Лена Сокол

Любовь по обмену

Дорогие читатели!

Любое мнение, высказанное в данном произведении любым из героев, не претендует на то, чтобы быть истиной в последней инстанции. Также просим учитывать тот факт, что обе описываемые страны – очень большие и быт, традиции, предпочтения жителей (и даже описываемые товары в магазинах) могут отличаться в зависимости от регионов и обозначенных географических областей.

© Сокол Е., 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

-1-

Зоя

– Если хочешь, я не поеду. – Слава нетерпеливо переминается с ноги на ногу.

Последние полгода я только и слышала о том, как он мечтает поехать в Калифорнию. Жить в американской семье, ходить в колледж, подтянуть язык, изучить традиции, быт… Какое уж тут «не поеду».

– Что ты… – умело уворачиваюсь от поцелуя.

Папа смотрит на нас ястребом и привычно хмурит брови. Мы со Славой встречаемся почти год, но это не такой приличный срок, чтобы можно было безнаказанно целовать его дочь у него на глазах.

– Я очень хочу, чтобы ты поехал, – киваю, заглядывая Славе в глаза, и крепче сжимаю его руки. – Правда-правда. Просто немного взгрустнулось. Мы же… расстаемся.

– Малыш, – он поправляет сумку на плече и обнимает меня, – не забывай: видеозвонки, голосовые сообщения и электронные письма. Каждый вечер. Да?

Послушно киваю и стараюсь улыбнуться.

– К тому же с тобой будет Челси! – продолжает Слава и целует меня в нос.

Вот об этом я и беспокоюсь. Как привыкшая к достатку и роскоши американская студентка будет выживать в заурядном российском городке, в небольшом доме с минимумом удобств да еще и в одной комнате со мной?

– Всё! Хватит лобызаний! – Мой брат врывается в пространство между нами, беспощадно разрушая интимный момент.

Он светится, улыбка тянется от уха до уха. Еще бы, Стёпа – настоящий везунчик. Ему предстоит прожить ближайшие полгода в Сан-Диего, на берегу Тихого океана, в шикарном особняке, принадлежащем семье моей подруги по переписке – Челси Реннер.

– Люблю тебя, – шепчет мне Слава.

Ему повезло чуть меньше – остановиться придется в доме Розы и Хуана Мартинез, американской пары мексиканского происхождения со средним достатком, любезно согласившихся приютить студента по обмену из России.

– И я, – отвечаю тихо, чтобы папа не услышал.

Ему очень трудно смириться с мыслью, что его крошка Зоя встречается с «патлатым переростком».

– Уже скучаю. – Все-таки запечатлев над моей верхней губой короткий поцелуй, Слава делает шаг назад.

Стискиваю его пальцы и неохотно отпускаю. Брат красноречиво косится на нас, на отца, затем морщит лицо и толкает Славу в плечо:

– Давай, Славян, шевели окорочками.

Он буквально оттаскивает парня от меня и тащит за собой в зону вылета.

– Я тоже уже скучаю… – бросаю на прощание, робко махнув рукой.

Мама подходит сзади и обнимает меня:

– Зайка, не грусти, – прижимается и больно давит подбородком в плечо, – сейчас встретим Челси и поедем домой. Вам вдвоем будет очень весело, вот увидишь. – Она старательно выделяет слово «очень», и это начинает беспокоить меня еще сильнее. Мамино желание понравиться американской гостье пугает.

«Хэллоу, май нэйм из Людмила, – с улыбкой во все тридцать два зуба повторяет она, пока мы втроем медленно движемся к зоне прилета. – Вэлкам ту Раша!»

Таланта к языкам у нее примерно столько же, сколько у нашего министра спорта. Может, даже чуть меньше, поэтому маман обзавелась новым планшетом, на который Стёпа установил онлайн-переводчик.

– Нужно было написать табличку с именем Челси, – спохватываюсь я, – чтобы было видно издалека. Так все нормальные люди делают.

– Не переживай, – успокаивает меня отец, от которого за версту несет одеколоном. К встрече с гостьей он тоже готовился основательно: причесался, надел новый свитер, погладил брюки. – Вы же договорились, что ты будешь в красной водолазке. Тем более вы видели друг друга на фото и даже пару раз в «Скайпе».

– Угу, – мычу я, чтобы не разреветься.

Перед глазами по-прежнему стоит Слава. Вот он закидывает сумку на плечо, машет на прощание и торопливо удаляется по коридору. И брат с ним. Если бы не приезд Челси, я бы окончательно расклеилась.

«Вэлкам ту Раша», – повторяет мама снова и снова.

Мы дружно топчемся на месте, разглядываем людей в толпе, сверяем часы. Так проходит час, затем второй. Папа жутко нервничает, мама зачем-то продолжает разминать губы своим «хэллоу», а я пытаюсь понять, в каком месте ошиблась. Не тот рейс? Час, день? Почему она не прилетела? А если прилетела, почему мы не видели ее?

– Зайка, позвони в деканат, – просит мама, когда мы уныло плетемся к машине в вечерних сентябрьских сумерках, – пусть они выяснят, что произошло.

– Я забыла телефон дома, прости. Как только доберемся, позвоню и отправлю Челси сообщение.

– Может, девчонка передумала? – ворчит отец, забираясь в автомобиль. – Зачем гонять людей в аэропорт, если решила не лететь? Трудно было предупредить?

– Я не знаю, пап, – бормочу, устраиваясь на заднем сиденье.

– Трудно было созвониться утром? – продолжает он, заводя мотор.

Но я уже не слышу. Пристегнувшись, откидываю голову назад и любуюсь медовым золотом, которым налилась листва на деревьях.

– Вэлком ту Раша, – как-то уже безрадостно шепчет себе под нос мама. Отец качает головой и включает радио.

Всю дорогу мы молчим, стараясь не смотреть друг на друга. Я уже скучаю по Славе и брату, и в тот же момент чувствую облегчение – Челси не приедет, а значит, не придется нарушать привычное течение жизни, чтобы показать пресловутое русское гостеприимство.

– А это еще кто? – спрашивает папа, притормаживая у подъездной дорожки.

Подскакиваю, пытаясь вытянуть шею, чтобы увидеть, о ком он говорит, но замечаю лишь темную фигуру на крыльце. Машина сворачивает во двор, останавливается возле гаражных ворот, двигатель глохнет. Отстегиваю ремень, выпрыгиваю наружу и застываю от неожиданности.

На ступенях сидит незнакомый парень. В протертых джинсах и тонкой футболке, несмотря на прохладный вечер. Ткань черного цвета с трудом скрывает проступающие под ней стальные мышцы. Судя по всему, он очень высокий – ноги длиннющие, размер кроссовок не меньше сорок четвертого. Волосы, темные, только на кончиках выгоревшие почти до соломенного цвета, растрепаны. Губы пухлые, в зубах сигарета, в ушах – наушники. Он сидит в расслабленной позе, облокотившись на большую спортивную сумку, затягивается, выпускает дым, а затем… стряхивает пепел в стоящий рядом горшок с мамиными петуниями.

Мама вылезает из машины и хватается за сердце, папа демонстративно хмыкает и быстрым шагом направляется к незнакомцу. Я стою на месте и не могу оторвать взгляд от его синих глаз, сумасшедше ярких, с застывшим в них оттенком злости и пренебрежения.

– Вы кто? – громко спрашивает отец, подойдя к крыльцу.

Парень не спешит вставать. Он оглядывается по сторонам и, не увидев урны, тушит окурок в горшке. Затем достает из кармана листок и протягивает папе.

– Здесь… наш адрес, – недовольно говорит отец, когда мы с мамой подходим.

Парень сверлит меня холодным взглядом и медленно поднимается. У меня перехватывает дыхание – он выше меня почти на голову.

– Джастин, – представляется незнакомец, смерив меня небрежным взглядом, в котором отчетливо читается, что я – пустое место. Затем смотрит на моего папу и протягивает руку: – Джастин Реннер. – Голос низкий и теплый, с мягким южным калифорнийским акцентом.

Отец растерянно жмет протянутую ладонь, затем передает мне листок бумаги. Пытаюсь вглядеться, но буквы скачут перед глазами. Кажется, там действительно написан наш адрес.

Джастин… Джастин Реннер? Голова начинает кружиться. Челси пару раз говорила, что у нее есть брат. Но почему здесь он?

– Джастин? – Мама выглядит очень беспомощной и растерянной. – Вэлкам ту Раша… – жмет руку незнакомца. Ее маленькая ладонь тонет в огромной лапище.

– Челси не смогла приехать, вместо нее – я. – Он закидывает сумку на плечо, прячет руки в карманы узких джинсов и хмурится.

Парень вроде как и сам не рад, что оказался здесь.

Мама с папой переглядываются и молчат.

– Они что, не понимают меня? – спрашивает парень, приподнимая бровь.

– Нет, – отвечаю я, – то есть… No… – опасливо поднимаю на него взгляд.

– Окей, ну, объясни им тогда по-быстренькому. – Он кивает головой и тут же напускает на себя скучающий вид. – Как там тебя?

– Зоя, – выдыхаю, чувствуя себя кроликом перед удавом.

– Зоуи? – явно насмехаясь, переспрашивает он.

– Нет. Зо-я.

– Ага. Ясно. – Он хитро щурится и еще раз произносит: – Объясни им, Зо-у-и.

Джастин

«Первосортный засранец и третьесортный спортсмен!» – эти слова Челси всплывают в памяти всякий раз, стоит только вспомнить, в какой жопе по ее вине я оказался. Если бы сестра не сдала меня предкам, хрен бы очутился в этой дыре.

Убогая страна, угрюмые люди, холодина жуткая. Как они вообще здесь выживают?

Немая сцена затягивается.

– Э… эм… ну… – Девчонка явно не слишком умна, долго собирается с мыслями и выглядит обескураженной.

– Я смотрю, ты мастер поддержать разговор? – сочувственно гляжу на нее, затем на часы. – У меня не так много времени, и я ужасно устал после перелета. Давай без лишних бла-бла, скажи своим предкам, пусть покажут мне место, где можно перекантоваться, пока меня не выпрут обратно в Штаты. Окей?

– Я… – Эта Зоуи краснеет, как перезрелый томат, явно собирается выдать что-то на английском со своим забавным акцентом. – Я не очень хорошо поняла, что ты сказал… – блеет она, заламывая пальцы. – Не мог бы… ты… говорить помедленнее?

Фэйс палм. Попал так попал…

Ее родители смотрят на меня, как на инопланетянина, неизвестно зачем решившего почтить своим присутствием их жилище, а она и двух слов связать не может.

– Окей, – говорю, наклоняясь к этой малявке, разжевываю по слогам: – Я буду у вас жить. Обрадуй родителей. По-нят-но?

– Ан-дэс-тэнд, – сквозь зубы, явно обидевшись, рычит она, поворачивается к предкам и долго что-то объясняет на фирменно русском – грубоватом, холодном и жестком языке.

Все сказанное звучит, будто повторенное многократно «Сталин-Путин-Гор-ба-чев», но мне почему-то нравится наблюдать в этот момент за ее губами. Они мягкие, розовые, пухлые и так красиво складываются трубочкой, когда она раз за разом повторяет какое-то «On». Что бы значило это слово? Даже интересно, надо будет посмотреть в словаре.

Поймав себя на этой мысли, трясу головой. Единственная моя задача – сделать все, чтобы в максимально короткие сроки свалить отсюда.

Наконец родители девчонки кивают головой, еще раз жмут мне руки и, очевидно, представляются. Вряд ли я когда-нибудь смогу повторить их имена, даже если очень постараюсь. Для меня все сказанное сливается в один большой хаос, от которого плавятся мозги.

Они натужно улыбаются и затем приглашают меня в свое жилище. Двухэтажный домишко квадратов на сто пятьдесят изнутри оказывается вполне пригодным для жизни, светлым и даже уютным. Как если бы меня заселили в семейный придорожный мотель экономкласса.

Папаша сразу бежит к телефону, а мамаша останавливает меня в коридоре, пытаясь что-то объяснить. Видимо, женщине чем-то не угодили мои кроссовки. Она тычет в них пальцем и жестами разыгрывает какую-то пантомимическую сценку.

– Пожалуйста, – тихо просит Зоуи за моей спиной, – сними обувь.

– Это еще зачем? – спрашиваю.

– У нас так принято.

Оборачиваюсь и опаляю ее злым взглядом.

– Ни за что!

Девчонка поджимает губы, явно что-то обдумывает, затем смотрит на мать и что-то быстро говорит. Та кажется вполне удовлетворенной ее словами и отходит, пропуская меня в гостиную. Бросаю с размаху сумку на пол, падаю на диван и оглядываю обстановку: стол, два кресла, телевизор на стене. Комната совмещена с кухней, где они, очевидно, обедают. М-да…

– Что ты сказала ей? – спрашиваю у Зоуи, которая продолжает вздрагивать при звуке моего голоса.

Ее огромные голубые глазищи хитро сужаются.

– Сказала, что ты переживаешь… – она снова старательно подбирает слова и аккуратно складывает их в предложения, – что запах твоих носков… напугает ее, – набирает в грудь больше воздуха и гордо вздергивает носик. – И что ты обещаешь ей потом вымыть пол.

Мое лицо вытягивается от удивления. Что ж, девчонка не так проста, как кажется. Эта кроха с характером, а значит, вдвойне приятнее будет утереть ей нос.

– Черт, – бормочу, замечая, что кроссовки и правда оставили на полу грязные следы.

И где я успел так вляпаться?

Хозяйка дома скидывает плащ, продолжает что-то суетливо говорить дочери, хватает швабру и лихо протирает за мной пол. Ее муж меряет шагами кухню, громко общаясь с кем-то по телефону. Мы с Зоуи играем в гляделки: я, развалившись на диване, бесцеремонно разглядываю ее щуплую фигурку, она, видя это, вспыхивает еще сильнее. Кожа на ее лице и шее становится почти того же цвета, что и шерстяная водолазка.

– Ты… – наконец она решается снова заговорить, – ты же… должен хоть немного понимать по-русски, разве нет?

Я?! Вот такого уж точно не было в моих мечтах.

– Нет, – морщусь.

– Но… – Теперь Зоуи опять похожа на перепуганного олененка Бэмби. Выглядит это забавно и нравится мне все больше. Она задумчиво смотрит на мои кроссовки, покусывая губу.

– Что?

– Ведь таковы условия программы обмена… – Хлопая длиннющими ресницами, она запинается и косится на родителей. – Изучать язык, быт, традиции, хорошо учиться в университете принимающей стороны.

– Нет, – усмехаюсь, – этого я делать точно не собираюсь.

Женщина со шваброй уже возле меня. Смущенно улыбается и жестом просит поднять ноги, чтобы она могла протереть под ними.

Господи, да проще было снять эти чертовы кроссовки! Сумасшедший дом…

– Но… ведь, если ты не будешь всего этого делать, тебя исключат из программы и отправят домой, – бормочет Зоуи, теребя тонкий золотой браслет на запястье.

Встаю, иду к двери, снимаю обувь и возвращаюсь в гостиную в одних носках.

– Детка, в этом-то и вся фишка. – Недобро улыбаюсь, подмигиваю и перевожу взгляд на наручные часы.

Дома раннее утро. Эта долбаная разница во времени ужасно меня напрягает.

Зоя

– Джастин! – радостно вопит мама, распахивая объятия к этому неандертальцу. – Ты снял кроссовки!

Похоже, он сразу догадывается, чему она так рада. И немудрено: мама проговаривает слова отчетливо, артикулирует и жестикулирует так отчаянно, будто пытается обучить шимпанзе членораздельной речи.

– Йес, мэм, – кивает Джастин, сторонясь ее.

– Мам, он тебя не понимает, – бросаю с досады. – Совсем. Даже чуть-чуть.

И тут же спотыкаюсь о его огромную сумку, лежащую на полу. Лечу вперед с вытянутыми руками и еле удерживаю равновесие, остановившись всего в метре от гостя-иностранца. Парень протягивает свою огромную ручищу, чтобы помочь, но я лучше схвачусь за гремучую змею, чем за его руку. Стискиваю зубы и поджимаю ушибленные пальцы ноги.

У него что там внутри, кирпичи?

– Правда? Ничего не понимает? – Мама совсем не кажется расстроенной и продолжает с улыбкой: – Он кажется мне ужасно невоспитанным. Не знаю, что мы будем с этим делать.

Ей явно доставляет удовольствие возможность говорить про человека, когда тот находится рядом и ничего не понимает.

– Осторожнее. – Джастин многозначительно поднимает брови. Между нами все еще меньше метра, он наклоняется ко мне: – Ты слишком спешишь в мои объятия, детка.

– Что? – бормочу на русском, опешив от такой наглости.

Как сказать по-английски «вот еще» или «больно надо»?!

Так и не вспомнив, возмущенно надуваю губы и отворачиваюсь.

– Думаю, это всего лишь досадное недоразумение и скоро его отправят обратно. – Срываюсь с места и иду на кухню к единственному человеку, который может помочь нам во всем разобраться. – Этот парень не просто не воспитан, он самая настоящая самовлюбленная задница!

В эту секунду отец как раз заканчивает говорить по телефону и поворачивается ко мне. Я вижу мечтательное, довольное выражение, застывшее на его лице: глаза хитро блестят, уголки губ расходятся в улыбке.

– Зайка, почему ты не сказала мне, что отец Челси – известный бейсболист?

Борясь с желанием разбить что-то из посуды, останавливаюсь у обеденного стола.

– А это имеет какое-то значение?

– Да… – Папа бросает заинтересованный взгляд в сторону гостиной. – Очень большое значение…

– И что изменит факт того, что этот хам из богатой семьи?

Он кладет руку мне на плечо и несколько раз похлопывает:

– А то, что мы покажем этому иностранцу всю мощь русского гостеприимства и сделаем так, чтобы он смог быстро освоиться. – Папа ласково касается подушечкой указательного пальца кончика моего носа. Будто бы мне пять лет, а не восемнадцать. Что за детский сад? – А ты поможешь ему с учебой. Поняла?

У меня дар речи пропал. Помогать ему? Чего ради?!

– Но почему? – только и смогла выдавить, косясь на чужестранца, презрительно морщившего нос на обстановку нашего дома.

– Потому что отец Джастина щедро оплатит наше терпение.

– Но он ведь не собирается учиться! – Я сама не заметила, как повысила голос. – Этот Джастин собирается сделать все, чтобы быстрее уехать назад! Его вышвырнут, и я не смогу поехать в следующем году в Штаты. Мне просто не позволят, потому что я «не оказала теплый прием и не создала должных условий» студенту по обмену!

– Значит, мы сделаем все, чтобы он остался здесь на ближайшие полгода. – Папа потирает ладони, натягивает на лицо широкую улыбку и следует в гостиную.

– Ради чего? Ради денег? И сколько он тебе пообещал?

Но мой протест для отца ничего не значит, когда впереди маячит возможность покрыть все наши долги.

– Сынок, – он подходит к Джастину и указывает на лестницу, – пойдем посмотрим твою комнату!

– Не трудись, – ворчу, тяжело вздохнув, – он не понимает ни шиша.

Приближаюсь к гостю:

– Бери свои вещи, – и киваю наверх, – твоя комната там.

Я злюсь. На папу, на американца, на себя и на безвыходность всей ситуации, поэтому стараюсь не смотреть в сторону Джастина. К тому же заранее знаю, что увижу в его глазах – безграничное чувство собственного превосходства.

Поднимаюсь по лестнице первой, а когда наконец оборачиваюсь, вижу все ту же самодовольную ухмылочку на его лице.

Вот же наглец!

Отворачиваюсь и ускоряю шаг.

– Мы ведь не можем поселить его в комнате с нашей дочерью? – беспокоится мама.

– Конечно же нет, Люда! – отвечает папа. Его голос как растопленный мед. Я не вижу лица, но знаю, что он продолжает «гостеприимно» улыбаться. – Пацан поживет в комнате Степана.

– Да, – мне не удается сдержаться, чтобы не съязвить, – пусть разнесет там все к чертям. – Поворачиваю по коридору и толкаю дверь в комнату брата. – И не забудь поставить ему пепельницу, а то все горшки с цветами загадит! А нам выдай противогазы!

– Не переживай, дочь. – Папа проходит мимо меня и радостно указывает гостю на комнату. – Сделаем из него человека. И не таких перевоспитывали. – Заметив, что парень замешкался, показывает рукой: – Ну, входи, входи. Вэлкам! Правда, здесь всего одно окно и нет отдельной ванной комнаты, зато имеется неплохой компьютер и вид на улицу. Тебе будет не скучно. – Цыкает на меня: – Переводи, переводи!

Медленно поворачиваюсь к Джастину и устало произношу:

– Папа говорит, что мы хотели поселить тебя в сарае, но, к сожалению, у нас его нет. – Взмахиваю рукой: – Поэтому – вот.

– Будь как дома! – подсказывает папа, улыбаясь.

– Курить в доме строго запрещено, – перевожу я.

– Проходи, сынок, – снова папа.

– Отбой в одиннадцать. – Я.

– Смелее. – Он.

– Шевели ногами! – Я.

Смерив нас по очереди недоверчивым взглядом, парень входит в комнату.

Боже, как же мне нравится наблюдать за его реакцией. В ней все: обреченность, мольба, трагедия, ужас.

Да, милый, придется несладко. Это тебе не роскошный папенькин особнячок у моря с прислугой, кинотеатром, тренажеркой и бассейном. Это комната моего разгильдяя-брата.

Это Россия, детка!

Джастин

Непостижимо.

Еще вчера единственной моей неприятностью было нежелание отца слушать и слышать меня, сегодня – вот это все. Темная комнатка размером с гардеробную, низкие потолки, узкая кровать, стол со старым компьютером и деревянный стул. А за окном – осенняя хмарь и десятки разношерстных домов, выстроившихся вдоль кривой серой улочки.

Смотрю и не верю своим глазам. Как живут все эти люди? Неужели им приятно смотреть в окна? Все такое… разное. Почему никто не контролирует внешний вид строений?

Соседский дом, виднеющийся из-за забора, похож на мини-амбар. Деревянный, маленький, всего два окна. Следующий – натуральный скворечник, этажа в три. Дальше по улице – ассорти из каменных замков с коваными заборами и маленьких домов-клетушек, стоящих друг на друге. А это что? Во дворе какие-то земляные холмики. Они что, выращивают… овощи?

Самое интересное, что у одних все кажется ужасно неухоженным, а у других – картинно роскошным. Дома такого не увидишь: каждый район выдержан в своем собственном стиле. Все мелочи оговорены заранее, начиная от высоты, цветовой гаммы и материалов, используемых в строительстве специально нанятой фирмой, и заканчивая высотой и формой газона перед домом. Проложили тебе пешеходную дорожку перед домом – получаешь счет на оплату, провели освещение, поставили почтовый ящик – то же самое. Порядок, демократия.

А тут что? Мрак. Неудивительно, что в этой стране никто почти никогда не улыбается. Кроме родителей Зоуи, которые все еще старательно делают вид, что ужасно рады меня видеть.

Достаю телефон, щелкаю серый пейзаж за окном и отправляю в «Инстаграм», проставив геолокацию. Пусть это будет ответом на десятки пропущенных звонков, сообщений в «Ватсапп» и «Твиттер». У меня нет ни сил, ни желания общаться с кем-то из парней.

Я зол. Ужасно зол.

Оборачиваюсь.

Родители Зоуи все еще здесь. Стоят на пороге комнатенки, улыбаются. Отец поглаживает тыльной стороной ладони гладко выбритую щеку, мать нервно теребит край сиреневой кофточки. Забавные. Он – высокий, подтянутый для своего возраста, светловолосый, она – худенькая брюнетка, ростом ему до плеча. Надо будет спросить у девчонки, как их все-таки зовут. Хотя незачем. Я не собираюсь здесь задерживаться, ведь так?

Они что-то говорят, указывают на мой багаж. Хмурюсь, пытаясь понять, что же именно. Кажется, это что-то вроде «располагайся» или «будь как дома». Кажется.

Пожав плечами, склоняюсь над сумкой, лежащей на кровати. Открываю замок, достаю оттуда скейт. Предки Зоуи тихо перешептываются. Ее мама не верит своим глазам, подходит ближе и заглядывает внутрь.

На дне сумки остаются лежать четыре одинаковых черных футболки, три белых, кепка, две кофты и джинсы. Еще где-то в боковом кармане должно быть нижнее белье. А, вот и самое главное – наушники. Достаю их, надеваю, подключаю к телефону и врубаю музыку громче.

Мама Зоуи о чем-то переговаривается с мужем, указывает на мои вещи, картинно хватается за сердце. А я ложусь на постель и закрываю глаза. В этой стране, видимо, никто не знает о «личном пространстве». Может, хоть так догадаются. Вскоре фоновые звуки стихают, кажется, ушли.

А я все лежу и пытаюсь понять, что такого могла найти здесь Челси. Почему изучала этот странный, немелодичный язык, вечерами изводя всех своим р-р-рычанием на русский манер. Зачем обкладывалась учебниками истории, разговорниками, постоянно гуглила что-то, пытаясь узнать как можно больше. Почему рвалась сюда и почему так радовалась, когда ей звонила эта угловатая невзрачная девчонка с прозрачными, как океан, голубыми глазами.

Черт. Океан. Как же мне не хватает тихого шелеста волн, соленого воздуха и горячего золотистого солнца, обжигающего кожу.

– Эй, – чья-то рука мягко ложится на мое плечо, – эй.

Меня мягко укачивает, засасывая в сон, но эти прикосновения становятся все настойчивее и жестче. Наконец вылетевший из уха наушник заставляет открыть глаза.

– Что? – хватаю непрошеную гостью за запястье, прищуриваюсь, смотрю злобно.

И Зоуи, склонившись надо мной, снова забавно вспыхивает. Ее зрачки расширяются, по лицу разливается густой румянец.

– Тебя ждут внизу! – вырывает руку. – Ужин… в честь твоего приезда.

Девчонка не собирается ждать моего ответа. Роняет наушник мне на грудь, выпрямляется и, тяжело вздохнув, выходит из комнаты. Ее уже нет, но я продолжаю чувствовать исходивший от нее аромат. Корица, ваниль, свежая выпечка… Почти физически ощущаю, как кончики ее волос все еще касаются моей шеи. Закрываю глаза, усмехаюсь и вдруг чувствую, как в джинсах поднимается самое настоящее восстание.

Неплохая реакция. Даже немного необычная. Давненько со мной такого не было. Вроде девчонка как девчонка, ничего особенного, а у меня от одного запаха ее волос по стойке «смирно». Сажусь на кровати, сдергиваю наушник и прикусываю щеку изнутри. Возбуждение настолько сильное, что срочно хочется залезть под ледяной душ.

Встаю и начинаю ходить из угла в угол, пытаясь укротить свою природу. Стараюсь думать только о том, как выбраться из этой ловушки. Едва ураган внутри успокаивается, первая же мысль о Зоуи и ее милом испуганном личике, мягких округлостях, обтянутых водолазкой, и упругой попке вновь возвращает его в боеготовность.

Еще раз оглядываю комнату. Какое же все унылое. Понятно, почему они к нам все ломятся. Но Челси… девушка из приличной семьи с хорошим достатком, получающая образование в престижном университете. Что? Что могло ее здесь заинтересовать?

Беру с тумбочки фотографию в рамке. На ней смеющаяся Зоуи обнимается с каким-то темноволосым парнем. Они похожи. Видимо, это ее брат. На девушке легкое белое платье, подчеркивающее точеную талию, светлые волосы, рассыпанные по плечам, слегка вздернутый носик и все тот же яркий румянец. Улыбается во все тридцать два, кажется счастливой и довольной. Аккуратная такая, маленькая, как фарфоровая куколка.

Провожу по фотографии пальцем. Эмоции на ней такие настоящие, что кажется, картинка вот-вот оживет. Мы с Челси так не обнимались уже, наверное, лет сто. Наши отношения дали трещину сразу после окончания школы, точнее, в тот момент, «когда ты стал таким мудаком, Джастин».

Улыбаюсь, вспоминая наши с ней перепалки. В первый раз мне становится по-настоящему стыдно. Каким бы диким здесь все ни казалось – это была ее мечта. Побывать в России, посмотреть на местный быт, людей. Никогда не видел, чтобы она желала чего-то так страстно. Называла свое будущее путешествие «настоящим приключением». А я ее этого лишил. Придурок. Когда я наконец спускаюсь вниз, меня встречает аромат горячей еды. Прохожу на кухню. Зоуи, ее мама и папа сидят за столом, заставленным блюдами с разнообразной едой. При виде меня все трое как по команде натягивают на лица улыбки.

Вру. Не все. Зоуи бросает взгляд на часы и устало закатывает глаза. Ее явно напрягает мое присутствие.

Ну что ж. Придется немножко потерпеть, крошка.

– Что тут у нас? – спрашиваю громко и сажусь на свободный стул.

Потираю ладони.

– Руки помыл? – ехидно спрашивает девчонка и кивает в сторону раковины.

Ее губ касается легкая ухмылочка.

-2-

Зоя

Джастин не переоделся. Его бицепсы все так же плавно перекатываются под футболкой, пока он моет руки. А может, и переоделся. Кто его знает? Мама сказала, что парень додумался приехать в холодную Россию без теплой одежды, зато зачем-то притащил с собой скейтборд. Где он собирается на нем кататься? На первой же выбоине упадет и сломает свой надменный, высоко задранный нос.

Одинаковые футболки, одинаковые пары джинсов – ну, это многое объясняет. Я недоумевала, отчего Челси в каждом видеочате предстает передо мной в одной и той же одежде. Вроде не из бедной семьи. Оказывается, все гораздо прозаичнее: американцы просто берут понравившиеся вещи оптом.

Вообще, в этом смысле им повезло больше, чем нам. Особенно южанам. Пока мы закупаемся весенней, летней, зимней одеждой, обувью на каждый сезон и на любые капризы погоды, они имеют возможность тратить эти же деньги на что-то более полезное. Еще и на отдых остается. Интересно, а как этот умник запоет, когда у нас похолодает? Или когда выпадет первый снег?

Хотя… он же собирается быстрее свалить. Вот и пусть валит. Скатертью дорожка!

– Джастин. – Мама опять подскакивает. Ей не терпится увидеть его реакцию на угощения, над которыми она колдовала все утро. – Рашн фуд. Я старалась.

Мне ее жаль. Разве этот хлыщ способен оценить ее труды?

– Садись, сынок, – улыбается папа. После разговора с руководством университета он так и сияет. А уж мне ли не знать, с каким бы удовольствием он свернул в бараний рог этого любителя подымить. В детстве и даже в юности Стёпе частенько попадало за это ремнем. – Угощайся.

Кстати, странно… Челси вроде говорила, что в Америке редко встретишь курильщиков. Это занятие считается пагубным, и «только идиоты могут добровольно портить свое здоровье». М-да. А еще она упоминала, что ее брат – спортсмен. Какой же он спортсмен, если дымит как паровоз?

– Челси сама выбрала блюда для своего первого русского ужина, – сообщаю я, когда Джастин, сев за стол, начинает сканировать недоверчивым взглядом содержимое тарелок. Он испуганно сглатывает и даже слегка морщится, увидев «сельдь под шубой». – Жаль, что она так и не попробует. Для нас, русских, собираться за столом всей семьей – хорошая традиция. Мы общаемся и делимся новостями. Это называется «за-сто-лье».

Папа довольно кивает и выжидающе поглядывает на гостя. Всем своим видом он говорит: «Только попробуй не попробуй».

Мама снова подскакивает:

– Начнем с горячих блюд? – Наливает из пузатой кастрюльки половником в глубокую тарелку борщ с зеленью и кладет в него щедрую ложку сметаны. Ставит перед Джастином. – БорЩ, – улыбается она.

На лице мамы застывает почти детский восторг. На лице парня – настоящий ужас. Папа двигает к нему ложку и тарелку с хлебом.

– Bortsch… – лепечет американец.

Я вижу, как у него перед глазами проносится вся жизнь. Но три пары глаз, уставившихся на него, не оставляют выбора. Видимо, парень все-таки знаком с хорошими манерами, потому что, не смея отказаться, посомневавшись еще пару секунд, он берет ложку и зачерпывает немного супа.

– Горячий, жидкий салат… из свеклы? – спрашивает Джастин, косясь в мою сторону.

Но все ждут, когда он попробует.

– Суп, – ехидно улыбаюсь я.

– Ты с хлебом, с хлебом, – подсказывает ему отец и собственным примером показывает ему, как нужно прикусывать хлебом.

Джастин в это время совершает подвиг: берет в рот ложку борща и с трудом проглатывает.

– Вкусно? Вкусно? – нетерпеливо спрашивает у него мама, наливая и нам с папой супа.

– Вкусно? – перевожу я, победно вздергивая бровь. – Или уже хочется бежать в «Макдоналдс»? Ты только не рыдай, – приступаю к еде, – у моих родителей все строго: не съел – из-за стола не выпустят.

Джастин растерянно кивает и честно пытается съесть. Мне, конечно, жалко парня, но внутри я торжествую.

– Челси говорила, что у вас в основном едят крем-суп или куриный с лапшой, – замечаю я, – но попробовать борщ было ее мечтой.

– Глупая мечта, – не глядя на меня, ворчит американец.

– Привыкай, – ухмыляюсь, – здесь не будет бургеров и картошки фри. Разве что… арахисовая паста. Но только за хорошее поведение.

– Твоя мама… сама все это приготовила? – после минутной паузы спрашивает он.

– А ты видишь здесь прислугу? – откладываю ложку в сторону. – Конечно, сама.

Челси говорила, что ее мать давно не готовит сама. Все делает приходящая повариха. И еще у них принято добавлять сахар почти во все блюда, даже в супы и салаты. Нелегко придется Джастину, если ему «посчастливится» здесь задержаться… Кулинарный пыл моей матери не под силу унять никому.

– Оливье. – Мама бухает на плоскую фарфоровую тарелку огромную ложку салата. На свободный край кладет «шубу». – Селедка под шубой.

– У вас это называется «Russian salad», – усмехаюсь я, видя смятение в пронзительных синих глазах американца. – А вот это красное – «шуба».

– Выглядит странно, а пахнет просто ужасно, – признается он вполголоса.

Ему еще крупно повезло, что мои родители его не понимают.

– Ты ешь, ешь, – подбадриваю я. – Тебе понадобятся силы, чтобы пережить русскую зиму.

– Нет уж, спасибо. – Его вилка в нерешительности зависает над салатом.

– И не забывай хвалить, маме это важно. Иначе я не скажу тебе, где у нас находятся точки фастфуда.

Бросив на меня злой взгляд, Джастин кладет немного салата в рот. Жует медленно, осторожно, будто липкую ириску во рту перекатывает.

– Вкусно? – спрашивает мама. Если парню понравится, она в самое ближайшее время познакомит его с винегретом, салом и гречкой. Последнюю и вовсе почти никто из американцев в глаза не видывал.

– Йес, – неуверенно кивает Джастин, но после того, как во рту у него оказывается селедка под шубой, выражение лица парня заметно меняется.

– Только попробуй выплюнуть, – предупреждаю я, – глотай, если хочешь жить. Папа такого не простит.

– Может, надо было пельменей сварить? – переживает мама, глядя, как парень силится проглотить непривычный для него продукт.

– Завтра, – улыбаюсь я.

Пусть сегодня сполна вкусит безвыходности своего положения.

– А какие у вас национальные блюда, Джастин? – спрашивает отец.

Парень беспомощно устремляет взгляд на меня. Так уж и быть, переведу ему вопрос:

– Какие национальные блюда в Штатах?

– Э… хм… – На его лице написаны смущение и тяжелый мыслительный процесс одновременно. – Пицца?..

– Пицца – это еда итальянских бедняков, которые запекают с тестом все, что завалялось в холодильнике, – категорично заявляет папа, услышав ответ.

Разумеется, его не волнует, что пиццу давно едят во всем мире. И даже в нашей семье. Оставляю его замечание без перевода, чтобы не травмировать не устоявшуюся нежную психику гостя.

– Бедный мальчик, – качает головой мама. – Он же совсем не знает, как пахнут свежие продукты. Одни сэндвичи там у себя лопают с усилителями вкуса да с консервантами! Ну, ничего, мы его выходим. За полгода станет на человека похож!

Ее решительность всегда меня пугала, но сейчас вызывает улыбку. Такой здоровый бугай, а она его выхаживать собралась.

– Что это? – стонет Джастин, когда мама ставит перед ним тарелку с окрошкой.

И я теряюсь, не знаю, как назвать это блюдо. Может «о, крошка», это же типа «o, baby» или вроде того… Тут же краснею, заметив, как гость разглядывает меня, ожидая ответа.

– Это такой… холодный суп, – тщательно подбираю слова. – Салат, который заправляют…

– Содовой? – Парень зачерпывает ложкой окрошку, нюхает и морщится. – Пивом?

– Это… хлебный напиток, – наконец говорю я, – называется «квас».

Он будто размышляет, стоит ли попробовать, если ему все еще хочется жить.

– Ох уж эти русские… – бормочет, складывая свои пухлые губы утиным клювиком и осторожно пробуя на вкус окрошку. – Почему ж не водкой сразу?

– Ах да, – вспыхиваю я, – пойду наверну водки, накормлю своего ручного медведя, потом надену лапти и сяду играть на балалайке. Так вы о нас думаете, да?

– Слушай, Зоуи, – теперь он даже выглядит виноватым, – я против стереотипов, честно. – Его лицо внезапно озаряется самодовольной ухмылкой. – Но мне нравится, как ты злишься.

– Тогда попробуй вот это, – сама уже не зная, на что злюсь, восклицаю я. Ставлю перед ним прозрачную емкость с холодцом. – Тебе понравится!

Парень хмурится, вглядываясь в содержимое стеклянной мисочки.

– Желе из… мяса? – Его брови ползут вверх. – Ты серьезно, Зоуи?!

– Ну, вы же едите сладкое желе? Это такое же, – поджимаю губы, – только соленое.

Парень, кажется, пятнами скоро пойдет. Ест медленно, почти не дыша, видимо, боится, что его стошнит прямо на стол. Мои родители не отрывают от него глаз, а я кайфую. Подобная пытка сбивает спесь даже с самовлюбленных идиотов.

– А теперь налей Джастину чая, пожалуйста. Да погорячее, – подсказываю маме, когда испытание «русским гостеприимством» подходит к концу.

Не могу удержаться, очень хочется посмотреть на его ошарашенный «фейс». Американцы почти не пьют чай, тем более горячий. По умолчанию в любом кафе вам подадут чай или кофе со льдом. Если только заранее не попросить «no ice».

– А это еще что? – нижняя челюсть гостя медленно отъезжает вниз.

– Чай. Обычно мы пьем его от двух до пяти раз в день. Тебе понравится. Очень согревает, – не могу удержаться от довольной улыбки. – Это ты еще кисель не пробовал. М-м-м, пальчики оближешь! – Поворачиваюсь к маме: – И молочка ему плесни, мамуль.

Никогда еще наши семейные посиделки не проходили так весело.

Джастин

Это было жестоко.

Даже не знаю, Челси так отомстила своим меню «первого ужина» или сами хозяева, но мне сейчас реально дурно. Не может быть, чтобы эти сумасшедшие русские питались так каждый день.

Горячий суп, холодный суп. Мерзкого вида рыба с вареными овощами под розовым соусом! Как вспомню тот запах, так все съеденное моментально подкатывает к горлу. А желе из мяса… бр-р-р… Этой гадостью можно пытать людей. Как они вообще это едят? А главное – зачем?

Хотя, надо отдать должное, как бы противно ни выглядела русская еда, на вкус она вовсе не так плоха. Особенно «борт»? «Броч»? «Боршщш»? Если есть его с закрытыми глазами и не вспоминать про свеклу. Я видел этот овощ всего три раза в жизни, один из которых – на картинке в каком-то журнале.

– О, боже мой…

Поднимаюсь по лестнице, захожу в свою новую комнату и падаю на кровать лицом вниз. Белье свежее, пахнет цветами или, может, морозной свежестью. Но меня мутит даже от этого запаха. Отважно сражаюсь с самим собой, стараясь думать о чем-то отвлеченном.

Достаю из кармана мобильный и проверяю почту. Две сотни лайков и дюжина комментариев в духе: «Боже, как тебя туда занесло?», «Джастин, это что, шутка?», «Не завидую», «Крепись, бро».

Челси тоже поставила «лайк» под моим фото. Даже через экран чувствую, как сильно ей хочется меня придушить. Если бы не деньги отца и его дикая ярость, никто бы, конечно, не взял меня в программу вместо сестры. Еще и так быстро, экстренно даже. Мне очень жаль, но Челс сама виновата – сдала меня отцу. Вот и осталась теперь без путешествия, подружки Зоуи и «бортчщ».

О нет, нет, нет, нет…

От одного воспоминания о застолье меня прошибает пот. Смахиваю холодные капли со лба, стараюсь дышать глубоко и часто, хватаюсь за живот. Так плохо мне не было, даже когда мы с парнями из команды решили перекусить мексиканскими чимичангами, тогда я провел в туалете почти двое суток.

Оу, боже мой…

Утыкаюсь лбом в подушку и сглатываю. Во рту столько слюны, что можно затопить всю постель. Это, вообще, нормально? Или я уже умираю? В области живота появляется невыносимая тяжесть, а затем неприятная навязчивая резь. Будто кто-то тычет ножичком в солнечное сплетение, наверное, это Зоуи, мстит мне за что-то. Только вот за что? Открываю гугл-переводчик и ввожу слово «zadnitsa» – так сказала Зоуи, показав на меня пальцем. Не проходит и секунды, как в графе «перевод» отображается слово «zadnitsa». «Черт. Ну а что ты хотел? Нужно писать русскими буквами, а их я не знаю. Попробую спросить завтра у хозяина дома или его жены. Они мне теперь должны. После такого приема еще неизвестно, быстрее я сам отсюда свалю или эти люди прикончат меня своей пищей.

Снова вытираю пот со лба. В голову стучится запоздалая мысль о том, что пора бы пойти разыскать уборную.

Зоя

Переодеваюсь в пижаму – коротенькие шортики, тонкий топ на бретельках – и забираюсь с ногами на постель. Конечно, мне немного стыдно, но только самую малость. Не стоило заставлять его доедать все до конца. Предполагалось, что Челси просто попробует все, о чем так давно мечтала, но видеть смесь ужаса и безвыходности в глазах ее братца – поистине бесценное удовольствие. Это лишь немного компенсирует мою досаду от того, что я лишаюсь возможности поехать в Штаты на будущий год, и все благодаря ему.

Достаю телефон. На экране большими буквами высвечивается сообщение от Ч. Реннер: «Прости, что так вышло. Это все отец. Он очень разозлился на брата и решил, что в ссылке тот одумается бросать бейсбол».

Отвечаю: «Он невыносим».

Ч. Реннер: «Знаю:(Сорри, сорри, сорри:(:(:(Держи меня в курсе всего, ладно? Завтра созвон. Я на учебу».

Ах да. У них же около одиннадцати часов дня. Челси всегда в это время выходит из своего частного общежития для состоятельных студентов и едет на машине двести метров до университета.

Ну, ладно. Зато можно позвонить Славе. Набираю. Сначала в трубке что-то шуршит, затем повисает оглушительная тишина. Сбросил, что ли? Ну и правильно. Дорого же. Наверное, сейчас перезвонит по «Скайпу» или «Ватсаппу».

Но звонок не раздается ни через минуту, ни через десять.

Пишу сообщение: «Все в порядке? Как там USA?»

Гипнотизирую глазами телефон. Десять минут, двадцать, тридцать. Начинаю нервно тереть пальцем дисплей. «Лучше мозги себе потри, глядишь, заработают, – приходит очевидная мысль. – Человек первый день на новом месте. О господи!.. Да он же еще в самолете! Стёпка говорил, что им лететь больше десяти часов. Вот я дурочка…»

Закидываю телефон под подушку, выключаю свет и выхожу из комнаты в темный коридор. Крадусь на цыпочках в полной тишине. Когда до ванной остается всего пара метров, любопытство берет верх. Останавливаюсь и делаю два шага назад.

Дверь в комнату брата прикрыта. Свет не горит, но в вечерних сумерках даже через узкую щель видны голые ноги гостя, торчащие у изножья кровати. Он лежит на животе, не шевелится. Надо же, уснул. Так быстро.

Слушаю его мерное дыхание и качаю головой. Выносливый попался нам постоялец. Глядишь, все действительно окажется не так плохо. Может, он даже не такой мерзавец, каким кажется. Хотя вряд ли.

«Зоя, даже не мечтай!»

Набираюсь смелости и приоткрываю дверь шире. В свете луны его ступни кажутся идеальными: ровными, аккуратными, даже красивыми, несмотря на гигантский размер. И пальчики – такие кругленькие, подушечки мягкие, а пяточки… Захотелось потрогать.

«Ой-ей! Неужели квас в голову ударил?»

Захлопываю с размаху дверь и бегу в ванную. Отражение в зеркале подтверждает мои опасения – щеки опять горят. Возмутительно, бесстыдно, невозможно горят! Прямо как красное знамя – только дурак не заметит.

Дрожащими руками закрываюсь на замок, включаю воду, жду с полминуты, пока немного нагреется, и лезу под душ. Освежиться. Смыть с себя все эти мысли. Жаль только, голову не прополощешь – было бы сейчас как нельзя кстати. Добавляю холодной воды. Еще немного. И еще. Пока становится почти невозможно терпеть. Зубы стучат, сердце колотится как бешеное, а передо мной опять эти ступни – сексуальные до невозможности. И бицепсы, и волосы эти, слегка тронутые солнцем на кончиках, и кожа загорелая с оливковым оттенком. А глаза – до невозможного синие, хитрые и отчаянно наглые.

«Слава. Слава. Слава. У меня есть Слава», – повторяю как мантру, направляя душ себе прямо в лицо.

Это просто временное помешательство. Только и всего. Ну, и почему так тяжело выкинуть этого Джастина из головы? Пяточки, пяточки, м-м-м… Не знала, что они могут быть такими притягательными.

«Окстись!» – как сказала бы мама.

Я неловким, почти импульсивным движением выключаю воду и принимаюсь судорожно вытираться махровым полотенцем. Лицо, шею, плечи, грудь. «Завтра все пройдет, – уверяю себя, пока все тело высыхает. – Обязательно. Вот только поговорю со Славой. Да и этот американец, наверное, не выдержит и свалит. Так что все пройдет. Пройдет. Ну вот, смотри, как легко выкинуть его из головы».

Натягиваю пижамный костюм, распахиваю дверь и со всей силы впечатываюсь холодным носом в горячую грудь Джастина. Бам! Беззвучно, но мое сердце останавливается, издав именно такой несчастный стук. Жалобный и жалкий.

Меня тут же отбрасывает назад от удара. Теряю равновесие, по инерции взмахиваю руками, но не успеваю даже охнуть от неожиданности, как сильные мужские руки обхватывают в темноте мою талию – Джастин решительно притягивает меня к себе.

Боже… Он в одних штанах, а его грудь такая горячая и твердая, что я своими сосками чувствую каждую мышцу. Замираю на мгновение и какого-то черта позволяю удерживать меня так: требовательно и даже излишне крепко. Его дыхание опаляет таким жаром, что щеки опять мгновенно вспыхивают.

Проходит секунда или двенадцать тысяч секунд, прежде чем в голову приходит мысль о непристойности происходящего. Понимаю, что пора бы уже начать вырываться, и возмущенно взмахиваю руками в попытке оттолкнуть наглеца, как он вдруг отшвыривает меня в сторону. Бесцеремонно и небрежно, словно тряпичную куклу. Затем быстро забегает в ванную комнату, резким движением открывает крышку унитаза, склоняется, сгибаясь почти пополам, и с громким утробным звуком избавляется от всего, что было съедено за ужином.

Джастин

Освободив желудок, сразу чувствую облегчение. Нажимаю кнопку слива и оборачиваюсь к двери. Зоуи все еще здесь. Стоит в проеме и смотрит на меня глазами, полными ужаса.

– Оh, – вздыхает она и затем громко сглатывает, – blin…

– Что такое «blin»? – спрашиваю, ощущая небольшую слабость в ногах.

– Не важно. – Зоуи делает решительный шаг ко мне и замирает. – Как ты? – Девчонка стоит босыми ногами на холодном кафеле. Ее светлые волосы, еще влажные после душа, стелются по дрожащим плечам тонкими атласными лентами и слегка завиваются на кончиках. Впадинки над ключицами кажутся глубокими, а кожа на них настолько белой, почти прозрачной, что мне хочется прикоснуться к ней губами.

Поражаюсь своим мыслям. Еще пару дней назад я с легкостью мог уболтать хорошенькую блондиночку на вечеринке, а через час и не вспомнить, как ее звали. А теперь, как пришибленный, разглядываю кожу этой русской и сам себя боюсь.

Мне значительно лучше. Особенно при виде ее хрупкого тельца, облаченного в тонкий шелковый костюмчик, не способный скрыть округлостей и изящных линий. Но, пожалуй, не стоит признаваться в этом прямо сейчас. Чувство вины – отличный рычаг давления.

– Ты пыталась убить гражданина США, – говорю насмешливо. – Это очень серьезно.

Пару секунд смотрю на то, как расширяются от ужаса ее зрачки, затем разворачиваюсь и иду к раковине. Уборная здесь совмещена с ванной, как и все уборные у нас в особняке, только вот она меньше раза в три и, похоже, единственная во всем доме. Включаю воду и наклоняюсь, чтобы попить.

– Подожди, стой. – Зоуи подходит сзади и опускает рычажок крана вниз.

Она кажется не на шутку встревоженной.

– Джастин, у нас не пьют… – Не может подобрать слов, поэтому просто показывает пальцем на кран. – Подожди, я принесу воды из кухни. Там фильтр.

– Окей, – соглашаюсь.

Зоуи убегает, а я не могу удержаться от того, чтобы не посмотреть ей вслед. Затем снова включаю воду и несколько раз ополаскиваю лицо. Прохлада быстро приводит меня в чувство, да и дышится уже гораздо легче. Смотрю на себя в зеркало, с досады качая головой.

Вспоминаю Челси… В детстве сестра повсюду ходила за мной хвостом, а я только и делал, что искал способы избавиться от нее. Теперь мы выросли, и мне впервые хочется узнать ее поближе, понять, поговорить, спросить совета, но она далеко. Между нами тысячи километров. Я совершенно потерян и не знаю, как поступить.

Беру полотенце с вешалки, сажусь на край ванны и неспешно обтираю лоб, щеки, шею. Когда моя маленькая коварная мучительница возвращается, на ее щеках вновь горит привычный румянец. Так ей идет больше, чем с нездоровой бледностью от испуга.

– Держи. – Она подает мне воду, кладет какие-то коробочки на край раковины, затем садится рядом и переплетает свои тоненькие пальчики в замок. Дождавшись, когда я сделаю пару глотков, торопливо говорит: – Прости меня, я так виновата… Вот тут лекарства. Надеюсь, помогут.

Ставлю стакан рядом с таблетками.

– Не расстраивайся из-за ерунды. – Замолкаю на пару секунд, чтобы прислушаться к своему организму. Кажется, позывов к рвоте больше нет. – Я парень крепкий, все в порядке.

– Нет, – она размыкает руки и закрывает ладонями лицо, – я же тебя заставляла. Столько непривычных продуктов… И вообще… Предполагалось, что ты просто попробуешь то, что сам захочешь…

– Так я все-таки не понял, – вытягиваю ноги и тяжело вздыхаю. – Ты огорчилась, что мне не хочется у вас остаться, – шутливо толкаю ее плечом, – или решила таким способом быстрее от меня избавиться?

Зоуи стонет в ладошки. Бормочет:

– Прости, прости, прости…

– Было вкусно, – хмыкаю, – но думаю, именно сырая рыба во всем виновата.

– Соленая, – всхлипывает она, убирая руки от лица.

– Ну, то есть не вареная? Не печеная, не жареная?

– Нет. – Ее плечи печально опускаются.

– Значит, сырая.

– Нет, она соленая. – Голос Зоуи звучит жалобно и надломленно. Даже ужасный акцент кажется теперь таким же милым, как и ее чувство вины. – Это другое. Такую рыбу можно есть.

– Я должен был предупредить, что у меня слабый желудок, но твоя мама так радовалась…

Она впервые улыбается. Сдержанно, робко, но мне хватает и этого. Ее улыбка просто очаровательна.

– Спасибо, что проявил к ним уважение. Даже больше, чем нужно. Я не ожидала, что ты вообще станешь что-то пробовать.

– Ну, извини, так уж воспитан. Даже если по мне этого не скажешь.

Грудная клетка Зоуи высоко поднимается на вдохе, и я ловлю себя на мысли, что не могу оторваться от выреза на ее топе.

– Это ты меня прости… Мы не такие. И я… – вздыхает девчонка, – вроде… Просто что-то сегодня пошло не так.

Тереблю в руках полотенце, затем вешаю его на плечо.

– Не думаю, что мой план по срыву программы обмена должен сильно отразиться на твоей репутации, но если это так, извини, другого выхода у меня нет. Моя цель останется прежней – улететь домой.

– Ничего. – Зоуи поджимает ноги, кладет руки на дрожащие колени. – Негативную оценку как принимающая сторона я теперь заслужила в полной мере. Чуть не отравила тебя. – В отчаянии опускает голову.

Волосы блестящими прядями падают ей на лицо, и мне почему-то очень хочется дотронуться до них и снова убрать за ухо.

– Ладно, все, – говорю, прочистив горло. – Мне уже хорошо. Пойду заниматься своими делами.

Встаю, закидываю полотенце на вешалку и выхожу, не оборачиваясь. Мы и так слишком мило поболтали. Не хватало еще привязаться к людям, гостеприимством которых я собираюсь пренебречь.

Зоя

Мне так и не удалось нормально выспаться сегодня. Крутилась в постели почти до рассвета, время от времени проверяя телефон, и никак не могла отогнать от себя дурные мысли. В голове все перепуталось, и виной этому был парень, который спал в соседней комнате. Точнее, мое отношение к нему: негативное или положительное – вот тут никак не получалось определиться.

Наглый, временами даже хамоватый, с колючим недоверчивым взглядом, он казался таким далеким, чужим и непонятным. Но там, в ванной, когда мы сидели так близко друг к другу, между нами целых пять минут не было совершенно никаких барьеров. Мы просто разговаривали. Тон его голоса был мягким, добрым и больше не казался насмешливым.

Едва мне показалось, что общий язык найден, как Джастин резко встал и вышел, оставив меня одну, утопающую в чувстве вины и недоумении. Вот и понимай как хочешь. Что у него там на уме…

Встаю с постели и выключаю будильник. Потягиваюсь, затем проверяю телефон – от Славы до сих пор ни весточки. Наверное, еще устраивается на новом месте. Надо бы написать ему сообщение, чтобы не налегал в первый день на мексиканскую пищу, а то его ждет судьба нашего американского гостя.

Долго думаю. Затем просто пишу «Доброе утро» и отправляю. Подхожу к окну. Солнце светит еще по-летнему ярко, но все больше и больше деревьев укрывается покрывалом из золота. Листья желтеют, наливаются янтарным и медовым, красным и даже шоколадно-коричневым цветом. Мне становится жалко, что скоро вся эта красота облетит, оставив ветви голыми, и осень уступит место зиме.

Убираю спутанные волосы за уши, надеваю мягкие тапочки и плетусь, полусонная, в ванную. В коридоре тихо. Из комнаты брата доносится негромкая музыка. Немного помедлив возле двери, пытаюсь подслушать, что за мелодия, но, так и не узнав ее, иду дальше. Подавив зевок, включаю в ванной свет и замираю у зеркала. Боже, кто это? Лицо припухло, волосы похожи на птичье гнездо, глазенки маленькие, точно две крохотные точки на фоне массивного носа. Да тебе не мешало бы выспаться… Включаю кран, наклоняюсь, набираю в ладошки воды и несколько раз умываюсь. Прохлада быстро приводит кожу в тонус, а меня в чувство. Беру щетку, выдавливаю на нее пасту, кладу в рот, выпрямляюсь и едва не взвизгиваю – за моей спиной стоит Джастин.

– Ой. – Щетка чуть не вываливается у меня изо рта.

На американце из одежды опять лишь спортивные штаны.

– Прости. – Он смущенно помахивает перед моим лицом электрической зубной щеткой. – Ты забыла закрыться. Я только возьму пасту и уйду.

Прочищаю горло.

– Ты мне не мешаешь, – отступаю на шаг вправо, чтобы он мог подойти к раковине.

Внимательно слежу за каждым его движением и чищу зубы. Руки, как назло, совершенно отказываются мне подчиняться. Господи, как там? Вверх, вниз, вверх, вниз, по часовой стрелке. Зубная паста непривычно остро морозит внутреннюю поверхность щек, сильно пенится и попадает в горло.

Джастин, стоя плечом к плечу со мной, включает свою щетку. Теперь мы чистим зубы вместе, глядя друг на друга в зеркало.

Он чертовски высокий. Там, где виднеется моя макушка, начинается его плечо. Я для вида шевелю во рту щеткой, правда все медленнее и медленнее, воровато разглядывая каждую мышцу на его груди, сильные бицепсы и загорелую кожу.

Американцу не приходится так активно орудовать щеткой во рту – щетинки вращаются сами. Поэтому, пока я активно шевелю рукой, он просто стоит и пялится на меня, прищурив глаза. Не могу понять, какие эмоции скрывает этот холодный взгляд?

Сплевываем мы синхронно. Я открываю кран, смываю пену, закрываю и выпрямляюсь. Игра продолжается. Мы молчим, чистим зубы и переглядываемся через зеркало. Никто из нас не знает, что это значит и когда должно подойти к концу. Но мы снова сплевываем, выпрямляемся и чистим.

С первого этажа доносится звук телевизора и – с кухни – мамин голос. Мне становится не по себе. Если папа поднимется, ему вряд ли понравится, что мы с Джастином находимся в ванной комнате вместе, да еще и в таком виде. Честно, я в этой пижаме даже перед братом стесняюсь появляться.

Чистим.

Еще немного, и мои десны не выдержат. Это должно уже когда-нибудь закончиться. Не знаю, как там у них в Америке, но мои русские зубы были чистыми еще пять минут назад. Снова синхронно сплевываем, выпрямляемся, и я вижу на губах Джастина легкое подобие улыбки. Мы обмениваемся многозначительными взглядами и одновременно как по команде споласкиваем щетки под напором воды.

Наши кисти нечаянно соприкасаются. У меня перехватывает дыхание. Нужно бежать. Срочно спасаться бегством. Мамочки…

– Спасибо за компанию, – говорю торопливо, бросаю щетку в стакан, обхожу его и удаляюсь прочь.

Ужасно хочется обернуться, но я и так знаю, что он смотрит мне вслед. Когда же я все-таки поворачиваю голову и смотрю через плечо, дверь в ванную комнату уже закрыта и оттуда доносится звук льющейся воды – Джастин решил принять душ.

– Бедный мальчик, – причитает мама, накрывая на стол. Мой рассказ о вечерних приключениях американца стал для нее откровением, – а ведь как хорошо кушал, мне даже жаль было его одергивать. Так и знала, что что-то подобное может случиться.

– Ой, да ладно, не преувеличивайте. – Сидя перед телевизором, отец смотрит на часы. – Он ведь мужик. Подумаешь, вырвало.

– Он так же сказал, – замечаю я, наливая чай в свою любимую кружку с зайцем.

– Вот. Мужик! – кивает папа, не отрываясь от экрана.

– Доброе утро, сэр, – вдруг раздается со стороны лестницы.

Мы все оборачиваемся.

– О, Джастин, гуд монинг, сынок, – улыбается папа.

– Гуд монинг, – вторит мама.

А у меня глаза на лоб лезут. Парень уже успел переодеться в джинсы, белую футболку, толстовку и даже, кажется, причесался. Его волосы все так же взлохмачены, но теперь лежат нарочито небрежно.

– Как тебе спалось? – спрашивает мама на английском.

И я замечаю у нее на столе листок с русской транскрипцией нужного предложения. Подготовилась. Только вот как она собирается понять ответ?

– Все хорошо, мэм. Спасибо. – Джастин показывает «палец вверх» и немного теряется между кухней и гостиной.

– Садись, позавтракаем, – приветливо указываю ему на стул.

– Эм… – В его глазах мелькает паника.

– У нас есть хлопья, – улыбаюсь я. – Если вдруг тебе хочется чего-то привычного.

Его взгляд продолжает растерянно блуждать по комнате.

– О, это английская премьер-лига, сэр? – Зрачки американца расширяются.

Папа, кажется, даже разобрал в его речи несколько знакомых слов.

– Э… – Поймав взгляд американца, устремленный на экран, он кивает: – Да-да, «Манчестер Юнайтед» – «Ливерпуль». – Хлопает по дивану рядом с собой: – Ты, садись-садись. – Поворачивается к нам: – Девочки, тащите все сюда.

Джастин садится рядом с папой, и оба с неподдельным интересом начинают наблюдать за игрой.

Мама вздыхает. Я понимаю, о чем она сейчас думает. С тех пор как отец со Стёпой поссорились, футбол стал в этой семье запретной темой.

– Кофе, – говорю я, ставя на журнальный столик чашку с тарелкой, – и пирог, – не придумав лучше названия для манника.

– Спасибо, – бормочет американец, не отрываясь от телевизора.

Им с папой явно хочется обменяться мнениями по поводу происходящего на поле, они периодически переглядываются, взмахивают руками, но объясниться не могут – языковой барьер. Мы с мамой пьем чай и молча наблюдаем за ними. Кажется, Джастину нравится манник. Я тревожно смотрю на часы и все еще не знаю, чего ожидать от этого дня.

– Нужно ехать, а то опоздаем, – наконец говорит отец и встает. – Буду ждать вас в машине.

– Хорошо.

Когда он выходит, мы все начинаем собираться. Я накидываю ветровку, беру сумку и спрашиваю Джастина:

– Ты взял документы? – Ему ведь нужно оформиться сегодня в университете.

– Угу, – бросает он, проходя мимо.

– Мой отец отвезет нас.

Он надевает кроссовки и поворачивается ко мне:

– А ты сама разве не водишь автомобиль?

– Я? – пожимаю плечами. – Нет. Мне вообще нравится ходить пешком и любоваться природой.

– Пешком? – на его лице написано недоумение.

– Да, – улыбаюсь, – здесь недалеко. Обычно я добираюсь до места учебы минут за двадцать.

– Оу, – выпячивает губу и кивает, хотя явно скептически отнесся к услышанному.

Правильно, чем здесь любоваться, в России?

Мы выходим, мама закрывает дом на ключ. Дружно садимся в машину.

– Первый день в универе, – бодро говорит отец, глядя на Джастина в зеркало заднего вида, лениво развалившегося на сиденье. – Тебе понравится, вот увидишь.

– Что он сказал? – спрашивает гость.

– Что ты быстро освоишься на новом месте, – отрываюсь от созерцания осени за окном.

– Угу. – Джастин тоже утыкается лицом в стекло, за которым резкий порыв ветра срывает листья с деревьев, и те разлетаются по воздуху в разные стороны.

– Ну, удачи, ребята! – бросают родители нам на прощание.

– Спасибо, – отвечаю, закрывая дверцу.

А Джастин, кажется, их уже не слышит. Он сосредоточенно разглядывает все вокруг: дома, улицы, людей, птиц на тротуаре.

– Ну, ты готов? – тереблю ремень сумки.

Американец перестает вращать головой по сторонам и смотрит вслед удаляющейся машине моего отца.

– Да, – кивает он и убирает руки в карманы. – Тебе счастливо отучиться, а я пошел.

– Что? – судорожно сглатываю я.

Мимо нас проходят группы студентов, спешащих на пары.

Американец хмурится, пинает носком кроссовки желтый лист:

– Пойду посмотрю достопримечательности.

Я набираю в грудь больше воздуха:

– Ты не пойдешь со мной в университет?

– Нет. – Ухмылка, очевидно призванная выглядеть как улыбка, выдает его нервозное состояние. – Скажешь им, чтобы отправляли меня домой, потому что учиться здесь я не собираюсь. Ясно?

Стою на краю дороги и растерянно хлопаю ресницами. Хотя чего удивляться? Он предупредил меня об этом, как только приехал.

– Счастливо, Зоуи.

– Но… – осекаюсь, когда он поворачивается на пятках и уходит в противоположную сторону. – Ты же потеряешься…

– Не переживай, у меня есть записка с адресом, – отвечает он, не оглядываясь, и ускоряет шаг.

Я так и стою на месте, наблюдая, как парень закуривает, выпускает струю дыма изо рта и быстро исчезает за углом здания. Меня начинает знобить, а внутри все сжимается от предчувствия надвигающихся неприятностей.

Через пару минут я все-таки отхожу от замороженного состояния и бреду вдоль главного здания универа. Смотрю по сторонам в надежде увидеть высокую фигуру в темной толстовке и облаке сигаретного дыма, но среди десятков студентов, разгуливающих между корпусами, так и не нахожу нужного.

Смылся.

Вот же дурень. Он все еще с американским номером, который я не знаю. Мы даже не успели приобрести ему местную симку. Не представляю, что он будет делать один в незнакомом городе. В чужой стране. Самоубийца!

И почему я чувствую себя виноватой?

Прячу руки в карманы и плетусь в здание, с трудом отрывая ноги от асфальта. Мне нужно посоветоваться с ребятами. Они обязательно что-нибудь подскажут. Как поступить? Как объяснить случившееся руководству? Родителям?

Смотрю на круглые часы, висящие в фойе. Пятнадцать минут до пары. Тяжело выдыхаю и обвожу глазами первый этаж. Кажется, мне налево. Через пару минут блуждания по коридорам нахожу наконец нужную аудиторию и вхожу.

Наши, как обычно, рассредоточились на «могучие кучки» и болтают каждый о своем. Мажорики возле окна громко обсуждают вчерашние гонки за городом, их девушки (наша «элита») во главе с Викой Старыгиной шепчутся о чем-то необычайно интересном – о какой-нибудь новой сплетне, разумеется. Остальные рассредоточились по аудитории и уткнулись в свои гаджеты.

Разумеется, здесь никому и дела нет до учебы. Дипломы нужны всем только в качестве «бумажки», будет – и замечательно. Работу все равно искать не придется: мама с папой устроят у себя под теплым крылышком. Иностранный язык интересен только мне. Ну, и, может, еще Машке Суриковой.

А вот и она. Точнее, они – с Димой.

Ребята входят в аудиторию, и шепот замолкает. За лето никто, очевидно, так и не привык, что эти двое теперь вместе. Скромная девочка-тень из обычной семьи и татуированный красавчик – сын владельца крупной сети кафе нашего города. Но это, пожалуй, самый гармоничный и крепкий союз из всех, что я знаю. И да, про таких ребят нужно не рассказывать, а книги писать.

С Машей никто не общался, ее практически не замечали в группе до появления новенького – Димы Калинина. Трудно сказать, почему так вышло. Просто она приходила, садилась на свое место, а после занятий сразу уходила. Мы не лезли к ней в душу, а Маша – к нам. Так бы и продолжалось, если бы в один прекрасный день татуированное чудо ростом под метр девяносто не появилось у нас на паре. Все с ума сходили от новенького, девчонки будто с цепи сорвались: бегали за ним, приглашали на свидания, прихорашивались. Вика даже бросила Игоря, своего верного ухажера, сделав ставку на богатого наследника-неформала. Но Дима сразу сел за парту к нашей Машке и больше уже не отходил ни на шаг.

Если честно, мне ужасно нравится смотреть на них. Их союз сродни смешению стихий. Калинин со своей неуемной энергией будто вытащил Машку из ее скорлупы, вселил уверенность, и та расцвела. Ну а Сурикова, в свою очередь, стала для этого парня спасательным кругом, вырвавшим его из прошлой малоприглядной жизни.

Вот я со Славкой никогда так не смотрелась. Даже завидно немного. Мы с ним оба серые. Просто учились вместе, просто дружили и даже встречаться начали просто так – потому что все наши знакомые разделились на парочки, а нас с ним осталось двое. Никаких стихий. Никаких сбивающих с ног чувств. Тихо, спокойно, уютно.

– Приве-е-ет! – восклицает с порога Дима и протягивает мне ладонь.

– Привет…

Отбиваю «пять», и он сразу спешит поздороваться с парнями. Машка подходит ближе, крепко обнимает меня. Теперь, кажется, и остальные обратили внимание на наше появление.

– Ой, Зойка! – машет мне Вика. – А где же Челси?

Ее подружки, косясь на нас, продолжают перешептываться.

– Не приехала, – пожимаю плечами.

– Да? Жа-алко.

Но на ее лице написана совсем не жалость. Вика рада. Потому что недавно кто-то из наших парней, глядя на фото Челси, говорил, что она симпатичная, а конкуренции Старыгина не потерпит. Поэтому и подруг себе подобрала под стать – вылитые курицы, только крашеные. Диана – в розовый, Танька – обесцвеченная блондинка с густыми черными бровями. Вроде при деньгах, а вкуса у обеих никакого.

– Пойдем. – Маша тянет меня в сторону.

Мы садимся и отворачиваемся от всех.

– Ну, что? – спрашивает она, распахивая глаза широко-широко. – Проводила Славку?

Воздух из меня вылетает, как из спущенной шины.

– Ага.

– Ох, бедная, не расстраивайся так. – Она гладит меня по плечу. – Уже скучаешь, да?

– Ну… – пожимаю плечами. – Конечно, скучаю.

– Жалеешь, что отпустила?

– Не-е-ет, – говорю неуверенно.

– Слушай, а что за история с Челси? Вроде все было обговорено, ее здесь ждали.

– Ох, это… – кладу руки на стол и роняю на них голову. – Вместо Челси приехал ее брат Джастин.

– Что? – оживляется Машка. – Правда? И где он?

– Маш, это такая длинная история…

Рассказываю все по порядку, присоединившийся к нам Дима тоже внимательно слушает.

– Ну, и как он? Как? – Из-за спины Калинина вдруг появляется голова Вики.

И как только не стыдно подслушивать!

– Что «как»? – хмурюсь.

Она рисует пальцами в воздухе, пытаясь что-то изобразить.

– Какой он? Красивый?

Маша, бросая в сторону Вики тяжелый взгляд, вздыхает.

– А что? – возмущается Старыгина, хитро улыбаясь. – Нормальный вопрос.

– Не знаю, – говорю я, – парень как парень. – Чувствую, как мое лицо затягивает предательский румянец. – В его присутствии мне кажется, что я совершенно не знаю языка. Пытаюсь что-то говорить, и он, кажется, даже понимает. Но смотрит так, словно ему все время хочется надо мной посмеяться.

– Ну, это точно глупости, – замечает Дима. – Мне кажется, у тебя лучший английский на нашем потоке. – Поворачивается к своей девушке: – Если не брать в расчет мою Марью.

– Господи! Что это?! – чересчур восторженно взвизгивает Вика, хватая Машкину руку.

Вытягиваю шею, чтобы тоже посмотреть.

– Это… – теряется Сурикова, пытаясь отдернуть руку обратно.

– Божечки! – охает Старыгина, рассматривая бриллиант на Машкином пальце.

– Я сделал вчера Маше предложение, – поясняет Дима и притягивает растерянную подругу к себе. – Зимой у нас свадьба.

Вике с трудом удается подавить вспыхнувшую зависть и натянуть на лицо картонную улыбку.

– Поздравляю! Какие вы молодцы!

– Спасибо. – Маша смущенно отводит взгляд, принимаясь доставать тетради из сумки.

– Что там? Что там? – охают Викины подружки.

– У нашей Маши кольцо!

Улей кипит. Слюна Вики брызжет в разные стороны.

В этом шуме я наклоняюсь к подруге и тихо говорю:

– Маш, я очень рада за вас.

– Спасибо… – Она поднимает взгляд от сумки и благодарно кивает.

В аудиторию входит преподаватель, и все рассаживаются по местам. Я сажусь позади Димы, чтобы не привлекать внимания. Больше всего боюсь вопросов об американце. Но их не случается: лекция начинается рутинно, продолжается так же скучно и монотонно и заканчивается только через пару часов.

Как раз в тот момент, когда я собираюсь спросить у друзей, как лучше поступить с исчезновением гостя, у меня в кармане вибрирует телефон. Достаю и смотрю на экран. Сообщение от Славы: «Зоя, мне пока некогда. Бонита, дочка хозяев, показывает мне океан. Встретимся в «Скайпе» вечером. У меня уже будет утро:)».

Долго гипнотизирую глазами дисплей, затем пишу:

«Как дела?»

Телефон снова вибрирует, улыбаясь, открываю сообщение, но на этот раз оно от брата.

Стёпа: Привет, я сейчас с Челси. Она приехала проведать меня из общежития.

Я: Как ты устроился?

Стёпа: Здесь круто.

Я: Джастин живет в твоей комнате.

Стоит ли пугать их тем, что он удрал?..

Стёпа: Тогда у меня к тебе будет просьба.

Я: Какая?

Стёпа: Нужно кое-что перепрятать.

Я: Пиво? Травка? Что-то хуже?

Стёпа: В шкафу, в коробке из-под обуви. Выкинь, пожалуйста, пока папа не увидел.

Внутри все холодеет, когда я понимаю, о чем идет речь.

Я: Стёпа! Как ты мог?! Почему ты не выкинул их раньше?!

Стёпа: Не знаю. Прости…

Я: Ты собирался вернуться к этому? Ты же обещал! Мне, маме, отцу!

Стёпа: Больше никогда, клянусь. Просто найди и уничтожь.

С силой свожу зубы, выключаю телефон и принимаюсь массировать пальцами виски. Что ж за день-то такой?! За что мне все это?

Джастин

Если в мире где-то существует умиротворение, то оно не во мне. Далеко от меня. В моей груди сейчас пылает адский пожар. Голову будто тисками давят: «Что делать? Что делать?!» Самое время для гениального плана, но его все нет и нет. Внутри нарастает паника.

Эта страна, этот город, эти люди – совсем не то, что я хотел. Сам загнал себя в угол. Я в тупике. Все дороги все равно ведут к отцу, который непременно скажет: «Во-о-от, я же говорил тебе, кусок дерьма, ты без меня никто. Засунь уже свои желания себе в задницу и действуй, как я скажу!»

Ни за что. Я не сдамся. Только не снова. Не в этот раз.

Я уже второй час блуждаю по улицам в поисках магазина, где можно было бы купить адаптер. Мое зарядное устройство с простой американской вилкой, а в этой стране, будь она неладна, розетки совершенно другие. Аккумулятор на телефоне практически разряжен и вот-вот сдохнет, а я ругаю себя, что не попросил помощи у этой девчонки, Зоуи.

Да. Жалко было смотреть на нее, обреченно стоящую у здания университета. Похоже, она все воспринимает всерьез: глазищи огромные, перепуганные, нижняя губа дрожит. Может, правильнее было бы договориться с ней, а не пугать своим побегом, но мне необходимо побыть одному, чтобы все обдумать.

Докуриваю сигарету и понимаю, что за последние полкилометра не видел еще ни одной урны. Окурок обжигает пальцы. Матерюсь и сворачиваю к какому-то парку, там скамейки и ящики для мусора почти на каждом шагу.

Сажусь на первую попавшуюся скамью, прячу руки в карманы и долго наблюдаю за неспешно прогуливающимися людьми. Многие из них разодеты так, будто собрались отмечать какой-то праздник, надели самое лучшее, нацепили сразу все украшения. Особенно женщины в возрасте: обильно накрашены, прически уложены лаком. Вот только никто не улыбается. Идут, смотря себе под ноги. Ни до кого им дела нет.

Правда, молодежь здесь выглядит более расслабленно. Светлые лица, удобная одежда ярких цветов, а тон их разговоров кажется веселым и непринужденным. Девчонки, проходя возле моей скамьи, поглядывают и хихикают. Это не злой смех, скорее дружелюбный, с долей смущения и заинтересованности.

Опускаю взгляд на кружащиеся по асфальту листья, наклоняюсь, беру в руку один, вытягиваю перед собой и долго рассматриваю. В кармане опять звонит телефон. Если мама будет так настойчиво трезвонить, она окончательно посадит мне мобильный.

Достаю смартфон и долго туплю, рассматривая экран. Рука предательски дрожит, зубы сводит, точно от зубной боли. «Фло» – написано рядом с фотографией миловидной брюнетки.

– Что? – спрашиваю наконец, снимая трубку.

– Не очень-то ты рад меня слышать, – говорит она.

Я представляю, как Фло капризно надувает губки. Всегда так делает, когда хочет добиться желаемого.

– Ты что-то хотела? – Пальцы свободной руки сами сжимаются в кулак.

– Слушай, Джаст… – она вздыхает, – видела сегодня твое фото. Оттуда, ну, из этой дыры…

Оглядываюсь по сторонам. Теплый ветерок тихонько катит по асфальту охапку желто-красных листьев, кроны деревьев колышутся, поливая все вокруг приятным расслабляющим шуршанием.

– И?.. – начинаю терять терпение.

Неужели позвонила, чтобы посочувствовать? Так мне всего этого дерьма не надо. Обойдусь уж как-нибудь.

– Знаю, ты сейчас будешь психовать, но я все равно скажу.

– Валяй, – рычу я.

– Я знаю, как все уладить.

– Что именно?

– Я поговорю с твоим отцом, и он вернет тебя домой. Подожди, не отвечай. – Ее голос слегка дрожит. – Тебе придется принять его условия, но ведь мы с тобой снова будем вместе, а это самое важное.

– Фло, мы с тобой расстались! – цежу сквозь зубы. – Напомнить, из-за чего?

– Джастин, не будь столь категоричен. У нас с тобой просто небольшие разногласия. Все можно уладить.

– Ты поставила мне ультиматум! Либо я с тобой и возвращаюсь в бейсбол, либо иду к черту.

– Я просто думала о твоем будущем! О нашем будущем!

Меня захлестывает новая волна негодования.

– Ты говоришь, как мой отец. Вам обоим нужно все контролировать, всем диктовать свои условия. А кто-нибудь из вас интересовался, чего хочу я?

– Джастин, это все блажь. Ты же взрослый парень. После окончания учебы тебя ждут в Национальной лиге. А ты собираешься просто подарить свое место кому-то?

– А ко мне… Ты ко мне хоть что-то чувствовала, Фло? Забудь сейчас о бейсболе, о бабках! – сжимаю крепче телефон. – Я! Что я для тебя значу?

– Джаст… – Она не может подобрать нужных слов.

А ведь все давно уже ясно. Мы были вместе только потому, что наши родители много лет подталкивали нас друг к другу. Не было никаких чувств.

– Джастин, я люблю тебя.

– Хм, – усмехаюсь. – Ну, тогда к чему нам условия?

– Не будь дураком! Ты сам все прекрасно понимаешь! Твой гребаный соккер в этой стране никому не нужен, ясно? Бросай эту дурь. Я поговорю с твоим отцом, и ты сможешь вернуться.

– Нет, Фло, – шумно выдыхаю. – Мне незачем возвращаться. Пока.

И едва я успеваю сказать это, как в трубке становится тихо. Экран гаснет. А у меня в душе вместо пожара теперь бушует настоящий ураган. Срываюсь с места и быстрым шагом иду по дороге. Выхожу на какую-то оживленную улицу и дергаю дверь в первое попавшееся заведение.

– Кофе, пожалуйста, – бросаю официанту.

Парнишка долго смотрит на меня, затем достает блокнот и уточняет:

– А… американо?

– Эм… Окей, – киваю и достаю из заднего кармана джинсов мятую двадцатку. – И пачку каких-нибудь сигарет.

Сажусь за свободный столик и понимаю, что в помещении воцарилась оглушительная тишина. Мало того что посетители прекратили общение меж собой, так еще и официант уставился на меня, как на пришельца.

– Что? – спрашиваю. – Кофе. Сигареты. Пожалуйста.

Может, у меня в волосах листья запутались? Вряд ли.

– Онли… – блеет парнишка, указывая в мою двадцатку кончиком шариковой ручки. – Онли… рашн мани, – виновато улыбается, затем добавляет: – Плиз.

Вот же черт. И как мне это сразу в голову не пришло? И что теперь делать?

Шарю по карманам, достаю папину кредитку. Долго смотрю на нее и затем прячу обратно. Не потому, что процент за обмен банк возьмет бешеный – это все ерунда. А потому что он сказал, что я без его денег не проживу. Мне хочется доказать обратное.

– Простите, – встаю, убираю деньги в карман.

Придется уйти.

– Нет-нет, подождите, – раздается со спины низкий мужской голос. – Я заплачу за вас. Можно?

– Не стоит, – качаю головой, разглядывая его.

Незнакомец говорит с легким акцентом. Ему около сорока, он прилично одет, у него модная стрижка и хорошие, дорогие часы.

– Садитесь, пожалуйста. – Он улыбается, затем поворачивается к официанту и что-то быстро говорит по-русски. Парнишка, кивнув, убегает выполнять заказ. Мужчина склоняет голову набок в легком полупоклоне: – Мне приятно было помочь вам.

– Спасибо… – теряюсь я.

– Дальше по улице имеется обменный пункт, можете воспользоваться им, чтобы не попадать в такие ситуации.

– О, благодарю.

– Турист? – оглядывается он, вставляя свою карту в терминал за барной стойкой.

– Вроде того.

Мужчина понимающе улыбается.

– Ну, тогда счастливого пребывания в России! – убирает карту в кошелек, салютует мне, как военный, и, развернувшись, уходит.

– Спасибо, – говорю я его спине, которая еще видна сквозь прозрачную дверь.

А здесь живут довольно милые люди. Надо же.

Все продолжают пялиться, поэтому я прочищаю горло и поворачиваюсь к телевизору, висящему на стене. Смотрю на экран внимательно, будто все понимаю и боюсь пропустить что-то важное. Кажется, идет какое-то шоу про врачей, потому что в зрительный зал затаскивают огромную вагину, обшитую розовой тканью. Двое мужчин в карнавальных масках, радостно размахивая руками, изображают кого-то вроде защитников организма, прогоняя микробов, а люди в голубых форменных халатах и еще одна женщина рассказывают что-то с серьезным видом.

Благодаря им интерес ко мне быстро ослабевает, и дышать становится легче. Посетители кафе хихикают, поглядывая на экран, затем канал меняется на музыкальный. Кофе, принесенный официантом, оказывается не так уж плох. Чего не скажешь о сигаретах. Выйдя из кафе и едва закурив на крыльце, я сплевываю – их будто нарочно духами облили. Как они это курят?

Проявляя упорство, все-таки докуриваю эту мерзость по пути в обменный пункт, который… так и не нахожу. Несмотря на то что многие вывески пестрят иностранными названиями, нужное мне не появляется. Зато, свернув куда-то с главной улицы, я вдруг натыкаюсь на целый комплекс спортивных сооружений: стадион с искусственным покрытием, рядом поле поменьше, беговые дорожки, спортивные снаряды, перекладины, тренажеры за ограждением.

