Гектор Флейшман

Жозефина / Письма Наполеона к Жозефине

Эта женщина, которую он сделал первой во Франции, тоскует о ничтожном волокитстве среди беспечности блаженнейшей доли и, едва встречая ухаживающего за ней сильного солдата или смешного каламбуриста, сразу сдается и отдается.

Фредерик Массон

Жозефина

Птичка с островов

Брачная сделка

Улица Тевено в квартале Сен-Дени была в конце XVIII столетия такой же, как и теперь: узкой и темной. Враждебные солнцу громады домов почти не пропускали света.

И все-таки Тевено не выглядела совсем уж траурной. В нее впадала улица Де-Порт. А на углу Де-Порт известная своей предприимчивостью особа по имени мадам Журдан открыла гостиницу. Заведение не испытывало недостатка в клиентах. Экипажи следовали вереницей, а в них ехали – в предвкушении удовольствий – и лица светские, и лица, облеченные духовным званием.

Вот карета останавливается… За ней – другая… Пассажиры выходят, неловко раскланиваются друг с другом… О, это не самое удобное место для сановных любезностей… Пикантные сценки подобного рода – истинное удовольствие старого Парижа, где до сих пор витают распутные тени галантного прошлого.

Туда-то в декабре 1779 года переехала только что обвенчанная шестнадцатилетняя графиня Александра де Богарне, урожденная Мария-Жозефина-Роза де Таше де ля Пажери.

Через двадцать пять лет ее коронуют в соборе Парижской Богоматери, и она, уже императрица Франции, будет вслушиваться в восторженный рев солдат и звон колоколов.

Она родилась 23 июля 1763 года на Мартинике от Жозефа Гаспара де Таше де ля Пажери, рыцаря Сен-Лазара, капитана драгун, рыцаря де Сен-Луи, и от Розы-Клер де Верже де Саннуа.

Таше, уроженцы Шатонёф, близ Блуа, поселились на Мартинике в 1726 году, Монгальяр, подтверждая их дворянство, глумится над претензиями на герб. Но в последнем он явно неправ.

Жозеф Гаспар отправился на Мартинику в поисках счастья. Однако счастья не нашел. Правда, он владел двадцатью неграми. Но зато и пассий из местных красавиц у Жозефа Гаспара было не меньше. А значит, были и долги.

Увлечения отца напомнили о себе Жозефине в пору высшей славы. Императрица была вынуждена признать свою сестру-мулатку.

Говорят, Жозеф Гаспар расхаживал не иначе как со шпагой на боку и тростью в руке. О том же, что он делал в перерывах демонстраций собственного благородного происхождения, говорили всякое…

Так или иначе, судьба сыграла с Жозефом Гаспаром злую шутку, уморив прежде, чем он смог поправить дела с помощью дочери-императрицы. Впрочем, он и не пережил бы известия о короновании дочери – умер бы от удивления.

Жозефина (ее звали на креольский манер Эйэттой) росла бесенком. Говорили, что она умеет только петь и танцевать. Впрочем, относительно танцев – большое преувеличение. Жозефина сама признавала это и оправдывалась тем, что у нее был только один учитель, да и тот скверный.

Единогласно признано – в ту пору в Жозефине не было даже намека на бешеную страсть, которой она позже пленит Барраса и захватит Бонапарта.

«Скорее обольстительная, чем хорошенькая», – сказал кто-то о Жозефине. Что же в ней обольщало? Грация, присущая настоящим креолкам, – тягучая, мягкая, раскованная, ленивая плавность движений и, одновременно, порывистость и непредсказуемость.

Всё это как нельзя лучше гармонировало с чудными тропическими пейзажами, подобно тому, как редкое растение оттеняет хрупкую вазу, в которую заключено.

Жозефина – птичка с островов, маленькое существо, легкомысленное, капризное и вечно влюбленное, сотворенное для жарких стран. Природа, как будто обожженная красным солнцем, расцвеченная букетами пальм, исполосованная яркими лучами, раскрашенная тысячами экзотических пернатых, – вот живая рама, подчеркивающая первобытную грацию Жозефины. Мягкий зной, аромат и блеск этой рамы она увезет с собой. Они созданы друг для друга.

Как же на такой, в буквальном смысле слова, благодатной почве не прорасти легенде об островитянке Жозефине, Жозефине-счастливице?

Империя заставит Жозефину пожалеть об этом маленьком далеком счастье, о палисадниках, о верных неграх, которые обмахивают огромными веерами прекрасных беспечных креолок, качая их в гамаках.

В экваториальном климате, располагающем к вольной жизни, вдали от колодок европейского воспитания, пробуждение чувств совершается как бы само собой и очень быстро. И потом уже не знает удержу.

Монгальяр называет Жозефину влюбчивой, как голубка, и легкомысленной даже для колонии.

В это время любовниками Жозефины считают капитана Терсье и англичанина, впрочем, слишком напоминающего героя романа, чтобы быть реальным человеком. Чьего тщеславия в разглашении интимных тайн больше – Жозефины или кавалеров, это еще вопрос. Но тут есть место и хвастовству, и гордости, и тщеславию.

Баррас в изложении пикантных подробностей из жизни Жозефины идет гораздо дальше. «Рассказывали, – говорит он, – что измены креолки (Жозефины) переходили всякие границы приличий и что, стоящая выше предрассудка относительно темного цвета кожи, она имела связи с неграми».

Баррас, в принципе, ничего не выдумывал. Давая в 1802 году инструкции подчиненным, Леклерк, начальник экспедиции в Сан-Доминго, писал: «Белые женщины, развратничавшие с неграми, будут отсылаемы обратно во Францию, к какому бы сословию они ни принадлежали».

Не правда ли, происходившее на Гаити вполне могло случаться и на Мартинике? Впрочем, чем рисковал Баррас, делая свои заявления? По крайней мере, он не выказывал ревности к своим предшественникам.

Ясно одно – Жозефина в ту пору была легкомысленна и скомпрометировала себя. Позже Александр де Богарне соберет на Мартинике в качестве улик не только разговоры, но и факты, которые дадут ему повод к разрыву с Жозефиной.

Что же до брачного союза Александра и Жозефины, то он был заключен при странных обстоятельствах, обошелся без медового месяца и продолжался менее пяти лет.

Отец Александра, маркиз Франсуа де Богарне, командир военной морской эскадры, происходящий от маркиза де Богарне, который от имени короля Франции управлял в 1726 году Канадой, прибыл в колонию 13 мая 1757 года в качестве губернатора Мартиники и островов Ветра. Он привез с собой жену, Марию-Анну-Генриетту Пивар де Шастеле.

Отношения между европейцами в тропическом изгнании завязываются быстро. Де Богарне ускоряет процесс до того, что скоро становится любовником тетки Жозефины, Марии-Евфимии-Дезире, обвенчанной с месье Реноденом.

За три года мадам Реноден совершенно прибрала губернатора к рукам. Дело зашло настолько далеко, что когда маркиз в 1761 году покинул свой пост, мадам Реноден последовала за ним во Францию. Маркиза, тогда еще пребывавшая в неведении относительно чувств мужа, плыла, разумеется, на том же корабле. И только в Париже ей открылась правда и о муже, и о преданной подруге их семьи. Маркиза с достоинством покорилась своей участи и удалилась к матери в Блуа, где и умерла в 1767 году.

После нее остались два сына, Франсуа и Александр.

Первый станет ревностным роялистом и заслужит в Национальном собрании звание «непримиримого Богарне», окажется замешанным в историю с бегством Людовика XVI, эмигрирует, примет в 1805 году должность посланника в Этрурии и, не обращая внимания на родство с императором, войдет с Бурбонами в заговор против Империи.

Второй сын – Александр. В руках мадам Реноден он явится орудием, употребляемым ею, чтобы удержать маркиза-отца около себя.

Отсюда комбинация – брак между двумя молодыми людьми шестнадцати и девятнадцати лет.

Сначала Александра, родившегося в 1760 году, мечтали женить на младшей сестре Жозефины, Марии Франсуазе, родившейся в 1766 году; потом на Екатерине-Марии-Дезире, родившейся в 1764 году; но так как самая младшая умерла, а вторую удержала от брака мать, то была избрана Жозефина. Да и неважно было, на какой из девушек жениться. Лишь бы на дочери Таше – вот всё, о чем просила мадам Реноден.

Двадцатого октября 1779 года мадам Реноден принимала племянницу на набережной Бордо.

Тринадцатого декабря в Нуази-ле-Гран, тайком, с церковными церемониями, сведенными к приличному минимуму, сыграли свадьбу. Мадам Реноден могла быть довольна, она значительно укрепила свои позиции около де Богарне-отца.

Тетушка наградила племянницу, дав ей в приданое 20 672 ливра. Маленькая креолка в этом очень нуждалась.

У порядочных людей это называется сделкой. Люди менее щепетильные называют это сводничеством.

Чем могло обернуться супружество, устроенное таким образом, едва ли нужно говорить.

Александр, тогда капитан Саррского полка, был уже таким, каким и остался на всю жизнь: легкомысленным и расточительным. Политический альманах 1791 года, дававший оценку депутатам и почтивший Мирабо кличкой «бочка с вином», называет Александра де Богарне «женский любезник».

А любезен де Богарне всегда – даже в самые опасные моменты жизни. Именно любезности он обязан самыми нежными из побед. Париж высоко ценил способности Александра…

Третьего сентября 1780 года Жозефина разрешилась от бремени сыном Евгением. Де Богарне, забыв клятвы у алтаря, в это время бегал по девчонкам.

Но его не оставляли и мечты о военных лаврах. И, за недостатком благоприятствующего их добыванию поля, Александр в октябре 1782 года отправился добровольцем на острова. В ноябре он высадился на Мартинике.

Десятого апреля 1783 года Жозефина родила ему второго ребенка – дочь Гортензию.

На Мартинике де Богарне был принят родителями жены. Однако они выказывали недовольство ветреностью зятя и были очень сдержанны в проявлении родственных чувств.

Александр надулся.

Молодая особа, взявшаяся утешать его, не пожалела красок для живописания историй, в которых мадам Реноден и Жозефина играли, может быть, и различные, но одинаково пикантные роли. Сколько правды могло быть в этих историях? Точно неизвестно, но, судя по рассказам Монгальяра и Терсье, можно представить, что значительная доля.

Александр, услышав интригующие подробности, весьма правдоподобно оскорбился. И, в свою очередь, высказал возмущение в письме к Жозефине, составленном в патетически-сильных выражениях. Письмо это – любопытный документ, заслуживающий того, чтобы быть приведенным здесь в наказание за любовные грехи молодости креолки:

«Если бы я написал вам в первый момент бешенства, мое перо прожгло бы бумагу, и вы подумали бы, слушая все мои ругательства, что я выбрал момент хандры или ревности, чтобы писать вам. Но уже более трех недель прошло с тех пор, как мне стало известно, по крайней мере отрывками, то, что я сообщаю вам.

Несмотря на отчаяние моей души, несмотря на бешенство, которое душит меня, я сумею сдержаться. Сумею холодно сказать вам, что вы в моих глазах – самое подлое создание; что пребывание мое в этих странах дало мне возможность узнать о вашем гнусном поведении; что мне до мельчайших подробностей известна интрига ваша с месье де Б., офицером Мартиникского полка, потом таковая же с месье д’Н., пассажиром на "Цезаре"; что мне не остались неизвестными ни способы, избранные вами для того, чтобы доставлять себе удовольствия, ни люди, употребленные вами, чтобы облегчить вам это; что Бригитта получила свободу только за свое молчание; что Людовик, теперь уже умерший, тоже был посвящен в тайну. Мне известно, наконец, содержание ваших писем, и я привезу вам один из сделанных вами подарков.

Итак, поздно притворяться, и ввиду того что мне не остались неизвестными никакие подробности, у вас имеется только один исход – добровольное признание. Что касается раскаяния, то я не требую его от вас, вы к нему неспособны. Существо, которое смогло в момент приготовлений к отъезду принимать в свои объятия любовника, хотя знало, что предназначается другому, не имеет души: оно ниже всех плутов в мире.

Если вы рискнули рассчитывать на сон матери и бабушки, совсем неудивительно, что вы сумели обмануть вашего отца. Я оправдываю их всех и считаю виновной только одну вас. Вы одна могли обманывать целую семью и принести позор и бесчестие в чужую семью, которой недостойны.

После стольких проступков и жестокостей что думать об облачках, о спорах, случавшихся в нашем обиходе? Что думать о последнем ребенке, появившемся на свет через восемь месяцев и несколько дней после моего возвращения из Италии?

Я вынужден принять его, но, клянусь небом, он от другого, в его жилах течет чужая кровь! Он никогда не узнает моего срама и, клянусь, никогда не заметит ни по заботам о его воспитании, ни по хлопотам о его устройстве, что он обязан своим появлением на свет адюльтеру.

Но я должен избегнуть подобного несчастья в будущем. Никогда, никогда не позволю я еще раз меня опозорить!

Так как если бы мы жили под одной кровлей, вы были бы для всех почтенной женщиной, то будьте добры немедленно по получении моего письма отправиться в монастырь. Это мое последнее слово, и ничто в мире не в состоянии поколебать меня в этом.

Я посещу вас по возвращении моем в Париж только один раз. Я хочу побеседовать с вами и передать одну вещь. Но, повторяю, ни слез, ни протестов! Я уже восстановлен против всех ваших стараний, и все мои усилия будут направлены к тому, чтоб еще более вооружиться против подлых клятв, столь же низких, сколь и презираемых.

Несмотря на все ругательства, какие ваша злоба будет расточать на мой счет, вы знаете меня, сударыня. Вы знаете, что я добр, чувствителен, и, я уверен, в глубине души вы отдадите мне справедливость. Вы будете упорно отрицать всё, потому что с первых дней вашей жизни ложь обратилась для вас в привычку. Но внутренне вы, тем не менее, будете убеждены, что получаете только заслуженное.

Вероятно, вам неведомы способы, употребленные мной для раскрытия стольких мерзостей. Я же открою их только моему отцу и вашей тетушке. С вас достаточно почувствовать, что люди очень нескромны, главным образом, когда есть повод жаловаться. Кроме того, вы писали, вы даже пожертвовали письма месье де Б. тому, кто был его преемником. Вы также пользовались цветными людьми, нескромность которых добывается ценой денег.

Смотрите же на срам, которым будем покрыты вы, я и наши дети, как на кару небесную, вами заслуженную, ценой которой я заслужу сожаление всех честных сердец.

Прощайте, сударыня, пишу вам в двух экземплярах, и оба будут последними письмами, которые вы получите от вашего отчаявшегося и обездоленного супруга.

P.S. Сегодня отправляюсь в Сан-Доминго и рассчитываю быть в Париже в сентябре или в октябре, если мое здоровье не пошатнется от тяжести путешествия в таком ужасном состоянии. Полагаю, что после этого письма не застану вас у себя. И должен предупредить вас, что вы найдете во мне тирана, если не исполните в точности сказанного мною вам».

Очевидно, у де Богарне имелись и иные причины для разрыва, но из этого не следует, что обвинения, высказанные в письме, нужно отбросить.

Преувеличивал ли он, утверждая, что Жозефина будет всё отрицать, и называя ее лживой от природы? Без сомнения, нет. И будущее подтвердит это. Но океан слез растечется не перед Александром, а позднее, перед Наполеоном. Сцена, которой так стремится избежать Богарне, будет разыграна Жозефиной по возвращении Бонапарта из Египта…

А пока де Богарне называет факты и имена. Он нисколько не скрывает, что сведения получил от самих любовников и посредников порочных связей – негров. (Возможно, тех самых, которых Баррас записывает на счет креолке.)

Фредерик Массон упрекает Александра в недобросовестности при сборе улик. Но где же он должен был добывать их? Не в семействе же Жозефины? Разумеется, там приняли бы сторону дочери.

Как бы там ни было, не позволяет ли всё это несколько менее, чем принято, сомневаться в правдивости сведений Монгальяра и Терсье? Если они и лгали, то не они были первыми на этой стезе.

Только одно замечание. Массон сопоставил числа и установил, что Гортензия все же была дочерью Александра. Этот факт, конечно, бросает подозрение на другие жалобы из этого письма. Но ни в коем случае не отменяет их.

Александр высадился на родной берег в первых числах октября. А 20 октября он писал Жозефине из Шательро:

«Из писем моего отца я с удивлением узнал, вернувшись во Францию, что вы, несмотря на выраженную мной в письме с Мартиники волю, еще не в монастыре. Полагаю, что вы пожелали дождаться моего прибытия, чтобы покориться этой необходимости, и что опоздание это не должно быть принято за отказ.

