаньян, бросая попутно обожающий взгляд на Кристину, которую не могла не позабавить перепалка, затеянная Монтале.

– Разве могу я усомниться в вашей искренности, господа, – с выражением Кассандры воздела руки молодая женщина. – Однако мы при «женском дворе» давно уже смирились с тем, что за пределами прекрасной Франции у всех вас, доблестных её защитников, одна жена, общая для солдат и маршалов – война!

Д’Артаньян и Маликорн весело переглянулись, затем мушкетёр, обращаясь к застывшей в трагикомичной позе фрейлине принцессы, произнёс:

– Моя обязанность, как старшего по званию, довести до вашего сведения, сударыня, что с этой своенравной особой господин де Маликорн изменяет вам куда как более страстно, нежели большинство других обласканных ею. Об этом странном адюльтере, доложу я вам, неоднократно упоминалось уже и в штабе.

– Ого! Это, без сомнения, несколько смягчает вашу вину, дорогой, – улыбнулась Монтале, – если изменять, так изменять с душой. Благодарю вас, господин лейтенант.

– Всегда к вашим услугам, сударыня, – галантно отозвался д’Артаньян.

– Во всяком случае, – напыщенно возвестил Маликорн, вторично склоняясь к руке жены, – у меня лично есть одна лишь законная супруга, а та, с которой повенчал меня король во имя Марса, Минервы и воинственного духа, навсегда останется лишь любовницей.

– Надеюсь, вы, как и каждый честный француз, довольствуетесь одной любовницей, мой отважный волокита?

– Можете на это рассчитывать, дорогая! – твёрдо ответил Маликорн.

– Не думайте, что я высказала вам всё что хотела! – насмешливо и вместе с тем игриво погрозила ему пальчиком Ора.

– Я об этом и мечтать не смел, – покорно уронил голову Маликорн.

– Однако давайте продолжим наши семейные распри в другом месте – там, где они не сумеют расстроить господина д’Артаньяна и мадемуазель де Бальвур.

– Это то, что я и сам хотел вам предложить, – с облегчением выдохнул Маликорн, устремляясь с женой из уютной ниши, в которой и происходила описанная беседа.

Оставшись вдвоём, д’Артаньян и Кристина какое-то время молчали, не отрывая сияющих глаз друг от друга. Затем, словно медленно пробудившись ото сна, юноша молвил:

– Мы ведь не виделись уже довольно давно, Кристина.

– Два дня, Пьер, – с лёгкой улыбкой ответила девушка.

– Видимо, ещё ничего в своей жизни я не ждал так, как встречи с вами, если два дня показались мне вечностью, – с подкупающей простотой произнёс гасконец.

– А мне нет, – весело заявила красавица.

– О, я и рассчитывать не смел… – быстро сказал лейтенант королевских мушкетёров, ощутив всё же укол обиды в сердце.

– Всё потому, что я знаю верный способ, – важно закивала Кристина, вознаградив д’Артаньяна восторженным взором.

– И вы, верно, будете так добры, что поделитесь им, – заражаясь её весёлостью, тонко улыбнулся д’Артаньян.

– Всем, чего вы пожелаете, – согласилась девушка.

– Я жду, – кивнул мушкетёр.

– Это просто: нужно только считать минуты до следующей встречи, – почти шёпотом сказала Кристина, вскидывая на отважного воина два бездонных лазурных озера своих очей.

Дав ему время на то, чтобы он утонул в них, она заключила:

– Разлука бьёт отбой и отступает – это способ проверенный, Пьер.

В ответ юноша порывисто прильнул к белоснежным рукам, потеряв голову от любовного восторга…

Когда несколько поутих вихрь взаимных признаний и клятв, мадемуазель де Бальвур, нежно глядя на д’Артаньяна, промолвила:

– Наверное, Ора была права.

– В чём? – поинтересовался юноша.

– В твоём сходстве с ним.

– С кем? – ревниво вскинулся мушкетёр.

– Тише. С Раулем де Бражелоном.

– Но при чём тут виконт де Бражелон? – недоумевал д’Артаньян.

– Не имеет значения. Но ты расскажешь мне его историю, Пьер? – попросила девушка.

– Не вижу причин таить от тебя то, что знает добрая половина двора, – нахмурился молодой человек.

– Нет, не то, что знают все, а то, что знаешь ты, – многозначительно поправила его Кристина.

Посмотрев на неё долгим взглядом, д’Артаньян кивнул:

– Будь по-твоему, милая Кристина…

LII. Засада

Немногим более часа потребовалось д’Артаньяну для того, чтобы поведать Кристине де Бальвур, заворожённо внимавшей рассказу о событиях, описанных в третьей части нашего повествования, печальную историю сына Атоса.

– …а хрупкую ветвь кипариса, выросшего на могиле погибшего рыцаря, сломала рука очередной фаворитки, – бесстрастно закончил молодой гасконец, устремив пристальный взор на бледную девушку.

Кристина была по-настоящему потрясена услышанным. Этому нежному созданию, воспитанному в провинциальной простоте и патриархальной строгости, с молоком матери и лесным воздухом впитавшему легенды и баллады о благородных воинах и святых королях, казалось дикостью, страшной выдумкой то, о чём с таким пугающим спокойствием поведал ей любимый человек. На самом деле за мрачной невозмутимостью мушкетёра таились боль и возмущение, тщательно оберегаемые им от посторонних глаз по совету Арамиса.

– Это ужасно, д’Артаньян, – тихо, но твёрдо молвила девушка после долгого молчания, – жестоко и несправедливо.

– О да, – прикрыв глаза, одними губами отвечал д’Артаньян, – вы правы: это несправедливо.

Увидев переменившееся выражение сурового лица юноши, Кристина всё же не сочла нужным смягчить тему беседы:

– Разве можно мириться с тем, что пагубная страсть монарха стала причиною гибели доблестного сына Франции? – задала она вопрос со всей непосредственностью человека, убеждённого в собственной правоте.

Невероятным усилием воли подавив клокочущие в нём чувства, готовые прорваться наружу, д’Артаньян вымученно улыбнулся:

– Забудьте об этом, Кристина, право слово, забудьте.

– Забыть? И это говорите мне вы, Пьер, вы, сын маршала д’Артаньяна, ближайшего друга графа де Ла Фер? Сами вы это забыли?

– Нет, – глухо ответил молодой человек, так сверкнув глазами, что усомниться в его словах было невозможно.

– Нет? – решилась всё же переспросить фрейлина королевы, с надеждой глядя на возлюбленного.

– Не мне, как вы правильно заметили, Кристина, забывать о судьбе несчастного виконта де Бражелона, – проговорил д’Артаньян, небрежно кладя руку на эфес шпаги. – Но вот вам об этом думать не стоит.

– Я буду думать и помнить ради её величества, – возразила мадемуазель де Бальвур.

– Ну конечно, – мягко улыбнулся д’Артаньян, – как я мог запамятовать?

– Я серьёзно, граф, – горячо заявила Кристина, – королева покинута, она страдает.

– Тут уж ничем не поможешь…

– Нет же, уверяю вас! Я же говорю не о сердечных переживаниях, Пьер.

– Тогда о чём же? – спросил мушкетёр, заранее угадывая ответ.

– О войне, об этой неправедной войне, которую ведёт король против соотечественников её величества.

Внимательно посмотрев на прекрасное взволнованное лицо девушки, д’Артаньян решился:

– Я мог бы ответить вам, что испанцы были и остаются нашими врагами, что деволюционное право является правом французской короны, что Фландрия и Геннегау – исконные земли Бурбонов, а королева, как и любая женщина, обязана во всём быть покорной супругу. Мог бы, но… я и сам не думаю всего этого, милая Кристина, а потому скажу вам одно: знайте, я обвиняю короля Франции в смерти Рауля де Бражелона и разжигании вероломной войны с Испанией…

– Но…

– Оставим это теперь, прошу вас. Вы слышали моё слово, разве это не главное?

– Я безусловно верю вам и всецело полагаюсь на ваше благородство, д’Артаньян. Значит, союз наступательный и оборонительный?

– Буду счастлив, – облегчённо рассмеялся д’Артаньян, слегка пожимая протянутую ему руку.

– Однако этому нашему союзу суждено в ближайшем будущем приостановить своё действие, – с внезапной серьёзностью произнёс он.

– Почему же? – встрепенулась девушка.

– Об этом пока мало кто знает, но вам я скажу, хотя для меня это куда больнее, чем для всякого другого.

– Бога ради, Пьер, не тяните! – взмолилась Кристина, почуяв неладное.

– О, не волнуйтесь – обычное дело. Сегодня король принял решение покинуть театр военных действий и с большей частью двора отбыть в Компьень, а оттуда вернуться в Версаль.

– Не может быть, – как-то испуганно прошептала мадемуазель де Бальвур, хотя в таком намерении Людовика XIV и впрямь не было ничего из ряда вон выходящего.

Давно минули те времена, когда короли уходили в поход и возвращались домой вместе с солдатами. Разделив с войском успех взятия семи больших и малых крепостей неприятеля, король, в полном соответствии с укоренившейся традицией, отбывал на родину, дабы пышными празднествами воздать должное славе французского оружия. В расположении армии, впрочем, оставались придворные офицеры, в числе которых пребывали, разумеется, д’Артаньян, де Лозен, де Гиш, де Маликорн и другие. Особенность ситуации состояла в том, что со дня отъезда короля большинство царедворцев, оставшихся на фронте, как манны небесной ожидали его приказа вернуться, хотя бы и ненадолго, во Францию. Так было и в Голландии, несмотря на протесты старшего д’Артаньяна; оно и понятно – не мог же самый блестящий европейский двор обходиться без лучших своих представителей. Вот и получалось, что треть, а то и добрая половина командного состава попеременно отсутствовала при осадах и штурмах, отдавая плохо скрытое предпочтение версальским балам.

Едва д’Артаньяну удалось успокоить обескураженную девушку уверениями в том, что король неминуемо призовёт его в самом скором времени (такая уверенность, оговоримся, у него и в самом деле была), как в коридоре послышались шаги и звонкий смех Монтале, издалека оповещавшей влюблённых о своём появлении.

– А вот и мы, голубки! – воскликнула она, вгоняя Кристину в краску.

Оценив обстановку, с нарочитой беспечностью она продолжала:

– Конфликт улажен, гвардия повержена! Вот у меня бы поучиться этим горе-воякам испанцам…

Глядя на усталое лицо Маликорна, невольно хотелось с нею согласиться, хотя масляный блеск в маленьких глазах выдавал и более приятные источники утомлённости.

– Вы сообщили, граф? – задал он вопрос д’Артаньяну.

– Только что, господин де Маликорн, – кивнул юноша, – ну, а вы?

– Всё никак не решусь, – удручённо развёл руками гвардеец. – Я подумал, что, может быть, вы…

– Ну что ж, – усмехнулся гасконец, – я, пожалуй, окажу вам эту услугу.

– Тысяча благодарностей, – отозвался Маликорн.

– О чём это вы? – подозрительно спросила Монтале. – Что вы побоялись сообщить мне такого, муженёк, о чём господин граф поведал Кристине? Бедняжка, что за бледность?!

Последние её слова, понятно, относились не к Маликорну и не к д’Артаньяну. Взяв похолодевшие ладони Кристины в свои, Ора грозно продолжала:

– Кто-то из вас должен мне это сказать, чтобы бедная девушка по крайней мере была не одинока в своём горе. Ну, что там случилось? Уж не воюем ли мы с Англией? Не отлучён ли от церкви господин Кольбер? Не наступают ли испанцы? Отвечайте же, господа!

– Ничего подобного, сударыня, – кротко молвил д’Артаньян, – просто мы расстаёмся.

– Расстаёмся, сказали вы? То есть как?! Да не едете ли вы, часом, проветриться в Булонский лес, кавалеры? Это было бы по-настоящему жестоко по отношению к нам, чахнущим на этой глупой войне!

– Как раз наоборот, госпожа де Маликорн, – улыбнулся д’Артаньян, – это вы едете домой, а мы с господином де Маликорном, увы, остаёмся.

– Правда?! – задорно воскликнула молодая женщина. – Да ведь это прекрасное, ни с чем не сравнимое известие, дорогой граф! От всей души благодарю вас.

– Ничего себе… – буркнул поражённый Маликорн.

– Значит, королю наконец-то вздумалось отправиться восвояси и не держать дам в бараках, – развивала свою мысль Монтале, – как мило со стороны его величества… а вы, негодный муженёк, вы, сударь, тоже хороши! Изволили наговорить мне бог весть сколько колкостей, зато не удосужились сообщить единственную благостную новость за два месяца.

– Так вы… рады? – неуверенно пробормотал Маликорн.

– Рада ли я? О господи, дай им изведать хотя бы частицу переполняющей меня радости, дабы и они прожили земную жизнь не напрасно!.. Да разве можно сопоставить убогость этих сырых обшарпанных стен с великолепием версальских покоев? Разве сравним рёв канонады с музыкой господина Люлли? Неужели… да что тут рассуждать – я счастлива, господа!

– Великолепно, – ухмыльнулся Маликорн.

– Подумаешь, мы уезжаем, вы остаётесь, что тут такого? Очень скоро королю захочется свидеться с лейтенантом мушкетёров или с вами, сударь, и вы навестите нас с Кристиной в нашем затворничестве. Всё не так плохо, как на войне. А, граф?

Понимая, что всё сказанное ею предназначалось в первую очередь для слуха Кристины, д’Артаньян благодарно улыбнулся Оре:

– Ваша правда, сударыня.

– Ну так ступайте, господа, ступайте, – повелительно сказала Монтале, – всех нас с нетерпением ждут их величества и высочества.

– Вы ведь придёте проститься? – робко спросила Кристина, обращаясь как бы к обоим сразу.

– Хотела бы я поглядеть, как они не придут, – иронически отрезала Монтале, увлекая подругу в коридор, – всего доброго, господа!..

Застыв в молчаливом поклоне, приятели проводили их взглядом. Выпрямившись, Маликорн с самым серьёзным видом обратился к д’Артаньяну:

– А теперь, дорогой граф, когда нас, надеюсь, не слышит ни одна живая душа, я имею честь сделать вам заманчивое предложение.

– Очень интересно, господин де Маликорн, – прищурился д’Артаньян, – слушаю вас с большим вниманием.

– Хорошо. Итак, спешу уведомить вас о небольшой пирушке, намеченной сегодня у «Испанского короля».

– Чудесно, сударь, чудесно!

– Значит, вы будете там?

– Ещё бы! А по какому поводу пирушка?

– О, ну это же очевидно: двор уезжает, а вместе с ним и многие наши друзья.

– Неужели?

– Да, так. Взять хотя бы Маникана.

– Правда…

– Вот-вот. Нашему дорогому Маникану нечего делать на фронте: он отправляется с принцем. Так что сегодня мы собираемся в последний раз.

– Будет вам, господин де Маликорн!

– Виноват: в последний раз – во Фландрии.

– Вот это другое дело.

– Значит, в восемь?

– Отлично, в восемь.

После этого оба покинули «женский двор» и разошлись по казармам с тем, чтобы в назначенное время явиться в условленный трактир. Заведение это, не пользовавшееся большой популярностью у новых хозяев города, до его взятия было известно под вывеской «Французский король», которую с понятной им одной логикой завоеватели велели переиначить. Однако именно этот небольшой, но уютный и по-фламандски аккуратный трактир облюбовали для своих ежедневных сборищ некоторые французские офицеры. Вот и сегодня, зайдя к «Испанскому королю», д’Артаньян, помимо дюжины горожан, неспешно поглощавших в углу своё пиво, увидал за большим столом де Гиша, Маникана, Маликорна, де Лувиша и де Брюи – здоровяка под стать Портосу, имевшего, правда, один существенный недостаток: он совершенно не умел пить. Все они шумно приветствовали лейтенанта мушкетёров, вслед за которым в трактир вошёл де Лозен, сияющий, как новенький экю. Он сам только что оставил «женский двор», где имел с Великой Мадемуазель продолжительный и приятный разговор, разрешившийся, как водится, слезами и жаркими объятиями: герцогиня де Монпансье слыла чувствительной женщиной.

Вид д’Артаньяна на сей раз, возможно, не смог бы омрачить радужного настроения Пегилена, если б не восклицание кавалера де Брюи, уже воздавшего обильные почести Бахусу:

– А-а, вот и мушкетёры пожаловали! О, да вы, господин д’Артаньян, как обычно, притащили с собой и нашего дорогого барона!..

Он крикнул это так громко, что один из фламандцев – тоже огромный детина в порыжевшей кожаной куртке – обернулся на его голос, затем привстал и посмотрел удивительно проницательным для тупого пьянчуги взглядом на улыбающегося друзьям д’Артаньяна. Затем потряс головой, будто стряхивая наваждение, снова сел и продолжил неспешную застольную беседу с товарищами.

Капитан мушкетёров, услыхав более чем неуклюжее приветствие де Брюи, невольно побледнел и стиснул зубы. Напряжение снял де Гиш:

– Добро пожаловать, господа! Мы ждали только вас, чтобы начать.

– Ну, кое-кто уже начал, как я погляжу, – не удержался от выпада Пегилен, подсаживаясь к столу и многозначительно кивая в сторону огромного кубка перед Брюи.

Однако тот, занятый в этот момент разговором с де Лувишем, не обратил внимания на реплику барона.

– Прекрати, Пегилен, – мягко осадил его де Гиш. – Мы же собирались повеселиться и проститься с друзьями.

– Да! – важно подтвердил Маникан, поднимаясь со стаканом в руках. – Да, мы покидаем вас, господа, но покидаем, замечу, в благоденствии и покое, в то время как на нас, избранных, ложится нелёгкое бремя эскортировать его величество за сотни огненных лье до Версаля…

Де Гиш, пригубивший в эту секунду бокал вина, едва не поперхнулся от столь нахальной интерпретации возвращения к мирной и праздной жизни. Маникан между тем продолжал:

– Как это трогательно, друзья мои, что вы – decus[11] нашей победоносной армии – собрались сегодня проводить нас с господами де Лувишем и де Брюи в дальнюю дорогу. Это естественно: путь полон опасностей. Но верьте мне, – с надрывом воскликнул он, – что даже перед лицом смерти… а это, доложу я вам, далеко не прелестница, даже на самом краю гибельной пропасти я не соглашусь поменяться местами с кем-либо из вас – людей, бесспорно близких и дорогих мне…

– Ну ещё бы, – сочувственно вставил Маликорн.

Обратив к тому свой просветлённый лик, Маникан просто объяснил:

– …ибо главный удар я привык принимать на себя!

– Браво, сударь! – поддержал его д’Артаньян. – Всех нас несказанно тронула ваша забота о благополучии друзей.

– Да-да, – умильно закивал тот, – наслаждайтесь привольной жизнью, дорогие мои; пейте, ешьте и развлекайтесь, а на досуге… – он запнулся, словно подыскивая нужные слова.

– Клянусь честью, ещё чуть-чуть, и я заплачу, – скучным голосом заявил де Брюи.

– А на досуге, – оживился Маникан, – вдоволь колотите испанцев, а коли ненароком повстречаете португальца – прихлопните и его заодно.

– Вот это дело! – громогласно вскричал де Лозен, вскакивая с места. – Да здравствует Фландрия для французов и да сгинут прочь проклятые кастильцы!

Все с той или иной степенью одобрения поддержали сей тост, но тут совершенно уже пьяный де Брюи на радостях крикнул, обращаясь к горожанам:

– А что же вы, господа фламандцы? Не желаете ли пропустить кружечку-другую за здравие христианнейшего короля и за погибель его католического величества?! Эй, горе-трактирщик! Пусть этим славным малым подадут лучшего пива!

Вся компания горожан дружно поднялась и застыла в гробовом молчании. Лишь один из них – тот, что обратил внимание на д’Артаньяна, – сказал на сносном французском:

– Если я не ошибаюсь, сударь, его католическое величество – брат вашей королевы.

Де Брюи опешил, де Лозен нахмурился, д’Артаньян внутренне напрягся. Зато расхохотался Маникан:

– Ого, да вы знаток геральдики, сударь! Вот так таланты водятся в этом захолустье! Хозяин! Шампанского этим людям, и пусть просто выпьют за победу над Испанией…

– Мы не пьём шампанского, – последовал вежливый, но твёрдый ответ.

– Вполне допускаю, – миролюбиво кивнул Маникан, но тут раззадоренный выпитым и происходящим де Брюи сам пригласил свою смерть.

– Эй вы!!! – заорал он, обнажая огромную рапиру и отталкивая окорокообразной ручищей пытавшегося урезонить его де Лувиша. – А ну-ка, пейте за смерть недоноска Карлоса, валлонские свиньи!..

– Испанские, с твоего позволения, – возразил вдруг горожанин на чистейшем кастильском наречии.

И прежде чем поражённые дворяне успели осознать смысл сказанного, в руках «фламандцев» засверкали спрятанные под столом шпаги…

Первым опомнился д’Артаньян: это случилось в то время, когда клинок одного из нападавших навеки разлучил буйную душу де Брюи с его грузным телом. Собрав все силы, гасконец мощным пинком опрокинул огромный стол под ноги испанцам и выхватил шпагу. Неожиданная преграда, возникшая между французами и кастильцами, дала первым время и возможность взяться за оружие. Из всех собравшихся лишь у одного Маникана оказалась при себе пара дуэльных пистолетов, которые он с неожиданным хладнокровием и разрядил в двух ближайших противников. Теперь французов было уже шестеро против десяти, но то, как был убит великан де Брюи, наводило на мысль о том, что они имели дело с опытными фехтовальщиками.

Испанцы, став полукругом, раздумывали, как лучше начать атаку: всё же, невзирая на численное превосходство, вид шести подрагивающих шпаг производил на них должное впечатление. Наконец вожак (тот, что разговаривал с де Брюи и Маниканом) взмахнул рукой – и все десять человек разом набросились на дворян, стремясь оттеснить их от стола к стене, где с ними уже не составило бы труда расправиться поодиночке.

Французы оборонялись грамотно и стойко, вне зависимости от собственного незавидного положения ни разу не позвав на помощь; два выстрела, произведённые Маниканом, и так были достаточно красноречивы, а если их оставили без внимания, то не было смысла и глотку драть. Ещё двое испанцев упали бездыханными, а один корчился на полу в агонии, когда, слабо вскрикнув, рухнул юный виконт: шпага пронзила ему сердце. В этот миг, ко всеобщему изумлению, раздался голос предводителя:

– Бросайте остальных, ваша цель – этот мушкетёр!

В тот же миг три клинка засверкали у груди д’Артаньяна, который с большим трудом отбивался от наседавших противников. Он уже убил двоих испанцев, и не знал, хватит ли у него сил совладать ещё с тремя. Да и эта фраза, брошенная главарём… Стиснув зубы, гасконец сделал неуловимый выпад: его шпага, змеёй проскользнув среди сверкающих лезвий, распорола щеку одному из врагов. Со страшным рёвом выронив оружие и схватившись обеими руками за окровавленное лицо, тот бросился прочь из трактира.

– Убейте д’Артаньяна! – в очередной раз воскликнул вожак, скрещивая свою шпагу со шпагой мушкетёра в тот самый миг, как тот опускал тяжёлый дубовый табурет на голову его сотоварища. Страшной силы удар пришёлся вскользь, разодрав ухо и сломав ключицу. Оглушённый испанец грузно осел на пол, оставив д’Артаньяна один на один с главарём.

В этот миг де Лозен, раненный в бедро, с трудом уложил второго испанца и, превозмогая боль в ноге, поспешил на помощь Маникану. Тому и впрямь приходилось нелегко: застрелив двух кастильцев, он никак не мог управиться со шпагой и уже успел получить три лёгких ранения в левую руку, которой виртуозно отводил сыпавшиеся на него удары. Почувствовав мертвенный холод прижатой к его шее окровавленной стали, испанец бросил оружие и запросил пощады. То же самое сделал противник Маликорна, которого гвардейский сержант сильно теснил, а прежде, чем их примеру решился последовать и соперник де Гиша, у него в груди засело уже добрых шесть дюймов железа.

Не унимался лишь главарь, сражавшийся с лейтенантом мушкетёров. Со свистом дыша сквозь раздутые ноздри, он медленно отступал под натиском д’Артаньяна, который, видя перед собой единственного врага, внутренне раскрепостился и теперь демонстрировал своё фехтовальное искусство, стараясь лишь не ранить испанца. Видя это, равно как и то, что до этого д’Артаньян вывел уже из строя четырёх убийц, французы, не исключая и де Лозена, зааплодировали.

Вскоре мушкетёр сильным ударом выбил шпагу из рук противника, а когда кастилец бросился на него с явным намерением вцепиться в горло, просто опустил клинок и железным кулаком поверг буяна наземь.

– Браво, граф! – с чувством произнёс де Гиш, пожимая руку юноше.

– Да, господин лейтенант, это было феерическое зрелище. Вы сражались, как Бриарей! – потрясённо вымолвил Маникан.

– О, господин де Маникан, мне странно слышать подобные вещи от вас: кто, как не вы, открыли наш счёт? – отозвался д’Артаньян, переводя дух.

– Да, кстати, какого чёрта на грохот выстрелов сюда не сбежалась вся округа? – озадаченно спросил Маникан. – Патрульных хорошо бы перевешать.

– За это следует благодарить де Брюи, да упокоит Господь его душу, – проворчал Пегилен, – ты разве забыл, что он чуть ли не всякий раз, как напьётся, начинал пальбу из пистолетов в воздух?.. Да, поздравляю вас, граф, вы были… чудовищны!..

– Что интересно, ведь эта засада устраивалась на вас, дорогой д’Артаньян, – заметил де Гиш.

– Да, меня сие обстоятельство удивляет не меньше вашего, любезный граф, – удручённо согласился мушкетёр.

– Удивляет? О нет, сударь, только не удивляет, – усмехнулся тот.

– Нет? Тебя это не изумляет, чёрт возьми? – рассеянно спросил Маникан, с отвращением разглядывая изодранный и залитый кровью рукав своего камзола.

– О господи, ну, разумеется, нет, – пожал плечами де Гиш, – ей-богу, испанцам есть за что ненавидеть нашего товарища: он-то навоевал больше нас всех, вместе взятых.

Услыхав такое, Пегилен аж задохнулся от ярости, а Маликорн, отойдя от пленников, склонился над вожаком, говоря:

– Вот кто ответит нам на все вопросы.

– А почему, собственно, не эти? – поинтересовался Маникан, указывая на двух пленных испанцев, пребывавших в сознании.

– Я их уже спросил, – презрительно бросил Маликорн, – спросил по-испански.

– И что же?

– Мужичьё… простые солдаты – ничего не знают. Зато вот он, – Маликорн кивнул на бесчувственного предводителя, – дворянин, испанский гранд.

– Поразительно! – потрясённо вымолвил Маникан.

– Как его зовут? – резким голосом задал вопрос по-испански Маликорн одному из испанцев.

– Дон Хуан-Антонио де Трасмиера, – ответил солдат.

– Вон оно что! – рассмеялся д’Артаньян. – Дело, похоже, проясняется.

– Действительно, – понимающе кивнул де Гиш.

– Позвольте-ка, – вмешался и Маникан, – Трасмиера… а не родственничек ли это того бешеного полковника, которого вы, граф, столь удачно уложили в Армантьере?

– Наверняка, – кивнул д’Артаньян, а де Лозен с нескрываемым удовлетворением заметил:

– Значит, дело тут вовсе не в воинских доблестях господина лейтенанта, а всего лишь в убийстве испанского офицера. Кровная месть в ходу у проклятых грандов!..

На том и порешили. Происшествие у «Испанского короля» немедленно стало известно Людовику XIV и послужило поводом ещё раз прилюдно превознести силу и смелость юного д’Артаньяна, за которым персонально охотится неаполитанский наместник. Из допроса, учинённого сеньору Трасмиера, стало известно, что засада в трактире была организована по личному распоряжению главы знатной фамилии, герцога Аркосского, и что это не последняя западня для лейтенанта мушкетёров, который должен дорого заплатить за смерть Диего де Трасмиера.

Через три дня королевский двор отбыл в Компьень…

Часть вторая

История – это роман, бывший в действительности…

Эд. и Ж. Гонкуры

I. Мститель

Теперь, с позволения читателя, мы покинем ненадолго объятые пламенем войны Испанские Нидерланды, минуем Францию, перемахнём через Пиренеи и очутимся в том самом замке, откуда берёт начало эта история…

Поздним вечером отряд из нескольких всадников, бряцая оружием, въехал в пустынный двор Аламеды. Лишь один из них – по виду рыцарь Мальтийского ордена – немедленно спешился, отрывисто бросив остальным:

– Ждите меня хоть до рассвета.

Словно выросший из-под земли, безмолвный слуга проводил ночного посетителя в дом, где величественным жестом, приличествующим скорее императору, велел обождать в гостиной.

Надменное лицо гостя, казалось, отражало одну-единственную черту его характера – усвоенную с малолетства привычку повелевать всем окружающим и слушаться лишь голоса собственных желаний. Однако тут он странным образом оробел, тихонько кивнув и даже не осмелившись присесть, несмотря на обилие роскошной мебели вокруг.

Слуга же, войдя в знакомый уже нам кабинет Арамиса, негромко доложил хозяину о госте и, получив необходимые распоряжения на сей счёт, быстро удалился. Герцог д’Аламеда, выпрямившись и одарив пространство перед собой ледяной улыбкой, сказал ровным голосом:

– Он уже здесь.

– И с охраной, – тут же заметил отец д’Олива, отходя от окна, сквозь которое видны были застывшие в сёдлах, подобно каменным изваяниям, всадники.

– Я уверен, что наш гость не рассчитывает на свой эскорт в этом смысле: он всё же далеко не глуп. Сила оружия – ничто в отношениях с нашей святой конгрегацией, преподобный отец. Просто герцогу показалось скучным скакать по просёлочным дорогам в одиночестве.

– Конечно, вы правы, монсеньёр, – легко согласился отец д’Олива.

– Однако, устраивайтесь поудобнее, преподобный отец, вот и он.

И действительно, едва иезуит опустился на стул, в комнату вошёл визитёр. Сделав несколько торопливых шагов, он приблизился к столу, за которым восседал Арамис, и благоговейно поцеловал милостиво протянутую ему руку.

– Добро пожаловать в моё скромное жилище, ваша светлость, – бесстрастно молвил генерал ордена Иисуса, глядя сквозь титулованного собеседника.

Мысль о том, что хозяин явно покривил душой в оценке интерьера, молнией мелькнула в сознании вельможи и так же быстро исчезла.

– Огромная честь для меня… – начал было он, но герцог д’Аламеда перебил его:

– Да, я знаю.

Теряясь в догадках, о чём повести разговор, человек в плаще госпитальера видимо нервничал. Вдоволь насладившись его замешательством, Арамис с деланным негодованием воскликнул:

– Бог мой, герцог, да что же вы до сих пор на ногах? Или это намёк на то, чтобы и мы с преподобным отцом тоже встали? Ну, так подождите, и мы сию минуту, невзирая на возраст…

– Нет, нет! – почти выкрикнул его светлость, бледнея от явной издёвки, звучавшей в голосе владельца замка, – ни в коем случае; с вашего позволения, я сам…

– Сядете? Наконец-то, – поощрительно кивнул Арамис, – так оно будет лучше.

Совершенно удручённый этим насмешливо-учтивым приёмом, герцог почти рухнул на стул напротив монаха, по обыкновению принявшего отрешённо-дремлющий вид.

– Я слушаю вас, герцог, – с сухой деловитостью кивнул Арамис, откидываясь в кресле.

– Слушаете, монсеньёр? – неуверенно переспросил гость, бледнея ещё больше и чувствуя внезапную сухость в горле.

– Ближе к делу.

– Я получил приглашение, подписанное вашей рукой, и…

– Что вы имеете сообщить нам? – на сей раз Арамис добавил в голос выраженный оттенок нетерпения.

Его светлость старел на глазах.

– Монсеньёр изволит говорить о положении дел во Фландрии? – хрипло уточнил он.

– Во Фландрии? Нет, ничуть не бывало. Я соизволил проявить любопытство по поводу ситуации в Испанских Нидерландах, – жёстко исправил его магистр, – а если быть точным до конца, касательно укрепления Куртре и Лилля. Возможно, я ошибаюсь, – презрительно присовокупил он, – и это не на герцога Аркосского возложена ответственность за оборону этих городов. Вы не обманули меня на сей счёт, а, преподобный отец?..

С последними словами Арамис строго обратился к д’Олива, но того опередил гость:

– Нет, монсеньёр, его преподобие прав… Защиту Лилля и Куртре Королевский совет поручил мне.

– Равно, как и оборону Армантьера, – будто невзначай припомнил Арамис, но у его светлости от такого нечаянного воспоминания спина моментально покрылась холодным потом.

– Монсеньёру угодно напомнить своему покорному слуге о роковом стечении обстоятельств…

– Вернее, о несусветной глупости и невообразимой трусости, – отрезал Арамис.

После такого откровенного плевка в лицо нельзя было просто утереться… Герцог Аркосский горделиво выпрямился, но следующая фраза генерала иезуитов охладила его пыл:

– Я, разумеется, говорю не о вас, герцог: вас там не было. Однако замечу, что офицеров для обороны такого стратегического пункта, как Армантьер, следовало бы подбирать с большим тщанием.

– Я старался, – глухо молвил герцог, – видит Бог, один из моих близких родственников даже…

– Мне известна эта история, – нетерпеливым жестом вскинул руку Арамис, – это невосполнимая потеря для католической Испании. Согласен, дон Диего погиб как герой. Но, дорогой герцог, наша основная цель не в героических поражениях, а в победе, пусть даже тихой и ничем не примечательной. К тому же я с горечью вижу в вас иные устремления помимо военных забот. Замечу также, что они подчас вытесняют из вашего сознания мысли о стратегии.

«Хотел бы я знать, появлялись ли такие мысли хоть когда-нибудь в этой квадратной голове?» – спрашивал он себя, отчитывая гостя.

– О монсеньёр… – попытался разыграть недоумение вельможа.

– Вы знаете, о чём я говорю, – надменно продолжал Арамис.

– Но клянусь вам…

– Лжесвидетельство и клятвопреступление в доме Господнем, – пробормотал монах из своего угла, не размыкая глаз, – очень хорошо…

Со стороны могло показаться, что он во сне ведет оживлённый богословский диспут, но на его светлость это бормотание произвело неизгладимое впечатление. Он закусил губу и затравленно глянул на хозяина Аламеды. Взор генерала иезуитов сделался непроницаем.

– Вам известно имя человека, убившего дона Диего?

Изворачиваться было бессмысленно, к тому же герцог Аркосский не видел в своих действиях ничего предосудительного. Поэтому он твёрдо отвечал:

– Да, монсеньёр, известно.

– Назовите его.

– Это некий граф д’Артаньян, лейтенант мушкетёров короля Людовика.

– Завидная память, герцог, – одобрительно кивнул Арамис. – Мнемозина благоволит вам… впрочем, понятно: он же убил вашего родича. Ясное дело, что вы должны были его запомнить, чтобы… Кстати, вы предприняли что-либо в этом направлении?

– Предпринял? – растерялся герцог. – Я?..

– Ну, не я же. Спрошу вас напрямик, если угодно: вы, ваша светлость, намерены мстить господину д’Артаньяну за смерть сеньора Трасмиера?

– Он был моим…

– Да или нет?

– Но я полагаю, что каждый порядочный человек…

– Да или нет?

– Однако по всем законам Божеским и человеческим…

– Не перегибайте палку, кабальеро, – зловещим шёпотом посоветовал ему Арамис, – а ежели не желаете видеть во мне духовника, то не угодно ли поговорить запросто, например как обвиняемый с судьёй?

– Как вы сказали?.. – оторопело спросил герцог Аркосский, не веря своим ушам.

– Вы не ослышались. Видимо, у вас есть некоторые сомнения в моих полномочиях?

– Нет, что вы, монсеньёр, – слабым голосом отозвался его светлость, которому куда лучше многих были знакомы почти королевские прерогативы дона Рене.

– Тем лучше, дон Родриго, тем лучше, – покровительственным тоном произнёс генерал иезуитов. – Я готов выслушать вашу… исповедь.

«Значит, всё-таки духовник», – с облегчением подумал гранд и торопливо начал:

– Со дня падения Армантьера я лелеял жажду мести, монсеньёр. О, это совсем не то, что смертный грех гнева, нет. Просто таков обычай: поразивший Трасмиера должен пасть от руки другого Трасмиера…

– Милые семейные традиции, – прошептал отец д’Олива.

– Случай не замедлил представиться в одном городке близ Дуэ, – продолжал герцог Аркосский, – там, в трактире, где иногда ужинал лейтенант мушкетёров, три вечера подряд дежурило несколько солдат под началом родного брата Диего.

– Дона Хуана-Антонио? – вскинул брови Арамис.

– Да, его, – судорожно глотнув, подтвердил гость, – но когда граф наконец появился у «Испанского короля»…

– Простите? – удивился генерал ордена.

– Так называется трактир, – пояснил герцог.

– А-а… Продолжайте.

– Когда, говорю я, господин д’Артаньян появился в трактире, он, увы, был не один.

– Понимаю, – кивнул Арамис, вспомнив о невероятной популярности д’Артаньяна при дворе и в войсках.

– С ним были его друзья.

– Ваших друзей, полагаю, было несколько больше?

– Это так, – вынужден был признать герцог Аркосский, – соотношение сил было один к двум, но их сторону, видимо, держал сам дьявол.

– Этого не требуется, когда за шпагу берётся д’Артаньян, – снизошёл до объяснения Арамис, – каковы же результаты вашего… гм-м… предприятия?

Вся речь бывшего мушкетёра являлась чистой воды сарказмом, ибо он благодаря посредству преподобного д’Арраса был осведомлён обо всём случившемся наилучшим образом.

– Семеро убиты, остальные – в плену, – молвил гранд.

– А потери французов? – осведомился Арамис.

– Два дворянина заколоты, – со злорадной усмешкой похвастал его светлость.

– Их имена?

– Виконт де Лувиш и кавалер де Брюи.

– Так-так, замечательно, – холодно проронил магистр, – один юноша, почти ребёнок, и один винный бочонок, который сроду и на войне-то не бывал. И ради этого столько трудов, столько потерь, герцог?

– Если я мог бы предположить, – процедил тот, – удвоил бы количество людей.

– Да, было бы нелишне, – машинально кивнул Арамис, размышляя над тем, что в этом случае сам герцог давно отправился бы к праотцам. – Итак, ваша светлость, я не сильно ошибусь, если предположу, что половина успеха по праву принадлежит д’Артаньяну?

– Ваша правда, монсеньёр, – поморщился герцог, – граф убил двух противников, двоих ранил, а главное – обезоружил Хуана-Антонио…

– Вот вам и месть, – тихо рассмеялся владелец замка, – славная вендетта, как говорят наши друзья итальянцы.

– Это лишь первая попытка, – заявил оскорблённый до глубины души герцог.

– Она же и последняя! – неожиданно возвысил голос Арамис. – Вам следует возблагодарить судьбу за то, что ваша попытка подлого убийства с треском провалилась. Знаете, герцог, у меня ведь достаточно власти для того, чтобы вы не покинули больше стен этого дома и провели остаток своих жалких дней в темнице Аламеды, а ваши люди – те, что внизу, – были схвачены и сосланы на галеры. Я тут устроил по примеру моего друга Портоса превосходную подземную тюрьму…

– Монсеньёр… – поражённо выдохнул герцог.

– Молчать! И выбросьте из головы эту идиотскую затею о священной мести за дона Диего. Разрази вас гром, разве он был убит не по всем правилам дуэли? Д’Артаньян знает толк в чести, и мне самому доподлинно известны обстоятельства данного поединка. Ваш родственник был честнее вас, ибо дрался сам: не пожелал сдаться в плен, сражался и погиб, как подобает солдату. А теперь поглядите, к чему привело ваше маниакальное стремление расквитаться: уже второй Трасмиера сражён рукой французского офицера, и всё потому, что сам с редкостно тупым упорством лез на рожон. Второй Трасмиера, вдумайтесь в это, а с ним – десяток крепких солдат. Матерь Божья, на что это похоже?! Знаете что, герцог, если вы очень любите позориться, то, уверяю вас, вашего полководческого «таланта» вполне довольно для того, чтобы удовлетворять порочную потребность в самоуничижении. И нечего ради того, чтоб лишний раз побыть всеобщим посмешищем, посылать на верную смерть цвет кастильского дворянства! Воюйте лучше с итальянскими рыбаками – над ними вы хоть изредка одерживаете победы.

Мститель, надо же! Я повидал на своём веку мстителей посерьёзнее, но и они – вы слышите? – не могли совладать с отцом д’Артаньяна, хотя на их стороне были войска, народ и такой военный гений, который и присниться вам не может…

Как всегда, с воспоминанием о Мордаунте злость исказила правильные черты лица прелата, но, мгновенно овладев собой, он продолжал:

– Ещё запомните: д’Артаньян – не-при-кос-но-ве-нен! Для вас и для всех остальных в этой стране. Этот юноша находится под моей личной защитой, и тот, кто тронет его, умрёт очень плохо. Упаси вас Бог коснуться хоть волоса на его голове: сделаете это – и никто на свете никогда больше не увидит герцога Аркосского. Вы следите за моей мыслью, ваша светлость?

– Да, монсеньёр, – еле ворочая языком, ответил скованный ужасом герцог, – это больше не повторится.

– Я и сам так думаю, – с невыразимым презрением кивнул Арамис, – ступайте!

С трудом поднявшись на дрожащих ногах, герцог отвесил неловкий поклон и, сутулясь, побрел к выходу. У дверей его настиг властный голос генерала иезуитов:

– Ваш патент аннулирован. Вы отстранены от командования и дальнейшего участия в военных действиях и манёврах. Возвращайтесь в Неаполь, на ваше место будет назначен генерал де Ла Фуэнте.

Герцог остановился, будто споткнувшись, хотел было возразить, тут же спохватился и безропотно вышел из кабинета. Через пять минут ржание лошадей и цокот копыт возвестили о его отъезде.

Когда стих шум кавалькады, Арамис обернулся к монаху. Тот уже «проснулся» и ждал слов начальника.

– Он более не опасен, – пожал плечами Арамис.

– Согласен с вами, монсеньёр, – откликнулся отец д’Олива.

– На каком же основании?

– Это просто: ему, как вице-королю Неаполя, всё ещё есть что терять.

– Верно, преподобный отец, – кивнул герцог д’Аламеда, поразмыслив, – зато нам с вами терять нечего.

– Приступаем? – оживился иезуит.

– Да, – подтвердил генерал, – дайте знать отцу д’Аррасу, а я займусь остальным.

– Слава Богу, – с чувством произнёс отец д’Олива, – Испания будет спасена.

– Не тешьтесь напрасными иллюзиями, преподобный отец, – прервал его Арамис, – испанцам предстоит-таки испытать некоторую чесотку своего самолюбия, зато Людовик Четырнадцатый потерпит сокрушительное поражение в веках. Трофейный французский фрегат прибыл с Сан-Доминго?

– Да, «Кастор» сейчас ремонтируется в Ла-Корунье.

– Распорядитесь от моего имени ускорить ремонт и с надёжным сопровождением отправить его в Барселону. Гм-м, так корабль называется «Кастор»? – улыбнулся Арамис собственным мыслям. – Забавно… клянусь честью, забавно!

II. Лилльский кошмар

Согласно всем предпосылкам географии и законам стратегии, война во Фландрии обречена была обрести своё завершение под стенами Лилля. Город, в котором некогда жил палач, заклеймивший, а затем обезглавивший миледи, должен был стать конечной целью французского нашествия. Он ею и стал: в начале августа французы осадили Лилль, опоясав его траншеями и развевающимися знамёнами. Однако зрелище, представшее перед искушённым взором полководцев, заставило нахмуриться самых стойких из них: оказалось, город являл собою совершенно неприступную цитадель. Двадцать семь бастионов и сложнейшая система укреплений указывали на то, что все предыдущие осады были всего лишь репетициями перед этим испытанием. Недаром же маркиз дю Плесси обеспокоенно сказал, обращаясь к лейтенанту мушкетёров, который искренне привязался к этому молодому и удачливому полководцу:

– Дорогой граф, не кажется ли вам, что летняя кампания, вполне вероятно, вскоре перерастёт в осеннюю?

– Даже если и так, господин маршал, – ровным голосом ответил д’Артаньян, – то она продлится недолго – от силы неделю.

– Ваши бы слова да Богу – или хотя бы дьяволу – в уши. Чёрт побери, по моим сведениям, у лилльского губернатора де Брюэ сотня пушек, двухтысячный гарнизон да ещё тьма ирландских и неаполитанских наёмников. Боеприпасов и продовольствия в городе хватит месяцев на десять, – угрюмо рассказывал дю Плесси, рассматривая в зрительную трубу мощные, монолитные оборонительные сооружения Лилля.

Вдруг он негромко вскрикнул и, отняв трубу от глаза, нервным жестом передал её д’Артаньяну:

– Взгляните, граф, – срывающимся голосом молвил он, – полюбуйтесь на центральную батарею.

Последовав совету маршала, молодой гасконец посуровел: из пространства между внушительными зубцами крепостной стены на него, как око преисподней, уставилось жерло огромной пушки. Опытный взор юноши мгновенно оценил опасность:

– «Королевские кулеврины», – заметил он, – те же, что были в Куртре. Тут их не менее дюжины, тогда как в прошлый раз было всего две.

– Но не забывайте, что при осаде Куртре мы сами располагали шестёркой подобных орудий, в то время как теперь у нас под рукой нет ни одного, – резонно заметил слегка побледневший маркиз.

– Значит, на тяжёлую артиллерию в ближайшие дни рассчитывать не следует? – уточнил д’Артаньян.

– Нет, друг мой, и можете поблагодарить за это милейшего де Варда, из-за поразительной глупости которого «королевские кулеврины» надёжно завязли во фламандских болотах. Ещё неизвестно, удастся ли их вытащить оттуда вообще, – с неожиданной яростью в голосе заключил маркиз.

– Дело осложняется, – прошептал мушкетёр, но дю Плесси, обладатель острого слуха, уловил это.

– Дело плохо, любезный граф, просто плохо, – процедил он, – вот и закончилась череда наших «лёгких, а потому бесславных побед», как пишут умники из «Газеты».

Вдруг, быстро повернувшись к нему, с надеждою сказал:

– О вас ходят удивительные слухи, господин д’Артаньян: будто нет такой области человеческих познаний, в которой вы не дали бы сотни очков вперёд любому учёному.

– Не имею чести знать о столь лестных и, разумеется, немилосердно преувеличенных отзывах, – тонко улыбнулся юноша.

– Я к тому, что, возможно, вы немного архитектор или инженер?

– Если вам угодно интересоваться, разбираюсь ли я в тонкостях крепостного строительства…

– О да, да, сударь, я спрашиваю вас именно об этом, ведь вы сами видите, – дю Плесси выразительным жестом обвёл городские укрепления, – что это новый Илион.

– Неужели вы рассчитываете провести здесь следующие десять лет? – пошутил гасконец.

– Просто хочу знать, что вы можете предложить во избежание подобного развития событий, – вздохнул маркиз.

– Мне, безусловно, далеко до господина Вобана, но, если вы настаиваете, я немедленно примусь за изучение наружных планов, – обещал д’Артаньян.

– Да, прошу вас об этом лично, граф, а мы… Мы пока начнём обстрел города.

В самом деле, он отдал приказ адъютанту, и тот немедленно ускакал. Сам д’Артаньян побрёл в расположение полка, пытаясь мысленно свести воедино все сооружения, раскрыть загадку которых оказалось не по силам лучшим военачальникам его христианнейшего величества. Был, правда, в штабе один полковник, по слухам близкий к суперинтенданту финансов, а с ним ещё два-три офицера рангом пониже, которые утверждали, будто видели что-то похожее на каком-то острове, но их мало кто слушал именно из-за их преданности Кольберу.

Как ни старался д’Артаньян в дороге подумать об осаде, в голову ему лезли совсем другие мысли. Со времени отъезда королевского двора во Францию он послал в Версаль множество пылких писем, в ответ на которые не получил ни строчки. При этом Монтале, по словам Маликорна, уверяла того в своих письмах в том, что Кристина любит д’Артаньяна по-прежнему. Но легко ли было поверить в это самому д’Артаньяну, истомившемуся в ожидании весточки от любимой?

Зато известия от герцога д’Аламеда приходили с завидной регулярностью, но откуда было знать мушкетёру, что происходило это потому, что Арамис не прибегал к услугам королевской почты. Теперь, когда рядом не было отца д’Арраса, д’Артаньян находил записки генерала иезуитов в своей палатке, не ведая, кто, когда и каким образом их туда приносит. Скорее всего, полагал он, то был один из капелланов, но это предположение юного лейтенанта оставалось не более чем предположением. В последний раз он получил известие следующего содержания:

«Мститель успокоен».

Ни обращения, ни подписи это послание, как мы видим, не содержало, но читатель охотно согласится, что оно стоило, по меньшей мере, целой главы. Что ни говори, нашему гасконцу заметно полегчало, когда он прочёл его. Открытой, явной угрозы он не страшился, но кого может воодушевить постоянное ожидание предательского кинжала или пули в спину?

Добравшись до палатки, он наконец собрался с мыслями, но тут его отвлёк мощный залп французских батарей, а через минуту – страшный взрыв, сотрясший всё вокруг. Выбежав из шатра, стоявшего на небольшом возвышении, он моментально догадался о причинах произошедшего, и сбивчивое объяснение одного из солдат, покрытого грязью, копотью и кровью, ничего не добавило к его умозаключениям.

Открыв бомбардировку Лилля лёгкой артиллерией (а тяжёлыми орудиями, как мы знаем, завоеватели попросту не располагали), осаждающие не приняли в расчёт расстояния между батареями и городом на том участке, где находились «королевские кулеврины». Как и следовало ожидать, ответный залп этих грозных пушек превратил французскую батарею в вулкан, убив и покалечив около тридцати человек.

Напряжённо всматриваясь в это месиво из покорёженного железа, человеческих тел и взрытой почвы, пропуская мимо ушей всеобщий гомон и стоны раненых, отрешённо наблюдая за спешным переносом уцелевших пушек, д’Артаньян вдруг разгадал секрет крепости. Недаром, недаром испанцы сосредоточили здесь мощнейшие свои орудия…

Спустя четверть часа мушкетёр лихо соскочил с коня возле маршала дю Плесси, хладнокровно отдававшего чёткие распоряжения офицерам. Подняв на него свои утомлённые глаза, в которых погас привычный блеск, маршал попытался улыбнуться:

– А, это снова вы, друг мой. Вот видите, как вышло, а ведь это только начало.

– Я вернулся по поводу вашего приказа, – поклонился д’Артаньян.

– А разве он был неясен? – заволновался дю Плесси. – Простите, граф, если…

– Нет, что вы, господин маршал, я всё понял и, кажется, догадываюсь теперь…

– Уже? – изумился маркиз. – Но как это возможно?

– Испанцы сами натолкнули меня на одну идею.

– Любопытно.

– Да не очень, – тряхнул головой молодой человек, – всё просто.

– Неужели так уж просто? – усмехнулся маршал, поводя мутным взглядом на контрвалационную линию.

– Двенадцать или даже тринадцать «королевских кулеврин» на этой стене, и больше ни одной по периметру, так? А между тем наши основные силы собраны вовсе не на этом участке, они с маркграфом Гюмьером и господином де Креки.

– Верно, – озабоченно согласился дю Плесси.

– Взгляните на Сен-Мадлен, сударь! – торжествующе воскликнул д’Артаньян. – Посмотрите внимательно и примите к сведению, что перед вами – ключ к городу, «ахиллесова пята» Лилля!

И юноша указал маршалу на сизую громаду бастиона, высившуюся подобно утёсу среди шторма. Ежеминутно он окутывался клубами дыма: то испанцы вели ожесточённый мушкетный обстрел ближних траншей противника.

– Если нам удалось бы захватить Сен-Мадлен, кастильцам осталось бы только взорвать свои ставшие бесполезными пушки. С этого бастиона продольно обстреливаются идеальные подступы к испанским позициям, – объяснил д’Артаньян.

Лицо маршала просветлело: следуя за светочем мысли мушкетёра, он ясно увидел его правоту.

– А ведь и правда! – громко восхитился он. – Бастион – ключ ко всему: к городу, к Фландрии… К победе!

Излишне описывать те восторги, которые обуревали штабных офицеров при известии об открытии д’Артаньяна. Сам граф де Суассон сердечно пожал руку юноше, затем обнял его и растроганно молвил:

– Вы блестящий стратег, мой мальчик, полководец от Бога. Ваш великий отец мог бы гордиться вами.

Один лишь барон де Лозен не сказал своему земляку ни слова, зато немедленно выступил с инициативой:

– Я беру на себя ответственность за штурм Сен-Мадлен. Мои мушкетёры, – Пегилен не преминул сделать акцент на слове «мои», – легко сладят с ним.

– Прошу прощения, капитан, но, во-первых, без особой лёгкости, а во-вторых, не известно, сладят ли вообще: бастион прикрыт огнём «королевских кулеврин». Пытаться взять его наскоком, без тщательной рекогносцировки и надёжного плана было бы ребячеством, – рассудительно сказал д’Артаньян.

– Это по-вашему, сударь, а по-моему, сие необходимо королеве и Франции, – несколько высокомерно отвечал Пегилен, радуясь как ребёнок возможности противопоставить рассуждения лейтенанта долгу службы.

– Не спешите, барон, – вмешался и де Гиш, – вы знаете, на что способны эти пушки, а в том, что в Лилле у лафетов стоят отнюдь не свинопасы, все мы убедились нынче утром.

– Лилль должен быть взят нами ради чести и славы её величества, а если для этого потребуется разрушить двадцать бастионов, я сделаю это, – упрямо твердил де Лозен.

– Одумайся, Пегилен, – от непривычного волнения де Гиш перешёл на «ты», чего никогда не позволял себе в штабе, – губить дворянские жизни без толку не значит преданно служить короне.

– Толк будет, граф, обещаю вам, – самонадеянно заявил капитан мушкетёров. – Давно пора напомнить армии девиз моего полка: «Quo ruit et lethum»[12].

Гюмьер, Журень и дю Плесси переглянулись: в конце концов, что-то предпринять необходимо, и раз уж этот гасконский сумасброд рвётся в самое пекло, то… К тому же даже маршалам было не с руки спорить с наперсником Короля-Солнце и, вполне вероятно, с будущим его родичем. С некоторой прохладой в голосе маршал Журень обратился к нему:

– Что ж, капитан, если вы так упорствуете и, подумав до завтра, будете продолжать стоять на своём, мы даём вам почётное задание завладеть бастионом Сен-Мадлен.

– И я тем более польщён таким приказом, что он исходит непосредственно от вас, герцог, – поклонился Пегилен, пряча победную усмешку.

…Следующее утро дважды подтвердило правоту д’Артаньяна: в первый раз – когда «королевские кулеврины» принялись обрушивать залп за залпом на отважных мушкетёров, ринувшихся на штурм Сен-Мадлен. Мощные взрывы сотрясали всё пространство между окопами и бастионом, огромные ядра уносили жизни многих отважных солдат, даже не успевших обнажить шпаги. Затаив дыхание, весь лагерь следил за трагедией, разыгравшейся по воле Пегилена де Лозена. Испанцы, засевшие внутри самого люнета, стреляли уже исключительно забавы ради: всю работу за них с избытком проделали крепостные батареи, более чем на треть уничтожившие атакующий отряд.

Вторично объективность точки зрения д’Артаньяна констатировал сам дю Плесси:

– Ну что, барон, видимо, вы сделали поспешные выводы и несколько переоценили свои силы…

– Простите?! – дерзко вскинул голову капитан, с вызовом глядя на молодого маршала.

– Либо недооценили противника, – холодно заключил тот.

– Вот это и впрямь возможно, – скривился Пегилен, – но послезавтра я повторю попытку, клянусь – повторю.

– Она заведомо обречена на провал, милостивый государь, – надменно осадил его дю Плесси. – Самому виконту де Тюренну было не зазорно снять на днях осаду Дендермонда, стоило испанцам открыть шлюзы. Маршал отступил перед наводнением, а вы, кажется, вознамерились утопить мушкетёров в крови? Впрочем, дело ваше: вы лично ответите за свои действия перед королём.

– Надеюсь, мне заодно придётся ответить и за победу над врагом, – огрызнулся Пегилен, отходя от маршала.

Он сам уже ни на грош не верил в осуществимость своего замысла, но продолжал цепляться за него, видя в этом единственный способ утереть нос лейтенанту. О, как он желал его гибели на поле брани, ведь подумать только: ведь при штурме Сен-Мадлен д’Артаньян был в первых рядах… и остался цел! Ну, как тут не усмотреть злого умысла Судьбы и сговора самого графа с преисподней?

…Пегилен отправился к бастиону глубокой ночью, когда затихли выстрелы и с той и с другой стороны, а непроглядная тьма укрыла и осаждённый город, и французский лагерь. Неслышно крадучись, шли мушкетёры вдоль траншей к едва различимой на фоне звёздного неба кручине бастиона. Но, оказалось, испанцы видят (а что ещё вернее, слышат) и в темноте.

Внезапно Сен-Мадлен озарился вспышками: треск мушкетных выстрелов слился с оглушительным воплем защитников бастиона. Всего на пару мгновений пришлось задуматься де Лозену о причине этого шума и бессмысленной стрельбы вслепую – и тут ужасающий залп «королевских кулеврин» накрыл траншею, по которой передвигались французы. Беспощадная точность попадания должна была бы открыть упрямому капитану, почему в течение этих двух дней молчали тяжёлые крепостные пушки – ведь теперь, имея готовый прицел с прошлого раза, они могли палить в темноте отнюдь не наугад. Ещё не начавшись, атака захлебнулась в крови и задохнулась в пороховом дыму, причём испанцы всё продолжали поливать огнём окопы и брустверы.

– Отступаем! – донёсся до контуженного Пегилена голос д’Артаньяна, заставивший барона затрястись от злости.

– Нет!!! – заорал он. – Атакуем! Атакуем! Траншеи под прицелом, в поле они нас не достанут!.. В атаку, мушкетёры!

Словно в ответ на безумный приказ барона, Сен-Мадлен выпустил огненную стрелу. Описав дугу, она упала между траншеями и бастионом, освещая это пространство ярким светом.

– Греческий огонь! Мы погибли! Назад!!! – раздались крики, перемежаемые всё новыми и новыми разрывами ядер.

Вой радости в Сен-Мадлен перекрыл даже пушечные залпы и яростные вопли, доносившиеся из лагеря: лилльский кошмар вновь показал свой страшный оскал. Пятьдесят человек ушло с бароном в ночную вылазку, и лишь четырнадцать – и в их числе сам Лозен и д’Артаньян – вернулись назад. Пегилен почему-то шёл горделивой походкой, презрительно скривив губы. Зато, глянув на лейтенанта, можно было подумать, что это именно он вовлёк мушкетёров в эту авантюру: понурив голову, он крепко сцепил зубы, терзаясь мучительной душевной болью… Лишь однажды по пути к своей палатке вскинул он искажённое страданием лицо – когда капитан, обращаясь к вышедшему им навстречу де Гишу, обронил:

– Нам снова не повезло, граф: оказывается, испанцы зорки, как кошки…

Отведя уничтожающий взор от приятеля, де Гиш в мерцающем свете факелов случайно увидел лицо д’Артаньяна. Увидел и, вздрогув, отшатнулся: чёрные глаза гасконца были полны слёз…

III. Королева и духовник

Оговоримся сразу, что Арамис, карая мстительного герцога Аркосского, не питал совершенно никаких иллюзий по поводу его замены на посту командующего. Напротив, он, как один из наиболее трезво мыслящих политиков той эпохи, вполне отдавал себе отчёт в том, что победную поступь противника во Фландрии уже не остановить самым талантливым мадридским военным. А то, что Кастилия располагала достаточным количеством одарённых полководцев, бесспорно, невзирая на то, что английские и французские хроники тех лет грешат многочисленными уверениями в обратном.

Генерал иезуитов чувствовал (а его субъективные ощущения всегда опирались на полный объём информации), что мировая Испанская империя, над которой «никогда не заходит солнце», медленно, но верно движется к закату. После смерти Филиппа IV, оставившего на троне хилого младенца Карлоса, уже демонстрировавшего устойчивые признаки отставания в развитии, стало ясно, что держава гибнет, раздираемая миллионами противоречий и хищными устремлениями «временщиков» и честолюбивых идальго, норовивших в смутные дни урвать кусок пожирнее. Впрочем, где им, бездельникам, погрязшим во всевозможных пороках, размышлять о судьбах мира: для большинства членов Королевского совета это, напротив, было благодатное время относительной вседозволенности. По крайней мере в том, что не затрагивало непосредственно чести и дел самого герцога д’Аламеда.

Примечательно, что в среде чванливых грандов, всецело зависящих от воли Арамиса и беспрекословно признающих его почти божественную власть, считалось крамолой даже просто упоминать всуе имя всесильного герцога: за соблюдением этой части придворного этикета неусыпно следил духовник королевы-матери, он же Великий инквизитор Иоганн Эбергард Нитгард. В этом смысле мадридский двор выгодно отличался от версальского, при котором особа бывшего мушкетёра не так давно обсуждалась на все лады с лёгкой руки де Сент-Эньяна.

Лишь одно обстоятельство успокаивало Арамиса: то, что он за относительно краткий период своего управления орденскими делами сумел открыть перед конгрегацией поистине необозримые перспективы, поставив судьбу общества Иисуса вне зависимости от участи самой Испании. Теперь, когда его личной империи ничто не угрожало, он мог вплотную заняться проблемами остального мира, и прежде всего делами Короля-Солнце. В этой борьбе титанов ничего почти не значил перевес того или иного на полях роковых сражений: там гибли солдаты за передел территорий, а главные актёры пока скрывались за кулисами, ожидая выхода.

Всё это хорошо понимали Людовик XIV, Арамис, да ещё, пожалуй, преподобные д’Олива и д’Аррас, но было не известно Марии-Терезии Австрийской, пребывавшей в полном отчаянии от известий с фронта, суливших её родине неминуемое поражение. Проповеди отца д’Арраса, исподволь и напрямик внушавшего королеве твёрдость духа и тягу к сопротивлению воле супруга, приносили свои плоды: она уже не плакала, как прежде, дни напролёт. Всё же собственное бессилие и неспособность переломить ход событий угнетали её: Мария-Терезия стала живым воплощением Анны Австрийской в тяжёлые годы борьбы с Ришелье, когда она могла противопоставить злому гению и могуществу министра лишь стойкость. Хотя внутренне, женским чутьём Мария угадывала, что духовник своими речами о мужестве и терпении подводит её к чему-то грандиозному, что в один миг переменит и её жизнь, и картину мира (ведь именно такой намёк был ей сделан во время первой их беседы).

Сегодня, на девяностый день пребывания двора в Версале, когда отшумели уже основные торжества, королева с отменно скрытым нетерпением ожидала отца д’Арраса. Тот явился, неся печать суровой озабоченности на лице.

– Неужели что-то случилось? – дрогнувшим голосом спросила Мария-Терезия. – Что-то ещё, преподобный отец?

– Свершилось, – ровным голосом молвил священник.

– Так быстро, – прошептала королева.

Медленно склонив седую голову и подтверждая тем самым правильность её предположения, монах глухо произнёс:

– Лилль взят.

– Пресвятая Дева!

– Он не выстоял и трёх недель… Удачный штурм главного бастиона мушкетёрами графа д’Артаньяна ускорил агонию города, – поведал духовник причину падения Лилля.

– Знаете, преподобный отец, – горько заметила Мария-Терезия, – это, наверное, не по-христиански, да и вообще несправедливо со многих позиций, но я чувствую, что начинаю ненавидеть графа.

– Ненависть иссушает душу, ваше величество, – решительно заявил д’Аррас.

– Простите, отче.

– Ах, государыня, мне ли вам объяснять, что такое долг? Господин лейтенант просто исполняет свои воинские обязанности; возможно, много лучше прочих, но это только делает ему честь. Не он начал эту войну.

– Это правда, – вздохнула королева.

– Верьте моему слову: господин д’Артаньян всецело предан вашему величеству.

– Как это может быть? Мы ведь почти не знакомы, – возразила Мария-Терезия.

– Во-первых, его обязывает к этому всё тот же дворянский долг.

– Так…

– Далее, разве можно предположить, будто ему завещали что-либо иное доблестный отец графа или его светлость д’Аламеда?

– Нет… нет, разумеется.

– Ну, а третья причина, государыня, и даже наиболее убедительная, почти всё время находится в поле зрения вашего величества. Входя в покои, я видел, как она скрылась в дверях.

– Правда, – от души рассмеялась королева, – об этом я и не подумала. Должно быть, он и в самом деле готов отдать за меня жизнь.

– Не сомневайтесь, дочь моя. А если это чего-то стоит в глазах вашего величества, я готов лично поручиться вам за этого молодого человека. То же самое сделал бы и монсеньёр, будь он здесь.

– Хорошо, отче, я учту это.

– И это вполне в ваших интересах. Д’Артаньян не просто преданный офицер, а благородное отважное сердце, острый, как бритва, ум и к тому же первая шпага королевства.

– Можете не продолжать: ведь именно за эти его выдающиеся качества, столь блестяще проявленные на поле боя, я и невзлюбила графа, хотя поначалу искренне восхищалась ими.

– Ваше величество можете видеть, что ошиблись в оценке.

– Видимо, так. Но, отец мой, неужели у вас нет никаких известий, кроме роковых? Вы не явите мне никакой надежды?

– Д’Артаньян – надежда, полагаю.

– Мне неясен смысл этих слов.

– Близок час, когда он станет вполне очевиден для вас. А пока, государыня, я могу сказать одно: у Испании в настоящий момент нет никаких шансов удержать бельгийские провинции.

– Боже мой!

– Более того, в ведомстве господина де Лувуа разрабатывается план следующей кампании и вторжения во Франш-Конте.

– Это конец, – покачала головой Мария-Терезия, опуская руки.

– Вовсе нет, – возразил священник.

– Ах, преподобный отец, вам нет необходимости дарить мне призрачное утешение. Вы же не хуже меня знаете, что обескровленная, разрозненная испанская армия не в силах будет дать французским войскам достойный отпор на суше. Быть может, кастильцы одержат верх там, за океаном (хотя от барона де Клемана пока идут лишь победные реляции), но, к сожалению, история вершится в Европе. Господин Лувуа оказывает ещё моим несчастным соотечественникам неслыханную честь, утруждая генералов обсуждением специального плана. Он мог бы просто пойти и взять Франш-Конте или, что ещё легче, уже теперь обозначить его на карте как французскую провинцию…

– Успокойтесь, ваше величество, – властно молвил минорит.

– Как быстро пали Куртре и Лилль, – продолжала королева, в отчаянии не слыша слов д’Арраса, – а ведь там были эти новые батареи… Помните, преподобный отец, вы говорили о мощных пушках?

– «Королевские кулеврины», – кивнул духовник, – да, ваше величество, они действительно стояли на стенах этих двух городов. Но Господь распорядился по-своему. К тому же стараниями военного министра и суперинтенданта точно такие же орудия состоят на вооружении и французской армии.

– Рок…

– Нет, воля Божья.

– Но если против нас сам Всевышний, – сказала королева с печальной улыбкой, – как можем мы рассчитывать на лучшее будущее?

– Создатель не против нас, ваше величество, – быстро ответил францисканец, – Он лишь испытывает нас, проверяя нашу веру и мужество, чтобы затем в милости ниспослать победу.

– Победу, сказали вы? Но победа невозможна – вы сами только что упоминали об этом.

– Я говорил о войне, – нисколько не смутившись, пояснил д’Аррас, – а отдельные военные успехи ещё не подразумевают окончательной победы, и уж ни в коем случае не гарантируют её. К тому же в этой схватке не будет одного победителя: восторжествовать либо погибнуть может лишь весь христианский мир в целом.

– Это выше моего понимания.

– Боюсь, что как раз наоборот, – слегка нахмурился священник, – наверное, пока мои слова ниже благородного понимания вашего величества.

– Вы всё время говорите загадками, отче.

– О, я утомил вас, государыня…

– Нет-нет, просто я постоянно чувствую, будто вы пытаетесь что-то сказать мне – что-то такое, к чему я, возможно, уже готова вопреки вашим ожиданиям.

Сказав это, Мария-Терезия с явным воодушевлением посмотрела прямо в глаза францисканцу.

«Боже правый, – пронеслось в голове священника, увидевшего сверкающий подобно звёздам взор королевы. – Похоже, всё идёт куда лучше, чем представлялось ранее. Может быть, стоит… но нет, только не торопиться. Монсеньёр предупреждал, что главный наш враг после короля – излишняя спешка… Это может испортить всё дело, похоронить последнюю надежду…»

– Ваше величество правы, – торжественно сказал он, – я думал, вы ещё не готовы… и продолжаю стоять на своём. Слишком рано.

– Если вы так считаете, отче, что ж… я подожду, – спокойно согласилась королева Франции.

– Зато подошло время задать вам вопрос, государыня, – учтиво молвил духовник.

– Так задайте его.

«Она действительно сильно переменилась», – с удовлетворением подумал д’Аррас. Вслух же сказал:

– Вам нет нужды отвечать сразу, ваше величество. Более того, его светлость д’Аламеда настаивал, чтобы вы хорошо подумали над предложенным (чисто гипотетическим) вопросом. День, два, неделя… время есть, пока не догорела последняя испанская крепость.

– О, прошу вас, преподобный отец, не продолжайте, – почти взмолилась побледневшая женщина, – мне всё ясно. Спрашивайте, я отвечу немедленно.

– Нет, ваше величество, прежде обещайте мне подумать хотя бы до завтра.

– Клянусь спасением души, – поспешно сказала Мария-Терезия.

– Ваше величество, – начал отец д’Аррас, – думаете ли вы, что Испании следовало неукоснительно блюсти статьи конкордата, заключённого в прошлом году, после французского вторжения? Полагалось ли ей сохранять дружественный Версалю нейтралитет?

– Но… очевидно же, что нет, преподобный отец. Договор был расторгнут, а условия нейтралитета грубо нарушены… нарушены самим Людовиком.

– Верно, – кивнул францисканец. – Любая договорённость, любой союз священны лишь до тех пор, пока их чтят обе стороны. Вы согласны, ваше величество?

– Согласна, отче, но это ведь не…

– Конечно, это ещё не тот вопрос, – кивнул монах. – Мне требовалось прежде узнать ваше мнение о святости и нерушимости договоров.

– Я стою за обоюдную верность клятвам, – величественно подтвердила Мария-Терезия, обращая к нему своё красивое лицо.

– Это прекрасно и вполне достойно великой королевы. Теперь, когда я уверен в этом, я спрашиваю у вашего величества: моя королева, по-прежнему ли священны для вас растоптанные французским королём брачные узы, не способные защитить вас от оскорблений, а обе ваши родины – от гибели?..

Лицо королевы окаменело, и не оттого, что вопрос был таким уж неожиданным. Сколько раз спрашивала она у себя буквально то же самое и не могла найти ответа. А теперь эти слова прозвучали вслух, причём из чужих уст…

– У вас есть время подумать, государыня, – напомнил священник, не сумев сразу верно оценить реакцию испанки.

– Да, я помню, – медленно проговорила королева, – благодарю вас, я… подумаю.

– В этом случае я удаляюсь, – отец д’Аррас поднялся и хотел уйти.

Голос королевы заставил его вернуться:

– Благословите, отче, – тихо попросила она, подняв влажные от слёз глаза.

– Благословляю ваше королевское величество, – с чувством произнёс монах, осеняя Марию-Терезию крестным знамением.

Покидая королевские покои, он подумал:

«Хорошо уже то, что она не ответила сразу…»

IV. Король и суперинтендант обнаруживают хорошую память

Кажется, самое время вспомнить о злополучном господине Кольбере, брошенном Людовиком XIV в судьбоносный для Франции момент на обочине истории. Впрочем, сказать так будет не совсем справедливо по отношению к самому суперинтенданту, ибо он, последовательный противник Деволюционной войны, будучи поставлен перед фактом её неизбежности, продемонстрировал, как обычно, свои превосходные организаторские способности. Король требовал денег – Кольбер выжал из народа последние миллионы; военный министр настаивал на частичной замене вооружения – армия засверкала новыми орудиями; адмиралы просили поддержать флот – на воду была спущена целая эскадра. При этом министр финансов не поступился ни пядью собственных убеждений, по-прежнему отстаивая свою, известную уже нам точку зрения, при личных встречах с королём. Таковых, заметим, становилось всё меньше и меньше: сам монарх теперь гораздо реже обнаруживал потребность в общении со строптивым сановником – признавая его заслуги, он не мог выносить малейших проявлений инакомыслия. Постепенно он свёл регулярные прежде беседы с Кольбером до разумного минимума, необходимого ему для получения очередной порции наличных.

Вот и сегодня, вызвав Кольбера, король заранее испытывал высочайшее недовольство, предчувствуя сомнительное наслаждение созерцать каменное лицо суперинтенданта, с безмолвным протестом выслушивающего его, Людовика, политические прожекты. Действительность превзошла худшие ожидания: такого мрачного лица, пожалуй, устрашился бы и сам Цербер, доведись министру финансов пуститься в плавание по чёрным водам Коцита. Склонившись ровно настолько, насколько это предписывалось этикетом, и ни дюймом ниже, Кольбер бесцветным голосом молвил:

– Государь звал меня. К услугам вашего величества.

– Рад вас видеть, господин суперинтендант, – любезно кивнул король, с отвращением глядя на кислую мину Кольбера. – Вы слышали последнюю новость?

– Прошу прощения, эта новость касается моего ведомства? – сухо осведомился министр, не обнаруживая не то что любопытства, но даже и элементарной учтивости.

Король всё же не собирался сдаваться:

– Ах, господин Кольбер, всё во Франции имеет к вам самое прямое отношение, – польстил он статуе в чёрном, стоявшей перед ним. – Само собой, я разумею лишь всё хорошее, но в данном случае известия просто великолепные.

– Я весь внимание, – ледяным тоном откликнулся Кольбер.

– Вы знаете, что наш протеже неустанно продолжает поражать Европу всё новыми и новыми подвигами, – начал Людовик, не сводя глаз с бесстрастного лица собеседника. – Знаете?

– Государь изволит говорить о господине д’Артаньяне? – неуловимо оживился финансист, вселив в короля этой своей чуть заметной реакцией прямо-таки юношеский восторг.

– О нём самом, дорогой суперинтендант, конечно, о моём славном мушкетёре.

По случаю восхваления любимца Арамиса Кольбер соблаговолил принять более активное участие в беседе:

– Господин граф исполнен самых разных достоинств, многие из которых уже перевелись при дворе, – заметил он.

– О, да вы, я вижу, расположены рассуждать о морали, господин министр! – нервно улыбнулся король. – Любопытно.

– Осмелюсь спросить, о чём угодно любопытствовать вашему величеству?

– Что за качества признаёте вы за д’Артаньяном из тех, коими нищ Версаль?

– Если мне будет дозволено…

– Да, вам дозволено говорить от чистого сердца: мне интересно ваше мнение. Думается, для начала вы назовете благородство.

– Ничуть не бывало.

– Вот как? Нет?

– Ах, ваше величество неверно истолковали мои слова, – усмехнулся Кольбер той усмешкой, из-за которой его можно было возненавидеть с первого взгляда. – Меньше всего я сомневаюсь в исключительном душевном благородстве господина д’Артаньяна. Но дело в том, что благородства французскому двору хватит ещё до конца века, а может, и больше… если расходовать его экономно.

– Вы находите моих приближённых благородными людьми? – король не скрывал сарказма, которым было щедро напоено каждое его слово.

– Не всех, разумеется.

– Боже упаси!.. – замахал руками король в притворном ужасе. – Как можно – всех!..

– Да и само благородство тоже бывает разным.

– Интересное рассуждение, – нехотя обронил Людовик.

– Вы полагаете, государь? Впрочем, почти то же самое говаривал в прошлом отец господина д’Артаньяна: помнится, он почти разуверился было в новом поколении, когда поступок де Маникана убедил его в обратном.

– Я помню тот случай, – посерьёзнел король, – Маникан выгораживал де Варда даже под угрозой заточения в Бастилии.

– Господин д’Артаньян утверждал, что так поступали воины времён Людовика Тринадцатого, когда их преследовал кардинал Ришелье. Но тогда (вы понимаете, государь, я лишь передаю слова маршала) дворяне ставили долг перед Богом и совестью выше служения сюзерену. И потому лишь та эпоха могла породить души, подобные… – Кольбер невольно запнулся, ибо дальше шло перечисление имён Атоса, Портоса и Арамиса, упоминание которых едва ли могло способствовать мирному общению короля и министра.

– Что же вы остановились, господин Кольбер? – холодно спросил Людовик, сразу догадавшийся о причинах замешательства суперинтенданта. – Будьте любезны продолжать, я весь уши.

– Души, подобные графу д’Артаньяну, – тут же нашёлся министр.

– Ну-ну, – без особого энтузиазма кивнул король, – но если не благородство, то что? Что?

– Честность.

– Забавно! А разве благородство не подразумевает само собой и честность?

– В наши дни – нет, ваше величество.

– Допустим. Ещё?

– Вообще-то, и одного этого качества довольно дворянину, чтобы прослыть лучшим человеком современности. Но господин лейтенант, ко всему прочему, ещё и справедлив, отважен…

– Умён, – добавил Людовик.

– Нет, ваше величество, – мудр.

– Согласен, – усмехнулся король, – ещё бы, ведь каких-нибудь шесть дней назад д’Артаньян был настолько добр и мудр, что почти развеял в прах бастион, служивший главным оплотом Лилля.

– Так Лилль уже взят? – ровным голосом, не меняя выражения лица, уточнил Кольбер.

На самом деле он был вне себя от тех масштабов, которые принимала эта кампания, грозившая вылиться в затяжную войну. С самого её начала министр не мог спокойно поспать и часа: его неотлучно преследовала тень герцога д’Аламеда, сулившего ему всевозможные кары.

– Вот именно, – гордо произнёс Людовик XIV. – Пало последнее мощное испанское укрепление во Фландрии, любезный господин Кольбер.

– Во Фландрии? – настороженно переспросил Кольбер, чувствуя, как на его голове зашевелились редкие волосы.

– Ну да, во Фландрии, – небрежно подтвердил король, рассеянно поигрывая золотым карандашом. – Летняя кампания завершена, и точку в ней, как вы можете понять, поставил граф д’Артаньян. Это достойно награды, не правда ли? В настоящее время я колеблюсь в выборе между орденом Святого Духа и ленным владением… Что вы посоветуете?

В любое другое время Кольбер не раздумывая предложил бы королю дать гасконцу и то и другое: подвиг стоил много большего. Однако сейчас он даже не слышал заданного ему вопроса, так как в ушах его похоронным звоном звучали два слова, походя брошенные королём, – «летняя кампания».

– Я… не совсем понял ваше величество.

– Правда? – поднял брови король. – А я-то думал, что изъясняюсь как нельзя проще. Лента или рента?

– Нет, не то… – Кольбер судорожно глотнул, во все глаза уставившись на короля. – Война…

– Ну, я же говорю вам, господин суперинтендант, – раздражённо перебил его король. – Фландрия уже наша, испанцы повыбиты, в городах размещены французские гарнизоны. Самое время подумать о будущем.

– О будущем… – как эхо, повторил первый министр.

– Да, о будущем, – кивнул Людовик, внутренне наслаждаясь растерянностью этого железного человека. – Военное ведомство уже почти завершило разработку плана следующей кампании. Если всё пойдет так же хорошо, через несколько месяцев мы вернём наше Франш-Конте.

Кольбер начал прозревать.

– Франш-Конте? – переспросил он, чувствуя, как в нём закипает ярость, и напрягая все силы, чтобы не дать ей выплеснуться на властелина. – Наше Франш-Конте?.. Наше?!

– О боже мой, ну, разумеется, наше, – пожал плечами король и мстительно рассмеялся.

Как ни странно, этот смех несколько успокоил суперинтенданта.

– Извините, государь, мою слабость в обсуждаемом вопросе…

– О чём речь, дорогой господин Кольбер? Говорите, не стесняйтесь, – король казался воплощённым дружелюбием.

– Мне, право, неловко обнаруживать столь полное невежество в сфере дипломатии…

– Я уверен, что вы просто скромничаете.

– Нет, правда, я и в самом деле не подозревал, что деволюционное право бельгийских провинций распространяется заодно и на Франш-Конте, – размеренно сказал Кольбер.

Говоря такое королю, министр не мог, конечно, не догадываться о серьёзности своих слов и силе наносимого удара. Почувствовал его и король, но из соображений собственного престижа не подал виду.

– Деволюционное право? – повторил он, изображая удивление человека, неожиданно столкнувшегося с непроходимой глупостью. – Да кто же толкует об этом праве?

– Помнится, вы, государь, довольно полно разъяснили мне суть данного права, доставившего Франции повод вторгнуться в истосковавшуюся по ней Фландрию. Мы тогда обсудили и мирное соглашение, подписанное в Сен-Жан-де-Люзе, и версальский конкордат. О, в тот раз ваше величество разбили меня по всем статьям, доказав правомерность претензий королевы к испанской короне. Но теперь…

– А что, скажите на милость, изменилось теперь? – высокомерно осведомился Людовик.

– Почти ничего, ваше величество, за исключением того, что Испанские Нидерланды покорены, деволюционное право удовлетворено, но армия при этом готовится к чему-то ещё.

– Я прекрасно помню тот наш разговор, господин Кольбер, – глухо промолвил король, награждая министра финансов тяжёлым взором, в котором, как в грозовой туче, виднелись сполохи будущих молний. – Вы тогда допустили непозволительную дерзость, и сегодня, похоже, задумали повторить тот сомнительный подвиг.

– Я всего лишь пытаюсь понять ваше величество, – твёрдо сказал Кольбер, чувствуя себя очень нехорошо.

– Мне трудно припомнить, когда это я говорил вам о своём горячем желании быть понятым вами, – медленно продолжал король, – готов даже поклясться, что такого не было никогда. Почему же теперь вы столь рьяно стремитесь к этому, коль скоро все эти годы я ценил вас именно за то, что вы не пытались обсуждать мои действия? Заметьте, любезный господин суперинтендант, что и я не стремился постичь необъятные глубины ваших дум, докопаться до сути поступков. Всё потому, что я отдавал себе отчёт в банальности предпосылок: всё как всегда, ничего нового. В самом деле, мало что изменилось с библейских времён: честолюбие по-прежнему правит бал, направляя деяния людей.

Кольбер побледнел, поняв, куда клонит король.

– Влекомые честолюбием, вавилонцы построили свою башню, которую не стал терпеть ничуть не менее честолюбивый Бог. Честолюбие породило Рим, – и оно же погубило его. На честолюбии и крови замешана еще Меровингами вся история Франции, и что, как не болезненное честолюбие, сделало её тем, чем она является теперь? Не отвечайте, господин Кольбер, я вижу по вашим глазам, что мы поняли друг друга. В последний раз я делаю для вас исключение, объясняя причину своего поступка; будьте добры впредь не утруждать себя ненужными вопросами, ибо и сейчас, и в дальнейшем мои действия будут подчинены этому вечному чувству. Да, всегда одно и то же, во веки веков.

Видя бледность Кольбера, Людовик не смог пересилить себя, и не добавить:

– И в вашей, и в моей жизни честолюбие одного человека сыграло важную роль, а, господин Кольбер? Ведь именно оно довело Фуке до тюрьмы. Может, не только честолюбие или… не только его честолюбие… неважно.

Людовик XIV выпрямился, упиваясь своим торжеством. Выждав несколько минут, дав возможность суперинтенданту осмыслить сказанное, он заключил:

– Одно я знаю точно: действиями графа д’Артаньяна во Фландрии руководило не честолюбие, а другое… какое-то другое, неведомое мне чувство. Но раз уж оно привело Францию к победе, то не худо было бы и отпраздновать её… Лилль взят, можно и передохнуть. Давайте поговорим о празднике, дорогой господин Кольбер.

V. О том, как Кольбер дал шанс адмиралу, а Лувуа – Кольберу

Уже плохо соображая, Кольбер стоял, не смея поднять глаз на короля. Людовик XIV в очередной раз доказал свой талант подавлять людей их грехами и проступками, даже если эти люди были не более чем сообщниками преступлений его христианнейшего величества.

– Забудем всё, что было, господин суперинтендант, – милостиво заявил король, сделав ударение на должности Кольбера, чем заставил того ещё раз содрогнуться всем телом.

– Как будет угодно вашему величеству, – то ли сказал, то ли пробормотал министр.

– Вот именно, – охотно согласился монарх, – так что же, господин Кольбер?

– Я внимаю, государь.

– Хорошо. Итак, война наполовину завершена, а большая часть армии во главе с доблестными командирами возвращается домой. Для них-то, наших славных маршалов и офицеров, мы и должны устроить нечто грандиозное, разве нет? Как вы считаете?

– Не думаю, что нам по силам будет организовать более грандиозное зрелище, чем эта война, – ответил Кольбер, холодея от бессильной ярости.

– Эге, да вы становитесь льстецом, сударь, – улыбнулся король, – я ценю ваш объективный подход и не стану требовать от вас невозможного. Думаю даже, что трёх миллионов будет вполне довольно.

– Три миллиона?.. – стиснул зубы суперинтендант.

Ни с того ни с сего ему вдруг подумалось, что на этот раз Арамис едва ли будет расположен ссудить его деньгами…

– Три миллиона… – с нескрываемым отчаянием повторил он, затравленно глядя на человека, принимавшего его за нового Мидаса.

– О, не волнуйтесь так, господин министр моих финансов, – небрежно бросил Король-Солнце, – три миллиона ливров – это максимум, мы же, надеюсь, уложимся в меньшую сумму.

– Два? – быстро среагировал главный счетовод Французского королевства.

– Два или два с половиной… какая, в сущности, разница? – поморщился Людовик, начиная уже выказывать недовольство мелочностью министра.

Ах, с каким наслаждением крикнул бы Кольбер ему прямо в лицо, что эта ничтожная разница, эта безделица, о которой ему, королю, противно рассуждать, составляет годичное жалованье полка с полным вооружением или цену двадцатипушечного корабля! Но за это он, пожалуй, рисковал бы в лучшем случае лишиться должности, а в худшем – прогуляться в Пиньероль составить компанию своему предшественнику, эскортированному туда старшим д’Артаньяном. Не догадываясь, что творится в душе министра, или же вовсе отрицая наличие оной, король вдохновенно развивал свою мысль:

– Салюты, фейерверки, балы – в общем, всё то, что вы столь блестяще делали раньше.

– Понятно, государь, – сдержанно поклонился Кольбер.

– А главное – большой, красочный маскарад, – неожиданно присовокупил король.

– Маскарад? Осенью? – от неожиданности министр даже на мгновение забыл о своих проблемах.

– Именно маскарад, – величественно подтвердил Людовик, глядя поверх головы суперинтенданта, – вы отчего-то не включали этот пункт в программы последних весенних празднеств, а между тем я соскучился по нему. Так устройте нам хороший костюмированный бал.

– Я сделаю, – ответил Кольбер, чуть было не пожав плечами, что выглядело бы не слишком уместно в разговоре с королём.

Устроить маскарад было и впрямь не бог весть каким сложным делом, и Кольбер посчитал, что это очередная королевская блажь. Куда труднее было раздобыть три или хотя бы два с половиной миллиона франков, но, слава богу, сейчас это не представлялось столь же неразрешимой задачей, как в преддверии прошлогоднего переезда в Фонтенбло. Дела, несмотря на войну, шли неплохо, да и кредит Ост-Индской компании, как и предрекал герцог д’Аламеда, полностью восстановился.

Полагая, что аудиенция закончена, Кольбер в недоумении ожидал разрешения удалиться. Но Людовик XIV, по всей видимости, держался иного мнения на сей счёт.

– Да, мы же совсем забыли о моём храбром гасконце, – добродушно молвил он.

– Осмелюсь напомнить, вы колебались…

– Да-да, но я уже принял решение.

Кольбер деликатно молчал, терпеливо ожидая, когда его соблаговолят поставить в известность об этом решении. Ждать пришлось недолго:

– Я награжу графа д’Артаньяна орденом Святого Духа, – довольно заявил король.

– Вполне заслуженно и справедливо, однако…

– Что? Говорите.

– У меня есть одно соображение.

– Ну?

– За ратные подвиги офицеров принято повышать в звании, разве не так, государь? Может, я и ошибаюсь, я не военный, и…

– О нет, ваше рассуждение и логично, и обоснованно, господин Кольбер, – отвечал король. – Да я и сам думал об этом, но… боюсь, это явится чересчур сильным ударом для бедняги Пегилена.

«Кажется, настало время рассчитаться с Лувуа», – подумал суперинтендант, прежде чем сказать:

– На войне как на войне – справедливость и там превыше всего, ваше величество, а королевские приказы не должны обсуждаться.

– Вот это да! – искренне поразился Людовик. – Весьма отрадно слышать такое из ваших уст, сударь.

– Я говорю лишь то, что думаю, государь, – бесстрастно продолжал тот, – и если господин д’Артаньян воевал лучше барона де Лозена, а он, очевидно, воевал гораздо лучше…

– О чём речь! Граф сражался, как Марс.

– Тем более он заслужил капитанский чин.

– Вы правы, правы, – озадаченно буркнул король, – но давайте отложим решение этого вопроса, любезный господин Кольбер. Знаете, что скоро Пегилен женится?

– Я что-то слышал об этом, – скромно ответил Кольбер.

– Ну, так вот, после свадьбы звание ему уже не понадобится. Должность станет вакантна, и тогда граф совершенно естественно займёт её.

– Всё в воле вашего величества, – покорно отозвался суперинтендант, всё же довольный тем, что заставил короля призадуматься над отставкой Лозена.

Как ни крути, военный министр честно выполнил свои обязательства. Не его вина, что сам Людовик презрел уже подписанный договор, и Кольбер не желал оставаться в долгу перед Лувуа.

– Так я могу по-прежнему рассчитывать на вас, сударь? – раздался голос короля, выводя министра из задумчивости.

– Разумеется, государь, – поклонился Кольбер.

– Благодарю, – улыбнулся Людовик XIV. – Возвращайтесь к работе, господин суперинтендант, я и без того похитил у вас массу времени, надобного Франции.

Такая прощальная любезность могла бы окрылить Кольбера несколько лет назад, но теперь он хорошо сознавал, что не получил её в подарок, а попросту купил за весьма приличную сумму.

Переступив через порог своего кабинета, он, к своему удивлению, увидел посетителя.

– Какая приятная неожиданность, господин де Лувуа, – произнёс Кольбер, приветствуя коллегу.

– Я тоже рад вас видеть, монсеньёр.

– Чему обязан? – спросил хозяин кабинета, располагаясь за столом.

– У меня появились сведения, которые я хочу обсудить с вами прежде, чем доложить королю.

– Прошу вас, господин де Лувуа, – с неподдельным интересом кивнул Кольбер, подаваясь вперёд всем своим тщедушным телом.

– Всё дело в том, – начал молодой человек, – что этот вопрос непосредственно затрагивает финансы, которыми во Франции распоряжаетесь вы.

Сердце суперинтенданта болезненно сжалось, он весь напрягся в ожидании, однако же поправил:

– Распоряжается ими его величество, я лишь скромный казначей.

– Флот обходится стране недёшево, – словно не слыша его, говорил военный министр, – а именно сейчас может возникнуть потребность в новых кораблях и пушках…

– Как! – вне себя от долго сдерживаемого гнева вскричал Кольбер. – Но я только что от короля, господин де Лувуа, и его величество лично уведомил меня, что война во Фландрии победоносно завершена. Или вы пытаетесь уверить меня в том, что эти суда требуются вам для грядущей сухопутной операции по захвату Франш-Конте? Уж не по Соне ли поплывут французские галионы?

– Я далёк от таких мыслей, – не меняя голоса, отозвался Лувуа, – но вы забыли одно важное обстоятельство, монсеньёр.

– Вполне возможно, чёрт побери, особенно если это обстоятельство – план взятия Кадиса, – язвительно произнёс суперинтендант.

– Вовсе нет. Но Франция ведёт войну не только в Европе, но и за океаном. И так как там, в Америке, это в основном морская война, а англичане нас не поддерживают…

– Как интересно! – воскликнул Кольбер. – Но не мы ли отправили в Карибское море целую эскадру каких-нибудь девять месяцев назад?

– Не отрицаю.

– Ну, и что же вы пытаетесь мне сказать? Я читал донесения адмирала де Клемана: он рапортует об успешных действиях против испанцев…

– Эти донесения – грязная, возмутительная ложь! – прервал его молодой министр.

В который раз за этот день лицо суперинтенданта пошло пятнами.

– Ложь? – прохрипел он, поднимаясь из-за стола. – Как… ложь? Объяснитесь, господин де Лувуа! Ради бога, что вообще происходит?!

– Барон де Клеман скрывает от короля и командования истинное положение вещей, – холодно молвил военный министр, не привыкший лицезреть главу Совета в панике.

А Кольбер действительно был близок к тому, чтоб лишиться сознания.

– Как же на самом деле обстоят его дела? – скрипнул он зубами.

– Я мог бы ответить, что плохо, но не вижу причин скрывать от вас правду. Всё ужасно – хуже и быть не может.

– Не останавливайтесь, – одними губами прошептал бледный как смерть суперинтендант финансов.

– Адмирал не последовал инструкциям командования, согласно которым ему следовало сразу же атаковать западную часть Гаити, сделав весь остров французской колонией. Вместо этого он, движимый то ли жаждой золота, то ли честолюбием…

Кольбер сощурился при этом слове, но промолчал.

– …решил последовать по пути англичанина Моргана и поплыл к берегам Панамы.

– Глупец, – только и сказал Кольбер.

– В самом деле? – откликнулся Лувуа. – Я сказал бы – предатель, ибо, хотя ему и удалось в ожесточённом бою захватить галион, гружённый испанским золотом…

Кольбер поднял на него глаза, полные надежды: в эту секунду он почти любил алчного барона де Клемана.

– …но это стоило ему двух потопленных фрегатов, да и остальные корабли получили различные повреждения.

– Но золото…

– Кажется, в пересчёте на ливры там было около шестнадцати миллионов, – с ужасающим равнодушием заметил Лувуа.

– Боже мой! – невольно вырвалось у Кольбера.

– К сожалению, сокровища больше нет, – сухо уведомил его военный министр, – ослабленная эскадра, потеряв около трети людей, не смогла быстро сломить сопротивление испанцев на Гаити. А когда к тем подоспело подкрепление с Кубы, было уже поздно даже отступить.

– Вы хотите сказать… – у финансиста не было сил продолжать.

– Золото в слитках адмирал предусмотрительно перевёз на флагманский корабль.

– Я помню – «Кастор».

– Но именно этот стодвадцатипушечный фрегат, гордость французского военного флота, испанцы ухитрились взять на абордаж. Всё было кончено за каких-нибудь полчаса…

Удар был слишком силён, к тому же он пришёлся по самому чувствительному месту Кольбера – карману. Едва совладав с накатившей дурнотой, он спросил:

– Что же было дальше?

– Дальше? – горько усмехнулся Лувуа. – Уже ничего, господин Кольбер: ведь от нашей эскадры осталось лишь два сорокапушечных корабля да шлюп.

– А барон? Убит? В плену?..

– Да нет, – презрительно поморщился Лувуа, – он бежал с «Кастора» незадолго до абордажа и пересел на другой корабль. Поэтому он, живой и невредимый, по-прежнему продолжает считаться главнокомандующим сухопутными и морскими силами Франции в Вест-Индии.

– Но эти его реляции! – свирепо рявкнул Кольбер. – Как он посмел?! На что, ради всего святого, рассчитывал?!

– Могу вас просветить, – охотно отозвался Лувуа, – в настоящее время он одержим идеей захватить поодиночке несколько голландских и испанских судов, сколотить из них новую эскадру, рекрутировать на Гаити негров и добровольцев, а затем повторить попытку. В предвкушении этого он и пишет ложные донесения.

– Бред, – покачал головой Кольбер.

– Целиком разделяю ваше мнение.

– Но позвольте, – насторожился суперинтендант, – каким образом это могло стать известно вам, господин де Лувуа?

– А я уж думал, вы и не спросите, – улыбнулся военный министр.

– Нет, нет, я… спрашиваю вас.

– Можно сказать, что я сам узнал это из третьих уст, – признался Лувуа, – датский корабль привёз известия об экспедиции, а через одного из моих корреспондентов в Копенгагене это дошло до меня.

Минут пять министр финансов собирался с мыслями, и ещё столько же принимал решение.

– То есть, – молвил он наконец, – об этом, кроме нас, больше не знает никто?

– Во Франции – никто, сударь, – последовал быстрый ответ.

– И никому не известно, что у вас есть какая-то информация об эскадре барона де Клемана?

– Могу поручиться.