Двигаюсь медленно, обхожу стадион вдоль сетки по кругу. Вокруг никого. На поле – тишина. Направляюсь к дальней маленькой площадке, где несколько парней играют в так называемый «квадрат». На них зауженные спортивные штаны, голубые футболки с какой-то надписью на спине, белые носки и бутсы.

Они не выглядят профессиональными игроками, это заметно по поведению: явно не тренировка, парни просто прикалываются, гоняя в квадрате двух «зайцев», то есть водящих игроков, которые пытаются отобрать мяч. А значит, можно попроситься сыграть с ними.

Едва приближаюсь, в душе просыпается знакомый азарт. И даже невозможность объясниться меня не останавливает. Спорт – это универсальный язык, мощный инструмент укрепления мира и взаимопонимания, который объединяет людей, несмотря на границы, культуры и религии, учит терпимости.

Мяч, отлетающий от ноги одного из игроков и несущийся прямо мне в лицо, прерывает ход моих мыслей. Вытягиваю руки перед собой, растопыриваю пальцы и ловким движением перехватываю его. Игра останавливается, теперь все смотрят на чужака – на меня. Подхожу ближе, опускаю мяч на траву и останавливаю ногой.

– Можно… Могу я… поиграть с вами?

Ребята примерно моего возраста, может, чуть младше. Они подтягиваются, чтобы посмотреть на меня, и никто, кажется, не понимает, что я только что сказал.

– Можно мне, – объясняю на пальцах, – поиграть с вами?

– Америкос? – Это единственное, что мне удается разобрать, потому что далее идет набор непонятных грубоватых слов, которые могут обозначать что угодно, от «добро пожаловать» до «пошел к черту».

По их хитрым лицам трудно догадаться, как именно они настроены. Парни долго что-то обсуждают, спрашивают меня о чем-то, но мне приходится лишь знаками давать понять, что я ничего не понимаю.

– Ладно, – наконец говорит один из них, – иди туда.

И указывает на ворота. Они хотят, чтобы я встал в рамы? Окей.

– Tuda, – повторяю на автомате и, счастливый, встаю в створ.

Парни почему-то не спешат делиться на команды. Они собираются возле линии штрафной. Один из них приносит еще пару мячей.

– Эй, а мы не будем играть? – спрашиваю.

Но им, конечно же, совершенно непонятно, о чем я спросил. Не проходит и секунды, как в меня летит первый мяч. Не нужно даже делать шаг в сторону, чтобы поймать его, – они будто специально целятся в меня. Ловлю его, чувствуя тяжелую отдачу в грудь, обхватываю крепко и под свист и смех возвращаю назад.

Удар, плотный и сильный, и в меня летит следующий снаряд. Пытаюсь сгруппироваться, но все равно получаю в живот. Мышцы протестующе ноют. Едва я разгибаюсь и отпускаю мяч, как вижу следующий. Они решили просто меня «расстрелять». Ясно.

Сжимаю зубы и продолжаю принимать подачи. Мячи, летящие с невероятной скоростью, похожи на снаряды. Они оставляют пыль на одежде и синяки на коже. В грудь, в ногу, в плечо – удары становятся чаще и только сильнее. Но я не жалуюсь, не девчонка же. Сам виноват, что согласился. Вот только не ожидал, что они просто решат поиздеваться.

Не успеваю поднимать глаз, едва принимаю один мяч, как выпрямляюсь и получаю вторым. Попадает больно, даже слишком. Юные футболисты ржут все громче, и я опять слышу обидное «америкос». У меня уже скулы сводит от гнева. Думаю, бесполезно пытаться им что-то говорить, но свалить с позором – тоже не вариант.

И я продолжаю обороняться. В какую бы сторону ни отклонялся, мячи летят точно в корпус.

– Гол! Гол! – радостно кричат они.

Звери.

Шумят и свистят, дают друг дружке «пять» и спорят, кто следующий в очереди. Когда мне все это надоедает, развожу руками.

– С меня хватит, – говорю.

Но тут мяч прилетает мне прямо в лицо. Искры из глаз, привкус крови во рту, и я понимаю – разбита губа. Облизываю ее, но совершенно не чувствую – та моментально немеет.

– Все парни, – поднимаю руку вверх. – Может, теперь сыграем?

Но вместо ответа следующий мяч прилетает прямо по яйцам. Дружный хор голосов и свист вторит моей нестерпимой боли. Складываюсь пополам и сжимаю зубы, чтобы не застонать в голос. Чувствую, как они по очереди, смеясь, подбадривают меня хлопками по плечу.

– Muzhik. – Это слово они зачем-то повторяют дважды.

Зоя

Я сижу на крыльце. На той самой ступеньке, на которой впервые увидела этого несносного американца. Где он теперь? Жив ли? Что задумал? Куда пошел? Никто, кроме него самого, не знает. Быть может, еще утром нужно было сообщить об исчезновении руководству университета, Челси или моим родителям. Но я этого не сделала. Дурочка.

Теперь сижу на лестнице, провожаю беспокойным взглядом каждый проезжающий мимо автомобиль и сгрызаю заусенцы почти под корень.

Нужно было нам сесть и серьезно поговорить. Нужно было, в конце концов, известить чету Реннер о планах их непутевого сыночка. А если он больше не вернется? Если потеряется? Если попадет в беду? Я, и только я, буду виновата.

В тот момент, когда от страшных мыслей, лезущих в голову, у меня перехватывает дыхание, возле дома останавливается такси. Вскакиваю и со всех ног бегу навстречу. Из задней двери выходит Джастин. Его одежда вся в пыли, волосы всклокочены, на губе запекшаяся кровь.

– Расплатись, пожалуйста, – бросает он, проходя мимо меня.

– Что? – От растерянности у меня даже руки опускаются.

Американец оборачивается:

– У меня только доллары. – И вразвалочку идет к двери. – Расплатись.

– Сколько мы вам должны? – спрашиваю у водителя, наклоняясь к окну.

У меня трясутся руки.

– Тысяча, – бормочет усатый таксист.

Шарю по карманам, достаю купюру и вручаю ему.

– А… откуда вы его привезли?

– Подобрал недалеко от университета. – Мужчина включает первую передачу, намекая, что разговор окончен.

– Спасибо, – тихо говорю я, делая шаг назад. – Тогда почему так дорого?!

Но автомобиль уже сорвался с места и несется прочь от моего дома. Разворачиваюсь и бегу к двери. Джастин стоит, навалившись на стену, и гипнотизирует взглядом замок.

– Где ты был?! – спрашиваю, чувствуя, как внутри меня тревога перемешивается со злостью.

– Открывай, – безразлично говорит он, указывая головой на дверь.

– Я открою. Только скажи сначала, что произошло? – Протягиваю руку к его лицу, но парень отворачивается. – Что с твоим лицом?

– Я в порядке. Ясно? – Теперь синие глаза мечут в меня молнии.

– А что я скажу родителям? Как объясню твой внешний вид? Где ты был сегодня?

– Ты не сказала им, что я не ходил на занятия? – На его лбу множатся складочки.

– Нет. Никому не сказала.

– Зря. – Он снова отворачивается. – Давай открывай.

– Сначала скажи мне, что произошло!

Тяжелый вздох.

– Все нормально, Зоуи. Просто открой чертову дверь и дай мне пройти!

Его густой бас пугает меня. Съеживаюсь.

– Тебе нужно обработать рану, – говорю надломленно.

– Мне просто нужно в душ.

Я поворачиваю ключ в замке, дверь открывается, и мы входим внутрь. Дома никого, мама вернется через полчаса, не раньше. У нас есть возможность поговорить без свидетелей, но Джастин остервенело сдирает с ног кроссовки и поднимается наверх. Слышно, как хлопает дверь в комнату.

«Придется рассказать родителям все как есть. Пусть сами решают, что делать с ним дальше».

Снимаю обувь и поднимаюсь к себе. Переодеваюсь. Солнце за окном светит, но уже совсем не греет. Открываю форточку и долго всматриваюсь в окружающий пейзаж. Становится вдруг так одиноко, что хочется выть. Разворачиваю к себе ноутбук, открываю и включаю музыку.

Слава обещал позвонить утром. Сейчас у них около шести утра. Буду ждать.

Когда на экране начинает мигать входящий видеовызов, в комнату неожиданно заглядывает мама.

– Привет, зайка, а где Джастин?

Все мои мысли только о том, чтобы ответить на вызов, пока он не сорвался.

– У себя должен быть, – машу маме рукой и заношу палец над нужной кнопкой.

– Я заходила, его нет.

– Наверное, он в душе, – предполагаю я.

– Ну, хорошо. Я пойду готовить ужин. – Она пожимает плечами, но не уходит. – Как первый день?

– Все нормально, мама. Расскажу потом, ладно? Мне Слава звонит.

– А… Ну, привет ему.

И скрывается за дверью.

Поправляю волосы, выпрямляюсь и нажимаю «принять вызов».

На экране появляется светлое пятно. Белая стена, рядом окно, на нем жалюзи. Больше ничего. Смотрю, недоумевая, но вот передо мной наконец появляется Слава. Поправляет одежду, садится и смотрит на меня.

– Привет, – улыбается он.

– Ты постригся? – первое, что приходит мне в голову.

Я даже не сразу узнаю его. Привыкла к волосам, забранным на затылке в тонкий хвостик. К легкой небритости, выпирающим скулам на худом лице. А теперь передо мной сидит едва знакомый человек, коротко стриженный, гладко выбритый и совершенно далекий. Даже голос его кажется теперь чужим и незнакомым.

– Нравится? – спрашивает Слава, поворачиваясь то одним боком, то другим.

– Э… да… – бормочу, – но сколько я ни уговаривала тебя постричься, ты не хотел, а тут…

– Здесь адски жарко! – довольно восклицает он. – К тому же Бонита учится на парикмахера и сделала это бесплатно. По-моему, у нее талант. Да?

– Бонита… – вздыхаю я, стараясь не забывать улыбаться.

– Да. Она милая. – Глаза Славы светятся. – Тебе бы понравилась.

– Не сомневаюсь.

– Точно тебе говорю. – Кажется, он не расслышал сарказма в моей реплике.

– Как ты там устроился? – провожу пальцем по экрану.

Жаль, нельзя провести так по его коже.

– Все замечательно! Сегодня иду первый раз в университет.

– Удачи тебе…

– Я и не переживаю. Бонита сказала, что главное для студентов по обмену – посещать все занятия. А пересдавать экзамены потом в случае чего можно будет аж трижды.

Бонита. Бонита. Бонита… Улыбка сползает с моих губ. Становится жутко интересно, что там за девица.

– Как там твои дела? Как Челси? – интересуется мой парень.

Зачем-то вздрагиваю, как от испуга.

– А Стёпа не сказал тебе?

– Что? – Слава хмурится. – Мы с ним еще не виделись.

– Челси не приехала. Здесь ее брат Джастин, – говорю и жду какой-нибудь реакции, но Слава только зевает, глядя на наручные часы.

– Понятно. А так можно?

– Видимо, да…

– И как он?

Действительно… Что бы такого о нем сказать?

– Не знаю… – пожимаю плечами я. – Обычный.

– Ну, ты помогай ему с учебой. – Слава улыбается. – Заодно и английский подтянешь.

– Разумеется, – смущаюсь я, подпирая рукой подбородок.

– Как же я по тебе скучаю… – произносит он мечтательно.

И мне сразу становится так хорошо… Вот он, мой Слава, который умеет одним взглядом успокоить, одним словом поднять настроение.

– И я по тебе… – мурлычу и вдруг осекаюсь, потому что вдруг отчетливо понимаю, что за окном что-то перекрывает поток света с улицы.

Медленно поворачиваю голову и подскакиваю на стуле как ошпаренная. За стеклом, прямо на крыше веранды, проходящей под моими окнами, стоит Джастин в одних шортах… Мамочки, да он же просто в трусах! Недовольно хмурит брови, затем протягивает руку и стучит костяшками пальцев в стекло.

Тук-тук!

Судорожно поворачиваюсь к экрану. Слава улыбается. Поворачиваюсь направо – Джастин хмурится и требовательно стучит в окно. Слева – Слава. Он уже заинтересовался тем, что такое у меня происходит. Справа – Джастин. В трусах. Его стук все настойчивее.

– Что там? – спрашивает Слава, продолжая улыбаться.

Видимо, не замечает растерянность в моих глазах. Я молчу. Но новый стук заставляет меня вздрогнуть. Джастин злится и беззвучно требует его впустить. Выхода нет. Послушно встаю, поворачиваю ручку окна и открываю створку.

Полуголый американец ловко подтягивается, забирается на мой подоконник, а затем, минуя стол, спрыгивает сразу на пол и молча выходит в дверь. Трясущимися руками закрываю окно. Испуганно поворачиваюсь к ноутбуку. Ужас, написанный на лице Славы, заставляет меня покрыться красными пятнами.

– Это. Еще. Что?! – выкатив глаза, восклицает он.

-3-

Джастин

Если она думает, что это было смешно, то зря. Посмотрим, как она посмеется, если ее закрыть на крыше в одних трусах в такой ветреный день.

Сжимая и разжимая кулаки, топаю к себе в комнату. По телу разбегаются мурашки. Захожу и громко хлопаю дверью. Бросаю зажигалку на стол, беру спортивные штаны и только принимаюсь их натягивать, как в коридоре раздаются громкие и частые шажки. Топ-топ-топ-топ. А за ними сразу стук: «Бам-бам!» И Зоуи, не утруждая себя правилами этикета, распахивает дверь в мою конуру.

– Что это все значит?! – восклицает она, упирая руки в бока.

Вижу, что мой внешний вид все еще смущает девчонку – щеки розовеют и наливаются красным.

Покачиваясь на одной ноге, натягиваю штанину и делаю вид, что не слышу. Пусть еще помучается. Месть от этого только слаще.

– Мне повторить вопрос? – Зоуи делает решительный шаг вперед.

Лучше бы ей не знать, что мой язык может быть острее бритвы. Я ведь тоже зол. Даю малышке подойти ближе. Еще ближе. Теперь мы с ней смотримся рядом, как огромный сердитый лев и маленький взбешенный кролик. Хотя нет, с этим выражением лица она больше напоминает саблезубую белочку – опасное животное, того и гляди вцепится в глотку острыми зубками.

Беру со стула футболку и неспешно натягиваю.

– Джастин! – Девчонка просто взбешена моим равнодушием. – Эточто вообще такое?!

Ее руки, тонкие и цепкие, ложатся мне на грудь и толкают. Но единственное, что я могу чувствовать, это их жар. Тепло каждого маленького пальчика. И силу, потому что меня вдруг поводит назад. Еле удерживаюсь на ногах и смотрю на нее ошарашенно.

Лицо Зоуи напряжено и едва не перекошено от гнева. Она смотрит на свои руки, которые только что толкнули меня, и словно не может поверить в то, что сделала это.

– Ты… Ты… – бормочет она. – Ты такой…

– Что? – спрашиваю, взъерошивая волосы всей пятерней.

– Какого черта сейчас… было? – Зоуи поднимает руку и указывает в сторону своей комнаты. – Я разговаривала по видеосвязи со своим парнем, а тут ты! В трусах! Ломишься в мое окно!

Слова про ее парня вдруг неприятно режут слух. Мне должно быть все равно, но что-то внутри вдруг начинает свербеть, заставляя сжимать челюсти до скрипа.

– Ну, прости, – усмехаюсь, возвышаясь над ней сверху. – Если бы ты не закрыла мое окно, мне бы не пришлось разгуливать по крыше в одних трусах!

– Твое что? – девчонка кажется удивленной. Смотрит теперь то на меня, то на створки окна за моей спиной.

– Ну… ты же меня закрыла, когда я был снаружи. Так?

– Я?! – Теперь она смотрит на меня без гнева. Без ненависти, без раздражения, просто задумчиво, с негодованием.

– Да. Ты, – указываю на зажигалку, которая лежит на столе. – Я после душа вылез в окно, чтобы покурить, а ты пришла и закрыла его.

И тут уголки ее губ ползут вверх. Бросает взгляд на меня, затем в сторону окна и снова на меня.

– Мама спрашивала, где ты. Она зашла в комнату, не нашла тебя и, наверное, решила повернуть ручку. Мы окна открытыми в такое время года не оставляем – холодно.

Зоуи видит мое вытянутое от смущения лицо и начинает беззвучно хихикать. Но уже через секунду прикусывает губу с досады:

– Мой парень в ужасе… Что теперь будет?

У меня в памяти проплывает картинка с каким-то чуваком на экране ее ноутбука. Я даже не помню, как он выглядел, но теперь почему-то становится очень интересно.

– Объяснишь ему как-нибудь, – развожу руками и отворачиваюсь.

Меня такие мелочи мало волнуют.

– Как-нибудь… – тихо повторяет она и тяжело вздыхает. Подходит к окну. – Кому вообще могло прийти в голову вылезать на крышу, чтобы покурить? Это же… – тщательно подбирает слова и наконец выдает: – Сумасшедшая вещь!

Обожаю ее английский.

– Пойдем покажу, – хватаю ее за руку и тащу к окну.

– Net! – вскрикивает она по-русски, а затем переходит на привычный мне язык. – Нет, ни за что! Я… боюсь высоты…

Продолжаю тянуть ее.

– А ты не смотри вниз, – запрыгиваю на подоконник и помогаю ей подняться. Зоуи неохотно подчиняется. – Вот так. Идем, не бойся.

Осторожно спускаюсь на крышу под небольшим уклоном, покрытую мягкой резиной. Чувствую, как дрожит девчонка. Мягко поддерживаю ее, когда она влезает на подоконник вслед за мной. Протягиваю обе руки, собираясь подхватить, но Зоуи не торопится – не доверяет мне. Держится одной рукой за раму, другой за подоконник, аккуратно свешивает вниз ногу.

– Я держу, не бойся.

Тонкое шелковое платьишко до колена развевается на ветру, она опасливо озирается по сторонам и придерживает его подол. Читаю ее мысли – хочет скатиться вниз, чтобы спрыгнуть. Так возрастают шансы ободрать ее хорошенькую попку, поэтому, не дожидаясь, когда она наделает глупостей, беру ее за подмышки, поднимаю и крепко прижимаю к себе.

– Ой! – срывается с ее губ, едва девчонка оказывается в моих руках.

Ее сердце стучит быстро и гулко, ощутимо пиная меня в ребра. Зрачки испуганно расширяются, тонкие светлые реснички хлопают в два раза быстрее обычного, а маленькие кулачки упираются в мою грудь. Невольно вдохнув приятный сладкий аромат у ее шеи, ставлю Зоуи на ноги. Теперь ее глаза как два огромных блюдца – ей и правда страшно.

– Все хорошо, видишь? Посмотри, – улыбаюсь.

Боже, до чего же она забавная. Маленькая трусишка!

Вцепилась пальцами в край моей футболки и застыла. Боится даже перевести взгляд с моего лица на что-то другое. Наконец любопытство берет верх, и Зоуи оглядывается. Отсюда, с крыши, открывается прекрасный вид на район. Она должна была знать, ведь из ее окна видно примерно то же самое. Вот только здесь, где над крышей нависает огромная ветка яблони, еще уютнее – так и тянет присесть, чтобы полюбоваться приближающимися сумерками.

Закаты здесь, надо признаться, совсем другие, не как над океаном. В этой стране вообще все другое: солнце, луна, закат, рассвет, небо. Даже Зоуи – она совершенно особенная. Пока я еще не разобрался почему. Но обязательно разберусь.

– Вот, – указываю на маленькую дощечку, уложенную на скате крыши рядом с яблоневой веткой. – Я нашел это здесь.

Мелкими шажками Зоуи приближается к этому импровизированному сиденью. Смотрит вверх, где край крыши нависает над сооружением, создавая козырек от дождя и ветра. Затем бросает взгляд на пепельницу, сделанную из старой консервной банки и прикрепленную гвоздем к стене. Внимательно все рассматривает с открытым от удивления ртом, и я понимаю, что она не знала об этом тайном месте.

Непостижимо.

Зоуи наклоняется, садится на доску, обхватывает колени и молча смотрит вдаль. Присаживаюсь рядом.

– Красивый вид, правда? – выдаю.

– Да, – отвечает она на американский манер. Небрежно проглатывая окончание, и до меня доходит, что девчонка уже невольно копирует мое произношение. Какие-то два дня, а оно вон как – само у нее выходит.

– И удобно, – продолжаю нести бред. – Не нужно спускаться на улицу, чтобы покурить.

– Угу, – задумчиво кивает Зоуи. – Только вот я не знала, что Стёпа… бывал здесь.

Вытягиваю ноги и медленно вдыхаю прохладный вечерний воздух. Опять хочется курить.

– Неловко вышло с твоим парнем.

– Да. Очень. – Она поворачивается и долго смотрит на меня, а затем обхватывает свои предплечья руками, чтобы не мерзнуть. – Где ты был сегодня, Джастин?

Ее взгляд скользит по моему лицу и останавливается на разбитой губе.

– А почему в вашей стране никто не улыбается? – спрашиваю я вместо ответа.

Зоя

Ну, если честно, меня вопрос совсем не удивил. Я ожидала нечто подобное с того момента, как Челси рассказывала мне про «small-talk»: мало того что американцы улыбаются всем подряд, так у них еще действует правило короткой светской беседы. Это когда ты приходишь в магазин, парикмахерскую, стоишь в очереди в какое-то учреждение и обмениваешься ничего не значащими бессодержательными фразами со случайными людьми.

Разговоры о пустяках, о погоде, о своей семье – неотъемлемая часть этикета в Штатах и Старом Свете. Поболтать с незнакомыми людьми или кассиром в супермаркете – это проявление вежливости и учтивости. Даже если ты торопишься, даже если нет настроения – обменяться хотя бы парой дежурных фраз приходится.

Для моей страны такое поведение, конечно, непривычно. И это еще мягко сказано. Одно дело, когда ты знаешь продавца в магазине возле дома, и совершенно другое – когда спрашиваешь у первого встречного кассира: «Хэй, привет, как дела? Не правда ли, сегодня ужасно холодно?» Я даже представляю выражение лица, с каким на тебя посмотрят после этой фразы. Самое щедрое, на что ты можешь рассчитывать в ответ, это сдержанное «угу».

И дело тут не в воспитании, а в менталитете.

– Понимаешь, – начинаю я, и меня все еще потряхивает после случившегося во время разговора со Славой, – сначала это кажется грубостью… но, думаю, русские просто более искренни в своем отношении к другим людям. Мы не унылые, мы – серьезные. Нас часто настораживает, если человек улыбается без причины. – Разглаживаю складочки на платье и замираю, когда на мое запястье вдруг садится большая бабочка. Она наряжена в идеально белое одеяние с крупными черными пятнышками, а по краям крылышек, словно кто-то пеплом присыпал, тянется красивая черная окантовка. – Мы не улыбаемся, потому что так нужно или так принято, – говорю с придыханием. – Если русский человек тебе улыбнулся, значит, он действительно хорошо к тебе относится.

Я боюсь дышать. Не хочу, чтобы она улетала. Розовый закат, пробивающийся через ветви яблони, причудливо отражается в узорах ее тонких, хрупких крыльев. Моя рука заметно дрожит. Медленно поворачиваюсь к Джастину. Одними только глазами.

Он тоже смотрит. Завороженно, затаив дыхание. Его рот приоткрыт, черные ресницы подрагивают, привлекая внимание к пытливым зрачкам, блестящим в лучах заката. Когда парень громко сглатывает, его кадык дергается вверх-вниз, и это вызывает у меня улыбку, потому что я, кажется, впервые вижу его таким искренним. Ни морщинки на напряженном лице, ни самоуверенной ухмылки, ни злости в ярко-синих глазах. Изумление. Чистейшее, кристально прозрачное, открытое, будто и сам он сейчас готов распахнуть душу.

– Вот так? – вдруг спрашивает он, переводя на меня взгляд.

– Что? – хмурюсь я, вновь уставившись на бабочку, хлопающую крыльями, на моей руке.

– Я про твою улыбку, – шепчет он. – Это я ее заслужил? Или махаон?

Встряхиваю головой, потому что моего предплечья касается что-то горячее. Это его рука. Жар рождается где-то глубоко в груди и поднимается выше, ударяя краской в лицо, в шею и даже в уши. Смотрю, как бабочка готовится взлететь, и осторожно втягиваю ноздрями влажный прохладный воздух.

О боги… Джастин так близко, что я почти ощущаю запах геля для душа, исходящий от его кожи. Кедр и бергамот – видела сегодня тюбик на полочке в ванной.

«Что со мной? Почему я думаю о запахе какого-то постороннего парня, когда у меня есть мой Слава? Он далеко, но думает обо мне, скучает, ждет не дождется, когда мы снова встретимся. А тут этот грубиян, его недвусмысленные намеки, губы идеальной формы… Боже, какие губы…»

– Махаон, – говорю одними губами, и бабочка взлетает.

Как же я позабыла это название? Однажды в детстве бабушка показывала мне ее.

– Значит, я еще не заслужил твоей улыбки? – говорит Джастин, выхватывая меня из водоворота опасных мыслей. Мы оба следим за тем, как бабочка, плавно двигая крыльями, улетает прочь.

Поворачиваюсь и гляжу на него через плечо:

– Ты продефилировал перед моим парнем в одних трусах!

Мне дико страшно, что Слава не примет объяснений всей этой ситуации, но я все равно улыбаюсь. Невозможно смотреть в лицо Джастину и сопротивляться его обаянию.

Он опускает голову в ладони, смеется и взбивает пальцами еще слегка влажные после душа волосы.

– Прости, прошу, прости. Куда мне было деваться?

И мы хихикаем вместе, как школьники. Будто и не было еще десять минут назад между нами злости, шока и взаимных претензий.

Я успокаиваюсь первой. Меня опять гложет чувство вины оттого, что при взгляде на этого парня внутри просыпается что-то неправильное, порочное, неизведанное – например непреодолимое желание поцеловать его. Нужно душить в себе на корню. И скорее.

– Джастин, – говорю едва слышно, – расскажи, что с тобой случилось сегодня? Мы же… не враги друг другу. – Вижу его замешательство и тихонько вздыхаю. – Кто сделал это с тобой?

– Что именно? – Он на глазах превращается в ежика. Укрывается своей неприступностью и холодностью, точно колючками.

Прикусываю нижнюю губу, затем говорю:

– Я о твоем лице.

Джастин не отворачивается. Он долго сканирует меня взглядом, затем улыбается, словно думает о чем-то очень приятном.

– Это я играл в футбол, – признается он наконец и улыбается все шире.

Пожимает плечами, давая понять, что ничего серьезного не случилось.

Но внутри у меня неприятно холодит. Почему слово «футбол» в моей жизни всегда ассоциируется только с кровью, болью и жестокостью?

– Где? – спрашиваю. – Где ты играл?

Я ему не верю. Боится сказать, что его просто избили.

– Не знаю, – закатывает глаза и снова улыбается. – Я куда-то забрел. Большой стадион, искусственное покрытие, трибуны…

Качаю головой. Выдумщик. Мужчинам всегда тяжело признаться, что они получили «люлей», а этот еще врет так складно да мечтательно улыбается. Точно все мозги ему отбили! Иначе не стал бы потом в одних трусах по крышам бегать.

– Скажи мне правду, Джастин, – прошу, заглядывая ему в глаза. – Кто тебя избил?

– Они меня не били, – отмахивается. Теперь его взгляд снова серьезен. – Я просто пришел, увидел, как какие-то парни в форме играют, попросился с ними. Ну… и они поставили меня в ворота, устроили что-то вроде проверки на прочность…

Говорит как-то неуверенно.

– Они что, били по тебе мячом?! – говорю я и тут же прокручиваю в голове, что сказала. От ужаса у меня слова в предложения не складываются.

– Да, но потом мы славно поиграли в футбол, так что все нормально.

Мои коленки начинают трястись, руки сжимаются в кулаки. Хорошо, что я сижу, иначе сейчас тихонечко бы скатилась по стеночке

– Кто они? Нужно выяснить, где это произошло, и позвонить в полицию.

Теперь Джастин хлопает ресницами, разглядывая меня в недоумении.

– Вот уж нет, – твердо говорит он.

– Еще хорошо, что ты не попал на… банду, – слово «gang» кажется мне единственно уместным в определении гопников, на которых мог нарваться этот сумасшедший. – Те бы на тебе живого места не оставили, ограбили бы. Тебя ведь не ограбили, нет?

Джастин смотрит на меня снисходительно. Он поджимает губы и странно улыбается, точно хочет пожалеть. Меня это жутко бесит. Переживаю за него, а ему все смешно!

– Все в порядке, Зоуи, – хлопает меня по плечу, и это прикосновение обжигает, как горячие щипцы для завивки. – Мне никто не причинил вреда. Контактный спорт всегда будет жестоким. Не важно, где все происходит: в школьном дворе или в профессиональной лиге. Это я еще в детстве уяснил.

Перед моими глазами проносятся кадры фильма про хоккеиста Харламова, где он стоит в воротах, а в него одна за другой с огромной скоростью летят тяжелые шайбы. Я вся сжимаюсь от страха, и эти картинки уходят, уступая место воспоминаниям, когда Стёпа возвращался домой с разбитым лицом и прятался у себя в комнате, чтобы отец ничего не заметил. А его руки… они были в крови…

– Это ужасно. Отвратительно, – трясусь я. – То, как люди обращаются друг с другом, и то, чем они это оправдывают.

Джастин смотрит на меня с интересом.

– Зоуи, а что такое «amerikos»?

– Они называли тебя так? – вспыхиваю я.

– Да.

– Это значит… американец… – убираю волосы за уши. – В несколько обидном смысле. Не знаю… как если бы они сказали «янки» или что-то вроде того. И обидно, и вроде нет.

А сама прокручиваю в голове другие оскорбительные словечки, которые слышала за свою жизнь, и проглатываю их, так как вслух точно никогда не смогу сказать.

– Ты думаешь, все из-за моей национальной принадлежности? – Удивительно, но в его лице нет злобы или печали, он просто интересуется.

– Думаю, что нет, – тяжело вздыхаю. – У агрессии нет национальности. Они бы так вели себя с любым чужаком или даже с любым из своих…

– Зоуи, а что такое «muzhik»?

– Мужик? – Мои брови лезут на лоб.

– Muzhi-i-i-ik, – старательно тянет Джастин, подражая кому-то.

Я снова улыбаюсь, ведь он говорит это почти без акцента, так басовито и по-деловому.

– Это как… ma-a-a-a-an по-вашему, – предполагаю я. – Настоящий мужчина.

Однажды слышала в каком-то фильме, как они произносят это «ma-a-an» – совсем как мы.

– Оу, – задумчиво выдает он. – А что такое «sinok»?

Я на секунду теряюсь, пытаясь разгадать, о чем он говорит.

– «С… сынок»?

– Да, – кивает американец, – твой отец так говорит мне.

– А-а-а… – довольно хмыкаю. – Ну, это он тебя сыном называет.

– Оу… – Джастин что-то обдумывает, глядя вдаль.

– А почему твой отец отправил тебя сюда? – спрашиваю прямо в лоб.

Он так тихо и медленно выдыхает, что я вся покрываюсь мурашками. Мне хочется дотронуться до него и снова почувствовать тепло его рук, но приходится в который раз напоминать себе, что мне это не нужно. Нет, ни в коем случае. Не нужно.

Но тело со мной несогласно. Близость этого парня греет меня, заставляя забывать о ветре, влажной прохладе и высоте крыши. А сердце бьется все быстрее и быстрее.

– Потому что… – Джастин смотрит на меня, словно не решаясь, стоит ли делиться этим со мной, – потому что…

– Если не хочешь, не говори.

Он сжимает и разжимает кулаки, сопит, будто ему резко стало трудно дышать.

– Отцу нужно все контролировать, – произносит наконец, тяжело вздыхая. – У меня не было особых успехов в бейсболе. Мне никогда не нравилось, понимаешь? Но он заставлял меня, снова и снова. Нужно продолжать традиции, нужно реализовывать его амбиции. И слышать ничего не хотел о моем уходе. Подсуетился насчет контракта, все организовал, а мне оставалось только делать вид, что это – моя мечта. Но я не смог… Не смог…

– И что ты сделал?

– Год назад я случайно попал на тренировку нашей студенческой команды по «soccer» – это ваш, европейский футбол. Мне понравилось, и передо мной встал выбор – как поступить. Отец и слышать ничего не захотел про это. Тогда я стал заниматься и футболом, и бейсболом одновременно. Конечно, долго утаивать не удалось: о моей усталости и постоянных пропусках занятий быстро доложили родителям. Папа угрожал, но наперекор ему я бросил бейсбол официально.

– А он?

Джастин уперся локтями в колени и принялся массировать виски.

– Он взбесился. Устроил все так, чтобы меня выгнали из футбольной команды, и поставил ультиматум. Мне казалось, что отец перебесится и все встанет на свои места, но вышло по-другому. Когда я отказался возвращаться, он был вне себя. Сутки молчал, а затем взял мои документы и оформил в программу по обмену вместо сестры. Хотел проучить, сказал, что я не проживу без его денег, что никуда не пробьюсь.

– И вот ты здесь… – сглатываю я.

– Да, – кивает Джастин, оглядывая округу через ветви яблони. – Мне стыдно, но я подчинился. Испугался его. И теперь… просто запутался. Ненавижу себя.

– За что?

Мне приятно все это слышать хотя бы потому, что русские мужчины, в отличие от американцев, обычно не признаются так легко в своих слабостях и неудачах, а этот парень пересиливает себя и делится самыми тяжелыми переживаниями со мной.

– За то, что я так долго сопротивлялся ему, чтобы потом… просто сдаться. За то, что хочу обратно, но не знаю зачем. Просить у него прощения? Никогда. Вернуться в бейсбол? Не хочу. Попытаться вернуться в «soccer»? Да он ведь заплатил, чтобы меня вышвырнули оттуда! Я даже сам не знаю, что мне делать, если вернусь! Я просто… в ловушке. Понимаешь? В ловушке!

Набираюсь смелости и кладу свою ладонь на его предплечье. Мышцы у него под футболкой твердые, будто камень. На секунду у меня перехватывает дыхание.

– Ты просто запутался, Джастин. Чувствуешь, что нужно что-то делать, но не знаешь, что именно. Позволь тебе помочь?

Опускаю руку.

– Вроде того. Запутался. – Он поворачивается и смотрит на меня недоверчиво, настороженно.

– Я могла бы сказать, что в нашей стране у тебя больше шансов добиться чего-то, но это не так. Здесь тоже все решают деньги. Мальчишки идут заниматься в футбольную секцию на равных условиях, но в итоге, спустя несколько лет, играют именно те, чьи родители готовы платить за это тренеру. Заплатил – играешь, нет – сидишь на скамье запасных. Исключения есть, но и они закономерны: если видно, что парень экстраординарный, новый Месси или что-то вроде того, он играет в команде, но только потому, что в нем видят потенциал и надеются продать потом подороже. От этого футбол в стране не развивается.

Он смотрит на меня, открыв рот. Я виновато улыбаюсь.

– А что, если ты примешь эти полгода просто как… перерыв? – продолжаю, вздохнув. – Понимаю, что для спортсменов это подобно смерти, но мы могли бы что-нибудь придумать… У нас в группе есть парень, отец которого может устроить тебя в местную команду, чтобы тренироваться вместе с футболистами. Ты поживешь, подумаешь о своей жизни… Вдруг тебе здесь понравится? Я могла бы помочь освоиться…

Джастин обхватывает голову руками и выдыхает так шумно, что мне становится неловко. Все, о чем я сейчас ему толкую, действительно звучит как бред.

Молчим. Я не готова настаивать, он продолжает все взвешивать. Мы оба понимаем, что это не самое лучшее решение для него, но все же решение. Пусть временное.

– Я никогда не выучу ваш язык, – говорит он наконец, со скрипом сжимая зубы.

А я почему-то ликую. Он ведь не сказал «нет»? Не сказал!

– Но ты ведь можешь попробовать…

Джастин хмурится, нервно чешет лоб, прячет руки в карманы штанов, затем достает их обратно и сильно хлопает себя по щекам. От резкого звука я вздрагиваю.

– Я не смогу. – Он истерически смеется. – Зачем мне все это? Боже, ну что за…

– Сможешь, – моя ладонь снова на его предплечье.

Не навязывайся. Не навязывайся. Перестань.

Американец замирает, уставившись на мои пальцы. Смущенно отдергиваю руку.

– Это сумасшествие… – шепчет он, облизывая разбитую губу и качая головой.

– У тебя получится, – настаиваю я, переводя взгляд на яблоню.

– Почему ты так думаешь?

– Ты упрямый, – улыбаюсь.

– Во что же я вляпался…

В неприятности. В Россию. В меня, в конце концов.

– Русский язык не такой уж сложный. – Вру, вру, вру, но пусть он узнает об этом позже, не сейчас.

– Не знаю, Зоуи…

Прокашливаюсь, выпрямляюсь и строго смотрю на него:

– Начнем, пожалуй, с самого главного.

Джастин обреченно выдыхает и жалобно ноет:

– И с чего?

– Зоя. Меня зовут Зо-я, – произношу делано-учительским тоном.

Ему нравится. В синих глазах пляшут хитрые чертики.

– Зо… у… я, – набирает в легкие больше воздуха, – Зо-я.

Облегченно выдыхаю.

– Прекрасно.

И по спине снова бегут мурашки.

Мы улыбаемся друг другу в вечерних сумерках почти как старые приятели, но в этот момент слева слышится отчетливый щелчок, и свет в комнате Джастина гаснет. Мы переглядываемся.

Мама иногда тоже бывает очень упрямой, и только что она снова выключила свет и закрыла окно в комнате Стёпы…

-4-

Джастин

– Черт! – ругаемся мы шепотом, синхронно и сразу на двух языках.

Я понимаю это по тому, как она вдруг смотрит на меня удивленно и ошарашенно, а затем пытается убрать улыбку, проступающую на лице.

– Одновременно, – говорит Зоя, поджимая губы, и вскакивает.

Уже достаточно темно, и мне не видно, покраснела ли она. Хотя и так знаю – конечно. Эта ее особенность – краснеть через каждые пять минут – ужасно милая и забавная, а еще почему-то не на шутку заводит меня.

– Blin! – выдает девчонка, прислонив ладони к стеклу.

Мне плевать, что окно снова закрылось. В душе я радуюсь, как мальчишка, потому что мы с ней теперь одни на этой крыше и никто не может мне помешать пялиться на развевающийся на ветру подол ее платья. Мне отчего-то плевать совершенно на все. На Фло с ее попытками всё «уладить», на отца, пытающегося доказать всему миру, что он самый крутой, на то, что мои мечты вдруг разбились в одночасье. Плевать на весь мир, который стал для меня невидимым, потому что я спятил.

Это совершенно очевидно – просто спятил. У меня нет ни прошлого, ни будущего. Стою на краю этой крыши, как на краю собственной жизни, и ныряю в неизвестность. Я только что сам согласился на это сумасшествие. На то, что никогда не планировал, и то, от чего готов был отмахиваться и руками, и ногами, и всем телом сразу.

Потому что она мне предложила, а я так засмотрелся на ее голубые глаза, что не смог отказаться. Все слушал, как она произносит мое имя – тихо, шепотом, будто катает его, как леденец, на своем языке, и хотел слышать это еще и еще.

Точно идиот. Говорю вам.

Идиот, которому все равно, что мы оказались заперты на крыше. Ведь главное – вдвоем. И у меня теперь есть абсолютно законный повод находиться рядом, стоять к ней плечом к плечу и чувствовать, как внутри тела взрываются огненные фейерверки, стоит лишь нам нечаянно соприкоснуться руками.

Я схожу с ума. У меня еще никогда такого не было. Что это?

– Что еще за «blin»? – спрашиваю, наклоняясь и тоже прислоняя ладони к стеклу.

Зоя печально опускает плечи – окно действительно закрыто.

– Трудно объяснить, – говорит она, закусывая губу, убирает руки. – Это как «черт», только съедобное… – И прячет лицо в ладонях, сквозь которые тут же слышится ее стон. – Что я говорю? Blin!

– Blin… – повторяю я, выпрямляясь. – Мне нравится это слово. Blin. Blin.

Осторожно двигаюсь вдоль крыши, то и дело поглядывая вниз. Похоже, придется звать кого-нибудь на помощь.

– Есть у нас такое блюдо, – слышится тоненький голосок Зои. – Вроде ваших панкейков. Тоненькие, круглые лепешки. Сладкие. – Слышно, как она злится сама на себя за то, что не может подобрать нужных слов. – И когда мы ругаемся, тоже говорим blin. Господи, да я даже не знаю почему!

– Blin, – улыбаюсь я. Встаю на колени и свешиваю голову вниз, чтобы отыскать что-то подходящее для спуска с крыши. – А как сказать «черт»?

– Ch’ort, – отзывается Зоя.

Пытаюсь повторить и слышу, как она хихикает.

– Что? – выпрямляюсь.

– Ничего, – мотает головой девчонка, пытаясь выглядеть серьезной. – И что нам теперь делать?

– Я, кажется, нашел кое-что. – Ложусь на живот, подтягиваюсь к краю и проверяю рукой на прочность старую деревянную лестницу, прислоненную к стене, можно попробовать спуститься.

Внизу, под нами, на первом этаже уже горит свет.

За моей спиной раздается ворчанье. Зоя уже подползла к краю, сидит рядом и боится взглянуть вниз.

– Что? – усмехаюсь. – Если хочешь, можем спуститься по дереву.

– Под нами кухня. – Ее голос хрипнет от волнения. – Мама нас увидит.

– И? Она будет недовольна?

– Хм… Даже не знаю. – Глаза Зои округляются, когда она видит, что я спускаю вниз ноги. – Ей точно будет интересно, чем мы здесь занимались.

– А мы делали что-то плохое?

– Вроде нет. Если не считать, что ты… курил.

– У вас что, не курят? – Ставлю ногу на верхнюю ступеньку, осторожно переношу на нее вес всего тела. Та скрипит, но выдерживает.

– Не все, – она комкает подол платья, глядя, как я, спускаясь вниз, исчезаю в темноте, – и точно не при родителях.

– Хочешь сказать, твой отец не знал, что твой брат тусуется на крыше? У него ведь даже пепельница здесь к стене привернута.

– Я вот не знала… – Голос Зои кажется печальным, и мне приходится задержаться, чтобы попытаться выхватить из темноты черты ее лица. Так и есть – уголки рта опущены вниз, лоб нахмурен. – Видимо, у нас не самые лучшие отношения с братом.

– Бывает, – говорю, невольно вспоминая о Челси, и делаю еще пару шагов вниз.

– А разве спортсмены курят? – пищит она, выглядывая с края крыши.

Зоя дрожит, как заяц, боясь высоты.

– Бывает, – хмуро повторяю я.

Сигареты, прихваченные с собой, достались мне от Фло. Помню, выхватил пачку у нее из рук, когда она в очередной раз хотела закурить, чтобы избежать неприятных объяснений. И она так и лежала в кармане, а обнаружилась только несколько дней назад. Тогда и закурил впервые. Можно сказать, с горя.

– Это же вредно, – зудит Зоя с крыши полушепотом. – Как ты бегаешь тогда на поле?

– Нормально. – Спрыгиваю в траву и оказываюсь в окошке света как раз в тот момент, когда хозяйка дома подходит к плите.

– Но ведь футболисту за время игры приходится делать столько… – она задумывается, – толчков? Э-э… тяги? Всплесков? Буксир?

– Рывков? – подсказываю я шепотом.

– Да, – выдыхает она смущенно.

И я вижу, как мелькают в темноте на крыше пряди ее светлых волос.

– И эта женщина еще собирается учить меня своему языку… – пытаюсь ее поддеть.

– Да, придется туго… – соглашается Зоя, вздыхая.

– Жёстко? – усмехаюсь я.

– Плотно? – не сдается она.

– Сильно?

– Тяжело! – это слово срывается с ее губ почти победоносно.

– Оу, да мы начинаем понимать друг друга! Нужно это отпраздновать. – Обхватываю обеими руками лестницу и шепчу: – А теперь слезай.

– Что?! – Ее глаза становятся такими огромными от ужаса, что мне даже отсюда виден их блеск.

– Слезай, говорю!

– Ни за что…

Так можно препираться сколько угодно, но вот ее мама за окном уже поглядывает на часы.

– Быстрее!

– Нет, иди, поднимись и открой мне дверь! – просит Зоя.

– Нет, – улыбаюсь я. – Сейчас зайду, сяду за стол, а тебя оставлю здесь.

– Не-е-ет, – не может поверить девчонка.

– Не будь трусишкой, Зо-я, слезай.

Она рычит. Натурально! Обрушивает какие-то русские ругательства и, громко копошась, спускает ноги вниз.

– Давай, детка! – подбадриваю я.

Но в ответ Зоя снова ворчит. Встает на ступеньку, спускается ниже, цепляется руками в лестницу и что-то говорит по-русски. Кажется, это проклятья. Она проклинает меня, всю мою семью, мою страну, затем весь мир. С ее подачи нас ждет апокалипсис!

– Еще немного, еще. Ты молодец!

Припадаю к лестнице всем телом и смотрю вверх. Розовенькие. М-м-м, как же это по-девичьи. Так мило…

– Эй, куда ты смотришь?! – восклицает вдруг она, остановившись.

– Кто? Я? – прочищаю горло. Мне бы сейчас и холодный душ не помешал, если честно. – Беспокоюсь, как бы ты не упала, детка.

Когда остается всего две ступеньки, Зоя спрыгивает вниз. Ее мягкие тапочки тонут в траве, а маленькие цепкие кулачки ударяют мне в грудь.

– И не зови меня деткой, понял?

Отступаю назад.

«Розовенькие. Они розовенькие, – стучит в висках и разносится жаром по всему телу. – Интересно, а бюстгальтер у нее такого же цвета?»

Не успеваю ничего сказать, как Зоя обходит меня и, яростно топая, направляется к входной двери. Едва поспеваю следом.

– Научишь меня грязным русским словечкам? – спрашиваю ехидно, почти касаясь губами ее уха.

Зоя отпрыгивает и активно трёт ухо плечом – ей щекотно.

– Чего? – морщится, будто лимон проглотила.

– Ну, ты так ругалась, я даже завелся… – играю бровями.

Ее лицо вытягивается от удивления, рот приоткрывается.

– Я молитву читала! – Несколько слов по-русски, затем: – Чтобы не упасть и не сломать себе руки и ноги!

– Правда? – хмыкаю, когда она тихонько приоткрывает входную дверь.

– Да! – шепчет она и приставляет палец к губам. – Детка… Blin… – качая головой, входит в дом.

Стараясь не шуметь, следую за ней. Из гостиной доносится звук телевизора. На диване уже восседает ее отец, отсюда хорошо видна его лысеющая макушка.

– Представляю тогда, как ты ругаешься… – мечтательно произношу я.

Зоя бросает на меня уничтожающий взгляд и шумно выдыхает. Затем мы крадемся, как два вора, по направлению к лестнице. Ступаем осторожно и тихо. Нужно признать, нам весело. Обоим. Когда мы оказываемся за спиной у ее отца, беру девчонку за локоть и резко разворачиваю к себе.

Она замирает и таращится на меня. Шикает беззвучно и угрожает одними глазами, но мне так смешно, что я еле сдерживаюсь.

– Что? – спрашивает Зоя, разыгрывая передо мной целую пантомиму.

И я тоже все время спрашиваю себя об этом. Что? Что я делаю здесь на самом деле. Почему мне больше не хочется уезжать? Почему нравится все, что здесь происходит? Особенно – она.

Приказываю своему мозгу заткнуться, но все бесполезно. Мысли опять предательски крутятся вокруг ее простенького личика и тонкой, хрупкой фигурки.

– Вот что, – достаю запутавшийся в светлых девичьих волосах яблоневый листочек и протягиваю ей на ладони.

Зоя пожирает меня взглядом. Уставилась, как на умалишенного, и плотно сжимает губы, чтобы не рассмеяться. Или не психануть. Не знаю.

Она медленно протягивает руку, чтобы взять желтоватый листик с моей руки, я тотчас перестаю дышать. Сердце в груди толкается так, будто ощущает сильный прилив адреналина.

И в эту секунду слышится радостный возглас ее мамы. Она нас увидела. Мы вздрагиваем, и я быстро прячу находку в карман.

– Мама рада, что мы наконец спустились к ужину, – переводит Зоя, прячет глаза и кивает в сторону кухни: – Пойдем.

– Привет, как дела? – по привычке говорю я ее родителям, на ходу поправляя растрепавшиеся на ветру волосы.

Догадываюсь, что нас приглашают за стол. Отец Зои здоровается со мной за руку и тоже следует на кухню. Мы молча моем руки и садимся за стол. Они втроем что-то оживленно обсуждают. Мне остается только догадываться, что именно.

– Им интересно, что же такое произошло с твоим лицом, – поясняет Зоя, отчаянно стараясь сохранять спокойствие.

Ее руки до сих пор в мурашках с прохладного вечернего воздуха.

– Ну, расскажи, – пожимаю плечами.

Родители переглядываются и качают головами, а мой личный переводчик долго что-то им объясняет. Немного поохав, мама Зои успокаивается и накладывает мне в тарелку какие-то кусочки теста, которые, надо признаться, пахнут приятно. Даже догадываюсь, что это.

– Pel’meni, – гордо провозглашает отец семейства.

Послушно киваю и втягиваю носом пар, поднимающийся от блюда. Пахнет мясом. Вкусно. Мне подают тарелку с хлебом. Видимо, здесь так принято – все есть с хлебом. Хозяин дома, внимательно глядя на меня и активно жестикулируя, что-то говорит.

– Папа спрашивает, как прошел твой первый день в университете, – вздыхает Зоя.

Она не на шутку раскраснелась.

– Ну, так скажи, что я там не был.

– Эм-м… Окей.

Девчонка берет вилку и с улыбкой что-то им рассказывает. Ее родители довольно кивают и дружно передают мне емкости с соусами. Мама Зои, широко улыбаясь, на своем примере показывает, как именно нужно макать в них горячие pel’meni.

– Оk, pel’meni, – повторяю я и беру вилку.

Хозяева дома чуть не начинают хлопать в ладоши, услышав, как я это сказал. Примерный мальчик, ничего не скажешь. Все рады.

Замахиваюсь столовым прибором над тарелкой и вдруг застываю. Меня осеняет. Смотрю на Зою, которая следит за каждым моим движением, и тихо произношу:

– Ты не сказала им, что я не был на занятиях, да?

– Да, – хитро улыбается она, помахивая вилкой а-ля «ну же, смелее, пробуй». – Вот выучишь русский и сам расскажешь, – протыкает самый толстенький кусочек теста с мясом, хмыкает, – если сможешь, конечно.

Я бы злобно прищурился, но на меня все еще пристально смотрят ее родители. Не хочу их расстраивать, поэтому натягиваю улыбочку и насаживаю на вилку pel’meni.

– Сомневаешься, значит? – спрашиваю, не глядя в сторону Зои.

– О да, – звучит в ответ.

Макаю в соус. В один, затем сразу в другой.

«Она думает, что мне слабо».

– Вызов принят, – говорю и отправляю еду в рот.

Глаза на лоб лезут – такое оно горячее. Выдыхаю пламя, как огнедышащий дракон, и утираю выступившие слезы. Русские громко перешептываются, и мама виновато подает мне стакан питьевой воды.

– Спасибо, мэм.

Прожевываю, глотаю, запиваю, беру еще одно. Делаю в этом странном комочке из теста дырочку зубами и выпускаю наружу бульон. Дую, а затем уже кладу в рот, жую.

– М-м-м… – прикрываю веки и признаюсь: – Вкусно…

– Vkus-na, – подсказывает Зоя.

Неумело повторяю за ней русское слово, и на меня вдруг обрушивается шквал аплодисментов. Удивленно хлопаю глазами. В последний раз кто-то так радовался моим успехам, когда я научился ходить на горшок.

Зоя

Родители слишком бурно реагируют на любое движение Джастина, но плюс в том, что они не переигрывают – действуют искренне, ведь этот парень почему-то реально им нравится. Хорошо хоть, их устроило объяснение, что он разбил лицо, навернувшись со скейта. Не представляю, как хлопотала бы мама, узнай она, что над ним издевались незнакомцы в первый же день пребывания в чужой стране.

– Дочь, скажи ему, что пельмени – это ерунда. – Отец отламывает большой кусок хлеба. – Другое дело – уха! Да на природе, на костре, в котелке!

Пельмень застревает у меня в горле: «Нет, папа, только не это. Не сейчас».

– Чем тебе пельмени не угодили? – морщится мама.

– Я возьму парня с собой на рыбалку. – Отец гордо ударяет кулаком по столу, хлеб выпрыгивает из его пальцев и, прокатившись по столу, ныряет в чашку с соусом.

– Не-е-ет, – умоляет мама, устало откладывая вилку в сторону.

Джастина никто даже не спрашивает. Парень, еще не догадываясь, что ему грозит опасность, преспокойно жует свой ужин.

– Переводи, дочка, переводи! – Отец не на шутку заводится. – Поедем с ним на природу, наловим рыбы, сварим, – выбрасывает вперед руку с выпяченным вверх большим пальцем, – во будет!

– Э-э-э-э… – теряюсь я.

– Какая рыбалка, Миша? – терпение мамы лопается. – Ты сам с рыбалки еле возвращаешься, да еще и без рыбы! Этим летом вообще сапог потерял…

– С рыбой! – не унимается папа. – Вспомни того сома в прошлом году. На семь килограммов вытянул, еле в ванной поместился.

– Ага. Скажи еще, что это ты его поймал.

– Ну, так привезли его ко мне домой? Значит, я. – Отец поворачивается к Джастину: – Сом знаешь какой наваристый был? Жирный, вкусный! – Затем ко мне: – Ты не молчи, доча, переводи.

– Напóите мне парня до поросячьего визга, будет возле палатки валяться, даже удочек не увидит. Знаю я вашу рыбалку! Рыбу из магазина привозите, чтобы не позориться.

Папа мрачнеет – задето его самолюбие.

– Знает она! Ты меня перед иностранным гостем пьяницей не выставляй.

– Да я твоих удочек сто лет не видела, – усмехается мама. – Они у тебя вообще есть? Нет?

– Удочки мои в гараже все лежат. Что их таскать-то домой?

– В твоем гараже сам черт ногу сломит, тащишь туда всякий хлам и складируешь.

Джастин оживляется: он услышал знакомое слово – «черт». Кажется, до него доходит, что за милым перебрасыванием фразами кроется настоящая перепалка.

– Да дай ты мне пацана приобщить к мужскому делу! – Папины брови сходятся на переносице.

Мне уже не по себе.

Но мама не собирается сдаваться:

– Сына уже приобщил! Хватит. Бежит теперь от тебя с твоими рыбалками как от огня.

– Пф! – Отец и здесь не теряется. – Степка наш в твою породу, в бабскую. А тут сразу видно – мужик, – указывает в сторону Джастина. – Первый день в России, а уже по морде получил!

– Папа… – сглатываю я, растерянно втягивая голову в плечи.

– А что? Будешь мне и дальше сказки рассказывать про скейт? Да его покатушки бы в двадцати метрах от дома закончились, до магазина по нашим дорогам не доехал бы.

– Миша… – Мама обмахивается салфеткой и виновато улыбается, косясь на американца. – Ты что такое говоришь?

– В чем дело? – аккуратно интересуется Джастин.

– Папа собирается взять тебя на рыбалку… – поясняю.

– Оу, круто, – он мотает головой, – мой папа только в офисе сидит. Да иногда в гольф играет. Рыбалка интереснее.

– Видишь? – улыбается отец. – Он рад. Молодец, сынок. Тебе у нас понравится. Мы с тобой еще на охоту съездим – вот это точно самое мужское занятие, которое только бывает, – бросает в мою сторону хитрый взгляд. – Давай, зайка, переводи.

– И на охоту… – добавляю я по-английски.

Лицо Джастина оживляется.

– Видел, как наш президент на медведе скачет? – Папа гордо выпячивает грудь. – Вот мы с тобой так же будем.

Мама отчаянно зарывается лицом в ладони и качает головой.

– Охотник хренов, – теперь она смеется, – да у тебя ведь даже ружья нет!

– Эх, Людка. – Он смотрит на нее по-отечески снисходительно. – В охоте же не ружье важно, а состояние души.

– Да. – Мама поджимает губы. – Толька твой сходил уже на охоту. Завалил лося, теперь до конца жизни будет штраф выплачивать.

Отец надувается, как мяч для фитнеса.

– Это не он. Это мы все завалили. Коллективно. Просто он мужик – взял на себя всю ответственность, иначе бы мы как организованная браконьерская группировка пошли под суд.

– Мужик, мужик… тьфу, – злится мама, возвращаясь к ужину.

– Запричитала… – закатывает глаза папа.

Я сгораю от стыда. Прямо чувствую, как на мне сейчас вспыхнет платье.

– А на футбол он меня не хочет с собой взять? – интересуется Джастин как ни в чем не бывало.

– Что? Что он сказал? – оживляется отец.

– На футбол с тобой просится, – вздыхаю я.

Лицо папы сияет, как у кота, который только что налакался сметаны.

– С удовольствием, сынок! Как раз сезон начинается!

– Знаем мы ваш футбол… пиво, семечки… – начинает мама и, уловив угрожающий папин взгляд, тут же прикусывает язык.

– Вообще-то, они любят друг друга, – говорю я гостю, опуская взгляд в тарелку. – Вроде…

Джастин кивает, и дальше мы едим молча.

Когда ужин подходит к концу, американец помогает нам с мамой убрать посуду со стола.

– Почему вы не пользуетесь? – удивленно интересуется он у нее, указывая на посудомоечную машину.

Я в замешательстве, но перевожу вопрос. Мама смотрит на Джастина так, словно он сморозил какую-то глупость.

– Потому что я вымою посуду лучше, – отвечает она и включает воду в раковине.

А что, все очевидно. И даже логика присутствует. Перевожу ее ответ американцу, и того он, кажется, тоже устраивает. Поблагодарив маму еще раз, парень поднимается к себе.

Я тоже иду в свою комнату. Со страхом открываю ноутбук и пытаюсь дозвониться Славе. Он не отвечает. Ничего удивительного, я бы тоже обиделась. Пишу длинное письмо, отправляю. Всю ночь ворочаюсь в постели, то проваливаясь в сон, то снова просыпаясь. Вот только снится мне не мой парень, а крыша в вечерних сумерках, розовый закат, желтоватые листочки яблони и нечаянные прикосновения Джастина к моей коже.

* * *

Когда утром я иду в ванную, в комнате брата тихо. Принимаю душ, одеваюсь и снова возвращаюсь к его двери, чтобы сказать, что нам пора на учебу. Набираюсь смелости, стучусь, но мне никто не отвечает. Открываю дверь – пусто. Американца уже нет. Я спускаюсь вниз и замираю на последней ступеньке.

Происходящее на кухне кажется идиллией. Джастин сидит на стуле, а перед ним большая тарелка с блинами, рядом стоят чашки со сгущенкой и вареньем. Выключив плиту, мама поворачивается к американцу и показывает, как правильно скатать блин в трубочку или сложить треугольником, чтобы потом макнуть в одну из чашек.

– Нравится? – спрашивает мама, нажимая костяшкой пальца на экран планшета.

– Do you like it? – отзывается электронным голосом онлайн-переводчик.

– О да, – кивает Джастин, прожевав кусочек, а затем (держите меня семеро) говорит: – Спа-сы-ба!

Мама чуть не подпрыгивает от радости. Пишет что-то в планшете, читает внимательно, а затем выдает:

– Ай эм вери хэппи!

Парень, сворачивая очередной блин, улыбается ей.

Круто.

Меня мучает только одна мысль: нужно научить его проговаривать букву «р». А маму – отучить.

– Всем привет, – говорю, тихо входя на кухню.

Оба поворачиваются ко мне.

– Привет, – отзывается мама.

– Привет, – вторит на английском Джастин.

Беру чайник, кружки, расставляю их на столе, кидаю внутрь чайные пакетики и заливаю кипятком.

– А теперь на русском, пожалуйста, – улыбаюсь, не глядя парню в лицо.

Он не обижается. Усмехнувшись, пытается произнести:

– П… Пуи… При… – С буквой «р» ему еще долго не удастся справиться, зуб даю. – При-вэт.

– При-вет, – подсказывает мама. – Приии-вет.

Я довольна. Еще минут двадцать мы пьем чай с блинами, пытаясь научить его произносить «привет», «спасибо» и «хорошо», хотя следовало бы начать с всемогущей фразы: «Извините, я не говорю по-русски». Но легкие пути ведь не для нас.

* * *

– Давай пройдемся пешком, Зоу… – спотыкается Джастин, желая, видимо, по привычке исковеркать мое имя и тут же исправляется: – Зоя.

– Пешком? – переспрашиваю, надевая обувь в прихожей.

Сегодня на мне джинсы, свитер и тонкий плащ – на улице прохладно.

– Да, – отзывается парень уже с крыльца и, поежившись, застегивает толстовку под самое горло. – Ты говорила, что здесь недалеко.

– Хорошо, – пожимаю плечами, беру сумку и выхожу за ним следом.

– Наконец-то собрались! – усмехается папа.

Они с мамой уже ждут нас в машине.

– Пап, мы сами дойдем, – говорю я, бросая взгляд на американца, – Джастин хочет прогуляться.

Тот в подтверждение моих слов отчаянно кивает.

– Правильно, – соглашается отец, – пусть посмотрит достопримечательности.

– Хорошего дня! – желает мама.

И они, помахав на прощание рукой, отъезжают от дома.

Надо признаться, без них мне как-то неловко в обществе Джастина. После вчерашнего разговора он кажется более расслабленным, будто решил открыться мне, довериться или что-то вроде того. А может, у него просто нет выхода? Рядом никого, кто мог бы помочь ему освоиться на новом месте и хоть как-то скрасить предстоящие несколько месяцев.

Указываю направление, и мы начинаем движение в сторону университета. Я – по бордюру, Джастин – рядом, слева. Спрятав руки в карманы, он задумчиво оглядывает дома, стоящие вдоль дороги. Идет, стараясь пнуть носком кроссовки каждый опавший листочек, встречающийся на пути, – ну, точно мальчишка!

– Ты поговорила со своим бойфрендом? – спрашивает он наконец после недолгого молчания.

Моя жизнерадостность моментально улетучивается. Кажется, что серые тучи, проплывающие над городом, улеглись мне на плечи и давят, давят.

– Нет, – отвечаю ему по-русски.

За завтраком мы договорились о том, что таким образом будем пополнять его словарный запас. Пусть привыкает.

– Нет, – категорично и жестко повторяет он. Его все еще беспокоит, что наш язык звучит достаточно твердо и строго, затем добавляет: – Да, я бы на его месте вообще с ума сошел. Такой красавчик, атлетически сложенный, подтянутый, в одних трусах врывается в комнату к его девушке.

Джастин говорит это очень серьезно, поэтому мне приходится вытянуть шею, чтобы убедиться – он улыбается. Я тоже расплываюсь в улыбке. Иногда его шутки выглядят излишне самоуверенными и даже пошлыми, но я ценю попытки поднять мне настроение.

– Все образуется, – отвечаю, пытаясь успокоить в первую очередь саму себя.

Вдыхаю ярко раскрашенный и увядающий запах осени, и мне почему-то жутко хочется узнать, каково это – идти и держать этого парня за руку. Я уже знаю, что его ладони большие и горячие, и то, каким он может быть: уютным, спокойным, рассудительным, когда никто не видит и не лезет ему в душу.

Реннер – настоящий раздолбай, но я уверена, что это просто маска. Потому что мне вчера случайно удалось заглянуть под ее завесу и увидеть там настоящего Джастина.

– Зоя, а что такое «zay-ka»? – Парень поворачивается, и его взгляд цепляется за меня тысячами маленьких невидимых крючков так, что становится невозможным отвернуться. Смотрю в его глаза и чувствую, как теряю над собой контроль.

– Это… – задумываюсь и тут же чуть не падаю с бортика. Не стоит забывать о безопасности, когда строишь глазки парням. Восстанавливаю равновесие и замечаю, что лицо Джастина уже совсем близко: всего в нескольких сантиметрах от моего. Он бросился, чтобы подхватить меня. – Это… брат так называл меня в детстве. Не Зоя, а «Зойка». Это вроде как… обидно. И мама с папой постоянно одергивали его, а потом стали называть меня созвучно – «зайка», что значит «заяц». Это слово в нашем языке звучит ласково, даже влюбленные часто друг друга так называют. Похоже на ваше «hunny bunny», не знаю, с чем еще сравнить… – Смущенно улыбнувшись, прячу взгляд. Выпрямляюсь и осторожно ступаю дальше.

Краснею. Жутко, дико, отчаянно краснею и ничего не могу с этим поделать.

– Значит, ты… zay-ka… – Парень странно прищуривается, и мне не удается понять, о чем он думает.

Прохладный ветерок, налетевший вдруг ниоткуда, кажется мне благословением. Надеюсь, хоть щеки немного остынут.

– А что такое… zad-nit-sa? – громко выдает Джастин, делая почему-то ударение на букве «i».

Проходящая мимо пожилая женщина вздергивает брови, сурово глядя на нас.

Я в недоумении пялюсь на Джастина.

– Что? – спрашивает тот. – Неправильно произнес? Ты вроде сама это слово говорила.

– Лучше скорей забудь его, – прошу я, хихикая.

– Так и знал, что это что-то оскорбительное, – наигранно обижается он и опускает взгляд на свои намытые до идеального блеска белые кроссовки.

Уж я-то знаю, что не успеем мы дойти до универа, как они станут грязно-серыми. Каждая проезжающая по дороге машина тянет за собой столько грязи, что гуляй мы целый день, на нас вечером были бы плащи из пыли толщиной в сантиметр.

– Не оскорбительно, – закусываю щеку изнутри, – это значит… – Перехожу на шепот, бросая в его сторону короткое: – Попа.

– Что?

Понимаю, что он не врубается, и начинаю перечислять все синонимы, какие приходят в голову:

– Ass, booty, butt, cheek…[1]

Хлопаю себя по соответствующему месту и краснею еще больше.

– Blin, – восклицает американец, глядя на меня. – А покажи еще раз, как ты это делаешь. Мне нравится!

Его глаза загораются. Напряжение снято, и мы хохочем, отворачиваясь друг от друга. С ним легко. Интересно только, как долго это продлится?

Первым успокаивается Джастин:

– Вряд ли у меня получится. Учеба, русский и все такое. – Он качает головой.

Спрыгиваю с бордюра. Теперь между нами снова около тридцати сантиметров в росте. Просто бездна! Мы как волк и заяц из мультфильма «Ну, погоди!» – смех, да и только.

– А что ты теряешь? – набираюсь смелости и толкаю его плечом, чем вызываю очередной удивленный взгляд. – Прими это не как испытание, а как веселое приключение – например как отдых. Будет сложно, но весело. Это я тебе обещаю. Здесь нет океана, здесь холодно девять месяцев в году, но в этой стране люди умеют веселиться.

– У вас тоже есть фратернити? – спрашивает он безрадостно.

– Ты про студенческие братства, в которых все обычно напиваются до беспамятства на вечеринках?

– Да.

Щурюсь, смотрю, как из-за тучки выглядывает солнце. Его лучи уже не греют, но все равно приятно. Впереди маячат высотки. Тот район города более оживленный, парню будет на что поглазеть. И вообще, неплохо было бы организовать ему настоящую экскурсию.

– У нас нет фратернити, – улыбаюсь, – мы сами себе фратернити. У нас в каждой группе по пять таких братств. Неофициальных. Никаких разделений, взносов, клятв, испытаний и правил. Парни и девчонки – вместе. Мы просто дружим и отрываемся по выходным, но зато с русским размахом.

Джастин притормаживает и смотрит на меня в упор:

– Кроме того, что мне нужно будет учить русский, придется заняться и основными предметами. Я этого дома толком не делал, Зоя. Понимаешь?

– Я уже поняла, что ты… – не могу подобрать ничего похожего на «разгильдяй». – Не важно. – Останавливаюсь и смотрю на него снизу вверх. – У нас все проще. Вот, смотри: у вас меньше лекций, больше самостоятельной работы, у нас – наоборот. Много лекций, но после них мы отдыхаем дома. Задания для самостоятельной работы у вас присылают по почте, у нас обычно отдают прямо в руки. Групповые работы, презентации тоже проходят не так часто, как у вас.

– Но учиться все равно надо.

– Конечно, – беру за локоть и тяну его в сторону пешеходного перехода. – Но тебе будет интересно сравнить, как наша система обучения отличается от вашей. Есть плюсы и минусы. – Когда загорается зеленый, мы переходим на другую сторону улицы. Вдали уже виднеется университетская площадь. – Мы не выбираем предметы и дисциплины, которые хотим изучать. Все экзамены сдаем в основном по материалу, который дают на лекциях, поэтому тебе придется много писать.

Изо рта Джастина вылетает ругательство, которое мне доводилось слышать разве что в кино.

– Не переживай, тебе помогут, – успокаиваю, – преподаватели, ребята. Я, наконец. – Замираю, когда наши локти случайно соприкасаются. – С утра ты будешь ходить с нами на лекции, в одиннадцать у тебя изучение русского языка, далее иностранный курс, где вы с другими студентами будете изучать профильные предметы на английском.

– Много у вас студентов из других стран?

– Да, но все в основном русскоговорящие: из Казахстана, Узбекистана, Беларуси и стран ближнего зарубежья. Даже среди тех, кто имеет российское гражданство, много студентов разных национальностей. У нас многонациональная страна.

– В Сан-Диего так же.

– Оценки у нас не от F до А, от 1 до 5. Что еще? – перебираю в уме информацию, решая, что могло бы быть полезным для иностранца. – В наших университетах тоже есть библиотеки, кафе, спортзал, но они не круглосуточные и мало напоминают ваши кампусы. Здесь все гораздо скромнее.

Мы останавливаемся возле главного корпуса. Джастин оглядывается вокруг, и его взгляд цепляется за стоящий в отдалении большой университетский стадион.

– О, – глаза парня загораются, – кажется, здесь я и играл в футбол. Надо же.

Ничего себе. Значит, он вчера кружил поблизости.

Смотрю на часы.

– Ты готов?

Он застывает на месте. Выглядит удрученным, ссутуленным, смотрит в одну точку и дышит тяжело, точно приговоренный к смерти.

– Нет, – уголки его губ опускаются. И повторяет уже по-русски: – Нет.

– Эй, – подбадриваю я, вставая на цыпочки, чтобы поймать его взгляд. – Ты чего?

Джастин вздыхает. Смотрит на меня. Синие глаза полны обреченности.

– Может, не надо? – спрашивает после недолгой паузы.

– Надо, Джастин, надо! – смеюсь я.

-5-

Зоя

Мы оформили нужные документы и направлялись в аудиторию.

– Помещения для лекций бывают большими, – говорю я, – там проходят лекции сразу у нескольких групп одного потока. И маленькими, как это, где сегодня занимаемся только мы. – Поправляюсь: – Только наша группа.

Указываю на кабинет. Чем ближе мы подходим к нему, тем медленнее Джастин передвигает ноги.

– Ну вот, пришли.

Кто-то, очевидно, залил американцу бетон в толстовку, потому что он застыл и не достает рук из карманов. Даже не моргает, смотрит на меня сосредоточенно, отчего ярко-синие глаза кажутся огромными, почти безграничными.

– Вау, – усмехаюсь. – Такой большой мальчик, а струсил.

– Я?! – наконец оттаивает он, и его руки выбираются из плена кофты. – Это не страх, – проводит ладонью по лицу. – Я просто в ужасе…

Его лицо так напряжено, что мне хочется взять его за руку и успокоить. Но не могу. Для меня это кажется несправедливым по отношению к Славе. Я и так (нужно это признать) думаю о Джастине слишком часто. Намного чаще, чем полагается девушке, у которой есть парень.

– А где тот крутой спортсмен, который приехал к нам два дня назад, а? Который тушил сигареты в горшке с цветами и смотрел на меня… – гляжу на него исподлобья, насколько это вообще возможно с позиции моего роста. – Вот так!

Его губы растягиваются в невольной улыбке.

– Вот. Вижу, – кладу ладонь на ручку двери и тяну на себя. – Такой Джастин как раз подойдет.

Открываю дверь и заглядываю внутрь. Нам повезло – препода еще нет. Ребята оживленно болтают о своем.

– Нет уж, – громко говорит Вика, усаживаясь на подоконник, – я туда больше ни ногой. Что там делать? Комаров кормить? Или ногти ломать на канатном мосту? Пусть ботаники едут, им полезно, спорт и все такое.

– Поддерживаю, – соглашается Диана. – Я на турслет в этом году ни ногой.

Открываю дверь шире, выдыхаю и делаю первый шаг. Оборачиваюсь и показываю жестом Джастину, чтобы входил. Он медлит. Замечаю: как по мановению волшебной палочки его лицо опять становится суровым – парень напускает на себя жесткий, неприступный вид. А мне-то казалось, сейчас он включит улыбчивого американца с их привычным «how are you» или «what’s up», но не тут-то было.

– Всем привет! – говорю, взглянув на собравшихся одногруппников.

И мой подопечный делает первый, несмелый шаг в аудиторию.

– Знакомьтесь, это Джастин. Он из Сан-Диего и будет учиться с нами ближайшие несколько месяцев.

Все взгляды устремляются на новичка.

Американец молча входит и окидывает группу взглядом. Не спешит занять свободное место, видимо, ждет от меня хоть каких-то инструкций. Ребята смотрят на него во все глаза, кто-то приглушенно охает.

– Привет, – вдруг бросает он самоуверенно.

По-английски.

– Привет. Привет. Привет! – раздается в ответ хор голосов.

Все улыбаются. Девчонки начинают шептаться. Бьюсь об заклад – каждой из них кажется, что он поздоровался именно с ней.

– Джастин не понимает по-русски, – обвожу взглядом в первую очередь парней, – так что прошу проявить понимание и помочь.

Аудитория взрывается гулом голосов. Первым к незнакомцу спешит Дима. Крепко жмет ему руку:

– Добро пожаловать! – Хлопает по плечу.

– Спасибо. – Джастин удостаивает его сдержанной улыбки.

И тут Калинин начинает задавать ему вопросы с такой скоростью, что я почти перестаю понимать, о чем они ведут беседу. Три года в Нью-Йорке не прошли даром, английским Дима владеет в совершенстве. По лицу американца становится заметно, как это его поражает.

– Совсем-совсем не понимает? – интересуется Танька, подойдя ко мне ближе.

Довольно киваю, наблюдая, как парни начинают подтягивать вперед, чтобы познакомиться с новичком.

– Совсем.

– Ни словечка? – Глаза девушки расширяются.

Ее подружки уже окружили меня кольцом.

– «Привет», «пока», «спасибо», – пожимаю плечами. – Это все, что мы успели вчера выучить.

А еще «задница», «зайка» и прочее, но об этом умолчим.

Диана, поправляя розовые локоны, громко и радостно взвизгивает:

– Ой, а хорошенький какой! Губастенький!

– Высокий, – мечтательно подхватывает Танька.

– Слушай, Градова, – подходит ко мне Вика, но ощущение такое, что ко мне только что подползла королевская кобра, – он что… у тебя дома живет?

Она неотрывно смотрит на американца.

– Да, – говорю я. – Джастин – брат Челси Реннер, приехал вместо нее.

Кобре больше не интересно, что я ей скажу. Она медленно двигается в сторону будущей жертвы. Мне на секунду даже показалось, что слышно ее шипение, и по спине пробежали мурашки.

– Привет, как дела? – Королева группы протягивает ему руку. Парни расступаются, и ее губ касается довольная улыбка. Она любит эффектные появления.

У них с Джастином не такая большая разница в росте. Хорошо смотрятся. К тому же парень явно заинтересован. Жмет ей руку, и я вижу, как в его глазах автоматически включается режим «охмурителя».

– Привет, все прекрасно.

– Меня зовут Вика. – Она кокетливо поводит плечом, изображая смущение.

– Я – Джастин, очень приятно.

Их контакт глазами слишком затягивается.

– Ого, – шепчет Машка, подлетая ко мне сбоку.

– Угу, – соглашаюсь я.

Мне уже ясно видится, как змеюка вонзает острые зубы и умерщвляет свою жертву, впрыскивая под кожу сильнейший токсин. Не отпускает, удерживает, прикусывает снова и снова.

– Он… интересный, – качая головой, выдает Сурикова.

– А? Кто? – спрашиваю я, с трудом оторвав взгляд от Джастина, окруженного толпой страждущих пообщаться.

– Кто-кто? Твой новый жилец.

– Я одного только понять не могу, – вклинивается Никита Медведев, который уже успел поздороваться с новичком и отошел подальше, чтобы не мешать остальным, – почему в параллельной группе три тренажера, а нам только одного выделили?

– Это иностранный студент, болван, а не тренажер, – злюсь я.

И пусть он имеет в виду английский, на ум мне сразу приходит вчерашнее приключение американца. Хорошо на нем потренировались, на губе вон до сих пор след виден.

– Да я ж по-доброму, – смеется Никита, бросая сумку на стол.

Прислушиваюсь к разговору.

– Тебе у нас понравится, – уверяет Вика, строя глазки Джастину. – Вот увидишь. Здесь нет феминисток, харасмента и прочих вещей, к которым вы привыкли. Здесь можно свободно ухаживать за девушками, подавать им руку, чтобы помочь выйти из машины, оказывать знаки внимания и…

– Ты правда думаешь, это первое, что нужно знать иностранцу, который приезжает в Россию? – насмешливо спрашивает ее Дима, переходя на русский.

Вика продолжает натужно улыбаться – этим ее не смутить. Даже бровью не повела. Смотрит на Джастина как ни в чем не бывало:

– Мы все тебе поможем с учебой. Обращайся. Я вот могу заниматься с тобой русским языком после учебы.

«Языком она может. Ну, это не новость», – думаю я, сжимая зубы.

– Давай мы сами как-нибудь разберемся, ладно? – настойчиво отодвигает ее Дима. – Парню нужно освоиться. – Переходит на английский: – Пойдем, подыщем тебе местечко, Джастин.

Тот радостно кивает и следует за ним.

– А через две недели у нас выезд на природу всей группой! – не унимается Вика. Видимо, ей нравится орать им в спину. – Специальное мероприятие для иностранных и наших студентов под названием «Межкультурный диалог». – Растерянно оборачивается к подружкам: – Девочки, кто знает, как перевести на английский «Молодежный форум»?

– Давай потом? – устало выдыхает Дима, оборачиваясь к ней.

Вика злобно прищуривается. Не привыкла, чтобы ее отшивали, тем более прилюдно. Поправляет светлые локоны, садится на свое место и разворачивается так, чтобы видеть новенького.

– Здесь тебе будет удобно, – говорит Калинин, указывая иностранцу на парту в конце возле стены.

– А Зоя? – оглядывается американец и, увидев меня, машет рукой, подзывая.

Надо же, вспомнил обо мне…

– Вспомнил про свои костыли, – ворчит Вика, – теперь, пока русский не выучит, от Зойки не отстанет.

У меня внутри все обрывается. Так и есть, я просто помощница, без которой Джастину ни учителя понять, ни обед в столовке купить не получится. Только почему вдруг так обидно это осознавать?

– Так мы и поможем ему, – упирая подбородок в раскрытые ладони, усмехается Диана, – позанимаемся…

Смотрю на них и качаю головой. Курицы.

Вика улыбается, заметив мой взгляд:

– Поможем ему провести эти полгода весело и с пользой, чтоб не заскучал там, у Градовой в гостях.

– Ты бы прикусила уже свой язык, Старыгина, – вмешивается Никита, поворачиваясь к ней. – Вон и твои костыли уже прибыли, – кивает на дверь, в которую заходят Игорь, ее бывший, с приятелем. Макс Данилов – обладатель шикарной кучерявой шевелюры, по кличке Лысый.

– Привет, – сухо здоровается Вика и тут же напускает на себя скучающий, отстраненный вид.

Между этими двумя еще не все решено. До сих пор друг на друга зуб точат.

– Привет, Зой, – игнорируя бывшую, бросает мне Игорь и следует к своему месту. Останавливается. – Опа. А это у нас кто?

Удивленно вскидывает брови, глядя на американца, окруженного толпой ребят, пробующих себя в английском.

– А это у нас Джастин, иностранный студент.

– Круто, – говорит он, и они с Максом идут знакомиться с новеньким.

Неторопливо плетусь к своему месту, наблюдая за ними. Мой подопечный выглядит довольным, улыбается, ему, похоже, нравится, что все присутствующие здесь его понимают. Подхожу ближе, останавливаюсь и нерешительно топчусь на месте, слушая, как Дима обещает американцу провести завтра экскурсию по городу.

– Всем добрый день! – раздается мужской голос.

В кабинет вошел Станислав Вячеславович – наш преподаватель грамматики перевода.

Все тут же дружно подрываются и начинают занимать свои места. С облегчением замечаю, что рядом с Джастином стул пустует. Сажусь и чувствую, как он смотрит на меня, чего-то ожидая.

Достаю из сумки тетрадки, ручки, кладу на стол. Шум постепенно стихает. Поднимаю глаза и вижу, что Вика сидит вполоборота и смотрит на нас, но, заметив мой взгляд, неохотно отворачивается.

– Ну, что? Как ты? – спрашиваю шепотом у Джастина. Он смотрит пристально, будто в душу заглядывает. Между нами всего несколько десятков сантиметров, поэтому я непроизвольно съеживаюсь. Сердце начинает грохотать от волнения.

– Русские… доброжелательны, – выдает он, наклонившись к моему уху.

Я перестаю дышать, а он как ни в чем не бывало сканирует взглядом аудиторию.

Все сидящие вокруг пялятся на него, как стадо баранов, и даже Маша с Димой, сидящие теперь перед нами, устроились вполоборота, чтобы было удобней смотреть на Джастина.

– О, я смотрю, у нас новенький, – замечает Станислав Вячеславович, складывая руки в замок.

– Да, – произношу еле слышно, – это Дж… Джастин. Прошу любить… – «Любить. Любить. Любить», – стучит в висках. Прочищаю горло: – И жаловать…

Джастин

Старался быть сильным и не паниковать. Днем, на занятиях, и после, когда мы с Зоей получали мои новые учебники и тащили их домой, и за ужином, когда меня по третьему разу спрашивали, нравится ли мне здесь.

Нравится? Да. Да так нравится, что с утра хочется петь, а к вечеру застрелиться.