Когда я писал вам в июле, я уже всё обдумал и мое решение было принято окончательно. Вы сознаете, что ни тифозная горячка, постигшая меня от чрезмерного горя, ни постоянные рецидивы болезни, в течение четырех месяцев державшие меня между жизнью и смертью, ни полное расстройство здоровья, боюсь, непоправимое, не могут заставить меня передумать. Я непоколебим в решении и предлагаю вам самой сказать моему отцу и вашей тетушке, что их старания будут бесполезны и смогут только усилить мои страдания, нравственные и физические, играя на моей чувствительности и ставя меня в необходимость идти наперекор их желаниям.

Что касается нас, то, скажем без желчи, без раздражения, можем ли мы вести совместную жизнь после того, что я узнал? Вы были бы столь же несчастны, как и я, от постоянной мысли о ваших проступках, известных, как вы знаете, и мне. И если бы даже вы были неспособны к угрызениям совести, мысль, что ваш муж получил право презирать вас, не действовала бы разве унижающе на ваше самолюбие?

Доверьтесь же мне, изберите самую благую долю, покоритесь моим желаниям. Предпочтите в этом ужасном положении иметь уверенность, что не испытаете более на себе ничего дурного с моей стороны, и не вынуждайте меня неподчинением моим требованиям поступать с вами строго и дурно. Я не нахожу ничего неудобного в том, чтобы дать вам разрешение вернуться в Америку, если бы вы того пожелали. Вы можете выбрать либо возвращение в свою семью, либо монастырь в Париже.

Надеясь дней в пять-шесть сделать семьдесят лье, отделяющих меня от столицы, и имея по прибытии надобность в экипаже для прогулок с целью развлечения и для помощи моим слабым ногам, был бы вам очень обязан, если бы вы к будущему воскресенью, 26 числа, прислали в Париж моих лошадей и карету. Если Евфимия пожелает воспользоваться случаем и привезет Евгения, то я буду ей очень признателен и благодарен за удовольствие, а ведь я уже давно не испытывал никаких удовольствий…

В моем письме вы не найдете упреков, сколько бы я ни имел право их сделать. К чему бы они привели? Они не уничтожили бы случившегося, они даже не имели бы возможности оправдать вас! Итак, я молчу.

Прощайте, сударыня. Если бы я мог открыть свою душу, вы бы увидели ее уязвленной до крайности, но твердой и неизменно решившейся.

Итак, ни одной попытки, ни одного усилия, ни одной выходки, которые бы клонились к тому, чтобы растрогать меня. В течение шести месяцев я только и делал, что закалял себя против этого. Подчинитесь так же, как и я, горестному отъезду, разлуке, огорчающей ваших детей, и поверьте, сударыня, что из нас двоих не вы достойны большего сожаления».

Сколько ни просил Александр, попытки к примирению с Жозефиной всё же были сделаны его отцом и мадам Реноден. Напрасные мучения.

В ноябре Жозефина, решив начать с мужем процесс, удаляется с теткой в монастырь Пантемон на улице Гренель, место приюта для светских дам, разорвавших супружеские узы. Оттуда идут все ее «защитительные письма», оттуда посылает она Александру и нижеследующую записку в ответ на новое – сто первое – обвинение:

«Месье виконт де Богарне должен помнить, что я не хотела отпускать его на Мартинику, не послав с ним подарков моей семье.

Пенсия в три тысячи шестьсот ливров была слишком скудной для меня, обязанной платить учителям, я вынуждена была войти в долги.

Наступили роды, отец мой должен был крестить моего ребенка (Гортензию) с графиней Богарне, он не имел средств на расходы по крестинам – тратила я. Чтобы расплатиться, рассудите, месье, не нашлось другого выхода, как расстаться с подаренным предметом. (Речь идет о медальоне, подаренном отцом Александра Жозефине.)

Относительно мебели не отвечу ничего. Месье де Богарне должен знать, что у меня нет ничего, а нужно мне всё. Но так как я не поклонница денег, то и мало занимаюсь этим вопросом…»

Из Пантемона тетушка Реноден направляет прошение о раздельном жительстве. Ловко ли действует мадам Реноден, или Александр очень несправедлив, только законный акт о раздельном жительстве (а не о разводе) от 3 марта 1785 года дает Жозефине полное удовлетворение.

Говорят, так вышло потому, что Александр не смог доставить доказательств справедливости своих обвинений. И зачем он не привез с Мартиники негров и любовников жены?..

Александр признал свою неправоту. Но это не означает, что Жозефина права.

В это время в Парижской военной школе юный ученик Наполеон Бонапарт узнает о смерти отца. Наполеону было тогда пятнадцать лет и семь месяцев.

Другая тетушка, или Чувствительная Фанни

Свободная, Жозефина отправляется на жительство в Фонтенбло. Она входит в долги, делая первый шаг к финансовой бреши, которая во время Империи будет измеряться миллионами.

На родителей Жозефине рассчитывать не приходилось, и не без причин. У Таше, как всегда, финансовые затруднения: громадные по тем стеснениям, которые причиняют, и ничтожные по сумме, которую составляют.

Семья де Богарне, разумеется, исключая Александра, осталась в хороших отношениях с Жозефиной. Она в благодарность ходатайствует за свекра. Об этом свидетельствует письмо от 13 января 1787 года к военному министру. Жозефина хлопочет о пенсии для маркиза, подобающей его прежней должности генерал-губернатора Мартиники.

В это время Жозефина усердно посещает салон Фанни де Богарне, о которой Лебрен говорил, что у нее две маленькие странности: она сочиняет себе лицо и не сочиняет стихов. Лагарп так же остроумно продолжил замечание Лебрена, сказав, что первая ее работа не лучше второй.

Чувствительная Фанни прекрасно дополняла прагматичную мадам Реноден. Занятная парочка, не так ли?..

Фанни, писавшая Вольтеру, что она «не богомолка, не педантка», была дочерью главного сборщика налогов королевства. Урожденная Мария-Анна-Франсуаза Мушар пятнадцати лет вышла замуж за графа де Богарне и через несколько месяцев покинула его. (Видно, де Богарне имели обыкновение неудачно жениться…)

Став свободной, Фанни открыла на Монмартре что-то вроде «ученого салона». Но до учености ей было далеко. Зато она умела слушать и казаться слушающей, когда не слушала. (Жозефина воспримет это полезное умение и со временем станет получать благодаря ему неплохие дивиденды.)

Фанни просила у своих друзей: «Стихов! Пожалуйста! Я так хочу стихов! Они утешают меня!» И надо отдать ей должное, она слушала вожделенные строфы молча. Какое самообладание…

Это чувствительное создание, которое искало утешения, было утешено многочисленными любовниками.

Фанни написала послание к мужчинам, где можно было прочесть такие обещания:

«Мужчины, считающие себя главенствующим полом, сделайтесь хотя бы достойными быть таковым. А когда вы этого заслужите, за нами дело не станет. Мы превзойдем вас, чтобы вам же и нравиться!»

Так и было. Трудность заключалась разве что в богатстве выбора.

Фанни принимала завсегдатаев салона в поэтичной обстановке, которую кое-кто находил странной.

В слабо освещенном небесно-голубом будуаре, небрежно разлегшись на диване, с венком из роз на голове, Фанни была похожа на царицу. Вокруг, как тени, осторожно передвигались гости, пытаясь на ощупь отыскать стулья. В этом-то полумраке чувствительную Фанни нашел, должно быть, тоже на ощупь, Дорат. И был предпочтен ею, отодвинув Мабли, Бюффона, Колярдо, Делиля, Мерсье, Дюси, Газотта и Ретиф де ля Бретона. В этом предпочтении выразился вкус Фанни.

Она не смогла противостоять Дорату, посылавшему ей свои одинаково «художественные» рисунки и стихи.

«Прими плоды моих досугов, тебе их посвящаю, тебе – утешению моей жизни, доставляющей мне славу и удовольствия. Прочь, я презираю фимиам пошлой и холодной лести: тебе обязан я всеми моими чувствами, твое одобрение – моя слава…»

«Прости нескромные заблуждения свободной и фантастической музы, не могущей выдержать маски и всегда откровенной в своих портретах».

«Я ценил, быть может, слишком, любовь, меняющуюся ежеминутно. Но с тех пор, как встретился с тобой, я начал новую жизнь, узнав любовь неизменную с течением времени».

Право же, трудно думать и писать более пошло.

Нашелся, однако, некто, кто превзошел в этом и Дората. Это был Мишель де Жюбьер, родившийся в 1772 году. Де Жюбьер довел свое восхищение Доратом до того, что принял его имя. Но «Дорат-Жюбьер» показалось ему недостаточным, и он добавил к нему «де Пальмезо», что дало якобинцам повод через несколько лет обвинить его в аристократизме. На это последовало решительное возражение де Жюбьера, сжегшего своих идолов и отрекшегося от своих имен.

Де Жюбьер настолько обожал Дората, что наследовал ему в ухаживаниях за Фанни. Связь де Жюбьера с Фанни де Богарне была открытой и продолжительной.

Когда она в 1813 году умерла 65 лет от роду, де Жюбьер оказался до такой степени нуждающимся, что ему пришлось добывать деньги, торгуя собственными взглядами. Но и в этом он не преуспел. Несчастный скончался в 1820 году раскаявшимся якобинцем и убежденным роялистом.

Де Жюбьер прославлял свою даму галантно, но бездарно. Дорат мог ревновать своего преемника, но не стихи были бы причиной этого чувства.

Лебрен, утверждавший, что Фанни не писала стихов, ошибался. Он их просто не читал. А если бы прочел, то не позволил бы себе своей эпиграммы. Стихи чувствительной Фанни были настолько плохи, что вполне могли принадлежать ее перу.

В сборнике 1807 года встречаются курьезные образцы этих стихов, как, например, ода «К Бонапарту в тот момент, когда французский народ решает вопрос: быть ли Наполеону пожизненным консулом?».

Она начинается заявлением:

«Мой пол будет всегда обожать героев. Бывало, он их одухотворял.

Увы! То прошлое слишком прекрасно, тогда быть женщиной – значило царствовать!»

Далее:

«За что без всякой учтивости лишают нас чести подать наши голоса за того, кто был творцом Коммуны, создателем мудрых законов и кто еще молодым уподобился своими благородными подвигами самым гордым завоевателям Греции и Рима?»

Потом – тирада в защиту феминизма:

«Милостивые государи, мы обладаем инстинктом тонким, чистым и правдивым, никогда не вводящим в заблуждение…»

Бонапарт считал Фанни хорошей женщиной, но ее литературных упражнений не одобрял. И за это Бонапарта упрекнуть нельзя.

У Фанни де Богарне была дочь Мария Франсуаза. «Рост 4 фута 9 дюймов, брови и волосы черные, нос правильный, рот малый, лицо продолговатое, подбородок круглый, лоб маленький» – так изображает ее регистратурный акт в книгах тюрьмы Сен-Пелажи, куда она была заключена 10 брюмера II года Революции (31 октября 1793 года). Она вышла замуж за брата Александра – «непримиримого де Богарне» – и, чтобы не изменять семейным традициям, развелась в первые дни Революции.

Что касается сына Фанни, графа Клода де Богарне, родившегося 29 сентября 1756 года, то он был офицером французской гвардии в царствование Людовика XVI, сенатором, рыцарем Марии Луизы во времена Империи, пэром Франции во времена первой Реставрации, одинаково ничтожным и незначащим при всех режимах. Он очень походил на мать.

Вот атмосфера, в которой Жозефина училась жить в столице, одна, без средств, но с большими претензиями.

* * *

Салонный полумрак был бессилен скрыть живую и гибкую грацию Жозефины, как был он бессилен скрыть и наштукатуренную дряхлость Фанни.

Нет ничего неправдоподобного в том, что именно в салоне познакомилась Жозефина с теми, кого называли ее любовниками. Среди них – некий де Крессней, двоюродный брат де ля Вьевиля, на которого указывает Массон и который не отрицает близких с ней отношений. Там же можно встретить Шарля де Саливака, барона де Виель-Кастеля, утверждавшего, что он происходит от крестоносцев, и бывшего тогда драгунским офицером.

Но можно ли отнести его связь с Жозефиной к 1788 году? «Мой отец был любовником Жозефины до ее брака с Наполеоном», – пишет сын барона, не добавляя ничего. Но это может быть с таким же успехом отнесено и к эпохе Директории.

Да и разве не все равно, когда он был любовником – в 1788-м или в 1795 году? Так или иначе де Виель-Кастель в свое время сделается камергером отверженной императрицы и окажется в 1814 году среди умников, желавших видеть «корсиканского людоеда» повешенным.

Обхаживал ли в 1788 году Жозефину, разведенную по существу, но не по закону, кто-нибудь, кроме этой мелюзги?

В 1790 году станет известно о некоем Сципионе дю Руре, флотском офицере, самым доблестным подвигом которого оказалась победа над Жозефиной.

«Что думать о Сципионе дю Руре?» – вопрошает Массон. Господи, да то, что Жозефина вполне способна была сделать его преемником де Кресснея.

С этим моряком она познакомилась на обратном пути с Мартиники в 1790 году, куда неизвестно по какой причине отправилась в 1788 году.

Жозефина высадилась на французский берег как раз вовремя, чтобы быть вовлеченной в начинавшуюся бурю Революции.

«Аристократ, смазывающий нож гильотины»

Так сказал об Александре де Богарне де Вогюэ.

Теперь мы подходим к моменту, когда гильотина сделает Жозефину вдовой, когда ее муж, взойдя на липкие подмостки Сансона, сделает ее совершенно свободной – переставала ли она когда-либо быть таковой? – и в последний раз обратит на себя общее внимание.

Заслужил ли Богарне-революционер эту суровую кару?

В 1789 году округ Блуа посылает его депутатом от дворянства в Народное собрание. В Национальном собрании, когда доктор Гийотен предлагает уравнение наказаний и дебаты доходят до энтузиазма, Александр – среди голосующих за это гуманное предложение. Проголосовав за равенство наказаний, он подает голос и за равный допуск французских граждан на все должности. Он сделает даже доклад на эту тему и будет избран секретарем.

Его деятельность нисколько не ослабевает ив 1790 году. Он ратует за то, чтобы у евреев в Бордо не отнимали принадлежащие им права; он предлагает разрешить монахам, остающимся в монастырях, пользование фруктовыми садами размером не более шести десятин; оспаривает у короля право решения вопроса о войне и мире; предлагает средства для предупреждения военных захватов и т. д. В начале 1791 года он голосует за временный закон о резиденции королевской фамилии.

Девятнадцатого июня он избран президентом Собрания. Когда 21 июня приходит известие о бегстве короля, он председательствует. Его фраза делает его знаменитым. «Господа, – говорит он, – король уехал в эту ночь, перейдем к очередным делам». Он обещает Друэ и Гийому награды за участие в аресте беглого и клятвопреступного монарха.

Тридцать первого июля он избран во второй раз президентом. Он хлопочет об утвержденном Собранием кредите в 100 000 франков для поддержки художников, скульпторов и граверов.

Враги его считаются с ним, и его имя встречается во многих брошюрах и процессах того времени.

Двадцать третьего мая 1792 года Богарне отправлен генерал-адъютантом в Северную армию. Десятого августа он шлет оттуда комиссарам армии свою присягу на верность.

Седьмого сентября он послан в качестве шефа Генерального штаба в армию, формируемую на Рейне.

Лавалетт нисколько не преувеличивает, говоря о его неутомимой деятельности. И можно поверить Лавалетту, когда он объявляет Александра любимцем армии. Богарне в такой милости, что 13 июня ему предлагают портфель военного министра, от чего он, впрочем, отказывается. Возможно, потому, что опасается чрезмерной его тяжести, или потому, что соблазнился лаврами, которые сулили германские берега.

Конвент утверждает Богарне на посту главнокомандующего Рейнской армией.

И перед лицом врага Александр остается верен себе. Он – среди требующих от Коммуны недопущения благородных к общественным должностям:

«Граждане администраторы! – пишет он. – Вы знаете, что я настоятельно просил Национальный конвент назначить военным министром кого-нибудь другого, а не меня. Слабость моих способностей, далеко не могущих равняться с моим рвением, заставляет меня избегать выдающихся должностей. И если я не ищу мест, доставляющих влияние на общественные дела, то, напротив, я всегда буду стремиться добиться уважения моих сограждан, и в особенности уважения Коммуны, которой Франция обязана не только падением трона, но еще и тем общественным духом, который может навсегда предохранить от деспотов, формируя друзей свободы и Брутов тирании.