– Что ж, в таком случае я буду иметь честь сделать вам сначала роковое, шокирующее признание, а затем – деловое предложение, господин де Лувуа, – вкрадчиво сказал Кольбер, обволакивая товарища по Совету тусклым взором.

– Именно за советом я к вам и пришёл, – кивнул Лувуа.

– Тем лучше. Сообщаю вам, что в казне его христианнейшего величества короля Людовика Четырнадцатого нет сегодня денег на новую эскадру.

– Я предполагал это, – затуманился молодой человек, – всё же война обходится дорого. Вас трудно не понять, монсеньёр.

– Нет, совсем не то, – суперинтендант принял вид оскорблённой добродетели, – золота вполне хватило бы, но оно уже затребовано его величеством на ваш триумф, господин де Лувуа. Три миллиона – стоимость половины эскадры барона де Клемана – будет истрачено на фейерверки.

– Это не только мой триумф, – возразил Лувуа, – но прежде всего короля и Франции, а ещё маршалов, господ Дюра, д’Артаньяна, Монброна и других. Видит Бог, они честно заслужили это.

– Да я не спорю, – уныло отвечал Кольбер, – я говорю только, что король и не подумает отменить победные торжества, а просто прикажет мне изыскать для флота дополнительные средства.

– А их нет, – сочувственно кивнул Лувуа.

– В том-то и дело, что пока нет, – с достоинством заметил Кольбер, – да к тому же даже такие кудесники, как д’Инфревиль и Детуш не сумеют быстро построить и вооружить новые корабли…

– Я желал бы помочь вам, – вдруг сказал Лувуа.

– Я надеялся на это, сударь.

– Но как?

Кольбер не колебался ни мгновения:

– Вы можете дать шанс адмиралу.

– Дать ему шанс? Но каким образом?

– Не сообщайте ничего королю, – предложил суперинтендант, сам пугаясь смелости своих слов.

– О, господин Кольбер, – изумлённо воззрился на него Лувуа.

– А что тут такого? – настаивал Кольбер, понимая, что отступать ему некуда. – Ведь от адмирала не было никаких дурных известий.

– Да, но я всё же знаю…

– Поймите, я не смогу найти денег, и меня бросят в Бастилию.

– Вы преувеличиваете, монсеньёр, его величество никогда…

– Вы не захотите испортить королю праздник?

– Это не повод уклоняться от реальности, – отрицательно покачал головой молодой вельможа.

– Подумайте, вас могут заподозрить в государственной измене! – вырвалось у потерявшего голову Кольбера.

– Сударь! – вскочил Лувуа.

– Нет, успокойтесь, прошу вас. Я говорю лишь о том, что в историю с датским кораблём поверят не все. Король-то в вас не усомнится, конечно, – втолковывал Кольбер застывшему, как соляной столп, придворному, – но злые языки разнесут по всему свету, что сами испанцы держат вас в курсе событий. Дойдёт до того, что вас назовут агентом Эскориала – тогда припомнят и ваше рвение в заключении конкордата.

– Это и впрямь возможно, – процедил Лувуа, – но я сумею заткнуть рты наглецам.

– Всем известна ваша храбрость, сударь, – с отеческим чувством похлопал его по плечу суперинтендант, – но поверьте мне, что будет чистым преступлением сейчас сообщать такое королю. Ах, он нынче в редкостном расположении духа – готов облагодетельствовать всех вокруг. Не далее как час назад он сообщил мне о своём желании наградить графа д’Артаньяна орденом Святого Духа и сделать его капитаном мушкетёров.

Это был мастерский приём из адского арсенала Мазарини – ученик превзошёл своего учителя. Лувуа замер.

– Так Лозен будет смещён? – с трудом выговорил он, цепенея от радости.

– По-видимому, в ближайшее время, – небрежно кивнул министр финансов, не вдаваясь в подробности.

– Это чудесно… – вырвалось у Лувуа, – то есть великолепно то, что его величество хочет вознаградить господина д’Артаньяна по достоинству. Он заслужил орден.

– Не более чем вы, – поспешил вставить суперинтендант, нарочно останавливая взгляд на голубой ленте, украшающей грудь военного министра: две недели назад ему самому был пожалован этот орден.

– Капитанский мундир будет ему к лицу.

– Ну, с этим не станет спорить никто, хоть раз видевший в нём маршала, – поддержал его Кольбер, радуясь реакции Лувуа на его сообщение. – Так что же?

– Что, монсеньёр? – переспросил молодой человек.

– Вы согласны, что нарушать душевное равновесие короля в момент принятия им таких судьбоносных решений было бы нечестно по отношению к господину д’Артаньяну?

– Пожалуй… Пожалуй, вы правы.

– Я счастлив, что мы сошлись во мнениях, – с облегчением сказал Кольбер. – Значит, дадим барону де Клеману шанс!

– Нет, монсеньёр.

– Нет? – опешил финансист.

– Я не даю ему никакого шанса: он – жалкий выскочка, самоуверенный глупец, трус и предатель. Я дам шанс вам, монсеньёр, а вы поступайте по своему усмотрению.

– Спасибо, сударь.

– Только есть одно «но», монсеньёр, – озабоченно молвил военный министр.

– Что такое? – насторожился суперинтендант.

– Что случится, если «Кастор», захваченный испанцами, будет использован ими против французов и об этом станет известно королю?

– Тогда, – жестоко усмехнулся Кольбер, – как говаривали господа лигисты после Варфоломеевской ночи, наш адмирал сам отправится на смотр к адмиралу. Мы тут ни при чём.

VI. Король и адъютант

– Через месяц с небольшим армия будет здесь, Сент-Эньян, – самодовольно сообщил король фавориту, стоявшему перед ним в измятом и запылённом дорожном костюме.

– О! Через месяц, – оживился граф, и его доселе страдальческий вид сменился выражением покорности судьбе.

– Вот именно, поэтому не тревожься о том, что тебя прозовут дезертиром: после твоего отъезда войны как таковой уже быть не могло. Ты же дождался падения Лилля?

– Да, я прямиком из-под его стен, государь, – с достоинством поклонился де Сент-Эньян, – и как же я огорчён, что не успел переодеться, дабы предстать перед царственным взором…

– Ты брось это, граф, иначе я рассержусь. Именно такими я люблю видеть своих приближённых – пропахшими порохом и конским потом, с окровавленными шпорами и обветренным лицом. В конце концов, эта пыль на ботфортах, которую ты столь усердно стараешься скрыть, расшаркиваясь с изяществом Полифема, свидетельствует не о чём ином, как о ревностном и самоотверженном служении мне же.

Де Сент-Эньян смутился, побагровев.

– Да полно, говорю же тебе, дружище, – с этими словами Людовик XIV соблаговолил встать, подойти к фавориту и положить руку ему на плечо, – ты устал и валишься с ног. Однако королевская служба превыше всего, так? Будь добр поэтому перед тем, как отправиться отдыхать, поведать мне в общих чертах обо всём, что происходило там.

– Ах, так вашему величеству ничего ещё не известно? – изумился де Сент-Эньян.

– Не забывайтесь, граф, и учтите: вопросы здесь задаю только я один, – усмехнулся король, – или вы запамятовали?

– Простите, государь.

– Ладно, продолжай.

– Город был окружён десятого числа, – начал де Сент-Эньян. – Подтянутая на следующий день лёгкая артиллерия начала обстрел, но всё же осада грозила стать самой длительной за всю кампанию.

– Это почему же? – нахмурился король.

– Испанцы превратили Лилль в настоящую цитадель. Бастионы, рвы, шанцы, эскарпы, контрэскарпы – почти все офицеры клялись, что в жизни не сталкивались с такой сложной и неприступной оборонительной системой.

– Неужели?

– Точно так, как я имею честь докладывать вашему величеству, – по-военному чётко отрапортовал де Сент-Эньян.

– Хорошо. А почему ты сказал: «почти все»?

– Я, государь?

– Ты.

– Я сказал «почти»?

– Тысяча чертей, именно так ты и сказал: эти слова ещё звучат у меня в ушах.

– А ведь верно, – наморщил лоб адъютант.

– Ты вспомнил, не так ли?

– Да, государь.

– И?

– Смею ли сообщить вашему величеству?..

– Клянусь святым причастием, а почему нет? С каких это пор ты заделался таким скромником, Сент-Эньян? Говори немедленно, иначе…

– Нет, нет, не продолжайте, государь.

– Что такое? – несколько высокомерно молвил Людовик.

– Умоляю ваше величество не произносить слов, которые потом нужно будет исполнять.

– Тогда говори ты, – потребовал король, смягчаясь.

– Сию минуту. Я сказал «почти все офицеры»…

– Слава богу!

– Да, именно так я и выразился. А всё потому, что некоторые из офицеров припомнили рисунок укреплений, виденный ими однажды…

– Так, так… Они подметили сходство?

– Сугубо относительное, государь: равно такое, какое вообще может существовать между континентальным городом и морской цитаделью…

Лицо короля оставалось бесстрастным.

– Где они видели такие укрепления? – нетерпеливо спросил он.

– На Бель-Иле, – тихо ответил де Сент-Эньян.

Король умолк. Обойдя стол, он вновь занял место в кресле и задумался. Потом вдруг нервно рассмеялся и сказал, обращаясь то ли к адъютанту, то ли к пустоте:

– Ну разумеется, похожи. Иначе и быть не могло: ведь Бель-Иль укрепил этот проклятый мятежник.

– Герцог д’Аламеда, – подсказал осмелевший граф.

– Нет, ваннский епископ д’Эрбле, – отрезал Людовик, – герцогом он стал позже – после того, как бежал с Бель-Иля, в одиночку захватив мой корабль со всей командой.

– Какой страшный человек! – вырвалось у графа.

– Не более страшный и опасный, чем всякий другой на его месте. Мне говорили, что ему помогал с укреплениями покойный дю Валлон. Не знаю, так ли…

Де Сент-Эньян промолчал.

– Каким же образом Лилль удалось взять за три недели? – задал закономерный вопрос король.

– Это занимательнейшая история, государь.

– Я думаю.

– На первый же залп наших батарей со стен города ответили «королевские кулеврины», сразу же оставив лишь воспоминания от четырёх наших орудий.

– Ого!..

– Их тяжёлые ядра сеяли страх и ужас среди солдат, посылая верную смерть без разбора. Само собой, ряды пушек пришлось отодвинуть в глубь фронта, что в значительной мере лишило смысла бомбардировку.

– Но разве у вас самих не было таких пушек? – вскинулся монарх.

– Были, государь, но они, из-за своей громоздкости, задержались в пути.

– Чудесно, ничего не скажешь!

– Виновные уже понесли наказание, – поспешил добавить де Сент-Эньян.

Раздражение короля мигом улеглось.

– Вот и правильно. Так что же вы предприняли?

– Первым разобрался во вражеской системе граф д’Артаньян.

Король слегка кивнул, удовлетворённо опустив веки.

– Он заметил, что ключом к городу является бастион Сен-Мадлен, из которого испанцы постоянно тревожили наших солдат и землекопов. Бастион сковывал наши действия, не давая производить вылазки. При этом он считался совершенно неприступным, так как прикрывался огнём крепостных батарей. Барон де Лозен трижды пытался покорить его: это были отчаянные попытки…

– Храбрый Пегилен! – воскликнул король.

– Отчаянные и безрезультатные: он потерял более полуста человек убитыми и около тридцати – ранеными.

– Безумец несчастный! – взорвался Людовик. – Что там произошло?

– Не более того, о чём его предупреждали господа д’Артаньян и де Гиш: капитану так ни разу и не удалось приблизиться к бастиону – «королевские кулеврины» пресекали всякие поползновения.

– Дурак! – коротко заключил король. – Дурак законченный и набитый. А что же д’Артаньян?

– Он был вынужден участвовать во всех трёх вылазках, причём находился в первых рядах. К счастью, граф остался невредим, – поспешил успокоить короля де Сент-Эньян.

Было неясно, какое впечатление произвело на Людовика XIV это своевременное замечание адъютанта.

– Дальше! – потребовал он, впиваясь пальцами в золочёные ручки кресла.

– Неизвестно, чем всё это закончилось бы, когда б в последней атаке барону не повредило осколком ногу. Пустячная, по сути, царапина, но она помешала-таки Пегилену губить дворян и в дальнейшем.

– Тщеславный идиот, – поделился король своими отнюдь не ласковыми раздумьями о капитане мушкетёров.

– Большинство военных искренне поддерживают ваше мнение, государь, – кротко улыбнулся адъютант, – однако признают и то, что барон проявил немыслимую отвагу.

– Когда отвага бессмысленна, её называют глупостью, граф, – поучительно заметил король, – и уж, по крайней мере, в подобные авантюры негоже втягивать отборные войска.

– Других у него нет: он же командует мушкетёрами.

– Посмотрим… – проворчал король. – А что потом?

– Одному Создателю ведомо, как потешались над нами осаждённые в Сен-Мадлен и Лилле. Ей-богу, порой казалось, что мы явились туда, чтобы дать возможность кастильцам поупражняться в пушечной пальбе.

– Ты когда-нибудь дойдёшь до того места в своём рассказе, когда подоспели наши орудия, палач?!

– Наши орудия? – непонимающе переспросил де Сент-Эньян. – Наши, то есть…

– Наши «королевские кулеврины», – раздражённо объяснил Людовик, сделав нетерпеливый жест рукой, – те, что единственно и позволили занять Куртре.

– Но всё дело в том, что они не подоспели… да и вообще не пришли до моего отъезда…

– Что ты там бормочешь? – вспылил король. – Не можешь рассказать толком: «пришли – не пришли»… Лилль вообще-то взят или нет?

– Взят.

– И вы заставили его сдаться без тяжёлой артиллерии? Немыслимо! – король недоверчиво развёл руками, откидываясь в кресле.

– Тем не менее так оно и было, – уверил его адъютант, – на тринадцатый день, заявив, что промедление смерти подобно, а ждать подкрепления бесполезно, граф д’Артаньян изложил в штабе свой проект наступления.

– Наконец-то, – прошептал Людовик XIV.

– Этот план единодушно одобрили Граммон, Тюренн, Журень и дю Плесси. В тот же день… да что я – в тот же час его начали приводить в исполнение.

Король напряжённо вслушивался в каждое сказанное графом слово.

– Всю артиллерию было велено сконцентрировать в одном месте против Беккереля, оставив якобы бесперспективную и неприступную позицию у Фивских ворот. Туда же стянули и основную массу войск с траншей близ Сен-Мадлен, как бы для генерального штурма.

Сами понимаете, государь, что на следующее утро перед испанцами открылась безрадостная и устрашающая картина: все наши пушки разом изрыгнули пламя в одном направлении. Надо сказать, это был наименее укреплённый участок: защитникам, должно быть, пришлось по-настоящему жарко, ибо никаких «королевских кулеврин» там, разумеется, и в помине не было.

– Гениально, – выдохнул король.

– Не правда ли? – подхватил де Сент-Эньян. – Ведь после нескольких часов такого ада вспыльчивым испанцам не могло не прийти в голову проучить самоуверенных французов. Тут они допустили главную ошибку, на которую и рассчитывал граф д’Артаньян.

– Они принялись перетаскивать орудия, – догадался король.

– Именно! И постарались на славу: ещё засветло выбили нас с занятых позиций. Но нам-то только этого и надо было: испанцы ещё ликовали по поводу успеха собственного манёвра, когда в лагере объявили, что Сен-Мадлен взят.

– Браво! – воскликнул король, покрываясь ярким румянцем.

– За считанные минуты одним рывком господин д’Артаньян прогнал испанцев из бастиона и водрузил над ним полковое знамя, пожертвовав лишь десятком солдат.

– Но «королевские кулеврины», – напомнил король, – их же перенесли обратно? А ведь бастион находится прямо на линии огня.

– Это верно, государь, но, раз заняв позицию, граф больше не покидает её – это известно каждому. К тому же преимущество обладания бастионом Сен-Мадлен в том и заключается, что с него при помощи одной, небольшой даже, батареи, можно заставить замолчать даже тяжёлую артиллерию в Лилле.

– Что и было сделано, верно? – улыбнулся король.

– Да, и весьма искусно, ваше величество, – поклонился де Сент-Эньян. – Через несколько дней, а именно двадцать восьмого августа, город сдался. Сами лилльские горожане ворвались на укрепления и разоружили солдат, вынудив господина де Брюэ капитулировать.

– Это поистине грандиозно, граф, – всё ещё под сильным впечатлением от услышанного сказал Людовик XIV. – Мне уже даже неловко теперь, узнав обо всём подробно, предлагать господину д’Артаньяну лишь орден Святого Духа.

Де Сент-Эньян выпучил глаза:

– Орден Святого Духа? – недоверчиво спросил он. – Но это высочайшая награда, почему же ваше величество полагает?..

– Ты считаешь? Ну, ладно, мы с тобой ещё потолкуем об этом. А теперь скажи мне, де Сент-Эньян, что ты думаешь о победных торжествах?

– О, я в восторге, государь, – от души ответил адъютант.

– Знаешь, такой скромный праздник миллиона на два-три, не больше, иначе любезного суперинтенданта хватит удар, – со светлой грустью, будто оправдываясь, продолжал король.

– Это прекрасная идея, ваше величество: господа офицеры истосковались на войне по балам и женскому обществу.

– А что, почтенные фламандки вас не привечали? – расхохотался Людовик.

– Ох, разумеется, они не были к нам жестоки, – виновато кивнул де Сент-Эньян, – но разве возможно хотя бы мысленно сравнить их с версальскими феями?

– Вас легко понять, – кивнул король, – я вот только думаю…

Он вдруг умолк.

– Что, государь? – осмелился нарушить молчание Сент-Эньян.

– С кем мне на сей раз открывать бал? – спросил Людовик с видом стратега, бьющегося над планом вражеской крепости.

Вопрос требовал ответа – такие вещи де Сент-Эньян умел определять по голосу. И он, опытнейший царедворец, был далёк от глупейшего ответа «с королевой» примерно так же, как от монгольских степей. Сделав вид, что не на шутку призадумался, он через минуту-другую, просветлев, ответил:

– Возможно, ваше величество соблаговолите удостоить этой чести маркизу де Монтеспан?

Явное недовольство короля этим ответом повергло адъютанта в ужас.

– Госпожа де Монтеспан, говоришь? Хм-м, едва ли, де Сент-Эньян.

Меньше всего на свете адъютанту его величества улыбалась перспектива отставки официальной фаворитки Людовика XIV. Уже свыше двух лет считавшаяся таковой, ослепительная Атенаис де Монтеспан вполне устраивала честолюбивого графа де Сент-Эньяна: красавица не позабыла ни давнего его увлечения ею, тогда ещё фрейлиной де Тонне-Шарант, ни того, что именно он обратил на неё внимание короля. В общем, к Сент-Эньяну она относилась с большим дружелюбием, отдавая предпочтение, пожалуй, только самому королю и д’Артаньяну.

Как бы то ни было, перед силою монаршего мнения де Сент-Эньян был бессилен: всё же не ему, а самому Людовику пристало решать, с какой из придворных дам связать тот или иной отрезок своей бурной жизни. Фаворит подавленно молчал, ожидая, прояснится ли для него хоть как-нибудь этот в высшей степени щекотливый вопрос.

Видимо, король не был расположен таиться от своего адъютанта:

– Скажи, де Сент-Эньян, что ты знаешь о новых лицах при дворе?

– Его величество подразумевает дам? – с притворным спокойствием спросил лихорадочно соображающий фаворит.

– Да, конечно. Так что же?

– Я только что с фронта, государь, и…

– Да нет же, речь о тех, кто появился перед самой войной.

– Ах, в таком случае это прежде всего баронесса де Шамфор – обворожительная брюнетка, если угодно припомнить, государь.

– Знаю, – кивнул король.

– Во-вторых, виконтесса Жанна де Картгрэ, – продолжал адъютант, – дочь графа де Жюлиака. Мила, но, по слухам, холодна.

– Бог с ней. Кто ещё?

– Ах, вашему величеству интересно будет услышать о маркизе дю Вотрей, – заговорщицки улыбнулся де Сент-Эньян, – очаровательная особа, и к тому же боготворит короля.

– Хорошо, хорошо, – король почему-то начинал сердиться, – дальше, граф.

– Есть ещё графиня де Суассон…

– Продолжай.

– Затем мадемуазель де Бетюн, – говорил обескураженный странной реакцией Людовика фаворит, – госпожа де Субиз, маркиза де Вильшатель, мадемуазель де Сансе…

– Ах, перестаньте, сударь, вы с ума меня сведёте, – раздраженно бросил король.

Де Сент-Эньян только дух перевёл:

– Что я сделал не так, государь? – почти взмолился он, чувствуя уже все прелести особого состояния, наступающего после трёхдневной беспрерывной скачки.

Видя, что адъютанта уже шатает, Людовик смилостивился:

– Ты мне называл всё больше женщин почтенных, замужних, – пояснил он небрежно.

Озадаченный де Сент-Эньян хотел уже было заметить повелителю, что старшей из перечисленных им «почтенных матрон» едва сравнялось двадцать, но король опередил его:

– А что ты скажешь о фрейлинах, граф? – медленно и словно неохотно, нарочито растягивая слова, осведомился он.

– О фрейлинах?.. – невольно тихо переспросил де Сент-Эньян.

На какую-то долю секунды он перепугался за Монтале и Маликорна, но тут мозг его озарила другая, ещё более ужасная, дикая в своей невероятности мысль. Речь шла, несомненно, о фрейлинах королевы, и адъютант, устрашившись собственных размышлений, тут же счёл их неосновательными, и даже внутренне посмеялся над своим разыгравшимся воображением.

Король между тем ждал ответа.

– Несомненно, первенство среди фрейлин по праву положения, красоты и грации принадлежит госпоже де Монтеспан, – попробовал извернуться фаворит, но король не принял хитрости.

– По-видимому, последняя кампания отрицательно сказалась на твоих мыслительных способностях, старина, – с убийственной мягкостью проронил король, – я, кажется, говорил тебе уже, что не интересуюсь маркизой?

– Я п-помню, но… – пролепетал несчастный адъютант.

– Хорошо же, я задам тебе более прямой вопрос, граф, – так же размеренно продолжал Людовик, пригвоздив адъютанта к месту немигающим взором. – Что ты думаешь о мадемуазель де Бальвур?

Все страхи вернулись в трепещущую душу Сент-Эньяна и принялись старательно терзать её острыми когтями и клыками.

– О Кристине де Бальвур? – прошептал он побелевшими губами, всё ещё не веря услышанному.

– А ты знаешь при дворе ещё какую-то Бальвур? – вопросом на вопрос отвечал король, хмуря брови.

Де Сент-Эньяну сделалось дурно и от огромной усталости, и от грозного выражения лица монарха, и от нереальности происходящего. Он с большим трудом держался на ногах…

«Пресвятая Дева, он действительно говорит о Кристине де Бальвур, это не ошибка. Это может означать только одно… Но неужели же он не догадывается, не знает?.. Нет-нет, конечно, знает, но… Но, боже правый, тогда это просто ужасно: д’Артаньян не простит ни ему, ни мне… особенно мне. Опять явится какой-нибудь дю Валлон зазывать меня в рощу у Меньших Братьев, снова я обречён… Нет, теперь-то я обречён вдвойне: граф не станет прибегать к посредникам, а попросту заколет там, где встретит – хоть в королевской опочивальне. Да и за безопасность короля я не поручусь – напрасно он связывается с графом: д’Артаньян всё же не точная копия Бражелона, да и Арамис будет пострашнее Портоса. Боже!.. Боже, заставь его одуматься!..»

Однако, вновь посмотрев на Людовика XIV, де Сент-Эньян понял, что Всевышний не внял его мольбе, и ни громом, ни молнией, ни хотя бы Святым Духом не пресёк сластолюбивых устремлений короля. С трудом ворочая языком, де Сент-Эньян произнёс:

– Мадемуазель де Бальвур – дочь старого солдата вашего царственного батюшки, государь, и принадлежит к одной из старейших фамилий юга Франции. Род Бальвуров сейчас, увы, обеднел, но тем не менее Кристину пожелала видеть в своей свите её величество королева. Весьма образованная особа, воспитана в строгости, держит себя при дворе как нельзя более скромно… Кажется, она помолвлена с графом д’Артаньяном, – не выдержал фаворит.

– В самом деле помолвлена? – не моргнув глазом, спросил король.

– Да, то есть… нет… Не знаю, – признался де Сент-Эньян, сгорая от стыда и за себя, и за короля.

– Правильно, де Сент-Эньян: это прекрасно, что ты не лжёшь своему королю. Никакой помолвки не было.

– Мы этого знать не можем.

– Верно, но так же точно и то, что не было, во всяком случае, официального оглашения. Значит, даже если помолвка и имела место, то её всё равно что не было, так?

Де Сент-Эньян ничего не ответил, а Людовик не стал настаивать. Царственным жестом, мало вязавшимся с низменным током его мыслей, он отпустил фаворита. Оглушённый и опустошённый, граф вышел, забыв прикрыть за собой дверь.

VII. Новая страсть Людовика XIV

Выход графа де Сент-Эньяна из кабинета короля, вопреки обыкновению, более походил на бегство, нежели на расставание взысканного монаршими милостями фаворита с царственным благодетелем. А потому даже неизменно тактичный Лувуа, с которым потерявший голову адъютант его величества столкнулся в галерее точно так же, как сорок пять лет назад – юный гасконец с Атосом на парадной лестнице дома де Тревиля, – даже этот лощёный царедворец не мог удержаться от восклицания:

– Да уж не назад ли во Фландрию вы так торопитесь, милостивый государь?!

Не эти слова даже, хотя они исходили от самого министра, а сопровождавший их непроизвольный жест, которым Лувуа поправил рукав, задетый (и довольно чувствительно) вместе со всей рукой де Сент-Эньяном, заставил того остановиться.

– Я приношу вам тысячу извинений, господин де Лувуа, – скорбно молвил он, учтиво кланяясь молодому вельможе.

Голос Лувуа пресёк поток извинений, точное количество которых было названо выше и которые готовы были уже излиться из судорожно вздымающейся груди фаворита:

– Право, не стоит того, граф. Мы ведь даже не поздоровались. Как вы себя чувствуете?

– Как видите, – жалко улыбнулся де Сент-Эньян.

– Выглядите неважно, – деликатно заметил военный министр, – но быть принятым его величеством вот так, прямо с дороги, – это чего-нибудь да стоит, по-моему.

– Вы правы, – не стал спорить граф, опасаясь углубить тему.

Однако из чисто придворной вежливости должен был спросить:

– Вы также направляетесь к королю, сударь?

– О нет, государь не удостоил меня этой чести, – несколько наигранно рассмеялся Лувуа, – впрочем, мне назначена аудиенция в два часа, а пока… думается, вы сообщили его величеству сведения из первых уст, и мне нечего будет добавить к свидетельству очевидца.

– Можете не сомневаться на этот счёт, господин де Лувуа, – твёрдо ответил Сент-Эньян на завуалированный вопрос, – мой отчёт был полон.

– Кто бы сомневался, граф, – дружелюбно произнёс министр, – надо думать, вы достаточно исчерпывающе изложили заслуги господина д’Артаньяна?

Такое высказывание в устах такого человека, как Лувуа, преследовало сразу несколько целей: во-первых, проверить правдивость слов Кольбера, во-вторых, – разузнать, о чём велась беседа между королём и адъютантом, и в-третьих, – лишний раз доказать ближайшему фавориту Людовика XIV свою осведомлённость и вездесущность. Навряд ли, кстати, даже сам Лувуа вполне осознавал все поименованные цели – просто, будучи опытнейшим придворным и к тому же сыном Летелье, он закидывал свои удочки чисто механически, по внутреннему наитию.

Де Сент-Эньян в этом смысле мало чем уступал Лувуа, но сейчас он был до того измотан и ошарашен, что с большим трудом понимал обращённые к нему вопросы и почти не задумывался над ответами:

– Заслуги господина д’Артаньяна?.. – как-то непонимающе уставился он на военного министра.

Затем, словно спохватившись, ожесточенно закивал:

– Ах, ну да, да, разумеется, граф действовал геройски и вполне заслужил награду, которой намерен удостоить его король.

– Правда, сударь? И вы тоже так считаете? Знаете, я не знал вашего мнения прежде, но теперь для меня всё ясно. Простите за предубеждение, но и вы меня поймите: вас довольно часто можно было видеть с бароном, и я считал…

– Нет, нет, как вы могли подумать!.. – даже не слыша министра, уловив лишь слово «предубеждение», машинально пролепетал де Сент-Эньян, чувствуя новый приступ дурноты.

Сам не ведая того, он вёл сейчас такую искусную дипломатическую игру, что, по чести, Макиавелли и Екатерина Медичи должны были признать себя в интриганстве лишь его подмастерьями. Но де Сент-Эньян и не помышлял об этом, а чтобы поскорее отделаться от министра, ещё раз повторил:

– Граф д’Артаньян – настоящий герой.

– Полностью разделяю вашу уверенность, столь отрадную для меня, – горячо поддержал его Лувуа, думая при этом, что Кольбер не солгал и ждать отставки Пегилена осталось недолго, коль скоро об этом с такой определённостью говорит адъютант короля.

Донельзя довольный и собой, и проделанным наблюдением, военный министр раскланялся с де Сент-Эньяном и хотел было продолжить свой путь, когда на пороге приёмной вырос Людовик. Милостиво улыбнувшись Лувуа и поглядев вслед удаляющейся фигуре фаворита, король спросил:

– О чём вы беседовали с беднягой де Сент-Эньяном, сударь?

– Государь, мы говорили о ловкости и бесстрашии одного из ваших самых преданных слуг.

– Догадываемся, о ком вы, – самодовольно улыбнулся король.

– Не так ли, ваше величество?

– Да, господин д’Артаньян – прирождённый воин, – подтвердил король, – вы знаете, что мы изволили поощрить его усердие должным образом?

– Наслышан, государь.

– Вот так раз, – удивлённо поднял брови монарх, – странно, странно. А впрочем, оно и к лучшему: нет нужды лично ставить вас в известность… Сейчас нам пора – давайте встретимся позже, в назначенное время, и тогда обсудим все военные дела.

Лувуа ответил поклоном и, проследив за направлением, в котором скрылся король, сделал вполне логичный для любого обитателя Версаля вывод, что тот отправился навестить королеву. Военный министр редко ошибался: Людовик шёл к супруге. Шёл потому, что не слишком прилично было ему не проведывать королеву уже почти неделю; шёл для того, чтобы злорадно поведать жене-испанке о триумфальном завершении кампании; шёл затем (и это последнее обстоятельство следовало бы, пожалуй, сделать первым), дабы увидеть мадемуазель де Бальвур.

Этот, казалось бы, внезапный интерес короля, будто неожиданно проявленный им лишь сегодня в разговоре с де Сент-Эньяном, на самом деле имел куда более длительную историю. Кристина приглянулась Людовику ещё при своём первом появлении при дворе, когда она сменила отлучённую от Версаля Лавальер. Тогда это было не более чем реакцией на яркую красоту новой фрейлины, к тому же в то время у Короля-Солнце хватало и других памятных нам забот, в которых принимал непосредственное участие д’Артаньян. По возвращении графа из Англии проблем стало ещё больше, благодаря отказу брата Стюарта поддержать брата Бурбона в войне против брата Габсбурга. Военные приготовления и хлопоты надолго вытеснили из головы короля мысли о девушке. Из головы, но не из сердца, ибо стоило пасть первой испанской крепости, как Людовик XIV благополучно вспомнил о своём новом увлечении. Однако тут ему было суждено столкнуться с неожиданностью: каким-то непостижимым образом юный д’Артаньян присмотрел для себя ту же самую девицу, и, что ещё хуже, она отвечала ему взаимностью. Сам лейтенант мушкетёров уже покрыл себя в боях некоторой славой, хотя ей было, конечно, далеко до того, чего он достиг теперь. В любом случае королю было невыгодно грубо пресекать этот нарождающийся роман, к тому же он чувствовал в себе достаточно сил и великодушия для того, чтобы отказаться от этой своей страсти: в конце концов, к его услугам были почти все остальные придворные дамы. Ненадолго он внось увлёкся госпожой де Монтеспан, однако после переезда двора во Францию вдруг осознал, что его чувство к мадемуазель де Бальвур не прошло, а наоборот – окрепло. Этому в немалой степени способствовало и открытие им в ней других качеств, превосходно дополнявших волшебную красоту девушки. Живость, скромность и грация Кристины, делавшие её в глазах царственного охотника похожей на лань, уже сводили короля с ума. Разумом он пока понимал, что негоже посягать на чувства д’Артаньяна, но сердце, неугомонное сердце уже было охвачено пламенем любовного пожара. Удивительно, но именно известие о взятии Лилля благодаря подвигу д’Артаньяна ещё более подхлестнуло короля, как порой мундштук, рвущий губы коня, заставляет его сбросить всадника наземь. Огонь, огонь струился по жилам Людовика, затмевая взор, стоило ему подумать о том, что в самом скором времени д’Артаньян прибудет в Версаль во всём блеске свершённых им ратных деяний. Это пламя и побуждало сейчас короля искать общества Марии-Терезии в надежде увидеть прекрасную Кристину.

Всем мечтам Людовика суждено было рухнуть в следующие минуты, когда ему не удалось ни повидать мадемуазель де Бальвур, ни поразить супругу сообщениями из Фландрии. Предупреждённая заранее отцом д’Аррасом, Мария-Терезия приняла «новость» стойко, с холодной улыбкой на лице, и даже поздравила короля с победой, чем повергла его в смятение. Тщетно старался он постичь произошедшие в ней перемены: на все его вопросы Мария-Терезия отвечала скупо и односложно.

– Так вы не расстроены, сударыня? Не огорчены исходом этой войны?

– Не то что не огорчена, а была бы даже весьма рада и признательна вашему величеству, будь Лилль и впрямь конечным пунктом противостояния.

– Ну, об этом рано ещё говорить, – уклонился от прямого ответа Людовик, – но, право, я поражён вашей реакцией.

– Не понимаю, что, за отсутствием таковой, может поражать вас, государь?

– Вот именно… Я, признаться, ожидал… то есть опасался… большего проявления эмоций с вашей стороны, Мария.

– Не думаю, что чрезмерные эмоции приличествуют коронованным особам.

– Хорошо, хорошо… Вы, несомненно, правы, и, раз уж мы наконец сошлись во мнениях по этому важному вопросу, а ведь это так? Так, сударыня?

– Да, ваше величество.

– А раз это так, то я отниму у вас ещё минуту, чтобы сообщить о празднике по случаю победы… где-то через месяц.

– Вы приглашаете меня, государь? – искренне изумилась королева.

Голос её при этом звучал как-то устало, словно она была ко всему уже безразлична. Но мы, свидетели недавней сцены, разыгравшейся в этих же покоях, понимаем причины, видим истоки этого равнодушия. Мария-Терезия была погружена в раздумья над словами духовника.

– Само собой, – оскорблённо сказал король, – в конце концов, чьи же права, если не ваши, мы отстаивали во Фландрии, не щадя головы и не жалея сил? Вы моя супруга, королева Франции и мать дофина, так что вас не может не быть на торжествах, призванных восславить победы французского оружия. Поистине вы обязаны блистать на этих празднествах, Мария.

– Блистать?..

– Да, сударыня, блистать. Явите себя во всём своём величии, и пусть вас окружают все ваши дамы.

– А! – горько вырвалось у королевы.

Ей всё стало ясно – по крайней мере, она так считала. Это было всего лишь очередным способом Людовика гарантировать присутствие на празднике маркизы де Монтеспан, думала королева, странным образом не чувствуя ничего, кроме отвращения, к стоявшему перед ней мужу. «Пречистая Дева, пусть он оставит меня», – мысленно взмолилась она своей небесной покровительнице. Молитва королевы Франции была принята во внимание: король собрался уходить. Однако у самого выхода он отступил, и вовремя: дверь распахнулась, впустив в апартаменты королевы прекрасное, воздушное создание… Увидев короля, Кристина тихо ахнула и сделала реверанс, извинившись за оплошность.

Сам же король замер, не в силах оторвать глаз от девушки либо ответить ей. Простояв так почти минуту и не вымолвив ни слова, Людовик неожиданно вздрогнул всем телом, коснулся рукою лба и быстро вышел из комнаты.

VIII. Король и его совесть

Быстро выпрямившись, Кристина подбежала к королеве:

– Ах, государыня, мне не сказали, что его величество здесь. Вы посылали меня за духами, и я… я просто торопилась исполнить поручение.

– Успокойся, дитя моё, – мягко сказала Мария-Терезия, – ничего страшного не произошло.

– Но король, кажется, был разгневан, – неуверенно заметила девушка, – он не сказал мне ни слова и так хлопнул дверью, что…

– Не стоит обращать особого внимания на поведение короля, – безмятежно улыбнулась королева, хотя сердце её сжалось от смутного предчувствия, – настроение его величества столь переменчиво… Ты, право же, ни в чём не провинилась.

– Спасибо, ваше величество.

– А у меня есть для тебя радостная новость, – после недолгого изучения принесённого фрейлиной саше молвила королева.

– С некоторых пор я разуверилась в их существовании, – бойко отвечала Кристина, хотя глаза её были по-прежнему грустны.

Она подумала о множестве безответных писем, отправленных ею д’Артаньяну, пытаясь найти причину его внезапной холодности…

– О нет, счастье ещё не окончательно покинуло наш мир, и иногда выпадает даже моим приближённым.

– Слово «даже» ни к чему, ваше величество, – возразила девушка, – ведь я счастлива именно потому, что служу вам.

– Я знаю, дитя моё, у тебя доброе и преданное сердечко. Позволь мне поэтому порадоваться за тебя… вместе с тобой.

– Чему же, государыня?

– Французская армия возвращается.

Порывисто прижав ладони к груди, чтобы унять бешеный стук сердца, девушка повлажневшими глазами воззрилась на улыбающееся лицо Марии-Терезии. Не в силах поверить услышанному, неосознанно боясь проснуться, она прошептала:

– Наконец-то… Они всё-таки вернутся…

– Не знаю, о чём ты, дитя мое, – усмехнулась королева, – тебе скорее следовало бы сказать «он».

– Ах! – счастливо рассмеялась Кристина. – Ваше величество снова правы: он, конечно же только он!

– К тому же, насколько я могу судить, господин д’Артаньян вернётся во Францию в зените своей славы. Герой Шарлеруа, Армантьера и Лилля, кавалер королевских орденов – о, отсюда совсем недалеко до капитанского чина или герцогского титула. А ведь у него… то есть у вас, ещё вся жизнь впереди.

– Государыня желает сказать, что мне повезло с графом? – кротко спросила Кристина. – Но я и сама это знаю. Правда, знаю!..

– Тебе, дитя моё, повезло ничуть не больше, чем самому господину лейтенанту, – решительно сказала Мария-Терезия, – ты чудесная девушка, и д’Артаньяну, несмотря на его славу и все подвиги, ещё только предстоит заслужить право быть с тобой.

Произнося эти пророческие слова, королева внезапно поймала себя на мысли о том, что думает о Людовике: она снова видела его застывшее лицо, горящие глаза и нервно подрагивающие ноздри…

Между тем король до сих пор не пришёл в себя. Ему была непонятна собственная реакция на появление этой, пусть и редкостно красивой, но всё же лишь одной из многих придворных дам. Таких переживаний Людовик XIV не испытывал ни от свиданий с Луизой, ни от объятий Атенаис. Всё было для него ново: и пламя, пожирающее не только душу, но и разум; холод, волнами окатывающий непослушное тело… Мысли о д’Артаньяне были где-то совсем уж далеко, и, неожиданно поняв это с безжалостной ясностью, король признал себя побеждённым. Человек снова (в который раз!) восторжествовал в нём над монархом, тиран опять сломил дальновидного владыку.

Неведомо откуда в памяти всплыли слова: «Вы не имеете права на это ни как человек, ни как король… Король, принеся в жертву свою любовь, мог бы воочию доказать, что он исполнен великодушия, благодарности, и к тому же отличный политик… Такая жертва была бы достойна монарха…» Кто же, кто, ради всего святого, мог вести перед ним столь дерзкие речи? Кто посмел?.. И та же память услужливо подсунула ему ответ…

– Граф де Ла Фер! – почти завопил король, хватаясь за пылающую голову.

Его глаза расширились до предела, рот разверзся в беззвучном крике, он задыхался – подобное было с ним впервые. Теперь он со всей отчётливостью припомнил слова Атоса: «Сын Людовика Тринадцатого, вы плохо начинаете своё царствование, потому что начинаете его, соблазнив чужую невесту, начинаете его вероломством. Мой род и я сам отныне свободны от всякой привязанности и всякого уважения к вам, в которых я заставил поклясться моего сына в склепе Сен-Дени перед гробницами ваших великих и благородных предков. Вы стали нашим врагом, ваше величество, и отныне над нами лишь один Бог, наш единственный повелитель и господин. Берегитесь!..»

«Его род!.. Проклятый безумец, где теперь твой род, что сталось с ним?!. Я искоренил его, развеял в прах, похоронил саму память о твоей фамилии. Что теперь, скажи, если сможешь, буйный мушкетёр?.. Ни тебя, ни твоего сына нет больше на этой земле, как почти нет на ней Фуке, как не будет скоро последнего моего врага – Арамиса. Вот тогда-то мне не будет уже никакого дела до твоего рода, граф де Ла Фер!..

Но как же так?! Я отношу Арамиса к родственникам графа, что за фантазия? Хотя… разве не были все они братьями… почти братьями… больше, чем братьями? Все трое, нет – четверо: с ними был и мой д’Артаньян. Ха! Мой, как же!.. Никогда он не был моим, никогда не покорился мне до конца.

Значит, если всё обстоит именно так, то и младшего д’Артаньяна можно считать чуть ли не племянником графа де Ла Фер. Помнится, маршал в минуты нежности называл виконта де Бражелона сыном… Выходит, эти странные люди и не придавали большого значения природному отцовству. Господи, как всё сложно. Бражелон и д’Артаньян – братья, и вот он, король Франции, намерен обойтись с д’Артаньяном так же, как прежде – с Раулем…»

Людовик сдавленно зарычал, пытаясь отогнать от себя эти мысли, но они упорно опутывали его сознание:

«Д’Артаньян – преданный воин, первая шпага Франции – моя, королевская шпага. Предать д’Артаньяна – значит предать свою шпагу. Унизить свою шпагу недостойно дворянина, это бесчестит его… Да о чём это я?! Я король, а не он, и это он может предать меня или нет, а я… я могу лишь обойтись с ним лучше или хуже, и его удел – принять это безропотно. Это удел всех – мириться с волей короля: так устроил этот мир Бог!»

Последнее соображение несколько успокоило распалённое сознание короля: в самом деле – заманчиво было переложить ответственность за собственные проступки на Творца. Впрочем, он не был оригинален в этом: все владыки от века прикрывались именем Всевышнего, сговариваясь с Сатаной. Вспомнилось и изречение юного д’Артаньяна: «Бог – совесть королей».

«Ну зачем он такой же, как его отец? – подумал Людовик, внезапно наливаясь злобой. – Почему он тоже мешает мне буквально во всём? Разве смеет дворянин препятствовать королю в исполнении его намерений и желаний, разве для этого Господь возвысил мой дом над остальными? Вассал на то и существует, чтобы подчиняться сеньору, а вовсе не наоборот, и я не допущу больше ни малейшего давления на себя: довольно для моей жизни Мазарини, Фуке и д’Артаньяна-отца. В конце концов, я, кажется, достаточно оказал ему милостей: он граф, кавалер моих орденов, обладатель громадного состояния и такой должности, которой завидуют отпрыски знатнейших фамилий… Что и говорить, недурно для юнца, у которого ещё и молоко на губах не обсохло. А теперь ему подавай ещё и моих дам? О, это было бы возмутительно, не будь просто смешно! Пусть приезжает, пусть: я нацеплю ему ленту, подарю ещё пару угодий и отправлю зимовать во Франш-Конте. А там – Пегилен женится на моей дорогой интриганке-кузине, я сделаю д’Артаньяна капитаном, и если он не законченный неблагодарный негодяй, то с лёгким сердцем уступит мне Кристину, забудет о ней навсегда… или почти навсегда».

Пленительная фантазия, ярко живописующая лёгкость затеянного предприятия, почти умилила короля:

«…О, пусть он поступит именно так, пусть. Если он сделает это, если из верности мне откажется от неё или хотя бы не станет ревновать, то, клянусь честью, я возвеличу его так, что весь двор содрогнётся. Монморанси и Шомберги перевернутся в гробах, а Лувуа и Граммон задохнутся от зависти к моему гасконцу. До конца моих… то есть конечно же до конца своих дней д’Артаньян будет правой рукой короля, его положение станет недостижимым для прочих, я сделаю его герцогом, пэром, маршалом Франции, а если придётся – то и наместником во Фландрии… только если выдержит экзамен на верность…»

Тут какая-то мрачная мысль отяготила его чело. Потемнев лицом, Людовик проронил:

– А если откажется – уничтожу его…

Рой противоречивых дум всколыхнул и без того бурлящую душу короля:

«Он честен, справедлив и благороден – в этом вы правы, господин Кольбер. К тому же он невероятно храбр и силён, в общем – слишком хорош для этого мира… для меня. Наверное, мне всё же придётся убрать его, хотя это и несказанно трудно… труднее даже, чем было с Фуке. Что ж, подумаем…»

Уронив голову, он бросил невольный взгляд на большую географическую карту, разложенную на столе. На ней уже были обозначены отторгнутые у Испании территории, а также пунктиром намечены предполагаемые удары по укреплениям Франш-Конте. Хвала небесам, уж там-то мощный вражеский флот будет бессилен, а в силе сухопутных войск с Францией теперь долго никто не сравнится.

Собственно, король и сам не мог бы удовлетворительно объяснить, почему он подумал сейчас о флоте: на протяжении всей фламандской кампании, к счастью, французские корабли на севере и в Средиземноморье действовали более чем успешно, да и в Карибском бассейне, судя по донесениям барона де Клемана, дела шли как нельзя лучше. Однако смутное ощущение тревоги не покидало Людовика, заставляя его тяготиться объективным превосходством Кастилии на морях. В то время ещё многие государи, и в их числе Король-Солнце, пылали неутолимой завистью к испанцам, построившим свою экономику на заморском золоте и грабеже колоний. Лишь Англия да Голландия, осознавая гибельность и бесперспективность таких действий, издавна развивали промышленность и торговлю, что и позволяло им теперь оспаривать у Испании титул «владычицы морей». К этому стремился и Жан-Батист Кольбер и, наверное, давно добился бы многих своих целей, не мешай ему то праздные, то вероломные устремления короля. С трудом, с трудом выдвигалось Французское королевство в число морских держав, нелегко давалось это Детушу и д’Инфревилю, ещё тяжелее – французским адмиралам Бофору и Вивонну. Нелегко – но всё же давалось… Однако будто какой-то рок тяготел над губернаторами и флотоводцами, посылаемыми за океан: мало кто умел оказать там достойное сопротивление Испании. Исключение составлял, пожалуй, лишь губернатор острова Тортуга д’Ожерон – ставленник Французской Вест-Индской компании, да и то лишь благодаря тому, что отгородился от врагов саблями корсаров…

«Да, ещё адмирал де Клеман, – вспомнил король, – каков молодец, а? Пожалуй, и ему не худо будет примерить орден… Видишь, Арамис, я бью тебя даже там, где ты считал себя всемогущим, там, где тебе якобы нет равных! Будь ты проклят, лицемерный выскочка! Близок час, когда я раздавлю тебя!..»

Людовику XIV были неведомы промахи и поражения злополучного барона. Он ничего не знал ни о панамском золоте, ни о разгроме французской эскадры, ни о лжи адмирала, запугавшего и принудившего к молчанию самого губернатора Гаити… Вместо того чтобы скрежетать зубами от ярости и срочно сколачивать новую эскадру, король с улыбкой достал из шкатулки орден Святого Михаила, предназначенный барону де Клеману. Сделал он это в ту самую минуту, когда в гавани Ла-Коруньи его фрегат «Кастор» поднял якорь, направляясь в Барселону…

IX. Война закончена – да здравствует война!

Отец д’Олива истово перекрестился, причём общепринятым способом, что случалось с ним далеко не часто при беседах с начальником. Этот человек, больше похожий на плотно закрытый футляр, не смог сдержать своего изумления. К чести адепта одиннадцатого года отметим, что сие чувство проявлялось у иезуита вовсе не так, как у других людей, и разве только сам Арамис мог безошибочно определить: преподобный отец взволнован до крайности.

Подарив преемнику один из тех взглядов, которыми императоры усмиряют разбушевавшуюся толпу, генерал произнёс:

– Мне, право же, трудно поверить, преподобный отец, что в своей жизни вы не знали историй куда более загадочных и удивительных…

– Клянусь распятием, – сдавленно отвечал монах, – ничего похожего на эту. Нет, нет, ничего…

– Вы мне льстите, – прищурился Арамис, – а впрочем, может быть. В любом случае теперь-то вам должно быть понятно, что утрата Бельгии – ещё не трагедия. Мы проиграли несколько сражений – что ж, тем упоительнее будет победа. Если не предаваться панике, как это делает большинство наших доблестных грандов, и не кутаться в тогу гордой отрешённости, как некоторые из них, например наш друг Аркосский, то становится ясно: само Небо за нас.

– Да, конечно, монсеньёр, – искренне подхватил д’Олива, – Господь дарует победу католической Испании.

– Испания тут ни при чём, – жёстко оборвал его герцог д’Аламеда, – я говорю о делах ордена, и ни о чём другом. Испанское королевство как раз проиграло войну окончательно и бесповоротно. Однако мы-то ещё воевать не начинали. Бороться с Кастилией – не диво: та же Голландия в своё время строила планы захвата Брюсселя. Но, – тут на его губах зазмеилась зловещая улыбка, – я что-то не припомню, чтобы кто-нибудь из земных владык горел желанием померяться силами с детищем Игнатия Лойолы.

Армии, крепости, эскадры, пушки – это всё для простаков: потеха для черни, театр для тех, кто воображает, будто силой оружия можно добиться очень многого. Но театр на то и театр, что с реальной жизнью он имеет мало общего. История во все века вершилась не скопом, а в одиночку; редко пушками, чаще – кинжалом, и почти всегда – под гостеприимным покровом ночи. Да-да, преподобный отец, можете мне поверить: за время человеческого бытия, то есть от сотворения мира до наших славных дней, нищий свет факела повидал во сто крат больше исторических поворотов, нежели благословенный солнечный лик.

– Но вы, монсеньёр, сказали, что Небо благоволит нам, – осторожно напомнил монах.

– Я так сказал, и повторяю это.

– Да будет мне позволено уточнить, в чём это проявляется?

– Ну, это же очевидно, – почти не разжимая губ, тихо произнёс Арамис, – вторжение во Франш-Конте отложено до зимы, в нашем распоряжении лучший французский корабль, в чьей принадлежности не усомнится никто, и такая команда, про которую не скажешь, что на суше они бывали южнее Сен-Назера. При этом, заметьте, сам барон де Клеман, которому мы столь ловко подсунули панамский галион и инстинкты которого не дают ему добровольно положить голову на плаху, не спешит сознаться королю в содеянном, посылая заведомо ложные реляции. И так как известия из Америки приходят не скоро, а господин де Кюсси – губернатор Гаити – в сговоре с адмиралом, у нас с вами развязаны руки.

– Но как же тот наш разговор о некоем замысле в день прибытия в Версаль?

– А что вас беспокоит? – пожал плечами Арамис.

– Мы обсуждали тогда требуемые составляющие, как-то: голова, кошелёк, рука…

– И шпага, – закончил за него генерал иезуитов, – о да, мне понятны ваши сомнения, преподобный отец.

– Простите, монсеньёр, но мне трудно себе представить, чтобы д’Артаньян, так проявивший себя во Фландрии, заслуживший неограниченные милости короля Людовика и тысячи проклятий испанцев, выступит на нашей стороне.

– Выступит, – успокоил его Арамис, – да ещё будет при этом чётко сознавать, на что идёт. А что до ваших ссылок на его воинскую доблесть, то, знаете ли, я в своё время тоже, говорят, неплохо сражался за короля и Францию… и против Испании в том числе. Да и сейчас я бьюсь за честь и будущее Франции, приносимые её правителем в жертву своим вероломным амбициям и прихотям. Чей воспалённый ум может оценить последствия грядущего похода Европы на Париж? Если Англия, Швеция, Лотарингия, Бавария, Голландия и Габсбурги с немцами обрушатся на французов, Людовика Четырнадцатого не спасёт и целый полк д’Артаньянов. Лучшее христианское государство растащат на куски, оставив, возможно, Королю-Солнце Иль-де-Франс. А этого никак нельзя допустить, преподобный отец, нельзя, ибо у мира нет будущего без Франции! Так может ли д’Артаньян не понять этого и не помочь нам?

– Теперь я спокоен, – кивнул д’Олива. – Благослови вас Бог, монсеньёр: это дело могло бы увековечить ваше имя, не будь оно величайшей тайной мира.

– Благодарю покорно, – усмехнулся Арамис, – я, к счастью, далёк от тщеславия старины Герострата. Видите ли, преподобный отец, последующие поколения (чуть было не сказал «наши потомки») будут стараниями историков весьма посредственно, хуже того – крайне искажённо, осведомлены о нынешних реалиях. Словосочетание «Король-Солнце» они станут воспринимать буквально, и я не удивлюсь, что, стоит этой истории выплыть наружу – и меня за милую душу сочтут Антихристом.

– Допускаю, монсеньёр, – без тени отвращения к имени нечистого поджал губы монах.

– Вы говорите, что спокойны, вот как? – иронично продолжал герцог д’Аламеда. – Но задуманное нами мероприятие – пресловутый замысел, имеющий, разумеется, тысячу достоинств, недосчитывается одного, самого, пожалуй, ценного – лёгкости осуществления, претворения в жизнь.

– То, что удалось один раз, удастся и во второй, – убеждённо заявил иезуит.

– Да неужели? Слышал бы вас Орфей, преподобный отец! Нет, иной шанс выпадает лишь однажды, и ради него-то и стоит жить. К тому же помните «praemonitus praemunitus»?

– Кто предупреждён, тот вооружён, – шёпотом перевёл д’Олива.

– Вот именно, – бесстрастно подтвердил Арамис. – Невероятность нам уже не союзник, остаётся уповать на неожиданность.

– Сколько раз приносила она победу гениальным полководцам… – воодушевлённо начал монах, но герцог д’Аламеда, тихонько рассмеявшись, перебил его:

– Реже, чем была повержена таковыми.

– Так вы сомневаетесь в исходе, монсеньёр? – забеспокоился д’Олива, всматриваясь в непроницаемое лицо начальника.

– Мне сомневаться? А, собственно, в чём? Шансы велики, а мы и в худшем случае ничего не теряем.

– К тому же с нами – шпага д’Артаньяна, – напомнил монах, непроизвольно потирая руки, сложенные было для молитвы.

– Это отменная гарантия, ваша правда. О, за Пьера-то я ручаюсь, но королева…

– Отец д’Аррас знает своё дело, – уверил его иезуит, – её величество не останется глуха к стонам поверженной родины и воплю огненного грядущего. Король Франции слишком часто унижал её для того, чтобы она сохранила в своём сердце хотя бы остатки преданности.

– Кто знает, – хладнокровно произнёс Арамис, – женское сердце по-прежнему загадка… даже для меня. К тому же, насколько мне известно, Мария-Терезия Австрийская – почти святая.

– Тем лучше, монсеньёр: святым не по пути с грешниками, достойными вечно гореть в аду.

– Надеюсь, ваши выводы сходятся с логикой её величества. Впрочем, подтверждение либо опровержение этого я жду с ближайшей оказией из Версаля.

– О! – только и мог вымолвить отец д’Олива.

– Лилль взят, и вместе с ним разорваны последние нити, соединявшие короля и королеву Франции. Посмотрим, как считает она сама – мы своё дело сделали. Что с «Кастором»?

– Он будто только что с верфи – словно вчера на воду спущен, монсеньёр. Огромный, мощный фрегат, плавучая крепость: никак не верится, что его могли взять на абордаж. И ведь сделал это дон Хайме де Гусман на своём сорокапушечном «Сан-Хуане». Непостижимо!

– Распорядитесь от моего имени о награждении дона Хайме орденом Святого Иакова Компостельского, – небрежно сказал Арамис, – и, прошу вас, преподобный отец, в случае успеха напомните мне назначить его губернатором Эспаньолы.

– Награда заслуженна.

– А незаслуженных наград и не бывает, – назидательно молвил Арамис, весело глядя на монаха, – в противном случае они именуются подачками. Их безудержная раздача не может привести к добру: небезопасно всё время находиться в стае голодных шакалов. И напрасно его христианнейшее величество раздает подачек больше, чем наград, напрасно…

– Бог накажет его.

– Стоит ли утруждать Господа почём зря? – усмехнулся герцог д’Аламеда. – Всевышний не вмешивается в дела, подвластные самим людям. Справимся сами, преподобный отец, вот увидите – справимся. Пусть «избранники рая» празднуют победу, пусть – мы с вами посидим в тишине и хорошенько всё обдумаем. В конце концов, война только начинается…

X. Сен-Клу

В 1669 году Сен-Клу от Версаля отделяли пара лье и тысяча нерешённых противоречий. Всё предвещало грозу, ибо отношения между королём Франции и герцогом Орлеанским накалились до предела. Камнем преткновения снова (в который раз!) явился наперсник принца, прозябающий в изгнании. Прозябающий – это, конечно, неоправданно сильное определение жизни господина де Лоррена в Риме, ибо редкий кардинал из тех, что водили с ним некое подобие дружбы, мог тягаться в благосостоянии с фаворитом принца, но что поделать, раз уж именно так определял своё внутреннее состояние сам неблагодарный шевалье.

Очередной ворох скорбных шедевров эпистолярного жанра, разыскавший высокородного адресата даже на фронте, заставил того скривить губы и, подгадав момент после в высшей степени удачного взятия Дуэ – за несколько дней до памятного покушения на д’Артаньяна у «Испанского короля» – броситься в ноги своему августейшему брату и молить того о милосердии. Однако на все уговоры и слёзы первого принца крови Людовик XIV отвечал с невозмутимостью и лаконичностью достойнейших последователей Ликурга. Односложное королевское «нет» и послужило началом невиданного доселе разрыва между братьями: Филипп принял разобиженный вид и, едва дождавшись отъезда двора во Францию, укатил прямиком к себе в Сен-Клу…

Принц, отметим, был настоящим сыном своего отца, а также точной копией Людовика XIII в том, что касалось супружеских отношений. Излишне поэтому говорить, что для Генриетты Английской с момента возвращения в Сен-Клу наступили чёрные дни. Первым делом озлобленный, взбешённый муж удалил от двора всех её ближайших прислужниц. Исключением явилась лишь одна Монтале, которую принц благоразумно обошёл вниманием, памятуя об особой благосклонности короля к Маликорну.

Удар был рассчитанно силён, и принцесса, несмотря на свою стойкость, не нуждающуюся в хлопотах иезуитского духовника, прочувствовала это. Таким демаршем в лучших традициях Ришелье принц открывал жене широчайшие возможности полнее понять то безысходное одиночество, в которое она ввергла его самого. Не то чтобы герцог Орлеанский был законченным глупцом, только этот его поступок повлёк за собой совсем иной результат: принцесса ещё более ожесточилась, о чём прямо и недвусмысленно заявила госпоже де Маликорн:

– Он просто злобное чудовище, моя дорогая, из тех, что способны на любое, самое гнусное преступление из элементарной трусости, – сетовала принцесса, даже не глядя на Монтале, словно отчаявшись обрести утешение хоть в ком-нибудь из окружающих.

– Разве об этом говорит отставка нескольких фрейлин, ваше высочество? – со слезами в голосе попыталась утешить её молодая женщина.

– Говорит, – упрямо повторила принцесса. – О чём же ещё? То были дочери лучших семей этой страны, всегда бывшей для меня не матерью, но жестокой мачехой. Сейчас я, веришь ли, жалею, что в моей свите не было Лавальер и Тонне-Шарант…

– Монтеспан.

– Да-да, Лавальер и де Монтеспан, разумеется. В том случае у Филиппа, наверное, поубавилось бы решительности и немыслимого нахальства, не то что с мадемуазель де Серриак, д’Орфей, д’Эстен и дю Трамбле…

– Ах, ваше высочество…

– …у которых нет ни высокого покровителя, ни такого мужа, каковым, на ваше счастье, является господин де Маликорн. Вам очень повезло, милая, с тем, что он занимает столь прочное положение при обоих дворах и не по зубам моему палачу.

– О госпожа!..

– И всё из-за одного развращённого негодяя, – прошептала Генриетта, – о, это не человек, а дьявол во плоти, и я знаю, что рано или поздно он погубит меня.

– Что вы говорите, ваше высочество! – испугалась Монтале.

– То, что есть, или то, что неминуемо случится совсем скоро. Круг сужается, моя милая: мне уже трудно дышать, и бежать из него, прорвать эту адскую цепь нет никакой возможности. Подумай, против меня решительно все: король, не имеющий силы простить своё давнее мимолётное увлечение; королева, недолюбливающая меня по той же причине; принц, ненавидящий сам факт моего существования, и, наконец, проклятый шевалье де Лоррен, жаждущий моей смерти.

Монтале тихо охнула, широко распахнув глаза.

– Он думает, – продолжала принцесса, подразумевая под «ним» супруга, – он думает, вероятно, что я исключительно глупа. Ему, видимо, кажется, будто мне неведомы тайны его корреспонденции. Но нет же: я одинаково хорошо осведомлена и о впечатляющих объёмах его переписки с Лорреном, и о её позорном содержании…

Помимо воли фрейлина насторожилась: они вступили на территорию, имеющую непосредственное касательство к Маликорну, посвятившему себя изучению упомянутой переписки. К сожалению, принцесса не сочла нужным развивать данную тему, заставив тем самым Монтале разочарованно вздохнуть. Ей были вовсе не безразличны переживания герцогини Орлеанской, больше того – она искренне любила Мадам, но если из её порывов можно было извлечь хоть крупицу сведений, призванных, между прочим, обезопасить её же, как справедливо истолковал жене свою миссию Маликорн, то Монтале не была расположена терять шанс.

– Разве может статься, что ваше высочество опасается угрозы со стороны такого ничтожества, коим является шевалье? – сделала она осторожную попытку направить беседу в прежнее русло.

Но принцесса не поддалась на хитрость, которой, впрочем, и не почувствовала вовсе. Зато ощутила другое – то, что было вполне предсказуемо, учитывая благородство крови, текущей в её жилах.

– Я опасаюсь? – переспросила она ровно с той долей презрения, которой и заслуживал с её стороны де Лоррен. – Мне бояться этого отвратительного труса, порочного мерзавца, мне?! Опомнитесь, моя дорогая: он может убить меня, но устрашить – нет. Разве видано, чтобы холоп оскорбил дворянина, а смерд – напугал короля? Разве боялся мой отец, монарх-мученик, взбесившегося пивника даже лицом к лицу с палачом? Ужель содрогнулся, попав в ловушку «железных рёбер» у Ньюкасла и столкнувшись с изменой шотландцев? Нет, тысячу раз нет! – порывисто вскричала принцесса. – Он не отдал, сломал свою шпагу, навсегда лишив чернь возможности обесчестить своего владыку – того, кто никогда не переставал быть её королём; того, убив которого она лишь расписалась в собственном ничтожестве.

Дочь Карла I замолчала, зато оживилась Монтале:

– Но разве у вас, ваше высочество, нет того, что неизменно поддерживало вашего отца в те страшные дни? Вы же владеете тем же оружием, что никто и никогда не сумел выбить из руки его величества, тем мечом, той доблестной шпагой, что почти спасла его от гибели, и спасла бы, не будь на другое воли рока?

– Это правда, – кивнула принцесса, побледнев от волнения.

– Я права, верно? Права, ваше высочество? Шпага д’Артаньяна, верного слуги вашего отца и брата, ничуть не потерявшая, а скорее даже выигравшая от того, что перешла к его сыну, по-прежнему готова преданно служить английскому королевскому дому и поразить любого врага вашего высочества.

– Шпага д’Артаньяна… – задумчиво повторила принцесса.

Её чело прояснилось: было заметно, что на сей раз фрейлине удалось пробудить в ней надежду: шпага д’Артаньяна была неофициальным талисманом Бурбонов и Стюартов, а потому не могла не вселять в них уверенность в спасении.

– Если вы не вполне… то есть в том случае, если граф д’Артаньян не близок к вашему высочеству, я берусь устроить всё так, что он будет верен вам больше, чем королю.

– Устроить через мадемуазель де Бальвур, не так ли? – впервые за долгие дни улыбнулась принцесса.

– Вы угадали, госпожа: если тело господина д’Артаньяна принадлежит его величеству, то душа, вне всякого сомнения, Кристине.

– Ты слишком поспешно судишь о единоличной принадлежности частей такого человека, как граф, – укоризненно произнесла Генриетта.

– Но…

– Ты ошибаешься: будь шпага и тело покойного маршала собственностью короля Франции, каковым являлся в те годы синьор Мазарини, никогда не совершил бы он всех тех подвигов ради спасения моего отца. Отдай он своё сердце и душу женщине – и, кто знает: возможно, мой брат до сих пор скитался бы по дорогам Голландии, окончательно утратив престол предков. Нет, шпага д’Артаньяна принадлежит одному Господу, а что, как не клинок, является воплощением тела и души каждого дворянина, их продолжением и честью?

– Это так, ваше высочество, – была вынуждена признать Монтале, глубоко взволнованная благородством речи герцогини Орлеанской. – Но если это легендарное оружие принадлежит Богу, значит – вы спасены, ибо не станете же вы утверждать, что милосердный Христос оставит вас в борьбе с подлым врагом?

– Как бы то ни было, тебе нет нужды протежировать меня перед Кристиной де Бальвур, – заметила принцесса, не ответив на вопрос. – Господин лейтенант королевских мушкетёров давно уже сам предложил мне свои услуги. Он даже вручил мне рекомендательное письмо от… одного высокопоставленного лица, которому я не могу не доверять. Одним словом, я довольно хороша с графом и могу потому надеяться, что в случае необходимости он защитит меня… не от Лоррена, нет, а от того, к кому тот так стремится из Италии…

Принцесса не могла знать о том, что в это самое время в кабинет хозяина дворца входил другой «итальянец». Оставив карету за три лье до Парижа, остальной путь до Сен-Клу он проделал верхом затем, чтобы, незаметно въехав во двор, бесшумно, привлекая минимум внимания, пройти прямо к герцогу Орлеанскому.

Принц, по обыкновению сидя напротив зеркала, румянил щеки. Однако, увидев в зеркале отражение посетителя, выросшего на пороге комнаты, издал радостное восклицание и бросился ему на шею. Продержав его некоторое время в своих слабых объятиях, Филипп отстранился от дворянина и, по-прежнему не отпуская его плеч, заглядывая в глаза, капризно молвил:

– Ты, однако ж, не спешил вернуться ко мне, маркиз. Что, хороши ночи в Венеции?

– Не имею удовольствия знать, монсеньёр, – учтиво кивнул путешественник – обладатель статной фигуры и приятного лица, чуть тронутого печатью порока.

– Ну да?! – не поверил принц.

– Я был в Риме, ваше высочество.

– Рассказывай! – надулся брат короля. – Ты, верно, предпринял и до, и после Рима увеселительную поездку по всем притонам Италии. Ну, сознайся же, не бойся – я прощу.

– При всём моём желании удостоиться высочайшего прощения я не могу погрешить против истины и не повторить, что я исправно выполнял порученное мне дело, требующее моего постоянного присутствия в Ватикане, – твёрдо отвечал визитёр.

– Ладно, ладно, д’Эффиат, – примирительным тоном сказал герцог Орлеанский. – Ну, и что же говорят у Святого Престола о бельгийских делах?

– О, среди князей церкви, как всегда, нет единого мнения, монсеньёр, – с плохо скрытым пренебрежением отвечал конюший принца, – оно и понятно: ведь существуют и французские, и испанские кардиналы…

– Да бог с ними, – отмахнулся принц, – а что итальянские?

– Они почти все держат сторону Франции: не проходило и вечера, чтобы мы не пили за скорейшую победу христианнейшего величества.

– Ну-ну, – скептически усмехнулся Филипп, – не для того ли, чтобы противодействовать этому самому величеству, отправил я тебя в путешествие, а, маркиз?

– Я ни на минуту не забывал этого между тостами, монсеньёр, – улыбнулся д’Эффиат, запечатлев поцелуй на холёной руке принца.

– Расскажи мне немедленно о нём, – потребовал тот, бросаясь на софу и пристально глядя на маркиза.

– Если бы вы только видели его, монсеньёр, – покачал головой маркиз, разжигая волнение принца, – случалось, я проклинал ваш выбор, определивший мне задание проведать шевалье в изгнании…

– Кому же ещё я мог поручить это, как не тебе? – дрожащим голосом возмутился герцог Орлеанский.

– Конечно, вы правы, монсеньёр, но это, увы, не облегчало мои страдания так же, как душу.

– Страдания?.. – переспросил принц. – Разве тебе плохо было в Риме, д’Эффиат, разве ты не развлекался там? Эти твои гулянки, эти попойки с кардиналами…

– Ей-богу, все эти преимущества, которые, может, и дают право на первоочередное место в раю, едва ли стоят ужаса созерцания его лица, – выдохнул маркиз.

– Как «ужаса созерцания»? – возопил брат короля. – Разве он больше не красив, как Адонис? О! О, я знал, знал это, я предвидел!.. – казалось, он ломает себе руки, – он что-то сделал с собой, может, даже пытался…

– Нет-нет, – поспешил успокоить его д’Эффиат, слегка озадаченный столь бурной реакцией патрона на своё цветистое повествование. – С внешностью шевалье ничего не случилось.

– Но ты сказал!..

– Я говорил не об изуродованном, а всего лишь об измождённом, иссушённом тоскою лице, – возразил маркиз.

– Тогда будь впредь аккуратнее в выражениях, – яростно прошипел Филипп, сминая манжеты.

– Слушаюсь, – покорно поклонился фаворит, – итак, я говорю, что господин де Лоррен жестоко страдает, а иногда неделями истощает себя, отказываясь принимать пищу.

– Несчастный, – хрипло молвил принц, – он не понимает, что, убивая себя, измываясь над собой, убивает и меня самого.

– Именно эту мысль я постарался довести до сознания шевалье, – подхватил маркиз.

– И он… послушал тебя? – с надеждою воззрился на него принц.

– Ослушаться меня означало бы проявить неповиновение вам, – в тон ему ответил маркиз.

– Ты молодец! Он одумался, не так ли? Он по-прежнему полон сил и энергии, готов к борьбе?

– Более чем когда-либо. Однако он уведомил меня, что без вашей помощи, без вашей поддержки, без вашего влияния он бессилен.

– Ну конечно, о чём речь, – закивал герцог Орлеанский, – разве не в этом заключался смысл твоей поездки?

– Шевалье оценил заботу вашего высочества и сказал, что теперь ему всё равно, вернётся он когда-нибудь во Францию или нет, – он убедился, что вы помните о нём, монсеньёр, а ничего лучшего он и не желает.

– Ну уж нет, – процедил принц, – шевалье пусть думает что угодно, а я… я хочу большего. Он будет здесь, он вернётся во Францию, в Сен-Клу, или я не принц! Жаль, что он сам не предложил верного способа – я, признаться, здорово рассчитывал на его фантазию: он в таких вещах силён.

– Он и предложил, – тихо сказал д’Эффиат.

Окинув конюшего цепким взглядом, в котором не было ровно ничего человеческого, герцог уточнил:

– Предложил план?

– И план, и средство его осуществления, – подтвердил маркиз, сверкнув глазами, которые, обладая цветом гренландского айсберга, не отличались даже его теплотой.

– И? – только и выдавил из себя брат Людовика XIV, как-то съёживаясь на софе.

Голос маркиза д’Эффиата был под стать его взгляду: в нём то и дело слышался треск ломающегося льда:

– Он дал мне это…

Скосив глаза, Филипп увидел, что в руке фаворита, как по мановению волшебной палочки, появился небольшой флакон с рубиновой крышкой и такого же цвета жидкостью внутри.

– Это… это… – он не осмелился продолжать, лишь сжав кулаки.

Оценив ситуацию, маркиз с ловкостью фокусника снова спрятал флакон в карман и, выдержав паузу, произнёс:

– А вот что шевалье просил передать вашему высочеству на словах…

XI. Маликорн и Монтале

На третий час пребывания маркиза д’Эффиата в покоях принца аллеи парка Сен-Клу – на сей раз с противоположной стороны – вновь огласились мерным цокотом копыт. Однако теперь вновь прибывший явно не ощущал потребности таиться от посторонних глаз. Совсем напротив: осадив горячего гнедого скакуна чуть ли не у самых парадных дверей, он лихо соскочил с него и с криком «Да здравствует Франция!» легко взбежал по мраморной лестнице.

Волнение, охватившее челядь, более чем соответствовало высокому званию смотрителя дворцовых покоев герцога Орлеанского, которым был облечён всадник. Ибо Маликорн, отправляясь на войну, и не подумал, естественно, отказываться от столь выгодной должности. Времена тогда были простые: человек, выкупивший патент, мог вовсе не исполнять своих обязанностей, извлекая из него тем не менее не только устойчивый доход, но и массу подобающих должности привилегий. В общем, проведя на фронте почти восемь месяцев и получив, между прочим, чин гвардейского лейтенанта, Маликорн был несказанно счастлив вернуться к жене, завидному положению и мирной жизни.

Что до Монтале, то она не стала дожидаться, пока воинственный супруг удосужится направить свои стопы к её комнате, а сама, в свою очередь, выбежала ему навстречу. Они столкнулись в коридоре и, замерев на мгновение, тут же пришли к обоюдному молчаливому решению отложить всевозможные приветствия на потом, заключив друг друга в объятия. Они действительно были чудесной парой, эти двое, которых разделяло по праву рождения столь многое, а теперь, во цвете лет, столь же многое, если не больше – объединяло.

Убедившись, что Маликорн не мираж и что он во всяком случае в ближайшее время никуда от неё не денется, Монтале с сожалением перестала прижиматься щекой к груди мужа и, подняв на него влажные от слёз глаза, в которых мерцали всё же задорные огоньки, всхлипнула:

– Ты больше не уедешь?

– И не подумаю, если ты меня не прогонишь, – нежно прошептал тронутый таким приёмом Маликорн.

– Ладно, оставайся, – умильно согласилась Монтале, ласково проводя ладонью по небритой щеке Маликорна.

Ничего не ответив, тот снова привлёк её к себе, и так они простояли ещё долго, биением сердец донося друг до друга то, чего не в силах были выразить словами…

Много позже, уже под вечер, уютно развалившись в кресле и усадив жену на колени, Маликорн поинтересовался:

– Так с чем же вернулся отважный маркиз д’Эффиат, столь предусмотрительно переждавший на юге холодную бельгийскую весну?

– А ты не догадываешься, муженёк? – серьёзно спросила Монтале.

– Предположений-то у меня хоть отбавляй, но точно…

– Однако сводятся же все они к чему-то общему?

– Да уж, а вернее сказать – к кому-то.

– В любом случае, ничего хорошего ждать не приходится: маркиз и шевалье не из тех, что ездят в Ватикан набраться святости.

– Это так, но ты не волнуйся, Ора, ибо я вернулся, и теперь, дай только срок, во всём разберусь и выведаю намерения этих мрачных типов.

Такая готовность помочь требовала немедленного вознаграждения – Монтале расцеловала мужа и проворковала, почти приложившись губами к уху Маликорна:

– Знал бы ты, солдафон несчастный, как я тебя ждала. Как мне тебя не хватало, Эсташ…

– Вот так всегда, – удручённо вздохнул Маликорн, – женщины начинают ценить своё счастье, лишь утратив его.

– Однако, – протянула фрейлина её высочества, оттолкнувшись кулачком от плеча Маликорна, – однако, вы, я вижу, всё такой же потрясающий скромник, каким были всегда.

– Вы находите? – беспечно удивился Маликорн. – Что ж, со стороны должно быть и впрямь виднее.

– Господин де Маликорн!..

– Да, госпожа де Маликорн? – поднял брови гвардейский лейтенант.

– Вы обходительны, как рейтар! – вспыхнула Монтале, делая попытку, не слишком, впрочем, убедительную, вырваться из супружеских объятий.

Как и следовало ожидать, Маликорн без особого труда удержал разбушевавшуюся женщину у себя на коленях.

– Будет вам, Ора, – вкрадчиво произнёс он, – я всерьёз соскучился.

– А-а, – с сознанием собственного достоинства вскинула голову Монтале, охотно сдаваясь.

– Но скажите мне одно… – попросил её Маликорн.

– Что?

– Где прячется Маникан?

– Маникан?..

– Странно, что я до сих пор не видел его. Не станет же никто утверждать, будто у него появилось столько дел, что он не выкроил минутки для того, чтоб встретиться со мной. У меня для него тысяча приветов от д’Артаньяна и де Гиша.

– Так ты со своими приветами малость припоздал, муженёк, – со смехом отвечала Монтале.

– То есть?

Молодая женщина веселилась от души:

– Да ты сосчитай сам: прошло ведь почти четыре месяца со дня нашего отъезда из Фландрии.

– Верно, четыре, ну и что? – недоумевал Маликорн. – Маникан, правда, не так молод, как я, но и для него четыре месяца не тот срок, чтобы он успел состариться и умереть.

– Ага, зато вполне достаточный, чтобы потратиться и обеднеть…

– Ах, да ведь и правда, – хлопнул себя Маликорн по лбу ладонью.

– Понял наконец?

– Трудно не понять: Маникан, наверное, в который раз обновил свой гардероб и остался без средств к существованию?

– Точно, а что он делает в таких случаях?

– Черпает из кошелька графа де Гиша или моего.

– Ну, а если в них тоже пусто либо этих кошельков попросту нет под рукой?

– Едет в Орлеан, чёрт возьми, что же ещё?

– Да, как обычно, – пожала плечами Монтале.

– Едет в Орлеан, ложится в постель и распродаёт свои костюмы, в которых не стыдно было бы показаться и императору.

– Втридорога? – полюбопытствовала Монтале.

– Это таким-то скромным да тощим провинциалам, каким был я сам? – усмехнулся Маликорн, вспоминая, как, будучи королём орлеанских щёголей, скупал у Маникана львиную долю его нарядов.

– Вы вовсе не были тощим, – вскинулась Монтале, почувствовав посягательство на свой женский вкус.

– Пусть так, – легко согласился Маликорн, – но деньги для любезного де Маникана не значат ровно ничего: когда они у него есть, он избавляется от них с очаровательной небрежностью, а если нет – ложится и ждёт, когда их ему принесут, доставив тем самым возможность проявить ещё более царственное отвращение к презренному металлу. А костюмы он продаёт за бесценок: мне, например, несколько штук отдал даром.

– А почему в Орлеане?

– Этого не знает никто. Однако замечу, что нам-то как раз следовало бы ежедневно благословлять непонятные привычки Маникана: ведь, не наезжай он в своё время в Орлеан, господин и госпожа Маликорн проживали бы сейчас где-нибудь в Блуа.

– Да и многое другое сложилось бы иначе, – погрустнела Монтале, – совсем-совсем по-другому.

– Что вы имеете в виду, моя дорогая? – встревожился Маликорн.

– Ничего, просто подумалось…

– Подумалось?

– Да, вот именно, подумалось, что, не водись за господином де Маниканом нелепого обыкновения устраивать распродажи в Орлеане, сегодня где-нибудь по соседству с четой Маликорнов там, в Блуа, жила бы ещё одна счастливая пара…

– А, вот вы о чём, – помрачнел и Маликорн.

– Да, господин и госпожа де Бражелон, – кивнула Монтале.

– Оставим это, Ора, прошу вас.

– Давайте оставим, – откликнулась женщина, теснее прижимаясь к мужу, словно желая лишний раз удостовериться, что никто их не разлучит.

– Значит, в Сен-Клу пусто? – подытожил Маликорн.

– Ну, по сравнению с прежними днями сегодня у нас столпотворение какое-то: сначала маркиз д’Эффиат, теперь вот вы. Надо полагать, в самом скором времени вернётся и граф де Гиш?

– О, он-то явится одним из последних: сын маршала де Граммона не может, в отличие от скромных офицеров, таких, как я или господин де Сент-Эньян, отправиться впереди армии.

– А господин д’Артаньян?

– И он, и барон де Лозен прибудут не раньше де Гиша: кто же будет командовать мушкетёрами, не признающими никого, кроме них и короля?

– Значит, граф так сильно занят?

– Хм-м…

– Занят, как Цезарь?

– Я не понимаю значения ваших слов, милая жёнушка, – сокрушённо покачал головой Маликорн, – а вы знаете, что обычно меня это до смерти пугает.

– Я говорю, что господин д’Артаньян, видимо, не имеет ни единой свободной от войны минуты, чтобы послать хотя бы одну весточку Кристине, – едко заметила Монтале.

– Побойтесь бога, Ора! – изумился Маликорн. – Да граф писал ей ровно в два раза чаще, чем я – вам.

– А! Что я слышу? И вы признаётесь в этом?!

– По-моему, я был весьма внимателен к вам, дорогая, – справедливо заметил Маликорн, – однако рвение господина д’Артаньяна просто переходило все границы разумного.

– Странно, что это рвение обернулось слезами Кристины.

– Да о чём вы?

– Неделю назад я получила от неё записку, в которой она среди прочего упомянула, что за все четыре месяца не получила ни одного письма от вашего замечательного д’Артаньяна. Какая жестокость!

– Знаете, Ора, у мужчин, как это ни покажется вам странным, тоже есть сердце. Не у всех, конечно, точно так же, как не у всех женщин, однако могу вас заверить, что у графа д’Артаньяна оно точно есть.

– А у вас?

– У меня – нет.

– Так я и думала, – торжествующе сказала Монтале.

– Потому, что вы его у меня украли, – вежливо уточнил Маликорн.

– Ну уж… – нерешительно пробормотала польщённая женщина.

– Я это к тому, что мадемуазель де Бальвур, вместо того, чтоб искать виноватых, нелишне было бы самой черкнуть на фронт хоть несколько строк.

– Да как вы смеете! – искренне возмутилась Монтале. – Она написала больше писем, чем я отправила и получила от вас.

– Ого! И вы признаётесь?.. – усмехнулся Маликорн.

– Приходится сознаться, раз это правда.

– Не подвергая сомнению вашу правоту, замечу только, что господин д’Артаньян получал письма от кого угодно: от короля, от Кольбера, от господина де Лувуа, от того же Маникана, наконец, – но только не от мадемуазель де Бальвур.

– Неужели? – недоверчиво промолвила Монтале.

– Клянусь вам в этом.

– Отчего же вы не поставили меня в известность?

– Помилуйте, Ора: во-первых, это касается только их двоих, во-вторых, я не знал действительного положения вещей, и, в-третьих…

– Что «в-третьих»?

– Меня просил не сообщать вам об этом сам д’Артаньян.

– Почему? – живо спросила Монтале. – Это кажется мне странным!

– Существует такая безделица, как мужская гордость, – строго прервал её муж. – По-вашему, графу пристало вымаливать письма от женщины через её подругу?

– Говорю же вам: она писала! Писала!..

– Да я верю, верю. Не сомневаюсь, что всё это – недоразумение, которое не преминет проясниться, едва господин д’Артаньян вернётся в Версаль.

– А ведь скоро туда поедем и мы, – весело подхватила Монтале.

– Правда? – скептически поджал губы Маликорн. – А что, монсеньёр успел уже помириться с его величеством?

– Успел или не успел – не важно, – резонно возразила ему жена, – он получил королевское приглашение на празднества по случаю победы, и не посмеет отказаться.

– Ора, Ора! – воскликнул Маликорн, быстро оборачиваясь к дверям.

– Не волнуйтесь, – заговорщицки шепнула ему Монтале, – эта комната расположена точно так же, как та, в Фонтенбло, где вы спали под кроватью.

– Да, но сейчас за дверями не стоит на часах Маникан со шпагой.

– Ну, хорошо, я буду осторожнее.

– Это не помешает, – улыбнулся Маликорн. – Так, значит, предстоит праздник?

– И говорят, роскошный! – восторженно подтвердила фрейлина принцессы. – Ходят слухи, что король вытребовал у суперинтенданта шесть миллионов.

– Шесть, вот как?

– Да, шесть. Так говорят, а что?

– Ну, если так говорят, то…

– Что, недоверчивый вы человек?!

– Отнимите от этой суммы половину, и тогда у нас сложится довольно объективное представление о затратах на праздник.

– Вы никогда не хотите верить в чудеса.

– Просто я знаю господина Кольбера, – насмешливо объяснил Маликорн, – он любит такие чудеса ничуть не больше меня. А дворцовые сплетни известны вам не хуже, чем мне, равно как и содержащаяся в них доля правды.

– Ну, хорошо, пусть три или даже два миллиона, – упрямо стояла на своём Монтале.

– Вот это, думается, куда ближе к истине.

– Какая разница, лишь бы чуточку развлечься. По-вашему, мне здесь было страшно весело без вас, да?

– Я так не думаю, – мягко сказал Маликорн, – кто ж умеет позабавить вас лучше меня? То-то и оно. На какое же число назначен праздник?

– Король звал герцога к середине октября.

– Ну, ясно: последние части вернутся в течение двух ближайших недель, – понимающе кивнул Маликорн, – всё правильно – пятнадцатое будет в самый раз.

– Вы наденете свой новый мундир, – подластилась Монтале.

– А вам очень хочется, чтобы я его надел? – ухмыльнулся Маликорн.

– Сами знаете, что да.

– Но только в первый день – исключительно, чтобы угодить вам. После я намерен щеголять в новых костюмах.

– Как, у вас есть новые костюмы? – удивилась Монтале.

– А как же? – хитро сощурился Маликорн. – Чёрт меня подери, если я не скуплю у Маникана добрую половину его гардероба! Война, слава богу, закончилась, и теперь я намерен жить на широкую ногу…

Маликорн очень ошибался: война, как и говорил герцог д’Аламеда, только начиналась, и в это время этажом выше герцог Орлеанский и маркиз д’Эффиат, сами того не ведая, тоже, в свою очередь, готовились принять деятельное участие в этой войне теней.

XII. Дуэль

Минул год с начала событий, описанных в нашем повествовании. Чем может оказаться год в жизни одного человека или целой страны? На подобные вопросы Арамис неизменно отвечал: «Чем угодно» и был, несомненно, прав. Ибо за этот год, более или менее подробно описанный в романе, произошли дела, которых в ином случае хватило бы на целое десятилетие. Только на внешнеполитическом поприще случилось столько, что европейские политики просто диву давались: был подписан конкордат с испанцами, одержана блестящая победа над Голландией, проведены переговоры с английским королём, и успешно завершена кампания во Фландрии. Франция явно нуждалась в передышке перед битвой за Франш-Конте. Из разорённой войною Бельгии медленно потянулись домой обозы…

Въезд офицеров победоносной армии в Версаль представлял собой занимательнейшее зрелище, поистине достойное выведения в пьесе Коклена-Покнара-Вольера. Стиль приезда каждого полностью соответствовал его успехам на фронте: кто-то являлся в яркий полдень, сверкая позолотой, в полном сознании собственных заслуг (гг. де Фурно, де Лорж, де Креки), а кое-кто почёл за благо незаметно проскользнуть во дворец чёрным ходом под покровом ночи. К чести французских войск отметим, что последних было на порядок меньше, и если уж, справедливости ради, из их числа также следует кого-то выделить, то пусть это будет наш старый знакомый де Вард.

Как и предрекал Маликорн, последними ко двору прибыли самые долгожданные герои Деволюционной войны д’Артаньян и де Лозен. Граф де Гиш, состоявший в свите герцога Орлеанского, отправился прямиком в Сен-Клу, а потому все почести, предназначенные троим, поделили два мушкетёра. Но пусть читатель не заблуждается на сей счёт, ибо говоря, что почести были поделены, мы вовсе не подразумеваем равный делёж, а лишь то, что львиная их доля досталась д’Артаньяну, в то время как капитан довольствовался объедками со скатерти триумфатора.

Встречать лилльского героя вышел весь двор. Пожимая десятки рук и одновременно возвращая десятки любезнейших поклонов и улыбок, наш гасконец тем не менее искал в калейдоскопе лиц лишь один взор, старался уловить в хоре приветствий единственный желанный голос. Но не находил ни того ни другого, что объяснялось личным распоряжением короля, отданным им через адъютанта дежурному офицеру, не выпускать фрейлин Марии-Терезии днём из покоев её величества. Именно поэтому несчастной Кристине пришлось любоваться своим суженым не так, как большинству придворных, а сквозь оконное стекло, то и дело порываясь распахнуть тонкие створки и окликнуть его.

В конце концов из плотной толчеи царедворцев графа и барона ловко похитил де Сент-Эньян. Подхватив мушкетёров под руки, он увлёк их в пустующий зал, и лишь тогда, убедившись, что рядом нет никого, торжественно произнёс:

– Вы наконец дома, друзья мои. Я рад!

– Не больше нас самих, полагаю, – развязно отвечал Пегилен.

– Зная господина де Сент-Эньяна, легко допускаю, что и больше, – тонко улыбнулся д’Артаньян.

– Вот видите, барон, – засмеялся де Сент-Эньян, – граф разбирается в лабиринтах моей души куда лучше вас, хотя мы знакомы с вами много дольше.

– Господин д’Артаньян – выдающийся инженер, все это знают. Лабиринт для него – пустяк, – спокойно отвечал де Лозен.

– И превосходный к тому же физиономист, – важно добавил адъютант короля.

– Кстати, как по-вашему, сударь, – не следует ли нам с графом засвидетельствовать своё почтение его величеству? – задал вопрос Пегилен.

– Думаю, не повредит, тем более что на этот счёт уже получен приказ, – хитро кивнул де Сент-Эньян, присовокупив: – Прошу вас следовать за мной, господа.

Король встал навстречу мушкетёрам и, не сказав ни слова, поочерёдно обнял. Затем снова сел и лишь тогда сказал:

– Вот теперь, видя вас, я в полной мере чувствую одержанную победу и живу ею.

Мушкетёры синхронно поклонились, а Пегилен к тому же счёл нужным заметить:

– Победа за вами, государь.

Людовик XIV не стал скромничать:

– Формально – за мной, капитан, и на людях я, разумеется, не стану в этом никого разубеждать. Однако здесь, между нами, нет нужды расточать незаслуженные комплименты. Над испанцами восторжествовали вы, господа, я лишь… не организовал, нет – это заслуга Лувуа и Тюренна, а я, скажем… разрешил вам это.

– Всякая победа, одержанная коронными войсками под королевским штандартом, достигается королём и принадлежит королю, – настаивал де Лозен.

– Забавно, – усмехнулся король, – а скажите-ка мне, барон, что будет, если, к примеру, господин д’Артаньян станет драться на дуэли? О, я этого вовсе не утверждаю; более того, будучи знаком с исключительно мирным нравом лейтенанта, уверен, что до такого не дойдёт, но… допустим. Что тогда?

– Тогда? – недоумённо переспросил де Лозен.

– Да, что тогда? Не знаете? Я могу вас просветить: граф наверняка убьёт противника, точно так же, как его отец десятки своих дуэлей увенчал гибелью врагов. И что же – вы, его полковой командир, присвоите себе славу, заработанную вашим подчинённым в честном бою? Едва ли. Иначе вы рискуете оказаться вместо него в Бастилии.

– Простите, ваше величество, – Пегилен попытался изобразить улыбку, что всегда удавалось ему с блеском.

– Пока не за что, господин де Лозен, – довольно сухо молвил король.

Затем, устремив взгляд на д’Артаньяна, спросил участливо:

– Ну, а вы-то как считаете, граф?

– Три недели назад победа принадлежала Франции, государь, – последовал немедленный ответ, – а теперь она уже достояние истории.

– Хорошо сказано, – кивнул Людовик, – однако немалая доля в этом успехе – ваша, а посему…

Король достал из шкатулки заранее приготовленный орден и, надев его на лейтенанта, заключил:

– Это вам за Лилль.

Позеленев от досады, Пегилен радушно поздравил сослуживца с наградой. Однако король в этот день был в ударе и не желал, по-видимому, никого обделить. С ласковой строгостью глянув на своего обескураженного любимца, он отечески обратился к нему:

– А для тебя, Пегилен, вознаграждение иного рода. Думаю, что ты его оценишь по достоинству… чуть позже.

Де Лозен едва не задохнулся от счастья, боясь поверить в услышанное: сказанное королём трудно было истолковать иначе, как разрешение на брак с герцогиней де Монпансье. Поцеловав руку монарха, он уже снисходительно посматривал на д’Артаньяна, отвечавшего Людовику на вопрос о «королевских кулевринах»:

– Два орудия были утрачены, государь, но остальные удалось спасти почти без повреждений, так что они могут быть использованы хоть сегодня.

– Сегодня, говорите? Да нет, граф, разве что приковать к жерлу того, кто виноват в случившемся… – с плохо скрытым раздражением фантазировал король. – Кстати, его имя?

Ему ответил Пегилен:

– За транспортировку и передвижение тяжёлой артиллерии отвечал господин де Вард.

– Вон оно что! Следует, пожалуй, привязать к соседнему жерлу и того, кто поручил это дело такому гению, как он. Впрочем, не стоит, – одумался Людовик XIV, словно придумав что-то другое.

Помолчав около минуты, не сводя глаз с ордена на груди д’Артаньяна, он вдруг сказал капитану:

– Вы можете пока располагать собою, барон. Я отпускаю вас.

Легко поклонившись, Пегилен скрылся за дверью, оставив короля и лейтенанта одних. Безмерно счастливый по известным нам причинам, он жизнерадостно отчитал часового за плохую выправку и бодрым шагом направился к себе. Однако рок столкнул его с человеком, о котором он вспоминал только что и которого меньше всего желал видеть в этот час.

– С возвращением, сударь, – приветствовал его Пегилен, – давно ли вы здесь, хорошо ли устроились?

– Благодарю, не могу пожаловаться.

– Всё скрытничаете, господин де Вард, ну да ничего, за этим дело не станет: скоро вам будет на что сетовать, обещаю, – заулыбался капитан мушкетёров.

Де Вард насторожился: такая тирада из уст этого гасконского горлопана, обласканного королём, могла и не быть пустым звуком, тем более что он знал за собой не меньше десятка делишек, карающихся в лучшем случае опалой.

– Вот как? – принужденно усмехнулся он. – Вы по-прежнему щедры на посулы, сударь. Чему обязан таким вниманием к своей скромной персоне?

– Чему же, если не своим воинским дарованиям? – хохотнул де Лозен.

Это уже больше походило на прямую издёвку. Де Вард нахмурился:

– Не угодно ли вам объясниться?

– Угодно, граф, и даже охотно, ибо две пушки – это две пушки, но срыв плана осады – штука посерьёзнее, и за это, надо сказать, исключительно редко гладят по голове.

– Ах, вот вы о чём, – скривился де Вард, и в его гримасе можно было различить и гнев, и страх, и даже долю презрения.

– Да, об этом, сударь. Кстати, в Бастилии сидит полным-полно народу за куда меньшие оплошности, – многообещающе подмигнул ему Пегилен, намереваясь продолжить свой путь.

Но собеседник преградил ему дорогу, положив, безо всякой, впрочем, аффектации, руку на эфес шпаги.

– Что такое? – сверкнул глазами барон де Лозен, мысленно уже ставший герцогом де Монпансье.

Однако де Вард почему-то не спешил рассыпаться в прах после прямого попадания этих полуцарственных молний. Вместо этого он заносчиво бросил ему в лицо:

– Уж не вы ли донесли королю об этом?

В принципе Пегилен мог и не признаваться (проверить это у де Варда всё равно не было никакой возможности), но ему захотелось испить чашу мести до дна:

– Мне кажется, сударь, вы не так выразились.

– Ах, вам кажется? – нагло посочувствовал граф.

– Да, потому что, на мой взгляд, слово «донос» звучит плохо и куда лучше будет заменить его на «доклад».

– И заменить его, разумеется, должен я? – ядовито уточнил де Вард.

– Если вас это не затруднит.

– Ну, что ж, во-первых, подобное лексическое упражнение и впрямь могло бы показаться мне несколько утомительным; во-вторых, я, в противоположность вам, считаю, что слово «донос» звучит как нельзя лучше… в приложении к вашей фамилии, а в-третьих, для меня уже совершенно очевидно, что это ваших рук дело.

– О, так до вас дошло наконец?

– Да, теперь-то я всё ясно вижу!

– Эко диво – в два-то часа пополудни…

Де Вард не дал себе взорваться, и Пегилен невольно отдал должное его выдержке, тут же, впрочем, про себя перекрестив её в трусость.

– Значит, вы доложили его величеству о срыве бомбардировки по моей вине?

– А я был в этом не прав?

– Разве что наполовину, господин мушкетёр.

– Всего-то?

– Да, вы меня чересчур расхвалили.