Меня пугает буквально все, но я, конечно, никогда открыто в этом не признаюсь. Пугают их дома, улицы, люди, обычаи. С ума сводит их язык, который кажется просто изощренной пыткой – в нем все сложное, начиная от букв и заканчивая произношением слов. Любых. Потому что все они, кажется, созданы именно для того, чтобы вывернуть или завязать узлом мой язык.

Лежу в темноте на своей кровати – большой, здоровый парень, которому хочется выть от безысходности и усталости. Меня будто тихоокеанская волна пришибла со всей дури. Хочется встать, послать их всех подальше, собрать вещи и свалить, но что-то держит, не отпускает. Какой-то невидимый якорь, тяжелый и крепкий.

Зоя вечером предлагала помощь в изучении алфавита. Отказался. Захлопнул дверь прямо у нее перед носом. В моем поступке мало приятного, но я злился, мне так хотелось побыть одному. Знал ведь, что будет трудно, что не раз захочется опустить руки, все бросить… и все равно ввязался в эту авантюру!

А она… Она, кажется, переживала даже больше меня. На занятиях пыталась переводить мне шепотом, писала на бумажке слова-подсказки, ободряла. Хотя преподаватели у них – понимающие, старались объяснять все так, чтобы и мне было понятно, много говорили на английском.

Вот черт…

Ударяю кулаком в подушку и встаю. Иду на кухню, завариваю кофе. Она так старалась. На каждом шагу пыталась меня уберечь от ситуаций, где бы я ничего не понял. Все показывала, рассказывала, объясняла, а я вместо того, чтобы принять ее помощь в выполнении самостоятельного задания, просто захлопнул дверь.

Идиот.

Нужно все исправить.

В доме тихо, все уже легли спать. Беру кофе, поднимаюсь с ним наверх. Закрываю дверь в комнате на замок. Открываю окно, выкидываю на крышу плед, лежащий на кровати, беру кружку с дымящимся напитком и вылезаю вместе с ней наружу. Осторожно прикрываю за собой створку.

На улице ветрено. Луна светит высоко над домом. Крадусь на цыпочках к окну Зои, свет не горит. Голые пятки прилипают к поверхности крыши – вечером моросил дождь. Холодно.

Наклоняюсь, встаю на колени и долго всматриваюсь в черный прямоугольник, пытаясь выхватить из темноты ее очертания, свет мобильника или хоть что-то, но похоже, Зоя спит.

Вот черт. Черт. И уже вслух и по-русски: «Черт!»

А на их языке мне даже больше нравится ругаться. Русский словно для этого и создан: получается хлестко, ярко и звучно.

С досады шумно выдыхаю, как вдруг в окне появляется ее силуэт. Узкие плечики с рассыпанными по ним светлыми волосами, распахнутые от удивления глаза, тонкая талия, которую так аккуратно подчеркивает маечка на бретельках. И губы. Бледные и припухшие, будто она спала или ревела, но такие притягательные…

– Что? – спрашивает Зоя одними глазами.

От моего дыхания по стеклу расползается белая дымка.

– Выходи, – прошу, состроив свое самое виноватое лицо.

Поднимаю вверх кружку с кофе.

Мне хочется сказать dinner date[2], но это было бы слишком. Хотя выглядит это как свидание, и, если честно, мне хотелось бы, чтобы так оно и было. Но нет. Нужно выбросить эту дурь из головы.

Зоя что-то берет со стола, накидывает легкую кофточку, распахивает окно и вылезает. Подаю ей руку, она хватается за нее и спрыгивает. От вида ее голых ножек в шортиках моя мужская природа просыпается, поэтому, едва девчонка оказывается рядом со мной, передаю ей кофе и отворачиваюсь.

– Пойдем, – говорю, а сам уже спешу к ветке яблони, где валяется плед.

«С ума сойти можно, у нас с ней уже есть свое собственное тайное место».

– Не спится? – спрашивает она едва слышно.

– Да, – поднимаю плед, несу его к дощечке, служащей сиденьем, кладу поверх и жду, когда Зоя подойдет, – садись.

Держу плед так, чтобы она села и еще хватило длины накрыть ее плечи. Мог бы согреть и своим телом, но эта девочка не из таких. Она вообще другая. Только с ней, впервые за последние месяцы, я не чувствую себя неудачником и не вспоминаю о Фло или об отце.

– Спасибо за кофе, – тихо благодарит Зоя, и я вижу, как ее щеки розовеют в отблесках лунного света.

– Не стоит.

Сажусь рядом и укрываюсь другим концом пледа.

Молчим. Мне впервые ужасно неловко наедине с девушкой. Это очень интимный момент, вот так сидеть вдвоем, в опасной близости под теплым пледом, вдыхать свежий, почти морозный воздух, любоваться только появляющимися на небосводе звездами и чувствовать рядом ее горячее плечо.

– Прости, что… – начинаю неуклюже.

– Не надо, – отвечает она, касаясь губами края кружки, – все в порядке.

– Мне просто стыдно было признаться самому себе, что я нуждаюсь в твоей помощи. Без тебя я вообще вряд ли здесь выживу.

– Это тебе. – Зоя наконец достает то, что прятала все это время под мышкой.

Это маленькая баночка колы.

– О… – восклицаю я, – вау… спасибо…

Беру банку, открываю и жадно пью. Напиток прохладный, вкус мало похож на колу со льдом, которая продается у нас, но я этого почти не замечаю. На пару секунд оказываюсь на берегу океана с доской для серфа. Мне хорошо. Я слышу плеск волн, щурюсь от лучей обжигающего солнца и улыбаюсь. Широко и искренне улыбаюсь.

Еще глоток, я снова рядом с ней – в России, и мне почему-то все еще хорошо.

– Вот, – она протягивает мне что-то маленькое и черное, – тоже тебе.

– Что это? – разглядываю штуковину, кручу в руках и вдруг понимаю: – Адаптер для моего смартфона? Но как…

– Пока ты был на занятиях по русскому, сходила и купила. Подумала, тебе пригодится.

Мне очень хочется ее поцеловать, но я опять сдерживаюсь. Зоя отворачивается и смотрит на небо, будто тоже боится, что я могу это сделать.

– Спасибо, Зоя. – Продолжаю разглядывать ее кожу, белую от лунного света, и колышущиеся на ветру пряди волос.

– Пожалуйста.

Сидим. Пьем каждый свой напиток. Молчим.

– Зоя, а что такое «yopani nasos»? – решаюсь спросить.

И зря. Кофе сразу идет у нее носом. Она трясется, не в силах сдержать смех, и вытирает руки и лицо пледом.

– Что? – спрашивает, хихикая.

– Дима велел у тебя это спросить вечером, когда мы останемся вдвоем.

– Он такой, он может, – кивает она и продолжает смеяться.

– Прикольный чувак, – соглашаюсь.

И мы хохочем вместе.

Наконец Зоя признается:

– Это непереводимое выражение. Нецензурное. Вроде того, что, по-вашему «черт, как это могло произойти» или «вау, вот это да»… не знаю… Русский мат можно перевести десятью разными способами, но в то же время практически невозможно передать весь смысл.

– Зачем он просил меня сказать это тебе?

Она так резко поворачивается и смотрит мне в глаза, что сердце перестает биться.

– Наверное, хотел, чтобы я посмеялась. Ты ведь сохранил интонацию, поэтому вышло очень забавно.

– Рад, что все получилось, – выдыхаю с трудом, – и что ты… улыбаешься.

Она, конечно же, прячет взгляд, а я думаю о ее парне. Что еще за парень? Меня совершенно не волнует наличие какого-то там парня, кем бы он ни был.

– Я сегодня разрезал банковскую карту отца, – признаюсь.

– Ого, – произносит Зоя, – тогда у тебя нет обратного пути.

– Да. Теперь мне придется подрабатывать на руднике или валить лес.

– Ну… это вряд ли. Здесь для тебя все бесплатно, – высоко поднимает кружку, – в том числе и кофе.

– А если я захочу пригласить тебя в кафе, например?

Она не успевает скрыть удивление, ее брови взлетают вверх.

– Тогда рудник, другого выхода нет, – отшучивается, быстро взяв себя в руки.

Но я уже видел в ее глазах то, что хотел: она не против, даже если станет это отрицать.

– Зоя, а что такое… ту…т… – тщетно пытаюсь воспроизвести услышанное утром слово, – этот выезд на природу, о котором все говорят.

– А-а-а, – она легко произносит его и затем пожимает плечами: – Это такое мероприятие, вроде тимбилдинга, чтобы студенты сплотились, пообщались. Мы выезжаем на природу, живем сутки в маленьких деревянных домиках, участвуем в конкурсах: полоса препятствий, армрестлинг, ориентирование и прочее. Поем песни, жарим мясо на костре, много гуляем. Не переживай, это весело.

– Скаутинг? Что-то вроде, да?

– Хм, – Зоя хихикает, – лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

– Наверное.

– Меня беспокоит другой вопрос. – Она потягивается, выгибая спину совсем как кошка, и зевает. – Во что мы тебя оденем? Нужно что-то похуже, и явно не эти твои белые сникерсы. Точно испачкаются.

– Да, я уже думал, что мне нужна новая одежда, у вас тут становится холодно.

– Да погоди ты с новой. – Зоя встает. – Можно взять что-то у Стёпы, у него полно… – подбирает слово, – барахла. Пошли!

Она идет к моему окну. Я заворачиваюсь в плед и думаю только об одном: «Эта девушка хочет зайти ночью в мою комнату. Как не наброситься на нее? Связать, что ли, себе руки за спиной?»

Через полминуты мы стоим посреди комнаты. Горит свет, и Зое уже не так комфортно. Быстро осознав, что предстает передо мной полураздетой, в пикантной пижамке, она выхватывает из моих рук плед и накидывает сверху.

– Так, посмотрим, – говорит шепотом, открывая шкаф. Слева висят мои вещи, справа – ее брата. Зоя быстро перебирает одежду и выносит приговор: – Не то. – Садится на корточки и выдвигает ящик. – Вот здесь была куртка. Держи, – подает мне. – Сейчас поищем еще.

Бросаю куртку на кровать.

– В другом шкафу я видел обувь, может, там что найдется? – Иду к противоположной стене, открываю створки шкафа и вытаскиваю несколько коробок.

– Черт, – доносится вдруг со спины.

Но я уже снял крышку с нижней коробки и в недоумении уставился на ее содержимое.

-6-

Зоя

Вцепляюсь пальцами в плед, который прикрывает мои плечи.

«Стёпа, Стёпа…»

Я тоже та еще балда. Нужно было проникнуть в комнату, пока никого не было, перепрятать вещи, как просил брат, а еще лучше – сжечь их. Эти волнения из-за Славы, который не берет трубку, из-за учебы и, что уж тут скрывать, из-за парня, который поселился у нас, заставили забыть о его просьбе.

Джастин садится на пол, складывает ноги по-турецки и продолжает рассматривать содержимое коробки одними глазами, не прикасаясь и ничего не говоря. Опускаюсь рядом на колени, и улыбка испаряется с моего лица, как огонек свечи, задутый ветром.

Не то чтобы было стыдно. Понятное дело, у каждого имеются свои скелеты в шкафу, но меня начинают накрывать с головой неприятные воспоминания прошлых лет. Съеживаюсь и с трудом выдыхаю. Мой брат – такой, какой он есть. Его ничто не оправдывает. Так что Джастин может реагировать на увиденное так, как сочтет нужным. Но я не хочу, чтобы родители наткнулись однажды на эти штуки и скандал разгорелся с новой силой.

– Это… принадлежит твоему брату? – хмурится американец.

– Да, – признаюсь.

И мне хочется закрыть коробку крышкой, чтобы больше не видеть ее содержимого.

– Полагаю, он не играет в бейсбол… – надломленно говорит он, косясь на шкаф.

Слежу за его взглядом и с огорчением замечаю в глубине, за коробками, длинную деревянную рукоять. Это Стёпкина бита… Та самая…

У паники неприятный, металлический привкус. Мне становится плохо, в висках пульсирует, дыхание перехватывает.

– А это… – Джастин снова смотрит внутрь коробки.

Слышу, как он сглатывает. Мужчин обычно не пугают такие вещи, и держится он ровно, но кричащие в глазах непонимание и смятение заставляют меня чувствовать себя виноватой, хотя я тут совершенно ни при чем.

– Это… в прошлом, – говорю и сама себе не верю. Мне страшно, что этот ужас может повториться, вернуться в нашу жизнь, как непрошеный гость. От этих мыслей по спине пробегает холодок. – И мама с папой не должны этого видеть. Не знаю, зачем Стёпа это все хранит… – бормочу себе под нос.

– Можно? – парень протягивает руку к коробке.

Его глаза излучают спокойствие, и мне даже удается медленно и осторожно выдохнуть. Киваю.

Джастин перебирает вещи, которые лежат внутри. Не торопясь, внимательно разглядывает и негромко хмыкает.

Одежда с символикой футбольного клуба, с тщательно замытыми бурыми пятнами, шарф болельщика, армейские ботинки на толстой подошве, массивный кастет и балаклава с изображенным на ней оскалом черепа.

– Ультрас… – тихо говорит парень. – Да?

И это слово режет меня, как острое стекло. Кажется, что, произнесенное почти шепотом, оно вдруг разрывает тишину дома, словно взрыв. Судорожно прислушиваюсь, и мне уже мерещится топот ног по коридору, а перед глазами встает взбешенный отец, который, задыхаясь от бессилия, снова и снова орет на брата. И мама рядом – плачет, и ее слезам, таким горьким и безнадежным, нет ни конца ни края.

Невольно оглядываюсь на дверь. Там никого, она плотно закрыта. Но кровь все равно отливает от моего лица. Мне страшно, неприятно и мерзко.

– В первый раз мы услышали об этом два года назад… – гляжу, как Джастин примеряет кастет, и замираю, – я услышала, – понижаю голос до еле слышного шепота. – Стёпа пришел домой поздно, весь в синяках, лицо было разбито. Я зашла, чтобы что-то спросить у него, и увидела, как он в спешке раздевается и прячет испачканную одежду в шкаф. Думала, случилось что-то серьезное, но он был так весел… энергичен…

Парень сжимает руку в кулак, а ладонью другой руки гладит неровную поверхность кастета, ударяет легонько, потом сильнее. Останавливается, смотрит на меня виновато, снимает железяку и бросает обратно в коробку.

– Прости.

– И это стало повторяться все чаще. – Кутаюсь в плед, меня знобит. – Родители начали что-то подозревать, но брат каждый раз отвечал, что просто подрался. Правду знала только я. Он говорил мне, что в их группировке нет хулиганов, все участники взрослые, образованные люди. Студентов хватало, но были среди них и юристы, и инженеры, и даже предприниматели. Уверял, что они не бьют витрин, никого не провоцируют, просто поддерживают свою команду, посещают все матчи, устраивают перформансы на трибунах. И даже о драках с другими группировками они якобы договариваются заранее, придерживаясь правила – никакого оружия, только кулаки.

– Я уже видел эту символику. – Джастин крутит в руках шарф. – На стадионе. На форме тех парней, с которыми играл в футбол.

– Да. Это наша команда, – киваю и указываю на вещи, – а такая вот у них «группа поддержки». – Едва шарф возвращается на место, беру крышку и закрываю злосчастную коробку. – Старый порт Марселя. Чемпионат Европы по футболу. Массовые беспорядки и драка российских болельщиков с английскими.

– Две тысячи шестнадцатый. Помню.

– Да, – смотрю на Джастина пристально, – Стёпа тоже там был. Чудом не попал в лапы полицейских, а когда вернулся, радостно рассказывал, что жители Европы благодарили их за усмирение британских ультрас, которые каждый год громят магазины, и никто не может найти на них управу. Они вроде как смогли. Герои. Думаю, именно тогда он и вошел во вкус.

Оглядываюсь, пытаясь придумать, куда деть коробку, чтобы завтра вынести из дома и уничтожить.

– Полгода назад, – говорю монотонно, будто выпуск новостей пересказываю, – он пришел домой весь в крови. Бледный, оглушенный. Помню, папа рвал на себе волосы и все отчитывал его, отчитывал. Мама чуть с ума не сошла. Стёпа закрылся в ванной и долго не открывал, а я слышала, как он там тихонько всхлипывает. Как трет мылом одежду снова и снова, шоркает, а потом разбивает стаканчик для щеток о кафельный пол и тихо стонет, собирая осколки. Я ждала почти до утра, чтобы поговорить с ним и узнать, что произошло. В ту ночь… убили его лучшего друга. Никто до сих пор не знает, кто это сделал и как именно.

Закрываю дверцы шкафа, наваливаюсь на них спиной и продолжаю:

– Парень получил удар по голове и умер. Когда поднялась паника, лидер их группировки не позволил Стёпе остаться рядом с телом. Они просто выволокли моего брата оттуда за шкирку, как щенка. Сбежали. Не хотели нести ответственности. А потом началось расследование. К нам приходили, допрашивали брата, родителей, меня. Снова и снова. Папа каждый раз повторял, что Стёпа был в этот день дома. Брат ненавидел себя за эту ложь. Он готов был искать виновных, но никто из его «братьев» не хотел поднимать шума. Ему пригрозили, чтобы держал язык за зубами, а после похорон он и вовсе замкнулся. Винил во всем себя. Отец, боясь, что сын возьмется за старое, велел вплотную заняться учебой, записал в программу по обмену…

– И его тоже отправили подальше от дома. – Джастин сжимает челюсти, на его шее, дергаясь, пульсирует вена. Два парня из разных стран. Он и Стёпа. Оба отправлены в ссылку вместо того, чтобы получить отеческое тепло, совет и психологическую помощь. – Так они его спасти хотели? Или наказать?

Он качает головой и шумно выдыхает.

– Стёпа выглядел довольным, – задумываюсь я, глядя на него, – кажется… – Собираюсь с мыслями, затем делаю предположение: – Возможно, он понял, что это может стать шансом отвлечься, решить, что на самом деле важно. Шансом… все забыть и попробовать начать сначала.

После того как я поделилась с кем-то этим грузом, мне стало намного легче. Я рада, что Джастин меня выслушал. Я благодарна ему за то, как спокойно он реагирует, за то, что он согревает своим вниманием мой вечер, прячет свои колючки и выглядит таким настоящим, таким искренним сейчас, в тишине этой комнаты.

Мы замолкаем, и вдруг слышим легкие шаги за дверью.

– Мама! – догадываюсь я.

Становится тихо.

– Джастин, – раздается снаружи, и она вежливо стучит несколько раз. – Мама… э-э… Тут твоя мама звонит… Телефон!

Трудно объясниться, когда вы говорите на разных языках, а под рукой нет даже словаря. Еще труднее сделать это через закрытую дверь.

Быстро перевожу парню ее слова, и Джастин подскакивает:

– Еще бы! У меня ведь телефон сутки выключен! – помогает мне подняться, забирает плед и подсказывает: – Окно.

Я не могу вылезти в окно, пока он на меня пялится. Только не это. Блин! Мои шортики такие короткие, что их и шортиками-то назвать стыдно. Но выхода нет – едва створка открывается, молча запрыгиваю на стол, перелезаю на подоконник и осторожно выпрыгиваю на крышу.

– Белые, – бормочет себе под нос американец.

– Что? – спрашиваю, обернувшись.

Стук в дверь повторяется.

– Ничего, – отмахивается он. – Спокойной ночи, Зоя.

И закрывает окно прямо перед моим носом. Еще секунду смотрю через стекло, убеждаясь, что Стёпина коробка надежно спрятана в шкафу, тогда делаю шаг в сторону и прячусь в темноте. Вижу, как Джастин открывает дверь и берет из рук моей матери телефон. Дольше не жду, крадусь по крыше и возвращаюсь в свою комнату. В ней прохладно. Поэтому, едва коснувшись подушки, я крепко засыпаю.

Мне снится… нет, не угадали.

Мне снится Слава.

– Ты меня любишь? – спрашивает он.

Его глаза недоверчиво сощурены, плечи заметно напряжены.

– Я… я… – кто-то лишает меня способности говорить, – я… – Натягиваю на лицо улыбку, беру его за руку. – Конечно, люблю…

Джастин

На часах 3 p.m.[3].

Наконец-то я перевел стрелки и теперь живу по местному времени. За окном светит солнце, его лучи жидким золотом отражаются от купола собора, расположенного на горе недалеко от университета. Мои пальцы немеют – никогда еще не приходилось столько записывать. Кажется, даже проступает мозоль.

Снова гипнотизирую циферблат. Скорее бы конец занятий. Монотонный голос преподавателя вгоняет в сон, а я и так не выспался – зарядил вчера телефон и долго не мог вылезти из соцсетей. Люди, которым на самом деле малоинтересно, что вообще со мной происходит, закидали меня сообщениями: «Где ты, чувак?», «Как там?», «Уже пробовал водку?», «Видел снег?», «Правда, что они ходят с каменными, злыми лицами?», «С медведем сфоткался?».

Первый раз в жизни не хотел отвечать. Никому.

Поразительно, но всего неделю назад я мог поржать вместе с друзьями на эту тему, а теперь все их вопросы о России казались мне такой чудовищной несуразностью – почти оскорблением, что мне становилось за них стыдно.

Никто не спрашивал, как я тут устроился, как себя чувствую, чем занят. Их больше интересовало, сколько русских цыпочек я успел отыметь за время пребывания в стране балалаек, матрешек, пьющих мужчин-коммунистов, целующихся друг с другом взасос, и женщин в меховых шапках, танцующих прямо на улице балет. А мой бывший партнер по команде Брайан даже умудрился спросить, не познакомился ли я с хакерами, которые повлияли на выборы в США. Вот же цирк.

Качаю головой и вспоминаю, что обнаружил на почте больше десятка писем от Фло. В одних она обвиняла меня в эгоизме, в других взывала к здравому смыслу. Все ее послания начинались с воспоминаний о наших лучших днях, продолжались признаниями в любви, а заканчивались попытками заставить меня одуматься и заключить с отцом мировую. Эта девушка маскировала свои угрозы под высокопарными фразами и в конце тирады официально и сухо подписывалась – «Флоренс». Эффектные выступления – ее фишка.

Жаль только, Фло не замечала, что все ее слова, как и она сама, были насквозь пропитаны фальшью. Я сам долгое время предпочитал не обращать внимания на это. Мы же так хорошо подходили друг другу! Наши семьи дружили, отцы были деловыми партнерами, родители тактично, но настойчиво подталкивали нас друг к другу чуть ли не с детства. Но только сейчас я почему-то начал осознавать, на что обрек бы себя, если бы связал свою жизнь с маленьким диктатором с идеальным маникюром по имени Флоренс – мастером психологической обработки и прирожденным манипулятором.

Нам было достаточно хорошо вместе. Так, как бывает удобно престарелым супругам, которые встречаются лишь три раза в день – за завтраком, обедом и ужином, чтобы обсудить погоду, политику и размер собственного трастового фонда.

Фло всегда заботилась обо мне – следила за тем, как я одет, что поел, где провожу свое время, и из вежливости даже интересовалась, как мне хотелось бы провести выходные.

Но она никогда не заглядывала мне в душу.

И меня это… устраивало.

В спорте я мог быть собой, на учебе – циничным, равнодушным негодяем, дома – трудным, проблемным сыном, а с ней – идеальным «Кеном» рядом с безупречной «Барби», с осанкой манекенщицы и достоинством богатой наследницы. Почему все время, что мы были вместе, я во всем ей потакал? Вероятно, чтобы не огорчать родителей, для которых с подросткового возраста я привык считаться сплошным разочарованием.

Не знаю.

Но только сейчас понимаю, что не чувствовал к Фло ничего больше дружеской привязанности. Мое сердце никогда прежде так не пело, мозг не взрывался, а внутренности не стягивало тугим узлом при виде девушки, как это происходило сейчас здесь, в России, с Зоей. Бледной, вечно краснеющей Зоей – маленькой занудой, рядом с которой хочется посидеть подольше, послушать ее забавный акцент, украдкой коснуться бархатной кожи или мягких волос и сделать вид, что это произошло случайно и совершенно ненамеренно.

Зоя. Не идеальная ни в чем.

Уникальная…

При одной только мысли о ней на лицо лезет идиотская улыбка. Уверен, что выгляжу совершенным недоумком, но ничего не могу с собой поделать. Думаю, думаю, думаю. Меня будто подменили, сломали, разобрали и собрали вновь – настолько я себя не узнаю.

Когда нас наконец отпускают с занятий, скручиваю тетрадку в трубочку, прячу карандаш в карман и встаю. Немногочисленные иностранные студенты, которые, в отличие от меня, кажутся не столь шокированными сложностью русского языка, подтягиваются к выходу, оживленно болтая друг с другом, а я, пользуясь возможностью, подхожу к окну и смотрю на город.

Современные высотки соседствуют со старинными деревянными зданиями, роскошные дома – с серыми блочными пятиэтажками. По улицам гоняют и красивые, дорогие тачки, и ржавые уродливые консервные банки. Магазины пестрят яркой рекламой, перетягивающей внимание с их облупившихся фасадов.

Чистота, уют, грязь, хаос… При взгляде на все это в голове рождается целый водоворот эмоций. Как в одном городе могут обитать модные хипстеры с айпадами и помятые мужички, уныло бредущие куда-то с банкой пива в руке? Как могут сочетаться милые кафе с вкусным кофе и прекрасным обслуживанием и урны, переполненные мусором и окурками на входе?

Россия – страна контрастов. Все здесь кажется удивительным.

У русских на лице такое выражение, будто они идут убивать. Хладнокровие, сила, суровость. Настоящая ледяная мощь. Но стоит спросить, как добраться куда-то, или сказать, что заблудился, они тотчас (все как один) расплываются в улыбке и бросаются помогать. Рассказывают, подсказывают, пытаются ободрить, даже если совсем не говорят по-английски.

– Чтобы понять Россию, нужно ее полюбить, – говорит пожилая преподаватель, собирая со стола бумаги и тетради.

Оборачиваюсь и понимаю, что это было сказано мне. В огромной аудитории больше никого, кроме нас, нет.

– Спасибо, – выдыхаю.

Женщина понимающе улыбается, берет в руки свой портфель и неторопливо идет к выходу.

– До завтра, Джастин, – говорит она, задержавшись у двери.

– Do svi-da-ny, – нерешительно произношу я.

Мне кажется, что звучит ужасно глупо. Хоть Зоя и хвалила меня утром, но чувствовать себя неуверенно, произнося русские слова, теперь моя работа.

– Ты готов? – спрашивает Дима, вваливаясь в кабинет.

Точно. Мы же с ним договаривались встретиться после учебы. Он и его девушка собирались показать мне город. Приветливо машу ему рукой.

– При-вет! – снова пробую себя в русском.

Парень одобрительно качает головой.

– Твой русский очарователен, – усмехается на чистейшем английском.

Интересный этот Дима. Худой, весь покрытый цветными рисунками, как здание Хортон Плаза в Сан-Диего. Стоит ему повернуться или случайно взмахнуть рукой, как я замечаю все новые и новые тату. И кажется, невозможно сосчитать, сколько их всего.

Хотя наверняка Маша знает. Тихая и сдержанная девушка на фоне своего бойфренда кажется невинным ребенком. Настолько она проста и свежа, насколько Дима экзотичен. Гармония, в которой пребывают эти двое, находясь вместе, просто поражает. Идеальный союз, точно вам говорю.

– Привет, – сдержанно улыбается Маша, хоть мы и виделись с ней утром.

– При-вет, – отзываюсь я.

– Можно еще говорить «zda-rО-va», – подсказывает Дима. Этот парень, кажется, балдеет от любой возможности чему-то меня научить. – Или вот так— «zda-rooo-va, chu-vaaaak!». – Он хитро подмигивает. – Придешь сегодня домой, обязательно скажи это отцу Зои. Ему понравится. Повтори-ка.

По тому, как Маша закатывает глаза, понимаю, что это очередная подстава.

– Дима-а-а, – просит она, хватая его за рукав, и что-то быстро говорит по-русски. Отчитывает.

Оглядываю шумный коридор в поисках Зои. С ребятами хорошо, но только с ней я могу чувствовать себя достаточно комфортно. Эта девчонка – мой спасательный круг в этой стране.

– Получила для тебя карту, – говорит она, вдруг появившись откуда-то со спины.

Зоя даже не представляет, как я рад ее видеть. Она улыбается, быстро-быстро хлопает ресницами и тяжело дышит. А я вспоминаю, как утром, заговорщически переглядываясь, мы вытаскивали коробку ее брата из дома, чтобы выкинуть потом в бак за магазином по пути в университет.

– Что за карта? – с трудом выдавливаю из себя слова, застрявшие внутри.

Зоя пришла, и солнечный свет, проникающий через окна, будто стал ярче.

– Это одновременно и пропуск, и читательский билет в библиотеку, и твой кошелек для столовой. Просто предъявляешь карту, и с баланса списываются деньги за обед, и… – Зоя облизывает губы, а я все думаю о том, как ей идут эта белая футболочка, рваные голубые джинсы, кеды на низкой подошве, розовая ветровка и по-детски милый хвостик, в который она убрала сегодня волосы, открыв тонкую шею.

Дима что-то говорит по-русски, что заставляет ее вдруг смутиться. Понимаю это по тому, как она отводит взгляд и укоризненно косится на него. Парень смеется, хлопает меня по плечу и подталкивает к выходу:

– Нам нужно перекусить, брат, сегодня будем много гулять пешком.

– Может, возьмем велосипеды? – тоненьким голоском предлагает Зоя, поспевая за нами.

– Ты даже не даешь мне напугать его как следует! – сетует Дима.

А я просто благодарен им за то, что они позволяют мне понимать все, о чем говорят. Потому что еще немного русской речи, и я стану мнительным неудачником, которому кажется, что все говорят за спиной: «Да, парню здесь не выжить, это точно, уж мы-то знаем, и не такие здесь пропадали».

Зоя

– Куда пойдем? – спрашивает Маша по-английски, когда мы все выходим на улицу.

– Может, к нам? – предлагает Дима.

Мы все общаемся так, чтобы Джастин мог понимать нас и не чувствовал себя в нашей компании неуютно, за что я, если честно, очень благодарна ребятам.

– К вам – это в «Десерт»? – интересуюсь.

Дело в том, что отец Димы владеет сетью кафе в нашем городе. Они с Машей так и сошлись: он приехал в «Кофейный кот», где она работала на кухне помощником повара, и пригласил ее на свидание. Находчивая девушка ответила, что примет предложение, только если парень отработает за нее смену.

Не знала тогда «золушка», что перед ней стоит сам сын владельца. Димка взял да и согласился – поработал на кухне, заслужил свидание и завоевал ее сердце. Марья сдалась. Теперь у ребят и любовь, и свое собственное кафе – «Десерт». Оно недавно открылось и активно развивается.

Я очень рада за них, но мне, конечно, до таких успехов далеко. Семья у меня простая: мама работает в офисе клининговой компании, папа – инженер на машиностроительном заводе. У них хороший по меркам города заработок, но мне не приходится рассчитывать на помощь со стартовым капиталом, если вдруг надумаю открыть свой бизнес. Поэтому еще несколько лет назад я для себя твердо решила, что стану переводчиком. Пойду экскурсоводом или гидом в музей, у нас их много.

А вот Джастин привык к роскоши. Он ведь из состоятельной семьи и наверняка каждый день удивляется, насколько просто и скромно все устроено у нас дома. Только вида не подает. Что, признаться, делает ему честь.

– Можно и к нам! – кивает Калинин.

Мы идем к дороге. Маша с Димой впереди – взялись за руки. Мы с Джастином позади, держимся в метре друг от друга.

– Бегом! – командует Дима, жестом показывая, что на проезжей части никого нет.

Они уже на дороге, когда я замечаю, что американец, остановившись на краю, в ужасе оглядывается по сторонам. Смотрит на светофор, потом на ребят, потом проверяет, правда ли нет машин поблизости.

– Пошли! – рявкает Калинин, поторапливая нас.

Джастин застывает в нерешительности, его брови медленно ползут вверх.

– Черт, – бормочу.

И необдуманно хватаю своего подопечного за руку. От этого прикосновения меня ударяет током. Боже мой, током!

Тяну его за собой. Если нас собьют, только я буду виновата. Только я. Ну, и еще Дима с Машей, которые хохочут, наблюдая за нами.

– Как… Почему… Вот черт… – произносит Джастин, глядя то на мою ладонь, обхватившую его кисть, то опасливо озираясь по сторонам.

Но все равно послушно следует за мной через дорогу.

– Одну минуту, – говорит он шокированно, когда мы достигаем противоположного конца улицы, – нельзя было подождать всего одну минуту? Зачем надо было бежать на красный свет?

– Мы – русские, – объясняет Дима, дружески хлопая его по плечу, – у нас в крови нарушать законы и не соблюдать любые существующие правила. Ты теперь тоже немножечко русский, поздравляю!

– О май гад, о май гад…

Американец качает головой, а я, пользуясь случаем, наконец-то отпускаю его руку. Мне нужно отвлечься, поэтому быстро отворачиваюсь, делаю вид, что разглядываю витрину, и как мантру повторяю про себя: «Слава, Слава, Слава».

Не помогает. Ладонь горит, а сердце отбивает безумную чечетку. Готова поклясться, лицо у меня сейчас свекольного оттенка.

– Невероятно… – слышится голос Джастина.

– Скоро ты сам перестанешь удивляться всему тому, что здесь видишь, – продолжает Дима, увлекая нас за собой по улице. – Тому, что в России дороги чинят в дождь, а теплосети ремонтируют только в мороз. Дорожная полиция прячется в кустах, чтобы в нужный момент выскочить и задержать нарушителей скоростного режима. Не каждый готов извиниться, если случайно задел тебя, и тому, что придется поработать локтями, если ты хочешь прокатиться на общественном транспорте.

– А… – Джастин прочищает горло. Он то и дело останавливается, чтобы рассмотреть ту или иную витрину. – Почему у вас столько цветочных магазинов? Уже третий встречаем по пути.

– Ну, – усмехается Дима, – наши женщины любят цветы. Когда я жил в Нью-Йорке, отметил для себя, что в США цветочный бум случается раз в году – на День святого Валентина. Букеты принято дарить не наедине, а прилюдно: посылать на работу, в офис, в школу, чтобы все видели, что девушка получила цветы. Так вот у нас таких дней в году сколько угодно может быть.

– Да?

– Да. Наши девчонки любят казаться слабыми, получать знаки внимания, ухаживания. В первую очередь им важно знать, что мужчина их любит, а потом уже, где он работает и насколько перспективен.

– Неправда, – смеется Маша.

– Да так и есть, – соглашаюсь я. – Только не нужно преувеличивать значение цветов. Одного букета на Международный женский день для меня вот вполне достаточно.

– А день рождения? – усмехается Дима. – А на свидание тоже можно без цветов прийти?

– Да ну тебя, – говорю по-русски.

Мне уже тоже стало смешно, потому что мы полностью отвлекли американца от созерцания витрин. Парень растерян, ему кажется, что мы дружно прикалываемся над ним, выдавая чушь за правду. Если бы он только знал, сколько всего еще свалится ему на голову в ближайшее время…

– Все, что нужно тебе сейчас знать о России, – подмигивает ему Калинин, – это то, что бухло у нас продают с восемнадцати лет.

– Дима-а-а-а! – стонем мы с Машкой.

Но это его только раззадоривает.

-7-

Джастин

Мы обедаем в кафе Маши и Димы. Здесь светло, красиво и уютно. Русская кухня в очередной раз приятно удивляет. Больше всего нравится мясо, которое они называют «kotletka» – ну очень вкусное и сочное. Еще порадовал фруктовый пунш, который зовется «kompot», и черный хлеб – тот вообще интересный: твердый, ароматный, и пекут его зачем-то в форме кирпича.

– Я бы хотел найти работу, – выдаю вдруг.

У кого, как не у новых друзей, узнать, где ее искать?

– Тебе ведь нужно учиться, – замечает Маша, лично подавая десерт и кофе за наш столик, – а еще учить русский язык. Это сложно.

Она садится к нам.

– Мне не хочется от кого-либо зависеть, – признаюсь, откидываясь на спинку кожаного диванчика. – Знаете, где можно подработать в свободное время? Или куда обратиться в поисках вакансии?

Ребята переглядываются.

– Да без проблем, – говорит Дима и закатывает рукава рубашки, обнажая загадочные надписи и рисунки на руках, – если уж тебе так хочется… У тебя, кстати, права международные?

– Да, вроде.

– Тогда несколько дней в неделю будешь помогать мне. Мне приходится много ездить по деревням за мясом – снабжаю предприятия отца.

– Оу, – радостно выдыхаю и жму его руку, – это замечательно. Я с радостью!

– И мне веселее будет, – улыбается он, – а так тебя вряд ли куда возьмут здесь. Студента, да еще и без владения языком, без медицинской книжки и прочего. У нас тут все «po blatu» – значит, через знакомых, родственников, друзей.

С любой темы ребята всякий раз перескакивают на обсуждение очередной жести, связанной с Россией. Предполагаю, что они шутят. Но… не уверен.

– Ясно. – Принимаюсь за кофе.

– А вообще, тебе сейчас нужно больше заниматься учебой. – Дима поворачивается к Зое, которая, покачивая ложечкой в руке, никак не решается приняться за десерт. – Нужно больше общаться с местными, выучить все буквы и начинать читать все вывески на улицах. Как, кстати, твои успехи?

Хороший вопрос. Меня от него в очередной раз бросает в пот.

– Русский алфавит – ужасно смешной и странный, – говорю откровенно. – Прочесть его – это одно, а произносить русские слова – совсем другое, – отставляю чашку с кофе в сторону. – Буквы похожи на наши, но значение совсем разное. И так много согласных! Для чего нужны звуки «Ш», «Щ» или «Ч»? Зачем вам три разных «Ш»? А мягкий знак? Что это вообще такое? Все, что я слышу в вашей речи, больше похоже на звуки больной, умирающей птицы – «чир», «тчир», «чик шр». Или будто кто-то быстро и часто произносит «Cash transaction». Круто, конечно, но очень сложно!

Они весело хохочут.

– О, ты еще не дошел до форм русских глаголов! – вытирает слезы Маша.

– И окончаний! – поддерживает ее Зоя хихиканьем.

Дима берет салфетку:

– Или выучишь один падеж, а потом оказывается, что есть еще пять!

– Или род слова! – от смеха у Зои яркий румянец. – Как объяснить иностранцу, что стол – мужского рода, ложка – женского, а кафе – среднего?

– А ударение в словах? – прерывает ее Маша.

– А ваши письменные буквы? – вздыхаю я. – Ваш курсив?

– Потому что это не ты учишь русский язык, а он учит тебя, – восклицает Дима, бросая на меня полный сожаления взгляд. – Великий и могучий!

– Сегодня нам объясняли про букву Ы, – качаю головой. – Это выше моих сил! Преподаватель попросила представить, что меня пнули в живот, – вот такой звук и получится.

Мои слова вызывают новую волну смеха. Мы сгибаемся пополам и хохочем вместе до тех пор, пока слезы полностью не застилают нам глаза.

Зоя успокаивается первой:

– Ты не прочтешь Достоевского или Толстого в оригинале через полгода, но то, что будешь меня понимать, – это я тебе обещаю. – Ее рука будто невзначай опускается на мое плечо, и мне тут же становится трудно дышать.

– Спасибо, – отвечаю и быстро перевожу взгляд на кофе.

– Смотри-смотри! – восклицает Дима. – Там наш Винни-Пух! – указывает пальцем на экран телевизора, где показывают какой-то мультфильм. – Поверь мне, брат, это медвежонок точно лучше вашего. Он поэт, гангста-рэпер и философ, да еще какой!

И мы, развернувшись, следим за экраном, а ребята, перебивая друг друга, рассказывают мне, что там происходит, и переводят речи героев, подражая интонациям. Они правы – мультфильм чудесный. Добрый, милый. А песни и шутки в нем – просто бомба!

Пообедав, мы идем в прокат, берем велосипеды и едем в центр города. Зоя была права: не везде их дороги предназначены даже для ходьбы, не то что для великов. Часто встречаются ямы, неровности, но я быстро привыкаю, принимаю правила игры и уже через полчаса мастерски объезжаю все препятствия.

Здесь красиво, но моему взгляду не хватает света, пальм и запаха океана, зато их с лихвой компенсируют старинные здания, величественные соборы и шапки из желто-красных листьев на ветвях деревьев. Ребята показывают мне памятники, мемориалы, почетные таблички и даже цитируют своих классиков, которыми очень гордятся.

Не понимаю ни слова, но чувствую ритм стихов и их плавное течение. Удивляюсь тому, что русские знают некоторые стихи наизусть и даже могут воспроизвести. Здесь вообще много людей с книгами, сидящих на лавочках или в автобусах, – их видно через стекло. Да, подростков с гаджетами тоже везде хватает, но среди них можно встретить и читающих книги – правда, электронные.

Мы едем дальше, и я фотографирую на смартфон все подряд. Щелкаю, щелкаю. Проезжаем мимо парка и спускаемся к реке. Дима рассказывает мне про СССР, и хотя они не застали ту эпоху, их родители отзываются о ней очень тепло. Великие научные открытия, экономический рост, добрые фильмы, всеобщее равенство – они реально любили то время.

Чем больше я слушаю его, тем больше понимаю, что несколько мировых войн, после которых долго приходилось восстанавливаться, суровая погода и морозы – все это наложило сильный отпечаток и выработало у русских особую силу характера. Они ценят общение с близкими и проявляют стойкость в борьбе со стрессом, вызванным окружающей действительностью.

Осознаю вдруг наше главное различие. С детства нас в США учат, что весь мир создан для того, чтобы помочь нам добиться успеха. Приди и возьми свое. Здесь же люди с ранних лет готовятся к тому, что вокруг их будут ждать препятствия, которые нужно преодолевать. Сомнение и скептицизм дают этим людям потрясающую способность приспосабливаться и побеждать.

Мы катаемся до тех пор, пока не становится темно. Везде зажигаются фонари. Вечерний город великолепен, и жизнь в нем не останавливается – машин на дорогах становится только больше, люди спешат по своим делам, работают все магазины. Шум, суета, огни витрин – все выглядит идеально.

Мы сдаем велосипеды и идем в какое-то маленькое уличное кафе. Из колонок играет музыка – похоже, какой-то русский речитатив. Звучит так, будто исполнитель гавкает под неторопливую мелодию.

– Мы в уборную, – говорит Маша, взяв Зою под руку, – возьмите пока нам кофе.

Мы с Димой делаем заказ и буквально падаем за столик. Внутри меня бурлят адреналин и хорошее настроение с примесью детского восторга. Я впечатлен увиденным, и даже вечерний холодный ветер не способен сейчас унять жар, разгорающийся у меня внутри.

Уже через пару минут нам приносят кофе, бургеры, колу и картошку. Едой заставлен весь стол. Вытягиваем ноги, закуриваем с Димой и молча наблюдаем, как на небольшой сцене рядом с кафе устраиваются музыканты. Наши девчонки уже стоят там и ждут начала выступления, показывая нам жестами, что сейчас подойдут.

Выпускаю дым и мысленно обещаю себе, что брошу курить, когда кончится эта пачка. Невольно наблюдаю за Зоей. С этим хвостиком она почти как школьница – маленькая, аккуратно сложенная, изящная. Когда смолкает рэп из колонок и музыканты зажигают пространство возле кафе первыми гитарными аккордами, ее бедра начинают покачиваться в ритм.

Меня завораживает это зрелище. На почерневшем асфальте мягко ступают ее ножки, плывет, как лодка на волнах, ее тело, а руки поднимаются и опускаются, очерчивая изгибы тонкой талии и длинной шеи. Она не позволяет себе полностью отдаться танцу, лишь немного заигрывает с ним, дразнит осторожными движениями и плавным колебанием плеч, но я вижу перед собой откровение – девушку, которая способна свести с ума любого мужчину. Девушку-мечту, иллюзию и чудо одновременно.

– Джаст, ты сигарету в кофе макаешь, – как бы между прочим замечает Дима. Многозначительно глядя на меня, он стряхивает пепел в стоящую на столе металлическую пепельницу, – а на лице у тебя блаженная, счастливая улыбочка.

Шумно выдыхаю:

– Черт…

«Вот что с тобой не так, Реннер?» – ругаю себя, напуская на лицо равнодушный вид. На хрена надо было так таращиться на Зою?

Девчонки хлопают в ладоши, разворачиваются и идут в нашу сторону. Мне после замечания Димы теперь кусок в рот не полезет, не говоря уже о том, как смотреть в глаза и ему, и Зое.

– Кто-то влип… – махая девушкам рукой, тихо произносит он.

– Нет, – сухо произношу я, вдавливая окурок в пепельницу.

– Влип, – настаивает Дима с видом знатока.

Со свистом выдыхаю «блин» – по-русски. Затем опять перехожу на родной язык.

– У нее есть бойфренд, – говорю шепотом, зная, что этой фразой обязательно выдам себя с головой.

Но терять-то нечего.

– Да, – подтверждает Дима, добавляя своему голосу обреченности.

– Без шансов, – цежу сквозь зубы, видя, что девчонки приближаются.

– Да, – снова кивает мне парень. Я поворачиваюсь и вижу на его лице довольную ухмылку. Дима откидывается на спинку стула и пристально смотрит на меня. Проходит пара секунд, прежде чем он вскидывает бровь, наклоняется на столешницу и тихо произносит: – Вот только он, – указывает большим пальцем через плечо, – там. А ты, – стучит указательным по столу, – здесь.

Меня будто ледяной водой окатывают. Мурашки расползаются по спине, шее и рукам. «Это все неправильно. Нельзя привязываться, позволять себе испытывать чувства к этой девушке, разрушать ее отношения. Ведь это дорога в никуда – мне все равно придется уехать, и я не могу оставить ее здесь с разбитым сердцем».

– И этот говнюк мне никогда не нравился, – добавляет Дима, скривившись, – он ей не пара.

– Слышали, как они сыграли? – восхищенно спрашивает Зоя, падая рядом со мной на стул. – Потрясающе!

Ее глаза горят, а мои переполнены тревогой, но я стараюсь улыбнуться, чтобы не показать этого.

– Как тебе? А? – Она двигает свой стул ко мне и игриво толкает плечом.

«В ее планы и не входит флиртовать. Зоя просто дружески настроена. Я все это придумал», – успокаиваю себя.

– Супер! – выдавливаю тихо и перевожу взгляд на Диму.

Тот подает Маше бургер, ставит рядом колу, втыкает соломинку и ничем в своем поведении не выдает того, о чем только что узнал. Лишь короткий его взгляд, брошенный в мою сторону, блестит озорным огоньком. Черт, да этот парень мне не сочувствует, он яростно призывает к действию!

А я… я… не уверен, имею ли право.

Зоя

Вечер был чудесный. Давно мы так весело не проводили время. Катались, смеялись, фотографировались. Домой вернулись еле живые. От еды мы с Джастином отказались, зато почитали учебники и обсудили домашку прямо в гостиной, пока родители готовили ужин на кухне.

Парень старается. И мне так приятно видеть это. А как он произносит русские слова – просто уморительно! Чего только его «добри дэн» стоит! Или «по-ша-луйс-та». Думаю, недельки через две постоянного повторения слова, чсато используемые в общении, будут произноситься идеально. Раз уж я за него взялась, то непременно добьюсь результата.

Или я буду не я.

– Очень скучаю, – говорю Славе, с которым мы разговариваем уже полчаса.

Слава богу, у нас все утряслось. Оказывается, он и не думал обижаться на меня – просто был занят. А рассказ Челси о том, каким невыносимым может быть ее брат, приглушил вспыхнувшую злость и примирил его немного с тем, что я живу теперь с американцем в соседних комнатах.

– Я тоже. – Слава зевает. У них сейчас семь утра. – Знаю, чем мы займемся, когда я вернусь.

Этот намек заставляет меня расплыться в улыбке. Он скучает, думает обо мне, хочет меня. Это мой прежний Слава – такой понятный, удобный, почти родной.

– Чем? – спрашиваю, делая наивное лицо.

– Сходим в мексиканский ресторан! У них потрясающие блюда, тебе понравятся!

Опускаю плечи.

– Угу, ладно. Сходим.

Почему-то эта фраза меня обижает. Провожу пальцем по экрану. Долго смотрю на сияющие глаза Славы и вижу, как загорела его кожа на жгучем солнце, как блестят теперь золотом волосы. Вот только взгляд у него такой скучающий, пресный, будто не рад меня видеть. Он все время смотрит на часы, словно торопится куда-то в такое время.

– Как учеба? – новый взгляд на часы.

– Как обычно, – пожимаю плечами. – А у тебя?

– Зой, ты уже спрашивала, – смотрит на меня, как на дурочку. – Все отлично, я говорил.

– И все?

– Ну, не рассказывать же тебе, о чем нам толкуют на лекциях, правда? – Привычным жестом он поправляет прическу. Вот только вместо светлых прядей у него теперь колючий ежик волос и выбритые под ноль виски.

А в остальном это все еще мой Слава. Вроде бы.

– Мне просто нравится слушать твой голос, – признаюсь.

Когда я его слышу, на время забываю того, о ком думать совершенно не должна. Забываю его смех, его шутки, то, как хорошо нам вместе, когда мы учимся, обложившись учебниками и словарями в гостиной. Забываю, как он два часа назад первый раз в жизни пробовал кефир и испачкал свою пухлую верхнюю губу, оставив над ней кефирные «усы», и как мы с родителями хохотали, сообщая ему об этом.

– А мне уже пора, – хмурится Слава, глядя на циферблат, – прости.

Выпрямляюсь.

– Давай прощаться, – предлагаю неохотно.

Он радостно наклоняется:

– Пока, Зоя. Люблю, целую, все дела, – и чмокает экран.

«Все дела»…

– И я. Люблю, целую, скучаю, жду твоего возвращения…

– Пока! – Еще три поцелуйчика на камеру, взмах рукой. – До связи, Зой!

И экран гаснет, а я так и сижу еще минут пять, таращась в него и пытаясь понять, что это было. Затем встаю и подхожу к окну. Настроения больше нет. Не хочется никого видеть или слышать. Ни Челси, ни Стёпку, которым обещала сегодня позвонить.

Приникаю к стеклу и смотрю вправо, туда, где растет яблоня. Из окна не видно этой части крыши. Отхожу, прикусываю костяшки пальцев, затем подхожу снова, открываю створку и выглядываю: никого. На крыше пусто, воет ветер, в комнате Джастина свет не горит. Выключаю лампу и ложусь на кровать. Лежу.

«Не думай, не думай, не думай о нем».

В эту секунду телефон на столе начинает вибрировать, я подскакиваю и хватаю его. Мигает голубой значок одной из соцсетей. Захожу и проверяю сообщения.

Justin Renner: Привет, Зайка.

Сердце начинает биться, как бабочка в закрытой банке.

Открываю его профиль. Он пуст, в нем нет фотографий, аватарки, а из информации указан лишь San Diego State University.

Я: Привет. Откуда ты здесь?

Отправляю и, с трудом дыша, жду ответа. Джастин не заставляет себя ждать.

Justin Renner: Дима сказал, что у вас это самая популярная социальная сеть. Решил найти тебя здесь.

Я: Поздравляю, нашел.

Justin Renner: Не хочешь подышать свежим воздухом?

«Да, да, да, да!»

Я: Не знаю…

Justin Renner: Одевайся теплее, жду.

Окутывающая меня радость какая-то дикая, безмерная. Начинаю метаться по комнате и лихорадочно натягивать на себя спортивный костюм, теплые носки, затем еще одну кофту сверху и набрасываю на голову капюшон. Можно было бы сбегать за курткой, но вероятность разоблачения перед мамой слишком высока, поэтому отметаю эту идею сразу.

Закрываю комнату на замок, залезаю на стол, открываю створку и… вижу Джастина. Его глаза блестят в лунном свете какой-то необыкновенной, почти сапфировой синевой, уголки губ приподняты в приветственной улыбке, обнажающей белоснежные зубы, а от тела доносится приятный, немного пряный аромат геля для душа.

У меня начинает кружиться голова. «Мамочки, что же со мной такое?..»

– А это становится хорошей традицией, да? – усмехается парень, подавая мне руку.

Опираюсь на нее и выпрыгиваю на крышу. С удовольствием отмечаю, что парень тоже одет как капуста. Не мне одной пугать его своим видом.

– Скоро настанет зима и выпадет снег, – с досадой замечаю я, – будет скользко и очень холодно.

Джастин отпускает мою руку и прикрывает окно.

– Придется вылепить из снега уютный домик, – вздыхает он.

Мы молча идем к яблоне и садимся на дощечку. Плечом к плечу, как и много раз до этого. Порыв ветра, налетая, сдирает с ветвей большую охапку листьев и заставляет нас поежиться. Прячу пальцы в рукава и крепче обхватываю руками колени, чтобы не закоченеть.

– Почему ты не спишь? – спрашиваю.

Джастин пожимает плечами:

– Звонил сестре.

– Правда? – удивляюсь я.

– Да, – он кажется довольным собой, улыбается, – мы хорошо поговорили, и я даже отправил ей фотографии, который сделал сегодня. У нас перемирие.

– Ты… скучаешь по дому?

Джастин опускает голову, упирается лбом в колени и долго молчит, а когда поднимает лицо, я вижу, что он выглядит серьезным, как никогда.

– Да, – признается парень, – очень.

Понимающе киваю. Иначе и быть не могло.

– Но здесь мне тоже хорошо, – добавляет он и пристально смотрит на меня.

Эти слова почему-то заставляют меня улыбнуться.

Джастин

Две с половиной недели пролетели как один день.

Мучаю русский язык, он в свою очередь истязает меня. Бой пока кажется неравным, но я не сдаюсь даже после того, как выясняется, что чтение русских слов, на которые у меня уходит по несколько минут, – это только начало. Оказывается, нужно запоминать каждое из них: как пишется, как читается и почему в разговоре произносится совершенно по-другому.

Утром я слушаю лекции, из которых понятны лишь рисунки и графики, выводимые проектором на доску, а вечером Зое приходится объяснять мне все, что нам рассказывали, заново. С опасением жду, когда ее начнет бесить необходимость делать это ежедневно – пока, к счастью, этого не происходит, – терпению девчонки можно только позавидовать. Она постоянно успокаивает меня тем, что, повторяя материал, лучше его запоминает.

Днем у меня проходят занятия на английском языке по некоторым основным предметам. По их окончании я и группка таких же несчастных иностранных студентов идем в пыточную – к преподавателю, который учит нас русскому языку. Стресс, причиненный учебой, снимаю в кафе Маши и Димы – это стало уже почти традицией.

Мне нравится сидеть за столиком у огромного, во всю стену, окна и обсуждать случившееся за день. С этой позиции можно наблюдать за людьми на улице, проезжающими машинами, бойкими голубями на тротуаре, подбирающими крошки и подсолнечное семя, и любоваться редкими солнечными лучами, скользящими вниз по металлическим крышам домов.

Все непривычно. Все удивительно и интересно. Ничто не вызывает отторжения, а это самое главное. Мы пьем чай, много говорим и еще больше прикалываемся. Ребята часто просят меня произносить те или иные русские слова. Они не смеются над моими неудачами, и каждый из них отзывчив и старается мне помочь. Я вижу искреннюю радость от моих успехов на их лицах, и тогда все сомнения о том, что я делаю что-то не так или иду неправильным путем, растворяются вмиг.

После кафе каждый из нас занимается своими делами. Три дня в неделю я езжу с Димой по деревням на небольшом пикапе и не устаю поражаться тому, как там у людей устроена жизнь: большие фермы, современное оборудование, хорошие дороги, модно одетые люди. Бок о бок со всем этим – старые деревянные бунгало, тщедушные бабушки в платках, вынужденные ходить за водой с ведрами к гидранту, стоящему в отдалении на улице, отсутствие больниц в пределах населенного пункта, какого-то элементарного освещения на улицах и даже интернета. Немыслимо…

А четыре дня в неделю у меня теперь тренировки на поле вместе с местной командой. Никита Медведев, один из моих новых однокурсников, оказался их вратарем и, узнав, что у меня есть желание заниматься, договорился, чтобы мне позволили тренироваться с ними.

Футболисты оказались веселыми ребятами и в качестве извинений за ту жесткую проверку на прочность в воротах попросили тренера выделить мне комплект формы, тренировочную кипу, гетры и новые бутсы. А еще каждый из них посчитал своим долгом обучить меня русским нецензурным выражениям, для этого игроки специально стали произносить грязные словечки на поле. (Ну не может же быть, чтобы они постоянно так матерились во время игры? Да?)

Вообще все студенты из моей группы оказались весьма приятными. Каждый с радостью предлагает свою помощь, подсказывает, если у меня возникают трудности, и помогает разобраться в предметах, особенно девчонки. В России они красивые, ухоженные и почти всегда при параде: в стильной одежде, на каблуках и пусть с легким, но макияжем. У нас такое редко встретишь – американки в основной своей массе предпочитают удобство и не заморачиваются с нарядами и прическами в повседневной жизни.

Они предпочитают делать все сами, а вот здешние женщины – наоборот. Им нравится немного притвориться слабыми, чтобы мужчина мог проявить себя, поухаживать, чтобы он почувствовал свою силу. Я не могу не замечать интереса к своей персоне у девочек в группе. Они строят мне глазки, улыбаются, зовут с собой на вечеринки. Некоторые из них, как, например, Вика, регулярно пишут в соцсетях, чтобы поинтересоваться моим самочувствием, делами и предложить помощь в учебе.

Но мне больше нравятся вечерние посиделки в доме у Зои. Ни на что бы их не променял. Мои родители – чрезвычайно занятые люди, и у нас редко выдается время для семейных ужинов с дружескими беседами, как когда-то в детстве. Все больше молчаливое ковыряние вилками под звук отцовских проповедей, а потом разбредаемся по своим комнатам, и так день за днем.

Здесь же эти традиции, несущие особое тепло общения, пока не утеряны. Хоть папа Зои, дя-дя Ми-ша (это легче произносить, чем Михаил Поликарпович), постоянно винит себя в том, что они с сыном отдалились, он все-таки осознает, что был прав не во всем, и пытается наладить контакт со Степаном ежедневной перепиской и видеозвонками, за которыми мы наблюдаем из гостиной. Я тоже успел познакомиться с братом Зои, и однажды мы даже немного пообщались вчетвером: он, я, его сестра и Челси.

Мама Зои тоже решила выучить английский, в знак солидарности. Теперь мы с ней тренируем друг друга. Утром говорим только на нем, а вечером – только на русском. Еще она частенько плачет от разлуки с сыном, скучает, поэтому вымещает на мне весь свой кулинарный энтузиазм. Вообще, я заметил, что русские всякий раз пытаются накормить тебя до смерти. Все, что есть в холодильнике, – всегда на столе. Таково их гостеприимство, но я уже привык и тайно радуюсь, что есть возможность тренироваться, иначе давно бы растолстел.

Хотя, к примеру, отец Зои достаточно хорошо выглядит для своих лет. Веселый мужчина, разговорчивый, с живым, острым умом. Правда, он постоянно вклинивается в процесс моего обучения и дает какие-то советы. Даже если кажется, что дядя Миша внимательно смотрит футбол и не обращает на нас никакого внимания, можно быть уверенным – все контролирует. Его зоркий глаз видит каждую букву в конспекте, даже если мы развалились с учебниками на ковре метрах в пяти от дивана, на котором он сидит с пультом в руке.

Этот мужчина – единственный, кому позволяется хохотать над моим русским. Посмеется вдоволь, потом поправит, расскажет какую-то байку из жизни и возвращается к домашним делам или просмотру матча. Я ему все прощаю, потому что он добрый и у него самая лучшая семья.

Вообще, вряд ли бы кто из моих приятелей узнал нового Джастина. Многие бы даже не поверили, что это я. Что могу быть таким. Что делаю все это по собственному желанию.

Я их понимаю, потому что сам себя не узнаю. Но впервые в жизни мне так легко и хорошо, что становится все равно, кто и что обо мне подумает. Виной тому – маленькая девчонка. Бледная, худенькая, с вечно горящим на щеках румянцем и смущенной улыбкой. Я чувствую себя окрыленным, когда она рядом. Мне хочется проводить с ней все свое свободное время.

Это так… необычно.

Наверное, между нами что-то есть. Наверное, я счастлив. Но мое счастье такое шаткое и хрупкое… Страшно, что пошевелюсь – и оно растает в воздухе, точно видение.

А еще мне приходится все чаще смотреть на календарь. Я в самом начале пути, и в моем распоряжении всего несколько месяцев. Всякий раз приходится возвращаться к мысли, что однажды все закончится. Пусть сейчас этот день кажется таким далеким, но он непременно настанет, и решить, с чем остаться к этому сроку, должен я сам.

Сделать первый шаг, разрушить ее жизнь и уехать в Штаты?

Или не сделать его и жалеть об этом всю оставшуюся жизнь?

Все очень сложно.

И пока я размышляю об этом, она каждый вечер после наших занятий поднимается к себе в комнату и звонит своему бойфренду. Долго разговаривает или переписывается, а я не могу найти себе место! Хожу из угла в угол, отжимаюсь, качаю пресс, крепко сжимаю челюсти. Даже звонки маме не помогают.

Приникая ухом к стене, почти слышу ее голос: мягкий, щебечущий, переливистый. И жду, жду, что он вот-вот утихнет. Смотрю на часы. Потом пишу сообщение, получаю ответ и как обезумевший собираюсь и несусь к ее окну, чтобы отнять еще пару часов у сна и посидеть рядом с ней, пряча замерзшие уши в капюшон худи, которая ни черта, если честно, не спасает от холода.

Зато Зоя спасает. Улыбнется, и вместо крови по венам у меня течет густой разогретый сироп, а в груди разгорается пожар.

Зоя – моя болезнь, она же – лекарство.

Не могу дождаться, чтобы принять дозу.

-8-

Зоя

Удивительно, но осень решила порадовать нас бабьим летом. Таким теплым и по-летнему душным, что я долго не могла решить, брать с собой куртку или купальник. Взяла и то и другое – в одном можно будет вечером погулять, в другом баню посетить. Главное, не перепутать.

Еще раз проверила все по списку и закрыла сумку на замок. Готово.

Джастин вообще не понял, что его ждет, поэтому собирался с воодушевлением. Старые джинсы Стёпки оказались ему коротки, поэтому он поехал в своих – чистеньких, светлых. Кроссовки чужие тоже надевать отказался, сказал, что грязь его не пугает. А вот старомодную куртку, которую достали из маминых запасников «на всякий пожарный случай», американец под строгим взглядом моего отца все же надел.

– Я иду, – показывает папа, топая и для наглядности высоко поднимая колени.

– Э… окей, – кивает Джастин. На нем та самая куртка с полосками на плечах и широкими рукавами – мама ее специально выстирала. Готова поспорить, что эта вещь навевает им с отцом воспоминания о далекой романтической молодости. Так и вижу, как они сидят у костра возле речки вдвоем и смеются над папиными шутками.

– Я… и-ду, – послушно повторяет американец за моим отцом.

– Ты, – папа указывает на него, – идешь.

Парень кивает.

– Я, – произносит он, изображая ходьбу, – идешь!

– Ладно, проехали, – хмурится папа. – Продолжим, как вернетесь.

Стою у лестницы, на плече спортивная сумка, смотрю на довольного Джастина и хихикаю. Вот вылитый же бард! Не хватает свитера с высоким горлом в ярко-оранжевый ромбик, старой гитары на ремне и приплюснутой кепки.

– Привет, как дела? – восклицает он, заметив меня.

– Прекрасно!

Качаю головой, гадая, когда же он наконец избавится от привычки спрашивать всех о делах, словно это интересует его больше всего на свете.

– Джастинушка, – подходит мама и оглядывает его со всех сторон, – you look good[4], сыночек.

– Спа-си-ба! – Американец расцветает, ведь его уроки английского начинают давать свои плоды.

Мама явно делает успехи, особенно в произношении. Теперь о ее «вэлкам ту Раша» мы вспоминаем только со смехом.

– Посидим на дорожку? – предлагает папа.

– Мы же недалеко уезжаем, – пытаюсь возразить я, – и ненадолго, пап.

Но все бесполезно. Он уже усаживает растерянного Джастина на диван и жестом приказывает нам опуститься рядом на стулья.

– Традиция, – объясняю я. – Перед путешествием положено присесть и помолчать немного.

– Оу… – понимающе тянет гость и делает серьезный вид, – посидим.

Мы молча переглядываемся, а американец наверняка гадает, чем же продолжится странный ритуал, но не проходит и пяти секунд, как папа вскакивает и громко восклицает:

– Все! – Радостно потирает ладони и улыбается. – А теперь дуйте на свои соревнования.

– Всьо, – повторяет за ним Джастин, поднимаясь с дивана, – дуй-ти.

И мы идем к двери, за которой нас ждут свобода, много свежего воздуха, лес, речка и комары.

Поправлюсь: американец также ждет встречи с медведями. Наверняка поэтому он и спрашивал у отца вчера про перцовый баллончик. Хорошо, что тот ни черта не понял, – русские на медведя только с голыми руками ходят.

Джастин

Похоже, я выгляжу просто прекрасно, потому что прохожие смотрят на меня с интересом. Эта винтажная ветровка приковывает взгляды, многие одобрительно улыбаются, другие даже смотрят вслед.

– Снял бы ты ее пока, – предлагает Зоя, когда мы сворачиваем к магазину.

– Ты права, сегодня реально как-то жарко. – Скидываю куртку, сворачиваю и убираю в рюкзак. – Тебе помочь?

– Да, спасибо. – Она передает мне свою сумку.

Та достаточно легкая, весит не больше пары килограммов.

– Может, лето все-таки передумает и вернется? – спрашиваю с надеждой.

В глазах Зои написано все, что она думает о моей наивности.

– А-а, – отрицательно качает головой, – это всего на пару дней. Женское лето. Ну, в смысле, так называют у нас этот период, когда природа дарит несколько теплых дней перед заморозками – Babye leta. У вас ведь тоже бывает такое – Indian summer, если не ошибаюсь?

– Да, – усмехаюсь. – Жаль… Прикольно будет посмотреть на вашу зиму.

– О, – протягивает Зоя, – это совсем не прикольно. Полгода снега, серости и мороза. Сама не понимаю, как мы выживаем такое количество дней без солнца.

– Без солнца… – повторяю за ней как во сне.

Нет, я все же ей не верю. Они, русские, такие шутники, что никогда не упустят случая надо мной подшутить.

Входим в супермаркет.

– Привет, как дела? – бросаю Диме.

Они стоят с Машей возле камер хранения в спортивной одежде, на головах бейсболки.

– Спасибо, хорошо, – отвечает Маша, улыбаясь.

– Привет! – коротко бросает Дима, принимает наши сумки и запихивает в железный ящик. Передает мне ключ от камеры. – Поторопимся? А то пропустим наш автобус.

– Окей, – иду за ним.

– Что нужно взять? У кого список? – интересуется Маша.

– У меня. – Зоя достает из кармана толстовки небольшой листочек. – Здесь все, кроме выпивки. Сколько ее брать, не знаю.

– Сколько дотащим. – Дима берет тележку и ведет нас за собой. Оборачивается ко мне: – Со спиртным у нас строго, если кого заметят пьяным или найдут в домике бутылки, сразу отчислят. У завкафедрой есть привычка: придет утром, пока все спят, и проверяет.

– Понимаю, – киваю, – у нас с этим тоже все серьезно.

– Поэтому пиво мы положим на дно сумки, а сверху вещи.

– Оу… – Надо признаться, хорошая идея. – А водка? – спрашиваю по-русски.

– Хм, – Дима косится на меня, придерживая тележку, – тебе для результата или для удовольствия? – пожимает плечами. – Можно ведь и то и другое устроить. Водку в России пьют, конечно, но редко и не все. Это такой напиток, чтобы согреться, отпраздновать что-то, поорать песни за столом. В остальных случаях – пиво, вино, шампанское.

– Поорать?

– Ага, вроде того. Ты еще не пил водку, как приехал?

– Нет, – признаюсь честно.

Мы идем вдоль продуктовых рядов. Маша, сверяясь со списком, кидает в тележку картошку, лук и растительное масло.

– Вообще ничего не пил? – Дима строго смотрит на Зою.

– А что? – спрашивает она, разводя руками.

Самое страшное, когда русские говорят свое «shto-o?», оно звучит особенно угрожающе.

– Нет, – усмехаюсь.

Мне и самому это удивительно.

– А чем вы тогда вечерами занимались?! – вопрос снова адресуется Зое.

– Учебой, можешь себе представить? – ворчит она и отворачивается к прилавку с молоком.

Знаю, о чем она сейчас думает – вспоминает наши посиделки на крыше.

– Люди, люди, – вздыхает Дима, – сколько ваших ошибок еще придется мне исправить…

Маша, смеясь, подталкивает его вперед.

– Раз, два, три, – считает Калинин по-русски, складывая пиво в тележку.

– Че-ты-ре, – помогаю я, – пьят.

– Шесть, семь. – Дима берет сразу упаковку, и я тоже, поэтому мы быстро сбиваемся со счета. – Нефильтрованное, живое – самое вкусное. – Он показывает мне большой палец.

– Это… не опасно? – интересуюсь.

– Вот молоко из-под коровы – опасно, а это… – проверяет срок годности на этикетке, – абсолютно безопасно.

Русские обожают рисковать, а я к такому еще не привык. Тоже смотрю на этикетку. Если оно быстро портится, есть шанс отравиться. «Срок годности семь суток»… О мой бог…

Сверяемся со списком, Маша добавляет в тележку какие-то консервы.

– Что это? – спрашиваю у Зои, потому что обычно она озвучивает мне русские названия продуктов в магазине, чтобы я их запомнил.

– «Too-shon-ka», – говорит она.

– Что это такое?

Все трое, перебивая друг друга, пытаются объяснить мне, что находится в банке:

– Тушеное мясо.

– Мясные консервы!

– Мясо со специями!

Вижу корову на этикетке и успокаиваюсь. Ну, окей, тогда, наверное, все в порядке.

Идем дальше. Зоя показывает на товары и озвучивает русские названия:

– «Tchаi», «kan-fe-ti», «ze-fir».

– Маршмэллоу? – переспрашиваю, хватая упаковку.

– Да. «Ze-fir», – смеется она.

– Мне не повторить. Какое сложное слово! – убираю сладости на полку.

Вечно у них все усложняется. Зачем говорить «tchаi», если есть такое легкое слово – «tea»? Или «flowers» – так красиво звучит, так нет же, они придумали слово «tsviti-i-i»?

– «Salo», – указывая пальцем на витрину, говорит Зоя.

– О, купим, купим? – радостно восклицает Маша.

Наклоняюсь и разглядываю маленькие брусочки жира, обтянутые пленкой.

– Бр-р-р, как это можно есть?

Дима ржет, складывая в корзину сразу пару штук.

– Это очень вкусно. Вы же едите обжаренный бекон?

– Ну да, – неохотно соглашаюсь, – но это же совсем другое!

– Хлеб! – вспоминает Зоя, не обращая внимания на то, как я морщусь при взгляде на их «вкусный жир». – Нужно взять побольше хлеба!

Да уж, куда без этого. У них все едят с хлебом. После того как я видел отца Зои, поедающего арбуз с хлебом, меня уже ничем не удивить. Даже несмотря на то, что меня убеждали, будто остальные русские так не делают, верится с трудом. Если увижу, как они хлеб с хлебом едят, даже бровью не поведу.

– А почему здесь десять касс, а работают всего две? – спрашиваю, когда мы застреваем в очереди.

– Это же Россия! – дружно говорят ребята.

– Мне все равно непонятно…

– Еще бы!

Расплатившись, распихиваем пиво по сумкам, маскируя его сверху вещами и продуктами. С трудом отрываем их от земли и тащимся к остановке.

Девочки освобождены от этой обязанности, они идут впереди и мило болтают. Не знаю почему, но я чувствую себя рыцарем, который готов на любые подвиги ради одного только благодарного взгляда своей прекрасной дамы и будущей (весьма сомнительной) возможности поцеловать ее руку.

– Ничего не забыли? – задумывается Маша, когда мы уже видим приближающийся автобус.

– Вроде нет. – Зоя поправляет волосы.

Дима подхватывает сумки и подходит к краю дороги:

– Закон сборов: если сборы идут нормально, значит, что-то здесь не так!

Девчонки смеются.

– Хуже, чем в прошлом году, уже не будет! – Маша первой прыгает на подножку остановившегося возле нас автобуса. – Забыть туалетную бумагу – это даже хуже, чем не взять соль.

Мы поднимаемся по ступеням и устраиваемся в салоне. Сидим – мальчики напротив девочек. Тихо переговариваемся и смеемся, в то время как остальные пассажиры хмуро глядят в окна, читают или дремлют с открытыми глазами.

Автобус, тихо покачиваясь, ползет куда-то за город. Высотки сменяются домами поменьше, а вскоре и вовсе уступают место заправкам, одиноко стоящим посреди поля. Вдалеке за полями на километры простираются густые зеленые леса. Я уже видел эти пейзажи, когда ездил с Димой по деревням на неделе, но все равно с интересом приникаю к стеклу – это так красиво и величественно, что даже дух захватывает. Хотя всего месяц назад мне и в голову не могло бы прийти, что может быть что-то красивее океана, пальм и жаркого солнца, плавящего ранним утром асфальт.

На одной из остановок в салон входят двое потрепанных молодых людей. Одежда мятая, будто они в ней спали, грязная обувь, сальные волосы, в руках бутылки с алкоголем. Шатаясь, они занимают места у выхода и начинают громко общаться и ржать. Некоторые слова мне знакомы: их произносят футболисты, когда на поле что-то не получается, – русский мат.

Пассажиры какое-то время стараются не обращать внимания на попутчиков, распивающих алкоголь прямо из горла. Но когда подошедшей женщине-кондуктору вдруг достается от них порция отборной брани, раздаются первые возмущенные голоса. Недовольство пассажиров вызывает у пьяного дуэта лишь новый взрыв смеха.

С интересом наблюдаю за происходящим. Начинается настоящая перебранка: насколько могу понять, они отказываются оплачивать проезд. Дима вдруг поворачивается и что-то спокойно говорит им по-русски. Тон его суров и строг. Парни смотрят оценивающе – явно взвешивают свои шансы против такого противника. Потом отвечают, судя по тону, что-то дерзкое, отчего Калинин молча встает с места, подходит к ним, резко хватает за воротники и волочет к выходу. Один из пассажиров, мужчина средних лет, вскакивает, чтобы помочь ему.

Автобус притормаживает, двери открываются, и двое хулиганов летят наружу. Вслед за ними – бутылки. Слышен звон стекла и брань. Водитель закрывает двери. Дима и его добровольный помощник отряхивают ладони и, будто ничего не произошло, усаживаются на свои места.

Представляю, какой у меня сейчас вид. Рот от удивления, наверное, до завтра не закроется. Заметив, что Зоя смущенно улыбается, говорю:

– У нас бы просто сделали замечание… В крайнем случае попросили бы вести себя тише.

– Но так ведь эффективнее, правда? – спрашивает Дима.

Кажется, ему доставило настоящее удовольствие вышвыривать этих хамов из автобуса.

Трясу головой в знак согласия.

Я тоже хочу так.

Зоя

– Закон стоянки: самая хорошая стоянка уже занята другой группой, – очередная мудрость Димы, и опять в точку, потому что домик, на который мы нацеливались, оказался занят: двери и окна открыты, внутри слышна музыка.

С автобусной остановки нам пришлось идти метров триста до базы отдыха, где предстояло обосноваться. Солнце палило нещадно, и к тому моменту, как мы доплелись до базы, мне хотелось раздеться и пойти загорать.

– Нужно поискать другой, – вздыхает Маша.

– Приве-е-ет! – Вика вдруг вываливается из окна домика, выставляя свои прелести третьего размера на всеобщее обозрение.

Вот кто занял наше жилище. Самое неприятное, что они вчера слышали от меня, что отсюда открывается отличный вид на речку, поэтому и приехали немного раньше, чтобы занять домик, в котором мы жили в прошлом году.

– Привет, – хмуро отзываемся мы, оглядываясь вокруг в поисках свободного жилища.

– Привет, как дела? – выдает Джастин по привычке и отворачивается, не дожидаясь ответа. – Вау, а здесь мило!

База отдыха на берегу реки, маленькие деревянные домики среди высоких сосен, свежий воздух и солнце – еще бы не мило. Чудесно!

– Вон, – указывает Маша вверх по дорожке, – кажется, там никого. Занимаем! – И стартует в указанном направлении.

– Только хотел попить… – Дима взваливает на спину сумку и послушно идет следом.

– Туда, – подсказываю Джастину.

Он подхватывает сумки, которые успел поставить на землю, пока рассматривал местность.

– Идем, – кивает он.

– Эй, Джастин! – раздается голосок Вики.

Американец поднимает на нее взгляд.

Девушка кокетливо поправляет прядь волос, выбившуюся из идеальной прически.

– Здесь место есть свободное, пойдешь к нам?

Он закидывает тяжелую сумку на плечо:

– Нет, спасибо. Я с ребятами.

Отворачиваюсь, будто мне нет никакого дела до них, и иду за Машей с Димой.

– Жаль, – ее голос кажется расстроенным, – но ты заходи в гости!

– Обязательно, – бросает американец.

Слышу за спиной его шаги и не могу сдержать довольной улыбки.

– Свободно! Ура! – визжит Маша. – Бросайте здесь вещи. Мы с Зоей их посторожим, а вы сходите получите постельное белье.

– Я понял, – говорит Джастин, складывая сумки у порога и оглядывая маленький одноэтажный домик. – Здесь что-то вроде… кемпинга.

– Пойдем, – Дима хлопает его по плечу, – а то белья не достанется. Еще нужно ключи получить.

– Хорошо.

Мы с Машей садимся на ступеньки, а парни отправляются к кладовщику базы.

– Вот здесь туалет, – слышится Димин голос. Он указывает на маленькое строение среди деревьев с яркими буквами «М» и «Ж» по бокам.

– Что? Ты серьезно? – интересуется американец.

– Крепись, брат.

Мы с Машей тихо хихикаем, радуясь тому, что оказались наконец в тени. Сосны гулко шумят в вышине над нашими головами, лесной воздух пьянит, неподалеку звонко плещется река. Замираем, наслаждаясь красотой момента, а потом одновременно выдыхаем.

– Что ей было нужно? – интересуется Маша, кивая на большой дом у дороги.

– Вике-то? – морщусь от неприязни. – Она перепутала базу с кварталом красных фонарей и зазывала Джастина к себе «на палку чая».

– Никак не угомонится, – хмурится она, – только от Димы отстала, тут же новую жертву себе выбрала. Пиявка.

– Змея, – подсказываю я.

– Мнит из себя королеву. Гордая вся, недоступная, а как приспичит, так за мужиками бегает, как собачонка.

Прыскаю со смеху.

– Когда речь идет о деньгах, можно забыть об имидже. Вон, Игорек – ухаживает за ней не первый год, состоятельный, но дела на фирме его отца идут неважно, это все знают, поэтому Вика и закрыла ему доступ к телу, – потягиваюсь и зеваю. – Дима был для нее выгодной партией, она и старалась, как могла, но ничего не вышло. А вот Джастин… ну, думаю, тут ставка на то, чтобы улететь с ним в Америку. Она же не знает, что он бросил бейсбол и что с отцом своим не ладит.

– Слушай… – Маша вытягивает ноги. – А у него там, в Штатах, девушка есть?

Краска бросается мне в лицо.

– Не знаю, не спрашивала…

Хотела узнать, если честно, но побоялась выдать себя. Даже в разговоре с Челси и так и сяк виляла вокруг этой темы, но в лоб спрашивать не стала. Сама она не сказала, он тоже молчит, не упоминает. Хотя правильно – это ведь его личное дело…

– Хм. Тогда попрошу Диму спросить.

– Зачем?! – вскрикиваю я, сама удивляясь такой реакции.

Подруга смотрит на меня с подозрением. Так и вижу, как пазл в ее голове медленно складывается в ясную картину.

– В смысле, какая нам разница? – говорю с серьезным видом и пожимаю плечами. – Есть она у него… или нет…

Опускаю взгляд на свои ноги. Сцепляю руки в тугой замок.

«Все пропало, пропало».

– Зой… – Голос Маши звучит будто издалека, а это очевидный признак того, что я могу рухнуть в обморок. – Зой.

– А?

– Он тебе что, нравится, да?

Мне стыдно смотреть ей в глаза.

– Нет, – вру.

Маша аккуратно придвигается и обнимает меня одной рукой, положив голову на плечо.

– Мне бы тоже понравился. Он очень клевый и… красивый.

– А. Угу. – Дышу тяжело, точно сама совесть сдавила мое горло ледяными руками. – Наверное.

Молчим.

– А как же Слава? – говорит она тихо и выпрямляется.

– Вот именно!

Мне хочется съежиться. Разреветься. Признаться, что думаю об этом каждый день. Что ненавижу себя, каждый раз говоря «люблю» парню с экрана ноутбука, потому что вру ему, глядя прямо в глаза. И еще больше ненавижу, когда слышу «люблю» в ответ. Потому что меня не за что любить. Я самая настоящая эгоистка и тварь, которая позволила себе чувствовать что-то к другому парню.

А самое поганое то (в чем признаться себя удалось с большим трудом), что я почувствовала это впервые еще там, на крыльце собственного дома. Он даже порог не переступил, бесил меня со страшной силой, раздражал, а я уже хотела быть с ним. Желала его, как никогда и никого. Всем сердцем, душой, телом – всем своим существом.

– Он никогда мне не нравился, Слава твой, – признается Машка и пугливо втягивает голову в плечи.

– Почему? – поворачиваюсь к ней.

– Не знаю, – прикусывает губу, – он так с тобой всегда разговаривал… неласково, как учитель с учеником. Смотрел как на пустое место, будто самый умный.

С трудом втягиваю воздух.

– Почему ты… ничего не говорила раньше?

Она часто моргает.

– Как такое скажешь? Не мое это дело. И… ты же его любила, – смотрит с надеждой в мои глаза. – Любила ведь?

Прикрываю веки на пару секунд, вдыхаю и выдыхаю, затем смотрю на нее и признаюсь с болью:

– Думала, что да, – сжимаю пальцы в кулаки, – но я же не знала, как это бывает на самом деле… Когда сердце замирает. Когда дышать больно. Когда понимаешь, что если не увидишь его сегодня, то умрешь. Когда каждая эмоция как взрыв. Хочется любоваться каждой черточкой, каждой долбаной родинкой! А тянет так, что обо всем готова забыть и все на свете отдать за возможность побыть рядом…

Отворачиваюсь, и мы молчим.

Дышу тяжело, стараюсь сдержать слезы. Маша мягко поглаживает меня по руке, ее дыхания почти не слышно. Смотрим вверх, на солнечные лучи, которые, пронзая макушки деревьев, просачиваются в лесную чащу сквозь ветви.