Ревностный сторонник Республики, твердо преданный народному делу, я никогда не переставал защищать его права на народных собраниях, где, как могут засвидетельствовать тысячи моих сограждан, нападал на трон, духовенство, дворянство, журналистов, умеренных и вообще на всё, что препятствовало полнейшей революции, которая одна только могла составить счастье народа. Таким останусь я всегда, граждане администраторы.

Солдат моего отечества, я буду биться за него до самой смерти, и так как философия предписывает вам не видеть в людях ничего, кроме их личных добродетелей или пороков, доверьтесь тому, кто не желает иной награды за свою преданность; тому, чей последний вздох будет отдан за счастье человечества, свободу народа и славу французского имени».

Массон, осуждая стиль Богарне, пишет: «Он испытывает беспримерное удовольствие писать помпезные, пустые и длинные фразы».

Пусть длинные, но не пустые, ибо если Богарне пишет глупо, то глупа вся революционная литература. Впрочем, историограф Жозефины недалек от истины. Можно противопоставить Богарне если не Мирабо, то Сен-Жюста, этого Бонапарта террора. Правда, Богарне не Сен-Жтост. Стоит ли он Тальена, взбалмошного болтуна и неистощимого фразера? Да, без сомнения. Однако Тальен свергнул Максимилиана Робеспьера!

Когда последовал декрет об удалении дворян из войска, он подает в отставку. С тех пор им овладевает странная апатия. Он не занимается больше ничем, кроме любви. В этой игре его партнершей становится некая Риваж.

Двенадцатого июня 1793 года в Комитет народного спасения поступил негодующий донос с оттенком притворной добродетели: «Анкар, командированный в Вогезскую армию, – пишет непорочный якобинец, – проезжая через Страсбург, узнал, что Богарне, вместо того чтобы хлопотать о народном деле, проводит дни в ухаживаниях, а по ночам задает балы».

Отставка Богарне хотя и не сразу, но все же была принята. И отныне история якобинца закончена.

* * *

В вихре кровавых событий 1793 и 1794 годов Жозефина почти не заметна. Да ей и нет там места. «Она не обладала ни способностями, ни властолюбием мадам де Сталь или мадам Ролан», – признается один из ее наиболее наивных защитников. На самом деле бедная маленькая креолка была на это просто неспособна. Всё, что она умеет, – это проматывать деньги и оказывать услуги. Иногда к последнему ее вынуждают обстоятельства, но каковы бы ни были побуждения, услуги она всё же оказывает.

Впервые подает ей повод сделать это арест дочери Фанни де Богарне. «Непримиримый Богарне», не помышляя ни о чем дурном, перешел границу и отправился подышать воздухом Кобленца. При этом он забыл о неприятностях, которые могли пасть из-за такой неосторожности на голову его жены – Марии Франсуазы.

Тридцать первого октября 1793 года ее арестовали и заключили в Сен-Пелажи. Для нее-то и решается Жозефина на смелое и рискованное предприятие. Она отправляется к Вадье.

Вадье – ужасная личность эпохи Террора. Шасль описывает его несколькими словами: «Кривой нос, очень острый подбородок, глазки маленькие, прыгающие в орбитах». Вольтерьянец более, чем сам Вольтер, он говорил о Робеспьере, падению которого содействовал: «Робеспьер! Уничтоженный! Приконченный!.. Я его низвергнул!»

Вадье потом тоже низвергнут…

А в эпоху Террора он председательствовал в Комитете общественной безопасности. Он жил на улице Сент-Оноре, на первом этаже мрачного дома, в мрачной же комнате. Да и сам он был мрачным.

Убранство жилища Вадье поражало бедностью. Матрас на козлах вдвинут в альков без занавесей, между окном и камином – комод, жалкий письменный стол и несколько ветхих стульев.

В это убогое жилище и пришла Жозефина просить за невестку. Вадье не дослушал обращенную к нему трогательную речь и захлопнул дверь перед самым носом просительницы.

Тогда Жозефина написала ему.

Письмо это – один из самых интересных документов для биографии Жозефины – объявилось в первый раз на публичной распродаже автографов в 1855 году. Оно было тогда продано за 200 франков. Пять лет спустя письмо появилось вновь, теперь уже на аукционе, и пошло за 450 франков. Его купил коллекционер Шамбри, после смерти которого письмо продали в третий раз. До 1863 года оно оставалось неизданным.

Письмо это цитируется редко. А жаль, потому что оно служит к чести Жозефины. Той Жозефины, которая именовалась санюолоткой и которая помыслить не могла о коронационных торжествах в свою честь.

«Париж, 28 нивоза II года Республики[1],

единой нераздельной. Свобода, равенство.

От ля Пажери-Богарне к Бадье, представителю народа.

Поклон, уважение, доверие, братство.

Так как нельзя тебя видеть, надеюсь, что ты пожелаешь прочесть эту записку. Твой коллега сообщил мне о твоей строгости, но в то же время рассказал и о твоем патриотизме, честном и добродетельном, а также и о том, что, несмотря на твои сомнения в гражданских доблестях «урожденных», ты всегда интересовался несчастными жертвами заблуждений. Уверена, что по прочтении записки твоя человечность и правосудие заставят тебя принять во внимание положение женщины, обездоленной во всех отношениях за то только, что она принадлежала врагу Республики, старшему Богарне, которого ты знал и который в Конституционном собрании был в оппозиции с Александром, твоим коллегой, а моим мужем. Мне было бы очень жаль, гражданин-представитель, если бы ты смешал в своих мыслях Александра со старшим Богарне.

Представляю себя на твоем месте: ты должен сомневаться в патриотизме всех аристократов, но ведь и среди них встречаются ревностные друзья свободы и равенства. Александр никогда не уклонялся от этих принципов: он постоянно придерживался этого направления. Если бы он не был республиканцем, он никогда не имел бы ни уважения моего, ни дружбы. Я американка и из всей его семьи знаю только его.

Если бы мне разрешено было увидаться с тобой, твои сомнения исчезли бы. Мое хозяйство – хозяйство республиканское. До революции дети мои не отличались от санкюлотов и, надеюсь, окажутся достойны Республики. Пишу тебе с откровенностью санкюлотки. Я такова же, как и ты, я не верю в патриотизм без честности, без добродетелей. Я жалуюсь на твою строгость только потому, что она лишила меня возможности иметь с тобой свидание и небольшую беседу.

Я не прошу ни милости, ни пощады. Но я взываю к твоей чувствительности и человечности в пользу несчастной гражданки. Если меня обманули, нарисовав мне картину ее положения, если она была или казалась тебе подозрительной, прошу тебя не обращать на всё мною сказанное никакого внимания, потому что я неумолима, как и ты. Но не смущай твоего старого коллегу, поверь: он достоин твоего уважения.

Несмотря на твой отказ, я со своей стороны одобряю твою строгость, но не могу одобрить твоих сомнений насчет моего мужа.

Видишь, твой коллега доложил мне всё тобою сказанное, он так же, как и ты, питал сомнения, но, увидав, что я имею всю жизнь дело только с республиканцами, перестал сомневаться. Ты был бы столь же справедлив и не сомневался бы более, если бы выслушал меня.

Прощай, любезный гражданин, вверяюсь тебе совершенно.

Ля Пажери-Богарне».

Вадье совсем не прельщают беседы с хорошенькой женщиной. Ответа Жозефина не получит. Зато ровно через сорок четыре дня вместе с коллегами из Комитета общественной безопасности Вадье отдаст приказ об аресте Александра де Богарне.

Очевидно, послание, подписанное Жозефиной и написанное ее рукой, редактировалось не ею. Судя по стилю, к письму приложила руку тетя Фанни.

Мария Франсуаза дождется освобождения только 6 октября 1794 года.

Пока же Александр, вернувшийся из Рейнской армии, удалился в департамент Шер и Луары, в родовое поместье.

Несмотря на многочисленные свидетельства гражданской доблести, в том числе и подтвержденные документально, Богарне все еще был под подозрением. Поток доносов не иссякал. Наконец последовал приказ об аресте:

«Комитет

Национального конвента

общественной безопасности и надзора.

12 вантоза II года Французской Республики[2],

единой и нераздельной.

Комитет общественной безопасности постановляет, что Богарне, бывший главнокомандующий Рейнской армией, а в настоящее время мэр Роморантенской коммуны, подлежит аресту и помещению в Парижский арестный дом. Бумаги его должны быть опечатаны, за исключением тех, кои признают подозрительными.

Поручается гражданину Сирожану, комиссару Комитета, взять с собой для исполнения вышеизложенных предписаний двух членов надзирательного Комитета названной коммуны, уполномочивая их требовать для этого всевозможного содействия властей.

Представители народа,

члены Комитета общественной безопасности:

Вадье, Жало, Луи (с Нижнего Рейна), Леба, Давид, Дюбарран».

Александру ставили в вину, будто бездействие его армии вызвало падение Майнца. А в обвинительной речи Богарне приписали сообщничество в других изменах. В те дни гильотинировали и за гораздо меньшие прегрешения.

Пятого термидора (23 июля) Александр предстает перед революционным трибуналом. Жатва дня – сорок девять осужденных. Примечательны слова одного из них: «Здесь так же, как в Национальной гвардии, где можно было вместо себя выставить другого».

Из 49 осужденных 46 в тот же день усадили в повозки Сансона и в отблеске вечерней зари отвезены к Барьеру низверженного трона.

Последние минуты Богарне не ознаменовались ничем. Это была смерть среди смертей товарищей по несчастью.

Голова Александра смешалась с прочими залитыми кровью головами, сваленными в тележке палача.

На исходе дня, когда совершилась гекатомба, Богарне под стон тисовых деревьев был погребен в общей могиле за мрачными замшелыми стенами монастыря Пиктус. Останки Александра, первого мужа ее величества императрицы Франции, покоятся там до сих пор, разделяя вечность с останками монахов.

Жозефина под подозрением

Тюрьма, устроенная в Кармелитском монастыре, во времена Террора была едва ли не худшей из тюрем Республики. С узниками там обращались ужасно. Ужас, казалось, был разлит в пространстве. Даже все еще хорошенькие лица узниц, в избытке встречавшиеся там, неспособны были скрасить этот ад.

Одна человеческая трагедия сменяла другую, и кровь убитых, оставляя следы на стенах, запекалась слоями.

Сырость в казематах была такая, что заключенным по утрам приходилось выжимать платье. От смрада невозможно было спрятаться, как и от гадких насекомых…

Только представьте: с залитых солнцем и напоенных волшебными ароматами счастливых островов попасть в этот погреб, в эту клоаку, в этот гнойник! Вся жизнь Жозефины состояла из подобных контрастов…

Жозефина оказалась в тюрьме по приказу тюильрийской секции революционного Комитета:

«Консьерж арестного дома Кармелитов примет гражданку Богарне, жену генерала, заподозренную на основании закона от 17 сентября с.г., для содержания ее там впредь до изменения приказа в целях общественной безопасности.

Дан в Комитете 2 флореаля II года Республики[3]

единой и нераздельной.

Пито, Гаррик, Моро, Лакомб, Годи, Луи-Франсуа Шарве, Дорнет».

Александр, заключенный в эту же тюрьму, провел там до дня прибытия Жозефины полтора месяца. Виделись ли они? А если виделись, то вспомнили ли перед лицом смерти былые наслаждения страсти?

Несмотря на то, что в тюрьме женщины были отделены от мужчин, свидания Александра и Жозефины исключить нельзя. Возможно, гражданин Роблятр, консьерж тюрьмы, с пониманием относился к такому аргументу, как деньги…

Что касается Жозефины и ее мужа, то имеется более, нежели предположение (впрочем, менее, чем доказательство), – прощальное письмо приговоренного. Накануне смерти Александр пишет Жозефине из Консьержери, куда был переведен для допроса. Сравните это письмо с письмом, присланным с Мартиники ровно за одиннадцать лет и пятнадцать дней до того.

«4 термидора II года Французской Республики[4],

единой и нераздельной.

Все признаки чего-то вроде допроса, произведенного сегодня большому числу заключенных, указывают на то, что я – жертва злодейской клеветы нескольких аристократов, так называемых патриотов этого дома. Предчувствие, что эта адская махинация будет преследовать меня и в революционном трибунале, не оставляет никакой надежды ни увидать тебя, мой друг, ни обнять милых детей.

Не буду говорить тебе о моем сожалении: моя нежная любовь к вам, братская привязанность, соединяющая меня с тобой, не допустят с твоей стороны никаких сомнений относительно чувства, с которым я уйду из жизни при таких обстоятельствах. Мне равно жаль расстаться с любимой мной родиной, за которую я бы желал тысячу раз отдать жизнь, как жаль и того, что я не только не смогу более служить ей, но что она, видя мое исчезновение со своей груди, будет предполагать во мне дурного гражданина.

Эта душераздирающая мысль не дозволяет мне не поручить тебе заботиться о моей памяти. Старайся ее реабилитировать, доказывая, что жизнь, целиком посвященная служению своей стране и тому, чтобы доставить торжество свободе и равенству, должна в глазах народа уничтожить гнусных клеветников, набранных преимущественно из числа людей подозрительных.

Эта работа должна быть отсрочена, потому что во время революционных бурь великий народ, сражающийся, чтобы сорвать с себя оковы, должен проникнуться справедливым недоверием. Только потом он начнет больше бояться наказать невинного, чем оправдать виновного.

Я умру с тем спокойствием, которое, однако, позволяет чувствовать самые нежные привязанности, и с тем мужеством, которое характеризует человека свободного, совесть чистую и душу честную, более всего стремящуюся в своих желаниях к преуспеянию Республики.

Прощай, мой друг, пусть тебя утешают мои дети, и ты утешай их, просвещая. И в особенности научи их тому, что силой добродетелей и доблестей гражданских должны они изгладить воспоминание о моей казни и напомнить национальной признательности о моих заслугах.

Прощай, ты знаешь, кого я люблю, будь их утешительницей и своими стараниями продли мою жизнь в их сердцах.

Прощай, в последний раз в жизни прижимаю к сердцу тебя и милых моих детей…»

Как ответила Жозефина на это письмо? Скоро увидите. А что она сделала для восстановления поруганной и оскорбленной памяти Богарне? Ничего. Она ли напоминает в VII году, что гильотинированный был доведен до эшафота клеветой? Нет. Благодаря ли ей украсил бюст Богарне главную лестницу Люксембургского дворца в консервативном Сенате во время Империи? Нет.

Что же из этого следует? Она жила, как многие, как все. Она и любила так же.

Ко времени, когда до Жозефины дошло письмо Александра, она пробыла в тюрьме уже 83 дня. Еще 15 дней, и она будет свободна.

Опьяненная воздухом свободы, она утешится во всем до такой степени, что впоследствии будет в состоянии без излишней горечи рассказывать о ста днях заключения.

«Это – птичка с островов, вылетевшая из клетки. В числе выпущенных сегодня, 19 термидора[5], – пишет гражданин Куатанн, – находилась гражданка Богарне.

Эта женщина была здесь общей любимицей. Радостная весть, что Тальен придет облегчить ее мучения, снять ее оковы, вызвала тысячи аплодисментов, от которых она так расчувствовалась, что ей сделалось дурно. Придя в себя, она простилась с нами и вышла среди пожеланий и благословений всего дома».

В этой тюрьме креолка нашла Гоша.

Гош и его стремянный

Гош попал в тюрьму десятью днями раньше Жозефины. Вот приказ об его аресте:

«22 жерминаля II года Французской Республики[6],

единой и нераздельной.

Комитет общественного спасения постановляет, что генерал Гош будет арестован и препровожден в арестный дом Кармелитов, чтобы содержаться там впредь до нового распоряжения.

Сен-Жюст, Колло д’Эрбуа, Барер, Приёр, Карно, Кутон, Линде, Бийо-Варенн».

Из Кармелитской тюрьмы он был препровожден 27 флореаля (16 мая) в Консьержери. Там он дождался термидора, а с ним, 17-го (4 августа), и свободы. Двадцать восемь дней спустя он получил назначение в армию на берега Шербура, куда и выехал.

В письме двоюродному брату, наряду с инструкциями относительно заказа форменного платья, есть такие строки: «Что поделывает моя маленькая женка? Оставляет ли она тебя хоть на минутку в покое? Обними ее за меня, но не более. Очень боюсь, что Париж ей надоел. Я очень болен и не сознаю даже, что значит любить. Право же, это тяжелое бремя».

Не Жозефина ли эта маленькая женка? Нет, конечно. Потому что Гош в это время был женат законным браком, и этой жене, которую его смерть поставит в затруднительное положение, Первый консул назначит пенсию в 6000 франков.