– Неужели?

– Все знают, что в несчастьях под Лиллем есть столько же вашей вины, сколько и моей, если не больше.

– Что вы сказали, господин наглец?! – звонко воскликнул Пегилен.

– Да то, что если я утопил пару пушек, вместо которых можно отлить другие, ещё лучше, то вы, господин храбрец, загубили уйму дворян, которых уже не воскресить. В Бастилию, между прочим, многих бросали за одно-единственное убийство, а на вашей совести их, кажется, полсотни. Что же с вами-то сделают – разошлют кусочки по пятидесяти тюрьмам?

И с этими словами де Вард, будто опасаясь, что Пегилен ещё недостаточно выведен из равновесия, выразительно щёлкнул пальцами прямо у того под носом. Но он перестарался – с криком ярости гасконец обнажил клинок.

– Вот как, прямо здесь? – с убийственным хладнокровием усмехнулся де Вард.

– Не сойти мне с этого места! – заревел де Лозен, сгоряча переходя на гасконское наречие.

– Как прикажете, – вежливо кивнул граф, в свою очередь выхватывая шпагу.

Галерея, в которой разворачивались события, была, видимо, не рассчитана на подобные упражнения: стены сковывали движения противников, и оттого этот поединок, куда более ожесточённый, чем казался на первый взгляд, скорее походил на урок фехтования, где ученики передвигаются сначала только вперёд и назад, но с гораздо большей скоростью. Дикие прыжки придавали дуэли этих давних недругов особый колорит для множества свидетелей, привлечённых сюда криками Пегилена и шумом. То и дело из толпы наблюдателей раздавались крики:

– Опомнитесь!

– Что вы делаете, господа?!

– Милостивые государи, подумайте о его величестве!

– Что скажет король?! Что скажет король!

Однако, несмотря на свою очевидную приверженность королевским эдиктам, никто из окружающих так и не решился вмешаться в ход поединка – отчасти из страха, а в основном – из любопытства и злорадства. Никто не сомневался, что драчунов, затеявших ссору в двух шагах от королевского кабинета, ждёт суровая кара, и всё чаще в предостерегающих возгласах мелькало имя де Бутвиля.

Между тем перевес был явно на стороне де Варда, не утомлённого, в отличие от Лозена, долгой скачкой. Он сильно теснил барона, так, что толпа, колыхавшаяся за спиною Пегилена, вынуждена была отступить, а люди, державшиеся позади графа, напротив, придвинулись к ускользающему полю боя. Капитан мушкетёров из сил выбивался, стараясь перехватить инициативу и взять ход схватки в свои многоопытные руки, но непрерывные атаки и выпады противника не давали ему ни малейшего шанса. Он видел перед собой торжествующее лицо де Варда, читая в его жёлтых глазах свой приговор.

Внезапно он оступился, и всего на долю мгновения замешкался с отражением вражеского клинка. Шпага де Варда пронзила его плечо, заставив выронить оружие. Почти упав на одно колено, Пегилен схватился за раненную руку, тут же окрасившуюся кровью. Де Вард нехотя отступил.

Здесь уже сразу несколько человек бросились к барону. Наскоро перевязав рану платками, Лозена отвели в его комнату, куда немедленно вошла Великая Мадемуазель. Не имея возможности дать волю своим чувствам при таком стечении народа, она лишь тревожно смотрела на любовника полными слёз глазами.

– Главное, чтобы об этом не стало известно королю, – раздался чей-то голос над постелью несчастного.

Услыхав это, Пегилен горько улыбнулся: он-то понимал, что сие немыслимо при дворе. И был прав: как раз в эту секунду Людовика XIV извещали о случившемся.

XIII. Отец д’Аррас и маркиз де Салиньяк

Его величество и впрямь был вне себя от гнева: как – у самых его дверей два офицера, которых ему и без того было в чём упрекнуть, позволяют себе возмутительнейшую выходку! Любимый дворец короля, его детище и гордость, становится ристалищем низменных страстей, забрызгивается буйной кровью. Подумать только!

Первым движением короля было вернуть только что ушедшего д’Артаньяна и приказать ему схватить дуэлянтов. Но затем, вспомнив о чём-то, он передумал и велел дежурному лейтенанту охраны ни о ком ему не докладывать в течение часа.

Совсем другое дело – духовник её величества. Прознав о поединке, он не колебался ни минуты, сразу сообразив, что эту счастливую случайность нужно теперь же использовать с максимальной выгодой для ордена. У отца д’Арраса не было сомнений в том, к кому именно должен он обратиться, и он направился к маркизу де Салиньяку.

Маркиз был, пожалуй, одной из наиболее одиозных фигур царствования Короля-Солнце. Родившись в эпоху сравнительного упадка некогда всемогущей инквизиции, он никак не мог простить этого ни себе, ни Богу. Религиозный фанатик в помыслах и поступках, Франсуа де Салиньяк, маркиз де Ла Мот-Фенелон, фактически возглавлял Братство Святого Причастия, проповедующее умеренность буквально во всём кроме молитв и постов. Что до поединков, то в этом щекотливом вопросе маркиз выступал верным поборником королевской власти, открыто провозглашая, что дуэли ведут к атеизму и ереси. Дюжина излишне вспыльчивых дворян были брошены в Бастилию после пламенных речей Салиньяка перед Людовиком XIV, который, если чего-то и остерегался в жизни, то церкви.

Впрочем, среди тех несчастных не было ни одного сколь-нибудь заметного придворного, и уж тем более – «избранника рая», близкого к трону. Маркиз, например, предпочёл смотреть сквозь пальцы на схватки де Варда с Гишем, Лозена с Лувуа, а также на множество боёв старшего д’Артаньяна. Нет, религиозный пыл не делал Салиньяка плохим царедворцем, и он лучше многих других умел находить разумный компромисс между Небом и Версалем.

Так, без сомнения, случилось бы и на сей раз: маркиз, хмуро выслушав донесение одного из своих шпионов, только развёл руками и отпустил того, узнав о визите францисканца. С преподобным д’Аррасом господин де Салиньяк уже встречался несколько раз при дворе, причём составил исключительно благоприятное мнение об этом образованном и проницательном священнике. Поэтому сейчас, подивившись неожиданности такого визита, он всё же принял его не без удовольствия.

Обменявшись любезностями, больше походившими на приветствия сельских пастырей, оба замолчали, предоставляя собеседнику начать беседу. Первым, как и следовало ожидать, не выдержал Салиньяк:

– Право же, я несказанно польщён тем, что такой занятой человек, как вы, облечённый множеством обязанностей и доверием нашей королевы, нашёл время навестить брата своего во Христе.

При этом левый уголок его рта искривился так, что это можно было бы принять за улыбку, обладай отец д’Аррас чересчур развитым воображением.

– Ваши неисчислимые заслуги перед матерью-церковью заставляют меня смущаться ваших слов, господин де Салиньяк, – откликнулся монах.

– О, я делаю что могу в чаянии того, что потомки оценят мои скромные усилия, наслаждаясь Царствием Божиим, которое неминуемо придёт на нашу грешную землю, – смиренно кивнул маркиз, даже не подумав отрицать своей значимости в мировом католицизме.

– Мне известно ваше святое усердие, – продолжал монах, – и потому-то я и явился к вам, сподвигнутый стремлением приблизить к земле час второго Эдема, чего, как известно, можно достичь одним лишь способом.

– Молитвами, преподобный отец, молитвами и умерщвлением плоти, – понимающе вздохнул маркиз и сложил руки, как бы приглашая собеседника немедленно приступить к означенным мероприятиям.

Но у отца д’Арраса было особое мнение на сей счёт. Не горя желанием умерщвлять свою плоть в обществе Салиньяка, он вставил:

– Да-да, сударь, молитвами, воздержанием, а ещё – наказанием грешников.

– Разумеется, – легко согласился Салиньяк, и глаза его зажглись благочестивой кровожадностью, – грехи следует искупать.

– Да и ересь… – озабоченно добавил францисканец.

Казалось, почтенного маркиза хватит удар.

– Ересь отвратительна, – прошипел он, осеняя себя крестным знамением, – ересь искупить невозможно!

– Ну, как же, как же, брат мой, – охладил его исповедник Марии-Терезии Австрийской, – а очищающий огонь?

– О да, только на костёр! – кивнул маркиз, давно томимый мечтой об аутодафе.

– Воодушевление нашим столь полным взаимопониманием заставляет меня быть с вами предельно откровенным.

– Прошу вас, преподобный отец, не таите от меня ничего, что может оказаться полезным нам обоим и Богу.

«Каков фарисей!» – усмехнулся про себя д’Аррас, вслух же произнёс:

– Я намерен поставить вас в известность об одном прискорбном происшествии, имевшем место при дворе его христианнейшего величества. Очевидно, что, невзирая на благочестие короля и королевы, большинство их приближённых погрязло во всевозможных грехах, что делает Версаль вместилищем многих зол.

– Да, это видно с первого взгляда, – ощерился Салиньяк, – все эти богопротивные статуи…

– Скульптуры, даже языческие, сами по себе не могут вызвать у Господа такого гнева, как проступки живых людей.

– Все, все там развратники и воры, – убеждённо заявил маркиз, выпячивая нижнюю губу.

– Бесспорно, – не стал перечить д’Аррас. – Однако, как мне кажется, следует предоставить светской власти самой ловить казнокрадов, наделив церковь правом суда над распутниками и другими злодеями, посягающими на религию.

Маркиз сам полез в ловушку:

– Это было бы не только мудро, но и в высшей степени справедливо. Храм сам покарает своих недругов!

– Вот-вот, я и говорю, что дуэли…

– А! – вырвалось у Салиньяка.

Он вытаращил глаза на францисканца, недоумевая, какое тому может быть дело до дуэлей.

– Дуэли, преподобный отец? – уже другим тоном переспросил он, кляня себя за излишнюю экзальтацию.

– Именно, господин де Салиньяк, дуэли. Ибо само понятие сатисфакции грешит противу Священного Писания, исключая прощение, на котором и зиждется христианство. А отрицая прощение, дуэлисты, натурально, отвергают Христа.

Маркизу трудно было не согласится с суждением монаха, тем более, что оно как в зеркале отражало его собственные умозаключения, однако, начав понимать, к чему тот клонит, он уже искал пути к отступлению.

– Вы правильно говорите, отче.

– Благодарю.

– Прощение, божественное прощение… Иисус принял за нас смерть на кресте, но простил своих палачей. Не он ли говорил апостолу: «Прости столько раз, сколько хочешь, чтобы прощали тебе»?

– Он примерно так и сказал, – подтвердил д’Аррас.

– И это значит, что мы, скромные служители церкви, обязаны следовать примеру Спасителя и прощать грешников.

– Как виконта де Макона? – иронически подхватил монах.

– Но он убил своего противника, – вяло запротестовал маркиз, пряча взор, – а это совсем другое дело. Убийство – страшный грех.

– А барон де Вильфранш? – с притворным изумлением спросил д’Аррас. – Он тоже убил шевалье д’Ориака?

– Нет, однако никто из них не раскаялся в содеянном, – гнул своё маркиз, – потому-то их и арестовали.

– Помнится, кавалер Мопертюи довольно-таки убедительно просил у вас и у Господа прощения, только что в ногах не валялся, а разве он и его незадачливый противник не в Бастилии? – откровенно издевался минорит.

– Время от времени приходится примерно наказывать нарушителей эдиктов, – устало пробубнил Салиньяк, – без этого тоже нельзя, но знали бы вы, как я об этом сожалею.

Отец д’Аррас аж сощурился, чтобы разглядеть небывалое – сожалеющего о чём-либо маркиза де Салиньяка, но сожаления там не было и в помине. Разочарованный, он кивнул:

– Рад слышать. Я к вам как раз по такому поводу.

– Правда? – разыгранно удивился маркиз, выстукивая нервную дробь на подлокотниках кресла.

Монах снова кивнул:

– Вы в своём богоугодном затворничестве и не подозреваете, разумеется, о том, что происходит за стенами вашего дома, там, во дворце. А между тем творится ужасное: дворяне режут друг друга на глазах у короля!

– Как! Его величество видел дуэль?! – содрогнулся Солиньяк.

Поломав себе голову над вопросом, чем же была вызвана эта судорога – страхом за моральный облик короля или обыкновенной злобой, францисканец объяснил:

– Клянусь, брат мой, от этого его отделяла лишь дверь, ибо они затеяли драку рядом с его кабинетом.

– Возмутительно! – искренне выкрикнул маркиз.

– Полностью с вами согласен, сударь, потому-то и пришёл к вам.

– Да-да, вы верно поступили, преподобный отец, это немыслимая дерзость со стороны… Кстати, как зовут этих нечестивцев?

– Это граф де Вард и капитан королевских мушкетёров.

– А-а…

– Страшно, не правда ли?

– Да-а, – промычал Салиньяк, – жутковато…

– И воистину заслуживает немедленной кары.

– Но иногда стоит простить оступившихся, – важно изрёк маркиз, сильно бледнея.

– Оступившихся? – протянул д’Аррас, немигающе глядя на собеседника. – Вы сказали «оступившихся» или же мне послышалось, брат мой?

– Нет, я и правда так сказал.

– Знаете, господин де Салиньяк, – сказал францисканец с приветливостью удава, – когда человек оступается на каждом шагу, это означает, что он хром, а хромоту следует лечить.

– Как так? – пробормотал маркиз.

– Очень просто: на счету барона де Лозена – восемь дуэлей и три срока в Бастилии, у де Варда – примерно та же картина. Другими словами, их чаще прощали, чем наказывали, ну и что из этого вышло?

– Но…

– В следующий раз они подерутся при короле! – вскричал монах так громогласно, что у маркиза волосы стали дыбом. – При короле, вдумайтесь в это, а быть может, и при королеве!

– При королеве? – поперхнулся маркиз.

– Да, господин де Салиньяк, и это-то меня, как вы понимаете, беспокоит больше всего остального. С них станется, с этих закоренелых грешников, не побоявшихся обнажить оружие во дворце.

– И вы… вы правда считаете?.. – умоляюще взглянул на него Салиньяк.

– Считаю ли я? Видит Бог, брат мой, я уверен в этом. Если ересь не вырвать с корнем, её ядовитая пыльца отравит всё вокруг, породив новую ересь. Не ваши ли это слова?

– Мои.

– Я всегда восхищался вами, маркиз, и теперь пришёл к вам, говоря себе: господин де Салиньяк – истинный ревнитель веры, он поймёт мою заботу и возьмёт на себя труд переговорить с королём о наказании дерзких ослушников…

– Вот именно о короле я и хочу сказать вам, преподобный отец, – оживился Салиньяк.

– Я внимаю со всем почтением.

– Дело в том, что… э-э… в общем, вы, судя по всему, не очень близко знакомы с его величеством.

– О, вы не рискуете сильно ошибиться, если скажете: вовсе не знаком, – мягко подтвердил д’Аррас.

– Вот видите, – покачал головой Салиньяк, – а тут, между прочим, весьма тонкая вещь. Политика, преподобный отец! – заявил он страшным голосом, рассчитывая, верно, повергнуть монаха в трепет этим словом.

Казалось, ему это удалось: францисканец видимо оробел.

– Неужели, брат мой?

– Говорю вам: тут замешаны интересы многих высокопоставленных особ, о которых вам лучше и не знать, отче.

– Я и предположить не мог, – сокрушался д’Аррас.

– Знаю, знаю, – уже покровительственным тоном продолжал Салиньяк, – поверьте, преподобный отец, что я высоко ценю ваше рвение в искоренении ереси, но… право же, лучше подождать другого случая.

– Но почему же именно сейчас возникают какие-то трудности? – искренне сетовал монах. – Отчего ж не раньше?..

– Ваша святая простота трогает меня, – улыбнулся Салиньяк, – и мне, пожалуй, будет лучше просветить вас теперь, дабы вы не попали в будущем в щекотливую ситуацию.

– Да, пожалуйста, брат мой, я буду очень признателен вам за эту услугу, – закивал монах.

– На дуэли дрался барон де Лозен, верно? Ну, так подумайте, подумайте сами, отче, можно ли ставить каких-то там Маконов, Ориаков и Мопертюи на одну доску с капитаном мушкетёров и… – тут де Салиньяк понизил голос до могильного шёпота, – и, возможно, с будущим мужем Великой Мадемуазель.

– Герцогини де Монпансье, – ахнул монах, – кузины…

– Ах, господи боже мой, ну вот именно, кузины… – прогудел маркиз.

– Теперь понятно.

– Вы видите, что всё не так просто, как в Евангелиях, – чуть высокомерно сказал Салиньяк.

– Многое изменилось не в лучшую сторону с библейских времён, – с каким-то странным выражением согласился монах.

– К величайшему сожалению, – удручённо вздохнул Салиньяк.

Но, снова посмотрев на духовника королевы, он был поражён: францисканец сбросил с себя, как змея – кожу, всю свою недавнюю растерянность. Ни тени страха и подавленности не читалось больше на его умном лице. Салиньяк оробел.

– А может, кое-что в Писании всё-таки справедливо и для наших дней? – с неуловимым оттенком презрения спросил д’Аррас.

– Что вы имеете в виду, преподобный отец? – забеспокоился маркиз.

– Вспомните Новый Завет, сударь, – подчёркнуто отчуждённо предложил монах, – суд над Сыном Божиим.

– И?..

– Разве Пилат желал казни Иисуса из Назарета, господин маркиз? Разве не стремился спасти, защитить его так же, как его величество – де Лозена? Неужто не был он более всемогущ в Иудее, нежели король – во Франции? Однако нашёлся голос, который пересилил непреложную волю наместника – то был глас иудейского первосвященника и рёв толпы.

– Ну, и что же? – опешил Салиньяк.

– А то, что, будь у нас возможность перенестись на тысячу шестьсот тридцать семь лет назад, – ледяным тоном пояснил д’Аррас, – думаю, мы изумились бы тому, сколь сильно голос Каиафы походит на ваш, а вой иудейской черни – на хор Братства Святого Причастия.

Потребовалось какое-то время, чтобы до маркиза дошёл смысл сказанного.

– Да как вы смеете? – зарычал Салиньяк. – Да я… я вас…

Тут он осёкся, увидев, что отец д’Аррас поднимается с места и заносит руку над его челом. Подумав, что монах замахивается для удара, маркиз инстинктивно прикрыл голову руками. Однако то, что последовало затем, поразило его ещё больше: духовник её величества сделал руками несколько таких знаков, которых просто не мог знать, будучи францисканцем. Францисканцем, а не…

«Боже, Боже мой! – пронеслось в мозгу Салиньяка. – Не дай мне сойти с ума!..»

XIV. Орден иезуитов и Братство Святого Причастия

Отец д’Аррас замер со скрещёнными на груди руками. Оценивая взгляд, устремлённый им на застывшего в кресле Салиньяка, можно было живо представить себе, как взирали Тиберий и Калигула на первых христиан. Медленно выходя из охватившего не только его тело, но и разум, оцепенения, маркиз открыл было рот для вопроса, но монах прервал его:

– Вы повинуетесь?

– Я… не понимаю… зачем вам?..

– Мы довольно беседовали на отвлечённые темы, господин маркиз, теперь я хочу от вас точности формулировок и категоричности ответов. Вы повинуетесь?

– Да, – вяло ответил Салиньяк, думая о том, не поседел ли он.

– Хорошо, сын мой, – чуть кивнул священник, снова усаживаясь напротив белого как мел маркиза.

– Теперь можете спрашивать, – милостиво разрешил д’Аррас.

– Вам… э-э… монсеньёр, вам благоугодно, чтобы я поговорил с королём?

– Да вы схватываете всё на лету, сударь, – усмехнулся францисканец, – ваша правда, я желаю, чтобы вы встретились с его величеством, но… не только.

– Вправе ли я заключить из ваших слов, что мне следует добиться у его величества кары для дуэлянтов?

– Именно так, сын мой, однако учтите, что сия кара не должна носить светского либо придворного характера. Не вздумайте, к примеру, щеголять передо мной постигшей их обоих опалой, либо изгнанием возмутителей спокойствия в родовые поместья. Имейте в виду: все эти и подобные им наказания не будут иметь в моих глазах, а главное – в глазах общества, к которому мы с вами принадлежим, ровно никакой ценности и заведомо приравнены к помилованию. Вам должно требовать у короля заточения графа де Варда и барона де Лозена в Бастилию, а не в деревню, где ни один из них не проникнется в должной мере благоговением перед божественной властью. В Бастилию во что бы то ни стало. И поверьте мне, господин де Салиньяк, ваше нежелание или неумение добиться от короля именно этого вердикта будет стоить вам очень дорого. Лучше на слово поверьте, право…

– Но я же вовсе не всемогущ! – горестно воскликнул Салиньяк, жалко глядя на страшного монаха, который ещё недавно казался вполне безобидным.

– Возможно, вас вдохновит перспектива получения в случае успеха пяти тысяч экю, – небрежно предположил д’Аррас, – они будут переданы вам либо в кассу братства… на ваше усмотрение.

– Благодарю вас, монсеньёр, – униженно склонился перед ним маркиз. – Благодарю и обещаю сделать всё возможное.

– А если этого окажется недостаточно, – мрачно добавил священник, – лучше вам расстараться и совершить также и невозможное. Вы же хотите жить долго, сын мой? Долго и счастливо?

– Я сделаю… сделаю, преподобный отец… монсеньёр… – задохнулся Салиньяк, хватаясь за грудь.

– Перестаньте корчиться, маркиз, и поезжайте немедленно, – сухо напутствовал его д’Аррас, выходя из комнаты…

Надо ли говорить, что уже через два часа Салиньяк, облачённый, подобно Кольберу, во всё чёрное, явился в Версаль. Придворные, принимая его издалека за суперинтенданта, замедляли шаг, а узнав маркиза, бросались врассыпную от этой зловещей особы, ещё ни разу не уличённой ни в одном добром деле.

Король принял Салиньяка так, как принял бы королеву, то есть немедленно и без всякого желания. Ему и самому внушал непонятную робость руководитель фанатичного Братства Святого Причастия. Когда же он понял, о чём, собственно, ведёт речь маркиз, то помрачнел:

– И чего вы ждёте от нас, сударь? – спросил он внешне учтиво, но что-то в его тоне давало Салиньяку понять, что тот лезет не в своё дело.

Маркиз вовсе не был круглым дураком, и улавливание интонаций ещё с юности сделал своеобразным хобби. Однако в настоящее время его больше заботили настроение и голос преподобного д’Арраса.

– Дуэли ведут к ереси, государь, – изрёк он свой знаменитый тезис, – к ереси и безбожию, а потому долг каждого, и в первую голову короля и церкви, – противодействовать им.

– Мы и противодействуем, боремся, – спокойно ответил король, – наши указы запрещают поединки, но коль скоро дуэль уже свершилась…

– То её участников надлежит арестовать, ваше величество, – смело закончил за Людовика Салиньяк.

Король стиснул зубы: он никак не мог позволить себе прогнать этого человека или хотя бы выбранить его.

– Мы полагали, что способны и сами, без участия уважаемых духовных иерархов свершить правосудие, – через силу улыбнулся он.

– Почти всегда так оно и бывает, государь, – без запинки вещал маркиз, – но, когда дело касается приближённых вашего величества, церковь обязана прийти на помощь беспристрастности короля и стать на страже его власти и чести.

– Поверьте, сударь, мы тронуты этой заботой, – нахмурился король, – равно как и наша честь. Тут и в самом деле замешаны наши приближённые, вернее один из них.

– Барон де Лозен, полагаю? – безо всякого выражения осведомился Салиньяк.

– Правильно, маркиз. И вам должно быть так же хорошо известно, что он является капитаном наших мушкетёров. Я прав?

– Да, государь, я знаю это.

– И что капитан королевских мушкетёров и есть тот офицер, который арестовывает дуэлянтов?

– Я что-то такое слышал, – сухо отозвался Салиньяк.

– Теперь вам понятно, надеюсь, что в данном случае применить эдикт будет весьма непросто, – с облегчением вздохнул король, почти приветливо глядя на жестокое лицо маркиза.

– Нет, государь.

– Нет?

– Из слов вашего величества я понял только, что капитану мушкетёров при французском дворе дозволено всё – любой из смертных грехов на выбор. Рискну заметить, что маршал д’Артаньян не злоупотреблял этой должностью в ту пору, когда занимал её.

Король не разгневался – напротив, его забавлял диалог с одним из немногих французов, которые ему противоречили.

– Ну, и что же вы предлагаете, господин де Салиньяк? – весело спросил он.

Ответ обескуражил его:

– По праву представителя церкви и народа, а также будучи вашим верноподданным, я мог бы потребовать для нарушителей эдиктов участи господина де Бутвиля, но, к сожалению или к счастью, времена Ришелье и Жозефа прошли, и теперь преступников такого сорта принято просто сажать в тюрьму.

– В тюрьму?

– В Бастилию, государь, где самое место таким завзятым дуэлистам, каковыми являются де Вард и де Лозен.

Король начинал уже терять терпение:

– Но мы же объяснили вам, что это неосуществимо.

– Я этого не понял, ваше величество, – упрямо ответил Салиньяк.

– Господин де Лозен – капитан мушкетёров.

– В воле вашего величества лишить его этого звания.

– Он один из наших лучших полководцев!

– Вот в этом я очень сомневаюсь, государь: ведь вы не его наградили орденом, а господина д’Артаньяна.

– Вы отдаёте себе отчёт в своих словах? – вскипел Людовик.

– Да, государь. Барон де Лозен нарушил ваш указ, преступил ваш закон, и над ним теперь должно свершиться ваше правосудие, либо…

– Либо?!

– Либо да свершится правосудие церковное. Суд Божий!

– Да уж, – буркнул король, бледнея и задумываясь.

Несколько минут оба молчали, затем король, просветлев лицом, миролюбиво предложил:

– А что если будет арестован лишь один из участников?

– Только один? – без видимого энтузиазма переспросил Салиньяк.

– Один, зато наиболее провинившийся, – горячо настаивал Людовик, – ведь это де Вард ранил Лозена, следовательно…

– Вы предлагаете осудить победителя? – уточнил маркиз.

– Можно и так сказать, – скривился король.

– А кто арестует его? Де Лозен? – с плохо скрытым презрением спросил де Салиньяк, который был всё же дворянином, не чуждым понятию чести.

– Да хотя бы и так, – пожал плечами король, выжидающе глядя на бесстрастного маркиза.

Слова Салиньяка прозвучали пощёчиной:

– И вы полагаете, что это будет красиво и благородно, государь?

– При чём тут благородство? – выпалил король, краснея. – Вам нужна жертва для алтаря, мы вам её даём, ничего больше.

– Бог, однако, ценит учтивость и благородство, – задумчиво возразил маркиз, – не думаю, что Он это одобрит. К тому же, насколько я имею честь знать господина де Лозена, барон никогда не пойдёт на это.

– Полагаем, что, если мы отдадим такой приказ, барону придётся исполнить его, – надменно молвил король, уверенный в свершившейся победе над строптивым маркизом.

– Сомневаюсь, – покачал тот головой, – но даже если барон согласится… особенно если он согласится, то…

– То?

– Нас это не устроит.

– Нас? Кого это – нас? – гневно спросил Людовик.

– Наше братство и святую церковь, – пояснил Салиньяк.

– Но почему же? Почему, растолкуйте нам ради бога!

– Времена сейчас непростые, государь: требуется твёрдость как в речах, так и в поступках. Если преступления перестаёт считать таковыми и даже замечать король – старший сын церкви, то что тогда требовать от народа?..

– Правда поэтому? – присмирел Людовик XIV.

Улыбнувшись ему своей на удивление столь же приятной, сколь и редкой улыбкой, маркиз отвесил неловкий поклон и произнёс:

– Королю хорошо известно, что я – его преданный слуга.

– Но Пегилен – капитан мушкетёров, – устало напомнил монарх, кладя руку на плечо маркиза.

– Одно слово вашего величества – и он перестанет им быть, – твёрдо отвечал маркиз.

– Однако он заплатил за патент сто пятьдесят тысяч.

Всё с той же улыбкой Салиньяк покачал головой:

– Со всем должным почтением, государь… откуда у такого человека, как де Лозен, могли взяться лишние полтораста тысяч франков?

Пристально глядя в тусклые глаза будущего воспитателя королевского внука, Людовик, казалось, стремился проникнуть в самые потаённые глубины его сознания. Убедившись наконец, что с равным успехом он мог бы пытаться разглядеть дно болота, король сделал последний ход:

– Барон ранен.

– Не слишком тяжело, ваше величество, к тому же в Бастилии превосходный врач.

– Итак, вы вынуждаете нас осудить их. Так, сударь?

– Мне вы вправе отказать, государь, однако хочу напомнить, что это – ваш долг перед Богом.

– Ну, хорошо, – решился король и позвонил.

Вошёл дежурный гвардеец.

– Пригласите сюда графа д’Артаньяна, – приказал Людовик XIV, бросая многозначительный взгляд на Салиньяка.

Про себя он с горечью поблагодарил маркиза за то, что тот промолчал после дуэли Лозена с Лувуа, иначе, чего доброго, пришлось бы арестовывать самого военного министра. Нет, решительно, этих фанатиков понять невозможно. Но Пегилен сам виноват – нашлась тоже оскорблённая невинность. Ещё и проиграл – нет, правда, так ему и надо. Пусть посидит немного – ему не привыкать…

Появился д’Артаньян. Поздоровавшись с Салиньяком, поклонился королю. Людовик, отметив про себя, что поклон юноши учтив, но не выразителен, подписал два документа и, отложив перо, обратился к нему:

– Господин капитан… да, мы не обмолвились, сударь, – вот ваш патент. На нём наша подпись и сегодняшнее число. Настоящим, как вы понимаете, аннулируется патент вашего предшественника.

Приняв патент и даже не взглянув на него, д’Артаньян поклонился, не обнаруживая никаких признаков счастья.

– Вы не рады, господин д’Артаньян? – удивился король.

– Я слушаю, государь.

– В таком случае извольте приступить к своим новым обязанностям тотчас же. Вот вам ещё один подписанный нами лист: это приказ немедленно взять под стражу господ де Лозена и де Варда, препроводив их в Бастилию.

Д’Артаньян в третий раз поклонился. Его каменное лицо – совсем такое же, какое было недавно у Салиньяка, – встревожило короля. Он хотел было добавить ещё что-то к уже сказанному, возможно даже – удержать гасконца, но предостерегающий взгляд маркиза остановил его. Людовик лишь молвил:

– Действуйте… капитан.

XV. Арест

О чём мог думать двадцатичетырёхлетний дворянин, только что достигший такого положения, какого мало кто до него добивался в таком возрасте? Наверное, о жизни, о счастье и, бесспорно, о ещё более блестящем, нежели настоящее, будущем. Однако не таков был д’Артаньян, который, твёрдо шагая по галереям Версаля, невидяще глядя прямо перед собой, сжимая в руках не только королевский патент, но и приказ об аресте своего бывшего начальника, размышлял о совести.

Когда-то он дискутировал на эту тему с самим Людовиком XIV, и теперь с горьким сожалением сознавал, что те посевы не принесли всходов. Совесть, равно как и Бог, были для всехристианского короля абстрактными понятиями, призванными в лучшем случае оттенять его величие. Первую безделицу ему с успехом заменяло лёгкое сожаление; что до Всевышнего, то солнцеподобный монарх предпочитал иметь с ним дело через посредников в фиолетовых чулках и красных шляпах.

Что мог сказать о короле д’Артаньян после года безупречной службы? Все сведения мушкетёра так или иначе складывались из его личных ощущений и оценок, но при этом были как нельзя более объективны. В самом деле, их знакомство началось со спасения д’Артаньяном госпожи де Монтеспан на охоте в Фонтенбло. Но разве уже одно то, что тем самым он оказал неоценимую услугу не столько маркизу – мужу спасённой, сколько королю Франции, не бросало тень на его величество? О да, одного у Людовика было не отнять: он умел быть щедрым и облагодетельствовал сына своего старого солдата воистину по-королевски. Он даже доверил ему сопровождать свою бывшую возлюбленную, ради обладания которой ранее сжил со свету Рауля и Атоса, – сопровождать в изгнание, которое не было для неё менее мучительным оттого, что считалось почётным. И это – поступок дворянина? Первого из дворян? Сомнительно. Но даже это вероломство бледнеет в сравнении с поручением, прилагавшимся к Луизе де Лавальер. Что мог подумать Карл II, из всех внуков Генриха IV больше всех походивший на своего великого деда, о сыне человека, которому был обязан троном, и память о котором бережно хранил в своем сердце? О, король Англии чересчур благороден для того, чтобы заподозрить д’Артаньяна в неблаговидных помыслах, но ведь это обстоятельство не меняет сути дела: Людовик XIV с лёгкостью рисковал честью своего офицера, делая её одной из многих ставок в грязной политической игре. Что ж, ставка не сыграла, но Король-Солнце, отдав эту партию, даже не подумал остановиться, тут же развязав неправедную войну в Бельгии. Сделав это, он переступил уже через честь и совесть не д’Артаньяна, не свои даже, а Франции, через достоинство королевы и жизни тысяч французских колонистов. Так что же получается – не король живёт ради страны, а страна, изнемогая, обливаясь кровавым потом, отдаёт последнее своему сюзерену?..

Все эти мысли с быстротою молний проносились в утомлённом мозгу д’Артаньяна, раздражённого ещё и тем, что ему не удалось до сих пор увидеться и объясниться с Кристиной – на посту у дверей её величества стоял сам полковник швейцарцев, ещё недавно – старший по званию, но даже и теперь, после того, как д’Артаньян стал капитаном королевских мушкетёров, они были всего лишь равны.

Крепче стиснув эфес отцовской шпаги, д’Артаньян вернулся к мыслям о короле. Неверный муж, тиран, жестокий любовник, убийца, лицемер, клятвопреступник – вот где развернуться бы инквизиторскому таланту Салиньяка. И какое соответствие горделивому девизу: «Nec pluribus impar»[13]! Вот уж действительно, мало кто мог сравниться в низости и коварстве с Королём-Солнце.

Поискав в памяти, гасконец вдруг понял, кого из знаменитых деятелей прошлого напоминает ему Людовик XIV. То был выходец из недавней французской истории, причём почти его предок, хотя и не король. Франсуа Анжуйский – сын Генриха II и Екатерины Медичи, младший брат королей Франциска II, Карла IX и Генриха III. Родственничек под стать нынешнему королю, нечего сказать. Всё их объединяло, и даже война во Фландрии, ведь одним из титулов герцога Анжуйского, как в насмешку, было звание «защитника бельгийской свободы».

А ещё (д’Артаньян не мог этого знать) Людовик XIV, подобно «двуносому принцу», также убрал с дороги мешавшего ему брата. Только если Валуа использовал для этого книгу о соколиной охоте, заправленную мышьяком, то Бурбон просто надел на близнеца железную маску…

«И такому владыке я служу? – с отвращением подумал д’Артаньян, – для него живу, дышу, сражаюсь и беру крепости? Для монарха-предателя, для коронованного негодяя? Ах, Пьер, берегись – ты рискуешь повторить судьбу благородного Бюсси д’Амбуаза, точно так же, как уже разделил участь Ла Моля виконт де Бражелон, и примет сейчас удар Коконнаса барон де Лозен. Таков уж этот король, не нуждающийся, по-видимому, в друзьях и не любящий на белом свете никого, кроме того, кого показывало ему зеркало.

Вспомнив о бароне, д’Артаньян вздохнул и невольно замедлил шаг. Ну кем Пегилен был для него, а он – для Пегилена? Друзьями они так и не стали, настоящими врагами – тоже, хотя в эти самые минуты он неумолимо приближался к такому исходу. Засада в Бейнасисе назначалась не лейтенанту, да и герцога д’Аламеда, которым де Лозен поначалу искренне восхищался, пытался затем прикончить лишь по приказу того же короля. Нет, он вовсе не подлец, а что до болезненного честолюбия и необузданной гордости со жгучей примесью зависти, так это всегда было отличительной чертою истинных гасконцев. И вот теперь правитель, которого бывший капитан мушкетёров, надо полагать, искренне любил, за право быть подле которого не раз обнажал шпагу, которому устраивал встречи с бесчисленными фаворитками и на службе у которого, следует заметить, не слишком-то разбогател, – этот самый король приказывает его арестовать! Конечно, побуждаемый к этому единственно требованиями фанатика Салиньяка (д’Артаньян ни минуты не обманывался касательно цели присутствия маркиза в кабинете короля), но чёрт побери, если это достаточное оправдание для абсолютного монарха, властного над жизнью и смертью любого из своих подданных. Мог, вполне мог Людовик поставить на своём, отстоять приближённого, не виновного ни в чём, кроме защиты чести. Но стушевался, пошёл на поводу у Салиньяка и предал друга. Или (кто его знает?) всего лишь нашёл повод упрятать не в меру болтливого сообщника многих преступлений в Бастилию…

Как можно заметить, юноша не был склонен видеть в поведении короля одни плюсы, выраженные в его, д’Артаньяна, возвышении. Куда больше заботило его, с какими глазами исполнит он приказ короля и возьмёт под стражу человека, с которым ещё утром завтракал в Париже.

Так ни на что и не решившись, д’Артаньян, не останавливаясь, миновал двери с надписью: «отведено для барона де Лозена» и направился к комнате де Варда, расположенной в самом конце коридора. Казалось, де Вард ждал его, потому что как раз отложил в сторону какие-то бумаги и спокойно встал ему навстречу.

– Вы пришли за мною, не так ли, сударь? – бесстрастно спросил он, с трудом пересиливая жгучую ненависть к стоящему перед ним человеку.

Д’Артаньян кивнул:

– К моему величайшему сожалению, вы правы, граф. Я вынужден арестовать вас именем короля.

– Я всё думал, как будет соблюден этикет, – вдруг сказал де Вард безо всякой связи с предшествующей фразой.

Д’Артаньян никак не среагировал на эти слова, и де Вард, приняв его молчание за непонимание, пояснил:

– Ведь дуэлянтов обычно арестовывает капитан мушкетёров, а Лозен и есть тот капитан, так что… Но теперь я вижу: это достойный выбор, господин лейтенант, и я готов следовать за вами.

Гасконец не стал ничего ему объяснять и лишь мягко, но многозначительно указал глазами на шпагу, по-прежнему пристёгнутую к поясу де Варда. Надо было видеть, как побледнел граф: все былые злобные помыслы разом всколыхнулись в его душе, но, накатив на мрачный утёс воспоминаний о герцоге д’Аламеда, неохотно отхлынули назад. Память об отце боролась, не слишком, впрочем, ожесточённо и убедительно, с образом Арамиса; при этом лицо де Варда было искажено неподдельным страданием. Побелевшими губами он судорожно прошептал:

– Мне нелегко отдать свою шпагу вам, граф… вернее, кому бы то ни было, разумеется…

Ни один мускул не дрогнул на лице д’Артаньяна. Успокаивающе подняв руку, он сказал:

– Я хорошо понимаю ваши чувства, господин де Вард. Вы не желаете вручить мне шпагу?

– Не могу, – тяжело выдохнул де Вард, тряся головой.

– Тогда ломайте её, и дело с концом, – твёрдо сказал д’Артаньян, скрещивая руки на груди.

После того как де Вард последовал его совету и тем самым все формальности были улажены, д’Артаньян препоручил его двум мушкетёрам, приказав отвести арестованного к карете. Теперь уж ему не оставалось ничего другого, как вернуться к Пегилену, которого он должен был навестить первым.

Переступив через порог апартаментов барона де Лозена, юноша с облегчением увидел, что тот не лежит в постели, а стоит у распахнутого настежь окна. Обернувшись на звук открываемой двери и возникший сквозняк, он лишь слегка сжал губы. О, Пегилен-то знал своего августейшего повелителя куда лучше, нежели де Вард – он моментально оценил ситуацию:

– Надо думать, вы мой преемник, граф, – даже не спросил, а просто констатировал очевидный факт раненый с отменной учтивостью не царедворца, но дворянина.

– Я имею эту печальную честь, господин барон, – тихо ответил д’Артаньян, склоняясь в почтительном поклоне.

– До чего же упрощена жизнь при дворе, – саркастически молвил Пегилен, – только что ты сам имел право арестовывать кого угодно, включая принцев крови, а через час, глядишь, ты уже и в Бастилии. Вас это не настораживает, сударь?

«Ещё как настораживает, барон», – ответили глаза д’Артаньяна, вслух же прозвучал такой ответ:

– Я лишь стараюсь по мере сил исполнять свой долг.

– И чертовски правы в этом, – печально вздохнул де Лозен, бросая через плечо последний взгляд, исполненный мучительной боли, на ярко освещённые окна королевского кабинета. – Следуйте зову долга, граф, и, может быть, вы не окажетесь в моём положении. Говорю это вам без задней мысли, просто как земляку.

– Благодарю.

– Главное, что не прервалась гасконская цепочка на этом славном посту: де Тревиль, господин маршал, я, а теперь вот и ваша очередь пришла. Поздравляю, сударь, но прошу вас: считайте, что меня никогда не было, а вы напрямую наследовали вашему великому отцу. Так будет лучше для всех.

– Напротив, сударь, я предпочту всегда помнить о том, что получил этот чин после человека, который один только и мог, и был достоин принять его у моего покойного отца, и с честью пронёс полковой штандарт через всю Фландрию, – взволнованно отвечал д’Артаньян, крепко пожимая руку Пегилена, не заключённую в повязку.

Де Лозен ответил юноше честным рукопожатием.

– Если так, могу ли я просить вас об одолжении, граф? – обратился он к д’Артаньяну после краткой паузы.

– Я к вашим услугам.

– В таком случае просто… извините меня.

Из груди гасконца вырвался вздох облегчения: он не ошибся в Лозене.

– Извинить вас? – переспросил он без внешних признаков удивления.

– Да, простите мне всё то, в чём я не смею признаться человеку ваших достоинств, но в чём я, поверьте, искренне раскаиваюсь.

– Прощаю вас от всей души, барон, за то, в чём вы, на мой взгляд, виноваты куда меньше других.

Пегилен изумлённо воззрился на д’Артаньяна, но встретил ясный взгляд, начисто лишённый лицемерия. Хотел было высказать удивление вслух, но лишь крепче сжал суровую ладонь юноши.

– У вас при себе патент? – неожиданно осведомился он.

Наступила очередь д’Артаньяна удивляться. Но он сдержал свои чувства и красивым жестом протянул документ бывшему капитану. Пегилен, лишь на одно мгновение задержав пергамент в руке, даже не прочитав, вернул его обратно.

Поймав вопросительный взор д’Артаньяна, барон дружески улыбнулся ему:

– Теперь вы, честнейший человек, не сможете отрицать, что приняли его из моих рук.

– Верьте, сударь, я буду рассказывать об этом с гордостью, – от души молвил д’Артаньян, – спасибо вам.

– Остаётся уладить наши с вами дела, – поморщился Пегилен. – Кстати, могу ли я поинтересоваться, где мой друг де Вард?

– Уже в карете.

– Чудесно, просто замечательно! Как славно заживём мы с ним в милой Бастилии, возможно даже в одной камере, а? Но что он сделал со своей шпагой? Я что-то не вижу у вас того клинка, с которым так крепко поцеловалось моё плечо…

– Вашему плечу можно посочувствовать, – спокойно сказал д’Артаньян, – это была их последняя встреча.

– Даже так?!

– Именно так – граф де Вард сломал свою шпагу.

– Весьма находчиво, – улыбнулся Пегилен одной стороной рта так, что его улыбка больше походила на презрительную гримасу.

– Вы, может быть, желаете последовать его примеру? – осторожно поинтересовался д’Артаньян. – Вы вольны поступать по своему усмотрению, барон.

– Ну, нет, – запротестовал де Лозен, – я не так легкомысленно отношусь к своему оружию, как граф, тем паче что мой клинок, как и ваш, достался мне по наследству, и у меня, естествено, нет большого желания множить память об отце, разламывая его меч на кусочки. Вы-то меня понимаете, верно, сударь?

Д’Артаньян всем своим видом выразил солидарность с убеждениями барона, и тот продолжал, протягивая ему шпагу, лежавшую до этого на столике:

– Берегите её, господин д’Артаньян, дабы она могла мне ещё послужить… в будущем. Надо же мне расквитаться с де Вардом, – ворчливо добавил он.

– Даю вам слово, – поклонился капитан, принимая шпагу.

Пегилен, казалось, чего-то ждал. Медлил и д’Артаньян. Наконец барон спросил удивленно:

– Вы что же, не собираетесь произносить сакраментальную фразу, господин капитан?

– И не подумаю, сударь: не люблю тратить слова понапрасну, – рассудительно сказал д’Артаньян, распахивая дверь.

– Я пойду впереди, – понимающе улыбнулся барон.

– Да нет же, господин де Лозен, мы пойдём рядом, об руку, – поправил его д’Артаньян, заходя с левой стороны.

Повернувшись к нему, Пегилен серьёзно сказал:

– По чести, сударь, вы лучший из всех офицеров, что брали меня когда-либо под стражу.

– Этот комплимент бесценен для меня, барон, ибо я немного знаю людей, кого арестовывали бы чаще вас.

Взявшись под руки, капитан и арестованный, как ни в чём ни бывало, направились по оживлённым галереям Версаля, через змеевидные толпы придворных, с неподдельным умилением взиравших на редкостную идиллию д’Артаньяна и Лозена… ещё не друзья, но уже и не соперники.

XVI. Ответ королевы

«Отрок мужает», – не без удовлетворения отметил преподобный д’Аррас, не упустивший разницы в стиле арестов де Варда и де Лозена. Он был пока единственным при дворе, за исключением Людовика XIV и Салиньяка, для кого не представлялось секретом повышение д’Артаньяна.

Внезапно он почувствовал лёгкое и, несомненно, почтительное, хотя и не благоговейное прикосновение к плечу. Однако даже оно показалось священнику недопустимой вольностью. Он резко обернулся, намереваясь испепелить дерзкого взглядом, мало уступающим взору Арамиса, и тут же понял, что со стороны рослого и явно не обременённого излишками образованности швейцарца нелепо было требовать более учтивого обращения. Поэтому, смягчившись, отец д’Аррас спросил его:

– Чего тебе, сын мой?

– Её фелишестфо заффёт фас к сепе, фаше преподопие, – отрапортовал бравый детина так тихо, что слышно было в другом конце зала.

К счастью, почти все присутствующие были всецело поглощены разглядыванием удаляющихся в направлении выхода фигур мушкетёров. В сопровождении здоровенной кладези скудного ума с алебардой монах прошествовал в комнаты Марии-Терезии Австрийской, не встретив, понятно, никаких препонов со стороны богобоязненного полковника. Когда он увидел королеву, то поймал себя на желании перекреститься: метаморфоза, приключившаяся с ней, была столь же полной, как у Ио.

Белоснежные руки испанки покоились на подлокотниках кресла, в котором она сидела непривычно прямо, гордо вскинув голову. Её очи сверкали, щёки покрывал румянец, вся она излучала необычайную уверенность и спокойствие…

– Вы давно не проведывали меня, отче, – молвила Мария-Терезия, указывая францисканцу на стул.

Против обыкновения, монах не пожелал – нет, не посмел – отказаться от предложенной чести. Он сел.

– Видит Бог, никто не сожалеет об этом больше меня, ваше величество.

– Вашей вины здесь нет, – охотно признала королева, – я прекрасно помню, что сама взяла срок на размышление.

Д’Аррас молчал.

– Давайте восстановим в памяти нашу последнюю беседу, – предложила Мария-Терезия.

– Как вам будет угодно, государыня. Давайте вспомним.

– Вы сказали тогда, что у меня есть время.

– Сказал, ваше величество, и могу повторить сейчас: если вы не готовы дать окончательный ответ, я подожду ещё. Терпение – величайшая добродетель, недаром же девиз Господа гласит: «Терпелив, ибо вечен»…

– Но разве можно сейчас что-либо изменить? Фландрия утеряна для моего брата навсегда. Увы, это так.

– Не совсем, государыня. Прежде всего, Бельгия ещё может быть возвращена в лоно католической Испании. Один жест, один взгляд, одно-единственное слово вашего величества могут вернуть земли Кастилии, а честь – Франции. Вы видите, моя королева, что мы выступаем на это ристалище не на стороне одной державы против другой – для этого господин д’Аламеда слишком хороший француз, – но как поборники права божественного против права деволюционного; как вестники Предвечного Судии против дьявольского алкания; как люди чести против клятвопреступников с единственной целью смыть с французского оружия позор вероломной войны, восстановив справедливость.

– Ваши цели благородны, но осуществить их почти невозможно.

– Ах, ваше величество, вот оно, это слово. «Почти»! Знаете, мушкетёры Людовика Тринадцатого воспринимали его как «вперёд!». Когда при них говорили «почти»: «почти невозможно», «почти неосуществимо», «почти смертельно», – это было не предостережением, а сигналом к действию. Им говорили «почти», они отвечали: «Прорвёмся!», а когда исчезало и это «почти», они восклицали: «Рискнём!» И они, вы помните это, государыня, из рассказов покойной королевы, всегда побеждали. Всегда.

– Ваша правда, – задумчиво согласилась королева.

– Ах, ваше величество, даже если нет ни малейшего шанса вернуть Фландрию, то сейчас, быть может, ещё не поздно предотвратить утрату Франш-Конте.

– О боже! Уже?..

– Третьего дня король утвердил план кампании, составленный господами Лувуа и Тюренном. И уверяю вас, государыня, если дать ему претвориться в жизнь – тогда действительно будет потеряно всё, включая то, что удалось сберечь Франциску Первому в битве при Павии.

– Многое могло сложиться иначе, не будь лейтенант королевских мушкетёров вторым Александром, – горько улыбнулась испанка.

– Это всё в прошлом: никакого лейтенанта не будет во Франш-Конте, – покачал головой монах.

– Неужели? – с плохо скрытой надеждой отозвалась королева.

– Не будет, государыня, ибо час назад он стал капитаном, – пояснил д’Аррас.

Вслед за этим сообщением он поведал Марии-Терезии о событиях последних часов, опустив лишь своё собственное участие в деле.

– Но вы сами знаете, ваше величество, что даже в том случае, если господин д’Артаньян больше пальцем не шелохнёт, если его вовсе там не будет – испанцы во Франш-Конте всё равно обречены: слишком многое свершилось раньше, исход предстоящей схватки заранее обусловлен началом войны. Хуже всего то, что будущий поход повлечёт за собой европейскую бойню.

– Выходит, нет никакой надежды?

– Отчего же, государыня? Его светлость д’Аламеда как раз надежду и имел в виду, поручив мне задать вам тот вопрос.

– Непростой вопрос, отче, – спокойно заметила королева.

– Согласен, ваше величество, но ведь и ситуация не из лёгких. К тому же около года назад, выслушав (смею надеяться, со вниманием, подобающим первой встрече с новым исповедником) мой рассказ о королеве Анне, вы, государыня, сказали, что в случае необходимости сумеете пересилить себя – я предупреждал, следовательно, о такой возможности. Сейчас как раз тот случай. Или всё, или меньше, чем ничего, причём и первое, и второе – уже навеки, ваше величество. От вашего ответа на вопрос герцога зависит будущее Испании, само бытие Франции и покой христианского мира.

– Ожидаемый вами ответ будет означать моё отношение к перспективе участия в заговоре, не так ли? – твёрдо осведомилась Мария-Терезия.

– Безусловно, – не колеблясь, отвечал монах.

Что бы сказал Арамис, услышав, как убеждённо декларирует его эмиссар тезис, за который он некогда столь сурово отчитал самого д’Олива? Однако духовник действовал скорее по наитию, внутренне ощущая, что наступил момент истины, и если всё когда-нибудь определится, то именно сейчас.

– Против моего мужа? – уточнила королева.

– Если ваше величество соблаговолите вспомнить предложение, то поймёте, что ваше согласие символизирует расторжение брачных уз и ваш отказ считать Людовика Четырнадцатого своим супругом.

– Тогда – заговор против короля?

– Королём Франции de facto может быть единственно супруг перед Богом королевы – матери наследника престола. Король без королевы – уже наполовину не король.

– Это казуистика, преподобный отец: до сего дня король этой страны прекрасно обходился без меня. К тому же в таких выводах, не лишённых, разумеется, известной логики и остроумия, будет трудно убедить не только европейские дворы, Папу и армию, но даже и народ.

– Да, но обстоятельства того дела, в которое вы станете посвящены, видимо, смогут разубедить вас в законности притязаний Людовика Четырнадцатого на французский престол.

– А с ним – и дофина? – мгновенно нахмурилась испанка.

– Ни в коем случае.

– Вы говорите страшные, невероятные, противоречивые вещи, отче, – поражённо сказала королева.

– Не отрицаю, но французский король тем временем вершит куда более страшные, невероятные и беззаконные поступки, – вздохнул монах.

Вновь повисло молчание, которое вскоре нарушила Мария-Терезия:

– Останется ли жив отец моих детей? – спросила она голосом не королевы, но Паллады.

– Да, государыня.

– В таком случае, мой ответ…

Минорит замер, напряжённо ловя каждое движение королевы.

– Мой ответ… нет, преподобный отец.

«Это конец, – подумал д’Аррас, – всё потеряно. Столько трудов пошло прахом…»

– Нет? – потрясённо, но не теряя достоинства, повторил он. – Нет, ваше величество?

– Нет.

– Ну, что ж, – сказал монах, совладав с собой, – сие решение для меня священно. Да свершится воля Божья!

– Ах, да вы помните ли сами свой вопрос, отче? – усмехнулась королева Франции.

– Я?..

– Слушайте, слушайте же: вы спросили, являются ли для меня по-прежнему священными и нерушимыми брачные узы, поруганные королём.

– И на этот-то вопрос?.. – задохнулся от радости монах.

– Я отвечаю вам: нет, преподобный отец.

Францисканец молча встал и низко склонился перед Марией-Терезией Австрийской.

– А теперь, – раздался властный голос королевы, – теперь, получив моё согласие, вы, наверное, со своей стороны желаете сообщить мне некоторые детали.

– Нет, государыня, моя миссия на этом завершена, – мягко ответил д’Аррас, снова кланяясь.

– Вы покидаете меня?! – воскликнула изумлённая женщина.

– Ни в коем случае, государыня, я же ваш духовник. Однако то, чего вы имеете полное право требовать от меня, я не знаю, ибо это известно лишь монсеньёру, да ещё, возможно, брату д’Олива.

– Что же делать?

– С вашего соизволения, я уступлю слово его светлости д’Аламеда, – бесстрастно объяснил монах.

– Он здесь? – поразилась королева.

– В некотором роде, – загадочно улыбнулся преподобный отец, извлекая из складок своей сутаны плотно запечатанный конверт, – здесь то, что интересует ваше величество. Монсеньёр настоятельно рекомендует вам, государыня, немедленно после прочтения сжечь письмо вместе с конвертом.

– Да, конечно.

– Но не в камине, а в пламени свечи, – уточнил монах, – а пепел отдать мне.

Откуда было знать слегка озадаченной инструкциями монаха королеве, что действиями Арамиса – а значит, и его предупреждениями – руководила память о хитроумном Маликорне и честолюбивом кардинале Херебиа, наладившимся таскать каштаны из огня: первый – для Людовика, второй – для самого генерала иезуитов. Кроме того, в памяти почтенного прелата всегда были свежи слова Атоса о том, что кардинал Ришелье обладал способностью вопрошать пепел. Тем не менее она кивнула:

– Хорошо, отче. Должна ли я прочесть письмо немедленно?

– Прежде прошу вас, государыня, подумайте ещё раз: действительно ли отныне король Людовик – чужой для вас человек?

– Не совсем так, – покачала головой Мария-Терезия, – ибо чужим он стал для меня меня уже давным-давно. Теперь он – мой враг.

– Тогда, ваше величество, – с Богом, – кивнул отец д’Аррас, осеняя королеву крестным знамением. – Читайте.

Треск разрываемой бумаги определил начало конца царствования Короля-Солнце…

XVII. Потерянные письма

Наступило утро – упоительно свежая заря дня, следующего за довольно жаркими и в смысле погоды, и в смысле насыщенности напряжёнными событиями сутками. Ничто во дворце не напоминало уже об аресте двух видных царедворцев, вернувшихся с фронта лишь для того, чтобы угодить прямиком в Бастилию. Да о нём, об этом аресте, проведённом д’Артаньяном столь мастерски, немногие и узнали. Во всяком случае, Лувуа, которому сам Людовик доверительно сообщил о состоявшейся рокировке в высшей военной касте, был видимо поражён новостью – настолько, что это изумление вытеснило с его лица выражение беспредельного счастья, которое, во-первых, было бы не слишком уместно и для чего к тому же он был чересчур выдающимся придворным. Заверив короля с подобающей случаю серьёзностью, что он примет к сведению факт перестановок в штабе, и похвалив сделанный его величеством выбор, военный министр ретировался после церемонии утреннего туалета монарха одним из первых, чего ранее за ним не наблюдалось.

Лувуа удалился с тем, чтобы выразить свою огромную признательность суперинтенданту, а заодно принести ему тысячу извинений за сомнения, обуревавшие его на протяжение года. Он был уверен, что именно Кольбер с его громадным влиянием на поступки Короля-Солнце санкционировал арест фаворита Людовика, расплатившись тем самым с ним, Лувуа, за помощь в заключении франко-испанского союза, не протянувшего и ста дней.

Заметим в скобках, что Лувуа был куда счастливей Кольбера, ибо, пусть и с большим запозданием, но узнал об аресте де Варда и Лозена, чего нельзя было сказать о министре финансов. А посему благодарные излияния коллеги тот поначалу воспринял несколько настороженно:

– Ну-ну, сударь, и я вас рад видеть не меньше. Присаживайтесь, прошу вас.

– Ах, монсеньёр, позвольте прежде ещё раз выразить восхищение вашим политическим чутьём и стратегическим складом ума. Поверьте, я, как человек военный, ценю это в людях превыше всего остального.

– Охотно верю, господин де Лувуа, и рад, что вы выбрали такое прелестное утро для того, чтобы осыпать меня комплиментами. Спасибо, сударь!

– Да-да! – восторженно вскричал Лувуа, широким шагом приближаясь к окну и с умилением вглядываясь в налитые свинцом тучи, сулящие обильные осадки. – Даже ненастье не способно затмить сияние той неоценимой услуги, которую вы с такой непринуждённостью оказали своему покорному слуге.

– Я весьма доволен, что оказался полезен вам, – не слишком уверенно протянул Кольбер, силясь понять, что за муха укусила обычно рафинированного сановника, умеющего не хуже суперинтенданта управлять своими чувствами.

– Полезен? То есть вы… оказались полезны мне? О, что за слова, сударь, что за исключительная скромность! Да я первый заявляю, что вы сделали меня счастливейшим человеком на свете и что даже король, удостоив меня давно обещанного герцогского титула, не обяжет меня более вас.

«Не рехнулся ли он часом? – пронеслось в голове Кольбера, внезапно почувствовавшего себя весьма неуютно в компании этого вельможи с горящими глазами и оживлённой жестикуляцией. – Такой проткнёт в экстазе шпагой, а потом ещё пришлёт на могилу самый роскошный венок. Стоит поостеречься, а то ведь и Летелье в последнее время не больно-то меня жалует».

– Я нахожу, что вы неоправданно переоцениваете моё скромное усердие, господин де Лувуа, – сказал он осторожно, закидывая пробный шар.

– Что вы, монсеньёр! Ведь я так желал этого; вернее, вы знаете, чего я хотел, но на такое… о, я и рассчитывать не смел. Господин Кольбер, по чести, вы – мой ангел-хранитель.

Суперинтендант выпучил глаза на военного министра, всё более убеждаясь в его далеко не тихом помешательстве. Затем непроизвольно оглядел себя самого сверху донизу и пришёл к твёрдому выводу, что меньше всего на свете походит на херувима.

– Забавляться изволите, сударь? – натянуто усмехнулся он, в то время как рука его неприметно искала верёвочку звонка, напрямую связанного с секретарём в приёмной.

– Говорю это от души, монсеньёр. Однако довольно слов, я вижу по вашим глазам, что вам, моему благодетелю, не терпится поведать мне подробности содеянного вами чуда.

«Да я и сам не отказался бы выслушать их от кого бы то ни было, – отчаянно подумал Кольбер, – чудо, ишь ты! Когда это успел я перекинуться в святого угодника? О чём вообще твердит этот бесноватый?»

Начал он издалека, потому что не начать вовсе было никак не возможно: сияющие глаза Лувуа требовали монолога.

– Господин де Лувуа! – пауза. – Ваши неисчислимые заслуги перед родиной и королём, ваша военная мудрость и политическая прозорливость, ваш патриотизм и личная храбрость дают вам право на то, чтобы обратить на себя внимание не только его величества и нас, скромных служителей короны, но и самого Всевышнего, ибо кому не ведомо ваше отношение к ереси в государстве…

Последующую за этим вступлением длительную паузу покрасневший от удовольствия Лувуа использовал для того, чтобы красноречивым жестом пресечь воскурение фимиама, которому Кольбер предавался со всем тщанием человека, которому не остаётся ничего иного за отсутствием информации.

– Ну так неужели могли вы подумать, – продолжал Кольбер, собравшись с духом, – подумать хотя бы на миг, что я не сделаю того, что должен был сделать, то есть, не окажу вам той маленькой услуги, о которой вам со свойственной вашей семье щепетильностью пришёл каприз напомнить мне, и даже более – почтить меня изъявлением признательности, очевидно превосходящей значимость моих скромных усилий…

– Вы ещё скажите, монсеньёр, что были мне обязаны, связаны данным мне словом, – укоризненно воскликнул Лувуа, – но это ведь не так: вы могли не делать того, что сделали, и в этом я вижу благородный жест, некий дружественный знак, могущий соединить нас, сплотить в союзе, теснейшем, нежели печальной памяти конкордат.

– Я надеюсь, так оно и случится, – с величавым спокойствием кивнул Кольбер, рассчитывая, что сумел выпутаться из непростого положения.

«Уж не награждение ли д’Артаньяна орденом привело его в такой ребяческий восторг? – осенило его. – Возможно, он считает его лишь первым шагом к отставке буйного Лозена? Ах, как всё плохо!»

– В самом деле, это было не слишком сложно, господин де Лувуа, – молвил он, возомнив, что ухватил наконец нить разговора, – я, будучи всего лишь министром финансов, имею всё же право напоминать королю о законах, существующих во Франции, предписывающих выделять одних и карать других.

– О, это ни в коем случае не умаляет вашего достижения, – со знанием дела улыбнулся Лувуа, – мне-то, поверьте, доподлинно известна привычка короля закрывать глаза на общепринятые правила, когда речь заходит о приближённых. Вам, видимо, потребовалось всё ваше красноречие, чтобы убедить его.

«Вообще-то, король сам принял решение, но тебе об этом знать ни к чему, мой милый – усмехнулся про себя суперинтендант. – Надо бы расположить к себе Лувуа: в преддверии проклятой кампании это будет, чёрт возьми, нелишне…»

– Разумеется, разумеется, – пожал он плечами, – но героизм самого господина д’Артаньяна тоже поспособствовал… в какой-то мере.

– Ах, это бесспорно, монсеньёр: господин капитан – весь в отца.

– К-как?.. – ошалело прошептал Кольбер, – господин капи…

– Он заслуживает куда большего, – уверенно заключил Лувуа, упустив занятную реакцию Кольбера и дав тем самым тому возможность опомниться.

«Так вот в чём дело, – Кольбер был не в силах поверить своему счастью, – это всё же случилось! Король прогневался на Лозена за дуэль с де Вардом и отнял у него патент, как когда-то поступил Мазарини с д’Артаньяном. И теперь капитан мушкетёров – снова д’Артаньян, а я… я, выходит, сдержал слово, данное Лувуа. Какое восхитительное совпадение!..»

– Кажется, эта должность становится в некотором смысле… хе-хе, наследственной – этаким ленным чином.

– При такой-то наследственности – почему бы и нет? – искренне откликнулся военный министр. – Разве господин д’Артаньян не лучше зарекомендовал себя на этой войне, нежели де Лозен – за всю жизнь? Попомните мое слово, монсеньёр, очень скоро мушкетёры под началом сына великого маршала вернут себе честь и славу былых легионеров – солдат времён Ришелье.

– Дай-то Бог, – нервно поддержал его Кольбер, сразу вспомнив пугающий до оторопи взгляд одного из таких легионеров.

– Но при всём этом не могу не заметить, что армия едва ли достигла бы многого, даже обладая д’Артаньяном, не будь с нами вашей неустанной заботы, сударь. Право, войскам не хватало только мармелада.

– Постараемся в будущем устранить эту маленькую неприятность, – задумчиво молвил всё же польщённый Кольбер, – однако, что-то будет теперь поделывать барон?

Говоря это, он явно подсовывал собеседнику тему для как минимум десятиминутного злорадного монолога. Однако, к его разочарованию, Лувуа удивлённо вскинул брови и переспросил:

– Вы говорите о де Лозене, монсеньёр?

– О нём, – недовольно подтвердил Кольбер, сильно желая, чтобы его оставили в покое, – хотелось бы знать, чем он намерен заняться после отставки.

– Да чем же можно заниматься в Бастилии? – поджал губы молодой вельможа.

«В Бастилии! – внутренне сжался Кольбер. – Так барон в крепости! За поединок, не иначе. Теперь-то ясно, почему ты никак не отлипнешь от меня. Да-а, такая услуга и впрямь стоит миллиона, а то и двух. Теперь ты мой, дружище: услуга – это одно, а быть повязанными поломанной судьбой королевского наперсника – уже нечто лучшее. Такое не забывается…»

– Не знаю, – сделал он неопределённый жест, – я там не был.

– Я тоже, но… думаю, что в Бастилии всё же довольно уныло в сравнении с Версалем.

– Как сказать, – ухмыльнулся Кольбер, – в плане интерьеров, наверное, вы правы. Что до общества – я, не задумываясь, предпочёл бы тюрьму.

Вежливо улыбнувшись остроте суперинтенданта, которая, может быть, и не была остротой, Лувуа ещё раз поблагодарил Кольбера, и вскоре разговор вёлся уже на другие, более безопасные темы. В частности, обоим министрам вспомнились письма, которыми они обменивались с новоиспечённым капитаном после его подвигов под Шарлеруа, Лиллем и другими крепостями.

Самого же капитана королевских мушкетёров в данную минуту волновала не переписка с руководителями версальского кабинета, а другая, более личная корреспонденция – «почта Амура», как называл её в дни своей юности Арамис. С мыслями о ней, этой почте, или, что ещё вернее, о её загадочном отсутствии он, как и дюжину раз накануне, пришёл к дверям покоев Марии-Терезии Австрийской. К его удовольствию, сегодня на часах стоял не полковник швейцарцев, а командир гвардейцев, с которым у д’Артаньяна давно установились близкие отношения – такие, какие вообще возможны между людьми с подобной разницей в возрасте.

– Доброе утро, господин де Жевр, – приветствовал он того с любезнейшей улыбкой на лице.

– Взаимно, сударь, – улыбнулся и тот, возвращая поклон, – позвольте поздравить вас с новым назначением.

– Благодарю. Но не скажете ли вы мне?..

– Я к вашим услугам, господин д’Артаньян. Спрашивайте – я отвечу.

– Что за новый этикет укоренился в Версале за время бельгийской кампании?

– Не понимаю вас.

– Его величество ставит у дверей королевы своих высших офицеров. Согласен, это как нельзя более учтиво по отношению к её величеству, однако благородство сего начинания не делает его менее необычным. Скажите мне одно: это что, новое правило, и если да, то когда наступит моя очередь?

– О, – откликнулся капитан гвардейцев, – не извольте беспокоиться, сударь.

– Как это?

– Капитан мушкетёров может охранять только короля, да и это всё, – он обвёл руками и взглядом себя и свой караул, – надо думать, ненадолго.

– Что заставляет вас думать так, герцог?

– Бог мой, да то, что такое случается впервые: до вчерашнего дня у дверей её величества стоял обычный гвардейский наряд, уж конечно не уполномоченный останавливать всех без разбора, пропуская внутрь лишь священнослужителей.

– А выпускать? – живо поинтересовался гасконец.

– Только её величество, её испанских прислужниц либо маркизу де Монтеспан.

– И больше никого?

– И больше никого, – подтвердил де Жевр.

– Странно.

– Согласен с вами, господин капитан.

Д’Артаньян задумался о том, почему столь оригинальное новшество приурочили именно к его возвращению, а ещё о том, что господин де Жевр подчинялся, как и он сам, непосредственно королю и в мирные дни никак не зависел от капитана королевских мушкетёров. Всё ж де Жевр – это не полковник швейцарцев… Юноша решился:

– Ваша светлость!

– Да, сударь?

– Вам известно о том уважении, которое я питаю к вам и к дружбе, бывшей между вами и моим отцом.

– Это правда, граф, – поклонился де Жевр, тронутый учтивостью д’Артаньяна, – господин маршал оказывал мне честь называть меня в числе своих друзей.

– И вспоминал об этом с гордостью даже в последние свои дни, – вставил мушкетёр, оживляя в памяти недолгие часы, проведённые им рядом с отцом, и их разговоры.

– Счастлив это слышать из ваших уст, господин д’Артаньян.

– И я так же хорошо понимаю, что ваше отношение ко мне могло измениться со вчерашнего дня.

– С чего бы? – удивился де Жевр.

– Ну как же. Я ведь арестовал вашего лейтенанта.

– Ах, вы о де Варде, – рассмеялся командир гвардейцев, – но вам, сударь, ни к чему тяготиться этим – вы же выполняли королевский приказ; а что до меня, то здесь и вовсе не о чем беспокоиться.

– Правда?

– Клянусь вам, – пожал плечами де Жевр, не переставая смеяться, – граф де Вард, право, оказал мне немало медвежьих услуг за время войны: не далее как сегодня утром, принимая пост, мне довелось выслушать от его величества некие малопочётные слова касательно потери «королевских кулеврин». Так что де Варду ещё повезло, что вы спровадили его в Бастилию, сударь: я обычно не склонен принимать все удары на себя, если они мною не заслужены.

– Тем более… Значит, я могу обратиться к вам с просьбой.

– С какой, граф?

– Но… – д’Артаньян выразительно посмотрел на двух безмолвных гвардейцев.

Собеседник понял:

– Давайте отойдём в сторонку, господин д’Артаньян, – предложил он, хлопнув гасконца по плечу, – думаю, несколько шагов не сочтут самовольным уходом с поста.

Отдалившись от караула настолько, что, по крайней мере, приглушённые голоса не могли стать достоянием чутких ушей кадетов, они продолжили прерванную было беседу:

– Итак, моя просьба, герцог, – начал д’Артаньян неловко.

– Не стесняйтесь, сударь, – поощрил его де Жевр, – думается, мне в ближайшем будущем придётся довольно часто тревожить вас своими просьбами, а потому мне было бы очень кстати сейчас обязать вас авансом.

– Ах, господин де Жевр, располагайте мною в любое время, – заверил его д’Артаньян.

– Благодарю, не премину, – улыбнулся командир гвардейцев, – однако вы говорили…

– Мне необходимо свидеться с одной особой, сударь, – твёрдо объяснил д’Артаньян.

– А сия особа, полагаю, скрыта за спинами моих удальцов? – понимающе сощурился де Жевр.

– Именно.

– Ну что ж, господин д’Артаньян, – закусил ус гвардеец, – просьба серьёзная, и мне, как дворянину, поверьте, хотелось бы удовлетворить её немедленно. Но приказ…

– Да, приказ… – затуманился гасконец, не сводя всё же глаз с де Жевра.

– Приказ очень строг.

– Как и любой приказ.

– Справедливо, однако тут не то, что на поле боя – здесь всё на виду, и вы понимаете, сударь, что меня могут выдать мои же солдаты. И тогда не исключено, что сегодня вечером вы явитесь уже ко мне предложить составить компанию моему лейтенанту.

– Скорее я отправлюсь туда с вами, – уточнил д’Артаньян.

– Я знаю, вы благородны, как и ваш отец, но…

– Но?..

– Я не могу пропустить вас так, чтобы об этом не стало известно всему двору, а ведь это нежелательно для вас столько же, сколько и для меня, верно?

Д’Артаньян был вынужден признать правоту де Жевра.

– Тем не менее выход есть, – успокоил его герцог.

– Неужели? – оживился д’Артаньян.

– Да, в приказе особо оговаривается, что испанские фрейлины вольны покидать апартаменты её величества в любое время: должны же они исполнять поручения королевы, а без свободы передвижения, знаете ли…

– Но…

– Подождите, господин д’Артаньян, я заранее знаю, что вы хотите сказать. Полагаю, что могу устроить вам это свидание.

– Сударь, я ваш вечный должник.

– О чём речь, граф? Ещё одно…

– Слушаю вас.

– Отправляйтесь сейчас к себе. Вы ведь располагаете временем?

– У меня есть по меньшей мере час.

– Этого более чем достаточно, сударь. Думаю, я обернусь за двадцать минут.

– Спасибо, ваша светлость, я…

– Идите же, господин д’Артаньян, я рад услужить вам, но сейчас – идите, иначе солдаты, как бы они ни были просты, смогут всё же сопоставить факты – и тогда… Идите, мы теряем время.

Юноша поспешил последовать совету де Жевра и быстрым шагом направился к концу коридора, в то время как капитан гвардейцев вернулся к своему караулу. И только входя в свои комнаты, он сообразил, что не назвал де Жевру имени той, с которой мечтал встретиться. Придя в отчаяние от собственной рассеянности, он с силой швырнул плащ на туалетный столик и, рывком сняв перчатки, отправил их следом. Бросившись было назад, тут же остановился: момент был упущен, и повторный его приход к дверям королевы неминуемо внушил бы подозрения гвардейцам, похоронив тем самым последнюю надежду. Но отчего сам де Жевр не поинтересовался этим существенным аспектом? А, чёрт возьми, что говорить о де Жевре, когда он сам умудрился запамятовать? Винить следует себя одного, больше некого…

Беседуя с самим собой в таком духе, д’Артаньян не услышал скрипа открываемой двери, оперевшись на подоконник и с отчаянием глядя на сползающие по стеклу первые капли дождя. Однако звук шагов он услышал и резко обернулся.

Перед ним стояла Кристина. Кристина, откинувшая густую вуаль, и в чёрном парике, но всё же – она! Порывисто кинувшись к ней, д’Артаньян обнял её, прижимая к сердцу и запечатлевая на зовущих устах нежный поцелуй.

– Благослови Бог де Жевра, – пробормотал он.

– О, какой же ты молодец, Пьер, – шепнула девушка, беря его лицо в ладони, – как ты здорово надоумил господина де Жевра!

– Я?

– Да, он рассказал, что это, – девушка провела рукой по накладным смоляным кудрям, – твоя идея. Разве с такой причёской, да ещё под вуалью, я не похожа на уроженку Андалусии?

– Ты вылитая испанка, Кристина, – заверил её д’Артаньян, целуя белые руки девушки, – знала бы ты, как я истосковался по тебе.

– И я тоже, – в глазах фрейлины стояли слезы.

– Ты плачешь, любовь моя! – встревожился д’Артаньян. – Что случилось?

– Не знаю, – покачала она головой, – просто, наверное, я очень сильная, раз смогла провести целые сутки рядом с тобой, не приближаясь, почти не видя – и не сойти при этом с ума…

– Ну что ты, что ты, – успокаивал её юноша, усаживая рядом с собой на софу и беря за руку.

– Главное то, что ты жив.

– Жив, и люблю тебя в тысячу раз сильнее.

– Боже мой… – прошептала девушка, поднимая лазурные глаза, полные слёз и счастья, на своего возлюбленного.

– Неужели ты сомневалась в этом, родная? – спросил мушкетёр.

– Да, – вырвалось у девушки.

– Но почему? – улыбнулся д’Артаньян. – Ответь мне.

– Я так долго узнавала о тебе лишь из писем господина де Маликорна, что начала думать, будто он вводит меня в заблуждение касательно твоих чувств ко мне, Пьер, – просто, чтобы не ранить.

Вот оно – Кристина первая рискнула затронуть тему, сжигавшую обоих влюблённых. Однако реакция д’Артаньяна немедленно рассеяла все подозрения фрейлины королевы.

– Из писем Маликорна! – вскричал д’Артаньян изумлённо. – Но почему не берёте вы в расчёт мои письма?

– Ваши? – прошелестела Кристина. – Ваши письма?

– Да, больше дюжины писем, что я отослал вам.

– Но, Пьер, клянусь вам, что я не получила ни одного!

– Не может быть, – лицо д’Артаньяна окаменело, – теперь-то я понимаю…

– Правда?

– Ну да. Произошла страшная ошибка: какое-то чудовищное стечение обстоятельств. Так вы не получили ни одного письма, Кристина? Правда, ни одного?

– Ни строчки.

– Это невероятно. О нет, я верю вам, верю, но это не может быть случайностью. Именно мои письма, надо же! Кто-то явно пытался навредить мне – что ж, у него это получилось, будь он проклят!

На секунду д’Артаньян подумал о де Лозене, но врождённое благородство тут же заставило его прогнать от себя эти мысли: после того, что произошло между ними, он не считал Пегилена способным на такую подлость.

– У вас, должно быть, немало врагов, – испуганно произнесла Кристина, – будьте осторожны, умоляю!..

– О любовь моя, эти враги не слишком-то опасны, раз не отважились ни на что, помимо похищения писем. Я опасаюсь лишь того, что они способны скомпрометировать вас, Кристина, а потому…

– Что, Пьер?

– Следует немедленно объявить о нашей помолвке, пока не пошли сплетни… если ещё не пошли. Нельзя допустить, чтобы было опорочено ваше имя. Вы согласны?

– Я? О да, да, Пьер, ведь я так люблю вас, и… но вы же идёте на это не только по этой причине?

– А сами вы как думаете? – слегка укоризненно спросил д’Артаньян.

– Простите…

– Не за что, моя дорогая. Итак, на празднике, хорошо?

– Да, да, как пожелаете.

– Как же вы должны были страдать, – тихо произнёс гасконец, – что должны были думать обо мне.

– Что вы!

– Да нет, я понимаю, понимаю: ни одного письма, подумать только – вы имели полное право негодовать. Я понимаю, милая, почему вы не писали мне сами.

– То есть… – поразилась девушка, – то есть как?

– Что?

– Как не писала? – она неверяще глядела на него.

– Ну, разумеется, так как не получили от меня ни единой весточки.

– Пьер… уверяю…

– Да я ни в чём вас и не виню. Тут вообще нет ничьей вины… кроме того, разумеется, кто это устроил.

– Я не о том, а… Я писала вам, и часто.

– Да? – побледнел д’Артаньян.

– Я даже счёт знаю своим письмам, – пробормотала Кристина, – ну, это понятно: мне-то что ещё оставалось, кроме того, как считать их?

– И?..

– Семнадцать писем, Пьер.

– Семнадцать, – повторил д’Артаньян, чувствуя внезапную сухость в горле.

– Да. И вы, что же, не получили их?

– Ни одного, – выдохнул д’Артаньян, пытаясь осознать происходящее.

– Это немыслимо. Невероятно!

– Да-да, – процедил гасконец, – всё куда серьёзнее, чем я полагал.

– О!..

– Понимаете, родная моя, ведь если этот неизвестный перехватывает почту с обеих сторон, то это – кто-то из придворных, а не из офицеров, воевавших со мной и имевших теоретическую возможность порыться в почте, отправляемой во Францию.

– Верно, – в свою очередь побледнела девушка.

– И это очень опасный и влиятельный человек, – продолжал капитан мушкетёров, – ведь, безусловно, не каждый может извлечь около тридцати писем за четыре месяца из общей массы.

– Правда…

– Я клянусь вам, что разузнаю, выясню личность этого негодяя, а когда выясню…

– Что тогда?.. – испугалась девушка.

– Я не просто убью его, – покачал головой д’Артаньян. – Дворянин, – а это мог быть только дворянин или, вернее, пародия на дворянина, – может задеть честь другого дворянина и дать ему удовлетворение, но не имеет права ранить его сердце, ибо за такое преступление нельзя рассчитаться шпагой. Итак, я не просто его убью, а сделаю так, что он будет до конца своих жалких дней мечтать о смерти. Клянусь вам в этом, Кристина, ибо он задел и вас, клянусь на священном мече моего отца. Вы будете отомщены, отомщены страшно…

– Пьер!..

– Нет, не просите меня! – перебил её д’Артаньян. – Клятва дана, она священна и не может быть взята назад. Оставим это, любимая, и поговорим лучше о нас…

Именно этой теме они и посвятили всё оставшееся у них время, после чего Кристина с теми же, что и раньше, предосторожностями, вернулась к себе, не вызвав ничьих подозрений, так что в тайну этого свидания остались посвящены лишь два человека – Мария-Терезия Австрийская и находчивый де Жевр.

XVIII. Игра у короля

Пока господин суперинтендант, без усилий рассчитавшийся с Лувуа, распределял два миллиона шестьсот тысяч ливров, на которых ему удалось сойтись с королём после долгих и мучительноых препирательств, больше походивших на торг лавочников с моста Менял, вся высшая французская знать усиленно готовилась к победным торжествам. За три дня до открытия празднеств в Версаль прибыл Филипп Орлеанский с женой и свитой. И хотя красивое лицо принца было мрачнее грозовой тучи и по всему виделось, что он с куда большим удовольствием остался бы в Сен-Клу, Людовик принял брата неожиданно приветливо, а принцессе даже подарил рубиновую диадему Анны Австрийской. Однако в корне пресёк первую же попытку герцога завести светскую дискуссию по поводу погоды в Италии и архитектурных достоинств Колизея. Раздосадованный пуще прежнего, Филипп удалился, а через полчаса было объявлено, что вечером в его честь состоится спектакль: король не желал раскола в собственной семье.

Принц был великолепен и неподражаем: всюду его сопровождали непроницаемый маркиз д’Эффиат, которому король и не подумал пенять за самовольный отъезд, красавец де Гиш, коему Филипп со времени его возвращения с фронта, казалось, вернул своё благоволение, блестящий Маликорн, покрывший себя в боях громкой славой и теперь втихомолку, но без излишней скромности упивавшийся ею, и, разумеется, нарядный как рождественская ёлка Маникан, призванный из Орлеана звоном кошелька графа де Гиша. Что и говорить, завидная свита, а равно и охрана, но всё же, заняв позиции за карточным столом, принц был вынужден предоставить приближённых им самим, удержав при себе лишь конюшего, застывшего за стулом господина подобно каменным изваяниям Жирардона. Конечно же с тем важным отличием, что в версальских статуях было куда больше души, сердца и теплоты… Что до прочих фаворитов, то, едва освободившись от сеньора, сия троица воссоединилась с новым капитаном королевcких мушкетёров.

– Здравствуйте, господа, – приветствовал друзей д’Артаньян, – как поживаете вы этим вечером?

– Превосходно, граф, – ответил за всех де Гиш, – чего, верно, не скажешь о бедняге Пегилене.

– Вы правы, господин де Гиш, – согласился гасконец, – таким жизнерадостным натурам, как барон, тюрьма противопоказана.

– Да неужто? А ведь подумать только, что для него это уже четвёртый раз, – всплеснул руками Маникан, – о, я спокоен за барона: к завсегдатаям везде особое отношение, и в заведении господина Безмо, как мне говорили, тоже.

– А де Вард? – полюбопытствовал Маликорн.

– А что де Вард? – спесиво надулся Маникан. – Он тоже в свои годы успел уже дважды погостить в Бастилии. Мог бы и не уступать де Лозену в счёте, но, помнится, господин д’Артаньян как-то, ещё во времена Фуке…

– Господин де Маникан! – осадил его Маликорн, быстро оглядываясь.

– Ладно, ладно… Так вот, господин д’Артаньян освободил его от очередного срока за… в чём же там, к дьяволу, была заковыка?.. Ага, вспомнил: за примирение с виконтом де Бражелоном! – громко сообщил Маникан, до слёз гордый своей памятью.

– Маникан… – с печальной улыбкой упрекнул его уже и де Гиш, замечая, что некоторые из придворных стали внимательнее прислушиваться к разговору, касавшемуся Фуке и Бражелона.

– И вот теперь другой д’Артаньян упёк-таки графа в темницу, – с пафосом продекламировал Маникан, – в этом, господа, лично я вижу руку Провидения, а вы?

– Ничуть, коль скоро это прямая обязанность капитана мушкетёров, – откликнулся Маликорн.

– Ах, сударь, – вмешался и д’Артаньян, – я, поверьте, с большой неохотой арестовал как графа, так и барона. По-моему, раз никто не был убит и дело обошлось без взаимных претензий, на этом следовало поставить точку, вот и всё.

– Вы безусловно правы, граф, – согласился де Гиш, – но, сударь, так могут рассуждать только истинные дворяне, а говорят, в тот день во дворце крутился господин де Салиньяк.

– Салиньяк! – с неподдельным омерзением вскричал Маникан, заставив содрогнуться от страха нескольких придворных. – О, это мно-о-огое объясняет.

– Да, всё ясно как божий день, – кивнул и Маликорн с выражением, весьма и весьма далёким от восхищения, – это маркиз своим брюзжанием вызвал в его величестве благочестивый гнев на дуэлянтов.

– Вы ошибаетесь, де Маликорн, так определяя образ действий почтенного маркиза, – обратился к нему де Гиш, – наш придворный инквизитор не брюзжит, а рыкает и, как лев, наводит ужас на окружающих. Я, поверьте, не многих боюсь в этом мире, однако господин Салиньяк, не скрою – в их числе.

– Меня-то больше удивляет, как это барон дал себя продырявить господину де Варду, – продолжал Маликорн, – он ведь такой знатный фехтовальщик.

– Ну, тут де Варду на руку, знал он это или нет (а я почему-то уверен, что знал), сыграла простейшая вещь: мы трое – я, Пегилен и господин д’Артаньян – двое суток кряду почти не спешивались. Естественно, что мускулы барона от скачки одеревенели, тело было сковано, да и вообще он валился с ног от усталости, – заметил де Гиш. – Пегилен в тот день и с комнатной собачкой не справился бы, не то что с рассвирепевшим графом.

– Верно, – поддержал его капитан, – думаю, окажись на его месте я, результат был бы тем же.

– Только не надо ложной скромности, сударь, – важно перебил его Маникан, – уж кто-кто, а мы-то помним пятерых бездыханных убийц у ваших ног.

– Прежде всего, убил я лишь двоих, – возразил д’Артаньян.

– Ну да, остальных всего-навсего изувечили, – в тон ему небрежно вставил Маликорн.

– Убил – двоих, – повторил д’Артаньян, – а разве не сделал того же и барон?

– Да, теперь и я думаю, что в любое другое время де Вард был бы повержен. Ему просто повезло, – заключил Маникан.

– В любом случае им было не миновать Бастилии, – напомнил ему де Гиш, – так что, в сущности, итог не имеет значения…

Четвёрка приятелей за этой важной беседой и не замечала, что сама стала предметом обсуждения за карточным столом, объединившим королевскую семью. Начало ему положила принцесса, заметив королю:

– Капитанский мундир чрезвычайно идёт господину д’Артаньяну, государь, да иначе ведь и быть не может.

– К безмерному стыду нашему, вынуждены заметить, что в данном наблюдении вы не оригинальны, Генриетта, – с мягкой улыбкой, возмещающей нелестный смысл сказанного, отвечал Людовик XIV, – вот уже третий день подряд нам только и твердят об этом. «Господин д’Артаньян, господин д’Артаньян…» – такой всеобщий гомон, этакий vox populi[14] не очень, прямо скажем, приятен для носителя верховной власти.

Снисходительно оглядев родственников и на мгновение задержав взор на мраморном лице Марии-Терезии, король продолжал, как бы отвечая на не высказанный из соображений этикета вопрос:

– Право же, нас задевает всеобщая уверенность в том, что сделанное назначение следовало бы осуществить много раньше.

– Раньше! Да граф и так вроде не засиделся в лейтенантах, – пренебрежительно хмыкнул герцог Орлеанский.

– Спасибо, Филипп, – с той же убийственной улыбкой обернулся к нему Людовик, – мы благодарны вам за то, что вы оказались солидарны с нами. Пожалуй, единственный из всех.

Принцу не терпелось развить успех: за королевской доброжелательностью ему явственно мерещилась долгожданная милость. Насторожился и маркиз д’Эффиат.

– Несомненно, ваше величество поступили справедливо: не могли же вы вдруг, ни с того ни с сего отобрать патент у Лозена потому только, что объявился отпрыск человека, обладавшего им ранее, иначе говоря – сын почтенного маршала. С добрыми друзьями следует обходиться по-доброму, – в последнюю фразу младший брат постарался вложить выпуклый подтекст.

Но король, как заправский игрок, отбил мяч одним касанием:

– Всё верно, брат, это хорошие, правильные слова. Барон и впрямь добрый, испытанный друг нашего дома и, ей-богу, пока так оно и было, мы ценили это. Однако, раз нарушив наши законы, преступив королевскую волю, на помилование не смеет рассчитывать и преданнейший слуга. Мы велели арестовать своего друга и не дрогнули, как бы тяжело нам это ни далось. Закон есть закон! – этой избитой, а в его устах – и слегка лицемерной – истиной Людовик несколько подпортил впечатление от своего искусного спича а-ля Макиавелли.

Филипп прикусил язык: действительно, владыка, бросивший в тюрьму собственного фаворита, едва ли передумает в отношении наказания чужого любимца. Точнее, передумать-то он может, но вовсе не в том смысле, как мечталось принцу. Нет-нет, настаивать не стоит: как бы ни плакался Лоррен на свою участь, ему всё же куда лучше в Ватикане, нежели в Бастилии или Консьержери. К тому же… к тому же верный способ уже найден, и что это он, Филипп, в самом деле, хватается за соломинку, когда всё что нужно – это смять её в кулаке? Всё до смешного легко и просто уладить… Да, решено. Решено!..

И принц с обожанием глянул на маркиза д’Эффиата. Затем, подарив беглым взором сосредоточившуюся на партии жену, тяжело вздохнул.

– О чём это шушукаются там наш гасконец и ваши приближённые? – весело осведомился у брата король.

Ему сегодня везло: прямо перед ним, на столе, уже высилась приличная горка луидоров.

– Мои? – рассеянно переспросил герцог. – Мои приближённые?

– Да, Гиш, Маникан и новоявленный гвардейский лейтенант…

Герцог равнодушно пожал плечами, за него поспешила ответить принцесса:

– Они все очень дружны с господином д’Артаньяном, ваше величество.

– Да мы знаем, – усмехнулся король, – удивляемся только, как это вы, Генриетта, с вашими женскими заботами, лучше информированы о взаимоотношениях и связях в армии, нежели наш брат.

– Мне тоже это кажется весьма странным, – ядовито встрял принц.

Король, к величайшему разочарованию брата, не стал разрабатывать сию благодатную тему, переключив внимание на неподвижную фигуру за стулом принца.

– Судя по вашему отменному загару, вы побывали в жарких краях, д’Эффиат, – любезно сказал он.

Маркиз вздрогнул: в голосе короля ему почудился явный намёк.

– Это так, государь, – поклонился он.

– Но не в Африке, правда?

– Нет, государь.

– Мы тоже почему-то подумали, что вы не поклонник мавров и мавританок. Как насчёт персов или арабов?

– Я не был у магометан, государь. Клянусь, и не приближался к Азии.

– Охотно верим, – как бы озадаченно кивнул король, – но тогда… тогда остается только Греция или… Италия. Не так ли?

– Ваше величество удивительно проницательны, – признал маркиз.

– Так-так… Значит, волшебная Италия – земля сбывающихся грёз, которую столь часто избирают местом своего покаяния изгнанные нами подданные. Да, на удивление часто, что, впрочем, вовсе не удивительно, учитывая их высокий ранг, не позволяющий получить отпущение грехов меньше чем от кардинала и иначе как в Ватикане. Славная, славная традиция… и делает честь Франции.

– Ваша правда, государь.

– О, что мы слышим, маркиз?! И вы также ездили на Апеннины не забавы ради, а за епитимьёй? Но, право же, мы не припомним, чтобы вы в чём-либо провинились…

– И это большая удача, государь, для недостойного вашего слуги. Ибо есть поступки, не прописанные в эдиктах, но всё же осуждаемые церковью.

– И они-то, эти проступки, и толкнули вас в лоно строгой церкви, в её святая святых, – умилился Людовик, – интересная логика, д’Эффиат!

– Согласен, ваше величество, мой поступок нуждается в разъяснениях.

– Пожалуйста, если вас не затруднит.

– Дело в том, что я… да простит мне король мою дерзость.

– Там видно будет. Продолжайте, сударь.

– Итак, я, сознавая вполне собственную ничтожность…

– Д’Эффиат! – картинно возмутился король, в мыслях искренне разделяя данное убеждение маркиза. – Д’Эффиат, уж не хотите ли вы, чтобы ваши славные предки встали из могил, услыхав такое?

– Дело не в них, государь, а во мне.

– Ну, хорошо, хорошо. Извольте продолжать.

– Я счёл для себя возможным искать отпущение грехов. Господи, теперь только я осознаю, что поддался при этом дьявольскому соблазну и впал в смертный грех гордыни.

– Ба! Гордыня нынче идёт об руку с самоуничижением. Право, маркиз, вы – человек настроения.

– Наверное так, государь.

– Погодите, мы, кажется, поняли. Вы, как и многие другие знатные французы, отправились в Ватикан к какому-нибудь тамошнему кардиналу, хотя их немало и в нашей Богом избранной стране? Если так, то скажите об этом просто.

– Нет, не то, ваше величество.

– Нет?

– К моему величайшему огорчению.

– Тогда что же?

– Я возмечтал исповедаться Святейшему отцу.

– Папе? – искренне изумился Людовик, воззрившись на фаворита младшего брата.

– Именно, государь, и, право, воспоминание о той аудиенции, коей почтил меня Святейший отец, в значительной мере сглаживает моё раскаяние по поводу самого желания достичь её, удостоиться той величайшей чести, какая только может выпасть на долю смиренного христианина.

«Ну вот, – скептически подумал король, – нарядился чёрт в ризу и хвостом в колокол бьёт. Да-а, пожалуй, в день Страшного Суда, когда придёт пора отделять агнцев от козлищ, твоя борода оставит не слишком много сомнений у Всевышнего».

– Ах, сударь! – воскликнул он. – В этом вы правы, и отпущение грехов Его Святейшеством Климентом Девятым не оставляет нам иного выхода, как только также простить вас за то, что наша армия во Фландрии недосчиталась одной доблестной шпаги.

– Благодарю вас, государь, но сам-то я себе этого нипочём не прощу! – отвечал д’Эффиат, прикладываясь к милостиво протянутой руке короля. – Одному Богу ведомы мои страдания в те месяцы, когда я, зная о тяготах войны, не имел возможности разделить их с доблестными французами.

– Поистине, сам Бог благоволит к вам, сударь, – воодушевлённо сказал Людовик, – он оставил на вашу долю славную кампанию во Франш-Конте, куда мы не преминем, разумеется, послать в первую очередь вас, дабы в пламени жарких схваток вы сумели должным образом проявить пыл, накопленный в Риме. Не благодарите нас, маркиз, не надо: мы делаем для вас ровно столько, сколько и подобает наихристианнейшему королю ради достойного подданного, отмеченного благодатью наместника Христа на земле.

Говоря это, король одновременно наблюдал за лицами королевы и принца. И если исказившееся злобой и отчаянием лицо Филиппа Орлеанского показалось ему не только искренним, но и весьма естественным в такой ситуации, то выражение супруги не только озадачило, но и насторожило его. Чего, интересно, пытается она достичь, пряча слёзы под маской ледяного безразличия? Надо же, никак не среагировала на извещение о вторжении во Франш-Конте, как будто знала… А может, и впрямь знала? Едва ли. За то время, что у её дверей дежурили швейцарцы и де Жевр, она ни разу не покидала своих покоев. В принципе он выставил такой почётный караул вовсе не для этого, а ради того, чтоб не дать возможности д’Артаньяну встретиться с Кристиной де Бальвур, но это ведь не объясняет необычной метаморфозы, приключившейся с Марией. Сколько холодности, равнодушия, сколько гордыни и спокойного презрения открыл он в ней! Та ли это инфанта, что дарила ему себя без остатка с детским восхищением и признательностью, та ли поруганная королева, что не смела роптать на его пренебрежение и измены? О нет, сто, двести раз нет! Это даже не та фурия, которая показала ему когти при известии о Деволюционной войне: там были эмоции, и он, мужчина, совладал с ними. А тут… тут… и не разберёшь ведь, что таит её взгляд. Вроде безразличие, отвращение, решимость… да-да, накажи меня Бог, решимость, не иначе! А ещё что-то неуловимое, похожее на скорбь… Может, и впрямь скорбь – это было бы хоть логично. Но нет, это сожаление, сочувствие, сострадание… Нет, нет, жалость. Жалость! Жалость, вот что это. Но откуда, тысяча чертей, откуда бы взяться этой жалости к нему, всемогущему королю, у этой женщины, всецело зависящей от него и неоднократно испытавшей это на себе? Жалость!.. Уму непостижимо, а главное – жутко…

И впрямь, Людовик почувствовал лёгкий озноб: он будто покрылся гусиной кожей от того, что прочитал во взгляде, устремлённом на него Марией-Терезией Австрийской. И что самое удивительное – он не ошибся: королева Франции смотрела на мужа именно с жалостью. Но она, эта жалость, была лишь тенью той несокрушимой решимости, которой была преисполнена испанка. Всё потому, что теперь-то она знала, что слова Людовика XIV, её мужа, Короля-Солнце, властелина Франции, покорителя Фландрии, на сей раз останутся не более чем пустым звуком. Она знала… знала о короле и его преступлении. Она знала всё. Ей открылась тайна Арамиса, а значит – ей было ведомо грядущее.