– Это оно, да, – тихонько говорит, Маша, – и когда это чувство приходит, его нельзя ни с чем перепутать…

– И как мне теперь быть?! – восклицаю я и боязливо оглядываюсь по сторонам.

Машка испуганно таращится на меня. У нее тоже нет ответа на этот вопрос.

– Подождать? – предлагает она виновато, зная, что для нас с Джастином это совсем не вариант. – Пока не поймешь, как он к тебе относится…

Она забывает, что у треугольника всегда три угла и есть еще Слава.

– Время ограничено, – вздыхаю я, – так что не стоит и начинать.

– Так же нельзя. Ты…

– Можно.

– Но ведь ты…

– Все нормально, – натягиваю на лицо улыбку, – переживу.

Маша смотрит на меня, затем на приближающихся парней с матрасами и постельным бельем в руках, потом снова на меня. В ее глазах беспокойство и тревога.

– Зоя…

– Все хорошо, Маш, – кладу свою ладонь на ее руку, пристально глядя в глаза, – это была пятиминутка отчаяния, но все уже прошло. Правда.

Улыбнувшись, встаю и иду навстречу Диме и Джастину.

– Парни, кому помочь?

– И я тоже помогу! – слышится голос справа.

Оборачиваемся и видим Никиту Медведева с его девушкой Ирой, в полном снаряжении. Они волокут гитару и тяжелые сумки в сторону нашего домика.

Отлично! Все шесть мест в нашем скромном жилище укомплектованы. Можно начинать веселиться.

-9-

Джастин

Воздух вокруг пропитан ароматом сосны. Вдыхая его, чувствуешь, что вдыхаешь саму жизнь. Небо высоко над верхушками деревьев сияет светлой бирюзой, а солнце искрится так ярко, что при взгляде на него болят глаза. Слышу, как лесные птицы приветствуют его своими звонкими голосами. Вижу, как зеленый ковер под ногами колышется от прикосновения игривого теплого ветерка. Улыбаюсь.

Я мог бы любоваться этой удивительной красотой бесконечно, и мои мысли уплывали бы за горизонт вслед за пушистыми облаками, но происходящее вокруг меня отвлекало, не давая зависнуть надолго. Парни и девчонки торопились привести домик в порядок, чтобы успеть к построению.

– Готово! – говорит Зоя.

Я закрываю окно и оборачиваюсь. Пока другие девушки разбирали продукты, она умудрилась застелить все постели.

– Отлично. Почти как в летнем лагере, – выдаю я очередную чушь, лишь бы что-то сказать.

Между нами растет стена смущения. Каждый шаг, каждое слово выходят до жути неловким. Особенно после того, как стал понятен расклад: в домике две комнаты (одна – для парней, другая – для девчонок) и крохотная кухонька. В каждой комнате по три кровати – всего шесть. Среди нас две парочки: Маша с Димой и Никита с Ирой. Они наверняка будут спать вместе, если вообще собираются спать.

Мне хотелось бы лечь на соседней с Зоей кровати, чтобы слышать ее дыхание ночью, а утром, открывая глаза, видеть ее спящую. Похоже на бред, знаю… но мне реально так бы хотелось. Правда, сейчас мы вынуждены притворяться хорошими и послушными молодыми людьми, которые намерены строго соблюдать правила общежития. Хотя (и это я знаю уже назубок) русский готов обойти любой закон, особенно если тот, по его мнению, не основан на справедливости.

– Выбрал себе кровать? – спрашивает Зоя.

– Да мне без разницы. – Подхожу к той, что стоит возле окна, смотрю на белое постельное белье в цветочек, а в голову лезут сумасшедшие мысли: светлые волосы, разметавшиеся по подушке, сладкий запах духов на ее коже, губы, с которых срывается неосторожный вздох… – Займу эту, – произношу тихо.

С кухни доносится смех парней и визг девчонок.

– Хорошо, – отвечает мне Зоя ровным, спокойным тоном, – располагайся.

Она даже не знает, как одним присутствием в этой комнате заставляет меня сходить с ума от желания. Хочется подойти, прижать ее к себе и поцеловать. Боюсь даже смотреть на нее, – кажется, у меня все мысли на лице написаны.

– Что-то случилось? – вдруг интересуется девушка.

Я слышу ее шаги за спиной. Подходит ко мне. Ближе, еще ближе.

– Нет. Все отлично, – прочищаю горло и оборачиваюсь к ней.

Стоит передо мной, маленькая, совсем крохотная. Смотрит снизу вверх. Глаза распахнуты, взгляд чист и наивен. А у меня крышу рвет начисто.

Это не похоже на все, что было со мной раньше. На отношения с Фло, когда я заводился от прикосновений и остывал, если она отстранялась, боясь испортить прическу или помять новое платье. Или с девчонками из клуба, имен которых я не запоминал, – тогда мне просто хотелось забыться после расставания со своей девушкой. В лицо им не заглядывал, спешил стянуть с них трусики и заняться сексом по-быстрому.

С Зои же хотелось сорвать всю одежду сразу. Чтобы, слыша судорожный девичий шепот и прерывистое легкое дыхание, сжимать пальцы на ее упругих бедрах, впиваться в горячие губы и терзать их с упоением. Я с ума схожу, натурально зверею, стоит только посмотреть на нее. Становится все труднее сдерживаться, скрывать это состояние.

– Показалось, что ты загрустил… – Дрожащие руки выдают ее волнение.

– Нет, что ты… – выдыхаю. Между нами всего полметра, усердно стараюсь выдержать ее взгляд. – Здесь просто очень kra-si-va…

– Да, – соглашается.

Во время неловкой паузы мне хочется добавить: «И ты kra-si-va», но вместо этого я облизываю пересохшие губы и продолжаю пожирать девчонку глазами, точно голодный волк.

Ее лицо вдруг озаряет улыбка, и у меня в джинсах проявляются первые признаки восстания.

«Только не это, не сейчас».

Молчим.

«Скажи, скажи, скажи ей», – требует сердце, видя, в каком волнительном ожидании Зоя смотрит на меня.

Между нами всего полметра. Всего. Мало и беспощадно много одновременно. Одно движение может все исправить, но у меня не хватает решимости сделать его.

– Зайка, знаешь, я… – произношу, склонив голову набок, глядя на нее с высоты своего роста и отчаянно пытаясь подобрать слова.

– Джаст, хэй, пойдем пробовать сало! – восклицает Никита, в самый неподходящий момент появляясь в дверях.

Мысли о поцелуе, признаниях и маленькой хрупкой Зое в моих объятиях тут же вылетают из головы и рассыпаются в прах.

Парень смотрит на нас выжидающе. Улыбается, даже не догадываясь, какой волшебный миг только что разрушил. Зоя по-прежнему не отрывает от меня взгляда, ждет.

– Хорошо, пошли, – сдаюсь я.

Нагло схватив ее ладонь и сжав в своей руке, веду девушку за собой на кухню – хоть какая-то компенсация за несостоявшееся признание. Она не сопротивляется, а я все больше обрастаю уверенностью: «Хочу быть с ней, хочу ее, хочу…»

– Не-е-ет! – морщусь, едва мы оказываемся в маленькой кухоньке, где еле помещаемся вшестером, и я вижу, что меня ждет.

На пластиковой тарелке лежат бутерброды с кусочками жира. Ребята смотрят на меня с нескрываемым интересом, Маша хлопает в ладоши, а Ира заливается смехом.

– Давай, брат, покажи, кто здесь мужик! – приободряет меня Дима. Затем, убедившись, что дверь в домик плотно закрыта, достает из-под стола бутылку с прозрачной жидкостью и наливает немного в пластиковый стаканчик. – Держи. С салом только так.

– Что? – перехожу на шепот. – Водка?! – отпускаю руку Зои, но не решаюсь сделать шаг назад. Я же не трус. – А… как же соревнования?

Дима протягивает стаканчик:

– Для смелости. Всего одну.

Маша подает бутерброд:

– Нужно быстро, Джаст. Это не виски со льдом. Выдохнул, проглотил залпом, вдохнул запах закуски, поморщился и потом уже закусил.

– Что? Как?

– Ой, Мань, – Дима кладет ей руку на голову, – он тебе девка, что ли? Неужели сам не сообразит?

Робко беру водку и бутерброд.

– Нужен тост? – интересуюсь. – Что вы обычно говорите?

– «Za lubov’». – Калинин зачем-то косится на Зою.

– А что это значит? – недоверчиво спрашиваю я, держа стаканчик подальше от себя.

– Значит, за любовь, – вмешивается Никита. – Вообще, можно пить за все что угодно: за здоровье, успех, учебу, маму, папу, погоду. Тосты никогда не кончаются.

– Окей, – пожимаю плечами, – ну, тогда za lubov’.

Поднимаю стаканчик и вижу на лицах ребят удивление, беспокойство, азарт. Девчонки заранее морщатся, сопереживая мне, Ира даже задерживает дыхание. Быстро отправляю водку прямо в рот. Глотаю и чувствую, как слезы начинают подступать к глазам. Адская гадость обжигает мой язык, горло и горячим сгустком спускается по пищеводу. Очень хочется кашлять, но я все-таки сдерживаюсь.

– Ешь, ешь, ешь! – командуют парни.

Мне дурно. Как я могу после этого съесть еще какую-то непонятную мерзость? Морщусь. Предполагаю, что мое лицо походит сейчас на куриную задницу, но ничего не могу с собой поделать.

– Кусай, Джастин, – сквозь гул прорывается тоненький голосок Зои.

Мне хочется ухватиться за него, как за спасательный круг. Не могу сопротивляться ей. Послушно подношу бутерброд к носу, втягиваю аромат черного хлеба, открываю рот.

– Смелее, – хихикает она, видя слезы, выступившие в уголках моих глаз.

«А, к черту!» – откусываю и жую. Зажмуриваюсь.

Водка устраивает в моей груди пожар. Или это близость Зои так действует? В любом случае мне горячо, хорошо и… вкусно. Что? Вкусно! Невероятно…

– Молодец! – подбадривают ребята.

– Мужик! – Дима пожимает мне руку. Пока я пытаюсь отдышаться, наливает мне еще столько же. – Есть такое правило: между первой и второй перерывчик небольшой.

– Что? – изумляюсь. – А как же соревнования? Ты же сказал, что только одну!

– Надо, Джастин, надо, – сурово говорит он. – Веселее будет!

Беру стаканчик и оглядываю их.

– А почему вы не пьете? Эксперимент надо мной ставите, да?

Никита хмурится:

– Джаст, считай, что это твоя инициация. Мы принимаем тебя в наше фратернити – большое русское братство!

– Окей, давай за компанию. – Дима наливает себе в стакан две капли и чокается со мной: – За «Межкультурный диалог»!

С ужасом смотрю, как он выпивает эти две капли, не запивая и не заедая. Правда, потом брезгливо морщится, убирая бутылку в сумку под стол, и выдает:

– Какая же дрянь…

С трудом заставляю себя выпить предложенное. Заедаю водку бутербродом и с удивлением отмечаю, что к жару в груди добавляется еще и особая, приятная расслабленность.

Потом мы дружно собираемся, выходим большой веселой компанией на свежий, пропитанный сосновой смолой воздух, закрываем домик и спускаемся к административным зданиям. Идем к большой асфальтированной площадке на берегу реки. Все это время я бесстыдно пялюсь на аккуратную вздернутую попку Зои, к которой так и хочется прикоснуться руками, губами, зубами… Все мои проблемы, кажется, отходят на задний план. Мне хорошо… Боже, да я пьян…

Зоя

Глубоко вдыхаю теплый осенний воздух. Птицы звонко щебечут над головой, солнышко играет яркими лучами, ласковый ветерок с каждым дуновением приносит запах реки и прелой травы. Хочется петь и улыбаться. Природа наполняет легкие не просто чистым воздухом, это кажется дыханием перемен.

– И зачем надо было вливать в американца водку? – спрашиваю Машу, когда мы подходим к месту построения. – Понятно, что эти две рюмки через пять минут выветрятся, а если кто-нибудь застукает его с перегаром?

– Зато смотри, как парень расслабился, – шепчет она.

Мы останавливаемся, и я оборачиваюсь назад. Парни что-то оживленно обсуждают. Джастин выглядит веселым, довольным и не устает фотографировать на смартфон все, что видит вокруг.

Напряженная морщинка на его лбу наконец разглаживается. На солнце его глаза светятся ультрамариновым синим – поистине волшебный цвет. Такими яркими и сочными бывают разве что сгущающиеся над городом сумерки – полуночные, густые, почти непроглядные.

Почему-то при взгляде на них у меня так сильно давит в груди. Это сродни той боли, когда понимаешь, что столь желанное может быть таким далеким и недоступным, даже если находится всего в метре от тебя. Но эти глаза – самые родные, самые дорогие. Только в них смотрелась бы до конца своих дней.

– И для смелости, – добавляет Дима, подходя ко мне вплотную и надевая белую кепку с эмблемой группы.

Его слова выдергивают меня из падения в бездну.

– Что? – бормочу будто во сне.

Но парень уже отвернулся. В руках у него целая стопка головных уборов, которые он раздает по очереди всем нашим одногруппникам.

– Полоса препятствий, болота, грязь, – подсказывает Маша, вставая на цыпочки, чтобы лучше разглядеть собирающихся возле столика жюри преподавателей. – Немного смелости Джастину определенно не помешает.

– Ага… – соглашаюсь. – А кто готовил речовки, песни, визитку?

Мой вопрос кажется неуместным, когда я замечаю, как над нами гордо реют флаги с изображением эмблемы команды – кто-то основательно подготовился. Не припоминаю, чтобы в прошлом году все было настолько серьезно.

– Ой, Градова, если бы вы с Суриковой больше интересовались жизнью группы, то не только получили бы слова речовки за пять минут до выступления, но и успели бы их выучить! – передо мной вырисовывается недовольное лицо Вики. Она в такой же белой кепке, как и у всех, в белой футболке, супероблегающих спортивных легинсах черного цвета и, конечно же, с неизменными аккуратными стрелочками на веках. – Держи!

Сует мне в руки листовку, затем подходит к Маше и дает еще одну. Не дожидаясь благодарности, спешит к парням:

– Никита, Дима, Игорь, Макс, Джа-а-а-аст! – Каждому по листовке.

Уверена, Машка тоже заметила, как она неосознанно повысила на несколько октав свой писклявый голос, называя имя Джастина.

– Спасибо, это что, надо выучить? – интересуется Дима.

– Не-е-ет, – успокаивает их Вика, одаривая всех по очереди ослепительной улыбкой, – достаточно будет просто прочесть. По моей команде.

– Уверена, у нее и сольный номер заготовлен на вечер, – хихикает Маша, разглядывая листовку.

– И даже два, – соглашаюсь я.

Вика с подружками занимают места в первом ряду. Они громко аплодируют появившемуся перед студентами Станиславу Вячеславовичу. Под мышкой у него зажата папка с бумагами, на голове ковбойская шляпа, в правой руке микрофон.

– Рад приветствовать вас на ежегодном туристическом слете… – начинается его речь.

– Ну что за мужчина! – вздыхает Вика на ухо Диане. – Такому бы свой бизнес иметь, а не тратить время на дебилов-студентов за зарплату в три копейки.

Делаю несколько шагов назад. Совсем не хочется их слушать. Да и за крепкими спинами наших парней можно прекрасно спрятаться. Никто и не заметит, что ты поешь невпопад или ошибаешься в кричалках. Подскакиваю, когда меня оглушает звук горна справа.

– Ой, прости, – смеется Никита и отворачивает от меня духовой инструмент.

И как я могла позабыть, что этот парень – звезда наших студенческих съездов: и капитан, и костровой, и трубач-заводила. Будь он неладен… Прикладываю ладонь к уху. Надеюсь, через пару минут слух вернется.

Веселье и соревновательный дух захватывают всех. Команды по очереди представляются, дружно кричат речовки, смеются. Вижу, что Джастин ничегошеньки не понимает, но это странное действо, похоже, ему нравится.

Когда очередь доходит до нас, слышится голос Вики – она рассказывает о нашей группе: какие мы дружные, смелые, задорные. По ее команде мы читаем стихи с листка, делая вид, что знаем их наизусть, а затем, ободряя самих же себя, громко топаем и кричим.

Я рада, что эта часть окончена. Все хлопают в ладоши и ждут объявления начала соревнований. Девушки-помощницы раздают карты местности.

Поправляю кепку, когда вдруг Джастин притягивает меня к себе:

– Зайка, – его сильная рука на моем предплечье обжигает мне кожу, – сделаем twosome?[5]

У нас еще нет фотографий на двоих, поэтому мое сердце замирает. Это так волнительно… Не знаю, куда смотреть: на его лицо, которое сейчас так близко от моего, или в объектив камеры. Сглатываю, едва до меня доносится терпкий, мужской запах парфюма. Ноги предательски подкашиваются.

– Давай, – отвечаю тихо.

– Usie![6] – кричит Вика, нападая на нас сзади. Она машет рукой, призывая ребят присоединиться. – Все фотографируемся! Бегом!

И за пару секунд вокруг нас уже собирается целая толпа из желающих попасть в кадр.

Вот стерва!

– Раз, – по-русски говорит Джастин.

Он вытягивает руку вверх, и все смотрят на смартфон, пытаясь втиснуть свои лица в прямоугольник изображения.

– Два-а! – предупреждает он.

Я чувствую, как его ладонь крепко обхватывает мою талию и резко притягивает к себе. Мы так близко, что мое бедро уже врезается в его ногу, а спина прислоняется к твердому животу.

Со всех сторон раздаются крики и визг тех, кто не теряет надежды попасть на снимок, но я уже не слышу ничего. Не ощущаю толчков в бок, чьих-то посторонних объятий сзади. Есть только его горячая грудь, в которую я упираюсь плечом, его сильная рука, плотно притянувшая меня, и его обжигающее дыхание на моей щеке.

Ни о чем не могу думать. Понимаю, что нужно улыбаться, казаться веселой и немного отстраненной, но все, чего мне хочется сейчас, – это закрыть глаза и насладиться прикосновением, на которое отзывается буквально каждая клеточка моего тела. Хочется представить, что, стоит повернуться, и он коснется моего рта своими идеально-пухлыми губами, поцелует так глубоко и страстно, что возникшая внизу живота тяжесть отзовется на его ласку нестерпимым желанием. Это будет так естественно и просто, будто в этом нет ничего преступного. Будто нам позволено делать это каждый день, сколько захочется…

Подумав об этом, улыбаюсь открыто и искренне.

– Три!

Вспышки на солнце не видно, поэтому я понимаю, что все кончено, по звуку затвора и выдыхаю, едва его рука мягко отпускает мою талию. Мы все еще стоим с ним рядом. Опасно близко и нестерпимо далеко.

Перед глазами плывут цветные круги, но мне все же удается заметить, что на фото позади нас Маша с Димой показывают языки, а Вика, прищурившись, улыбается, ее хищное личико покоится на левом плече Джастина.

Нет, ну точно стерва.

– Меня солнце ослепило, – отодвигая кепку со лба, смеется Джастин.

Кто-то из ребят ищет себя на фото, другие уже строятся обратно.

– Меня тоже, – часто моргаю, – так и не вижу себя на фото.

«Точнее, нас с тобой».

– Смотри, – он еще раз поворачивает ко мне экран.

Но вместо наших лиц я вижу только большой отпечаток солнечного диска.

– Дома гляну, хорошо?

– Как же тебе повезло, – щебечет Вика, отходя на шаг и улыбаясь. – С таким гостем, наверное, не соскучится! – Она дожидается, когда Джастин уберет телефон в карман и посмотрит на нее. Затем подмигивает ему и переводит взгляд на меня: – Слава тебя не ревнует?

Ее слова, как иголка, загнанная глубоко под ноготь. Убедившись по моему лицу, что попала точно в цель, Старыгина ехидно поджимает губы. Не дожидаясь ответа, девушка отворачивается, а я замечаю, как Джастин смотрит на меня. Выжидающе. Будто ему правда интересна моя реакция.

– Карта! Карта! – кричат ребята. – У кого компас?

Раздается сигнал, и все группы одновременно начинают стягиваться вокруг своих капитанов.

– Тут совсем нет сигнала, – нахмуривается Джастин и вытягивает вверх руку с телефоном, – хотел выложить фото.

Мне трудно так же быстро переключиться и сделать вид, что я не слышала той желчи, которой была пропитана фраза самопровозглашенной королевы нашей группы. Вика знала, куда бить. И мне необходимо было срочно выбросить всю эту дурь из головы и вспомнить о том, что у меня есть Слава.

– Зайка? – говорит Джастин.

И мне приходится поднять на него взгляд. Его голос восхитительно бархатистый, так что по моему телу пробегает новая горячая волна. И улыбается он так многообещающе и самоуверенно, словно и не слышал только что упоминания, что я вообще-то немножечко несвободна.

– Да? – отзываюсь.

Он переворачивает кепку козырьком назад, и на его лоб спадает темный локон. Господи… У меня в голове будто взрыв происходит…

Эти черные, слегка тронутые солнцем волосы. Роскошный калифорнийский загар. Идеально ровные зубы, точно из белого фарфора. Широкие плечи, узкие бедра. Мышцы, играющие под тонкой футболкой.

Я дрожу, и мне страшно находиться с ним рядом. Боюсь саму себя. Охвативший меня жар отключает мозги, плавит рассудок.

«Слава, Слава, Слава» – это имя, повторенное в голове многократно, теперь звучит не как спасение, а как проклятие. Слава растворяется, стирается из моей памяти. Меркнет при любом сравнении с парнем, в глазах которого, так гармонично сочетаясь, плещутся самоуверенность и нежность, сила и мягкость.

Мне жутко хочется вернуться в реальность. Туда, где с нами толпа других студентов. Но передо мной только он один. Я больше не вижу остальных. Они лишь тени. Есть только мы.

– Зайка, – повторяет он, улыбаясь.

Джастин протягивает руку и ждет, что я возьмусь за нее. Мне очень хочется, но я никак не могу решиться. Мне страшно. Обратной дороги не будет. Смотрю на его ладонь, и мой пульс ускоряется вдвое.

– Компас у тебя в руке, – вдруг говорит он. – Давай сюда, его все ищут.

И точно. Чувствую сжатый в ладони кружочек в железном корпусе.

– Да, – только и могу пробормотать я, – держи.

Кладу компас ему в руку и спешно отворачиваюсь, пока мои щеки не вспыхнули.

-10-

Джастин

Ни черта не понимаю, но, кажется, мы несемся дружной толпой в лес с какой-то определенной целью. Легкое опьянение сменяется горячим азартом. Я дышу полной грудью, а вокруг завораживающая своей красотой природа. А еще рядом девушка, которая просто сводит меня с ума.

Никакой цивилизации, никакого интернета, никаких больше упоминаний о ее парне! Ура!

Хочется побыть эти пару дней рядом с ней, не вспоминая про обстоятельства, проблемы и прочую чушь, которая занимает мои мозги дома с утра до вечера. К черту всё!

– А ты что-нибудь понимаешь в ориентировании, Джаст? – меня догоняет Вика.

Пожимаю плечами:

– Немного разбираюсь в навигации на яхте.

Девчонка старается не отставать, а я смотрю вперед, туда, где вслед за Никитой с картой в руке двигается вся наша группа. Зоя держится правее, время от времени отвлекаясь на дятла, стучащего где-то высоко над нашими головами.

Ее соломенного оттенка волосы, торчащие из-под бейсболки, расходятся волнами в такт каждому шагу. Ножки в закатанных до колен спортивных брючках смотрятся изящно, а плавные покачивания бедер вызывают во мне такие фантазии, что кружится голова.

– Здорово! – восклицает Вика в тот самый момент, когда я уже представляю Зою в открытом бикини. – Я бы хотела прокатиться с тобой на яхте.

– Что? – переспрашиваю, наконец повернувшись к девушке.

Она с недовольным видом бросает взгляд на Зою, а затем хмурится так, будто нечаянно прочла мои мысли.

– Ничего. – На ее лице снова улыбка. Вика берет меня под руку и тащит к парням: – Пойдем, поможем им разобраться с картой.

Через десять минут бесполезного, казалось бы, блуждания меж сосен мы находим первый ключ, еще через десять – второй. К моменту нахождения последнего, третьего, мои кроссовки становятся серыми от пыли, а на футболку налипла паутина.

– Черт, – ругаюсь по-русски, пытаясь снять ее. – Блин-блин!

– Закон леса. – Дима складывает руку козырьком над глазами и смотрит куда-то вдаль. – В лесу грязи нет.

Ага. Скажи это моим кроссовкам!

– Грязи, может, и нет, но пыли и… болотной жижи предостаточно, – ворчу, отдирая тонкие белесые ниточки от собственной шеи. – А еще паутина, насекомые и… кто его знает… – оглядываюсь по сторонам, вспомнив, что меня пугали медведями.

– Дай помогу. – Вика подходит вплотную ко мне. Ее руки осторожно касаются моей кожи возле ключиц, убирают налипшую на них паутину. – Вот так. Не щекотно?

Вырез на ее футболке такой, что при желании я могу рассмотреть даже пупок. От волос Вики, стянутых в хвост, при малейшем дуновении ветерка пахнет деньгами – так я называю духи вроде тех, которыми обычно пользуется моя собственная мать. Безликие и безумно дорогие.

Внимательно слежу за руками девушки. Пальчики на ее руках длинные и цепкие, она ловко перебирает ими, намеренно касаясь моей кожи и всякий раз делая вид, что несколько нитей невидимой паутины еще осталось на ней, зацепившись за ворот футболки.

Я не дурак, догадываюсь, что за знаки она мне посылает. Все достаточно ясно. В ее глазах так и пляшут озорные чертики, когда она облизывает свои губы, щедро покрытые розовым блеском.

– Кажется, все. – Девушка смахивает волосы с шеи. – Так… лучше?

Поднимаю взгляд и замечаю, что Зоя смотрит на нас. Мы отстали от остальной группы.

– Нормально, спасибо, – говорю, еле дыша.

– Всегда рада помочь. – Вика кладет руку мне на плечо.

Зоя поправляет кепку и спешно отворачивается. У меня во рту пересыхает от волнения.

– Нам пора, – натягиваю на лицо улыбку.

Вика, неохотно соглашаясь, кивает. Недовольно сжимает челюсти и быстро оборачивается, чтобы проследить за моим взглядом.

– Тогда поторопимся, – сквозь зубы цедит она.

Когда мы выходим из леса, оказывается, что наша группа пришла первой. Дима объясняет мне, что теперь нужно постараться и пройти как можно быстрее все испытания. Вот тут начинается какая-то сумасшедшая гонка.

Вдоль кромки леса, на берегу, расположились устроители и судьи. Мы должны будем пройти по очереди все этапы, выполнив требуемые условия и набрав наиболее высокие баллы. В каких-то конкурсах участвуют только парни, в каких-то – только девчонки. Сложнее всего с теми этапами, где должна участвовать вся группа. Например, кросс.

По сигналу судьи мы стартуем на двухкилометровую дистанцию. Я лечу как ветер, планирую выложиться по полной, но почти сразу слышу надрывный голос Димы. Парень объясняет, что время будет считаться по последнему – идиотские правила. Поэтому девочки стараются как могут, а парни вынуждены притормаживать, чтобы дожидаться их. Никита бежит последним и громкими криками, точно пастух, подгоняет девчонок, периодически показывающих ему неприличные жесты.

– Если мы возьмем девчонок на плечи, не будет быстрее? – спрашиваю, оборачиваясь назад.

Женская половина нашей группы шлифует узкую и пыльную лесную дорогу. Никита пугает их очередным звуком горна, а Ира в ответ что-то восклицает. По интонации догадываюсь – просит его заткнуться.

– И кто тогда возьмет Наташу? – шепчет Дима мне через плечо.

Его кожа раскраснелась под татуировками, волосы под кепкой слиплись от пота. Даже в лесу сегодня очень жарко, не то что на солнце.

– Ты прав, – перевожу взгляд на отличницу с косами.

В Наташе метр восемьдесят роста и не менее ста килограммов веса. Нам вдвоем ее точно не утащить, только если пригнать строительную тележку.

– Тогда мы можем взять только отстающих.

– И это тоже будет Наташа, – пожимает плечами Дима.

Мне остается только согласиться. Мы приходим к финишу первыми и громкими криками подбадриваем наших девчонок. Смотрю на Зою – она, легкая как пушинка, бежит, будто вовсе не касаясь земли. Наблюдаю, как сгибаются и разгибаются ее ноги, как развеваются на каждом шаге волосы, как подпрыгивает грудь под футболкой, и чувствую себя глупым влюбленным школьником.

Балбес!

Подбежав, она дает мне «пять», ударяя ладонью в ладонь, а затем отходит в сторону. Упирается руками в колени и, согнувшись пополам, тяжело дышит. Зайка очень старалась, мне хочется ее ободрить, похлопав по спине, но я не подхожу. Боюсь. Стоит коснуться ее, и мое возбуждение будет моментальным и слишком очевидным для всех присутствующих.

Вот попал…

Даю «пять» всем подбегающим девчонкам.

– Мо-ло-детс, мо-ло-детс! Так держать!

Вика, подбежав, тоже подставляет ладонь. Вместо того чтобы отбить, она словно нечаянно переплетает мои пальцы со своими и делает шаг в сторону, чтобы ее придержали.

– Ух, – она закатывает глаза, – как же кружится голова!

Подхватываю ее за плечи, как воспитанный мальчик.

– Устала? – спрашиваю.

– Немного, – наклоняется на меня головой.

Уперев цепкие пальчики в мою грудь, свободной рукой она поправляет свою кепку, прячет выбившиеся пряди волос льняного оттенка за уши.

– Спасибо, Джа-аст.

Надо признать, Вика красива. Изысканная и утонченная девушка. Макияжа на ней всегда в меру, одежда и обувь искусно подобраны и не вульгарны. Но вот поведение… Уж слишком открыто она дает мне понять, чего хочет. Стоит только пожелать, можно получить то самое в любой удобный для меня момент.

– Всё! – раздается команда Никиты. Заметив меня, он дублирует на английском: – Мы завершили! – Дождавшись, когда судья запишет результат в ведомость, он выхватывает лист и указывает нам в сторону следующего этапа: – Бегом!

С удовольствием отстраняюсь от Вики, и мы послушно бежим в указанном направлении, огибая кочки, корни деревьев и стараясь не наступать на вездесущие шишки, о которые легко можно подвернуть ногу.

Перед нами вырастает навесная переправа. Между деревьями натянуты два каната: один выше моего роста, другой на уровне колен. Преодолев ее, нужно будет перейти к следующей: те же два каната, только смыкающиеся в середине, – так называемая «бабочка». Удержаться на подобном сооружении – большая проблема. Следом – третий вид переправы: трос, к которому тебя прицепляют карабином на поясе. Перемещаться необходимо, используя руки и ноги, – то есть ползти спиной к земле, видя перед собой лишь небо.

За каждый вид переправы – по очку. Если, разумеется, ты пройдешь ее, не упав на землю. Перейти должны все участники группы по очереди. Свалился на первой – на вторую не допускаешься. Минимум потерь – максимум очков.

Дима вызывается в первопроходцы. Закатывает штанины до колена, обнажая новые цветные тату, и нервно сплевывает в траву. Он все еще не может отдышаться после кросса – курильщикам всегда тяжелее. Мысленно благодарю себя за то, что уже десять дней не курю.

– Ди-ма! Ди-ма! – кричат ребята, когда он встает на нижний трос и, шатаясь, хватается за верхний руками.

– Да-вай! – поддерживаю я, сжимая пальцы в кулаки.

Парень сперва переставляет ноги медленно, аккуратно пробует переправу на прочность, затем ускоряет темп и проходит ее приставным шагом буквально за несколько секунд. Мы поддерживаем его криками и свистом. Зоя хлопает в ладоши и прикусывает губу – самый сексуальный жест из тех, что я когда-либо видел.

– Ди-ма! Ди-ма! – скандируют девчонки.

Маша предпочитает не смотреть. Пока ее парень пытается удержаться на коварной «бабочке», она рассматривает дятлов. На всякий случай тоже поднимаю голову – вдруг посчастливится заметить птицу, которую в Сан-Диего можно увидеть разве что по «ящику» или в зоопарке. Но среди ветвей никого не видно, стук тоже не слышен. Понимаю: Маше просто невыносимо это напряжение, она не может наблюдать за испытанием Димы.

Тот уже покачивается на самой середине, едва удерживаясь на тросах. Самый сложный отрезок – верхний трос опущен к ногам, при малейшем неосторожном движении высока вероятность свалиться вниз. Но Калинину везет: он быстро перехватывается, восстанавливает равновесие и продолжает путь под наши громкие аплодисменты. А уж третья переправа для него и вовсе ерунда – Дима преодолевает ее за несколько секунд.

Я иду последним среди парней. Мне не привыкать, что на меня все смотрят, – с детства в спорте. Но ведь сегодня за моей спиной Зоя. Она наблюдает, судорожно заламывая пальцы, и верит в мою победу, поэтому от напряжения меня колотит, а руки с ногами и вовсе отказываются слушаться. Пытаюсь собраться с духом, и азарт все-таки побеждает – я готов.

Наверное, это качество всех спортсменов. Страсть, порыв, эмоции, задор. Все это движет тобой, дает мотивацию, чтобы не сдаваться, бороться до конца, даже если надежды уже не осталось.

Слышу звук горна, выдыхаю и начинаю движение. Получается на удивление быстро, руки горят, но терпимо, равновесие держу уверенно. Спрыгиваю и быстро бегу на «бабочку». Вот здесь с моим ростом приходится попотеть: на самой середине стараюсь выровнять положение тела так, чтобы ни голова, ни задница не тянули меня вниз. Сумев перехватить канаты, продолжаю путь и через несколько шагов уже спрыгиваю на землю.

На ребят не смотрю, но среди двух десятков голосов с легкостью узнаю ободряющий голосок Зои.

– Давай, Джастин, ты сможешь! – кричит она, пока ее слова не заглушает горн.

У меня вдруг прибавляются силы. Пристегнувшись карабином к тросу, пробую перебирать руками и ногами. Быстро нахожу удобный способ и начинаю движение. Стараюсь ускориться и не смотрю по сторонам. Наверняка похож сейчас на большую обезьяну, но кого это волнует, когда на кону целых три очка?!

Последний рывок, и мои руки наконец упираются в дерево. Слышу крики ребят. Руки Димы подхватывают меня, останавливают и помогают отстегнуть карабин. Спрыгиваю вниз, немного неуклюже, но все равно чувствую себя кем-то вроде героя. Посмотреть в сторону оставшихся на старте девчонок духу не хватает – вдруг увижу ее взгляд, от которого сердце сначала замирает, а потом начинает биться, как заведенные часы? Поэтому, медленно отряхивая руки, гляжу под ноги и отхожу назад.

Первыми из девушек идут те, что покрепче и поспортивнее, но не каждой из них удается преодолеть второе испытание. Двое падают и выбывают. Мы приободряем их аплодисментами и дружескими хлопками по плечу. Падает и Вика. Кажется, она немного увлеклась тем, как выглядит ее фигура, – картинно выпрямляла спину и оттопыривала назад ягодицы, поэтому падение лицом вниз расстраивает ее настолько, что она плачет.

Сев на пенек, Вика отчаянно всхлипывает. Скинув кепку на траву, она резкими, дергаными движениями пытается отряхнуть пыль, намертво въевшуюся в ворот ее футболки. Верные подружки предлагают ей бутылку воды, но девчонка отрицательно качает головой. Кажется, ее ничто теперь не утешит.

Пока внимание остальных ребят приковано к проходящим испытание девочкам, сажусь перед ней на корточки.

– Было больно? – спрашиваю.

Она поднимает на меня немного раскосые светлые глаза.

– Чуть-чуть, – произносит жалобно. – Я… я… просто… корова!

Утешать девочек совсем не моё. Ну, не умею я этого. Когда Челси выла в детстве, я просто отворачивался, чтобы не слышать. Трудно начинать в таком возрасте, но приходится.

– Ну что ты, – отрицательно качаю головой, – ты была очень… грациозна. Просто… тебе не повезло.

Вика сияет. Всхлипнув, она утирает нос тыльной стороной ладони. А мне внезапно становится смешно, потому что она только что размазала грязь и теперь у нее над губой красуются экстравагантные усики.

– Спасибо, Джа-аст, ты такой милый. – Говоря это, она складывает губы уточкой.

– А ты больше не плачь, – улыбаюсь я и встаю.

Подхожу ближе к натянутым тросам, чтобы посмотреть на Зою.

Мое сердце – пойманная в сети рыба, оно так же высоко прыгает и в поисках спасения стучится о ребра. Нельзя вот так просто стоять и пялиться на нее, ужасно хочется подойти – вдруг понадобится быть рядом, чтобы подхватить.

Маленькие бицепсы на тонких девичьих ручках напрягаются, ножки дрожат. Кажется, можно даже разглядеть капельки пота, застывшие на ее шее. Преодолев первое испытание и спрыгнув на землю, Зоя поворачивается и находит меня в толпе. Она улыбается. Не так, как обычно улыбаются из вежливости или чувства долга. Зоя делает это по-настоящему, честно, искренне, и дарит улыбку, полную счастья, лично мне.

Шарю по карманам, пытаясь достать телефон. Нужно запечатлеть ее на следующем этапе. Едва выудив аппарат из кармана, чуть не роняю. Тот подскакивает вверх, делает кульбит в воздухе и ложится на мою грудь, как мяч после удачной подачи. Прибиваю его руками к телу, чтобы не упал, и облегченно выдыхаю. Мог ведь и разбиться.

Позволяю себе снова взглянуть на Зою, но та уже отвернулась и собирается с духом перед тем, как влезть на «бабочку».

– Закон фотосъемки, – говорит мне Дима, внезапно оказавшийся вдруг за спиной. – Если фотоаппарат всегда под рукой, то снимать нечего.

Шумно выдыхаю и нажимаю на экран. Тот зажигается, и мы с ним видим предыдущее групповое селфи, на котором я с Зоей по центру – щека к щеке, счастливые и с широкими улыбками на лице.

– Закон фотосъемки, часть вторая, – хмыкает Калинин, – самые удачные фотографии всегда получаются случайным нажатием на кнопку.

– Это точно, – соглашаюсь я.

Снова возвращаемся к переживаниям за мою Зайку.

Снимаю на видео, как она сгибается пополам, чтобы удержаться на середине веревки. Надо сказать, у нее это получается элегантнее, чем у меня. Зайка – совсем крошечная. С ее ростом труднее было доставать до веревки, когда та была высоко наверху, а теперь, когда она уже на уровне коленей, Зоя проделывает это мастерски. Все ее движения кажутся выверенными и легкими.

Приближаю картинку, та размывается немного, но тут же обретает резкость. Теперь на экране во всей своей красе аккуратная круглая попка Зои, наверняка мягкая и упругая на ощупь, так и манящая к ней прикоснуться.

– Что ты там? – подходит ко мне Маша. – Ой…

Ее глаза направлены на экран. Отвечаю ей тем же испуганным взглядом.

– Я не специально, честно…

Клянусь, она усмехается почти дьявольски. Складывает руки на груди и смотрит на меня взглядом победителя лотереи.

– Коне-е-ечно, – говорит с игривой улыбкой.

Нажимаю стоп, убираю телефон в карман.

– Вовсе нет!

– Нет, – смеется она, делая шаг назад, – конечно, нет.

Кажется, румянец передается воздушно-капельным путем, потому что я чувствую, как вспыхивает мое лицо.

– Маша… я…

Девчонка двигает плечами и пританцовывает, будто слышит в этом шуме какую-то веселую мелодию.

– Маша-а… – На моем лице мольба.

Она снова подходит и пихает меня локтем в бок.

– Я ничего ей не скажу, не переживай. – Затем подпрыгивает на месте и начинает хлопать. – О! Зоя! Молодец!

Оборачиваюсь и вижу, что моя Зайка проскакала почти всю третью дистанцию. Спешу к финишу, чтобы подхватить ее и помочь слезть. Едва она касается ствола сосны, подхватываю под спину и ловким движением отцепляю карабин. Зоя соскальзывает мне прямо в руки и прижимается к груди.

– Ох, – тихо выдыхает.

Держу крепко и ставлю ее медленно на землю, будто мои руки сопротивляются. Зоя так близко, что я чувствую запах ее шампуня с привкусом местной пыли и сосновых иголок. Ее губы всего в нескольких сантиметрах от моих. Стоит немного наклониться, они соприкоснутся, и я смогу почувствовать ее вкус.

– С-спасибо, – бормочет Зоя.

Ее ноги касаются земли. Ощутив под собой твердую поверхность, девушка спешно опускает руки. У меня не получается сделать то же самое, я неохотно размыкаю пальцы и отпускаю ее на волю. Зоя неуклюже отстраняется от меня и нервно трет лоб. Со всех сторон слышатся голоса, ребята поздравляют ее. Она справилась.

Губ Зои касается легкая смущенная улыбка, а я вдруг вспоминаю, что нас разделяет не только расстояние: это или то, что между нашими странами, не важно. Гораздо хуже – наличие ее чертова бойфренда, с которым ужасно хочется разобраться в первую очередь.

Понимаю, что нужно сказать ей что-нибудь, но слова застревают в горле и упрямо не хотят выходить наружу. Недосказанность оседает в воздухе, но этого никто не замечает, кроме нас двоих. Ничего не поделаешь, нам приходится разойтись в разные стороны.

Но проходит несколько минут, и мы уже мчимся вместе к следующим этапам. Взбираемся всей группой по сетке, пробегаем по качающимся брусьям, соревнуемся на лодках, проходим дистанции с препятствиями на велосипедах, одолеваем какое-то мутное болотце с помощью самодельной переправы.

Вконец измотанные, грязные, но жутко довольные, лежим позже все вместе на берегу, недалеко от волейбольной площадки. Нам нужно немного прийти в себя перед перетягиванием каната. Солнце слепит глаза, трава щекочет кожу, ладони горят после веревок, но мне так хорошо, как никогда в жизни не было.

Дядя Миша сказал перед нашим отъездом: «В России две беды: дураки и дороги. От их смешения и получились туристы». Кажется, начинаю понимать, что он имел в виду, но к долгим походам в лес я еще не готов. Одно дело готовить на плитке и умываться из этих странных пластиковых штук, которые подвешены в лесу возле домиков, и совершенно другое – уйти в поход и спать ночью в палатке. Это, знаете ли, только для отмороженных русских. Ну, или чудаков с канала «Дискавери».

– Идем! – зовет нас Никита.

Мы лениво поднимаемся с травы. Я снимаю кепку и бросаю ее в кучу одежды, сваленной на пне. Перед нами небольшая яма: организаторы выкопали ее, очевидно, для того, чтобы нам было веселее проигрывать в перетягивании каната. Победители стягивают команду противников в этот мини-кратер и довольно потирают натертые до мозолей руки. Умно.

С досадой смотрю на свои кроссовки – какая теперь разница. Хуже им точно не будет. Да и сдаваться я не намерен. Собираем десять человек: пять крепких парней (что будут в центре) и пять девушек помощнее (встанут позади нас). Канат ровно посередине перевязан красной ленточкой, становлюсь ближе к ней – почти к самому краю ямы. Вокруг нас собирается целая толпа. Вижу Зою, она справа от меня, сцепила пальцы в замок и ждет начала.

Первая команда, которая нам попадается, оказывается достаточно слабой: мы быстро стаскиваем их в яму. Вторая, после небольшого перерыва, сопротивляется намного дольше. Мы упираемся в землю ногами, тянем, кряхтим, но не сдаемся. Победа дается нелегко – мы в поту, наши ладони горят, их обожгло веревкой. Я после такой тренировки чувствую каждую мышцу своего тела и необыкновенную волю к победе.

На финальную битву мы идем с высоко поднятой головой. Со мной суровые русские парни, которые никогда не сдаются, и отчаянные русские девушки, которые ничего не боятся. Группа поддержки у нас самая красивая и громкая. Но лучше всех – охрипшая от крика Зоя. Теперь я отчетливо вижу ее хрупкую фигурку в толпе. Она стоит скромно, с краю, на ее лице застыло выражение тревоги. Девчонка хлопает огромными глазищами и прикусывает собственные пальцы от напряжения.

Зоя

Раздается сигнал. Участники обеих команд вцепляются в канат изо всех сил и начинают тянуть каждый в свою сторону. Вика кричит какие-то тупые речовки, и мне все сильнее хочется садануть ей по голове. Сейчас не время для всей этой чуши, сейчас пришлись бы к месту отчаянные вскрики, сгрызенные до мяса заусенцы, сорванный голос, вопли отчаяния, слезы, а не эти её «наши парни лучше всех».

У меня чуть сердце не останавливается от накала страстей, а она все красуется. Почему эта девка вдруг стала раздражать меня еще сильней?

– Дава-а-ай! – задыхаюсь. Мне хочется броситься туда, к ним. Схватить край каната и тащить на себя, пока не сдохну. – Джас-тин! Ди-ма! Никит! А-а-а-а!!!

Маша падает на колени от волнения. Никто из нас больше не в силах выдерживать напряжения. Последняя из наших участвующих девочек вдруг поскальзывается и валится под ноги предпоследней участнице. Толпа вскрикивает и застывает в немом изумлении.

Естественно, наша команда теперь в большой опасности. Пока они барахтаются, мы теряем вес, поэтому группа филфака начинает постепенно одерживать верх.

Вижу, как кроссовки Джастина, взрывая носками толщу земли, медленно приближаются к краю пропасти. Близко. Опасно близко. Все мои внутренности сплетаются в нервный узел.

Девчонки поднимаются и вновь хватаются за канат. Теперь парням уже легче, но ноги Джастина по-прежнему в нескольких сантиметрах от ямы.

– Еще! Еще! – кричит толпа позади меня.

Вижу изгибы его бицепсов под короткими рукавами футболки, они чудовищно напряжены. Так же как и его лицо со стиснутыми зубами. Американец почти лежит, пытаясь перекинуть вес своего тела назад. Упирается отчаянно, тянет на себя канат побелевшими пальцами.

– Рывки! – рычит Никита. – На счет!

Наш капитан самый умный, я всегда это знала. Но как его должен понять Джастин? Никита совсем забыл, что он не понимает по-русски. Беспокойство налетает на меня ураганом и начинает душить. Что? Что делать? Ох…

– Рывки! – кричу по-английски, делая отчаянный шаг вперед. – Рывки!

– И р-р-раз! – задает ритм Никита.

Вся команда из последних сил резко дергает канат на себя, и Джастин с ними. Из меня вырывается вздох облегчения, только вот радоваться рано.

– Р-р-раз! – повторяет Медведев, вцепляясь в веревку с таким видом, будто они дьявола из преисподней собираются вытащить. – Раз!

На каждый его крик приходится новый рывок. Соперники не ожидали такого, поэтому немного растеряны и не могут собраться. На каждый толчок они послушно делают шаг к яме, а у наших снова словно прибавляется сил.

– Раз! Раз! Р-р-раз!

Еще рывок… И наконец ребята падают на спину. Они еще не понимают, что произошло, но я уже вижу: несколько соперников друг за другом проваливаются в яму.

– А-а-а!!! – громко визжат девчонки за моей спиной.

Машка вскакивает на ноги и бросается обнимать меня. Мы прыгаем как сумасшедшие и чуть ли не ревем от счастья. Казалось бы, что такого – ну, перетянули канат. Но ощущение, будто небо сдвинули!

Сурикова отпускает меня и летит к ребятам, которые начинают подниматься на ноги под рев толпы. Она обнимает Диму, и тот кружит ее вокруг себя.

У меня столько эмоций! Клянусь, во мне воздушные шарики, которые поднимут меня сейчас к облакам. Какая-то доля секунды. Я вижу раскрасневшееся лицо Джастина, поднявшегося на ноги, делаю несколько смелых шагов и всем телом бросаюсь ему в объятия.

Его сильные руки сразу принимают меня. Они так крепко обхватывают мои бедра, что приподнимают на весу. Черт, да он прижимает меня к себе так сильно, что мне тут же приходится напомнить себе, как дышать! Зарываюсь носом в его мокрую, пыльную шею и жадно вдыхаю терпкий аромат мужчины с примесью едва слышимого парфюма.

Боже… Мои пальцы неосознанно проходятся по его спине и переплетаются на затылке. Я чувствую движение. Он кружит! Кружит меня! А перед глазами проплывают едва начинающий разгораться оранжево-акварельный закат, острые макушки сосен и бесконечная водная гладь реки.

Закрываю глаза. Кровь громко грохочет в ушах. Голоса ребят едва различимы, все сливается в общий гул. Мне так тепло, так горячо от его тела…

– Зайка! – говорит Джастин, прижимая меня к себе еще крепче. Его густой, низкий голос разливается по моему телу горячим сладким сиропом.

Понимаю вдруг, что мои ноги лежат у него на талии. Бесстыдно, остро, слишком опасно, но… так прекрасно я еще себя никогда не чувствовала. Тону в любимом запахе и представляю, что я птица. Моя душа летит в небеса, расправив крылья.

Если вдуматься, мы оба с ним – птицы, которые несутся на огромной скорости к солнцу и не боятся обжечься.

– Поздравляю, – с трудом выдыхаю я, проводя носом по его шее.

Открываю глаза и вижу мурашки, которые выступили у него на коже. Тихий голос в голове подсказывает, что пора отцепиться от парня, потому что все это зашло слишком далеко и выглядит не совсем прилично для несвободной девушки.

Судорогой у меня сводит живот, и я неохотно размыкаю руки. Медленно сползаю по его груди вниз, чувствуя, как предательски задирается край моей футболки.

Нет. Только не это.

Я влюбилась в Джастина. Как последняя дурочка. Беспросветно, отчаянно, безумно! Я теперь как открытая книга, в которой он может написать что угодно. А хочет – зачеркнет или даже вырвет страницы. Вся власть теперь в его руках.

Осторожно поднимаю глаза и понимаю: он это знает. Знает! И ключи от моего сердца уже у него. В его сильных мужских руках, в грубых ладонях. В пальцах, стиснутых сейчас на моих бедрах.

-11-

Джастин

Отпускаю ее, и все моментально возвращается на свои места. Вот лес, вот речка, вот мои одногруппники, каждый из которых, пользуясь случаем, спешит обнять, пожать мне руку или похлопать по плечу. А Зоя – она уже скрывается в толпе. Будто не было только что ее рук на моей спине, нежных ладоней на шее, будто не слышал я ее дыхания возле своего уха и не чувствовал прикосновения носа к моей коже.

Сколько бы она ни бежала от меня, как бы ни прятала глаза, я теперь знаю: это объятие, оно что-то значило. От осознания меня накрывает новой волной оглушительного счастья, которая разбрызгивается на всех вокруг.

– Ура! Да! Да! Да!

– Мы сделали это! – поддерживают парни. – Победа!

Мы пожимаем друг другу руки и расходимся каждый в сторону своего домика. Соревнования продолжатся завтра, а пока нам дают возможность немного отдохнуть. Умываю лицо, мою руки и безуспешно пытаюсь отчистить свои кроссовки под тем же умывальником, но в конце концов приходится бросить эту глупую затею – все равно по поводу красоты здесь никто не заморачивается. Тем более что и другие иностранные студенты, с которыми случайно сталкиваюсь на дорожке – французы Поль и Жером, – по уши перемазаны в грязи и не собираются ничего предпринимать.

Приветственно машу им рукой, сворачиваю к крыльцу, вхожу в домик и сразу окунаюсь в атмосферу веселья. Девчонки уже переоделись и привели себя в порядок. Ира пританцовывает возле стола под музыку со смартфона, Маша под руководством Димы маринует мясо в большой кастрюле, а Зоя, покачивая головой в такт мелодии, режет хлеб.

– Чем помочь? – спрашиваю.

Зоя бросает на меня короткий взгляд и хихикает:

– Переоденься для начала.

– Сейчас будем разводить огонь и жарить не какие-нибудь ваши маршмеллоу, а хорошее мясо. – Калинин сбрасывает в кастрюлю нарезанный лук, туда же наливает немного уксуса и целый пакет уже знакомого мне кефира.

Морщусь от увиденного, но с удивлением отмечаю, что пахнет из кастрюли приятно.

– Стейки? – интересуюсь.

Но, заглянув внутрь, вижу мясо, порезанное на квадратики.

– Shashlyk! – громко говорит Маша.

Все по очереди начинают повторять это странное слово несколько раз, делая акцент на букве Ы, – знают ведь, что я ее ненавижу. Она дается мне труднее всего.

– Shashly-yk, – пытаюсь произнести, наблюдая, как Машины руки тонут в кастрюле с сырым мясом.

Она перемешивает его вручную, не боясь того, что отмываться потом придется в холодной воде и из подвесного умывальника.

– Будет очень вкусно, – обещает Дима и высыпает с размаху в кастрюлю целый пакет специй.

Маша морщится и несколько раз чихает, едва успев подставить к лицу локоть.

– Bo-o-od’ zda-ro-va! – дружно говорят ей ребята.

– Спасибо! Все-таки надо было утром мариновать, – шмыгнув носом, отзывается она.

– Все нормально, прожарим. – Дима берет со стола бутерброд, шлепает подругу по заднице и, довольный, разворачивается. – Тем более горячее сырым не бывает. И посоли побольше, Маш!

– Пересолим ведь, – отказывается она.

– Соли, говорю, – подталкивает к ней солонку.

– Закон кухни: кто может – готовит обед, кто не может – раздает советы, – смеется Зоя.

Я все еще прокручиваю в голове «Bo-o-od’ zda-ro-va!», чтобы запомнить и суметь потом повторить при случае, когда Дима кладет руку мне на плечо и произносит:

– Давай меняй колготки и пойдем за дровами.

Девчонки хохочут, а я качаю головой. Шутник, блин.

Через десять минут мы уже мотаемся по лесу в поисках сухих веток. Дима находит в овраге здоровенное бревно. Если быть точнее, оно выглядит как тоненькое, засохшее, сломанное ветром дерево, но когда мы его приподнимаем, становится ясно – унести будет непросто.

– Сколько всего у тебя татуировок, Дима? – спрашиваю, согнувшись под тяжестью ствола, взваленного на мое плечо.

– A hren znaet! – отвечает он. – В смысле много. Не знаю точно сколько.

– Сбился со счета?

Кажется, свежей футболке тоже хана, потому что слышно, как от бревна с противным шуршанием отслаивается сухая кора.

– Я больше переживаю, что места для новых тату остается все меньше. Вот это беда.

– А… Набьешь мне что-нибудь?

– Легко. – Он поправляет бревно, и меня поводит в сторону. – Только напишем по-русски, идет?

– Хорошо. Тогда я пока придумаю, что именно хочу.

– Договорились.

Мы подходим к домику и видим, что Никита уже подтащил железный ящик на ножках – мангал – поближе к столику под окном и наполнил его небольшим количеством сухих веточек.

– Ого! – радостно восклицает он, оглядывая бревно, которое мы бросаем к ногам.

– Есть топор? – интересуется Дима.

– Да. На кухне.

Через минуту мы уже все втроем стоим вокруг невысокого пня и решаем, как лучше разрубить дерево.

– Закон дров, – вещает Калинин. – Умение рубить дрова растет прямо пропорционально количеству ударов топором по колену.

– Не хотелось бы, – вздыхаю.

– Я пошел разводить огонь, – бормочет Никита, быстро разворачивается и уходит к мангалу.

Я беру топор одной рукой возле лезвия, другой за конечную часть рукояти и поднимаю вверх чуть в сторону от головы. Наношу размашистый удар, и топор входит в дерево даже без отдачи в ладони.

– Вот. Самое главное – сила размаха, – усмехается Дима, закуривая.

Сначала обрубаю ветки от корней к вершине, потом работаю над тем, чтобы сделать несколько поленьев.

– Теперь ставь их вот так, – помогает мне «напарник», устанавливая полено на пень, – и коли, – показывает он.

Мое тело разогревается в процессе работы, уставшие мышцы снова приходят в тонус. Расколов несколько поленьев, втыкаю топор в пень и вытираю пот со лба. Вижу, как смотрят на меня девчонки в окно. Ира с Машей, заметив мой взгляд, быстро отворачиваются, Зоя – с опозданием: сначала слегка вздрагивает, потом смущенно опускает глаза и нервно трет висок.

Через несколько минут, когда дрова нарублены, а огонь уже разгорелся, мы собираемся за столом. Девочки выносят бутерброды и очередной замысловатый русский салат. Дима разливает пиво по стаканчикам и передает каждому сидящему.

Сидя на деревянной скамье, наблюдаю, как возле каждого из домиков в густых вечерних сумерках веселятся люди. В их мангалах тоже горит огонь, и со всех сторон до нас доносятся музыка и смех.

Мы поднимаем стаканы, говорим какие-то тосты, пьем, затем просто болтаем, время от времени громко смеясь. Все наше общение – это смесь английского, русского и пошлой нецензурщины, но самое интересное – все всё понимают. Даже я.

Когда становится прохладнее, надеваем куртки и возвращаемся за стол. Пока Никита занимается мясом, насаживая его на тонкие витые железные прутья, Дима с сигаретой в зубах травит байки и жарит нам сосиски, нанизанные на простые веточки. Я не спеша маленькими глотками пью пиво, а свободной рукой отгоняю комаров, которые кружат вокруг стола, как шустрые бомбардировщики. Украдкой посматриваю на Зою.

Она сидит на стуле напротив меня, обхватив руками колени, и ее глаза искрятся чистейшим серебром в отсветах луны, застывшей над макушками деревьев большим белым диском. Приятно пахнет дымом, угольки краснеют в черноте мангала, а ее голос плывет поверх всей этой атмосферы тихой рекой. Может, сказывается мое влияние, ведь мы общаемся каждый день, но я уже почти не слышу того забавного акцента, который резал мне слух в день нашего знакомства.

– Весь вечер он заставлял нас носить дрова, – рассказывает Зоя. – Мангала не было, мы просто выкопали яму ближе к берегу и там развели костер. Так вот все разошлись после полуночи, а Никита уснул, свернувшись калачиком, возле огня.

– Все было не так! – вопит Медведев.

– А когда проснулся, у него лицо черное – все в золе! Видимо, ветром из костра надуло.

Мы дружно хохочем, а Никита тихо матерится, устанавливая прутья с мясом поперек мангала.

– А еще он сжег парням трусы! – до слез смеется Зоя.

– Это как? – Я едва не подавился пивом.

– Они искупались в реке, а потом развесили их на веревке над огнем.

– Сколько ни развешивай, все равно все сгорит! – ворчит Никита. – Это закон костра!

А мы смеемся еще громче.

– Они обещали тебе отомстить в будущем году, так что береги теперь свои трусы, – хихикает Маша.

Мы чокаемся, пьем и уже чувствуем, как приятно пахнет от мангала поджаренным мясом. Честно, вот просто слюни текут от этого запаха! И не важно, сколько всего ты съел до этого, все равно этот аромат пьянит. Вообще, есть что-то такое доброе и душевное в этих посиделках. Они лучше, чем бездумное веселье в чьем-нибудь огромном доме с большим количеством выпивки и громкой музыкой. Кажется, можно бесконечно сидеть вот так вшестером за столом, покрытым дешевой скатертью, пить из пластиковых стаканов и есть что-то простое и непритязательное. Главное, чтобы друзья были рядом.

А комаров не было!

Шлепаю себя с размаху по шее ладонью. Как же они надоели!

– Там крем есть в домике, – Зоя поднимается со своего места, – и спрей. Набрызгаешь, и не будут кусать.

– Правда? – выдыхаю. – Неужели от этого есть спасение?

Она улыбается мне и скрывается в домике.

– Гитару, Зой! – кричит Дима ей вслед.

– Хорошо!

Через минуту она появляется возле стола с гитарой и баллончиком. Свет в доме остается гореть, поэтому комары, словно одурев, начинают биться о стекло над моей головой.

Зоя аккуратно ставит гитару на стул, затем подходит ко мне. Трясет баллончиком со спреем и приказывает:

– Закрой глаза.

М-м-м… Я мечтал услышать это при совсем других обстоятельствах, но… Послушно прикрываю веки и чувствую, как открытых участков моего тела касается влажное облачко. Пахнет средство достаточно мерзко, но, если выбирать между ним и комарами, я выберу его и даже немного потерплю.

– Ну, – спрашиваю, открыв глаза, – кто сыграет?

Зоя закрывает спрей колпачком и ставит на стол.

– Кто-кто? – смеется Маша. – Зоя, конечно!

– Ты?! – у меня челюсть съезжает вниз.

Зайка пожимает плечами и садится.

Маша подает ей гитару:

– Я знаю только двух человек, которые играют и поют одинаково гениально, – это мой братец Пашка и наша Зоя.

– Почему ты молчала?

– Я… – Зайка обнимает корпус гитары и нежно проводит рукой по струнам. Она задумчиво скользит взглядом по столу, полному еды. – Я не знаю.

– Потому что Слава постоянно ее критиковал! – не сдерживается Маша. – Не так держишь гитару, не так поешь, а аккорды «я вообще другие бы взял!», – пародирует она низким голосом и всплескивает руками, но, заметив взгляд Зои, резко замолкает. – Прости…

– Это просто гитара. Просто музыка, – говорит Зоя тихо-тихо. – Раньше мы с братом часто делились аккордами, пели, играли вечерами, а теперь получается очень редко… и только здесь, с вами.

– Зой, давай… – Маша, очевидно, просит какую-то песню.

Не понимаю ни слова.

Зоя

Бывало, с гитарой в обнимку мне удавалось отрешиться от любых проблем, расслабиться, забыться. Но так как Слава не особо одобрял это мое увлечение, а мне не хотелось его раздражать, то инструмент я держала в руках в последний раз, наверное, год назад.

Зажимаю нужные струны, проверяю звучание и настройку. Музыка со всех сторон отвлекает, но я знаю, стоит только ожить гитаре в моих руках, и все это станет лишь фоном. Вдыхаю, выдыхаю, прочищаю горло. Готова. Последний раз оглядываю застывших в ожидании ребят.

Джастин смотрит на меня с интересом, в его глазах удивление, восторг и что-то очень похожее на боль. Он словно спрашивает: «Почему ты не рассказывала мне?» Я просто не знала, стоит ли нам настолько сближаться, чтобы знать друг о друге так много.

С первым аккордом все встает на свои места. Пальцы все помнят – они летают по струнам, как юркие маленькие птички, цепляются, дергают, аккуратно пощипывают, и вот это уже не механические движения – это мелодия, и она бежит, как ручеек, заставляя слушать сердцем. После тихого проигрыша вступаю.

Играю неспешным «боем», пытаясь унять неизвестно откуда взявшуюся дрожь в коленях. Каждая новая нота меня успокаивает. Просто играю и с помощью струн транслирую свои эмоции в окружающий мир. Вкладываю в слова все свои чувства: грусть, нежность, радость, боль и любовь.

Мой собственный голос тихим звоном отдается в ушах. Я не пою слова, просто отпускаю их на волю. Будто падаю в воду и тихо плыву. А выныриваю только тогда, когда на последних нотах меня оглушают аплодисменты. Если честно, больше всего этого не люблю – всеобщее внимание и комплименты. Приятно, конечно, но, когда ты стесняешься, очень трудно переносить и пристальные взгляды, и громкую похвалу.

– У-уау… – вырывается у Джастина. – Я ошеломлен.

А девочки наперебой начинают называть песни, которые я должна сыграть следующими, но, к моему счастью, приходится отложить гитару – подходит мясо, и мы все отвлекаемся на еду и разговоры.

– Вот так вкуснее, – подцепляю вилкой кусок мяса, жирненький, поджаристый, ароматный, макаю в томатный соус и подаю Джастину.

Он не берет вилку. Откусывает из моих рук, глядя прямо в глаза. Мне становится не по себе – никак не могу прочесть эмоции, скрытые за этим взглядом.

– Время! – вдруг спохватывается Никита. – Мы ж первыми договорились в баню идти! У нас всего час, собираемся!

Мы спешно доедаем, заносим еду в домик, заливаем угли в мангале водой, берем полотенца, пиво и идем дружной компанией в сторону административных зданий. На площадке горят фонари, идет импровизированная дискотека. Придуриваемся, изображая танцевальные движения, и пару минут даже танцуем по-настоящему с краю площадки.

Случайно замечаю звезду вечера – Вика со своими подружками тусуется в компании Костыля. Тот, завидев нас, машет рукой. Вика же коротко кивает. Отвечаем тем же.

Потом Никита напоминает нам про время, мы направляемся к деревянному строению на самом берегу реки. Баньку уже натопили, но последним посетителям вряд ли достанется много жару, поэтому я радуюсь, что наша компания все-таки идет первой. Да и необходимость пропустить из-за этого танцы ничуть меня не пугает.

– Что такое «ба-ня»? – cпрашивает Джастин, разглядывая строение с узенькими окошечками.

– Это… такая сауна, – объясняет Дима, подталкивая его к входу, – только по-русски!

– Хм.

Предбанник встречает нас ярким светом, деревянной отделкой и широким столом со скамеечками. Все простенько, ровно, как и в прошлом году, разве что стало светлее. Оглядываемся.

За углом находится небольшая раздевалка с крючками для одежды, а сразу за ней – дверь в парилку, которую тут же открывают и закрывают парни, споря, достаточно ли прогрелось помещение. Ставим бутылки на стол и замираем в нерешительности. Чтобы переодеться, нам нужно, чтобы мальчики ушли.

Но тех и не нужно уговаривать. Пока мы болтаем о чем-то своем, они со смехом топчутся в раздевалке. Оттуда слышатся шуточки и мужские подколки. Закатывая глаза, мы стараемся не обращать внимания: сплетничаем о том, что в прошлом году здесь закрылась какая-то парочка с филфака и не открывала дверь несколько часов, чуть не спровоцировав скандал, и о том, что у Маши теперь есть первая татуировка, но нам она ее пока не покажет – нужно раздеться.

Спустя минуту голоса парней замолкают, слышится скрип двери – они входят в парилку. Мы с предвкушением разливаем пиво и прислушиваемся. Делаем ставки на то, что же произойдет дальше. Минута, две, три, пять, и из-за двери доносится:

– О май гад! О май гад!

И нам не удается удержаться от смеха.

Джастин

Эти русские совсем без башки! У меня и так от жары чуть глаза не лопаются, а они еще хлещут меня какими-то ветками с листвой, замоченными в кипятке. Нет, реально!

А все так хорошо начиналось. Минута непринужденного разговора, сидя в натопленном темном помещении, потом их удивленные возгласы, когда я сообщил, что хочу выйти, потому что у меня сейчас мозги от жары через уши вытекут. Потом их фразы о том, что я «не мужик», если не выдержу, и уверения в том, что «самый кайф» только начинается.

Теперь, когда я едва понимаю, что происходит, эти придурки приказывают мне лечь на полотенце лицом вниз и лупят букетами из веток и листвы.

– Это полезно.

– Терпи! – говорят.

Я сжимаю зубы, чтобы не материться, когда горячие листья касаются моих ног, голой задницы, спины, плеч. Кажется, не выдерживаю и что-то кричу. Кожа горит, от меня идет пар, и, едва приподнимаюсь, пот сбегает со лба прямо в глаза. Пытаюсь защищаться, но бесполезно – под дружный смех ветками проходятся и по моей груди.

– Какого…

Но листья теперь легонько бьют по щекам.

Снова падаю на лавку. Crazy Russians! Терплю. Через несколько секунд понимаю, что мне… вполне хорошо. Тело расслабилось, а душа просит балалайку и плясать до утра под «Калинку», совсем как в наших фильмах про русских. Хотя за все время моего пребывания в России я не видел ни того ни другого, но это мелочи.

– Этот готов! – ржет Дима, когда я сажусь и устало вытягиваю ноги. – Эй, не расслабляйся, парень!

И выливает на меня остатки прохладной воды из какой-то посудины.

– За что? – стону.

Но мне так хорошо, будто меня сварили, остудили и затем подали к столу на огромном блюде.

– Пойдем похулиганим? – предлагает он.

– Чего? – вытираю ладонями пот со лба. – Вы только что избили меня метлами!

– Это называется «venik»! – Дима выглядывает за дверь и что-то говорит по-русски, затем оборачивается к нам: – Пошли!

– Куда?

– Быстрей!

Они выталкивают меня наружу, я пытаюсь задержаться у двери, чтобы вытереться и надеть трусы, но Никита выпихивает меня в общую комнату, где девчонки хихикают, закрыв лица руками. Что, вообще, происходит? Какого черта? Я судорожно пытаюсь прикрыть хозяйство руками, в то время как голые парни толкают меня к выходу.

– Сейчас будем нырять!

Невольно останавливаюсь:

– Куда?

– В реку!

– Что?!

Но мы уже вываливаемся наружу. Вечерний воздух кажется прохладным и свежим, он обжигает легкие и приятно бодрит. Я словно подхватываю азарт, которым делятся со мной эти чудаки, ступаю по траве сначала осторожно, затем увереннее. В свете луны не боюсь, что буду застигнут врасплох совершенно голым, и медленно иду к реке.

С ума сойти! Не верю, что делаю это…

– Кто последний, тот трусливая американская задница! – вопит Дима, разбегается и летит к воде.

– Ах ты, сукин сын… – Под веселый смех Никиты и раздающиеся издалека звуки музыки бросаюсь за ним.

Несколько шагов, холодный влажный песок, в который проваливаются пятки, плеск воды, разрывающий тишину, и… я падаю в воду. Горячее тело ныряет в прохладу и проваливается сразу на глубину. Проворно отталкиваюсь ногами и выплываю.

Это ни с чем не сравнимо. Это чистый кайф!

Вода в реке жутко холодная, но я не мерзну. Она пахнет рыбой или чем-то вроде того и не удерживает меня на поверхности, как это обычно происходит в море. Волн тоже нет, лишь абсолютная гладь. Мелкая, едва различимая рябь проходит по поверхности, преломляя лунный свет, полоской протянувшийся вдоль реки.

Мы плывем и плещем водой друг в друга. Смеемся до хрипоты, обзываемся, снова ржем. Быстро окунувшись еще раз, выходим и идем обратно. Девочки снова послушно отворачиваются, позволяя нам пройти в раздевалку. Там, толкаясь, мы вытираемся, одеваемся и выходим к столу.

Только в этот момент я замечаю, что они переоделись в купальники и обернулись полотенцами. Зоя сидит на скамейке в красном купальнике, точно как в «Спасателях Малибу», и я не могу не отметить, что в этом одеянии хорошо видны все изящные изгибы.

Мы садимся за стол, выпиваем, болтаем. Точнее, я слышу, как они разговаривают, а сам про себя мечтаю о том, чтобы мне кто-нибудь вернул способность изъясняться членораздельно.

– Теперь наша очередь, – говорит Маша.

Они встают и проходят мимо нас. Как бы это ни выглядело, я не могу себя сдержать – провожаю взглядом круглую попку Зои, наполовину прикрытую полотенцем. Боже, как она двигается при ходьбе… Мне теперь самому бы чем-то прикрыться…

– Ага. Голову не поворачивает, зато глаза чуть за Зоей в баню не ушли! – Дима подвигает мне стакан.

– Иди ты, – беру пиво нетвердой рукой.

Делаю пару глотков и качаю головой.

– Да… – протягивает Калинин, – хочешь, спрошу, не нужна ли ей там помощь? Вдруг Зою некому попарить веником?

– Вот гад, – ржу я, толкая его в плечо.

-12-

Зоя

– Узнала сегодня, что у нашего Джастина нет девушки, – говорит Маша будто невзначай.

А мне стыдно. Теперь Ира тоже поймет, что я к нему неровно дышу.

– Была какая-то Флоренс, но они расстались.

Ира выливает на себя воду из тазика.

– Ух! – ежится. – Ничего, здесь быстро себе найдет кого-нибудь. Вон Вика своих симпатий совсем не скрывает!

Я поджимаю губы. Молчу. Мы встаем, берем полотенца и, вытираясь на ходу, выходим в раздевалку. Из предбанника раздается смех. Женский. Я сразу его узнаю. Вика. Не могла дождаться, пока придет их время? Обязательно нужно было вламываться к нам?

Надеваю на разгоряченное влажное тело спортивный костюм, беру под мышку пакет с купальником, ветровку и выхожу к ним. Девочки идут следом. Народу набилась целая куча: к столу не подойти, там, вероятно, происходит что-то очень интересное, потому что за спинами Костыля и Лысого, навалившихся на собравшихся, ничего не видно.

Вика замечает нас первыми:

– Девочки, проходите! Не переживайте, мы вас не выгоняем. Можете даже присоединиться к игре! – Она отклоняется назад, и я вижу лежащую на боку бутылку среди посуды, стаканов и нескольких мобильников.

Понимаю, что они играют в «бутылочку». Оглядываю собравшихся: компания Вики в полном составе, несколько ребят с филфака, Джастин, сидящий на том же месте, где и был, когда мы уходили в парилку. Сглатываю и не могу решиться, соглашаться на это или нет.

– Нет, спасибо, – бросает Маша, отходя в сторону, туда, где со стаканом возле маленького окошечка стоят Дима с Никитой.

Ира, повесив полотенце на плечо, тоже проходит мимо и присоединяется к ним. Мне следовало бы уйти, но я стою в замешательстве.

– Но… играют только свободные! – радостно сообщает Вика. – Только одиночки!

Звучит как приговор или упрек. Под звук вращения бутылки я делаю шаг в сторону, к окну.

– Она сказала, что это традиционная игра русских студентов, – тихо усмехается Никита. – Находчивая же баба!

– Почему они вломились? – пищу я, подходя к Калинину.

– Я говорил им, что они вконец охренели, – под громкие возгласы этих ненормальных отвечает Дима, – но наше время вышло, никуда не деться – правила.

Натягиваю на лицо маску безразличия. Какая мне разница? Сделаю лицо кирпичом и уйду.

Но звук остановившейся бутылочки и дикий визг заставляют обернуться. Я уже знала, что это произойдет. Предчувствовала. Донышко смотрит на Вику, горлышко – на моего американца. Мне хочется бежать, но я как в замедленной съемке стою и наблюдаю за происходящим.

Она смеется, делает вид, что смущена, затем бесцеремонно наклоняется на стол грудью и тянет к нему свои лапы. Джастин выглядит немного растерянным, улыбается, подставляя то ли щеку, то ли подбородок, но ее руки уже у него на скулах, пальцы впиваются в кожу, а наглый рот накрывает его пухлые губы. Все происходит так медленно, словно специально, чтобы сделать мне больнее.

Слышу мерзкое улюлюканье и вижу, как Вика закрывает глаза, запуская свой язык ему в рот, как вздымаются брови Джастина, как поднимаются от неожиданности его плечи. Но… он не отрывается от нее. Не убирает лица. Мне плевать, что она держит его, чтобы удобнее было орудовать своим языком у него в глотке, но парень не делает никаких попыток вырваться! Хоть и не отвечает.

– У-у-у-у! – взвывает мерзкая компашка. Кто-то аплодирует. – Супер! Крутите дальше!

Вижу, как оседает на скамью Джастин, вытирая пальцами рот. Он смотрит на нее типа: «Эй, красотка, что это было?», хотя должен: «Эй, шлюшка, ты рот вымыла, прежде чем лезть ко мне?»

Замечаю краем глаза, как Игорь в одиночестве покидает их и идет в парилку. Мне тоже тошно, так что пойду-ка я отсюда.

– Джаст, ты идешь? – спрашивает Дима.

Американец потерянно вращает глазами.

– Да. Да! – встает.

– Подожди, – останавливает его Вика, – у меня к тебе срочное и важное дело. Нужно поговорить.

– Что? Сейчас? – морщится он.

Она оборачивается к нам:

– Ребят, это всего на пять минут, не дольше, обещаю. Потом верну вашего Джастина. Идет? – Ее фальшивая улыбка больше похожа на кривую, размытую кляксу. – Или кто-то против?

Этот вопрос, как вызов.

– Нет, – говорю безразлично, усмехаюсь и выхожу вон.

– Мы будем в домике, – бросает на прощание Дима.

За моей спиной раздается новый всплеск восторга – очевидно, бутылочка опять кого-то не подвела.

Сплевываю в траву яростно, по-пацански, и, пиная чью-то обувь, ускоряю шаг. Мне нужно тщательнее скрывать боль и обиду, но я не могу. Не получается. Мне хочется, чтобы все оставили меня в покое и перестали ржать. Чтобы чертов лесной воздух перестал быть таким романтичным и свежим, чтобы луна скрылась за черные тучи. Чтобы Вика эта заразилась чем-нибудь гадким в этой гребаной бане и наградила этим всех, с кем переспит!

Все плохо, все очень плохо. Отвратительно просто. И бесит жуть как!

Иду вверх по дорожке, сжимая зубы и мокрые полотенца в руке. С ума сойти! Да я ж готова была участвовать в этой игре и перецеловать всех парней только ради того, чтобы мне выпал шанс коснуться губ Джастина. Эта мысль врывается в мое сознание и производит эффект взорвавшейся бомбы.

Джастин

Мне нужно усердней учить русский язык, чтобы больше не попадать в такие вот ситуации. Еще пять минут назад всем было весело, мы смеялись, пили пиво и хохотали, а теперь у меня во рту привкус чужих губ и острое чувство, что все пропало. Зоя видела все. Мне почему-то важно объяснить ей, что все это произошло не по моей инициативе.

– Очень важный разговор. – Вика тычет мне в грудь своим блестящим ногтем. – Пойдем!

Хочу отказаться, сославшись на друзей, но те выходят из помещения, бросив на прощание, что будут ждать меня в домике.

– Идем же! – Она уже тянет меня за собой, крепко вцепившись в запястье.

Встаю, беру куртку и прорываюсь сквозь шумную толпу вслед за ней. По пути вижу, как целуется очередная парочка, и отмечаю, что это ничуть не похоже на тот откровенный и глубокий поцелуй, которым наградила меня Вика минуту назад. Да это просто короткое прикосновение губами, накрытое волной смущения! А я уж было подумал, что здесь так принято – целовать по-французски любого малознакомого человека.

– Туда! – Девушка нарочно тащит меня в противоположную сторону от тропинки, по которой удаляются Зоя с ребятами.

Она, как маленький танк, даже густая трава и облако мелкой мошки не способны ее остановить. Бросаю взгляд через плечо – никто из моих друзей даже не оборачивается. Значит, нет мне спасения. Придется идти.

Вообще, самый легкий способ покончить с этим – это найти подходящее местечко и дать этой девушке наконец то, чего она так хочет. Не понадобится даже нести всякую чушь про то, как она красива и как я чуть не ослеп, когда увидел ее впервые. К тому же ее поведение слишком красноречиво выдает желания.

– Я бы хотела прогуляться, ты не против? – Вика отпускает мою руку, когда мы спускаемся к реке.

Кивает на прибрежную зону, усыпанную поверх песка щепками, камнями и трухлявыми корягами.

– Если только недолго, мои друзья ждут меня.

Она пропускает мои слова мимо ушей.

– Замечательно.

Стараюсь держаться ближе к траве. Не хочется окончательно лишиться кроссовок на мокром, вязком песке.

– Как тебе в России? – Вика идет рядом и смотрит на меня через плечо. Все в ее поведении, от полуприкрытых глаз до походки, – чистое кокетство. Эта девчонка знает, как себя преподать, и флиртует со знанием дела.

– Хорошо, – пожимаю плечами, – мне нравится.

Прохладный воздух приятно щекочет ноздри. От выпитого во всем теле разливается приятная расслабленность, дышится легко и свободно, но вот сердце по-прежнему почему-то тревожно щемит. Инстинктивно ускоряю шаг, но и Вика не отстает.

– Завел друзей? – Ее шажки отдаются шелестом травы в полуночной тишине.

– Можно сказать и так, – усмехаюсь. – У вас в России друг – это друг для всего. У вас общие увлечения, вы проводите вместе все свободное время. Это мне нравится. У нас же привычнее, когда с одним другом вы отдыхаете семьями, с другим играете в гольф, с третьим дружите только на работе.

– Это ты про себя?

В точку. Я только что подумал про своего отца. Градус нашего с ним взаимного нетерпения заметно снизился с момента моего отъезда, но обиды – они никуда не делись. Мне все еще очень трудно сдержаться, чтобы не выплескивать их в колких фразах при каждом удобном случае.

– Не знаю… – поворачиваюсь к ней и сразу натыкаюсь на пристальный взгляд. – Не будем об этом.

Я так привык, что Зоя ниже меня и обычно приходится опускать глаза, чтобы посмотреть на ее трогательное личико, а теперь мне сразу становится неуютно. Еще, наверное, оттого, что, гуляя в такой романтической обстановке с хорошенькой девушкой, думаю о другой. Ничего не могу с собой поделать.

Некоторое время мы с Викой молчим.

– Как тебе Дима? – после паузы спрашивает девушка. – Он ведь тоже жил в Америке. Целых три года.

Оборачиваюсь назад и вижу, что наш лагерь остается далеко позади, мелькая в глубине леса десятками желтых огоньков.

– Он мне нравится. Веселый парень. Очень помогает, – чешу затылок. – И дело не только в его английском. Он сам по себе очень хороший человек.

– Соглашусь. – Девушка задевает меня плечом.

Либо намеренно, либо она не совсем трезва.

– И гёрлфренд у него замечательная. Они с Машей – идеальная пара, – добавляю, подумав.

– Да, я тоже так считаю! – Вика касается своих губ и улыбается мне лукаво. – Как только он к нам перевелся, все сразу увидели, что они очень подходят друг другу.

– Колоритная парочка, – киваю.

Но не об этом же она хотела со мной поболтать?

– Так о чем…

– Я еще никогда не бывала в США, – как бы между прочим замечает девушка. – Очень хочется посетить вашу страну. Мама предпочитает Европу. Как ни отдых, так летим в Ниццу или Канны, а если деловые поездки, то в какой-нибудь скучный Копенгаген или Прагу. Надоело! Другое дело – Лос-Анджелес… Мечта…

– У тебя все впереди.

Да, у всех разные мечты. Однажды в детстве я бывал в Копенгагене с родителями, именно там впервые мне посчастливилось увидеть настоящую осень с желтой листвой, ветром и уютной прохладой. Для парнишки с юго-запада США, привыкшего к палящим солнечным лучам, прорывающимся сквозь верхушки пальм, это было нечто. Впечатляющее зрелище!

Вика прокашливается.

– Всегда хотела задать такой вопрос американцу. – Она игриво поправляет волосы. – Где девушки красивее? У вас или здесь?

Хм. Я обвожу взглядом ее фигуру, бедра и ноги. Провокационный вопрос, на который, очевидно, нельзя ответить неправильно. Но я попробую.

– Вы… разные. – Как бы это ни звучало, я правда так считаю. – Нельзя сравнивать, – растерянно улыбаюсь. – Ваши девушки активнее ухаживают за собой, наряжаются.