Гош питал, по словам Барраса, к своей молодой и добродетельной супруге нежное уважение. Он мог изменять ей. Но бросить и забыть из-за мимолетного волокитства (вроде связи с вдовой Богарне) не мог.

А существовала ли на самом деле связь будущего умиротворителя Вандеи с будущей императрицей? Так как в таких делах существенных доказательств почти никогда представить невозможно, то решающее значение принадлежит здесь предположениям.

Со стороны Жозефины это легко допустимо. Со стороны Гоша допустимо с еще большей легкостью. Он столь же великий волокита, сколь и великий генерал.

В письме кузине, из которого целомудренно вычеркнуты скабрезные места, Гош просит назвать одного из своих крестников Лазарем и добавляет: «Уверяю тебя, милая кузина, что если он будет похож на меня, то это будет плохая шутка, свидетельствующая о моем поведении в Париже. Это между нами. Думаю, моя кузиночка молчалива».

Гош проявлял необычайную предусмотрительность. Бегая день и ночь, он старался делать вид, что бегал не за женщинами. Пусть будет так, но если это женщины бегали за ним?

Репутация Гоша как дамского угодника установилась до такой степени, что Гойе, извещая одного из друзей о назначении генерала военным министром и сожалея о годах, не позволивших принять эту должность, писал: «С большим удовольствием дал бы я ему один из моих самых счастливых годов. Но этот подарок, который с большей охотой сделают ему наши хорошенькие женщины, к сожалению, невозможен».

Кроме того, известно буквально гибельное влияние, оказанное на Гоша любовными излишествами. «Вы знаете, – говорил Виктор Сарду, – он был болен… Ему прописывали лошадиные лекарства, вот что уморило его».

На другой же день после смерти генерала разнесся подобный – и даже правдоподобный, если не достоверный – слух. Биография 1827 года повторяет его в следующих выражениях: «Утверждают, что Гош умер единственно от последствий невоздержности и что окончательно свела его в могилу молодая супруга, на которой он незадолго перед тем женился и которую страстно любил».

Итак, что до Гоша, то сомневаться не приходится. Он мог пойти на связь с креолкой. Красавец, он мог понравиться Жозефине.

Баррас говорит: «Это был один из наших красивейших мужчин, по сложению скорее Геркулес, чем Аполлон». Монгальяр подтверждает это свидетельство, добавляя, что он был «наделен самыми привлекательными формами».

Любовный роман, который начинался в тюрьме и в который верят даже историки-скептики, продолжался недолго: не более двадцати шести дней, если предположить, что Жозефина бросилась в объятия Гоша в самый день своего прибытия в заточение. (Это ни в коей мере не делает менее правдоподобным свидание Жозефины с Александром.)

Гош, по словам Барраса, будто бы не без стыда оправдывался в связи с Жозефиной: «Нужно было находиться с ней в тюрьме, – говорил он, – чтобы быть в состоянии так интимно сойтись. На свободе это было бы непростительно».

Однако и на свободе эта связь продолжалась. Правда, недолго – на этот раз двадцать один или двадцать два дня.

Говорили, что Жозефина воспользовалась ими, чтобы попытаться уговорить Гоша на развод. «Гордый Гош» с «ужасом» отверг эти притязания, «решительно» заявив креолке: «Можно, конечно, обойтись на минуту непотребной женщиной вместо любовницы, но никак нельзя брать ее в законные супруги».

Это послужило одним из поводов к разрыву.

Монгальяр указывает еще и второй: «Незадолго до смерти Гош не скрывал отвращения, внушаемого ему подобной связью, ибо Жозефина беспрестанно просила у него денег».

Баррас согласен с Монгальяром. Он пишет: «Хотя и казалось, что для мадам Богарне позывом для начала связей были плотские желания, самое ее распутство было сугубо рассудочным, сердце не участвовало в наслаждениях тела. Любя всегда только по расчету, похотливая креолка не теряла из виду деловые соображения даже тогда, когда ее считали покоренной и покинутой. Деловым соображениям Жозефина принесла в жертву всё. И так же, как говорили об одной особе, предшествовавшей ей в этом жанре эксплуатации, "она готова была черпать золото из черепа возлюбленного"».

Это обычная манера Барраса выражаться. Он не привык сдерживаться.

Теперь скажем о третьем поводе для разрыва между Жозефиной и Гошем и сошлемся в этом на Барраса.

Упомянув между прочим об адъютанте Гоша, «который, передавая письмо генерала мадам Богарне, был соблазнен ею», Баррас говорит: «Генерал Гош ставил мадам Богарне в упрек и капризы менее изысканные». И тут же в качестве доказательства цитирует письмо генерала Гоша: «Что касается Розы, то пусть оставит меня в покое. Я отдаю ее Ван Акерну, стремянному».

Баррас замечает: «Роза – одно из имен мадам Таше ля Пажери. Так мы называли ее между собой. Бонапарт впоследствии заменил его именем Жозефины, которое нашел менее фамильярным, менее истрепанным предшественниками и более возвышенным и пригодным для великой будущности, так же как и он сам, со временем, стал зваться не Буонапарте, а Бонапарт, а потом и просто – Наполеон, когда признал это имя более громким и звучным».

Гош решил расстаться с Жозефиной, потому что ему стало известно о ее связи с Ван Акерном.

Ван Акерн, мужчина «колоссального роста и пропорциональной силы», был предметом особого внимания со стороны Жозефины. Угадываете, какими намеками мог Баррас подчеркивать «эту пропорциональную силу»?..

Вдова гильотинированного, говорят, сделала стремянному много подарков: свой портрет в золотом медальоне, золотую цепочку и т. д.

А что мешало ей так поступить? Уж не стыдливость ли?

Несколько лет спустя Жозефина точно так же задарит Шарля, «смешного каламбуриста». Она осыплет его драгоценностями, покроет его ими, как содержанку.

Не в пользу Жозефины в этом случае привычка, вывезенная с Мартиники. Жозефина мотовка по натуре. Ни одна женщина не проматывала состояние так легкомысленно и быстро, как Жозефина. Кроме того, она раздавала направо и налево свои бриллианты, платья, шали… Достаточно было кому-нибудь из знакомых дам выразить восхищение изящной вещью. Иногда и мужчины поступали подобным образом.

От Барраса мы узнаем, что после смерти генерала его секретарь передал Жозефине любовные письма, которые она написала Гошу – заключенному Кармелитской тюрьмы. Верить ли в существование этих писем? Не в большей степени, чем всему, что пишет Баррас… Но и не в меньшей.

* * *

День, когда Жозефина вышла на свободу, и день, когда вдова Богарне станет гражданкой Бонапарт, разделяет немногим более года.

Так как же оценить первый период жизни креолки? И какое влияние окажет он на дальнейшую ее судьбу?

Первый брак заставил Жозефину разучиться любить. Отныне она – только сладострастная арфа, красивый инструмент, чьи томные струны начинают дрожать, едва их коснутся ловкие пальцы. Грубые или нежные, неважно… И Жозефина будет дрожать, часто преданная власти сладострастия больше, нежели чему-либо иному.

Она изведала любовь вольной птичкой, затерянной среди дикой природы островов, на Мартинике, где Александр почуял затаенную страстность ее скороспелой зрелости. Там она любила. Потому что там было средоточие, фокус, центр ее жизни. Она умела по-настоящему любить только среди темных ночей, полных аромата и звезд.

Когда, предназначенная неизвестному супругу, она прибыла во Францию, какие горизонты открывались ей? Горизонты улицы Тевено. Известно, какими они были…

В угрюмом, холодном, застывшем в своей пышности доме познала она всю горечь воспоминаний, всю тоску безрадостного изгнания из рая.

Мог ли Александр заменить ей прекрасное и милое прошлое? Сомнительно.

Вот истоки медленного, но неумолимого разъединения между супругами.

Что потом?

Голова Александра скатывается с плеч…

И Жозефина забывает об Александре.

Если памяти можно изменить, то Жозефина ей изменяет.

О, если бы богам было угодно, чтобы Жозефина чти-

Вдова гильотинированного

Непотребный дом, его содержатель и завсегдатаи

На другой день после падения Робеспьера Жозефина очутилась в Париже, впавшем благодаря Республике в бражничество. Оставшаяся одна, она вынуждена занимать у всех, кто может явить христианское снисхождение к вдове без кредита. Жозефина подписывает векселя, допускает кредиторов опротестовывать их, возобновляет кредит, отбивается, взятая за горло посредниками.

Инстинктивно в Жозефине просыпается публичная женщина.

Ей нечего есть, а она желает иметь карету. И у кого же вдова Богарне просит ее? У Комитета общественного спасения!

О! Она берется за это очень умело, с изощренной хитростью. Если послушать Жозефину, Александр Богарне оставил, покидая Рейнскую армию, лошадей, которыми воспользовались представители народа. Очень смиренно она просит о возмещении этой потери какой бы то ни было суммой. За отсутствием денежного возмещения она удовлетворилась бы тремя лошадьми и каретой…

И она их получила! Правда, ей в этот момент нечем было заплатить за меру овса для своих бурок, но она занимает деньги и все-таки разъезжает в экипаже.

В этой спекуляции сказалась вся натура креолки. Ах, как вовремя вспомнила она об Александре… Но как ненадолго…

При Директории, называемой Дезинкуром «правлением террора», а Имбером де Сент-Аманом «пародией на правление», один за другим открываются салоны. Там обсуждают дела столь же нечистые, как и романы, которые там завязываются.

Салон Терезии Тальен из их числа. Среди завсегдатаев, этих пройдох, сплетников, этой банды «животов» и «глоток», Терезия была царицей. Ее муж – знаменитый Тальен, «чувствительный гильотинер», как назвал его Мишле.

Отчего бы Жозефине выказывать отвращение к посещениям такого салона, ей, ищущей приключений и содержателей?

Она найдет там и то и другое в лице Барраса и в то же время настолько сойдется с Терезией, что заставит некоего писателя сказать, что «она не стеснялась компрометировать себя открытой близостью с мадам Тальен».

Но нельзя требовать достоинства от вдовы гильотинированного, Жозефины III года Республики и эпохи Директории.

Впрочем, дружба с Терезией, этой Богоматерью Термидора, переживет Директорию. Конец ей положит лишь Наполеон. Он потребует ссылки «ужасной и позорной женщины». Терезия покорится судьбе без злобы, с долей меланхолического разочарования. Меланхолия всегда удачно сочеталась в ней с обходительностью. Отзвук этого настроения доносит до нас записка, посланная в 1800 году Терезией бывшей подруге, слишком быстро примирившейся с разрывом, Жозефине, жене Первого консула Французской Республики:

«Мадам де Бонапарт

в Тюильрийский дворец.

25 вандемьера IX года[7].

Гражданин Бронувиль желает проникнуть к вам, мой старинный друг. Он полагает, что мое письмо может помочь ему и окажется достаточным, чтобы заинтересовать вас в его пользу.

Разочарованная временем, обстоятельствами и вашим сердцем, я нисколько не предаюсь сладкому заблуждению, но не могу отказать в подтверждении моего сочувствия человеку, двадцать пять лет служившему правительству, человеку, потерявшему всё во время революционного кризиса. Для него это надежда на счастье, а для меня – случай напомнить вам, что моя дружба может противостоять всем испытаниям и окончится только с моей смертью.

Терезия Кабаррюс-Тальен».

Какой прием оказала Жозефина подателю этой рекомендации? Не знаем. Но, вероятно, не указала ему на дверь. Наглость (в отличие от насмешек) всегда казалась Жозефине симпатичной.

Жозефина, уже закаленная в салоне Тальен, устремилась в салон Барраса, носителя двух чинов – директора и сплетника. Сам Баррас уверяет, что вдова Богарне отправилась с Терезией туда исключительно для того, чтобы попасть в его общество. Возможно. Из-за таких пустяков Баррас врать бы не стал.

Официальный салон в Люксембургском дворце представлял собой странное место. Там играли вовсю, и бешеные ставки превращали салон в игорный дом. Там, среди развращенных аристократов, потерянных женщин и банкротов, готовились те воровские дела, «доходы от которых разделял Баррас», – как утверждает Тьебо.

Чтобы быть принятым в этом непотребном доме или, если угодно, салоне, нужно было, по словам Массона, «выставлять напоказ тело».

И Жозефина демонстрировала свое тело с откровенностью, выходящей далеко за границы приличий. «На Жозефине было платье розовое с белым, драпированное сверху донизу, со шлейфом, отделанное по подолу черной бахромой. На корсаже нет никакой косынки. Короткие рукава из черного газа. Длинные, выше локтя, перчатки орехового цвета, очень идущего этой прекрасной фиалке. Желтые сафьяновые башмаки. Чулки белые с зелеными стрелками.

Если она и носит прическу по-этрусски, украшенную лентами, то, я уверен, не для того, чтобы быть похожей на древность. Подражать моде – вот вся претензия доброй Жозефины. Но выходит само собой, что знаменитая мадам де Богарне предписывает моду».

Не знаем, откуда взялось это щегольское дезабилье, но, конечно, оно должно было недурно выглядеть на креолке. «На корсаже никакой косынки»! Тогда женская нравственность одобрялась менее всего, и один журналист писал: «Уже более двух тысяч лет женщины носят сорочки – анахронизм, переживший себя». Жозефина и ее подруги сочли элегантным не носить их.

Баррас устраивал пышные приемы и шумные танцевальные вечера.

Как танцевали у Барраса, можно прочесть у Арсена Гуссе:

«Мадам Тальен, мадам Богарне, мадам Рекамье были одеты, как тогда говорили, "на радость Творца", настолько они умели принимать вид раздетых. Входя в салон, каждая держала на руке хламиду.

Лишь только скрипки подавали сигнал, они храбро устремлялись на свои грациозные представления и, вооруженные этой легкой тканью, принимали при помощи покрывала позы – то самые страстные, то самые целомудренные. Легкая ткань служила то вуалью, скрывающей влюбленную или ее волнение; то драпировкой, защищающей испуганную стыдливость; то это был пояс – пояс Венеры, завязываемый рукой Граций и развязываемый рукой Амура.

Нельзя вообразить себе более восхитительных представлений.

Сколько раз доходило до того, что мадам Тальен, мадам Рекамье и мадам Богарне, сопровождаемых раззолоченной толпой энтузиастов, относили полумертвыми в соседний будуар».

Миленький отрывок. И спектакль наверняка был очень мил… И никто не позаботился спросить, сколько месяцев прошло с тех пор, как овдовела прекрасная исполнительница одной из партий страстного трио. Баррас называл это трио богинями своего разума.

Ответьте, возможны ли сомнения касательно отношений, существовавших между Баррасом и той, в которой маркиз де Сад усмотрел «сильнейшее стремление к наслаждениям»?

Тьебо в этом не сомневается, Монгальяр говорит: «Баррас принял мадам Богарне в свой гарем», и, наконец, сам Баррас в этом признается. По этому поводу Массон решился заметить, и правильно: «Смею думать, что Баррас, быть может, не слишком ее оклеветал».

В ту эпоху связь вдовы и директора вызывала так мало сомнений, что когда Жозефину приглашали быть крестной матерью, то крестным отцом спешили пригласить Барраса. Так было даже после брака Жозефины с Бонапартом, во время пребывания генерала в Египте. Бувье пишет: «За соединением двух имен (Жозефины и Барраса) крылась констатация родителями известной интимности между этими двумя лицами».

В мемуарах Барраса есть сцена, которую издатель заменил точками. Свое решение он объяснил так: «Неблагопристойность выражений в этом месте такова, что я, предоставляя Баррасу возможность достаточно ясно выразить его мысль, из уважения к читателю должен был вычеркнуть несколько строчек».

Вот этот пассаж:

«Сжимая меня в объятиях, она упрекала меня, что я не люблю ее более, повторяя, что я был для нее дороже всего на свете, был тем, от кого она не могла отрешиться даже в тот момент, когда становилась женой маленького генерала…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Я очутился почти в положении Иосифа перед женой Пентефрия. Однако я солгал бы, если бы приписал себе жестокость молодого министра фараона…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Я вышел с мадам Богарне из моего кабинета не без некоторого смущения с моей стороны».

Впрочем, и сам Баррас беспокоился о мнении читателей. Поэтому на странице, предшествующей этому описанию, он позаботился отрекомендоваться: «Француз, воспитанный в правилах рыцарства».

Относительно любовной связи с креолкой Баррас заявляет: «С моей стороны мало гордости, другие даже сказали бы, много скромности в этом разоблачении». Действительно. Не только Люксембургский дворец был свидетелем романтических сцен. Подобное еженедельно происходило в Круасси, где Жозефина купила загородный домик. Раз в неделю она устраивала там Баррасу и его свите наилучший прием. Подавались пулярки, примеры (первые фрукты и овощи сезона), изысканные вина. Затруднения возникали с посудой. Ее занимали у соседа – Паскьё.