XIX. Маскарадные костюмы короля и д’Артаньяна

Вот уже более часа беседовал король с Сент-Эньяном, и за это время разговор их ни разу не вышел за пределы версальских пересудов. И хотя эти пересуды в основном крутились вокруг взаимоотношений принца и принцессы, разлада между монархом и маркизой де Монтеспан, а также споров о сроке нового заключения де Лозена, адъютант явственно чувствовал, что Людовик XIV сознательно подводит его к тому, к чему прийти ему ничуть не улыбалось. Не слишком часто случалось, чтобы король по окончании утреннего туалета велел «избранникам рая» удалиться, а сам оставался с фаворитом, пускай и ближайшим, ради того лишь, чтобы справиться о свежих дворцовых сплетнях. Однако на сей раз он, казалось, не мог насытиться восторгами придворных по поводу вчерашнего открытия празднеств, отнюдь не сдержанно передаваемыми ему де Сент-Эньяном.

– Так и сказал? – уточнил Людовик после очередной порции славословий.

– Да, государь, и вот точные слова герцога де Жевра: «С благословенного дня триумфального вступления Людовика Справедливого в Париж после разгрома ларошельских еретиков не знала Франция таких победных торжеств».

– Славный Жевр! – воскликнул польщённый король. – Поистине, он заслужил почётное единоличное право охранять королеву. Ты же знаешь эту историю, Сент-Эньян?

– Не припомню, государь.

– Ну, как же! На днях её величество высказала пожелание, чтобы у её дверей, раз уж на то пошло, дежурил ежедневно именно де Жевр, а не капитан охраны или полковник швейцарцев…

– Или капитан мушкетёров, – неизвестно зачем присовокупил Сент-Эньян.

– Ему там и вовсе делать нечего, – хмуро отрезал Людовик, моментально помрачнев.

Фаворит, мысленно ругая себя последними словами за допущенную оплошность, низко поклонился. Чёрт, ему ли было не знать истинного назначения и цели почётного караула её величества? Желая поскорее выветрить из памяти повелителя воспоминания о своей оплошности, де Сент-Эньян сказал:

– А я думал, что с открытием ворот данный приказ упраздняется сам собой. Ведь ваше величество самолично изволили высказать пожелание лицезреть королеву со всей свитой, и я посчитал…

– Всё так, граф, только это не более чем перерыв. Пусть порезвятся, подышат свежим воздухом, а по завершении… всего – начнём сызнова.

– Опять? – механически пробормотал де Сент-Эньян.

– А что такое? – насупился король, неприязненно поглядев на любимца. – Что-то не так, сударь? Или я, может, не хозяин в собственном доме, что не могу решать, кому и когда по нему передвигаться?

– Я ничего и не намеревался возразить вашему величеству, – поспешно, но очень убедительно заверил его фаворит.

– К тому же разве всем этим девушкам не разрешено гулять вечерами?

«Ну, конечно, – подумал де Сент-Эньян, – вечерами, когда д’Артаньян обязан неотлучно находиться при короле. Продуманная, чёрт возьми, щедрость».

– Это так, государь, – сказал он вслух.

– Что ещё говорил герцог? – сменил тему король.

– Господин де Жевр предположил, что затмить вчерашний приём смогут, по-видимому, лишь охота да маскарад.

– Сие легко предвидеть.

– Я и сам того же мнения, ваше величество.

– О, маскарад станет незабываемым событием, дружище, не может не стать, – продолжал Людовик, словно беседуя сам с собой, не глядя на графа и целиком уйдя в собственные, ему одному ведомые думы.

– Уверен в этом.

– У тебя уже есть костюм? – вдруг осведомился король.

– Я заказал его.

– Где?

– В Париже, государь, на улице Сент-Оноре, близ Арбр-Сек.

– А, у Персерена, ясно. Ну, и как, готов твой заказ?

– Будет готов к завтрашнему утру.

– Многие, наверное, заказали одежду старику?

– Очень многие, государь, но куда большему количеству он отказал вследствие своей извечной занятости.

– Однако ж тебе он шьёт.

– Единственно зная о моей беззаветной преданности вашему величеству.

– Ого! Поразительная осведомлённость для портного. Интересно, кто его удосужился просветить?

– О, государь… – зарделся граф.

– Да бог с ним. Отвечай же: кто из моих приближённых одевается у Персерена?

– Я видел у него в мастерской военного министра.

– Да, Лувуа доверяет только ему.

– А ещё – маркиза де Данжо.

– Мог бы и не говорить.

– Мне также известно, что праздничные костюмы Персерену заказали де Гиш, де Мере, Маникан и Маликорн.

– И на этом всё? Всё?..

– Нет, государь, – тихо признал де Сент-Эньян, – в числе заказчиков и граф д’Артаньян.

– Да неужели? – искусно поразился Людовик. – Мой гасконец становится щёголем. Так он был у Персерена?

– Был.

– И заказал костюм?

– Сразу несколько.

– Ну, он не стеснён в средствах. Но маскарадный – в том числе, я прав?

– Верно, государь.

– Замечательно. Я, пожалуй, также обращусь с общего позволения к королевскому портному.

– Ах, ваше величество, помилуйте, меня уверили, будто ваши костюмы давно доставлены в Версаль, и если бы я мог знать… мог предположить…

– Доставлены, ну и что? Не хочешь ли ты ограничить мой гардероб?

– Прошу прощения, – побагровел адъютант.

– Изволь, но прежде выслушай.

– Я весь – уши, государь.

– Ты отправишься к Персерену.

– Не премину.

– Немедленно.

– Слушаюсь.

– Поедешь и сделаешь ему заказ от моего имени: тебе он должен поверить.

– Безусловно, государь. Я готов.

– Погоди, ты ещё не знаешь, какое платье мне необходимо.

– Правда.

– Закажешь маскарадный костюм.

– Маскарадный. Очень хорошо. Однако…

– Что, Сент-Эньян?

– Да будет мне позволено заметить, что маскарадный костюм – очень тонкая и сложная вещь, и я… В общем, будь мне известен хотя бы фасон…

– Я король, а не портной.

– Тогда… хотя бы идея.

– Идея костюма?

– Да, идея и пожелания вашего величества…

– Повторяю, сударь: я в этом ровным счётом ничего не смыслю.

– Значит, на усмотрение самого Персерена?

– Дай подумать. Хм-м… у старика великолепный вкус, спору нет, но в этом случае недурно было б заручиться утончённостью ещё одного человека.

– Ещё одного портного?! Но Персерен…

– При чём тут портной? – пожал плечами Людовик XIV. – Не портной, а его клиент.

– А-а…

– Скажем… Да кто угодно, пусть хоть тот же д’Артаньян.

– Господин д’Артаньян, – повторил де Сент-Эньян, сильно сомневаясь, что король назвал это имя наобум.

– Именно он.

– Если я правильно понял ваше величество, мне надлежит поехать к Персерену с капитаном мушкетёров?

– Да нет, что за фантазия?! Кто же со мной-то останется?

– Но тогда… – пролепетал вконец сбитый с толку де Сент-Эньян.

– Я сказал «заручиться вкусом», а никак не «поехать вместе».

– Я понял, государь, – неуверенно солгал фаворит.

– Едва ли. Но я объясню: ты отправишься в Париж совершенно один. Если я говорю «один», сие означает, что ты не возьмёшь с собою даже кучера. Скачи верхом, да проследи, чтобы никто не пронюхал о твоём отъезде.

– Постараюсь.

– Далее явишься к старику, минуя очередь, и закажешь ему для меня точно такой же костюм, как тот, что он шьёт д’Артаньяну.

– Точно такой же… – по лицу де Сент-Эньяна трудно было уверенно заключить, повторил ли он слова короля для того лишь, чтобы лучше запомнить, либо они попросту поразили его воображение.

– Вот именно, точную его копию. Мы с графом примерно одного роста и сложения: как бы то ни было, моя мерка чертовски хорошо известна Персерену.

– Вы же знаете этого упрямца, государь, – почти взмолился де Сент-Эньян, – когда дело касается его глади и узоров, он становится твёрже кремня.

– Для короля?! – запальчиво вскричал Людовик так, что ещё недавно пунцовый граф мгновенно сделался пепельно-серым. – Для суверена, сударь?

– Нет. Разумеется, не для вашего величества. Простите.

– То-то, – уже снисходительно молвил король.

– Так я отправляюсь?

– Погоди, ты уверен, что хорошенько всё усвоил?

– Думаю, да, государь: заказать для вашего величества точную копию костюма графа, в котором он намерен появиться на послезавтрашнем маскараде.

– Прекрасно. Доставишь его сюда самолично – для этого задержишься в Париже до следующего дня.

– Будет исполнено.

– Костюм, во что бы то ни стало, должен быть у меня раньше, чем у д’Артаньяна, и мне всё равно, на что ты ради этого пойдёшь.

– Хорошо, государь, – кивнул де Сент-Эньян, весь трепеща.

– Тогда ступай с Богом, – напутствовал его король, одарив улыбкой.

Де Сент-Эньян вышел из приёмной, невесело задумавшись. В какую ещё авантюру втянули его только что? И кто знает, по каким протокам течёт мысль самодержца? Вот ведь пожелал иметь костюм д’Артаньяна, а зачем он ему? Уж наверняка не забавы ради, а также и не для того, чтобы сравняться в блеске с капитаном мушкетёров: каким бы миллионером ни был удачливый гасконец, король всё же несоизмеримо богаче. Так зачем же тогда? Кто знает… И гадать-то бессмысленно. Ясно одно: всё это тесно связано с изоляцией свиты королевы, а точнее, Кристины де Бальвур – от двора, а вернее – от д’Артаньяна. Сейчас-то, в праздничные дни, фрейлины вольны как птицы, зато капитан не может и шагу ступить без ведома монарха: Людовик XIV внезапно потребовал постоянного его присутствия при своей особе, якобы опасаясь возможного покушения со стороны агентов Эскориала. Ничего глупее и вообразить себе нельзя: это в Версале-то, битком набитом мушкетёрами, гвардейцами и швейцарцами. И как только д’Артаньян, умнейший человек, даёт водить себя за нос, веря всем этим уловкам? Впрочем, ему-то, де Сент-Эньяну, что за дело до графа? Его это трогает лишь постольку, поскольку д’Артаньян, великий фехтовальщик, может, подобно Бражелону, усмотреть в том, что, видимо, неизбежно, вину королевского Меркурия… Но одно дело бояться д’Артаньяна, и совсем другое – ослушаться короля: тут уж кара и впрямь не заставит себя долго ждать и явится, между прочим, в облике всё того же д’Артаньяна. Слава богу, арест Пегилена, метившего в родственники королю, избавил де Сент-Эньяна от множества заблуждений и предрассудков. К тому же Людовик XIV всегда сумеет оборонить своего любимца, преданно отстаивающего его интересы, от целой орды д’Артаньянов…

Обуреваемый этими противоречивыми мыслями, де Сент-Эньян и въехал в Париж. Или влетел, что не в пример правдивее: граф был наездник хоть куда. Уже через четверть часа он входил в дом нашего старого знакомого, выручившего однажды доброго Портоса из весьма затруднительного казуса, связанного с ожирением верного Мушкетона. Справедливости ради напомним, что помог ему в этом сам Мольер, оставивший у барона дю Валлона де Брасье де Пьерфона самые лучшие впечатления о своём незаурядном таланте портновского подмастерья, хотя сам достойный вельможа упорно не желал величать его иначе чем «Вольер».

Портной, отметивший недавно своё восьмидесятипятилетие, глянул на посетителя со всем энтузиазмом, всем радушием узника, которого отвлекают от исповеди за пять минут до эшафота.

– Разве вам назначено не на завтра, сударь? – заскрипел он, причём в блёклых глазах его сияло гостеприимство если не Гарпагона, то Кокнара.

– На завтра, господин Персерен, именно так.

– Соблаговолите в таком случае принять к сведению моё отчаяние от того, что я не могу уделить вам ни минуты свободного времени за неимением такового.

«Да он нынче воплощение кротости, – умилённо подумал адъютант Людовика XIV, – обычно приходится выслушивать от него отповеди погрубее».

– Сударь, вы сама любезность, – поклонился он так, как кланялся бы королю, – но, к величайшему прискорбию, я просто обязан похитить у вас те несколько драгоценных минут, в которых отказывает мне ваша занятость.

– Выражайтесь яснее, граф, – затрубил Персерен.

– Пожалуйста. У меня к вам заказ.

– Знаю. Завтра, – отрубил виртуоз сукна и парчи.

– Да нет же, ещё один.

– Шутить изволите, господин де Сент-Эньян? Я бы посмеялся, да некогда.

– Нисколько, нисколько.

– Тогда, значит, вы не в себе, – лаконически констатировал Персерен с прямотою человека, уже скроившего себе саван.

– Попытаюсь доказать вам обратное, – улыбнулся де Сент-Эньян, ничуть не обижаясь на старика, сшившего ему множество чудесных нарядов.

– И пытаться нечего: я едва справляюсь с наличными заказами. Если вас это может образумить или хотя бы успокоить, могу сообщить, что я уже отказал господам де Ла Ферте, д’Юмьеру и де Фронтенаку.

– Слов нет, известие весьма утешительное, однако…

– Не надейтесь, сударь, не стоит. Завтра можете получить свой заказ в лучшем виде, но на этом всё: в ближайшие две недели немыслимо!

Отметим, что сей дружеский диалог старик поддерживал, не удостаивая собеседника ни единым взглядом, вдохновенно изучая персиковый атлас. Де Сент-Эньяна данное обстоятельство, похоже, вовсе не смущало – он спрятал улыбку и непринуждённо сказал:

– Итак, костюм необходим завтра, к двум часам пополудни.

Лицо Персерена пошло пятнами от такого нахальства. Подняв на графа свои тусклые глаза, подёрнутые усталой яростью, он воскликнул:

– Слушайте, господин де Сент-Эньян, вы довольно отняли у меня времени, но при этом ничего не поняли либо, что вернее – не захотели понять. Я занят, занят так, что даже пью и ем, не выпуская ткани из пальцев; что до сна, так вот уже двое суток, как он мне неведом. Настоятельно рекомендую вам посетить меня утром, а пока… – и длинный костлявый палец выразительно указал на дверь.

– Но…

– До завтра, сударь, до завтра!

– Я настаиваю, господин Персерен.

– На чём же вы, интересно, настаиваете?

– На заказе.

– Никаких заказов, – то ли рявкнул, то ли заблеял портной.

– Всего один…

– Ни одного платья, ни единого стежка!

– Заказ короля.

– А!..

Персерен опустил руки и отложил отрез.

– Это меняет дело, да-да. Почему вы не сказали об этом сразу, господин де Сент-Эньян?

– Бог свидетель, я пытался как мог.

– Ну-ну… Так что же? – вдруг забеспокоился Персерен. – Разве его величество остался недоволен чем-то из готового платья?

– Что вы, сударь! – замахал руками де Сент-Эньян. – Речь идёт о маскарадном костюме.

– Он был отправлен вместе с остальными, – сухо возразил старик. – Значит, королю он пришёлся не по вкусу?

– Всё не так, господин Персерен, – покачал головой де Сент-Эньян.

– Объясните тогда вы мне, – недоверчиво буркнул старик.

– В двух словах: королю нужен ещё один костюм.

– Скажите честно, сударь: разве предстоят два маскарада?

– Нет, всего один.

– Разве на костюмированных балах принято менять маски?

– Обычно нет.

– А костюмы?

– Тоже.

– Вы не желаете обидеть старика, сударь, я понимаю. Просто королю не понравился первый костюм, что ж…

– Когда мы дойдём до сути дела, вы, полагаю, измените своё мнение.

– Почему бы тогда не перейти к ней немедленно? Говорите, господин де Сент-Эньян, прошу вас.

– Ещё одно слово. Вы шьёте костюм капитану мушкетёров?

– Господину д’Артаньяну? Ещё бы, и какой! Знаете ли, у него почти та же мерка, что была у д’Артаньяна-отца.

– Это делает честь маршалу.

– Правда, превосходный костюм, сударь.

– Но не лучше же, чем у короля, надеюсь?

– Скажем, они примерно одинаково хороши.

– Пусть так. В этом-то и заключается дело.

– Неужели? – скептически отозвался портной.

– Его величество желает иметь такой же костюм, – прямо сказал адъютант Короля-Солнце.

– Что?! – вырвалось у Персерена.

По всему казалось, будто граф предложил ему поучаствовать в чёрной мессе или надругаться над мощами Святой Женевьевы в Сент-Этьен-дю-Мон.

– Что? – повторил он, белея.

– Точную его копию, – уже не столь уверенно добавил Сент-Эньян.

– Что вы имеете в виду, граф? Я, видите ли, не молод, и, вероятно, слух сыграл со мной злую шутку. Вот, например, сейчас мне послышалась престранная просьба.

– Поностью разделяю вашу уверенность, господин Персерен.

– Да?

– Разумеется.

– Слава богу…

– Просьба вам и впрямь послышалась.

– Я так и думал…

– Ибо это не просьба вовсе, сударь, а требование. Приказ короля!

– Неслыханный приказ!

– Что делать, – флегматично молвил придворный.

– Я должен сшить два одинаковых костюма, – было видно, что сама эта мысль претит мастеру.

– Более того, так, чтобы их невозможно было различить.

– Ужасно.

– Несмотря на это, вы исполните приказ, господин Персерен?

– А у меня есть выбор?

– Не думаю.

Воцарилось молчание, в продолжение которого Персерен что-то беззвучно шептал, а де Сент-Эньян прилагал энергичные усилия для того, чтобы этот шёпот разобрать. Наконец портной заговорил:

– Сделать то, о чём вы столь настоятельно меня просите, граф, для меня сродни кощунству.

– Что вы, господин Персерен!

– Да-да, поверьте мне.

– Поймите, это вовсе не моя прихоть.

– Я это очень хорошо понимаю, сударь, иначе и говорить бы об этом не стал. Такова королевская воля, а в моём роду принято её почитать. Я сошью второй костюм.

– Крайне вам признателен.

– Оставьте, – поморщился и без того сморщенный старик.

– Его величество найдёт способ достойно отблагодарить вас.

– Ни в коем случае! – возвысил голос Персерен.

– Нет? – опешил граф.

– Совершить святотатство по принуждению – одно, в то время как сделать то же самое за деньги… Вы меня понимаете.

– Дело ваше, – бесстрастно молвил Сент-Эньян.

– Я сошью костюм, – только и повторил Персерен.

– А какой он? – полюбопытствовал Сент-Эньян.

Портной пристально посмотрел на него. При этом он подумал, что лишь один человек до Сент-Эньяна осмелился задать ему, Персерену, подобный вопрос в отношении королевского костюма. Это было давно – ещё до ареста прежнего суперинтенданта. То был… как же, как же, его преосвященство ваннский епископ д’Эрбле, верно. Ближайший друг монсеньёра Фуке… Эх, вот это были времена – дни эпикурейской роскоши и настоящих торжеств, не то, что…

– Так что за костюм вы шьёте для господина д’Артаньяна?

– Об этом вам также поручил осведомиться король? – резко спросил Персерен.

– Король?.. Нет… – смутился де Сент-Эньян, – нет, я сам…

– В таком случае – до завтра, сударь! Как видите, у меня ещё прибавилось работы.

– Хорошо, хорошо, господин Персерен, я понимаю…

У самых дверей де Сент-Эньян остановился и, обернувшись к Персерену, обеспокоенно спросил:

– Вы понимаете, милостивый государь, что тема нашей беседы является государственной тайной?

Окатив его ледяной волной того особого презрения, каковое может испытывать лишь оскорблённый талант к своему поработителю, старый портной повторил:

– До завтра, сударь, до завтра.

XX. Три Жана-Батиста

Собственно, король, поручив де Сент-Эньяну необычную миссию к Персерену, лишь с одной стороны явил ему высочайшую милость, удостоив доверием, которого не многие добивались при дворе. И радость с гордостью, переполнявшие фаворита, в значительной мере скрадывались горьким сознанием того, что он пропускает такой пункт праздничной программы, как балет. А ведь он, адъютант его величества, был одним из церемониймейстеров – вторым, ко всеобщему изумлению, король назначил Маликорна. Перед самым обедом Маликорн вместе с д’Юмьером, временно заменившим де Сент-Эньяна, явились к королю за указаниями. Однако, прежде чем распорядиться о начале представления, Людовик XIV послал за Кольбером. Суперинтендант пришёл с таким видом, будто ему предстояло спуститься в Тартар, о чём не преминул сказать ему король:

– Будь вы женщиной, любезный господин суперинтендант, как подошла бы вам роль Альцесты! Не так ли, господа? – обратился он к присутствующим.

Нужно было видеть, как исказились лица вельмож, пытавшихся улыбнуться одним уголком губ – тем, что был обращён к Людовику, и сохранить невозмутимую серьёзность на той стороне лица, что открывалась взору могущественного «господина Северного Полюса». В итоге физиономии царедворцев расплылись в жутковатое подобие стилизованных театральных масок.

Дурное настроение Кольбера объяснялось тем, что, по последним расчётам, ему было не обойтись без дополнительных шестисот тысяч франков помимо оговорённой ранее суммы. Но поставить короля в известность об этом занятном факте он намеревался несколько позднее, в надежде почерпнуть эти деньги из его личной шкатулки.

– Господин Кольбер, – уже серьёзно обратился к нему Людовик, – помните ли вы о том, что мы желали видеть на представлении автора?

– Разумеется, ваше величество: господин Кино уже здесь.

– Очень хорошо, но мы говорим прежде всего о «музыкальном суперинтенданте».

– Это само собой, государь, – кивнул несколько озадаченный просьбой Кольбер.

В самом деле, без Жана-Батиста Люлли – «маэстро королевской фамилии», «музыкального суперинтенданта» (всё это были вполне официальные его должности) не обходилось ни одно музыкальное действо Версаля.

Этот выдающийся музыкант – композитор, дирижёр, скрипач, клавесинист – был настоящим сыном своей эпохи. Достигшая пика абсолютизма Франция, переживавшая экономический и культурный подъём, начала порождать в третьем сословии не только влиятельных чиновников, подобных Фуке и Кольберу, но и «властителей дум».

Будучи сыном тосканского мельника, земляк двух французских королев Люлли ещё в детстве был увезён во Францию, ставшую для него второй родиной. И если этим важным событием он был обязан господину де Гизу, то за место при дворе ему следовало благодарить Великую Мадемуазель. Да, именно незадачливая невеста Пегилена, герцогиня де Монпансье, приютила когда-то у себя тринадцатилетнего мальчика, назначив его на кухню. И Люлли даже по прошествии многих лет не уставал выражать свою признательность дочери Гастона Орлеанского за понимание, с которым она отнеслась к странному увлечению поварёнка пением и игрой на гитаре. Впрочем, сия страсть вскоре отступила перед скрипкой, в игре на которой юный Жан-Батист достиг столь виртуозного искусства, что был зачислен в Большой королевский оркестр, более известный под названием «Ансамбль двадцати четырёх скрипок короля». Не желая мириться с тем, что самый привилегированный оркестр страны создан кем-то другим, он, приложив к делу не менее великий, нежели музыкальный, талант придворного, стал во главе им лично сформированного «Ансамбля шестнадцати скрипок короля». Безусловно, на первых порах ему помогло покровительство Фуке, с большой симпатией относившегося к выдающемуся музыканту. Благодаря протекции суперинтенданта, в 1650 году к Люлли перешло управление всей королевской музыкой, и уж тогда-то он строжайшей дисциплиной и настойчивым трудом довёл оркестровое исполнение до совершенства, какого не знал ни один европейский двор.

В этот период своей деятельности Люлли писал много и вдохновенно. Танцевальные симфонии, духовые ансамбли, военные марши – ему ни в чём не было равных, а торжественная пышность его церковных произведений привлекла к композитору пристальное внимание католических иерархов. Именно на этой почве Люлли ненадолго сблизился с маркизом де Салиньяком, усмотревшим в «музыкальном суперинтенданте» перспективного проводника своих инквизиторских воззрений в искусстве. Однако деятельность Люлли как организатора и творца французской оперы оттолкнула от него главу Братства Святого Причастия, сделав их смертельными врагами. Ибо театр оказался областью, в которой Люлли особенно широко проявил свою неистощимую изобретательность. В бесчисленных балетах и дивертисментах он одновременно подвизался в качестве автора музыки и постановщика, актёра, музыканта и танцора. Этого-то последнего и не мог простить ему Салиньяк, ибо апостольская церковь, принявшая и заставившая служить себе все изящные искусства, с одним только танцевальным жанром не знала, что делать, а потому, ничтоже сумняшеся, отбросила его и прокляла. Быть может, пляска в основе своей слишком напоминала древние капища германских язычников: боги этих племён превратились в народном сознании в эльфов и им подобных существ, которым приписывались чудесного свойства пляски. Не будучи уверены в том, что образованность маркиза простиралась до языческих верований, скажем только, что в качестве основного аргумента против танцев он использовал ведьминский шабаш, где большую роль играет их бешеный хоровод. Конечно, Людовику XIV было не по вкусу уподобление, пусть даже и устное, его развлечений праздникам на Лысой горе, однако он издавна взял за правило никогда не спорить с духовенством, в особенности же с фанатиками типа Салиньяка. А потому маркизу была предоставлена полная свобода в хулении танцевальных представлений, и пользовался он ею с упоением. Не далее как этим утром, изловив бывшего друга в павильоне, он так начал задушевную беседу: «Знаете ли вы, господин Люлли, что пляска проклята с тех пор, как Саломея плясала перед Иродом, чтобы выплясать голову Иоанна Крестителя? Когда видишь пляску, вспомни об окровавленной голове на блюде – и бесовские соблазны не возымеют власти над душой твоей!» «Вполне вероятно, господин де Салиньяк…» – рассеянно ответил Люлли и, получив очередное проклятие, спешно ретировался. В конце концов, у него сегодня было множество неотложных дел, связанных с премьерой балета из его новой оперы «Альцеста или торжество Алкида», удостоившейся внимания короля.

Итак, Кольбер был немало раздосадован нелепым поручением Людовика XIV отыскать композитора и напомнить тому об обязательности личного присутствия на балете. Да был ли случай, чтобы Люлли пропустил собственную постановку, тем паче премьеру? Но приказ есть приказ: пришлось суперинтенданту, не менее автора «Альцесты» обременённому заботами, рыскать по версальским аллеям в поисках своего тёзки. Благодарение Господу, он-то знал, как следует вести поиски: явившись к месту возведения временного театра, он с облегчением узрел там маэстро, оживлённо беседовавшего с каким-то человеком. Приблизившись, Кольбер узнал в собеседнике Люлли Мольера.

Увидев Кольбера, Люлли улыбнулся. Узнав суперинтенданта, Мольер нахмурился и быстро спрятал за спиной пухлую бумажную стопку. Мольер, признавая неоспоримые заслуги министра, не слишком-то привечал нового королевского финансиста как раз потому, что знал, чем обязан тому прежний. И это несмотря на то, что сам Кольбер всячески старался улестить драматурга, отстаивая его комедии перед королём, а зачастую самолично санкционируя и оплачивая их постановку. Впрочем, в случае с «Тартюфом» даже Кольбер был бессилен: после продолжительных уговоров король вынес вердикт: «Невозможно допустить на сцену это возмутительное смешение порока и добродетели, заставляющее зрителей принимать одно за другое».

– Добрый день, господа, – приветствовал министр композитора и драматурга.

– Рад вас видеть, монсеньёр, – учтиво поклонился Люлли.

– Здравствуйте, – кивнул Мольер.

Мгновенно уловив все оттенки, Кольбер слегка напрягся, произнося следующую фразу:

– Знаю, что это звучит странно, господин Люлли, но я послан к вам его величеством с тем, чтобы напомнить вам следующее: сегодня состоится премьера «Альцесты».

Гладкое, румяное лицо композитора вытянулось, он с искренним изумлением глянул на Кольбера, явно не зная, как ему реагировать на сказанное. Мольер, не сдержавшись, хмыкнул, чем весьма обрадовал суперинтенданта, довольного весельем, вызванным им у короля смеха. Собравшись с мыслями, Люлли адресовал министру любезнейшую улыбку и мелодично промолвил всего два слова:

– Я знаю.

Если слова Кольбера вызвали у Мольера лишь ухмылку, то ответ музыканта исторг из его груди прямо-таки гомерический хохот. Взоры Люлли и Кольбера обратились на драматурга, и они также рассмеялись. Композитор заливался звонким смехом, веселье же Кольбера проявлялось в нелепой до комичности улыбке и подрагивании плеч. Но и это невиданное выражение чувств для него равнялось едва ли не истерике.

Мольер хохотал так, что выронил листы и они рассыпались по траве. Посмеявшись ещё полминуты, он утёр выступившие на глазах слёзы и, став на четвереньки, принялся собирать их. Люлли с Кольбером предпочли остаться на двух конечностях и, согнувшись в три погибели, по мере сил помогали Мольеру. Когда все листы были собраны, суперинтендант, склонившись над своим урожаем, прочёл заглавие, красовавшееся на странице, которую он с полным основанием счёл титульной:

– «Мещанин во дворянстве». Сочинение Жана-Батиста Мольера». Что-то новое, сударь?

– Да, – усмехнулся Мольер. – Вы, монсеньёр, второй после господина Люлли, держите в руках эту пьесу, которую я закончил лишь вчера вечером.

– Какая честь для меня, господин Мольер, – почтительно поклонился Кольбер. – Даже название звучит многообещающе, но содержание, по всей видимости, как обычно, даст заголовку сто очков вперёд.

– Рассчитывайте на это, монсеньёр. Я только пролистал это, но хоть сейчас готов заявить во всеуслышание: это шедевр! Гениальная вещь, сударь, и я лично намерен, развязавшись с хлопотами, которые доставляет мне «Альцеста», заняться ею. Быть может, так и у меня появится шанс войти в вечность, ухватившись за полу вашего камзола, Мольер.

– Смотрите, как бы, напротив, не пришлось вам отдирать мои цепкие пальцы от своих манжет, – пошутил Мольер.

– Будет вам, господа, – вмешался глава Совета, – тут среди нас есть лишь один, не рассчитывающий на место в истории, и его имя…

– Жан-Батист… – хором сказали Мольер и Люлли одновременно с Кольбером, каждый разумея самого себя.

После того как угас очередной взрыв хохота, драматург чистосердечно заявил:

– Вот вам моё пророчество, монсеньёр!

– Слушаю, сударь, – посерьёзнел Кольбер.

– Через пару-тройку веков, вспоминая Люлли и Мольера (а может, и наслаждаясь их творениями в театре), люди будущего скажут…

– Что же они скажут, друг мой? – улыбнулся Люлли.

– И правда, что, господин Мольер? Я, право, сгораю от любопытства, – поддержал маэстро суперинтендант.

– Они скажут: «А, это тот самый Люлли, который…»

– Или «…тот самый Мольер», – возразил Люлли.

– Ну да, как же без этого… Итак, они воскликнут: «Ага, это те самые Люлли с Мольером, которые, помнится, жили в эпоху незабвенного господина Кольбера!»

– Нехорошо потешаться над стариком, сударь, – мягко пожурил его Кольбер, донельзя польщённый словами драматурга, и от души надеясь на перелом в их не слишком радужных отношениях.

– Я никогда не был так далёк от шутки, как сию минуту, монсеньёр.

– А я, в свою очередь, целиком и полностью поддерживаю Мольера, господин суперинтендант, – подал голос Люлли, – верьте: он пророк, каких поискать.

– Никогда не сомневался в уникальной способности господина Мольера объективно оценивать настоящее, то есть реальную жизнь. Что до будущего… – Кольбер с сомнением покачал головою.

– Не сомневайтесь, монсеньёр, – усмехнулся автор «Тартюфа».

– Разрешите? – как-то робко спросил министр у новоявленного Нострадамуса.

– Не стесняйтесь, сударь, – кивнул Мольер.

Получив разрешение, Кольбер вытащил из пачки наудачу один лист и, не в силах сдержать улыбку, продекламировал:

«Магомета господина,

Я просить за Джиурдина

Его сделать паладина,

Дать ему алебардина

И отправить Палестина

На галера бригантина…»[15]

– Никак, вдохновлялись давешним обманщиком Сулейманом-ага, который выдавал себя в Париже за посланника турецкого султана, милостивый государь? – с самым серьёзным видом осведомился суперинтендант.

– Не без того, – сквозь смех выдавил из себя Мольер – настолько потешно читал эти строчки всемогущий министр.

– Просмотрите другие отрывки, монсеньёр, – посоветовал ему Люлли.

На означенное мероприятие Кольбер затратил четыре минуты, но этого времени ему вполне хватило для того, чтобы составить собственное мнение о комедии.

– Гениально, – выдохнул он, передавая свою часть собранной с травы пьесы законному владельцу. – Лучшее из того, что я читал, сударь.

– Благодарю, – покраснел от скромной гордости Мольер, – тысячу раз благодарю.

– Что-то и впрямь новое, – продолжал Кольбер, – такое, чего раньше не было. И как только приходят вам в голову такие сюжеты, дорогой господин Мольер, такие сюжеты, а главное – такие герои?

– Вам правда интересно, монсеньёр?

– Ещё бы, сударь, ещё бы! Я, бездушный раб цифр, преклоняюсь перед литературным слогом, ибо не вижу в нём ничего земного – всё от Бога…

– Да нет, сударь, тут-то вы как раз и ошибаетесь, – перебил его Мольер.

– Погодите, я запишу, – вмешался Люлли, размахивая воображаемым пером, – сегодня, шестнадцатого числа, господин Кольбер впервые ошибся!

– Погодите, прежде я хочу узнать – в чём? – с напускной строгостью обратился к нему Кольбер, искоса поглядывая на драматурга.

– Возьму на себя смелость разъяснить это вашему превосходительству, – учтиво молвил Мольер.

– Сделайте милость.

– Дело в том, что образ мещанина во дворянстве заимствован мною из жизни.

– Да быть того не может! – воскликнул Кольбер. – Вы пользуетесь тем, сударь, что я всего только просмотрел комедию, но, будьте уверены, я понял её достаточно для того, чтоб заключить: Журдена никогда не существовало на нашей земле.

– Вы полагаете, монсеньёр? – хитро сощурился Мольер.

– Категорически настаиваю, милостивый государь: имей я такое право, я бы поставил, пожалуй, на это деньги, но, к сожалению, располагаю лишь деньгами короля.

– И очень хорошо, господин Кольбер, иначе вы рисковали бы пойти по миру, – кротко молвил Мольер, светло улыбаясь.

– Докажите, – азартно потребовал министр.

– Попробую, – осторожно начал драматург, – это весьма затруднительно, но я попытаюсь. Видите ли, с прототипом своего героя мы встречались лишь однажды лет шесть назад.

– Ба! Долго же вы переваривали свои впечатления от этой встречи, Мольер! – воскликнул Люлли.

– По той лишь причине, что они были воистину феерическими и неизгладимыми, – пояснил тот.

– Продолжайте, пожалуйста, – попросил Кольбер.

– Как прикажете, монсеньёр. Так вот, я в ту пору как раз рыскал по Парижу в поисках пищи для размышлений, и, так как я знал точно, что мой друг господин Персерен может предоставить в моё распоряжение восхитительную галерею живых образов, в чём я не раз имел удовольствие убедиться ранее, я устремился к нему.

– К королевскому портному? – на всякий случай уточнил министр.

– Именно к тому, кто сшил для меня этот костюм, – поклонился Мольер.

– Узнаю руку, – вежливо заметил Кольбер.

Напомним, что суперинтендант был единственным человеком во Франции, чью мерку достойный Персерен никак не мог запомнить и про которого с горечью говаривал, что никогда не увидит его в хорошем костюме, хотя тот и будет сшит его иглой.

– Этот корифей парчи, – увлечённо продолжал Мольер, – усадил меня в прихожей, полной вельмож, требовавших мастера, и там-то, там я встретил Журдена.

– Так его зовут Журден? Не только в пьесе, но и в жизни? – изумился Люлли, и даже Кольбер приподнял брови.

– По вполне понятным причинам я не называю его истинного имени, ибо, честно говоря, не знаю, что с ним сталось впоследствии, – отозвался Мольер, – я, к неутешному горю своему, потерял его из виду. Но, слава богу, в тот единственный раз он успел явиться мне во всём своём ослепительном блеске. Помню как сейчас: он плыл, подобно сорокапушечному фрегату среди рыбацких лодок, сквозь прочих клиентов господина Персерена, а то были люди далеко не нежные, уверяю вас, тем более что все они жаждали получить костюм, скроенный великим Персереном. Предстоял, видите ли, праздник.

– А, праздник… – оживился Кольбер, роясь в памяти.

– Да, празднество в Во, – по возможности бесстрастно произнёс Мольер.

– Ах, да-да, конечно, – побледнел Кольбер, – так что же?

– Ну, и Журден (я, с вашего позволения, буду именовать его Журденом), сопровождаемый, кстати, господином д’Артаньяном…

– В самом деле? – вздрогнул суперинтендант. – Господин д’Артаньян знал этого человека?

– Он-то нас и познакомил, – просто сказал Мольер.

– Понятно, – прошептал Кольбер.

– Познакомил в обмен на то, что я провёл их к господину Персерену. Ну, а дальше Персерен, после долгих уговоров, в которых приняло участие ещё одно лицо, которое я тоже, пожалуй, не стану называть…

– Но оно, это лицо, выведено в вашей пьесе, друг мой? – спросил Люлли.

Мольер затряс головой так, что парик едва не съехал набок:

– В жизни не знал человека, менее подходящего для моего жанра.

После этой констатации, щедро живописующей образ Арамиса, Кольбер осторожно спросил:

– И что было потом?

– Персерен дал-таки своё согласие, – заключил Мольер, – и даже поручил мне снять мерку с Журдена.

– Вам? – ошеломлённо переспросил Люлли. – Вам… снять мерку?

– А что тут такого? – без тени смущения подбоченился драматург. – Ради возможности общения с таким индивидуумом, знаете ли… Я мог бы вам порассказать много чего о более экстравагантных моих поступках, которые я совершал за менее ценную награду. Итак, я отправился снимать с него мерку, и… тут начинается самое интересное.

– Послушаем, – одновременно выдохнули Кольбер с Люлли.

– Мой Журден (о, то был по меньшей мере принц крови по своим царственным замашкам!) клятвенно обещал вышвырнуть меня в окно, ежели я, снимая с него мерку, коснусь его хоть пальцем. Можете вы себе такое вообразить? – упоённо выкрикнул он.

– Да, действительно нечто необыкновенное, – кивнул Люлли.

– Вот именно, что совершенно из ряда вон выходящее. И он вполне мог это сделать, уверяю вас: у него каждая рука была толще меня самого в обхвате. Пришлось мне исхитриться…

– Так вы сделали это? – подивился Кольбер, с интересом разглядывая Мольера и пытаясь сообразить, чья же это рука из числа знакомых старшего д’Артаньяна так поразила воображение драматурга.

– И горжусь этим до сих пор, – заважничал Мольер, – я снял мерку не с самого дворянина, а с его отражения в огромном венецианском зеркале.

– Потрясающе, Мольер! – зааплодировал Люлли. – Не будь вы гениальным драматургом, вы заткнули бы за пояс самого Персерена! Это ж надо додуматься – с зеркала!

– С зеркала, – повторил Мольер.

– И он остался доволен, ваш Журден? – задал вопрос Кольбер.

– А вы как думаете, монсеньёр? Вы же утверждали, что вполне прониклись этим героем…

– Полагаю, он был в восхищении, – предположил Кольбер.

– В восторге, ваше превосходительство, в восторге! – заулыбался Мольер. – Мне об этом потом подробно рассказывал господин д’Артаньян. Ну, что, признаёте ли вы своё поражение, монсеньёр?

– Пощады, господин Мольер! – замахал руками суперинтендант. – Трубите отбой.

– О, я буду сговорчивым победителем, монсеньёр, – поклонился драматург, – в виде выкупа за себя обещайте мне только, что похлопочете за «Мещанина» перед его величеством.

– Будьте уверены, сударь, – обещал Кольбер, – в самом скором будущем Журден будет блистать в Пале-Рояле. За мною и его величеством дело не станет – остаётся лишь сговориться с господином Люлли.

– Обязательно, обязательно, – заторопился композитор, – обождите совсем чуть-чуть, друг мой, в данное время между мною и «Мещанином во дворянстве» стоит одна лишь «Альцеста».

– Ну, что ж, дамам принято уступать первенство, – согласился Мольер, – тем более что Журден (вы понимаете, господа, я имею в виду настоящего Журдена) показался мне отменно вежливым человеком и галантным кавалером.

– Да, он со всей учтивостью намеревался выбросить вас в окно, – напомнил ему Кольбер.

– Это только добавило бы остроты его образу, вы не находите? – засмеялся Мольер. – Нет, я положительно влюблён в этого героя, и надеюсь, что господин дю Вал… Журден не станет пенять на меня, прочтя пьесу…

– Разве что он самый великий скромник в мире, дорогой Мольер, – пожал плечами Люлли, – ведь вы, считайте, обессмертили его.

– Спасибо на добром слове, Люлли.

В эту минуту за их спинами раздался голос:

– Прошу прощения, господин Кольбер, но вас призывает король.

Все три Жана-Батиста обернулись и увидели молодого офицера:

– Ах, господин д’Артаньян! – воскликнул Кольбер. – А мы только что вспоминали вашего отца и его друга, которого господин Мольер соблаговолил вывести в своём новом шедевре.

– Позвольте мне надеяться, сударь, что я удостоюсь чести познакомиться с этим произведением в числе первых, – улыбнулся д’Артаньян.

– Будьте покойны, капитан, – заверил его Мольер.

– Так что же, сударь, – снова обратился Кольбер к гасконцу, – его величество послал меня за господином Люлли, а вас – за мною?

– Видимо, так, монсеньёр, – кивнул юноша.

– Ну, – вздохнул Кольбер, – ничего не поделаешь, господа, придётся мне вас покинуть. Так не забудьте, господин Люлли, присутствовать на премьере «Альцесты», – усмехнулся он, – а вы, господин Мольер, занесите мне на днях экземпляр «Мещанина».

– Я буду иметь честь вручить его вам нынче вечером, – откликнулся Мольер.

– Чудесно, сударь.

– Вам, монсеньёр, а также и вам, господа.

– Ах, Мольер, это великолепно, – прикрыл глаза Люлли.

– Я не смею открыть вам смысл своих слов сию минуту, господин Мольер, – учтиво молвил д’Артаньян, – но поверьте, что ваша пьеса будет для меня самым дорогим подарком к важнейшему событию моей жизни.

– Ого! Вы нас интригуете, сударь, – улыбнулся Люлли.

– Сегодня, капитан? – заинтересовался и Кольбер.

– Именно сегодня, господа, – кивнул д’Артаньян. – Этим вечером.

– Что ж, доживём до вечера, милостивые государи, – заторопился суперинтендант, – король ждёт!

– Прощайте, монсеньёр, – ответствовали маэстро с драматургом.

И, раскланявшись с гениями, министр с капитаном мушкетёров направились ко дворцу.

XXI. Оглашение

Придворные, настроенные на жуткую атмосферу первоисточника Еврипида, пребывали в смешанных чувствах. Одно то, что свадьбе Альцесты и Адмета предшествовал сбор в Тюильри речных нимф, славословящих Людовика XIV, могло сбить с толку не слишком искушённого зрителя, а уж кульминация, в которой Аид добровольно отдаёт героиню Гераклу, приговаривая, что любовь, мол, сильнее смерти, и вовсе превращала драматическую сцену в трогательный аккорд, завершающий нежную и игривую в целом постановку Люлли с безупречной хореографией…

– Какой вздор! – презрительно скривился Филипп Орлеанский, приходя в себя.

– Вы совершенно правы, ваше высочество: банальность и полнейшая убогость воображения, – торопливо зашептал маркиз д’Эффиат, стремясь поддержать своего покровителя.

В самом деле, так или почти так подумали многие зрители, ожидавшие строгости и трагичности повествования. Люлли, расположившийся, само собой, среди членов королевской фамилии и даже невольно услышавший ропот, зародившийся среди приспешников принца (исключая лишь гг. де Гиша, Маникана и Маликорна), сей достойный муж, говорим мы, с тревогой вглядывался в непроницаемое лицо короля, пытаясь угадать высочайший вердикт. Но Людовик XIV, казалось, не решался дать волю чувствам, позволив лицу одобрить или уничтожить балет, а вместе с ним и автора. Король колебался, и краем уха ловил суждения окружающих, намереваясь, возможно, именно из них вывести нечто среднее, могущее составить монаршее мнение. Видя это, Люлли побледнел ещё сильнее, ибо вслух выносили свой приговор лишь ярые хулители и завистники, в то время как истинные ценители его таланта боялись проронить хоть слово – только бы не спугнуть волшебство момента; они и не понимали, как нуждается сейчас их кумир в деятельной поддержке. Сами того не сознавая, они отдавали творца на растерзание хищникам.

В действительности сознательное отречение автора от догматов классицизма было не творческой неудачей, и уж никак не непоследовательностью, а, наоборот, гениальным художественным приёмом. Люлли сознательно сплетал сплошную сеть праздника из маленьких арий, хоров и менуэтов, погружая зрителя в транс завораживающей энергией танца. Нарушая ожидаемое дилетантами впечатление, драматург наращивает скорость событий до небывалого в XVII веке темпа, а нравоучительный тон оригинала превращает в лёгкую и утончённую песнь, исполненную светлого пасторального благородства – замысел, осуществлённый композитором с эмоциональной силой и предвидением, опередившими своё время.

Всё это не мог не понять такой тонкий ценитель прекрасного, как Людовик XIV. Понимал, восхищался, но про себя – внешне же сохранял маску безучастной внимательности. Иначе говоря, король колебался, какую дать оценку творчеству «музыкального суперинтенданта». О нет, разумеется, он не собирался разносить балет в пух и прах: это поставило бы под угрозу уже его собственное детище – празднество победы. Но ведь и восторг мог быть более или менее сдержанным, и от этого различия, от такой подчас неуловимой в обычной жизни грани зависело при дворе куда как многое. Приятное лицо маэстро покрылось испариной, он сжал кулаки и кусал губы, то и дело прикладывая ко рту батистовый платочек, мгновенно покрывшийся бурыми пятнышками.

В миг наивысшего отчаяния Люлли вдруг ощутил на своём плече твёрдое, но явно дружественное прикосновение чьей-то руки. Обернувшись, он увидел просветлённое лицо капитана мушкетёров. Негромко, но всё же так, чтобы его могли услышать рядом сидящие, а значит и принц, и король, д’Артаньян произнёс:

– Примите выражение моего искреннего восхищения, господин Люлли: ваш гений в который уже раз совершает переворот в искусстве. Мои поздравления, маэстро!

Король не упустил ни слова из сказанного д’Артаньяном, и королева с принцессой, симпатизирующие Люлли, не преминули отметить, что выражение его плотно сжатых губ чуть заметно смягчилось. Люлли же, растроганный до глубины души этой долгожданной поддержкой, с чувством пожал руку офицера и ответил:

– Ваше признание делает честь моему скромному мастерству, граф.

– Таланту, господин Люлли, – небывалому, колоссальному таланту.

– Благодарю.

Выступление д’Артаньяна, внезапно появившегося на сцене, представляющей фарс «Убийство гения», либреттистом которого был первый принц крови, заставило многих заправских актёров сего позорного представления прикусить языки: д’Эффиат, во всяком случае, не издал больше ни звука, несмотря на явное неудовольствие Месье. Как-то само собой волнение в зале утихло, но лишь затем, чтобы возродиться с новой силой, однако теперь – в виде ропота восхищения.

Отведя убийственный взор от группы, окружающей герцога Орлеанского, мушкетёр с удовлетворением оглядел улыбающиеся лица вельмож и придворных красавиц, наперебой восхваляющих «Альцесту».

Поднялся со своего места и король. Перехватив ненавидящий взгляд брата, устремлённый то ли на д’Артаньяна, то ли на композитора, со счастливой улыбкой внимавшего изъявлениям самых тёплых чувств, он чуть-чуть нахмурился. Затем вскинул голову и одарил улыбкой… Филиппа Орлеанского, который мгновенно понял решение короля: сию минуту он расквитается с ним за нежелание вернуть из ссылки де Лоррена, открыто выступив на его стороне. Ну, что ж, пусть хоть так: зато все, по крайней мере, перестанут заблуждаться насчёт его влияния на старшего брата, да и утереть нос д’Артаньяну, позволяющему себе уже бог весть что, тоже не последнее дело. Дело с Лорреном он, принц, уладит самостоятельно: всё уже готово, а пока… Накрашенные губы герцога Орлеанского скривились в свирепой усмешке, он торжествующе наблюдал за Люлли, с робкой улыбкой взирающего на приближающегося монарха.

Подойдя к маэстро, Людовик XIV уже твёрдо решил принести его в жертву своему семейному благополучию, всего лишь скупо похвалив и впрямь выдающееся произведение Люлли. Этого было бы достаточно и чтобы должным образом улестить Филиппа, и для того, чтобы балет не посчитали безнадёжно провалившимся этакий скользкий компромисс между искусством и хорошим настроением. Но в тот момент, когда с уст его готовы были сорваться жестокие слова: «Премилый дивертисмент, дорогой мой!», в сгустившейся тишине прозвучал голос, видимо отставший от других, а посему прозвучавший громче всех:

– Божественно, господин Люлли!..

Король едва заметно вздрогнул: голос принадлежал Кристине де Бальвур. На мгновение, впрочем одно-единственное, запнувшись, он сдавленно произнёс:

– Волшебно, милостивый государь, мы, право, поражены…

Раздался треск: это брат короля с улыбкой мертвеца разодрал перчатки. Но на принца никто и внимания не обратил: всё потонуло в новом хоре славословий. Король же, от которого девушку отделяла толпа, успел поймать доброжелательный взгляд, которым наградила его фрейлина в знак признательности за поощрение гения. В то же время уловил он и другое, а именно то, что из театра Кристина вышла об руку с д’Артаньяном. Страшно побелев, стиснув зубы, Людовик был вынужден вновь обратиться к автору, которому и сказал ещё несколько любезностей. Затем за своей долей королевских комплиментов пожаловал либреттист Филипп Кино, про которого все запамятовали; Кольбер же, появившийся будто из воздуха в тот самый момент, когда монарх вообразил, что избавился от разного рода сочинителей, – появившийся для того, чтобы расхваливать очередную комедию Мольера, довёл Людовика до исступления: теперь-то он утратил всякую надежду настичь беглецов.

– Что вы тычете мне в нос этой бумагой, сударь? – улыбчиво процедил он, глядя на суперинтенданта с любезным негодованием.

– Ваше величество, это не что иное, как подарок Мольера по случаю победы.

– А что, господин Поклен обратился к военной тематике? – безо всякого интереса спросил король, нехотя принимая пьесу. – «Мещанин во дворянстве»? И это-то вы называете… хм-м… победным даром? Оригинально!

– Прочтите, ваше величество, и, уверяю вас, вы смените гнев на милость.

– Ну, при чём тут гнев? – рассеянно проронил Людовик.

– Прочтите, ваше величество, послушайте доброго совета.

– Не хотите же вы, чтобы я тотчас этим занялся? – через силу улыбнулся ему король. – Отдадите мне это позже, сударь.

– Очень хорошо, – согласился Кольбер, – позже.

– Тогда и поговорим, – облегчённо вздохнул король, почти насильно всучив министру комедию и устремляясь к выходу.

Выбравшись из театра, он хотел было приказать следовавшему за ним по пятам Маликорну, истово исполнявшему обязанности церемониймейстера, разыскать капитана мушкетёров, как вдруг замер, увидев самого д’Артаньяна: гасконец стоял в центре большой группы придворных, один другого знатнее, а рядом с ним… нет, это не обман зрения – рядом с д’Артаньяном, озаряя всё вокруг ослепительной красотой, стояла Кристина де Бальвур. Тяжкое предчувствие камнем легло на сердце короля. Медленно, размеренным шагом он приблизился к толпе, мгновенно расступившейся перед ним.

– Что стряслось, господа? Вы, никак, вознамерились ещё раз воздать должное нашему герою? Что ж, весьма похвально, и нас удивляет только, почему все замолчали, стоило появиться королю. Думаем, мы тоже имеем какое-никакое отношение к покорению Фландрии и, хотя нам и далеко до господина д’Артаньяна, секретов мы не потерпим, нет-нет. Господин де Сен-Меран!

– К вашим услугам, государь, – отозвался придворный, отделяясь от толпы царедворцев.

– О чём тут шла речь?

Д’Артаньян сделал было попытку заговорить, но, нарочно или нет, Людовик XIV выбрал для объяснения придворного, стоявшего напротив гасконца, так что, выслушивая его, он повернулся к капитану спиной.

– Говорите, сударь, мы ждём, – добавил он нетерпеливо.

– Видите ли, ваше величество, господин д’Артаньян с мадемуазель де Бальвур…

– А? – чуть слышно выдохнул король.

– Объявили нам о замечательном событии.

– Вот как? – нервно усмехнулся Король-Солнце. – Уж не о знаменитой ли пьесе господина Мольера, на которую его вдохновил кто-то из знакомых нашего незабвенного маршала, о чём нам только что столь воодушевлённо поведал господин суперинтендант?

– Я пока ничего об этом не слышал, государь, – извиняющимся тоном молвил маркиз де Сен-Меран. – Всё дело в том, что эти молодые люди, – он повёл головой на д’Артаньяна и Кристину, – с этого дня помолвлены.

Вся кровь, отхлынувшая от щёк короля, прилила к вискам, отозвавшись оглушительным звоном. Смысл сказанного доходил до поражённого необыкновенным известием сознания Людовика с огромным трудом. Резко обернувшись, он невидящим взором уставился на д’Артаньяна, лишь мельком скользнув по девушке. Мушкетёр выдержал атаку мечущих молнии глаз с холодной невозмутимостью, которой недавно пригвоздил к месту маркиза д’Эффиата и самого принца. Однако Людовик XIV тем от них и отличался, что не был ни маркизом, ни герцогом. Он был абсолютным монархом, и сейчас всерьёз размышлял над тем, а не кликнуть ли де Жевра, да не арестовать ли этого человека, посмевшего украсть у него, короля, из-под носа любимую женщину? Это ведь несложно: даже шпага д’Артаньяна не выдержит натиска дюжины алебард… Превозмогая накатившую дурноту, он внезапно услышал чьи-то слова:

– Поздравляем… граф… – и тут же с ужасом осознал, что это сказал он.

– Спасибо, ваше величество, – улыбнулся д’Артаньян, отвешивая изысканнейший поклон.

А Кристина, сделав глубокий реверанс, внезапно взмолилась:

– Прошу вас, государь, благословите нас.

Король расправил плечи, дрожь прошла по всему его телу; он впился в девушку хищным взором и замер, не находя в себе сил ни отказать, ни уступить этой трогательной просьбе. Отведя глаза от её необыкновенного лица, он неожиданно заметил в толпе знакомую фигуру.

– Так вы тоже здесь, любезный господин Мольер! – вскричал он с несколько большей радостью, чем можно было ожидать от него всего несколько минут назад.

– Здесь, ваше величество. Я, как и обещал, преподнёс господину капитану подарочную копию «Мещанина во дворянстве».

– Восхитительная комедия, сударь! – с жаром воскликнул король.

– Ваше величество полагаете? – недоверчиво спросил Мольер.

– А как же! – взяв драматурга под руку, король вывел его из круга, оставив придворных в недоумении, а жениха с невестой – в задумчивости.

– Значит, я могу рассчитывать?.. – донёсся до последних голос драматурга, когда они с королём скрылись за одним из павильонов.

– Само собой, господин Мольер, эту вещь – в любое время, в любое!..

Будучи знаком с пьесой лишь по заглавию, Людовик XIV тем не менее открыл ей путь в свет потому только, что её автор оказался в нужное время в нужном месте. И остаётся лишь сожалеть, что в день помолвки наших героев в руках Мольера не оказалось «Тартюфа». Вслух восхищаясь талантом Мольера и обещая ему всяческую поддержку, включая посулы поторопить Люлли с музыкальной постановкой, про себя король проклинал этот вечер, оказавшийся для него временем крушения надежд. А впрочем… крушения ли?..

Адресовав небу презрительную усмешку, скрытую от взора драматурга сгустившимися сумерками, король прошептал:

– С благословением подождём до маскарада…

Так, в обществе Мольера, король дошёл до дворца, где не замедлил строго отчитать подвернувшегося под руку Кольбера за то, что тот уделяет мало внимания гениальному драматургу, создающему такие роскошные пьесы. Поручив ему позаботиться о «Мещанине», который якобы привел его в восхищение, он удалился к себе в опочивальню, где вдали от посторонних глаз сумел наконец дать волю душившему его гневу…

XXII. Маскарадный костюм Людовика XIV

Как ни поверни, на д’Артаньяна, столь хитроумно использовавшего редкую возможность свидеться с возлюбленной, помимо короля, взбешённого его молниеносной помолвкой, имел полное право сердиться и автор «Альцесты»: наш гасконец, по сути, похитил у Люлли вечер его торжества и славы, став новым героем дня. Но, во-первых, прежде чем похитить, мушкетёр сам доставил его композитору, а во-вторых, кому не ведомо, что большое сердце маэстро было отлито из чистого золота.

Людовик же, в отличие от «музыкального суперинтенданта», был не гением, а всего лишь королём, а значит, простым смертным, подверженным всем человеческим страстям. К тому же он сам избрал своей эмблемой солнце – светило, ниспосылающее одинаково щедро и жизнь и смерть. Сию же минуту он был куда более близок к исполнению второй функции: д’Артаньян, по разумению короля, изменил своему долгу, предал его и был посему достоин самой ужасной кары.

– Мерзавец, – простонал король, без сил падая на кровать после первой вспышки безудержной ярости, жертвой которой стало огромное зеркало, – он предал меня, своего сеньора. Будь же проклят, будь ты трижды проклят!..

Самым жутким было для него теперь понимание собственного бессилия. Что смел он противопоставить этой любви, чем мог помешать помолвке? Арестовать мушкетёра, как подумал в первую минуту? Полно… кто в целой Франции отважился бы на такое? Тысяча чертей, чтобы схватить д’Артаньяна, требуется по меньшей мере ещё один д’Артаньян, да и то дело едва ли выгорит, ибо они, естественно, будут равны. Убить его – вот что и впрямь возможно, и в крайнем случае он, Людовик, без колебаний прибегнет к этому последнему средству.

Людовик XIV перестал метаться по кровати, сел, глубоко вздохнул. На долю мгновения губы его изогнулись в мстительной усмешке, которая, впрочем, тут же погасла: вера в безнаказанность уступила законное место сознанию уязвимости. Король вспомнил о страшном иезуитском ордене, вернее о его магистре, питавшем к его христианнейшему величеству примерно те же чувства, что получал от него взамен.

Успокоив себя тем, что помолвку и бракосочетание разделяет всё же некоторый отрезок времени, в продолжение которого можно предпринять многое, король забылся нервным, беспокойным сном, предоставив двору вдосталь восторгаться Кристиной и д’Артаньяном.

На следующее утро за завтраком и на прогулке он не обмолвился с капитаном мушкетёров ни словом, а вернувшись к себе после обеда, застал в приёмной де Сент-Эньяна.

– Наконец-то, – выпалил он, протягивая графу руку, которую тот, порывисто схватив, поцеловал. – Ты всё знаешь?

– Да, государь, – тихо молвил де Сент-Эньян, – если ваше величество изволите говорить о вчерашнем событии…

– В самую точку, сударь.

– Мне известно об этом.

– Ещё бы! Ведь о помолвке, верно, только и разговоров во дворце? – процедил король, сжимая пальцы.

– Как я заключаю – да, государь.

– Ты понимаешь, что меня предали? – с непередаваемым чувством осведомился король.

– Предали? – одними губами переспросил фаворит.

– Именно предали! Изменить своему повелителю – чудовищное преступление, разве нет, Сент-Эньян?

– Вы говорите о господине д’Артаньяне, государь?

– О нём, дьявол его забери!

– А я считал его неспособным на…

– Вздор! Способен куда больше других! Он украл у меня любовь.

– О! – вырвалось у королевского Меркурия.

– Не говори, будто ты не знал.

– Однако ваше величество до сего дня не удостаивали меня…

– Признанием, верно? Ну, что ж, изволь: я люблю мадемуазель де Бальвур. Да… так бы я мог сказать днём раньше, а теперь я, король Франции, должен добавить к этим сладостным словам ненавистное «невесту д’Артаньяна». И я вне себя от того, что в ближайшее время вынужден буду назвать её госпожой д’Артаньян. Мою Кристину! Та, которую я мог бы сделать королевой, станет графиней.

– Разве мадемуазель де Тонне-Шарант стала менее доступной для вашего величества, выйдя замуж за маркиза де Монтеспана? – смело спросил де Сент-Эньян, подспудно чувствуя, что сейчас правильнее держаться такого тона.

– Это другое, – отрезал Людовик, – ни Луиза, ни Атенаис не идут в сравнение с Кристиной. Я желаю, ты слышишь, граф, я жажду обладать ею безраздельно, мне невыносима сама мысль о том, что она будет принадлежать другому.

– О! – снова произнёс де Сент-Эньян.

– Да, да! Это не самообман, не прихоть, поверь мне: я пытался избавиться от наваждения – не вышло. Лавальер была для меня наваждением, Атенаис – наверное, страстью; что до Кристины – она моя любовь, моя религия!

– Какой пыл, мой король! Почему же до сих пор ваше величество не сказали ей об этом? Какая женщина устоит…

– Открыться ли тебе? А впрочем, слушай: я замечаю, что она – единственная из придворных дам, кто взирает на меня без восторга.

– Возможно ли, государь? – запротестовал де Сент-Эньян.

– Помолчи! Я говорю то, что вижу, и кто знает о том лучше меня, коль скоро я всё время наблюдаю за ней, открыто и исподволь? Я ей безразличен как мужчина – это истина из истин. Не понимаю, что тому причиной – скромность, гордость или преданность королеве, но это так.

– А господин капитан…

– О, его-то она любит, это очевидно. Как же я до смешного добр, что терплю это: в истории Франции были властители, бросавшие за такое в темницу. О, Генрих Второй – вот это был король: Диана де Пуатье предпочла ему Монтгомери, и тот сгнил в каменном мешке.

– Ваше величество хотели бы последовать сему похвальному примеру? – перепугался фаворит.

– Пока рано об этом говорить, ясно одно: д’Артаньян изменил мне.

– Бесспорно, государь, однако да будет мне позволено заметить, что этот факт, столь очевидный для вашего величества, несколько ускользает от понимания самого д’Артаньяна, да и большинства свидетелей тоже.

– Но не твоего? – признательно уточнил король.

– Я весь в воле вашего величества, – уклончиво, но с видом непоколебимой твёрдости ответствовал де Сент-Эньян.

– Тебя мне будет предовольно, – загадочно заметил король, отворачиваясь к запертому окну.

– Он дорого заплатит за своеволие, – посулил он пейзажу, открывшемуся высочайшему взору за стеклом, – он падёт так низко, как только возможно для человека, возымевшего дерзость объявить войну королю. Проклятый юнец! А я-то за один лишь год сделал для него больше, чем для старшего – за всю его жизнь, и чем он отплатил мне? Неблагодарный! Похитил у меня душу, надругался над моим чувством, посмеялся надо мною, своим королём… Да я буду поистине жалок, если не отомщу. И пусть глупцы твердят, что месть недостойна монарха – как раз в этом случае она, драгоценная месть, может составить славу самого честолюбивого владыки. Ведь мне придётся иметь дело не с рядовым вассалом, а с д’Артаньяном; суметь же поквитаться с д’Артаньяном – о, это дорогого стоит. Чёрт побери, разве не о том же бесплодно мечтали Ришелье, Кромвель и Мазарини? Но где они потерпели поражение, там я восторжествую, и пусть молчат Небеса; видит Бог, я всё сделал для того, чтобы он полюбил меня и был предан; коль скоро он пренебрёг честью служения короне, он погибнет… Я прав?

Последний вопрос был, понятно, адресован де Сент-Эньяну, но тот чуть дольше протянул с ответом, нежели намеревался ждать король, поэтому он ответил себе сам:

– Конечно, прав. А ты привёз то, что обещал?

– Привёз, ваше величество.

– Отлично, граф. Так что же?

– Простите, государь?

– Ну, что там?

– Там?

– Костюм! Что это за костюм?

– Ах, государь… Право, не знаю.

– Не знаешь? – искренне поразился Людовик, сделав нетерпеливый жест.

– Персерен не пожелал открыть мне этот секрет.

– Да неужели? – улыбнулся король. – Он по-прежнему вместилище тайн, наш старик?

– Скала, ваше величество, и та могла бы выболтать больше, чем этот портной.

– Пусть так, но разве не ты вёз платье от самого Парижа?

– Вообразите, что нет, государь, – с отчаянием в голосе отвечал де Сент-Эньян, – господин Персерен принял меня чрезвычайно сухо, но одно то, что этой чести не удостоились герцоги и пэры, бывшие там одновременно со мной, преисполнило меня радостью всепрощения…

– Пэры, вот как? – нахмурился король. – Тебя видели в Париже?

– О нет, государь, это я их видел: я воспользовался чёрным ходом.

– Ааа! – протянул король, делая фавориту знак продолжать.

– Итак, я довольствовался малым. Правда и то, что Персерен согласился сшить точную копию маскарадного одеяния капитана мушкетёров.

– Хорошо, – кивнул король, с живым интересом внимавший рассказу графа.

– Но дальше всё пошло совсем не так, как я рассчитывал, государь, – скорбно произнёс де Сент-Эньян, – ибо, явившись к Персерену на следующий день, то есть сегодня, я увидел свой костюм, это верно, зато не нашёл вашего.

Чело Людовика XIV заволокли тучи.

– Вот как?

– Да, и когда я с должным возмущением и приличествующей рангу посланника вашего величества строгостью спросил портного, что сие означает, он весьма нахально заявил мне, что графу де Сент-Эньяну не может быть никакого дела до покроя королевского костюма, а если ненароком и есть, то его, Персерена, мол, это нимало не трогает. Ах, государь, вы понимаете, что, услыхав такое из уст пусть и королевского, но всё же не более чем портного, я не стерпел. Я по природе своей человек мирный, и выдержка у меня отличная, но тут уж я вскипел и пригрозил Персерену, что велю арестовать его именем короля, а потом самолично обыщу его дом снизу доверху, но найду костюм.

– Так и сказал? – спросил король сквозь смех.

– Слово в слово, государь, и надеюсь, что не прогневал этим ваше величество, потому что лучше бы я этого не говорил. Но я всего лишь стремился в точности исполнить поручение.

– Что же случилось дальше?

– А то, ваше величество, что этот зловредный господин принялся созывать своих подмастерьев так, будто он Помпей или Конде на поле брани. Тут же сбежалась целая свора этих бездельников, и тогда Персерен с оскорбительной любезностью объявил мне, что выйти из дому и кликнуть стражу мне придётся через трупы полутора десятков его людей.

– И ты убил их? – усмехнулся король.

– Скорее они избили бы меня до полусмерти, найди на меня блажь взяться за шпагу, ибо все как на подбор оказались крепкими парнями, да и вооружены были отнюдь не напёрстками. Портновский аршин вроде бы и безделица против миланского клинка, но когда дюжина таких палок готова обрушиться на тебя со всех сторон разом по первому сигналу выжившего из ума старика, поневоле начинаешь задумываться о стратегии…

– И твоя стратегия подсказала тебе отступить, – подытожил король.

– Признаюсь, что так, ваше величество, я сдался на милость их полководца, изъявив готовность принять его условия. Они были, уверяю вас, почётными, государь.

– Послушаем.

– Итак, мне сохранялись жизнь, свобода, чины, титулы, имущество и доброе имя моих предков. Взамен победитель требовал одного: костюм вашему величеству должен доставить один из его подмастерьев в отдельном экипаже.

– Чрезвычайно разумно.

– Правда, государь? – с надеждой спросил де Сент-Эньян.

– Разумеется. Так он препоручил одного из своих солдат твоей чести? Как красиво – совсем в духе рыцарей Круглого Стола. Старик, видно, высоко ставит твоё благородство и скромность, Сент-Эньян.

– Ну, это как сказать, государь, – засмеялся адъютант, – он, во всяком случае, не преминул для данного путешествия отрядить самого огромного из подмастерьев, к тому же велел сопровождать его ещё четырём слугам, запасшимися ради такого предприятия кинжалами.

– Забавно, клянусь душою. Но ты не посягнул на них, граф, не так ли?

– Нет, государь, я, как и подобает дворянину, побеждённому в бою и связанному словом чести, доставил этих людей вместе с костюмом ко двору.

– Вернее, они тебя доставили.

– Ваша правда, государь.

– И сейчас они?

– У меня, ваше величество, – скромно потупился де Сент-Эньян.

– С костюмом?

– О да, с костюмом, упакованным так, что положительно невозможно понять, что это такое.

– Превосходно, сударь. Ну, не говорил ли я тебе, что в борьбе с д’Артаньяном мне достанет единственно твоей поддержки?

– Так ваше величество довольны мною?

– Более чем, дорогой мой. А теперь давай отправимся скорее в твои апартаменты, и там я разрешу тебе увидеть то, что столь рьяно оберегал от тебя Персерен. Ах да, чуть не забыл…

Король вынул из секретера туго набитый кошелёк. Перехватив недоумённый взгляд фаворита, охотно пояснил:

– Ну да, как же иначе? Я слишком высоко ценю тебя, граф, чтобы принять из плена без выкупа. Должно же что-то перепасть и твоим конвоирам.

И, от души смеясь, король вышел из комнаты.

XXIII. Курица, петух и сокол

Вопреки обыкновению, громада Версаля не заискрилась на заре дня маскарада мириадами солнечных копий и брызг, вновь и вновь осеняющих своим божественным светом апофеоз царствования Людовика XIV. Ибо празднество победы и впрямь являлось апогеем могущества Короля-Солнце, владыки, заставившего Европу возродить в дряхлой памяти как былую славу французского оружия времён Беарнца, так и впечатления о политике Карла IX. Так уж сложилось, что Людовик Непобедимый, счастливый обладанием полководцами, достойными гения Бассомпьера, сполна владел вероломным коварством кровавых ангелов Святого Варфоломея. Но если версальские торжества были венцом правления покорителя Голландии и Бельгии, то маскарад, в свою очередь, не мог не стать кульминацией самого праздника. К нему готовились загодя, его ждали с нетерпением, о нём говорили. Естественно, что в центре внимания и зависти различных оттенков пребывали счастливцы, взысканные заботами великого Персерена. Их было не то чтобы слишком много, баловней капризной придворной судьбы: помимо членов королевской фамилии – военный министр, маршалы Граммон, Журень и дю Плесси; д’Артаньян, де Сент-Эньян, де Гиш, Маникан, Маликорн, Данжо да несколько завзятых придворных щёголей. Как легко заметить, королевский портной отдал предпочтение подлинным героям Деволюционной войны, а также своим постоянным клиентам.

Как бы то ни было, этим утром капитану мушкетёров был доставлен из Парижа его маскарадный костюм, являющий собою роскошное одеяние восточного деспота с изящными и пикантными элементами последней версальской моды. В кажущейся несочетаемости стилей чувствовался отменный вкус и твёрдая рука мастера. Наряд был великолепен, а главное – прекрасно смотрелся на ладной фигуре д’Артаньяна. Голову его украшал убор, являющийся причудливым смешением тюрбана персидского сатрапа и фески оттоманского турка. Лицо гасконца скрывала позолоченная маска с прорезями для глаз и рта: этим мушкетёр существенно выделялся среди большинства придворных, избравших для маскарада символические полумаски.

Одновременно с д’Артаньяном костюм примерял и король. Не тот, весь золотой, за который Кольберу, скрепя сердце, пришлось отсыпать две с половиной тысячи пистолей, с драгоценной маской, изображающей всеблагое Солнце, а точную копию костюма д’Артаньяна. Мысленно поставив около себя капитана мушкетёров, Людовик остался вполне доволен умозрительным сравнением. В самом деле, в таком одеянии отличить графа от короля было невозможно, а именно это, видно, входило в расчёты монарха.

Близилось время прогулки, поэтому король поспешил переодеться в другое, более общепринятого покроя, платье, скроенное, впрочем, всё тем же Персереном, и выйти во двор, где его уже около четверти часа терпеливо дожидалась свита. Лучезарно улыбнувшись «избранникам рая», Людовик бегло оглядел лица присутствующих. Не найдя того, что искал, он вторично улыбнулся, на сей раз довольно вымученно, и персонально принцессе Генриетте. Подойдя к ней и предложив руку, он сделал несколько шагов по дорожке. За королём и принцессой двинулись все остальные.

– Ах, сестра моя, – нежно начал король, – нынче утром даже ваша несравненная красота не в силах восполнить пугающую бледность щёк. Не эта ли омерзительная погода так повлияла на вас?

В самом начале главы мы сказали уже о том, что рассвет не принёс Версалю привычного сияния, но забыли упомянуть, что послужило тому причиной. А между тем всё дело сводилось к пасмурной погоде: королевская прогулка проходила под необозримыми свинцовыми сводами, в любую минуту готовыми прорваться потоками небесной влаги.

– Разве могут что-то значить несколько облачков для идущей об руку с самим Солнцем? – с обворожительной томностью, граничащей с усталостью, отвечала Генриетта.

– Что же тогда? – спросил покрасневший от удовольствия Людовик. – Откройтесь мне, принцесса.

– Мне привиделся дурной сон, ваше величество, – чуть дрогнувшим голосом объяснила герцогиня Орлеанская.

– Дурные сны следовало бы запретить, и ради ваших прекрасных глаз, сестра моя, я не преминул бы, конечно, издать соответствующий эдикт. К сожалению, короли не властны даже над собственными грёзами, не то что над сновидениями подданных. Но скажите мне, что за кошмар мучил вас этой ночью?

– Вашему величеству угодно знать содержание моего сна? – живо откликнулась принцесса.

– Ведь это не тайна? – с мягкой укоризною задал вопрос король, слегка пожимая руку принцессы.

– Не для вас, государь.

– И?

– Мне снилось… о, только, умоляю вас – не смейтесь: мне снилась белая курица, которая мирно клевала своё зерно; я видела её очень близко, почти вплотную, и могу потому сказать с уверенностью – у неё были неправдоподобно выразительные глаза, даже скорее всего – человеческие.

– У курицы? – как-то сухо уточнил король.

– Да, ваше величество, у этой курицы, которая, кстати, была не одинока…

– Вероятно, её окружали другие птицы того же полёта? – было отчётливо видно, что королю сей рассказ нравится всё меньше и меньше.

– Вы правы, вокруг неё разгуливало несколько других курочек – чёрных, рябых, серых…

– Так-так…

– Однако тут появился петух…

– Логично, право.

– Нет, ведь он не просто появился, а будто ворвался в мой безмятежный сон. Ах, государь, в нём было что-то демоническое: весь угольно-чёрный, глаза горят дьявольским огнём, а острый клюв разит подобно стилету. Он разогнал подружек той белоснежной курочки, а потом принялся терзать её грудь.

– Клювом?

– Клювом – тем самым, кинжалоподобным, и когтистыми лапами, ваше величество: белые перья и лёгкий пух летели во все стороны, несчастная птица обливалась кровью… Очень скоро палач добрался до её трепещущего сердечка – и тогда одним жестоким ударом пронзил его, затем выцарапал из бездыханного тельца и дико захохотал.

– Вы, верно, хотели сказать – закукарекал, – холодно вмешался Людовик.

– О нет, государь, этот зловещий хохот до сих пор звучит у меня в ушах – такое не забывается и на смертном одре.

– Так то был человеческий смех?

– Именно так, – кивнула принцесса, – злорадный хохот утолённой мести.

– Что вы такое говорите? – содрогнулся король.

– Смеяться так, как петух из моего сна, может только злейший из людей, худший из преступников – погибшая душа, достигшая за кромкой серного озера исполнения самых низменных порывов.

– Бог мой, допустим… Но это всё?

– Мой сон?

– Да. Вы проснулись от этого хохота?

– В тот момент я ничего другого и желать не могла, государь, однако пробуждение, увы, было не в моей власти.

– Значит, сон имел продолжение?

– О да, и вот каким оно было: петух, обагрённый кровью жертвы, вскочил на труп и простёр кровожадный клюв к солнцу.

– Генриетта! – уже оскорблённо воскликнул король, обнаруживая трогательную привычку неизменно отождествлять себя с упомянутым светилом.

– Таков был сон, государь, и меньше всего я хочу лгать вашему величеству.

– Ну, хорошо. Дальше?

– Внезапно тень накрыла злую птицу: то быстрый сокол, заслонив сильными крыльями солнечный лик, бросился на петуха и в мгновение ока растерзал…

– Прекрасно.

– Вы находите, государь?

– А вы не понимаете, принцесса? Посланник солнца воздал кровопийце по заслугам.

– В самом деле?

– Вы сомневаетесь? – насторожился король.

– Просто мне показалось, что до последнего мига петух вполне привольно нежился в лучах солнца и даже перед тем, как испустить дух, тянулся к нему, будто за помощью…

Королю явно не по душе пришлись эти речи, однако принцессе было не до подобных тонкостей – она изливала душу брату, поверяя ему свои ночные страхи.

– Расправившись с палачом, сокол с грозным клёкотом взмыл ввысь, словно бросая небу горделивый вызов. Я проснулась.

– Наконец-то, – вырвалось у Людовика.

– Да, то же самое говорила себе и я, очнувшись от кошмара, ваше величество.

– Вы не так поняли, Генриетта, – покачал головой король, – я считаю, что вам приснился престранный для женщины вашего положения сон.

– Как? – изумилась принцесса, непроизвольно сжимая в прохладной ладони пальцы короля.

– Вот именно, весьма неуместное видение, сестра, для дочери, сестры и невестки царственных особ.

– Но, ваше величество, не вы ли утверждали недавно, что над снами не властен никто в целом свете?..

– Ах, сестра моя, – раздражённо перебил ее Людовик, – одно дело не контролировать ход бессознательных фантазий, и совсем другое – видеть во сне курицу.

– Но ведь…

– Согласитесь, что курица во сне герцогини Орлеанской – это не просто возмутительно, а…

– Возмутительно… – шёпотом повторила принцесса, поражённая до глубины души неожиданной реакцией собеседника.

– Да, не просто возмутительно, а непристойно, – жёстко заключил король, почти неприязненно глядя на принцессу, – вторая дама французского двора даже во сне не должна опускаться до уровня двора птичьего.

– Ваше величество! – вскрикнула Генриетта, вспыхивая до корней волос и быстро отнимая руку.

– А вы недовольны, сестра?

– Судите сами, брат мой: я открылась вам, подобно цветку, едва ли для того, чтобы надо мной насмехались.

– Так вы считаете, что именно этим я занимаюсь? – усмехнулся король. – Воля ваша, принцесса, давайте обратимся к третьему лицу.

– Государь, – укоризненно произнесла Генриетта, не веря своим ушам.

– Нет, правда, так будет лучше всего, – увлечённо развивал свою мысль Людовик XIV, – имея в виду вашу утончённость, предлагаю позвать… да хотя бы милейшего Расина, который, – видите? – прогуливается в компании маркиза де Кавуа. Вы одобряете мой выбор?

– Ни в коем случае, ваше величество, – не без некоторой надменности отозвалась принцесса, – извините, но, не пытаясь умалить заслуг и добродетелей господина Расина, я тем не менее считаю неподобающим беседовать о личном с простолюдином.

– Ого! – покраснел король, ощутив вполне понятную неловкость. – Не ожидал… хотя вы, разумеется, правы, сестра: каждому своё, и никакому таланту не возместить отсутствия породы. Ну, что ж, значит, не Расин… кстати, я довольно часто вижу его вместе с Кавуа, и теперь, после ваших слов, кажется, знаю почему.

– Почему же, государь? – улыбнулась Генриетта, от души радуясь смене темы.

– По-моему, Кавуа нравится думать, что он интеллектуал, а Расину – что он придворный. Однако мы отвлеклись… Как хотите, сестра, но уж против суждения духовного лица вы, надеюсь, возражать не станете – при вашей-то набожности.

– Кого ваше величество имеете в виду? – испуганно поинтересовалась побледневшая принцесса.

– О господи, ну, разумеется, первого встречного. К счастью, Версаль густо заселён священнослужителями: их, кажется, при дворе больше, чем швейцарцев. Да вот, кстати, идёт сам епископ Боссюэ с… кто это вышагивает с ним рядом?

– Если я не ошибаюсь, с его преосвященством беседует преподобный д’Аррас, – подсказала Генриетта.

– Д’Аррас… – безразлично повторил король, – погодите-ка, сестра, д’Аррас – ведь это, кажется, духовник королевы?

– Я что-то слышала об этом.

– Тот, кого приняли после смерти отца Паскаля?

– Кажется, так, государь, но неужели ваше величество и впрямь намерены?..

– А почему бы и нет, принцесса? Может, вы не доверяете Боссюэ или этому францисканцу, которому верит моя супруга? В любом случае, успокойтесь: вы останетесь в тени.

– Спасибо, ваше величество, – последовала благодарность герцогини Орлеанской.

Теперь, думается, самое время познакомить читателя с этой новой довольно колоритной личностью описываемого нами периода французской истории. И начнём мы со следующей констатации, как нельзя лучше, на наш взгляд, характеризующей данного прелата: итак, Жак Бенинь Боссюэ был лучшим другом и кумиром маркиза де Салиньяка. Руководитель же Братства Святого Причастия поддерживал близкие отношения лишь с людьми, которые либо имели честь, либо, напротив, делали честь ему (в зависимости от места, занимаемого ими в феодальной и церковной иерархии) разделять его инквизиторские взгляды. Будучи главным идеологом католической реакции того времени во Франции, епископ Боссюэ изловчился стать воспитателем дофина. Являясь превосходным писателем, он находил время подвергать гонениям прогрессивную литературу, преследуя в первую очередь Мольера и Лафонтена. Славясь утончённой светскостью, этот противоречивый человек ненавидел Люлли и Жирардона, недолюбливал Лебрена и презирал Пелисона. В нескольких руководствах, принадлежащих перу Боссюэ, изложена крайне сложная система его политических воззрений, а также философия истории. И хотя большую часть сочинений епископа составляют церковные проповеди, в них мы находим «Надгробные речи» – бесценный обзор политических событий XVII века. Право же, недаром большинство современных литературоведов уверяет нас в том, что с точки зрения языка и стиля произведения Боссюэ могут считаться классическими образцами тогдашней литературы. Ведь именно за изысканную речь и прекрасный стиль отец д’Аррас искренне привязался к епископу, который, хоть и закончил иезуитскую школу в Дижоне, не имел ничего общего с орденом, а этим не каждый мог похвастать при французском дворе.

Вот какого человека остановил король с тем, чтобы задать следующий вопрос:

– Скажите, ваше преосвященство, просветите нас, ибо мы пребываем в величайшем смятении: кто или что управляет человеческими сновидениями?

– Вопрос не из простых, ваше величество, – мягким, почти бархатным голосом отвечал Боссюэ, не мешкая ни секунды, – для подобного объяснения пригодился бы, наверное, лучший богослов, чем я, однако рискну тем не менее ознакомить вас с собственной точкой зрения. Думаю, что всё зависит от устремлений помыслов, душевных порывов самого спящего. Глубоко верующий человек, к примеру, никогда не увидит во сне геенну огненную, а еретику не видать райских кущ. Те, кто говорит, что нехристям дано разве что во сне узреть Царство Божие, заблуждаются: если грешники и различат в чёрных лабиринтах своих снов какой-то просвет, он неминуемо обернётся для них не раем, а пламенем чистилища…

– Итак, – резюмировал Людовик, – по-вашему, всё зависит от человека?

– Почти всё, государь, если на то есть Божья воля.

– Конечно, ваше преосвященство, однако, видите ли, тут загвоздка вовсе не в вопросах веры.

– Вот как? – отозвался Боссюэ таким тоном, как будто наличие в общении короля с принцессой иных тем оскорбило его христианскую добродетель.

– Да, ничего общего с религией, – улыбнулся Людовик XIV.

– Правда? – с тем же энтузиазмом протянул епископ.

– Дело в другом. Наша сестра, жена нашего брата, только что поведала нам историю о ночном кошмаре… одной из своих фрейлин. И так как сия дама занимает высокое положение в обществе, и вдобавок принадлежит к знатному роду, она возымела блажь опасаться, не компрометирует ли её этот сон.

– Что же приснилось ей? – участливо спросил Боссюэ.

Король поведал епископу сон принцессы, подмечая, что оба прелата внимают ему с одинаковой чуткостью, и приписывая это собственному величию. Когда он закончил, отец д’Аррас тонко улыбнулся, а епископ задумался. Выждав какое-то время, король увидел, что свита, стоящая поодаль, начинает проявлять хрестоматийные признаки нетерпеливого беспокойства, усугубляющегося постоянным чаянием ливня. Поэтому он решился прервать благочестивые, но не делающиеся от этого более уместными размышления, вежливой фразой:

– Вы ответите нам, ваше преосвященство?

Вскинув на короля тёплый, отеческий взгляд своих карих глаз, Боссюэ непринуждённо молвил:

– Но… я всё ещё жду вопроса, государь.

– То есть как это ждёте вопроса?! – почти вспылил Людовик.

– Именно так, ваше величество. Я не понимаю, чем сон про курицу мог скомпрометировать фрейлину её высочества.

– Мы, видно, не так выразились, – пожал плечами король, – не скомпрометировать, а… поставить в неловкое положение.

– Это дело другое, – кивнул епископ, – если то была по-настоящему высокопоставленная дама…

– О, ручаемся вам в этом, – торопливо заверил его король.

– Тогда… скажите, государь: вы, вероятно, заключили, что ей негоже видеть во сне куриц и прочих низших тварей?

– Признаемся, это почти наши слова.

– И вы правы, ваше величество, – ободрил его Боссюэ, издавна сделавший своим золотым правилом ни в чём по возможности не прекословить сильным мира сего.

– Правы?

– Бесспорно, правы, государь, курица – это дерзко.

– Дерзко? – нахмурился король.

– Вызывающе, – исправился Боссюэ, – куриц высокородные дамы видеть не должны, а если увидят (с кем не бывает?), то…

– То что, ваше преосвященство? – полюбопытствовал король.

– То обязаны остерегаться по меньшей мере, открывать свои секреты недостойным, могущим потом и в самом деле, воспользовавшись их доверием, скомпрометировать несчастных женщин.

– Да? – скривился Людовик, чувствуя на себе многозначительный взор принцессы, которую когда-то обожал, а теперь – недолюбливал.

– Будет ли мне позволено заметить? – раздался вдруг голос, заставивший короля забыть о неловких словах епископа, а самого Боссюэ – обернуться.

– Пожалуйста, прошу вас, брат мой, – приветливо молвил он, обращаясь к францисканцу.

– Говорите, преподобный отец, – позволил и король.

– Я, со своей стороны, уверен, что всё, виденное фрейлиной её высочества во сне, не что иное; как символ, – молвил д’Аррас, выступая вперёд.

– Символ? – заинтересованно переспросил Боссюэ.

– Символ… – прошелестела Генриетта.

Король только вновь пожал плечами.

– Вспомните, ваше преосвященство, историю Иосифа, – улыбнулся минорит.

– А! Я понимаю, понимаю вас, брат мой, – закивал епископ.

– Вот как? Вы понимаете? – удивился король.

– О да, – произнёс Боссюэ, – семь тучных и семь голодных лет в Египте…

– Там речь шла о коровах, – с той же светлой улыбкой продолжал преподобный д’Аррас, – так вообразите, государь, что вышло бы, постыдись фараон рассказать о своём сновидении, сочтя его недостойным великого монарха, каковым он являлся. Возможно, страну подкосил бы мор, и тогда не было б исхода евреев из Египта, а значит – Моисея, Аарона, Иисуса Навина и многих других. Видите, ваше величество, к чему может привести пренебрежение самым простым сном.

– Интересно, отче, – через силу усмехнулся король, – так, по вашему мнению, и на сей раз судьба Франции зависит от сна? Но его увидел не король, не мы!

– Кто знает, на чём зиждется судьба не только королевства, но и всей Вселенной? – философски изрёк монах. – Вы, государь, сказали, что то была женщина знатного рода, а значит, велика вероятность того, что её предки ходили в крестовые походы, бились за Гроб Господень. Почему же было Всевышнему не избрать её для выражения своей воли?

– Забавное рассуждение, отче, – поджал губы король, – вам следовало бы стать толкователем снов.

– Каждому человеку пристало бы, возможно, быть кем-то иным, нежели тем, кем он является в действительности, – туманно, зато назидательным тоном сказал д’Аррас. – Что до разгадывания сна, я за него не возьмусь, ибо я вовсе не Иосиф, однако…

– Что, брат мой? – заволновался Боссюэ.

– У меня отчего-то сложилось твёрдое убеждение, что фрейлина её высочества не досказала госпоже свой сон, либо государь в своём изложении забыл упомянуть некоторые детали.

– Клянёмся, что нет, – покачал головой король, – а вы, Генриетта?

– Не знаю, – пробормотала принцесса, – может быть… то есть, возможно, она что-то сказала, а я просто не придала значения…

– Вы нуждаетесь в помощи, дочь моя, – уверенно молвил монах.

– В самом деле? – поднял бровь Людовик.

– О, не поймите меня превратно, государь, я лишь имею в виду, что некоторые наводящие вопросы могли бы освежить впечатления и пролить свет на сей загадочный факт.

– В таком случае – извольте.

Принцесса кивнула.

– Какого цвета был сокол, растерзавший петуха? – задал первый вопрос францисканец, пытливо взирая на принцессу.

– Но… уверяю вас, отче, самого обыкновенного.

– Вот как? – разочарованно сощурился монах.

– Да-да, хотя…

– Постарайтесь, ваше высочество, вспомните хорошенько.

– Теперь я припоминаю, теперь понимаю, что не давало мне покоя: у сокола на груди был крест!

– Крест на груди?

– Да, но не распятие на цепочке, а большой белый крест, то ли нарисованный, то ли высвеченный на оперении каким-то сиянием.

– Вы видите, ваше преосвященство? – обратился д’Аррас к Боссюэ. – По всему видно, что сокол исполнял Божье предначертание. Такое бывало и у язычников – помните Прометея и орла Зевса?

– Продолжайте, брат мой, – восхищённо молвил епископ, – ваше дознание творит чудеса.

– Хорошо. У меня остался второй и последний вопрос, принцесса: уверены ли вы, что на том, как сокол с крестом взмыл в поднебесье, ваш сон оборвался?

– Но, преподобный отец, – вступил в разговор король, – было, кажется, сказано со всей определённостью, что мы обсуждаем сон фрейлины герцогини; откуда же пришла вам фантазия утверждать, что всё это снилось самой Мадам?

– Прошу прощения, государь, я всего лишь обмолвился, – поклонился монах.

– Так отвечайте на вопрос, сестра, – предложил король, обращаясь уже к принцессе, – ваша прислужница ничего не говорила вам по этому поводу?

– Кажется… возможно, что-то уж вовсе незначительное…

– Тем не менее скажите, – попросил Людовик XIV.

– Но она и сама не могла этого утверждать окончательно, – запротестовала принцесса, – это случилось перед самым пробуждением, а в этот момент всякое может привидеться.

– Мы, во всяком случае, ничего не потеряем, если выслушаем, – произнёс Боссюэ.

– Ей показалось, что сокол бросился прямиком на солнце, – неохотно отвечала принцесса, стараясь не смотреть на короля.

– Значит, сокол-крестоносец атаковал солнце? – уточнил д’Аррас.

– Да, почти так, но в этот момент взошло ещё одно солнце, – почти неслышно пробормотала Генриетта.

– Поразительно! – не удержался епископ.

– Да, воистину, – тихо молвил монах.

– Ещё одно солнце, – яростно прошептал король, – ещё одно…

– А потом? – спросил было д’Аррас, но принцесса воскликнула:

– Нет-нет, потом она проснулась!

– Что скажете, брат мой? – обратился Боссюэ к д’Аррасу.

– Увольте, ваше преосвященство, я вовсе не толкователь снов и никогда себя за такового не выдавал. Лучший же толкователь в таких случаях…

– Вы его знаете? – встрепенулся Людовик. – Мы хотим его видеть. Его имя и адрес, отче?

– Лучший толкователь снов – время, государь, – сурово заключил францисканец – Если этот сон ничего не означает, он забудется, развеется как дым, если же ему суждено повлиять на судьбы людей…

– А если так? – у короля перехватило дыхание, он заворожённо уставился на духовника Марии-Терезии Австрийской. – Что если так, преподобный отец?

– Тогда, – рассудил монах, – мы очень скоро узнаем подлинные имена курицы, петуха и сокола…

И хотя отец д’Аррас не добавил «и двух солнц», за него это мысленно сделал сам Король-Солнце.

XXIV. Маскарад

Озадаченный, да и немало раздосадованный и встревоженный как новыми подробностями сна принцессы, так и зловещим вмешательством странного священника, которого до сего дня он почти не знал, король поспешил закончить прогулку. Генриетта всё же сумела наспех поделиться с ним своими подозрениями насчёт маркиза д’Эффиата.

– Чем не угодил вам конюший моего брата, принцесса? – рассеянно полюбопытствовал Людовик XIV, думая при этом не о маркизе, а о двух солнцах.

– Если угодно – своими географическими пристрастиями, государь.

– Ого! – подивился король. – Я, допустим, понимаю смысл ваших слов, но помилуйте… Вот так тирания, дорогая сестра! Выходит, ваши приближённые не имеют права предпочесть одну страну другой, более того, не смеют приблизиться к базилике Святого Петра, что, по-моему, так естественно, так невинно.

– Ах, нет, только не последнее, ваше величество. Я убеждена, что путешествие, предпринятое одним фаворитом Филиппа в ту же местность, куда вы, государь, благоволили сослать другого его миньона, столь же неслучайно, сколь и злоумышленно…

– Боже мой, Генриетта, ну что вы такое говорите? – недовольно прервал её король. – Даже если это так…

– О!..

– Не спешите. Я хочу сказать: даже в том случае, если д’Эффиат ездил в Ватикан не к Папе, а к Лоррену, в этом нет ровным счётом ничего предосудительного – они же такие друзья. Более того, я со своей стороны уверен, что именно так оно и было: вы видите – я откровенен.

– Однако королевская откровенность едва ли гарантирует мне защиту от врагов.

– Да это уже становится каким-то наваждением! – в сердцах воскликнул Людовик. – Право, сестра, вы переходите известные границы дозволенного в семье. Я, разумеется, бесконечно люблю и уважаю вас, но, увы, что-то подобное я склонен испытывать и по отношению к родному брату; вы же напрямую подстрекаете меня к проведению массовых репрессий среди его приближённых. Боюсь, мне может не хватить одного капитана мушкетёров…

– Я, государь? Я подстрекаю вас?

– Прежде дослушайте, принцесса: из личной неприязни, без малейшего повода, просто потому, что дворянин остался верен давней дружбе с вашим (я признаю это) врагом, которого монарший и родственный долг велел мне удалить из страны, – по одному-единственному подозрению вы готовы сгноить этого дворянина в тюрьме, так?

– Вовсе нет…

– Нет? Значит, сразу на Гревскую площадь? – зло усмехнулся король.

– Простите меня, ваше величество, – тихо молвила принцесса, сдерживая праведный гнев и резкие слова, готовые слететь с коралловых уст.

– Хорошо, Генриетта, но с парой условий.

– Каких?

– Первое – вы обязуетесь прекратить нападки на мужа и тех, кто его окружает. В свою очередь, обещаю вам: де Лоррен не вернётся во Францию.

– А второе?

– Второе? – нахмурился Людовик. – Слушайте, я хочу, чтобы вам перестали сниться куры, петухи, соколы и вообще пернатые. Если же это будет продолжаться, то я, во всяком случае, не желаю об этом ни знать, ни даже слышать.

– Как будет угодно вашему величеству, – холодно проронила герцогиня Орлеанская, – осмелюсь только напомнить, что ваше величество самолично изъявили желание быть посвящённым в секреты моих сновидений.

– Признаю это и обещаю, что больше такое не повторится, – кивнул Людовик. – Но давайте оставим эти мелкие распри, принцесса, и поговорим лучше о предстоящем вечере.