А некоторые практически идеальны даже без вспомогательных средств, типа косметики, хотя и не выставляют этого напоказ. Простенькая одежда, незамысловатая прическа, сексуальная улыбка… Ох, мои мысли вновь возвращаются к Зое.

– В такую очень легко влюбиться с первого взгляда, – говорю хрипло и невольно снова оглядываюсь назад.

– Кстати, какие у вас отношения с Зоей? – Вика невинно хлопает ресницами.

Это женское имя, произнесенное вслух, моментально охватывает меня каким-то необыкновенным смятением.

– Меня хорошо приняли в ее доме, – бормочу, пиная кроссовкой крупную щепку. – У нее… замечательные родители. В общем, я ни в чем не нуждаюсь.

Она улыбается все шире:

– Я не об этом.

Я тоже не мастер скрывать свои чувства, знаете ли.

– А о чем тогда? – спрашиваю делано простодушно.

– Как вы с ней… ладите? – Вика проходится ладонями по своим бедрам. – Она ведь довольно милая девушка. Невзрачная, конечно. Нет в ней ничего особенного. Но… вдруг у тебя к ней симпатия? И все такое?

В первую секунду я теряюсь. Продолжаю идти и моргать, как идиот.

– Мы с Зоей… Ну, мы с ней друзья, и у нее ведь есть бойфренд, так что ничего такого между нами…

– Ох! – Вика смыкает ладони в молитвенный жест. – Они со Славой уже так давно. Им так хорошо вместе! Ну, в общем, я не видела пары счастливее. Так что ты прав, и хорошо, что вы просто дружите! А то я переживала, вдруг… и не дай бог… это было бы, ну, знаешь…

Сердце внутри моей груди колотится в ритме боксерской груши, на которую сыплются удары тяжелых кулаков.

– Мне не посчастливилось с ним познакомиться, – цежу сквозь зубы, – к сожалению.

– А у тебя есть девушка? – спрашивает сладким голоском.

– Нет, – отвечаю сухо.

Мне нужно немного остыть.

– Хм. Я вот тоже свободна. – Вика прикусывает губу.

Изобразив подобие улыбки, отворачиваюсь. Передо мной пролетают все вечерние звонки Зои своему бойфренду, его глупое лошадиное лицо на экране и мои мысли о том, как же я его ненавижу.

– Что-то так холодно стало… – Вика гладит свои предплечья в попытке согреться.

– Да, – киваю и вдруг понимаю, что нужно поделиться своей ветровкой. – Ой, прости, – быстро снимаю куртку и накидываю ей на плечи.

Девчонка благодарно улыбается и укутывается в нее, закрывая воротом половину лица.

– Так о чем ты хотела со мной поговорить? – вспоминаю я.

Ради чего-то же мы прошли весь этот путь. Наш лагерь едва виднеется маленьким тусклым огоньком далеко позади.

– Мне хотелось познакомиться поближе. – Ее голова склоняется ко мне. – Узнать, какой ты.

– А что во мне такого? – обходя корягу, с удовольствием отступаю в сторону.

Прикидываться дурачком мне раньше не приходилось, обычно я всегда подыгрывал.

– Ты мне интересен. – Она хватает меня за запястье своими горячими пальцами, продвигаясь выше и вскоре виснет всем телом на локте. Теперь мы идем под руку. – Ты… не такой, как все.

– Просто я из другой страны, – напоминаю.

– А мне кажется, что с другой планеты, – произносит она мечтательно, прислоняясь плотнее к моей шее головой.

– Считаешь, я похож на инопланетянина? – спрашиваю безрадостно.

– Нет. Ты просто особенный, – она смеется.

Но ее смех быстро прерывается. Вика запинается об очередную корягу, вскрикивает и прикусывает от боли губу.

– Сильно ударилась? – поддерживаю ее под локоть.

Она стоит на одной ноге, вторую потирает ладонью.

– Нет, сейчас пройдет, – обхватывает меня с одной стороны за талию, прижимается ближе.

Даже в лунном свете я могу видеть, как сверкают ее томные глаза с поволокой, как приоткрыт рот в ожидании нового поцелуя. Грудь Вики высоко вздымается от частого дыхания, а обе руки уже бесцеремонно блуждают по моим плечам.

– Давай, скажи, что хотел, – выдыхает она мне в лицо.

– Я?

Между нашими губами всего несколько сантиметров.

– Да, ты. – Ее немного покачивает.

– С чего ты взяла, что я хотел что-то сказать?

Ее пальцы сильно сжимают мои руки.

– По глазам вижу, – прищуривается.

Зрительный контакт затягивается на неопределенное время. То, что она хочет от меня услышать, ей не вытянуть, даже если в ход пойдут угрозы и холодное оружие.

– Ладно, раз ты такой нерешительный, предложу сама. – Ее рука скользит вверх по моей груди и останавливается на маленькой ложбинке в основании шеи. – Давай сходим вместе куда-нибудь, как вернемся в город? – Вика смотрит в мои глаза пристально. Отвечаю ей тем же.

– Вместе? – переспрашиваю я.

– Нам нужно познакомиться поближе, – говорит она с акцентом.

Куда еще ближе? Она так прижалась ко мне, что может беспрепятственно пересчитать всю мелочь в моих карманах.

– Это как? – немного отклоняюсь назад, когда ее лицо приближается к моему.

– Я ведь вижу, что нас тянет друг к другу. – На ее лице улыбка победителя.

Черт, эта дамочка раскрыла мой секрет. Усмехаюсь.

– Разве? – крепче обхватываю ее талию, заметив, что девушку слегка ведет в сторону.

– К чему тянуть? – Вика облизывает пересохшие губы. – Не хочешь прямо сейчас поцеловать меня?

Чувствуя себя последним идиотом, изображаю удивленный взгляд:

– Я думал, мы с тобой друзья.

Вдруг девчонка начинает сотрясаться в моих руках, ее тело обмякает. Понимаю, что она хохочет, прикрывая ладонью лицо и сгибаясь пополам.

– Ха-а, я пошутила! – утирает слезы и толкает меня в грудь. – Видел бы ты свое лицо!

Никогда такой странной реакции не видел. Больше похоже на истерику.

– Вика, – тяну к ней руки, чтобы подхватить при необходимости.

Она разворачивается и, старательно обходя валяющиеся под ногами ветки, идет к воде.

– Но целуешься ты классно! – кричит.

– Что-то мы с тобой совсем далеко ушли, – замечаю, оглядываясь по сторонам.

– Не бойся, со мной не потеряешься! – Вика продолжает упрямо переть к кромке воды.

Подбегаю, разворачиваю ее, беру за руку и тащу в сторону лагеря:

– Пойдем.

Она неохотно переставляет ноги, губы плотно сжаты, брови нахмурены.

– Так как насчет встретиться? – Вика пытается улыбнуться, но выходит лишь обиженная гримаса.

Она останавливается.

– Хорошо, – поправляю на ней свою куртку, снова беру за руку и веду в направлении базы, – хорошо, только нужно выбрать время.

– Мне без разницы когда, – оживляется девушка. – Просто пообещай мне. – Ее снова клонит вправо. – Ух! Мужчины ведь держат свое обещание?

– Да, – заверяю я, вовремя поддержав.

– Тебе я верю, – сжимает мою ладонь, – больше никому.

Путь обратно занимает гораздо больше времени, потому что Вика намеренно тормозит меня.

– Проводишь до домика? – спрашивает она.

– Нам же в одну сторону, – киваю я, – провожу.

Когда мы подходим к ее временному жилищу, я вижу, что выше по тропинке возле нашего домика сидят ребята. В мангале снова горит огонь, на столе виднеется еда, в руках Зои гитара. Зайка сидит на скамье, вытянув ноги, на ее голове капюшон куртки, среди приглушенных шумов лагеря раздается веселая песня на русском.

– Спасибо, – наклоняясь вперед, говорит мне Вика.

Мы стоим возле ее крыльца.

– Не стоит благодарностей.

Она неохотно снимает куртку и протягивает мне. Надеваю под ее пристальным взглядом.

– Ну, пока… – Уголки ее губ приподнимаются в улыбке.

– Пока, – киваю и делаю шаг назад.

Вика поворачивается и смотрит в сторону Зои. Вздыхает о чем-то, а затем поднимается на крыльцо. Разворачиваюсь, иду к своим.

– Не забывай, ты пообещал! – доносится в спину.

-13-

Зоя

Маша кладет руку на струны, обрывая мою песню. Я тут же осекаюсь и бросаю на нее взгляд из-под полуприкрытых век.

– Думала, вам нравится, – усмехаюсь.

Делаю глоток пива и откидываюсь на спинку скамьи.

– Это уже слишком, – замечает она, устраиваясь обратно рядом с Димой.

Они сидят вдвоем, накрывшись пледом.

– А мне вот понравилось, – хихикает Ира.

Никита единственный, кто сейчас не смотрит на трогательное прощание Джастина и Вики, а ворочает поленья в мангале.

– Не забывай, ты пообещал! – дребезжит вдогонку американцу любительница поцелуев взасос.

А я опускаю взгляд на гитару, тихонько выдыхаю, чтобы успокоиться, и начинаю новую песню с неспешного перебора. Это сродни медитации: пальцы летают по струнам и приводят нервы в порядок. Всегда помогает каким-то чудесным образом. Только благодаря музыке никто не подозревает, сколько ногтей я бы сгрызла в ожидании возвращения этой парочки, не будь в моих руках инструмента. Да их не было, блин, больше часа!

Мне так больно поднимать глаза, потому что волшебство песни рассеивается. Я знаю, что увижу, когда все кончится: он пришел и сидит среди нас, а его лицо довольное, как у мартовского кота. Иначе и быть не может. Поэтому я продолжаю и продолжаю играть перебором в ожидании того момента, пока не наберусь смелости. Кажется, я могу щипать эти струны бесконечно, мне никогда не надоест. Никогда.

Едва начинаю снова задыхаться от бессилия, с размаху кладу ладонь поверх гитары. Хватит. Все.

– Великолепно! – Его аплодисменты я слышу первыми.

Встречаюсь взглядом, он обжигает меня сильнее открытого огня. «Джастин. Как я могла забыть, какой ты красивый. В тебе нет всего, что я себе выдумала. Ты гораздо лучше. В твоих глазах искрится мягкость, трепет и нежный восторг».

– Спасибо, – улыбаюсь уголками губ.

Он сидит как раз напротив меня так близко, что даже и отвернуться не получится.

– Это точно, – поддерживает Дима. – Просто крышесносно! Умница, Зоя!

Он забирает из моих рук гитару и начинает что-то бренчать. Маша ежится, словно кто-то скрипит чем-то острым по стеклу.

– Налейте Джастину пива, – подсказывает Никита.

Ира подвигает ему стакан и тарелку с салатом.

– Лучше водки, – не сдерживаюсь я, – чтобы он обработал спиртом ротовую полость, ну, и что там еще понадобится обеззаразить.

Американец не понимает сказанного, потому что я говорю это по-русски. Мне жизненно необходимо чем-то его уязвить, но я не знаю чем. Джастин оглядывает нас всех в растерянности. Ему интересно, почему вдруг мы сдержанно захихикали. Это нечестно по отношению к нему, знаю, но мне определенно становится легче.

– Не обращай внимания, брат, – отмахивается Дима. – Вот, угощайся!

Он рассказывает какую-то очередную свою байку, и напряжение между нами если не улетучивается совсем, то постепенно сходит на нет. Через полчаса все уже мило болтают, рассказывают истории из жизни и доедают запасы еды, лениво лежа на своем месте.

Я почти расслаблена, когда легкий ветерок доносит до меня запах духов Вики. Он еле слышен и не вполне отчетлив, но я хорошо понимаю, откуда он доносится – от одежды Джастина. У меня снова так больно сжимается в груди, что становится трудно дышать.

– Ладно, ребят, я спать, – встаю, стараясь не смотреть в его сторону. – Устала очень. Вам хорошо посидеть! Только не до самого утра, а то завтра нас ждут волейбол, футбол, баскетбол и все такое.

Они все дружно мне что-то желают, а я ухожу, еле волоча ноги. Такое противное ощущение, будто меня пережевали и выплюнули. Вроде обещала себе не расстраиваться, но все равно какая-то горечь душит и душит.

Снимаю куртку, вешаю на спинку кровати и прямо в спортивном костюме ложусь в постель. Подушка кажется холодной и влажной, лежать на ней неприятно. Одеяло скрипит. Ворочаюсь, слыша, как ребята смеются за окном под тихое потрескивание костра.

Закрываю глаза. Мне очень хотелось быть с ним. Правда. Наверное, я даже готова была многое отдать за то, чтобы посидеть вот так вместе возле огня за глупыми разговорами. Сама все оборвала, потому что это неправильно. Мне нужно думать о Славе, а не злиться из-за того, что красивый свободный парень, который мне ничего не должен, проводит свое свободное время с интересной девушкой. Пусть будет счастлив.

Лежу. Почти проваливаюсь в сон. Не знаю, сколько точно времени проходит, когда возле моей кровати раздаются тихие шаги, а затем возня. Что-то сквозь пелену приходящего сновидения подсказывает мне, что это не кто-то из девочек, а затем я уже совершенно отчетливо слышу знакомый аромат и вздрагиваю от испуга. Раскрываю глаза и вижу Джастина, который ведет борьбу с кроссовками – наступает себе на пятки в попытке от них избавиться.

– Что? – спрашиваю хрипло. – Ой, – поднимаюсь и вижу отсветы костра за окном. Раздаются голоса ребят. – Что ты здесь…

– Тс-с! – предупреждает он меня. – Это я.

«Это я»! Будто ничего необычного не происходит!

Застываю в немом замешательстве, когда, освободившись от обуви, он лезет на мою кровать. Вот его руки уже на моем одеяле, его колени тоже на постели, вот и сам Джастин приближается. У меня перехватывает дыхание. Сажусь и испуганно смотрю на него в упор.

Он словно только этого и ждал. Ложится поверх одеяла головой на мои колени и вытягивает ноги, которые никак не хотят умещаться на узкой, короткой койке. Подтягиваюсь и сажусь спиной к стене. Джастин переворачивается на спину и складывает руки на своей груди.

Я сижу. Он лежит. На мне. Его голова покоится на моих коленях. Смотрим друг на друга в полутьме, и у меня дыхание сбивается. Я в шоке. Он улыбается.

– Джастин, – с трудом отрываю язык от нёба.

Замираю, когда он поворачивается ко мне вполоборота и поднимает руку.

– Зоуи… – глядит так мечтательно и опьяненно, что мне хочется верить, что это я вызываю у него такие эмоции, а не пиво.

– Что? – выдыхаю, косясь на его руку, так и застывшую в воздухе.

– Губы, – говорит он по-русски.

Его пальцы касаются моей верхней губы. Проходятся медленно и нежно по контуру и осторожно спускаются к нижней, проделывая с ней то же самое. Я боюсь пошевелиться. Меня точно парализовало. Единственное, что могу, – это следить, затаив дыхание, и чувствовать дрожание в подушечках его пальцев.

– Шё-ки.

Пальцы скользят по моей щеке снизу вверх, оставляя после себя огненные дорожки. Свет луны мерцает на его лице, и я вижу улыбку, застывшую. Дышу тяжело, шумно. Мне очень хочется облизнуть пересохшие губы, но я сдерживаюсь. Закрываю глаза, потому что сладкой, острой судорогой мне вдруг сводит низ живота.

– Нос, – усмехается он, проводя указательным пальцем по спинке моего носа до самого кончика. От следующего движения мне приходится закрыть глаза – его пальцы мягко ложатся на веки. Чувствую, как они очень медленно движутся от внешнего уголка к внутреннему и возвращаются обратно. – Гла-за.

У меня кружится голова. Легкие горят от безумного количества адреналина. Внутри меня какое-то странное предвкушение, и оно приятнее любых поцелуев – ожидание чего-то прекрасного.

Я вся отдаюсь на волю ощущений.

– Лоб, – делая акцент на букве «б», произносит Джастин.

Его ладонь ложится на мой лоб, прикрывая собой все лицо. Она задерживается там всего на пару секунд, а затем начинает медленно опускаться вниз, касаясь глаз, носа и, наконец, губ.

Мое сердце грохочет в тишине комнаты, заглушая любые звуки. Я жду продолжения. Хоть чего-нибудь. Но его рука, задев мой подбородок, опускается обратно на его грудь.

Мы молчим. Смотрим друг на друга.

И никто из нас так и не решается сделать тот шаг, который пересек бы черту. Пока и этого достаточно. Вокруг так тихо-тихо, а нам так хорошо-хорошо.

Набираюсь смелости и запускаю пальцы в его волосы. Они такие, какими я себе их и представляла: мягкие, шелковистые, густые. Глажу его по голове и больно сжимаю губы, чтобы не впустить на лицо глупую блаженную улыбку.

– Я знаю, что это будет за тату, – вдруг едва слышно говорит он и тихо выдыхает. Закрывает глаза от удовольствия. – Это будет твое имя, Зоя.

Ничего не понимаю, но продолжаю его гладить.

Никогда не думала, что прикосновение к другому человеку может быть таким невообразимо приятным. Мне хочется нагнуться и коснуться губами его губ. В тот момент, когда я почти решаюсь на это, понимаю – Джастин спит.

Джастин

Открываю один глаз, потому что слышу какое-то движение в комнате. Две широкие полоски света тянутся по деревянному полу. Форточка приоткрыта, тонкая занавеска колышется на ветру. Пытаюсь понять, где я и как мог здесь очутиться, но память возвращается неохотно.

Вот я смотрю на Зою, в полутьме черты ее лица кажутся почти сказочными. Она так далека, так прекрасна, и это определенно просто видение, но вот мои пальцы уже касаются ее губ, и все становится реальным.

Возможно, мне привиделось, но я точно помню, как ее голова лежала на моем плече сегодня ночью. Запах сырости, прелой травы и костра перемешивался с ароматом хвои в ее волосах, а я, уткнувшись носом в самую макушку, наслаждался. Потом мы лежали на боку. Уже светало, когда я положил на нее свою руку и крепко обнял. Даже через одежду чувствовался жар ее кожи.

Не могло же такое присниться?

– Доброе утро, – доносится до моих ушей незнакомый мужской голос.

Как молотом по наковальне. Что это?

Я дергаюсь, и в висках начинается бешеная пульсация. А в голове – только одна мысль: «Если она здесь, рядом со мной, нас застукают и отчислят!» Ворочаюсь и понимаю, что в кровати я точно лежу один. Мне дурно.

Пытаюсь раскрыть глаза. Размытое изображение снова с трудом выстраивается в четкую картинку: обшарпанный пол, солнечные лучи, скользящие вдоль комнаты, чьи-то ноги в серых кроссовках.

– Доброе утро! – повторяет незнакомый мужчина, пожилой, с копной седых волос и строгой военной выправкой.

– Доб-рое ут-ро… – с трудом поднимаюсь и сажусь, потирая веки пальцами.

– А-а-а, – протягивает незнакомец, наклоняясь ко мне, – это ты наш американец?

Его лицо так близко, что, вместо того чтобы выдохнуть, я тревожно тяну в себя воздух носом. Не хватало еще обдать его перегаром.

– Угу, – киваю.

– Очень рад, – замечает он, прищурившись, – что иностранным студентам комфортно у нас настолько, что они готовы спать до обеда.

Мужчина говорит на английском с британским акцентом, Дима упоминал, что это старая школа – раньше студентов обучали именно британскому варианту английского. Я почти стопроцентно убеждаюсь, что передо мной тот самый завкафедрой, появление которого приводит всех в ужас.

– Спасибо, сэр, – киваю, заодно разглядываю свою мятую одежду, убеждаясь, что не сижу перед ним голым. – Мне тут очень нравится.

Никогда еще мой голос не казался мне таким ничтожным и писклявым, но я реально из последних сил стараюсь не дышать на него.

– Не пропусти завтрак, сынок, – он по-отечески хлопает меня по плечу, – и пойди приведи себя в порядок.

Разворачивается на пятках и выходит из комнаты так же быстро, как появился.

У меня паника. Я оглядываюсь по сторонам в поисках горы бутылок, сигарет, следов вчерашней пьянки, но ничего так и не нахожу. Только женские футболки на спинках стульев, гигиеническая помада на столе, чьи-то духи, телефон в розовом чехле. О боги, да здесь все кричит о том, что это женская спальня!

Провожу рукой по отекшему лицу и мысленно благодарю того, кто додумался открыть форточку. Если бы не утренний ветерок, то воздух в помещении можно было бы ножом резать.

– Джа-а-аст, – раздается откуда-то голос Димы.

Слышу шепот со стороны кухни.

Встаю с постели, потягиваюсь и тщательно приглаживаю всклокоченную шевелюру. Мне нужен аспирин, много аспирина, и немедленно. Не хочется, чтобы Зоя видела меня в таком виде. У-у-у… А ведь еще придется появиться перед ребятами, которые тоже, вероятно, в курсе, что я ночевал у девочек.

Разглаживаю ладонями мятую одежду, влезаю в грязные до неприличия кроссовки и, покачиваясь, бреду на кухню. По пути замечаю, что мужская спальня тоже пуста. Все верно – ребята уже собрались на кухне, и оттуда все отчетливее слышатся их голоса. Не успеваю решить, идти ли сначала к умывальнику или к ним, потому что улавливаю вдруг запах чего-то очень вкусного, кажется, мяса, и как зомби бреду на него.

В тот момент, когда я делаю первый несмелый шаг по направлению к источнику аромата, перед глазами проносятся вспышками отрывки вчерашних воспоминаний: соревнования, Зоя в моих руках, кружащаяся под голубым небом, костер, шашлык, баня, песни и… то, как я заползаю на ее постель в пыльной одежде с твердой уверенностью, что мне там самое место… Боже, как же стыдно…

– А-а! У меня галлюцинации! – ржет Никита, когда я появляюсь на пороге, сонно потирая глаза. – Вы тоже видите Джастина?

– Да, я вижу.

– Кажется, это он!

– А мы думали, что тебя уже отчислили за ночевку в женской комнате!

Они все дружно хохочут, а я стыдливо оглядываю их. За маленьким столиком сидят парни, в их кружках дымится ароматный горячий кофе, они выглядят бодрыми, выспавшимися и даже одеты во все свежее. Девчонки заняты приготовлением завтрака, но это не мешает им поглядывать на меня и хихикать.

Зоя держит в руках нож. На секунду я представляю, как она со злости всаживает его мне в область ниже ключицы, но, к удивлению, замечаю, что в ее глазах нет упрека. Девушка бросает на меня короткий взгляд, смущенно улыбается и отворачивается к столу. Режет хлеб, ужасно сексуально прикусив губу. По щекам ее разливается розоватый румянец – самое красивое зрелище на свете.

– Всем привет, – говорю, застенчиво потирая лоб.

И сажусь на свободный стул.

– Привет-привет, брат. – Дима берет чайник и заваривает мне растворимый кофе из пакетика. Перемешивает содержимое ложкой и ставит ближе. – Как ты? Живой?

– Вроде да…

– Хорошо. Приходи пока в себя, скоро начнутся игры.

– Спасибо. – Отхлебываю горячий напиток, и мне сильно обжигает язык. Морщусь. – И за то, что форточку открыли, спасибо тоже.

– Ну, ты нормально тоже – залез вчера, как медведь в малинник.

– Я… – виновато оглядываю девчонок, – простите, девочки. Я мало что помню…

– Да все нормально, – смеется Ира, расставляя перед нами тарелки с пастой. – Больше всех досталось Зойке, ты ж ее кровать занял.

Стесняюсь поднять взгляд на Зою. Смотрю на макароны с кусочками мяса, как на последнее спасение, и тяжело вздыхаю. Точно ведь помню, как обнимал ее ночью, а на самом деле выходит, что она от меня сбежала, стоило только завалиться на ее постель. Или нет?

Ответа не знаю, потому что Зайка на меня не смотрит, делая вид, что сильно увлечена нарезкой хлеба.

– Ты ж мечтал попробовать тушенку. – Дима дает мне ложку. – Вот, самое походное блюдо – макароны «po-flotski». Туристический вариант.

– Спасибо.

Девочки присоединяются к нам, поэтому приходится немного подвинуться. С улицы уже раздается музыка, возле административных зданий кто-то проверяет микрофон, под окном звонко поют птички. А мы едим, наслаждаясь запахом кофе и мяса, сначала в тишине, а потом уже отвешивая друг другу оплеухи и бросая гадкие шуточки. Мне так хорошо, что даже жаль, что вечером придется уезжать.

– А Игорю! Игорю! Та-а-ак не повезло! – сгибается от смеха Маша.

– Да, расскажи ему, – просит Зоя.

Мы снова встречаемся взглядами, и я слышу собственное сердце в груди. Как же она хороша с утра. С этими убранными в высокий хвостик светлыми волосами, ясными, голубыми глазками и длинными, почти прозрачными пушистыми ресницами. Просто куколка. Только живая. Моя.

Дима дожевывает кусок и выдает:

– Игорь сегодня утром умудрился сказать Федору Афанасьевичу, нашему завкафедрой: «Отстань, я еще спать хочу!»

Мы ржем.

– Представляешь, сколько крику было! – хохочет Маша.

– О, так, значит, мне просто повезло, – бормочу я.

– Еще бы! – Зоя смеется. – Он так орал, что оставил там весь негатив и сюда уже пришел расслабленный и добрый.

– Хорошо, что мы не заняли тот домик… – выдыхаю с облегчением.

И наш завтрак затягивается еще на добрых полчаса.

Весь новый день на базе пролетает как в сказке. Игровые виды спорта, теплое солнце, много смеха, приятная усталость и сладость победы.

Мне никто не задает вопросов по поводу прошедшей ночи. С Зоей мы об этом тоже не говорим. Что-то витает между нами, и это невозможно не замечать. Мы оба словно чувствуем необходимость поговорить, но так и не решаемся, чтобы все не испортить. У нее бойфренд, у меня неизбежный отъезд через несколько месяцев. Стоит ли переходить черту, из-за которой уже не будет возврата? Стоит ли оно того и не окажется ли банальным влечением, которое разрушит только установившиеся дружбу и взаимопонимание?

И мы молчим. Откладываем момент разговора снова и снова. Точно ходим по краю. Наши волнение, тревога, эмоции – они в воздухе электричеством, они искрами во взглядах, они огнем в прикосновениях. Они есть, но мы старательно делаем вид, что их не существует.

Я забиваю гол за голом в игре, потому что знаю – если победим, она будет рядом, будет радоваться вместе со мной. Мы сможем обняться у всех на виду, и это не будет преступлением, даже если объятия будут чуточку крепче дружеских. В этот миг мы оба замираем и перестаем дышать.

Даже если это на самом деле интимнее, чем кажется со стороны, и нам больно отпускать друг друга. Мы все равно отступаем назад. Это становится настолько невыносимым, что раздирает меня изнутри и требует выхода.

– Что это будет? – спрашиваю, придвигаясь.

Мы с ней вдвоем на маленькой кухоньке. Ребята накрывают стол во дворе. Зоя чистит большим ножом картофелину.

– Жареная картошка, – отвечает она.

– Это как?

Ее взгляд торопливо блуждает по моему лицу. Мое волнение вот-вот выльется через край. Так не смотрят на того, кто безразличен. Так заглядывают в самую душу.

– Сейчас почистим ее, порежем длинными такими ломтиками, тоненько. – Зоя трясет головой, будто отгоняя от себя какие-то мысли. – Она не должна быть влажной, тогда хорошо прожарится и у нее будет вкусная корочка.

– Помогу тебе, – беру картофелину и свободный нож.

Ни черта не соображаю, как нужно ее чистить и с чего начать.

– Не порежься, – мягко говорит она.

В ее улыбке столько доброты и искренности, что мне немедленно хочется схватить эту девчонку в охапку и задушить в своих объятиях.

– Вот так, да, – Зоя следит за каждым моим движением, подсказывает, одобрительно кивает, – только не срезай так много.

Когда картофель вымыт и подсушен, мы вместе разогреваем на плитке сковороду, наливаем в нее растительное масло.

– Первый раз ждем подольше, – говорит она, когда картофельные палочки уже засыпаны в сковороду и начинают громко шипеть, – чтобы хорошо зажарились, – закрывает прозрачной крышкой. – Переворачивать нужно как можно реже, в этом весь секрет, иначе она превратится в пюре. В середине процесса добавим порезанный лук, а вот соль в конце.

Мы сидим на стульях плечом к плечу. Наблюдаем за жаркой картошки, будто это самое важное действо на свете. Никто из ребят за все время приготовления так и не заходит в домик. Они словно тоже чувствуют, что нам хочется побыть вдвоем. Повторяю названия продуктов на русском, и мы смеемся. Мне ужасно хочется взять ее руку в свою, но я так и не решаюсь.

Бред, конечно. Ничто и никто не помешает мне сделать это, если захочу. Ощущение того, как ломает все тело, как выворачивает душу наизнанку, весь этот кайф на грани боли от невозможности дотронуться до нее – это своего рода изощренное удовольствие, и мы хотим испить его до дна.

Наш последний ужин на природе, сборы, обратная дорога в автобусе – все это тоже напрочь отрывает от реальности. Прощаемся с ребятами, топаем вдвоем от остановки с заметно облегченными сумками. Мы покусаны комарами, потрепаны, покрыты пылью и совершенно счастливы.

Пока в моем кармане не начинает звонить телефон.

– Походные принадлежности в подарок за первое место – это сильно, – смеюсь я, выуживая смартфон.

– А вот мой папа был бы доволен, – хихикает Зоя, покачиваясь на бордюре.

Это ее любимая привычка – идти по бортику, быстро переставляя ножки и рискуя потерять равновесие.

– Надо же, – выдыхаю я, заметив, что на экране высветилось: «Отец». Нажимаю «Ответить». – Да?

Голос отца, как всегда, сух и строг:

– Здравствуй, сын. Наконец-то я смог дозвониться.

– Привет.

После недолгой паузы:

– Как ты там?

Отличный вопрос для того, кто не интересовался моим самочувствием около месяца.

– Прекрасно.

Он прокашливается.

– В общем, к делу. Я переговорил с Фло, – его голос прерывается помехами, – и принял решение.

– Какое же? – усмехаюсь.

Подхватываю Зою за руку, едва она покачивается влево, и по телу тут же разливается приятное тепло.

– Я согласен, чтобы ты вернулся. Думаю, выводы сделаны, наказание пошло тебе на пользу и ты станешь намного сговорчивее.

– Эм… – воздух застревает у меня в горле. – Что?

– Пришло время признавать и исправлять свои ошибки, Джастин. Я позволяю тебе вернуться и поступить по-мужски. Так что не дури. – В его голосе столько же доброжелательности, сколько фальши у кассира в фастфуд-забегаловке. – Билеты оплачены, собирай вещи и вали из этой дыры.

– Нет, – мне приходится перевести дыхание, – я не хочу, пап.

– Я даже слушать это не буду, – громыхает отец. – У тебя было достаточно времени, чтобы подумать о своем поведении и сделать выводы, Джастин Реннер! Конец сезона в самом разгаре, на носу подготовка к новому, а тебе еще нужно набрать прежнюю форму!

– Послушай, отец… – хмурюсь я.

– Мы это уже проходили, и я отнесся к тебе благосклонно, так будь же теперь благодарен, сын! Хватит трепать мои нервы и заставлять нервничать свою девушку. Мы все стараемся только для тебя!

– Нет. Я…

– Не хочу это слушать! – Он шумно выдыхает в трубку. – Билеты заказаны, разговор окончен. Следующий состоится уже здесь, когда ты признаешь свои ошибки и решишь взяться наконец за их исправление. Не трать впустую время, это твой последний шанс.

Слушаю тишину и тупо пялюсь на погасший экран.

Мой мир с треском рушится, ставшая привычной жизнь делает новый, опасный кульбит. Может, он прав и стоит воспользоваться его «позволением» вернуться домой? Если это последний шанс и если все мои действия были ошибкой?

А что, если я рискую своим будущим, своей спортивной карьерой, учебой в престижном университете ради глупого желания сделать все наперекор родителям? Что, если это просто затянувшийся подростковый бунт и пора положить ему конец?

– Все в порядке? – спрашивает Зоя, спрыгивая на асфальт и отпуская мою руку.

– Да, – так и не решаюсь сказать ей правду.

Прячу взгляд и замолкаю на время. Наконец мы подходим к дому и входим внутрь. Едва успеваем снять обувь, как к нам спешит ее мама:

– Привет!

Вероятно, она спрашивает, как все прошло, потому что Зоя отвечает односложно, а женщина улыбается в ответ. Но следующие несколько фраз, брошенные ею в сторону дочери, вдруг заставляют девушку взволноваться не на шутку.

На Зое лица нет, она бледнеет, спешно стягивает обувь и бросает на пол сумку.

– Что такое? – интересуюсь я. – Что-то случилось?

– Нет. – Она пытается изобразить улыбку, но у нее ничего не выходит. Во взгляде Зои вина, раскаяние и неловкость. – Слава звонил, потерял меня. Я… нужно ему позвонить.

Она убегает наверх с такой скоростью, что мной невольно овладевает ярость.

-14-

Зоя

– Привет! – Теперь, когда ноутбук включен, соединение установлено, я наконец могу видеть его лицо.

– Угу, – отзывается Слава. Вижу, как он напряжен. Его локти уперты в стол, он разглядывает меня из-под нахмуренных бровей. – Привет, Зоя.

– Я же говорила тебе про тот форум – «Межкультурный диалог». Потерял меня? – бормочу я, на ходу сдирая с себя ветровку, спортивную кофту и усаживаясь на стул. – Ты же в курсе, что там не ловит.

– Хорошо отдохнула?

Мне кажется или я слышу в его голосе ехидство?

– Нормально. – Сглатываю. Ощущаю себя, как на приеме у врача. – Было интересно, весело… Мы первое место заняли.

– Понравилось тебе? – спрашивает ледяным тоном.

– Слав, ты чего?

«Неужели на моем лице все написано?»

– Так понравилось тебе или нет? – Слава повышает голос.

Густо краснею и съеживаюсь под его взглядом.

– Лучше просто скажи, какая муха тебя укусила? Слава, ты грубишь мне. У тебя все в порядке?

– Вот это что такое? – Он разворачивает к экрану свой мобильник.

Видно плохо, но я сразу узнаю тот самый снимок с соревнований.

– Что это? – повторяю за ним в попытке выиграть немного времени.

– Это я тебя спрашиваю! – кричит он.

Меня чуть не отбрасывает назад от ужаса. Сердце колотится быстро и отчаянно, как после забега. Мысли судорожно мечутся в голове в поисках выхода из создавшейся ситуации. Нужно просто ему все объяснить.

– Откуда это?

Слава придвигается ближе к камере.

– Из «Инстаграма» твоего дружка.

Он выжидает.

– Ты теперь отслеживаешь Джастина в соцсетях? – Мой голос похож на жалобный писк.

– Это запрещено?! – Слава ударяет кулаком по столу. Звук получается приглушенным, но я все равно вздрагиваю. – Я должен знать, кто живет под боком у моей девушки или нет? Или ты больше не моя девушка?

– Твоя. Но…

– Это нормально, что он так лапает тебя на фото?!

– Слава, подожди, я ведь не сделала ничего плохого. Мы выиграли и очень радовались победе. На снимке все обнимаются. Джастин, – от произнесенного вслух имени мой голос срывается, – он хороший парень. Совсем не такой, каким казался. Мы с ним теперь ладим. Слава… это же просто фото… На нем столько народа!

– Он тебя лапает! – Слава непреклонен. – А ты стоишь и счастливо улыбаешься!

– Но…

Видно, как сжимаются в гневе его кулаки.

– Что я должен думать? А?! – Он ударяет себе в грудь. – Я за тысячи километров от тебя, с ума схожу, скучаю. Все время о тебе думаю! Как мне реагировать? Может, бросить все и вернуться? Чего еще я не знаю? Говори мне, пока я в «Инстаграме» не увидел, как вы трахаетесь с ним!

Меня будто ледяной водой окатывают. Я задыхаюсь, хватаю ртом воздух и слушаю поток мата, который вываливает на меня Слава, прикрыв ладонями лицо.

Меня трясет. От страха, ужаса и стыда. От шока, потому что никогда раньше мой парень не позволял себе так разговаривать со мной.

– С… Слава… – дрожащими пальцами хватаюсь за экран. – Слава, за что ты так со мной? Я… я ведь ничего. Я никогда… Посмотри на меня. Ты в последнее время таким грубым стал, раздражительным, отстраненным. Я не узнаю тебя.

Он медленно поднимает на меня взгляд. Смотрит зло и брезгливо, затем улыбается и качает головой:

– Значит, вот ты какая стала теперь?

– Что? – сглатываю. – Ты о чем, Слав?

– Вот ты теперь какая? – Слава морщится, словно ему противно смотреть на меня.

– Слав, ты чего? – Я почти кричу. – Слав! – Мне хочется постучать по экрану, чтобы он повернулся, чтобы посмотрел на меня, но он смотрит куда-то в окно. – Слава, я же люблю тебя. Я… Я же… Зачем ты так?

– Все. – Он упирается взглядом в клавиатуру, поднимает руку, отмахиваясь. – Все. Мне нужно прийти в себя. Нужно свыкнуться с мыслью, что ты теперь вот так со мной разговариваешь. Не уважаешь и относишься как…

– Слав, Слава! – задыхаюсь я от негодования и растерянности.

– Зоя, поговорим, когда я отойду от всего этого, ладно? – Слава, закрыв глаза, медленно вдыхает и выдыхает. – Прощай.

И картинка гаснет.

Я набираю и набираю его снова. Но он уже отключился. Что это было? Что вообще?!

Мне будто в лицо плюнули. Какая я? Какой я стала? Встаю, подхожу к зеркалу и не нахожу там ответа. Сажусь на пол, поджимаю ноги и прижимаюсь спиной к стене. Наблюдаю, как становится темно на улице, как вдалеке догорает закат. Дрожу и глотаю слезы.

Достав телефон, нахожу тот самый снимок, рассматриваю его и улыбаюсь. Соленые капли новым потоком катятся по щекам. Выключаю телефон, чтобы Джастин не мог мне позвонить. Долго смотрю в окно, мысленно умоляя его не приходить сегодня ко мне, чтобы позвать с собой на крышу.

И он не приходит.

Джастин

Просыпаюсь задолго до будильника – будто из воды выныриваю. Дыхание тяжелое, сердце колотится быстро-быстро. Видно, приснилось что-то, хотя не помню, чтобы видел какие-то сны.

Вчера, несмотря на сильную усталость после целого дня на свежем воздухе, вечером меня не срубило. Засыпал долго, мучительно. Все думал и думал, разглядывая потолок в темноте комнаты. Только после полуночи начал проваливаться в сон, который больше походил на русские горки (которые здесь почему-то называют американскими): сознание то терялось, то снова цеплялось за реальность, то погружалось в какие-то бредовые видения, напоминающие отрывки из дешевых ужастиков. Я открывал глаза, закрывал, ворочался, снова менял положение, и казалось, это не кончится никогда.

Поднимаюсь и сажусь на постели. Простынь подо мной измята и скатана в трубочку, наволочка кажется мокрой от пота. Встаю, шлепаю босыми ногами до зеркала и долго пытаюсь понять, что это за чувак передо мной в отражении с темными кругами под глазами. Вместо глазниц черные дыры, губы потрескались, черты лица неузнаваемы. «Да это ж я… Черт… Надо же…»

Сделав дежурную попытку унять всклокоченные волосы ладонью, натягиваю спортивные штаны и бреду в ванную. Все равно, кроме душа, ничто не поможет привести меня в человеческий вид.

В доме тихо. За окном только светает, и все еще спят. Решаю, что нужно максимально плодотворно использовать столь раннее пробуждение, закрываюсь в ванной, сажусь на пол и начинаю закидывать в стиральную машину свои шмотки. Как там? Белое с белым, черное с грязным. Да здравствуют постирушки!

Заталкиваю ворох белья в барабан, сыплю порошка «на глаз», выбираю режим, готово. Когда аппарат вдруг оживает и слышится шум воды, довольный поднимаюсь на ноги. Раздеваюсь, лезу под душ. «Ох…» – вода оживляет и меня.

Как же все-таки у них удобно все устроено.

В душевой у меня дома лейка торчит прямо из стены, чуть не под потолком. Черт бы побрал маминого дизайнера! Стоишь, уперев руки в мозаичное панно из керамической плитки, и приходишь в себя с утра, пока тебе на башку льется сверху град из колких капель. Возможность вымыть только ноги или задницу не предусмотрена вообще. А здесь мне нравится: лейка с гибким шлангом, можно стоять, сидеть или развалиться, как ленивый тюлень, и поливать водой там, где хочется.

Приведя себя в порядок, бодрым возвращаюсь в комнату. Надеваю последнюю чистую футболку, джинсы, носки, проверяю телефон и спускаюсь вниз. Вижу, что ее Слава поставил «лайк» к моему фото. В снимке не было ничего такого, но, думаю, именно из-за этой по сути невинной фотографии Зоя рыдала вчера. Я слышал, как она всхлипывает. Сидел, прижавшись спиной к стене, и слушал, стискивая зубы, чтобы удержать себя на месте и не пойти к ней. Чтобы не вмешиваться.

Именно по этой причине я не спал практически всю ночь, а еще из-за слов моего отца. Потому что как ни крути, а эти два события были взаимосвязаны. Мне безумно хотелось ворваться к Зое и вытереть слезы с ее лица, хотелось утешить, сказать, что все будет хорошо, и наказать того, кто довел ее до этого состояния. Но я должен был все решить.

И я решил.

Ставлю наше фото на заставку в смартфоне и, стараясь не шуметь, достаю из холодильника продукты. Ставлю на плиту большую сковороду, бросаю на нее кусок масла и жду, когда разогреется. Через полминуты закидываю нарезанную ветчину и бью туда же куриные яйца. Пока все громко шипит, режу хлеб тоненькими ломтиками и помещаю в отделение для тостов в микроволновке. Включив для фона телевизор, убавляю звук до минимума и начинаю варить кофе.

Охренеть, я – хозяюшка.

Смеюсь над собой, покачиваясь в такт песни, которую крутят по музыкальному каналу. Не знаю, о чем они поют. Сама мелодия совершенно непритязательна для слуха, да и голоса исполнителей ужасны, но под утреннее настроение заходит отлично.

Жареные яйца чуть не подгорают, потому что я, увлекшись приготовлением кофе, теряю счет времени. В итоге мне удается спасти и то и другое, поэтому перехожу к бутербродам. Выкладываю на поджаренные тосты все, что нахожу в холодильнике: сыр, листья салата, помидоры, соус из сметаны с чесноком, странную русскую вареную колбасу. Дегустирую. «Хм. Получилось недурно. Думаю, моя подруга по утренним посиделкам, тетя Люда, должна оценить».

Она спускается на кухню первой. Испуганно щурится, не веря своим глазам, а затем удивленно округляет их. Вероятно, хозяйка дома боялась, что встретит свою кухню затянутой дымом и измазанной шрапнелью из продуктов, поэтому, убедившись, что все в порядке, женщина облегченно выдыхает и улыбается. Поправив халат, садится за стол.

– Доброе утро, – говорит с придыханием.

– Доброе утро, мэм. – Подаю основное блюдо, рядом ставлю сэндвичи и чашечку кофе.

– О, спасибо. – Она выглядит приятно удивленной, робко берет вилку и застывает в нерешительности.

– Приятного аппетита, мэм! – подмигиваю я и падаю на стул напротив.

– И тебе, Джастин.

Мы приступаем к завтраку.

Люда очень старается, она учит английский, чтобы говорить со мной и понимать, но сейчас без волшебного планшета с онлайн-переводчиком ей тяжело. Спасает возможность общаться жестами и на смеси из двух языков. Что и делаем, едва принявшись за еду.

Рассказываю и показываю, чем мы занимались с Зоей на молодежном форуме, сопровождая каждый свой рассказ снимками с телефона. Она листает фотографии, смеется и озвучивает по-русски все, что видит. Мне это очень помогает, потому что я теперь стараюсь запоминать все, что слышу.

Да. Вы совершенно правы. У меня ушла целая ночь на то, чтобы решить, как поступить. Целая ночь сомнений, метаний и тяжелых дум. Но зато теперь я точно знаю ответ – мне еще рано уезжать отсюда.

Наши страны очень разные. И люди в них мыслят совершенно по-разному. Это не плохо и не хорошо, но от этого никуда не деться.

Там у меня устроенная жизнь, обеспеченные родители и неплохие перспективы. Здесь – попытки адаптироваться, растерянность и восторг одновременно. Там – отец, который использует сына для воплощения собственных нереализованных амбиций, который не желает понять и игнорирует мои желания. Отец, который ждал, что я упаду ему в ноги, но, не дождавшись, решил надавить снова. Здесь же меня принимают таким, какой я есть.

Вот пока и вся разница.

Но самое удивительное состоит в том, что наказание родителей оказалось для меня лучшим подарком. Впервые в жизни я не один. Меня слушают и слышат. У меня все прекрасно, у меня появились настоящие друзья.

Я учусь, работаю, занимаюсь тем, чем хочу сам, а не тем, что мне навязывают. Никто не диктует, как жить. Никто не критикует, наоборот – поддерживают. Здесь даже голова по-другому работает, и на вещи по-другому смотришь.

А еще у меня есть Зайка.

И чувства, за которые впервые хочется бороться. Мы с ней понимаем друг друга. Вместе нам спокойно, хорошо и всегда интересно. Она чудесная. Не такая, как все. Может быть застенчивой и веселой, робкой или решительной. Готовить умеет, учебой интересуется, поет замечательно. И даже то, что не бросается мне на шею, как все остальные, то, как она переживает из-за своего бойфренда, говорит о том, что Зоя – замечательная девушка.

Поэтому я отказался возвращаться, несмотря на папин гнев и мамины всхлипывания в трубку. Именно поэтому принял решение бороться. Что бы ее ни связывало с этим Славой, все это отныне останется в прошлом, потому что в будущем – я.

Пусть у меня мало шансов, пусть у нас в запасе всего несколько месяцев, мы что-нибудь придумаем. Обязательно.

– Джа-а-астин! – Ее голос с верхнего этажа накрывает меня волной неведомой прежде нежности и заставляет сердце застучать быстрее.

– Прошу прощения, – пожимаю плечами, встаю из-за стола и поднимаюсь наверх, чтобы узнать, что там стряслось.

Зоя

Мое внимание привлекает писк стиральной машины, и я наклоняюсь посмотреть, что же там происходит. Вижу розовый цвет одежды и открываю круглую, как иллюминатор, дверцу. Неужели мама с утра стирку затеяла?

– Ох…

Первое, что бросается в глаза, – грязновато-розовая с малиновым оттенком футболка. Не нужно даже разворачивать, чтобы убедиться – это вещь Джастина. Треугольный ворот, знакомый лейбл на рукаве. У него несколько штук таких, одинаковых.

– У-у…

Все они здесь. И все теперь малиново-розовые.

Движением руки прокручиваю барабан. Влажные вещи пересыпаются, падая друг на друга, как смятые лепешки. Прикусываю губу, когда вижу его майку, сероватые шорты и бывшие когда-то ослепительно-белыми носки.

Совершенно забываю о том, что на мне лишь коротенький топ на бретельках и шортики размером не больше носового платка. Не вспоминаю и о том, что, возможно, мое лицо после бессонной ночи выглядит как основательно взбитая кулаками подушка.

– Да уж… – набираю в легкие побольше воздуха и кричу: – Джа-а-астин!

Спохватываюсь, что могла своим криком разбудить папу, но взгляд на часы приносит спокойствие: ему тоже пора уже вставать. Через несколько секунд слышится топот на лестнице. Вероятно, американец встал рано и теперь мой крик оторвал его от завтрака.

– Да? – говорит он, появляясь в дверях ванной.

Его «yep» (то есть «да») звучит всегда по-разному и так оглушительно быстро, что я не успеваю разобрать, то ли он сказал «yep», то ли «yeah», «yes» или «eh». Хотя разницы на самом деле никакой.

– Твое? – оборачиваюсь.

– О, уже все? – Джастин радостно делает шаг и приседает рядом со мной.

– Ага, – отзываюсь.

Парень выглядит свежим и бодрым. Волосы у него еще влажные и уложены на макушке послушной черной волной, спадающей немного на лоб. Лицо гладко выбрито, и оно находится так близко, что можно разглядеть даже тени от пушистых ресниц на смуглых щеках.

– Что за… – Джастин вдруг прикладывает ладонь к губам.

Вот черт. Так тщательно отрепетированная мной вуаль из грубого холода, которую я планировала на себя нацепить, чтобы выстроить между нами преграду отчуждения, спадает и растворяется в тишине ванной комнаты без всякого следа. Невозможно быть с ним отстраненной, играть в равнодушие или пытаться держаться подальше, когда видишь его такого рядом с собой. Растерянного, потрясенного и забавного до колик в животе.

– Не-е-ет, – оседает он на пол, когда я начинаю тихо хихикать.

– Да-а-а, Джастин, – теперь моя очередь закрывать лицо руками.

Правда, я смеюсь, а он выглядит так, будто сейчас расплачется.

Парень вылавливает из барабана стиральной машины серо-розовую тряпку и расправляет. С его губ слетает неприличное слово, за ним еще и еще одно. Он держит ее на вытянутой руке и рассматривает с огорчением. Бросив в пустую пластиковую корзину, достает следующую вещь, но она в том же состоянии – ткань всецело захватил грязно-розовый цвет с неприятным малиновым отливом.

Джастин с шумом выдыхает и отправляет ее следом за первой вещью.

– Все мои носки, – достает и швыряет в сторону корзины, – все футболки. Шорты!

– Ну, хотя бы шорты тебе не пригодятся зимой, – пытаюсь утешить я.

А сама отгоняю подальше греховные мысли. Когда этот парень рядом, постоянно хочется прикоснуться к нему. Да что уж там, чего мелочиться – наброситься на него охота! Это желание вызывает почти физическую боль.

– Утешила! – сердится он, вытряхивая из недр машины все новые и новые серо-буро-малиновые шмотки. – Нет, нет, нет! Как же так? О май гад!

– И еще плюс, – хихикаю я, – хорошо, что ты не постирал с ними свою футбольную форму, а то… – на этом слове запинаюсь и в ужасе замираю.

Следующим, что он выуживает из барабана, оказывается красный кружевной лифчик – мой любимый! «Какого, как говорится, хрена, товарищи?»

– Хм, – Джастин держит его на вытянутой руке и поднимает все выше и выше, чтобы внимательнее рассмотреть.

– Э… – мычу я, хватая ртом воздух, – это…

– Твое? – Он резко убирает находку в сторону, пресекая мою попытку выхватить бюстгальтер из его цепких пальцев.

– Мое! – чувствую, как щеки розовеют.

Делаю новую попытку дотянуться.

Кажется, его это только забавит. Джастин поднимает руку выше, сгибает в локте и закидывает мокрый лифчик себе за спину.

– Дай-ты-его-уже-сюда! – ворчу я в попытке дотянуться. Встряхиваю головой.

Тут до меня доходит, что мы сидим на холодном кафеле, а я почти забралась ему на колени, чтобы отобрать злосчастный предмет одежды. Между нами минимум пространства, носы едва не соприкасаются, а жар его тела чувствуется даже через одежду. Происходит именно то, чего я боялась, чего обещала себе не делать вчера, вытирая слезы в тишине комнаты.

Я, черт возьми, его не игнорирую!

Хотя должна.

– Забери, попробуй, – говорит Джастин, глядя мне прямо в глаза.

И еще сильнее заводит руку за спину.

Застываю, понимая, что, если потянусь, неизбежно придется коснуться его лица. Щекой, носом, губами – не важно. Все это приведет к одному – к поцелую. Тихонько сглатываю, чувствуя на своей коже его дыхание, и хочу отодвинуться назад, но не могу. Этот парень будто примагнитил меня. Не держит, но и не отпускает. Мое тело безмолвно просит: пусть положит ладонь на мою талию, пусть коснется моей спины.

Наш зрительный контакт длится всего секунду, но, кажется, проходит вечность. Он обжигает, слепит, бьет током, затмевает сознание. Я внезапно оказываюсь в полушаге от того, чтобы поцеловать не своего парня. Почти решаюсь на это, когда где-то в коридоре раздается кашель моего отца.

Отскакиваю от Джастина словно ошпаренная, падаю на задницу и в ужасе оборачиваюсь. Папа подходит к двери, заглядывает в ванную комнату и сонно спрашивает:

– Что за шум? – Он зевает.

«Ох, папочка, это мое сердце отбивает безумный марш».

– Вот, сэр! – говорит Джастин.

Мы все еще сидим на полу. В немом ужасе поворачиваюсь к парню и вижу: американец указывает на корзину, в которой горой навалена мятая, влажная одежда грязно-розового цвета. Лифчика нет, он вовремя его спрятал.

– М-да… – тянет отец, качая головой, – не повезло тебе, сынок.

Чешет затылок, разворачивается и шагает обратно в спальню.

– Дай сюда! – шиплю на Джастина, едва шаги стихают. – Быстро!

Он ехидно улыбается:

– Из-за этой штуки я лишился почти всего своего гардероба.

– Давай! – требую, вытянув ладонь.

Мысль, что он держал в руке мое нижнее белье, плавит мозги.

– Чуть вежливее, пожалуйста. Попроси как следует. – Шаловливые чертики пляшут в его глазах.

– Давай сюда мой лифчик, быстро! – пытаюсь заглянуть ему за спину. – Как он вообще оказался среди твоей одежды?

– Это тебя нужно спросить, – играет бровями парень.

– Меня?! – кричу шепотом. – Ты же не хочешь сказать, что я специально его подкинула?! Смотреть нужно было внимательнее, что толкаешь в… в… как ее там, по-английски?

– А ты не раскидывала бы свои вещи везде. – Он достает из-за спины ярко-красный бюстгальтер и, словно специально, чтобы лучше рассмотреть, крутит его в воздухе перед нашими глазами.

– Ох! – выдергиваю лифчик из его руки. – Я не раскидывала. Он лежал… лежал… в корзине! В общем, не там, куда ты должен совать свой нос! – Комкаю белье в руке и неуклюже поднимаюсь с пола. – Сочувствую насчет твоих вещей, но я не виновата!

– Конечно же, – усмехается он, вставая.

– Забирай все это. – Беру корзину и, ощущая, как лицо вспыхивает от смущения, кидаю в нее оставшуюся в барабане одежду. Чтобы сделать это, мне опять приходится наклониться. – И иди. Мне нужно принять душ.

Оборачиваюсь и шумно выдыхаю, поняв, куда он только что пялился. Но Джастин и не думает этого скрывать. Сложил руки на груди и медленно поднимает взгляд на мое лицо с видом: «Эй, ты что-то сказала? А то я немного увлекся».

– Держи, – вручаю ему корзину, вынуждая расцепить руки. Подталкиваю к выходу: – Иди, а то в универ опоздаем.

– Злая… – в его голосе столько наигранной печали, – злая, бессердечная Зоя… – Выходит из ванной и оборачивается, чтобы бросить на меня задумчивый взгляд. – Ты ранила меня в самое сердце…

Отвечаю ему тем же – хитрым и наглым прищуром. Затем резко захлопываю дверь и закрываюсь.

«Мамочки! Что это сейчас было? А? Да он же… Да мы же… заигрывали друг с другом! Флиртовали! Бессовестно и открыто… И мне это жутко понравилось… Все, мне конец».

Машу ладонями себе в лицо в попытке охладить его. Поворачиваюсь к зеркалу над раковиной и вижу, что щеки стали густого томатного оттенка. Включаю холодную воду, наклоняюсь и, зачерпывая полные пригоршни, умываюсь. Не помогает. Не помогает!

«Вот дурочка, а ведь ты вчера обещала себе прекратить даже думать о нем!»

-15-

Джастин

Мне нравится видеть, как она улыбается. Приятно осознавать, что все чаще это происходит благодаря мне. Если для того, чтобы ее лицо светилось улыбкой, нужно прикладывать усилия, я готов делать это хоть двадцать четыре часа в сутки.

– Зачем ты взял с собой эту штуку? – удивляется Зоя, вышагивая по бортику в сторону университета.

Лихо подпрыгиваю, делая «кикфлип». Скейт вращается на триста шестьдесят градусов в воздухе, а затем я приземляюсь на него снова.

– Упадешь, переломаешь руки и ноги. – Она все еще пытается казаться серьезной и безразличной, но получается плохо.

Вздрагивает, когда я пытаюсь сохранить равновесие на неровной дороге. Смотрит на меня лишь искоса, старательно делая вид, что увлечена своей обувью. Насупилась вся, руки в карманах – ну чистый образец неприступности.

– Это невозможно, – отвечаю.

Тут же, присмотрев симпатичную щель в асфальте, ставлю правую ногу в центр доски, левую к носу скейта. Немного приседаю, скольжу – щелчок! Поднимаюсь в воздух, выполняя «нолли», и плавно опускаюсь обратно на землю.

Смеюсь, замечая, как Зоя морщится – переживает за меня. Это хорошо: меньше будет смотреть себе под ноги.

– Хочешь попробовать? – делаю толчок и подъезжаю к ней.

– Кто? Я? – Она отшатывается и чуть не падает в траву, оступившись.

– Да, ты, – успеваю ухватить ее за руку.

Скейт врезается в бортик, заставляя меня переступить на асфальт.

– Ни за что! – Зоя мотает головой.

– Не бойся! – тяну ее за собой. – Будет весело. Вставай!

Она в нерешительности переставляет ноги, оглядывается по сторонам, словно ища защиты у кого-то невидимого, но от меня так просто не отделаешься. Ее ступни осторожно касаются по очереди доски. Руки взлетают вверх в поисках поддержки и тут же находят ее – я перехватываю их на лету.

– Держу, держу, – заверяю, видя, как напрягаются ее плечи при каждом покачивании скейта.

– Ой, – восклицает она, когда доска приходит в движение.

– Вот так, – тяну ее за руки за собой, – тихонько.

– Мама! – Зоя переходит на русский. – Ой, мама!

Я качу ее по краю дороги, рассекая кроссовками ворох из желтых листьев.

– Нравится? – спрашиваю, крепко обхватывая крохотные ладони.

Тяну одновременно за обе руки, осторожно двигаясь вперед спиной и постоянно оглядываясь.

– Нет, – пищит она.

Но на лице уже сияет робкая улыбка. В глазах – детский восторг от происходящего.

– Кого ты пытаешься обмануть, Зайка? – усмехаюсь, продолжая подтягивать ее к себе за руки. – Тебе нравится!

– Нет, – смеется она, наклоняясь вперед, чтобы не упасть.

Ветер раскидывает по плечам ее светлые волосы.

– Не ври, – улыбаюсь, ускоряя шаг, – от меня ничего не скроешь. Ничего!

– А-а-а! – кричит она от страха и сильнее вцепляется ногтями в мои ладони. – Нравится, да! Да!

– То ли еще будет, – обещаю.

Но тут же замедляю шаг, чтобы не пугать ее еще сильнее.

Так мы добираемся до проезжей части, переходим ее пешком, а потом продолжаем. Дорога до университета пролетает за минуту.

Холод между нами тает окончательно. На глазах у обоих слезы от смеха, руки разжимать теперь не хочется совершенно. Даже когда Зоя спрыгивает с доски у лесенок на крыльце, даже когда ей больше не требуется моя помощь, мы не отпускаем друг друга. Смотрим в лицо, тщетно пытаемся отдышаться и перестать хохотать.

– Привет! – разрушает идиллию знакомый голос.

Оборачиваюсь. На верхней ступени стоит Вика. Ладони Зои мгновенно, словно по команде, выскальзывают из моих рук. Хватаю скейт, и мы поднимаемся.

– Привет, – бросаю Вике на ходу. – Как дела?

– Отлично. – Как только мы поравнялись, она начинает движение с нами. – Сегодня нас официально наградят за первое место на соревнованиях! Здорово, да?

– Угу, – кивает Зоя, ускоряя шаг. Она прижимает сумку к груди, ее лицо снова приобретает безразличный вид. – Здорово.

– Так что не расходитесь сегодня после занятий. – Вика старательно улыбается, заглядывая мне в глаза.

– Хорошо, – говорю.

– И вот еще, – она протягивает мне какой-то флайер, – в пятницу будет концерт, – девушка явно нервничает из-за присутствия Зайки, смущается, – я подумала, может… – ловит мой взгляд и прикусывает губу, – ты… – отбрасывает волосы назад, замешкавшись возле двери в аудиторию. – Ладно, потом, – отмахивается, – спишемся.

– Эм… Окей, – бормочу я, убирая листок в карман.

– Она хотела, чтобы ты пригласил ее, – шепчет Зоя, когда мы занимаем свои места.

– И?.. – бросаю скейт под стол. Достаю тетрадь. – А если я не хочу?

Зайка устраивается удобнее и упирает подбородок в ладонь:

– Вика красивая. А ты… парень свободный. Думаю, вы бы подошли друг другу. Тебе, – она пожимает плечами, – стоит к ней присмотреться.

Она не смотрит на меня. Смотрит на преподавателя, который только что вошел и поставил свой портфель на стул. Вот же вредная девчонка!

В кабинет на цыпочках входит Маша, за ней расслабленно и почти вальяжно – Дима. Мы кротко машем им в знак приветствия и вместе со всеми затихаем – лекция (на которой я ни черта без Зои не пойму) уже начинается.

Поворачиваю голову налево и замечаю, что взгляд Вики устремлен на меня. Девушка обернулась и растянула губы в подобие печальной улыбки.

– А ты знаешь… – прочищаю я горло и задумчиво барабаню пальцами по столу. – Пожалуй, я прислушаюсь к твоим словам, Зоя.

– Вот и правильно, – едва слышно бормочет она.

Зоя

– И я сама предложила ему приударить за нашей пиявкой, – наконец сознаюсь я.

– Не-е-ет, – протягивает Маша.

Мы сидим на стадионе, заняв несколько сидений в самом верхнем ряду. Она вытирает с лица капли воды и громко кашляет. Только собралась попить водички, а тут я на нее эту новость вываливаю.

– Это будет справедливо, Маш. – Кутаюсь в ветровку. После обеда становится прохладно и зябко. – Он свободный парень, нас с ним ничего не связывает. Да, может, есть какая-то симпатия, но я не уверена. Джастин очень общительный, люди к нему тянутся, и он со всеми так общается, как со мной. Так что…

– Не-е-ет, – опять выдает подруга. – Со всеми? Честно? Тогда я должна сообщить, что ты слепа!

На секунду зависаю, выхватив глазами его силуэт из десятка игроков на поле. В футбольной форме он выглядит жилистым, подтянутым и крепким. А как двигается, будто всегда точно знает, куда полетит мяч, и оказывается там в самый нужный момент. Принимает подачи ловко, передает их быстро и четко, в то время как от его партнеров по команде мяч, кажется, отскакивает, как от дерева.

Похоже, я его идеализирую.

– И ты отдаешь такого парня в лапы этой хищницы? И еще думаешь, что это будет правильным решением? – Машка застегивает кожаную куртку под самое горло и трет замерзшие руки. – А что ты будешь чувствовать, когда увидишь их вместе?

– Привыкну.

– Не знаю, – она качает головой, – такой красивый парень, необычный. На вид разгильдяй и наглец, а в общении душка! Девчонки наши часами готовы его слушать. От акцента балдеют. Знаешь, им ведь плевать, сколько бабла у его родителей, гораздо важнее, что он красавчик и обаяшка. А вот Вике нет. Она хоть и предлагает ему себя открыто, но все ходы просчитывает наперед. Если вцепится – ни за что потом не отдаст. Я думала, ты будешь бороться…

– Маш, господи, ты чего? – Складываю ладони вместе. – У меня же есть Слава! Ты все время про него забываешь.

– Ты сама-то давно про него забыла, – ворчит подруга, – только боишься себе в этом признаться. Просто сравни их, Зой. Их сравни между собой. Ответ будет очевиден. И явно не в пользу Славы.

– Маш, я не могу так поступить с ним. Это же Слава. – Мой голос становится похож на едва слышимый писк. – Он любит меня!

Она задумчиво чешет лоб. Хмурится:

– Значит, нужно честно сказать ему, что любишь другого.

– Как? – Мне кажется, что я уменьшаюсь в размерах от страха. – Сказать, что все, что было между нами в течение двух лет, – ничто? Почему? Потому что приехал какой-то парень и за месяц общения я вдруг поняла, что влюбилась? Да я Славе сказала «люблю», наверное, только через год! Когда привыкла к нему, стала доверять.

– Ты сама только что ответила на свой вопрос. – Сурикова закатывает глаза.

– Он вчера так завелся… – Я начинаю вспоминать, и все мое тело привычно покрывается мурашками. Меня колотит. – Увидел этот снимок у Джастина в соцсетях, покраснел, будто в гнездо с шершнями лицо опустил, и давай орать на меня. Я так испугалась, никогда его таким не видела…

– Кричал на тебя? – Маша поворачивается ко мне.

– Слова всякие жуткие говорил… – сглатываю. – А я в таком шоке была, что как мантру повторяла: «Люблю, люблю, я же тебя люблю». Боялась, что он заподозрит что-то. Думала, меня это спасет от его обвинений. Просто врала, чтобы выпутаться… как последняя сволочь! И ненавидела себя за это.

– Зой, ты чего? – Она обхватывает мое лицо руками.

Мне так больно, что горло перехватывает, и дышать становится тяжело.

– Как я могла, Маш? Он все правильно сказал: «Вот какая ты стала!» Когда, Маш? А? Когда я успела стать такой? – всхлипываю. – Смотрю на Джастина, будто до него мужчин не встречала. Как голодная! Обо всем забываю. Он рядом – мне хорошо. Хочу его дико, до боли, до ломоты во всем теле. Всего его хочу – целиком. Ни мозги, ни тело мое мне не подчиняются. А о Славе и не вспоминаю даже…

Чувствую, как горячая слеза скатывается по щеке. В Машкиных глазах читается волнение. Она принимается стирать пальцами влагу с моего лица.

– Тихо, тихо, моя хорошая.

– Нельзя так! Всего за месяц сойти с ума, – зажмуриваюсь. – Нельзя предать того, кто тебе верил. Даже если это любовь. Черт с ней! Мне так стыдно… Пообещала себе вчера, что все это прекратится. Что буду игнорировать его, держаться подальше. Не получается! – тяжело вздыхаю. – Как, скажи мне, можно держаться подальше от него? От него! – киваю в сторону поля. – Я только и думаю сейчас о том, что мы вернемся домой и после ужина будем валяться на диване, учить долбаные тридцать русских слов и хохотать до колик в животе, потому что он будет произносить не «пятка», а «патка». Или весь вечер убьет на то, чтобы просто сказать «хлеб». А потом я уйду в свою комнату и буду молиться, чтобы он не пришел и не позвал меня на крышу, но желать этого так сильно, как ничего и никогда не желала!

– Слушай, я… – начинает Маша.

Но я убираю ее руки со своего лица и начинаю лихорадочно мотать головой:

– Нет, не говори мне ничего! Знаю, что ты скажешь. Не надо.

– Зоя, все равно кому-то будет плохо. Либо одному Славе, либо вам обоим с Джастином. Иначе никак.

– Да откуда ты знаешь? – вытираю вновь выступившие слезы, отворачиваюсь и впиваюсь глазами в зеленое покрытие поля. – Может, ему вообще по барабану? Фло у него там какая-то или Вика! Может, без разницы ему? Я тут раздумываю, а не порушить ли мне стабильные отношения ради этого парня, а он ко мне, может, ничего и не чувствует!

– Чувствует… – говорит она тихо.

Я поворачиваюсь и вижу на ее лице такую растерянность и замешательство, будто подруга знает что-то такое, чего не знаю я.

– Он Диме говорил. Сам. – Машка виновато поджимает губы. – Еще до поездки на «Межкультурный диалог».

– Что именно?

– Не знаю, – похоже, тут она искренна, – Калинин не говорил подробностей. Мы просто обменялись информацией. Кратко…

– Вы что?!

– Зой…

– Ты сказала своему парню, что мне нравится Джастин?! – чуть не подпрыгиваю.

– Вообще-то все не так было, – выпаливает она, уставившись на меня. – Я спросила, зачем он его водкой угощал перед соревнованиями, и он признался, что хотел расслабить парня. Потому и отправил его к тебе в домик тогда ночью, чтобы вы могли поговорить уже наконец. Никто из нас почти до самого утра не заходил к вам, чтобы не мешать. Знаешь, как трудно было удерживать Никиту с Иринкой? Димке пришлось развлекать Медведева разговорами чуть не до самого рассвета!

– Ты сказала своему парню…

– Но, блин, на вас посмотришь… Все эти «зайки», объятия, взгляды – только тупой бы не догадался! – Маша взмахивает руками. – Мы просто хотели помочь вам, прости.

– Девчонки, а вот и ваши хот-доги! – из-за спины появляется Дима. Передает нам еду, горячий кофе и садится рядом. – Так, а чего кислые такие? – Поворачивается ко мне: – Заяц, а у тебя вообще глаза на мокром месте. Кто обидел? Говори, я быстро с ним разберусь.

Он сжимает татуированную руку в кулак и выдвигает вперед нижнюю челюсть. Выглядит воинственно.

– Все хорошо, просто…

– Просто Стасик не хочет ставить ей зачет, отправил на пересдачу! – улыбается Маша, перехватывая его кулак.

– Стасян? Вячеславович? Да мы с ним вроде крепко скорешились. Хочешь, поговорю?

– Не надо! – вскрикиваем мы одновременно.

Я прячу взгляд.

«Они все знают. Про нас с Джастином. Ситуация – хуже некуда».

– Ладно. У меня тут кое-что есть, – Дима ставит стакан с кофе под ноги и принимается шарить по карманам, – тебе должно понравиться. – Он достает свой смартфон и находит нужный снимок. Показывает: – Вот.

«Ради всего святого! – Во рту пересыхает. – Хуже есть куда».

Нецензурное выражение срывается с моего языка.

На фотографии мы с Джастином. Судя по всему – раннее утро. Тусклого света из окна недостаточно, потому очертания на снимке не четкие, но при желании действующие лица вполне узнаваемы: я и мой американец лежим в обнимку поверх простыней. В одежде. Он обнимает меня сзади, накрывает сверху своей большой, сильной рукой. Прижимается носом к моей макушке. Я выгляжу совсем крошечной в гнездышке из его рук, и даже наши ладони с переплетенными пальцами заметно различаются по размеру, что очень бросается в глаза.

– Дим… – выдыхаю.

– Круто, да? – Его брови вздымаются. – Так мило, что нельзя было не сфотографировать!

Мои плечи опускаются. Молчу.

Вот до чего я докатилась. Все свое время провожу с чужим парнем, зависаю с ним на крыше втайне от родителей и с ним же сплю. Пусть между нами ничего не было – о невинности происходившего не может быть и речи. Мы хотели быть вместе, держать друг друга в своих объятиях и ощущать тепло наших тел. Это самая настоящая измена, и она на моей совести.

– Удалишь? – спрашиваю тихо.

Не могу представить, что будет со Славой, если это фото попадет к нему.

– Чего это ради? – усмехается Дима, пряча от меня телефон. – Что бы вы, двое, прибили меня потом, когда сойдетесь? Да вы еще будете показывать это фото своим детям и внукам, а те – своим детям и внукам, вот увидишь!

– Перестань. – Мне не до шуток. Дрожащей рукой откладываю хот-дог в сторону. Грею руки о стакан с кофе. – Удали, пожалуйста. Не будет никаких детей и внуков, ясно? И хватит об этом.

Они с Машей молча переглядываются.

– Вы так решили? – интересуется Дима осторожно. – Без детей ужасно скучно.

Ему все еще смешно. Мне – нет.

– Давайте поговорим о чем-нибудь другом, – прошу, отхлебнув горячего кофе.

– Давай, – соглашается он. – Как насчет сходить в клуб в пятницу? Выступают «Дайвёрсы», будет весело. Пашка может достать нам приглашения, я ему сейчас позвоню.

– Помнишь Пашку? – спрашивает Маша. – Моего брата? Так вот он играл у них на басу этой весной. Ребята предлагали ему остаться в группе на контракте, но Павлик отказался. У него подруга беременна, ему сейчас не до гастролей. Дима, кстати, тоже участников «The Diverse» всех лично знает, так что достать билеты не будет проблемой.

– Угу, – отзываюсь, глядя на поле.

Дима копается в телефоне.

– Кстати, – говорит он, приставляя аппарат к уху, – американец твой очень выделяется на фоне остальных игроков. Папка мог бы поговорить с кем надо, чтобы его перевели тренироваться с основным составом, там, может, на него тренер обратит внимание. А то бегает с семнадцатилетними пацанами из дубля[7], с кем тут соревноваться? Как над собой расти? – Он выпрямляется. – О, здорово, Пахан. Как дела? Да. Да, я тоже.

Пока он болтает по телефону, не отрываю взгляда от игрока под номером семнадцать. Как же все-таки он хорош…

– Ага, – кивает Дима, – нам бы четыре билета организовать!

– Три, – говорю тихо, – три билета… Джастин идет с Викой.

Сказав это, не нахожу в себе сил повернуться и посмотреть на их удивленные лица. Знаю, сама виновата. Но то, что мой американец идет в клуб с другой девушкой, заставляет меня паниковать гораздо сильнее, чем то, что Слава может узнать о моем коварном предательстве.

-16-

Джастин

После тренировки мы устраиваем поход по магазинам. На улице достаточно холодно, но я все еще не верю в необходимость всех тех вещей, которые они заставляют меня примерять. Толстенные шапки, шарфы, перчатки, длинные куртки, ботинки с мехом. Послушно натягиваю на себя все это добро, выхожу из примерочной и красуюсь перед развалившимися на диване друзьями. Они решают, что мне больше идет, общим голосованием.

Нет, вы прикиньте, за меня решают, что мне носить!

Едва улизнув от них, прихватываю пару футболок и шорты – они отбирают. Суют в руки свитера, толстовки, плотные джинсы и толкают обратно, за шторку. Не дают даже купить новую кепку, говорят, не пригодится. Ведусь на заверения в том, что теплый капюшон на куртке и ворот повыше русской зимой будут гораздо важнее и нужнее.

По-моему, меня просто разыгрывают. Да я почти уверен в этом! С этой уверенностью расплачиваюсь на кассе, отдавая почти все заработанное за последние недели. Грабеж!

Потом мы сидим с Зоей в гостиной ее дома. Папа разобрал микроволновку и чинит (сам!), мама смотрит сериал, а мы, устроившись за столом в кухне, делаем домашние задания. Сидим близко друг к другу, стесняемся, точно прыщавые подростки, то и дело задевая «нечаянно» друг друга локтями.

Никак не могу взять в толк всю эту фигню с русскими предлогами. Почему иногда употребляется «на», а в других случаях подходит «в»?

– Внутри чего-либо, – объясняет Зоя. – В доме, в стране, в мире. Масштабы не важны. Главное, чтобы все происходило в пределах чего-либо. А «на» употребляется в том случае, когда речь идет о месте на какой-либо поверхности. На столе, на человеке, на крыше…

Но единственное, о чем я могу думать сейчас, это румянец «на» ее щеках и запыхавшееся от бешеного стука сердце «в» моей груди. А еще о том, почему мы влюбляемся «с» кем-то (in love «with» someone), а они, русские, «в» кого-то. Наверное, в этом все-таки есть определенный смысл. Увидев Зою, я растворился в ней и пропал, и не важно, взаимно это или не очень. Я уже «в» ней по уши.

– Гу-бы на ли-цо, – говорю я, разглядывая ее прикушенную губу.

Она привычно торопится меня поправить, но тут вдруг раздается звонок в дверь.

– На ли-це, – диктует Зоя и пишет это слово в тетради, чтобы объяснить, почему и как изменилось окончание в слове.

Но ее мама уже открыла дверь, и нас отвлекает знакомый голос из прихожей. Из всей речи вошедшего мой слух выхватывает только «Здравствуйте» и «Джастин». Вытягиваю шею и вижу Вику, стоящую на пороге.

– Хм. Это к тебе, – хрипло замечает Зоя.

– О, привет! – Девушка машет нам рукой. – Здравствуйте! – Это хозяину дома. – Она спешно скидывает модные ботиночки и проходит. – Обещала тебе конспекты, вот принесла! – натягивает на лицо улыбочку и застывает между входной дверью и гостиной.

Догадываюсь, почему она не идет к нам. Вика планирует подняться в мою комнату. Не знаю, что такого могла задумать эта девчонка, но поворачиваюсь к Зое:

– Ты не возражаешь?

Она выглядит абсолютно равнодушной, и только плотно сжатые губы выдают некоторое напряжение.

– Нет. Иди, развлекай свою гостью.

Мама Зои с придыханием говорит, кажется, что-то про то, какие хорошие друзья у меня. Вероятно, она тоже верит, что девушка пришла помочь мне с учебой. Встаю, подхожу к Вике и указываю наверх. Плавно покачивая бедрами, она поднимается по ступеням. Иду следом, отметив про себя, что все трое, оставшихся внизу, провожают нас взглядами.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю, когда мы входим в комнату.

Прикрываю дверь.

Она оглядывается вокруг, многозначительно хмыкает, а затем кладет на стол папку с бумагами.

– Подумала, что тебе пригодятся конспекты лекций.

– Хм, спасибо.

– Не за что. – Вика делает шаг назад и садится прямо на столешницу.

На ней обтягивающие джинсы, теплый кардиган, а под ним тонкая синяя блуза, вырез которой не скрывает ровным счетом ничего.

Занятно.

– Обычно Зоя делится со мной своими записями…

– Ты не рад меня видеть? – в лоб спрашивает девушка. Ее лицо напряжено.

Медленно подхожу ближе.

– Даже не знаю, – отвечаю честно.

Вика кокетливо закидывает ногу на ногу, преграждая мне путь.

– Мне просто хотелось увидеть, как ты тут устроился.

– Тогда смотри, – усмехаюсь.

Но она не отводит от меня глаз.

– Симпатично.

Не знаю, о чем это. Может, обо мне. Потому что она дышит так тяжело, смотрит так откровенно, что при желании можно прочесть любую из ее мыслей.

– Чем займемся? – Делаю шаг вперед, и ее колено почти касается ширинки на моих джинсах.

Мне интересна ее реакция.

Она вздрагивает – похоже, мое поведение радует и пугает ее одновременно.

Вика определенно из тех женщин, которые до последнего думают, что эскорт – не проституция, а флирт – невинный способ намекнуть о своих желаниях. Она из тех, кто сначала открыто предлагает себя, а потом требует, чтобы ее добивались. Фальшивая – от макушки до кончиков ногтей.

– Вообще-то, я не бегаю за мужчинами, – смущенно пожимает плечами девушка, – скорее наоборот. – Это звучит, как попытка оправдаться, и она это прекрасно понимает.

До меня доносится сладковатый запах ее духов.

– Просто если у нас с тобой взаимно… – продолжает, не сводя с меня взгляда.

Подхожу еще ближе и наклоняюсь к ее лицу.

– То… я хотела сразу уточнить, что меня интересуют только серьезные отн… – она вздрагивает, когда я прижимаюсь к ней всем телом, – отношения…

Но как только моя рука нащупывает папку на столе, делаю шаг назад.

– Ну-ка, что там у нас? – перевожу взгляд на конспекты и принимаюсь их листать.

Неужели она правда думала, что я сейчас разложу ее прямо здесь, на столе?

Слышу, как девушка выдыхает.

– Джастин, я тебе нравлюсь? – Ее голос звучит надломленно и хрипло.

Поднимаю глаза:

– Ты? Ну… да.

Девушка встает и запахивает кардиган.

– Ты хотел бы… встречаться со мной? – Она трясет головой. – В смысле официально.

Я застываю, как человек, ждущий хоть какой-то подсказки. Падающий с неба метеорит вполне бы подошел. Да хотя бы маленький взрыв, наводнение или пожар – хоть что-то, что спасло бы меня из этой неловкой ситуации.

– Ладно, не отвечай. – Вика заметно грустнеет.

Силой мысли пытаюсь поджечь конспекты в своих руках, но, как назло, они не горят.

– Сделай вид, что не слышал, ладно? Я тороплю события. Знаю. Просто… – Она вздыхает и поднимает взгляд к потолку. – У нас так мало времени, всего несколько месяцев в запасе, – откидывает волосы назад и улыбается, – хотелось уточнить, что меня интересуют только отношения, понимаешь? А не секс, если ты именно это планировал.

– Теперь да, – говорю с серьезным видом, – понимаю.

Ее акции только что упали еще на несколько пунктов. Но надо отдать должное: предлагать себя так, чтобы убедить собеседника, что он ее же и уговаривает, – это высший пилотаж.

– Это все из-за Зои, да? – вдруг огорошивает она меня.

– Что? – удивленно поднимаю брови. – О чем ты? Нет, – прокашливаюсь. – Нет.

– Хорошо, – она прикладывает руку к груди, – я так и думала.

– Вика, насчет того концерта в клубе… – переминаюсь с ноги на ногу.

– Рада, что ты согласился! – Вика проводит рукой по моему плечу. – Мне чертовски неудобно было идти туда одной.

Боже, какой странный разговор. Он когда-нибудь закончится?

– Тогда можно я возьму с собой своих друзей? – говорю прямо.

Она недовольно морщит носик, но затем согласно кивает:

– Конечно, – уголки ее губ приподнимаются в улыбке, – тем более что многие из наших тоже собирались пойти.

– Вот и отлично. – Делаю шаг назад, намекая на то, что путь к двери свободен.

Девушка топчется на месте:

– Я думала, может, мы с тобой фильм посмотрим какой-нибудь…

– Ох, – спохватываюсь я, – сегодня не получится, извини. – Прикусываю щеку изнутри, решая, что Зою лучше не упоминать. – У меня… куча дел. И родители Зои… они, ну, ты знаешь… старой закалки. Мальчики отдельно, девочки отдельно и все такое. Не хочется их напрягать. Наверняка уже стоят под дверью и прислушиваются к нашему разговору.

– Вот как? – Глаза ее превращаются в две недоверчивые щелочки.

– Да, – киваю.

Вика вздыхает:

– Проводишь меня тогда?

«А вот это с удовольствием!»

– Конечно, – открываю дверь.

Мы спускаемся в полной тишине. Вика прощается со всеми и уходит. Наверное, это невежливо, но меня совершенно не интересует, как она теперь будет добираться домой. Иду на кухню и сажусь рядом с Зоей. Беру шариковую ручку:

– На чем мы остановились?

Зайка переводит взгляд с родителей на меня и прочищает горло.

– Кхм-кхм, – клянусь, она разглядывает меня так, будто хочет отыскать на моих губах следы поцелуев, – предлог «на», – произносит задумчиво.