Позже Жозефине придется встретиться с этим свидетелем ее шалостей времен Директории. Паскьё, тогда начальник департамента по приему прошений и префект полиции его императорского величества, оказался порядочным человеком. Он совершенно не узнал свою соседку по Круасси и позабыл всё. Но потом все-таки вспомнил – в мемуарах.

Доказательства связи с Баррасом со стороны Жозефины довольно незначительны. Причина – отчасти лень Жозефины к писанью, та лень, благодаря которой ее автографы ценятся на вес золота. Мы нашли только два письма Жозефины к Баррасу. Оба помечены первым годом супружества, до ссоры Бонапарта с Баррасом.

Тридцать первого августа Жозефина пишет Баррасу, браня его за то, что он не пришел ее навестить, и добавляет: «Если бы я не была женщиной доброй, я бы обиделась. По счастью, я не злопамятна. Итак, с удовольствием принимаю ваше приглашение на завтрашний день».

В самом деле, она нисколько не обиделась, потому что потом прислала ему 4 сентября из Милана ящик ликеров «с чувством нежнейшей дружбы».

Вообще более чем вероятно, что любовные письма Жозефины к Баррасу были редки. Иначе он, хвалясь своим рыцарством, не преминул бы их опубликовать.

Баррас хранит молчание и о денежных просьбах Жозефины в свой адрес. Он говорит, что такие просьбы обращены были к Гошу. Монгальяр меняет их ролями, и кто знает, не он ли прав в данном случае? «Креолка, – говорит он, – была большая мотовка… Ее поведение заставляло ее прибегать ко всем уверткам любезничания. Однажды она послала мадам X., близкую свою подругу, в Люксембургский дворец, чтобы добыть денег. Баррас не давал, уверяя, что его кошелек пуст. Дама, бывшая тоже одной из фавориток президента, увидала ключ от письменного стола, отперла стол и взяла все, что нашла там: "Нужно, милый, – сказала она, – чтобы ваши любовницы ни в чем не нуждались. Разве они не служат вам согласно вашим вкусам?" И Баррас разразился хохотом».

Мемуары Барраса навязывают Жозефине и другую роль. Говоря о Мальмезоне, где со временем поселилась гражданка Бонапарт, он уверяет, что она в качестве незаинтересованной «поставщицы» желала там «угодить на все вкусы, даже когда выбор падал не на нее».

В этом обвинении Жозефины Баррас имел предшественника. В памфлете Леви Гольдшмидта читаем: «В настоящее время она (разведенная Жозефина) имеет сношения с мадам Кампан, директрисой пансиона Экуан. И когда иностранцы являются к ней на поклон, она умеет пленять их присутствием хорошеньких пансионерок… Ее милости оплачиваются непреложным аргументом Базиля… Нельзя всегда быть тем, чем были…»

«Шпага моего отца»

То, что Баррас врет, как все истинные южане, еще не делает Жозефину непорочной. Она сама позаботилась о том, чтобы в этой области не уступить божественному виконту.

Благодаря главным образом самой Жозефине анекдот о шпаге Богарне до наших дней служит неизбежным предисловием к повествованию о романе креолки с Бонапартом. По словам Барраса, Жозефина чрезвычайно старательно распространяла эту версию. А намек Балейля, которому совершенно не к чему врать, еще более выразителен: «История была пущена в ход только после брака».

Этот маленький рассказ общеизвестен. Странно, что Массон, столь осведомленный и проницательный во всем, что касается Наполеонидов, относится к нему со слепым доверием.

Суть дела такова: 22 вандемьера (14 октября) Конвент отдал приказание разоружить изменнические секции.

У Жозефины изъяли шпагу гильотинированного мужа. А на другой день юный сын Жозефины и Александра, Евгений, явился со слезами на глазах к генералу Бонапарту, чтобы в самых патетических выражениях потребовать оружие отца. Расчувствовавшийся усмиритель восстания (у которого этой шпаги и быть-то не могло) вручает Евгению «драгоценную реликвию». Жозефина спешит к генералу с благодарственным визитом. Стрела пущена. Через пять месяцев они поженились.

Умилительно, не так ли?

Однако вернемся назад.

Бонапарт бывал в салоне мадам Тальен – этих посещений никто не оспаривает. Именно там он и встретился с виконтессой де Богарне.

Память обманывает Барраса, когда он утверждает, что эта встреча произошла в Люксембургском дворце. Дата знакомства (несколькими днями позже или раньше 14 октября) Жозефины и генерала значения не имеет. Существует письмо, написанное Жозефиной Бонапарту 6 брюмера (28 октября), тогда как первый прием в Люксембургском дворце состоялся только 1 фримера (22 ноября). (Вот вам и еще одно основание сомневаться в достоверности истории о шпаге.)

Насколько же правда проще вымысла!

Бонапарт встретился с Жозефиной в салоне Тальен. Она весьма привлекательна – и не обезоруживает холодностью. Генерал находит вдову хорошенькой, быть может, высказывает ей это. А молодой женщине нужно обеспечить настоящее и будущее. И она не упускает случая.

Кто за кем гонялся? Вот ответ:

«Вы перестали навещать любящую вас подругу. Вы совсем ее забросили. Вы очень неправы, ибо она нежно привязана к вам.

Приходите завтра, в седьмой день, ко мне пообедать. Мне нужно повидать вас и обсудить ваши же интересы.

Доброго вам вечера, мой друг, обнимаю вас.

Вдова Богарне»[8].

Вдова Богарне… Действительно, эта женщина вдовеет более года. Только помнит ли она об этом?

В тот же день генерал отвечает:

«Не понимаю, что могло дать повод вашему письму. Прошу вас доставить мне удовольствие считать, что никто так не желает вашей дружбы, как я, и не готов более, чем я, сделать что угодно, чтобы доказать это. Если бы мне позволили мои занятия, я сам доставил бы вам это письмо».

Письма недолго сохраняют сдержанный и учтивый тон людей, между которыми еще не стоит ночь любви. На утро после такой ночи Бонапарт напишет по-другому! Отныне он будет гоняться за Жозефиной, а она – всего лишь уступать.

Жозефина жила тогда на улице Университета, в квартире, выходящей на улицу Пуатье. Туда-то и адресует ей генерал прекрасный образец пламенного любовного послания:

«Все мои мысли о тебе. Твой портрет и воспоминания о наслаждениях прошлой ночи не дают мне покоя. Милая и несравненная Жозефина, какую необыкновенную власть ты имеешь над моим сердцем. Ты дуешься? Печальна? Беспокоишься? Моя душа разбита горем, и нет покоя твоему любовнику. Но для меня еще хуже, когда, поддавшись тем глубоким чувствам, которые управляют мной, я извергаю на твои губы и на твое сердце пламя, которое пожирает меня. Да, прошлой ночью я понял, что твой портрет – не ты. Ты ушла в полночь. Я увижу тебя через три часа, тем не менее, mio dolce amor, прими тысячу поцелуев, но не давай мне ни одного, потому что они сжигают мою кровь».

Знал ли де Сегюр об этом письме, когда наивно утверждал, что «только брак доставил Бонапарту самые сладкие ласки вдовы»?

Без сомнения – нет. Не знал и пошлый Дорис, по прозванию де Бурж, заставивший Наполеона в 1815 году согласиться на редактуру его любовных воспоминаний. Вот как оценивал император, пером Дориса, сладострастные заслуги креолки (следующий отрывок своей странной, смущающей откровенностью заслуживает того, чтобы быть приведенным):

«Жозефина была существом драгоценным не только по нравственным качествам. Она была восхитительна и в смысле любви и сладострастия. Скромная и застенчивая в обществе, наедине со мной Жозефина сразу делалась шаловливой, резвящейся нимфой, игры и ласки которой не раз отвлекали меня от скуки представительства и от печалей, нераздельных с троном.

Ей шел тогда 28-й год. (Дорис ошибался. Жозефине, когда она выходила замуж, было ровно 32 года, 8 месяцев и 15 дней.) С тех пор я знал многих женщин. Даже 16-летние не располагали хотя бы половиной очарования и арсенала средств моей не столь молодой супруги, чтобы заставить полюбить себя.

Если я на троне сохранил остатки любезности, если вы, французы, не имели государем строжайшего, надменнейшего, угрюмейшего из монархов, то благодарите за это Жозефину: ее нежность, ее ласки часто смягчали мой характер и подавляли мое бешенство».

* * *

Если в этот союз Бонапарт внес страсть, набиравшую силу с каждым часом, то что внесла Жозефина?

Расчет.

Это подтверждает редко цитируемое письмо. Однако о нем нужно напомнить, чтобы показать равнодушие, с каким Жозефина относилась к браку, которого добивалась по абсолютно прагматическим соображениям.

В письме к подруге, помеченном первыми числами января 1796 года, Жозефина поражающе откровенна:

«Милый друг!

Хотят, чтобы я снова вышла замуж. Все мои друзья советуют мне это, тетушка почти приказывает, и дети мои упрашивают меня о том же.

Почему вы не здесь? Вы бы подали мне совет в этом важном деле, уверили бы меня, что я не могу отказаться от союза, который разрешит трудности теперешнего моего положения. Ваша дружба, которою я столько раз уже пользовалась, придала бы вам прозорливости относительно моих интересов, и я решилась бы без колебаний, как только бы вы высказались.

Вы видели у меня генерала Бонапарта. Вот он-то и хочет заменить отца сиротам Александра Богарне и мужа его вдове. "Любите ли вы его?" – спросите вы меня. Нет. "Он вам противен?" – Нет, но я нахожусь в том равнодушном состоянии, которое мне не нравится и которое люди набожные считают худшим в деле религии.

Любовь – род культа, поэтому и по отношению к ней нужно быть совсем не такой, как я. Вот почему я желала бы вашего совета, который решил бы сомнения моей слабохарактерности. Принять решение всегда было трудным для моей креольской беспечности, полагающей, что гораздо легче следовать воле других. Я восхищаюсь доблестью генерала, обширностью его познаний, дающих ему возможность рассуждать обо всем, живости его ума, позволяющей ему понимать чужие мысли даже ранее, нежели они были выражены.

Но, признаюсь, меня пугает влияние, которое он стремится распространить на всё, что его окружает. Его испытующий взгляд имеет в себе нечто странное, необъяснимое, импонирующее даже нашим директорам. Представьте, как перед ним должна робеть женщина.

Наконец то, что должно было бы мне нравиться, – сила страсти, о которой он говорит с энергией, не позволяющей сомневаться в его искренности, – именно она-то и задерживает согласие, которое я была готова дать.

Я уже не первой молодости, можно ли надеяться надолго сохранить эту бурную нежность, которая у генерала имеет вид припадка бессилия? Если мы будем связаны, а он перестанет меня любить, не попрекнет ли он меня тем, что сделал для меня? Не пожалеет ли о более блестящей партии, какую мог бы сделать? Что отвечу я тогда? Что сделаю? Я бы только плакала.

"Прекрасное средство!" – написали бы вы. Боже, знаю, что это бессмысленно. Но всю мою жизнь это средство было единственным, которым я пользовалась, когда ранили мое бедное сердце, столь тонко чувствующее обиды.

Напишите мне поскорее и не бойтесь сказать, если считаете меня неправой. Вы знаете, всё исходящее от вас найдет хороший прием.

Баррас уверяет, что если я выйду за генерала, он доставит ему возможность сделаться главнокомандующим Итальянской армией! Вчера Бонапарт в разговоре об этом повышении, вызывающем уже теперь, когда оно еще не произошло, ворчанье его собратьев по оружию, сказал мне: "Они, наверное, думают, что мне нужна протекция, чтобы возвыситься? Наступит день, когда они будут счастливы, что я соблаговолю им ее оказать. Моя шпага при мне, а с ней я пойду далеко".

Что скажете об этой уверенности в успехе? Не служит ли она доказательством самонадеянности, являющейся следствием исключительного самолюбия? Бригадный генерал, протежирующий главам государства! Не знаю почему, но иногда эти смешные уверения захватывают меня до такой степени, что заставляют верить в возможность всего, что этот человек внушает. А с его воображением, кто может предсказать, на что он пойдет?

Мы все здесь скучаем без вас и утешаемся в ваше продолжительное отсутствие только тем, что ежеминутно говорим о вас и мысленно шаг за шагом следуем за вами по прекрасной стране, по которой вы путешествуете. Если бы я была уверена, что встречусь с вами в Италии, я завтра же вышла бы замуж, с условием сопутствовать генералу. Но мы с вами, пожалуй, разминулись бы в дороге.

Итак, считаю более предусмотрительным, прежде чем решиться, дождаться вашего ответа. Поспешите с ним, а еще более с вашим возвращением.

Мадам Тальен поручает мне передать вам, что нежно любит вас. Она по-прежнему прекрасна и добра, употребляя всё свое громадное влияние лишь для того, чтобы хлопотать о милостях для несчастных просителей, к тому же делает это она с таким видом удовлетворения, будто ее же этим и обязывают. Ее дружба ко мне изобретательна и нежна. Уверяю вас, что чувство, которое я питаю к ней, похоже на то, что я испытываю к вам. Это я говорю для того, чтобы вы имели представление о моей привязанности к ней.

Гортензия становится всё более и более интересной. Ее очаровательная фигура развивается. Если захотеть, то можно воспользоваться прекрасным случаем для досадных размышлений о том, как время только и делает, что украшает одних за счет других! К счастью, моя голова наполнена другими вещами, и я избегаю черных мыслей, занимаясь только будущим, обещающим быть счастливым, потому что скоро мы соединимся, чтобы более не расставаться.

Если б не беспокоящее меня замужество, я была бы очень весела, несмотря ни на что. Но пока оно имеется в виду, я буду мучиться. Страдание стало моей привычкой, и если бы мне были суждены новые печали, думаю, я вынесла бы и их, лишь бы дети, тетушка и вы остались со мной. Мы условились пропускать окончания писем: прощайте же, мой друг!»

Вот что чувствует и о чем думает Жозефина менее чем за месяц до замужества. Она признается, что стеснена в средствах. Еще бы! Охота на состоятельных поклонников требовала соответствующего гардероба. Среди бумаг Жозефины сохранилась занятная бумага с перечнем предметов дамского туалета: четыре дюжины сорочек, две дюжины платков, шесть юбок, шесть ночных кофт, двенадцать пар шелковых чулок, шесть муслиновых шарфов, два платья из тафты, три кисейных, два из органди, три из кандери, три полотняных, летнее из тафты и вышитое платье из линона и т. д.

Это гардероб типичной дамы легкого поведения. И нравственность Жозефины была столь же типичной для подобного сорта особ.

Любит ли она Бонапарта? Нет. Если Жозефина теперь вообще способна любить, то только того, кто ее содержит. Бонапарт был избран потому, что не нашлось никого получше.

Здесь уместно свидетельство Барраса. На этот раз его трудно обвинить во лжи, ведь Жозефина своими поступками подтвердила справедливость предъявляемых упреков.

«Движимая расчетом, – пишет Баррас, – и не остерегаясь признаваться в этом перед всеми, она начала с ясного доказательства того, что не сердечное влечение привело ее к этому союзу. В ряду людей, которых она могла любить, этот маленький "кот в сапогах" был, конечно, последним. В нем не было ничего, что привлекало бы ее. Он происходил из нищей, не уважаемой ни в каком государстве семьи. Но у него есть брат, сделавший хорошую партию и обещающий поддерживать остальных, в том числе его. Он кажется предприимчивым, гарантирует, что обязательно сделает карьеру…»

Разве не то же самое писала Жозефина в письме к подруге?

Далее Баррас передает монолог Жозефины, которую называет «настоящей пройдохой»: «Я со своей стороны не считала нужным посвящать его (Бонапарта) в суровую действительность моего положения. Он думает, что я обладаю известным капиталом в настоящее время и в будущем мне улыбаются с Мартиники большие надежды. Постарайтесь, чтобы он не узнал что-либо из известного вам, иначе можете всё расстроить. Не любя его, я могу пойти на эту сделку. Любить же я буду всегда только вас, вы можете на это рассчитывать. Роза всегда будет вашей, в вашем распоряжении. Только дайте знак.

Но я хорошо знаю, что вы не любите меня более, – говорит она мне, проливая потоки слез, всегда бывшие в ее распоряжении. – Это-то и грустнее всего для меня. Я никогда не смогу утешиться, что бы я ни сделала. Когда любишь человека, подобного вам, Баррас, можно ли иметь другую привязанность на этом свете?»