– Я готова, государь, – всё ещё обиженно согласилась принцесса.

– Что вы наденете?

– Ах, костюм Помоны, ваше величество, – мгновенно расцвела Генриетта.

Людовик XIV не зря всё же слыл тонким знатоком женщин: ему ли было не знать, что разговор о нарядах может улестить самую разъярённую фурию и смягчить даже убеждённую весталку?

– Ведь вы уже блистали, сколь мне помнится, в подобном наряде ещё на нашем первом совместном празднестве? – улыбнулся монарх.

У принцессы на языке висел едкий ответ вроде: «Да, в тот вечер, когда вы подслушали Лавальер под дубом» или «Когда мы ещё любили друг друга», но, подавив лёгкий вздох, лишь молвила:

– То было на балете в Фонтенбло, ваше величество.

– О, я отлично помню «Времена года», в особенности же танец Плодов, принцесса: вы были восхитительны.

– Благодарю вас, государь, – зарумянилась Генриетта.

– Правильно сделали, что выбрали этот костюм, – подытожил король, и тут же сам всё испортил, – а славный де Гиш, верно, опять примерит костюм Вертумна?

– Возможно, что именно это пришло ему на ум, – бесстрашно ответила герцогиня Орлеанская, через плечо посылая де Гишу влюблённый взгляд.

Людовик XIV понял, что допустил совершенно ненужную бестактность, и угрюмо молчал всю остальную дорогу до Версаля. Вернувшись к себе, тут же вызвал де Сент-Эньяна, ожидавшего августейшего сигнала в непосредственной близости от его покоев, и заперся с ним на три часа. Результатом провёденных переговоров стало то, что он, выпроваживая адъютанта, напутствовал того:

– Так ты всё понял, милый мой? Любой ценой.

– Ясно, ваше величество, – кивал видимо подавленный придворный, – будет исполнено.

– Придумай что угодно, извернись, но сделай.

– Прекрасно.

– Да гляди, не оступись. В случае чего возьми в помощники этого хитреца Маликорна: он мастак на такого рода выдумки.

– С позволения вашего величества, я предпочту воздержаться от контактов с ним по этому поводу, – возразил де Сент-Эньян.

– А почему? – поднял бровь Людовик.

– Хм-м… Думается, он всецело предан д’Артаньяну.

– Неужели? – ледяным тоном молвил король. – А мне?

– Граф добрый десяток раз спасал ему жизнь во Фландрии, – дрогнувшим голосом пояснил де Сент-Эньян.

– Он, однако, здорово помог мне с Луизой, – пожал плечами король, – а ведь был близок к Бражелону.

– Нисколько, государь, – возразил фаворит.

– Нет?

– Его невеста, то есть нынешняя госпожа де Маликорн, а тогда мадемуазель Ора де Монтале, та и вправду была ближайшей подругой Лавальер; что до Маликорна – он ни в коем случае не являлся другом виконта, иначе не стал бы потворствовать тому… тому, что случилось. Маликорн – человек чести, хотя и не дворянин по рождению.

– Но он стал им, – равнодушно заметил король, – стал благодаря мне.

– Ваше величество полагаете, он не заслужил этой милости? – де Сент-Эньян дерзнул вложить в голос лёгкую укоризну.

– Да заработал, конечно, – не стал спорить Людовик, – однако он всё же обязан мне кое-чем, полагаю.

– Несомненно, государь, и, верьте моему слову, господин де Маликорн готов служить вам до последнего вздоха, – заверил его адъютант.

– Но не теперь? – насмешливо уточнил король.

– Д’Артаньяну он обязан шкурой, – повторно констатировал де Сент-Эньян.

– Ладно, – махнул рукой монарх, – тем лучше. Действуй самостоятельно. Один и пожнёшь все лавры.

– О государь!

– Ладно, ладно, – поморщился Людовик, – иди себе. Скоро начинаем…

В самом деле, до назначенного времени оставалось менее часа. Некоторые из вельможных кавалеров и дам уже стекались со всех сторон в зал Войны. Было поистине забавным зрелищем сие скопище придворных, разряженных наподобие шутов, почти не делающих попыток хоть в малой степени входить в образ своих героев: на каждом шагу можно было наблюдать, к примеру, стайки античных богинь, злословящих в адрес королевы; палача, дискутирующего с патрицием о новом назначении при дворе; пастушка, увлечённо втолковывающего испанскому адмиралу времен Армады правила дуэльного поединка… Что поделать – то был костюмированный бал в Версале, а отнюдь не венецианский карнавал: известно же, что итальянцы с испанцами, основоположники подобного рода действ, свысока посматривали на любые попытки перенять у них предмет национальной гордости.

При галантнейшем дворе всего один человек обладал искусством придать маскараду природную остроту и яркость, но и он, увы, был сейчас бессилен. В отсутствие же весельчака Лозена, вот уже дольше недели упивавшегося бастильским покоем, единственная группка приглашённых следовала принятым канонам, играя взятые на себя роли. То были Вертумн, которым, как мы уже успели заключить из диалога короля с принцессой, нарядился граф де Гиш; карибский корсар, в котором при известной проницательности можно было узнать Маликорна; в скромном одеянии римского императора щеголял Маникан, к которому как раз в эту минуту голосом капитана мушкетёров обращался некий султан:

– Дозволь заметить, божественный, что даже мне в далёком Константинополе не даёт покоя твоя идея сделать жеребца сенатором. Как жаль, что не меня посетила она первым, ибо мои табуны воистину неисчислимы.

– Пригоните ко мне десяток-другой этих красавцев, мой султан, и обещаю: мы быстренько уладим все формальности, справим документы и вернём их вам заправскими парламентариями, которые, во всяком случае, будут получше франкских крикунов.

– Потише, божественный, – улыбнулся из-под своей полумаски Вертумн, – мне показалось, что я узнал под маской Аминтаса президента Сегье.

– В костюме овцевода? – возмутился император. – Ты, должно быть, ошибся, о высокочтимый Вертумн, ибо кому-кому, а президенту парижского парламента должно в таких случаях одеваться свинопасом.

– В достопамятные годы Фронды тебя сожгли бы за эти речи живьём, – вздохнул де Гиш.

– Это меня-то? – запыхтел Маникан. – Сжечь меня, полубога, который сам за здорово живёшь спалил Рим?

– Вы переигрываете, друг мой, – подал голос корсар, половину лица которого скрывала чёрная повязка, а волосы стягивал цветастый платок, – любому школяру известно, что римский пожар устроил Нерон, зато коня привёл в сенат Калигула. Решительно, вы – плохой актёр, Маникан.

– А-а! – что было сил выкрикнул Маникан. – Какой артист погибает!..

– Правда, – заметил султан, – по-моему, божественный играл неплохо, а вы для человека вашей профессии чересчур уж взыскательны, сударь.

– Ах, ваше величество, – склонился в поклоне корсар, – я в отчаянии от того, что султанские галеры не плавают в наших морях, иначе вы убедились бы, что никакая придирчивость не помешала бы мне со всем должным почтением разграбить их.

– Каков разбойник, – возмутился д’Артаньян, – мало тебе, что ли, кастильских галионов?

– С известных пор ох как мало, мой султан, – посетовал Маликорн, – их целыми эскадрами топит мой жадный героический соотечественник – барон де Клеман, так что я всерьёз подумываю о том, чтобы перебраться со своими каперами в Средиземноморье.

– Добро, – кивнул султан, – сегодня же велю начать сколачивать виселицу окоро сераля, на которой тебя и вздёрнут мои верные янычары.

– А если я привезу капитану королевских янычар… извините, вашему величеству – богатые подарки? – испуганно залепетал пират.

– Да что же можешь ты предложить мне такого, ради чего я отказал бы себе в удовольствии повесить тебя? – искренне удивился султан.

– Золото, – неуверенно сказал Маликорн.

– Что же, у меня, по-твоему, его недостаточно?

– Тогда, быть может, жемчуг?

– Обещаю в день твоей казни подарить каждому нищему в Стамбуле по перлу.

– Хорошо, забудем о драгоценностях, – улыбнулся Маликорн, – как насчёт гуавы, авокадо и ананасов?

– Это что за металлы? – выпятил губу осман.

– Ах, это американские нектар и амброзия, – запел корсар, вовсю сверкая единственным глазом, – пища погибших богов ацтеков и майя, сладкая еда индейцев…

– Так это фрукты? – надменно уточнил д’Артаньян.

– Да, мой султан.

– Ты опоздал, мой дорогой, – усмехнулся султан, – по части плодов я скорее готов прибегнуть к услугам их непосредственного начальника.

– Начальника фруктов? – единственный глаз пирата расширился до предела.

– Ну, разумеется, – небрежно подтвердил султан, – божественного Вертумна.

– С удовольствием, ваше величество, – откликнулся де Гиш, – хотя мы с вами и разных верований.

– Полно, о Вертумн, – укорил его д’Артаньян, – все твои последователи давно обратились в прах, за исключением императора.

– Да и я в последнее время всё больше склоняюсь к католицизму, – раздался голос Нерона. – Меня тревожат тени замученных мною христиан.

– Какой ты, однако, совестливый, о божественный, – поразился Маликорн, – а духи Британника и Сенеки тебя, значит, не трогают?

– Они были всего лишь язычниками, и их место в аду, – нравоучительно сказал Маникан.

– Ага, а ты, выходит, святой?

– Коль скоро я сжёг вместилище зла – новый Вавилон, полагаю, я заслужил некоторые поблажки со стороны нового римского руководства, – оскорблённо предположил Нерон, – надеюсь, Папа удостоит меня той милости, в которой не отказал одному моему знакомому. Не грешнее же я в самом деле маркиза д’Эффиата.

– Ты хотел сказать – петуха, божественный, – поправил его д’Артаньян, не замечая, как напрягся Вертумн при звуках этого имени.

– Так это он вырядился петухом? – протянул император. – Ему идёт…

Не сговариваясь, все четверо повернулись к чёрной фигуре, выросшей минуту назад в одном из дверных проёмов. Конечно, фаворит герцога Орлеанского обошёлся без пышного хвоста, однако огромный золотой клюв не оставлял сомнений в замысле портного. Плечи и грудь маркиза поверх чёрного камзола украшали чёрные же перья с изумрудным отливом, а длинный плащ цвета ночи доходил почти до пят…

– Неплохо, – со знанием дела оценил Маникан, отдавая должное вкусу д’Эффиата. – Отличный костюм, клянусь Юпитером!

– Похоже на ворона, – пожал плечами Маликорн.

– Вы не правы, господин пират, – запротестовал Нерон, – поглядите-ка на этот гребень.

– А ведь и верно…

– И ещё обратите внимание на шпоры.

– Чёрт возьми, зачем ему золотые шпоры?

– Для полноты сходства, Клавдий меня забери: у заправского петуха должны быть приличные шпоры.

– Кажется, галльский петушок – один из первых символов Франции, – задумчиво молвил д’Артаньян, приподнимая маску.

– Не такой мрачный, – сухо заметил Маликорн.

Де Гиш молчал, стиснув зубы и пристально глядя на д’Эффиата. Словно почувствовав ожог от устремлённого на него ненавидящего взора, фаворит принца медленно повернул клюв в сторону Вертумна. И на мгновение де Гишу почудилось, что на губах маркиза промелькнула зловещая улыбка. А в следующий миг его внимание отвлёк голос камергера:

– Его величество король Франции и Наварры Людовик Четырнадцатый!

Султан, пират, император, Вертумн, петух и все остальные замерли…

XXV. Маскарад

(Продолжение)

Костюмированный бал имел успех: рыцари и сарацины, патагонцы и гиперборейцы, богини и весталки, шуты и кабатчики, устав от танцев, с нетерпением ожидали второй части вечера. Однако король, в буквальном смысле блиставший на балу в своём костюме из золотой парчи, не спешил позволить приглашённым броситься на штурм столов, накрытых во временных павильонах во дворе и на аллеях Версаля. И хотя унылый небосвод ничудь не повеселел к вечеру, на землю пока не упало ни единой капли, и это счастливое обстоятельство ещё более подхлёстывало желание придворных перенести центр тяжести празднества под открытое небо.

– Объясните мне, мой султан, отчего тянет наш возлюбленный брат король Франции с карнавальными гуляньями? – деловито осведомился Нерон у д’Артаньяна.

– Не имею ни малейшего представления, о божественный. Возможно, его величество опасается проливного дождя.

– Так надо было сказать мне раньше о своих опасениях, – напыжился Маникан, – я бы сговорился со знакомым громовержцем об отсрочке ливня.

– Пеняйте на нашего церемониймейстера, – улыбнулся султан, – ему следовало додуматься до этого.

– Ну вот, опять виноват Маликорн! – всплеснул руками пират.

– А как же! Так уж заведено между нами, императорами, что виновен тот, кто оказался под рукой, – важно произнёс Нерон.

– А где же Гиш? – спросил султан, оглядываясь вокруг.

– Наш Вертумн отправился воздать почести Помоне, – прогудел Маникан, выпячивая грудь и складывая на ней холёные руки.

– Ты забываешься, божественный, – серьёзно сказал ему корсар, дотрагиваясь до плеча, словно остерегая от опасных слов.

– Отнюдь, – надулся император, – почему же не могу я говорить о том, что вижу, и что вдобавок могут подтвердить полтораста человек?

– А?

– Да вон же он! – указующий перст Нерона вытянулся в направлении античной пары, которую в самом деле составляли герцогиня Орлеанская и де Гиш.

Они дружески беседовали о чём-то у одного из выходов, причём улыбка принцессы была скорее грустной, нежели просто спокойной.

– Действительно, – кивнул Маликорн, – это так. Что ж, честь имею, господа…

– Что-о? – негодующе протянул Нерон.

– Ах, прошу прощения, – извинился корсар, – могу ли я быть свободным, ваши величества?

– Так-то лучше, – снисходительно буркнул Маникан, – не вижу к этому никаких препятствий, человек.

– Вы покидаете нас, сударь? – удивился д’Артаньян.

– Видите ли, мой султан, я тороплюсь, в свою очередь, приветствовать Филис – неизменную спутницу Помоны, – охотно объяснил Маликорн.

– Понимаю и передаю ей через вас тысячу приветов.

– И я… сотню, – подхватил император.

– Да благословит Юпитер твою щедрость, о божественный, – вздохнул пират, растворяясь в толпе.

– Что за отвратительные манеры царят при французском дворе, – недовольно заметил Маникан, – сразу видно, что эта нация произошла от разрушителей Рима.

– Ты гневаешься, божественный? – усмехнулся д’Артаньян.

– Это я-то? О, да я готов взгромоздить Пелион на Оссу от ярости: нас, вседержителей, бросают на произвол судьбы ради сердечных утех! Не знаю, как в Константинополе, мой султан, а у нас таких отступников скармливали пантерам и львам, в лучшем случае – делали гладиаторами.

– Да ведь Вертумн бог, а наш отважный мореплаватель – не из тех, кого называют августианами.

– Он мог бы стать им, но упустил свой шанс, – проворчал Нерон, капризно кривя рот.

– Право, не знаю, что и сказать, – смутился султан.

– А что такое? – встрепенулся Маникан.

– Да то, что я и сам… – и д’Артаньян выразительно указал императору на прелестную девушку в атласном костюме восточной красавицы, с лицом, скрытым воздушным покрывалом.

– Какое предательство! – откровенно возмутился Нерон. – И ты, Брут?!

– О божественный, это из другой пьесы.

– Да какая разница, – отмахнулся Маникан, – какая разница, мой султан, Цезарь я, Калигула или Тиберий, если все меня покидают?!

– Будьте же великим актёром, – посоветовал ему д’Артаньян, – вспомните: ведь и Нерон был всеми покинут перед кончиной.

– Верно, – оживился император, – тогда прощай, мой султан; было приятно познакомиться, мой султан; как бы то ни было, ты добрый христианин, ибо не признаёшь гарема, а зря!

– Благодарю. Прощай и ты, божественный, – и д’Артаньян поспешил к невесте.

Однако не успел он сделать и нескольких шагов, как его перехватил другой античный персонаж, в котором по крылатым сандалиям легко было признать Меркурия. Под серебряной полумаской задорно сверкали глаза графа де Сент-Эньяна.

– Я весь вечер искал встречи с вами, сударь, но вас постоянно окружали небожители, и я не смел подступиться.

– Да ведь и вы – не простой смертный, граф, – с легчайшим налётом нетерпения кивнул д’Артаньян, – посланник богов – не шуточное дело.

– Ваша правда, не жалуюсь, я и явился к вам в этом качестве.

– Неужели?

– Уверяю вас.

– Слушаю, сударь.

– Меня послал король.

– А!

– Да, король. Дело в том, что сейчас откроются двери…

– Наконец-то!

– Да-да, слава богу. Но именно поэтому срочно потребовались вы.

– Я польщён.

– Его величество велел передать вам следующее пожелание: вы, сударь, с нарядом мушкетёров могли бы произвести осмотр территории.

– Опять? – д’Артаньян с трудом подавил раздражение. – Право, господин де Сент-Эньян, осторожность – превосходное качество, и я сам чрезвычайно высоко ценю его в людях, но шесть рекогносцировок в сутки мы, если помните, не производили даже во Фландрии.

– Понимаю, сударь, – неуверенно проговорил Сент-Эньян, – тем не менее таков королевский приказ.

– Под моим началом?

– Именно так.

– Чёрт возьми, всё это очень досадно, граф.

– Ещё бы, – пролепетал адъютант его величества.

– Я, пожалуй, попробую поговорить с королём.

– Не вижу как, сударь.

– Ого! Почему же, господин де Сент-Эньян?

– Его величества нет сейчас в зале.

Д’Артаньян окинул зал острым взором и убедился в правоте собеседника: Солнце, только что милостиво улыбавшееся брату, покинуло помещение.

– Король удалился в свои покои и просил его не беспокоить. О, не волнуйтесь, господин капитан, он присоединится к нам в течение часа.

– Отлично, – под маской было не различить выражения лица д’Артаньяна, но мы спешим удовлетворить любопытство читателя, уточнив, что оно было очень далеко от восторга.

– Вы идёте?

– Сию минуту.

– Великолепно, граф, – почему-то облегчённо выдохнул Сент-Эньян и умчался со скоростью, которой мог бы позавидовать и настоящий Меркурий во время памятного бегства от Аполлона со стадом сребролукого бога.

Проводив его взглядом, д’Артаньян предпринял всё же попытку приблизиться к мадемуазель де Бальвур с тем, чтобы поцеловать ей руку до того, как отправиться с поручением, когда почувствовал лёгкое, но настойчивое прикосновение к расшитому рукаву богатого халата. Обернувшись, гасконец встретил очаровательную улыбку.

– Ах, здравствуйте, госпожа де Маликорн!..

– Филис, ваше величество, – озорно оборвала его шалунья.

– Простите, но я полагал, что мой друг пират…

– О, не беспокойтесь, мой морской волк всё мне передал, но я подошла к вам не только поэтому.

– Вот как? – учтиво поклонился д’Артаньян.

– Да, мой султан, – Монтале перешла на заговорщицкий шёпот.

– Чему обязан? – обречённо вздохнул султан.

– Вас призывает божественная Помона. Умоляю вас поторопиться, сударь.

Лишь несколько мгновений колебался юноша в выборе между приказом Людовика XIV, желанием подойти к возлюбленной и приглашением герцогини Орлеанской. Всё решило всплывшее в памяти предупреждение Арамиса, сделанное им в Бейнасисе, касательно принцессы и грозящей ей опасности.

– Ведите меня, сударыня, – улыбнулся он.

Прошествовав к одному из выходов – тому самому, у которого он недавно видел де Гиша, д’Артаньян с Орой очутился в полутёмном коридоре. Сделав несколько шагов, почувствовал, как слабые руки подталкивают его к дверному проёму. Подчинившись, гасконец оказался в комнате, явно отведённой для фрейлин, судя по царившему в ней беспорядку. Но главное – на него были устремлены лучистые глаза принцессы Генриетты.

– Разрешите пожелать вам доброго вечера, ваше высочество, – приветствовал он её.

– Взаимно, граф, – отвечала принцесса, – простите меня великодушно за то, что помешала вам веселиться.

– Ах, вы смеётесь надо мною, принцесса, – покачал головой успевший снять маску мушкетёр, – надо мной – человеком, готовым стать соколом по первому вашему слову!

Было видно, как вздрогнула Помона.

– Как вы сказали, господин д’Артаньян? – тихо переспросила она.

– Это древнее турецкое иносказание, – мягко пояснил капитан, – «стать соколом» означает «уйти в вечность». Иначе говоря, я готов пожертвовать жизнью за ваше высочество.

– Я знаю: вы преданны и отважны, граф; потому-то я и решилась просить вас о помощи.

– Я весь к вашим услугам, принцесса, – посуровел д’Артаньян, – прошу вас располагать моей шпагой по своему усмотрению.

– Не знаю, как мне и благодарить вас, сударь, – растроганно молвила Генриетта.

– Знайте, ваше высочество, что лучшей благодарностью с вашей стороны будет какое-нибудь сложное поручение, связанное с напряжением всех сил и желательно – с риском для жизни! – горячо воскликнул молодой человек. – Я обещал вашему брату королю английскому стоять на страже благополучия и безопасности герцогини Орлеанской. Что ж, наконец пришла пора исполнить обещание. Я рад.

– Беда в том, что я и сама не до конца уверена, нуждаюсь ли я в защите.

– Однако вы позвали меня, а это значит – у вас были причины на это, и веские.

– Почему вы так думаете? – быстро спросила принцесса.

– Я в этом глубоко убеждён, ваше высочество, ибо считаю, что обыкновенное подозрение, мелькнувшее в сознании женщины вашего положения – достаточный повод для того, чтобы искать защиты.

– О, в таком случае я нуждаюсь в ней как никогда, – прошептала принцесса.

– Тогда откройтесь мне.

– Пожалуй… – еле слышно сорвалось с губ Генриетты. – Выслушайте меня, господин д’Артаньян; выслушайте и будьте терпеливы к страхам слабой женщины.

– Я весь внимание, принцесса.

– У меня есть основания полагать, что на мою жизнь готовится покушение.

– Что такое? – процедил д’Артаньян, поражённый до глубины души.

– Тише, сударь, – предостерегла его принцесса. – Нас могут услышать, а именно это было бы для меня весьма нежелательно.

– Позвольте мне указать вам на одну возможность, ваше высочество, говорите по-английски.

– Что за чудесная идея! – улыбнулась принцесса. – Спасибо, господин д’Артаньян.

– Но вы говорили?.. – напомнил гасконец на языке Туманного Альбиона.

– Да, вполне возможно, мне грозит опасность… тем более страшная и непредсказуемая, что я в ней не уверена.

– Но вы подозреваете кого-то?

– Да.

Тонкие черты юноши исказила непередаваемая ярость.

– Имя этого негодяя, – потребовал он вполголоса.

– Шевалье де Лоррен.

– Но… разве он во Франции?

– Я этого не утверждаю: скорее всего он по-прежнему в Риме.

– Как же тогда?.. – озадаченно нахмурился д’Артаньян.

– Всё просто, сударь, я считаю его вдохновителем заговора, направить и осуществить который ему помогают сообщники.

– Кого ваше высочество почитает в их числе?

– Ах, граф, я желаю снова напомнить вам, что это не более чем подозрение, – я просто не знаю, что мне делать.

– Всё же, с вашего позволения, я хотел бы услышать их имена.

– Хорошо, – решилась Генриетта, сверкая глазами, – я назову их вам, но…

– Вы сомневаетесь, принцесса? – замер д’Артаньян. – Не во мне ли?

– Что вы, граф! Просто боюсь, что вы мне не поверите.

– Я?! – взволнованно вскрикнул юноша, забывая об осторожности.

Это восклицание тронуло Генриетту до глубины души: она поняла в эту минуту, что в мушкетёре заключается единственная возможность спасения для неё, окружённой жестокими противниками и равнодушными покровителями.

– Тогда знайте, сударь, что я, принцесса английского королевского дома, считающего вашего легендарного отца и вас своими ангелами-хранителями, здесь, перед лицом Господа и храбрейшего мужа Франции, обвиняю в злоумышлении на мою жизнь маркиза д’Эффиата и своего собственного мужа, Филиппа Орлеанского.

Сказав это, она пристально вгляделась в лицо гасконца, на котором не дрогнул ни один мускул при звуках этого страшного обвинения: казалось, юноша был готов к такому повороту событий. Сдвинув полу халата, он преклонил колено и, не сводя с принцессы прямого, честного взора, произнёс:

– Я жду распоряжений вашего высочества, чтобы обойтись с обоими так, как вы того пожелаете.

Принцесса задохнулась от неизбывной благодарности. Неверяще посмотрев на д’Артаньяна, уточнила:

– С обоими?

– Разумеется, – спокойно подтвердил д’Артаньян, – я не вижу другой возможности надёжно защитить ваше высочество.

– Значит, маркиз…

– Я, несомненно, убью его.

– Но как? – всё ещё не смела поверить принцесса.

– Ах, ваше высочество, повод найдётся, – уверенно продолжал гасконец, – ведь в крайнем случае я всегда могу назвать его наглецом.

– Но принц… Принц! – казалось, она стремится образумить своего великодушного и благородного защитника.

Но тот был непоколебим.

– Прикажите – и я не задумываясь убью и его тоже.

– Невозможно, – возразила принцесса, – он брат короля.

– Напрасно вы полагаете, Мадам, что для меня может что-то значить кровь мужчины, пусть даже и королевского рода, который покушается на жизнь невинной женщины. Такой человек интересует меня лишь постольку, поскольку мне необходимо знать длину его шпаги.

– Он её редко берёт в руки.

– Придётся, значит, поступиться некоторыми принципами и пойти на простое убийство. Плохо то, что следом придётся направить клинок против себя самого. Впрочем, сие обстоятельство не имеет и вовсе никакого значения.

– Но я не могу этого допустить, – твёрдо заявила принцесса.

– Всё в воле вашего высочества, однако…

– Нет-нет, граф, я этого не хочу.

– Слушаю, принцесса.

– Поймите, господин д’Артаньян: Филипп слаб, и никогда не решится ни на что серьёзное, если его не станут поддерживать демоны вроде Лоррена и д’Эффиата. Достаточно, следовательно, устранить их либо удалить от него, чтобы… – она замолчала.

– А так как я не располагаю возможностью удалить маркиза д’Эффиата, я вызову его на дуэль, – подхватил мушкетёр.

– Не далее как сегодня утром, граф, я пыталась добиться изгнания этого человека, и если сейчас обращаюсь к вам, то, верьте, лишь потому, что король отказал мне.

– В самом деле? – помрачнел д’Артаньян.

– Да, и в весьма резкой форме.

– Довольно об этом, право. Я благодарен его величеству за то, что он предоставил мне счастливую возможность обнажить шпагу ради вас.

– Так вы?..

– Повторяю вам: я убью его.

– Благодарю вас, граф, но обещайте мне…

– Всё, что угодно вашему величеству, – кивнул капитан.

– Дуэль должна воспоследовать не сегодня и не в ближайшие дни, иначе его величеству, возможно, придёт на ум сопоставить кое-какие факты.

– Я понимаю, – улыбнулся д’Артаньян, – не беспокойтесь, ваше высочество, и можете с настоящей минуты глядеть на господина д’Эффиата с равнодушным сочувствием, то есть так, как и положено взирать на трупы, пусть и ходячие.

– Но вы рискуете угодить в Бастилию! – опомнилась Генриетта.

– Прежде надо бы сыскать человека, который доставит меня туда, – грозно улыбнулся д’Артаньян, – одним словом, не волнуйтесь, ваше высочество, и примите, прошу, изъявления моей признательности за то, что из всех окружающих вы остановили свой благосклонный взор именно на мне.

– А вы думаете, у меня был богатый выбор? – печально улыбнулась принцесса.

– Несомненно, – кивнул гасконец, думая о де Гише, – но уверяю вас, что едва ли сумел бы спокойно перенести отчаяние, доверьтесь вы другому, а не тому, кого вам рекомендовал ваш брат.

– Брат, подаривший мне другого брата, – со слезами на глазах молвила герцогиня Орлеанская, – будьте же мне добрым братом, граф.

Почтительно поцеловав руку принцессы, д’Артаньян поднялся на ноги.

– Я не смею задерживать вас долее, сударь, – улыбнулась принцесса, также вставая, – да и не желаю навлекать на вас подозрение, появляясь с вами в зале об руку, то есть так, как мне хотелось бы. Поэтому идите с моим благословением, которое сегодня всё же чего-то стоит, ибо исходит не только от принцессы, но и от слабой женщины.

– Я принимаю и первое, и второе, ваше высочество, – произнёс д’Артаньян, – но осмелюсь обратить ваше внимание на то, что оно исходит и от богини. До свидания, ваше высочество.

– Ступайте с Богом, брат мой, – прошептала принцесса, когда дверь за д’Артаньяном закрылась.

XXVI. Маскарад

(Окончание)

Выйдя из дворца, д’Артаньян обнаружил, что праздник вовсю продолжается снаружи. Впрочем, ни короля, ни друзей, ни Кристины он поблизости не увидел, и, так как времени у него было в обрез, он решил отложить поиски на потом, а пока, кликнув трёх мушкетёров, отправился исполнять поручение Людовика XIV.

Оставим на какое-то время нашего отважного гасконца со шпагой в руке обходить версальские окрестности и проследим лучше за любопытной парой, плутающей по аллеям парка. И так как разговор их настолько тих, насколько это вообще возможно, приблизимся к ним вплотную – так, чтобы узнать Марию-Терезию Австрийскую в испанском платье и преподобного отца д’Арраса в сутане. Что до последнего, то для него-то маскарад был тем ничтожным промежутком времени, что оправдывал его перевоплощение в минорита.

– Но отчего не желаете вы объяснить мне, отче, что мы ищем? – раздался чуть слышный голос королевы.

– Ничего, ваше величество, кроме того, что ещё раз укрепит вас в сознании правильности избранного пути, – туманно ответствовал духовник.

– Это излишне, преподобный отец, уверяю вас. Я решилась. Мы с вами довольно обсуждали это для того, чтобы я не нуждалась в дополнительных аргументах.

– Как угодно вашему величеству, – покорно откликнулся монах, – желаете вернуться во дворец?

Спустя минуту последовал ответ королевы:

– Пожалуй, нет. Раз мы здесь, давайте взглянем на то, о чём вы говорите.

– Предупреждаю, что может ничего и не произойти, – забормотал д’Аррас, снова двигаясь в путь, – но в этом случае я, признаться, буду весьма удивлён, ибо всё говорит за то, что…

– Тише, отче, – остерегла его Мария-Терезия, – там кто-то есть…

Действительно, сквозь заросли тщательно ухоженного и остриженного кустарника проглядывалась девичья фигурка.

– Она самая, – кивнул в темноте францисканец.

Свет от плошек, развешанных по берегам водоёма, озарял небольшую лужайку, в то время как королеву с духовником скрывала непроницаемая тьма.

– Кто это, отче?

– А вы не узнаёте девицу, ваше величество?

– Я не вижу её лица.

– Но костюм…

– Вы правы, и, кажется, это…

– Кто?

– Мадемуазель де Бальвур…

– Правильно.

– Она ожидает кого-то, – предположила королева.

– Очевидно, так, государыня.

– Что же делаем тут мы?

– Ждём.

– Чего?

– Посмотрим, ваше величество.

– Хорошо, – согласилась испанка.

Тем временем Кристина, не двигаясь, стояла посреди скупо освещённой лужайки, напряжённо вслушиваясь в звуки ночного парка и те, что долетали со стороны эпицентра гуляний. Так пролетели три четверти часа. И тогда, когда Мария-Терезия собиралась уже предложить монаху оставить эту затею и вернуться восвояси, до них долетел шелест потревоженной травы, звук шагов, а следом – голос, звонко прозвучавший в грозовой тишине:

– Кристина!

– Наконец-то, Ора! – с ласковым возмущением воскликнула девушка.

– Вот те на! – защебетала Монтале. – Тут бегаешь как угорелая ради её удовольствия, а потом ещё изволь выслушивать претензии.

– Прости.

– Ладно.

– Ну, так что же?

– Ты о чём? – хитро улыбнулась госпожа де Маликорн.

– Сама знаешь.

– Ей-богу, нет.

– Ора!..

– Ну, тише, тише! Я его не нашла.

– О боже!

– Не причитай, а выслушай.

– Что ещё?

– Дай мне договорить и, уверяю, останешься довольной.

– Ну?

– Да, я не сумела разыскать султана, зато напала на его след: мне сообщили, что он ушёл с мушкетёрами проверить посты.

– Как не вовремя!

– Хм, думаю, он туда не рвался. Как бы то ни было, за ним было не угнаться – я же не лошадь.

– Видно, что нет, – вздохнула Кристина.

– Погоди ты! Зато я встретила господина де Сент-Эньяна.

– Ну и что? – нетерпеливо топнула ногой фрейлина королевы.

– В самом деле, что с того? – спросила королева, обращаясь к монаху.

– Напротив, это очень интересно, – прошептал францисканец, – слушайте внимательно, ваше величество.

– Ты спрашиваешь меня? – послышался голос Монтале.

– Да. Что мне с твоей встречи с графом де Сент-Эньяном?

– Я спросила его, не видел ли он господина д’Артаньяна.

– И?

– Он отвечал, что капитан далеко, но зато непременно по завершении обхода разыщет его, де Сент-Эньяна, с тем, чтобы передать королю отчёт.

– Так…

– Ну, я и сообщила ему, куда следует направиться д’Артаньяну сразу после этого.

– Ты… сообщила?!

– Да не переживай: я сказала только, что один человек ожидает графа д’Артаньяна там-то и там-то, вот и всё.

– А!

– Ты довольна?

– Относительно, Ора: Пьер может ведь и не искать господина де Сент-Эньяна и сообщить всё самому королю.

– На тебя не угодишь, но, к счастью, то же самое пришло в голову и мне.

– Правда? – обрадовалась девушка.

– Ну, конечно, я же ношу фамилию де Маликорн!

– Значит?

– Я подумала, что, если наш капитан не станет искать встречи с графом де Сент-Эньяном, то непременно захочет увидеться с друзьями.

– А это?..

– Граф де Гиш.

– Верно…

– А ещё – господин де Маникан.

– Так.

– И наконец, мой благоверный муженёк.

– Сущая правда, Ора. И ты?

– Предупредила всех троих, так что он тебя не минует.

– Спасибо тебе, милая, милая Ора!

– Не за что, – сделала реверанс Монтале.

– Выходит, я увижу его наверное?

– Не знаю, что должно случиться, чтобы этого не произошло, – пожала плечами госпожа де Маликорн.

– Ты права, конечно, права.

– Итак, я оставляю тебя.

– Как, уже?

– Подумай: он может объявиться с минуты на минуту, а я не привыкла мешать влюблённым.

– Ах…

– Ну, ладно, будет тебе смущаться и краснеть. Вы же помолвлены!

– Да.

– Тогда всего хорошего, подружка, – и Монтале скрылась за деревьями, пройдя на расстоянии вытянутой руки от королевы.

– Кажется, отче, мы станем свидетелями обычного свидания, – весело зашептала Мария-Терезия, – ах, я понимаю ваш замысел: вы хотите открыть мне глаза на вольные нравы, царящие среди моих фрейлин. Умоляю вас, будьте снисходительны хотя бы к мадемуазель де Бальвур – она сущий ангел.

– Не сомневаюсь, ваше величество.

– Ну, и что же тогда?

– Терпение, государыня…

И в самом деле, минут через пять он тихо молвил:

– Слышите?

– Нет.

– Прислушайтесь, ваше величество…

– Ваша правда, отче, – чьи-то шаги. Должно быть, это господин д’Артаньян. Уйдёмте отсюда.

– Нет-нет, надо остаться.

– Но как можно?

– Не думаете же вы, что я советую вам нечто предосудительное? – укоризненно спросил д’Аррас.

– Нет, конечно.

– Тогда смотрите.

– Ну, вот видите, я была права, преподобный отец – это в самом деле граф, я узнала его по великолепному одеянию.

– Костюм графа, – пробубнил монах.

– Да, платье султана. Все его оценили на балу – его и позолоченную маску.

– Вот именно – маску.

– Что?

– Он в маске!

– Вы не забыли, какое сегодня торжество, отче? – усмехнулась испанка. – Маскарад – все должны быть в масках.

– И на свидании?

– Почему бы и нет?.. – неуверенно пробормотала королева, всё же призадумавшись.

– Тише… Смотрите, ваше величество, умоляю вас, только смотрите…

А в это время девушка, заметившая султана, радостно вскрикнула и отбросила лёгкое, как паутина, покрывало с лица. Тот медленной походкой приближался к ней, а увидев, что и она сделала несколько шагов по направлению к нему, распахнул ей свои объятия. Не помня себя от радости долгожданной встречи с любимым, Кристина бросилась к нему. Руки султана сомкнулись на её талии, затем, дрожа, обхватили плечи. Увидев, что маска склоняется к её лицу, девушка удивилась, но ничего не сказала, а лишь покорно замерла в то время, пока длился поцелуй. Из забытья и её, и султана, и королеву с духовником вырвал полный мучительной ярости и боли крик. Четыре пары глаз, устремившиеся на звук этого душераздирающего вопля, скрестились на бледном лице д’Артаньяна, сорвавшего с себя маску и застывшего на краю поляны в таком же точно костюме.

Кристина отшатнулась от обнимавшего её человека, вскрикнув от ужаса. Королева тихо ахнула, д’Аррас перекрестился. А лже-д’Артаньян, бросив последний взгляд на трепещущую девушку, кинулся прочь…

XXVII. Д’Аррас и д’Артаньян

Ослепительная вспышка неправдоподобно изогнутой молнии, раскроившей низкое небо, казалось, совершила с мушкетёром метаморфозу, обратную превращению жены Лота. Будто очнувшись от кошмарного сна, он в первую минуту подался вперёд всем телом, едва не упав ничком на сырую траву, но уже в следующий миг последовала новая вспышка, менее яркая, зато куда как более опасная – то полыхнула леденящей кровь угрозой шпага д’Артаньяна. Безмолвный и неотвратимый, как сама Смерть, он бросился по следу самозванца, забыв обо всём на свете – и даже о Кристине, закрывшей лицо руками и молившейся посреди вспенившейся под первыми каплями дождя лужайки…

Королева судорожно вцепилась в рукав священника, ещё не вполне понимая смысл происходящего, но уже не помня себя от беспокойства за фрейлину и её отважного жениха:

– Сделайте что-нибудь, отче!

– Сию минуту, – последовал немедленный ответ, – но позаботьтесь о мадемуазель.

– Конечно.

– Уведите её отсюда, – и д’Аррас скрылся в мокрых зарослях.

Юноша даже не успел понять, как это произошло, что на его пути посреди кленовой рощицы выросла длинная фигура. Вообразив, что перед ним его обидчик, он взмахнул шпагой и выкрикнул:

– Недалеко же ты забрался. Защищайся!

– Мне защищаться? – искренне удивился монах.

Клинок опустился: д’Артаньян понял, что произошла ошибка и непостижимым образом в этом потаённом глухом месте оказался ещё кто-то. Однако червь сомнения пока шевелился в его опалённом сердце: в конце концов, у негодяя мог быть сообщник, прикрывавший его отступление. Поэтому, и не подумав вложить шпагу в ножны, он резко сказал:

– Я граф д’Артаньян, капитан мушкетёров его величества. Назовитесь теперь вы, сударь!

– Охотно, граф, тем более что мы достаточно коротко знакомы.

– Кто же вы? – нервно спросил гасконец.

Как бы подсказывая ему ответ, очередная молния на миг озарила всё вокруг. Этого ничтожного мгновения хватило, чтобы сомнения юноши рассеялись окончательно:

– Преподобный отец!

– Да, сын мой, я. И вовремя.

Д’Артаньян стиснул зубы:

– Что… что вы желаете этим сказать, отче?

– Сейчас объясню, – с успокаивающей суровостью посулил францисканец, – как только вы спрячете оружие.

– В таком случае отложим это, святой отец, ей-богу, отложим: клянусь, именно теперь мне не до исповеди, – и мушкетёр сделал попытку продолжить погоню.

Однако властное прикосновение, и ещё более властный голос вынудили его остановиться вторично.

– Прошу вас, отче! – голос юноши звучал необычайно спокойно, что в данной ситуации было верным предзнаменованием срыва. – Умоляю, оставьте меня.

– Вложите шпагу в ножны, – потребовал д’Аррас.

– Нет! – новая попытка вырваться, более удачная.

– Именем его светлости д’Аламеда! – выкрикнул монах уже в спину удаляющемуся гасконцу. – Остановитесь!

Д’Артаньян замер, словно настигнутый на бегу злой пулей. Имя Арамиса подействовало на него не просто завораживающе – он явственно ощутил, как оно обволакивает его, сковывая члены неодолимой силой своего звучания… Весь во власти этого чувства, он медленно обернулся к францисканцу, попутно пряча лезвие в ножны.

– Слава Богу, – пробормотал монах и заторопился к юноше, успевшему отдалиться от него шагов на тридцать. – Правильный, мудрый поступок, граф.

– Увы… – хрипло произнёс д’Артаньян, роняя голову на грудь и вцепившись пальцами в длинные волосы.

– Не надо, сын мой, – д’Аррас полуобнял его, – я помогу вам.

Капитан мушкетёров никак не реагировал на его слова, видимо считая их туманной религиозной болтовнёй во спасение души. Как мог помочь, чем, скажите на милость, мог быть полезен ему сейчас этот священник? Особенно теперь, когда момент упущен, и он, д’Артаньян, вполне вероятно, никогда не узнает имени преступника, посягнувшего на его святая святых?..

– Я помогу вам, – упрямо повторил монах.

На сей раз д’Артаньян не только услыхал, но и понял его.

– Как? – сорвалось с его губ.

– А что намеревались вы предпринять только что? – вопросом на вопрос ответил минорит.

– Вы видели, и можете сами догадаться.

– Да, видел и по всему выходит, что тому, ради кого вы продирались в такую погоду, вдобавок ночью, сквозь чащу со шпагой в руке, трудно позавидовать. Вы, кажется, собирались истребить его, сын мой?

– Верно, отче, – встрепенулся юноша, – и так бы оно и вышло, не станьте на моём пути вы и имя дорогого мне человека.

– Не просто дорогого, а почти отца, разве нет?

– Святая правда, – с душевным благородством кивнул д’Артаньян.

– А не говорил ли вам монсеньёр, чтобы вы остерегались поспешных выводов, и в особенности – поступков?

Д’Артаньян молчал.

– Не предостерегал ли против ненужных стычек?

В ответ – всё то же молчание.

– Не предупреждал ли, случайно, чтобы вы, граф, во всём доверяли прежде всего и единственно – мне?

– Да, да и ещё раз – да, святой отец, – д’Артаньяну немалых трудов стоило сохранять обычное спокойствие, – замечу, кстати, что данную дуэль, не воспротивьтесь вы ей, никак нельзя было б отнести к разряду излишеств. Затронута моя честь – моя и моей невесты, и я уверен: ведай об этом герцог, он первым вложил бы в руки названному сыну разящий меч возмездия.

– Не думаю, – возразил монах.

– Нет? – недоверчиво поднял голову гасконец, пытаясь различить в черноте дождливой ночи выражение лица собеседника.

Не издевается ли тот над его горем и ненавистью, не насмехается ли?..

Казалось, д’Аррас читал мысли молодого человека:

– Я всё объясню.

– Надеюсь, отче, ибо иного выхода я не вижу: для всего остального уже слишком поздно.

– В том-то и дело, что, напротив, рано, сын мой; в том-то и объяснение моего поведения, вызвавшего ваше неудовольствие.

– Можете сразу начинать говорить разгадками, преподобный отец, – с убийственной иронией предложил капитан королевских мушкетёров, – даже в темноте вас нелегко принять за Сфинкса, а я ни на грош не чувствую себя Эдипом.

– Ближе к делу? Охотно, граф.

– Пожалуйста, не останавливайтесь, отче.

– Хорошо. Во-первых, спешу заверить вас, сын мой, что я целиком разделяю негодование, и даже весьма близко к сердцу принимаю жажду мщения, охватившую вашу душу, потому что сам был свидетелем случившегося.

– Как?!

– Молчите, если вам дорога жизнь.

– Мне?! – с непередаваемым чувством вскричал д’Артаньян, скрежеща зубами.

– Тогда – молчите, коль желаете мести.

– Я умолкаю, отче. Вы всё видели?

– Да, – подтвердил д’Аррас после секундного молчания, – всё и больше того, ибо, в отличие от вас, проник взором в суть вещей, в сердцевину заговора, который (не стану отрицать) направлен против вашей чести и жизни. О, я знаю, что вертится у вас на языке: вы хотите сказать «Я был прав!» Действительно, чего ради удержал я вас от такого достохвального поступка, как расправа над коварным злодеем? Во имя чего остановил шпагу, готовую сразить подлеца? Казалось бы, я, посланный монсеньёром оберегать вас, должен был самолично схватить мерзавца и, дождавшись вас, толкнуть его грудью на острие маршальского клинка: это было бы только логично.

– И справедливо, – прошептал д’Артаньян.

– Беда в том, – продолжал францисканец, – что план этот, отличающийся редкостными по нынешним временам благородством и прямотой, план, делающий честь вашей храбрости и ловкости, неминуемо привёл бы вас к эшафоту, а Европу – к пропасти.

Требовалось как минимум установление взаимосвязи, проведение параллелей между личным горем гасконца и европейским равновесием, чтобы заставить того одуматься. С этой минуты юноша стал более внимательно прислушиваться к словам монаха.

– Это истина из истин, сын мой, – вздохнул д’Аррас, – первый же ваш скоропалительный выпад, один-единственный (о, я уверен, что он же стал бы последним) наверняка повернул бы ток мировой истории в такое русло, которого ей следует избегать. Видите, граф, на кончике этой шпаги зиждится счастье народов, легко смываемое ненужной, а вернее сказать несвоевременной, кровью.

– Что вы имеете в виду, отче? – вкрадчиво спросил д’Артаньян, невольно проникаясь благоговением перед священником. – Чья кровь могла бы оказаться столь губительной для мира?

– Разумеется, владыки, перед которым меркнет всё земное, – глухо отвечал монах, осеняя себя крестным знамением, как при произнесении имени Антихриста.

– Вы о султане? – нетерпеливо уточнил мушкетёр. – Ясно, однако, я желал бы знать подлинное имя моего врага.

– Это так понятно, – пробормотал д’Аррас, – и я назову его вам – конечно, назову.

– Благодарю.

– Но…

– Ах, преподобный отец, вы вонзаете мне в грудь тысячу кинжалов, – в отчаянии воскликнул д’Артаньян, – скажите!

– Прежде поклянитесь мне ничем не выдать своего знания, – торжественно провозгласил монах, – обещайте не причинить ни малейшего беспокойства тому лицу, которое станет вам известно. Подождите, – прервал он негодующий жест юноши, – я не договорил. Итак, немедленно клянитесь ни вздохом, ни взглядом не смутить безмятежного покоя этого человека… до той поры, пока сам герцог д’Аламеда не скажет: «Время!» – и он окажется в вашей власти. Тогда и поступите так, как подскажут вам гнев и совесть. Клянитесь же, граф.

– Слово, преподобный отец.

– Превосходно…

– Имя?

– Разве я не назвал вам его? А владыка, царь царей, про которого сказал я вам только что? О нет, сын мой, это не султан, а тот, кто ставит себя несоизмеримо выше…

– А!

– Он – Людовик Четырнадцатый, французский король, самодержец, подделавший костюм вассала ради того, чтобы похитить невинность его невесты.

– Подлец, – простонал д’Артаньян сдавленным голосом.

– Несколько лет тому назад он обошёлся много хуже с сыном графа де Ла Фер, затем – с Пардайаном де Монтеспаном и бог знает с кем ещё.

– Да, я знаю, знаю, – процедил юноша, ломая себе руки, – будь он проклят!

– Вы дали слово, – напомнил обеспокоенный состоянием гасконца д’Аррас.

– Не зная ровным счётом ничего! – яростно возразил д’Артаньян. – Не зная того, что мне предстоит услышать, какую боль, какой позор пережить! Но вы, отче, вы-то знали и настояли на этой клятве, которая жжёт меня клещами палача! Как вы могли, как?!

– Успокойтесь и вспомните: ведь я обещал дать вам возможность поквитаться.

– С кем?! – вскрикнул д’Артаньян, не помня себя от гнева. – С королём?!

– А что тут такого?! – возвысил голос д’Аррас. – Только не убеждайте меня в том, что вам не по себе от этой мысли. Я, граф, изучил вас достаточно хорошо для того, чтоб утверждать: ни один земной государь не может, задев д’Артаньяна, чувствовать себя в безопасности лишь потому, что голову его украшает золотой обруч с зубцами. Или я не прав и звание христианнейшего короля позволяет Людовику, по-вашему, вершить беззаконие? Если так – скажите.

– Нет.

– Вот как?

– Король он или нет – мне всё равно, отче, – тихо, но твёрдо произнёс д’Артаньян, – и что бы там ни случилось, вам надобно помнить об одном: вы, преподобный отец, обещали мне удовлетворение и, Богом клянусь, если вы не сдержите слово, то и я почту себя свободным от всяких клятв, и…

– Не надо, сын мой, не продолжайте, – прервал его д’Аррас, – верьте: ваш час близок.

– Как могу я быть уверен в этом? – с сомнением покачал головой юноша.

– Легко, – тут же откликнулся монах, – коль скоро я передаю волю монсеньёра.

– Ах, вот оно что…

– Именно, граф, так что будьте покойны.

– Ещё одно, отче.

– Да?

– Кто был пособником короля в деле с костюмом?

– Граф де Сент-Эньян, – быстро ответил францисканец.

– Мне следовало бы догадаться, – хмуро кивнул д’Артаньян, – должен ли я щадить пока и его?

– Это было бы разумно: убить Сент-Эньяна сейчас – значило бы испортить всё дело, выдать и погубить себя.

– Понимаю.

– Вообще, я не разделяю этого вашего намерения. Ну, ладно виконт де Бражелон: он-то собирался заколоть адъютанта от бессилия, не имея возможности рассчитаться с настоящим обидчиком. Но вам я обещал, вспомните – обещал – шанс отплатить господину, а не слуге. Поразмыслите над этим, а пока будет лучше, если вы подавите в себе всякую злость… совсем ненадолго.

– Надеюсь, что ненадолго, преподобный отец.

– Как и я, граф, как и все мы.

– О боже!

– Что ещё, сын мой?

– Кристина!.. Я оставил её там совсем одну, и… Господи, какой я эгоист: ведь он мог вернуться.

– Он?

– Людовик, – с отвращением бросил д’Артаньян.

– Не волнуйтесь.

– Право же, у вас на всё один ответ, отче, – запротестовал мушкетёр, – разве у меня нет причин беспокоиться?

– Нет, раз я делаю это за вас.

– Вы?

– Я волнуюсь обо всём, и за всех беспокоюсь именно затем, чтобы оградить от волнений и беспокойства тех, кто обременён иными заботами… своих друзей и друзей его светлости.

– Значит? – с надеждою спросил юноша.

– Мадемуазель де Бальвур вне опасности.

– Где же она?

– У себя, то есть у королевы, – спокойно объяснил священник.

– Слава Богу! – с чувством выдохнул капитан.

– Ему – в первую очередь, – кивнул д’Аррас, – теперь всё хорошо?

– Нет, отче, нет, но теперь я могу набраться терпения ждать. Однако умоляю – не испытывайте его слишком долго, иначе…

– Ах, сын мой, месть – занятие бессмысленное, если вершить её на горячую голову. Секрет в том, как превратить месть в возмездие, имеющее помимо несомненно объективной причины ещё и реальную перспективу. Мстят солдаты, полководцы же – вершат возмездие, вот и вся разница. Чего желаете вы, граф?

– Возмездия, отче, страшного и неотвратимого, для своего врага.

– Аминь, – небесный сполох высветил улыбку на лице д’Арраса. – Да свершится предначертание судьбы ad majorem Dei gloriam!..

XXVIII. Капитан и король

Граф де Сент-Эньян, поджидавший короля в условленном месте в солидном удалении от популярных маршрутов подобных празднеств, при всей своей проницательности не сразу понял, кто именно выскочил из чащи прямо напротив него в султанском обличье. О, граф был достаточно дружен с логикой, чтобы предположить, что это именно тот, с кем он и сговаривался, то есть Людовик XIV. С другой стороны, поведение султана, бежавшего вприпрыжку и то и дело оглядывавшегося назад, будто в чаянии вооружённой погони, столь мало соответствовало образу Короля-Солнце, что у Сент-Эньяна невольно засосало под ложечкой. Уж не д’Артаньян ли это мчится к нему с целью поделиться впечатлениями от увиденного, а заодно и отправить сообщника короля в лучший из миров? Сомнения рассеял задыхающийся голос из-под маски:

– Нас предали, де Сент-Эньян!..

Реакция фаворита была мгновенной:

– Тогда давайте покинем это место, государь!

– Да, ты прав, – кивнул Людовик, срывая маску и стаскивая с себя тюрбан, – но прежде я желаю переодеться. Где мой костюм?

– Вот он, ваше величество, – вполголоса отвечал Меркурий, подавая успевшему сбросить драгоценный халат королю одеяние Солнца, которое тот надел прямо поверх широкой рубахи, составляющей важную часть султанского наряда.

– Маску! – отрывисто потребовал Людовик, облачившись в золотую парчу.

Нацепив лучистую маску, король быстрым шагом направился ко дворцу, а его адъютант, свернув ставший ненужным костюм, поспешил следом, причём обладание крылатыми сандалиями ничуть не помогло ему нагнать повелителя. Но, добежав до известного ему потайного входа, он столкнулся в полутёмном коридоре с поджидавшим его монархом:

– Ваше величество!..

– Молчи. После я, возможно, расскажу тебе кое-что, а пока спрячь костюм понадёжнее и отправляйся к гостям.

– Слушаюсь, государь.

– Как только появится д’Артаньян – передай ему моё желание видеть его немедленно у себя в кабинете.

– Должно ли мне сопровождать его? – спросил осмотрительный граф.

Глаза короля сверкнули из прорезей:

– Не стоит. Пусть явится один…

И, не дожидаясь дальнейших изъявлений покорности, Солнце круто развернулось и исчезло, растворившись в мягком полумраке галереи. Де Сент-Эньян отправился исполнять поручение. Прежде всего он засунул злополучный свёрток в самые потаённые глубины своего гардероба, и только затем, терзаемый беспокойством, влился в толпу придворных, одновременно и стремясь, и опасаясь встретиться с капитаном мушкетёров. Ах, за что ему, Сент-Эньяну, все эти неприятности и почему король велел арестовать де Лозена? Ведь несомненно то, что, будь Пегилен на свободе – именно его избрал бы Людовик XIV для сей гибельной интриги с костюмом д’Артаньяна.

Не успел адъютант его величества подумать всё это, как судьба, словно в насмешку, столкнула его лицом к лицу с султаном. Читатель, надеемся, простит нам, если мы не станем подробно останавливаться на его состоянии, так как на это есть по меньшей мере три веские причины: во-первых, никому не заказано поставить себя на место молодого гасконца и представить себе охватившие его сильные чувства; во-вторых, бурю, бушевавшую в душе мушкетёра, вместе с лицом надёжно скрывала от посторонних глаз позолоченная маска, а в-третьих – мы попросту затрудняемся описать переживания д’Артаньяна словами. Как бы то ни было, увидев перед собой наперсника короля, мушкетёр остановился, приняв горделиво-угрожающую позу…

Будто что-то оборвалось в сердце де Сент-Эньяна:

– Господин капитан, господин капитан!.. Я всюду вас ищу.

– Да неужели, граф? – глухо отозвался юноша. – Для чего же?

– Разве такого человека, как вы, сударь, можно отвлекать от праздника ради чего-либо иного, помимо воли короля? – пролепетал фаворит.

– Ещё бы, сударь! – неопределённо молвил д’Артаньян. – Позволю всё же себе заметить, что нынче вечером вы просто проходу мне не даёте – можно подумать, что разразилась новая война и Версаль – на осадном положении, чёрт подери, а вместо того, чтобы предаваться веселью и наслаждениям, как делают все остальные, я только и делаю, что пугаю окружающих блеском шпаги, несколько диссонирующей с колоритом моего костюма.

Скорее случайно, нежели преднамеренно, д’Артаньян сделал ударение на слове «костюм», чем едва не довёл собеседника до обморока. Пошатнувшись, Сент-Эньян произнёс:

– Сожалею, граф, что, пусть не по собственной воле, доставил вам неудобства.

– Поговорим об этом после, милостивый государь, – с изысканной угрозой в голосе предложил мушкетёр. – Скажите, что вам угодно?

– Его величество приказывает вам навестить его в кабинете.

– Зачем?

– О, он не сообщил мне этого, граф, однако рискну предположить, что король нуждается в вашем рапорте относительно дворцового караула.

– Боже мой, господин де Сент-Эньян, – презрительно изумился д’Артаньян, – просто подумать страшно, до чего вы проницательны: мне бы такое нипочём в голову не пришло, а между тем вы наверняка правы. Рапорт, конечно же, исключительно рапорт интересует его величество в этот торжественный вечер! Так я иду, граф.

– Да-да, прошу вас, господин д’Артаньян, поторопитесь, – испуганно кивнул адъютант короля.

К сожалению, он был настолько подавлен собственной незавидной ролью и небывалой реакцией д’Артаньяна на обычное, в сущности, приглашение, что не догадался посторониться, освободив собеседнику дорогу, а ведь стоял как раз между мушкетёром и дворцом. Что, скажите на милость, оставалось предпринять д’Артаньяну, если не отстранить де Сент-Эньяна? Он так и сделал, возможно – с чуть меньшей учтивостью, чем поступил бы со всяким другим в любое иное время. Ошалевший от всего пережитого Меркурий только пробормотал: «Извините…» – и тут же, не сходя с места, куда его поставил гасконец, опустошил залпом пару бокалов вина с подноса проходящего лакея.

– Меркурий предаётся чествованию Бахуса? – раздался у него за спиной задумчиво-осуждающий голос, от звуков которого де Сент-Эньян внезапно захлебнулся и закашлялся, побагровев от натуги.

Но это был не Танат, а всего лишь Нерон, прохаживающийся в полнейшем одиночестве среди ряженых царедворцев в поисках свободных ушей. И он нашёл таковые на голове королевского адъютанта, заливающего хлещущие через край эмоции шампанским.

– Это вы, де Маникан, – сдавленно произнёс фаворит его величества, справившись наконец с приступом кашля.

Оглянувшись как бы с целью увидеть сзади того, к кому обращался де Сент-Эньян и никого, разумеется, там не найдя, повертев ещё для приличия венценосной головою, Маникан сокрушённо зацокал и сказал ласково и успокаивающе, как беседуют с сумасшедшими и пьяницами:

– Нет, о Меркурий, это же я, твой друг – император.

– Ах, оставьте эти штучки, умоляю вас, дорогой мой, – с отчаянием отмахнулся граф, – мне не до этого.

– Правда? – сочувственно выпятив нижнюю губу, ахнул Маникан. А до чего же вам тогда, сударь, и если не желаете видеть во мне божественного Нерона, в Маликорне – пирата Карибского моря, а в д’Эффиате – первого петуха Галлии, то зачем же расхаживаете здесь в этом непристойно роскошном костюме работы Персерена, внушая зависть первым небожителям? Зачем? Учтите, что, не ответив удовлетворительно на сей крайне волнующий меня вопрос, вы нанесёте мне тем самым оскорбление, смываемое только кровью…

Закончив эту тираду с самым наивно-сердитым видом, на который только был способен, Маникан принял излюбленную позу поджигателя Рима – то есть скрестил руки на груди, выжидающе уставившись на Сент-Эньяна. Тот, окончательно утратив способность соображать, а тем более воспринимать шутки, в страхе отшатнулся от Нерона:

– Кровью? – переспросил он побелевшими губами.

– Ну да, – вовсю разошёлся Маникан, вообразив, что Сент-Эньян принял наконец вызов и играет теперь роль Меркурия. – А что же, ты считаешь, раз ты бог, то тебе и кровь пустить нельзя, так?

– Что вы говорите?..

– То, что готов хоть сейчас отдать тебя на растерзание моим преторианцам или в цирк на потеху черни. Ты хоть и не христианин…

– Я?!

– Ну да, ты. Так вот, хоть ты и не последователь Иисуса из Назарета…

– Но уверяю вас, – вскричал Сент-Эньян, – я свято держусь церкви римской и апостольской!

– Ничего себе, – Нерон почесал затылок, – да-а, не скажу, как забавно мне слышать этакие речи от тебя, Меркурий, которого, признаться, с детства почитал наиболее симпатичным богом, чуть не приятелем. Да-а… слышал бы тебя папаша Юпитер – вот смеху было бы. Так ты, значит, переметнулся к Галилеянину, вестник олимпийцев?

– Маникан, – укоризненно молвил Сент-Эньян, – я же сказал, кажется, что не в духе. Идите лучше и поищите кого-нибудь другого, коли желаете попрактиковаться в драматургии и мифологии. Кстати, я только что видел «музыкального суперинтенданта» в костюме Гадеса – он-то вас оценит.

– Думаете? – с сомнением протянул император.

– Иначе и быть не может, – уверил его адъютант короля.

– Ну, что ж, пожалуй, хотя… нет, прежде вы откройте мне, чем озабочены: быть может, моей императорской власти достанет, чтобы рассеять печали, туманящие столь светлое чело.

– Увольте, сударь.

– Я настаиваю. Предупреждаю по-хорошему, граф: не открыв мне сию тайну, вы едва ли сможете рассчитывать сбыть меня господину Люлли с рук долой.

– О боже правый! Оставьте меня, а, господин де Маникан? – взмолился де Сент-Эньян.

– Теперь – ни за что. Я вижу, что вы страдаете, граф, а дворянский долг (вы не станете, надеюсь, отрицать принадлежность римского императора к дворянскому сословию) велит мне принять деятельное участие в облегчении вашей судьбы. Так доверьтесь мне.

– Вам?

– Да.

– И вы удалитесь?

– Немедленно, коли на то по-прежнему будет ваша воля.

– Договорились. Пожалуйста, – пожал плечами Сент-Эньян, – я только что имел глупость вызвать неудовольствие…

– Короля, наверное? – подхватил Маникан, от души хохоча. – И всего-то, дорогой мой? Но это же сущий пустяк, сударь: мы на маскараде, где каждый гневается не за себя, а за своего героя. А уж для вас, баловня судьбы…

– Не перебивайте, Маникан! – рассердился фаворит его величества. – Вы же сами умоляли меня открыться, а теперь…

– Вы правы, правы, умолкаю, – принял серьёзный вид Нерон.

– Так вот, не короля, как вы подумали, милостивый государь, а капитана его мушкетёров. Как вам это?

– Дела… – оторопел Маникан, мигом избавившись от улыбки, – как же это вас, сударь, угораздило вывести из себя добряка д’Артаньяна?

– Добряка?! – изумился Сент-Эньян.

– А то вы не знаете! – резонно заметил Маникан. – Да ведь граф ещё добродушнее меня, а это большая редкость. Спросите у кого угодно!

– Да я знаю, знаю, – смутился Сент-Эньян, – не понимаю, право, и сам, как это могло случиться, только между нами вышла размолвка.

– И вы тому причиной.

– Почему? – возмутился Меркурий.

– Как же иначе? – развёл руками Нерон. – Я никогда не поверю тому, что граф сам спровоцировал вас на ссору.

– Да и не было никакой ссоры.

– Тогда – на стычку.

– Это немного ближе к истине.

– Наверняка вы чем-то вызвали его на резкость.

– Возможно… – кивнул Сент-Эньян, холодея.

– Вот видите! – торжествующе воскликнул Маникан, поднимая обе руки. – Так что же?

– Я дважды отвлекал его от праздника по поручению короля, – признался бог.

– Дважды! – театрально простонал Нерон. Подумать только – дважды… И при этом хотите, несчастный, чтобы вас носили на руках? Да знаете ли вы, что посети вас безумная мысль не дважды, а лишь единожды оторвать меня не от этого даже восхитительного праздника, а просто от хорошего обеда, как вы немедленно удостоились бы моего приглашения прогуляться в ближайший лесок побеседовать о том о сём со шпагами в руках? А учитывая то, что у господина д’Артаньяна, безусловно, были куда более увлекательные планы на этот вечер, нежели просто налиться вином или нашпиговаться каплунами и креветками, то продолжению вашего бытия, сударь, можно только удивляться. Вместо того чтобы валяться где-нибудь кверху брюхом, вы имеете возможность сетовать на плохое отношение графа к вам – какая вопиющая неблагодарность!..

– Вы закончили? – устало осведомился Сент-Эньян.

– А что?

– Спросить хочу.

– Не стесняйтесь, граф, – улыбнулся Маникан, – я так и знал, что вам расхочется меня прогонять после первых же минут разговора.

– И не надейтесь. Только один вопрос, а потом… вы обещали.

– Ничего не поделаешь, – вздохнул Маникан, – слово есть слово. Так что вас интересует, сударь?

– Меня озадачили ваши собственные слова о том, что у графа были особые планы на вечер.

– Да я ничего и не знаю, – поджал губы Маникан, – могу только, подобно всем прочим, строить предположения.

– Занятно.

– Правда? Тогда слушайте мой силлогизм.

– Внимаю, господин де Маникан.

– Вы знаете, что граф объявил о своей помолвке с мадемуазель де Бальвур?

– Я… слышал об этом. Меня не было в тот вечер в Версале.

– Да, я помню, – усмехнулся император, – вы, скажу, многое пропустили из того, что не следовало бы пропускать такому человеку, как вы: восхитительную «Альцесту», трепещущего д’Эффиата, разгневанного принца, прекрасную пару в окружении цвета французского дворянства… Короче, вы сами, призвав на помощь лишь сотую часть своей фантазии, можете представить, с кем бы господину д’Артаньяну было много приятнее провести время, чем с мушкетёрами, созерцанием которых он и так избалован. Вы улавливаете мою мысль, не так ли?

– Кажется.

– Я так и думал. Так что не серчайте на графа, у которого вы, господин де Сент-Эньян, по всей видимости, и так уже в печёнках сидите; если же вы и впрямь ни в чём больше перед ним не провинились, я возьмусь, пожалуй, примирить вас в ближайшее время.

– Очень мило, а главное – щедро, сударь, – сухо отозвался Сент-Эньян, – поговорим об этом позже, если вас не затруднит.

– А…

– А сейчас – честь имею, – раскланялся де Сент-Эньян, покидая Нерона.

– Вот так всегда, – проворчал Маникан, – снова я один-одинёшенек, и это в то время, пока остальные любят, гневаются, свирепеют, ссорятся и боятся! Чёрт подери, скоро ли вернётся д’Артаньян?..

Де Маникану было неведомо, что в эту минуту капитан мушкетёров, по-прежнему одетый султаном, входил в кабинет Короля-Солнце. Людовик, также не давший себе труда перевоплотиться в короля Франции, сиял великолепием золотого костюма. Однако острый глаз гасконца моментально выхватил ворот султанской рубахи, выглядывавший из отворота парчового наряда. Придворный поклон скрыл от короля ослепительные молнии, вылетевшие из очей мушкетёра.

Повисло напряжённое молчание, которое лишь спустя почти минуту прервал Людовик XIV:

– Хорошо развлекаетесь, сударь?

Медленно выпрямляясь, д’Артаньян одну за другой погасил в своей груди все переполняющие её страсти – от ненависти до презрения. В итоге на короля был устремлён спокойный, с ледяным отблеском взгляд, могущий сделать честь самому Арамису. Герцог д’Аламеда мог спать спокойно: выдержкой его подопечный мало уступал генералу иезуитов.

– Благодарю, государь, не могу жаловаться.

Голубые очи Людовика, казалось, стремились окунуться на дно души капитана, но не сумели даже приоткрыть завесу непроницаемого спокойствия. Нет, он и не подозревает, что Людовик и есть тот человек с поляны, выдавший себя за него. Слава богу, можно не страшиться появления нового Равальяка, какое облегчение!..

В эту секунду Людовик почти любил д’Артаньяна за то, что тот не догадался о его преступлении. «С Кристиной у меня всё ещё впереди, – проносилось в его голове, – теперь, изведав сладость её губ, я ни за что не откажусь от неё, но… Боже правый! Это настоящее чудо, что д’Артаньян не настиг меня в чаще, что не пронзил меня насквозь той самой шпагой, которую я же ему и вручил! Всевышний со мной, это очевидно, и значит – пока не нужно звать де Жевра и заключать капитана мушкетёров под стражу!»

– А посты, капитан? Что вы скажете об охране?

– Не беспокойтесь, государь: ваши приближённые в безопасности.

– Охотно верю, раз это утверждаете вы, граф, – милостиво улыбнулся Людовик.

«Интересно, убил бы он меня, заколол бы там, в роще, если, догнав, узнал бы в самозванце меня, своего сюзерена? – подумал король, внимательно изучая стоявшего перед ним офицера. – О нет, наверняка нет: для этого он слишком солдат, излишне дворянин, чересчур д’Артаньян. Бояться нечего…»

Д’Артаньяну не стоило больших усилий читать в душе монарха: мысли коронованного негодяя, надругавшегося над его чувствами, были ему столь же понятны, сколь и отвратительны.

«Конечно, я убил бы тебя безо всякой жалости, не останови меня Провидение. Но объяснение наше лишь перенесено, и ты ничего не потеряешь от отсрочки, вероломный король. Будь покоен: оно, Провидение, обещало мне другой, более удачный шанс воздать за все твои грехи разом…»

Но Людовику требовалась полная уверенность: он сделал сильный и рискованный ход, который мог закончиться матом как для одной или другой стороны, так и для обеих сторон разом:

– А что прекрасная мадемуазель де Бальвур, господин д’Артаньян? – спросил он, глядя прямо в глаза мушкетёру. – Как поживает ваша невеста?

– Превосходно, ваше величество, – бесстрастно отвечал д’Артаньян, нарочно вкладывая в голос оттенок замешательства, чтобы противник не уличил его в чересчур искусной игре.

В конце концов, от мерзавца необходимо скрыть лишь то, что д’Артаньян знал личность самозванца, а вовсе не саму осведомлённость его о произошедшем – сие утаивать было не только бессмысленно, но и просто опасно.

Д’Артаньян снова оказался прав: король не преминул отметить его напускную реакцию. «Да он и притворяться-то толком не умеет, – с надменным восторгом молвил он про себя, – решительно, мой капитан имеет весьма жалкий вид. Как же, наверное, я был смешон, спасаясь от него: по чести, ему далеко до старшего д’Артаньяна!..»

– Виделись ли вы с ней этим вечером?

– Надеюсь, ваше величество не усматриваете в этом ничего предосудительного, – отозвался юноша, – ведь мы официально помолвлены.

– Да, да, – Людовик подавил раздражение, – я ничего не имею против встреч жениха с невестой, сударь, как можно!

– Мы встречались, государь, могу даже сказать, что к вашему величеству я пришёл, едва расставшись с ней, – поведал д’Артаньян.

– О, я ничуть не настаиваю на подробностях, граф, – покраснел Людовик, терзаемый гневом и чем-то отдалённо напоминающим стыд.

– Благодарю, ваше величество.

– Хочу заметить, господин д’Артаньян, что ваши костюмы сегодня превосходно гармонировали, что не преминули отметить такие знатоки, как Данжо и де Мере. Султан и царица!

– Хасеки, государь: так величают султанских жён со времён Хюррем-Роксоланы.

– Да вы просто кладезь познаний, сударь, – через силу улыбнулся король. – Надо полагать, раньше их называли как-то иначе?

– Никак не называли за неимением таковых. С тех пор как Тимур Великий спас Европу от нашествия Оттоманской Порты, разгромив Баязета Молниеносного и захватив его гарем, турецкие властители полтора века избегали брачных уз – до тех пор, пока красота Роксоланы не пленила Сулеймана Великолепного настолько, что тот отринул заветы предков.

– Так-так… вот это нравы, клянусь честью! Выходит, всё это время султанами становились дети наложниц?..

– Именно так, государь.

– Имперский престол наследовали сыновья фавориток… – задумчиво протянул монарх. – Подумать только, и после этого кто-то во Франции смеет говорить про абсолютизм…

– Воистину недалёкие люди, – кивнул гасконец, – думаю, таких во Франции немного в дни просвещённого царствования вашего величества.

– Возможно, – сощурился Людовик, – как бы то ни было, примите мои искренние поздравления, сударь: Персерен превзошёл в вашем случае самого себя.

– Обязательно передам господину Персерену это лестное для него суждение вашего величества. Но помилуйте, государь, если, скроив моё платье, Персерен превзошёл себя, то что прикажете говорить о том костюме, что он создал для вас?

Этот двусмысленный вопрос д’Артаньян сопроводил таким орлиным взором, что сердце короля едва не выскочило из груди. Людовик замер, не имея сил ответить, но вовремя спохватился, убедив себя в безобидном смысле сказанного. Принуждённо засмеявшись, отвечал:

– Мой костюм, граф, даже если и обошёлся чуть дороже, не заключает в себе элемента неожиданности – всё вполне предсказуемо, чего не скажешь о вашем одеянии.

– Возможно, всё дело в том, что я недолго обретаюсь при дворе, – усмехнулся гасконец, – но скажу одно: для меня ваш костюм, государь, оказался подлинным потрясением.

– Благодарю, капитан, – холодно проронил король.

Ему всё меньше и меньше нравилась эта беседа, по ходу которой его бросало то в жар, то в холод и в течение которой он, король, чувствовал себя всё менее уютно в компании мушкетёра. Поэтому он сказал:

– Не стану долее задерживать вас, сударь. Ступайте развлекаться.

– Спасибо, государь, – д’Артаньян поклонился и, развернувшись на каблуках, направился к дверям.

Голос Людовика XIV, снова надевшего маску Солнца, долетел до него уже на пороге:

– Господин д’Артаньян! В приёмной вы встретите герцога де Жевра: он вошёл туда следом за вами в чаянии обещанной аудиенции; будьте любезны передать ему, что всё отменяется и он может быть свободен.

– Будет исполнено, ваше величество, – ответствовал д’Артаньян, ни минуты не сомневаясь в том, что только что избежал если не гибели, то Бастилии.

XXIX. Долой маски!

Д’Артаньяну сразу бросилась в глаза необычайная, пугающая бледность герцога де Жевра. «Сдаётся мне, чёрт побери, Людовик XIV всё же не отказывает мне в мужестве, признавая опасным противником», – горько подумал он, обводя воспалённым взором шестёрку отборных гвардейцев. Их капитан явно колебался, не имея сил сообразить, что именно следует ему предпринять. Понимая отчаянное положение де Жевра, а главное – памятуя об одной известной нам услуге, которую тот ему оказал, гасконец подошёл прямо к нему и, пожимая герцогу руку, молвил негромко:

– Всё хорошо, ваша светлость. Его величество изволил отменить намеченное и отпускает вас. Вы меня понимаете?

– Более чем, любезный граф, – задохнулся от счастья де Жевр, чувствуя, как с его сердца скатилась увесистая скала, – от души благодарен вам за эту весть. Расходитесь, господа, король нынче отказывает нам в аудиенции!

Последние его слова, понятно, относились к кадетам, которые ещё меньше него склонялись к восторгам по поводу перспективы сойтись на узкой дорожке с самим д’Артаньяном. Долго их уговаривать, соответственно, не пришлось: спустя мгновение бравых гвардейцев как ветром сдуло. Де Жевр с капитаном мушкетёров остались одни, если не считать дежурного офицера охраны, стоявшего на часах у дверей. Однако д’Артаньян сильно подозревал, что король Франции сию минуту чутко ловит каждый шорох, доносящийся из приёмной, а потому, взяв герцога под руку, увлёк его в галерею. Тут же увидел д’Арраса, терпеливо ожидавшего его появления с тем, чтобы, успокоившись относительно жизни и свободы мушкетёра, направиться в покои королевы.

Что до Марии-Терезии Австрийской, то она с куда менее великолепно скрытым беспокойством ждала появления своего таинственного исповедника. Поэтому, когда тот наконец явился пред её очи, по обыкновению чуть невозмутимее статуи Молчания в Афинах, она чуть не с порога окликнула его:

– Объясните, что всё это значит, преподобный отец!

– Объясню, государыня, – тихо молвил монах по-испански, тем самым приглашая королеву также понизить голос и сменить наречие.

Та не преминула последовать сему похвальному примеру, повторив вполголоса:

– Что это было?

Придав своему скульптурному лицу выражение максимальной мягкости и сочувствия, францисканец отвечал:

– Вы хотите знать, что за сцена разыгралась два часа назад перед нашими глазами, ваше величество, иными словами – вы стремитесь, впервые за долгие годы, узнать правду – ту самую, что никогда не была скрыта от ваших очей и лишь сегодня прикрыта дымкой таинственности – такой же, впрочем, лёгкой, как покрывало вашей фрейлины.

– О боже… – прошептала королева, бессильно опускаясь в кресло.

– Действительно, редкий случай. Обычно в Версале не принято лепить тайны из скандальных историй, скорее наоборот – такими интрижками чуть ли не гордятся; многим придворным светилам адюльтеры – свои и в особенности чужие – помогли сколотить состояния, а некоторым фаворитка или любовник с успехом возмещают отсутствие капитала. Нет, определённо, куда как много воды утекло со времен ханжеской морали Людовика Тринадцатого: подумать только, что за нравы царили тогда в Париже – средневековая дикость, чистый каннибализм! Скажем, за одно легкомысленное упоминание имени Марион Делорм или Марии д’Эгильон можно было получить грамоту на ознакомление с достопримечательностями Бастилии: его высокопреосвященство при всём своём честолюбии как будто стеснялся подобного рода знакомств. А злополучный герцог Бекингэм – отец нынешнего… сейчас об этом и подумать смешно, а ведь не далее чем полвека назад царственная тётка вашего величества, королева Анна, представьте себе, делала тайну из свиданий с достойным лордом: первому министру Английского королевства приходилось переодеваться мушкетёром ради обладания какими-то там алмазными подвесками. Правда, теперь всё много проще: если вы, государыня, позволите мне привести несколько примеров…

– Разумеется, отче: с некоторых пор излишние церемонии между нами утратили смысл, говорите.

– О-о, ваше величество, не это хотел я услышать в ответ, и мне, право, не по себе от того, что вы в моём присутствии, возможно, чувствуете себя хотя бы чуть менее королевой, чем с последним из ваших слуг. Поверьте, государыня, что это делает меня несчастнейшим из людей.

– Что? Что, преподобный отец? – выдохнула Мария-Терезия, пряча взор.

– То, что моя королева отводит взгляд от покорного лица своего духовного наставника. А между тем вам нечего опасаться меня, ибо я не имею ни малейшего представления о том, что сообщил монсеньёр в своем послании вашему величеству. Казалось бы, вам ныне пристало взирать на меня с превосходством, вместо чего я ловлю в глазах вашего величества подавленность.

– Вот как? – прошептала королева.

– Возможно, я ошибаюсь, – осторожно молвил минорит, – но, кажется, вам уже не так спокойно и надёжно в моём обществе, как несколькими днями раньше.

– Разве я виновата в этом, преподобный отец? Разве моё нынешнее состояние не понятно?

– Мне – нет, государыня, ибо я, как, впрочем, и все в подлунном мире, за исключением трёх-четырёх человек, не посвящён в эту великую тайну.

– А хотели бы, отче? – вдруг спросила Мария-Терезия.

– Нет! – возвысил голос д’Аррас. – Лучше смерть. Я не рождён на ступенях трона, ваше величество, я не наместник Бога на земле, а если и являюсь третьим лицом некой святой конгрегации, то это ни в коем случае не даёт мне права знать то, что, в случае ухода его светлости д’Аламеда, полагается знать разве что брату д’Олива. Иными словами, ваше королевское величество, моё присутствие должно тяготить вас ровно настолько, насколько способно смущать и быть неприятным воркование почтового голубя, доставившего вам весточку от друзей. К тому же, подобно этому голубю, я оставлю вас, как только всё будет кончено, и вы, государыня, больше никогда меня не увидите.

– Странный способ утешения, отче, – взволнованно проговорила испанка, – я вовсе не желаю, чтобы вы покидали меня.

– Однако…

– Никаких отговорок, преподобный отец! – величественно сказала Мария-Терезия. – Ваше место – здесь, подле меня. Навсегда!

– Повинуюсь, моя королева, – сложил руки монах, – но знайте, что я в любую минуту готов подчиниться любому, даже прямо противоположному решению, с той же безграничной признательностью, с которой я принимаю сию вашу волю.

– Очень хорошо, не будем больше говорить об этом, отче, тем более что негоже спорить о будущем на пороге вечности. Вы не посвящены в тайну? Я верю вам. Не хотите знать её? Я уважаю вашу скромность, но это не помешает мне заверить вас, моего духовника, в необычайной сложности всего замысла: его воплощение сопряжено со столькими «но» и «если», в то время как воспрепятствовать ему способно одно-единственное «вдруг», что рассуждать о том, что будет после, несколько преждевременно, по-моему.

– Весьма разумно, ваше величество, – кивнул д’Аррас, – но я настолько верю в мудрость и счастливую звезду монсеньёра, что…

– Помолимся за него, отче, – предложила королева, – за него, за всех нас…

– Правильнее будет вознести Господу молитвы за счастье Испании и Франции, поставленное на карту одним человеком.

– Но прежде вернёмся к началу нашего разговора, отче, – напомнила Мария-Терезия, – к смене эпох и пресловутым примерам.

– Охотно, ваше величество. Я говорю о целой веренице имён, изменивших отношение к свободной любви: это Мария Манчини, графиня де Суассон, мадемуазель де Лавальер, маркиза де Монтеспан, госпожа дю Плесси-Бельер… Я не смею продолжать, государыня, ибо ваша реакция меня тревожит – вы бледны.

– Да и стоит ли этому удивляться, отче? – пробормотала королева. – Ведь эти имена, за исключением, пожалуй, первого, – символ моего унижения, вечная рана моего сердца, боль души.

– Или вечный укор совести вашего супруга.

– Нужно ли обманываться на сей счёт? – возразила королева.

– Пожалуй, нет, – согласился монах, – особенно в свете того, что мне предстоит открыть вашему величеству. Да, государыня, есть и такая тайна, которая ведома мне и не известна вам, что, однако, продлится недолго.

– Вы просветите меня?

– Немедленно, – кивнул отец д’Аррас.

– Это имеет отношение к тому, что произошло на лужайке у канала?

– Самое непосредственное. Кстати, как там мадемуазель де Бальвур?..

– Снотворное помогло бедняжке забыться, – ответила королева, – но надолго ли?

– Насколько потребуется, – веско сказал монах.

– Для чего?

– Послушайте меня, ваше величество: завтра я передам вам срочное послание из Пуату, извещающее о тяжкой болезни маркиза де Бальвура – отца Кристины. Престарелый сеньор Батист со смертного одра изъявит последнюю волю – видеть единственную дочь, что оправдает срочный отъезд вашей фрейлины в родовое поместье.

– Но…

– Письмо будет, разумеется, подложным, но, умоляю вас, государыня, не дайте эмоциям возобладать над разумом – не говорите этого Кристине, дабы её горе и беспокойство выглядели естественно. При всех достоинствах этой девушки я, признаться, невысокого мнения об её актёрских способностях.

– Это лишь доказывает её чистоту.

– Не спорю, ваше величество.

– Однако, преподобный отец, если я правильно поняла ваше намерение, вы желали бы удалить мадемуазель де Бальвур от двора на довольно продолжительное время?

– Хотя бы…

– …до свершения того, что должно свершиться, – закончила за него Мария-Терезия.

– Это так.

– В таком случае я полагаю, что во избежание спешного возвращения девушки в Версаль по разоблачении подлога, мне следует дать ей письмо, предписав распечатать его лишь дома, в котором рекомендую ей оставаться там до следующих распоряжений?

– Отлично, ваше величество, только одно соображение.

– Слушаю вас, отче.

– Это письмо, в необходимости которого я не сомневаюсь, следует адресовать самому господину де Бальвуру, дабы он удержал дочь от неправильных выводов и действий, которые могут иметь место. В самом деле, – д’Аррас улыбнулся, – юная мадемуазель вполне способна вообразить, что впала у вас в немилость, вследствие чего вы удалили её от себя. К тому же, учитывая её недавнюю помолвку с господином д’Артаньяном, она, думаю, рискнёт многим ради встречи с ним… хм-м, отсюда, пожалуй, вытекает третье письмо… Как бы то ни было, надёжнее всего оградит её от промахов воля отца, продиктованная волей вашего величества.

– Пусть будет по-вашему, преподобный отец, – устало произнесла королева, – однако я по-прежнему не понимаю причины и цели данного беспокойства.

– Правда, государыня? – прищурился монах.

– Клянусь вам.

– Но я только что напомнил вам, что Кристина де Бальвур – невеста графа д’Артаньяна, а повторение сегодняшней ситуации неминуемо приведёт к убийству, которому я не смогу уже помешать.

– А так как капитан мушкетёров – важная составляющая плана, то его заключение в Бастилию за поединок повлечёт за собой отсрочку всего предприятия, а может быть – и утрату Франш-Конте с последующей европейской войной, – развила мысль королева, решив, что всё наконец поняла. – Действительно, страшная перспектива, отче. Подумать только, до чего может довести, какие глобальные последствия вызвать простая стычка.

– Гораздо более впечатляющие, нежели обрисованные вами, – покачал головой д’Аррас, – не отсрочку, а срыв, провал задуманного означал бы такой финал.

– Не предполагаете же вы, что король приговорил бы графа к смерти за простую дуэль? Нет, только не его.

– Да и некому было бы приговаривать, – спокойно заметил монах, – разве что вы были бы вынуждены сделать это, став регентшей при дофине.

– О чём вы, отче? – дрогнувшим голосом спросила королева.

– Вы всё ещё не понимаете, государыня? В таком случае – прочь все недосказанности!

– Да-да, преподобный отец, долой маски!

– Поймите, ваше величество, что подобное развитие событий стало бы настоящей катастрофой, ибо под маской султана там, на лужайке, скрывался король французов Людовик Четырнадцатый, ваш муж…

После молчания, показавшегося монаху вечностью, Мария-Терезия сдавленно вымолвила:

– Вот оно что…

Затем снова воцарилась тишина, которую минорит не решался прервать даже вздохом. Однако по истечении некоторого времени, подняв на духовника горящий гневом взор, королева продолжала:

– Невзирая на то, что убийство Людовика стало бы, по вашему утверждению, трагедией, а моё регентство в нынешней политической ситуации сугубо сомнительно, я от души жалею, что сама невольно помешала ему свершиться, отправив вас вдогонку за д’Артаньяном…

Настала очередь францисканца пребывать в прострации: эта фраза королевы – итог его годового труда – стоила больше, чем все прежние уверения в готовности поддержать заговор Арамиса. Это была ещё не победа, но уже тот Рубикон, который следовало перейти для того, чтобы её одержать.

– Один месяц, ваше величество, – только и мог произнести он, – дайте герцогу д’Аламеда один лишь месяц…

XXX. Гонец из Ватикана

– Странно, как всё странно и… страшно.

– Что находите вы странным, дочь моя?

– То, что произошло со мною вчера, да и сегодня, отче.

– Исповедаться вы, понятно, в духе времени не расположены…

– Если бы я могла, святой отец, если бы только посмела! Стыд жжёт меня калёным железом – стыд и страх перед грядущим.

– Не понимаю, чего бояться вам, дочери маркиза де Бальвура, фрейлине её величества и вдобавок невесте самого графа д’Артаньяна?

– О, это последнее и убивает меня, отче. Мне ведь даже не дали свидеться с ним перед отъездом, объяснить, рассказать ему, что… Боже мой! А может, это он сам не пожелал такой встречи? Возможно, он винит во всем меня…

– Ну-ну, что вы…

– Да и кто осудит его за это? То, что открылось ему там, в роще, достаточно недвусмысленно, чтобы… какой стыд!..

Голос девушки прервался, ибо в эту минуту карета, в которой она ехала с д’Аррасом, наскочила задним колесом на увесистый булыжник. Фрейлина Марии-Терезии неминуемо ударилась бы головой о дверцу экипажа, не удержи её железными пальцами францисканец. Высунув голову в окно, он мягко окликнул кучера:

– Сын мой, я понял твой намёк на грех гордыни, обуявший мою бессмертную душу – действительно, мне больше пристало бы ходить пешком. Но учти, что везёшь ты не меня, а прежде всего вверенную моему попечению мадемуазель, и, ежели снова вздумаешь зевать, будешь отлучён от церкви. Urbi et orbi…[16]

Втянув голову назад в карету, словно черепаха, монах светло улыбнулся Кристине и молвил:

– Что ни делается, всё к лучшему, дитя моё, – запомните это и не грустите. Горе, постигшее вас, очень скоро обернётся таким счастьем, о котором вы и мечтать не смеете. Да и в любом случае сожалеть о случившемся, а тем паче проклинать стечение роковых обстоятельств, не хула ли это на Иисуса, ибо любая беда продиктована не волею слепого случая, но единственно Божьим промыслом. Так утешьтесь же.

– За что же милосердный Господь так жесток ко мне? – пролепетала девушка.

– Ну, вот ещё! Мыслимое ли это дело, чтобы Всевышний был жесток к ангелу, ниспосланному им же на землю в утешение людям? Опомнитесь, дочь моя, не гневите Небеса, ибо доказательство Божьей благодати – у меня в кармане.

– Что вы говорите, отче? – живо откликнулась фрейлина королевы.

– Гляди-ка, вот и слёзы просохли, – добродушно усмехнулся д’Аррас, – ну что ж, держите и прославляйте Господа.

С этими словами он протянул Кристине запечатанный конверт. Моментально вскрыв его, она не удержалась от возгласа:

– Рука Пьера!

Деликатно промолчав, монах откинулся на сиденье, применив излюбленный приём преподобного д’Олива, то есть задремав. А Кристина, переполняясь счастьем от каждого прочитанного слова, вглядывалась в благословенные строчки:

«Душа моя! Если судьбе было угодно лишить нас прощания перед лицом разлуки, то единственно потому, что продлится она недолго. Но верь, что и это краткое расставание терзает меня нещадно, ибо я люблю тебя больше жизни…»

Лёгкое сопение заставило её прервать чтение и умильно взглянуть на старательно засыпающего минорита.

«…Забудь, умоляю тебя, о том, что было прошлым вечером: пусть эти воспоминания рассеются в твоей душе, как рассветный туман – я ни в чём тебя не виню. Высшие силы открыли мне правду: час торжества справедливости близок, как и день нашей свадьбы. Очень скоро я сам явлюсь к почтенному сеньору Батисту, чтобы он благословил нас, поэтому дождись меня в Пуату, как и подобает любящей дочери и верной возлюбленной.

Неизменно твой Пьер».

Никакая сила на земле не могла удержать Кристину от того, чтобы обеими руками схватить десницу попутчика и благоговейно поцеловать её. Ласково высвободив руку, д’Аррас спросил:

– Теперь, полагаю, всё хорошо?

– Чем отблагодарю я вас, отче, чем отблагодарю? – прошептала фрейлина.

– Тем, что будете следовать указаниям графа, сударыня: ничто на целом свете не может быть сейчас важнее этого.

– Я не понимаю…

– В этом и нет нужды, – улыбнулся монах. – Вы спросили, а я ответил. Неужто вы откажете бедному монаху в этой услуге?

– Что вы, святой отец! Я готова подчиниться любому слову Пьера.

– Счастлив муж, могущий похвастать такой супругой, – задумчиво пробормотал духовник Марии-Терезии Австрийской.

– Что вы сказали, отче? – переспросила девушка.

– О, право, ничего, заслуживающего внимания, дочь моя. Кстати, мы подъезжаем к Бру?

– До него осталось менее лье.

– Превосходно. Выходит, это он стоит там, у обочины… – удовлетворённо заметил священник, вновь выглядывая в окно.

– Он?..

– Человек, с которым я условился о встрече. Вы не будете возражать, дочь моя, если мы остановимся ненадолго?

– Разумеется, не стану, преподобный отец, – улыбнулась девушка, – наоборот, я рада пройтись немного – у меня совершенно затекли ноги.

– Нет, – резко сказал д’Аррас.

– Что, отче? – невольно отшатнулась Кристина.

Но иезуит уже взял себя в руки.

– Мы, конечно, остановимся ещё раз, тем более что погода благоприятствует прогулке. Однако сейчас это будет излишне, и не потому, что я скрываю от вас какую-то тайну: какие могут быть секреты у жалкого монаха. Просто этот всадник направляется в Версаль, а там, вспомните, ещё почти никто не знает о вашем отъезде… и, надеюсь, не узнает ещё дня два. Так стоит ли рисковать сложившимся положением и показываться на глаза человеку, способному узнать вас и разболтать это всему двору?

– Вы, конечно, правы, отче, но… вот и он.

В самом деле, карета поравнялась с одиноким всадником, по всей видимости – дворянином, державшим свою лошадь под уздцы и с неослабным вниманием следившим за экипажем. Но д’Аррас позволил карете удалиться от него ещё шагов на сто, прежде чем приказать кучеру остановиться. Затем вышел и проделал этот отрезок пути назад пешком, причём всадник и не подумал шелохнуться. Приблизившись к нему, францисканец сделал неуловимый знак рукой.

– Донесение от кардинала Альтьери, – вполголоса сказал гонец, протягивая двойной конверт.

Монах погрузился в чтение объёмистого письма, а гонец продолжал:

– Его высокопреосвященство приносит свои извинения за то, что данные известия, по всей видимости, запоздали. Шевалье открылся ему только теперь, кажется, потому, что уверен в неизбежном успехе дела…

Отец д’Аррас поднял голову: в глазах его тлела яростная усталость изнемогающего от сознания собственного бессилия человека. Впрочем, титаническим усилием воли вновь подчинив себе рассудок, он быстрым движением вложил письмо в конверт и отрывисто сказал:

– Слушай внимательно, сын мой. Мне нечем запечатать это письмо, а потому остаётся положиться на твою скромность, но главным образом – на твоё благоразумие. Знай, что каждому, проникшему в содержание сего донесения, грозит эшафот, и действуй, сообразуясь с этим. Теперь запоминай: только смерть может служить тебе оправданием в том, что ты не загонишь лошадь и не вручишь письмо лично в руки капитану королевских мушкетёров, точно так же, как только смерть будет тебе карой, коли оно попадет в чужие руки. Если случится так, что ты вынужден будешь избавиться от письма, передашь господину д’Артаньяну на словах вот что: «сестра любовника его соседки по Бейнасису в опасности, и не должна ни есть, ни пить ничего в доме мужа»! Повтори.

Гонец повторил слово в слово.

– Отлично, – кивнул д’Аррас. – Ещё, не пройдёт и получаса, как я найму в Бру лучший экипаж, запряжённый шестёркой прекрасных лошадей, и отправлюсь в Версаль. И не приведи Господь мне обогнать тебя, сын мой: ты тогда воистину обречён. Вот, держи, – он бросил всаднику увесистый кошелёк, – здесь сто двойных луидоров: ты можешь купить по пути любого коня, если твой падёт, а он падёт. В Версале получишь от меня втрое больше, а теперь – скачи. Скачи!

Через несколько мгновений гонец исчез из виду, беззастенчиво обдав начальника грязью из-под копыт коня. Перекрестившись, д’Аррас заторопился назад к карете…

Спустя два с половиной часа истерзанный гонец, теряя сознание и роняя капли крови со шпор, предстал перед д’Артаньяном и вручил ему послание. Прочитав его, юноша страшно побледнел и, невзирая на плачевное состояние посланца, схватил его за плечи и сильно тряхнул, спрашивая:

– Не велел ли преподобный отец что-либо передать мне изустно?

– Да, на тот случай, если письмо будет утрачено…

– Говорите!

Тот произнёс фразу, повторённую им, наверное, тысячу раз за пятьдесят лье, отделяющие Бру от Версаля. Д’Артаньяну показалось, что сердце остановилось у него в груди. Издав сдавленное рычание и хватив кулаком о стену, он бросился прочь из комнаты.

– Кто остался в Версале из приближённых его высочества? – спросил он мушкетёра, дежурившего у его дверей.

– Только господин де Маникан, – последовал немедленный ответ, – он у маркиза де Данжо.

– Сию минуту пошлите за ним и оседлайте нам лучших коней! – приказал д’Артаньян, устремляясь вниз по лестнице.

– Не трудитесь, граф, я здесь, – раздался голос позади него.

Это Маникан, успевший обсудить с Данжо последние достижения парижских портных, явился со скучающим видом к капитану мушкетёров, чтобы высказать несколько интересных тезисов по тому же поводу. Но д’Артаньян, кажется, был не настроен на светскую беседу, потому что самым беспардонным образом оборвал приятеля на полуслове, заявив:

– По коням, сударь, да живее.

– А что, война уже началась? – полюбопытствовал Маникан, не преминув всё же прибавить шаг.