Напрягаю челюсти, чтобы сдержаться и не выпалить громко, что у меня с Викой ничего не было. Но Зоя снова бросает взгляд на мать и отца, словно напоминая мне, что мы не одни.

– Предлог «на», – повторяю, как во сне, пытаясь сделать серьезное лицо.

Ужасно хочется запустить пальцы в ее волосы.

– Предлог «на»… – выдыхает Зоя, нахмуриваясь.

Мы два идиота, которые не могут собраться с мыслями. Каждый ищет спасения в глазах друг друга. В ее лице сейчас такая внезапная, непривычная откровенность и такая искренность, что мне хочется взять и во всем признаться. Открыть ей свои чувства.

Все равно родители ничегошеньки не поймут. Наверное. Я открываю рот и… молчу. Потому что повторять «предлог «на» в четвертый раз было бы совсем глупо, согласитесь?

И тут чувствую, как Зоя толкает меня под столом коленом. Мы оба как по команде переводим взгляд на учебник. Может, стоило бы сказать, что не планирую встречаться с ее одногруппницей, но теперь, когда я почти ясно вижу, что Зайка ревнует, мысль помучить ее еще немножко кажется самой правильной.

А потом мы снова встречаемся на крыше. Мне плевать, что она поговорила со своим парнем несколько часов до этого и выглядит теперь слишком грустной. Мне плевать. Честно. Потому что я знаю, что всего через пять минут моя Зоя будет улыбаться от историй, которые я буду рассказывать ей шепотом при свете луны. Мы будем кутаться в воротники курток от хмурого осеннего ветра и придвигаться еще ближе друг к другу, чтобы согреться. Когда мы с ней вдвоем, не существует никакого Славы, его просто нет на свете. Он – никто.

Сейчас она заставляет меня надеть куртку и шапку с шарфом, которые заранее припрятала у себя в комнате. Мне приятно подчиниться воле этой маленькой властительницы моего сердца, моей снежной королеве, которая гордо несет свое платье из теплого пледа с длинным шлейфом и так грациозно укрывает им свои колени, когда садится. Можно любоваться на нее вечно.

И я почти уверен, что мои чувства взаимны.

Зоя

Задача была непростой: войти в салон красоты прошлогодней картошкой, а выйти настоящей принцессой. Теперь становится совершенно очевидным – Машка не врала, иногда нужно доверять работу профессионалам. Казалось бы, та же девочка. Градова Зоя. Все те же жидкие волосы, бледное лицо, блеклые, полупрозрачные глаза и того же цвета невзрачные ресницы, но странным образом все вдруг приобретает какой-то загадочный блеск.

Шелком отливают мягкие на ощупь пряди, завиваясь в тугие, игривые колечки на кончиках. Глаза горят ярче. То ли дело в туши, которая веером расправила реснички, то ли в темно-синих тенях с золотым блеском по краям век, но выглядит волшебно. Даже бровки причесаны и смотрятся идеальными плавными линиями, а губы выглядят свежее с едва уловимым блеском, который не пахнет и не липнет, и его совершенно не хочется побыстрее стереть тыльной стороной ладони.

Да. Девушка в отражении зеркала определенно мне нравится. Зря я нервничала, что меня изуродуют. Знаете, фобия такая: ты просишь подровнять кончики, говоришь мастеру «три сантиметра» и понимаешь, что для всех парикмахеров мира это совершенно не те сантиметры, которые приняты в системе мер. Это длина как минимум с человеческую ладонь, а то и более. Поэтому, потея в кресле, я постоянно смотрела вниз, на пол, в ожидании увидеть там добрую половину своих волос. И была очень удивлена, заметив лишь небольшой волосатый газончик.

Поэтому и выхожу я из салона почти счастливой, мне удалось сохранить свою длину. И теперь жутко хочется увидеть реакцию всех, кто не безразличен. Ловлю такси – такой красивой девочке с аккуратными кудряшками вредно гулять на ветру по осенней слякоти. Подъехав к дому, осматриваю окна, но никто не выглядывает, чтобы встретить меня. Выхожу, неторопливо цокаю каблучками по дорожке, что тоже не совсем привычно для любителя кроссовок, вставляю ключ и открываю дверь.

Никого. В доме, окутанном сумерками, очень тихо и темно.

Повесив плащ, включаю свет и снимаю обувь. В глаза бросается записка, лежащая на столике в гостиной. Подбегаю, читаю: «Джастин ушел с девочкой, а мы пошли гулять в парк. Сильно поздно не возвращайся. Счастливо отдохнуть!»

«С девочкой». Меня передергивает от неприязни к Вике. Глупо было, конечно, мечтать, что он проведет этот вечер со мной, ведь я знала, что Джастин уже принял приглашение этой мымры, но надежда, что мы отправимся в клуб все вместе, оставалась.

Комкаю листок, выбрасываю в мусорку и, яростно топая, поднимаюсь наверх.

Открываю ноутбук. Можно было бы воспользоваться свободным временем, чтобы позвонить Славе, но я почему-то застываю в нерешительности. Мне страшно. Реально страшно!

У нас только все утряслось. Только спала холодность, которая присутствовала в разговорах последних дней. А тут, представьте, он увидит меня красивой, при макияже, с новой прической. По-любому взбесится, к бабке не ходи. А уж если узнает, что я собралась отдохнуть с друзьями в клубе, точно вынесет весь мозг.

Удивительно, но ведь еще месяц назад мне бы подобная вольность даже в голову не пришла. Никуда бы не пошла, осталась дома, чтобы его не расстраивать. После последнего скандала с фотографией прежняя Зоя и вовсе вымаливала бы прощение целую неделю: извинялась, пыталась бы сгладить конфликт, возможно даже, признала вину, только бы Слава перестал орать.

А теперь… Теперь я просто смотрела в экран всю эту неделю, когда он звонил, и молча выслушивала тирады. Он бесился, страшно бесился, что я не оправдываюсь. Такое мое поведение настораживало и пугало его. Раньше он мог цепляться за то, что я боялась его потерять, а теперь Слава отчетливо осознавал, что мне все равно.

Что я не буду больше терпеть его упреки и унижения, что мне ничего не стоит закрыть крышку ноутбука и прервать разговор. Что больше не завишу от него морально. Все. Именно поэтому он тщательно выбирал слова все последние дни, если и давил на меня, то мягко и осторожно, если обвинял, то моментально и великодушно даровал прощение.

Сейчас я сижу и вдруг понимаю, что сама являюсь виновницей такого его отношения к себе. Мне всегда было жалко Славу. Неуверенный по жизни, но амбициозный, не прикладывающий никаких усилий, чтобы воплотить свои задумки и мечты, но властный. Да ведь он по сути своей всегда был откровенным слабаком.

Его шпыняли парни в университете, не так чтобы совсем унижали, но он частенько становился объектом их колких шуток. Собственный отец считал его неудачником и постоянно срывался в разговорах на крик, на что Слава, как ребенок, тут же бежал жаловаться к матери. Никто и никогда не воспринимал его всерьез, потому что все его слова обычно оказывались просто словами. Пылью в глаза или же оправданиями собственной ничтожности.

Я была единственным человеком, над которым он имел власть. Когда мой парень проявлял жесткость или откровенную грубость, я это поощряла – мне казалось, что так он почувствует в себе уверенность и наконец станет мужественнее в общепринятом смысле этого слова. Я тогда и не знала, что настоящий мужчина – это тот, чья женщина может сказать, что она счастлива с ним, а не тот, кто носит бороду и чешет яйца.

Как итог – сама вырастила в нем тирана. Простой лентяй с раздутым самомнением, он нашел во мне благодарного слушателя и покорную жертву. Только со мной мог быть крутым героем сериалов, которые постоянно смотрел, лежа на диване. И только на мне он мог выместить горечь и досаду от постоянных неудач.

А сейчас, сидя у гребаного ноутбука, глядя в темный экран монитора, до меня доходило, что виной всему была моя жалость, а не любовь. Я не любила его. Не хотела. Никогда. Из этой жалости подчинила два последних года своей жизни желаниям это жалкого, эгоистичного сукиного сына.

Боялась его. Немыслимо… Как огня боялась! До нервной дрожи и колик в животе. Думала, что потерять этого человека будет хуже, чем погибнуть самой. Но позволить такому Славику помыкать тобой всю оставшуюся жизнь – это намного страшнее.

Пора все это прекратить. Я больше не хочу бояться. Не хочу зависеть от его настроения. Не хочу вдохновлять, уговаривать, поддерживать, заряжать этого человека, чтобы потом терпеть его упреки, плевки (и, кто знает, в дальнейшем – может, даже побои).

Я прозрела.

Он меня никогда не любил. Держал за собачонку, которую можно позвать, приласкать, а потом оттолкнуть. За куклу, у которой не может быть чувств, и потому они не важны. За игрушку, созданную для того, чтобы тешить его непомерное самолюбие.

Но теперь прежняя, сильная Зоя проснулась. Отныне все будет по-другому.

Решительно включаю компьютер, пытаюсь дозвониться, но у меня не получается – в Сан-Диего, должно быть, только светает. По сути, еще ночь. Оставляю сообщение, что перезвоню через несколько часов, и иду переодеваться.

Кокетливое красное платьице длиной до колена, тонкие черные колготки, того же цвета косуха и массивные сапоги. Давно никто не видел меня в подобном образе. Наверное, еще с тех пор, как я зависала с братом на подпольных рок-вечеринках и квартирниках для андеграунд-музыкантов. Но тем и лучше – чем дольше держишь взаперти своего внутреннего чертика, тем с более громким и ярким треском он потом вырывается наружу.

– Это просто отпад! Кто это? – восклицает Маша, когда я заваливаюсь к ней в кабинет в кафе.

– Нравится? – повожу плечом.

Поворачиваюсь несколько раз вокруг своей оси.

– Вау… – выдыхает она восхищенно. – И зачем я напялила все черное? – хихикает. – Теперь все решат, что Дима пришел с тобой. Ты такая яркая!

– Нет, – смеюсь я, – вы с ним отлично дополняете друг друга. Это гораздо круче, два фрика рядом.

– Постоянно ловлю взгляды прохожих, – сознается Машка, трогая мои кудряшки, – он как холст для нательной живописи, а я смотрюсь рядом серой мышью. И у людей на лице написано «боже-что-она-рядом-с-ним-делает?».

Разглядываю подругу. На ней длинная футболка до колена, рваные джинсы, грубые ботинки, кожаные браслеты на руках. Волосы убраны в небрежный хвостик, из которого выбиваются отдельные пряди, глаза слегка подведены черным.

– Ты самая красивая девушка, которую я видела, Маш, – сознаюсь. – Честно. Кому-кому, а уж тебе точно не стоит заморачиваться по поводу внешнего вида.

– Привет! – залетает в кабинет Дима. – Воу… – Он ставит пакеты на стул и обходит нас, разглядывая по очереди. – Девчонки, а вы тут мою Малявку с Зойкой не видели, нет?

– Не-а, – смеюсь я.

Машка закатывает глаза.

– Тогда, может, затусим сегодня, пока их нет?

Не успев договорить фразу, парень получает толчок в плечо. Марья хоть и мелкая, но удар у нее поставлен – вот что значит расти в семье с братом.

Они с Димой обнимаются, а мне становится тепло на душе: хоть кому-то хорошо, хоть кто-то может быть вместе, когда захочет. Вообще, наверное, это очень здорово, когда рядом есть человек, который полностью тебя понимает, и ему можно сказать абсолютно все, что придет в голову.

А не так, чтобы аккуратно подбирать каждое слово и бояться, что он покрутит пальцем у виска, как было у нас со Славой.

-17-

Зоя

Мы врываемся в клуб, как к себе домой. С таким пробивным парнем, как Дима, для нас, кажется, открыты все двери в этом городе. В зале достаточно темно, играет живая музыка. Вижу на сцене совсем юных музыкантов. Парнишки лет по семнадцать-восемнадцать, они уже уверенно держат в руках инструменты, да и свой стиль, если вслушаться, у них уже имеется. Как «почти коллега», радуюсь за них: попасть на разогрев к популярной группе в приличном клубе города – это большая удача.

Оглядываюсь. Народа на танцполе сегодня много, не протолкнуться. Мы устраиваемся возле бара, берем напитки и с интересом осматриваемся. Мне здесь нравится. Да и настроение на удивление отличное. Покачиваю головой в такт музыке и не забываю аплодировать в конце каждой композиции.

Через полчаса мы уже слегка навеселе. Народ оживляется – все ждут появления главных звезд и потихоньку подтягиваются ближе к сцене. Мы с Машкой хохочем по поводу и без, нам тоже не терпится потанцевать.

Но к нам подходит какая-то молодая пара.

– Анька-пулеметчиксА, – представляет мне Машка свою лучшую подругу.

С восхищением смотрю на эффектную шатенку со слегка округлившимся животиком. Прийти в интересном положении в ночной клуб – для меня это сродни подвигу (тогда я еще не знала, что она и танцевать будет весь вечер).

– Привет, – протягиваю руку, – Зоя.

– Очень приятно! – одаривает меня белозубой улыбкой. – Солнцева.

– Кхм-кхм. – Брат Маши напоминает о себе вежливым покашливанием.

Я не сразу узнаю его, потому что видела всего пару раз, и то мельком. Но когда поворачиваюсь и смотрю пристальнее, в глаза сразу бросается сходство: аккуратный нос, большие глаза, красивой формы губы – они ведь с Машкой двойняшки. Еще год назад парень был худым, несуразным, а теперь вон – возмужал, черты лица заострились, руки стали крепче, взгляд серьезнее. Мужчина!

Только появившаяся сережка в носу да широкая улыбка придают ему мальчишеского шарма.

– О, привет, – удивленно бормочу я. – Тебя не узнать.

– Тебя тоже! – усмехается он. – Зоя, да?

– Ага.

– Возьмем чего-нибудь выпить? – просит Солнцева у Пашки. Оборачивается к нам: – Ну, там, водички, сока, молочка. У меня сейчас вынужденная безалкогольная диета, знаете ли. Всем рекомендую.

Когда они отходят к бару, говорю Маше на ухо:

– У тебя будет племянник, это круто.

Она смеется:

– Еще бы. Эта парочка все лето кровь нам пила. Ссорились, мирились, сходились, расходились. Солнце так вообще прославилась тем, что влезла на фестивале в Адлере в номер к британской звезде. Джона Н. знаешь? Вот к нему.

– Что?!

– Это, как и все, что она делает, у нее совершенно случайно вышло, но скандал был ого-го. Пресса еще долго называла ее русской невестой Джона, а Пашка бесился с этого страшно. Но ничего – теперь вон дружат втроем. Тот его в Лондон зовет, совместный трек записать хочет.

– Да ла-а-адно… – округляю глаза.

– Ага, – как будто ничего сверхъестественного не сказала, пожимает плечами Маша. – Вы даже познакомиться сможете, потому что они Джона к нам на свадьбу пригласили зимой.

– Мне не могло так повезти… – почти теряю дар речи.

– Ага, а с «Дайвёрсами» мы можем в гримерке выпить после концерта. Это сейчас они – звезды, а еще полгода назад были такими же простыми ребятами, как мы с тобой. Я всех их знаю: Ника, Майка, Борьку, Ярика, Леську[8].

– О боже, она зовет Лесси просто Леськой… – обмахиваю себя ладонями. – И где я так напилась?

Сурикова хихикает:

– Еще не напилась, поэтому нужно срочно это исправить. – Машет рукой, подзывая Диму: – Мы здесь!

Тот идет в нашу сторону вместе с Пашей и Аней.

– А сережка у него в носу – это типа их с Солнцевой обручальное кольцо, – шепчет Маша.

– Ну и парочка! – смеюсь.

– Да. Хулиган и оторва, – соглашается подруга, – отличный союз, если честно. Иногда не важно, разные вы или сильно похожи, главное, чтобы были на одной волне.

Мы стоим все вместе, болтаем о всякой чепухе и пританцовываем, когда под крики и аплодисменты на сцене начинают устанавливать оборудование. У меня уже шея болит оглядываться по сторонам в поисках Джастина. Сердце не на месте. Воображение рисует мрачные картины того, как он решил провести время наедине с Викой и потому опоздал к началу.

Но уже через минуту я замечаю их за дальним столиком в углу. Там Вика, ее подружки, с ними Лысый и мой американец со стаканом чего-то (судя по цвету – виски с колой) в руке.

– Привет, красавица! – Кто-то обхватывает меня за талию со спины.

Оборачиваюсь. Игорь!

– Привет! – высвобождаюсь. – Ты чего пугаешь? – улыбаюсь.

– Прости, – его карие глаза восхищенно оглядывают мой наряд. – Прекрасно выглядишь!

– Спасибо.

– О, привет, Маш! И ты… – Встретившись взглядом с Суриковой, он тянет руки и к ней, но вдруг замечает Калинина и осекается: – Здорово, Димон! Как дела?

Сначала мне кажется, что между ними нарастает какое-то напряжение, но потом Дима жмет его руку, наклоняется и хлопает по плечу. Парни о чем-то беседуют, смеются, но нам уже не слышно: свист и крики оглашают появление на сцене музыкантов. В эту секунду я поворачиваюсь в ту сторону, где видела Джастина и… сталкиваюсь с ним.

Сначала мы смотрим друг на друга, как люди после долгих лет разлуки, а потом мне наконец удается произнести:

– Привет. – И слова тают в шуме аплодисментов.

Он сегодня первый, кто не разглядывает мой наряд, а смотрит прямо в глаза.

– Привет, – говорит с легкой улыбкой.

– О, Джаст, дружище! – Дима подходит и приветствует его рукопожатием. – Мы уж думали, что ты не придешь.

– Мы были в каком-то кафе. Не знаю. – объясняет он, продолжая бросать на меня взгляды. – Пришли только что.

Смотрю на него, и желудок колотит нервной дрожью. Он роскошный. У него самые широкие плечи из всех присутствующих парней, самые красивые, самые сильные руки. Он выше всех. У него прекрасные, добрые синие глаза. А еще Джастину чертовски идет эта светло-голубая рубашка, которую выбрала я. И он, конечно же, надел ее на белую футболку – это так по американски!

Стараюсь не смотреть на него, но у меня плохо получается. Невозможно отвернуться к сцене, зная, что он стоит рядом, что можно почувствовать тепло его тела при желании. По мне будто холодный ветерок пробегает, руки покрываются гусиной кожей. К щекам приливает жар. Да так сильно, что хочется руками их прикрыть.

– Начинается! – Подошедшая Вика с улыбкой виснет на его локте. Дергает дважды, пока он не поворачивается, обратив на нее внимание. – Начинается!

Вздыхаю, провожая их взглядом. И замираю, когда вижу, что он все-таки оборачивается, чтобы посмотреть в мою сторону.

– Для вас сегодня вечером играет замечательная группа «The Diverse»! – раздается на весь зал. – Встречаем!

Толпа вокруг меня оживает, словно океанская волна. Она движется, шумит, бурлит, беснуется в крике. Дима что-то кричит, Пашка свистит, Маша звонко хлопает в ладоши.

Первый удар рыжеволосого Майка по струнам взрывает зал с новой силой. Кто-то ослепляет меня вспышкой фотоаппарата, пышная дамочка впереди норовит отдавить ноги, а остальные визжат так, что закладывает уши.

Пока брутальный гитарист доигрывает свою партию, какие-то сумасшедшие начинают звонко скандировать название группы, но тут, слава богу, вступает бас, за ним барабаны и клавишные, и весь этот бедлам тонет в лавине звука. Даже визг от появления на сцене солистки Леси остается лишь фоном для чудесной мелодии, которая благодаря громкому звучанию проникает, кажется, даже под кожу.

Певица движется по сцене, как черная пантера. Крадется, покачиваясь, ступает мягко и плавно. Ее волосы длиной до середины шеи растрепаны и взлохмачены, одежда небрежна, словно бы она в спешке накинула ее прямо на голое тело, а кожу на ногах украшают здоровенные цветные татуировки с черепами.

Я замираю, когда все вокруг начинают подпрыгивать в такт ее голосу. Просто наблюдаю, как эта хищница, излучающая чистый секс, бросает своим голосом в толпу потоки бурлящей в ее крови страсти. И пьет, пьет взамен энергию зала, вытягивает ее из нас буквально по ниточке.

Боже, вот это талантище! Куда мне со своей акустической гитарой!

Следующие несколько композиций я с головой окунаюсь в настоящий концентрированный драйв. Мы с девочками танцуем, прыгаем, визжим, смеемся. Отрываемся по полной. Парням же интересна именно музыкальная составляющая: они стоят неподалеку и с серьезным видом обсуждают партии музыкантов, ведь Пашка сам пишет музыку, а Дима на «ты» с ударной установкой – играл когда-то на барабанах.

– Кстати, как там Стёпа? – спрашивает Игорь, когда мы отходим выпить по коктейлю.

Ему разговоры о нотах и инструментах не так интересны.

– Ну, он… хорошо устроился, – отвечаю я, залезая на высокий стуле.

Отсюда мне прекрасно видно, как Джастин перемещается с танцпола к своему столику.

– Нравится ему? Не сложно? – Костыль встает между мной и Машей. Наклоняется все ближе к моему лицу.

– Сложно, конечно, – усмехаюсь я, – учиться приходится всерьез, но он доволен. Завел новых друзей. Тусит с Челси, сестрой Джастина, она ему очень помогает с учебой.

– Тоже хочу попробовать подать документы на будущий год. – Игорь поправляет коротко стриженные каштановые волосы и улыбается мне во все свои пятьдесят два (могу и ошибаться) зуба.

– Обязательно попробуй! – слегка наклоняю голову и тяну коктейль через трубочку. – Я б тоже рванула. Это хороший опыт, полезный.

– Тоже так думаю, – улыбается Игорь.

Джастин

Меня сейчас разорвет.

– Ты куда? – Блондинка цепко хватается за рукав.

– Мм? – оборачиваюсь.

– Ты куда, Джастин? – повторяет Вика.

Все ее тупоголовые подружки как по команде выжидающе уставляются на меня.

– Сейчас приду.

Вот же пристала.

Деликатно, если я еще на это способен, выдергиваю руку и иду в сторону стойки бара. Зоя уже на танцполе, а Игорь еще сидит на стуле и ждет свою выпивку. Подхожу ближе, делаю заказ бармену, сажусь рядом и бросаю на него убийственный взгляд.

– Джастин, привет, чувак, – ухмыляясь, произносит Игорь.

Жму его руку:

– Привет.

– Как дела? – мычит он.

Его английский ужасен, и дело тут даже не в том, что этот парень уже изрядно набрался.

– Отлично, – отвечаю сухо и продолжаю буровить его взглядом.

Чувствую, как у меня дергается уголок глаза.

– Музыка – просто огонь, – добавляет он, принимая бокал и снова поворачиваясь ко мне.

– Слушай… – запинаюсь, потому что выговорить его имя не самое простое для меня, – я, конечно, не должен у тебя такое спрашивать, но все-таки спрошу. – Наклоняюсь ближе. – Ты пытаешься ухаживать за Зоей? Или мне показалось?

Парень приподнимает бровь, оглядывает меня с интересом.

– Ты… переживаешь за нее, что ли? – выдает он.

Мне кажется или я вижу на его наглой роже усмешку?

– В общем, да, – признаюсь.

– Ну, – он складывает губы трубочкой, – ты же вроде не ее папочка, да?

Отхлебывает из бокала.

– Я ее друг. Этого более чем достаточно.

Игорь разворачивается ко мне. Несколько секунд собирается с мыслями, затем говорит:

– Поухаживать за девушкой, купить ей выпивку, пригласить на танец – это нормально. Понимаешь? По крайней мере, в России. Ничего такого. – Он кажется довольным своей собственной мудростью. – А ты… почему так печешься о ней?

Над нашими головами грохочет музыка – началась новая песня. Голос солистки заметно охрип.

– Слушай, Игорь, – произношу его имя так, как получается. – Просто давай без фокусов, хорошо? Не переходи границ. Лучше не лезь к ней.

Лицо парня наливается злобой.

– У тебя своя дама сегодня, – цедит сквозь зубы, кивая мне через плечо, – так иди и развлекай ее.

Рука Димы ложится на мое плечо очень вовремя.

– Все нормально? – спрашивает друг.

– Да, – весело отвечает Игорь и смачно отхлебывает из своего бокала.

Но вопрос был адресован не ему.

– Нормально, – отзываюсь я, встаю, беру свой стакан и ухожу.

У меня плохо получается сохранять спокойствие. Гнев только нарастает, когда я вижу, что этот придурок по-прежнему трется рядом с ними. Зоя чересчур медленно и сексуально двигается, а он не сводит с нее глаз.

Ухмыляется, словно специально меня дразнит. Девчонки смеются, поддерживают музыкантов ободряющими криками и аплодисментами, что-то активно обсуждают между собой. А этот Игорь стоит всего в двух шагах от них и вмешивается чуть ли не после каждой реплики.

Мне хочется биться головой о бетонную стену, когда я вижу, как он тянет к ней руки. Сука, в этом нет ничего приятельского! Он так и норовит коснуться открытых участков ее кожи или задеть своей грязной лапой ее талию. Чертов ублюдок!

Я смотрю на них, уже никого не стесняясь. Больше не делаю вид, что меня увлекает разговор за столиком. Беру стакан, встаю и наблюдаю за каждым их движением. Черт, он точно получит свое. Пусть только дотронется до нее еще раз.

А она, как назло, будто этого не замечает! Может отойти, оттолкнуть, а вместо этого внимательно выслушивает все, что он говорит ей прямо на ухо, и еще кивает. Его пальцы сжимаются в этот момент у нее на предплечье. Шепчет и шепчет ей что-то, гад.

А потом они смеются. Тварь… Мне ужасно хочется пересчитать его зубы. «Эй, Зоя, очнись! Он же почти лапает тебя!» Вот же урод.

Мои пальцы добела сжимают стакан. Лед потрескивает на дне с таким же приятным звуком, с каким я буду переламывать его кости. В голове эхом отдается ее звонкий смех. Моя Зайка прыгает в такт музыке, хлопая в ладоши высоко над головой. А Игорь бесстыдно любуется видом, который открывается на ее стройные ножки, когда ткань платья задирается до самых бедер.

Мои легкие стягивает волной густой, непроглядной ярости.

– Джастин, потанцуем? – Руки Вики обхватывают мои плечи.

Она разворачивает меня к себе, улыбается, и я вдруг понимаю, почему стало так тихо. Солистка группы поет что-то мелодичное и плавно-текущее, поет не торопясь, почти шепчет. Я замечаю, что одни начинают неторопливо покачиваться, а другие встают в пары, чтобы станцевать медленный танец.

Ничего не отвечаю, просто молча кладу руку на талию Вики, чтобы она заткнулась и не мешала мне контролировать ситуацию. Делаю всего пару шагов и замираю. Перед глазами все плывет, кровь стучит в ушах. Едва не проливаю алкоголь на девушку, резко дернувшись в сторону.

– Джастин! – выдыхает Вика в изумлении.

Сбрасываю с себя ее руки:

– Прости.

Зоя

Волна громких звуков опадает, ее сменяет медленная, щемящая душу мелодия. Мы с девчонками, вдоволь насмеявшись, тоже затихаем. Невольно ищу глазами того, единственного, который мне сейчас интересен, но дорогу перегораживает пьяный Игорь.

– Потанцуем? – предлагает он, протягивая руку.

В крови бурлит адреналин.

– Нет, спасибо, – смеюсь, – если бы ты знал, как я танцую, то точно бы не спрашивал.

– Ну, Зой… – продолжает настаивать он.

– Не, не умею, – мотаю головой и поднимаю вверх руки. – Прости, Игорь. Все ноги тебе отдавлю. Пойдем лучше выпьем чего-нибудь холодненького?

– Пожалуйста, – его пальцы уже у меня на талии, – всего один танец.

Горячее дыхание опаляет щеку.

– Не хочу, извини.

– Всего один, Зой. – Он приближается, вынуждая меня положить руки ему на плечи, и я почти делаю это, когда рядом громыхает:

– Хэй! – на английском. – Девушка же сказала, что не хочет!

Это Джастин. Он выглядит не на шутку взбешенным. Глаза налиты кровью, ноздри раздуваются, пальцы сжаты в кулаки.

– Твое какое дело? – морщится Игорь, поднимая на него взгляд.

– Такое, – отвечает он и вдруг хватает его, как щенка, за грудки. Оттаскивает на два метра правее, прочь с танцпола.

Не успеваю даже вскрикнуть, поэтому происходящего не сразу все замечают. Джастин подталкивает Игоря и приставляет спиной к стене. Когда я подлетаю к ним, он уже нависает над парнем горой из мускулов и горящей ненависти.

– Дж… – хочу вскрикнуть я и замираю, когда он вдруг приподнимает руку, в которой зажат полупустой стакан.

Боюсь, что ударит его в челюсть или куда-нибудь еще, поэтому на секунду зажмуриваюсь. Сердце сжимается в груди.

– Чувак, – преспокойно и будто издеваясь, говорит Игорь, – тебе бы проветриться. – Переходит на английский: – Иди, освежи мозги, а то, кажется, перегрелся.

Левая рука Джастина с гулким звоном обрушивается на стену возле его лица.

– Я тебя предупреждал, – тяжело дыша, произносит он в лицо противнику, – чтобы ты не трогал ее.

Закрываю рот ладонью. Мне очень хочется влезть между ними, чтобы разнять, но я не знаю, как это сделать. Сердце бьется так быстро, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди, в ушах шум.

Рублев уже не выглядит таким уверенным. Его кадык нервно дергается.

– Ты что-то перепутал… – пытается отодвинуть Джастина от себя и замечает посторонние взгляды. – Только тронь меня, и тебя вышвырнут обратно. Ясно? – Он похож на ужа, извивающегося на сковородке. – Ты в этой стране никто. Только тронь! – Игорь изображает самоуверенный смешок, но выходит нечто больше похожее на икоту.

Напряжение нарастает. Джастин и не думает отходить. Прижал его к стене и давит одним только взглядом. Музыка заглушает его дыхание, но я вижу, как высоко вздымается его грудь. Меня охватывает настоящая паника.

«Только не бей, только не бей, пожалуйста».

В эту секунду стакан в руке Джастина лопается с таким громким звуком, что я вздрагиваю. К ногам Игоря летит крошево из мелких и крупных осколков стекла.

– Эй, парни. Вы чего? – вовремя появляется Дима.

Легонько касается плеча американца, и тот делает шаг назад. Его челюсть стиснута, он продолжает сверлить взглядом изрядно вспотевшего Рублева, а тот, воспользовавшись ситуацией, отбегает, на ходу что-то гавкая и матерясь.

– Все нормально? – интересуется Калинин, оглядывая нас. Встряхивает Джастина: – Что произошло-то?

Но тот молчит. Смотрит вслед ретирующемуся противнику и тяжело дышит. Желваки бегают на его скулах, в глазах застыла ярость.

– Чего-то я ничего не понял, – говорит мне Дима по-русски, когда я вдруг замечаю стоящую в сторонке Вику.

В отличие от других зевак, она разворачивается неохотно, уходит медленно, то и дело оборачиваясь, чтобы смерить меня ненавидящим взглядом.

– Джастин, – касаюсь локтя парня, но реакции никакой. – Джастин!

Он переводит взгляд на меня, но ничего не говорит.

Замечаю кровь, сочащуюся с его ладони и капающую на пол.

Блин…

– Нам нужно на воздух, – бросаю Диме.

Тяну американца за собой. Завожу в уборную, врубаю воду и подношу его руку к раковине. Он не противится. Медленно разжимает дрожащую руку.

Она вся в осколках. Они ссыпаются по гладкой керамике вниз и исчезают в сливе. Наклоняюсь и осторожно вынимаю несколько застрявших в коже стеклышек, выбрасываю их в стоящее рядом мусорное ведро. Мои руки теперь тоже в крови. Осторожно беру и подставляю его ладонь под напор воды. Поверхность раковины заполняется розовыми струйками. Они стекают вниз, становятся совсем прозрачными, растворяются и исчезают в сливном отверстии.

Ополаскиваю его руку, затем свои ладони, выключаю воду и судорожно оглядываю помещение. Ничего подходящего. Меня уже нешуточно трясет.

Тут замечаю несколько бумажных полотенец, хватаю их, оборачиваю со всех сторон его кисть в несколько слоев и говорю:

– Сожми. Держи. Вот так. Да.

Джастин податлив и по-прежнему молчит.

– Пойдем, – беру его левую, неизраненную, ладонь в свою и веду прочь из клуба.

Мы выходим на темную улицу, залитую светом желтых фонарей. Там очень холодно. Почти по-зимнему. Выдыхаемый воздух поднимается вверх белым облачком и исчезает во тьме. Осенний ветер, завывая, беспощадно треплет на нас одежду, грозится забраться даже под кожу и проморозить до костей. Но вдруг порывы, будто почуяв серьезность ситуации, затихают, когда мы, отойдя подальше, останавливаемся у стены и смотрим друг на друга.

– Что это было, Джастин? – спрашиваю тихо.

И тут же жалею, что не прихватила куртку. Приходится обхватить себя руками, потому что в тонком платьице все равно что без одежды. Дрожу всем телом.

Парень молчит. Не сводит с меня глаз. Сощуривает их, будто думает о чем-то очень важном.

– Что с тобой? – говорю мягче.

Улицу заполняют приглушенные звуки музыки, доносящиеся толчками и едва ощутимой вибрацией из помещения клуба.

– Поговори со мной, – прошу.

Гляжу в его глаза и перестаю дышать. Осень, холодный ветер, луна, ночной город за спиной. Так красиво.

Не говоря ни слова, Джастин наклоняется и накрывает мои губы своими – такими горячими и мягкими. Его руки обнимают меня, притягивают к сильной груди. Пальцы, теплые и жесткие, впиваются в спину, затем в талию и крепко сжимаются. Я закрываю рот, но чувствую, как он снова разводит мне губы своим языком.

Сначала это невинный поцелуй, мы точно пробуем друг друга на вкус, медленно, осторожно. Губы соприкасаются, бережно надавливают и тают, пробуждая жар внизу живота. Это просто неспешное движение друг другу навстречу. Мы тянемся, обнимаемся, сцепляемся, прижимаемся и, наконец, крепко держимся. Но когда наши языки переплетаются в едином порыве, меня насквозь пронизывает острыми молниями, заставляющими тело хотеть гораздо большего. Нас обоих буквально трясет.

Мы заводимся, все сильнее и сильнее, готовые спрыгнуть вместе в пропасть. Его руки блуждают по моей спине, комкают ткань платья, поднимаются выше и уже ласкают мою шею. Мои пальцы путаются в его мягких волосах, горят от тепла его кожи, выбивая из меня все сомнения. Я невольно ускоряю темп, откликаясь на его ласки. Целую порывисто, подаваясь вперед всем телом. Мои губы раскрываются под его нажимом, поцелуй становится еще жарче.

Еще через секунду между нами уже бушует океан чувств. Мы плывем и полыхаем. Одновременно. Горим и плавимся в объятиях друг друга. По венам вместо крови растекается сумасшедший, головокружительный, болезненный огонь.

Замечаю, как черное небо, осыпанное звездами, клубится, густеет над нашими головами, сходясь по центру подобием грозовых туч, которые вот-вот обрушатся на нас сверху и раздавят. Они напоминают о том, что мы делаем что-то неправильное, но мой разум с ними не согласен.

Это самое прекрасное, самое правильное, что я когда-либо делала. Самое острое и удивительное, что чувствовала. Хочу целовать его вечно, ощущать этот вкус на своих губах, самый сладкий, самый желанный. Растворяться в нем, жить им, взлетать к небесам.

Обрывками картинок вижу, как вспыхивают его глаза. В них так много чувств: от невероятной щемящей нежности до дикой, безудержной страсти, что даже становится страшно. Мы целуемся, дыша друг другом, и я больше не переживаю, что делаю кому-то больно. Не думаю о том, что совершаю предательство. Больше ничего не боюсь, потому что рядом – Он.

Мы оба больше ничего не боимся. Мы – бесстрашные.

Ведь мы есть друг у друга.

-18-

Джастин

На секунду я прерываюсь, чтобы посмотреть на нее. Мою самую любимую девочку. Загадочную и совершенно простую. Сильную, красивую, искреннюю, трогательную. Такую же удивительную, как и всё, что меня здесь окружает.

Держу ее лицо в ладонях и не могу отдышаться. Эти глаза сияют ярче, чем звезды на небе, в них хочется смотреть вечно и никогда не прерываться. Сколько же времени было потеряно зря, пока мы набирались решимости признаться в чувствах, в первую очередь – самим себе? Столько дней… Часов, минут… вот таких простых и важных мгновений, за которые можно жизнь отдать.

– Джастин, – часто дышит Зоя.

– Молчи!

Притягиваю ее голову к себе, зарываюсь пальцами в волосы, целую с новой силой. Сначала совсем невинно, потом просовываю язык между ее губами, обжигаюсь, чувствую блаженство. Ураган между нами взвивается с новой силой.

Мне нравится, как она едва слышно стонет, как подается мне навстречу всем телом. Прикусываю ее нижнюю губу, прикасаюсь к полыхающим жаром любимым щекам своими ладонями. Кровь вскипает от возбуждения, и между нами трещит электричество, сыплются молнии. Это можно продолжать вечно, но я, почти задыхаясь, делаю над собой огромное усилие и отстраняюсь.

Мне очень нужно видеть ее глаза. Нужно знать, что моя Зайка не передумала. Что не казнит себя за то, что мы сделали. Потому что, если она считает все ошибкой, я не переживу этого. У меня сейчас такое состояние, что хочется кричать о том, что мы теперь вместе, на каждом шагу. Ведь мы же вместе? Да?

Зоя шумно сглатывает и смотрит на меня. Вижу в ее взгляде оторопь. Она сама в шоке. Но ее растерянность не имеет ничего общего с раскаянием. Это счастье, живое, большое, искреннее, ничем не замутненное счастье от близости, которая переплела нас в этом поцелуе.

Прижимаюсь лбом к ее лбу. Жадно глотаю воздух и еле сдерживаю смех – мне чертовски хорошо, я кайфую. Не хочется разговаривать, хочется целоваться еще и еще. Наслаждаться, чувствовать, как кружится голова. Вдыхать запах, касаться кожи, насыщать друг друга энергией до острого, яркого пика страсти, когда перестаешь что-либо соображать.

– Джастин… – Клянусь, она прекрасна в своей нерешительности.

Смотрит на меня так, будто сейчас заплачет. Нежно, осторожно проводит пальцами по щеке, затем спускается к шее. Медлит. Будто сказать что-то хочет и боится все испортить. Будто ей так больно это сделать, что даже руки сводит.

– Что? – спрашиваю по-русски.

Мне хочется, чтобы она мне доверяла. Потому что все это – из-за нее, все благодаря ей. Я здесь, я остался, и я борюсь каждый день. Ничего бы этого не было без ее присутствия в моей жизни.

Зоя должна знать, что может на меня полагаться.

– Зачем мы?.. – Она не договаривает. Слезы и паника застывают в ее глазах. Девушка наклоняет голову набок и смотрит на меня, изучая глазами цвета утреннего неба. Весь воздух разом выходит из ее тела. – Что теперь будет?

Глупенькая моя Зайка.

– Не нужно переживать, – убираю волосы с ее лица, – все будет хорошо. Обещаю.

– Ничего не может быть хорошо. – Зоя мучительно содрогается, она будто не в силах вздохнуть.

Мое сердце трепещет, подскакивает в груди.

– Почему? – прижимаю ее еще крепче к себе и любуюсь. Такая нежная под моими пальцами. Безупречная. Смотрю на ее блестящие губы и представляю, как буду касаться их всякий раз, как увижу. Каждый день…

– Ты все равно уедешь, – торопливо шепчет она.

Как приговор.

Уголки моих губ ползут вверх в улыбке.

– Но ведь это будет не сегодня и не завтра.

Ее взгляд мгновенно проясняется. Рот приоткрывается на вдохе, лицо разглаживается, плечи расправляются. Понимаю, что такой ответ не принесет полного облегчения, но это уже первый шаг к пониманию того, что мы не обречены и еще можем найти какой-то выход.

– У нас есть немного времени… – словно сама с собой размышляет девушка.

Один удар сердца. Второй. Меня обволакивает запах жасмина и розы. Ветер теперь пахнет Зоей и ее парфюмом, и это ночное небо тоже. Мы все теперь повязаны этими простыми словами, полными надежды.

– Ты хочешь быть со мной? – спрашиваю, сделав глубокий вдох.

– Да, – отвечает она.

Больше мне ничего не нужно. Наклоняюсь, мы оба открываем губы, прикасаемся языками, чувствуем вкус друг друга, и мир вокруг нас взрывается тысячами ослепительно ярких огней.

Зоя

– Что происходит? Ты куда? – останавливает меня Маша на выходе из клуба.

У меня на плече сумка, в руках две куртки – своя и Джастина.

– Я ухожу.

– Все нормально? – подруга перехватывает мою руку, крепко сжимает. Буравит меня взглядом.

– Да, – киваю.

– Что-то не похоже, – оглядывает одежду в моих руках и продолжает вкрадчиво: – Точно все в порядке?

Устало вздыхаю:

– Да, Маш. Все хорошо. Просто нам нужно уйти. Поговорить и все такое…

– Ладно, – она медленно разжимает пальцы, – значит, я могу быть спокойна и Джастин будет с тобой?

– Да.

– А то Дима мне какие-то страсти рассказывает, что он чуть Игоря не прибил.

– Угу. – Я вдруг вижу Вику недалеко от гардеробной и перехожу на шепот: – Завтра все объясню, мне пора.

Маша оглядывается, ловя мой взгляд.

– Ты из-за нее, что ли, уходишь?

– И да, и нет, – признаюсь.

Не хотелось бы, чтобы Слава узнал о нас с Джастином от кого-то еще. Странно, вообще, что эта мымра тут ошивается. Не хватало еще того, чтобы она следила за нами. Хотя одежда американца в моих руках весьма красноречиво говорит о том, с кем я ухожу. Да и та сцена с Игорем ясно дала понять, что между нами нечто большее, чем просто соседство. Но я должна первой признаться Славе, и для меня это очень важно.

– Я хочу все узнать первой! – шепчет Маша мне на ухо и отходит назад.

– Обязательно, – обещаю.

Наверное, у меня все на лице написано. Трудно скрыть счастливую улыбку, когда твое сердце поет от любви.

Выхожу, оглядываю темную улицу. Никого. Сворачиваю направо и натыкаюсь на Джастина, навалившегося на стену.

– Твоя куртка, – бросаю ему одежду, и взгляд выхватывает окровавленную ладонь в свете фонарей. – Черт, все промокло, – хватаю его руку, – дай посмотрю.

Он улыбается так, словно его и не беспокоят боль и повязка из бумажных полотенец, промокшая насквозь.

– Ты так сексуально ворчишь, – мурлычет Джастин, пока я снимаю бумагу и бросаю в мусорное ведро на краю дороги. – Интересно, мы с тобой на русском будем ругаться или на английском? Или каждый на своем?

– Держи. Не сжимай пока, – достаю из сумки духи, брызгаю ему на ладонь и перевязываю сверху платком. Обматываю и делаю узелок с тыльной стороны ладони. – Вот так, а дома поменяем.

– Думаю, ругаться лучше по-русски, а в любви признаваться на английском, – продолжает рассуждать он.

– Нет! – восклицаю я, пока Джастин помогает мне надеть куртку.

– Да! – заявляет он на русском.

– Нет! – тоже перехожу на родной язык.

– Да-а-а!

Беру его за руку.

– Почему? – смотрю в глаза.

– Па-та-муш-та! – смеется американец.

– Кто тебя научил такому? – смеюсь я. – Хотя не надо, не говори. Дима?

– Да, – довольно кивает он. – «Почему? Па-та-муш-та!» – Переходит на английский: – «Всегда отвечай так, и от тебя отстанут».

Прижимаюсь к его плечу.

– Поймаем такси? – предлагаю. – Я боюсь, что ты с непривычки простынешь на таком холоде.

– Ты знаешь, какой я? Чтобы я? Простыть? – хмурит брови Джастин. – Никогда!

Разворачивает меня к себе и крепко целует. Его губы… м-м-м, они невероятно сладкие и мягкие. Руки сильные, большие. В их объятиях так приятно быть маленькой и хрупкой. А запах мужчины, точнее – пота, смешанного с его парфюмом, возбуждает так остро, что все мое тело вдруг начинает дрожать.

С трудом отрываюсь от него, вытягиваю руку и голосую. Возле нас тут же останавливается новенький желтый автомобиль. Садимся на заднее сиденье.

– Лучше в тепле, – смотрю на Джастина, уперев подбородок в его предплечье, – у тебя ведь еще товарищеский матч на следующей неделе. Болеть нельзя. В России в такое время года нужно одеваться теплее.

Он берет мою руку и переплетает наши пальцы.

– Хорошо, что это наконец случилось, – улыбается. – Я и ты.

Мне нравится прикосновение его руки. Оно теплое. Сильное.

– Зачем ты напал на Игоря? – спрашиваю.

– Ты хотела, чтобы я просто стоял и смотрел на вас?

Пожимаю плечами:

– Никогда не видела тебя таким.

Джастин улыбается. Его улыбка – самая очаровательная на свете.

– Я тебе таким не нравлюсь?

– Просто не ожидала, – хихикаю.

Парень смотрит на меня своими пронзительными синими глазами.

– Мне не понравилось его поведение. Он смотрел на тебя, трогал.

На моем лице проступает удивление:

– Да не было же ничего такого! Игорь – мой одногруппник, мы просто болтали.

Джастин слегка напрягается и сжимает мою руку:

– Я увидел, как он к тебе лапы тянет, и это привело меня в дикое бешенство!

– Ты вообще-то с Викой туда пришел, – напоминаю я.

– Это было ошибкой. – Свободной рукой он ударяет себя в лоб. – Думал тебя позлить, ведь ты меня так легко отправила к ней тогда. Отказалась от меня! – хмурится. – Но, клянусь, у нас с ней ничего не было. Я просто хотел, чтобы ты немного приревновала. Глупо, конечно. Зато теперь я знаю, что русские девушки не ведутся на это. Прости меня.

– Я подумаю, – коварно улыбаюсь.

– Вот ты какая! – Джастин толкает меня в бок.

– Да-а.

Получаю сильный поцелуй в щеку.

– Американец? – вдруг спрашивает тучный водитель, оборачиваясь.

– Да, – на чистом русском отвечает мой спутник.

И мы смеемся, прижимаясь друг к другу еще ближе.

– Куда мы, кстати? Уже домой? – интересуется Джастин, пытаясь разглядывать ночные улицы.

– Ты ведь знаешь, у меня есть одно важное дело, которое нужно сделать в первую очередь, – говорю с горечью в голосе и тяжело вздыхаю.

– Мне жаль, что тебе приходится проходить через это, – он замолкает и больно стискивает мою ладонь, – но как же я рад тому, что это будет твой последний разговор с ним. Каждый раз, когда ты ему звонила, думал, что с ума сойду.

Мне хочется провалиться, исчезнуть.

– Нужно собраться с силами, – шепчу.

– Прости, представляю, как это тяжело. – Его пальцы поглаживают мою ладонь.

– Очень, – признаюсь.

Горячие губы Джастина касаются моего виска.

– Я буду рядом.

Закрываю от удовольствия глаза:

– Знаю.

Когда мы выходим из машины, видим, что в доме горит свет. С досады прикусываю губу. Меня не беспокоит, что родители увидят нас выпившими или почувствуют запах спиртного, мне жалко, что Джастин не поцелует меня со всей страстью, на которую только способен, перед тем как я войду в свою комнату и позвоню Славе.

Слава… Это имя звучит в голове как звук из прошлого. Оно для меня ничего уже не значит. Но мне очень жаль, что я собираюсь причинить боль другому человеку.

– Привет-привет! – отзываются мама с папой.

Они сидят возле телевизора в напряженных позах и внимательно смотрят на нас. Я понимаю, с чем это связано. Еще года три назад они считали меня совсем малюткой и, если отпускали куда-то, просили быть все время на связи и не возвращаться позже десяти часов вечера. Потом, когда Стёпа безбашенными поступками перетянул на себя все их внимание, мне было позволено гулять до полуночи, а по возвращении они тщательно проверяли, не пила ли я (и еще незаметно обнюхивали – вдруг курю).

Когда появился Слава, папа долго не мог смириться, что его девочка уже выросла. Выпивка и курение уже не казались такими страшными проблемами, как половые отношения с парнем на год старше меня и их возможные последствия. Очень долго отец следил за каждым моим шагом, контролировал наши встречи со Славой и даже «будто бы случайно» врывался несколько раз в мою комнату в самый неожиданный момент. Так тяжело было ему принять неизбежное взросление дочери.

И вот теперь они оба – мама и папа – сидят на диване, сложив руки на коленях, и совершенно явственно сдерживают сильнейшее желание вскочить и проверить, все ли со мной в порядке. Думаю, единственное, что их сдерживает, – это присутствие в доме постороннего и то, что я все еще твердо стою на ногах и не выгляжу пьяной.

– Привет, – говорю, улыбаясь.

Мне кажется, что все мое лицо светится от поцелуев Джастина. Если поднести ультрафиолет, то можно даже сосчитать количество отпечатков его губ на моей коже.

– Как дела, сэр? – американец скидывает обувь. – Мэм?

Они заметно веселеют, удостоверившись, что мы в порядке. Папа, наверное, еще и спокоен, что я была не одна – меня было кому проводить до дома. Ох, мне его даже жалко, как скоро он обо всем догадается? И что тогда будет?

– Все хорошо. – Мама добавляет звук на телевизоре. – Вот смотрим… – поворачивается к экрану, – музыкальный канал.

– Как погуляли? – спрашивает отец.

– Все было замечательно. Выступление просто шикарное. – Снимаю обувь, куртку. Нехотя отдаю ее Джастину и позволяю повесить на крючок. Каждое его прикосновение к моей коже отзывается ударом тока. Боюсь, что родители что-то заподозрят, не хочу привлекать еще больше внимания. – Мам, ты не поможешь Джастину обработать руку? Он нечаянно порезался. А я пока позвоню Славе.

– Ох, что же случилось? Как так? – причитает она, подскакивая и бросаясь к шкафу на кухне.

– Да, ерунда. Я так и не поняла, как он умудрился.

Объясняю Джастину на английском, что мама ему поможет, робко улыбаюсь и иду наверх.

Около пятнадцати минут у меня уходит на то, чтобы унять сердцебиение и прийти в себя. Для начала переодеваюсь. Стираю макияж и убираю волосы в хвостик, чтобы минимально раздражать Славу своим видом. Сажусь за стол, открываю крышку ноутбука и молча наблюдаю, как он загружается.

«Прости. Прости меня, пожалуйста. Так вышло. Нам нужно расстаться».

Нет.

«Слава, мы расстаемся, потому что у меня появился другой».

Нет.

Как, вообще, можно сказать такое человеку, который тебя любит? Как можно просто взять и разбить его сердце всего парой фраз? Это так жестоко, невыносимо…

Но скрываться, прятаться, позволить своим чувствам испачкаться во лжи измен и всей этой грязи – нет, никогда. У меня к Джастину не просто влечение, это гораздо больше. Это что-то настолько огромное, всеобъемлющее, непостижимое, что, кажется, без него не получится даже дышать. Только рядом с ним я могу чувствовать себя живой и счастливой, чего никогда прежде со мной не случалось.

Захожу в программу и вижу, что Слава и сам уже пытался мне позвонить несколько раз. Глубоко вдыхаю, выдыхаю, прислушиваюсь к тишине в коридоре, тру ладонями лицо, выпрямляюсь и опускаю руки на колени.

«Сколько ни оттягивай, этот шаг не станет проще. Это в каком-то смысле убийство, ведь ты наносишь, возможно, непоправимый удар человеку. Но это неизбежно и принесет только пользу вам обоим. Ты больше не будешь задыхаться в чувстве вины, а он переживет и будет свободен и открыт для новых чувств».

Нажимаю на кнопку вызова и съеживаюсь. В груди ноет, давит, болит. Дыхание перехватывает.

Наконец на экране появляется нечеткое изображение. Полутьма, задернутые наспех шторы, через которые просачивается полоска дневного света. Непривычные зеленые стены, белые круглые часы на стене. Лица Славы не видно. Он сидит за столом, и камера захватывает только его плечо и половину головы, прикрытой ладонями.

Слышу его дыхание. В животе у меня все сжимается. Что-то не то, определенно не то. Слава дышит рвано и шумно. Сотрясается всем телом. Я не могу понять, что происходит.

– Слава? – мой собственный голос кажется далеким и чужим.

Медленно. Очень медленно он убирает руки от лица, и мне приходится наклониться ближе, чтобы убедиться – это действительно он. Смотрит на меня так, будто видит насквозь. Разглядывает слишком пристально, с прищуром. Мне не нравится, что его глаза блестят злым огоньком.

– Слава? – в упор смотрю на него, хотя очень хочется отвести взгляд. Сглатываю. – Привет.

Молчит. Продолжает смотреть, не моргая.

Ничего. Я тоже умею подолгу молчать.

Но сейчас это делать труднее – в горле пересохло, по телу бегают мурашки, мне очень страшно. Тихонько выдыхаю, будто сцеживая из себя весь воздух по капле, и складываю руки на груди. Встряхиваю волосами и наклоняю голову. Нужно хоть что-то делать, чтобы выдержать этот взгляд.

Мы словно понимаем друг друга без слов.

Он знает, что я знаю, что он знает.

Это просто битва характеров. Задача Славы – унизить меня одним взглядом, растоптать, уничтожить. Моя – не сломаться, выстоять.

Он сдается первым. Откидывается на спинку кресла и изображает гримасу отвращения:

– Ты спишь с ним.

Я хмыкаю. Такой поворот меня забавляет. Ждала всего, чего угодно, но не нового представления с плохим актером в главной роли. Беда Славы в том, что он обычно думает, что блистает в оглушительной драме в роли какого-нибудь Бернара или Отелло, но на самом деле его уровень – дешевый Аль Капончик, много пафоса, и ничего настоящего.

– С кем? – интересуюсь сухо.

– Ты зна-аешь. – Он вздергивает бровь.

Луч света падает на его лицо, и мне на секунду кажется, что я вижу синяк у него под глазом.

– С кем, Слава? – Мне не до шуток, но я почему-то улыбаюсь.

– С Джастином, конечно. – И Слава придвигается к монитору.

– Я не знаю, почему ты так решил. – Улыбка слетает с моего лица, уступая место горечи. – Мы дружили. Жили вместе, в соседних комнатах, но не спали.

Его, похоже, очень веселит услышанное.

– Ты уверена в этом? – ухмыляется он.

– Может, есть люди, которые не знают, с кем спят, но я не из таких, – выпрямляюсь. – Слава, мне нужно кое-что сказать тебе. Я решила, что так будет честнее…

– Почему тогда, твою мать, какая-то баба пишет мне, что ты спишь с ним?! – орет он так громко, что встроенные динамики отзываются шипением на самых высоких звуках.

Резкий удар кулаком по столу довершает фразу.

– Слава…

Между нами всего пара десятков сантиметров, на самом деле – много километров. Мои руки тяжелеют от желания дотронуться до его плеча, чтобы успокоить, но это невозможно. Поднимаю руку. Опускаю. Поднимаю, сжимаю пальцы в кулак и подношу ко рту. Всхлипываю.

– Это правда?! Да?! – рычит он, надвигаясь и заполняя собой весь экран.

– Нет, но…

Договорить не дает. Вскакивает и начинает, как обезумевший, громить все, что попадается под руку. Втянув голову в плечи, наблюдаю, как на пол летят бумаги, книги, клавиатура. Через секунду достается мусорному ведру – Слава пинает его с такой силой, что оно подлетает в воздух и переворачивается. Толчок, удар кулаком, и кресло на колесиках отъезжает к противоположной стене, ему достается несколько жестких пинков.

– Слава, успокойся, выслушай меня, пожалуйста!

Но этот псих подлетает к компьютеру, склоняется над монитором и до хрипоты орет:

– Сука! – Изображение трясется, заставляя мое сердце сжаться под ребрами. – Что ты со мной делаешь? Чертова сука! Дрянь! Что ты… Вот же потаскуха! Что мне теперь делать?! – Искривленное злобой лицо упирается в экран. – А?! Бросить все? Ехать домой?

– Что с твоим лицом, Слава? – спрашиваю тихо.

Теперь кровоподтеки с обеих сторон на щеках, скулах, висках видны отчетливее.

– Мерзкая тварь… – Он смеется и плачет. Качает головой. – Как ты могла, Зойка? Что ж ты за шкура такая, а? Неблагодарная! Я только за дверь, а ты под этого америкоса!

Меня тошнит. Мне стыдно за него.

– Слава… – с трудом проталкиваю слюну в горло. – Послушай меня. – Все складывается так, что я хочу, чтобы ты узнал об этом от меня, – чувствую, как горячие ручейки бегут по моему лицу и всхлипываю. – Ничего не было, Слав. Но это не все. Потому что…

– Что ты сделала с нами, Зоя? – ревет он, будто раненый зверь. Картинка на ноутбуке скачет, потому что Слава обхватил монитор руками. – Я тебе верил, а ты ноги перед ним раздвинула!

Я вижу, как сжаты его челюсти, как напряжено лицо. Он на грани, но по-прежнему не пытается выслушать меня.

– Слава!

Отмахивается:

– Нет! Все! Я тебя не прощу! Ты мне такая не нужна! После него! Использованная! Грязная, конченая тварь…

– Не нужно, Слав, – вытираю ладонями лицо. – Я не люблю тебя, слышишь? Люблю другого. – Инстинктивно отклоняюсь назад, боясь новой вспышки гнева, но он смотрит на меня задумчиво, словно не верит. – Обманывать тебя не собираюсь, поэтому говорю прямо: я буду с ним. Прости меня, пожалуйста.

– Простить? – Слава смотрит на меня брезгливо, будто перед ним падаль, а не живой человек. – Кого? Тебя?!

– Можешь не прощать. Твое дело. – Я дарю ему улыбку, полную светлой грусти. – Я просто хотела быть честной с тобой.

Слышу оглушительный рев, мат, картинка скачет, а затем исчезает совсем. Связь обрывается. Похоже, он швырнул компьютер на пол.

В голове у меня что-то громко щелкает, все тело дергается, как от удара хлыста. Нет облегчения, чувства освобождения. Есть шок, стыд, вина, грязь и боль, от которых хочется отмыться. Подтягиваю колени к груди и долго сижу, обхватив их. Смотрю в пустоту, не реагирую на трель мобильного, просто дышу, тихонько и осторожно, чтобы ненароком не разорвалось сердце.

Когда все звуки в доме стихают, медленно встаю.

Обессиленно плетусь в ванную, ступаю аккуратно, будто по стеклам иду. Закрываюсь там, забираюсь под душ, включаю воду и запрокидываю голову назад. Долго поливаю себе в лицо в попытке смыть прошлую жизнь со всеми воспоминаниями и неприятностями. Смываю то, что считала крепкой дружбой и удачными отношениями, то, что считала любовью и уважением. То, что превратилось со временем в сухой завядший цветок. И от чего я так вовремя избавилась.

Стою под душем долго. Обжигаю холодной водой все, что выгорело внутри меня дотла. Закрываюсь от боли и обидных слов, не позволяю проникнуть в свое сознание. Это все не обо мне. Я не такая. Не заслужила этого. Никто больше не будет так обижать меня. Не будет терзать.

Я достойна того, чтобы быть счастливой.

Выключаю воду, вытираюсь и иду к себе в комнату. Гашу везде свет. На цыпочках снова выхожу в коридор, прикрываю дверь как можно тише и замираю. Слушаю безмолвие, не прерываемое ни единым звуком, и медленно делаю шаг. В полнейшей темноте. Еще шаг. Еще один. Останавливаюсь у заветной двери и снова слушаю. Тишина накрывает дом густым, плотным покрывалом. Не слышно даже шума машин с улицы.

Мягко надавливаю на дверь пальцами, и она поддается. Отъезжает внутрь комнаты без скрипов или шорохов. Внутри тоже темно и тихо. Только мое сердце гремит, раскачивая ночное спокойствие, словно хлипкую лодку.

Отступать некуда и незачем. Обрываю все, что держит меня в прошлом одним решительным шагом. Вхожу и аккуратно прикрываю за собой дверь.

-19-

Джастин

Я уже всю голову себе сломал, гадая, как она там и почему не приходит. Сто раз сдерживался, чтобы не позвонить. Триста – чтобы не ворваться в ее комнату и не сказать: «Ладно, всё, прекращайте этот бессмысленный разговор. Ты, парень, можешь быть свободен, а эта девушка – моя, и я ее забираю».

А когда в доме стало совершенно тихо, услышал, как она выходит в коридор. Изо всех сил старался сохранять спокойствие, улавливая ее шаги у себя под дверью. Но потом все стихло. Зоя закрылась в ванной комнате, и внутри у меня все рухнуло. «Не вышло. Она передумала». Боль с осадком злости ледяными лапами впилась в горло.

Чуть не задохнулся от волнения. Стоял, смотрел в бездну ночного неба и ждал, ждал ответа. Клянусь, готов был ждать его хоть до утра.

Тихий шорох возле двери вытаскивает меня из задумчивости. Оборачиваюсь. Глаза привыкли к отсутствию света, поэтому сразу выхватывают из темноты знакомый силуэт.

Она движется медленно. Каждый шаг – будто движение в неизведанное. Приближается. Слышу ее дыхание. Нежный аромат роз и жасмина обволакивает меня.

Все-таки пришла.

Предчувствие чего-то особенного вдруг отдается внизу живота невыносимым потягиванием, ломотой, сладкой пыткой. Нет. Мы не на холодной крыше. Не под светом звезд. Не в куртках и не под пледом. Мы вдвоем, в тишине уютной комнаты. Одеты, но совершенно обнажены друг перед другом нашими чувствами.

Я ощущаю ее решимость на расстоянии. Слышу его в биении сердца. По мне бегут мурашки. Пальцы покалывает от желания погладить ее бархатную кожу. По-прежнему стою недвижимо. Делаю глубокий вдох и чувствую жар ее тела уже в паре дюймов от себя.

– Не спишь? – шепчет она мне в грудь.

Эти слова растворяются в тишине ночи, словно плеск прохладных океанских волн. Сердце пропускает сразу несколько ударов.

– Как я мог?

Зоя шумно выдыхает. Поднимает руку, и ее крохотные пальчики взбираются по моей груди вверх. Едва касаются. Точно крылья махаона. Щекочут, обжигают, оставляя огненный след. Торопливо скользят по шее, а затем ложатся горячей ладонью на мою щеку.

Она дрожит. Легкой вибрацией этот озноб передается и мне. Замираю. Пауза. Мы молчим. Кровь вскипает от нетерпения. Если бы Зоя опустила руку ниже, сразу бы узнала, какое острое желание меня охватило.

Мне хочется дотронуться до нее, но я медлю.

– Ждал меня? – шепчет.

Ее дыхание щекочет мою грудь.

– Всю свою жизнь, – отвечаю.

И закрываю глаза, наслаждаясь этой пыткой.

Мое тело стонет от боли, а воображение рисует картины того, как наши тела двигаются вместе в одном ритме. Руки начинает ломить от желания прикоснуться к теплу своей мечты и унять эту сладкую боль.

Но я просто стою.

Наслаждаюсь, записываю этот потрясающий момент в своей памяти. Мы хотим друг друга так сильно, что можем взорвать этот дом одним своим пламенем. А вместо этого стоим, тихонько тлеем и пытаемся прочувствовать остроту момента до самой глубины.

– Все хорошо? – спрашиваю, когда она убирает руку.

– Теперь – да, – слышится голос.

Свет луны падает на ее лицо. Вижу восхитительные губы, длиннющие светлые ресницы и глаза, блестящие от желания. Мое сердце колотится все быстрее, кровь толчками бежит по венам, а сладкое покалывание расходится по всему телу, уже до самых кончиков ног.

– Спасибо… – бормочу в попытке вдохнуть воздуха. – Что разобралась…

– Покончила со всем этим, – поправляет она, – навсегда.

Внутри у меня все трепещет в ожидании. Я чувствую ее тепло даже через одежду и не могу теперь думать ни о чем другом. Хочу целовать, ласкать, осыпать всю ее кожу поцелуями и тонуть в мурашках, разбегающихся по телу и передающихся друг другу, точно электрические разряды.

– Зайка, я…

Касаюсь нежной кожи на ее лице пальцами, и острая боль вспыхивает в груди. Думать о том, как мы хотим быть вместе, – это одно, а быть на самом деле, чувствовать, осязать – это совсем другое. Это глубже, ярче – невыносимо пронзительно.

Я люблю ее. Люблю, как она двигается, как говорит, как смеется. Как злится на меня и как заставляет улыбаться. Я по уши влюблен в эту трогательную и храбрую девчонку.

– Меньше слов, – вдруг прерывает меня она.

Берет за край футболки и тянет в сторону кровати. Клянусь, на каждом шаге мое сердце замирает, а дрожь разносится по телу. Сумасшедшее по своей силе возбуждение спускается вниз и всей тяжестью сосредотачивается между ног. Вот черт.

Послушно сажусь на постель. Зоя закидывает ногу и усаживается на меня сверху. Крохотная, почти невесомая, изящная. Прежде чем поцеловать, она долго смотрит на меня в темноте. Не вижу, но знаю, что улыбается. Нервничает, задыхается, слегка дрожит. Накрываю соблазнительные бедра своими большими ладонями и скольжу ими вверх, к талии, а затем притягиваю ее ближе к себе.

Ощущаю даже через грубую ткань джинсов, как горяча внутренняя поверхность ее бедер, касающаяся сейчас моих ног. Слышу приглушенный выдох – теперь она тоже чувствует, насколько сильно я возбужден. Ерзает по моей твердости и в нетерпении приникает губами к моим губам.

Мы целуемся целую вечность. Новые волны огня разливаются по нашим телам. Притягиваем друг друга ближе, чтобы никогда не отрываться. Ее ладони… теплые, мягкие, на моей шее, на моих плечах, в моих волосах. Губы, сладкие, желанные… на моих губах. Чувствую их терпкость, отчаянно, сильно. И целую ее глубоко и страстно, как самую долгожданную, самую незабываемую… Единственную. Только мою…

Теряю контроль над телом и разумом. Шепчу ее имя и забываю свое. Шарю руками под ее одеждой, слышу сдавленное постанывание и покрываю поцелуями тонкую шею, плечи, кончик носа, снова губы. Долго, страстно, безумно, ненасытно. Торопливо исследую руками все ее тело.

В глазах Зои настоящий пожар. Ее страсть возрождает во мне еще большую жажду. Мечущиеся по моей груди руки заставляют содрогаться всем телом. Голодное, жадное пламя обжигает те места, что находятся под ее пальцами. Вот мы уже стаскиваем друг с друга футболки, как дикие, голодные звери. Умираем от желания, задыхаемся.

Не могу сдержать вздох, когда Зоя в пылу страсти прикусывает мочку моего уха. Хрипло стону. Поэтому она тут же закрывает мой рот новым поцелуем, призывая замолчать, чтобы не разбудить родителей. Нестерпимо хочу, чтобы ее кожа прильнула к моей. Больше не вынесу.

Хочу ее. Хочу доставить ей удовольствие, хочу быть тем, кто сделает ее счастливой. Чтобы выкинула к черту все сомнения, не вспоминала больше своего бывшего, чтобы даже сравнивать не бралась, ведь никто не будет любить ее сильнее меня.

Резко обхватываю девушку за талию, перекатываюсь и кладу ее на спину. Мысль о том, что сбывается желанное – чувствовать ее под собой, наслаждаться каждым нашим движением, просто сводит меня с ума. Приникаю губами к вожделенной ложбинке меж упругих грудей, целую в темноте нежно-молочную кожу, дразню языком твердые темно-розовые соски.

Осторожно сжимаю ладонями кажущиеся в свете луны почти мраморными полушария. И еще сильнее возбуждаюсь, видя, как она отзывается на каждую ласку. Как выгибает спину и откидывает голову назад, глубоко вдыхая. Провожу рукой вдоль изгиба ее талии и спешу дотронуться до тех мест, которые заставят ее двигаться вместе со мной в едином ритме.

Зоя хватает ртом воздух, ощущая, как мои пальцы спускаются по ее животу. Замирает, когда они отодвигают резинку трусиков и медленно тянут ее вниз. Она закрывает глаза от удовольствия и поджимает от наслаждения пальцы ног, когда мои руки скользят от ее бедер к тонким щиколоткам.

Мне хочется забрать ее боль. Заставить забыть все, что было до меня. Разделить с ней все хорошее и плохое, что встретится нам на пути. Хочется стать ее стеной. Поддержкой, опорой, силой. Заставлять улыбаться и дать уверенность, что со мной она всегда может оставаться собой.

Приподнимаюсь, быстро стаскиваю с себя джинсы и белье, отбрасываю их в сторону, оставляя в руке лишь пакетик из фольги. Надрываю его зубами, освобождаю презерватив от обертки, надеваю. Медленно опускаюсь на девушку сверху и сразу чувствую нетерпеливое прикосновение. Ее пальцы путаются в моих волосах, ноги плотнее переплетаются с моими. Губы что-то бессвязно шепчут на смеси русского и английского.

Меня бросает в дрожь, когда ее лицо снова оказывается в опасной близости от моего. Зоя, задыхаясь, притягивает меня к себе, но я знаю, что сейчас случится, если опуститься еще ниже.

– Стой, – выдыхаю, – подожди.

Ее ладони на моих щеках. Она проводит языком вдоль моей нижней губы, тянется, прикусывает ее. Чувствую, как горит ее тело, как оно нуждается во мне. Физически ощущаю, как сильно ей хочется скорее подарить мне себя. Замираю под оглушающий стук наших сердец и прямо ей в лицо произношу на одном дыхании три самых главных слова:

– Я те-бя люб-лю…

Надеюсь, прозвучало правильно. Я ведь тренировался.

Она улыбается. Вижу застывшие в ее глазах слезы, чувствую внезапное давление рук и теряю контроль – накрываю ее своим тело до конца.

– Ох… – нечаянный вздох срывается с девичьих губ.

И пальцы сильнее впиваются в мои плечи.

Мир разлетается на тысячи искр. Что-то шепчу, захлебываясь собой. Наши дыхания переплетаются. Дрожащие руки притягивают меня ближе, глаза смотрят прямо в глаза.

Мы полностью обнажены. Двигаемся, кожа к коже, осторожно, плавно, хотя страсти в нас столько, что хватило бы на ядерный взрыв. Мы уже в другой реальности, но все еще, кажется, помним, что нельзя сильно шуметь. Обвиваем друг друга руками, ногами, взглядами, звуками сердец. Придвигаемся плотнее в отчаянной попытке постичь огонь до самой глубины.

Рваное частое дыхание, тихие стоны. Мурашки на коже вспыхивают ожогами. Мои губы повсюду: на ее губах, глазах, висках. Ее пальцы скользят по моему твердому животу, царапают спину, плечи, шею. Мы переплетаемся, целуясь и слизывая капельки пота, алмазами блестящие на наших телах. Тянемся друг к другу и сталкиваемся, точно корабли в шторм. Пульсируем в такт.

Желание, страсть, тихая нежность – все в нас бурлит, рождая водоворот, в который засасывает волной неистового жара. Зоя стонет, принимая меня всего до конца, а я схожу с ума, слыша ее прерывистое, жадное дыхание, заглушающее все остальные звуки.

Ускоряюсь, подталкиваемый ее молящими о пощаде руками, и мое тело напрягается, как струна. Мысли туманятся. Сопротивляюсь, когда тело вздрагивает буквально каждым мускулом. Целую свою девочку сладостным, крепким поцелуем, смотрю прямо в глаза, стараясь запомнить этот яркий миг. Мы с ней оба, одновременно, захватываем самый пик удовольствия, растворяясь в нахлынувших электрических волнах.

Спустя еще два часа и несколько моментов наслаждения за окном уже начинает светать. Мы истратили почти все свои силы. Блаженствуем. Лежим счастливые, ослабевшие, изнеможенные.

Прокручиваю в голове раз за разом то, что случилось между нами, но так и не могу до конца поверить в то, какой же я счастливчик. Как мне повезло, что я встретил на своем пути ее – свою Зайку. И чувство опьянения не проходит, наоборот – только становится сильнее.

Зоя лежит рядом, свернувшись клубочком, точно маленький котенок. Ее голова покоится на моем плече, крохотная ладонь греет мне пальцы, мягкие волосы щекочут мой нос. Перед тем как уснуть, она прижимается всем телом и одаривает меня мягкой улыбкой.

Целую ее в макушку.

– Спокойной ночи, моя красавица.

– М-м-м… – бормочет она почти во сне.

Укрываю ее одеялом до самого подбородка и продолжаю поглаживать пальцами по плечу. Перед тем как провалиться в сон, даю себе клятву, что никогда не оставлю ее. Никогда никому не отдам.

-20-

Зоя

«Ох ты ж ядрён-батон», – как сказал бы папа. Во всем моем теле легкость, но вставать после бессонной ночи все равно тяжело. Еще и глаза никак не хотят разлипаться.

Оглядываю комнату брата. Она залита утренним светом и наполнена тишиной. Взгляд первым делом падает на нашу одежду, разбросанную по полу, и на мои трусики, зацепившиеся за спинку стула.

– Господи… – подскакиваю и тут же валюсь обратно, потому что руки Джастина тянут меня вниз за талию.

– Куда ты? – бормочет он.

И улыбается, довольно так игриво.

– Нужно валить, пока никто не проснулся, – говорю и быстро оставляю на его припухших горячих губах отпечаток своего поцелуя.

– Ну, Зайка…

Джастин не бросает попыток удержать меня. Скользит руками вдоль моей спины, опускается ниже, сдавливает ладонями ягодицы, притягивает мое тело к себе и зарывается лицом в шею.

– М-м-м…

Барахтаюсь под одеялом в его объятиях, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить родителей, и уже через секунду чувствую новую волну возбуждения. Его пальцы такие шаловливые, а губы такие мягкие и настырные, что от их прикосновений мурашки расползаются буквально по всей коже.

– Нужно идти, – шепчу ему на ухо, смеясь.

– Мы быстренько, – уговаривает парень.

– Слишком опасно, – целую его еще раз и отстраняюсь.

Встаю, стыдливо прикрывая грудь, но руки тут же приходится опустить – нужно натянуть трусики и шорты. Мы изучили друг друга этой ночью достаточно хорошо, чтобы не стесняться, но я все равно чувствую смущение. На секунду задерживаюсь, чтобы обернуться и посмотреть на него. Всклокоченный, помятый, сонный, он по-прежнему выглядит ужасно милым.

– Неужели у меня не получится соблазнить тебя еще раз? – шепчет Джастин, закидывая руку за голову и бесстыдно любуясь мной.

Еще и ухмыляется, наглец.

– Встретимся за завтраком, – говорю я, натягивая топик на голое тело.

– Хорошо, тогда я бегу делать сэндвичи. – Американец зевает и закрывает глаза.

Бросаю взгляд на его смартфон и жму на кнопку, проверить, который час.

Замираю. Пугает меня не то, что уже девятый час, а то, что под циферблатом вспыхивает несколько уведомлений – сообщения, подписанные Фло. «Джастин, где ты?..», «Джастин, почему не отвечаешь?», «Джастин!».

– Мне пора, – произношу на выдохе и на цыпочках устремляюсь к двери.

Быстро оглядываю коридор и, так и не взглянув еще раз на того, с кем провела ночь (потому что духу от злости не хватает), выхожу. Трусцой добегаю до своей комнаты. И, только очутившись в ней, с горечью выдыхаю.

Не знаю почему, но мне обидно. Даже не так сильно, как когда он согласился пойти с Викой на вечеринку. Еще хуже. Меня теперь душит самая настоящая ревность. А что, если он и с бывшей своей продолжает общаться? И со Старыгиной мутит? Что, если все, что происходит между нами, я просто себе придумала?

Бросаюсь к ноутбуку.

Пока тот загружается, переодеваюсь и без конца кусаю губы. Когда наконец соединение с интернетом устанавливается, методично проверяю профили и фотографии Фло и Джастина во всех соцсетях. Будто их совместные снимки или их отсутствие хоть как-то смогут меня успокоить. Просматриваю, листаю, накручиваю себя еще больше. Через пять минут мне уже кажется, что американка красивее меня, стройнее, ухоженнее. Еще через десять в сознание прочно внедряется мысль, что таких, как она, не бросают ради таких, как я. И уж точно не забывают так быстро.

Из тревожных дум меня выводит видеозвонок. Вздрагиваю. Руки инстинктивно тянутся к крышке ноутбука, чтобы захлопнуть. Выдержать еще одну обвинительно-разоблачительную речь Славы мне будет не по силам. Но на экране высвечивается «Брат». Интересно.

«Не припоминаю, чтобы мы с тобой договаривались созвониться сегодня».

Нажимаю «Принять вызов».

– Привет, заяц… – выдыхает Стёпа.

Он сидит в ярко освещенной солнцем светлой комнате. Его загар стал еще золотистее и темнее, волосы, наоборот, выгорели, став почти русыми, а плечи в новой широкой футболке по-мужски окрепли, придавая внушительности его виду.

– О, привет, – робко улыбаюсь, пытаясь пригладить пальцами разбушевавшиеся волосы.

Представляю, какой у меня видок… На всем теле до сих пор горят следы прикосновений Джастина, кожа хранит его запах, а губы пылают от бессчетного количества поцелуев, которыми мы обменялись за ночь.

– Хорошо выглядишь, – настороженно всматривается в меня братец.

Выпрямляюсь на стуле, поджимаю под себя ноги и поправляю ворот кофточки.

– Спасибо, – для приличия пожимаю плечами: вроде как не знаю, соглашаться или нет со словами родного брата, от которого я прежде комплиментов никогда и не слышала: – А… где ты, Стёп?

Он крутит головой по сторонам.

– В комнате Джастина. Единственное место в доме, где тихо и спокойно, – усмехается. – Не уверен, правда, что мне можно сюда входить одному, без разрешения, но дома все равно, кроме прислуги, никого пока нет.

– Покажи мне ее, – оживляюсь я.

Стёпка встает и отворачивает от себя планшет.

– У него крутая стереосистема, мы с Челси приходим сюда послушать музыку. Иногда.

Но у меня дух захватывает не от того, что перед глазами мелькают аппаратура и мощные динамики, а от всего остального и комнаты в целом. Это настоящие хоромы. Там уместились бы три, а то и четыре Стёпкиных комнаты. Белые стены, темно-синий потолок с огромным белым вентилятором посередине. Широкая постель, застеленная покрывалом в цвет потолка, с разноцветными разбросанными на нем подушками. Рядом кресло из красной кожи, за ним – гитара. Гитара? Надо же.

Камера вместе со Стёпой движется, и передо мной предстают по очереди то стеллажи с наградами, то снимки в стеклянных фоторамках, на которых запечатлен Джастин в форме и с битой, то винтажный плакат с наверняка известным в Штатах бейсболистом. Также на стенах развешаны какие-то прямоугольники – похоже, грамоты. В углу у окна стоит доска для серфинга, рядом с ней металлический дорожный красный знак «STOP» на веревке, свисающей откуда-то с потолка. Дальше по направлению – стол, стул на колесиках, книги на тумбочке, телевизор на подставке.

Представляю, как он жил там. Как ходил из угла в угол. Как просыпался, засыпал, слушал музыку. Как скучает теперь по всей этой обстановке, как хочет домой…

– А это ванная, – показывает мне брат, когда я только начинаю задумываться о том, что нам с Джастином много еще предстоит друг о друге узнать.

– Вау… – произношу на выдохе.

Вот это роскошь. Да уж, надо отдать должное американцу. Наши почти спартанские условия он терпит без каких-либо возражений и едких замечаний. И ведь не жалуется. Может, разве что своим американским друзьям в сообщениях или письмах, но лично я ничего такого от него до сих пор не слышала.

– Зой, – прерывает мои размышления Стёпа.

Сияющая керамика ванной комнаты сменяется его встревоженным лицом.

– Что? – обхватываю себя руками, будто замерзла.

Мне действительно немного не по себе.

– Я чего хотел… это… – он садится обратно на диван и хмурится, подбирая слова, – поговорить с тобой.

– О чем? – приподнимаю бровь.

Брат вздыхает:

– Ты как там, вообще?

Вот это новости.

– Я? – переспрашиваю.

Вдруг парень ошибся. Вдруг хотел спросить о своей гитаре или пепельнице на крыше.

Он смотрит на меня таким взглядом, будто хочет просверлить дырку в моем лбу. Не могу понять, что такого в глазах, что примешивается к явному беспокойству. Нежность? Тепло? Ах нет, кажется, это жалость – судя по тому, как виновато он поджимает губы.

– Ну да, – кивает Стёпа, – как ты после всего… этого… держишься?

Непонимающе смотрю на него:

– Чего всего?

– Ну… я про Славу, – морщится он.

Сглатываю и шумно выдыхаю.

Опускаю глаза на клавиатуру. Мне жутко стыдно. Не прошло и суток, как мой бывший нажаловался моему брату, что я веду себя как потаскуха. Как теперь себя вести? Чем оправдываться? Да и надо ли? Раз уж Степа не стал читать нотаций с первой минуты, то теперь вряд ли будет. Может, сказать ему все как есть?

Поднимаю голову, и мы встречаемся взглядами. Осуждения в лице Стёпы не замечаю, поэтому с трудом выдавливаю:

– Слава… – моргаю часто-часто, чтобы не позволить слезам пробраться на свое лицо, – я так виновата… Он все рассказал тебе, да?

– Что «все»? – Брат вытягивает шею и уставляется на меня точно как мама. Та тоже постоянно так делает.

Похоже, мы играем в глухие телефончики.

– Мы говорили с ним вчера, – всхлипываю, – он так орал… оскорблял… Кто-то сказал ему про меня ужасные вещи, хотя я, кажется, знаю кто, но это сейчас не важно. Ему наврали, будто я… – У меня ком в горле встает.

Не получается произнести того, что вчера было таким обидным, а сегодня по сути уже стало правдой, но при других обстоятельствах.

– Заяц, ты о чем? – Лицо Стёпы напрягается. – Я что-то не понял, этот урод сознался тебе во всем или нет?

– Что? – Я больше не отвожу глаз. – В чем сознался?

Сначала брат матерится, а потом начинает в недоумении качать головой:

– Славик сказал тебе, кто ему начистил рыло?

– Он… – Вспоминаю кровоподтеки на лице своего бывшего. – Нет…

Стёпка чешет затылок:

– Вот же говнюк. Трусливый, подлый потаскун.

– Стёп, а что происходит? Ты можешь мне сказать? – ерзаю на стуле. – Я ничего уже не понимаю.