Что же на эти прекрасные речи отвечает Баррас? А вот что: «А Гош, – возразил я ей, очень мало тронутый, почти смеясь, – вы и его любили больше всего на свете и всё же имели адъютанта и Ван Акерна! И многих других!..»

Некоторое время спустя Жозефина говорит Арно: «Он чудак, этот Бонапарт», а еще через некоторое время Балейлю: «Я считаю Бонапарта честным человеком».

«Честный человек» в представлении Жозефины – то же, что и «чудак». Конечно, не такого жениха ждала суеверная Жозефина, которой негритянки с Мартиники и знаменитая парижская гадалка мадемуазель Ленорман предсказали блестящую будущность! Ей, влезшей по уши в долги!

Это ли венец усилий для той, которая, покидая постель Барраса, имела полное право претендовать на заключение более выгодной сделки?

И что за наружность у Бонапарта! Никакой представительности! Правда, он запечатывает свои письма печатью с фамильным гербом… Но если говорить о гербах, то у Таше с этим тоже всё благополучно! Только кому сейчас нужны эти гербы…

Отказаться от мечты?! Так верить предсказаниям и достаться Бонапарту? «Чудаку Бонапарту»?!

В своей обстановке

Нет содержанки, которая не мечтала бы о собственном доме, о комфорте, о роскоши, о мишуре, обо всем том, что помогает завлечь еще более серьезного содержателя. Такого, который непохож на завсегдатая сомнительных номеров.

За два месяца до записочки, посланной Бонапарту – помните, как Жозефина заманивала генерала? – она уже всё рассчитала. Она без гроша и сама признает, что «должна Богу и дьяволу». И этот-то момент Жозефина выбирает для найма на год (для начала) небольшого дома на улице Шантерен. Цена – десять тысяч ливров ассигнациями, или четыре тысячи франков звонкой монетой. Договор заключен 30 термидора III года (17 августа 1795 года).

Жозефина и владелица быстро приходят к соглашению и чудесно понимают друг друга. Уж не одинаковым ли ремеслом они занимаются?

Этот дом, построенный де Монтрейлем, архитектором графа д’Артуа, был подарен графом де Сегюром его любовнице Юлии Каро. В первые дни Революции он сделался местом элегантных собраний. Его посещали самые знаменитые люди Франции. Среди них – Мирабо, Дюмурье, Верньо. Из женщин выделялась несколько утратившая свежесть троица – Конта, Сент-Юберти и своенравная Рокур, которую мадам Бонапарт удостоит впоследствии дружбой. Юлия Кандейль, любовница Верньо, вносила в это «собрание антиреволюционеров, аристократов и их наложниц», как его называет друг народа Жан-Поль Марат, блеск улыбки и лучезарную свежесть весны.

В VI году Бонапарт купит дом номер 6 на улице Шантерен за 52 400 ливров.

Восьмого вантоза того же года (26 февраля 1798-го) центральное управление департамента Сены, принимая в соображение, что пребывание здесь Наполеона изгладит все следы королевской власти, какие могли бы еще найтись в округе, и желая увековечить победу французских войск памятником, напоминающим простоту древних нравов, дает комиссару исполнительной власти приказ переименовать улицу Шантерен в улицу Победы.

Какие же «следы королевской власти» ставила центральная администрация в упрек этой отдаленной улице? Да только ее название, которое можно перевести словами: «Пой, царица».

Название улица Победы не могло не шокировать Людовика XVIII. И он его упразднил. Министерское постановление от 25 ноября 1833 года вернуло улице славное старое имя.

Бонапарт, став консулом, покинул дом на Шантерен, чтобы переехать в Люксембургский дворец. Императорским декретом от 1 июля 1806 года дом будет пожалован генералу Лефевр-Денуэтту. Потом дом начнет переходить из рук в руки. Наконец в 1857 году новая улица Шатоден поглотит сад, примыкавший к дому, перережет двор и разрушит сам дом, оставив только часть стены и два дерева в глубине двора, чтобы те свидетельствовали потомству о величии исчезнувших воспоминаний.

Посмотрим теперь, что это был за дом.

«Монитёр» говорит, что он «совсем не роскошен и даже прост».

Определение покажется справедливым, если сравнить эту роскошь с той, какую ожидал найти Бонапарт. Но и такой, каков есть, дом может соответствовать самым честолюбивым устремлениям.

К дому примыкает сад, занимающий десятину. В нижний этаж входят через подъезд. Внизу четыре комнаты: будуар Жозефины, кабинет Бонапарта, гостиная и столовая.

Будуар достоин своей хозяйки. Пол мозаичный, сама комната полукруглая. Одно из трех зеркал, украшающих будуар, – 12 футов в вышину и 36 футов в ширину. Стены увешаны гравюрами. Всего их 16. На комоде красного дерева со столешницей из темно-синего мрамора – множество флаконов.

Кабинет Бонапарта скромен. В нем разыграется в ночь с 17 на 18 брюмера пролог государственного переворота. Оттуда, затянутый в синий мундир со следами египетских песков, Наполеон выйдет, чтобы начать действовать…

В гостиной внимание привлекает чудный камин, украшенный превосходной золоченой бронзой. Столы и стулья расписаны белой краской с золотом. На стенах – барельефы, изображающие картины великих деяний римских героев.

В столовой бросаются в глаза 8 гравюр, а под ними – стулья красного дерева. Стол круглый.

Наверх ведет ничем не примечательная лестница. Там три комнаты. Одна из них гостиная, обычная по убранству.

Комната Бонапарта, на дверях которой в стиле того времени изображены этрусские вазы, лиры и орлы. Орлы!.. Открыв дверь, вы как будто оказываетесь в походной палатке. Вместо стульев – барабаны, покрытые кусками замши.

Рядом полукруглая, как и будуар, комната Жозефины. Пол паркетный, везде зеркала, маскирующие двери и развешенные, чтобы… Лучше не думать, для чего… Зеркала не краснеют.

И всё. Во дворе – конюшня и каретный сарай. В конюшне две вороные лошади, в каретном сарае – плохонькая карета. Та самая, дарованная Комитетом общественного спасения? Возможно.

Вот гнездышко для медового месяца. Формально этот месяц будет продолжаться всего два дня.

Брак был заключен 19 вантоза IV года (9 марта 1796 года), в 10 часов вечера, в мэрии II округа. Был свежий, сухой мартовский вечер.

В большом зале мэрии в ожидании томятся Жозефина и свидетели: Тальен и Баррас. Баррас!

Генерал всё не едет. Свидетель с его стороны, юрист Кальмеле, – в нетерпении и некотором недоумении.

А время идет.

Офицер гражданского ведомства Леклерк дремлет в кресле за столом.

В тишине раздаются удары часового маятника.

Жозефина кутается в муслиновую шаль.

О чем она думает? О первом своем замужестве? О шестнадцати годах, прошедших с тех пор? Об июле 1794 года?

А о чем думает Баррас?..

Но вот с лестницы доносятся звуки шагов.

Это Бонапарт. Он входит в сопровождении Жана-Леонора-Франсуа Лемаруа, своего адъютанта (того Лемаруа, которого Наполеон сделает адъютантом его величества и старшим офицером Почетного легиона).

Наконец-то! Можно покончить с этим делом. Заспанный Леклерк выпрямляется и приступает к исполнению своей роли. Раздаются предусмотренные правилами слова.

Кажется, даты рождения обоих супругов изменены? Жозефина помолодела на четыре года, а Бонапарт состарился на год. Это свадебный подарок генерала. Креолка оценила это, а другие предпочли не заметить.

Подошла очередь свидетелей. Они должны заверить только что составленный акт. Первым к столу приблизился Баррас. Потом – Лемаруа. Правда, Лемаруа еще несовершеннолетний и его подпись недействительна. Но это неважно. Важно то, что его выбрал Бонапарт.

А знаете почему? Потому что он был на дежурстве в тот день, когда Евгений Богарне явился к Бонапарту. Это Лемаруа ввел его в кабинет генерала и таким образом стал как бы проводником будущего. Не удивляйтесь, легенда о «шпаге отца» очень живуча.

После бравого Лемаруа ставят подписи Тальен, Кальмеле и Леклерк. Здесь же – росчерк генерала. Ниже растянулась, словно расплющенная, подпись креолки.

Рукопожатия, пожелания доброго вечера и разъезд.

Так венчались в IV году.

Мадам Бонапарт везет мужа на улицу Шантерен.

Карета мерно покачивается. О, как благоухают ее темные кудри! Как вздрагивают они в такт движению… И как вздрагивает в объятиях генерала всё это тело, покорное, отдающееся, гибкое… (И равнодушное!) Она, Жозефина, «mio dolce amor», теперь жена, жена!

У подъезда карета останавливается. Бонапарт несет свою прирученную добычу в зеркальную комнату. Волшебное раздевание…

Не это ли воспоминание посетит генерала несколько месяцев спустя под Вероной, накануне битвы, когда он, такой же усталый, как и солдаты, растянувшиеся на мерзлой земле, будет писать:

«Боже мой! Как был бы я счастлив, если бы мог присутствовать при твоем милом туалете, увидеть плечико, белую, маленькую, но такую упругую грудь. А над ними – повязанную креольским платочком прелестную головку!»[9]

Но его «поцелуи в уста, глаза, плечо, грудь, всюду, всюду» будут оставлять Жозефину холодной, как мрамор. Так напишет ей сам Бонапарт.

Но тот вечер – чем был он для него, если не счастьем?

Впрочем, он наслаждался счастьем не безраздельно. Моська Жозефины, Фортюне, не пожелала уйти с постели и уступить хозяйку новому повелителю. Сопротивление тявкающей бестии раздражало Бонапарта, однако он уступил. Для этого оказалось достаточно всего лишь гримаски Жозефины.

Как не без остроумия замечает некий автор: «Бонапарт старался нравиться даже комнатной собачонке». И Фортюне осталась на своем привычном месте.

«Видите эту шавку, – сказал однажды генерал поэту Арно, – это мой соперник. Ему принадлежала кровать госпожи, когда я на ней женился. Я хотел заставить его уйти. Бесполезная попытка. Мне объявили, что я должен либо лечь в другом месте, либо согласиться на совместное владение. Меня это очень взбесило. Но вопрос заключался в том – взять или отдать. Я покорился. Фаворит был не столь снисходителен. Доказательство – у меня на ноге».

А через пять месяцев после свадьбы любовное письмо Жозефине Бонапарт завершает так: «Тысяча поцелуев, и даже для Фортюне, хоть он и злой»[10].

Судьба шавки, о которой герцогиня д’Абрантес (мадам Жюно) говорила, что она «никогда не видывала более ужасного животного», закончилась трагически в 1797 году, когда Бонапарт укрылся в Монбелло. Огромная дворняга тамошнего повара не слишком вежливо обошлась с малюткой Фортюне. Бедняжка умерла, отброшенная к стене мощной лапой недоброжелателя. «Представьте себе печаль хозяйки!» – замечает Арно. Еще бы!

* * *

Второго марта Бонапарт был назначен главнокомандующим Итальянской армией. 9-го он женился. А 11-го генерал был уже в дороге и нагонял свой отряд.

Новобрачный оставил Жозефину одну. Он любил ее и доверял ей.

В конце марта Бонапарт в Ницце принял на себя командование ордой грабителей и якобинцев. Он сделает их солдатами Великой армии, поведет их к триумфам.

Лавры победы, вырванные у судьбы, Бонапарт посвятит имени жены. Кто достоин их более чем она? Кто более нее заслужил почести этой новой, ни с чем не сравнимой славы? Только Жозефина! Он, влюбленный, верит в это.

Его неистовые, буйные депеши, покрытые пылью дорог, с сообщениями о победах вперемешку с признаниями в любви, ежедневно летят на улицу Шантерен. В тот дом, где накануне брачной ночи он нашел – что бы вы думали? – золотого орла, забытого Тальма, одним из интимных приятелей креолки.

«Старушка» и ее молодой муж

Бонапарт женился на Жозефине. Значит, он ее любил. А за что?

За то, как уверяет Баррас, что считал ее имеющей влияние. За то, что с ее помощью надеялся получить доступ в общество Сен-Жерменского предместья.

Но в Сен-Жерменском предместье Жозефина знает только изгоев дворянского общества и авантюристок, хозяек салонов, похожих на притоны.

Да и само Сен-Жерменское предместье, остававшееся по сути роялистским, искало ли знакомства с вдовой гильотинированного, пусть и генерала, но все же генерал а-якобинца? С ней будут искать знакомств позже, когда она поднимется на недосягаемую, даже по меркам Сен-Жерменского предместья, высоту. А до тех пор Жозефину просто используют, потому что знают способности креолки в искусстве выпрашивания помилований, щедрот и всякой мелкой монеты великой фортуны, всего, над чем ее вознесет чудеснейший из случаев, удивительнейшая из судеб.

Но в 1796 году кто может предвидеть торжество вдовы Богарне?

Так, значит, Бонапарт ценил ее за ум? Но ум Жозефины – это миф. Примеров тьма.

Тогда за что же?

Значит, за красоту?

Не нужно судить об этом по картинам, на которых она изображена то в образе томной креолки на фоне изумрудных пейзажей, то в образе салонной дамы, сладострастно раскинувшейся на шелковых подушках.

Жозефина вовсе не такая. Но она умеет казаться такой. Конечно, не всем. Но Бонапарт, по крайней мере в то время, попал под ее искушенные чары.

Жозефина хорошо понимает, что значит жаргонное словцо «старушка». Так фамильярно будут называть ее солдаты Наполеона. Но что взять с солдат! Конечно, конечно… Однако Дезире Клер Бернадотт – дама. И это нисколько не помешает ей назвать Жозефину, тогда уже императрицу, «старушкой».

В год свадьбы талия Жозефины – это еще «талия нимфы». Последние следы прелести, которая скоро поблекнет! А шея и бедра Жозефины уже и теперь не слишком изящны. Но всё искупает мягкость движений, их ласкающая шаловливость.

Говорили, что в юности Жозефина была толстухой. И только когда она сделалась женщиной, формы ее стали гармоничными. Даже широкое лицо и вздернутый простонародный нос не портили впечатления.

Хотя до совершенства Жозефине было далеко, положение спасал внутренний огонь, волнующее, восхитительное очарование живости и знойной томности уроженки Мартиники. Она как бы заряжала этим окружающих, создавая поистине экзотическую атмосферу.

Но зубы… Они были ужасны. Впрочем, будучи изощренной кокеткой, креолка отлично умела их прятать. Жозефина ухитрялась прятать зубы даже в улыбке. А улыбка делала ее моложе. Говорили, что улыбающаяся Жозефина «на расстоянии нескольких шагов производила впечатление молоденькой и хорошенькой женщины».

Евгений унаследовал от матери дурные зубы. «Зубы были настолько испорчены, что уродовали его», – говорила о Евгении некая женщина.

В то время это вообще была большая проблема, даже и в очень богатой среде. Так что Жозефина не составляла исключения.

Как и все уроженки островов, Жозефина, этот слишком рано распустившийся цветок, скоро увяла. Тридцати двух лет, в год своего замужества, она уже зрелая женщина. Баррас упоминает о ее «скороспелой дряхлости», а застенчивый де Сент-Аман намекает, что «ее красота несколько миновала».

Спустя годы Жозефина, вспоминая те восторги, с которыми ее принимали как императрицу, меланхолично признавалась:

«Это тем более делает меня счастливой, что французы в особенности любят молодость и красоту, а я уже давно не обладаю ни тем ни другим».

Правда, Жозефине тогда исполнилось уже сорок шесть лет – годы страшные, кажется, непоправимые для любой женщины, и для императрицы тоже. Вместо красоты или того, что принимали за нее, у Жозефины осталась «наштукатуренная старость заслуженной султанши».

Все-таки Жозефина ни за что не соглашалась сдаться.

И у нее это получалось. Как говорит О’Меар: «Жозефина с большим искусством защищалась от нападений времени».

Жозефина прикладывала старания не только к своему лицу, но и к портретам, которые с нее писали. Стареть в жизни – еще куда ни шло… Но нельзя быть старой в глазах потомства. Необходимо оставить будущим векам лучезарное изображение молодости, блиставшей и исчезнувшей!

Личный секретарь Жозефины пишет миниатюристу Жану Герену:

«Байонна, 7 июня 1808 года.