– Да, – отрезал мушкетёр.

И спустя минуту добавил:

– И мы – перед лицом первого поражения.

Маникан побледнел и перешёл на бег.

XXXI. Дом герцога Орлеанского

Карнавальная ночь явилась последним пунктом версальских торжеств, который почтил своим присутствием брат короля. Герцог Орлеанский, удостоившись аудиенции через полчаса после д’Артаньяна, снова попытался было завести разговор о своём фаворите, но Людовик, пребывавший в отвратительном расположении духа, грубо пресёк эти поползновения, посоветовав Филиппу приглядывать за теми любимцами, которых ему, королю, пока ещё благоугодно сохранить при особе принца. Взбешённый герцог заявил на это, что при дворе, где его ни во что не ставят, ему делать нечего. Пожаловав брата ледяной улыбкой, Людовик XIV доходчиво разъяснил ему, что с этой минуты никто не удерживает герцога Орлеанского в Версале.

Нужно ли удивляться тому, что на следующее же утро длинная кавалькада всадников, карет и экипажей, возглавляемая гг. де Гишем, д’Эффиатом и де Маликорном, потянулась от золотого дворца к Сен-Клу? Спешный отъезд второй четы Франции официально оправдали недомоганием принцессы, на чём настоял сам Филипп Орлеанский.

Саму Генриетту, чувствовавшую себя превосходно, сей отъезд весьма раздосадовал по той простой причине, что на неопределённое время откладывал объяснение д’Артаньяна с д’Эффиатом. Своими переживаниями она, естественно, поделилась прежде всего с Монтале, а та, охваченная беспокойством за свою госпожу, в ультимативной форме потребовала от мужа, чтобы тот проник в гнусные замыслы маркиза.

– Пойми, Ора, что я только этим и занимаюсь днём и ночью по поручению его величества, – терпеливо втолковывал ей Маликорн.

– Ну да, уже целый год, а конца твоим поискам всё не видно, – почти вскипела Монтале, – этак ты будешь вынюхивать до Страшного суда.

– Чего же требуешь ты? – натянуто улыбнулся Маликорн.

– Результата, и немедленно!

– В настоящее время принц уединился с маркизом в своих покоях.

– Так отправляйся туда! – безапелляционно заявила молодая женщина.

– Чего ради? – пожал плечами гвардейский лейтенант. – Вход в апартаменты охраняется, а значит – подслушать так или иначе не удастся. Вот после – другое дело, я рискну.

– Ну, так с богом, муженёк, – моментально расцвела Монтале. – Теперь-то я вижу, что мне ни к чему завидовать Кристине: в храбрости ты не уступишь д’Артаньяну.

– Зато тебе, увы, далеко до покладистости мадемуазель де Бальвур, – вздохнул Маликорн.

– Что-о?!

– Да то, что д’Артаньяну придётся по-прежнему с ума сходить от зависти к моему супружескому счастью: его-то жизнь в браке будет, поди, куда как преснее.

– А!..

– Нет, серьёзно: счастливее меня не найти. У меня лучшая в мире жена, – и Маликорн в избытке чувств прижал Монтале к груди, в которой шевельнулось вдруг тревожное предчувствие.

– Я тебя тоже люблю, – подластилась Монтале.

– Ну, мне пора, дорогая жёнушка.

– Но…

– Умоляю, Ора, не надо сцен. Уже почти четыре: меня ждёт граф де Гиш, а вас, кажется, ожидает принцесса.

– Правда. Но ты обещал…

– И сдержу слово. До свиданья!

– Всего хорошего, господин де Маликорн, – и Монтале, наградив супруга нежным поцелуем, выскользнула в коридор.

Дождавшись, пока её лёгкие шаги стихнут вдалеке, Маликорн присел на краешек софы и задумался. Что это нашло на Ору, какая муха укусила всех вокруг? Кажется, весь двор помешался, а свет сошёлся клином на безопасности принцессы: уже больше года он не знает покоя, только и думает, как выудить информацию о призрачных злоумышлениях на жизнь внучки Генриха IV из писем изгнанного фаворита. Да если бы хоть один человек в целой Франции так хлопотал бы некогда об охране самого Беарнца, улицу Медников до сих пор знали бы исключительно парижане. Ну, что они себе думают: в конце концов, герцог не Отелло и не Жиль де Рец… изнеженный принц с причудами – да, но без примеси людоедства. Не убьёт же он мать своих детей! А маркиз д’Эффиат, что бы там ни твердили горлопаны, предан единственно принцу, а никакому не Лоррену, и без воли господина пальцем не пошевелит…

Его размышления были прерваны приглушёнными голосами, донёсшимися из-за дверей. Беседовали двое мужчин, и, прислушавшись, Маликорн не без страха узнал голоса герцога Орлеанского и его конюшего.

– Ты уверен, скажи, ты уверен вполне? – казалось, принца мучает одышка.

– Уверен, монсеньёр, – последовал твёрдый ответ.

– Мне не по себе…

– Но не вы ли приказали…

– Молчи, я умоляю, нет – приказываю тебе: молчи… Да, я знаю, что я… но я боюсь, боюсь… можешь ты это понять?

– Тише, монсеньёр, нас могут услышать… – предостерёг принца д’Эффиат, – мы же обо всём уже договорились…

Маликорн врос в дубовую дверь так, что слышал, казалось, биение сердец говоривших. Но голос Филиппа был ещё тише:

– Мне никогда не было так страшно, д’Эффиат.

– Монсеньёр, возьмите себя в руки.

– Ты прав, прав. Так, значит, всё готово?

– Да.

– Дело сделано…

– Ещё не поздно всё отменить, – занервничал маркиз, – только скажите…

– Да умолкнешь ли ты, каналья?! – неожиданно взвизгнул принц. – Ничего уже не поделать, так? Так. Так! Поздно…

– Слушаюсь.

– Едем немедленно. Покинем этот дом и не пропустим ни одного парижского притона! Все ко мне! Где этот плодовый бог Гиш, где Маникан?!

– Маникан остался отсыпаться, обещал быть к вечеру.

– Ну его к дьяволу, а шельма Маликорн?

– Мы сейчас у его дверей.

– Так стучи!

В мгновение ока Маликорн на цыпочках пересёк комнату, и когда дверь сотряс стук мощного кулака маркиза, чеканной поступью подошёл к ней, недовольно прикрикнув:

– Ну, кто там ещё? Знайте, Маникан, что коли это вы, я вас… О, монсеньёр! Какая честь… – он быстро поклонился.

– Да-да, – нетерпеливо проворчал принц, – собирайтесь, дружище, вы сопровождаете меня в Париж.

– С превеликим удовольствием, – Маликорн выпрямился, да так и застыл, поражённый внешним видом герцога.

Тут и впрямь было на что полюбоваться: обычно безупречной красоты лицо терзал беспощадный тик; под толстым слоем пудры проглядывались багровые пятна, испещрившие его нервическими оспинами; напомаженные губы скривились в страшную гримасу; глаза бегали, не в силах сосредоточиться на каком-либо предмете…

– Ну, что вы стали, как истукан? – процедил Филипп.

– Я… готов, ваше высочество, – выдавил Маликорн, подмечая, что руки герцога дрожат, как в лихорадке.

– Отлично, господа, просто замечательно. Тогда вперёд: прихватим Гиша, и в путь! Пусть дурачьё веселится в Версале, мы же тем временем взбудоражим старую столицу!..

– Я отыщу графа, – вызвался Маликорн, в душе которого уже трепетало смутное, но оттого ещё более страшное предположение, которым он хотел успеть поделиться перед отъездом с женой. – Сию минуту найду его.

– Не надо, – послышался металлический голос д’Эффиата, не сводившего глаз с лейтенанта. – Господин де Гиш во дворе: мы, вне всяких сомнений, встретимся с ним у конюшен.

– Тем лучше, – нервно поддержал его принц, – не будем терять времени!

Маликорн обречённо последовал за ними, всё больше утверждаясь в мысли, что под сводами Сен-Клу вызрел ужасающий замысел, которому он бессилен помешать.

Действительно, де Гиш прохаживался по двору, но тяжёлый взор д’Эффиата сковывал Маликорна, не позволяя ему перекинуться хоть парой слов с графом. Наконец маркиз склонился к уху принца и что-то горячо зашептал. Маликорн, решив, что самое время поделиться своими мыслями с возлюбленным прекрасной принцессы, также приблизился к де Гишу, но в эту секунду герцог, не переставая слушать маркиза, бросил в их сторону быстрый взгляд и кивнул своему наперснику. А в следующее мгновение раздался его капризный голос:

– Гиш!

Молодой граф, пожав плечами, покинул Маликорна и подошёл к принцу. А с Маликорном заговорил д’Эффиат:

– Вы что-то бледны нынче, милейший.

– Вам так показалось? – бесстрастно отозвался Маликорн.

– Именно, старина. Можно подумать, вас что-то тревожит…

– Полноте, – деланно рассмеялся Маликорн, – что может меня тяготить в мирное время? Вот грянет война – там поглядим, а пока следует, на мой вкус, наслаждаться жизнью.

– Да-да, – странным голосом молвил маркиз, – именно этим все мы сейчас с Божьего соизволения и займёмся.

– Дай-то бог, – рассеянно поддержал его Маликорн.

Через четверть часа всадники достигли развилки дорог и, не останавливаясь, помчались по направлению к Парижу. Но стук копыт за спиной заставил чуткого Маликорна, замыкавшего эскорт, обернуться и присвистнуть.

– Что такое, сударь? – осадил коня де Гиш.

– Те два всадника!..

– Где? – глухо спросил маркиз д’Эффиат.

– Вон те, – указал Маликорн, – те, что сию минуту промчались по пути из Версаля в Сен-Клу: мы разминулись с ними на несколько мгновений, и, кажется, один из них – Маникан.

– Ну и что? – с какой-то безотчётной злобой вмешался герцог. – Что же, вы предлагаете догонять этого фата? Раз опоздал, пусть пеняет на себя…

– Но второй, второй! – вскричал д’Эффиат. – Разве на нём не мушкетёрский плащ?

– Что? – упавшим голосом переспросил принц. – Как ты сказал?

– Ей-богу, я узнаю д’Артаньяна, – подтвердил де Гиш.

– Это он, он, – кивнул Маликорн.

– Что с того, что?! – принц явно был близок к истерике. – Продолжаем путь, господа, это приказ!

Однако стальная рука д’Эффиата перехватила его поводья, а ледяные очи фаворита были красноречивее его слов:

– Я предлагаю вернуться ненадолго, ваше высочество… капитан мушкетёров не является понапрасну.

И, как бы не в силах сдержать рвущегося коня, слегка наехал корпусом на лошадь Филиппа Орлеанского, шепнув ему мимоходом:

– Соглашайтесь, монсеньёр, не губите и себя, и меня…

– Ну, хорошо, вернёмся, – голос принца дрожал ещё сильнее, чем руки, – узнаем, что угодно господину д’Артаньяну. Но, если он вздумает арестовать кого-то из вас в моём доме так же, как Пегилена и беднягу де Варда, ему придётся ни с чем убраться восвояси.

– Да здравствует принц! – восхитился д’Эффиат, однако никто не разделил его эмоций.

Всадники повернули назад, но куда легче было решить догнать д’Артаньяна, нежели осуществить это. Принц с приближёнными едва миновали развилку, когда капитан мушкетёров с Маниканом влетели в настежь распахнутые ворота резиденции герцога Орлеанского. Бросив лошадей и взбежав по лестнице, они достигли фойе, где до них донёсся душераздирающий женский крик.

– Это голос госпожи де Маликорн, – сурово заметил Маникан, кладя руку на эфес и устремляясь в большую гостиную. Д’Артаньян, холодея, бросился вслед за ним.

Взору друзей открылось жуткое зрелище: на софе распростёрлось, изогнутое страшной судорогой, тело принцессы Генриетты, над которым билась в истерике несчастная Монтале. На полу лежала без чувств госпожа Деборн, а остальные фрейлины во главе с леди Гордон всеми силами старались привести принцессу в чувство.

– Что случилось? – страшным голосом спросил д’Артаньян, обращаясь к Монтале.

Но ему ответила леди Гордон:

– Ах, капитан, госпожа выпила чашечку кофе, и ей тут же стало плохо. Она закричала, что ей больно и она не может терпеть, что её… её…

– Что, миледи, что, ради Бога, отвечайте! – воскликнул гасконец по-английски.

– Она сказала, что её отравили.

Д’Артаньян стиснул зубы:

– Дали вы ей какое-нибудь противоядие?

– О да, немного змеиного яда, но ей стало только хуже: она потеряла сознание.

– Где врачи?

– Мы послали за доктором, а также за священником, – твёрдо ответствовала шотландка.

– Вы всё сделали правильно, миледи, – выдохнул д’Артаньян, – но почему здесь нет принца?

– Его высочество с дворянами уехал в Париж.

– Неужели? – д’Артаньян поистине внушал ужас в эту минуту.

– Наверное, это их повстречали мы по дороге, – тронул его за рукав Маникан.

– Не иначе, – кивнул д’Артаньян, – самое время…

– Слышите?

– Что?

– Прислушайтесь, граф, это наверняка они, – в голосе Маникана слышалась плохо скрытая надежда.

В самом деле, через пару минут захлопали двери, и на пороге выросли фигуры принца, де Гиша и Маликорна. Маркиз д’Эффиат несколько поотстал… Д’Артаньян мгновенно оценил мертвенную бледность графа, искажённое неподдельным ужасом лицо Маликорна и мраморную бесстрастность герцога Орлеанского.

– Мадам плохо? – проронил Филипп.

– Видимо, да, поскольку сама она склонна подозревать отравление, – отрезал д’Артаньян, впиваясь орлиным взором в лицо принца.

– Что… что вы себе позволяете, сударь? – задохнулся от возмущения герцог в то время, как глаза де Гиша уставились на мушкетёра с исполненным мучительной боли вопросом.

– Дело в том, монсеньёр, – сухо пояснил Маникан, – что так утверждала её высочество, прежде чем упасть в обморок.

– Я этого не слышал, – надменно заявил принц. – Пошлите кого-нибудь в Версаль за королём и остальными: возможно, это конец. Хотя нет. Подумав, я поручаю это вам, господин д’Артаньян.

Скрипнув зубами, юноша круто развернулся и направился к выходу: он опоздал, и его присутствие здесь уже не могло ничем помочь сестре Карла II. Он опоздал…

На мраморном пороге он лицом к лицу столкнулся с маркизом д’Эффиатом, который, увидев его, отпрянул так, будто встретился со Смертью. Д’Артаньян вспыхнул, точно сухой трут – с нечеловеческой силой хватив фаворита принца кулаком в грудь так, что тот отлетел на несколько шагов, он крикнул:

– С дороги, сударь!

И, не оборачиваясь, присовокупил, обращаясь к полубесчувственному телу, распластавшемуся у колонны:

– В любом случае моя шпага всегда к вашим услугам…

XXXII. «Remember!»[17]

Весть о трагедии распространилась со скоростью горного эха: уже через четыре часа двор дома Месье был переполнен каретами, а вновь прибывающим всё не видно было конца. Тем временем усилиями докторов Генриетта пришла в себя, и тут же пополз слух, что кризис миновал, да и вообще всё случившееся – не более чем лёгкое недомогание. Из всех свидетелей агонии принцессы лишь трое были твёрдо убеждены в обратном. Принц и д’Эффиат, ещё бледный после сокрушительного удара в грудь, избегали встречаться взглядом с капитаном мушкетёров. Герцог Орлеанский скривился от невыносимого страха, когда король негромко подозвал к себе молодого гасконца. Отведя юношу в сторону, Людовик обратился к нему:

– Моя невестка умирает, граф, – так говорит господин Вало. Само собой, мне, как королю и главе семьи, необходимо знать причины сей напасти. Например, не откроете ли мне, как вышло, что вы оказались здесь первым – без моего разрешения, даже не потрудившись поставить меня в известность об отъезде?.. Объясните, д’Артаньян, иначе я стану думать, что вы таитесь от своего повелителя.

Монарх говорил медленно, роняя слова одно за другим, но при этом в его облике не было заметно признаков волнения, и д’Артаньян поразился непроницаемости этого человека, объяснимой либо крайней выдержкой, либо крайним бессердечием, граничащим с цинизмом.

– Вовсе нет, – быстро ответил он, не давая собеседнику возможности укрепиться в своих подозрениях, – всё вышло случайно, государь.

– Случайно? – недоверчиво хмыкнул король. – То есть вас чисто случайно занесло попутным ветром в Сен-Клу? Полноте, сударь, и я, по-вашему, должен этому верить?..

– Кажется, я никогда не давал вашему величеству повода сомневаться в моей честности, – гордо заявил мушкетёр, – я имею в виду лишь случайность стечения трагических обстоятельств, не более. Что до моего появления в Сен-Клу, то оно было, разумеется, осмысленным и хорошо продуманным.

– Объясните мне это, – попросил король.

– Ваше величество принуждаете меня сознаться в преступном намерении, – закусил губу гасконец.

– Как это? – опешил Людовик.

– Ну как же, государь, коль скоро я прискакал сюда из Версаля с единственным намерением нарушить эдикты.

– Не может быть, – возмущённо выдохнул король, пристально глядя в глаза юноше.

– А всё же это так, – спокойно продолжал д’Артаньян, – я и не думаю скрывать от вашего величества то, что собирался скрестить шпаги с конюшим принца.

Лицо короля мгновенно преобразилось: теперь оно выражало открытую неприязнь.

– С чего бы это? Уж не по просьбе ли самой принцессы стремились вы заколоть его?

– Вовсе нет, государь, я и подумать не мог, что у её высочества может возникнуть такое желание, иначе давно убил бы маркиза.

– И отправились бы в тюрьму, – жёстко заключил король.

– С сознанием выполненного долга, – сдержанно кивнул капитан.

На минуту возникло тягостное молчание: противники усмиряли дыхание и чувства, чтобы даже тень их подлинных переживаний не всплыла на безмятежной глади лиц.

– Тогда почему? – повторил вопрос король уже на полтона ниже и куда миролюбивей.

– Простите, я не привык жаловаться на своих обидчиков, – холодно ответил д’Артаньян.

– Понятно, сударь, – Людовик в знак согласия вскинул ладонь, – однако извольте и вы войти в мое положение: умирает моя родственница, причём заметьте, она же – сестра Карла Второго, залог мира между Францией и Англией, и это аккурат перед лицом новой войны, при весьма загадочных обстоятельствах. Вы же, руководствуясь исключительно голосом своей щепетильности, отказываетесь пролить хоть какой-то свет на эту тайну.

– Не вижу, каким образом мой донос на маркиза поможет разобраться в причинах недомогания её высочества, – возразил мушкетёр.

– Вы забываетесь, граф, – процедил Людовик XIV, вновь теряя контроль над собой, – предоставьте мне судить об этом и отвечайте немедленно.

– Я покоряюсь, государь, – с искусным оттенком строптивости в голосе сказал д’Артаньян, – прошу только не наказывать господина д’Эффиата за то, что касается только нас двоих.

– Можете на меня в этом положиться, – посулил король, – так я жду.

– Хорошо. Теперь я вынужден довести до сведения вашего величества, что вчерашний маскарад доставил мне куда меньше радости и удовольствия, чем подавляющему большинству гостей.

– Если вам, граф, таким экстравагантным образом вздумалось высказать упрёк в том, что я побеспокоил вас лишним обходом, я принимаю его, – натянуто улыбнулся Людовик, жалея уже о том, что вызвал мушкетёра на откровенность.

– Нисколько, государь, – покачал головой капитан, – как можно? Я о том, что нашёлся при дворе наглец, посмевший выдавать себя за меня, и дошёл в своей невообразимой дерзости до того, что заказал точную копию моего маскарадного костюма.

– Что вы говорите? – вырвалось у похолодевшего короля.

Умирающая кузина, предстоящая кампания и даже Кристина де Бальвур отошли на второй план – сию минуту Короля-Солнце занимала только шпага на боку его офицера.

– Да-да, вообразите, государь, – д’Артаньян, от внимания которого не ускользнула реакция короля, нарочно дал полную волю своему гневу, сцепив зубы и раздув ноздри так, что Людовику сделалось дурно, – и вот сегодня я узнал-таки из надёжных источников имя мерзавца.

– Но… источники…

– Что «источники», государь?

– Я хочу спросить… м-м… вполне ли они надёжны, ведь…

– О, не извольте беспокоиться, ваше величество. Ну, вот… Так каково же было моё негодование, когда мне стало вдруг известно, что это не кто иной, как…

– Как… – жизнь уже наполовину покинула короля.

– …не кто иной, как давешний дезертир и паломник…

– А! – облегчённо вздохнул король.

– …маркиз д’Эффиат, – гневно закончил д’Артаньян.

– Негодяй! – почти вскричал монарх.

– Ну, слава богу, что хоть вы поддерживаете меня, государь, а то некоторые мои приятели советовали было мне отнестись к этому, как к глупой шутке, – с убийственной иронией улыбнулся мушкетёр.

Людовик аж задохнулся от сознания допущенной оплошности: действительно, в самом переодевании как таковом не было и быть не могло ничего подлого, а лицемерный возглас возмущения вырвался у него по поводу того, что последовало за этим перевоплощением, – того, о чём оба они знали, но о чём д’Артаньян не упомянул ни единым словом.

– Однако я очень рад, ваше величество, – продолжал мушкетёр, – что в вопросах чести вы столь же, и даже более взыскательны, нежели я. Пускай меня обвиняют в суровости, придирчивости и ещё бог весть в чём, но я воспринимаю выходку маркиза как личный выпад, ничем, кстати, мною не спровоцированный.

– Справедливо.

– В самом деле, государь? И вы не вините меня? – с виртуозно разыгранным благодарным изумлением восхитился д’Артаньян.

А Людовик XIV лихорадочно соображал… Он думал, что именно сейчас у него есть уникальный шанс одним махом вернуть себе в лице д’Артаньяна былого паладина, навсегда отвести от себя возможные подозрения, а заодно и успокоить угрызения совести, одолевавшие его теперь в связи с отказом удовлетворить вчерашнюю просьбу принцессы, изгнав д’Эффиата. Положив руку на плечо капитана, он доверительно произнёс:

– Я ничего не слышал, граф. Продолжайте начатое, но только смотрите, чтобы после вашего объяснения с маркизом некого было арестовывать.

– Рассчитывайте на это, ваше величество, – обещал д’Артаньян.

– Хотя, – усмехнулся король, – на него и так жалко смотреть, и у вас, право же, не будет весомой заслуги после этого поединка. Поглядите: восковое лицо, да и кашляет ежеминутно. Странно, а ведь вчера имел такой цветущий вид… Не знаете, что с ним?

– Мы случайно столкнулись на лестнице, и он недостаточно быстро уступил мне дорогу.

– Ого! – отстранился от него король. – Да вас и впрямь лучше не задевать, сударь.

– Я спешил известить короля о страшном несчастье, – просто объяснил юноша.

– Да, верно, – помрачнел Людовик, – бедная Генриетта… И какой удар для Карла!..

– Это так, – с трудом проговорил гасконец, чувствуя, как к горлу подкатывает ком, – его величество очень любит свою сестру.

У него защемило сердце, когда он на миг представил лица Карла II и Бекингэма при получении страшной вести. И ведь это ему король Англии препоручил заботу о принцессе!..

– Но ничего исправить уже нельзя, – отвернулся Людовик, – мы уезжаем.

– Уже?

– Уже, граф. Таков обычай: королям нельзя долго взирать на смерть. Когда я буду умирать, моя семья также покинет дворец, и я останусь совершенно один… Боссюэ что-то запаздывает: его не сумели сразу разыскать, и я очень доволен, что с Мадам сейчас отец д’Аррас… Но послушайте, сударь, что я вам скажу.

– Слушаю, государь.

– Останьтесь здесь до конца… увы, он не заставит себя долго ждать. Расскажете мне потом о её последних минутах, заодно и преподобного д’Арраса проводите до Версаля. Вы знакомы?

– Знакомы – не то слово.

– Ну, ясно, я тоже не особо. Это неважно, главное – и это вы обязаны сделать, хотя бы перебив всех слуг моего брата до единого – доставьте ко мне господина де Маликорна. Нам будет о чём потолковать, полагаю.

– Это будет исполнено.

– Знаю. До скорой встречи, граф, – и король направился к выходу, приобняв на ходу брата.

За ним двинулись заплаканные королева и герцогиня де Монпансье, принц Конде и свита. Через несколько минут дом практически опустел; только доносились со двора ржание лошадей да стук колёс разъезжающихся карет.

В фойе остались только Филипп Орлеанский, д’Эффиат, де Гиш и капитан мушкетёров. Маликорн находился подле слёгшей жены, а Маникан и прочие приближённые провожали королевскую свиту. С плохо скрытой ненавистью глянув на гасконца, принц сказал:

– Чувствуйте себя здесь как дома, граф, мои люди – к вашим услугам, но сейчас позвольте нам покинуть вас. Видите ли, скоро должен объявиться Боссюэ, а я его, признаться, не выношу. Так что не обессудьте.

Д’Артаньян холодно кивнул.

– Идёмте, господа, – вяло позвал принц своих приближённых.

Маркиз торопливо направился к лестнице, де Гиш не шелохнулся.

– Ну, что же ты, Гиш? – ядовито осведомился хозяин дома. – Все мы уже простились с принцессой.

– С вашего позволения, я составлю компанию господину д’Артаньяну, монсеньёр, – твёрдо произнёс де Гиш.

– Изволь… – поморщился герцог, – оставайся тут как бы вместо меня, ты же именно этого желаешь?

– Да, – бесстрашно отвечал граф.

Передёрнув плечами и скривив рот, герцог удалился, следом поплёлся д’Эффиат. Убедившись, что их не подслушивают, де Гиш бросился к мушкетёру. Д’Артаньян раскрыл ему свои объятия, и граф упал на грудь друга.

– Д’Артаньян, д’Артаньян, помоги мне! – повторял он, задыхаясь, – я не переживу этого, я умру, д’Артаньян! Она там погибает, а я ничего не могу с этим поделать, ничего, и это страшно…

– На всё воля Божья, – вздохнул капитан мушкетёров, – ты должен быть сильным, друг мой.

– Но как, как, скажи на милость?! – этот возглас походил на рыдание. – Как могу быть сильным я, самый несчастный человек во Вселенной?

– Ты не прав.

– Да пойми же: ещё никто никогда не переходил от столь упоительного счастья к такой полной безысходности вот так, в одночасье. Никто ещё не попадал из рая в самое адское пекло, никто… никогда!..

– Ты так считаешь, и ты не прав, – мягко повторил д’Артаньян.

На этот раз де Гиш услышал и поднял мутный взор на лицо друга. Оно было исполнено суровой грусти, но вместе с тем – такой силы, что несчастный граф взял себя в руки. Д’Артаньян не преминул отметить эту перемену. Слегка кивнув ему, он сказал:

– Так устроен свет, что не было и нет ни самых счастливых, ни самых несчастных. Любому смертному от века свойственно возводить свои переживания в абсолют. Скажи, её высочеству, кажется, нравится поэзия Шекспира?

Де Гиш подтвердил это кивком.

– Лучшую свою трагедию он завершил строками: «Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте»… Вот так-то, Гиш: творцу, как и тебе, казалось, что он познал предельную тоску и печаль. О, я вижу: ты жестоко страдаешь, но ты сам сказал, что в ад попал из рая. Ты был счастлив, мой бедный Гиш, был: вы любили друг друга, и даже сама Смерть бессильна изменить это. Смерть не властна над прошлым и любовью, а тебе вечной отрадой будут воспоминания о годах, проведённых подле неё день за днём, минута за минутой…

Ты полагаешь, что никто не страдал больше тебя, но это далеко не так. Я мог бы поведать тебе историю одного дворянина, испившего свою горькую чашу, которая была не чета твоей, до дна, и сумел восторжествовать над роком.

– Кто же это? – с каким-то скорбным вызовом спросил Гиш.

– Не всё ли равно, как его звали? – ласково, так, чтобы никоим образом не задеть друга, сказал юноша. – Важно то, что это был достойный человек, отважный и благородный – один из тех, от кого сегодня остались лишь прах да мифы. И он был влюблён в женщину, на покровительницу которой ополчились первые люди государства. Во имя дамы сердца, да и просто потому, что был человеком чести, он спас ту знатную особу от позора и гибели – спас, рискуя жизнями своих друзей, не говоря о собственной. Враги были посрамлены, их могущество отступило перед его шпагой, и тогда они, не в силах превозмочь счастье рыцаря, направили удар против его возлюбленной.

– Какая чудовищная подлость! – прошептал Гиш.

– О да, но послушай: когда она умирала на руках дворянина, им, увы, не дано было вспомнить счастливых дней, ибо война и дворцовые интриги постоянно разделяли их, а когда пришёл час долгожданного воссоединения любящих сердец, было уже слишком поздно…

– Ужасно, ужасно, – твердил бледный граф.

– У рыцаря и его друзей достало сил не оплакивать эту утрату, а мстить за неё, как подобает мужчинам. И они победили, как неизменно побеждали и впредь…

– Что ж, твоя правда: он был несчастнее меня, но у него хоть оставалась месть. А я? Кому мне мстить? Кому?!

– Это верно, – глухо ответил д’Артаньян, отводя взор, – тебе мстить некому.

– Вот видишь, – де Гиш уронил голову на грудь, – видишь…

В эту минуту в дверях бесшумно возник д’Аррас. Приблизившись к молодым людям, он тихо произнёс:

– Её высочество желает видеть вас, господин д’Артаньян.

– А меня? – пробормотал де Гиш.

Мушкетёр метнул на францисканца многозначительный взгляд, тот среагировал мгновенно:

– Ну, разумеется, сын мой, вас – прежде всего.

Дворяне проследовали за монахом в покои Генриетты. Измождённое лицо принцессы освещалось скупым пламенем ночника, волосы в беспорядке разметались по смятой окровавленной подушке: видно было, что она испытывает страшные мучения. Но, увидев у своего ложа возлюбленного, она назвала его по имени. Де Гиш упал на колени и поцеловал холодную как лёд руку. Д’Артаньян с монахом в едином порыве отступили перед этой душераздирающей картиной человеческого горя и вышли в коридор, оставив любовников наедине.

– Арман… – снова прошептала принцесса, – мой милый, славный Арман…

– Генриетта, – граф позвал её нежно, но без предательской дрожи в голосе, чуть пожимая ладонь женщины.

С трудом повернув к нему перламутровое лицо, герцогиня Орлеанская слабо улыбнулась и прошелестела:

– Такой красивый, такой… сильный. Ты простишь мне, я знаю.

– Что мне прощать тебе?

– Мой уход.

– Не говори так, – взмолился несчастный, – останься здесь со мной, прошу тебя.

– Не могу, – серьёзно отвечала принцесса, – здесь – не могу, с тобой – да… навсегда. Но сейчас оставь меня.

– Почему? – оцепенел де Гиш.

– Мало времени. Я должна поговорить с графом.

– С д’Артаньяном? – сам того не замечая, он сдвинул брови.

– О, какой же ты глупый, – тихо засмеялась Генриетта, – и какой молодец, что даже сейчас заставляешь меня… чувствовать себя женщиной… желанной… ревниво оберегаемой. Спасибо тебе, любовь моя.

– Что ты, Генриетта, я не…

– Я люблю тебя всем сердцем, мой Арман, и буду любить вечно… там. Но мне нужно, необходимо передать весточку брату… граф его хорошо знает, это важно, поэтому простись со мной теперь.

– Генриетта!..

– Молчи. Поцелуй меня… Сейчас.

То не было ни пылким лобзанием первого свидания, ни лёгким прикосновением губ: последний поцелуй де Гиша и Генриетты Английской был напоён трепетной нежностью, верностью и потаённым страданием на пороге вечного блаженства. Де Гиш ощущал, как темнота сгущается вокруг, окутывая сознание бархатным покрывалом. Он хотел вырвать Генриетту из этой тьмы, сознавая, что теряет эту женщину, как губит окончательно и себя самого. Всю свою любовь отдал граф принцессе с этой последней лаской, и она безмолвно приняла её с тем, чтобы унести с собой, зная, что с нею похищает жизнь его и душу. Поцелуем скрепили они мучительно-сладостный конкордат со смертью и знали теперь уже наверняка, что расстаются ненадолго. Поняв и приняв это почти одновременно, им не о чем было больше говорить на земле, и лишь последнее признание не в любви, но в обожании послужило им словами утешения…

– Она ждёт вас, граф, – обратился де Гиш к д’Артаньяну, прикрыв за собой дверь.

Гасконец сочувственно посмотрел на друга, но слова застыли у него на устах. Де Гиш уже был мёртв: ничто, кроме неслышного биения разбитого сердца и прерывистого дыхания, не нарушало его безжизненного покоя. Дух его остался у смертного одра принцессы…

Священник и мушкетёр приблизились к постели. Удивительное дело: Генриетта даже слегка приподняла голову, приветствуя их. Но они знали чересчур много, чтобы обманываться: счёт уже шёл на минуты, а свеча, перед тем как погаснуть навсегда, обычно вспыхивает ярким пламенем.

– Ваше высочество, я здесь, – молвил д’Артаньян, сам не узнавая звуков собственного голоса в вязкой, пропитанной кровью и смертью тишине опочивальни.

– Благодарю вас, граф, я позвала вас, зная, что ваше благородное сердце может… заставить вас винить отчасти и себя.

– Увы, я опоздал, – сдавленным голосом отвечал мушкетёр.

– Не надо, умоляю: я ведь сама… сама просила вас повременить. Вам не в чем упрекнуть себя, Пьер… позвольте, я так буду называть вас, брат мой. Вы единственный пытались вырвать меня из лап смерти… о, святой отец всё мне рассказал. Но я была обречена, и это… случилось бы всё равно – не сегодня, так через неделю…

– Маркиза уже не было бы тогда среди живых, – упрямо сказал капитан.

– Да разве дело в нём? Меня давно приговорил муж, а палачом… им мог оказаться кто угодно… Но ради моих детей, Пьер, прошу вас – уничтожьте д’Эффиата. Убейте его… убейте Лоррена, но… не пытайтесь погубить принца. Король… он никогда не посягнёт на брата – я это знаю, быть может, лучше других. О, Людовик, уж он-то догадался что к чему, но страх помешает ему свершить правосудие… Да, Пьер, самый настоящий страх: знаете, короли тоже ведь способны испытывать ужас… Однажды я видела это и, кто знает… может, именно тот случай он не мог… простить мне все эти годы…

Д’Аррас насторожился.

– …Невыносимо знать, что умираешь отравленной и неотмщённой, Пьер, но я не жажду мести любой ценой… войны я не допущу. Поэтому обращаюсь к вам с просьбой известить моего брата Карла… о несчастном случае. Вам он поверит… Вы сделаете это для меня?

– Да, ваше высочество.

– Спасибо… это всё… он не погубит… – голос Генриетты слабел, она угасала на глазах… – Людовик не погубит своего брата, как того… второго. Ты не знаешь, Пьер, никто не знает, что у короля… Франции два… брата.

Мушкетёр перекрестился, монах покачал головой.

– Это правда, Пьер: у Людовика два брата, – говорила принцесса, – кто-то должен знать об этом… пусть это будешь ты… Не забывай никогда, слышишь?.. Два брата…

И, уже глядя в лицо смерти, на последнем дыхании, прошептала:

– Remember!..

С этим словом, роковым для семьи Стюартов, её душа вознеслась ввысь. Д’Артаньян стоял, склонив голову, перед бездыханным телом, пока отец д’Аррас читал молитвы. Затем оба вышли из комнаты. Юноша огляделся по сторонам, но нигде не нашёл де Гиша.

– Оно и к лучшему, – заверил его монах, – он уже не принадлежит миру.

Д’Артаньян задумчиво кивнул, соглашаясь с ним, и спросил:

– А король? Что означали последние слова принцессы? Бред?..

– Всему своё время, сын мой, – уклонился от ответа духовник королевы, – поговорим об этом позже. Скажите лучше, что намерены вы предпринять в отношении д’Эффиата?

– Просто убью его.

– Так вы говорили с королём? – понимающе протянул д’Аррас.

– Говорил именно так, как советовали мне вы.

– И король выписал вам индульгенцию, – не спросил даже, а констатировал монах.

– Он почти просил меня убить маркиза, – горько сказал мушкетёр.

– С этим ясно. А теперь – уезжаем?

– Его преосвященство опоздал, а значит, нам нечего больше делать в этом проклятом доме. Поедем в Версаль, отче, поедем – нам нынче не посчастливилось…

– Повезёт ещё не раз, сын мой. По дороге и обсудим.

– Не думаю, – нахмурился д’Артаньян, – ведь мы будем не одни. Король приказал привезти Маликорна.

– Ах да, я и забыл о шпионе его величества.

– Не надо так, преподобный отец, – с мягкой укоризной молвил гасконец. – Господин де Маликорн – мой друг, и сдаётся мне, что сегодня ему придётся туго…

XXXIII. Король и дворянство

Карета катила в Версаль. Д’Артаньян велел кучеру не жалеть лошадей, и удивительное дело – ему даже не приходилось слишком сдерживать своего английского жеребца, чтобы ехать вровень с экипажем. Маликорн, скакавший у левой дверцы, поминутно заглядывал внутрь, где напротив отца д’Арраса тяжёлым, беспокойным сном забылась Монтале.

Он сам настоял на том, чтобы жена сопровождала его в Версаль, невзирая на то, что до кареты её пришлось в буквальном смысле нести на руках – так сильно повлияла на Монтале ужасная кончина госпожи. И д’Артаньян, разделявший чувства и опасения Маликорна, не только не подумал протестовать, но и, не сморгнув, объявил встревоженному герцогу Орлеанскому, что именно в этом заключается королевская воля. Насмерть перепуганный вдовец пробовал было возражать, упирая на то, что фрейлина нуждается в покое, но капитан мушкетёров так сверкнул на него глазами, что принц мгновенно отказался от надежды удержать под своим кровом заложницу.

Отъехав не менее чем на лье от страшного дома, Маликорн растроганно поблагодарил друга за услугу; д’Артаньян же, заметив при неверном свете факелов скупую слезу, скатившуюся по щеке лейтенанта гвардии, поспешил заверить его в том, что он никогда не оставит своей заботой госпожу де Маликорн, что бы ни случилось. Подспудно он понимал, что именно в этих словах, в такой гарантии из его уст больше всего нуждается сейчас его товарищ. Но, до конца оставаясь д’Артаньяном и желая не только утешить, но и ободрить Маликорна, мушкетёр тут же потребовал от него ответного обещания в отношении мадемуазель де Бальвур. Маликорн, и вправду несколько расслабившись, охотно обещал, но больше уж они не обменялись ни единым словом до самого Версаля: каждый думал о своём, но оба – о будущем.

И лишь когда они достигли цели, а на парадной лестнице показался де Сент-Эньян, гасконец тихо спросил:

– Как намерены вы вести себя?

Послышался тяжкий вздох, а затем ещё более неслышный и торопливый, нежели вопрос, ответ:

– Честно, граф. В своё время вы были настолько любезны, что отметили моё умение сказать правду даже королю, и я лучше умру, чем рискну столь завидной репутацией в глазах такого человека, как вы.

– Что ж, вы – один из немногих истинных дворян королевства, господин де Маликорн, – стиснув зубы, прошептал д’Артаньян, – хотя очень возможно, что вы совершаете роковую ошибку, оставаясь им…

– О, я не дворянин по рождению, сударь, а потому едва ли могу позволить себе ронять столь недавно обретённое достоинство. Извечное отличие неофитов от потомственных вельмож – дворянства мантии от дворянства шпаги…

– Как бы то ни было, помните, что на вашей стороне стоит кое-кто помимо Бога.

В эту секунду в нескольких шагах от них раздался голос адъютанта короля:

– Приветствую вас, господа, его величество давно ждёт.

В голосе де Сент-Эньяна звучала подобающая случаю сухость и подавленность, а потому в ответ д’Артаньян и Маликорн лишь слегка склонили головы и последовали за ним.

Король не встал навстречу приближённым, как это бывало обычно, когда к нему входил любой из этой троицы, и данное обстоятельство сразу воздвигло стену отчуждённости между ними. Сент-Эньян встал в углу, стараясь не пересекаться взглядами ни с кем из присутствующих, капитан мушкетёров хранил бесстрастное молчание, Маликорн же подумал, что начинают сбываться худшие его опасения.

– Итак, сестра моя умерла? – поднял голову Людовик XIV.

– Да, ваше величество, – раздельно произнёс д’Артаньян.

– Успел ли Боссюэ?

– Увы, нет, государь, но принцессу причастил преподобный д’Аррас.

– Слава Богу, слава Богу, – пробормотал король, невольно бросая взор на распятие. – А что мой брат?

– Месье поразительно стойко пережил утрату, – откликнулся гасконец, заставив короля побледнеть.

– Понятно, сударь, благодарю вас, – выдавил тот, – вы исполнили свой долг… и, как всегда, с честью. Теперь я желаю остаться один на один с господином де Маликорном. Вы свободны, граф, – кивнул он Сент-Эньяну. – Капитан, извольте подождать за дверью.

Оба вышли, и на несколько бесконечно долгих минут в комнате воцарилась полнейшая тишина. Людовик не решался начать разговор, к которому он одновременно и стремился, и испытывал почти физическое отвращение. Наконец он подыскал нужные слова:

– Как чувствует себя госпожа де Маликорн, сударь?

– Очень слаба, ваше величество, но, думаю, ей полегчает, когда я скажу ей, что король самолично интересовался её здоровьем…

Надо сказать, что Маликорн отнюдь не был уверен в том, что в обозримом будущем ему суждено увидеться с любимой женой, поэтому такое начало опасного диалога могло считаться искусным дипломатическим ходом. Однако Людовик, всё ещё не решаясь приступить к делу, не собирался перескакивать с темы на тему, а потому спросил:

– Я надеюсь всё же, что вы побеспокоились об уходе за ней?

– О да, отец д’Аррас обещал позаботиться о ней, – кивнул Маликорн.

– Отец д’Аррас… – непонимающе повторил король, – то есть вы говорите, что исповедник её величества ухаживает за вашей супругой?

– Нет, разумеется, но это происходит под его присмотром, и я благодарен ему за доброту.

– Ну, он же божий человек, так что… – рассеянно сказал Людовик, – но подождите… разве не велел я капитану мушкетёров привезти преподобного отца назад?

– Вероятно, государь, – флегматично отвечал Маликорн.

– Что значит «вероятно», сударь? – нахмурился король.

– Только то, что я не имел чести слышать, как вы отдавали такой приказ господину д’Артаньяну, ваше величество; но коль скоро святой отец вернулся в Версаль, я делаю вывод, что сделано это было с вашего ведома, и говорю «вероятно».

– Значит, отец д’Аррас во дворце?

– О да, государь.

– И обеспечивает должный уход за вашей женой?

– Да, государь.

– Так она тоже здесь?

– Да, государь, – закрыл глаза Маликорн.

– А почему, сударь? – резко спросил король.

– Я не понимаю ваше величество, – пошатнулся придворный.

– Зачем взяли вы с собой в дорогу больную женщину? – чуть мягче добавил Людовик XIV. – Мое распоряжение включало, правда, вас, но, поверьте, я был чрезвычайно далёк от мысли потревожить госпожу де Маликорн, столь близко к сердцу принявшую несчастье, обрушившееся на нашу семью. Объясните, пожалуйста, причину, сподвигнувшую вас на это действие.

Маликорн вздрогнул: сейчас он ступал на дорогу, могущую привести его либо в каменный мешок Бастилии, либо – в случае удачи – кружным путём к тому, чем он и так является. Второе, между прочим, представлялось ему наименее вероятным, и он не сразу решился дать ответ. В памяти всплыли последние слова, сказанные ему д’Артаньяном, и ему сразу полегчало… О нет, он не разочарует д’Артаньяна, а уж тот сумеет если не выручить его из беды, то позаботиться о Монтале. Ора… Ради неё он обязан взойти на эту Голгофу, ибо она в противном случае конечно же поймёт, простит, а может – и похвалит мужа за благоразумие, но уже никогда он не станет для неё тем, чем был все эти годы. Проявить слабость – значит отступиться от прошлого, быть сильным грозило перечеркнуть будущее. Он колебался недолго:

– Я решил, что это для неё наилучший выход, государь.

– Вот как? – глухо переспросил Людовик, устремляя на него проницательный взгляд, на дне которого отвратительным клубком змеилась ненависть. – Наилучший, говорите?

– Да, наилучший, и к тому же самый безопасный.

– Какая же опасность могла грозить ей в доме моего брата? – процедил монарх, отводя глаза. – Осторожнее, господин де Маликорн, ваши слова… выражения, ненароком употреблённые вами, легко принять за дерзость или даже… за оскорбление.

Каждое слово короля Франции дышало смертельной угрозой, но Маликорн уже принял решение.

– Ваше величество обвинили меня в дерзости, – размеренно начал он, – и, как я, к прискорбию моему, вынужден констатировать, обвинили ошибочно, ибо я всегда был и остаюсь доныне не просто лояльным, а наиболее кротким верноподданным французской короны. Вы, государь, сказали также, что мои слова легко спутать с оскорблением чести королевской семьи, и на это страшное и позорное для каждого дворянина обвинение я, дворянин не Божией, но вашей милостью, могу лишь ответить: не легче ли принять их не за дерзость, не за оскорбление, а за правду?

– За правду? – одними губами повторил король, откидываясь в кресле и широко раскрыв глаза.

– Именно так, государь, – низко поклонился Маликорн, вкладывая в сей жест и преданность, и соболезнование, и достоинство, – правда заключается в том, что и мне, и жене моей было небезопасно оставаться в Сен-Клу после гибели её высочества…

– После смерти, хотели вы сказать, – прервал его Людовик, хрустнув костяшками пальцев.

– Ах, ваше величество, если и есть во мне какое-то ценное качество, помимо верности королю, жене и друзьям, так это совершенное владение речевыми оборотами. И уж тем более никогда не позволяю я себе оговариваться, имея высокую честь беседовать с вашим величеством, – твёрдо сказал Маликорн, уверяясь в неизбежности рокового исхода.

– А всё же вы только что ошиблись в определении! – возвысил голос король.

– Нет, государь.

– Господин де Маликорн!

– Слушаю, ваше величество.

Нервы у обоих были натянуты подобно струнам, но на сей раз повелитель сумел совладать с гневом.

– Объяснитесь, сударь, но смотрите, будьте осмотрительны, – разрешил он.

– Когда король предлагает мне рассказать о чём-либо, предупреждая о соблюдении осторожности, я понимаю это как приказ тщательно избегать каких-либо недомолвок, и уж тем паче – упаси боже – лжи.

– Продолжайте, – безо всякого выражения проронил король.

– Рассуждая так, – отважно молвил Маликорн, тяжело переводя дух, – рассуждая, повторяю, так и никак иначе, я стремлюсь раскрыть перед моим королём целостную картину событий, дабы он мог составить обо всём собственное непогрешимое мнение.

– Непогрешим один лишь Папа, сударь.

– Если Папа – наместник Бога на земле, то христианнейший король – во Франции, – возразил Маликорн.

– Оставим это. К делу, сударь. Вы сказали, что моя невестка погибла.

– Это так, ваше величество.

– То есть имела место насильственная смерть? – дрогнувшим голосом спросил Людовик XIV.

– Да, государь, – кивнул Маликорн, сам поражаясь своей безрассудной смелости, – если таковой можно считать отравление.

Лицо короля приняло сероватый оттенок.

– Вы утверждаете, что она была отравлена?

– И настаиваю на этом.

– Вижу, вы забыли правила этикета, – задохнулся от негодования король, – при дворе не принято настаивать в разговоре с королём… Есть у вас доказательства, могущие подкрепить сие чудовищное, неслыханное обвинение?

– Но…

– Доказательства, сударь! – загремел король.

– Тому порукой моя совесть, глаза, уши и то усердие, с которым я в течение этого года вникал в секретную переписку монсеньёра с шевалье де Лорреном по поручению вашего величества.

– И что же вам удалось выяснить, скажите на милость? – снисходительно-угрожающим тоном осведомился король. – Мне вы до сих пор не сообщали ничего определённого, – такого, из чего могло бы воспоследовать столь непоколебимое убеждение. Совершенно ничего…

– Осмелюсь помочь памяти вашего величества.

– Попытайтесь, пожалуйста.

– Во время прошлогодних празднеств в Фонтенбло, в тот самый день, когда вы, государь, в милости своей соизволили дать разрешение на мой брак, мне довелось подслушать в комнате моей жены, а тогда ещё невесты, беседу их высочеств, увенчавшуюся, как я имел честь впоследствии доложить вашему величеству, угрозой Месье… лишить жизни принцессу.

– И что же? – бросил Людовик.

– Что?..

– По-моему, это пустые слова, сорвавшиеся в минуту раздражения, ведь вы сами говорили, что они тогда ссорились?

– Да, по поводу несогласия её высочества на возвращение шевалье де Лоррена.

– Значит, они ссорились, – продолжал король, словно не слушая собеседника, – а это, конечно, меняет дело. Знаете, сударь, я сам припоминаю, как однажды, разобидевшись на кардинала, Филипп буркнул так, что это услышал я один: «Когда-нибудь я тебя убью, поганый итальяшка!..» Теперь, когда я рассказал вам об этом, вы, может быть, сопоставите факты и обвините моего брата в отравлении Мазарини?

– Нет, государь.

– Не обвините? Вот это, я понимаю, снисходительность, – издевался король. – А скажите-ка мне, дорогой де Маликорн, нормально ли то, что я, король Франции, оправдываю перед вами, простым дворянином, своего брата, первого принца крови? Неужели это теперь в порядке вещей? Отвечайте.

– Ваше величество, – уронил голову Маликорн, чувствуя приступ дурноты, – ведь вы сами велели мне говорить…

– О да, и дошёл в своей мягкости до того, что всеми силами пытаюсь обелить в ваших глазах принца, вассалом которого вы, сударь, являетесь. Так что же, не убедил я вас? Почему вы вообразили, будто у вас больше оснований подозревать моего брата в причастности к убийству (Боже правый, вот я уже и сам произношу это омерзительное слово)… в причастности к смерти его жены, чем к смерти Мазарини? В обоих случаях имела место прямо высказанная угроза, разве нет?

– Нет.

– Господин де Маликорн, – устало покачал головой король, – вы положительно утомляете меня своим упрямством, в котором, замечу, нет ничего от того умного и здравомыслящего человека, каким я знал вас раньше. Уже светает, и мне, клянусь честью, хотелось бы, чтобы утро нового дня вы встретили на свободе.

– Государь, – обомлел Маликорн.

– А чего вы ждали, сударь?! – вдруг прикрикнул на него король. – Что я спущу вам нападки на моего брата? Неужели думали, будто я прощу вам оскорбления, которыми вы осыпаете нашу династию? Но быть посему: откажитесь от своих слов, склоните голову, и забудьте всё, что слышали, а я… тоже забуду и прощу, ибо сегодня во мне нет гнева, а есть лишь великая скорбь. Склонитесь же, сударь, склонитесь перед горем своего короля, иначе я назову вас дурным слугой и вас постигнет участь плохих слуг.

Бледный, как сама Смерть, Маликорн быстро опустился на одно колено, склонил голову и медленно заговорил:

– Я преклоняюсь перед силой духа вашего величества, ибо это громадное горе тяжкой ношей легло прежде всего на ваше сердце и ваши плечи. Я… склоняюсь.

Вздох облегчения с присвистом вырвался из груди короля. Встав из-за стола, он быстрым шагом подошёл к Маликорну и, обхватив его плечи, заставил подняться.

– Благодарю тебя за эти слова, друг мой, – величественно молвил он, – я рад, что вновь обрёл в твоём лице надёжную опору.

Маликорн поднял глаза на короля, и тот увидел, что они полны слёз и горят лихорадочным блеском. Ошибочно предположив, что эти слёзы вызваны раскаянием, он одарил тёплой улыбкой стоящего перед ним придворного. Но на самом деле Маликорн оплакивал неизбежную разлуку с молодой женой, чувствуя, что сердце его готово разорваться на части.

– Преклоняя колени перед несчастьем, постигшим державу в лице вашего величества, могу ли, смею ли я скрыть имена виновников беды? Нет, нет, тысячу раз нет!..

– Глупец… – ледяным тоном произнёс король, презрительно скривив губы и с силой отталкивая Маликорна.

Тот вспыхнул от унижения, но тут же взял себя в руки и, выпрямившись, продолжал:

– Есть обстоятельства, заставляющие меня стоять на своём и после того, как эта настойчивость стала моим приговором. Во имя высшей справедливости, дворянской чести и памяти её высочества я заявляю, что Месье и его наперсник маркиз д’Эффиат стояли во главе постыдного заговора против принцессы Генриетты – заговора, вдохновителем которого, несомненно, является шевалье де Лоррен, не простивший ей своей ссылки. Я собственными ушами слыхал, как два заговорщика обсуждали последние приготовления к убийству, и…

– Довольно, сударь! – выкрикнул король, скрежеща зубами. – Вы не захотели понять нас и поплатитесь за это!

– Я был готов к этому, государь, и не отступлюсь от своих слов, – грустно улыбнулся Маликорн, – я человек конченый.

– Богом клянёмся, вот первое разумное слово, услышанное нами от вас сегодня, – прошипел король, сжимая кулаки и испепеляя собеседника взором.

– Я ожидаю указаний вашего величества, – покорно произнёс лейтенант.

– Убирайтесь! Ждите решения своей судьбы в отведённой вам комнате, – молвил Людовик, – только, ради спокойствия вашей супруги… не торопитесь приглашать её туда.

– Понимаю, ваше величество, – поклонился дворянин, – благодарю.

Король в ответ повернулся к нему спиной. Маликорн уже коснулся рукою двери, когда в ушах его набатом прогремели слова Людовика XIV:

– И потрудитесь позвать сюда господина д’Артаньяна!..

XXXIV. Дворянство мантии, дворянство шпаги

Д’Артаньян! – вскричал король, стоило гасконцу переступить порог комнаты. – Отсюда только что вышел слуга моего брата. Недостойный слуга!..

– Невозможно, государь, – невозмутимо покачал головой юноша, – я заметил бы его. Уверяю ваше величество: кроме господина де Маликорна, лейтенанта гвардии, моего товарища по оружию, никто не выходил из этого кабинета.

– Перестаньте, граф, – раздражённо перебил его Людовик XIV, – его-то я и имею в виду.

– Правда? – невозмутимо откликнулся мушкетёр.

– Да. Он наглец!..

Д’Артаньян заставил себя слушать.

– Клеветник!..

– Господин де Маликорн?

– Наконец, он мятежник! – почти заревел король.

– Господин де Маликорн?! – возвысил голос и мушкетёр.

– Вот именно: Маликорн! Вы, может, хотите что-то сказать на это?

– Вы угадали, государь, – кивнул молодой человек.

– Что же? – вскинулся король.

Он постепенно успокоился: на лице больше не играли желваки, не сжимались судорожно пальцы. Была и веская причина его внезапной сдержанности: Людовик инстинктивно испугался вызвать гнев д’Артяньяна.

– Говорите, – не то потребовал, не то предложил он.

– Господин де Маликорн не мятежник, – спокойно молвил д’Артаньян.

Людовик задохнулся от возмущения: да где же это видано, чтобы солдат вот так, уверенно и безапелляционно, опровергал своего властелина? Нет, этому гасконцу чертовски необходим хороший урок послушания…

– Ваш друг, скажите на милость, какие новости! Что же, ваш друг не может быть мятежником?

– Среди моих друзей нет ни клеветников, ни мятежников. Кстати, трусов и наглецов промеж них тоже не водится.

– Ошибаетесь, сударь.

– Разве, ваше величество?

– Уверяю вас.

– Не соблаговолит ли король объяснить мне смысл этих слов?

– Объяснить, ого! Не много ли чести, граф? Да, что-то явно сломалось в государственном устройстве, раз дворяне один за другим требуют объяснений у своего повелителя.

– Я не требую, государь, отнюдь. Только прошу.

– И весьма требовательным, клянусь рогами дьявола, тоном! Но извольте, сударь: я готов пуститься в объяснения. Почему, собственно, нет, коли уж я удостоил подобной чести этого… вашего друга?

– Благодарю.

– Слушайте. Мятежником в моих глазах является каждый, кто противится моей воле. Это – не считая подлинных бунтовщиков. Так вот, среди тех, кого вы зовёте друзьями, нет ни одного не мятежника! Да-да, и не хмурьте брови, граф, – это не поможет. Вот перечень: де Гиш дважды отлучался мною от двора. Мятежник. Де Маникан – тоже стал однажды на моём пути, едва не угодив в Бастилию, – бунтарь, хотя и поспокойнее других. Наконец, Маликорн…

– Ваше величество забыли упомянуть моего друга барона де Лозена, – подал голос д’Артаньян.

– Ах да, Пегилена, вами же и арестованного, – жестоко улыбнулся король.

– Разве это помеха дружбе?

– Нет, и я рад, что вы тоже так считаете. В самом деле, до вас Пегилена трижды заключали под стражу по моему приказу, за что он срок от срока любил меня всё больше. О нет, арест дружбе не помеха, вы правы, но опять-таки, заметьте: вы ссылаетесь на самого закоренелого мятежника, бессчётное количество раз преступавшего закон. Браво, граф!

– Логика и последовательность вашего величества превыше похвал, – бесстрастно сказал мушкетёр.

– Я ещё не закончил. Герцог д’Аламеда…

– А! – вырвалось у юноши.

– Вы не станете отрицать, что он ваш друг?

– Государь, позвольте мне предупредить вас, что герцог не просто друг мне, а второй отец! – горячо воскликнул д’Артаньян.

– Ну, а мне-то что до того? – высокомерно бросил король. – Разве я не отец всем французским дворянам до единого? А ваше личное отношение к герцогу ни в коей мере не способно повлиять на тот факт, что он – опаснейший мятежник, перебежчик, а в прошлом – и государственный преступник. Вы знали об этом?

– Да.

– Знали? – побледнел король. – Неужели он сказал вам?

– Мне рассказывал мой отец.

– А-а, – протянул король, успокаиваясь, – что же рассказал вам господин маршал?

– Только то, что каждый из четырёх мушкетёров в разное время обвинялся в государственной измене. Кстати, его светлости единственному из всех чудом удалось избежать кары за это преступление… или за подозрение в его совершении.

– О, он совершил нечто худшее, – процедил король, – это я вам говорю.

– Пусть так, – холодно ответил д’Артаньян.

– Вот именно, граф: давайте оставим эти препирательства и поговорим начистоту.

– Я ничего другого и не желаю.

– В отличие от меня, граф, в отличие от меня, ибо я-то больше всего прочего хочу заточить господина де Маликорна в Бастилию.

– Навсегда? – вздрогнул гасконец.

– Не знаю… нет, не думаю. Скорее всего, на некоторое время.

Д’Артаньян молчал, выжидая. Умолк и король, озадаченный выражением лица капитана: оно было мрачным, но вовсе не подавленным – то было лицо человека, обдумывающего план покорения Вселенной на пороге гибели.

– Итак, граф? – не выдержал он наконец.

– Да, государь? – поднял брови мушкетёр, только что принявший решение.

– Так вы берётесь арестовать Маликорна?

– Конечно, если на то будет воля вашего величества…

– На то есть моя воля, – скрипнул зубами Людовик.

– …изложенная в письменном виде, – закончил д’Артаньян.

– В письменном… – пробормотал король, – но зачем? К чему эти формальности, сударь?

– Для успокоения совести, – пояснил мушкетёр.

– Чьей же?

– Вашего величества и моей собственной. Моей – потому, что сия бумага снимет с меня ответственность за насилие над другом; вашей – так как вы утешитесь мыслью, что, сломав жизнь невинному человеку, ваше величество, по крайней мере сделали это по всем правилам.

– Господин д’Артаньян! – воскликнул король, цепенея от ярости.

– Я готов, ваше величество, – отрезал мушкетёр, – отдайте приказ.

– Вот он, – Людовик XIV, начертав несколько строк на листе пергамента, протянул его капитану мушкетёров, – сделайте это немедленно.

– И ваше величество не передумаете?

– Если вы сейчас же не отправитесь исполнять приказ, сударь, – молвил король, – я поручу это Жевру. Хотите?

– Ни к чему, государь, – покачал головой д’Артаньян. – Господину де Маликорну, убеждён, будет куда приятнее отдать свою шпагу мне, чем герцогу де Жевру. Я самолично и немедленно арестую его.

– Тогда идите, – велел король, – он у себя в комнате.

– В том помещении, что ему отвели на время празднеств? – уточнил гасконец.

– Идите, – повторил король, кивая.

Д’Артаньян молча вышел, вскоре постучавшись в дверь приятеля. Мужественное спокойствие, с каким держался лейтенант, произвело впечатление даже на такого храбреца, как наш гасконец.

– Вы знаете, зачем я здесь, сударь, – сказал мушкетёр, пожимая руку гвардейцу.

Тот безмолвно кивнул.

– Тогда не будем терять времени, – деловито продолжал юноша, – вам надо спешить.

– Куда? – поразился Маликорн, свято убеждённый в том, что уж тюрьма-то от него не убежит.

– Подальше, разумеется.

– Так король изгоняет меня?

– Не так далеко, как хотелось бы мне: к сожалению, он прочит вам Бастилию. К счастью, сам я на этот счёт держусь иного мнения, а потому повторяю – собирайтесь.

– Вы шутите, д’Артаньян, – уныло произнёс Маликорн.

– Я? Ничуть не бывало – серьёзен как никогда. Что невозможного видите вы в своём бегстве? Догонять вас наверняка поручат мне, а я ради такого случая забуду, пожалуй, дома шпоры, а?

– Спасибо, граф, – с чувством поблагодарил гвардеец, – но даже если меня не поймаете вы и вся французская полиция, которую тут же пустят по моёму следу, если мне удастся ускользнуть за границу, то и тогда я не желаю подвергать опасности свою жену, на которую не замедлит обрушиться всей мощью королевский гнев. О нет, нет, друг мой, тысяча благодарностей, но… я не могу. Знаю, что и вы на моем месте подумали бы прежде всего о мадемуазель де Бальвур, хотя я, разумеется, будучи капитаном мушкетёров, всеми силами старался бы переубедить вас.

– Выходит, – вздохнул д’Артаньян, – вы не хотите бежать?

– Везите меня в тюрьму, – ещё горше вздохнул Маликорн, – я сказал королю и повторяю вам, своему другу: я человек конченый…

– Не оттого ли, что до конца остаётесь дворянином? – гневно спросил мушкетёр. – Но нет, сударь, у нас с вами впереди ещё много пирушек и сражений, ибо… но вы твёрдо решились?

– О да.

– Тогда слушайте. Вы мне верите?

– Как в Евангелие, – на полном серьёзе отвечал Маликорн.

– Ну так я обещаю вам, что в Бастилии вы задержитесь не дольше месяца.

– О…

– Вы сомневаетесь?

– Как можно, граф? Ваше слово куда твёрже камня, из которого сложены стены Бастилии. Теперь я знаю, что через месяц буду свободен, вот и всё… Благодарю вас.

– Поблагодарите через месяц, – отмахнулся д’Артаньян, – ещё я советовал бы вам не ломать свою шпагу, а последовать примеру барона де Лозена, сдавшего свою мне на хранение. Ведь, согласитесь, нет ничего постыдного для дворянина в том, чтобы доверить шпагу другу.

– Сударь, я собирался просить вас об этом одолжении.

– Превосходно.

– И ещё…

– Всё, что угодно, друг мой – говорите, не стесняясь.

– Примите под своё покровительство мою жену… – тихо попросил Маликорн.

– А это само собой, – вскинул голову мушкетёр, – я уже поклялся вам в этом по дороге из Сен-Клу, разве нет?

– Да… да… Теперь я готов, граф, готов окончательно.

– Ну, так идёмте, сударь: солнце уже показалось из-за горизонта, а будет лучше, если при дворе в течение этих кратких недель не будут догадываться об истинной причине вашего отсутствия. По-моему, это излишне. А как вы считаете?

– Ваша правда, дорогой д’Артаньян, – усмехнулся Маликорн, – пусть не знают.

И, обмениваясь ничего не значащими фразами, значившими сейчас куда как многое, дворяне вышли из комнаты.

XXXV. На борту «Кастора»

Вероятно, читатель уже задался закономерным вопросом, почему описанию событий двух последних дней мы посвятили одиннадцать глав нашего повествования. Десятая часть – цифра для такого рода произведения огромная, но мы готовы объяснить сие обстоятельство.

День, а в особенности вечер версальского маскарада, и последовавшая за ним трагедия в королевской семье во многом предопределили дальнейшую судьбу героев романа. Воистину, эти двое суток выковали Людовику XIV пару таких врагов, каких до него мог позволить себе одновременно только Ришелье, а именно: д’Артаньяна и королеву Франции. Мария-Терезия Австрийская, ещё до костюмированного бала давшая согласие на участие в заговоре Арамиса, после памятных событий на лужайке стала им грезить. Капитан мушкетёров, до маскарада возмущавшийся вероломством Людовика, после него воспылал к королю ненавистью, а получив приказ арестовать Маликорна, стал презирать. Таким образом, круг замкнулся: сеть, столь долго и тщательно сплетавшаяся генералом иезуитского ордена, была беззвучно заброшена в мутные воды истории с тем, чтобы выловить из них славу или гибель.

Последние известия Арамис получил в одном из своих замков под Сарагосой на третий день после того, как за Маликорном захлопнулась дверь бастильской камеры. Ознакомившись с донесением духовника Марии-Терезии, он немедленно вызвал преподобного д’Олива, у которого кратко осведомился о состоянии «Кастора» – бывшего флагмана вест-индской эскадры барона де Клемана. Монах, сразу уловивший, о чём идёт речь, не сумел скрыть охватившего его необычайного волнения, отвечая:

– Фрегат в отличном состоянии, монсеньёр, и в настоящее время находится в барселонском порту.

– А команда? – задал вопрос герцог д’Аламеда, медленно потирая холодные ладони.

– Семьдесят французов под началом капитана де Пресиньи готовы принять смерть по одному слову монсеньёра.

– Великолепно. В таком случае поручите господину Пресиньи уведомить их, что случай не замедлит представиться: через два дня мы отплываем.

– Через два дня… – как эхо повторил монах.

– Курьер будет в Барселоне от силы к завтрашнему утру, – развивал свою мысль Арамис, – ну, а мы с вами выезжаем нынче вечером и прибудем послезавтра…

На третий день, стоя у борта и тяжёлым взором пронизывая средиземноморские просторы, генерал иезуитов обратился к своему преемнику:

– Когда несколько лет назад, преподобный отец, я в последний раз поднимался на борт военного корабля, душу мою переполняла вселенская скорбь, а сердце разрывалось на столько частей, сколько грехов легло на него непосильным грузом в течение моей жизни. Тогда я потерял друга, будущее, даже имя… и был весьма близок к тому, чтобы утратить то, что отличает живого от покойника. В тот раз я дал себе зарок, что нога моя не ступит больше на палубу, и сейчас, признаться, испытываю некий священный трепет перед высшими силами, которые может возмутить подобное пренебрежение клятвой…

Отец д’Олива скромно промолчал, хотя у него так и вертелось на языке, что ни одному привидению, демону, да и самому Сатане несподручно связываться с магистром ордена, пускай он даже нарушает по дюжине обетов на дню.

– То, однако, что намерены мы предпринять, несколько оправдывает меня, надеюсь, в глазах Господа, – предположил Арамис, – ибо Ему, я слышал, угодно избавление страждущих, возвышение убогих и радость униженных: dijiciet potentes de sede et exaltabit humiles[18]. Тем лучше, право – значит, место в раю нам обеспечено.

– Монсеньёр вполне уверен во всех звеньях цепи? – вкрадчиво спросил иезуит, и в его голосе острый слух Арамиса безошибочно определил нотки сомнения.

– Что я слышу, преподобный отец, – усмехнулся он, оборачиваясь к монаху, – а где же тот боевой задор, что рвался из вас не так давно?

– Он похоронен под руинами лилльских бастионов, – меланхолично пояснил монах, – минувшая война научила меня многому.

– Да так ли это? – прищурился Арамис. – Не могла же она научить вас робости, а вы, отче, явно робеете не перед трудностями, нет, а перед самим размахом заговора. О да, теперь я разрешаю так его называть, поэтому не стесняйтесь.

– Вы упомянули о робости, монсеньёр.

– И это понятно, – кивнул герцог д’Аламеда, – я и сам однажды настолько забылся, потеряв голову от величия содеянного, что провалил завершённое дело: отступил перед лицом повергнутого, истекающего кровью противника. Не повторяйте моих ошибок, преподобный отец, – не обольщайтесь чрезмерно, но и не пугайтесь! Запомните: только Бог нам судья, а пока мы имеем дело с людьми, у нас развязаны руки, но главное – мы в равном положении, пусть даже эти люди правят державами и целыми империями. Так придите же в себя…

– Благодарю, – выдохнул д’Олива, – однако…

– Что?

– Опасаясь навлечь на себя гнев начальника, повторю всё же свой вопрос: надёжна ли цепь, ибо если хотя бы одно звено…

– Это было бы верной гибелью, – не стал отрицать Арамис. – Ну, давайте размышлять вслух: её величество никогда ни от кого не была так далека, как сегодня от своего мужа. Не знаю, право же, кто из нас двоих больше жаждет скорейшей его смерти. К тому же не надо забывать, что она всё-таки испанка, сестра нашего короля и набожная католичка, неспособная понять и принять право властителей расторгать нерушимые соглашения. О нет, Мария-Терезия не подведёт нас: в нужный момент она, несомненно, выступит против супруга… То же и с Пьером: нет такого губительного чувства, которого не испытывал бы он к Людовику Четырнадцатому. Будучи свободен от предрассудков двора и эпохи, он с радостью обнажит шпагу против подлого и просто дурного короля. Ко всему прочему, – тут в глазах прелата загорелась гордость, – он любит меня как родного отца и как хороший сын поможет мне расквитаться с моим врагом.

– Очень хорошо, монсеньёр, – оживился монах, – но есть ещё капитан корабля.

– Это так, – согласился герцог д’Аламеда, – господин де Пресиньи действительно является важной частью плана, равно как и его люди. Впрочем, в отличие от её величества и д’Артаньяна, он-то сейчас с нами, а потому не расспросить ли нам его обо всём лично? Позовите его.

Отец д’Олива отправился на мостик, и через минуту вернулся с командиром. Тот был, по обыкновению, замкнут и немногословен, хотя в разговоре с Арамисом выказывал крайнюю степень почтительности, граничащей с преклонением.

– Итак, капитан, – улыбнулся ему генерал ордена, – вы знакомы с поставленной задачей?

– В полной мере, ваша светлость.

– Несколько месяцев тому назад у меня в замке вы заявляли, что вас не остановит перспектива выступить на стороне Испании против Франции, если при этом не погибнет ни один француз. Говоря так, вы вежливо отказывали Кастилии в своих услугах: можно ли было понять вас иначе? Но вот я нашёл именно такое дело, и вам ничего другого не оставалось, кроме как согласиться. Я прав?

– Как и всегда, монсеньёр, – кивнул командир.

– От вас одного зависит исход предприятия, и, если с той или другой стороны будут жертвы, их уж вы отнесёте на счёт собственной нерасторопности.

– Совершенно справедливо, – снова поклонился капитан де Пресиньи.

– Но вот что я хочу сказать вам, сударь, – медленно проговорил Арамис, вперив немигающий взгляд чёрных глаз – ночного кошмара Кольбера – в глаза офицера, – и лучше вам проникнуться смыслом моих слов. Итак, если вы, паче чаяния, считаете, что с вами обошлись дурно, поймав на слове и заставив пойти против отчизны, я, как дворянин, духовное лицо и представитель светской власти, охотно освобождаю вас от данного слова, и мы немедленно берём курс на Каталонию. Подумайте об этом, господин де Пресиньи; хватать честных людей за язык не в моих привычках. Подумайте и о том, что для вас, сообщника ваннского епископа, вытащившего его из петли и доставившего в Байонну, данное предприятие, возможно, последний шанс вернуться домой. Вы отказались принять от меня чин испанского адмирала, и это делает честь как вашей скромности, так и патриотизму. Единственная возможность отблагодарить вас – примирить с французским королём, а это возможно только путем захвата – бескровного, повторяю, захвата – интересующего нас острова. Вам непонятен смысл моих слов, да это и не важно, – вы же верите мне безоговорочно, так? Однако в вашей воле принять либо отвергнуть моё предложение, решайтесь.

Ни один мускул не дрогнул на каменном лице капитана.

– Меня ещё в детстве отец отвадил менять решения и брать назад данное слово. Я не приму его обратно даже от столь достойного и щедрого человека, как вы, монсеньёр, – отвечал он. – С Божьей помощью мы захватим островок без единого выстрела и сослужим тем самым, по словам вашей светлости, хорошую службу народам обоих королевств.

– Вы отличный дворянин, господин де Пресиньи, – молвил Арамис, – будьте уверены, его величество Людовик Четырнадцатый останется вами доволен.

– Всё в руках Господа, – покачал головой офицер, давая тем самым понять, что в этом-то он уверен вовсе не так, как ему хотелось бы.

Проводив глазами капитана, вновь отправившегося на мостик, герцог д’Аламеда вполголоса произнёс:

– Вот видите, преподобный отец.

– Теперь вижу, монсеньёр, – поклонился д’Олива.

– Все звенья прочны, – глухо продолжал Арамис, – кроме одного, о котором я сейчас ничего сказать не могу, но без которого весь наш план не стоит и гроша.

– Кто это? – перекрестился монах.

Генерал иезуитского ордена долго молчал, прежде чем ответить:

– Сын Людовика Тринадцатого и Анны Австрийской, брат-близнец Короля-Солнце, более семи лет проклинающий моё имя…

XXXVI. Сент-Маргерит

С лёгким попутным ветром пройдя в виду Сен-Рафаэля и Канна, «Кастор» к утру двадцать шестого ноября приблизился к острову Сент-Маргерит и, подняв французский флаг, бросил якорь в полумиле от единственной бухты, принимающей, правда, барки контрабандистов, но никак не годившейся для мощного фрегата.

Появление на рейде военного корабля, пусть даже и французского, не могло не перевернуть вверх дном привычный уклад жизни на острове. Вот и губернатор, только что усевшийся за стол с намерением плотно позавтракать, подскочил чуть не до потолка, когда сержант Роше взволнованно доложил ему о происходящем. С бешено колотящимся сердцем господин де Сен-Мар взбежал на прибрежную стену замка, наличие которой превращало губернаторский дом в настоящий форт, и самолично убедился в том, что великолепный фрегат, посетивший его богом забытый островок, – не мираж и сержанта рано ещё пороть плетьми за пьянство. Было и ещё кое-что, не укрывшееся от его внимания и глаз всего гарнизона, выстроившегося на стене и состоявшего, как мы помним по заключительным главам «Виконта де Бражелона», из восьми человек. А именно: от борта судна медленно отчалили две шлюпки и направились к берегу Сент-Маргерит.

– Что бы это могло означать, ваше превосходительство? – не очень уверенно спросил Роше, настороженно глядя на шлюпки.

– Болван! – коротко ответствовал Сен-Мар, не утаивая эмоций, переживаемых им по отношению к сержанту. – Я-то почём знаю?

И, вне себя от злости на тугодумного подчинённого и собственное непонимание, заорал:

– Да подайте же хоть кто-нибудь наконец трубу!

Роше хлопнул себя по лбу широкой мозолистой ладонью и быстро сбегал за подзорной трубой. С начальственным недовольством губернатор выхватил её из протянутых рук сержанта и жадно уставился вдаль. Через секунду раздался такой вздох облегчения, которому мог бы позавидовать и Портос. Радость Сен-Мара нетрудно было понять: сидевшие в шлюпках люди, несомненно, были королевскими мушкетёрами, о чём он не преминул с важным видом сообщить своим солдатам.

– В первой шлюпке находится офицер, – выпятил он губу, – которого наверняка послал его величество король с важным поручением.

Солдаты во главе с сержантом выказали предельное благоговение перед начальником, удостаивавшимся чести получать указания от самого короля. Сен-Мар принял эти почести как должное, с небрежностью принца крови, но в душе его шевельнулся страх: а ну как этот офицер окажется его преемником и предъявит ему приказ короля о его, Сен-Мара, отставке? Усилием воли он отогнал унылые мысли и, глянув ещё раз на неумолимо приближающиеся шлюпки, с ещё более шумным, чем в первый раз, вздохом проследовал в дом, где сразу распорядился о завтраке для нежданного гостя. После этого велел сержанту немедленно провести к нему офицера, а также по мере сил и возможностей позаботиться о дюжине сопровождающих его солдат и гребцах.

Теперь ему оставалось только запастись терпением и ожидать посетителя. Тот не замедлил объявиться: в передней послышался стук деревянных каблуков, и через несколько мгновений взору губернатора предстал статный офицер с открытым лицом и дружелюбным взором. Позади него виднелся сержант Роше, почти полностью скрытый могучим торсом гостя. Сен-Мар встал и вышел из-за стола, замерев напротив офицера. Тот приветствовал его ослепительной улыбкой и отрекомендовался:

– Мое имя Луи-Констан де Пресиньи, я капитан королевского фрегата «Кастор».

Сен-Мар ответил на изящный поклон капитана, хотя от его реверанса за лье разило деревенщиной, и также представился. Затем без дальних слов пригласил гостя воздать должное скромным дарам природы Сент-Маргерит. Гость не стал отнекиваться, и потому минуло ещё не меньше часа, прежде чем он, поблагодарив хозяина за хлебосольство, приступил к делу:

– Ваше превосходительство, видимо, давно уже спрашиваете себя, что мне от вас нужно, каким ветром меня вообще занесло к Антибу. Признайтесь, что вас это беспокоит.

– Ну… в общем… – замялся губернатор, побагровев от сознания того, что этот стопроцентный вельможа, видимо, читает в его душе, как в открытой книге, – ваша правда, мне это небезынтересно.

– Ах, господин де Сен-Мар, – убийственно улыбаясь, всплеснул руками Пресиньи, – вы изумительно тонкий и деликатный человек, как я себе это представляю. Боже правый, вот так, запросто, без церемоний и бюрократических проволочек, коими славна на весь мир наша прекрасная родина, допустить на побережье вверенного вам острова до зубов вооружённый отряд, превосходящий ваш скромный гарнизон; запросто завтракать с незнакомым офицером, и при всём том ни разу не потревожить его нелепыми расспросами о цели прибытия. Да, на такие действия может быть способен только человек с чистой совестью.

Из пунцового губернатор мгновенно стал пепельно-серым; его тяжёлая, как у бульдога, нижняя челюсть начала было отвисать, когда он, опомнившись, с сухим щелчком сомкнул крепкие жёлтые зубы, выпучив глаза на офицера.

– Однако… однако, сударь, – прохрипел он, – я, знаете ли, не так прост и провёл… э-э… рекогносцировку.

– Надо же! – присвистнул капитан, дружески кивая собеседнику. – И каким же, да будет мне позволено узнать, способом сделали вы это, милостивый государь?

– Хм-м… – сурово замычал Сен-Мар, – неплохо было бы сначала узнать о пределах ваших полномочий.

– Скажите, это мои рассуждения напомнили вам о формальностях, ваше высокопревосходительство? – иронически поинтересовался Пресиньи. – Успокойтесь же. Неужто вы думаете, что я позволил бы себе указывать губернатору на ошибки, не имея на то никаких прав? Уверяю вас, что, когда мы дойдём до вопроса о моих полномочиях, вы будете поражены, ваше высокопревосходительство.

В обоих случаях, титулуя Сен-Мара, капитан так ловко и резко менял интонацию, что к концу тирады у того по спине в три ручья лился холодный пот: теперь-то он окончательно уверился в отставке. Но за что, Боже, за что? За контрабанду? Нет, не стоило ради нескольких утлых лодчонок присылать многопушечный фрегат… Тут что-то другое… Ах, дьявол его забери! Ну, конечно: всё дело в нём – в этом адском узнике, привезённом семь лет или около того назад господином д’Артаньяном… Знал же, знал он уже тогда, что добром это не кончится, и вот: король, должно быть, посчитал, что Сен-Мар не подходит на роль стража Железной маски, и прислал этого Пресиньи. Конечно, человека, столько лет верой и правдой служившего короне на этом проклятом острове за жалкие гроши и никогда ничего не требовавшего взамен, вынужденного добывать себе хлеб насущный сделками с рыбаками, всегда можно прогнать, как собаку из господского дома… Конечно!..

Сен-Мару стало вдруг так жаль себя, что внутренне он уже послал ко всем чертям и короля с его службой, и остров с его кроликами, да и страшного заключённого с его шлемом. Он уже равнодушно взирал на капитана, почти сочувствуя ему: правда же, мало забавного в том, чтобы день и ночь приглядывать за жутковатым типом.

– Так как же насчёт рекогносцировки? – дружелюбно упорствовал офицер. – Не молчите, прошу вас.

– Я наблюдал за вами через трубу, – нехотя процедил губернатор, сам понимая, насколько жалко звучит его ответ.

В самом деле, по инструкции он должен был сделать пару предупредительных выстрелов из крепостных горе-пушек, принудив гостей прежде всего выслать безоружного парламентёра с бумагами, удостоверяющими законность и целесообразность высадки на Сент-Маргерит солдат. Но легко сказать: сделать пару выстрелов, когда знаешь, что на первое же облачко дыма над крепостью может последовать залп такой силы, что ни от чего рукотворного на острове и следа не останется. Да и то, ведь это же были королевские мушкетёры, он ясно видел в окуляр их плащи. Так какого же чёрта палил бы он по своим, а?..

Всеми этими соображениями губернатор не преминул поделиться с Пресиньи, и тот, казалось, оценил его находчивость: во всяком случае, на лице капитана появилось выражение удивления и даже уважения… Сен-Мар аж приосанился: откуда было ему знать, что сие почтение относится единственно к гению Арамиса, предсказавшего логику действий губернатора Сент-Маргерит с безошибочной точностью?

Капитан собрался было что-то сказать Сен-Мару, но их уединение нарушили: на пороге вырос мушкетёр и, отвесив поклон губернатору, подошёл к командиру и что-то тихо шепнул ему на ухо. Едва приметным движением бровей Пресиньи дал знать, что всё понял, и кадет тут же покинул столовую. Однако по отзвуку шагов побледневший Сен-Мар определил, что тот никуда не ушёл, а преспокойно встал за дверью. Одутловатое лицо губернатора покрылось испариной: выходит, он не просто смещён с поста, но и взят под стражу… Судорожным движением он выпростал из кармана большущий носовой платок и отёр блестевшее от пота лицо. Затем нашёл в себе смелость снова взглянуть на офицера. Капитан корабля, казалось, наблюдал за ним с живым любопытством.

– Продолжайте же, ваше превосходительство, – ободрил он Сен-Мара, – поистине, всё, что вы понарассказали мне о своих методах берегового дозора, весьма остроумно.

– Сударь, – умирающим голосом молвил губернатор, – прошу вас как дворянина – не мучайте меня, не таитесь, Христа ради, от обречённого. Откройте мне глаза на страшную правду, скажите: я погиб?

– Да ну что вы такое говорите? – картинно возмутился от души забавлявшийся капитан. – С чего вы это взяли?..

– Но тогда… – перевёл дух снова начавший розоветь губернатор, – тогда разъясните мне, наконец, истинную цель своего визита.

– Пожалуй, – сразу нахмурился Пресиньи, – м-м… всё это крайне досадно и затруднительно, сударь, и вы, клянусь честью, ставите меня в неловкое положение, заставляя говорить о…

– Не щадите меня, капитан, – сдавленным голосом вымолвил Сен-Мар, сохраняя остатки достоинства, – вы прибыли заменить меня?

– Вы сразу уловили самую суть дела, – видимо оживился офицер, – говорю же: вы тонкий человек, ваше превосходительство.

– А вы крайне любезны, продолжая меня так величать, – сурово парировал губернатор, мысленно уже переставший считать себя таковым.

– Это самое малое, чем я обязан человеку ваших достоинств, любезный господин де Сен-Мар.

– Ну… – губернатор явно не знал, куда девать не только глаза и руки, но и всё остальное тело, – я уж и не знаю, что положено делать в подобных случаях… Вручить ключи… ознакомить с документами…

– Опять вы упускаете из виду главные формальности, – огорчённо произнёс офицер, – вам, милостивый государь, на мой посторонний взгляд, следовало бы поинтересоваться моими документами.

– Сию минуту это излишне, – холодно проронил Сен-Мар, – ибо вы дворянин и сказали мне, что прибыли сменить меня на посту губернатора. У меня нет никаких оснований наносить вам оскорбление, сомневаясь в ваших словах. Позже я ознакомлюсь, конечно, с приказом, ну, а пока следует, думаю, представить вас гарнизону…

– А стоит ли, ваше превосходительство? – усомнился капитан. – У меня вроде хватает солдат.

– Так вы и гарнизон вздумали сменить? – от неожиданности у Сен-Мара глаза на лоб полезли. – Это… это… немыслимо.

– Отчего же? – трогательно недоумевал Пресиньи.

– Потому, что… потому, что вы… я… я не знаю… – выдохся губернатор, – вы правы, правы – почему бы и нет, чёрт подери?

– Не волнуйтесь, – снисходительно молвил капитан «Кастора», – в мои планы не входит менять гарнизон.

– А!.. – по лицу Сен-Мара было видно, что в происходящем он понимает всё меньше и меньше.

– Потому что я уже его сменил, – мягко пояснил Пресиньи.

Губернатор подскочил так, будто ему влепили пощечину:

– Как?!

– Очень просто, и без единого выстрела, – улыбнулся капитан, – ваши солдаты и прислуга арестованы моими людьми и посажены под замок.

– Вы… издеваетесь надо мной, сударь? – зарычал Сен-Мар, бросаясь к лежащей на столике шпаге.

Да так и замер – на него, будто глаз смертельного врага, уставилось дуло пистолета, невесть откуда взявшегося в руке страшного гостя.

– Не глупите, сударь, – всё так же приветливо попросил его Пресиньи, – я поклялся себе не убивать вас, но мне, поверьте, было бы весьма грустно даже, к примеру, раздробить вам колено. Сядьте!

Сен-Мар тяжело рухнул на стул и обеими руками схватился за голову.

– Кто вы? – сипло спросил он, поводя мутными глазами на капитана. – Что вам нужно?

– О, немного, ваше превосходительство, – всего лишь пользоваться вашим гостеприимством в течение ближайшего месяца, – просто ответил Пресиньи, – потом мы уплывём, обещаю. А чтобы вы не смущали нас в это время излишним радушием, которое я без труда различаю в ваших глазах, являющихся, как известно, не чем иным, как зеркалом души, мы предоставим вам отпуск в любой из зарешёченных комнат этого чудного дома.

– Но это неслыханно, – тихо сказал губернатор, – вы, сударь… неужели вы действуете по приказу его величества?

– Придёт время – узнаете, – жизнерадостно посулил Пресиньи.

– Вы закончите свои дни на плахе! – рявкнул Сен-Мар.

– Возможно, – уклонился от дискуссии капитан, – сам я так не считаю, но было бы бесчеловечно лишать вас этой светлой иллюзии. А засим, прощайте, господин де Сен-Мар, вернее до приятного свидания. Эй, там! – позвал он.

В комнату вошли два мушкетёра.

– Взять его! – взмахом руки, привыкшей управлять людьми и судами, указал Пресиньи на губернатора. – Да заприте покрепче, а после дайте знать на корабль.

– Дайте знать… что? – ненавидяще спросил де Сен-Мар, которого мушкетёры обступили с обеих сторон.

– Так ли уж трудно догадаться, сударь? – усмехнулся капитан. – То, что остров Сент-Маргерит с этой минуты принадлежит мне. Уведите его!

Оставшись один, капитан де Пресиньи сбросил с себя маску безмятежной бодрости и устало перевел дух. Шесть лет назад он украл у Людовика XIV его врага и корабль, а только что отторг от государства целый остров. Что-то будет дальше?

Если бы он знал…

XXXVII. Железная маска

Арамис оторвался наконец от окуляра и перевел ясный взор на монаха. Отец д’Олива, хотя и сохранял завидное спокойствие, так сощурил близорукие глаза, точно собирался совершить невозможное, различив происходящее на берегу. Тронутый сдержанностью своего преемника в этот судьбоносный миг, герцог д’Аламеда, выдержав краткую паузу, прокомментировал события, разыгравшиеся на Сент-Маргерит:

– Пресиньи вошёл в дом в сопровождении сержанта, а после того, как тот вернулся к шлюпкам, Розарж выстроил мушкетёров полукругом, приветствуя гарнизон. Островитяне, конечно, не пожелали ударить в грязь лицом и отсалютовали шпагами с чёткостью ополченцев. Пока они там предавались обмену почестями, гребцы направили на служак двадцать пистолетов… Описывать дальнейшее не имеет смысла, преподобный отец, ибо среди солдат гарнизона не нашлось ни героев, ни самоубийц.

– Всё вышло, как вы и предсказывали, монсеньёр, – не сдержал восхищения иезуит.

– Это было нетрудно, – пожал плечами Арамис, – главное, что этот участок береговой полосы не виден с континента, а в море сейчас нет ни одной рыбацкой лодки. Остаётся дождаться сигнала от капитана.

– За него я спокоен.

– Я тоже, – улыбнулся сановный прелат, – дело в том, что мне, неловко признаться, не терпится ступить на землю Сент-Маргерит. Э-э, я так долго ждал этого дня, что он стал казаться мне несбыточной мечтою, возможной только за гробом. И теперь, на пороге своего триумфа мне, преподобный отец, мне… Боже, мне второй раз в жизни хочется плакать. Странно то, что в прошлый раз это также случилось на палубе корабля.

Но чуда, как ни вглядывался монах в лицо генерала ордена, не произошло: слеза не оживила глаз Арамиса, хотя они и горели новым, неведомым доселе огнём.

– Я, кажется, понимаю ваши чувства, монсеньёр, – осторожно выговорил он.

В ответ Арамис покачал головой:

– Это невозможно, увы. Тех, кто мог бы разделить или хотя бы оценить их, не осталось в живых. Я – последний из рыцарской плеяды прошлого царствования, преподобный отец; последний укор молодой дворянской поросли… последняя шпага, способная вершить судьбы государств в век яда и кинжала. И то, что делаю я сейчас, последний выпад этой шпаги, и пусть он будет самым точным и сильным. Меня ничто уже не сдерживает: я знаю, что мои друзья благосклонно взирают на меня из лучшего мира, желая мне удачи. Атос, Портос, д’Артаньян и Рауль живут здесь, преподобный отец, – говоря это, герцог обнажил шпагу и благоговейно приник холодными губами к разящей стали.

Д’Олива перекрестился, воздев очи горе.

– Д’Артаньян рассказал мне при нашей последней встрече в Блуа, – продолжал Арамис, – как Людовик Четырнадцатый однажды бросил ему прямо в лицо: «Ваши друзья либо побеждены, либо уничтожены мною…» И верите ли, в глазах друга я прочёл боль и сожаление о том, чему он мог бы в своё время не помешать. Я почти уверен, что не ошибся: тот взгляд д’Артаньяна и сподвиг меня на всё это, – и он выразительным жестом указал монаху на остров.

– Ошибся король, – поджал губы монах.

– Да нет, он лишь покривил душой, – засмеялся генерал общества Иисуса, и от этого зловещего смеха редкие волосы зашевелились на голове д’Олива. – Трудно заподозрить французского короля в том, что он меня недооценивал. Он и по сей день не заблуждается на мой счёт, и я убеждён, что, если до него прежде времени дойдут наши планы, он мобилизует полстраны и в один месяц поглотит всю Испанию, лишь бы до меня добраться. Нет, он произнёс эту фразу ради того, чтобы окончательно подчинить себе д’Артаньяна. Но что это?..

Торопливым жестом поднеся к лицу зрительную трубу, он глянул в неё.

– Всё? – изрек д’Олива.

– Да, – закрыл глаза Арамис, – белый флаг. Сент-Маргерит в нашей власти.

– Первая победа в этой войне, – задумчиво сказал монах.

Ледяная улыбка чуть тронула губы генерала:

– Испании нечем гордиться – ведь её одержали французы. Но вы правы, отче: победа… и, надеюсь, решающая. Однако мы что-то медлим – шлюпка для нас давно готова.

Когда через полчаса лодка с руководителями иезуитского ордена пристала к берегу, их встречал сам капитан де Пресиньи во главе отряда мушкетёров.

– А кто сторожит пленных? – заволновался отец д’Олива, быстро сосчитав солдат.

– Гребцы, – последовал ответ командира.

– Ах, да, – вспомнил монах.

– Такие же храбрые солдаты, как эти, – заметил Арамис, одобрительно оглядывая моряков в мушкетёрских плащах, – итак, мы увеличили наличные силы острова ровно вчетверо.

– Не считая фрегата, – улыбнулся Пресиньи. – Позволю себе почтительнейше осведомиться у вашей светлости, не сочтут ли власти Антиба странным появление на горизонте «Кастора»?

– Да в общем-то не должны, – отвечал герцог д’Аламеда, – ещё третьего дня губернатор Антиба получил секретную депешу за подписью военного министра с уведомлением о прибытии судна, особо предисывающую не вступать ни в какие контакты с командой. Под страхом смертной казни, – мягко присовокупил он.

Офицер лишь поклонился в знак восхищения предусмотрительностью и неограниченным влиянием генерала.

– Как чувствует себя господин де Сен-Мар? – походя поинтересовался Арамис, направляясь к дому в сопровождении монаха и капитана.

– Зол и подавлен, – лаконично отозвался Пресиньи.

– Могу представить, – безразлично проронил герцог, и больше о нём не вспоминал.

Они вошли в замок, и лишь тогда Арамис, едва справляясь с волнением, спросил у офицера:

– Вы, сударь, узнали, где содержится узник?

– Я нашёл его камеру, монсеньёр. Вот ключ.

Скрытность и непроницаемость, смолоду пестуемые Арамисом, вмиг улетучились. Весь трепеща и тщетно пытаясь унять колотящееся сердце, он принял из рук офицера ключ, показавшийся ему тяжелее пистолета. Д’Олива с изумлением взирал на изменившееся лицо начальника: обычно напоминающее маску, теперь оно дышало одухотворённостью и горделивым вызовом судьбе.

– Вы проводите меня, капитан, – распорядился Арамис.

Пресиньи кивнул и шагнул к лестнице. Монах застыл в явном замешательстве, но тут же понял, что генералу сейчас не до него, и остался, проводив напряжённым взглядом герцога д’Аламеда и капитана.

Дойдя до конца галереи, Пресиньи указал на железную дверь:

– Это здесь, монсеньёр.

– Благодарю. Идите, – отрывисто сказал Арамис, не удостоив его взором.

Офицер безмолвно удалился, оставив генерала иезуитов во власти противоречивых чувств.

Превозмогая неведомый доныне страх, Арамис вставил ключ в скважину, но тут же одёрнул руку, явственно ощущая, как его покидают силы. Губы его сами собой шептали слова молитвы, ноги предательски дрожали.

«Что за испытание, Господи?.. – пронеслась у него в мозгу обжигающая мысль. – Что ждёт меня по ту сторону двери: успех или окончательный крах? Кто находится там – принц, исполненный светлого благородства и тоски по миру, или несчастный безумец, не сумевший перенести выпавших на его долю испытаний? Но это-то второе вероятнее всего: кто выдержал бы такой удар?.. Боже, как же я был наивен, полагая, что все трудности благополучно преодолены, ведь самое большее, что мне удастся – подарить свободу умалишённому подобию Людовика Четырнадцатого. Где был мой разум, Господи?! Сделай же, молю тебя, так, чтобы сердце моё не разорвалось, когда я встречусь глазами с пустым взглядом Филиппа… Только об одном молю тебя, только об одном…»

Почти бессознательно он трижды повернул ключ. Глубоко вздохнув, толкнул тяжёлую дверь и, стиснув зубы, до боли сжав кулаки, ступил в темноту камеры. Узник стоял к нему спиной. Облачённый во всё чёрное, со шлемом на голове, он, скрестив руки на груди, молча взирал сквозь прорези воронёного забрала на прелестный пейзаж, вывешенный на дальней стене и скупо освещённый мигающим пламенем лампы. Он не обернулся на звук шагов, и Арамис около минуты с неизъяснимой нежностью изучал фигуру брата короля Франции. Наконец он решился и чужим, надтреснутым голосом обратился к нему, готовый перейти от грёз к кошмарной реальности:

– Монсеньёр…

– Я много раз просил не называть меня монсеньёром, – не отрывая взгляда от картины, отозвался узник таким чистым и сильным голосом, что душа генерала иезуитов, ликуя, вырвалась на волю радостным вздохом.

– Оставьте еду на столе, я пока не голоден, – продолжал Филипп.

Герцог д’Аламеда молчал. Через несколько мгновений, не дождавшись привычного стука посуды, пленник медленно повернул голову. На Арамиса смотрела железная маска.