– Слушай, ты только спокойно сейчас все выслушай, ладно? – Он проводит рукой по лицу. – Этот твой засранец сейчас находится в глубочайшей заднице. Родители этой, у кого он живет, Хуаниты…

– Бониты, – подсказываю я, ощущая ледяное дыхание предательства у себя за спиной.

– Да! Бониты, Тереситы, какая разница! – Стёпа смотрит на меня, не мигая. – Короче, они вышвырнули его из дома за то, что застукали со своей дочерью. Сутки решали с организаторами программы, под замок его закрыть или отправить домой, потому что девчонке только позавчера восемнадцать лет исполнилось.

– У него большие проблемы?

Он мотает головой:

– Повезло твоему хмыренку, заявление на него писать не стали. Так отмазался. Переехал в общежитие, скандал замяли.

С такой силой сжимаю кулаки, что у меня костяшки пальцев хрустят.

– Понятно.

– Прости, что я тебе все рассказываю, Зайк, но я ведь твой брат. – Градов кладет руку себе на грудь и стучит. – Только услышал об этом, сразу пошел к нему. Кастрировать хотел вот этими самыми руками, – потрясает в воздухе здоровенной пятерней, – пришел, гляжу – с одной стороны у него уже есть здоровенный фингал – батя-латинос, видать, ему всек, ну и… – Стёпка пожимает плечами, – с другой стороны и я приложился тоже, не удержался.

– Стёп… – качаю головой, – тебя же могут выгнать за это.

– Ты же моя сестра! – вспыхивает он.

– Градов, ты обещал не распускать руки, – вздыхаю. – Мне обещал!

– Слушай, мать. Я уже сказал этому придурку, чтобы он сам тебе во всем признался, иначе живого места на нем не оставлю, так у него ж духу не хватило. Да мне теперь еще больше хочется его отметелить, чем прежде.

– Не нужно. Руки только марать.

– Ты как, вообще, с таким мудаком связаться умудрилась? Месяц прошел, а он уже по бабам. – Стёпа беззвучно матерится, затем снова глядит на меня. – А я-то куда смотрел? Видел же, что он чмошник последний! И подпустил такого урода к своей сестре. Убью суку…

– Всё, хватит, – прошу, пряча лицо в ладони.

Я ничем не лучше.

Теперь понятно, почему Слава вчера так истерил, так психовал. Ждал, что я буду преданной собачкой дожидаться его дома, а сам развлекался, да попался на горячем. Теперь его судьба находится в подвешенном состоянии, а девушка, то бишь я, ушла к другому.

Даже жалко его стало. А главное, в душе будто все выгорело. Представляю, что он трогал ту девчонку, что ласкал, как меня когда-то, что целовал ее… и ничего не ёкает. Ничто внутри не отзывается ни ревностью, ни болью.

– Зай, ты чего? – Голос Стёпы звенит беспокойно. – Наплюй на этого придурка. Найдем мы тебе лучше мужика, обещаю. Нормального. Ты только не реви, ладно? Хочешь, приеду домой? Хочешь, вернусь?

– Не стоит, – пищу.

– Да, и еще скажи, орал он на тебя? Я ж из него душу всю, на хрен, вытрясу.

– Не надо… – прошу.

Поднимаю на него глаза.

«Стёпка мой любимый. Брат. Как же мне тебя не хватает».

Смотрю, как он сводит брови, не решаясь продолжить разговор, и придумываю, с чего бы начать свое признание.

– У меня все хорошо, Стёп. Все нормально, поверь. Даже замечательно, – немного наклоняюсь вперед. – Я вчера сама рассталась со Славой, вот он и взбесился. Не ожидал от меня…

– Сама? – Голос брата скрипит, как несмазанная телега.

– Да. Просто…

– Чего? Ну, ты… вообще… – Вижу, как его глаза загораются.

– Все так переменилось. Я его больше не люблю, – облизываю пересохшие губы. – С тех пор как он уехал, я стала больше общаться с друзьями, а когда появился Джастин…

– О, Джа-а-астин, – с усмешкой тянет брат. – Этот парень дал тут всем шороху! Уже который день его выходки все домашние обсуждают.

– Да? – Ноющая боль сжимает все внутри. – А что такое?

– Он тебе не говорил? – Стёпа качает головой. – Они целую кампанию развернули, пытаясь вернуть его домой. Миссис Реннер умоляла вернуться, его бывшая, Флоренс, тоже подключилась, а мистер Реннер лично звонил сыну, чтобы сказать, что все прощает и готов обсудить условия возвращения.

Сердце делает в груди сразу несколько нервных кульбитов и замирает.

– А он?

Стёпа смеется:

– Отказался! Отменил бронь на билеты, заявил, что остается. Что тут было! – Он присвистывает. – Челси за него вступилась, но и ей тут же попало – обвинили во всех смертных грехах. Так что пока тут все не успокоится, она сказала, дома не появится.

– Не знала… – смотрю на его сияющие глаза. У меня дыхание перехватывает. – Не знала, что ему предлагали вернуться.

Брат разводит руками:

– Как вы вообще уживаетесь там с ним? Челс говорит, что он упрямый и совершенно невыносимый!

– Вовсе нет, – поджимаю губы, – он… хороший. На самом деле.

Мои пальцы непроизвольно ложатся на лицо, которое все еще помнит поцелуи губ Джастина. «Черт, да ведь этот парень отказался возвращаться домой… из-за меня!»

Брат откашливается.

– А ты… не поэтому, случайно, бросила своего задохлика? – Стёпа откидывается на спинку дивана и прищуривает глаза.

Он даже не догадывается, что, ткнув пальцем в небо, попал в самую точку.

Неловкую паузу разрывает торопливый стук в дверь, которая тут же распахивается. Поворачиваюсь. На пороге стоит Джастин. У него суетливый вид, волнение во взгляде и какая-то коричневая пыль по всему периметру белой футболки.

– Зайка, я решил приготовить завтрак, но кое-что пошло не по плану! – Он сжимает челюсти в неловком жесте.

– Что случилось? – Мне не хватает ума прикусить язык и предупредить о том, что я болтаю с братом.

Джастин, всплеснув руками, начинает быстро тараторить:

– Долбаный «Гугл»! Я спустился на кухню, сделал сэндвичи и ждал тебя. Залез какого-то черта в Сеть, поискать рецепт интересного блюда, которое бы тебе понравилось. Знаешь, что попалось на глаза? Шоколадная овсянка, малыш. Представляешь? О, это звучало очень вкусно, но на деле… Овсяная каша сама по себе выглядит неаппетитно, но после того, как я добавил в нее какао, она приобрела вид… цвет и консистенцию… жидкого, ну того самого, да…

– Джастин, – сдерживаю смешок, – ничего страшного, обойдемся бутербродами.

Кошусь в сторону экрана и вижу Стёпу, заинтересованно вытягивающего шею, будто таким способом ему станет видно лицо американца, стоящего в стороне у раскрытой двери.

– Нет, ты не поняла. Это катастрофа! – Он оглядывается через плечо, затем понижает голос: – Я же великий кулинар! Да? Поэтому у меня вместо тарелки овсянки получилась целая кастрюля! Представляешь? Целая кастрюля коричневого и жидкого… – Он обхватывает руками голову. – Нужно срочно это утилизировать. Я даже знаю место для подобного – такое есть в каждом доме. Помоги мне, пойдем скорее. Я оставил его возле унитаза, накрыл крышкой. Если проснется миссис Градов и увидит кастрюльку с гов…

– Зоя, что это?! – вдруг доносится из уборной встревоженный мамин голос.

«О, нет, только не это».

– Вот черт, – шепчет Джастин, прикусывая губу и закрывая голову руками.

– Мама, только не открывай! – кричу я, представляя, как она тянется к крышке.

Но из ванной уже доносится крик:

– А-а-а!!! Что это?! Кто это сделал?!

– Ну вот. Теперь она знает, что я не великий кулинар… – выдыхает Джастин, разворачивается и выходит в коридор. – Это я, мэм! Доброе утро!

Отсмеявшись в ладони, утираю слезы и поворачиваюсь к экрану. Стёпа сидит в позе экстрасенса, точно знающего, что творится в голове у его клиента. Проницательные голубые глаза проходятся по мне и останавливаются на лице.

– Ладно, – пытаюсь успокоиться, – пошла я, поработаю немного переводчиком, а то как он теперь объяснит маме, что именно навалено в кастрюлю.

– Зой, – коротко окликает меня брат.

– Да?

Он медленно и тяжело вздыхает, и я вижу, как Стёпа буквально на глазах увеличивается в размерах. Теперь передо мной взрослый, серьезный мужчина – настоящий старший брат.

– Мы с тобой мало общались в последнее время.

– Это так, – киваю, желая поскорее закончить разговор.

Не знаю, к чему он клонит, да и из ванной комнаты все еще раздаются оживленные голоса. Похоже, проблема недопонимания разрастается.

– Хочу, чтобы ты знала, – он складывает ладони вместе и долго смотрит на меня прежде, чем продолжить, – ты всегда можешь на меня рассчитывать.

– Знаю, – улыбаюсь. – Спасибо.

Первый раз в жизни мы смотрим друг на друга так внимательно, так пристально и так долго.

– И всегда можешь рассказать мне всё, что хочешь. Понимаешь, Зой? – Брат придвигается к экрану. – Абсолютно всё.

– Хорошо, – послушно киваю я и бросаю взгляд на дверь.

– И я рад, что ты нормально реагируешь на последние известия… и что тебе некогда скучать.

– Спасибо, Стёпа, – вежливо отвечаю, продолжая коситься в сторону коридора. Братец не особо проницателен, поэтому никак не поймет, что пора уже и сворачивать разговор. – Созвонимся позже, ладно?

Мое сердце трепещет, мне нужно бежать. Но мой собеседник молчит, словно обдумывая что-то.

– Хорошо, иди, – говорит наконец.

– Пока, Стёп! Челси передавай привет! – Я радостно тянусь к кнопке.

– И еще. – Градов щелкает языком.

– Что? – спрашиваю нетерпеливо.

– Прежде чем выйти к маме, надень водолазку, ладно? – Его глаза хитро сощуриваются. – Если, конечно, она еще не видела вот эту штуку у тебя на шее.

Он проводит пальцем по своей коже, подсказывая мне, на какую область нужно обратить внимание.

– Что? – не на шутку пугаюсь. – Ты о чем?

Чувствую, как краснеют щеки.

– И пусть твой приятель наберет меня попозже, – добавляет брат. – Нам нужно поговорить. По-мужски.

– Стёп… – слова застревают у меня в горле.

Под взглядом брата я сгораю от смущения, съеживаюсь и задыхаюсь от бросившегося в лицо жара.

– Отличного дня, – усмехается он, качая головой, будто раскусил меня. Затем подмигивает и добавляет с акцентом: – Малыш.

Мы смотрим друг на друга еще какое-то время.

Он – ужасный, неряшливый, драчливый и занудный. Мой брат. Но он любит меня и заботится. Вот с этим уж точно не поспоришь.

Когда соединение обрывается, я соскакиваю со стула и бегу к зеркалу. С первого взгляда ничего не замечаю. Но стоит мне только откинуть назад волосы и повернуть голову налево – как я делала в разговоре с братом, как на шее отчетливо проявляется фиолетово-красное пятно. Одуреть. С ума сойти… Чтоб мне провалиться!

Джастин оставил мне засос.

-21-

Джастин

Мы ложками выгребаем кашу и спускаем ее в унитаз. Смеясь, Зоя что-то объясняет всполошившейся матери, и та тоже начинает хохотать за нашей спиной. Я облегченно выдыхаю, потому что еще минуту назад женщина смотрела на меня, как на умалишенного. Когда она выходит из ванной комнаты, Зайка шепчет мне, что я оставил на ней свой след.

– Где?

– Тут. – Она горделиво отгибает ворот водолазки.

– Ох, прости… – бормочу, уставившись на багрово-фиолетовые разводы на ее шее.

– Смотрится довольно мило. – Зоя прячет следы моей разбушевавшейся страсти и занавешивает волосами для пущей конспирации. – Мне нравится. – Она берет из моих рук кастрюлю. – Но маме лучше не показывать. А тем более папе. Вот кому уж точно не понравится.

– Он меня убьет? – спрашиваю шепотом, косясь на дверь.

– Немножко, – подмигивает девчонка, выпрямляясь. – Руки, ноги переломает. Возможно, позвоночник. Вполне вероятно, ты больше не сможешь ходить и есть самостоятельно.

– Перестань, – толкаю Зою в бок и, быстро убедившись, что за дверью никого нет, жадно припадаю к ее губам.

Кастрюля, выпав из рук девушки, звонко ударяется об пол и со скрежетом скользит по кафелю, откатываясь в сторону. Мы оба испуганно вздрагиваем, но еще секунду продолжаем целоваться, испытывая судьбу на прочность.

Отпрыгиваем друг от друга как ошпаренные, только когда в коридоре снова раздаются шаги и голоса. Зоя отворачивается к раковине, пряча раскрасневшиеся щеки, делает вид, что моет ложки. Я развожу руками в попытке объяснить, что день у меня не задался и все теперь валится из рук.

Завтрак проходит в оживленной беседе, и впервые я начинаю замечать, как много слов теперь понимаю. Не все, конечно, но о чем идет речь, вполне могу догадаться. И если бы не постоянное общение с носителями языка, вряд ли бы мог гордиться такими успехами.

Мы постоянно переглядываемся с Зоей за столом, и мне все сильнее хочется признаться ее родителям, что у нас отношения. Чтобы больше не скрываться и не проявлять чудеса конспирации.

После обеда мы идем в кино с друзьями. На улице жутчайший холод, но моя девушка не может с ходу перевести градусы по Цельсию в показатели по шкале Фаренгейта, чтобы сориентировать меня. И я до сих пор не в курсе, какое у них там на самом деле соотношение. Смотрю на градусник: там выше нуля. Прекрасно же! Выхожу из дома – меня сносит леденящий ветер, пробирающий до костей.

– Ужас, – бормочу, кутаясь в куртку и натягивая шапку на уши.

Зайка закрывает дверь и подходит ко мне. На ней легкое пальтишко, красивый русский платок на шее и тонкий беретик. Что она собирается им защитить от этого мороза?!

– Мне холодно, – говорю.

– Тогда нужно идти быстрее, маршировать активнее. Не стоять на месте! – воодушевленно заявляет она. Мне кажется, что вся боль мира сейчас написана на моем лице. – Ну, что ты, мой американец, совсем замерз? Мы же только вышли! – смеется и тянет ко мне свои руки, чтобы поправить шарф.

– Мама твоя в окно смотрит, – замечаю я, отбивая зубами дробь.

– Ну и что? Я не могу к тебе прикоснуться теперь? – От ее улыбки мои мурашки оттаивают.

– Окей, – соглашаюсь, косясь на окно, в котором застыл силуэт миссис Градов. – Но давай придумаем, как бы им помягче сообщить о нас, чтобы больше не прятаться.

Меня же не выпрут обратно, нет? Мистер Градов кажется грозным, суровым, но добрым. И вряд ли поступит со мной так же, как отец той девушки с этим Славой. Ведь Зоя уже совершеннолетняя.

– Давай, – соглашается она.

– А вдруг они обрадуются? – воображаю я.

Девчонка смотрит на меня как на обреченного.

– Да. А еще разрешат сожительствовать с их дочерью в их же доме, – играет бровями. – Вряд ли. Это не про моего отца.

– Я не боюсь его, – заявляю и с трудом сглатываю от волнения.

Зоя машет маме на прощание, и мы начинаем движение вдоль улицы.

– Тогда скажи ему, что хочешь встречаться с его дочерью.

У меня руки немеют.

– Ты не говорила им про Славу?

– Еще нет. – Она отводит взгляд.

Ей неприятна эта тема.

– Тогда я все расскажу твоему отцу. Сам. По-русски. Только помоги мне написать речь. – Дождавшись, когда мы отойдем подальше от дома, беру ее за руку. – Он же позвал меня на охоту? Вот там и скажу.

Зоя привычно запрыгивает на бордюр:

– И не вернешься оттуда!

Она заливисто смеется, и мне тоже становится смешно. Когда я уже начну хоть немного разбираться, шутят эти русские или говорят всерьез?

– Иди-ка сюда! – беру ее за талию и поднимаю на руки.

Мы не целуемся, все-таки совсем недалеко отошли от дома. Просто смотрим друг на друга, соприкасаясь носами, и улыбаемся. Вот оно, оказывается, какое – счастье. Я рад, что мы вчера отпустили друг друга на волю. Теперь мы близко. Мы рядом. Вместе.

– Думаешь, ребята должны узнать про нас? – спрашивает Зоя, когда я ставлю ее на асфальт.

Мы идем к центру. Так много, как в России, и с таким удовольствием я еще в жизни не гулял.

– Если мы еще и от них будем скрываться, то меня разорвет от желания постоянно касаться тебя и невозможности этого сделать.

– Тогда скажем, – довольно кивает она.

И меня потряхивает от приятного предвкушения.

– Знаешь… – говорю я, когда мы сворачиваем к кинотеатру, – я тут подумал…

– Не тяни. Выкладывай, – Зоя трясет мою окоченевшую от холода руку.

– Я, кажется, придумал, как нам быть, – останавливаюсь, разворачиваю ее к себе. Большие голубые глаза смотрят на меня с неподдельным интересом. – Ты сможешь следующей осенью поехать учиться по обмену в Сан-Диего! Когда положенные полгода истекут, договоримся, чтобы продлить срок, и ты сможешь доучиться прямо у нас. А там я уже устроюсь на работу, найдем жилье. – Вижу ее растерянность. – Нравится тебе такой вариант?

– Я… я не знаю… – она пожимает плечами, – звучит многообещающе…

– Нам придется расстаться всего на несколько месяцев. Весной я уеду, осенью ты уже будешь со мной!

Она в замешательстве, и паника отключает мне мозги. Зачем я сейчас этот разговор затеял? Можно было все решить позже. А теперь она напугана предстоящими переменами.

– Я… – Зоя опускает взгляд на мою грудь, – просто я не думала, что придется уезжать из России навсегда. Ты… ты же этого хочешь? Чтобы мы с тобой там жили? В США?

– Эй, – наклоняюсь к ней, касаюсь пальцами подбородка и заставляю посмотреть на себя, – так, давай не будем об этом сейчас, я уже понял свою ошибку. Это было просто предложение. Один из вариантов. У тебя еще много времени, чтобы все как следует обдумать.

– Хорошо. – Она часто-часто моргает.

– Мы что-нибудь решим, обязательно, – обещаю.

Когда люди хотят быть вместе, они готовы на любые подвиги.

– Ладно, – кивает Зоя, – я ведь так и так собиралась поехать учиться по обмену в следующем году…

– Тебе бы у нас понравилось, – заявляю с полной ответственностью. – Много солнца. Очень много солнца, Зайка. Широкие, ровные и чистые дороги. Машины с открытым верхом, много улыбающихся лиц. Океан, пальмы, свежий ветерок, разносящий запах цветов. Очень много зелени…

– Хорошо, – как под гипнозом повторяет девушка.

У меня складывается впечатление, что я давлю на нее. Мне стыдно. Но я правда очень соскучился по дому и всему, что там оставил.

– О, салю! – К нам подходит Поль, французский студент с параллельного потока.

Я машинально отпускаю руку, которой прикасался к лицу своей девушки. Зоя выпрямляется.

– Вы тоже в кино? – говорит парень на ломаном английском.

– Да, привет, – хлопаю его по плечу.

Кажется, я начал потихоньку избавляться от привычки спрашивать всех, как у них дела.

– Это Зоя, – представляю свою спутницу.

– Зо-йА? – переспрашивает парнишка.

Губы у него синюшные от холода.

– Зо-йа, – киваю.

– Пги-вет, Зо-йА, – здоровается с ней француз.

– Привет. – Она смущенно жмет его руку.

– Ты один? – спрашиваю.

Он расплывается в улыбке.

– О, уи. То есть да! Изучаю город.

– Рисковый парень, – хлопаю его по плечу, – ну, пошли с нами.

– Приве-е-ет! – налетают на нас со спины Маша с Димой.

Вот уж кто не кажется замерзшим, так это они. Наверняка приехали на машине и со стоянки дошли до входа с распахнутыми настежь куртками.

Мы здороваемся, обнимаемся, а затем я представляю своего знакомого:

– Это Поль – студент из параллельной группы.

– Очень приятно. Дима. – Татуированный награждает его твердым рукопожатием.

– Маша. – Его спутница тянет ладонь.

– Каша? – удивляется парень.

Девушка смущенно улыбается и повторяет:

– Маша.

– Паша?

Она меняется в лице.

– Маша.

Поль хмурится:

– Ча-ща?

– Маша!!!

– Ла-ша?

– Можешь звать меня просто Мария, – отмахивается девушка.

– О, нет-нет, я хочу знать твое настоящее имя, повтоги, пожалуйста, медленно, – просит Поль, наклоняясь к ее лицу.

Нам трудно сдерживаться от смеха. Когда я пытался произнести Михаил По-ли-кар-по-вич, с меня пот градом тек.

– Хорошо, что нам достался американец, – смеется Дима, когда мы уже направляемся внутрь.

– Нас не ждете? – Ирина и Никита догоняют нас уже в холле.

Мы здороваемся и идем выбирать фильм. Российский кинотеатр не такой яркий снаружи, как наши, он не сияет неоновыми вывесками и огнями, зато внутри поражает воображение интерьером, количеством кинозалов и собравшегося народа. Мне все время хочется притянуть к себе мою Зою, но приходится сдерживаться.

Поль не замолкает: на ужасном английском он рассказывает мне о том, как много маленьких кинотеатров в Париже, и том, как много там хороших фильмов, а не «вот этого вот всего», что значится на афишах. Вежливо киваю, ведь «вот это все» – это ленты, снятые на моей родине.

Мы скидываемся на билеты, и Дима с Никитой идут к кассе. Мы становимся в очередь за попкорном, когда Маша наклоняется к нам и тихо говорит:

– Вон те две девушки, позади, обсуждают вас.

– Нас? – замираю, вслушиваясь.

Они и правда говорят так громко, будто не верят в то, что англоговорящие незнакомцы могут понимать их. Но что-что, а как, например, называются части тела, я уже знаю. Да и слово «задница», сказанное с придыханием, мне тоже знакомо.

Зоя

Когда две совсем молоденькие девчонки начинают без стеснения рассуждать о достоинствах попки моего парня, мне почему-то хочется к ним присоединиться. Так и подмывает согласиться вслух, но я просто смеюсь, наклонившись к Машке.

– Вообще, они красивее наших мужиков. Однозначно, – говорит одна.

– И одеваются нормально. Не то что эти, – машет рукой на очередь к кассам вторая. – Дубленки, шапки колхозные, джинсы как с барахолки.

– Может, познакомимся с ними? – предлагает первая, громко жуя жвачку.

– Я по-ихнему не понимаю, – морщится подруга, – да и они вроде со своими телками приперлись.

– Жаль, – вздыхает вторая, – красавчики. Высокие, ничошные, вполне секси. И почему у нас мало таких?

– Патамушта, – бросает ей через плечо Джастин.

Глаза девушек округляются, а рты открываются в немом изумлении. Американец быстро отворачивается, а нас с Машкой уже складывает напополам от смеха. Жаль, веселые подружки никогда не узнают, что сказано это было почти наугад. Зато как в цель попало – умрешь со смеху!

– Эй, а где масло? – интересуется мой спутник, задержавшись у прилавка с ведром попкорна.

– Какое масло? – оттаскиваю его подальше, чтобы не пугал продавца.

– Ну, знаешь… – Он продолжает оглядываться по сторонам, все еще не веря, что его могли так жестоко обмануть. – У нас в кинотеатре стоят такие штуки… цистерны с краником. В них растопленное сливочное масло, которым можно залить попкорн. В этом же самый кайф: сидишь, смотришь, попкорн плавает в масле, ты ешь его, облизываешь пальцы.

Я морщусь. И этот человек брезговал попробовать сало!

– Нет, Джастин, у нас есть соленый попкорн и сладкий – с глазурью. Всё.

– Правда? – Он кажется мальчишкой, которого лишили игры в приставку и заставили вместо этого прибираться в своей комнате.

– Ну, прости.

На его лице безысходность.

– Значит, масла не будет? – последняя попытка воззвать к справедливости или чуду тоже проваливается.

– Не будет. Идем.

Ворча, он идет в зал.

Мне смешно. Вчера этот бугай размахивал кулаками, как Брюс Уиллис, а сегодня обижен тем, что жизнь в России так сурова, – это ужасно мило.

Мы рассаживаемся, гаснет свет, и привычно громкие разговоры затихают. На экране крутят трейлеры будущих новинок, затем идут заглавные титры фильма, а мы с ним так и продолжаем заговорщически переглядываться. Наши локти почти касаются друг друга, края ботинок тесно прижаты, мы тянемся и нуждаемся в этом контакте больше, чем в чем-либо другом.

Мы одни. Наедине. На нашей крыше. В лесу. В домике на базе. Мы делаем домашку в гостиной моего дома. Смотрим телевизор. Мы в его комнате под одним одеялом.

Это незримая, но крепкая связь. Кто-то пропускает электрический ток между нами, и мы становимся двумя магнитами. Рискнешь дотронуться, даже просто провести рукой, тотчас получишь удар током. Возьмешь за руку – тебя пронзит насквозь острой молнией.

Движение навстречу не прекращается. По чуть-чуть, по миллиметру, но мы сдвигаемся друг к другу в темноте. Я влево, он вправо, и дыхание перехватывает, рассыпая по всему телу искры мурашек. Ребята по обе стороны от нас захвачены фильмом, мы – друг другом. Я почти готова воспользоваться тем, что они увлечены сюжетом и не смотрят на нас, и кладу руку на подлокотник. Оставляю немного места, чтобы он мог положить рядом свою, но Джастин так и не решается. Медлит. Ждет чего-то. Испытывает мое терпение.

– Вот так лучше, – берет его руку Дима и волевым решением кладет поверх моей с легким нажимом. – А то ведь мы все здесь, дураки, собрались, да? И ничего не понимаем?

Клянусь, это звучит как благословение. Я оглядываю ребят: Маша улыбается, Ира прикусывает палец, хихикая, Никита показывает большой палец вверх. Друзья одобряют наш союз. Никаких нравоучений по поводу Славы и того, что я его бросила. Только поддержка. Это жутко приятно.

Смущение накатывает горячей волной. Робко перевожу взгляд сначала на наши с Джастином руки, а затем очень медленно и стыдливо на его лицо. Кажется, парень только рад. А я тем более: кладу голову ему на плечо, трусь виском и чуть не мурлычу, когда наши пальцы переплетаются в замочек.

-22-

Джастин

Наше возвращение домой не остается незамеченным. Родители суетливо накрывают на стол, и отговорок о том, что нами за вечер было съедено огромное ведро попкорна, а затем мороженое в парке и бургеры в кафе, они не принимают. Мы едва досиживаем за столом до конца, пряча счастливые улыбки, а затем чуть ли не наперегонки бежим наверх.

Объяснение, что нам нужно «заниматься», устраивает всех, и, слава богу, никто не пытается уточнить, чем именно «заниматься» мы планируем.

Зоя идет переодеваться, а я захожу в свою комнату, включаю компьютер и делаю видеозвонок сестре. На удивление, она оказывается дома. Не в смысле – в общежитии, а реально дома – в своей комнате. Точно – сегодня же выходной, а значит, она приехала навестить маму.

– Хэй, Челс, – падаю на стул и стягиваю с себя теплый свитер.

– Привет, – говорит она еле слышно.

Я замираю, чтобы разглядеть ее хорошенько. Даже не сразу узнаю: ямочки на щеках стали выразительнее, скулы заострились, глаза смотрятся ярче. Сестренка распустила свои темные, длиной до плеч волосы, сменила оправу очков на более современную и модную и теперь выглядит милой и очень симпатичной.

– Уау, какая ты…

– Видел бы ты себя, – косится на меня маленькая вредная мисс.

– А что со мной не так? – спрашиваю.

Отбрасываю на диван свитер. Ловким движением сдираю с себя джинсы и натягиваю спортивные штаны – в них удобнее.

– Ты… Ну, не знаю. – Челси усмехается. – С тобой хотя бы общаться можно стало. Повзрослел, возмужал. Надеюсь, прежний Джастин больше не вернется?

– А ты сплюнь через плечо. И постучи по дереву, – на полном серьезе советую я, сдергивая с себя носки. – Здесь все так делают, и я теперь тоже.

– Рада, что ты освоился. – Ее улыбка делает ямочки на щеках еще заметнее.

Чтоб мне провалиться, да моя сестра расцвела!

– Я тоже рад, – признаюсь. Сажусь удобнее и поворачиваю экран, чтобы лучше было ее видно. – Мне здесь нравится.

Ее плечи опускаются, губы сжимаются в тонкую линию.

– Прости, что украл твою мечту, Челс. – Мне не хочется, чтобы она грустила.

– Все в порядке, – улыбается. – Значит, тебе она была нужнее.

– Спасибо, – говорю искренне.

Никогда в жизни я еще не был так благодарен своим родным. Если бы не гнев отца и не странная любовь Челси к этой стране, я бы здесь никогда не оказался.

– Я так горжусь тобой, – вздохнув, признается сестра.

– Почему?

– Ты отказался возвращаться.

Пожимаю плечами:

– Мне просто очень хотелось остаться.

– Для меня это стало хорошим примером, как нужно отстаивать свое мнение, желание, позицию. Ты… – Она тяжело вдыхает, а потом выдыхает: – Ты всегда умел давать ему отпор.

– Зато я всегда был для него во всем виноват… – Чувствую, как сильно щемит в груди. – Прости, что бросил тебя там.

– Ничего. Мама по-прежнему заступается за меня. Всякий раз.

Упираю локти в стол, устраиваю подбородок на ладонях и любуюсь этой маленькой врединой, которая выросла в настоящую леди.

– Ты… – Челси медлит, прежде чем сказать, – теперь я тебя вижу, Джастин, – мотает головой, улыбаясь. – Нет, не потому, что смотрю на тебя и твое лицо занимает весь экран. Я рада, что первый раз в жизни вижу тебя настоящего. Не этого мудака, прости… – спохватывается она. – Не этого придурка, который никогда не обращал на меня внимания. Не грубияна, эгоиста и самодовольного индюка, а тебя, моего брата. Это так здорово…

– Тебе тоже идет без брекетов, детка, – смеюсь я.

– Ты же знаешь, что я не о внешности! – сдвигает брови сестра.

– Знаю… – подтверждаю свои слова кивком.

– Это Фло, – вдруг говорит она, нахмуриваясь, – Фло рассказала отцу, что ты не посещаешь занятия и тренировки. Она и про соккер все ему доложила.

Я нервно облизываю губы.

– Так и думала, что ты винишь во всем меня, – Челси наклоняется ближе к монитору, – но я этого не делала, Джастин. Честно. Сама узнала об этом на днях, когда родители ругались из-за твоего нежелания возвращаться. Услышала случайно.

Я наклоняюсь на спинку кресла и в задумчивости прикусываю щеку изнутри.

– Так вот, значит, кого нужно благодарить за мой отъезд…

– Но ведь все вышло только лучше, правда? – В ее глазах искреннее волнение. – Ты доволен тем, как все обернулось, да? Я ведь вижу.

Смотрю на стены родного дома у нее за спиной и киваю:

– Да.

– Ты же… Ты не скучаешь по ней? Ты к ней не вернешься? – быстро и тихо говорит Челси. – Эта девушка околдовала наших родителей. Она приходит сюда, как к себе домой. Несколько раз в неделю. Заискивает перед мамой, долго беседует, требует, чтобы тебя вернули, уговаривает. Прогуливается по нашей гостиной, как хозяйка, и убеждает их, что вы с ней еще вместе. А мама потом всем своим друзьям представляет ее твоей невестой! Ты… ты общаешься с ней?

– Нет, – отвечаю сухо.

Сообщения Фло я игнорирую уже давно, не удостаивая их отправителя даже вежливым коротким ответом.

– Ты ведь ее не любишь? – снова превращается в крохотную младшую сестренку Челси.

– Нет, – успокаиваю ее я.

Даже не вспоминаю.

– Терпеть ее не могу. Выскочку. – Она вжимает голову в плечи. – Прости, Джас.

Я даже поеживаюсь, вспоминая, как близко был к пропасти по имени Флоренс, шагнув в которую на всю жизнь был бы обречен погрязнуть в интригах, сплетнях и капризах. Это означало бы для меня неминуемое превращение в тщеславного, высокомерного ублюдка, которого самого тошнит от себя и своего вынужденного проживания с нелюбимым человеком.

– Ничего. – От мыслей о Зое у меня улучшается настроение. – Все позади. Больше никаких Фло, у меня новая гёрлфренд, и с ней все серьезно.

– Не. Может. Быть, – ошарашенно выдыхает Челси. – Джас, я могу сказать это Фло прямо в лицо в следующий раз, когда она придет? – Она даже подпрыгивает на стуле. – У тебя есть совместное фото со своей девушкой? А то эта стерва ни за что не поверит!

Закатываю глаза:

– Я сделаю его, но позже. – Улыбаясь, думаю, какой же разгорится скандал, если я выложу снимок с Зоей в соцсети. Фло будет просто в бешенстве. Думаю, им нужно встретиться со Славой и все хорошенько обсудить, вдруг на почве этого сойдутся?

– Кто она?! – Сестра сжимает кулачки и подносит ко рту. Ну вылитый кот из Шрека.

– Это… – сдаюсь, – это Зоя.

Пронзительный вздох сменяется оглушительным визгом. Почти минуту наблюдаю, как Челси крутится на вращающемся стуле на колесиках и хохочет. Жду, когда она закончит хлопать в ладоши и благодарить Господа за то, что свершилось такое чудо.

– Челс… – пытаюсь привлечь ее внимание. – Эй, Челс. Челси!

– А? – Она шмыгает носом, с интересом приникая к экрану.

Похоже, ее переполняет столько эмоций, что успокоиться будет очень трудно.

– Ты Стёпе ничего не говори пока, ладно? Я сейчас сам ему скажу.

Сестра шумно выдыхает и прочищает горло.

– Хорошо. Договорились. – Она выпрямляется и качает головой. – Кто бы знал? Ты и Зоя. Ты! И Зоя! – закрывает лицо ладонями, затем выглядывает и спрашивает: – А что будет потом, Джастин? Тебе… тебе же придется вернуться.

– Не знаю, Челс, – у меня в горле пересыхает, – наверное, я заберу ее с собой.

– Представляю, что будет с папой, когда он узнает, – взволнованно говорит она.

– Это все не важно. Ты же знаешь, что я его не боюсь.

– О, Джас, какой же ты крутой! – вздыхает сестра, заправляя волосы за уши. – Мне бы твоей смелости!

– Просто я обрел уверенность, понимаешь? Еще месяц назад чувствовал себя неудачником, который сам не знает, чего хочет от жизни. Который делает все только наперекор отцу – инстинктивно, а потому глупо. Теперь все изменилось: со мной бесполезно разговаривать на языке ультиматумов.

– Что же с тобой сделали? – Она качает головой. – Это любовь? Или Россия?

– Все вместе, – улыбаюсь.

– Ты учишь язык? – оживляется Челси. – Мы со Стёпой только на русском теперь и разговариваем! Даже не верится, что и с тобой скоро можно будет поговорить!

– Ну… – смущаюсь я. Успехи мои грандиозными назвать пока трудно. – Я знаю все главные слова, которые могут помочь здесь выжить: мне хо-лод-но, патамушта, что, привет, пока, не сейчас, потом, давай, целуй, сюда, сейчас в ухо получишь.

Сестра смеется, а я добавляю:

– И «я тебя люблю».

– Оу… – расплывается в улыбке сестра.

– Кстати, прикольно было. Преподаватель учила нас играть в ассоциации с английскими словами, чтобы лучше запоминать: «я люблю вас» – «yellow blue bus»[9], «хорошо» – «horror show»[10], «пельмень» – «pale man»[11].

– Хуже, когда они говорят «факт»! Пугаюсь! Мне все время слышится, что они ругаются! – хохочет Челси.

– Но больше всего меня убивает, как они все здесь произносят «smoothie»! Знаешь как? Через Z – смузи! – изображаю летящий снаряд и ядерный взрыв. – Как говорит мой русский друг: «Как серпом по яйцам»!

– Джастин, я так по тебе скучаю… – Челси протирает экран пальцем. У нее такой вид, будто она вот-вот заплачет.

– Я тоже.

– Так рада за тебя. Жаль, что ты так долго скрывал, какой ты классный на самом деле.

Пожимаю плечами:

– Челс, слушай, а Стёпа там? Позови-ка его, пожалуйста.

Она закрывает рот ладошкой и мычит:

– Хочешь признаться ему про вас с Зоей?

– Да.

– Ох… Удачи, брат, – хихикая, сестра встает и идет куда-то.

Слышатся шаги, затем приглушенные голоса. Вижу только ее футболку с эмблемой «Падрес». Она говорит с братом Зои по-русски, и мне стыдно, что я даже не знал, на каком уровне находятся ее познания и навыки. Челси говорит гораздо лучше тех ребят, что ходят со мной в группу для иностранцев.

– Привет, – на экране возникает лицо Степана.

Он насуплен, серьезен и по-русски суров. У меня даже сосет под ложечкой от ощущения тревоги. Это очень похоже на страх перед неизбежным.

Откашливаюсь и отвечаю:

– Привет.

Важный и волнительный момент. Чем-то похоже на экзамен, только сложнее.

Как по команде дожидаемся, пока Челс выйдет из комнаты. Щелчок, шаги затихают, и вот мы опять сверлим друг друга взглядами.

– Я знаю твою тайну, – угрожающе прищуривается парень.

У него темные волосы, широкие плечи и голубые глаза. Очень похож на свою мать, но сходство с Зоей слишком очевидно, чтобы его отрицать.

– Я твою тайну тоже видел. Там, в шкафу, – киваю направо и складываю руки на груди.

Степан кажется невозмутимым.

– Поговорим о моей сестре?

– С удовольствием.

Зоя

Мне приходится удалить два десятка писем от Славы, в которых он вопрошает «Как же ты могла?» и проклинает меня, называя испорченной до кончиков ногтей. Вместо ответа я пишу ему, что все знаю про его приключения, на что тут же приходит краткий ответ: «Это недоразумение».

Конечно же.

«Как ты, вообще, могла подумать так обо мне?»

«Как могла поверить в то, что все это правда?»

«Значит, тебе можно, а мне нельзя?»

«Я думал, что ты умнее!»

«С таким поведением ты никому не будешь нужна!»

Сообщения приходят с такой скоростью, что я представляю, как поднимается дымок от его клавиатуры.

Наклоняюсь и пишу: «Беги, а то не успеешь к 7.30!»

Секунда, две.

Слава: «Ты о чем?»

Я: «В 7.30 в психушке лекарства выдают»

Закрываю крышку ноутбука и качаю головой. То ли обострение сейчас у него, то ли я просто раньше не замечала, что этот дерганый тип – самый настоящий псих с манией величия? Ну, диагнозы пусть соответствующие специалисты ставят, а меня, слава богу, это теперь не касается.

Беру учебник под мышку (вдруг и правда удастся позаниматься?) и выхожу из комнаты. В коридоре мое внимание привлекает тихий гитарный перебор. Он мелодичными переливами льется из комнаты брата. Не могу поверить своим ушам. Подхожу ближе и приникаю ухом к двери.

– Да, – голос Стёпы. – Да. – А затем на английском: – Вот, смотри, я тебе напишу сейчас и отправлю. Аккорды или ноты лучше?

Что он здесь делает?!

Наваливаюсь плечом, приоткрываю дверь и вижу Джастина, сидящего возле монитора с гитарой в руках. Его пальцы бегают по струнам, не спеша, осторожно и время от времени застывают на месте – он сбивается, потому что пытается сыграть какую-то новую, незнакомую мелодию.

Не поняла. А где же мой брат?

Но тут все быстро встает на свои места. Стёпа по ту сторону экрана. Я вижу его, делая первый шаг в комнату. Закрываю дверь и направлюсь к компьютеру. Брат сидит на диване в комнате Джастина, на коленях у него доска для серфинга, он качает головой и отстукивает ладонями ритм на ее поверхности.

– Хэй… – Руки Джастина замирают, прерывая гитарный перебор. Он замечает меня и откладывает инструмент в сторону. – Зайка, иди сюда.

От всего происходящего кружится голова.

– Это ты сейчас играл? – спрашиваю.

Хотя прекрасно видела все своими глазами.

– Да, – американец берет мою ладонь в свою и решительно тянет, – садись.

У меня легкие сжимаются так, что невозможно вздохнуть. Но он… сажает меня к себе на колени. И теперь я даже взглянуть на экран боюсь.

Неужели они уже поговорили? Стёпа, равно как и отец, ничего не решает в моей личной жизни, но все равно ужасно волнительно. Когда я только сообщила, что встречаюсь со Славиком, брат нелицеприятно высказался на его счет, обозвал тряпкой и бездельником, и мы не разговаривали целый месяц. После чего ему пришлось засунуть свое мнение подальше и просто смириться с моим выбором.

Но как же будет теперь?

Облизнув пересохшие губы, поворачиваюсь к монитору. Брат кажется спокойным и задумчивым. Он больше не барабанит по доске, ничего не говорит, просто разглядывает нас, словно экзотических бабочек под микроскопом. Будто видит впервые и не узнает. Его брови медленно ползут вверх, и я не понимаю, одобрение это или удивление.

Если бы не сильные руки Джастина, обхватившие меня в плотный кокон, точно бы сбежала от нахлынувшего смущения.

– Ты ему сказал? – шепчу на ухо своему парню.

– Угу, – как будто ни в чем не бывало отвечает он.

– Пришлось откупиться? – спрашиваю, имея в виду доску для серфинга в руках своего брата.

– Я вообще-то все еще здесь! – напоминает Стёпа, наклоняясь к экрану.

Его физиономия заполняет все пространство монитора.

– Привет, – выдыхаю я.

Пожимаю плечами, а что мне еще делать? Вот как-то так вышло.

Молчим.

Пытаюсь посмотреть на Джастина. Тот устало вздыхает. На брата. Тот хмурится, почесывая висок.

«Эй, мужчины, как мне вас понять?»

– Вы поговорили? – перевожу взгляд с одного на другого.

– Да, – говорят они хором и кивают.

«И что? Пояснений не будет?»

– Все нормально? – интересуюсь. – К чему пришли?

Стёпа прокашливается, садится удобнее и складывает руки на груди.

– Договорились, что он не обижает мою сестру, – прищуриваясь, говорит брат.

Так он придает виду серьезности.

– А он, в свою очередь, не обижает мою, – добавляет Джастин.

Пока я пытаюсь сообразить, что это значит, пояснение появляется само собой: по ту сторону экрана на диван забирается Челси, которая беззастенчиво обвивает руками шею Стёпы.

Теперь она у него за спиной. Наваливается сзади и смыкает свои ладони у него на груди. Они прижимаются щекой к щеке и смотрят на нас, как на неудачников, которых только что лично обдурили в покер.

Мои глаза грозятся покинуть орбиты и вывалиться прямо на пол. Я вижу, как руки брата обхватывают маленькие ладони Челси и как нежно прижимают к груди.

Показываю пальцем в экран и, заикаясь, что-то бормочу, когда мой брат целует сестру Джастина в щеку, а затем в подбородок. Прямо у нас на глазах.

– Ты… ты видел? – вырывается из моего рта.

Оборачиваюсь к Джастину – вдруг он отвернулся и смотрит в окно на летящий метеорит. Но нет – его взгляд тоже устремлен на монитор.

И эта парочка начинает целоваться, заваливаясь набок.

О-о-о… теперь я понимаю, что чувствуют старшие братья. Градов никогда не водил домой девчонок, и я даже ощущаю что-то вроде ревности, видя, как он счастлив с Челси. Невольно приближаю свое лицо к экрану, будто это поможет мне увидеть, что творится вне зоны видимости камеры, куда свалились, смеясь и хихикая, эти двое.

– Видел, – отзывается Джастин.

Мы смотрим на пустой диван на экране, как загипнотизированные. Меня клинит, а моего парня, кажется, клинит еще больше. Где-то там, на полу, эта парочка хохочет, возможно, щекоча друг друга или целуясь. А мы лишь переглядываемся и чувствуем себя так, будто нас обманули. ОНИ должны были изумляться нашему союзу, а не мы ИХ.

– Эй, ребята, – напоминаю о своем присутствии.

Раскрасневшиеся и довольные, они по очереди поднимаются с пола. Челси неуклюже одергивает футболку и падает на диван.

– О, простите, – отмахивается мой брат, поправляя волосы и усаживаясь рядом с ней.

Они переплетаются в объятии, как пара обезьянок.

– Да, – смеется Челси, ударяя его по коленке, словно это самая веселая шутка на свете. – Простите нас!

У них пылают губы и щеки. Они такие взбудораженные и счастливые, что мне тоже хочется улыбаться. Крепко сжимаю руку Джастина и бросаю на него короткий взгляд. Кажется, ему немного не по себе, но в этом тоже – только положительные эмоции.

– Как вы… – всплескиваю руками. – Как вы…

Они понимают меня с полуслова.

– Вот так, – смеется Стёпа. Он соединяет ладони вместе и показывает ядерный взрыв. – Бум! Пщ! – вокруг них разлетаются воображаемые искры. – Да-да-да-дам!

Знаем такое.

– Вы уже сказали родителям?

Эти двое стихают. Улыбки сходят с их лиц. Теперь они серьезны, напряжены и даже растеряны.

– Нет. – Челси шмыгает носом.

Стёпа прокашливается, притягивая девушку к себе.

– Сначала, наверное, вашим скажем. – И указывает пальцем на нас.

Все верно, так проще: мои родители сейчас за тысячи километров от них.

– А мы – вашим, – усмехается Джастин, имея в виду своих маму с папой.

По сути, ничего такого в том, чтобы рассказать им, нет. Но мы все равно сейчас представляем из себя группу растерянных молодых людей, которые не знают, как их предки отреагируют на союз с парнем или девушкой из другого мира и социального слоя.

Мне даже становится жаль своего брата. Уверена, что отец все-таки примет Джастина в семью, а вот мистер Реннер ни за что не допустит, чтобы мальчишка из бедной (по его меркам) семьи ухаживал за его единственной дочкой. Стёпе вряд ли будут рады в их доме, когда все откроется. А там уж все будет зависеть от того, насколько парень сам захочет бороться за свои чувства.

– Пока можно с этим не торопиться, – успокаиваю их. – Еще успеете сознаться, а пока… наслаждайтесь друг другом.

Прикусываю губы в неловкой попытке улыбнуться.

– Все верно. Это ерунда на самом деле. Ладно! Мы собирались к океану. – Стёпа встает и хватает массивную доску для серфинга. Другой рукой тянет Челси. – Прилив не ждет!

Мы прощаемся, обмениваемся шутками и подколками, а я все думаю про себя, что минуты длительны, а дни скоротечны. И что нужно успеть прожить каждое мгновение, прочувствовать его каждой клеточкой своего тела, каждой частичкой души, чтобы потом не было мучительно больно вспоминать о потраченном зря времени. Мы с Джастином садимся на кровать и долго бренчим на гитаре, разговаривая обо всяких пустяках и разучивая новые русские слова.

А когда приходит время ложиться спать, я ухожу в свою комнату. Закрываю дверь на задвижку, открываю окно и выпрыгиваю козликом в пижаме и тапочках на крышу. После дождя ее поверхность скользит – влага подмерзла и покрылось ледяной корочкой. Настоящий каток.

Стойко выдерживая удары колючего морозного ветра по моей груди и бедрам, матерю себя за то, что не оделась теплее. Просовываю в щель между рамой и створкой носовой платок, аккуратно закрываю окно и пару секунд в лунном свете оглядываю нехитрое приспособление: кажется, должно выдержать.

Дохожу до окна в соседнюю комнату уже заледенелой сосулькой. Царапаюсь в стекло, точно бездомный голубь, и облегченно вздыхаю, когда створка открывается и сильные руки Джастина втягивают меня внутрь. Он матерится шепотом, но я стойко выдерживаю: эта гениальная идея была моей, не могу же я ругать саму себя за ее несовершенство?

Да и к тому же моментально согреваюсь в его объятиях. Окно уже закрыто, мороз остался на улице. Легкие поцелуи мягким шелком покрывают мои губы, шею, грудь. Настойчивые руки приподнимают, отрывая от пола. Полностью отдаюсь во власть силы и нежности. Тихо дрожу, отзываясь на прикосновения к моей коже кончиков его пальцев.

Это сладкая лихорадка. Мы вязнем в липкой паутине желания, тонем в мелодии наших дыханий, вздрагиваем от бессвязного шепота, которым сопровождается все это безумие. Одежда мешает. Даже сквозь ткань наши прикосновения вытаскивают наружу то, что так долго томилось внутри, сворачивалось в тугие узлы и молило дать свободу.

Моя спина касается прохладной простыни. Ловлю шумное дыхание Джастина, пью его своими губами. Руки мечутся, срывая с него одежду, путаются в складках ткани, спотыкаются о пуговицы и замки. Когда его футболка и джинсы оказываются на полу, медленно выдыхаю и провожу по центру мужской груди вниз. Одними подушечками пальцев, немного ногтями. Вниз, к подтянутому животу, вокруг аккуратного пупка.

Мое желание сильнее меня. Подаюсь навстречу, чтобы коснуться губами гладкой, горячей кожи, вдохнуть ее запах. Терпкий, одуряющий, любимый до какой-то невыносимой, дикой боли в груди.

Целую по очереди выступающие ключицы, жесткие, напряженные соски, упругие мышцы груди, проступающие под кожей, и каждый кубик пресса. Чувствую, как его руки подтягивают меня к себе. Все. Сорвался с тормозов.

Слышу, как Джастин задыхается, сдирая с меня одежду. С силой впивается в мои губы, и я откликаюсь лишь приглушенным стоном. Отзываюсь на тугое сжатие моих бедер горячими пальцами, оживаю, когда эти прикосновения прожигают меня насквозь. Зарываюсь пальцами в его волосы, ощущаю, как прижимается огненное и твердое к моему обнаженному телу.

Я готова. Черт, всегда готова, стоит ему только оказаться рядом. Жду несколько секунд, пока он натягивает резинку, и выгибаюсь, когда накрывает меня своим телом. Инстинктивно поднимаю бедра, раскрываюсь навстречу. Таю под весом его тела. И вдруг вскрикиваю, едва он врывается в меня – без предупреждения, сильно, мощно.

Падаю в глубокую пропасть, где все пропитано нами. Нашим дыханием, звуками, движениями. Двигаюсь, задавая ритм, позволяю ему срывать мои нечаянные стоны, извиваюсь в судорогах страсти, чувствуя приближение самой большой и яркой волны. И она приходит. Накрывает меня с головой. Ослепляет и лишает рассудка.

Джастин приходит к финишу вторым. Сжимает меня в тугой, собственнический захват. Будто боится потерять и не собирается отдавать никому. Ощущаю себя в безопасности рядом с ним и буквально таю от любви. Чувствую, как бережно он убирает пряди мокрых волос с моей шеи.

«Люблю.

Просто за то, что ты есть в моей жизни, – люблю».

-23-

Джастин

Подскакиваю в кровати, слыша стук в дверь. Пытаюсь понять, что происходит. Кажется, уже рассвело. Так и есть. Часто моргаю.

– Что?.. – мычит во сне Зоя.

– Тс-с… – прикладываю ладонь к ее губам.

Стук раздается снова. Сердце подпрыгивает в груди.

– Это в твою комнату стучат, – шепчу.

Веки Зои распахиваются. Убираю ладонь, спешно встаю и собираю с пола ее вещи.

– Быстрей, – кидаю в нее топик и шорты.

Пока она натягивает их дрожащими руками, обвожу комнату взглядом в попытке найти ее трусики. Но их нигде нет. Зато свои нахожу сразу – висят гордым флагом на спинке кровати. Судорожно хватаю и надеваю. Пока я вожусь с футболкой, моя девушка уже открывает окно.

– Зайка, – произношу еле слышно.

Она выпрыгивает и оборачивается.

– Я тебя люблю, – тянусь к ней для поцелуя.

Утренний свет режет мне глаза.

– У меня окно открылось! Черт! – ворчит девушка.

Быстро чмокает меня в губы и неуклюже, точно пингвин, устремляется по скользкой крыше к себе.

– Осторожнее! – шепчу вдогонку, прикрывая ладонью рот.

Переживаю, как бы не упала. Высовываюсь до предела, чтобы проследить, что она точно не свалится и не растянется на крыше в позе морской звезды. Через секунду Зоя уже ныряет в прямоугольник окна. Слышен щелчок, и я тоже закрываю свое.

Натягивая штаны, прислушиваюсь. Настойчивый стук в дверь сменяется оживленным разговором. Слышится обеспокоенный голос ее матери. «Холодно» – единственное, что я понимаю.

За завтраком родители бурно обсуждают то, как Зоя умудрилась уснуть с открытой форточкой, выстудив чуть ли не весь дом. Свою комнату точно. Отец советует ей быть внимательнее. Мать молчит. Отец настоятельно рекомендует ограничиваться лишь вечерним проветриванием. Мать молчит. Отец переживает, как бы она не заболела теперь. Мать косится на меня.

Боюсь, это провал.

Миссис Градов уже поставила нам диагноз.

– Думаешь, она догадывается? – спрашивает Зоя шепотом, когда мы собираемся на стадион.

У меня сегодня товарищеский матч. Если покажу себя хорошо, то со следующей недели буду тренироваться с основным составом. Просто тренироваться, но это уже большой шаг вперед для приобретения нужных навыков.

– Вполне возможно, – вздыхаю.

– Отдай мне мои трусы, – смеется она, подныривая под мою руку.

Усмехаюсь, обнимая ее:

– Нет, они будут моим талисманом.

«Черненькие, кружевные».

Нам приходится мгновенно расцепить объятия, едва слышатся шаги в гостиной.

Через час я уже в раздевалке – надеваю термобелье с длинным рукавом под футбольную форму. Долго сопротивляюсь, но парни все-таки заставляют меня надеть теплые перчатки и повязку на голову. Хотя никто из них этого не делает. Весь первый тайм сижу, накинув куртку, на скамье запасных, стучу зубами и дрожу. Удивляюсь. Тут и шуба бы не помогла, а они еще по полю бегают в такой холод.

Не верю своей удаче, когда тренер в середине второго тайма внезапно показывает мне жестом, чтобы я готовился. Разминаюсь, отгоняя стада мурашек, захвативших все мое тело. Разогреваю, потягиваю задубевшие мышцы, двигаюсь, подпрыгиваю. И, как только сменяю основного игрока, сразу стараюсь максимально включиться в игру.

Здесь не до шуток – мне доверили позицию центрального полузащитника. Большая ответственность. Шанс на миллион, я считаю. Знаете, это такая роль, которая не каждому под силу, только самым выносливым. Ты не нападающий. Не тот красивый чувак, который оказывается в нужном месте в нужное время и ждет подачи, чтобы забить решающий гол. Ты не, мать его, Криштиану и даже не великий Месси. Ты – простой трудяга, выполняющий очень важные функции.

И атака, и оборона – огромный объем работы одновременно. Ты – связующее звено между защитниками и нападающими. Ты – атакующий «хавбек».

Забываю о холоде, забываю о боли, о любых проблемах – забываю. Чувствую себя реальным мотором, который, двигаясь без устали, отрабатывает в обороне и при первой возможности разгоняет быстрые фланговые атаки. Действую резко, временами агрессивно. Я – взрывной, быстрый, меня не остановить. Прерываю передачи соперников, страхую игроков своей команды, даю пасы.

Едва не теряю чувство реальности, когда вдруг удается отобрать мяч в самом центре. Останавливаю его и в долю секунду оцениваю обстановку на поле. Чувствую себя дирижером, который держит все в своих руках. Под рев болельщиков начинаю атаку и… наношу удар по воротам.

Гол!

Сам себе не верю – в одиночку решил игровой эпизод.

Стадион взрывается. Меня окружают игроки. Обнимают, хлопают, подбадривают. Пусть это всего лишь товарищеский матч. Пусть я, по сути, не имею никакого отношения к этой команде. Но для меня это мой личный чемпионат мира. Победа над собой. Я поверил в себя и позволил поверить в меня другим. Взял ответственность и удержал ее.

А после игры, когда я выхожу из раздевалки, меня встречают Зоя и мистер Градов – они оба смотрели матч с трибун. Мужчина крепко обнимает меня и даже приподнимает от земли. Не верится, что кто-то может вот так радоваться за меня, так гордиться. Мы идем домой пешком, он все говорит и говорит по-русски, а я что и могу понимать, так только его эмоции. Но мне этого достаточно, о лучшей поддержке я никогда и не мечтал.

– Отдашь мне их? – шепчет Зайка, улыбаясь.

Отрицательно качаю головой.

– Нет, – наклоняюсь к ее лицу, пока ее отец не видит. – Это теперь мой талисман навсегда.

Сжимаю в кулаке в кармане тонкое кружево.

– Это фетишизм, – смеется она, – давай я подарю тебе что-нибудь обыкновенное взамен. Будешь таскаться повсюду с женскими трусиками – тебя неправильно поймут!

Неохотно передаю свою находку, которую Зоя тут же прячет в карман.

– Ладно, – подмигиваю, – есть у меня одна идея.

Зоя

Утром в понедельник я выбираюсь из комнаты Джастина незамеченной. Завтрак проходит в относительном спокойствии, но напряжение со стороны мамы становится все ощутимее. Она не улыбается, не смеется и выглядит какой-то встревоженной. Вставая из-за стола, даю себе слово поговорить с ней в ближайшее время.

Дорога до университета дается нам нелегко: моего американца, привыкшего к теплому климату, буквально колотит от холода. Для него путь в несколько сот метров с непривычки превращается во что-то вроде антарктической экспедиции, где нужно идти вперед, чтобы выжить. И пусть мне не так тяжело, как ему, а на градуснике всего три градуса ниже нуля, но я прекрасно понимаю это самое состояние, когда организму требуется хотя бы пара недель, чтобы настроиться после теплого лета на осенний лад.

Когда мы заходим в фойе универа, Джастин уже шмыгает носом. Руки красные, губы синие, но жалеть он себя не дает: «Хо-ро-шоу, нар-мал-на». Через пять минут, согревшись и сдав куртку в гардероб, он уже подшучивает над Полем, который приходит на занятия в капоре и варежках – их ему одолжила добрая бабулька, у которой он живет.

Поторапливаю, напоминая про время. Занятие начнется уже через минуту, а опаздывать нельзя ни в коем случае – Лариса Геннадьевна, которая преподает нам современную историю языка, не из тех, кто закрывает глаза на подобные вещи. Она настоящая психопатка. Попросит выйти и, если ты не сделаешь, как она хочет, начнет голосить. Посмеешь ослушаться – твои вещи полетят в коридор. А через пару секунд после случившегося она будет продолжать лекцию с таким видом, будто ничего не произошло.

Заходим в аудиторию. Она огромная: сегодня занимаются вместе целых три группы. Студенты уже расселись и готовятся к началу лекции. Поднимаемся на самый верх, периодически здороваясь с теми, с кем знакомы или учимся вместе. Машу рукой Никите, Диме, Маше, киваю Вике и ее подружкам, но те отворачиваются. Когда мы занимаем свои места, слышу перешептывания внизу, но, конечно же, не отношу их на свой счет.

А зря.

На первой же перемене меня повсюду сопровождает шепот. Провожаю Джастина на занятия для иностранных студентов и снова слышу хихиканье за спиной. Иду на следующую пару – тихие разговорчики проносятся по коридору. Сажусь обедать, столовая наполняется шепотками, словно ветер разносит пожухлые листья перед грозой. Опускаю глаза и принимаюсь за обед.

– Ты тоже это видишь? – спрашиваю у Маши, которая застывает с ложкой в руке и сосредоточенно оглядывает помещение.

От ее взгляда разговоры сидящих поодаль девчонок тут же прекращаются.

– Похоже, мы чего-то не знаем, – предполагает подруга.

– Лучше и не знать, – отмахиваюсь я.

Кто-то в очереди перед раздачей смеется, показывая на меня пальцем. Не узнаю этих девиц. Кажется, они учатся на курс младше. Мне становится не по себе.

– Догадываешься, чьи проделки? – оглядывается Машка.

– Еще бы, – не задумываясь, отвечаю я.

Дальше все продолжается по уже знакомому сценарию. Куда бы я ни шла, везде за мной следуют переговоры и сплетни.

«Ш-ш-ш», «смотри-смотри», «это она» – их голоса сливаются в противный скрип, будто кто-то гнилые зерна в ступе перемалывает.

Мы приходим в аудиторию к Станиславу Вячеславовичу. До лекции еще около десяти минут, преподавателя нет. Зато ребята – все свои, давно знакомые. Но с ними почему-то мне теперь тоже неспокойно. Невозможно игнорировать эти переглядывания. Вроде взрослые люди, а посмотришь – детский сад. Шепчутся за спиной, обсуждают, поглядывают искоса. И ни у кого духу не хватает подойти и в лоб сказать, что они обо мне думают.

Через минуту возвращается Джастин со своих занятий. С ним ребята здороваются охотнее, но, когда парень подходит ко мне и садится рядом, волна шепотков становится похожей на настоящее цунами, готовое поглотить нас целиком.

– Я чего-то не знаю? – наклоняется он ко мне.

Все кажутся занятыми своими делами, но продолжают время от времени оборачиваться на нас. Замечаю улыбочку Вики – та выглядит ужасно довольной собой. Еще бы. Мало ей было донести про меня Славе, так она еще и всему универу раструбила.

– Все нормально, – говорю я с каменным лицом.

Открываю тетрадку и начинаю обводить карандашом клеточки. По кабинету прокатываются смешки.

– Нет. Не нормально, Зоя. – Джастин придвигается ближе. – Почему все смотрят на нас?

Мне хочется отпрыгнуть от него подальше, потому что группа оживляется. Но, черт возьми, почему я должна это делать? Пусть ей будет стыдно за это, а не мне.

– Они что, обсуждают нас? – тяжело выдыхает американец, когда девочки на первых партах разражаются смехом, глядя в нашу сторону.

– Да, – отвечаю спокойно. – А что, у вас такого не бывает?

Он сжимает пальцы в кулаки.

– Это все Вика, да? Я поговорю с ней сейчас же.

– Не надо, – чуть не подскакиваю. Кладу свою ладонь на его руку.

«Ш-ш-шшш!» – оживает аудитория.

– Нет, позволь мне с ней разобраться! – Джастин почти встает, но я удерживаю его на месте, крепко ухватив за запястье.

Не хватало еще, чтобы он сорвался на эту курицу, защищая меня, и угодил в эпицентр скандала.

– Я сама со всем разберусь, хорошо?

Он не согласен.

– Слушай, я не дам ей говорить о тебе плохо. – Его мышцы напрягаются. – Никто не посмеет обижать тебя.

– Все нормально, Джастин. – Мне приходится повысить голос.

– Нет, это травля. Разве нет? Я ведь вижу. Знаю, что это такое и как выглядит. Будешь это терпеть?

В аудиторию входят Дима с Машей. Калинин смотрит на нас хмуро, Сурикова выглядит обеспокоенной и взволнованной. Дима здоровается с ребятами коротким кивком головы, а его девушка игнорирует всех – быстро идет к нам и, тяжело дыша, кладет на стол какой-то листок:

– Вот. Сорвала с доски с расписанием.

Аудитория замирает.

– Я ее сейчас… – вскакивает Джастин.

Но Дима удерживает его за плечо:

– Сядь. Сейчас разберемся.

– Нет, я сама! – встаю с места и быстро иду по проходу к первому ряду.

Им меня не остановить. Кто я, в конце концов? Что сделала им плохого? Я не Машка – молча терпеть издевательства месяцами не буду. Эта стерва хотела шума? Она его получит.

– Вы это обсуждаете?! – застываю возле ее парты, вытягивая вперед злосчастный листок, на котором отпечатано фото отвратительнейшего качества, на котором мы с Джастином целуемся возле клуба.

Изображение серое, тусклое, но на нем при желании можно узнать нас. Подпись под снимком гласит: «Градова – шлюха».

Диана, сидящая подле подружки, меняется в лице. Она выпучивает глаза и бледнеет. Вика гораздо выдержаннее: ее губ касается легкая ухмылка, руки сплетаются на груди в замок. Она всем видом пытается дать понять, что совершенно расслаблена и чуть ли не зевает со скуки. Только дергающееся веко выдает ее испуг.

– Ну что ж. – Я глубоко вздыхаю. – Давайте тогда обсудим вместе! – Поворачиваюсь к группе. Все, затаив дыхание, наблюдают за мной. Вижу Джастина, стоящего в проходе, путь которому преградил Дима, и набираю в легкие побольше воздуха. – Вика очень хотела, чтобы мы обсудили, так мы и обсудим, – вытягиваю перед собой листок, чтобы всем было лучше видно. – Она хотела, чтобы вы все ознакомились с этим? Пожалуйста. Сколько угодно. Смотрите.

– Хоть бы постыдилась, Градова! – беспечно откидывает волосы с плеча самопровозглашенная королева.

Поворачиваюсь.

– А чего мне стыдиться? – с грустью смотрю на нее. – Чего? – смотрю на лист и хмыкаю. – По-моему, мы тут с Джастином отлично вышли. Мне нравится. А вам? – кладу листовку на ее стол и с грохотом обрушиваю сверху свою ладонь. – Это тебе нужно стыдиться, что ты бегаешь за парнями, как последняя шваль. Тебе нужно стыдиться, что ты следила за нами из-за угла, чтобы сделать этот снимок. Тебе нужно стыдиться, что ты писала моему бывшему парню о том, что я шлюха… Тебе. Нужно. Стыдиться. Что ты, как трусливый пятиклассник, развешивала гнусные бумажульки в фойе, а потом хихикала надо мной втихаря!

– Да пошла ты… – как-то неуверенно пищит она, ерзая на стуле.

– Я-то пойду, – усмехаюсь. – А ты захлопнула бы уже свой рот, пока я тебе не помогла это сделать, ладно? – Наклоняюсь, хватаю дрожащими пальцами парту за край столешницы и отшвыриваю в сторону. Та откатывается к окну и с грохотом ударяется о батарею. – Пойдем, Вика! Ну? – Смотрю, как она вжимается в стул, и разочарованно качаю головой. – Вставай. Пойдем? Чего ты? Выйдем, поговорим? Ты же этого хотела, разве нет? Или думала, что я молча проглочу все твои выходки?

– Сумасшедшая…

– Нет, дорогуша. Если кто здесь и сдвинулся, то только ты, – глубоко вдыхаю и выдыхаю. – Если думала, что сможешь этим, – указываю на несчастную листовку, – меня унизить. Если думала, что это поможет тебя продать себя подороже, то ты свихнулась, дорогая моя.

Подхожу к ней еще ближе, сжимаю перед ее носом руку в кулак.

– Отойди от меня! – хрипло говорит она.

– Правильно. Бойся, – улыбаюсь. – Потому что я могу без особых усилий затолкать эту бумажку в твою несчастную глотку, ясно? Могу выдрать все твои наращенные волосы. Протащить тебя по всему универу за шиворот и даже окунуть в унитаз. Понимаешь? – пожимаю плечами. – Только вот мне это не нужно. Я не настолько безумна, чтобы кому-то что-то доказывать. Ты мне не интересна. Совсем. Понимаешь? – Делаю еще шаг и вижу, как она сжимается, боясь, что я ударю. – Мне на тебя насрать. Ты никто, Старыгина. Ноль без палочки. Просто пустышка. Которая крысятничает, чтобы ее заметили. Тебе нужно было внимание? Ты его получила. Наслаждайся.

Окидываю притихшую аудиторию взглядом.

– Подумай, – продолжаю уже спокойнее. – Может, ты не с теми дружишь, раз так глубоко одинока, что готова привлекать к себе внимание такими способами? Может, тебе просто скучно? Нечем заняться? Так приходи ко мне, поболтаем. К чему весь это бред? – показываю пальцем на листовку. – Мне от этой писанины ни тепло ни холодно. Она тебя унижает в первую очередь, дура ты бестолковая… – беру руками край парты и сдвигаю на место. Поправляю, как было. – Для справки: со Славой мы расстались. И да, Джастин – мой парень. Еще вопросы?

Я горжусь этими словами. Мне не стыдно. У нас больше никаких секретов, никаких сложностей. Ребята смотрят по очереди на меня, на взволнованного Джастина, снова на меня и молчат. Вика задыхается от гнева, но тоже не издает ни звука. Ее грудь вздымается высоко, крылья носа раздуваются, губы дрожат, щеки пылают.

– А вы… – на моем лице нехотя появляется подобие улыбки, – все вы… – пытаюсь охватить взглядом всех собравшихся, – вам должно быть стыдно, понятно? Взрослые дяди и тети. Все совершеннолетние. А ведете себя как невоспитанные малолетки. Ни один из вас не подошел ко мне и не сказал, что видел этот хренов бюллетень! Кто? Есть хоть кто-то? Нет. Никого. Все молчали. – Сжимаю челюсти и тихо выдыхаю. – Я нормально общалась со всеми. Никому ничего не делала плохого. Но вы почему-то решили, что вправе обсуждать меня за моей спиной. Вы все – такие же безголовые Вики. Взрослейте, ребята. И можете не общаться со мной после этих слов. Мне фиолетово. Я найду с кем поговорить. У меня все будет хорошо, потому что я знаю, что такое дружба.

Срываюсь с места и иду к своей парте. Аудитория оживляется. Удивительно, но меня сопровождают одобрительные возгласы. Слышно, как кто-то произносит мое имя, кто-то даже аплодирует, а кто-то мычит или извиняется. Вижу, как парни дают мне «пять», и я отбиваю по очереди все их ладошки. Группа бурлит, а у меня такое состояние, будто я сейчас разревусь.

– Молодец, Зоя, – это Игорь говорит мне в спину, – все правильно.

Еще несколько шагов, и Джастин встречает меня объятиями. Падаю к нему на грудь, как в спасительную гавань. Кто-то свистит, улюлюкает. Мне наплевать. Все позади. С ним так хорошо. Он большой, сильный: уткнулся в него носом – и ничего не страшно. Его руки греют, смыкаясь на моей спине.

– Вот черт, – слышится Димкин голос.

Я чувствую, как он обнимает нас сбоку. Машка, смеясь, делает то же самое. Перед глазами мелькает Иришка, тоже решившая прильнуть и вставшая для этого на стул. Мы пошатываемся, когда Никита с разбегу присоединяется к общим обнимашкам. Другие парни тоже, недолго думая, наскакивают на нас сверху. И девчонки. И мы хохочем до слез, когда понимаем, что уже почти вся группа собирается вместе. Сквозь голоса слышны звуки отодвигаемых стульев, топот, хлопки по спинам, радостный визг. Меня настигает ощущение, что, если вакханалия не прекратится, нас точно раздавят.

– Кажется, я что-то пропустил, – раздается растерянный голос Станислава Вячеславовича сквозь общий шум и гам.

Мы быстро разбегаемся по своим местам и садимся. Перед тем как придвинуть к себе тетрадь, я поднимаю глаза и вижу, что Вика сидит неподвижно, опустив голову, и нервно грызет ноготь большого пальца. Ей теперь есть о чем подумать.

-24-

Зоя

– Не нарушай традиций, а то охоты не будет, – ворчит отец, набивая рюкзак едой и алкоголем, – водка на охоте спасла больше животных, чем весь Гринпис, вместе взятый.

Мама подает ему армейский бушлат.

– Не понимаю, зачем ты идешь у него на поводу? – Пока папа застегивает куртку, она кидает в рюкзак патроны, спички, компас, бинокль. – Этот твой Толясик пьет, как слепая лошадь, меры не знает. Собака его тоже пьяница. Напьется и чудит вечно. Ладно, ты в охоте не разбираешься, но тот ведь совсем отмороженный. Пристрелит нашего американца вместо зайца – и поминай как звали.

– Наш Джастин на зайца похож, что ли? – смеется папа. – Да и на зайцев зимой ходят, а мы на утку, на крякву дикую, на фазана. Рыбы там тоже море, кабанчики – короче, охотничий рай.

– А твоему придурковатому Толику лишь бы набубениться! Плевать ему на кабанчиков. То уснет в шиповнике, вся рожа потом у него опухшая, то сам в своих сетях запутается. А к доктору его сколько раз возили: в жопу стрелянного, медведем покусанного, возле костра обгоревшего!

– Зато какой пёс у него, мать! – Папа бьет себя в грудь.

– Какой? – отмахивается мама.

Я помогаю Джастину застегнуть замки на полукомбинезоне, подаю теплую куртку.

– Курцхаар! – отец показывает американцу жестами размеры собаки. – Во такая псина! Надежная! Зямой зовут. Они с Толясиком из одной миски едят, в одном спальнике спят. Если Зяма у кого сало сопрет – всегда хозяину несет. Умная, аж жуть!

– Бестолковое создание, – шепчет мама, – в лесу потеряется, всю ночь его ищут, а он сидит где-нибудь на кочке и дрожит от страха.

– Ох, не наговаривай, мать! – Папа поворачивается к Джастину: – Сынок, тебе понравится, вот увидишь. Каждый мужик раз в жизни обязательно должен сходить на охоту. Вот мой дед на медведя с голыми руками ходил!

Перевожу парню сказанное.

– Оу! – восклицает Джастин. – Такой силач был?

– Нет. Дурак, – отвечаю.

– Ясно… – бормочет американец.

Не верит.

– Ты осторожней будь, ладно? – прошу его. – Твоя задача – увезти их туда, присмотреть, чтобы пьяные на морозе не уснули, и вернуть домой в целости и сохранности.

– Окей, – кивает он.

– Говори «так точно». Дяде Толе это нравится, – показываю, как нужно отдавать честь.

– А он что, военный?

– Нет, просто контуженный.

Подаю ему болотные сапоги.

– У-ха! – радостно вопит отец, знакомя своего подопечного с новым русским словом. – Поймаем с тобой «фиш», будем варить уху!

Джастин с воодушевлением мотает головой. Ему трудно передвигаться в полном снаряжении, но он быстро привыкает. Благословляю его, рисуя в воздухе крест, едва парень ступает за порог. Никогда еще (и никому) такого не делала, но сегодня очень переживаю, как мой американец переживет суровую русскую забаву с безобидным названием «охота».

С умилением наблюдаю, как он усаживается в любимую папину «Ниву-вездеходку» и пытается приноровиться к управлению. Машина дергается, чихает, но все-таки выезжает из гаража. Мы машем им на прощание и неохотно заходим обратно в дом.

– Ну вот, – говорю я, закрывая дверь.

И мое сердце сжимается от тоски.

Мы идем на кухню, я беру телефон и отправляю ему сообщение. Пишу, что люблю и буду очень скучать. Сеть там, куда они отправляются, вряд ли ловит, так что будет замечательно, если он получит мое послание заранее.

– Чего улыбаешься? – недоверчиво спрашивает мама, разливая чай по кружкам.

Я инстинктивно прижимаю к груди смартфон.

– Я… – откашливаюсь, в надежде придумать что-то умное во время вынужденной паузы.

– Эсэмэс пишешь?

– Ага, – с удовольствием хватаюсь за предоставленную соломинку.

Которая оказывается хитроумной ловушкой.

– Славе? – тут же ввинчивает мать.

Шах и мат.

– Мам… – облизав губы, медленно выдыхаю. – Мы… мы… в общем, мы расстались со Славой. – Видя ее взметнувшиеся вверх брови, спешно добавляю: – Вообще-то, он изменил мне, а я полюбила другого, но самое главное не это. Главное, что все нормально и даже хорошо.

Она оседает, со звоном опуская чайник на стол.

– Ох, доченька. – Ее голос встревожен. Мама хлопает глазами. – А я-то уж вся извелась. Думала, что же теперь со Славиком будет? Жалко мне его так было, аж сердце щемило.

– А что его жалеть? – наклоняюсь к ней и ставлю локти на стол.

– Как… – она взмахивает руками, – ты и Джастин. Вы…

– Что мы? – старательно изображаю невозмутимость. На моем лице ни один мускул не дергается. Полнейшая непоколебимость. Да из моего лица кирпич выходит получше реального кирпича.

– Мама же не слепая, – миролюбиво выдает она. – Зой, давай уж сознавайся.

Нас накрывает теплое, уютное молчание. Мы смотрим друг на друга и потихоньку расползаемся в улыбках.

– Так ты всё знала… – выдыхаю.

– Да. И папа.

– Папа? – подскакиваю на стуле. – О, бедный Джастин!

Закрываю рот ладошкой.

– Нет, – усмехается она, – ничего такого он не знает. Ни того, что вы по ночам по крышам шастаете, ни того, что милуетесь по углам.

Я медленно, как в мультиках, покрываюсь краской с ног до головы. Закипаю, как чайник. Боже, это же мама. Мама! И она говорит эти вещи, глядя мне в глаза. Интересно, об остальном она тоже в курсе?

– Он даже рад, что со Славиком покончено, – мама подвигает мне кружку с чаем, – а вот Джастинушку жаль. Хороший парень, мне нравится.

– Почему? – не своим голосом мычу я.

– Ну, как? Теперь папу ничто не останавливает. Возьмется он за американца, как за своего сына. Воспитывать будет.

– Только не это…

Джастин

Удивительная машина. Дороги нет, а она везет. На каждой кочке я подлетаю так высоко, что задеваю головой обшивку крыши. Дядя Миша обсуждает что-то важное на заднем сиденье со своим другом. Они громко переговариваются и по очереди отпивают из фляги. В ней какой-то напиток – наверное, чай.

На пассажирском сидит пёс с непроизносимым именем «Zyama», его тоже болтает из стороны в сторону, пока мы едем по бездорожью. Он только и успевает впиваться длинными когтями то в сиденье, то в переднюю панель.

В течение всего пути я недоумеваю, откуда же у пса столько слюны. Она капает прямо на резиновый коврик или брызжет в разные стороны на кочках, но ответ приходит сам собой и довольно быстро: собаку укачивает. Как только мы останавливаемся, пятнистый зверь с коричневой башкой выпрыгивает прямо через окно, и его долго рвет на траву. Затем пёс идет, шатаясь, к маленькому прудику неподалеку, чтобы попить.

Пока мужчины разбирают вещи, я оглядываюсь по сторонам. Несмотря на холод, осеннее солнышко ещё приятно ласкает кожу. Прохладный ветерок шелестит травой и опавшими листьями.

Гуляю, все разглядывая, пока дядя Миша со своим другом сети ставят и разводят костер. Собаке палку швыряю, он ее обратно приносит. Любуюсь, как по темным стволам деревьев скачут неуловимые солнечные зайчики. Разглядываю грибы, попадающиеся среди жухлой листвы.

– Уху ел! Уху ел! – спорят друг с другом мужчины.

Наверное, насчет ужина соображают.

А я читаю сообщение Зои и улыбаюсь. Делаю для нее несколько фотографий. Вот небольшой прудик, заросли какие-то возле него, вот лес, кустарник, вот маленькая деревенька вдалеке.

– Антидепрессант! – подает мне рюмку дядя Миша, когда мы собираемся посидеть возле костра в сумерках.

Нюхаю.

«О, знаем мы ваши антидепрессанты, пробовали».

Пытаюсь отказаться, но не выходит. Приходится пить. Меня хвалят. Сидим. Дым костра поднимается в небо. Красиво. На решетке жарится шашлык. Спокойно так на душе, мирно, безмятежно.

Друг дяди Миши веселеет с каждой новой рюмкой. Разговаривает все громче, размахивает ружьем, смеется. Пытаюсь спросить, когда начнется охота, и они оба стараются что-то объяснить. Догадываюсь, что на рассвете. Согласно киваю.

Спустя еще пару рюмок, мне становится совсем тепло и хорошо. Как ни странно, начинаю понимать почти все разговоры охотников. Отвечаю. Дискутирую. Спорю. Рассказываю анекдоты.

Вдруг слышится оглушающий хруст в кустах. Мужчины успокаивают меня тем, что это волк перед атакой кругами ходит вокруг своей жертвы – то бишь вокруг нас. Беру фонарь и вдруг вижу: два глаза из темноты на меня смотрят.

– Кабан. Можно не бояться, – объясняют мне охотники.

Ну уж нет. Даже Зяма мне на колени запрыгнул. Сидим, дрожим с ним. По сторонам опасливо оглядываемся.

Еще через пару рюмок я отказываюсь пить дальше. А то мне уже ничего не страшно. Ни кабан, ни медведь.

Вот и дяде Толе тоже. Мужчина встает, чтобы отлить. Идет в заросли, прислоняется к дереву, курит, дела свои делает. Тут Зяма у меня на коленях как заскулит! Смотрю: в траве кто-то серый, лохматый стоит, не крупный такой. Хрюкает. И вдруг как понесется галопом прочь.

Дядя Толя в этот момент как раз голову хотел почесать, а увидав его, со страху роняет окурок в широкий ворот своего свитера. Тут такой цирк начинается! Он с расстегнутыми штанами на колени падает, на пузе по земле катается, руками машет. Даже в той церкви, куда мы с Зоей на экскурсию ходили, никто так поклоны не отбивал, как этот усатый охотник. Пытался даже на голову встать, да не вышло. Кое-как вытряхнул, обжегся весь, но все равно ему весело. Ржет, сидит у костра.

Потом мы едим мясо и дружно бежим ловить какого-то зверя: что-то черно-серое шевелится в кустах, и дядя Миша говорит, что это монстр местный. Хватает ружье, целится. Хорошо, что у меня фонарик с собой. Свечу на чудище, и оказывается, что это Зяма – рюкзак с едой уволок в заросли камышей и там все сожрал. Материм его, возвращаемся к огню. Мужчины разговаривают, а он лежит у костра, брюхо набитое вывалил и хозяйство свое лижет.

Когда светать начинает, дядя Толя идет в лес «по большому делу». Ветер в деревьях воет, на небе солнышко встает, и тут слышим мы, как он орет:

– Фазан! Фазан!

Дядя Миша за ружье. Зяма в стойку. Я встаю, глаза протираю. Подходим ближе.

– Вот он! – радостно указываю пальцем, завидев в зарослях шикарного петуха.

«Бах! Бах!» – дядя Миша дает два залпа и командует собаке. Пес резво ныряет в заросли. Видим: фазан отлетел метров на тридцать от нас и бежит среди травы. А Зяма не может сквозь густые колючки продраться. Тут и дядя Толя выбегает как был – без штанов.

Бежим все вдоль кустов за петухом в сторону деревеньки. Фазан впереди, мы, как ни стараемся, все сильнее отстаем от него. Зяма замечает на одном из огородов белых куриц. Видимо, выпустили их подкормиться после уборки урожая. Пес останавливается, думает пару секунд, решает, видимо, что куры на открытом пространстве – это добыча лучше, чем петух в кустах, и пулей бросается в огород.