Только что получил я, милостивый государь, те два портрета, о прибытии которых вы извещали меня письмом вашим от 29-го числа прошлого месяца. Я поспешил представить их императрице, которая поручила мне передать вам следующие замечания, а именно:

1) волосы чересчур черны;

2) яблочки щек и окружность носа требуют некоторой отделки;

3) нужно также поправить челюсть, которая выглядит слишком толстой и которой вообще желательно бы придать больше изящности;

4) воротник слишком высок, и верхняя губа, особенно по бокам, должна быть сокращена.

Таковы маленькие изменения, оказавшиеся необходимыми для достижения полного сходства.

Прическа и наряд никаких поправок не требуют.

Ее величество императрица желает, чтобы вы сделали ей с этого портрета копию чрезвычайно малых размеров, как бы для кольца.

Имею честь быть вашим покорнейшим и смиреннейшим слугой,

Ж.М.Дешан».

Вернемся к вопросу, оставшемуся без ответа. За что Бонапарт полюбил Жозефину?

Она не имела связей, не отличалась умом, не была безупречной красавицей…

Бонапарт полюбил Жозефину, потому что полюбил. И этим объясняется всё.

Для Бонапарта она – сначала и потом, увядшая, с преждевременными морщинами – являлась олицетворением любовного идеала, истинной эссенцией женского сладострастия.

«Хотя она и потеряла всю свою свежесть, она нашла средство нравиться ему, а ведь хорошо известно, что в любви вопрос “почему?” является излишним, любят, потому что любят». Чье же перо подписалось под этим неоспоримым выводом? Перо Мармона! Разве не для того это случилось, чтобы доказать: иногда ненависть отлично умеет отдавать должное справедливости.

* * *

А что же Бонапарт?

Мармон сообщает нам, какой нежностью окружает он воспоминания о Жозефине. «Он думал о жене не переставая, желал ее, ждал ее с нетерпением… Никогда любовь более чистая, более истинная, более исключительная не владела сердцем мужчины».

Бонапарт никогда не будет отрицать этого. А фразу «Стоило только моей жене пожелать что-либо, чтобы я сделал обратное» с полным правом следует считать милой шуткой, шаловливой стрелой, направленной в Жозефину, находившуюся тогда, по словам Редерера, «довольно близко, чтоб услыхать эти слова».

Бонапарт лучше других может рассказать о своей любви. Взгляните на письма из первого итальянского похода, написанные вскоре после свадьбы, когда еще, как выражается де Сегюр, «любовь Бонапарта к Жозефине была для него стимулом славы», и сообразите, сколь высоким и бешеным пламенем горела в нем эта страсть.

«Я получил твое письмо, мой обожаемый друг, – пишет Бонапарт Жозефине. – Оно наполнило мое сердце радостью… Я в печали с тех пор, как покинул тебя. Мое счастье в том, чтобы быть рядом с тобой. Я непрестанно перебираю в памяти твои поцелуи, твои слезы, твою милую ревность. И прелести несравненной Жозефины непрестанно воспламеняют мое сердце и чувства живым и горячим огнем…

Несколько дней тому назад я думал, что любил тебя, но с той минуты, как увидел тебя, чувствую, что люблю в тысячу раз сильнее. С тех пор как я узнал тебя, я с каждым днем люблю тебя все больше…

Ах, умоляю, позволь мне разглядеть в тебе какой-нибудь недостаток. Стань не такой красивой, изящной, нежной, доброй. И главное, главное, никогда не будь ревнивой… Поверь, я уже не в силах подумать о чем-либо, кроме тебя, все мои мысли подчинены тебе одной»[11].

Это совсем не лживые клятвы, не пустые обещания.

Жозефина! Он принадлежит только ей! Пусть приводят к нему хорошеньких пленниц, заранее покорных, он примет их со спокойным достоинством, он прикажет проводить их до аванпостов, вернуть их свободе, любви и возлюбленным.

Из другого письма: «Я весь принадлежу Жозефине и доволен и счастлив только в ее обществе»[12].

Может ли Жозефина поклясться если не в таком же чувстве к Бонапарту, то хотя бы в половине, в десятой доле его?

Генерал, не получивший ответа на свое послание, пишет жене:

«Вызвал курьера. Он сказал, что заезжал к тебе и что тебе нечего было ему поручить. Фи! Ты недобрая, гадкая, жестокая тиранка, маленькое прекрасное чудовище! Ты смеешься над моими угрозами и над моими глупостями. Ах, если бы я мог запереть тебя в своем сердце! Я посадил бы тебя туда под замок»[13].

А через два дня:

«Не ты ли душа моей жизни и любовь моего сердца?.. Прощай, моя прекрасная и добрая, несравненная, божественная»[14].

И еще:

«Как можешь ты, такая нежная, приветливая и любезная по своей природе, забывать о том, кто любит тебя так горячо? Уже три дня от тебя нет писем. Я написал тебе за это время несколько раз. Разлука ужасна, ночи долги, скучны и пресны. Дни однообразны.

Я остаюсь один на один со всеми мыслями, трудами, писаниями, людьми с их опостылевшими речами, и у меня нет даже от тебя записочки, которую я мог бы прижать к сердцу»[15].

А поцелуи! Безумные, дразнящие и жгучие, они каскадами льются с этих грубых листов, о которые ломается перо и на которых чернила осушаются пылью с полей брани!

«Целую тебя тысячу раз… Миллион раз…»; «Тысячу поцелуев столь же пламенных, сколь ты холодна…»; «Тысячу поцелуев пылких, как мое сердце, чистых, как ты…»; «Тысячу влюбленных поцелуев…»; «Тысячу нежных поцелуев…»; «Тысячу поцелуев очень сладких, очень нежных, очень крепких…»; «Тысячу крепких и сильно влюбленных поцелуев…»; «Обнимаю тебя миллион раз…»; «Тысячу, тысячу поцелуев столь же нежных, как мое сердце…»; «Надеюсь, еще немного, и я сожму тебя в своих объятиях и покрою тебя миллионом жгущих, как на экваторе, поцелуев…»; «Шлю тебе сто поцелуев…».

Вот тон Бонапарта, тон его любовных писем, нежный и мужественный, сплетающийся с грохотом героической солдатской эпохи. Страсть Бонапарта подобна гибкому неугасимому пламени.

«В этих письмах царит такой страстный тон, – говорит мадам де Ремюза, – они наполнены такими сильными чувствами, такими живыми и в то же время поэтическими излияниями и любовью, так сильно отличающейся от всякой другой любви, что нет женщины, которая не оценила бы подобных посланий».

Такая женщина нашлась. Это была Жозефина. Когда же она успела пресытиться такими горячечными и ласкающими речами? Александр де Богарне писал ей с Мартиники не так…

Призывы Бонапарта остаются неуслышанными. Он упрекает жену в этом десять, двадцать раз. А когда, наконец, погоняемая, пришпориваемая, прижатая к стене его любовью, Жозефина сознает, что должна отвечать, Бонапарт получает две-три банальных строчки. «Равнодушные письма», как говорили тогда.

Переписка Бонапарта с Жозефиной опубликована. Какое это могущественное оружие против креолки! Любой памфлетист имеет теперь право, указав на эти письма, спросить: «Не правда ли, он любил эту женщину?» И, получив утвердительный ответ, добавить: «А теперь посмотрите, как эта женщина ответила на его любовь!»

Увы! Как жаль, что правы именно они и что ревнители императорской славы оказались бессильными не признавать этого…

Богоматерь Победы

После череды победных сражений в Италии Бонапарт задумывает выписать жену. Конечно, он мечтал об этом с первого дня похода. Но до сей поры генерал колебался, потому что боялся за Жозефину. Ей могли грозить тысяча и одна опасность, подстерегающие на больших дорогах войны. Однако теперь он спешит позвать свою Жозефину: «Лети на крыльях, приезжай, приезжай!»

Его жена как будто ничего не расслышала. Он настаивает, торопит, приказывает, умоляет.

Вот одно из множества писем Бонапарта, доставленных Жозефине сквозь страшную сумятицу войны.

«Французская Республика.

Свобода. Равенство.

Главная квартира.

IV год Французской Республики единой и нераздельной.

Милан, 29 флореаля[16] после полудня.

Бонапарт, главнокомандующий Итальянской армией

Жозефине.

Не знаю почему, но сегодня утром мне лучше. У меня предчувствие, что ты уже выехала ко мне. Эта мысль наполняет меня радостью.

Ты, конечно, поедешь через Пьемонт: эта дорога гораздо лучше и короче. Ты прибудешь в Милан, где тебе будет очень хорошо, поскольку это очень красивое место. Меня же это настолько осчастливит, что я могу сойти с ума от радости.

Умираю от желания видеть, как ты носишь ребенка. Это должно придать тебе величественный и почтенный вид, который кажется мне очень забавным.

Главное, не заболей! Нет, мой милый друг, ты приедешь сюда и будешь чувствовать себя хорошо, ты родишь ребеночка, красивого, как его мать, и он будет любить тебя, как его отец. И когда ты станешь очень-очень старенькой, когда тебе будет сто лет, он станет твоим утешением и твоим счастьем. Но пока это время не наступило, остерегайся любить его больше, чем меня! Я уже начинаю к нему ревновать.

Adio, mio dolce amor, adio, моя возлюбленная! Приезжай скорей послушать хорошую музыку и увидеть прекрасную Италию. Ей не хватает только твоего появления. Ты украсишь ее. На мой взгляд, по крайней мере. Ты же знаешь, когда где-то находится моя Жозефина, я не вижу уже ничего, кроме нее».

Прекрасная Италия, хорошая музыка, любовь Бонапарта… Но Жозефину удерживает в Париже нечто более привлекательное. Это возобновившиеся нежные отношения с Баррасом и Кабаррюсом. Всё почти так же, как раньше. Только теперь, упрочив свое положение, креолка может отдаться наслаждению без расчета, сладострастию – без привкуса горечи.

И Жозефина пользуется моментом. Балы и концерты, пикники и ужины, театры и прогулки – внимание всех приковано к ней. Слава Бонапарта, восходящая в Италии чудной зарей, посвящает Жозефину в Богоматерь Победы. Так теперь называли ее в любезном столичном обществе.

А тем временем волнение Бонапарта достигает высшей точки. «Я в отчаянии, – пишет он Карно. – Моя жена не едет. У нее есть какой-нибудь возлюбленный, удерживающий ее в Париже».

Бонапарт угадывает свое несчастье, чует измену. Жозефина понимает, что без объяснений не обойтись.

Что придумать? Она больна… «Нет, добрый друг, ты приедешь сюда, будешь хорошо себя чувствовать!» Она беременна… «Мне до смерти хочется посмотреть, как ты носишь ребенка!» Она утомлена… «Это должно придавать тебе величавый и почтенный вид, который, мне кажется, должен быть очень забавным!»

О! Этот человек! Этот невыносимый муж, у которого готов ответ на все ее отговорки, который любит свою жену, желает ее!

Так что же отвечать? Ничего. Жозефина ничего и не отвечает. Делая так, она, по крайней мере, не увязает во лжи. Хотя и того, что было придумано ею, довольно. За низкую, недостойную комедию беременности судьба отомстит Жозефине в 1809 году разводом.

Она спекулировала беременностью, как содержанка. И ради чего? Ради того, чтобы муж не оторвал ее от парижских удовольствий. Бонапарт, должно быть, сошел с ума! Покинуть всё, чтобы следовать за ним? И куда? В страну, где все еще стреляют, на случайные бивуаки, в военную палатку, где Бонапарт может предложить ей только соломенный тюфяк? Полно! Смеется он над ней, что ли?

Как могла она полюбить такого человека? Она и замуж:-™ вышла за него только потому, что надо было как-то жить… Любить Бонапарта? С его тулонской чесоткой[17], с худым желтым лицом, с живым, но холодным огнем проницательных глаз? Это не ее герой.

Итак, Жозефина отказывается ехать, виляет, лжет.

Спустя годы она как будто забудет об этом и скажет, что «выбрала мужа, чтобы быть с ним». А не столь забывчивый Наполеон скажет, что жена создана для мужа, а муж – для отечества, семьи и славы.

А, собственно, был ли Бонапарт в первые месяцы 1796 года мужем Жозефины? Формально – да. Но не более того.

Завоевав Пьемонт, Бонапарт посылает в Париж к Директории Жюно. Тот доставляет в столицу знамена побежденных.

Но не судьба этих славных, изрубленных лохмотьев заботит посланца генерала. Эти свидетельства триумфа только предлог. Жюно должен выполнить приказ Бонапарта и привезти в Италию Жозефину.

Жюно, как дисциплинированный солдат, исполняет приказ командира, хотя и не без труда.

Двадцать четвертого июня 1796 года Директория выдает Жозефине паспорт для поездки.

Еще когда до дня отъезда оставался месяц, Карно писал Бонапарту: «Надеемся, что мирты, которыми увенчает вас Жозефина, не затмят лавров, которыми вас уже украсила победа!»

Но Карно умолчал о том, что несколько увядшие мирты Жозефины уже успели увенчать не одно счастливое чело.

Наконец, не имея возможности и дальше откладывать отъезд, Жозефина двинулась в путь. Но как? Рыдая, будто шла на казнь, а не навстречу поцелуям мужа. Больше того, навстречу поцелуям победителя.

Потом, в ссылке, павший монарх скажет почти без иронии, что не сомневался – Жозефина пришла к нему с любовного свидания.

Жозефину сопровождали Мюрат, Жюно, Жозеф Бонапарт и горничная Луиза.

Слухи неслись впереди Жозефины и не были приятными для Бонапарта. Жозефину обвинили в том, что она слишком притязает на внимание Жюно. И якобы верный служака, озабоченный сохранением честного имени командира, был вынужден спасаться от домогательств креолки, прикрываясь ожесточенным волокитством за ее горничной.

Что на самом деле происходило по дороге в Италию, неизвестно. В любом случае это оказалось бы безделицей в сравнении с тем, что случится несколько позже.

Девятого июля Жозефина прибыла в Милан, куда под звон больших колоколов победным маршем вступали оборванные, но не утратившие героического вида французские войска.

В Милане Жозефину ожидали не палатки и бивуаки, а дворец из розового гранита, усеянного кристаллами, сверкающими на солнце, с просторными роскошными гостиными, с колоннадами, с широкой и длинной галереей. Эту резиденцию предложил Жозефине, подруге Барраса и жене Бонапарта, де Сербеллони, президент правительства Цизальпинской республики.

Бонапарт, едва встретив Жозефину, пустился в погоню за отступавшим неприятелем. 6 июля он в Ровербелле;

11 июля в Вероне; 17 июля в Мармироло; там он остается до 19 июля; 21–22 июля он в Кастельоне; 30–31 августа в Брешии; 3 сентября в Але; 10 сентября в Монтебелло;

12 сентября в Ронцо; первый дополнительный день в Вероне; 17 октября в Модене; он возвращается 9 ноября в Верону и остается там до 24 ноября.

За это время любимая жена генерала получила от него двадцать писем[18].

Он «любит ее до бешенства». Он мчится в Милан, загоняя лошадей. Он прибывает, подхваченный волшебным вихрем своих побед….

Какая чудовищная катастрофа обрушилась на всегда счастливого победителя? Какое несчастье сгибает героя, только что принудившего новую победу принадлежать ему?

До потомства дошел его полный неизбывной грусти вопль. А сколько сдержанной скорби таится в двух приводимых ниже письмах, про то знают только те, кто мог любить, как любил тогда Бонапарт.

«Жозефине, в Геную.

Я прибыл в Милан. Я кинулся в твои покои. Я бросил всё, чтобы увидеть и обнять тебя. Но тебя не было.

Ты разъезжаешь по городам в поисках развлечений. Ты убегаешь, когда я приезжаю. Ты не думаешь больше о твоем дорогом Наполеоне. Ты полюбила его из каприза, твое непостоянство сделало его безразличным тебе.

Я привык к опасностям и знаю лекарство от горестей и жизненных невзгод, но мое горе безмерно. Я был вправе не ожидать такого.

Я пробуду здесь до 29 ноября. Не волнуйся. Развлекайся, счастье создано для тебя. Целый мир слишком счастлив, если может тебе угодить. И лишь твой муж очень, очень несчастлив»[19].

Проходит ночь, а потом и день. Прежде чем он закончился, Бонапарт написал еще одно письмо:

«Жозефине, в Геную.

Прибыл курьер, которого Бертье отправлял в Геную. Ты не нашла времени написать мне, я отлично понимаю. Было бы ошибкой принести мне малейшую жертву среди удовольствий и развлечений.

Бертье охотно показал мне письмо, которое ты написала ему. Я понимаю, что ты ни в чем не нарушишь свои планы и не откажешься и от малой части доступных тебе удовольствий. Я не стою такого труда, ведь счастье или несчастье человека, которого ты не любишь, не может интересовать тебя.