– Я вернулся, монсеньёр, – произнёс Арамис и низко поклонился.

XXXVIII. Филипп де Бурбон

Они стояли друг против друга – такие до боли в груди близкие и вместе с тем столь невообразимо чужие и далёкие. То, что их роднило, одновременно и разделяло, возводя между былыми сообщниками прозрачную стену отчуждённости, сложенную из гранёных кристаллов мучительных воспоминаний. Общие мысли, общие чувства, общее преступление… общая расплата за ошибку и равная доля страданий. Вода и камень, огонь и лёд: сейчас, много лет спустя, они заново узнавали друг друга, боясь неосторожным словом или жестом выдать себя, спугнуть мираж. Ибо ни тот ни другой (первый – вопреки неземному хладнокровию, второй – несмотря на всю силу вновь вспыхнувшей надежды) не могли пока до конца поверить в реальность происходящего. Помышляли ли они об этой встрече? О да! Но были ли вполне уверены в том, что час её когда-нибудь пробьёт? Тысячу раз нет. И теперь, взирая на стоящего перед ним человека, каждый из них ловил себя на том, что видеть того ему мешают слёзы. Два поистине железных мужа, достигшие, хоть на миг, вершины земных надежд и знавшие, хотя бы и в течение одного часа (а многие ли из нас могут похвастать большим?), силу верховной державной власти, – оба они плакали в эту минуту, глядя на источник собственных благ и несчастий. Но, независимо от переживаний, и Арамис, и Филипп чувствовали, что обрели нечто однажды утраченное, а эта их встреча не чета прежним.

– Монсеньёр, – снова начал Арамис, – умоляю вас снять эту маску.

– Господин д’Эрбле, – очень медленно, словно пробуя это имя на вкус так осторожно, как мог бы вкусить заведомо отравленный плод, отвечал узник, – вам лучше, чем кому-либо, должно знать, что мне это воспрещено под страхом смерти.

– И кем же, скажите на милость, ваше высочество? – с пылкостью былого мушкетёра воскликнул герцог д’Аламеда.

И, совсем как некогда Ришелье, с особым оттенком презрения в звучном, отнюдь не старческом голосе добавил:

– Королём?..

Заключённый задрожал всем телом, услыхав, как титуловал его генерал иезуитского ордена. Но, подняв голову и сверкая из-под чёрного забрала огненным взором, с вызовом подтвердил:

– Да, сударь, королём Франции.

Арамис ощутил удар, который Филипп, возможно, попытался смягчить, щадя душу того, кого называл некогда отцом. Тем не менее укор попал в цель. Собрав все силы, он заметил:

– Распоряжения Людовика действительны лишь на французской земле, монсеньёр.

– Кому же принадлежит остров Сент-Маргерит вместе с этим фортом, если не моему брату? – глухо спросил узник.

– Вам, монсеньёр, – раздельно молвил Арамис, преклоняя колено с грацией придворного, – вы уже около часа являетесь полновластным владыкой Сент-Маргерит.

– А губернатор?

– Арестован.

– А солдаты?

– Арестованы.

Около минуты разгоралась надежда в сердце несчастного, отринутого Богом и людьми принца. Затем он поднёс руки к голове и медленно, как бы расставаясь с частицей живого тела, снял тяжёлый шлем. Взору герцога д’Аламеда открылось лицо Людовика XIV – заросшее, правда, щетиною, ибо цирюльника, остригавшего и брившего таинственного узника с туго завязанными глазами, привозили на Сент-Маргерит раз в две недели, а с момента последнего посещения минуло пять дней – но это, несомненно, было обликом того, кто в настоящее время восседал на французском престоле, вынашивая планы захвата Франш-Конте.

– Господин д’Эрбле, вы явились сюда освободить меня? – взволнованно осведомился Филипп.

– В некотором роде, монсеньёр, – отвел взгляд Арамис.

– Опять загадки… – сокрушённо пробормотал сын Людовика XIII, – и вы не нашли ничего лучшего в разговоре с вечным пленником?

И тогда, глядя прямо в лазурные глаза принца, Арамис чётко произнёс:

– Монсеньёр, я предстал здесь, перед вами, чтобы снова предложить вам французскую корону.

Филипп вскрикнул, неверяще уставившись на безумца, который, раз потерпев поражение, сброшенный с коня наземь и жестоко израненный безжалостным противником, осмеливается снова, истекая кровью, пешим выйти на то же ристалище, сжимая в холодеющих пальцах лишь жалкий обломок копья. Какова вероятность того успеха или рока, что сопутствовал когда-то Габриэлю де Монтгомери в поединке с Генрихом II?..

– Всё это уже было, сударь, – отвечал он, успокаиваясь, – было и безвозвратно ушло.

– Всему этому, – возразил Арамис, – не заказано повториться… будь на то добрая воля вашего высочества.

– Всему? – переспросил Филипп.

Герцог д’Аламеда понял скорбный намёк, скрытый в этом вопросе принца.

– Всему, – твёрдо повторил он, выдержав взгляд узника, – да, всему, за исключением результата. Вы будете королём, монсеньёр, либо мы оба погибнем – третьего не дано. Во всяком случае, даже второе много лучше той участи, на которую обрёк вас брат.

– А не приходило ли вам в голову, сударь, – горько усмехнулся Филипп, – что я за эти годы успел примириться с такой судьбой, и даже, возможно, нахожу некоторое удовлетворение в своём затворничестве и оторванности от мира? Вы же знаете: я к такому привычен с детства, ничего роднее для меня и быть-то не может… Не думали вы об этом?

Долго изучал Арамис благородное лицо Филиппа, не отмеченное, словно клеймом лилии, печатью низменных страстей, свойственных Людовику, долго всматривался в болезненные озёра очей, прежде чем дать ответ:

– Нет.

– Неужели? – слабо улыбнулся принц.

– Ни разу, ваше высочество, – покачал головой прелат, – учтите, что я единственный в мире человек, изучивший вас досконально, и я вижу ясно, что вы ничего так не желаете, как того, к чему всей душой стремлюсь и я. Скажите, если я не прав, монсеньёр.

Принц молчал.

– Вы помните, ваше высочество, что в прошлый раз на нашем пути неодолимой преградой стала слепая преданность одного и солдатская честь другого.

– Что же сталось с ними? – безо всякого выражения спросил Филипп.

– Один из них разделил судьбу вашего высочества.

– Это господин Фуке, не так ли?

Арамис хмуро кивнул.

– Какая участь постигла шевалье д’Артаньяна?

– Он умер.

– Вот как?

– Погиб в бою, достигнув всяческих почестей, став графом и маршалом Франции, – уточнил герцог д’Аламеда.

– Не слишком-то высоко, как я вижу, оценил брат мой жизнь и корону, подаренную ему господином д’Артаньяном, – задумчиво отметил принц, не замечая торжествующей усмешки, гадюкой скользнувшей по лицу герцога.

– Он расквитался с моим другом половиной того, чего д’Артаньян вправе был бы ожидать от щедрот вашего высочества, – согласился тот.

– Не для того ли говорите вы мне всё это, сударь, чтобы дать понять, что между мною и троном не стоит сегодня никто?

– В одном я, пожалуй, могу поклясться вашему высочеству, – тихо сказал Арамис, – теперь вокруг Людовика Четырнадцатого не осталось людей, готовых пожертвовать за него жизнью; не осталось даже просто любящих сердец.

– А малютка Лавальер?

– Покинула двор и совсем недавно ушла в монастырь кармелиток, – ответствовал генерал иезуитов, – ей наследовала маркиза де Монтеспан, в девичестве – Тонне-Шарант, но король забыл и её.

– Значит… короля не любят? – прошептал принц, никогда не знавший любви.

– Вся Европа ополчилась на него, монсеньёр, – горячо подтвердил Арамис, – Англия, Швеция и Голландия выступают против его намерения отторгнуть у Испании исконные провинции.

– Так он развязал войну? – ещё тише молвил принц.

– Не предсказывал ли я вам этого, монсеньёр, ещё тогда, в Во? Увы, мне довелось дожить до рокового дня, когда король губит Францию, а брат его, мудрый, храбрый, благородный, имеющий все права на престол, отказывается протянуть руку помощи отчизне, стоящей в час своего иллюзорного торжества на краю пропасти. Горе Франции с такими властителями, а значит – горе всему миру!..

Герцог д’Аламеда умолк. Страшно побледневший Филипп простёр к нему руку и сказал:

– Встаньте, господин д’Эрбле.

Арамис поднялся и посмотрел на внезапно преобразившееся лицо принца.

– Скажите, сударь, – властно молвил тот, – жив ли ещё барон дю Валлон?

– Увы, он погиб, когда мы спасались бегством с осаждённого королевской армией Бель-Иля.

– Мир его праху, – склонил голову Филипп, – но кто же способен заменить Геркулеса Франции, став вашим помощником? Не граф ли де Ла Фер или виконт де Бражелон?

– Они также мертвы, – стиснул зубы Арамис.

– Выходит, вы остались один, как и Людовик, – соболезнующим тоном произнёс Филипп.

– Нет, монсеньёр, – вскинул голову Арамис.

– Объяснитесь, пожалуйста.

– Прежде скажите, готовы ли вы вторично взойти на трон ваших предков, – возразил герцог д’Аламеда, снова весь во власти привычки повелевать принцами и королями.

Словно порыв ледяного, до костей пронизывающего ветра ворвался в полумрак камеры, приоткрыв уголок души самого загадочного из Бурбонов.

– Я готов победить либо умереть с вами, сударь, – просто ответил Филипп, – готов с того самого момента, как увидел вас на пороге этой комнаты. Однако покинем её мы с вами лишь тогда, когда вы объясните мне хотя бы часть своего плана.

– Тогда слушайте, монсеньёр, – улыбнулся герцог д’Аламеда, и в голосе его зазвучала сталь, – у дю Валлона, при всех его непревзойдённых достоинствах, имелся один существенный, из них же вытекающий недостаток: он был единственным в своём роде и, по его же словам, вдвоём нам с ним никогда было не дать одновременно трёх выстрелов. Но сегодня вместо доброго Портоса за вас стоит всё Испанское королевство, инфантом которого вы являетесь, а при необходимости – император; за вас или, по крайней мере, не против вас – Папа Климент; за вас – орден Игнатия Лойолы; за вас – королева Франции; наконец, за вас – лучшая шпага Европы.

– Кто это? – спросил Филипп, у которого дух захватило от сознания собственного могущества, столь ярко обрисованного Арамисом.

– Сын моего друга, графа д’Артаньяна, – капитан королевских мушкетёров.

Кровь прилила к бледным щекам принца, глаза вспыхнули державным блеском.

– Сударь, – заговорил он после долгого молчания, – вы изменили себе, произнеся много хороших, но лишних слов, приберегая этот единственно решающий аргумент напоследок. Ибо разве не ясно, как Божий день, что шпага, низринувшая меня с высоты трона, одна только и способна вернуть мне его?

– Итак? – выдохнул Арамис, бледнея.

– Итак, – торжественно повторил двойник Людовика XIV, – коль скоро за меня – шпага д’Артаньяна, я просто не понимаю, господин д’Эрбле, почему мы с вами тратим попусту драгоценное время.

– Правда, – шевельнул бескровными губами Арамис, – вас ждёт корона.

– Ну так идёмте же, сударь, – идёмте за короной Франции!..

XXXIX. Приказ короля и поручение Арамиса

– Плохие времена настали, граф, очень плохие, – произнёс заметно сдавший со дня смерти принцессы Маникан, – дворян то и дело бросают в Бастилию неведомо за что. Да и не это ужасно – плохо то, что вас, д’Артаньян, понуждают арестовывать собственных друзей. Подумать только, Пегилен, Маликорн… я, право же, с трепетом жду, когда наступит моя очередь.

– Оставьте, сударь, – нахмурился капитан мушкетёров, – его величеству, поверьте, именно сейчас не до вас.

– Вы уверены? – с ласковой укоризной улыбнулся Маникан. – Тогда до чего же нынче есть дело королю?

– Прислушайтесь, о чём говорят буквально все обитатели Версаля, не исключая и лакеев, – и узнаете. Я же, увы, не имею права рассказать вам о том, что смеха ради объявлено государственной тайной.

– Тайна, ого! Кажется, двое или трое на моей памяти судачили сегодня о захвате Франш-Конте. То да сё, мол, передовые части уже громят испанцев… Не это ли пытается скрыть от меня его величество?

– Отрицать не стану, но и не подтвержу, – усмехнулся д’Артаньян.

– Вон оно что! – огорчился Маникан. – Выходит, мне и впрямь не о чем беспокоиться: ведь вас, граф, непрененно отправят на фронт, и вы будете лишены сомнительного удовольствия принять и мою шпагу.

– Вероятно, друг мой, – флегматично молвил гасконец.

– И это правильно, сударь, ох как правильно, – закивал Маникан, – ведь должен же кто-то позаботиться о бедной госпоже де Маликорн. О, я знаю, что вы предоставили в её распоряжение свой парижский дом или, вернее сказать, дворец; знаю и то, что в ожидании мужа она благодаря вам будет жить лучше королевы. Но ведь ей необходима и личная, дружеская поддержка, тем более в её положении… чёрт, вам известно об этом?

– Маликорн открылся мне, – подтвердил мушкетёр, – он очень надеется на то, что это будет сын.

– И верно, на то, что тот окажется таким же хитрецом, как папаша, – от души рассмеялся Маникан.

В этот миг д’Артаньян почувствовал робкое прикосновение. Он обернулся и увидел пажа, протягивавшего ему сложенную записку.

– Велено передать господину графу.

– Благодарю, – кивнул д’Артаньян, принимая листок.

– Я удаляюсь, граф, – заявил Маникан, – вы заняты, увидимся позднее.

– Да-да, друг мой, – рассеянно отвечал гасконец, узнав руку отца д’Арраса, – прошу прощения.

– О чём речь, дорогой мой, – и Маникан удалился, сопровождаемый доброй сотней завистливых и восхищённых взглядов, прикованных к его роскошному камзолу с золотыми галунами.

Д’Артаньян же вышел в пустующую галерею, чтобы прочесть следующие строки:

«Граф, мне необходимо увидеться с вами ещё до того, как вас вызовет король. Покиньте зал и немедленно отправляйтесь в свои апартаменты».

Мушкетёр сжал записку в кулаке и, подойдя к дверям, одним глазом заглянул в зал. Вскоре он заметил графа де Сент-Эньяна, явно рыскавшего в толпе в поисках д’Артаньяна. Какой-то придворный указал адъютанту короля на выход, которым воспользовался капитан, и Сент-Эньян, восприняв это как руководство к действию, поспешил к дверям. Времени оставалось немного, и д’Артаньян быстрым шагом направился к себе.

Закрыв за собой двери, он увидел, что на стуле у дальнего окна гостиной сидит, безучастно наблюдая за серым снежным небом, духовник Марии-Терезии Австрийской. Секунда – и гасконца, подобно двум шпагам, пронизал взгляд серых глаз францисканца:

– Рад приветствовать вас, сын мой. Вижу, вам удалось ускользнуть от графа.

– Ещё минута, и было бы поздно, – сдержанно заметил д’Артаньян.

– Вы ещё молоды, и потому минута кажется вам слишком ничтожным отрезком вечности, чтобы брать его в расчёт, – назидательно молвил монах, подходя вплотную к собеседнику и понижая голос до полушёпота, – а между тем большинство великих событий в мировой истории не заняли больше времени. Вот именно: почти все значительные дела вполне укладываются в минуту. Другой вопрос, что этой кульминации предшествуют недели, месяцы, а иногда и годы кропотливой подготовки, разработки планов и изучения людей. Кстати, я об этом и хотел с вами поговорить.

– Слушаю, отче, – в тон ему произнёс юноша.

– Вы ещё помните маскарадную ночь?

Лицо д’Артаньяна потемнело от гнева и боли, вызванных воспоминаниями о событиях той ночи.

– Да, – одними губами ответил он.

– Помните нашу беседу и то, что я обещал вам? – продолжал д’Аррас.

Чело гасконца прояснилось, глаза его озарились надеждой.

– Помню ли я, преподобный отец? Помню ли о слове, данном вами в отблеске молний, под струями дождя, когда сама природа в своей неудержимой ярости была свидетелем этому обещанию, благодаря которому я и жив ещё, и сердце моё не разорвалось от ненависти? О да, я помню об этом.

– Очень хорошо, сын мой, – невозмутимо отозвался минорит, – я, поверьте, спросил об этом вовсе не для того, чтобы разбередить ваши раны.

Он замолчал, ожидая, когда мушкетёр спросит его об истинной цели встречи. Но гасконец, столько же сын Арамиса, сколько д’Артаньяна, хранил молчание, бесстрастно взирая на монаха. Тогда д’Аррас проронил:

– Время, сын мой.

– Наконец-то, – выдохнул д’Артаньян, сжимая эфес шпаги.

– Людовик Четырнадцатый вторгся во Франш-Конте, чему открыто воспротивится новая коалиция. Европа и Новый Свет сейчас на волоске от невиданной бойни, предотвратить которую может только ваша шпага.

– Но как? – поразился юноша.

– Это вам объяснит его светлость д’Аламеда.

– Он здесь? – прошептал д’Артаньян.

– В вашем парижском доме, – уточнил д’Аррас.

– Как!.. Но ведь там госпожа де Маликорн… – поднёс руку к повлажневшему лбу мушкетёр.

– Не беспокойтесь, она почти не покидает своих апартаментов. Что до его светлости, то он и сопровождающее его лицо расположились в потайной комнате, о местонахождении которой вы осведомлены лучше меня.

– Да, верно, – кивнул д’Артаньян. – Но как мне увидеться с ним? Король не отпускает меня от себя ни на шаг.

– Слушайте же, граф, – улыбнулся францисканец, – выйдя отсюда, вы найдёте или, правильнее будет сказать – дадите найти себя господину де Сент-Эньяну, который проводит вас к его величеству. От короля вы получите приказ вызволить из-под стражи барона де Лозена, который и исполните беспрекословно.

– Понимаю…

– Не так ли? По дороге вы заедете домой, что потом при необходимости объясните королю желанием проведать госпожу де Маликорн, находящуюся под вашим покровительством.

– Превосходно, святой отец.

– Подумайте вот ещё о чём: вам надлежит изыскать способ тайно доставить в Версаль герцога и его спутника одновременно с бароном. Такая необходимость может возникнуть, поэтому поразмыслите над этим, граф.

– Я обдумаю, отче. Это всё?

– Да, сын мой. Если сегодня всё пройдёт должным образом, я гарантирую вам отмщение.

– Позвольте поймать вас на слове, преподобный отец… вот всё, что могу я сказать на это, – ответил д’Артаньян.

– Ступайте с Богом, сын мой, – напутствовал его монах.

Стоило гасконцу выйти из своих покоев и дойти до конца коридора, как на него из-за угла налетел не рассчитавший скорости де Сент-Эньян.

– Граф, граф, я везде вас ищу! – вскричал он.

– Сожалею, что доставил вам хлопоты, сударь, – холодно поклонился мушкетёр, – но сейчас я готов следовать за вами.

Король в ожидании капитана мерил кабинет торопливыми шагами. При виде стройного силуэта д’Артаньяна, выросшего на пороге, он воскликнул:

– Вы всё же явились, граф! Замечу, что впервые вы заставили себя ждать.

– Моя вина, государь, – послышался неуверенный голос Сент-Эньяна, выступившего из-за спины мушкетёра, – я долго не мог найти графа.

– Ясно, – всё ещё с оттенком недовольства отозвался король, – оставьте нас одних, сударь, но будьте неподалёку, чтобы на сей раз уже господину д’Артаньяну не пришлось переворачивать дворец вверх дном, разыскивая вас.

С лёгким поклоном фаворит исчез. Король обратился к мушкетёру:

– Вас вызвали по поводу новой кампании, граф.

– Я так и предполагал, ваше величество, – сдержанно заметил юноша.

– Но прежде всего я желаю узнать о самочувствии маркиза де Бальвура, – заявил Людовик, – вы получили весточку от невесты?

– Я знаю не больше вас, государь, – разыгранно затуманился гасконец, вспомнив многочисленные наставления отца д’Арраса.

– Да неужели? – не сумел сдержать радости король. – Так мадемуазель де Бальвур ни разу не написала вам?

– Нет, ваше величество, и меня это также удивляет.

– Удивляет?

– И тревожит. Естественно.

– Ну, её легко понять, дорогой д’Артаньян.

– В самом деле, ваше величество?

– Судите сами: мадемуазель, как объяснила мне королева, находится у смертного одра престарелого отца. Разумеется, ей сейчас не до любви.

– Наверное, вы правы, ваше величество, – облегчённо вздохнул д’Артаньян.

– Не сомневайтесь, сударь, так оно и есть – я эти вещи угадываю, – успокаивал его король, покровительственно похлопывая по плечу. – А как госпожа де Маликорн?

– Страдает в одиночестве, – невозмутимо сказал мушкетёр.

– Да-да, понимаю, – нахмурился король, – к несчастью, проступок господина де Маликорна не из тех, которые искупаются тремя неделями в Бастилии. Я, право же, весьма сожалею о переживаниях его супруги и готов посодействовать ей в зачислении в свиту её величества.

– Не думаю, что ей сейчас до себя, ваше величество, – с рассчитанной мягкостью молвил юноша.

– И это я хорошо понимаю, граф, верьте моему слову.

– Неужели вина бедняги Маликорна и впрямь так велика? – неуверенно осведомился д’Артаньян.

– Огромна, сударь, огромна. И посему ему предстоит остаться в тюрьме… ещё порядочный срок, – он едва не сказал «навеки», но вовремя спохватился.

– Ну что ж, – покорно выговорил капитан мушкетёров, – видно, такова его судьба.

– Да, сударь, именно такова, – удручённо согласился с ним король, – но я-то ничуть не желаю, чтобы вы видели во мне сурового, не ведающего жалости и снисхождения владыку. Прежде весы, а потом уж меч, не так ли? И я принял решение выпустить на волю одного из ваших друзей.

– О! – виртуозно изумился д’Артаньян.

– Вот именно, граф: я подписал приказ об освобождении барона де Лозена.

– Милосердие вашего величества безгранично, – поклонился гасконец, – благодарю вас за себя и за барона.

– Вы можете быть спокойны, господин д’Артаньян, – поспешно заверил его король, – Пегилен возвращается к вольной жизни, но отнюдь не к прежнему чину.

– Я далёк от мысли торговаться с вашим величеством. Вы, государь, и так вознаградили меня сверх всякой меры, проявив не заслуженную мною щедрость, – строптиво повёл головой мушкетёр.

– Вот слова, которые заставляют меня усомниться в вашем разуме, сударь, – возразил король, – и это говорите вы! Воин, спасший мне жизнь, проявивший чудеса храбрости и незаурядный полководческий талант; тот, при чьём непосредственном участии были взяты Шарлеруа, Дуэ и Армантьер; наконец, тот, единственно благодаря которому пал последний оплот испанцев во Фландрии. Напомните мне, если я что-то забыл, граф, но чёрт возьми! Всего этого вполне достаточно для получения права на пэрство, и если я до сих пор не оценил ваш ратный труд по достоинству, так исключительно потому, что опасаюсь создать вам тысячу врагов при дворе.

– Столь лестные слова смущают меня, государь, – бесстрастно отвечал д’Артаньян, – но ваше величество всерьёз решились совершить этот прекрасный поступок?

– Да, граф. Сейчас я нуждаюсь во всех верных клинках, а ещё больше – в людях, способных вести за собою войска в самое пекло. Пегилен как раз из таких, что в полной мере подтвердила осада Лилля, и я думаю поставить его во главе отдельного полка с тем, чтобы в ближайшие дни отправить во Франш-Конте. Вы со своими мушкетёрами отбываете, разумеется, только вместе со мной.

Д’Артаньян отвесил поклон.

– Как пригодился бы сейчас де Маликорн, – будто невзначай обронил король, лишний раз проверяя реакцию д’Артаньяна, – но прошлого не воротишь…

Мушкетёр молчал, ничем не выдавая своих эмоций. И король поверил.

– Освобождая де Лозена, сударь, – прочувствованно начал он, – я в немалой степени руководствовался симпатией к вам, так как знал, что это доставит вам удовольствие. Ибо, признаться, я всё ещё не на шутку сердит на Пегилена за его дурацкую выходку.

– Шпага барона нужна Франции, – заметил д’Артаньян.

– Ага, шпага, то и дело скрещивающаяся с чем попало. Каков наглец, а! Во дворце, в двух шагах от моего кабинета! – вновь окунулся король в воспоминания о нашумевшей дуэли.

– С позволения вашего величества, я разделяю это возмущение, – поклонился гасконец, осенённый внезапной идеей.

– Правда? – усомнился Людовик. – Этого трудно было ожидать, учитывая ваши взгляды на дворянскую честь и доблесть. Но… я рад, сударь, искренне рад нашему единодушию.

– Дело в том, что для меня было бы крайне прискорбно вторично арестовать господина де Лозена, – пояснил мушкетёр, – а что-то подсказывает мне, что повод не замедлит представиться.

– Ваша правда, граф.

– И я осмеливаюсь предложить вашему величеству, чтобы вы высказали барону в лицо всё, что думаете о его образе жизни, и лишь потом даровали свободу.

– Хм-м… заманчиво.

– Обрушьте на его голову все молнии вашего недовольства, государь, и я уверен: на него это подействует, ибо он любит ваше величество.

– Я бы с удовольствием, сударь, но это невозможно— не ехать же мне для этого в Бастилию.

Говоря это, король заметно побледнел: в голове его пронеслись картины единственного посещения этой главной государственной тюрьмы.

– Но я думал, что уже решено: я привезу барона в Версаль.

– Ну да, решено, вот приказ. Однако, граф, обращаю ваше внимание на то, что барон не вчера родился и, несомненно, поймёт, в чём дело, едва увидит вас. В конце концов, для него это уже в четвёртый раз. Соответственно, пресловутые молнии не возымеют никакого сколь-нибудь заметного действия, разве что позабавят Пегилена.

– Возможно, так оно и будет, если действовать согласно инструкции.

– То есть, сударь? Откройте мне ваш план.

– Вот он, государь: я вручаю приказ коменданту Бастилии, но с тем, чтобы о нём ничего не стало известно барону. Более того, когда его с завязанными глазами будут вести к закрытой карете, стражник намекнёт, что его, мол, переводят в другую тюрьму, подальше от столицы. Ручаюсь, что переживания, испытанные по дороге до Версаля в кромешной темноте, с сознанием собственной обречённости, должным образом подготовят господина де Лозена к раскаянию перед лицом вашего величества.

Минут пять король размышлял, затем рассмеялся:

– Да-а, представляю себе выражение лица Пегилена во время переезда.

– Государь, – серьёзно молвил д’Артаньян, – я предлагаю это не забавы ради, и совсем не для того, чтобы поиздеваться над бароном, а…

– Да кто об этом толкует, – отмахнулся Людовик, – я отлично понял ваши мотивы, граф, и они мне очень импонируют. Действительно, в таком случае раскаяние возможно, и даже искреннее. Значит, с завязанными глазами, без единого слова? Ну что ж, действуйте, сударь, я полагаюсь в этом деле на вашу находчивость и изобретательность.

– Я удаляюсь, ваше величество, – поклонился д’Артаньян.

Король милостиво кивнул, и капитан мушкетёров вышел из кабинета, окрылённый одержанной победой и торжеством своего ума над изощрённостью Людовика XIV. Через полчаса карета с тяжёлыми кожаными занавесками выехала из ворот Версаля.

XL. Присяга

Въехав в окутанный сумерками Париж, д’Артаньян направил коня к кварталу дю Марэ. Вскоре и он, и карета остановились во дворе огромного дома. Спешившись, юноша подошёл к закрытому экипажу и небрежно обратился к кучеру:

– Слушай, милейший, я, видишь ли, намерен задержаться у себя дома, и предвижу, что тебе очень скоро наскучит ждать меня в такой холод. Поэтому держи-ка, – он бросил ему монету, – вот тебе луидор. Можешь быть свободен до утра: когда мне вздумается, я найду себе кучера.

Тот рассыпался в благодарностях «монсеньёру», и спустя минуту единственный неудобный свидетель дела, задуманного д’Артаньяном, был одержим одной лишь идеей – найти трактир потеплее.

У входа мушкетёра встретил старый Планше, по обыкновению прослезившийся при виде молодого господина. Гасконец тепло приветствовал старика, обняв за плечи: ему была дорога любая память об отце – что уж говорить о верном его оруженосце, служившем будущему маршалу Франции полвека.

– Как поживаешь, Планше?

– Вашими милостями, благодарствуйте.

– А любезный Гримо?

– Ох, он ни на шаг не отходит от госпожи, которую знавал ещё в Блуа. Ваше сиятельство, верно, помните, что госпожа Ора – лучшая подруга мадемуазель де Лавальер, а та была невестой господина Рауля… пусть земля ему будет пухом… – и честный Планше заплакал.

– Ну-ну, успокойся, Планше, – произнёс юноша, пряча стиснутые зубы за ласковой улыбкой, адресованной управляющему, – с Божьего соизволения, скоро всё уладится.

– Может, оно и так, – тряхнул головой Планше, – может, всё и уладится, только ведь господина Рауля этим не вернёшь, и господина де Ла Фер – тоже. А как же господин де Брасье и Мушкетон! Нет, прошлого ничем не воротишь… ничем, ничем…

– Это так, зато можно попытаться изменить будущее так, чтобы не сожалеть о нём, когда оно станет в свою очередь прошлым, – спокойно заметил мушкетёр. – Атос, Портос, Арамис и мой отец именно так рассуждали и действовали, разве нет?

– Так… так, ваше сиятельство, и оттого-то и были непобедимы.

– Да я и сейчас не так уж плох, Планше, – раздался укоризненный голос позади них.

Это магистр общества Иисуса, неслышно спустившись по лестнице, прервал общение д’Артаньяна и его управляющего. Стоя в нескольких шагах от них, он с тёплой улыбкой смотрел на юношу, хотя и обращался к слуге.

– Ох, простите, монсеньёр, – смутился Планше, – я вовсе не то хотел сказать.

– Полно, любезный Планше, – пожал плечами Арамис, – распорядись лучше об ужине.

– Сию минуту будет исполнено, – спохватился управляющий и стремглав бросился на кухню.

– Герцог, герцог! – и д’Артаньян упал в объятия Арамиса, задыхаясь от переполняющих его чувств.

– Вот мы и встретились, сын мой, – сказал сановный прелат, запечатлев поцелуй на чистом челе юноши, – и, надеюсь, встретились для того, чтобы не расставаться больше никогда.

– Слава Богу, – обрадованно отозвался гасконец.

– Всё в твоих руках, Пьер, – будущее Франции, судьба христианского мира и счастье человечества.

– Преподобный д’Аррас говорил мне об этом, отец, – озадаченно кивнул д’Артаньян, – но ничего не объяснил.

– Он и не мог, – пожал плечами Арамис, – объяснить тебе это способен я один.

– Одно слово, герцог.

– Да, Пьер?

– Где госпожа де Маликорн?

– Она сладко спит в отведённых ей апартаментах, – мягко молвил герцог д’Аламеда, – а мы, если не возражаешь, могли бы побеседовать в кабинете.

– Как вам будет угодно, герцог, – быстро отвечал д’Артаньян.

– Это твой дом, – напомнил Арамис.

– Благодаря вам, – кивнул юноша, – идёмте же.

Они поднялись в тот самый кабинет, где генерал иезуитов впервые прочёл завещание маршала д’Артаньяна и где со стен на них, как и прежде, взирали благородные лица Генриха IV и графа де Ла Фер. Арамис предложил мушкетёру занять кресло с гербом, но тот воспротивился этому, в результате чего место за столом досталось ему.

– У нас мало времени, сын мой, – начал герцог д’Аламеда, – если я правильно понял, ты направляешься в Бастилию.

– Именно, – подтвердил д’Артаньян, – у меня приказ доставить барона де Лозена во дворец.

– Отцу д’Аррасу полагалось уведомить тебя о том, что мне необходимо попасть в Версаль вместе с Лозеном.

– Он предупредил меня также, что с вами будет спутник, – заметил юноша.

– Верно, – едва заметно напрягся Арамис, – я еду, вернее собираюсь ехать, не один.

– Не могли бы вы открыть мне смысл этой оговорки?

– С удовольствием, сын мой: сегодня я ничего от тебя не утаю. Во-первых, ты можешь, узнав всё, не пожелать становиться на мою сторону.

– Ах, герцог! – в восклицании д’Артаньяна слышался страстный упрёк.

– Не спеши, Пьер, – поднял руку Арамис совсем так же, как делал, бывало, в юности, чтобы маленькие, безупречной формы ладони его побелели, – я не исключаю этого, хотя и надеюсь всей душой на обратное.

– Я внимаю, отец.

– Это во-первых. Во-вторых, ты мог и не найти способа доставить нас в королевскую резиденцию, что было бы вполне естественно, учитывая небывалые меры предосторожности, принятые в Версале в связи с новой кампанией.

– Я нашёл, герцог, – спокойно молвил капитан мушкетёров.

– Прекрасно, Пьер, я был уверен в том, что тебе это по плечу. Раскрой мне свой план, – попросил Арамис.

Д’Артаньян поведал наставнику о своей задумке с закрытой каретой, слепым и глухим узником, а также о том, как это сможет использовать в своих целях генерал иезуитов.

– Безупречно, – согласился герцог д’Аламеда, – даже твой отец не придумал бы ничего лучшего.

– Благодарю.

– Ты отпустил кучера? – уточнил Арамис.

– Да, нас повезёт Гримо.

– Правда, – усмехнулся генерал ордена, – в таком деле главное – умение молчать. Гримо – именно то, что нужно; ты прав, Пьер.

– Я рад, что моя мысль пришлась по душе столь тонкому ценителю, как вы, герцог, – улыбнулся д’Артаньян.

– Вижу, что теперь дело за мной, сын мой, – произнёс серый кардинал Испании, странно глядя на юношу. – Сейчас или никогда, Пьер. Тебя, наверное, не слишком удивит, если я скажу, что я ни на миг не упускал тебя из виду весь год, что мы не виделись. О каждом твоём шаге немедленно становилось известно прежде всего мне, а уж потом – королю Франции, ибо, в конечном счёте, мне служат лучше, чем ему. И не могу не заметить, сын мой, что раз от раза сердце моё переполняла всё большая гордость за тебя. Ты знаешь, что я не последний человек в Испании, но даже мне стоило кое-каких трудов подавить смертельную ненависть к тебе, клокочущую в сердцах кастильских грандов. Не удивительно: они ведь справедливо полагают, что основная причина их ошеломительного поражения – в юном д’Артаньяне, и проклинают тебя наравне с Людовиком Четырнадцатым, вероломно разорвавшим все ранее подписанные мирные соглашения. С одним из них – герцогом Аркосским, воспылавшим к тебе прямо-таки патологической привязанностью, мне пришлось даже провести душеспасительную беседу, дабы оградить тебя от сюрпризов наподобие того, что был преподнесён однажды у «Испанского короля». Всё это я говорю к тому, чтобы ты проникся моей заинтересованностью в тебе, Пьер, точно так же, как не сомневаешься ты в моей любви. Итак, мне известно всё – от дуэли с доном Диего до версальского маскарада, не считая уже спасения тобою короля, о чём ты сам не раз уже пожалел, а также странной смерти Мадам, о возможности которой я предупреждал тебя ещё в Бейнасисе. А зная всё это, я хочу напомнить тебе фразу, брошенную тобой во время последней нашей встречи в Бретани: «Мне это не подходит…» Ты сказал так о служении королю Людовику, Пьер, и сегодня я спрашиваю тебя, не изменил ли ты, став капитаном королевских мушкетёров и кавалером королевских орденов, своего мнения на сей счёт? Если передумал – я пойму, и мы разойдёмся миром, не поверив друг другу жгучих тайн, а значит – оставшись добрыми друзьями.

Арамис замолчал, ожидая ответа. Он не заставил себя ждать:

– На ваши слова, отец, я выскажусь со всей сыновней искренностью. Да, возможно, я полюбил бы короля, не ведая всего, на что вы раскрыли мне глаза в Беарне. Зная историю Рауля де Бражелона, я не мог привязаться к его палачу. Но, должен признаться, я испытывал нечто вроде признательности к государю, бывшему, видимо, весьма высокого мнения о моём отце и увидевшему во мне его продолжение. Всё изменила ссылка Луизы де Лавальер, которая не перестала быть таковой из-за того, что она сама попросила об отъезде. Король изгнал женщину, ради которой разрушил судьбы лучших дворян Франции. Погубив двух рыцарей во имя любви, он мог рассчитывать если не на небесное, то на людское прощение; доказав обратное, он расшатал самые основы трона. Тогда он убил в моём сердце все чувства, кроме долга по отношению к божественной власти, которую он собой олицетворял. Низость, проявленная королём в политике, коварные ловушки, подстроенные им вам, послу дружественной державы, и подлый штурм Бейнасиса окончательно отвратили меня от него. Вы обещали мне избавить меня от такой службы, и я сражался во Фландрии в ожидании этого, будучи абсолютно равнодушен к Людовику Четырнадцатому: нас тогда ничто уже не связывало. Маскарадная ночь, напротив, намертво сковала нас узами ненависти и страха… наверное, это звучит излишне самонадеянно с моей стороны, но с того времени я постоянно ощущаю в его душе страх передо мною. Последней каплей стало омерзительное отступничество короля, когда он не покарал брата за убийство её высочества, и арест Маликорна, не испугавшегося бросить ему в лицо правду о герцоге Орлеанском. К ненависти моей добавилось презрение, и я, честное слово, не знаю, как долго смогу ещё сдерживаться – терпение моё на исходе.

– Ждать больше не придётся, Пьер, – сказал Арамис после долгого молчания, воцарившегося вслед за тирадой д’Артаньяна, – всё готово к тому, чтобы Людовика Четырнадцатого постигло возмездие за все страдания, доставленные им отдельным людям и целым народам.

– Я могу помочь вам в этом великом деле? – с готовностью откликнулся юноша.

– Не помочь, сын мой, – тебе отведена ведущая роль.

– Благодарю вас за эту честь, герцог, – кивнул мушкетёр.

– Но подумай хорошенько, Пьер, – нахмурился генерал иезуитов, – готов ли ты следовать за мной до самого конца, даже если моя цель – лишить нынешнего короля власти?

– А разве возможно остановить его как-то иначе? – резонно заметил д’Артаньян, горько усмехаясь. – Полноте, отец, я не ребёнок и понимаю, разумеется, что становлюсь участником заговора против короля. Ну и что с того? Лишь одного хочу я не просить, но требовать: как бы то ни было, Франция пострадать не должна.

– Я такой же хороший француз, как и ты, Пьер, – серьёзно промолвил Арамис, – и заявляю тебе напрямик: вполне возможно, что наша отчизна погибнет, если мы промедлим самую малость. Суди сам: французские войска, разумеется, единым натиском овладеют Франш-Конте, но это будет их последним триумфом. Франции не выстоять перед мощью союза Англии, Швеции и Голландии с одной стороны, и Кастилии, Португалии и Австрии – с другой. Папа отлучит Людовика Четырнадцатого от церкви, а император Леопольд поступит с пактом о ненападении на Францию так же, как сам Людовик – с нашим конкордатом, пусть хоть дюжина Гремонвилей осаждает стареющую императрицу. Самое прекрасное государство попросту прекратит своё существование, сын мой, потому что амбиции короля не позволят ему отказаться от завоёванного даже под страхом смерти и позора в веках.

Д’Артаньян побледнел от этой ужасной перспективы, которая, увы, была слишком реальной.

– Что же предлагаете вы, герцог? Кто займёт место свергнутого короля?

Арамис поднялся из-за стола и выпрямился во весь свой прекрасный рост, прежде чем ответить:

– Его родной брат Филипп.

– Ах, герцог, герцог, не верится даже, что это говорите вы. Боже мой, но… я допускаю, что герцог Орлеанский окажется более сговорчивым, чем Людовик, и предотвратит тем самым катастрофу, но… какой стыд, отец! Ведь это же он… он убил свою жену, – д’Артаньян говорил, не повышая голоса, но Арамис видел, что юноша крайне взволнован и смежил веки из-за невыносимой душевной боли.

– На тебя, я вижу, произвела сильное впечатление агония Генриетты, – тихо произнёс Арамис, глядя прямо в глаза мушкетёру.

– Не обращайте внимания на мою слабость, герцог, – прошептал д’Артаньян, – мне пора уже научиться у вас хладнокровию и пониманию того, что государственные интересы превыше личных переживаний. Простите меня.

– Преподобный д’Аррас известил меня о том, что ты, сын мой, присутствовал при последнем вздохе принцессы, – продолжал герцог д’Аламеда.

– Это правда.

– В таком случае ты помнишь и её последние слова.

– Да, но…

– Вспомни, Пьер, – это касалось одного любопытного семейного обстоятельства.

– Её высочество сказала, что у короля Франции два брата.

– А!

– Я, однако, решил, что это горячечный бред, – заметил д’Артаньян.

– И совершенно напрасно, сын мой, – сказал Арамис, – ибо это правда. У Людовика Четырнадцатого действительно два брата, и тот, кого я прочу на его место, не герцог Орлеанский.

– Кто же он?

– Говоря по правде, сейчас он даже меньше, чем никто, но, докапываясь до сути, его можно назвать бывшим французским королём.

– Как?!

– Правда, он являлся таковым в течение одного утра, после чего Людовик вернул себе с помощью твоего отца утраченную корону.

– Но это невероятно! – воскликнул д’Артаньян. – Смена королей даже на один день должна была получить широчайшую огласку!..

– Нет, если она прошла незаметно, – возразил Арамис.

– Вы изъясняетесь загадками, герцог, но я просто не представляю, как можно заменить одного человека другим, чтобы это не стало очевидно решительно всем.

– Почему же нет, если они похожи как две капли воды? – весь трепеща, произнёс генерал иезуитов.

– Что?..

– Почему нет, если они – близнецы и даже родная мать не могла отличить одного от другого?

– Вы говорите невероятные вещи, герцог, – выдохнул д’Артаньян. – Как же это произошло?

– Я расскажу тебе… Было воскресенье… воскресенье пятого сентября тридцать восьмого года: в тот день, когда Париж праздновал появление на свет наследника престола, у королевы Анны родились близнецы, – герцог д’Аламеда выдержал паузу.

– Близнецы… – пробормотал мушкетёр.

– Да, сын мой – близнецы… Первый из них стал королём Франции, второго же родители и кардинал Ришелье обрекли на безвестное существование, а впоследствии – на заточение в Бастилии, из которой я вызволил несчастного принца.

– Вы?!

– Тебе кажется, что это непосильная для меня задача? – улыбнулся Арамис.

– Что вы, герцог, лично я считаю, что вам под силу перевернуть мир, – искренне заявил юноша.

– Сообща с Портосом я поменял братьев местами: Людовик Четырнадцатый занял место бастильского узника, а тот взошёл на трон, осиянный славой и могуществом. К несчастью, суперинтендант Фуке, которому я неосторожно открылся, разоблачил заговор и освободил из заточения поруганного короля.

– Вам именно тогда пришлось бежать в Испанию?

– Да, но во время бегства я потерял моего друга. А Людовик, исходя ненавистью, приказал закрыть лицо своего брата Филиппа – свидетельство преступления Ришелье и Анны Австрийской – железной маской и сослать его на остров Сент-Маргерит.

– Это недалеко от Антиба и Канна? – уточнил д’Артаньян.

– Именно там, сын мой, несчастный принц провёл семь лет, – подтвердил Арамис, – именно оттуда он явился в Париж, чтобы снова занять подобающее ему место.

– Вы вторично освободили его? – схватился за голову мушкетёр, неверяще глядя на Арамиса.

– Не ты ли только что заявлял, что я могу ворочать целым миром? – укоризненно сказал герцог д’Аламеда. – Так стоит ли удивляться тому, что я сумел захватить островок размером с тарелку?

– И принц в Париже?

– Под одной с нами крышей, – присовокупил Арамис.

– Ну разумеется, само собой, – кивнул д’Артаньян, устало откидываясь на стуле.

В кабинете надолго воцарилась такая тишина, что в ней, казалось, можно было различить дыхание Беарнца, взиравшего со стены на людей, замысливших вновь заменить одного его внука другим.

– У нас мало времени, сын мой, – прервал молчание герцог д’Аламеда. – Решайся.

– Каким образом собираетесь вы осуществить подмену? – с видимым спокойствием осведомился принявший решение д’Артаньян.

Арамис, безошибочно угадавший решимость во взгляде и голосе гасконца, с готовностью пояснил:

– С помощью её королевского величества.

У д’Артаньяна уже не было сил изумляться – он лишь спросил бесстрастно:

– Так королева за вас?

– За нас, Пьер, – поправил его Арамис, – да, Мария-Терезия Австрийская поддерживает наш замысел, ибо ей, как и любому разумному человеку, очевидны страшные последствия бездействия перед лицом вселенской катастрофы. К тому же она не первая королева, восставшая против мужа, – истории ведомы такие примеры. Тебе известна, сын мой, судьба королевы Изабеллы – дочери Филиппа Красивого?

– «Французской волчицы»? Да, конечно.

– Ты не станешь, надеюсь, отрицать, что она тогда спасла Англию, освободив от порочного и слабого короля?

– Это верно, но лорд-протектор Мортимер также оказался дурным правителем, – возразил д’Артаньян.

– Так это оттого, что в жилах его текла дурная кровь. А Филипп – плоть от плоти Людовика Тринадцатого и Анны Австрийской – настоящий король, Пьер, поверь моему умению разбираться в людях. Он на голову выше своего брата в решении государственных дел и политическом предвидении, и только он один сейчас способен предотвратить европейскую войну, до которой осталось совсем немного времени. Слово за тобой, Пьер; дай мне свой ответ.

– Я согласен, герцог.

– Думаю, ты принял верное решение, сын мой.

– Не будь я в этом уверен, предпочёл бы остаться в стороне.

– Знаю.

– Но зная это, понятно ли вам, что я поступаю так и в память об отце?

Арамис насторожился:

– Однако твой отец, Пьер, в похожей ситуации спас Людовика… Без него и Фуке король по сей день томился бы в крепости.

– Я и не спорю, герцог, но речь о другом случае – об аресте графа де Ла Фер.

– А! – слабо воскликнул Арамис, изумлённо воззрившись на д’Артаньяна.

– Всё же я провёл с отцом несколько дней, – улыбнулся юноша. – И он тогда успел поведать мне о многом…

– О причинах ареста Атоса в том числе, полагаю?

– Разумеется, – кивнул гасконец. – Более того, могу передать вам подлинные слова господина де Ла Фер, отказавшегося от побега: «Король злоупотребляет своей властью, и я хочу заставить его узнать, что такое угрызения совести…»

Арамис скептически покачал головой.

– «…пока сам Господь не явит ему, что такое возмездие», – закончил мушкетёр. – Затем граф спросил у моего отца, верит ли он, что Всевышний покарает короля. Хотите ли знать, что ответил графу де Ла Фер шевалье д’Артаньян?

Генерал иезуитов молча наклонился вперёд, ловя каждое слово собеседника.

– Он сказал: «Бог отомстит за вас, друг мой, а я знаю людей на земле, которые охотно ему в этом помогут…» О, сдаётся мне, что эти люди сейчас здесь, ваша светлость, и теперь вы безусловно понимаете, что мною движет не только бесконечная любовь к вам, но и чувство справедливости, а также сыновний долг.

– Воистину, – прошептал герцог д’Аламеда, – воистину, я был почти убеждён, что мой друг делает мне честь разделять мои убеждения… Благодарю тебя, сын мой. Бог накажет короля… я обещаю.

– Простите, сейчас мне пора ехать в Бастилию, а вы вместе с его высочеством будьте наготове.

– Хорошо, но прежде чем выйти отсюда, я хочу, Пьер, представить тебя будущему королю Франции, дабы ты был первым, кто принесёт ему присягу на верность.

– Это честь для меня, отец, – поклонился д’Артаньян.

Арамис подошёл к стене и распахнул дверь потайного коридора, ведущего в маленькую комнату. Мушкетёр услышал, как герцог, войдя туда, сказал:

– Граф д’Артаньян испрашивает разрешения предстать перед вашим высочеством.

– Господин д’Артаньян – хозяин в своём доме, – отвечал ему голос, заставивший вздрогнуть гасконца, – я, со своей стороны, буду рад видеть его.

Арамис вышел и знаком пригласил юношу в потайную комнату. Д’Артаньяну открылась потрясающая картина: перед ним стоял человек, которого он без объяснений герцога д’Аламеда, не задумываясь, принял бы за Людовика XIV. Если и оставались в душе гасконца последние сомнения, то они улетучились при виде Филиппа. Опустившись на одно колено, он поцеловал руку, неуверенно протянутую ему принцем.

– Граф, – взволнованно обратился к нему Филипп, – знайте, что я никогда не забуду услуги, которую вы, судя по всему, благородно решили оказать мне. Я говорил уже его светлости, что, возможно, не посмел бы повторить отчаянную попытку взойти на трон, не упомяни он о вашем подвижничестве. Франция, столь многим обязанная шпаге д’Артаньяна, в случае нашего успеха будет обязана ей самим своим существованием, а я, в свою очередь, всегда буду помнить о том, что получил корону из ваших рук.

Мушкетёр не колебался ни секунды:

– Перед лицом угрозы, нависшей над нашей родиной, в годину испытаний я, Пьер де Монтескью де Кастельмор, граф д’Артаньян, приношу вассальную присягу верности вашему величеству, ибо уже и теперь считаю вас своим королём.

Арамис прикрыл глаза, Филипп побелел как полотно, не сводя глаз с коленопреклонённого воина. Наконец, едва справляясь с дрожью в голосе, он молвил:

– Я принимаю вашу присягу, граф. А теперь встаньте, чтобы я мог прижать вас к сердцу, где вам и место, будущий маршал, герцог и пэр Франции!

Руки принца обвились вокруг плеч д’Артаньяна и долго не разжимались, пока Арамис не шепнул:

– Нам пора, граф…

– Благословляю вас, сударь, – кивнул Филипп, отпуская юношу, – храни вас Бог…

Герцог и граф покинули комнату, вновь очутившись в кабинете. Д’Артаньян был потрясён. Из забытья его вывел звучный голос Арамиса:

– Поезжай, сын мой, тебя ждёт барон де Лозен.

– Да, – согласился д’Артаньян, тряхнув головой, – так будьте готовы, герцог, в самом скором времени я вернусь.

– Мы уже готовы, Пьер, – улыбнулся Арамис, пожимая руку мушкетёру, – готовы ко всему…

XLI. Некоторые обстоятельства освобождения барона де Лозена

У первых ворот крепости карету, в которой ехал д’Артаньян, остановил часовой. Выйдя из кареты, мушкетёр веско произнёс:

– У меня королевский приказ об освобождении заключённого.

– Ах, это вы, господин капитан, – узнал его солдат, подходя ближе, – простите, что не узнал вас сразу. Пожалуйста, проезжайте.

Д’Артаньян не вспомнил часового, но всё же отвесил ответный, не менее любезный поклон, и сел в экипаж, представлявший собою скорее камеру на колёсах. Гримо, исполнявший обязанности кучера, тронул, и карета с шумом въехала под своды широкой галереи, ведущей к комендантскому двору. Миновав без помех ещё двое ворот, гасконец спешился у самого порога управления коменданта, которым всё ещё являлся Франсуа де Безмо де Монлезен. Да не удивит читателя то, что комендант, осмелившийся заточить короля Франции по прямому указанию государственного изменника, не только не был разжалован в узники, но и удержался на этой высокой должности.

Всё объясняется просто: Людовик XIV, вызволенный из Бастилии суперинтендантом Фуке, был настолько одержим ненавистью к ваннскому епископу, что на первых порах напрочь забыл о каком-то там Безмо, ставшем волею судеб лишь косвенной, второстепенной причиной его страданий. А когда, уже после ареста Фуке, гибели Портоса и бегства Арамиса, король вспомнил-таки о коменданте, гнев его заметно остыл, а на смену озлобленности пришло понимание того, что именно такой человек – прямой и не привыкший обсуждать приказы – более всего подходит для подобной работы. К тому же ему показалась слишком жалкой месть ничтожеству вроде Безмо… В общем, гроза, уничтожившая титана, миновала червя, и все эти годы мирской иезуит исправно исполнял обязанности руководителя главной тюрьмы Франции, сколотив себе, благодаря присущей ему рачительности и предприимчивости, изрядное состояньице, и не переставая молиться о том, чтобы та давнишняя история, в которую оказались втянуты главные сановники государства, не всплыла невзначай на поверхность. И в общении с заключёнными, и в указаниях подчинённым, и во время редких выходов в свет он не уставал клясться в вечной преданности Королю-Солнце. Лесть возымела действие: в конце концов излияния бастильского коменданта по цепочке достигли ушей Людовика, который в ответ лишь тихо рассмеялся и… окончательно простил почтенного господина де Безмо де Монлезена, увеличив его жалованье на две тысячи ливров. День, когда Безмо узнал об этом, до сих пор благословляли бастильские старожилы, ибо тот на радостях истратил на их суточный рацион все отпущенные на это деньги…

И теперь, поднявшись по лестнице и дойдя до комендантской столовой, д’Артаньян застал Безмо за действом, за которым того единственно и можно было застать в это время: комендант Бастилии вкушал обед, отнюдь не ставший менее роскошным со времён, описанных в предыдущей части повествования о мушкетёрах. Увидев гасконца, он поперхнулся и вскочил на ноги.

– Какая приятная и неожиданная встреча, дорогой мой господин д’Артаньян! – закричал он, заставив офицера поморщиться. – Чему обязан великой честью принимать вас в своём доме?

– Всё как обычно, господин де Безмо, – с улыбкой отвечал д’Артаньян, – королевская служба.

– Что, ещё один нашкодивший придворный явился составить компанию господам де Лозену и де Маликорну? Да, что-то зачастили вы ко мне, сударь. Я рад, разумеется, душевно рад вам, как и своим новым постояльцам, а всё же хотелось бы видеть вас и просто так, безо всякого повода, просто как сотрапезника и, не побоюсь этого слова, друга, любезный капитан. Ведь и ваш достославный отец, бывало, захаживал ко мне отобедать со своими друзьями… Дайте-ка вспомнить: ну да, граф де Ла Фер – исключительной души был человек, скажу я вам.

– Наверное, вы вспомните и господина дю Валлона, – в тон ему сказал юноша.

– Как вы сказали – дю Валлон? Хм-м… нет, никакой дю Валлон мне на память что-то не приходит.

– Тогда – барона де Брасье?

– И его не помню, – упрямо отрицал Безмо.

– Де Пьерфона?..

– Нет-нет, господин д’Артаньян, никого из них я не имел чести принимать у себя, хотя и уверен, что все трое – прекрасные люди.

– Возможно, вы соблаговолите вспомнить господина д’Эрбле? – рассеянно осведомился гасконец, утратив всякий интерес к разговору.

Комендант же, казалось, напротив, только начал его проявлять: услыхав грозное имя, преследовавшее его неотступно в ночных кошмарах, он весь задрожал, как сухой лист на ветру, и моментально съёжился, чувствуя, как сердце, миновав отяжелевший желудок, уходит в пятки.

– Господина д’Эрбле, ваннского епископа?.. – пролепетал он. – Но… клянусь вам жизнью своей и бессмертной душой, что не знаю его преосвященства.

Д’Артаньян в ответ лишь пожал плечами, демонстрируя крайнюю степень равнодушия к воспоминаниям молодости и прочим делишкам коменданта Бастилии.

– Значит, вас привела ко мне служба, граф? – дрожащими губами пробормотал Безмо.

– Вот именно, господин де Безмо, вот именно, – охотно подтвердил капитан мушкетёров, протягивая коменданту бумагу, – извольте ознакомиться с приказом его величества.

Главный тюремщик Франции торопливо пробежал глазами документ, задержав взгляд на подписи Людовика XIV, и сокрушённо вздохнул:

– Радость-то какая, господин д’Артаньян! А ведь барон пробыл здесь чуть больше месяца.

– Доводилось и дольше, а? – усмехнулся гасконец.

– М-да, бывало, он сидел около года… Но приказ есть приказ, а сожаления, как известно, не зарегистрируешь.

– Совершенно справедливо, господин де Безмо. Но это не всё.

– Что ещё, дорогой капитан? – насторожился комендант, крепче вцепившись в бумагу. – Вам, может, есть что добавить к этому совершенно, на мой взгляд, однозначному приказу?

Как видно, образ Арамиса, воскрешённый в сознании Безмо словами мушкетёра, заставил его вспомнить о правилах, неукоснительное соблюдение которых он с известных нам пор сделал своей религией.

– Как раз потому, что приказ по сути своей должен быть однозначен и не оставляет места двоякому толкованию, а также некоторым нюансам, его величество велел мне передать вам кое-что на словах, – доверительно сообщил д’Артаньян.

– Его величество король… самолично передал мне что-то через вас, граф? Ну так говорите же, прошу вас, не останавливайтесь! – почти взмолился похолодевший Безмо.

– Но… вполне ли вы уверены, что нас никто не услышит? – с притворным беспокойством спросил мушкетёр.

– О господи, о чём вы говорите, любезный господин д’Артаньян! Кто может подслушивать наш с вами разговор здесь, в Бастилии?!

– Вы правы, сударь. Так вот в чём заключается воля его величества: барон должен быть выпущен на свободу в обход обычных процедур.

– То есть? – содрогнулся Безмо, вспомнив один случай из своей практики, когда он пренебрёг инструкциями.

Д’Артаньян расценил реакцию коменданта по-своему:

– Ах, не волнуйтесь вы так, сударь – речь идёт о простом розыгрыше, пришедшем на ум его величеству сегодня за игрой на бильярде. Разумеется, доверяю я вам это строго конфиденциально, исключительно по дружбе.

– Понимаю, граф, понимаю и, поверьте, я глубоко признателен вам за это доказательство вашего расположения.

– Так вот, – уже по-свойски продолжал юноша, – король попросил… вы понимаете, господин де Безмо, король лично попросил вас…

– Да-да!..

– Король попросил вас перед освобождением крепко завязать барону глаза и уши, запретив ему по пути в другую тюрьму (речь, как я уже говорил, идёт о весёлом розыгрыше) заговаривать с сопровождающими его лицами, и вообще говорить.

– Завязать глаза… – наморщил лоб Безмо.

– И уши, сударь. Упаси вас бог забыть про уши! – остерёг его мушкетёр.

– Ну как можно – забыть про уши! Ого-го! Чтобы я, Безмо де Монлезен, забыл про уши, когда мне вашими устами напоминает о них его величество?! Ха!..

– Я вижу, вас на мякине не проведёшь, сударь! – восхитился д’Артаньян.

– Это точно, – подбоченился комендант, – многие пытались, граф, уж поверьте, да только ничегошеньки у них не вышло.

– Вот уж не сомневаюсь, господин де Безмо. Но, чёрт возьми, я уже и так порядочно замешкался.

– Ах, сударь, отчего же не сказали вы мне, что спешите? Я сию минуту сам отправляюсь к барону: такую тонкую операцию нельзя доверять тупому солдафону, могущему загубить всё дело и испортить развлечение его величеству. Решено: всё сделаю сам – наплету с три короба про другую тюрьму, завяжу глаза и уши, а сразу после спущу его вниз в лучшем виде. Про вас, конечно, ни слова.

– Вы всё поняли как нельзя лучше, сударь, – поклонился д’Артаньян.

– Как же иначе, дорогой капитан, как же иначе! Но я иду…

– Попрощаемся сейчас, господин де Безмо: внизу, при бароне, нам всё же лучше не разговаривать.

– Однако я очень крепко завяжу ему уши… хотя, вы правы, лучше не разговаривать. Всего доброго, господин д’Артаньян и, надеюсь, до скорой встречи.

– Рассчитывайте на это, сударь, – улыбнулся гасконец, раскланиваясь с комендантом.

Безмо и впрямь расстарался: не прошло и четверти часа, как он появился во дворе, ведя под руку Пегилена. Широкая бархатная повязка закрывала ему пол-лица, крепко стягивая уши: в такой нечего и думать увидеть или услышать что-либо. Де Лозен казался совершенно спокойным, хотя от того, что наговорил ему комендант, всякий мог тронуться умом. Подведя его к д’Артаньяну, Безмо громко сказал:

– Передаю в ваше распоряжение указанного заключённого, господин офицер.

Д’Артаньян кивнул и помог Пегилену устроиться в карете. После этого сел сам, и безмолвный Гримо щёлкнул кнутом. Через пару минут четвёрка лошадей вынесла тяжёлую карету из Бастилии.

Барон сидел прямо, опустив голову и, казалось, спал. Но по тревожному дыханию юноша понял, что его бывший начальник испытывает страшные душевные переживания. Помочь он ему сейчас ничем не мог, а потому сосредоточился на другом, а именно: на невероятнейшем из заговоров, в котором ему, д’Артаньяну, предстояло принять деятельное участие. Принц, которому он присягнул, был, несомненно, настоящим Бурбоном, более того – королём до мозга костей, монархом по призванию. Он прочёл это в его глазах, и теперь изумлённо сознавал, что за него, принца, которого он знал менее двух часов, он готов отдать всю свою кровь без остатка. Не потому ли, что так ненавидел Людовика XIV? Не оттого ли, что Филиппу покровительствовал Арамис? Д’Артаньян не мог дать ответа на эти вопросы, зато знал точно: тот, кого он принимал у себя в доме, и есть подлинный король Франции, тот, кто спасёт страну и возродит былую мощь и славу отчизны; тот, кто не будет ставить придворную лесть выше дворянской доблести, а страсть – выше чести. То будет такой властелин, служить которому покажется не зазорно д’Артаньяну, а не это ли аттестация высшей марки?..

Карета остановилась, и Пегилен поднял голову, пытаясь понять, что происходит. Д’Артаньян уже вышел из кареты и направился к дому. Но у самой лестницы, ведущей к парадному входу, до него донёсся голос:

– Я же говорил, что мы готовы, Пьер.

Гасконец обернулся – перед ним стоял Арамис в сером плаще и Филипп в облачении королевского мушкетёра.

– Как я говорил, мы поедем в карете, – прошептал он, подойдя к ним. – Барон глух и слеп: я сяду рядом с ним, а вы располагайтесь напротив. Однако, ваше величество, и вы, герцог, закутайтесь всё же в плащи и постарайтесь производить как можно меньше шума.

Оба кивнули и через минуту безмолвно расселись по местам. Барон слегка вздрогнул, почувствовав прикосновение плеча усевшегося рядом д’Артаньяна, но продолжал хранить завещанное господином де Безмо молчание. В темноте, царившей внутри кареты, почти невозможно было различить хоть что-нибудь, однако Арамис зорко следил за бароном, опасаясь, что тот рискнёт снять либо сдвинуть повязку. А д’Артаньян никак не мог отвести глаз от того места, где сидел принц, которого ему предстояло сделать королём.

XLII. О том, как легко в XVII веке бастильские узники становились членами королевской семьи

Закрытая карета остановилась у одного из чёрных ходов, предусмотрительно очищенного королевскими мушкетёрами от посторонних. Достав связку ключей, д’Артаньян отворил окованную железом дверь в тёмный коридор, и за руку вывел барона из экипажа. Тут же увидел, как следом из кареты выскользнули две тени. Знаком отпустив Гримо, д’Артаньян ввёл узника в галерею и тщательно запер дверь за Арамисом и Филиппом. У следующих дверей всё повторилось: так они миновали шесть перемычек сумрачной галереи, под сводами которой гулко отдавались шаги не то двух, не то четырёх пар ног.

Стояла глубокая ночь, и, в сущности, можно было не волноваться, что их увидят, но д’Артаньян, дойдя до конца безопасного коридора, едва уловимым жестом остановил генерала иезуитов и принца, завернув за угол под руку с Пегиленом. Тут же до заговорщиков донесся его голос, обращённый, по всей видимости, к дежурным:

– Дезарно, Лагранж!

– Слушаем, капитан! – раздался двойной возглас.

– Мне требуется пройти по этой галерее так, чтобы ни вы, ни тем более кто-либо из придворных, не узнал моего спутника. Приказ короля! А потому дойдите-ка вы оба до смежного коридора и проследите, чтобы никто не покинул своих апартаментов.

Мушкетёры бросились исполнять поручение, а Арамис с Филиппом быстро направились вслед за гасконцами. У одного из покоев д’Артаньян остановился и в мгновение ока открыл дверь маленьким ключом.

– Это мои комнаты, – шепнул он Арамису.

Тот молча кивнул и увлёк принца в покои капитана. Повернув ключ в замке, д’Артаньян вздохнул с облегчением: первый этап многотрудного замысла прошёл успешно… С лёгким сердцем он повёл барона де Лозена дальше, пробормотав:

– Ну вот, теперь уж осталось совсем немного потерпеть, сударь…

Он застал короля склонившимся над картой провинции Франш-Конте. С довольной улыбкой глянув на де Лозена, Людовик взмахом руки отпустил д’Артаньяна. Когда тот вышел, король приблизился к Пегилену и сам ослабил узел повязки. Почувствовав прикосновение, барон вздрогнул, но не шелохнулся. Тогда монарх не слишком нежным движением сдернул чёрный бархат с головы бывшего капитана мушкетёров.

Резкий свет ударил в глаза бастильского узника, заставив того зажмуриться. Сквозь ослепительную вспышку до него донёсся холодный голос короля:

– Вот мы и встретились, сударь. Здесь, кажется, чересчур светло для вас?

Придворный всегда остаётся придворным, а уж такой незаурядный царедворец, как Лозен, мог найтись в любой ситуации. С трудом разжимая покрасневшие веки, он поклонился, ориентируясь на голос, и как ни в чём ни бывало отвечал:

– Сияние вашего величества с непривычки ослепило меня, государь. Что делать – мне вредно надолго расставаться с вашим величеством.

Король рассмеялся: нет, он был не способен долго сердиться на весельчака Лозена. Потрепав его по щеке, он с плохо разыгранной суровостью сказал:

– Мы всё же гневаемся на вас, господин де Лозен, за ваш дерзкий поступок.

– Умоляю вас, государь, поверить в моё раскаяние.

– Раскаяние, говоришь?.. Да тебе и вправду есть в чём каяться. Это же надо – дать себя проткнуть, и кому! Де Варду теперь будет чем хвастать до конца своих дней, а я должен терпеть это, и всё по твоей милости, Пегилен. Премного благодарен!

– Государь, повелите освободить графа, как и меня, и, ручаюсь, в тот же день вы получите полное удовлетворение! – пылко вскричал гасконец.

Выражение досады как ветром сдуло с лица Людовика XIV.

– Милостивый государь! – звонко воскликнул он. – Как смеете вы предлагать мне, королю, такие вещи?! Теперь-то я вижу подлинную цену вашему раскаянию. Итак, едва покинув Бастилию, вы испрашиваете у меня разрешения на повторное преступление, так? «Повелите освободить графа, как и меня…» – передразнил он Пегилена, – да с чего вы взяли, что свободны, сударь? Или вы не предупреждены, что вас попросту переводят в другую крепость? Не предупреждены?!

Барон побледнел, но выстоял перед бурной вспышкой королевского гнева.

– Само собой, я слышал об этом, ваше величество, однако подумал… подумал, что…

– Что же вы подумали? – не унимался король.

– Я подумал, что комендант ошибся… именно так.

– Ну, сударь, знаете ли!.. Господину де Безмо действительно свойственно иногда ошибаться, как, впрочем, и всем остальным, однако, когда речь идёт о королевской воле, он непоколебим как скала. Уверяю вас: он не ошибался, предупреждая вас.

Пегилен в ответ лишь поклонился, будто вверяя себя целиком воле короля. Людовик был тронут такой покладистостью, вовсе не свойственной фавориту.

– Забудьте о существовании де Варда, сударь, – сказал он, смягчаясь, – а чтобы быть уверенным в вашем смирении, я освобожу его лишь в день вашего отъезда.

– Значит, я всё-таки свободен, ваше величество? – уточнил Пегилен с чарующей улыбкой, пленившей однажды герцогиню де Монпансье.

– Всё-таки ты невыносимо дерзок, – вздохнул Людовик, – ну да, да, разумеется, ты свободен, раз уж тебя вытащили из Бастилии. Свободен и даже более того – снова в строю.

Де Лозен весь сжался, подобно пружине:

– С позволения вашего величества хочу заметить, что мне было бы крайне неприятно лишать господина д’Артаньяна чина, пожалованного ему вашим величеством. Рискуя навлечь на себя ещё больший гнев короля, я всё же заявляю, что отказываюсь повторно стать капитаном мушкетёров, а заодно и посмешищем всего двора, государь.

– Похвально, сударь, – кивнул король, внимательно выслушав барона, – весьма благородно и вместе с тем очень по-дружески. Но ведь и лейтенантом под началом д’Артаньяна вы, наверное, также сделаться не пожелаете?

– Ни капитаном, ни лейтенантом, ни рядовым мушкетёром, – твёрдо отказался барон, – я вообще не желаю иметь больше ничего общего с этой частью французской армии.

– Надо же, – поразился король, – а, собственно, почему, барон? Разве мушкетёры не цесарский, в каком-то роде, легион? Разве они больше не честь и слава всего войска?

– Это так, государь: королевские мушкетёры были, есть и, даст Бог, будут и в дальнейшем гордостью короны, но я, честное слово, переболел этим.

– Как это?

– Ах, ваше величество, когда с младых ногтей тебя окружают свидетели чудес и подвигов, творимых мушкетёрами, поневоле захочешь вступить в их ряды. Вот и я, будучи наслышан о деяниях д’Артаньяна, Атоса, Портоса и Арамиса, о которых у нас в Гаскони слагают легенды, с детства ни о чём другом и не помышлял, как о мушкетёрском плаще. И когда ваше величество пожаловали меня капитанским чином, я почитал себя вечным вашим должником. Увы, уже через несколько дней я разочаровался, поняв, что времена эпических свершений безвозвратно миновали, а людей, подобных четырём знаменитым, не сыскать среди самых отважных кадетов. Но появился граф д’Артаньян – и я с удивлением, а чаще всего с завистью, начал убеждаться в обратном. Теперь я твёрдо знаю, что лучшего вожака, чем он, для ваших преторианцев не сыскать, а потому – увольте, государь.

– Блестящая речь, Пегилен, – процедил король, доброжелательно глядя на барона, – вижу, что д’Артаньян был прав, заступаясь за тебя.

– А! – воскликнул поражённый Лозен. – Так он просил за меня?

– Неоднократно, – подтвердил король, – но так и быть, я избавлю тебя от мушкетёрского плаща, который и впрямь, скажу тебе по секрету, больше идёт д’Артаньяну, чем де Лозену. Ну, а ты, мой бедный Пегилен, что останется тебе?

– Смею надеяться – дружеское расположение вашего величества.

– Это – да, но ещё… дай подумать. Ага, нашёл: ты возглавишь драгунский полк, отбывающий через два дня по направлению к Франш-Конте.

Пегилен поклонился.

– Подходит тебе это, старина?

– О большем я не смел и мечтать, государь.

– Полк прекрасен во всех отношениях, поверь мне. Позволь же тебя поздравить, дорогой полковник!

Барон схватил руку короля и прижал к губам.

– Но помни – чтобы больше никаких глупостей, – погрозил пальцем Людовик, – не заставляй д’Артаньяна краснеть – он лично поручился мне за тебя.

– Будьте покойны, ваше величество.

– Мне, однако, хочется сделать для тебя ещё что-нибудь. Не поможешь сообразить?

– Как можно, государь, – скромно потупился барон.

– Ну-ну, полно разыгрывать девицу у первого причастия. Чего бы тебе хотелось, отвечай!

– Государь, – размеренно начал Пегилен, покраснев от волнения, – вашему верноподданному не положено желать большего, нежели то, что ему и так было некогда обещано вашим величеством.

– Вон оно что, – протянул король, с некоторым изумлением уставившись на гасконца, – да ты малый не промах. Что ж…

– Ваше величество вправе взять назад своё слово, – поклонился барон, – смею ли я протестовать?

– Да нет, отчего же? – пожал плечами Король-Солнце. – Слово есть слово… Оно, пожалуй, и к лучшему… М-м-м… Решено: помолвка состоится в день твоего выступления на Франш-Конте, можешь обрадовать мою кузину.

– О, ваше величество! – вскричал Пегилен, падая на колени перед королём и покрывая поцелуями его руки.

– Ну же, сударь, встаньте немедленно, – проворчал король, – да перестаньте же! Вспомните про своё герцогское достоинство, чёрт побери!..

Пегилен тут же вскочил и отвесил грациозный поклон.

– Так-то лучше, – хмыкнул Людовик XIV. – Теперь ступайте к себе, передохните немного.

– Я удаляюсь, ваше величество.

– Идите, сударь, – кивнул король, со странным чувством думая о том, что это уже второй родственник, которого дарит ему Бастилия.

XLIII. Проповедь Арамиса

Их было четверо – людей, призванных изменить судьбы Франции и Испании. Арамис, д’Артаньян, Филипп и преподобный д’Аррас собрались в комнате капитана королевских мушкетёров. Близился рассвет, и Версаль был погружён в глубокий сон, а заговорщики только-только закончили обсуждение деталей плана.

– Итак, преподобный отец, – подытожил генерал иезуитов, – на ваш взгляд, не будет никаких препятствий?

– Абсолютно никаких, монсеньёр, – почтительно кивнул монах так, что его тонкое умное лицо на мгновение озарилось слабым светом единственной свечи, горевшей в комнате, – она решилась.

– Вы договорились о встрече?

– О да, она ждёт вас с нетерпением.

– Кто дежурит у её дверей?

– Мушкетёры господина д’Артаньяна предупреждены её величеством о моём посещении.

– А заодно и мною, – подал голос д’Артаньян, – я сам велел часовым беспрепятственно пропускать священнослужителей в любое время дня и ночи, буде на то последует воля королевы.

– Подайте мне рясу, преподобный отец, – потребовал Арамис, вставая.

Д’Аррас протянул начальнику рясу, которую тот надел прямо поверх камзола.

– Очень хорошо, герцог, – кивнул д’Артаньян, когда тот накинул на голову капюшон, – вы одного роста со святым отцом, и в таком виде различить вас – нелёгкая задача. Тем непосильнее будет она для полусонных солдат, ибо тех, кто стоит нынче на часах у дверей её величества, я лично отобрал из числа наиболее ленивых и бестолковых.

– Тем лучше, – заметил герцог д’Аламеда, – бояться нечего.

– Я пойду первым, – безапелляционно молвил гасконец, – проверю коридор и ещё раз обойду посты – это не помешает. Вы, герцог, следуйте в некотором отдалении, но так, чтобы я мог вас услышать… в случае необходимости.

– Для таких случаев у меня есть это, – ужасно улыбнулся Арамис, приподнимая полу рясы и показывая кинжал.

Все четверо, не сговариваясь, перекрестились, и д’Артаньян с Арамисом вышли в галерею. Миновав несколько коридоров и два лестничных пролёта, капитан приблизился к дверям покоев Марии-Терезии Австрийской. Мушкетёры, завидев командира, вытянулись в струнку, а он, подойдя к ним вплотную, дружески к ним обратился:

– Как идут дела, господа?

– Всё спокойно, мой капитан, – отвечал добродушный де Лавардак, – ждём не дождёмся выступления на врага.

– Но-но, Лавардак! – возмутился д’Артаньян. – Ты знаешь, что полагается за разглашение государственной тайны?

– Прошу меня извинить, господин капитан, – смешался мушкетёр.

– Ладно, – кивнул юноша, делая вид, что собирается идти дальше.

Однако тут же подобрался и, нахмурившись, обернулся:

– Чьи-то шаги, не иначе?

– Похоже на то, – подтвердил второй кадет – безусый пикардиец Пюжоле.

Д’Артаньян, положив руку на эфес, вгляделся в тёмный конец коридора, откуда только что пришёл сам: из черноты выплывала фигура монаха.

– Мой капитан, – быстрым шёпотом обратился к нему Лавардак, – это, вероятно, духовник её величества – нас предупредили о его приходе.

– Что же, её величество не смыкает глаз по ночам? – подивился гасконец.

– Это понятно, ведь мы снова колотим испанцев, – подал голос Пюжоле.

– Верно подмечено, сударь, – холодно согласился гасконец, – ну да ладно: это точно преподобный д’Аррас собственной персоной… Здравствуйте, святой отец.

Монах медленно осенил его крестным знамением и вошёл в покои королевы, провожаемый почтительным поклоном капитана и благоговейными взорами часовых, поневоле зауважавших священника, с которым раскланивался их командир.

Войдя в покои французской королевы, Арамис последовал на свет одиноко горевшего ночника. И не ошибся: в кресле, стоящем рядом, восседала Мария-Терезия.

– Это вы, ваша светлость? – прошептала королева, устремляя на герцога жгучий взгляд прекрасных глаз.

– Я, ваше величество, – отвечал Арамис, откидывая капюшон и почтительно кланяясь.

Глаза королевы блестели, когда она протягивала руку для поцелуя ближайшему советнику своего покойного отца и фактическому правителю её родины. Арамис поцеловал руку Марии-Терезии так, как целовал некогда прекрасные руки блистательных герцогинь, чувствуя, что в данной ситуации быть рыцарем куда сподручнее, чем духовным наставником. К тому же сия ипостась была ему не в пример привычнее, а потому, преклонив колено и не выпуская из рук ладонь королевы, он продолжал:

– Я прибыл с тем, чтобы воздать должное испанской инфанте, нашей милостивой владычице, дочери моего благодетеля, и наказать врагов вашего величества. Довольно страданий и мучений выпало на вашу долю, так пусть же настигнет карающая десница ваших заступников всех, кто в дерзости своей посмел оскорбить государыню.

– Я знаю всё, герцог, – чуть дрогнувшим голосом произнесла королева.

– Тем лучше, ваше величество, тем лучше… Мне нет нужды, значит, открывать вам глаза на что-либо. Итак, вы прочли моё письмо?

– Да…

– Преподобный отец известил меня о вашем согласии спасти Францию.

– И Испанию, герцог… – неуверенно возразила королева.

– О, Испания находится нынче в куда более завидном положении, нежели Франция, государыня, хотя вы правы: могут пасть ещё тысячи кастильских солдат, если вы не воспрепятствуете этому.

– Я должна!

– Нет, – тепло улыбнулся Арамис, – вы всего лишь можете.

– Когда же, герцог?

Генерал иезуитского ордена выдержал паузу, прежде чем ответить:

– Завтра ночью.

Королева ахнула, порывисто вложив вторую ладонь в руки Арамиса.

– Уже?..

– Всё в вашей воле, государыня, – невозмутимо проговорил герцог д’Аламеда, – но знайте, что он уже в Версале.

Мария-Терезия закрыла очи, и по щеке её скатилась слеза.

– Всё в вашей воле, – повторил Арамис.

– Нет-нет, всё в порядке, не беспокойтесь, ваша светлость, – зашептала испанка, – в нашем роду не принято отступаться.

– Мне это известно, – кивнул прелат, – ведь и он является отпрыском Габсбургов.

– Но что он сам думает об этом?

– Смею предположить, именно это изложено в письме, что он поручил мне передать вашему величеству, – просто ответил Арамис.

– Он передал мне письмо? – поразилась молодая женщина.

– Вот оно, – генерал ордена протянул королеве конверт.

Письмо было не очень длинным: уже через пять минут, дважды перечитав, Мария-Терезия решительным жестом поднесла его к пламени ночника. Бумага вспыхнула и, упав на серебряный поднос, обратилась в пепел.

– Вы… знаете, что было в письме, герцог? – тихо спросила королева.

– Лишь в общих чертах, государыня, – не стал отпираться Арамис, чувствуя, что ему будет что добавить к тексту.

– Тогда скажите мне… нет, не надо… хотя, всё же скажите, как это возможно?..

– Я, кажется, понимаю смысл ваших слов, моя королева, – наклонил убелённую сединами голову герцог д’Аламеда, – и готов изложить вашему величеству свои мысли по этому поводу.

– Слушаю вас, герцог.

– Мне нелегко постичь образ мышления человека, выросшего в заточении и знавшего свободу на протяжении нескольких кратких дней, ваше величество. Однако я верю, что это вполне под силу вашему сердцу, государыня. Поймите же: этот принц никогда не знал не только любви, но и простой привязанности. Пробуждение его ото сна было ослепительным и быстротечным, как вспышка молнии, но оно всё же было! Он увидел свет, увидел придворных дам, увидел счастье, но не успел вкусить его плодов, ибо вновь на долгие годы был обречён на жалкое существование. Боже мой, я действительно не представляю, как он пережил тот жестокий удар, сохранив ясность мысли и чистоту души. Видимо, это от Бога, но я, скромный его служитель, могу всё же предположить, что в случае с Филиппом огромное значение имеет свежесть чувств и первое впечатление. Узнав, что благодаря вашему величеству он сможет вернуть себе свободу и всё, сопутствующее этому величайшему благу на земле, он попросил у меня ваш портрет, государыня. Я удовлетворил его просьбу и показал ему миниатюру, подаренную мне вашим отцом. Тогда принц преклонил колени перед вами, государыня, и со слезами… да-да, ваше величество – со слезами на глазах поклялся в вечной любви и преданности вам. Это так, ваше величество, и можете мне поверить: для него вы навсегда останетесь больше, чем женщиной, много больше, чем королевой. Вы – его божество… Не это ли было сказано в письме?

– Всё так, сударь, – одними губами прошептала королева.

– Скажу вам ещё кое-что, государыня, – продолжал Арамис, – когда несколько лет назад он обратился ко мне с вопросом, как быть с вами после того, как Людовик перестанет являться тем, чем был раньше, я, ни минуты не колеблясь, обещал ему, что Испания даст согласие на развод: вспомните, ведь вы уже и тогда были несчастны с королём… Теперь же принц и слышать об этом не хочет, уверяя, что без вашего величества ему не нужна и Франция.

В последние свои слова герцог д’Аламеда вложил столько чувства, что королева невольно вскрикнула, побелев как полотно:

– Пресвятая Дева…

– Решайтесь, государыня, – молвил Арамис тем же тоном, которым до этого говорил с Филиппом и д’Артаньяном.

– Что я должна сделать? – спросила Мария-Терезия довольно твёрдым голосом.

– Только одно, ваше величество, – отвечал генерал иезуитов. – Завтра вам следует увидеться с королём и… мне, право, не по себе от той просьбы, которую я обязан изложить вашему величеству.

– Говорите, герцог, – слабо улыбнулась королева, – в конце концов, вы делаете это не для себя.

– Спасибо, ваше величество, – поклонился Арамис.

– Продолжайте.

– Вам следует попросить его, государыня… навестить вас ночью. Король не посмеет отказать.

– Вы правы, не посмеет, – сжала губы испанка, – что дальше?

– Далее в дело вступим мы, ваше величество.

– Я всё сделаю так, как вы говорите, господин д’Аламеда, – согласилась Мария-Терезия. – Могу ли я рассчитывать на то, что через сутки всё будет кончено?

– Клянусь вам в этом, государыня, – обещал Арамис, – завтра вы проснётесь королевой Франции. А теперь позвольте мне удалиться, пока в галереях нет ещё никого.

– Ступайте с Богом, герцог, – сказала королева, с дочерней нежностью взирая на Арамиса, – и, прошу вас, передайте мой привет его величеству.

XLIV. Падение Кольбера

Людовик XIV тяжёлым взглядом окинул собравшихся. Да, подумалось ему, более разношёрстного общества трудно и представить. Лувуа подавлен скоропостижным освобождением Пегилена, но старается не подавать виду, скрываясь под личиной лощёного безучастия. Барон, напротив, светится от счастья, а особенно от предвкушаемого триумфа. Кольбер хмур и не скрывает своего раздражения планами кампании. Конде, которому он намекнул было на предстоящую помолвку Лозена с Великой Мадемуазель, вне себя от ярости: как, ему, принцу крови, герою Фрейбурга, Нордлингена и Ланса предстоит породниться с гасконским босяком! Д’Артаньян до странности безразличен к обсуждаемым делам, все его реплики неубедительны: видимо, давала себя знать бурная ночь с путешествием до Бастилии и обратно. Герцог де Граммон мрачен: ходят слухи, что Гиш так и не сумел оправиться от страшного удара, а ведь он старший сын, надежда и опора маршала… Внимателен и сосредоточен только дю Плесси, ну, оно и понятно: ему отведена главная роль в заключительной части войны, и даже маршал Журень, украшенный уже первыми лаврами кампании, не решается пуститься в масштабные действия до его прибытия (увы, этому походу предстояло стать последним для молодого маркиза дю Плесси: неприятельское ядро, как и в случае со старшим д’Артаньяном, унесло жизнь талантливого полководца, прервав на взлёте его головокружительную карьеру).

– Больше рвения, господа, – недовольно обратился к присутствующим король, – или вы рассчитываете, что испанцы забросают нас цветами? Господин Кольбер!

– К услугам вашего величества, – ледяным тоном отозвался суперинтендант.

– Осторожнее, сударь, – скривился Людовик, – этак вы нас совсем заморозите. Надеюсь, неурядиц с финансами не предвидится, ведь господин де Лувуа, симпатизирующий вам, значительно урезал военные издержки. Чёрт возьми, мы всерьёз опасаемся, что солдатам предстоит воевать впроголодь.

– Хороший солдат добывает себе пропитание у врага, – вмешался принц Конде, – и не смеет пенять на скупость финансового ведомства, а уж тем паче точить зубы на королевскую казну!

Король собирался было резко осадить кузена, когда перехватил умоляющий взор Пегилена и, сдержавшись, предоставил говорить вчерашнему бастильскому выпускнику.

– Золотые слова, – медоточиво начал де Лозен, отвешивая лёгкий, но исполненный почтения поклон в сторону принца, – и лично я намерен ежечасно цитировать его высочество перед своими войсками. Положа руку на сердце, предовольно они обжирались во Фландрии.

– Но ведь и результат неплох, барон, – горделиво напомнил король.

– Господин д’Артаньян может подтвердить: итог был бы тем же, даже если расходы на провиант сократились бы вдвое, – возразил новоиспечённый полковник.

– Неужели правда, граф? – заинтересованно обратился Людовик XIV к капитану мушкетёров.

– Об этом лучше знать господину де Лувуа, – учтиво заметил д’Артаньян.

«Да что с ним творится сегодня?» – разозлился про себя король. Но делать было нечего, и он повернулся к военному министру:

– Сударь?..

Пегилен верно рассчитал свой ход, заткнув рты одновременно и Конде, и Лувуа. Молодой вельможа, поклонившись, отвечал:

– Именно ввиду сего занимательного обстоятельства я и пересмотрел бюджет кампании.

– Браво, сударь! – усмешка короля адресовалась фигуре в чёрном. – Вам удалось научить наших министров экономии. Кто знает, может, и нас когда-нибудь исправите?

– Попытаться можно, – мрачно отшутился Кольбер, – хотя дело почти безнадёжное.

– Давайте! – задорно потребовал монарх.

– Учтите, ваше величество, что начавшаяся кампания вовсе не увлекательная прогулка, каковой она представляется, наверное, людям военным. Более того, она грозит вылиться в затяжную войну, разорительную для казны и губительную для государства…

– Всё это мы слышали от вас и раньше, сударь, – высокомерно прервал его король, – но давайте начистоту: с кем это Франции, по-вашему, предстоит вступить в длительное противостояние? Уж не с Испанией ли, которую мы, буде в том возникнет надобность, способны оккупировать целиком за пару лет? Помилосердствуйте, господин Кольбер!.. – и он рассмеялся, окидывая взором полководцев, как бы приглашая их разделить его веселье.

Но никто даже не улыбнулся – все внимательно слушали Кольбера.

– Дело не в том, достанет ли у нас сил и средств, чтобы взять Мадрид, – покачал головой суперинтендант, словно беседуя с капризным несмышлёнышем, – а в том, дадут ли нам это сделать. Ах, ваше величество, неужто вы полагаете, что Франции позволят распухнуть за счёт Кастилии именно сейчас, на пике нашего могущества? Кому не ведомо, государь, что Версаль только что покинули русские послы? Кого не настораживает растущая мощь нашего флота? Так разумно ли рассчитывать, что нам дадут удержать это завоевание?

– Кто осмелится?.. – процедил король.

– Если потребуется – хоть вся Европа, государь, – жёстко ответил глава Совета.

– Иллюзии, господин Кольбер, – живо возразил Людовик XIV, – мы давно подметили, что вы по всякому поводу пугаете нас европейской коалицией. Но скажите нам, сударь, одну-единственную вещь, только одну – и если вы убедите нас, клянусь – мы откажемся от Франш-Конте.

– Спрашивайте, ваше величество, – поклонился суперинтендант.

– А вы ответите? – снисходительно усмехнулся король.

– Попробую.

– Сомнительно. Однако извольте: известен ли вам прецедент объединения христианских правителей против общего врага с тех пор, как крестовые походы стали невозможны? Нам – нет.

Кольбер стиснул зубы, но заставил себя говорить, борясь с накатившей дурнотой:

– Прошу вас, государь, повторить свой вопрос через полгода: тогда мне, думается, будет что ответить вашему величеству.

– Ну хорошо, допустим, сударь, – кивнул король, удивлённый стойкостью Кольбера, – огласите тогда хотя бы примерный список участников сего фантастического союза.

– Прежде всего, Габсбурги…

– Неужели? Кто бы мог подумать! – со смехом воскликнул Людовик.

Заулыбались и военачальники. Но суперинтендант, будто не замечая этих улыбок, этого издевательского смеха, продолжал:

– Затем, несомненно, Стюарты и Вазы.

– Господин Кольбер! – возмутился король.

– Кроме того, – неумолимо скандировал министр, – Лотарингия, португальцы, штатгальтер…

– Всё, наконец?!

– Не исключено, что и Бавария с Данией и Бранденбургом охотно переметнутся в стан наших врагов.

– Вы сами не вдумываетесь в смысл сказанного вами, любезный господин Кольбер, – нервно заговорил король, – с чего бы, скажите на милость, выступать против нас нашему доброму кузену Карлу? Разве мы больше не родственники?

– Увы, государь, вы были куда более близкими родственниками месяц назад, – смело заметил суперинтендант, – но даже внезапный уход Мадам едва ли изменил слишком многое. В конце концов, родственные связи монархов не имеют в наши дни решающего значения в решениях судеб государств. Это не мои слова, ваше величество, а его высокопреосвященства Мазарини, взирающего сейчас с небесных высот на данный Совет. И разве другой Карл Второй, малолетний испанский король, не такой же кузен вам? Что до мотивов Карла Английского, то они лежат на поверхности: чрезмерное усиление французского флота грозит английским завоеваниям за океаном, и Лондону, естественно, куда выгоднее иметь дело с двумя приблизительно равными соперниками, чем с одним грозным противником.

– Да разве можно назвать Францию противником Англии? – нахмурился король. – Кажется, война с голландцами доказала, что мы, напротив, являемся союзниками.

– Э-э, государь, не хотите же вы, чтобы идиллия нескольких последних лет перечеркнула память о вековом противостоянии? Франция была, есть и будет естественным противником Англии, да и тот союз, на который уповает ваше величество, легко может рухнуть одновременно с крепостями Франш-Конте, если уже не погиб в пожарищах Испанских Нидерландов.

– Фландрии, сударь!

– Пусть так.

– Господь свидетель, – взволнованно произнёс Людовик, – что ни мы, ни кто-либо из присутствующих здесь никогда не строили никаких враждебных планов противу Английского королевства. Не так ли, господа?

Все военачальники, за исключением Конде, шумно согласились. Король продолжал:

– А коли это так, с чего бы Карлу опасаться усиления Франции?

– По множеству причин, ваше величество, – усмехнулся Кольбер, – и прежде всего потому, что ни сам английский король, ни герцог Бекингэм, ни барон Клиффорд – в общем никто из министерства «Кабаль» не присутствует при этой трогательной сцене, когда французские полководцы только что в любви не объясняются северному льву. И напротив, государь: всем им куда как хорошо известно, что ваше величество так и не распорядились разобрать укрепления Бель-Иля.

– Бель-Иль-ан-Мер был укреплён Фуке, – заметно побледнел король.

– Ну, разумеется, однако это чуть ли не единственное действие господина Фуке, получившее одобрение, пусть и молчаливое, вашего величества, и к тому же не отменённое королём после его ареста. Помнится даже, в начале года на стенах Бель-Иля были установлены новые дальнобойные орудия. Всё это внушает что угодно, кроме доверия, не так ли?

Конде, Лувуа, Граммон, дю Плесси, д’Артаньян и Лозен молчали, ибо возразить им было нечего.

– И наконец, в-третьих, ваше величество, – вздохнул Кольбер, – что бы ни говорили мы здесь о братских узах, сковывающих наши страны, там, у американских берегов, довольно часто имеют место стычки между английскими и французскими мореходами. Это – факт, пусть прискорбный, но от него никуда не деться. Я имею в виду не только флибустьеров (заметьте, господа, какое звучное французское слово!), но и капитанов нашего военного флота.

– Такие случаи редки, сударь, – неуверенно возразил король, – да и король Англии, наверное, как и мы, понимает, что вовсе избежать подобных столкновений невозможно, ибо нам из Версаля, а ему из Виндзора, трудно, что ни говори, полностью удерживать под контролем ситуацию за океаном.

– То же говорю и я, – преданно согласился Кольбер, – и именно поэтому заявляю: его величеству Карлу Английскому невыгодно укрепление французского флота, потому что тогда ему, возможно, в скором времени и вовсе нечего будет контролировать.

– Однако, – шепнул Конде герцогу де Граммону, – этот приказчик, этот скряга, чего доброго, вот-вот переубедит короля.

– Его рассуждения не так уж плохи, ваше высочество, – возразил маршал.

– Как знать… – пробормотал принц, отходя от Граммона.

Король тем временем, раздражённый сверх всякой меры, бросил:

– Хорошо, господин Кольбер, положим, вы убедили нас в призрачной возможности дипломатического конфликта с Англией. Но Швеция!

– У меня есть достоверная информация, ваше величество: шведы ждут только подходящего момента, чтобы выступить в одном строю с Англией и Голландией, – быстро сказал министр.

Тут уж принц решил, что periculum in mora[19] и приспело время расставить все точки над i.

– Господин Кольбер, вы нас поражаете! – воскликнул он с безмолвного одобрения короля. – Ну, ладно Стюарты, Вазы… Бог им судья, но штатгальтер! Решительно, такое трудно себе и вообразить: разве не связаны голландцы по рукам и ногам мирными соглашениями?

И Кольбер попался на удочку Конде – не стерпев, он брякнул:

– Конечно, связаны… примерно в той же степени, что и мы прошлогодним конкордатом с испанцами.

После этой фразы в комнате воцарилось гробовое молчание. Принц удовлетворённо смежил веки, предвкушая грозу. Злосчастный суперинтендант ещё и сам не успел толком осознать, какая неслыханная, немыслимая дерзость сорвалась ненароком с его уст в минуту гнева, как король, грохнув кулаком по столу, во весь голос крикнул:

– Вон!!!

Кольбер побледнел от нестерпимого ужаса и унижения. Мороз прошёл по коже собравшихся, ещё ни разу не видавших короля в таком гневе. В самом деле, Людовик XIV был страшен: глаза налились кровью, жилы на шее вздулись, зубовный скрежет был способен спугнуть вепря в чаще.

– Убирайтесь, сударь, вы наглец! – прошипел он.

Кожа министра пошла пятнами, и он, не поклонившись, чуть ли не бегом покинул кабинет. Король стоял, оперевшись кулаками о стол, с трудом переводя дыхание. Не глядя на советников, уронил:

– Благодарю, господа, все свободны. Все… за исключением графа д’Артаньяна.

Военачальники бесшумно удалились, оставив короля наедине с капитаном мушкетёров. Людовик кулём свалился на стул и, исподлобья глядя на гасконца, произнёс:

– Вы сегодня были необыкновенно пассивны, сударь.

– Мне нечего было добавить к советам господ де Лувуа и дю Плесси, – просто объяснил д’Артаньян, – на мой взгляд, их план безупречен.

– Вон оно что, – протянул король, – а мы-то было подумали, что вы оказываете господину Кольберу честь разделять его мысли.

– Я глубоко убеждён, – сказал мушкетёр, выдерживая пристальный взор монарха, – что единственно верным в данной ситуации может являться лишь суждение короля Франции.

Людовик XIV был, естественно, далёк от того, чтобы углядеть в словах юноши двойной смысл. Более того: его немало тронуло, и даже позабавило подобное проявление преданности со стороны человека, у которого, в сущности, были все основания смертельно его ненавидеть.

– Мы признательны вам за такой ответ, граф, – кивнул он, – будьте уверены: король сумеет воздать вам по заслугам.

– Я уверен в этом, – поклонился гасконец.

– Я принял решение наказать суперинтенданта, – на том же дыхании молвил король, переходя с величественного монаршего «мы» на простое человеческое «я». – Вас это не пугает?