Дядя Толя свистит, дядя Миша матерится, но собака уже в азарте, ничего не слышит. Бросаемся за ним. Начинается настоящая курино-собачья битва: вопли, визг, белые перья летят во все стороны. Почти настигаем их, когда Зяма вдруг замечает невдалеке добычу поинтереснее и покрупнее – из небольшого двора на шум выходят полюбопытствовать индюки.

Мы задыхаемся, путаясь в высокой траве. Мужчины орут, размахивают кулаками и ружьями. Но пес не думает. Что тут думать?! Индюк – вот это добыча, а не ваша дурацкая курица! Бросает полупридушенную птицу и пускается за приблизившимися индюками.

Разгорается новая битва: вопли теперь индюшиные, визг собачий, перья уже серые летят. Большие птицы кое-как разворачиваются и неуклюже бегут домой, обратно во двор. Зяма – за ними. Мы к этому времени только подбегаем к границам огорода. Раздается оглушительный собачий лай, затем визг.

Смотрим: две козы гонят Зяму назад, по очереди бодая в зад, за ними – огромный оскаленный белый кот и маленькая, но очень звонкая собачонка, все больше отстающая от этой карусели. Последней из ворот выбегает полусонная грузная женщина в длинной ночной рубахе и с веником в руках.

Зяма подбегает и прячется в ногах у дяди Толи, спешно пытающегося натянуть свои спадающие штаны. Козы и кот разворачиваются обратно, а собачонка бегает по кругу с оглушающим лаем. Видим: в нашу сторону с криками стартует сама хозяйка, по пути собирая своих кур, и мы, как обезумевшие, срываемся и несемся со всех ног обратно. Шапки набекрень, сапоги с ног слетают, падаем, встаем, снова бежим. Зяма – впереди всех.

На подступах к нашему лагерю видим летящую низко утку. Дядя Миша, не задумываясь, стреляет. Та падает в прудик, пес летит за ней. Ныряет. Вместо утки приносит рыбину весом примерно чуть больше килограмма. Та, видимо, грелась у поверхности и была подбита дробью прямо в голову. Зяма бросается обратно – за уткой.

Вижу, что недалеко от берега пес начинает тонуть, запутавшись в чем-то, может, в сетях. Недолго думая, ныряю за ним. Один шаг – и меня накрывает по шею. С трудом, под крики мужчин, выплываю, выдергиваю пса и так и доставляю до берега. Я – его за шкирку, он – в пасти утку.

Зубы у меня стучат друг о друга от холода, руки трясутся от волнения после пережитого. Дядя Миша заставляет меня сесть в машину и включает печку. Он что-то говорит, ругается, грозит мне пальцем. А я ему:

– Я ваш дочь люб-лю.

– Да знаю, – так по-простому отвечает он.

– Люб-лю Зоя, – пытаюсь его убедить.

Меня колотит. Дрожу всем телом.

– Да хорошо все, пацан. Хорошо, – хлопает по плечу, смеется и оставляет меня одного.

Засыпаю мокрый в кабине, а просыпаюсь уже от духотищи и совершенно сухой. Даже насморка нет. Глаза продираю – мужчины спят у потухшего костра, пес доедает шашлык. Выхожу, недолго любуюсь прудом и природой, затем собираю все вещи, закидываю вместе с мусором и скудной добычей в багажник. Гружу на заднее сиденье ходячих мертвецов – то есть спящих, пьяных охотников, запускаю в салон грязного, но совершенно довольного пса и везу всех домой.

Память меня не подводит – через полчаса плутания по лесным дорожкам мы выезжаем на шоссе, ведущее к городу.

-25-

Джастин

В это необыкновенное утро я просыпаюсь раньше обычного. Еще не глядя в окно, предчувствую что-то удивительное и… не ошибаюсь. Там, за стеклом, белые частички неба тихо опускаются на землю. Все вокруг укрыто пушистым ковром, во дворах белым-бело: дороги, клумбы, скамейки, крыши домов искрятся белым серебром на утреннем солнышке. Даже головные уборы редких прохожих покрыты снежным пухом!

Первое, что я испытываю, – это дикий восторг. Недолго думая, раскрываю створки окна, впуская в дом неповторимый запах свежего снега. Клянусь, это не похоже на то, что я видел в горах. Даже пахнет по-другому, какой-то свежестью, приближающейся зимой, стужей. От этой чистоты и морозности кружится голова.

Вытягиваю руку и, как ребенок, ловлю ладонью кружевные снежинки, кружащиеся в воздухе, словно в белом вальсе. Те ложатся на кожу невесомым перышком и тут же тают от моего дыхания. Смотрю завороженно, выдыхаю, смеясь. Это потрясающе! Действительно волшебно!

– Что там? – хрипло спрашивает Зоя.

Заметив, что окно открыто, она кутается в одеяло.

– Снег. Первый снег, Зайка!

Не могу больше сдерживаться. Захлопываю окно, быстро натягиваю штаны и выбегаю из комнаты. Несусь вниз. Мне хочется поскорей увидеть его и почувствовать. На ходу запрыгиваю в ботинки, распахиваю дверь и выбегаю во двор.

– Уау-у… Нет, уау-у!

Это сказка. На улице очень светло. Глаза слепит от большого количества белого цвета.

Задрав голову, наблюдаю, как сверху валят пушистые хлопья. Снежинки крупные и красивые. Их миллиарды, и у каждой свой, уникальный узор. Они опускаются на мое лицо, чуть пощипывая, и застревают в ресницах. Открываю рот и ловлю их языком. Пробую на вкус, но они так малы, что почти ничего не чувствую. Снег хрустит и скрипит под ногами, ботинки почти полностью тонут в белом покрывале, а я радуюсь, как последний болван.

– Джастин! – Зоя выбегает из дома в спортивном костюме и наспех накинутой парке. – Ты почему раздетый выбежал?

Протягивает мне куртку, шапку, перчатки.

– Ты видишь? – спрашиваю. – Видишь это?!

Впервые я так впечатлен, что даже не мерзну. Но все равно послушно надеваю теплую одежду.

– Вижу, – улыбается она, застегиваясь. – У нас снег лежит целых полгода. Тебе еще надоест.

– Как это может надоесть? – изумляюсь я.

Застегиваю куртку, собираю с земли белую мокрую кашицу и разминаю в руках. Ого, да из нее можно лепить снежки.

– Первый снег обычно сразу тает, – говорит Зайка.

Она тоже поднимает с земли ком снега и катает комок.

Мне нравится, как она выглядит в повернутой набок шапке, небрежно обмотанном вокруг шеи длинном вязаном шарфе, в спортивных штанах, гармошкой нависающих над ботинками. Простая, очаровательная, уютная.

Бам! Мне прилетает снежком в плечо.

– Ах, так! – стреляю в нее своим комком, но Зоя ловко уворачивается.

Так нечестно! Эти русские и в метании снежков натренированы!

Не сдаюсь. Леплю все новые и новые комки и швыряю в нее. Зайка звонко хохочет, закидывая меня снежками. Я чувствую ледяное покалывание на руках, на шее и уже за воротом куртки, но такая мелочь вряд ли меня остановит. Мы ведем бой до тех пор, пока оба со смеху не плюхаемся прямо в снег. Лежим на спинах, любуясь первозданной белизной, красотой и друг другом, конечно же.

– Благодаря тебе я тоже поняла, как это красиво. – Она забирается на меня сверху и убирает замерзшими пальцами колкие снежинки с моего лица.

Обхватываю ее за талию. Тянусь губами, и девчонка целует меня в ответ. Мысленно представляю, какой восторг ее захватит, когда она впервые увидит океан. Вот так же, как я сегодня, будет, захлебываясь от восторга, ловить ртом соленые брызги волн и распускать волосы, чтобы калифорнийское солнце обласкало их своим жарким светом от корней до самых кончиков.

– Мама с папой смотрят, – смеется Зоя, продолжая целовать мои губы, замерзший нос, щеки.

Вижу в окне обнявшихся родителей девушки.

– Эй, мистер и миссис Градов, – машу им рукой в попытке подняться, – доброе утро!

И падаю обратно. Я побежден. Меня сразили наповал. Лежу несколько секунд неподвижно, смотрю в бело-голубое небо, продолжающее осыпать нас снежинками, и таю от поцелуев. А потом с диким рыком набрасываюсь на мою Зайку. Беру ее в тугой захват, переворачиваю на спину и, оказавшись сверху, начинаю кусать, грызть, целовать.

Она хохочет, как от щекотки. Визжит на весь двор так, что даже сонный сосед выглядывает из окна своего дома, чтобы проверить, все ли в порядке. Он машет нам в знак приветствия и показывает кружку с кофе, предлагая угостить ароматным напитком.

– Доброе утро, – киваю я и отрицательно мотаю головой. – Нет, спасибо.

У меня свое лакомство. И оно извивается подо мной, моля о пощаде.

Я рычу, покусывая ее шею, и смеюсь, игнорируя попытки Зои вырваться.

Все заканчивается страстным поцелуем на виду у всех. Когда ее холодные ладони касаются моих щек, а сладкие губы отвечают на бесцеремонное вторжение встречными движениями, чувствую себя настоящим везунчиком.

Ни деньги, ни карьера не могут принести такого удовлетворения. Если кто-то когда-то скажет обратное – не верьте ему!

Ты нужен. Ты уверен, что тебя любят. Ты просто держишь ее за руку, и все остальное уже не важно. Вот это и есть счастье.

Ослепительно-яркий момент, от которого захватывает дух. Всего лишь искра, но из сотен таких частиц, которые ты можешь хранить в своем сердце, и складывается потом свет, который греет тебя всю жизнь.

Оборачиваюсь на стук в окно. Дядя Миша показывает на часы. Напоминает, чтобы мы поторапливались на учебу.

– Разве занятия не отменят? – интересуюсь.

Глаза Зои блестят. Я вдыхаю ее вместе со счастьем. Втягиваю ноздрями воздух вперемешку с запахом шелковистых волос и нежных цветочных духов.

– Нет, – она смеется, – даже в мороз не отменят.

– Как так?

– Это Россия, детка.

Ох уж мне эта фраза!

Стону, как подбитый зверь, но ничего не поделаешь: приходится идти в дом и собираться на учебу.

Зоя

Мой американец все-таки заболевает и к утру следующего дня сваливается с высокой температурой. Прежде чем уйти на учебу, слежу, чтобы он принял все лекарства.

– У нас, когда болеют, идут к врачу, – кряхтит он, укрываясь одеялом на диване в гостиной.

– А у нас идут в аптеку, – смеюсь я. – И если уж за четыре-пять дней не спадет температура, тогда только к доктору.

– Как вы выживаете? – интересуется Джастин.

– Да нормально.

Потом мы еще пять минут спорим, куда засунуть градусник: в рот или под мышку. В итоге он соглашается на второй вариант. По-русски так по-русски.

Ухожу. Целый день мы с ним остаемся на связи. А когда возвращаюсь, застаю Джастина хмурого, напряженного, сидящего закутанным в одеяло и с пультом в руке.

– Как ты? – бросаю учебники и одежду в коридоре и спешу к нему.

Падаю рядом, тяну руки, но он неотрывно смотрит в телевизор, на котором включен двадцатичетырехчасовой новостной канал.

– Там, – он облизывает губы и прокашливается, – я целый день смотрю…

– И?.. – беру пульт, переключаю на другой канал. – Чего ты там насмотрелся?

Лицо Джастина пылает. Он складывает руки в боевую позу, возвышаясь надо мной, и разглядывает так, будто его предали.

– У вас все по-другому показывают! – говорит раздраженно. – Неправильно!

Я улыбаюсь, устало опускаю плечи.

– Ты удивлен?

– Я… нет… но… – теряется американец. – Это же все неправда!

– А где правда, Джастин? – кладу ладонь на его коленку, поглаживаю. – Истина всегда где-то рядом. Разве не так? Всегда где-то посередине между точками зрения двух стран.

– Но так неправильно! – приподнимается он. – Вас обманывают!

– А вас? – почему-то его возмущение кажется мне ужасно милым. – В новостях всегда что-то преувеличивается, что-то преуменьшается. Разве ты не слышал, что у нас здесь империя зла, которая хочет поработить полмира? – улыбаюсь, когда парень оседает обратно. Накрываю его ноги одеялом. – И как? Сколько зла ты здесь увидел, Джастин? А? – присаживаюсь ближе, приникаю лбом к его плечу. – Неужели мы с тобой еще и из-за политики будем ссориться? Ты знаешь меня, я знаю тебя. Мы понимаем друг друга.

– Да, – неохотно соглашается он.

– А внешний враг – это всегда удобный способ отвлечь внимание от внутренних проблем. Так пусть эти напряжение и негатив достаются политикам, ладно? Пусть они дерутся и делят что-то между собой, – провожу пальцем по его шее и радуюсь, что жар спал. – Любовь выше всего этого, понимаешь? – трусь носом о его кожу. – Между простыми людьми нет никакой вражды. И не должно быть. Люди умнее, чем кажется политикам, они все равно общаются, все равно любят друг друга, как бы их ни пытались разделить.

Он обнимает меня крепче, а я закрываю глаза, так и не спросив, что он хочет на ужин. Вырубаюсь от усталости, даже не убедившись, что ему не стало хуже. Мне просто так уютно в его объятиях. Так легко.

Джастин тоже мгновенно засыпает, отпустив все терзающие его проблемы и трудности. Мы вместе, и нам хорошо друг с другом. И не важно, кто из нас какой нации, каких придерживается религиозных или политических убеждений, на каком языке говорит и как был воспитан. Есть духовная связь, и ей неведомы, чужды все эти искусственные барьеры. Она свободна от предрассудков.

Мы свободны.

Еще есть взаимопонимание и уважение. Оно распространяется на всех, кто нам близок. Выражается даже в том, как мама, вернувшись с работы, заботливо накрывает нас пледом, а папа, отказавшись от просмотра вечернего матча, ставит громкость телевизора на минимум и приглушает свет, чтобы не будить.

На самом деле, границ не существует.

Ни для людей. Ни для чувств.

И твой дом там, где твое сердце.

Джастин

Тетя Люда просит меня посмотреть, сколько сегодня на градуснике. И хоть я учу русские названия цифр, все равно боюсь ошибиться. Буквально вчера вместо того, чтобы попросить ее «согреть воду», пожелал «сгореть в аду», так что несколько раз повторяю про себя прежде, чем произнести:

– Минус двад-цат шест!

Холодина!

– Я же говорю, потеплело! – радуется Зоя.

Помогаю надеть ей пальто. Удивляюсь, как в такой мороз она собирается поехать на мероприятие без шапки, но девчонка наотрез отказывается утепляться. Единственное, в чем она мне уступает, так это в том, что соглашается надеть сапоги и взять сменные туфли с собой.

Мы прощаемся с родителями и выбегаем навстречу подъехавшему такси. Садимся и едем, по пути рисуя на стеклах завитушки. Вечер накрывает город морозной пеленой. Зоя поправляет макияж, а я всю дорогу разглядываю ее и ворчу, что чертова помада мешает мне целовать мою девушку.

Зима в самом разгаре. Только что отгремели новогодние праздники. Оказалось, что у русских елка, песни и Санта-Клаус относятся к Новому году, и именно этот праздник отмечается с широким размахом. А Рождество празднуют на неделю позже, тихо, по-семейному.

Но, конечно же, ради меня традиции были нарушены. День благодарения, как полагается, отметили в конце ноября, потом устроили самые веселые приготовления к Рождеству – развесили гирлянды, венки на двери, световое оформление во дворе, иллюминации, снеговики, поставили и нарядили елку. Двадцать пятого декабря у нас состоялось традиционное застолье с молитвой, обмен подарками и видеочат с моими родителями. Фейерверки, праздничное настроение и песни, как заведено, тоже были.

А все новогодние каникулы (это целых десять дней) мы по русской традиции отдыхали: катались с горок, посещали каток, гуляли с друзьями или просто лежали дома, ели и смотрели беспрерывно разные фильмы. Больше всего меня впечатлили «Джентльмены удачи», мультфильм, где обожравшийся ворованной еды Зяма говорит: «Шас спою». А еще очень атмосферный фильм про русских в Чикаго, где есть такая фраза… Ну, что они не гангстеры, а просто из России.

Вот это, на мой взгляд, основополагающая вещь для всех россиян. Их лозунг. Девиз. Фраза, которая объясняет на самом деле многое для любого иностранца. Они крутые, они суровые, они веселые чуваки, эти русские. По-хорошему сумасшедшие, но добрые и надежные.

Я, пожалуй, привык к русской зиме. Привык к ее причудам. К слякотным денькам и трескучим морозам. А мои родители свыклись с тем, что наши с Зоей общие фото заполонили теперь мои соцсети. Мама с папой не выказывают больше своего недовольства открыто, держатся сдержанно, а это уже большая победа.

Стёпа переехал от них в общежитие. Теперь они с Челси живут в соседних корпусах. Парень очень надеется, что ему позволят продолжить обучение в Штатах и изменят статус визы. И так как мой отец принял в штыки новость о том, что его дочь встречается с этим парнем, все еще остается опасность его вмешательства в этот процесс.

Но ребята не унывают, верят только в хорошее. А я жду не дождусь, когда мы все вчетвером сможем гулять по берегу океана и когда Зоя увидит наконец своими глазами страну, из которой я родом.

Едва мы оказываемся в зале для бракосочетаний, у меня захватывает дух от всей этой роскоши и помпезности. Мне рассказывали про традиции русских свадеб, про их размах, но, к счастью, все оказывается намного проще – жених с невестой ломают все стереотипы. Маша и Дима появляются в зале под звуки скрипок и рояля. И родители с обеих сторон чуть не падают в обморок, видя их одеяния.

Все правила соблюдены: белое платье невесты и строгий костюм жениха. Вот только никто не предполагал, что эта эпатажная парочка растолкует все по-своему. Платье на Маше пышное, но длиной всего до колена, а по верху оно покрыто леопардовой сеточкой. Наряд дополняют высокие розовые кроссовки, леопардовые перчатки без пальцев, розовые очки и диадема в виде кошачьих ушек. Да и жених ей под стать: чумовой леопардовый костюм на нем соседствует с винтажной розовой рубашкой и туфлями цвета «электрик пинк». А на фоне цветных татуировок все это смотрится ну просто убийственно!

Пока родители охают, мы дружно фотографируем всю эту красоту, едва не роняя слезы во время трогательной речи полноватой женщины с папкой в руке, которая замещает у русских священника. Затем едем по какому-то сумасшедшему маршруту на двух десятках украшенных шарами и лентами машин. Останавливаемся каждые двести метров, чтобы выпить шампанского и сфотографировать памятник или мост на фоне невесты.

Молодожены ворчат, потому что не хотели соблюдения всех этих обычаев. Но на торжестве присутствует бабушка Димы – энергичная дама в годах. Никто не смеет ее ослушаться, и все беспрекословно следуют указаниям женщины, которая, к слову, выглядит лихой и бодрой кокеткой. Еще и ходит везде под руку с каким-то высоким молодым мужиком в ушанке, валенках и солнцезащитных очках.

– Вы что, ребят, – смеется Дима, когда мы приезжаем в ресторан, и кивает на него, – звезду не признали?

Но он не успевает договорить.

Прямо на входе в заведение все зачем-то окружили их с Машей толпой, осыпают рисом и монетами, затем кричат «горько» и заставляют целоваться. А мы с Зоей встаем поближе к загадочному незнакомцу, чтобы хорошенько разглядеть.

– Какую звезду? – пожимаю плечами.

– Вот вы темные! – Никита пьет прямо из горла шампанское и передает нам. Переходит на шепот: – Это Джон Н. Он так от папарацци шифруется, никто ж не знает, что он сюда приехал.

У нас шок. Мы приставными шажками придвигаемся к бабуле, угощающей молодоженов круглым хлебом, и к ее провожатому. Не верим своим глазам и тому, что этот высокий парень может быть знаменитым британцем, чье творчество покорило сердца миллионов людей по всему миру.

– Привет, Зоя, Джастин! Идите сюда, я вас кое с кем познакомлю! – кричит Солнцева из-за его спины и машет нам рукой.

Живот у девушки уже огромный. Она быстро скидывает с себя шубу и передает мужу, который подхватывает мех на лету. Тот тоже здоровается с нами и зачем-то посмеивается. Наверное, мы походим с Зоей на двух ошалелых фанатов, потерявших дар речи от столкновения со своим кумиром.

И дальше как в кино. Музыкант медленно поворачивается к нам, сияет белозубой улыбкой и снимает шапку.

– Hi, guys! – низко так и с британским акцентом.

Мы покачиваемся, хватаясь за руки.

– Ребята, это Джон, – суетится Солнцева, избавляя звезду от теплой дубленки. – Джон, это ребята. – Поворачивается к нам: – Эй, так. В обморок не падаем, ладно? А ну, оттаяли!

– Хэ… хэ… хэллоу. – Я забываю английский.

Я! Забываю! Английский!

Но он жмет мне руку. Она теплая. Черт, да он настоящий!

Дальше мы с ним реально о чем-то болтаем, устраивая нашу одежду в гардероб. Разговариваем, делясь впечатлениями о мероприятии, пока идем в зал и смеемся, пытаясь найти на карточках приглашений наши имена. Джон усаживается рядом с родителями жениха, а мы, все еще пытаясь прийти в себя, садимся с друзьями за отдельный столик, и празднование начинается.

Никаких конкурсов, о которых предупреждала Зоя. На этой свадьбе царит музыка. Просто шоу талантов какое-то. Поют и играют на инструментах все по очереди: группа «The Diverse», брат невесты, бабуля в паре с Джоном и, наконец, он один. Целых три своих песни. К концу исполнения его футболка с надписью «Music is magic» становится сырой, а мы сбиваем чуть ли не в кровь ладони от аплодисментов и срываем голос.

Никто не пьет до умопомрачения, как меня пугали перед мероприятием. Водка не льется рекой. Ее я вообще не вижу на столах. А вот бабушка Димы наливает собравшимся за своим столом что-то мутное и подозрительное из большой фляги, отчего дед с гармонью то и дело порывается пуститься в пляс, но мы оставляем это на ее совести.

Оживленно болтаем с друзьями, когда свет внезапно становится приглушенным и из динамиков начинает литься медленная мелодия. Дима, взяв в руки микрофон, поет для своей жены и приглашает ее на первый танец.

Вот здесь меня захлестывают эмоции. Как же красиво они двигаются в центре зала, где их освещает луч прожектора. Как крепко он прижимает к себе свою Машу. Как поет самые важные строки лишь ей одной.

И у меня голова кружится от нереальности происходящего.

К середине куплета на танцпол подтягиваются родители, за ними другие пары. Тогда я без раздумий беру руку Зайки и тяну ее в этот уютный круг света, где покачиваются в танце уже с десяток гостей.

– Я ведь не танцую, – сопротивляется она.

– Я тоже, – притягиваю к себе свою девушку. Самую красивую (да простит меня невеста) и самую очаровательную в этом зале. – Но мы все равно попробуем, – подмигиваю. – Тебе понравится, – уверяю ее.

И мы начинаем медленно двигаться в ритме танца.

Сначала Зоя стесняется, но потом решает довериться мне и расслабляется. Я веду ее, покачивая. Беру в свою руку ее ладонь и переплетаю наши пальцы. Забираю дрожь ее тела, успокаиваю, умиротворяю. Со мной она может ничего не бояться. У нас все получится. Вот так. Все будет хорошо.

Мы танцуем.

Я слышу, как быстро бьется ее сердце. Вдыхаю запах волос, игриво провожу пальцами по спине и опускаю ладонь на талию, а затем немного ниже. И еще ниже. До той границы, где слышится ее смущенный смешок. Тогда возвращаю руку обратно. Прижимаю Зою к себе, до неприличия тесно и больно, впиваюсь подбородком в ее макушку и тону в любимом запахе.

Такая маленькая, что хочется сжать ее и не отпускать. Хочется срастись, переплестись корнями, стать одним целым. Как куколку качаю ее в своих сильных руках. Крохотную женщину, способную подарить океан любви. Застенчивую и страстную девушку, открывшую мне совершенно новый мир. Открывшую мне нового меня. Мою любимую Зайку.

А когда мелодия стихает и сменяется быстрым ритмом, мы все еще продолжаем двигаться в такт музыке, играющей в наших головах.

– Видишь, – говорю ей на ухо, – нам даже ритм не важен. А ты боялась, что не получится.

Она тихо усмехается и утыкается мне в плечо. Обнимает крепко, проводя руками по спине до самых плеч. Буквально вжимается в меня. Это акт полнейшего доверия. Это признание в любви. А еще тревога. Потому что Зоя считает дни до моего отъезда. Она не говорит об этом, но я ловлю ее беспокойные взгляды на календарь, висящий на стене в гостиной.

Я вкладываю в свое объятие все то же самое: верность, силу, любовь. Она должна знать, что дорога мне. Что я люблю ее сильнее всех на свете. Подхватываю девчонку и отрываю от земли.

-26-

Зоя

– Вызывайте «Скорую»! – вдруг раздается крик в толпе танцующих.

Джастин ставит меня на ноги. Оглядываемся. Все собрались вокруг Солнцевой, которая, стоя в луже воды, держится за живот.

Дима предлагает отвезти ее в роддом на лимузине, Аня отказывается. Пока они спорят, я бегу к столику, чтобы взять телефон и вызвать врачей. Музыканты обрывают мелодию. Все напуганы криками. И в это время я отчетливо слышу, как пиликает мой смартфон.

Достаю. На дисплее незнакомый номер. И не просто незнакомый – международный вызов. Узнаю этот код.

– Какие билеты? Не полечу я никуда, у меня племянник рождается! – кричит Дима.

Отказываясь от собственного свадебного путешествия в Лос-Анджелес, он решает сам везти Солнцеву в больницу. Они с Пашей осторожно берут ее под руки. Вижу, как Джастин, оказываясь совсем рядом, подхватывает вещи Ани. Маша семенит за ними.

Толпа шумит, а я по-прежнему тупо глазею на экран. Оглядываюсь, чтобы убедиться, что моя помощь пока никому не нужна, и решаюсь принять вызов.

– Алло, – произношу, отходя в сторону от стола.

В груди неприятно свербит.

– Зоя? – спрашивает строгий мужской голос.

– Да, – отвечаю по-английски, потому что внезапно догадываюсь, кто звонит.

– Это Ли Реннер. Мы можем поговорить?

– Да, – во рту пересыхает, – конечно.

В последний раз оглядываюсь и торопливо выхожу из зала. Каблуки отчаянно звенят металлическими набойками по зеркальному кафелю фойе. Прохожу мимо маленького фонтана с кучей живых цветов по краям и прислоняюсь к стене за кадкой с раскидистой пальмой.

– Ты все понимаешь, что я говорю? И можешь отвечать? – тактично интересуется собеседник.

В его голосе нет сомнения, одна лишь решимость, которой двигают горы. Тон безапелляционный, словно он и не спрашивает вовсе, а просто указывает, не оставляя мне выбора.

– Да, сэр, – прокашливаюсь.

Сердце гулко бьется где-то в горле. Я сто раз представляла, как познакомлюсь с этим человеком, даже надеялась, что однажды он ко мне привыкнет, но вот теперь, слыша его голос из трубки, едва не теряю сознание. Мир сужается до размеров шкатулки, крышка которой грозится с оглушительным треском захлопнуться над моей головой. И это не просто предчувствие, это сродни твердой уверенности.

– Я буду краток. – Он прочищает горло. – Хочу, чтобы ты знала: я весьма признателен вашей семье за то, что вы организовали должный прием моему сыну. Передай, пожалуйста, своему отцу мои наилучшие пожелания. Мистер Градов отказывается от материальной компенсации своих расходов и моей личной «маленькой благодарности», но я хочу, чтобы он знал: сумма, которая была мной предложена, может быть переведена на его счет в любой момент, как только он изъявит желание ее получить.

Мраморная отделка стены холодит мою спину. Я тихо выдыхаю:

– Вы говорили с моим отцом?

– Совершенно верно. Через полномочного представителя. – Мужчина цокает языком. – Твой отец отказался от возмещения, поэтому я звоню тебе.

– Что вы хотите, мистер Реннер?

Голова кружится, но надо держаться. Я прижимаю смартфон к уху сильнее. Руки дрожат, дыхание сбивается.

– Ты любишь моего сына, Зоя?

У меня так сильно перехватывает в груди, будто меня поставили на край пропасти и хитростью подталкивают к шагу в бездну.

– Да, сэр, – вжимаюсь в стену.

– Тогда отпусти его.

Вдруг понимаю, что это та самая фраза, которой я боялась, – она, как острый клинок, врезается в самое сердце.

– Я не держу его, сэр, – бормочу, – он… сам решает… И если не хочет…

– Зоя, ты не глупая девушка, как я уже успел понять. Ты весьма сообразительна. – Его голос врезается холодным лезвием в меня снова и снова. – Джастин из достойной семьи. Его ждет учеба в престижном университете. Ему нужно восстанавливать форму, чтобы вернуться в спорт. Это большие деньги, понимаешь? На кону его карьера. Его будущее. Здесь его место, здесь я могу дать ему больше. А что ждет его в России? Какая судьба? Сама подумай, девочка.

– Сэр, я…

– Его мать скучает. Она извелась за эти месяцы, и ей больно терять сына. Послушай. Я знаю его характер, он крайне несерьезный парень. Бросит сейчас спорт и учебу, а потом и тебя. У него было много девушек, и все кончалось одинаково, поверь мне. Я хорошо знаю своего сына, он захочет остаться по истечении срока программы, но это катастрофично для его бейсбольной карьеры, мне и так многое приходится делать, чтобы удержать за ним место в команде.

– Но…

– Не держи его, Зоя. Ради него же самого. И я тебе обещаю: когда ты приедешь, я окажу тебе достойный прием в своем доме. Докажи, что ты уважаешь моего сына. Сделай так, как будет лучше ему.

– Хорошо, мистер Реннер, – закрываю на миг глаза, а когда открываю, мне начинает казаться, что я становлюсь бесцветной, растворяюсь в воздухе, тону в туманной дымке собственных несбывшихся мечтаний.

Вроде ничего не изменилось. Все идет по плану, Джастин уедет в США, мне придется провести здесь лето без него, а потом, если мое участие в программе будет одобрено, мы увидимся.

– Спасибо, Зоя, – говорит Ли Реннер, и его голос также холоден, как в самом начале разговора. – Знал, что мы с тобой найдем общий язык.

В конце концов, я и не планировала удерживать его сына здесь силой. Он скучает по родным, по друзьям, по своей стране. Для всех будет только лучше, если он поскорее вернется домой.

– Всего доброго, – тихо шепчу я.

Сбрасываю вызов и крепко сжимаю телефон в руке.

Он прав. Во всем прав. Моего американца ждет большое будущее в своей стране. Не нужно навязывать ему себя, а дальше пусть будет, как будет. Я ведь тоже никогда не планировала на всю жизнь переезжать в Америку. Мне и здесь хорошо. Съездить, получить ценный опыт, вернуться и попытаться, руководствуясь им, сделать лучше жизнь своих сограждан – вот о чем я мечтала когда-то.

А Джастин… Джастин… может, он вернется к себе и поймет, что все было несерьезно. Что мы и не пара вовсе. И не навеки. Не могу же я заглянуть ему в голову, правда? Это лето – оно как лакмусовая бумажка. Покажет, что за чувства управляют нами. Возможно, он не будет мне писать. Возможно, будет делать это с каждым днем все реже и с меньшим энтузиазмом. Тогда все станет гораздо проще: я не поеду к нему, а ему не придется меня там терпеть.

Глупо думать о плохом, когда у тебя все хорошо. Но не думать – это еще опаснее. Так я хотя бы смотрю в лицо реальности и готова к любому исходу событий.

Джастин

– Что с тобой? – спрашиваю у Зайки, когда возвращаюсь в ресторан. На ней лица нет: бледная, потерянная, смотрит так, будто видит меня, но не узнает. – Не переживай. Дима увез ту девушку в больницу. Некоторые ребята поехали следом. Мы тоже можем, – сажусь перед ней на корточки, заглядываю в глаза. – Или можем здесь остаться.

– Поедем домой? – предлагает она, глядя на меня с мольбой.

Киваю. В этот момент она снова напоминает ту крохотную фарфоровую куколку, какой показалась мне в день приезда. Аккуратное личико, губки как нарисованные – с яркой и аппетитной галочкой сверху, глаза небесно-голубые и длинные светло-русые ресницы, веером обрамляющие их. Красота, которая своей естественностью, простотой и хрупкостью словно нуждается в поклонении и защите.

– Устала? – беру ее руку.

Кисть оказывается мягкой и какой-то безвольной. Зоя поднимается со стула, и я вижу, что ее плечи опущены, взгляд потух и полон безразличия.

– Немного, – признается она.

Веду ее за собой к выходу. Мы прощаемся с остальными гостями и машем на прощание друзьям.

– Просто… ногу натерла, – поясняет Зоя, – туфли… новые.

– Хочешь, понесу тебя? – спрашиваю, улыбаясь.

Но ей по-прежнему невесело. Загадочная русская душа.

– Нет, – отвечает коротко и продолжает смотреть перед собой, словно в пустоту.

– Точно все нормально?

– Да. – Отворачивается.

Когда мы оказываемся дома, она молча поднимается к себе наверх.

– Что такое? – спрашивают родители.

Пожимаю плечами и поднимаюсь следом.

Зоя уже закрылась в своей комнате. Переодеваюсь, принимаю душ, включаю «Король и шут» – любимую группу хозяина этой комнаты Стёпы – и смотрю в окно.

Голые ветви, крыши домов, улицы, дорожки – все припорошено снегом, отливающим сталью в свете луны. Мороз плетет кружево на окнах, дымоходы плюются густым белым дымом, в заледеневших окнах домов виднеется тусклый желтый свет. Теперь я, кажется, верю, что зима вступает в свои права на целых полгода, и мне становится не по себе от мысли, что в день моего отъезда календарная весна еще не уступит место весне реальной.

– Джастин? – Зайка появляется на пороге моей комнаты спустя несколько минут.

Входит, закрывает дверь на защелку, выключает музыку и в полной темноте движется в мою сторону. Она ступает неслышно, на ее ногах теплые вязаные носки, которые давно стали для меня таким же символом уюта, как горячий чай, теплый плед и огонь в камине холодным зимним вечером.

– Эй. – Ее руки касаются моей спины.

Не оборачиваюсь.

Чувствую, как Зоя прижимается лбом к моей правой лопатке. Трется, словно котенок, вымаливающий немного ласки. От нее так горячо, тепло, уютно. И вот я уже таю, вдыхая этот исключительный момент счастья, когда мы наедине, в полной тишине и принадлежим друг другу. Она больше не отталкивает меня.

– Я обидел тебя чем-то? – спрашиваю тихо.

Мне страшно от одной мысли, что я мог сделать ей больно. И неприятно думать, что она могла во мне усомниться по каким-то причинам.

– Нет, что ты. – Зоя прижимается еще сильнее, буквально втискивается в меня всем телом. Затем отпускает и разворачивает к себе лицом. – Просто было так грустно… – поднимает свои очаровательные глазки на меня. – И я решила, что нужно проживать каждый день, как последний. На самом деле важно не сколько нам отмерено времени, а как мы его проведем. Правда?

Шумно выдыхаю. Беру ее ладони в свои, вижу в глазах напротив свое отражение.

– Я ни черта не понимаю, что происходит, но очень рад, что ты со мной опять разговариваешь. Это гораздо лучше молчания, от которого у меня чуть не взорвались мозги.

Она улыбается немного вымученно, но искренне.

– Не знаю, как я жила до тебя…

– Кстати, – меня осеняет, – идем.

Подвожу ее к кровати, усаживаю, сам сажусь напротив. Мы сидим, поджав под себя ноги, освещаемые только светом луны, проникающим через окно.

– Вот, – снимаю футболку и отбрасываю ее в сторону. Поворачиваюсь так, чтобы она могла видеть маленький рисунок, который смотрится нереально крутым в серебряных лунных бликах.

– Что это? – Зоя наклоняется ближе и касается пальцами моей кожи над левым соском. – Джастин…

– Нравится? – судорожно сглатываю я.

– Ты наколол себе… зайку? – Она скользит подушечками пальцев по свежей татуировке. – Так вот где ты пропадал с утра…

– Как тебе? – горделиво повожу плечами, чтобы она могла любоваться картинкой под разными углами.

– Э… это мило… – хихикает Зоя. – А ты уверен, что заяц это… мужская татуировка?

– Я так и знал, – шутливо сбрасываю с себя ее руку, сжимаю губы.

– Нет, он клевый, правда… – Зоя придвигается ближе.

Мы говорим достаточно громко, не боясь, что родители застукают нас вдвоем. Они достаточно деликатны, чтобы по-прежнему делать вид, что не в курсе того, в какой комнате спит их дочь по ночам.

– Теперь это мой талисман, – беру ее руку и вожу по своей груди, одновременно играя мышцами, – Зайка. Она – девочка, если что. Умная и проворная. Белый мех делает ее почти божественной. А еще… напоминает мне о холодной русской зиме. – Провожу ее пальчиком по длинным заячьим ушкам, поднятым высоко над головой нарисованного зверька. – Теперь моя удача всегда будет со мной.

– Ты набил себе Зайку… – вздыхает она, – только лучше не показывай ее парням из футбольной команды, – смеется, продолжая гладить линии рисунка.

– Они уже видели, – хмыкаю я, – и даже помогли мне выбрать подходящий эскиз. Это ведь Маша рисовала.

– Значит, так она меня видит? – хмурится Зоя.

Я понимаю, что обожаю каждую складочку на ее лбу, каждую неровность и даже вот эти крохотные бороздки-морщинки в уголках глаз, едва различимые в полутьме.

Сердце отсчитывает удары, словно в первый раз.

Три. Вот этот знакомый взгляд, полный желания и любви.

Два. Вот ее руки поднимаются выше, торопливо скользят по моей коже, чтобы коснуться лица.

Один. Губы тянутся и приникают к моим губам, а язык горячей сладостью врывается в мой рот, заставляя вскипать кровь от нетерпения.

Бдыщ! Я весь горю, и мы начинаем лихорадочно срывать друг с друга одежду. Сумасшествие. Пожар. Зыбучие пески. Мурашки перебегают от меня к ней и обратно, лавиной сходят по нашим спинам. Мы задыхаемся и дрожим, обжигаем друг друга и тонем в шепоте, шорохах, прикосновениях, объятиях, страсти, стонах, вдохах, скрипах.

Мы наполняемся любовью до краев и наконец становимся сами собой. Только так. Только в этой связке. Только принадлежа друг другу. Как ветер и океан – мощно, бесконечно, неотрывно.

-27-

Зоя

– Давай помогу! – подхватываю Машину сумку, пока она спихивает в папку свои рисунки.

Всю лекцию она, бедная, трудилась, не покладая карандаша: рисовала эскизы для оформления нового кафе. Идея открыть новое заведение не дает Диме покоя последние полгода.

– Вот эта классно вышла, да? – Она сует мне под нос листочки один за другим. – А эта? Эта? Какая больше нравится?

Я щурусь и отворачиваюсь. Яркое солнце из окна бликует на белой бумаге.

– Маш, мы опоздаем, – помогаю ей запихнуть папку в пакет. – Там уже все началось!

Мы летим с ней по коридору в сторону самой большой аудитории универа.

– Что это будет? Выступление?

– Нет, – объясняю на ходу, – что-то вроде презентации, – смотрю на часы и ускоряю шаг. – Им дали задание рассказать свои впечатления по итогу программы обмена. Джастин готовился, что-то там репетировал даже, и я обещала ему, что обязательно приду.

– Доклад типа, значит. – Машка сдирает с моего плеча свою сумку и тормозит у самой двери, из-за которой слышится шум голосов. – Ты как, вообще, сама-то? – Она кладет руку на мое плечо. – Он ведь… уезжает завтра.

– Угу, – говорю, тяжело дыша.

В груди растет каменная глыба. Я откладывала этот момент на потом. Старалась не думать. А он вдруг взял и подкрался. С этими чертовыми солнечными лучами, капающими сосульками, чирикающими птицами за окном. Ненавижу теперь весну.

– Морально готова его отпустить? – наносит очередной удар подруга.

Как вообще можно быть к этому готовой? А? Для меня расстаться с ним – это затаить дыхание, выдохнуть, замереть и законсервироваться душой. А вдохнуть можно будет полной грудью, только когда я приеду к нему в Штаты. Если приеду.

– Маш, – облизываю губы, – ты меня без ножа режешь, – качаю головой. – Если бы он сказал, что не уедет, я бы чувствовала себя самой счастливой. Если бы остался ради меня, если бы понял, что жить без меня не может. Но как? Как мне-то жить потом? Когда он поймет, что сделал ошибку. Когда ему наскучит все чуждое, что он принимал последние полгода, думая, что это временно. Как мне быть, когда Джастин поймет, что оставил там перспективы, получив взамен всего лишь меня? Да я ведь умру от чувства вины, Мань.

– Ты все усложняешь. – Она протягивает руки и встряхивает мои волосы. Убирает одну выбившуюся прядь за ухо, приглаживает непослушные волоски пальцами. Ее губ касается робкая улыбка. – Всего лишь, – она усмехается так горько, точно ей обидно за меня, – всего лишь тебя. Вот же дура набитая.

– Какая уж есть, – едко замечаю я.

Выдыхаю и решительно дергаю на себя дверь.

В аудитории стоит шум, и на нас никто даже не оборачивается. Проходим и садимся на свободные места с краю в третьем ряду. Оглядываюсь. Иностранными студентами заняты все первые ряды, выше рассредоточились их одногруппники и просто зеваки. Также среди присутствующих замечаю несколько преподавателей, строгого завкафедрой и Станислава Вячеславовича с небольшой камерой в руках.

Обстановка неформальная. Все переговариваются, обсуждают выступление темнокожего паренька, который все еще стоит у доски с листом бумаги в руках. Любопытствующие продолжают прибывать, растекаясь по кабинету, но на них никто не обращает внимания. Видимо, африканец рассказал до нашего прихода что-то очень интересное, отчего педагоги, продолжая посмеиваться, задают ему все новые и новые вопросы на английском.

Нахожу глазами Джастина, и сердце екает будто в первый раз. Он сидит возле окна, обняв руками мою гитару, и внимательно следит за ходом дискуссии. Меня он тоже заметил, но слишком взволнован, чтобы улыбаться и махать рукой – просто подмигивает и набирает в легкие больше воздуха, потому что знает, что следующая очередь выступать – его.

Когда темнокожего юношу приглашают присесть и вызывают моего американца, я ощущаю в желудке неприятное покалывание. Мне волнительно и вместе с тем интересно, что же такого он скажет. Прикусываю губу и замираю, пока он готовится к выступлению и устраивает гитару на столе возле доски. Голоса стихают. Он расправляет плечи и широко улыбается.

Кровь отливает от моего лица, потому что в следующей группе вошедших я замечаю Славу. Худой до безобразия, загорелый, с выгоревшими до белизны короткими волосами, одетый в непривычно широкую футболку и кремового цвета штаны. Он замечает меня сразу, но не удостаивает даже кивком. Просто проходит мимо и поднимается на верхние ряды.

А я сижу, как громом пораженная, будто с меня кожу заживо содрали, и не могу прийти в себя. Он, как мор, как смертельная эпидемия, решившая своим хладным дыханием возвестить о начале конца.

Мой брат должен вернуться на неделе, потому и возвращения Славы я так скоро не ждала. А теперь он здесь, как печальное напоминание о том, что уже завтра моя сказка кончится и жизнь вернется на круги своя.

– Всем привет! – отвлекает меня спокойный голос. – Меня зовут Джастин Реннер, и я из Сан-Диего, Калифорния.

Встречаюсь с ним взглядом, и меня отпускает. Волна спокойствия накрывает собой мой океан бушующей тревоги. Вот он, мой американец. Собран, сосредоточен, спокоен. Глядя в его глаза, я снова верю, что все будет хорошо. Только он может дать мне эту уверенность, и я отвечаю ему тем же. Киваю и улыбаюсь.

«Я здесь, мой хороший. И я с тобой».

Джастин пожимает плечами и начинает свой рассказ на английском:

– Моя встреча с Россией и русскими была неожиданной и, надо признаться, не самой желанной. – Он отряхивает невидимые пылинки с модных джинсов. – Что я знал о русском языке? Ну, что он существует, – американец кивает под общие смешки, наполнившие помещение, – и что он очень сложный. Да. Я не стремился его понять, мне это совершенно не было нужно.

Он выдыхает и продолжает:

– Все эти ваши шипящие, рычащие, цокающие звуки, они воспринимаются изначально как что-то агрессивное. Будто вы очень злы и собираетесь полезть в драку. Давайте признаем. – Джастин похож на ведущего ток-шоу. Отвечает кивками и улыбками на согласные возгласы из зала. – Это очень трудно для восприятия, согласитесь? Когда моя сестра совершала видеозвонки своей русской подруге, мне казалось, что она говорит на языке миньонов. Ну, знаете, эти ваши «птичка, качели, калач, девучка»?

Меня захлестывают эмоции. Вижу его широкую улыбку, и она разрывает мое напряжение.

– Самые большие проблемы – это произношение, ударение и падежи, – говорит мой американец, – и предлоги, их постоянно путаешь. О, а черная магия буквы «ь», которая меняет до неузнаваемости любые слова? Как вам она? Жесть, правда? А буква «ы» – произнести ее большая проблема для американца. – Он прислоняется задницей к краю учительского стола и чешет висок. – А еще я не умел склонять падежи – их в английском языке просто нет.

Поль аплодирует. Клянусь, этот парень аплодирует!

– Русский язык – богатый язык, гармоничный. У одного только слова «умереть» более тридцати синонимов. С ума сойти!

Иностранные студенты согласно кивают и как по команде смеются.

– Мне нравится звук и ритм вашего языка. Он очень мелодичный и эмоционально окрашенный. – Джастин нервно трет лоб. – Учить русский сложно, но ужасно интересно. Русские придумали слова, аналога которым нет в английском. Например, «бородач» – зачем мужчину с бородой называть отдельным словом?

Теперь Джастин перестает тереть лоб и просто таращится вдаль. Догадываюсь, кого он там заметил на последнем ряду. У меня внутри все оседает, но он лишь усмехается, продолжая:

– Когда я приехал в Россию, у меня не было каких-то особых ожиданий. Я знал только, что все не может быть так плохо, как изображают наши СМИ. Мое пребывание получилось… замечательным. – Американец ловит мой взгляд. – Да, многие на моей родине думают, что здесь все еще коммунизм, а здесь просто… совсем другая культура. Люди честнее, искреннее. Категорически замечательные люди. Добрые, – оглядывает аудиторию. – Здесь много людей разных национальностей: «та-та-ры», «баш-киры», «чу-ваши» – простите, если неправильно произнес. И все они считают себя русскими, – снова обращает свой взгляд на меня, – «россиянами» – так правильно, да?

Киваю.

– Так вот, у нас так же. И это сразу располагает. – Джастин складывает руки в замок и, словно размышляя о чем-то, ударяет пальцами друг о друга. – В России много выдающихся личностей: танцоров, художников, певцов, музыкантов. И, оказывается, русская музыка – это не один Филипп Киркоров. Еще Земфира, «Сплин», «Кино» – это теперь моя любимая группа. А еще здесь очень красиво поют в храмах, вот такого я точно нигде не слышал.

Пение и многократное проговаривание текстов – полезная практика для изучающих язык. Лучший способ изучения – это погружение в среду. Прогулки по улицам, чтение надписей на вывесках, подслушивание случайных обрывков диалогов в толпе. – Джастин отрывается от стола и делает несколько шагов, пытаясь унять свое волнение. – Я постоянно тренирую произношение. Пытаюсь управлять своим акцентом, бороться с ним, но иногда все равно слышу русскую речь и почти ничего не могу понять. Становится обидно, ведь я столько работал. Тогда моя девушка успокаивает меня. Она говорит, что с английским у нее так же бывает.

Он останавливается и смотрит прямо на меня. Присутствующие дружно поворачиваются в сторону его взгляда, и я неумолимо краснею.

– Когда я смог произнести первые три слова вместе – это было настоящим счастьем. И эти три слова тоже были для моей девушки – «я тебя люблю».

Джастин смеется и посылает мне воздушный поцелуй.

– Русские студенты внесли в мое образование больше, чем я сам, – продолжает он. – Я теперь знаю и плохие слова. Не спрашивайте какие, – опускает голову и смеется, когда Поль начинает снова аплодировать. – Здесь и дружба другая. Она не ограничивается случайными встречами, здесь все постоянно на связи. Это здорово. – Американец снова бегло оглядывает зал. – У нас незнакомые люди общаются друг с другом на улице, они улыбаются и открыты к диалогу. Это совершенно нормально. Здесь по-другому. Да. Но каждый суровый на первый взгляд русский непременно оказывается настоящим добряком.

Он снова подходит к столу и проводит пальцем по гитаре.

– Многие в Америке думают, что все в России хотят победить США, но я еще не познакомился с кем-то, кто хотел бы больше, чем просто узнать нас, понять, познакомиться с нашим бытом и нормально общаться. – Джастин берет инструмент. – Папа моей девушки обычно зовет меня к телевизору со словами: «Посмотри, что ваш Трамп делает!» – и добавляет свое фирменное «идрон-батон». Никто не знает, что это значит?

По аудитории прокатывается новая волна смеха.

– Здесь холодно, но люди теплые, душевные. Здесь нет ничего плохого – только непривычное. А плохие вещи – они одинаковы везде: и здесь, и у нас. Я ем традиционную русскую еду, вижу, как живут обычные люди в России. – Он прижимает гитару к груди и смотрит в зал. – Моя русская мама варит мне пельмени и делает пирожки. Очень полюбил их. Ну, и маму, и пирожки, – улыбается, глядя на меня. – Так о чем это я? В общем, мы договорились, что не будем говорить о политике, но все равно это делаем. Россия – важная страна с красивой, сильной историей. О ней постоянно пишут и говорят в новостях. Теперь я учу русский язык и могу узнавать о России самостоятельно. Это очень важно, потому что так я могу создавать свое собственное мнение. А еще я учил русский, чтобы узнать, о чем поется в одной красивой русской песне.

Его руки проходятся по струнам. Еще и еще. Рождая красивую, до боли знакомую мелодию. Через секунду, он уже поет с уже привычным мне акцентом.

Мы слушаем песню, и она пробирает до костей. Невозможно сопротивляться его обаянию. Меня затягивает в водоворот эмоций, я слушаю и уже не вспоминаю о проблемах, о Славе, о том, что случится совсем скоро. Аплодирую вместе со всеми и едва сдерживаю слезы.

Когда вечером мы остаемся наедине, то долго и медленно занимаемся любовью. Оказываемся ближе и ближе друг к другу, сливаемся в одно целое, пытаемся насытиться, насладиться каждым мгновением. Мы соединяемся, но пропасть между нами разверзается со страшной силой. Она расширяется до размеров вселенной, не чужой, не абстрактной, а нашей собственной вселенной.

Нам очень плохо и очень хорошо.

Мы хватаемся друг за друга, как за родное, близкое, дорогое, в полной мере ощущая физическую боль грядущего расставания. Вдыхаем, касаемся, целуем, но непреодолимо теряем, отдаляемся, гибнем. Нельзя напиться любовью впрок. Воспоминания – это что-то бестелесное. Они не принесут той радости, что возможность находиться рядом и никогда не заменят ее.

Нам очень сладко и очень горько.

Погружаемся в раскаленную лаву переживаний, задыхаемся в ней, цепляемся друг за друга из последних сил, а в груди до тошноты распирает дикая горечь. Нас душит несравнимое чувство скорой потери. Неминуемое. Удручающее. Безжалостное.

Нам невообразимо больно и так ослепительно приятно.

Отчаяние перемешивается с нежностью. Эмоции рвутся беззвучными криками, рыданием, а мы продолжаем в исступлении отдавать свою любовь до последней капельки, до тех пор пока наши тела не будут выжаты предела. А когда пылающий огонь сменяется прохладной волной, мы обнимаемся, купаясь в друг друге. Я больно прикусываю губы. Во рту разливается привкус меди, и обжигающие слезы текут по щекам.

– Не уезжай, пожалуйста, – тихо говорю и всхлипываю, – останься со мной, – сильно стискиваю в кулаке простыню.

Он не отвечает. Спит.

Я закрываю глаза, стараясь запомнить этот момент навсегда. Впитываю в себя его тепло, любимый запах, больно сжимаю пальцы в кулаки, а потом разжимаю и провожу по твердой мужской груди дрожащей рукой. Приникаю к нему всем телом, кладу голову на плечо, слушаю сердцебиение.

«Почему сейчас, а? Когда я нашла тебя. Нашла свою любовь… Не улетай. Ну, пожалуйста. Не улетай, прошу».

Но больше так и не произношу этого вслух.

Я обещала его не держать. И не держу.

Даже когда сильные руки на следующий день обнимают меня в последний раз в аэропорту. Даже когда любимые глаза печально смотрят в мое лицо. Даже когда горячие губы целуют меня у всех на виду. Я отпускаю. Отпускаю его. И считаю удары сердца, пока он уходит прочь по коридору с сумкой на плече.

Три. Два. Один…

Все.

Мы дома. Его комната пуста.

Гашу свет. Открываю окно. Никого. Льет проливной дождь. Светает. Вылезаю на крышу, сажусь и обхватываю себя руками.

Он так и не увидит весну в России. Так и не услышит эту капель. Он там, где не задумываются о таких вещах. Там, где много солнца и волн, много улыбок и звонкого смеха.

Как сумасшедшая, я изо всех сил дышу. Часто, рвано, громко. И задыхаюсь все сильнее и сильнее.

Три. Два. Один.

Все…

-28-

Джастин

Самолет отрывается от земли, и зеленые леса, заснеженные поля, дороги и крыши домов постепенно превращаются лишь в точки, квадратики, линии и хитрые завитушки. Еще через несколько минут загадочная Россия кажется уже большим серым полотном с темно-синими водоемами, припорошенными густой ватой из облаков.

Где-то в салоне кричит ребенок, пожилой мужчина ворчит что-то себе под нос, стюардесса воркует с кем-то из пассажиров, а я перевожу наручные часы и просто закрываю глаза. Пытаюсь отстраниться от этих звуков.

Сквозь закрытые веки вижу Зою. Она остается стоять на месте, а я ухожу, в который раз оглядываясь. Ухожу. Ухожу… Скрываюсь за поворотом, сажусь самолет, зажмуриваюсь и все равно вижу ее. Вижу…

Клянусь, если бы она попросила остаться, я бы сделал это. Мне хотелось, чтобы Зайка сказала, что не отпустит. Но этого так и не случилось. «Если бы… если бы…» – да что об этом говорить, когда ты уже летишь обратно домой? Теперь остается только ждать, когда мы встретимся снова.

Под жалобный детский писк я стискиваю челюсти.

Оказывается, это еще больнее, чем получить удар в пах на футбольном поле. Привкус ее поцелуя еще на моих губах, а в душе такая пустота, будто меня в пропасть кинули, и я все лечу, лечу и не могу остановиться. Такая боль, словно сердце из груди вырвали, а на его месте рана зияет, через которую все внутренности видно.

Прикусываю губу, а ощущение такое, что меня через мясорубку проворачивают. Медленно, со знанием дела, смакуя каждое движение и наслаждаясь хрустом костей.

В самый центр груди здоровенным ледорубом ударяют. И с каждым разом все сильнее. Это невыносимо.

Меня буквально разрывает на части от мысли, что мы с Зоей больше не будем дышать одним воздухом. Открываю глаза и не вижу никого, кроме моей Зайки.

– Ну и жарища сегодня, не правда ли? – спрашивает худой незнакомец, когда мы, спустившись по трапу, устраиваемся в небольшом автобусе, который довезет нас до здания аэропорта.

– Да, – вымученно улыбаюсь, – жарковато.

– Два дня в командировке в России чуть не свихнулся. – Он картинно смахивает капельку пота со лба. – Как они вообще выживают в таком холоде?

Поворачиваюсь и внимательно оглядываю мужчину с головы до ног. Типичный американец: широченная улыбка, не самый модный, но дорогой костюм, швейцарские часы и легкий загар на ухоженной коже.

– Не знаю, – отвечаю.

У меня пропадает желание продолжать этот «непринужденный» разговор. Отворачиваюсь прежде, чем он произнесет еще хоть слово. Как только автобус останавливается, быстрым шагом иду к зданию аэропорта.

– Сынок, – легкое похлопывание по плечу.

Отец чисто выбрит, наряжен в очередные безумно дорогие брюки и голубую рубашку, каких у него, наверное, миллион, и пахнет одеколоном. Он даже не снимает солнцезащитных очков, чтобы поприветствовать сына.

– Привет, – бурчу себе под нос, поворачиваюсь к матери и заключаю ее в объятия.

То ли я вырос, то ли она уменьшилась. Все те же нелепые кудряшки в стиле Мерилин Монро, те же сладковатые духи и чуть припухшее лицо после очередной подтяжки, кажется, мама не изменилась. Но ее выражение лица при взгляде на меня трудно назвать привычным.

– Оу, милый, – щебечет она, хлопая ресницами, – тебе бы постричься… Так оброс…

– Надеюсь, не прямо сейчас?

Она разражается смехом.

– Нет, конечно!

Пока мы идем к машине, вспоминаю, как сильно меня тянуло сюда. Это сродни острому желанию увидеть и убедиться: да, это всё оно – то, чем я жил девятнадцать лет своей жизни. Мягкий, влажный океанский воздух, ласковое солнце, прохладный ветер, огромное светло-голубое, кажущееся почти бесконечным небо. Все, что я впитал с молоком матери и что неудержимо манило обратно.

Родина.

По дороге до дома я ощущаю себя туристом. Заново оглядываю здания буквально всех цветов радуги и совершенно разной архитектуры. Современные высотки, бетонные коробки, домишки, хранящие мексиканские, испанские и даже индейские традиции Южной Калифорнии.

Яркие красные трамвайчики, фонтаны, пальмы, клумбы с цветами. Музеи, рестораны, шумные ярмарки с палатками на колесах, церквушки. Сады, парки, набережные, памятники старины. Отовсюду доносится речь на родном языке.

Меня охватывает необъяснимое чувство. Я будто заново влюбляюсь во все это.

Особняк семьи Реннер встречает нас прохладой каменного пола, привычным уютом и радостным визгом сестры. Та бросается на меня с разбегу и виснет на шее.

– Джас, тебя не узнать! – смеется, заливаясь. – А какой ты бледный! Вот что значит солнца полгода не видеть!

– Да уж, ты тоже изменилась, – теряюсь я.

Кто-то подменил мою сестру. Эта девица, в которой я едва узнаю прежнюю Челси, пытается вести себя со мной так, будто мы сто лет знакомы.

– Брось! – отмахивается она и тут же кружится, позволяя рассмотреть похудевшие бедра, обтянутые коротенькими шортами, выгоревшие, словно облитые солнцем волосы и грудь, успевшая появиться в ее лифчике, прикрытом коротким топом.

– Уезжал, ты была зубрилой в растянутой бесформенной футболке и очках, – усмехаюсь, – а теперь… топ-модель!

Она снова запрыгивает на меня и смеется. Прижимаю сестру к себе, довольный тем, что хоть кто-то радуется моему приезду.

– Не надо, не дави на него, Ли, – доносится из гостиной. – Все завтра, хорошо? Пусть мальчик отдохнет с дороги. Неужели твой бейсбол не может подождать хотя бы денек?

Отпускаю Челси, беру сумку и поднимаюсь на второй этаж.

– Он все еще надеется, что ты вернешься в бейсбол? – спрашивает Челси, догоняя меня.

– Видимо, – хмыкаю я.

Открываю дверь и замираю. Вот она – моя обитель. Много света, воздуха, солнца. Все привычное и удобное. Как я без всего этого обходился?

Швыряю сумку на пол, вхожу и падаю на кровать лицом вниз.

Челси что-то говорит, рассказывает, что Стёпе разрешили продолжить обучение в Штатах, а у меня нет сил даже пошевелиться. Мне будто руки и ноги ампутировали. Чувства ампутировали.

Меня словно не существует. Вот эта оболочка лежит на кровати, что-то мычит в ответ на реплики сестры. Я заперт внутри нее, как внутри бутылки. Кричу, бью ладонями о поверхность, пытаюсь привлечь хоть чье-то внимание, но меня никто не слышит. Все звуки тонут в тишине. Тоска острым лезвием поднимается откуда-то из глубины желудка все выше и выше, разрезает меня напополам. Хочется в кровь искусывать губы, от боли корчиться, стонать, выть… но нельзя. Не поможет.

Вообще, не пристало мужику валяться и корчиться. Тем более реветь, как девчонке. Зубы сжал и терпи. Даже если сердце больше не хочет биться без нее. Пока не сдохнешь, терпи. Терпи.

* * *

Время около полуночи. Со мной сестра и ее парень.

Мы идем по пляжу. Песок под ногами светится белым в лунном свете. Кругом, куда ни глянь, тусовки. Костры, танцы, бочонки с пивом, музыка, еда, компании подвыпивших студентов на капотах машин, запах травки.

Мне непривычно душно после русских холодов. Расстегиваю верхние пуговицы рубашки-поло, взъерошиваю волосы. Меряю ногами пляж, фотографирую все, что еще можно сфотографировать в такой темноте, и отправляю снимки своей девушке.

– Привет! – от одной из компаний отделяется мощная фигура. Узнаю своего приятеля Брайана. – Чувак, как дела? – спрашивает он, сжимая мою ладонь в крепком рукопожатии.

– Нормально, – пожимаю плечами.

Смотрю в сторону их компании и замечаю Фло, которая стоит возле одной из машин в коротком белом платьице. Она отпивает из стаканчика и салютует мне, но больше не делает никаких движений в надежде, что я сам подойду. Я этого не делаю. Перевожу взгляд на Брайана, чье тело буквально лопается от мышц, обтянутых тонким хлопком майки.

– Ну, как? Вырвался наконец? – Он протягивает мне свое пиво, но я отказываюсь, вежливо мотая головой. – Здорово твой отец над тобой прикололся! Мы все переживали.

– Все хорошо, – прочищаю горло, – мне даже понравилось.

– А вот это интересно. – Брайан переворачивает кепку козырьком назад. – Эй. Ты чего такой серьезный?

– Что? – переспрашиваю задумчиво.

Языки костра, крики, музыка сливаются в большое шумное пятно света и звука.

– Ничего, – ржет он, хлопая меня по плечу, – похоже, тебе нужно немного прийти в себя. Посидишь с нами?

Поднимаю глаза и снова встречаюсь с Флоренс.

– Нет, спасибо, – сглатываю, – мы еще прогуляемся.

– Окей, братишка, – еще один толчок от пьяного дылды, – так когда ты возвращаешься?

Они все ждут, что я вернусь в команду.

– Ох, – вздыхаю, – посмотрим.

– Ну, ясно, давай, счастливо тебе! – бросает он и удаляется.

Никогда наши разговоры не были такими короткими, как этот, но меня, честно признаться, все устраивает. Разворачиваюсь и догоняю сестру со Стёпой.

Мы гуляем еще с полчаса. Рассказываем друг другу о своих приключениях и громко смеемся. Брата Зои почему-то очень забавляют истории об охоте, и он неустанно хвалит мою стойкость, а мне не совсем это понятно, потому что было скорее весело, чем трудно.

Наконец мы бросаем вещи и садимся прямо на песок. Я открываю бутылку пива, делаю несколько жадных глотков. Но долгожданное расслабление, которого я так ждал, не наступает ни через пятнадцать минут, ни даже через полчаса.

Сестра со своим парнем ложатся прямо на спины, смотрят на небо и болтают, перекидываясь шутками и забавными подколками то на английском, то на русском. Они сияют в свете луны ярче любых звезд.

Встаю, подхожу к кромке воды, куда налетают и разбиваются большие пенные волны. Меня обжигает ветер, соленые брызги хлещут по лицу. Задыхаюсь. Шум океана грохочет по мозгам. Мне нехорошо. Качаюсь, как тростинка на ветру. Над головой глаза Зои светятся в ночном небе.

«Как там она?»

Ноги дрожат, руки не слушаются.

Все не так. Меня душит раздирающая тоска. Все не то. Без нее песок холоднее, воздух не такой свежий, ночь не такая яркая, океан больше не завораживает. Все потеряло свой смысл.

Кто-то осторожно касается моей руки. Я вздрагиваю, и сердце, как побитый пёс, прячется куда-то глубоко под ребра. Пусть это будет она… Она…

Но это всего лишь сестра. На фоне полыхающих костров ее изображение размывается и кажется почти нереальным. Не сразу понимаю, что это мои слезы всему виной, но когда осознаю, уже поздно – Челси прижимается лбом к моему предплечью и с силой стискивает пальцами руку.

– Однажды я на спор начала изучать русский язык, – говорит и тяжело вздыхает, – получалось не очень, но мне жутко хотелось себя перебороть. Уметь что-то, чего не могут другие, удивлять. Со временем интерес рос, как и желание открывать для себя новые горизонты, и я записалась в программу. Мне дали адрес и номер русской девочки, которая должна была стать моей подругой по переписке и обмену.

Я медленно поворачиваюсь к сестре. Ее губы подрагивают, на них расползается улыбка.

– Думала, будет прикольно, если мы с ней пообщаемся и получится съездить в гости. А потом я случайно увидела ее брата и… влюбилась. – Челси качает головой, вспоминая. – В тот день я позвонила Зое, но планшет оказался на кухне, и мне ответил Стёпа. Тогда мне не было известно его имя. Парень просто ответил на звонок, но его английский был настолько ужасен, а мой русский кошмарен, что мы почти не понимали друг друга.

Я оборачиваюсь. Стёпа все еще лежит на песке, заложив руки за голову. Кажется, он пересчитывает звезды или просто дает нам возможность поговорить.

Сестра продолжает:

– В общем, он забрал планшет, вылез на крышу, и мы проговорили несколько часов. Почти жестами. На странной смеси двух языков и фраз из фильмов. Стёпа показывал мне звезды и спящий город, а я как завороженная смотрела на него самого. – Она глубоко вдыхает и выдыхает. – Ничего не значащий разговор, о котором никто даже не узнал. Всего пара часов наедине с незнакомцем, но я жила этим воспоминанием целый год, понимаешь? Я собиралась в Россию с одной-единственной целью – увидеть его. И даже не подозревала, что он сам едет сюда. Но обстоятельства… они сложились так, как сложились.

Челси отпускает мою руку, обходит меня, встает напротив и смотрит прямо в глаза:

– Люди, предназначенные друг другу, все равно встретятся. Океаны, границы, визы, законы, предубеждения – все это ничто перед движущей силой любви. – Она бросает взгляд на своего парня, и в ее глазах плещется тихая нежность. – Мы встретились. Бросать свою страну не было его мечтой, но он здесь. Преодолевает все трудности, как настоящий мужчина, чтобы быть рядом со своей женщиной. – Сестра гладит меня по груди и задерживает ладонь на сердце. – Сила духа – это не национальность. Это вот здесь. Слышишь, как бьется?

От ее руки становится очень тепло и легко.

– Where there’s a will, there’s way, – добавляет она с улыбкой, которая вселяет в меня надежду и дает разом ответы на все вопросы.

«Было бы желание, а возможность найдется», – повторяю я про себя несколько раз прежде, чем крепко обнять и расцеловать ее.

Зоя

Дом пуст без него. Мое сердце тоже. Я сама пуста.

Как зомби, на негнущихся ногах спускаюсь к завтраку.

– Доброе утро, зайка! – весело приветствует мама.

Она не подозревает, что мне эти слова, что ножом по сердцу. Потому что он так меня называл. Или называет. Уже не понимаю. Всего сутки без него, но всё потеряло смысл.

– Привет, мам, – отзываюсь.

И обрушиваюсь на стул, как мешок с картошкой.

– Привет, боец. – Папа чмокает меня в макушку и садится за стол.

Чай. Свежие оладьи со сметаной. Варенье. Мед.

А мне кусок в горло не лезет.

Перед глазами его завтраки: сэндвичи, яичница с беконом, тосты, панкейки, вафли, хлопья. Его шутки. Его поцелуи.

– Как настроение? – наигранно весело спрашивает мама.

– Люд… – ворчит отец, понимая, что все это приводит меня в еще большее уныние.

– Миш, – голос мамы звучит надрывно, – у меня сын в Америке остался и дочь собирается уехать! Не беси меня лучше!

– Не видишь, плохо ребенку?

– Вижу. Вот и пытаюсь поднять ей настроение. – Она бросает полотенце на спинку стула и садится.

– Не ругайтесь, – говорю тихо, не поднимая глаз от тарелки. – Все хорошо, я в порядке. Правда.

– Да где уж в порядке? – Кружка в руках мамы дрожит, звонко ударяясь о блюдце. – Я сама по нему уже скучаю. Представляю, что с тобой творится!

– Люд, – просит папа, касаясь ее руки.

– Что Люд? Что Люд? – не выдерживает она. – Он что, не мог побыть здесь все лето? К черту эти визы, документы, всю эту… – Она запинается и наконец произносит то, что никогда раньше себе не позволяла: – Всю эту хрень!

– Мам, – вступаю я.

– И не мамкай. – Она всхлипывает, роняя ладони на стол. – Скажи ей, отец!

– Что сказать? – вздыхает он, отодвигая от себя тарелку с оладьями.

Я внимательно смотрю на него.

– Скажи, как этот старый хрыч…

– Да не старый он!

– Как этот старый хрыч, – не унимается мама, – просил тебя выгнать его сына обратно в Штаты! Как деньги предлагал, чтобы ты его уговорил вернуться! Он. Все он! – Она разводит руками. – Разлучил их.

Папа смотрит на меня виновато.

– Мам, все нормально, – пытаюсь улыбнуться, – знаю я все. И могла бы удержать Джастина силой, уговорить его не уезжать сейчас, а сделать это позже. Но… он же сам этого хотел, ведь так? Его отъезд в Россию в свое время был спешным, против воли. Он соскучился по всему, что оставил там. В Америке его дом, семья. Подумай об этом.

Я опускаю взгляд, беру чашку и маленькими глоточками пью чай с лимоном. Родители молчат. Лишь спустя минуту они снова приступают к еде.

Так мы переживаем утро.

* * *

– Отличного дня, заяц, – бросает мне на прощание отец, когда я выхожу из машины возле универа.

– И тебе, папа, – наклоняюсь и прежде, чем закрыть дверцу, тихо говорю: – И спасибо тебе за все. Знала, что ты не подведешь.

Он просто кивает.

А я закрываю дверь, разворачиваюсь и иду вверх по ступеням. В груди такая тяжесть, что с трудом удается дышать. Каждые две минуты проверяю телефон, ожидая новой весточки. Прохожу мимо Славы в коридоре. Мы чуть игнорируем друг друга.

Входя в нужную аудиторию, даже не пытаюсь натянуть на себя маску беззаботности. Мне плохо, мне больно, и я не хочу этого скрывать. Душа растоптана. Сердце изранено. Еще недавно такое большое и окрыленное, сегодня оно свернулось до размеров наперстка и боится сделать лишнее движение, чтобы не рассыпаться у всех на глазах.

– Привет!

– Привет, Зоя!

– Ну, как ты?

– Он уже уехал, да? Вот беда.

Все вокруг то же самое. Люди, обстановка, столы, стулья, снег за окном и даже весеннее солнце, но все равно пусто, потому что его нет. Каждый новый вдох – испытание, каждый новый день – еще одна маленькая жизнь без него.

– Привет! – Маша выглядит настолько обеспокоенной, что мне становится стыдно за то, что заставляю ее волноваться.

Она обнимает меня, а Димка кладет свою тяжелую руку мне на макушку. Благодарю Всевышнего за то, что не приходится рассказывать о том, что у меня внутри прямо сейчас, ведь начинается лекция.

– Hello, students, – приветствует нас Станислав Вячеславович.

Я мысленно отнимаю десять часов, чтобы понять, который сейчас час в Калифорнии.

Занятие кажется бесконечным. Глядя в тетрадь, продолжаю убивать свою грусть силой воли.

Джастин целует меня после вечеринки, мы сидим на крыше моего дома, поем песни на соревнованиях, идем пешком в универ, катаемся на скейте, едим мороженое в кафе – эти воспоминания преследуют, они меня душат.

Слушаю вполуха, о чем вещает преподаватель. Продолжаю пялиться в белый лист бумаги, расчерченный клеточками. Изредка принимаю участие в разгоревшейся дискуссии по поводу грамматики, давая короткие, односложные ответы.

Головы не поднимаю. Мне не нужны их сочувственные взгляды.

– Зой, – окликает меня Вика на перемене, когда мы идем в столовую. – Постой, пожалуйста.

Сжимаю челюсти. Только ее издевательств мне сейчас не хватало.

– Что? – оборачиваюсь.

Собираюсь с духом.

– Я… – Молчаливая в последнее время Старыгина теперь и вовсе выглядит растерянной. – Не подумай ничего плохого, – она нервно поправляет прическу, – в общем, я просто хотела сказать…

– Говори, – выдыхаю устало.

– Прости меня, ладно? – Девушка закусывает губу.

– Ладно, – отвечаю спокойно, – только я на тебя не обижалась.

– Все равно прости.

Киваю. Кажется, она вполне искренна.

– Прощаю.

– Спасибо. – Ее лицо проясняется.

– Все? – спрашиваю.

– Все, – подтверждает она.

Разворачиваюсь и иду прочь.

– Зоя! – восклицает Вика.

«Ну, что еще?» Останавливаюсь, оборачиваюсь.

– Все будет хорошо! – добавляет она, складывая руки на груди.

– А… Ага… – киваю я и иду обедать.

* * *

К концу занятий я истощена во всех смыслах. Ребята везут меня к себе в кафе, где пытаются напоить кофе с булочками.

– Папа Димы наверняка сможет договориться, чтобы ты смогла улететь к Джастину раньше, чем начнется обучение. У него везде знакомые, да, Дима?

– Я не волшебник, но спросить могу, – послушно кивает парень.

– А я не сумасшедшая, чтобы пускаться во все тяжкие, – возражаю, ерзая на диванчике. – Это первые дни без него тяжело, а дальше привыкну.

Продолжаю мешать кофе. Ложка совершает тысячный оборот в кружке, а мне все никак не удается остановить ее движение. И почему расставаться со Славой было совсем не так сложно? Тогда я отпустила его и просто скучала, а после отъезда Джастина даже дышать получается через раз.

– Так, ладно, – хмуро заключает Маша. – Мы опять теряем пациента. Зоя, Зоя, поговори с нами. – Она кладет свою руку на мое запястье. – Оставь ты в покое эту ложку. Пожалуйста!

– Она ушла в астрал, – протягивает Дима, водя ладонями перед моим лицом.

Серость. Серые фигуры, дома, машины. Все стало серым. Я наблюдаю за движением транспорта через стекло, ожидая хоть чего-то, хоть какого-то всполоха света, что выдернет меня из падения в бездну отчаяния.

– О, Никита с Ирой. – Дима машет руками в окно.

Но я по-прежнему не вижу никого. Все цвета померкли, и мир стал совершенно тусклым.

– Вы где так долго? – спрашивает Маша, подвигаясь, чтобы ребята могли сесть.

– Гуляли, – звучит ответ. – Солнышко припекает, в воздухе пахнет весной, грех на машине ехать в такую погоду.

– У нас Зойка совсем раскисла. Может, прогуляемся куда-нибудь? А то не хотелось бы сразу электрошокер использовать, чтобы привести ее в чувство.

Ложка замирает в моей руке, когда Никита садится напротив, наклоняется на стол и уставляется мне прямо в глаза.

– Зой. У меня тут дело к тебе, важное.

– А? – бормочу, словно во сне.

– Я с утра не могу до Джастина дозвониться. – Он расстегивает пальто. – Клуб хочет с ним контракт подписать. Премьер-лига, очень хорошие деньги и перспективы, конечно же.

– Что? – Мое сознание мгновенно проясняется.

– Я говорю, руководство футбольного клуба твоего американца хочет. Понимаешь? – Он усмехается. – Я хочу ему это сообщить, а он с утра вне зоны доступа и в соцсетях уже сутки не появлялся.

– А что… так можно? – Мое сердце подскакивает, трепещет, снова увеличивается в размерах. – Он же… иностранец…

– Ну, ты даешь, Градова! – Никита отпивает прямо из кружки Димы. – Сколько у нас в стране легионеров играет за разные клубы?

– То есть… – Меня осеняет.

– Да, – смеется он.

Возможно, я не столь значимый повод, чтобы вернуться в холодную Россию. Но футбол… футбол… разве не об этом он мечтал?

В это мгновение все мое тело покрывается гусиной кожей.

Я буду уговаривать. Буду просить его, умолять. Не ради меня, ради своей мечты он может приехать. Я бы все за это отдала!

Под аккомпанемент голосов и переглядываний ребят достаю из кармана телефон и судорожно набираю номер Джастина. «Вот он, наш шанс, разве нет? Ты сможешь остаться. Мы сможем быть вместе. Ты продолжишь здесь учебу. Я помогу тебе. Мои родители помогут. Ты сможешь заниматься любимым делом, быть в нем лучшим. Больше никакого ненавистного бейсбола. Слышишь? Ну, пожалуйста, будь на связи, возьми трубку!»

Но телефон, как назло, заунывным голосом сообщает, что абонент недоступен. Снова и снова. Я судорожно набираю еще и еще. Издевается. Точно издевается!

Ребята смотрят на меня обеспокоенно и уже даже как-то жалостливо. Эйфория от грандиозной новости постепенно сходит на нет, возвращая меня в жестокую реальность.

«Нет, ничего не будет. Какой американец в здравом уме вернется сюда? Размечталась. Он сейчас там, далеко, и у него тысячи возможностей, чтобы сравнить и сделать выводы.

Глупая…

Выставила себя посмешищем. Готова была унижаться, просить его вернуться. Ради чего?»

Дрожащей рукой кладу телефон на стол и отодвигаю от себя подальше. Нужно бросить эти наивные мечты и надежды.

«Если хочешь быть с ним, дождись возможности встретиться и посмотри, как все будет складываться дальше. Наберись терпения, Зоя».

Понимаю, что все притихли, и медленно поднимаю глаза. Мне жутко стыдно. Я боюсь увидеть осуждение в глазах друзей, но они все замерли и даже не смотрят на меня. Не обращают внимания. Их взгляды направлены в сторону окна. И мне тоже приходится повернуться.

Джастин…

Стоит за стеклом всего в метре от нас и смотрит на меня в упор. Его грудь вздымается, как от быстрого бега. Волосы разметались на ветру, глаза широко распахнуты, куртка расстегнута и спадает с плеча.

Смотрю и не могу поверить.

В свете ласкового весеннего солнышка любимые черты кажутся выразительнее и еще красивее, чем прежде.

Галлюцинация.

Трясу головой и часто моргаю, но он не исчезает. Судя по тишине, воцарившейся за столом, это видение носит массовый характер. Мы все молчим и смотрим на парня, застывшего по ту сторону окна.

Когда Джастин делает шаг вперед и кладет ладони на стекло, внутри что-то обрывается. Безуспешно пытаюсь унять дрожь, разбегающуюся по всему телу. Вскакиваю и, чуть не перевернув столик, пулей несусь к выходу.

Мне так страшно, что я его не увижу. Страшно, что все это мне только показалось. Ведь я лично проводила его в аэропорт. Он улетел, а потом присылал мне фотографии из Сан-Диего…

Едва вырываюсь на улицу, вижу его, стоящего на том же месте.

Это он.

Настоящий Джастин, реальный. Высокий, широкоплечий, с сильными руками. На нем все та же ветровка, что и вчера, только джинсы другие, футболка белая, на ногах летние мягкие туфли со следами липкой весенней грязи. Увесистая сумка лежит прямо на асфальте.

Делаю первый, неуверенный шаг, и мышцы сводит от отчаяния. Нет, этого точно не может быть.

Он вернулся ко мне. Вернулся! Ко мне…

Порознь – никак. Лучше отрезать себе руку или ногу. Только вместе. Вдвоем. Мы раньше и не знали этого. Никогда прежде не любили. А вот это яркое, сильное, всепоглощающее, непреодолимое чувство – любовь. Когда лучше умереть, чем расстаться. Когда отдельно – не жизнь. Когда сложно, порой невыносимо и пугающе, но зато вместе. Когда на все готов, чтобы не потерять навсегда.

Это любовь, детка!

Я подхожу к нему, не веря своим глазам. Встаю на цыпочки и целую. У него вкус океана и жаркого солнца, от него пахнет соленым бризом и раскаленным песком. Его поцелуй мгновенно согревает меня. Оживляет, вдыхает силы.

Когда он отрывается от моих губ, вижу самую родную улыбку на свете. Джастин смеется, и в его синих глазах я читаю любовь.

Он знает, что я чувствую то же самое. Знает не разумом, а сердцем. Потому что тоже не может больше жить без этого чувства полноценности и счастья, которое захлестывает нас, едва мы оказываемся рядом.

– Прости, заставил тебя ждать, – говорит, сильнее прижимая меня к себе.

– Тебя стоит ждать, – громко выдыхаю, тая от его улыбки.

Джастин берет мое лицо в свои ладони.

– Я опоздал на многие часы…

– Но ты ведь здесь, – изнываю в ожидании его поцелуя.

И горячие его губы наконец касаются моих. Мы жадно целуемся, прижимаясь все крепче друг к другу, а теплый весенний ветерок укутывает нас в большой, уютный кокон, спрятанный от всего остального мира.

А нет, простите, не от всего: толпа придурков внутри кафе свистит, стучит по стеклу и что-то изображает, смеясь.

Не отрываясь от поцелуя, вытягиваю руку и показываю им средний палец.

Примечания

1

Ягодица (пер. с англ).

2

Свидание (пер. с англ.).

3

Английское время – 15:00 часов.

4

Хорошо выглядишь (пер. с англ.).

5

Селфи, где двое в кадре (пер. с англ.).

6

Групповые селфи с друзьями (пер. с англ.).

7

Дубль – дублирующий состав основной команды.

8

«The Diverse», Джон Н., Паша, Анна – герои романа Лены Сокол «Влюбляться лучше всего под музыку».

9

Дословно – желто-синий автобус.

10

Дословно – шоу ужасов.

11

Дословно – бледнолицый.

Content

Лена Сокол
Любовь по обмену

-1-

-2-

-3-

-4-

-5-

-6-

-7-

-8-

-9-

-10-

-11-

-12-

-13-

-14-

-15-

-16-

-17-

-18-

-19-

-20-

-21-

-22-

-23-

-24-

-25-

-26-

-27-

-28-

Примечания