– Мне казалось, – гордо вскинул голову д’Артаньян, – что я достаточно потрудился для того, чтобы доказать: страх мне неведом.

– Да-да, – поспешил согласиться король, – я обмолвился, граф. Вернее было бы сказать не «пугает», а «смущает».

– Что же, по мнению вашего величества, может смутить меня в решении наказать строптивого слугу, государь? – бесстрастно поинтересовался д’Артаньян, твёрдо решивший в последний день царствования Людовика XIV завоевать абсолютное его доверие, дабы облегчить задачу Арамиса.

– Но я хотел бы, чтобы вы поняли причины, сподвигнувшие меня к этому.

– Если не ошибаюсь, свидетелем одной из них я был только что, – невозмутимо сказал гасконец.

– О, далеко не самой главной, сударь, – отмахнулся король, – ведь это вовсе не первый случай неповиновения с его стороны.

– Однако, – возразил д’Артаньян, – то, что довелось мне услышать в этом кабинете, сильно смахивает на оскорбление величества, причём публичное, а значит – особенно неприемлемое. На мой взыскательный вкус, в том случае, когда непокорный подданный обвиняет своего сюзерена наедине, имеет место объяснение двух дворян, не более. Но, если то же самое происходит при свидетелях, это становится преступлением, и не думаю, чтобы я мог простить это господину Кольберу.

И король вновь поверил.

– Тогда вы… арестуете его, капитан.

– Немедленно, ваше величество? – просто осведомился д’Артаньян, деловито касаясь эфеса шпаги.

– Да, конечно, хотя… – замялся Людовик, – не спешите, сударь… Дайте мне поразмыслить над этим.

Д’Артаньян индифферентно молчал, пока король вынашивал свой замысел. Наконец тот вымолвил:

– Наверное, неуместно будет в начале новой кампании поднимать большой шум.

– Выходит, арест отменяется? – уточнил юноша.

– Ни в коем случае! За прилюдное оскорбление я в душе обрёк его каре, и теперь она неизбежна. Вы, граф, арестуете его ночью.

В глазах у гасконца потемнело при этих словах короля.

– Ночью… то есть – этой ночью, государь?..

– Вот именно, – подтвердил Людовик, воодушевляясь, – этой ночью. Но, сударь… если вам это почему-либо неудобно – скажите сейчас.

– Нет-нет, отчего же, – приосанился д’Артаньян, – просто в такой важный день я желал бы неотлучно находиться при короле.

– Вы и будете, сударь, – улыбнулся король, – будете целый день, и только ночью покинете меня ненадолго, чтобы арестовать суперинтенданта. Вам это подходит?

– Отлично, государь, – согласился мушкетёр, – только одно соображение.

– С удовольствием выслушаю, граф.

– Думаю, лучше всего осуществить данное мероприятие перед самым рассветом – тогда-то оно точно останется незамеченным.

– Здравое рассуждение, – одобрил король, – пожалуй, так мы и поступим. Эх, д’Артаньян, а ведь год назад я почти совсем было собрался арестовать его и уже готовился отдать приказ де Лозену… Вообразите только: он тогда, совсем как сегодня, осмелился грозить мне всевозможными карами за вторжение во Фландрию. Я, слава богу, сдержался, поступил по-своему и, в немалой степени благодаря вам, победил. Он, однако, ни на секунду не переставал брюзжать о расплате за грехи, как будто мало мне Салиньяка. Нет, чёрт подери, Кольбер ещё хуже Фуке: тот хоть почти никогда не возражал, а просто отсыпал деньги, если требовалось, да ещё и с лихвой. Решено, капитан: поступите с этим точно так же, как ваш отец поступил с тем, другим. Но будьте бдительны: Фуке в своё время едва не ускользнул от маршала.

– Будьте покойны, государь, – нарочито размеренно отвечал д’Артаньян, – я постараюсь не повторять отцовских ошибок. Уверен, что и господин Кольбер не повторит главной ошибки суперинтенданта Фуке.

Надо было видеть, как изменился в лице король:

– Что… что такое, сударь? – выдавил он, тяжело дыша. – Что вы имеете в виду, граф?..

Д’Артаньян предоставил Людовику XIV возможность подольше побыть наедине со своими призраками, прежде чем пояснить:

– Ну, как же, я уверен, что господин Кольбер не предпримет попытки к бегству.

– А-а…

– Итак, я буду иметь честь арестовать его до зари, государь, – подытожил мушкетёр.

– Действуйте, капитан, – слабым голосом отозвался король, – пока же… можете располагать своим временем.

Д’Артаньяну не было нужды дважды повторять подобные вещи. Поклонившись, он вышел из кабинета, оставив короля перед огромной картой провинции Франш-Конте.

XLV. Людовик XIV и Мария-Терезия Австрийская

Появление слуги с поручением от королевы отвлекло Людовика XIV от безрадостных раздумий. Одарив его высочайшей улыбкой, король спросил:

– Что угодно её величеству?

– Государыня изъявила желание увидеться с вашим величеством, как только представится возможность.

Король кивнул, отпуская слугу. Затем велел пригласить графа де Сент-Эньяна. Королевский Меркурий вполне оправдал свой неофициальный титул, примчавшись почти сразу: он как раз был неподалёку, обсуждая с Маниканом будущую помолвку Пегилена, весть о которой, благодаря врождённой скромности последнего, уже распространилась по всему Версалю.

– Сент-Эньян, меня зовёт королева, – тревожно обратился король к адъютанту.

Фаворит всем своим видом выказал благоговейное изумление, плавно перетекающее в недоумение по поводу того, при чём тут, собственно, он.

– Зачем, как ты думаешь? – разрешил его сомнения Людовик.

Вопрос требовал немедленного ответа, несмотря на то, что был обращён несколько не по адресу. И Сент-Эньян ответил:

– Смею предположить, государь, что это как-то связано с начавшейся кампанией.

– Так, так…

– Вполне вероятно, что её величество намеревается привести какие-то аргументы… – придворный говорил медленно, с трудом подбирая слова, – аргументы, призванные повлиять на решения вашего величества.

– Вроде аргументов господина Кольбера? – презрительно уточнил король.

Трогательное выражение неосведомлённости на лице адъютанта умилило Людовика.

– Так ты ничего ещё не знаешь? Надо же, а ведь с тех пор едва ли не час минул… Ну да ладно… так ты полагаешь?..

– Ах, государь, но ведь всякое может быть, – Сент-Эньян позволил себе улыбнуться, – возможно, её величеству просто вздумалось пожелать вам доброго дня.

– Сугубо сомнительно, граф, – не принял король тона фаворита, заставив того прикусить язык, – тут что-то другое.

– Думаю, – серьёзно заметил адъютант его величества, – что существует единственный способ узнать это.

– Какой?

– Пойти к королеве, – пояснил Сент-Эньян.

– Ты прав, – помрачнел король, – хотя и не хочется: утро и так не из лучших.

Фаворит никак не отреагировал на это заявление, хотя, разумеется, сенсационная новость о дерзости суперинтенданта была уже известна всем и каждому, а Сент-Эньяну – в первую очередь. Король же встал из-за стола, придирчиво оглядел себя в зеркале и, видимо оставшись доволен проделанным наблюдением, направился в покои супруги. Мария-Терезия Австрийская встретила мужа в том же кресле, в котором ночью принимала генерала иезуитского ордена. Поцеловав ей руку, Людовик удобно устроился на софе.

– Итак, я здесь, сударыня, – настороженно приступил он, – чему обязан счастьем вашего приглашения?

– В воле вашего величества не дожидаться особых приглашений, чтобы навещать меня, – молвила королева.

Монарх стиснул зубы, поняв, что предстоит, по всей видимости, одна из тех редких семейных сцен, которые он терпеть не мог и которым предпочитал столкновения на политической почве. Стремясь направить раздражение супруги в это более привычное и приемлемое русло, он огласил восхитительное оправдание:

– Ваше величество, наверное, лучше поймёте мотивы моей невнимательности, если я скажу, что сейчас все мои помыслы и все моё время занимает война.

Он весь внутренне напрягся, ожидая грозы. Но её не последовало: Мария-Терезия только печально вздохнула, наклонив красивую головку:

– Разумеется, я близко к сердцу принимаю заботы вашего величества, но ведь я всего только слабая женщина, а потому нуждаюсь, хоть изредка, в вашей нежности и заботе.

Людовик остолбенел: он никак не ожидал услышать подобные речи из уст жены, отчизну которой он намеревался предать огню и мечу, дабы произвести неизгладимое впечатление на её же фрейлину.

– Я не помню, когда в последний раз вы удостаивали меня своим посещением, ваше величество, – продолжала королева, заливаясь краской гнева, которую король ошибочно принял за знак очаровательной стыдливости.

– О, я виноват, Мария, – нехотя произнёс он, – виноват перед вами.

– Не отрицаю, – улыбнулась испанка, – и, пожалуй, склонна даже дать вашему величеству возможность искупить вину.

– Скажите как, – обречённо вздохнул король.

Мария-Терезия сделала вид, что не замечает либо не придаёт значения этой оскорбительной для неё интонации.

– Обычно мужья сами догадываются о таких вещах, – покачала головой королева.

– А всё же объясните, сударыня.

– Что ж, раз вы настаиваете…

– Да.

– Я желаю, чтобы… о, Пречистая Дева! – воскликнула она, не в силах выговорить унизительную просьбу, пусть и продиктованную холодным расчётом.

– Чего вы желаете?

– Но… мне в самом деле необходимо сказать это вслух, Людовик? – почти взмолилась Мария-Терезия.

– Не вижу, как иначе смогу я удовлетворить ваш каприз, – устало пожал плечами король.

– Это не каприз.

– Допустим…

– Чтобы ваше величество убедились в этом, я скажу.

– Жду с нетерпением, сударыня, – кивнул Людовик XIV, вяло и неубедительно изображая интерес на застывшем лице.

– Итак, я прошу ваше величество, чтобы этой ночью вы навестили меня в моей опочивальне, – вымолвила наконец королева, вспыхивая как роза.

Король замер как громом поражённый. Боже правый, да ведь он скорее мог предположить, что жена попросит его отречься от трона и примкнуть к гугенотам, чем… Невероятно! Женщине, чтобы изречь такую просьбу, требуется переступить через себя, а если эта женщина – королева, то ей к тому же надобно отречься от своего августейшего достоинства. Что там Лилль, Франш-Конте или даже Мадрид, когда им только что одержана самая блестящая, самая выдающаяся победа над Испанией! Вот она, прямо перед ним, трепещущая и послушная инфанта, умоляющая о долгожданных знаках супружеского внимания! Вот так триумф, не чета победам Конде, Тюренна и обоих д’Артаньянов. Какая жалость, что проклятый Арамис не может видеть этой сцены… как он назвал тогда королеву?.. Ах да, как же: «драгоценной связующей нитью между Испанией и Францией», ха! Вот и намотал он, Людовик, эту нитку на кулак и держит крепко – не вырвать. Что теперь ему Европа, коль скоро супруга, обладающая деволюционным правом, на его стороне?! Влюблённая, послушная его воле… раздавленная его волей…

– Эту ночь я проведу у вас, Мария, – услышал он собственный голос сквозь упоительный туман быстротечных радужных мыслей.

– Благодарю… – потупила взор испанка.

– Но скажите, Мария, – обратился к ней король, – с вашей стороны это только порыв или…

– Или?.. – подняла на него чёрный взгляд королева.

– Порыв или подлинное чувство?

– Ах, ваше величество, конечно, чувство, и даже такое сильное, которого я, кажется, никогда ещё не испытывала, – отвечала Мария-Терезия.

Королева не кривила душой: в самом деле, большинство людей справедливо считают самым сильным чувством ненависть, ибо куда чаще она вытесняет из сердца любовь, нежели наоборот.

– В таком случае, – с прекрасно сыгранной нежностью произнёс Людовик XIV, легко касаясь кончиками пальцев руки жены, – ведь эту ночь можно, по справедливости, считать ночью нашего примирения?

– Много больше, Людовик, – прошептала королева, – я надеюсь, эта благословенная ночь станет моментом истины – временем долгожданного воссоединения короля и королевы Франции.

– Вы правы, Мария, – кивнул супруг, вставая.

– Тогда до скорой встречи, Людовик.

– До вечера, сударыня, – поклонился король, коснувшись губами руки супруги.

И вышел, не замечая, как портьера у дальнего окна, на которое устремился взгляд Марии-Терезии Австрийской, слегка шелохнулась…

XLVI. О неожиданной роли господина де Тревиля в замысле Арамиса

– Я весьма признателен вам за этот визит, сударь, хотя повторяю: возможно, вы допустили крупный просчёт, явившись ко мне. Король злопамятен, – осклабился Кольбер.

– Ну, о чём речь, монсеньёр! Разве мог я оставить друга и, смею рассчитывать, союзника, едва над ним сгустились тучи? – благородно отвечал молодой министр.

– Союзника, говорите? – усмехнулся суперинтендант. – Да много ли теперь проку вам, талантливому, полному энергии и сил вельможе, в тридцать лет – уже министру и великому канцлеру, от такого союзника, как я?

– Никогда не сомневался, что сонм ваших добродетелей ослепительной звездой венчает скромность, – не очень тонко польстил Лувуа.

– Ну-ну… Я ведь не ребёнок, господин де Лувуа, и вам в принципе не было нужды приносить мне утешения, в которые вы и сами не верите, – покачал головой Кольбер, закрыв глаза и уходя в себя.

– Не уловил, о каких утешениях идёт речь? – удивлённо сдвинул брови военный министр.

Прежде чем ответить, глава Совета, к полному изумлению Лувуа, встал и, подойдя к исполинскому бюро, извлёк из его недр бутылку вина. Щедро наполнив два бокала, он хрипло предложил:

– Давайте, сударь, выпьем за последний день моего суперинтендантства.

– Я готов поддержать ваш тост, монсеньёр, – согласился Лувуа, также поднимая переливающийся рубином стакан, – только с тем условием, что такой день наступит, даст Бог, не скоро.

– Испанское вино, – причмокнул губами Кольбер, одним махом осушив бокал, – мне в прошлом году подарил несколько ящиков один… друг.

– Этот ваш друг случаем не иезуит? – рассмеялся военный министр.

Кольбер содрогнулся и внимательно посмотрел в чистые глаза собеседника.

– Нет, – медленно произнёс он, – это не преподобный д’Олива… если именно его вы подразумевали…

– Ну конечно, кого же ещё? – безмятежно улыбнулся Лувуа, небольшими глотками смакуя малагу из бокала, вновь заботливо наполненного хозяином кабинета.

– Так вот, об утешениях, – нахмурился Кольбер, возвращаясь к прерванному диалогу, – вы упомянули, что надо мною сгустились тучи. Конечно, такой учтивый и щепетильный человек, как вы, не мог быть менее осторожным в выборе выражений, я хорошо это понимаю и, поверьте, ценю подобные знаки дружеского расположения, но… Как я уже говорил, со мной, матёрым волком, нет нужды церемониться: я-то, слава богу, в состоянии пока трезво оценить создавшееся положение. Я буду арестован, господин де Лувуа… это, увы, неизбежно.

– Матерь Божья, да о чём вы толкуете, господин Кольбер! – вскричал молодой министр, едва не расплескав от волнения вино. – Как могли вы даже помыслить о таком, ведь король без вас как без рук.

– А! – отмахнулся суперинтендант. – Знаете ли, королям, в отличие от простых смертных, не требуется ни рук, ни головы, чтобы бездумно размахивать шпагой…

– Монсеньёр, – с мягким укором в голосе перебил его Лувуа, – я не могу одобрить подобные выражения в адрес его величества. О нет, я ни на миг не допускаю той возможности, о которой говорите вы, но всё же, прошу вас, будьте осторожнее. Вам не хуже моего известно, что версальскими архитекторами во всех стенах предусмотрены чуткие уши.

– Пустое, господин де Лувуа, мне-то уж всё равно, – презрительно поджал губы Кольбер, – хотя из уважения к вам я воздержусь, пожалуй, от резких слов, дабы не скомпрометировать вас.

– Думайте прежде всего о себе, монсеньёр, – улыбнулся молодой министр.

– У меня будет для этого предовольно времени…

– Согласен, – осторожно кивнул Лувуа.

– В Бастилии, – упрямо заключил суперинтендант.

– О господи, – вздохнул военный министр.

– Что поделать, сударь, я привык смотреть опасности в лицо, и могу открыть вам, как другу: лицо у неё тонкое, холодное и неумолимое, с воронёными глазами, – вдохновенно расписывал Кольбер колоритный облик герцога д’Аламеда.

– Именно это лицо сподвигло вас сегодня на столь яркое выступление? – ласково осведомился Лувуа.

– Я говорил только то, что думаю… нет – то, что неминуемо случится в ближайшее время, – ощерился суперинтендант. – Не завидую я вам, сударь: вам суждено стать последним великим канцлером Франции.

– Полноте, монсеньёр.

– Ну хорошо, хорошо, умолкаю, – недовольно пробурчал Кольбер, – ваша правда, господин де Лувуа: давайте примем лекарство по рецепту Людовика Тринадцатого и поскучаем, хорошенько поскучаем в ожидании… даже не знаю, чёрт подери, чего мне ожидать! Пожалуй, в Бастилию меня и впрямь не отправят.

– Ну, наконец-то!..

– А всё потому, что король в гневе не преминет вспомнить о моём низком происхождении и, за отсутствием у меня грамоты на дворянство, преспокойно отправит меня гнить в Шатле или Консьержери вместе со всяким сбродом.

– Ах, монсеньёр! – в отчаянии воскликнул Лувуа. – Вы же обещали: ни слова о короле. Не губите себя, прошу вас…

– Хорошо, хорошо, – нахохлился глава Совета.

И, помолчав, добавил:

– Однако господин д’Артаньян что-то задерживается.

– Господин д’Артаньян? – поразился Лувуа. – Так вы ожидаете графа, монсеньёр?

– Ну, о личной встрече мы не договаривались, – усмехнулся Кольбер, – но, учитывая то, что граф является капитаном королевских мушкетёров…

– Так вот же лишнее подтверждение вашей неправоты, сударь! – обрадованно вскричал Лувуа.

– О чём это вы? – насторожился суперинтендант, подаваясь тщедушным телом вперёд.

– Вот именно! – торжествовал военный министр. – Слушайте, монсеньёр: направляясь к вам, я повстречал в коридоре господина д’Артаньяна… Кстати, вы обратили внимание, что король, освободив Лозена, не вернул ему патента?

– И не вернёт, – нетерпеливо посулил Кольбер, – но говорите, говорите же, сударь!

– Итак, я встретил графа, мы обменялись приветствиями, и он, кстати, заметил, что заступает на дежурство у дверей её величества.

– Значит…

– Так не думаете же вы, монсеньёр, что господин д’Артаньян оставит такой пост, чтобы иметь сомнительное удовольствие взять под стражу суперинтенданта?

– Его мог бы кто-нибудь заменить, – неуверенно протянул Кольбер, на которого всё же произвело должное впечатление сообщение коллеги.

– Вы сами не верите тому, что говорите, – покачал головой Лувуа.

– Хм-м… наверное, вы всё-таки правы, сударь, – согласился Кольбер, почти уверившись в том, что его арест перенесён на завтра.

Но и этой уверенности было с него достаточно, чтобы несколько расслабиться и сбросить напряжение целого дня. Откинувшись в кресле, он испустил протяжный вздох облегчения.

– Да-да, вы правы, – повторил он, благодарно глядя на Лувуа.

– Иначе и быть не может: сейчас почти полночь – невероятно, чтобы такой человек, как д’Артаньян, ночью хоть на несколько шагов удалился от дверей королевы…

Его радостное рассуждение прервал частый стук в дверь. Кольберу показалось, что гораздо громче забилось его сердце, Лувуа также слегка побледнел и тихо произнёс, обращаясь к суперинтенданту:

– Это не то, монсеньёр, я уверен. Но в любом случае рассчитывайте на меня.

– Благодарю, – беззвучно прошептал Кольбер, но тут же, совладав с собою, громко спросил:

– Кто это?

– К господину де Лувуа! – был ответ.

Кольбер без сил повалился в кресло, успев кивнуть военному министру.

– Войдите, – коротко молвил тот.

В кабинет суперинтенданта вошёл молодой дворянин, весь вид которого говорил о том, что он проделал без передышки дальний путь.

– Кто вы, сударь? – осведомился у него Лувуа.

– Мое имя Шарль-Анри д’Эчеле, – поклонился юноша.

– Почему так поздно?

– Я никогда не осмелился бы, монсеньёр, но у меня срочное донесение от антибского губернатора, и мне сказали, что я смогу найти вас здесь.

– Что ж, вы меня нашли, – усмехнулся Лувуа, – но что такого срочного могу услышать я от губернатора Антиба, ума не приложу. Что ж, давайте сюда вашу бумагу.

Курьер с поклоном передал конверт министру. Сломав печать, Лувуа пробежал письмо взглядом и задрожал. Опытный взгляд Кольбера тут же определил, что случилось нечто из ряда вон выходящее. Он выпрямился в кресле, в то время как военный министр, вскочив с места, обратился к д’Эчеле:

– Губернатор пишет, что получил уведомление за моей подписью. Когда это произошло?

– За три дня до прибытия корабля, монсеньёр, – отвечал дворянин, – мы не стали бы беспокоить вас, но господину де Тревилю показалось странным, что на Сент-Маргерит появились незнакомые солдаты, которые прогнали рыбаков, зашедших в бухту. Раньше такого не бывало.

– Невероятно! – чуть не зарычал Лувуа, хватаясь за голову. – Ужасно…

– Не позволить ли нам удалиться господину д’Эчеле? – вмешался Кольбер, сообразив, что Лувуа не владеет собой.

– Да-да, можете идти, сударь, – рассеянно бросил военный министр, – пройдите в приёмную и велите от моего имени секретарю позаботиться о вас.

Курьер с поклоном удалился. Едва за ним захлопнулась дверь, Кольбер спросил:

– Что случилось?

Странно посмотрев на него, Лувуа тихо промолвил:

– Случилось то, монсеньёр, что пару минут назад мои взгляды и суждения претерпели кардинальные изменения.

– Выражайтесь яснее, – нервно попросил Кольбер.

– Теперь я не считаю, что вам, монсеньёр, так уж далеко до Бастилии, – нервно усмехнулся молодой вельможа, – впрочем, как и мне.

Суперинтендант старел на глазах…

– В этом донесении, – Лувуа бросил на стол письмо, но Кольбер к нему и не притронулся, – в этом донесении содержится не что иное, как наш с вами приговор.

– Выражайтесь яснее, – заскрипел Кольбер, хрустя пальцами.

– Губернатор Антиба, вообразите, рапортует о чётком следовании полученному от меня уведомлению.

– Кажется, в этом нет ничего плохого, – попытался улыбнуться глава Совета.

– Да, если бы я и в самом деле посылал ему уведомление.

– А! – побелел Кольбер.

– Господин де Тревиль сообщает…

– Губернатор?

– Да, предшественник господина д’Артаньяна: мы в свойстве с его кузеном, и потому он почёл своим долгом доложить о странных обстоятельствах, сопутствующих появлению на рейде острова Сент-Маргерит близ Антиба королевского фрегата.

– Фрегата?.. – задумчиво переспросил Кольбер.

– Вот именно: стодвадцатипушечного фрегата. Хотите знать, как он называется, монсеньёр?

– Говорите… – пролепетал суперинтендант, до крови впиваясь ногтями в ладони.

– «Кастор».

– Не может быть! – министру финансов его величества показалось, что на голову ему обрушился лепной потолок.

– Ошибка исключена, – процедил Лувуа, – название приводится в якобы подписанном мною письме губернатору, да и описание судна составлено будто по чертежам Детуша.

– Но «Кастор» был захвачен в Карибском море испанцами, не вы ли, сударь, говорили мне это?..

– Ах, боже мой, монсеньёр, я превосходно помню об этом… как и о том, почему не поставил в известность о захвате его величество.

– Боже, боже!.. Что ещё пишет губернатор?

– То, что, судя по всему, на Сент-Маргерит высадились королевские мушкетёры, контролирующие ныне этот островок. Господину де Тревилю, как бывшему капитану мушкетёров, именно этот факт и показался необычным.

– Королевские мушкетёры? Но… тогда всё в порядке…

– Вы считаете нормальным, что корабль, захваченный врагом, высаживает войска на французское побережье, прикрываясь фальшивыми документами с подложной подписью военного министра? – взвился Лувуа.

– Не спешите, сударь, не спешите, – по лицу Кольбера было видно, что он лихорадочно сопоставляет варианты, – могла ведь иметь место и ошибка.

– Где и когда?

– В тот раз, когда вам сообщили о событиях близ Гаити. Это могла быть ложная информация.

– Но подлог, монсеньёр, но десант на Сент-Маргерит! Это же не фантазии, здесь только что побывал живой свидетель этой чертовщины! Нет-нет, это конец… конец всему…

– Да прекратите же паниковать, господин де Лувуа! – холодно прервал его суперинтендант. – Для нас это не будет иметь никаких последствий.

– Как?!

– А чего вы, собственно говоря, испугались? Всё остаётся, как было. Ни вы, ни я не были в курсе делишек барона де Клемана: ни сном ни духом не ведали об утрате «Кастора», да и сейчас не знаем ровно ничего, помимо того, что изложено в донесении господина де Тревиля. То есть что фрегат появился у Лазурного берега и с него на Сент-Маргерит высадился отряд. Всё! – жёстко заключил Кольбер.

– Вы правы, монсеньёр, – закивал Лувуа, переводя дух, – вы правы, я… так и поступлю: немедленно сообщу королю.

– И правильно, сударь – такие вещи откладывать нельзя.

– Я иду.

– Не смею вас задерживать, – кивнул Кольбер.

– До скорого свидания, монсеньёр, – отвесил Лувуа быстрый, но по обыкновению изящный поклон, – если позволите, я зайду к вам позже.

– Буду ожидать с нетерпением.

Лувуа быстро вышел из кабинета и направился к королевским покоям. Однако дежурный лейтенант охраны на требование министра доложить о нём королю ответил, что его величество только что направился к королеве. Молодой министр, забыв о своём положении, припустил по галерее в надежде перехватить короля по дороге. Увы! Вбежав в коридор, он издалека увидел, как закрывается за кем-то дверь апартаментов Марии-Терезии Австрийской. Подойдя к дверям, он взволнованно обратился к д’Артаньяну:

– Граф, мне необходимо срочно переговорить с его величеством.

– Мне именно так и доложить королю, сударь? – улыбнулся мушкетёр.

– Вы правы, так не годится. Но скажите, что это по поводу депеши из Антиба, только что доставленной во дворец.

Улыбка застыла на лице д’Артаньяна. Уже взявшийся было за ручку, он выпустил её и повернулся к министру:

– Однако, господин де Лувуа, действительно ли это настолько спешное дело, чтобы тревожить из-за него короля? Уверены ли вы, что оно не терпит до утра?

– Поверьте мне, граф, я знаю, что говорю, – в голосе Лувуа зазвучали нетерпеливые нотки, – я не уйду отсюда, пока не увижу короля.

Д’Артаньян моментально принял решение идти ва-банк:

– Очень хорошо, господин де Лувуа.

– Вы исполните мою просьбу? – нервно улыбнулся военный министр.

– Безусловно. Но прежде – два слова.

– Пожалуйста, господин д’Артаньян, я очень спешу, но вам, разумеется, отвечу.

– Благодарю, – кивнул гасконец, – ибо это напрямую касается вашего дела.

– Неужели?

– У меня есть все основания так полагать.

– Тем лучше, граф, тем лучше, клянусь честью!

– Итак, если это как-то связано с кораблём…

– А! – приглушённо воскликнул Лувуа, неверяще воззрившись на д’Артаньяна.

– Я прав?

– Да, но… каким образом, сударь?..

– Фрегат «Кастор», бросивший якорь у Сент-Маргерит, не так ли?

– Именно так, граф, я просто поражён…

– Успокойтесь же, сударь: всему есть логическое объяснение.

– И вашей осведомлённости… тоже?

– А как же иначе? – пожал плечами д’Артаньян, моля Бога лишь о том, чтобы король не вышел из комнат Марии-Терезии Австрийской.

– И?..

– Всё в порядке, господин де Лувуа, – загадочно произнёс юноша.

– Разве, господин д’Артаньян?

– Уж поверьте.

– Вам я верю, но…

– Подумайте, сударь: коль скоро об этом знаю я, то, естественно, все манёвры, имеющие место близ Антиба, осуществляются с ведома и одобрения его величества.

– Правда?

– Вы сомневаетесь, сударь?

– Нет… нет, разумеется.

– Как бы то ни было, завтра вы будете иметь удовольствие услышать это от самого короля, но теперь… вы понимаете, господин де Лувуа, раз уж мы всё выяснили здесь, на месте, незачем тревожить покой их величеств.

– О, конечно, – вскинул руки министр, – вы правы, правы, граф!

– Итак, всего доброго, господин де Лувуа, – поклонился мушкетёр.

– Приятного вам дежурства, господин д’Артаньян, – откланялся министр, чувствуя, как у него гора упала с плеч.

– До завтра, сударь.

Глядя вслед удаляющемуся министру, юноша прошептал:

– Мосты сожжены… Отступать некуда, отец… Пора.

XLVII. Coup d’état[20]

Король поставил на столик пустой бокал и, совсем как суперинтендант, промолвил:

– Испанское вино… Решительно, Мария, если ваша родина и подарила миру что-либо прекрасное помимо вас, так это божественный напиток.

– Спасибо за комплимент, Людовик, позволю себе, однако, заметить, что вы весьма странным образом воздаёте должное моей отчизне.

– Ах, сударыня, – недовольно сказал король, – мне казалось, что это пройденный этап наших отношений, что мы поняли друг друга и отпустили прошлые грехи. Давайте думать о настоящем и давать оценки нынешним поступкам.

– Я именно так и поступаю, – довольно холодно отозвалась Мария-Терезия, – что было, то прошло, вы правы: ничего уже не изменить; умершим достался покой, уцелевшим – месть.

– Месть… – тихо повторил король, внимательно глядя на жену.

– Так говорят в Испании, государь, – пояснила королева, – вам хорошо известно, что там не прощают обид.

– Откуда же мне это может быть, по вашим словам, хорошо известно? – поднял брови монарх, дрогнувшей рукой подливая себе вина.

– Так вы успели уже позабыть историю графа д’Артаньяна? – вопросом на вопрос отвечала испанка.

– А-а, тот случай в таверне, – усмехнулся король, – ну как же, разумеется, я помню, Мария. Пятеро французов перебили там, кажется, дюжину ваших соотечественников, нанятых герцогом… как его…

– Герцогом Аркосским, – подсказала королева.

– Именно, дюжину бандитов, нанятых герцогом Аркосским для убийства одного-единственного моего офицера! Клянусь душой, гранды чертовски дорого ценят французских дворян.

– Вас это радует, Людовик? – странным голосом спросила королева.

– М-м… пожалуй, да, а что?

– Просто я думаю, что то происшествие доказывает: испанцы ни перед чем не остановятся ради мести.

– А мне-то что с того, скажите? – рассмеялся Людовик XIV.

– Не знаю…

– К тому же, – посерьёзнел король, – после покушения в трактире не было предпринято никаких повторных попыток. Видать, господа кастильцы всё же хоть и обидчивый, но удивительно отходчивый народ.

– Вы полагаете? – улыбнулась королева.

– Что же мне остаётся думать – ведь д’Артаньян и по сей день цел и невредим.

– Возможно, у него нашлись могущественные заступники в Испании, – предположила Мария-Терезия.

Король побледнел, замолчав: такое и впрямь могло быть, и как он об этом не подумал раньше?.. Что, однако, скрывалось за словами жены – гипотеза или твёрдое знание?..

– Не могу представить кто, – выдавил он усмешку.

– Да хотя бы тот, кто представил его вашему величеству, – передёрнула плечами королева. – Его светлость д’Аламеда занимает весьма высокое положение в Испании.

– Трогательное определение верховной власти, Мария! – поморщился король.

– Верховной власти? До совершеннолетия моего брата… пожалуй, – не стала спорить королева.

– Так вы утверждаете, что герцог вступился за капитана моих мушкетёров?

– Я лишь сказала, что это не совсем невероятно, вот и всё.

– А зачем вы это сказали?

– Дабы вы, Людовик, не пренебрегали опасностью, грозящей вам.

– Забудем об угрозах, сударыня, – возразил король, – слава богу, в своём доме я пока в безопасности. Замечу, однако, Мария, что я крайне разочарован: память о прошлом не только жива в вашей душе, но и бьёт из вас ключом, противясь нашему сближению.

– Нет, Людовик, – покачала головой испанка, – клянусь Пресвятой Девой: я отринула гнев за прошлые ваши проступки… не простила, а уж тем паче не забыла, но лишила себя права на месть.

– Вы забываетесь, сударыня, – процедил король, отставляя бокал.

– Напротив, выхожу из забытья, Людовик. Итак, я отвернулась от прошлого и живу теперь настоящим, то есть очередным вашим преступлением.

– Сударыня! – воскликнул монарх, вне себя от возмущения.

– Бойня, устроенная вами во Франш-Конте, Людовик, – это настоящее, – неумолимо продолжала королева, – ваша порочная страсть к моей фрейлине, невесте вашего приближённого – это настоящее; ваше намерение арестовать министра, сделавшего Францию такой сильной, какой она давно уже не была, – это, увы, настоящее… И это настоящее, Людовик, настоящее, созданное и взлелеянное вами из тёмного прошлого, грозит лишить наши страны любого, даже самого ужасного будущего. Согласитесь же сами, что это недопустимо.

– Мне… – задохнулся побагровевший от неутолимого гнева король, – мне согласиться?.. Мне, королю Франции, согласиться с теми чудовищными обвинениями, что изрекаете вы, сударыня?

– Согласитесь, Людовик, – почти взмолилась Мария-Терезия, – согласитесь ради спасения собственной души.

– Только не надо душеспасительных бесед, Мария!

– Это ничего уже для вас не изменит, Людовик, – настаивала королева, – поэтому согласитесь и… покайтесь.

– Это… это становится уже попросту нелепым, – заявил король, вдруг ощутив необъяснимый, почти животный страх, – да-да, нелепым и непристойным, сударыня!.. Я ухожу…

– Куда, Людовик? – сочувственно-торжествующий голос супруги заставил Короля-Солнце содрогнуться всем телом.

Всё же он развернулся и сделал шаг по направлению к двери. Но тут из груди его вырвался нечленораздельный звук – не то рыдание, не то сдавленный крик. Ибо между ним и выходом из опочивальни, словно призрак, стоял воплощённый кошмар его ночей, пришелец из давно ушедших лет, вызов его мировому господству.

– Остановитесь, – тихо, почти ласково произнёс Арамис.

И король остановился. Он оцепенел, не в силах даже шелохнуться под гипнотизирующим взором генерала иезуитов. Наверное, именно в эту секунду он осознал, что погиб…

– Если вашему величеству угодно удалиться, смею ли я, смиренный слуга, настаивать на вашем присутствии? – почтительно обратился Арамис к королеве.

Мария-Терезия, слегка побледнев, подошла к дверям. У самого порога она обернулась и, одарив короля последним долгим взглядом, молвила:

– Прощайте, Людовик… – и скрылась в смежной комнате.

Людовик XIV и герцог д’Аламеда остались одни в опочивальне королевы. По крайней мере, так показалось королю. Странно… он – молодой, полный сил мужчина – стоял против пусть и вооружённого, но старика, однако при этом никак не мог отделаться от жуткого сознания собственной обречённости. Бывший солдат приказал ему, владыке величайшего христианского государства, остановиться – и он замер, трепеща, как кролик перед удавом.

Словно прочитав мысли короля, тот негромко, но внятно повторил слова, так возмутившие некогда его солнцеподобное величество:

– В моём присутствии остановилось Солнце.

– Вы… убьёте меня, верно? – встрепенулся монарх, пытаясь вложить в голос как можно больше твёрдости.

Арамис в ответ лишь обезоруживающе покачал головой, доставив королю небывалое облегчение.

– Значит, вы не затем явились сюда, герцог?

– Вспомните, я мог убить вас ещё тогда, в Во, – презрительно отозвался Арамис, – вы тогда были в нашей власти – моей и господина дю Валлона, которого позднее вы погубили.

– Он сам похоронил себя под скалами, – затрепетал король, чувствуя, как жизнь, казавшаяся столь близкой и возможной, вновь ускользает от него.

Но герцог был, казалось, совершенно спокоен и невозмутим:

– Не будем препираться, мы здесь не для этого.

– Да, вы правы, – поспешно согласился Людовик.

И добавил:

– Но если вы не имеете намерения лишать меня жизни, то, несомненно, преследуете иную цель. Что ж, в моём положении неуместно становиться в позу, я готов к переговорам. Выдвигайте ваши условия, сударь, я слушаю.

– А что вы можете мне предложить? – небрежно поинтересовался Арамис.

Тон, которым был задан вопрос, показался королю оскорбительным, но он не подал виду, что взбешён.

– Многое, сударь, – веско произнёс он, – и прежде всего мир.

– Звучит заманчиво, – задумался герцог д’Аламеда, – однако… мир миру рознь.

– Я очень хорошо понимаю это, герцог, – кивнул король, – и вот условия мирного соглашения: я немедленно приказываю отвести войска от границ Франш-Конте…

– Превосходно, – заметил Арамис, – и вот надо же было мне явиться сюда лично, чтобы убедить вас в необходимости компромисса. Ведь и в прошлый раз оказалось недостаточно подвижничества отца д’Олива, не так ли?

– Главное то, что с Божьей помощью всё может разрешиться, – возразил Людовик, – тому порукой моё слово.

– Неужели? – улыбнулся генерал ордена. – Я и рассчитывать не смел на такую гарантию. Боже правый, поручительство совсем под стать вашей подписи под прошлогодним конкордатом. Испанцы могут спать спокойно…

– Вы оскорбляете меня, сударь, – прошептал король, – оскорбляете дворянина, дворянство которого не хуже вашего, полагаю, и при этом всё ещё не даёте ему взяться за шпагу? Недурно. Славные обычаи были в ходу у мушкетёров моего отца, право!

– Да, не даю вам взяться за шпагу, – сокрушённо подтвердил Арамис, – и на то есть две веские причины.

– Какие же? – с вызовом бросил Людовик XIV.

– О, на первую из них мне даже как-то неловко указывать вам, сударь, – усмехнулся Арамис, – но, так и быть, скажу: мы с вами находимся на французской земле, где дуэли запрещены эдиктами кардинала Ришелье. Вот уж не думал, что мне придётся когда-либо напоминать об этом вам. Что до второй причины, то о ней я уже имел честь упомянуть несколько ранее: я не имею намерения вас убивать, что неминуемо произошло бы, скрести мы с вами шпаги.

– Снова оскорбления, – стиснул зубы король.

– Помилуй Бог, чем вы оскорблены? – искренне поразился герцог д’Аламеда.

– По-моему, когда бывший подданный в беседе с королём величает его сударем, король вправе почувствовать себя оскорблённым, чёрт возьми! – с деланной бравадой воскликнул король, рассчитывая на то, что его услышат снаружи.

– Извольте говорить тише, – как-то безразлично молвил Арамис. – Что до ваших обид, то могу ответить вам так: разумеется, при тех обстоятельствах, на которые вы ссылаетесь, даже самый добрый король вправе разгневаться на согрешившего дворянина. Король, но… не вы.

– Король, но не я? – поразился Людовик. – Кто же я, по-вашему?

– Государственный преступник, – с готовностью отвечал генерал иезуитов.

– А кто в таком случае король Франции, сударь? – ненавидяще прошипел Людовик XIV. – Уж не вы ли претендуете на мой трон?

– Такое предположение не делает чести ни вашей логике, ни вашему остроумию, – заметил Арамис, – впрочем, о хорошей памяти оно тоже не говорит.

– О чём это вы? – подозрительно осведомился король.

– Да всего лишь о том, клянусь честью, что, порывшись хорошенько в своём прошлом, вы легко вспомните, кто, по-моему, является законным наследником Людовика Справедливого, – спокойно проговорил герцог д’Аламеда.

– Вот на что вы рассчитываете! – заносчиво усмехнулся король.

– Да, на это.

– Глупо, сударь, – нравоучительным тоном сказал Людовик.

– Не объясните ли вы мне эту свою мысль? – попросил Арамис.

– Охотно, дабы вы прониклись невозможностью задуманного вами предприятия. Вы в слепоте своей возжелали, видимо, вновь возвести на трон узурпатора, сосланного мною на один остров…

– Сент-Маргерит, – уточнил Арамис, – обойдёмся без иносказаний.

– Пусть так, – злобно отрезал король, – однако географические познания мало чем помогут вам, герцог, ибо губернатору Сент-Маргерит мною даны совершенно чёткие инструкции.

– Милейшему господину де Сен-Мару, – кивнул страшный собеседник, – я же просил вас называть вещи и людей своими именами.

Король побелел как полотно, а герцог д’Аламеда продолжал:

– Какие же инструкции получил от вас Сен-Мар?

– При попытке к бегству либо при малейшем подозрении на чуждое вмешательство извне прежде всего умертвить узника в железной маске. Именно так он и поступит, в губернаторе я уверен, сударь, так что замысел ваш безнадёжен.

– Я рад, что вы не утаили этого от меня, – задумчиво молвил Арамис.

– Мне это не повредит, а вам – не поможет.

– Может быть, – согласился генерал иезуитов, – а всё же теперь, ваше величество, у вас на многое открылись глаза, не так ли?

Людовик не успел ещё проникнуться гордостью от услышанного титула, когда за спиной Арамиса раздался голос, прозвучавший для него трубами Иерихона:

– Вы, безусловно, правы, герцог, – теперь мне всё ясно.

И из зыбкой темноты показалась фигура Филиппа, устремившего на брата немигающий взгляд. Страшно захрипев, король отступил к пологу кровати.

– Ваше величество, – снова обратился Арамис к Филиппу, – этот человек, ваш брат, готов был убить вас руками грубых солдат. Теперь его судьба в ваших руках, и я готов подчиниться воле французского государя.

Филипп не успел ответить: услышав, как Арамис титулует его брата, Людовик XIV издал протяжный крик, возопив:

– Ко мне, мушкетёр!!!

Арамис вздрогнул: этот крик вполне мог услышать ещё кто-нибудь. А потому, обнажив кинжал, он быстро сказал:

– Ещё одно слово – и казнь свершится.

– Вы боитесь меня! – торжествующе изрёк Людовик, глядя на него безумными глазами. – И правы в этом – и ты, самозванец, и ты, Арамис… Д’Артаньян спас меня тогда, спасёт и теперь: вы бессильны против него, мерзавцы. Вот он, вот! – и он дрожащей рукой указал на мушкетёра, вошедшего в опочивальню.

– Я слышал крик, – сказал гасконец.

– Это я кричал, я! – воскликнул Людовик, лязгая зубами. – Меня пытаются убить, граф!

Д’Артаньян молчал, переводя взгляд с него на Филиппа. Людовик XIV расценил это по-своему:

– Это узурпатор, он осмеливается выдавать себя за меня!..

– Я так не думаю, – бесстрастно произнёс гасконец.

Король в изнеможении рухнул на кровать, не в силах поверить услышанному:

– Опомнись, д’Артаньян! Он выдаёт себя за короля…

– Увы, склонность выдавать себя за других я прежде подмечал именно за вами, – жёстко ответил юноша, бросая под ноги Людовику позолоченную маску.

Затем повернулся и вышел прочь.

– Всё кончено, – пробормотал Людовик, не отрывая глаз от маски, – я проиграл.

– Да, – голос Арамиса прозвучал, как пощёчина.

– Нет, – вздрогнул король, – нет, негодяи, вам не победить так легко! Что вы намерены сделать со мной?

– Не более того, что сделали когда-то вы, брат мой, – вмешался Филипп, – не бойтесь: смерть вам не грозит.

– Но вам придётся убить меня! – зарычал король. – Я не покорюсь, я не дам безропотно увести себя из дворца. Что станете вы делать, когда мой крик услышат все?..

– Этого не будет, – мягко заметил Арамис.

– Что… что вы говорите? – процедил Людовик, чувствуя, как у него темнеет в глазах.

Голова его отяжелела, руки и ноги словно налились свинцом.

– Не противьтесь своей судьбе, – услышал он голос Арамиса, – вас же клонит ко сну, так усните. Сон дарит покой…

– Ни за что, – еле ворочая языком, отвечал Людовик.

– Спите! – приказал герцог д’Аламеда.

– Не… желаю…

– Тогда зачем было пить на ночь малагу? – заботливо осведомился Арамис.

– Вино… Мария…

– Запомните на будущее, ваше величество, – обратился Арамис к Филиппу, – никогда не пейте из кубка, наполненного женщиной. Поверьте моему богатому опыту…

И это были последние слова, услышанные Людовиком XIV перед тем, как всепоглощающая чернота заключила его в цепкие объятья…

XLVIII. Vivat rex in aeternum![21]

Утренний туалет его величества протекал своим чередом, если не считать одного любопытного обстоятельства: первые же посетители, каковыми являлись доктора в чёрных одеяниях и высоких шапках, подчёркивающих их избранность, застали короля в обществе капитана мушкетёров. Д’Артаньян внимательно следил за тем, как королю щупают пульс, чем крайне нервировал почтенных эскулапов. Осмотр, вопреки обыкновению, не занял много времени: доктора удалились, передав почётную эстафету принцам крови.

В спальню вошли принц Конде и его сын, герцог Ангулемский. Король ласково приветствовал их, не забыв заметить:

– На вашем лице, добрый мой кузен, мы читаем некую заботу. Поверьте нам её – не как королю, но как брату.

По лицу прославленного полководца прошла судорога, он тяжко рухнул на колени перед королём:

– Государь, у меня есть лишь одна просьба к вашему величеству – та, которую я уже имел честь изложить вам вчера.

– Продолжайте, – уклончиво молвил король.

– Умоляю ваше величество не делать наш род посмешищем для царствующих семей Европы. Подумайте, государь, что скажут прочие монархи, когда узнают, что внучка Генриха Четвёртого, принцесса, в руке которой отказали королю Португалии, выходит замуж за беарнского пройдоху?!

Тут принц осёкся и, переведя взгляд на д’Артаньяна, произнёс:

– Не обижайтесь, граф, вы принадлежите к древнему роду, и, разумеется, сын великого маршала – не чета какому-то выскочке.

– Что вы, ваше высочество, – светло улыбнулся мушкетёр, – разве смею я вмешиваться в вашу беседу с его величеством?..

– Итак, сударь? – поощрил принца король.

– Государь! – горячо продолжал Конде. – Скажут, что король Франции не печётся о чистоте своей родословной; скажут, что французы ни в грош не ставят соседей, отдавая своих принцесс кому попало; скажут, наконец…

– Короче, господа, – потребовал король, так как герцог Ангулемский преклонил колени сразу вслед за отцом.

– Ваше величество, прошу вас отменить помолвку господина де Лозена с нашей кузиной, – заключил принц.

Король обменялся многозначительным взглядом с капитаном мушкетёров и улыбнулся:

– Хорошо.

– Государь?.. – не поверил своему счастью Конде.

– Я говорю: хорошо, – милостиво кивнул монарх.

– Итак, я могу рассчитывать на это? – спросил принц, целуя руку кузена и вставая на ноги.

– Рассчитывайте, сударь, но пока – никому ни слова.

– Как можно, государь… – поклонился принц.

С помощью главного камергера король оделся. Наступил выход герцогов и пэров, каждого из которых король приветствовал лично, назвав по имени, что само по себе было вещью неслыханной при дворе.

– Король нынче в редкостном расположении духа, – прошептал принц Конде, обращаясь к герцогу де Граммону.

– Добрый знак, ваше высочество, – кивнул старый маршал.

Четвёртыми шли министры и государственные секретари. Д’Артаньян обменялся приветственными жестами с военным министром и отметил, что Кольбер явно не знает, куда деть себя в этой толпе, сосредоточившей на нём всё своё внимание. И тогда случилось нечто невероятное. Король подошёл к суперинтенданту и, положив руку ему на плечо, молвил:

– Мы очень рады видеть вас этим утром, дорогой господин Кольбер.

Глава Совета побледнел и что-то невнятно пробормотал в ответ, поражённый не меньше остальных, ожидавших как минимум отставки «господина Северного Полюса».

– Вас и господина де Лувуа мы просим задержаться на несколько минут после приёма, – ласково попросил король.

Кольбер и Лувуа поклонились. Д’Артаньян улыбнулся…

Пегилен всячески старался обратить на себя внимание короля, но тот, казалось, упорно не желал замечать ни его, ни Сент-Эньяна, который, впрочем, свыкся с частыми перепадами настроения Людовика XIV. Зато к духовенству король, казалось, стал вдруг проявлять особый интерес.

– Ваше преосвященство, – обратился он к епископу Боссюэ, – вы, кажется, высматриваете кого-то среди присутствующих.

– Простите, государь, – улыбнулся епископ, – я в самом деле с самого раннего утра разыскиваю кое-кого с тем, чтобы поделиться мыслями о новом руководстве, задуманном мною этой ночью.

– Вот так да! – подивился король. – Эта ночь и впрямь была плодотворной. И кто же тот избранный, кого посвящаете вы в своё творчество?

– Преподобный д’Аррас, ваше величество, – поклонился Боссюэ.

– А! Так не ищите его, ваше преосвященство, – это бесполезно.

– Правда?

– Вот именно. Отец д’Аррас исполняет важное поручение, возложенное на него нами.

– Отец д’Аррас? – изумился Боссюэ.

– Да, он. Вы считаете, что у него недостаёт способностей?

– Совсем наоборот, государь: на мой взгляд, преподобный д’Аррас просто преисполнен всяческих талантов и христианских добродетелей, просто… просто мне казалось…

– Что мы с ним недостаточно близки? – закончил король недосказанную мысль епископа.

– Да, – признал Боссюэ.

– Ну, так это было с нашей стороны небольшой мистификацией, – усмехнулся король, – в самом деле, духовник её величества не может быть слишком далёк от короля. Мы препоручили заботам отца д’Арраса одного человека, отправившегося замаливать многочисленные свои прегрешения.

– Паломника…

– В некотором роде, – кивнул король. – Преподобный отец вернётся через пару месяцев, так что придётся вам с этой книгой немного обождать. Кстати, вы думали над заглавием?

– Да, государь. Это будет «Рассуждение о всемирной истории», – отвечал Боссюэ.

– Любопытно. Думаем, нам с вами стоит как-нибудь обсудить некоторые аспекты вашей работы. Видите ли, ваше преосвященство, всемирная история – это такой процесс, который трудно объять, не принимая в нём живейшего участия. Вы согласны?

– Буду крайне признателен за помощь вашему величеству, – улыбнулся епископ.

– Есть вести с фронта? – спросил король у маркиза дю Плесси.

– Ничего нового, государь.

– Хорошо. Все свободны, господа! – громко сказал король, и лишь чуткое ухо д’Артаньяна сумело уловить в его голосе нотки облегчения, как после успешно завершённой работы.

В спальне остались два министра и капитан мушкетёров. Члены Совета настороженно взирали на монарха.

– Господин де Лувуа, – начал Филипп, – нам стало известно от графа д’Артаньяна, что до вас уже дошли новости с Лазурного берега.

– О да, государь, – подтвердил военный министр, – но, будучи успокоен господином капитаном, я почёл своим долгом не тревожить покой вашего величества.

– И были совершенно правы, – любезно сказал король. – Действительно, вы не сообщили бы нам ничего нового. Мы с первых дней осведомлены как о захвате неприятелем «Кастора», так и о его чудесном освобождении.

– Неужели, государь? – поразился Лувуа.

– Истинно так, сударь: нашёлся храбрец, похитивший у врага драгоценный трофей и вернувший Франции жемчужину её военного флота. Этот дворянин долгие годы томился в испанском плену, но в конце концов сумел войти в доверие к самому герцогу д’Аламеда и увести корабль из-под самого его носа.

От внимания короля и д’Артаньяна не укрылось, что Кольбер ни на секунду не поверил в эту историю, посчитав её, видимо, лишь непомерно раздутым вымыслом какого-то удачливого морского авантюриста, который наплёл королю с три короба. Чересчур уж сильна была вера суперинтенданта во всемогущество и непогрешимый ум герцога д’Аламеда…

– И вашему величеству известно имя этого героя? – учтиво спросил военный министр.

– О да, господин де Лувуа, это адмирал Луи-Констан де Пресиньи, – ответил Филипп.

– Адмирал? – вздрогнул Лувуа.

– Вы считаете, он этого не заслужил? – как можно наивнее спросил король.

– Нет, коль скоро таково решение вашего величества. Но…

– Что ещё? – улыбнулся король.

– Меня со вчерашнего вечера тревожит вопрос о подлоге, – осмелился произнести вельможа.

– Ах да, – небрежно усмехнулся Филипп, – вы уж простите нам эту вольность, сударь, но, с другой стороны, мы имели целью и вас проучить. Да-да, чёрт возьми, вам следовало бы одним из первых узнать о злоключениях барона де Клемана, которого по возвращении во Францию ждёт суд и Бастилия. А вместо этого, господин де Лувуа, вы мчитесь сообщить нам, что, мол, «Кастор» уже у наших берегов и даже высадил десант на Сент-Маргерит. Разве так можно? – укорил он министра.

– Прошу прощения, государь, теперь мне, конечно, всё ясно, – поклонился Лувуа.

– Кстати, вас, кажется, известил обо всём господин де Тревиль?

– Да, ваше величество.

– Храбрый гасконец по-прежнему бдителен и предан нам?

– Видимо, так, государь; к тому же его взволновал вид голубых плащей – в конце концов, он долгое время командовал мушкетёрами.

– Славный Тревиль! – умилился монарх. – Славный, несмотря на излишнюю впечатлительность. Ну, такое рвение заслуживает, да-да, несомненно заслуживает поощрения.

– Коль скоро ваше величество полагает…

– Конечно, господин де Лувуа, мы полагаем, что наш старый воин слишком уж засиделся в Антибе. Нам с вами остаётся придумать, как отблагодарить его за верность короне… И кажется, мы нашли способ!

Лицо короля вновь озарила улыбка.

– Я весь внимание, – кивнул военный министр.

– Итак, Жан де Пейре де Тревиль назначается нами губернатором и сенешалем Мон-де-Марсана – это в Гаскони. И, в соответствии с новым высоким званием, извольте сегодня же подготовить приказ о присвоении ему чина генерал-лейтенанта королевской армии. Что до поста антибского губернатора, то мы примем это решение позднее.

Лувуа всем своим видом выразил покорность воле Людовика XIV.

– Вот и хорошо. Теперь вы, господин Кольбер.

– Я готов подчиниться любому приказу вашего величества, – глухо отозвался суперинтендант.

– Зачем же так, сударь? – тепло молвил король. – Мы, знаете ли, поразмыслили ночью над вчерашним вашим заявлением. Вы были, разумеется, непозволительно дерзки, но, учитывая все обстоятельства, вас можно понять. Обещаем вам одно, господин Кольбер: войны с коалицией мы не допустим. Мы сделаем всё, чтобы Франция вышла из этой войны с честью, но… не любой ценой. Вы понимаете?

– Кажется, понимаю, государь, – задохнулся от счастья Кольбер.

– Значит, решено, – хлопнул в ладоши Филипп. – Господин д’Артаньян, проводите…

Когда дверь за министрами закрылась, король и мушкетёр долго смотрели друг на друга. Наконец юноша сказал:

– Это было… неподражаемо, государь.

– Благодарю, граф, – улыбнулся Филипп, отирая платком повлажневший лоб, – не будь вас, я, пожалуй, не сумел бы справиться с волнением.

– Это не так, ваше величество, ибо вы король милостью Божьей, – раздался голос Арамиса.

Король и мушкетёр обернулись к герцогу д’Аламеда, вошедшему через потайной ход.

– Герцог, – взволнованно произнёс Филипп, – теперь, увидев вас, я окончательно уверовал в свою звезду. Итак, Франция принадлежит нам! – торжественно сказал он, беря за руки Арамиса и д’Артаньяна.

– Вам, государь, вам двоим, – отечески улыбнулся им Арамис, – мне придётся довольствоваться Испанией.

– Как, вы не будете моим первым министром?! – воскликнул король.

– Это было возможным в тот, первый раз, но, увы, немыслимо теперь, – возразил Арамис. – Многое изменилось с тех пор, и прежде всего я сам.

Монарх прищурился:

– Кажется, я понимаю… Раз вы не желаете стать первым сановником государства, тогда…

– О нет, ваше величество, – улыбнулся Арамис, – совсем не то. Хотя именно сейчас воцариться в Ватикане при поддержке всехристианского короля проще простого, и через какой-нибудь месяц конклав…

Филипп и д’Артаньян не смогли сдержать возгласа изумления.

– Да, не далее чем через месяц, – подтвердил генерал иезуитов, – не удивляйтесь: Его Святейшество преставился три дня назад, не сумев пережить утраты Кандии. Гонец из Рима только что доставил эту весть. Итак, невзирая на это, говорю вам, что отказываюсь от всех былых притязаний, ибо давно не жажду тиары. Что до кабинета…

– Если не вы, то кто? Кто, герцог? – обескураженно спросил Филипп.

– Думаю, будет много лучше последовать совету Джулио Мазарини. Чёртов итальянец был совсем не прост: он-то понимал, что все его усилия направлены на упреждение появления ему подобных людей. Не берите себе первого министра, государь, а если вам понадобится помощь, то лучшего советника, чем граф д’Артаньян, вашему величеству не найти.

– Ну хорошо, – грустно согласился король, – но скажите, по крайней мере, герцог, правильно ли я всё делал сегодня?

– Превосходно, ваше величество, – серьёзно кивнул Арамис, – нельзя было допустить разрыва с Конде, настаивая на явном мезальянсе. Даже вы, Пьер, хоть и дружны с Лозеном, согласились с этим, так?

– Увы, – развёл руками д’Артаньян, – для его величества признательность принца нынче куда важнее счастья Пегилена.

– Верно, – усмехнулся Арамис, – хотя я и предвижу взрыв. Барон не перенесёт отступления накануне помолвки: он фаворит и обязательно предъявит свои права. Тут вам предстоит выдержать первый экзамен, государь.

– Если он будет дерзок, я велю его арестовать, – задумчиво молвил Филипп.

– Вы сделаете это, сын мой? – спросил Арамис у гасконца.

– Разумеется, герцог, – кивнул д’Артаньян, – я не покину его величества.

– Далее, – продолжал Арамис, – вы очень умело успокоили Лувуа: теперь он не станет проводить собственное расследование. Тревиль… да, никак не ожидал от старого служаки такой прыти. Вот уж воистину fidelis et fortis[22] – в какой-то миг бывший мой командир держал в своих руках судьбы королевства. Отправить чересчур зоркого губернатора в родные края, подальше от Лазурного берега и лазоревых плащей – мудрое решение, государь. Мы найдём, кого назначить на его место, и это, ручаюсь, будет вполне наш человек.

– Графу де Тревилю к тому же покажется, что он именно своим усердием заслужил повышение.

– Ваша правда, государь, – согласился иезуит, – самое забавное во всём этом то, что господин де Тревиль уже второй раз за тридцать лет меняет место службы по причине чрезмерной близости к Сен-Мару[23].

Д’Артаньян, превосходный знаток новейшей истории Франции, невольно улыбнулся при последних словах Арамиса.

– А что суперинтендант? – с надеждой спросил король.

– О, Кольбер счастлив: он снова самая могущественная фигура при дворе – теперь, после приёма, в этом не сомневается никто. Ещё вчера он проклинал короля, а сегодня первым готов воскликнуть: «Vivat rex in aeternum!» Превосходное начало, ваше величество, я преклоняюсь перед вашим талантом.

– Ну что вы, герцог! – удержал его Филипп, заключив Арамиса в объятья.

– Отец д’Аррас уже миновал Санс, я уверен в этом. Он будет мчаться без остановки и через неделю достигнет Сент-Маргерит, – прошептал герцог д’Аламеда.

– Я беспокоюсь, – помрачнел Филипп.

– И напрасно, государь, – уверил его Арамис, – преподобному д’Аррасу доводилось усмирять и не таких гордецов, как ваш брат. К тому же – и на губах его зазмеилась жуткая улыбка, – к тому же, мы не стали полагаться на его благородство: ту железную маску, которую надели на него, сам он снять не сможет.

– Несчастный, – прошептал король.

– Да, ваше величество, но был ли у нас иной выход? – быстро спросил Арамис.

– Нет, – покачал головой Филипп, – не было.

– Остаток своих дней он проведёт на Сент-Маргерит. Впрочем, если позволите, могу посоветовать вашему величеству перевести его через несколько лет вместе с тюремщиком в Бастилию, дабы держать под личным присмотром. Да и любезному господину Сен-Мару какая будет радость: стать комендантом Бастилии ведь это, верно, мечта всей его жизни.

– Я обязательно последую вашему совету, герцог.

– А теперь, ваше величество, вам пора в часовню, – напомнил Арамис, – не заставляйте её величество ждать вас.

– Да, меня ждёт королева, – прошептал Филипп и, обняв напоследок Арамиса, в сопровождении д’Артаньяна вышел из опочивальни.

XLIX. О том, как легко в XVII веке члены королевской семьи становились бастильскими узниками

Король с королевой не расставались в течение нескольких часов, повергая двор в смятение. Глаза монарха светились всей благодарностью и любовью мира, а Мария-Терезия, казалось, излучает счастье. После часовни они вместе проследовали в сад, а затем в зал Мира, где состоялась церемония приёма просителей, ни один из которых в тот день не ушёл неудовлетворённым. И только после завтрака и полуторачасовой беседы с глазу на глаз, проводив королеву до покоев, Филипп нежно распрощался с нею.

В кабинет он вошёл вместе с д’Артаньяном. Встав у окна, обратился к мушкетёру:

– Итак, граф, я поставил кузину в известность о своём решении. Очевидно, следует ждать грозы.

– Не сомневайтесь, государь, – вздохнул гасконец, – барон не из тех, кто с лёгким сердцем отказывается от герцогского титула и миллионов.

– А он достоин их? – спросил король.

– Думаю, да, ваше величество, – искренне отвечал д’Артаньян, – Пегилен отважен и благороден, но есть в его сердце и более сильное чувство.

– Какое же? – поинтересовался Филипп.

– Слепая преданность вашему величеству, – пояснил мушкетёр.

– Стало быть, он не захочет огорчать меня?

– Не захочет, – согласился юноша, – но огорчит обязательно – таков уж он.

– Если он, по вашим словам, граф, достоин почестей, так я могу и без этого брака пожаловать ему герцогский титул. Со временем, разумеется, и уж конечно после вас. Впрочем, вы-то станете герцогом в ближайшее время.

– Благодарю, государь, – поклонился капитан. – Я, поверьте, от души радовался бы такому развитию событий, но, увы, сомневаюсь в том, что это устроит Лозена. Он от природы крайне щепетилен, а ведь ему дано было слово.

– Но не мною, господин д’Артаньян, – заметил Филипп.

– Это верно, как и то, что ему этого не объяснить.

– Так что же, придётся арестовать барона?

– Не хотелось бы, ваше величество, но не исключено, что придётся. Поразмыслив в Бастилии, он, возможно, придёт к выводу, что герцогская корона сама по себе тоже неплохая вещь. Хотя, повторяю, я надеюсь на его благоразумие.

– По-моему, не стоит, граф, – усмехнулся король.

– Почему же?

– Я слышу шум.

– Правда, – кивнул д’Артаньян, прислушиваясь. – Это его голос.

Подтверждение не заставило себя долго ждать: с перекошенным лицом, пылая гневом, в кабинет ворвался Лозен. Даже не извинившись за внезапное вторжение, он выкрикнул:

– Государь! Я пришёл спросить ваше величество, чем я заслужил бесчестье, которое творится вашими руками?

Филипп почувствовал, что гнев барона неподделен, и сочувственно произнёс:

– Ну-ну, барон, успокойтесь, пожалуйста.

– Нет, государь, нет! – не унимался полковник. – Я не вынесу этого унижения, я, чёрт подери, не господин Кольбер, которому одного ласкового слова достаточно, чтобы снова валяться у ваших ботфортов!..

– Господин де Лозен! – попытался урезонить его д’Артаньян.

– А, и вы здесь, граф! – заметил его барон. – Кажется, вам нынче снова предстоит похлопотать со мной, вы уж извините.

– Прекратите, сударь, – всё ещё спокойно молвил король.

– Вы, государь, лишили меня чести, так заберите же и мою шпагу, – и Лозен, широким жестом обнажив клинок, двумя руками протянул его Филиппу.

– Пегилен, старина, – сменил тон король, – я знаю, что причинил тебе боль, но обещаю: я вознесу тебя так высоко, что ты забудешь о своих горестях.

– Нет, государь, – презрительно бросил де Лозен, – мне не нужны никакие дары от монарха, который не умеет держать данного слова.

– Господин де Лозен! – зазвенел голос короля так похоже на Людовика XIV, что д’Артаньян невольно вздрогнул. – Мы терпели ваш гнев, зная, что он вызван страданием, но, если вы отказываетесь покориться судьбе, мы не желаем видеть вас при дворе!

– Покориться! – зарычал Пегилен. – О, как любите вы это слово, мой король! Вы хотели бы видеть подле себя одних рабов, так? Ну так с гасконцами это не пройдёт: я рад был служить вашему величеству, но прислуживать никогда не буду, – и, швырнув шпагу оземь, вышел, с треском захлопнув за собой дверь.

Филипп ничуть не был разгневан – он только обречённо вздохнул и переглянулся с д’Артаньяном.

– Вышло так, как вы и предсказывали, – улыбнулся он.

– Иначе и быть не могло, государь.

– Как поступил бы Людовик на моём месте? – устало спросил король.

– Вне всяких сомнений, уже приказал бы мне арестовать барона, – ответил мушкетёр.

– Значит, и мне следует поступить так же.

– Увы…

– Я должен написать приказ?

– Да, чтобы я вручил его коменданту Бастилии.

– Это всё ещё любезнейший господин де Безмо? – усмехнулся Филипп.

– Он самый, ваше величество, – подтвердил д’Артаньян.

– Ну, в таком случае барона есть с чем поздравить: кормят там неплохо.

И, подойдя к столу, он почерком брата набросал приказ об аресте Пегилена.

– Всё, сударь?

– С позволения вашего величества, я просил бы у вас ещё один приказ, – молвил гасконец.

– Всё, чего пожелаете, граф: вы такой же хозяин в Версале, как и я, – пожал плечами Филипп, берясь за перо.

– О, не говорите так, государь, – возразил мушкетёр, – но я всё же осмелюсь ходатайствовать перед вашим величеством об освобождении своего друга.

– Его зовут?.. – спросил король, берясь за перо.

– Де Маликорн, ваше величество.

– Тот самый дворянин, что рассказал моему брату правду о гибели принцессы? – вспомнил Филипп.

– Да, государь, это храбрец, каких мало, – пылко заявил д’Артаньян. – Вы делили кров в ожидании трона с его супругой – Орой де Маликорн. Она сейчас ждёт ребёнка, ваше величество, и ей нелегко приходится без мужа.

– Неужели? – восхитился король. – Ну, так вот приказ, граф, и можете передать господину де Маликорну, что в Версале его ждёт баронский диплом. Пусть это будет подарком новорождённому – моему будущему крестнику.

– Ваше величество, – д’Артаньян почувствовал, как на его глаза навернулись слёзы, но даже не думал их скрывать, – ваше величество, вы, возможно, не всегда будете столь же добры и милосердны, но справедливость, унаследованная вами от вашего славного отца, – непреходящая добродетель. В любом случае ваши сегодняшние поступки – это доброе предзнаменование, залог блестящего царствования. Благодарю вас, государь, благодарю от имени всего французского дворянства, которое обрело наконец короля-рыцаря.

И, преклонив колено, д’Артаньян благоговейно поцеловал руку Филиппа.

L. Искупление Сен-Мара

На заре одного из первых дней нового 1670 года баркас, имеющий на борту преподобного д’Арраса, узника в железной маске и шесть солдат, зашёл в бухту Сент-Маргерит. На берегу их встречал отец д’Олива, по хорошо понятным причинам отсоветовавший капитану де Пресиньи, не ведавшему о своём карьерном взлёте, покидать кабинет губернатора.

Небо было мрачным: Лазурный берег готовился к обильному ливню. Людовик сквозь прорези для глаз безмолвно взирал на последнее своё пристанище: с того самого момента, когда свергнутый король очнулся в душной зарешёченной карете и, почувствовав неудобство, дрожащими руками нащупал стянутый на затылке замком шлем, он больше не произнёс ни слова…

Солдаты спрыгнули в холодную воду и вытащили баркас на берег. Францисканец учтиво обратился к пленнику:

– Надо идти, монсеньёр.

Давно свыкшийся с этим новым для себя обращением, Людовик XIV сошёл на берег, где и встретился взглядом с преемником Арамиса. Зловещий огонь вспыхнул в его взоре:

– Преподобный отец, – обратился он к монаху, сам вздрагивая от звуков собственного голоса.

Железная маска, как ему показалось, изменила его, заглушила и навсегда исковеркала.

– Слушаю, монсеньёр, – кивнул д’Олива.

– Мы снова встречаемся на французской земле, отче, – глухо произнёс бывший король, – но вы, кажется, уже не в ранге посла?

– Дело прошлое, монсеньёр, – покачал головой иезуит, – моё посольство, как оказалось, немногого стоило. В противном случае всё могло сложиться иначе.

Людовик вздрогнул, и на мгновение монаху показалось, что в глазах его блеснули слёзы.

– Судьба, – прошептал он.

Затем, обернувшись к духовнику Марии-Терезии Австрийской, сказал:

– Проводите меня, куда сочтёте нужным, – и сам, первый, шагнул к замку.

Пройдя вдоль вала, пленник и оба священника поднялись по лестнице к той самой камере, в которой долгие годы томился Филипп. Дверь заскрипела, отворяемая рукой отца д’Олива:

– Это здесь.

Прежде чем войти, Людовик ещё раз оглядел бескрайние морские просторы и берег Франции, утраченной им навсегда. От всего, что принадлежало ему раньше, он был теперь отделён не только морским проливом – если бы ему позволили, он пересёк бы его вплавь; не только сотнями лье – представься хоть на миг такая возможность, он прошёл бы весь путь до Версаля босиком. И даже десятки мушкетов не удержали бы его так надёжно, как сделала это железная маска – его дьявольское изобретение, придуманное им в минуту безотчётной злобы. О, она терпеливо ждала своего часа, чтобы теперь расправиться с породившим её тираном, дабы не осталось на белом свете ничего более жуткого и нетерпимого, нежели она сама. Выпустив из постылого плена невинную жертву, она со свирепым наслаждением намертво вцепилась в палача, парализуя его волю и действия. Навсегда.

Пламенная стрела пронзила горб ледяной волны… Первый раскат грома, сотрясший небесный свод, заглушил грохот двери, захлопнувшейся за Королём-Солнце. Твёрдой рукою трижды повернув ключ в замке, д’Олива перекрестился и кивнул духовнику французской королевы.

Спустившись в гостиную, они заговорили.

– Какие поручения от монсеньёра везёте вы с собой, брат д’Аррас? – спросил преемник Арамиса.

– Брат мой, мы были на краю гибели, – спокойно ответил тот, и поведал бывшему испанскому послу о донесении господина де Тревиля, запоздавшем на несколько мгновений.

– С нами Бог, который один и способен даровать победу, – сделал вывод д’Олива, представляя себе выражение лица генерала в том случае, если бы он слышал эти слова.

– Аминь, – кивнул францисканец, – ещё у меня с собой письмо короля к господину де Сен-Мару и патент на чин адмирала французского военного флота для господина де Пресиньи.

– Тогда, – вздохнул д’Олива, вставая, – идёмте, брат мой. Что толку тянуть время?..

Капитан, смертельно скучая, ждал их в кабинете. Увидев на пороге сразу двух монахов, он вскочил со стула и поклонился.

– Господин де Пресиньи, – улыбнулся ему д’Олива, – время вашего вынужденного пребывания на Сент-Маргерит подходит к концу. С этого момента вы освобождаетесь от обязанностей губернатора острова.

– Благодарю вас, отче, – просто ответил капитан, – я возвращаюсь на корабль?

– Да, – коротко молвил д’Олива.

– А затем?

– Через месяц, сын мой, вам надлежит быть в Гавре, – охотно сообщил д’Аррас.

Пресиньи побледнел, но заставил себя поклониться:

– И там меня… вздёрнут, полагаю?

– За что, интересно? – картинно возмутился духовник королевы.

– За вооружённое нападение на французскую территорию, – напомнил офицер.

– Ах да, вы же ни о чём ещё не догадываетесь! – усмехнулся отец д’Аррас.

– Так не пытайте господина де Пресиньи, брат мой, – укоризненно молвил д’Олива, – откройтесь ему наконец.

– Сын мой, пришло время узнать вам о том, что его светлость д’Аламеда великодушно дарит судно его величеству королю Франции. Но так уж между ними условлено, чтобы никто в стране не догадывался об этом подарке. Поэтому вам надлежит самолично сочинить любую историю о захвате вами, многолетним пленником испанцев, с горсткой храбрецов «Кастора» и последующей высадке на остров Сент-Маргерит. Ваше дело – внушить это команде. Но в этом-то уж, я надеюсь, вам пособит мешок с четырьмястами тысячами ливров, что я привёз с собой, а также это…

И минорит протянул офицеру лист пергамента. Королевская подпись и печать под патентом окончательно поразили воображение Пресиньи – он едва устоял на ногах.

– Да, полагаю, французского адмирала они послушают куда скорее, чем мятежного капитана, – предположил д’Олива. – Примите поздравления, сын мой.

– Благодарю, отче, – низко поклонился адмирал.

– Ну, а теперь самое время освободить губернатора, – произнёс д’Аррас.

За Сен-Маром отправили двух мушкетёров. Губернатор заметно осунулся: все эти недели он едва притрагивался к пище. Завидев Пресиньи, он хотел было разразиться длинным потоком грязных ругательств, скандируемых им сутки напролёт, но присутствие духовных лиц удержало его.

– Что вам угодно? – буркнул он. – Сподобились наконец меня расстрелять?

– О чём это вы, сын мой? – сощурился отец д’Аррас. – С чего бы это господину адмиралу убивать законного губернатора Сент-Маргерит?

– Да с того же, отче, с чего он захватил мой остров, – грубовато отозвался Сен-Мар. – Кстати, при первой встрече этот господин представился мне капитаном.

– Он не солгал, – поспешно молвил францисканец, – адмиральский чин доставил ему я всего несколько минут назад.

– А вы кто, преподобный отец? – спросил Сен-Мар, моментально преисполнившись почтением к священнослужителю, раздающему высокие звания.

– Перед вами преподобный д’Аррас, духовник королевы и полномочный представитель его христианнейшего величества на Сент-Маргерит, – скромно представил собрата отец д’Олива.

Губернатор оторопел. Но в полное замешательство его привели слова францисканца, вручившего ему конверт:

– Ознакомьтесь с письмом его величества, сын мой.

Знакомство с письмом Филиппа отняло у Сен-Мара по меньшей мере четверть часа. Но когда он наконец поднял тяжёлую голову, в глазах его блеснуло что-то, отдалённо напоминающее понимание.

– Так вы, господин… адмирал, – неуверенно обратился он к Пресиньи, – разыграли меня?

Адмирал широко улыбнулся своему недавнему пленнику. За него губернатору ответил д’Аррас:

– Поймите же, сын мой, его величество был весьма обеспокоен положением дел на острове. Ведь здесь содержится опаснейший государственный преступник, а королю, естественно, хотелось знать – надёжно ли? И он решил проверить чёткость исполнения вами его инструкций, послав сюда господина де Пресиньи, которого именно за эту миссию и пожаловали чином.

– Ну а меня, наверное, за неё же казнят? – посерел Сен-Мар.

– Незачем, – возразил д’Аррас. – Вы, конечно, позволили захватить себя врасплох, но достойно вели себя в плену. К тому же его величество уверен, что такого больше не произойдёт: люди вашего типа не повторяют своих ошибок.

– Никогда, никогда!.. – затряс головой губернатор. – Как Бог свят – никогда такое не повторится…

– Вот и король думает так же, – успокоил его монах. – Всё же он приказал принять кое-какие меры.

– Какие же, отче? – испуганно заёрзал Сен-Мар.

– Во-первых, сменить гарнизон: ваш оказался, мягко говоря, не на высоте. Здесь, на острове, останутся те же мушкетёры, которые захватили его. От господина адмирала вы получите также шестнадцать дальнобойных орудий. Вы не против, сын мой?

– Нет-нет, как можно!

– И во-вторых, в целях безопасности лицо узника с этого дня будет скрыто от посторонних глаз другой, более надёжной маской. Это также уже сделано.

– И всё?.. – настороженно уточнил губернатор.

– Да, за исключением того, что я, пожалуй, останусь погостить у вас месяц-другой. Надеюсь на ваше гостеприимство, сын мой.

– Ах, преподобный отец, о чём речь! – почти завопил Сен-Мар. – Мой дом принадлежит вам, и, поверьте, у нас отличная часовня.

– Это правда, – конфиденциально заметил минориту отец д’Олива.

– Если так, то всё в порядке, – подытожил францисканец. – Сын мой, приступайте к своим обязанностям и для начала распорядитесь, пожалуйста, о хорошем завтраке…

LI. Два мушкетёра

Морозным январским вечером в гостиной уже знакомого нам парижского дома графа д’Артаньяна, залитой уютным светом пылающего камина, в мягких креслах с золочёными ножками сидели два человека, облачённые в мушкетёрские плащи. Перед ними горящие головни с мягким треском падали на каминную решётку, вздымая яркие сполохи.

– Значит, ты отбываешь завтра, Пьер? – спросил герцог д’Аламеда, длинными пальцами выстукивая на ручке кресла старинный гвардейский марш.

– На рассвете, отец, – подтвердил д’Артаньян, – я обещал Кристине приехать за ней.

– Коли так – поезжай, – кивнул Арамис, – но возвращайся поскорее: его величеству постоянно тебя не хватает.

– Поскачу так быстро, как только смогу, – обещал гасконец. – Хотя думаю, пока возле короля господин Кольбер, волноваться не о чем.

– Да уж, любо-дорого смотреть, как милейший суперинтендант трясётся над ним, будто над младенцем. Полная идиллия, как в рождественской сказке, – протянул Арамис. – А всё-таки королю нужен именно ты, сын мой, помни об этом.

Д’Артаньян не ответил, исподволь озирая любящим оком чеканный профиль генерала иезуитов, погрузившего взгляд в пляшущие языки пламени. Не дождавшись реакции, тот продолжал:

– А что наш дорогой господин де Маликорн, Пьер? С ним ты простился?

– Как же иначе, ведь барон был моим секундантом.

Арамис бросил на юношу молниеносный взгляд:

– Не жалеешь?..

– Ничуть, – пожал плечами д’Артаньян, – маркиз был негодяем.

– И фаворитом герцога Орлеанского, – напомнил Арамис. – Конечно, король отлучил брата от двора, но всё же будь осторожен, сын мой.

– Жаль, что нельзя убить и его вслед за д’Эффиатом, – заметил молодой человек.

– Да, жаль, – согласился герцог, улыбнувшись, – но ты утешься, Пьер, тем, что он теперь – самый несчастный человек в мире… Он остался один. А барон хорош!..

– Кстати, – вспомнил д’Артаньян, – ему была обещана должность лейтенанта телохранителей.

– Ох, и выгодно же в наши дни быть отцом королевского крестника, – рассмеялся Арамис. – Как тут не вспомнить романтичную госпожу де Лонгвиль? Семимильными шагами несётся де Маликорн!

– Он того стоит.

– Да уж, верю… – протянул герцог, пристально глядя на собеседника.

Д’Артаньян спокойно выдержал взгляд Арамиса.

– Что-то тревожит тебя, сын мой, – задумчиво констатировал генерал ордена, – клянусь честью, ты огорчаешь меня, не решаясь задать вопрос…

– Вы правы, отец, – вырвалось у д’Артаньяна, – но поверьте, меньше всего на свете я желаю, чтобы сомнения мои были вдруг ложно истолкованы вами.

– Тебе известно, что этого не случится.

– Вероятно, да. И всё же… поймите, что я лишь хочу постичь ваш замысел до конца – так, чтобы раз навсегда покончить с призраками прошлого.

– Ну, если ты действительно этого желаешь… – пожал плечами Арамис. – Лично мне такие призраки вовсе не мешают, наоборот – случается, помогают добрым советом.

– Может, это происходит оттого, что с каждым из них вы достаточно коротко знакомы, вы – рыцарь и князь церкви. А мне – что делать мне, тому, кто никогда не знал титанов прошлого; тому, для кого лишь пустыми звуками, бездушным эхом былого остаются имена Ришелье, Мазарини, Кромвеля… Фуке…

– А! – вырвалось у Арамиса.

– Да, отец, – горячо продолжал капитан мушкетёров, – с того дня, как в Версале воцарился истинный король Франции, меня по-настоящему беспокоит лишь один вопрос…

– Как я намерен обойтись с Фуке? – бесцветно уточнил Арамис.

– Вы угадали.

– Чего я желаю, какую судьбу уготовил я, бывший ваннский епископ, мессиру Фуке – моему благодетелю, моему благородному покровителю, почти другу?

– Именно так, – побледнел д’Артаньян.

– Коль скоро мы заговорили об этом, сын мой, я не стану утаивать от тебя, что именно в силу моей былой преданности господину Фуке, а также остаткам дружбы, которую я питал к знаменитому суперинтенданту, ему суждено окончить свои дни в крепости. Я со своей стороны сделаю всё, чтобы он никогда не вышел на волю.

– Не будет ли нескромностью узнать причину этого? – с неуловимым облегчением выдохнул гасконец.

– Ну, это, по-моему, так очевидно, – горько усмехнулся Арамис. – Подарить сейчас свободу пиньерольскому узнику, пусть даже из самых лучших человечных побуждений, означало бы, на мой взгляд, грубо перечеркнуть его самоотверженность, презреть его подвиг. Чего, скажи мне, будет стоить великая жертва великого человека, если кару за неё он не пронесёт через всю свою жизнь? В конце концов, знал же он, не мог не знать, на что идёт, отказываясь поддержать меня тогда в замке Во. Политик его ума и закалки не мог не предвидеть последствий своего поступка. Фуке и предвидел, а значит – сам пожелал стать последним мучеником уходящей эпохи. Он им стал; он им и останется, сын мой, – я так хочу.

Тебе кажется, я беспощаден? Это не так: несколько лет назад я уже подарил жизнь суперинтенданту – в то утро, когда в моей воле было отнять её. Но я уступил это право Людовику Четырнадцатому, и безумец, право же, ничего не выиграл от отсрочки. А ведь щадя его, я рисковал не только собой: вышло так, что ради слепой чести министра я обрёк на гибель друга и предал Филиппа в час его торжества… О да, Никола Фуке поистине достоин обрести славу в веках, а иного пути для этого, кроме пожизненного заключения, я, увы, не вижу. К тому же вне тюремных стен он может стать слишком опасен, будучи посвящён в нашу тайну.

Да и, в конце концов, с чего бы мне быть к несчастному милосерднее собственной его матери? Тебе известна эта история, Пьер? Знаешь ли ты, что сказала родная мать Фуке, узнав об аресте сына? Нет? Так вот, послушай. Эта почтенная и, надо полагать, весьма набожная дама среагировала на печальное, казалось бы, известие следующим образом: «Благодарю тебя, мой Боже! Я всегда просила тебя о его спасении; вот и путь к нему!» Так-то, сын мой… Да услышит её Господь, аминь.

После этих слов Арамиса повисло долгое молчание, прервать которое д’Артаньян решился не сразу:

– Так вы уже отправили свои письма?

– Отослал, – кивнул Арамис, вытягивая ноги к огню, – губернаторам замков и крепостей Франш-Конте приказано сдаваться после символического сопротивления. Франция всё равно не имеет намерения удерживать провинцию. По первому же требованию союзников король откажется от претензий на неё. Вообще, я решил сделать подарок лично тебе, Пьер: французы получат только четыре крупных бельгийских города – те самые, под стенами которых ты особо отличился: Шарлеруа, Дуэ, Куртре и конечно же Лилль.

– Вы добились того, чего хотели, отец, – задумчиво произнёс юноша.

– Ты полагаешь? – прищурился Арамис.

– А разве нет?

– Ну-ну!.. Разумеется, добился, только не того, о чём ты думаешь. Если ты полагаешь, что целью всей моей жизни было поменять французских королей, так ошибаешься.

– Тогда что же? – улыбнулся д’Артаньян.

Арамис долго смотрел на него нежными отцовскими глазами, прежде чем ответить:

– Кто знает? Может быть, чтобы меня кто-нибудь назвал вот так, как зовёшь ты.

– Отец… – прошептал юноша.

– Тш-ш, – прижал палец к губам герцог д’Аламеда, – да, сын мой, я твой отец. И думается, в той же мере, что и д’Артаньян, и Атос, и Портос. Мы были единым целым, Пьер, и ты такой же родной сын всем нам, как и Рауль. Ничего, что их нет уже с нами, они, знаешь ли, там, – и он обратил взор ввысь, – ждут нас к себе. Сначала меня, а потом уж тебя…

– Так оно и будет, я верю в это, – прошептал и д’Артаньян, заворожённый таинственным величием момента.

Здесь, в гостиной, с высоких стен на них взирали портреты старшего д’Артаньяна, графа де Ла Фер, великолепного барона де Брасье и Рауля де Бражелона, привезённые из Блуа и Пикардии.

– Скоро, Пьер, ты повесишь здесь и мой портрет, – промолвил Арамис, – я уже заказал его Лебрену.

Юноша кивнул.

– И с этих стен, когда тебе будет плохо, Пьер, а такое может когда-нибудь случиться, хотя сейчас ты, конечно, прекрасен, богат и почти всемогущ, тебя всегда поддержит мой взгляд. Запомни это сейчас, ибо я твёрдо намерен после смерти поселиться в портрете Лебрена: он, право же, великий художник.

– Я запомню, герцог.

– Да пребудет с тобой наша сила, сын мой, – мощь четырёх воинов, не знавших поражений и вершивших династические дела Европы без участия королей. Ты молод, Пьер, а я уже на излёте, но тем лучше – ты станешь моим наследником.

– Не будем об этом, отец, – возразил гасконец.

– Хорошо, не будем, – медленно выговорил Арамис, – но, когда придёт мой час, я хочу умереть здесь, глядя на своих товарищей.

– А пока, отец, в вас нуждаются Франция и Испания.

– Ох уж эти государственные вопросы, – поморщился герцог д’Аламеда, – вечно они отвлекают от важных дел и раздумий. Но сегодня никакой политики: этой ночью я чествую павших друзей, и мне нет дела до остального человечества. Придёт время, и ты поймёшь, сын мой, что жить стоит только ради настоящего, ибо прошлого уже не вернёшь, а завтра может и не наступить. Ты юн, у тебя всё ещё впереди, но пойми: твоё будущее – это не более чем моё настоящее, у меня же будущего и быть не может. Ну и кто же я, человек без «завтра»?

– Вы – светлейший герцог д’Аламеда, правитель Испании и духовный наставник французского короля; человек, подаривший Европе согласие.

– Нет, – покачал головой Арамис, – всё не то.

– Почему? – живо спросил юноша.

– Да потому, что всего этого может достичь когда-нибудь кто-то другой.

– Не думаю, – улыбнулся д’Артаньян.

– Кто знает? Но одного у меня не станет оспаривать никто, и с тем я умру.

– Кто же вы, отец?

– Последний из мушкетёров Людовика Тринадцатого… – гордо произнёс Арамис. – И если это не почётнейшее звание в мире, то зря я, право же, спасал такой мир. Он весь не стоит этого плаща.

Эпилог

Англичане, голландцы и шведы, обеспокоенные французскими завоеваниями, заключили в Гааге союз, предложив своё посредничество в мирных переговорах. 2 мая 1670 года в Ахене был подписан мир, по которому Франция сохранила лишь несколько крепостей во Фландрии. Тем не менее именно эти фламандские города, укреплённые Вобаном, позволили бывшему пленнику железной маски выковать впоследствии знаменитый Железный пояс.

Ордену иезуитов пришлось приложить максимум усилий, чтобы рассеять слухи об отравлении принцессы Генриетты, способные вызвать конфликт между Виндзором и Версалем. Карл II ограничился требованием передать ему переписку покойной сестры, изъятую у герцога Орлеанского.

Д’Артаньян, участвовавший в подготовке Ахенского мира, поспешил сыграть свадьбу до отъезда на конгресс. Брачный контракт, датированный 14 марта 1670 года, подписали Людовик XIV, Лувуа и маршал де Граммон.

Весной 1672 года король в преддверии очередной войны с Голландией назначил д’Артаньяна губернатором Лилля. После взятия Маастрихта его величество лично вручил капитану мушкетёров жезл с лилиями, а по завершении победоносной кампании молодой маршал был возведён в сан герцога. Оба его сына – Шарль и Рене – стали крестниками Людовика XIV и Марии-Терезии Австрийской, что окончательно свело на нет мечты иных вельмож потягаться с д’Артаньяном в близости к трону.

Передав особым декретом конгрегации свои полномочия отцу д’Олива, Арамис в 1673 году переехал во Францию, получив от короля кардинальскую шляпу и обширные владения в Провансе.

Лозен был выпущен на свободу после полутора лет заключения, но, ничуть не смирившись с нанесённым ему оскорблением, вторично обвинил короля во лжи. Крепость Пиньероль, куда его эскортировал д’Артаньян, стала пристанищем Пегилена на долгие годы. Лишь десять лет спустя король дал своё согласие на брак опального фаворита с герцогиней де Монпансье…

Восемнадцатое столетие властно стучалось в хрустальные окна «золотого века» Людовика XIV. В один из пасмурных осенних дней 1698 года ворота Бастилии распахнулись, пропуская маленький кортеж. Сначала из носилок, занавески которых были опущены, вышел внушительного вида старик лет семидесяти. Затем солдаты гарнизона увидели мрачного светловолосого человека с лицом, скрытым необычным шлемом. Этот день стал вершиной карьеры Бениня дю Пальто де Сен-Мара – нового коменданта главной государственной тюрьмы Франции. Вот какая запись была сделана в тот день в журнале для регистрации заключённых лейтенантом дю Женка:

«Сентября восемнадцатого числа, в четверг, в три часа пополудни, г-н де Сен-Мар, комендант крепости Бастилия, прибыл для вступления в должность с острова Сент-Маргерит, привезя с собой своего давнего узника, который должен всё время носить маску и имя его не должно называться; его поместили, сразу по прибытии, в первую камеру Базиньерской башни до ночи, а в девять часов вечера я сам вместе с г-ном де Розаржем, одним из сержантов, привезённых с собой господином комендантом, перевёл узника в третью Бертодьеру, приготовленную мною по приказу господина де Сен-Мара за несколько дней до прибытия заключённого, которого вверили заботам г-на де Розаржа, находящегося на содержании г-на коменданта».

Узник в железной маске умер пять лет спустя – 20 ноября 1703 года…

Ташкент – Лондон – Париж – Брюссель

2000–2018 гг.

Примечания

1

«Ad majorem Dei gloriam» – «К вящей славе Господней» (лат.)

2

«Мирской иезуит» (фр.)

3

«Низшие чины» (лат.)

4

Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

5

«Вручаю тебе меч сей с благословением Господним» (лат.)

6

Перевод автора.

7

«Самым громким голосом» (лат.)

8

«фактически» (лат.)

9

Министерство «Кабаль» – Тайный совет Карла II из пяти человек: барона Клиффорда, барона Ашлея, герцога Бекингэма, графа Арлингтона и герцога Лодердейла. Начальные буквы фамилий министров образовали название CABAL.

10

«Суета сует» (лат.)

11

«цвет» (лат.)

12

«Вместе с ними нападает сама смерть» (лат.)

13

«Не равный многим» (лат.)

14

«Глас народа» (лат.)

15

Перевод А. Арго.

16

«Городу и миру…» (лат.) – начало стандартной формулы благословения и отлучения

17

«Помни!» (англ.)

18

«Низведёт со престола сильных и вознесёт смиренных» (лат.)

19

«В промедлении смерть» (лат.)

20

«Государственный переворот» (фр.)

21

«Да здравствует король во веки веков!» (лат.)

22

«Верный и сильный» (лат.) – девиз, начертанный на гербе рода де Тревилей.

23

Между фаворитом Людовика XIII Анри де Сен-Маром, на которого намекает Арамис, и губернатором острова Сент-Маргерит не существовало родственных связей, более того, по-французски их фамилии пишутся по разному (Cinq-Mars и Saint-Mars).

Content

Ораз Абдуразаков
Шпага д'Артаньяна, или Год спустя

От автора

Пролог

Часть первая

I. Старость Арамиса

II. О чём говорилось в письме графа д’Артаньяна

III. Чем были суперинтендант финансов и военный министр Франции в 1668 году

IV. Новый капитан королевских мушкетёров

V. Версальские слухи

VI. Утренний туалет Людовика XIV

VII. Финансовые затруднения господина Кольбера

VIII. О чём говорилось в письме герцога д’Аламеда

IX. Мария-Терезия Австрийская в тридцать лет

X. Иезуиты

XI. Иезуиты (Продолжение)

XII. Приказ короля

XIII. Сделка

XIV. Замысел Арамиса вырисовывается

XV. О политике, стилистике и счетоводстве

XVI. О том, как Людовик XIV устроил судьбу Маликорна

XVII. Послы

XVIII. Jésuite de robe courte

XIX. О том, как Маликорн приступил к исполнению королевской воли

XX. Фаворитки

XXI. Завещание д’Артаньяна

XXII. Пьер де Монтескью

XXIII. Встреча

XXIV. Первые три дня франко-испанского союза

XXV. Переезд

XXVI. Идея Кольбера

XXVII. Охота на волков

XXVIII. Accipe hunc gladium cum Dei benedictione

XXIX. Иезуиты и францисканец

XXX. Два ливра и пятьсот тысяч

XXXI. Д’Артаньян и Маликорн

XXXII. Король и лейтенант

XXXIII. Первая проповедь отца д’Арраса

XXXIV. Месье и Мадам

XXXV. Д’Артаньян и де Вард

XXXVI. Иезуит и францисканец

XXXVII. Король и фаворитки

XXXVIII. Д’Артаньян и Лавальер

XXXIX. Напутствие Арамиса

XL. Король и министр

XLI. Виндзор

XLII. Д’Артаньян и Бекингэм

XLIII. Аудиенция

XLIV. Другой король – другие фаворитки

XLV. Мирные советы военного совета

XLVI. Бейнасис

XLVII. Покушение

XLVIII. Король и королева

XLIX. Деволюционная война

L. «Да здравствует д’Артаньян!»

LI. Д’Артаньян и Кристина

LII. Засада

Часть вторая

I. Мститель

II. Лилльский кошмар

III. Королева и духовник

IV. Король и суперинтендант обнаруживают хорошую память

V. О том, как Кольбер дал шанс адмиралу, а Лувуа – Кольберу

VI. Король и адъютант

VII. Новая страсть Людовика XIV

VIII. Король и его совесть

IX. Война закончена – да здравствует война!

X. Сен-Клу

XI. Маликорн и Монтале

XII. Дуэль

XIII. Отец д’Аррас и маркиз де Салиньяк

XIV. Орден иезуитов и Братство Святого Причастия

XV. Арест

XVI. Ответ королевы

XVII. Потерянные письма

XVIII. Игра у короля

XIX. Маскарадные костюмы короля и д’Артаньяна

XX. Три Жана-Батиста

XXI. Оглашение

XXII. Маскарадный костюм Людовика XIV

XXIII. Курица, петух и сокол

XXIV. Маскарад

XXV. Маскарад (Продолжение)

XXVI. Маскарад (Окончание)

XXVII. Д’Аррас и д’Артаньян

XXVIII. Капитан и король

XXIX. Долой маски!

XXX. Гонец из Ватикана

XXXI. Дом герцога Орлеанского

XXXII. «Remember!»

XXXIII. Король и дворянство

XXXIV. Дворянство мантии, дворянство шпаги

XXXV. На борту «Кастора»

XXXVI. Сент-Маргерит

XXXVII. Железная маска

XXXVIII. Филипп де Бурбон

XXXIX. Приказ короля и поручение Арамиса

XL. Присяга

XLI. Некоторые обстоятельства освобождения барона де Лозена

XLII. О том, как легко в XVII веке бастильские узники становились членами королевской семьи

XLIII. Проповедь Арамиса

XLIV. Падение Кольбера

XLV. Людовик XIV и Мария-Терезия Австрийская

XLVI. О неожиданной роли господина де Тревиля в замысле Арамиса

XLVII. Coup d’état

XLVIII. Vivat rex in aeternum!

XLIX. О том, как легко в XVII веке члены королевской семьи становились бастильскими узниками

L. Искупление Сен-Мара

LI. Два мушкетёра

Эпилог

Примечания