Для меня же судьбой и целью жизни было любить тебя одну, делать тебя счастливой и не делать ничего, что могло бы огорчить тебя.

Будь счастлива, не упрекай себя ни в чем, не заботься о благополучии того, кто живет лишь твоей жизнью. Наслаждайся лишь своими удовольствиями и своим счастьем. Когда я требую от тебя любви, подобной моей, я неправ. Разве кружево не легче золота? Когда я приношу тебе в жертву все мои желания, все мысли, всякий миг моей жизни, я покоряюсь действию твоих прелестей, твоего нрава и всей твоей личности на мое несчастное сердце. Увы мне, если природа не наделила меня чарами, способными пленить тебя. Но я заслуживаю со стороны Жозефины внимания и уважения, ибо люблю ее до исступления и люблю ее одну.

Прощай, обожаемая женщина. Прощай, моя Жозефина. Пусть судьба отдаст все горести и страдания моему сердцу, а Жозефине дарует дни процветания и счастья. Кто заслуживает этого больше, чем она? Когда она скажет, что больше не любит меня, я запру свою боль в глубине сердца и буду довольствоваться тем, чтобы быть ей полезным и на что-нибудь годным.

Вновь открываю письмо, чтобы поцеловать тебя… Ах, Жозефина… Жозефина!..»[20]

Эти письма следует приводить всякий раз, когда мифы о «доброй Жозефине», о ее любви и нежности захотят использовать как орудие нападения на гранит памяти императора, как предлог для унижения монарха. Не надо комментариев, потому что и так всё понятно.

* * *

Жозефины нет в Милане. Где же? Бонапарт сообщает нам: в Генуе. И не одна.

Общеизвестны слова Стендаля: «Забавляйте женщину – и вы ее получите». В Итальянской армии нашелся болван, чтобы забавлять Жозефину. И она отдалась ему без долгих размышлений. А о чем здесь размышлять…

Индивидуум, которому удалась эта, по правде сказать, нетрудная штука, зовется Ипполит Шарль. Он состоял при штабе Леклерка, мужа Полины Бонапарт.

В начале революции Шарль поступил волонтером в полк разведчиков Безансона. Случайности походов доставили ему чин капитана.

Вот он адъютант Леклерка и любовник Жозефины. Справедливо говорили, что солдаты Первой Империи не останавливались ни перед чем. Но Шарль, хотя и в гусарских галунах, не похож на солдата. Это забавник, шут, острослов, «крепыш-каламбурист». Он в самом деле крепыш, хотя и мал ростом.

Но ограниченность роста не исключает гармонии форм. Ему 27 лет, у него прекрасные усы и вьющиеся черные волосы. Это очень идет его матовому лицу.

Шарль очаровывает Жозефину. Как, впрочем, и Полину. Уверяют, что она из ревности хотела приказать его расстрелять за предпочтение, оказанное невестке. Хотите, считайте это преувеличением.

Пока Бонапарта не было в Милане, Шарль чувствовал себя во дворце Сербеллони как дома.

Потом Бонапарт выгонит Шарля из армии. Но не из сердца Жозефины. Она выкажет это менее чем через два года. Да так, что это станет понятным всему Парижу.

Бонапарт простит Жозефину за Шарля, но не простит Шарля. Герцогиня д’Абрантес повествует, какой бледностью покрылось лицо Бонапарта, когда он однажды случайно встретился с Шарлем.

Повторим то, о чем уже говорили. Баррас уверяет, будто генерал сказал ему, что Жозефина совершала из-за Шарля «всякие сумасбродства», что она дарила ему громадные суммы и даже драгоценности, словно содержанке. Это не значило осуждать его строже, нежели он заслуживал.

Если верить Сисмонди, Шарль был не единственным партнером Жозефины в ту эпоху. Он откровенно рассказывает, что Бонапарт «во время своих первых итальянских походов удалил из своей главной квартиры многих любовников Жозефины». Принадлежит ли Мюрат к числу тех любовников, о которых говорит Сисмонди? Если поверить герцогине д’Абрантес, сомнения отпадут. По ее словам, Мюрат во время завтрака с гусарскими офицерами позволил себе весьма многозначительные намеки. Впрочем, именно многозначительность намеков и делает их подозрительными…

Важно другое. Бонапарт простил Жозефину за все ее связи. И будет прощать еще не раз. Любовь горела в нем слишком сильным и ярким пламенем, чтобы погаснуть в одночасье. Такие страсти исчезают медленно. Зато верно. Но этот час пробьет для Бонапарта несколькими годами позднее.

Бонапарт старался завоевать ускользавшую от него Жозефину, он устроил ей дивную жизнь. Ради Жозефины Бонапарт стал победителем. И, побежденный, он пал к ее ногам.

«Генерал был тогда так сильно влюблен в свою жену, что даже в присутствии иностранцев позволял себе с ней

"супружеские вольности", постоянно ставившие нас в неловкое положение», – признается один из современников.

Герой, оттенивший блеск своей эпопеи античной простотой своей любви! Он напоил землю Италии воспоминаниями о страсти. Более того, он сам остался в тех местах – живой, влюбленный. Он стоит, обожженный солнцем, перед старой церковью, на пустынной площади, выделяясь бурым силуэтом на фоне неба. Его любовь освещает всё вокруг не меньше, чем его победы. Он принес здесь на алтарь суровых битв не только свой военный гений, но и свое сердце, первую горечь робкого и преданного желания.

Любовные вечера Мальмезона

Однажды, вдали от Парижа, между одержанной победой и ожидаемым сражением, Бонапарт по неосторожности разбил портрет Жозефины, который он постоянно имел при себе.

«Мармон, – сказал он, внезапно взволнованный, обеспокоенный и страшно бледный. – Мармон, моя жена очень больна или неверна мне».

Больной она не была. У Жозефины вообще было крепкое здоровье, а когда в первый раз она заболела, то и умерла[21].

А то, что она была неверна, так это точно. Правильно сказал Бонапарт.

Это случилось во время второй его большой отлучки, когда он отправился в Египет с надеждами на блестящую победу.

Чем Жозефина была раньше, тем она и оставалась. Бонапарт уехал, Шарль – нет. С ним она и решила утешиться в соломенном вдовстве.

Через год после отъезда мужа она поселилась помещицей в Мальмезоне вместе с «крепышом».

Мальмезон был тогда обширным деревенским поместьем, сохранившим имя, полученное от нормандских пиратов в IX веке, означавшее «Скверное логовище», или «Гнилушки».

В 1798 году, когда, чтобы прицениться, поместье посещает Бонапарт, оно принадлежит де Молею. Революция не отняла собственность у хозяев. Де Молей «рычал» против знати, а в 1789 году его дети послали в Монне, как патриотический дар, свои игрушки. О мадам де Молей известно только, что она была хорошенькой, к тому же отчаянной модницей (по крайней мере во времена Директории).

Генералу Мальмезон понравился, только цену он нашел слишком высокой.

Но Жозефина не признавала преград своим капризам. Она хотела Мальмезон. Поместье восхищало ее, как новая игрушка, как кашемир неведомых оттенков, как драгоценный камень. Она настроена так же, как тогда, когда без гроша в кармане и с долгами на шее сняла за известную цену дом на Шантерен.

Дело повел Шанорье, с которым Жозефина познакомилась в Круасси во время нежных прогулок с Баррасом.

Первого марта 1799 года он отправляется для осмотра Мальмезона, и донесение, сделанное им Жозефине, еще более поощряет ее к покупке. Владение занимает 387 десятин, из которых 75 отданы парку. Есть лес, виноградники, луга и пашни.

Переговоры тянутся до середины апреля. Жозефина начинает выказывать нетерпение. Она пишет гражданину Ренувье, что с нетерпением ждет окончания дела. Сама мадам Реноден интересуется Мальмезоном.

Двадцать первого апреля она пишет Кальмеле, спрашивая: «Купила ли Жозефина Мальмезон? Некоторые говорят – да, другие – нет. А когда я говорю, что ничего не знаю, – это похоже на то, будто я хочу всё скрыть».

Не стоило беспокоиться. В тот же день сделка была удачно завершена, и Жозефина сделалась собственницей

Мальмезона, купив его за 225 000 франков. Мебель обошлась в 37 516 франков. 9111 франков – за купчую.

Из этих 271 627 франков Жозефина не отдаст и четвертой части. Она уплатит только за мебель. «Победа доставит бронзу», – гласили приказы по армиям Конвента. Это Жозефине по вкусу. Она решает, что генерал внесет остальные деньги, когда вернется из Сирии. Если только вернется.

Однако откуда у нее взялись деньги на мебель – 37 516 франков? Их дал Бонапарт? Едва ли. Тогда кто? Осталось неизвестным.

Одна из самых легковесных версий – Баррас расщедрился. И якобы в возмещение долга Жозефина «разрешила ему наслаждаться ее прелестями без покрывал».

Баррас протестует, заявляя, что это Жозефина желала подарить ему Мальмезон.

Жозефина помещает в Мальмезон Шарля. Он явился в кабриолете, запряженном кобылой, известной как самая резвая лошадь Парижа. Скоро Шарль устроился там на жительство. Он жил в Мальмезоне как хозяин.

(Кажется, не он один утешал в это время Жозефину. Утверждали, что жена Бонапарта «несколько раз меняла любовников, устраивая судьбу каждого из них». На какие деньги?)

Из письма Евгения к матери мы узнаем, что «крепыш» принес креолке собачку, что он возил ее в Итальянскую оперу в закрытые ложи. Эту подробность Бонапарт не забудет. На другой день после Эйлау он прикажет любовнику своей жены: «Отправляйтесь иногда на спектакли, и всегда в главную ложу».

В Мальмезоне лениво тянулись счастливые дни. Любовники, забывшие о человеке, который тем временем являл миру победы в долинах фараонов, гуляют в прекрасных тенистых садах.

А в дальнем далеке, среди пыльных вихрей пустыни, под ослепительным солнцем шла бойня. Это – сиюминутная эпопея, врезанная в эпопею прошлого, это – лавры, белые от пыли; это – смертельная усталость и смерть, сменяющая изнеможение.

А здесь, в Мальмезоне, на берегу Сены, чьи воды неторопливо движутся мимо шелестящих тополей, – весна, исполненная свежести…

Немая красота убаюкивающих вечеров…

Пурпурное солнце на закате прощается со всем живым, и начинается мистерия появления мрачного лика ночи…

Может быть, ступая по мозаичным полам своего египетского дворца, муж Жозефины вспоминает такие же вечера… Когда запах земли казался нежным ароматом неба…

Бонапарт еще не знает о мальмезонской идиллии. А когда узнает, сможет ли он уснуть в духоте египетской ночи? Будут ли в его висках стучать молотки? Будет ли он сжимать кулаки? Будут ли его глаза полны безумием? Будет ли он взывать к вероломным любовникам, блуждающим по садам Мальмезона с губами, влажными от поцелуев?

«Ее видно с дороги, – рассказывала одна тамошняя женщина будущей мадам Жюно, – и вечером, когда она в белом наряде и вуали опирается на руку своего сына (!), одетого в черное или синее, это производит почти фантастический эффект. Можно подумать, что это две тени».

Бедная женщина! Быть может, она думает о первом муже, убитом палачами Революции?.. Возможно, она думает о том, кого послал ей Бог потом и кого пушечное ядро может в секунду отнять у нее? Как устраивается он там, среди этих турок, чтобы послушать мессу?.. О!

Господин де Вогюэ, как хорошо вы поступаете, обходя молчанием эту маленькую авантюру Жозефины и отважно утверждая, что как до, так и после революционного карнавала жена консула, императрица, отвергнутая супруга Жозефина не дает ни малейшего повода к злословию.

Как и до?..

Действительно…

Ликвидация счетов

Бонапарт прибыл в Египет с сердцем, полным воспоминаний о жене. Это была обычная тема его фамильярных бесед с Бурьеном. Он простил Жозефине Милан, он забыл. Забыл, потому что еще любил.

Но Париж не любил Жозефину настолько, чтобы прощать ей поступки, рискованные даже для столицы. В век почтовых сообщений тайны не держатся долго.

Скоро генерал уже был обо всем осведомлен через Жюно. При самом известии он сделался совершенно бледным и несколько раз ударял себя по голове, как будто охваченный помешательством.

Резко покинув Жюно, Бонапарт набросился на Бурьена: «Вы совсем не преданы мне! Женщины!.. Жозефина!.. Если бы вы были мне преданы, вы сообщили бы обо всем, что я только что узнал от Жюно. Вот истинный друг. Жозефина!.. А я за 600 лье! Вы должны были бы сказать мне это!.. Жозефина!.. Так обмануть меня!.. Она!.. Горе им!.. Я истреблю эту породу вертопрахов и щеголей!.. Что до нее – развод!.. Да, развод!.. Развод публичный, гласный!.. Я должен написать!.. Это ваша вина!.. Вы должны были мне это рассказать!..»

Бурьен попытался было смягчить поток обрушившихся на него упреков и проговорил: «Ваша слава…»

Бонапарт тут же перебил: «Моя слава! О! Я не знаю, что дал бы за то, чтобы сказанное Жюно было неправдой, так люблю я эту женщину!.. Если Жозефина виновата, нужно, чтобы развод разделил меня с ней навсегда… Я не желаю быть посмешищем парижских негодяев! Я напишу Жозефу. Он прикажет объявить о разводе».

Герцогиня д’Абрантес признала это свидетельство лживым по всем пунктам. Однако не из уважения к Жозефине и не из преданности Бонапарту (она скорее презирала его)[22], но из любви, или чего угодно, к своему мужу Жюно.

«Я ни минуты не поколеблюсь, утверждая, – писала она, – что содержимое страниц этой книги, приведенное здесь, целиком ложно. Так как я не смею предполагать, что де Бурьен выдумал всю эту историю, что было бы недостойно, я предположу на минуту то, что де Бурьен допускает на всем протяжении своих мемуаров, т. е. что он сочинил сказку, вместо того чтоб рассказать историю».

И на шестидесяти строчках убористого текста герцогиня напрягает все силы, чтобы доказать, что Жюно не мог совершить такую нескромность, сыграть «самую подлую роль», потому что преклонялся перед генералом, как перед идолом.

Мы знаем, как нужно относиться к такому преклонению. «Я буду иметь случай доказать, – говорит Массон, – что щедроты императора по отношению к Жюно превзошли всякое вероятие; что, все еще недовольный получаемым, Жюно был самым дерзким грабителем из всего войска, и что Наполеон, хотя это его очень раздражало, не приказывал отнимать у него неправедно взятое; что Жюно, удивительному солдату, но неспособному генералу, постоянно путем наилучших командировок предоставлялась возможность войти на высшую ступень военной иерархической лестницы; и что во время этих командировок он выказывал себя не только неопытным и неспособным, но просто жалким тупицей. Он вредил успеху великих операций, отказывался даже от маршей и все-таки не был лишаем милости. Император пожаловал ему одну из лучших синекур Империи, провинцию, где, как он полагал, Жюно не сможет наделать глупостей. А он совершал там безумство за безумством, и пришлось понять, что он давно уже потерял рассудок»[23].

Есть еще одно свидетельство тех дней. Оно принадлежит Евгению. Что же сын пишет матери?

«Вот уже пять дней, как Бонапарт кажется очень скучным, – пишет он ей, – и это явилось следствием беседы, бывшей у него с Жюно, а также и с Бертье. Он оказался более, нежели я мог предполагать, огорчен этим разговором.

Всё мной слышанное сводится к тому, что Шарль доехал в твоей карете до третьего парижского поста; что ты виделась с ним в Париже; что ты была с ним у итальянцев в ложе; что он принес тебе собачку; что даже сию минуту он около тебя…

Однако Бонапарт удваивает свою любезность ко мне. Он будто хочет показать своими поступками, что дети не отвечают за грехи матерей…»

Итак, Бурьен если и сочинил, то сочинил правдоподобный рассказ. Он сделал только одну грубую ошибку, относя сцену безнадежного гнева Бонапарта к февралю 1799 года. Эту дату опровергает сам генерал в письме, написанном из Каира к Жозефу 25 июля 1798 года. Оно не оставляет никаких сомнений относительно тогдашних чувств Бонапарта:

«Из бумаг ты узнаешь о результате сражений и о египетской победе, которая была достаточно спорной, чтобы прибавить еще лист к венку военной славы этой армии. Египет – самая богатая рожью, рисом, овощами и мясом страна, существующая на земле. Там процветает варварство.

Денег нет даже, чтобы рассчитываться с войском. Через два месяца я имею возможность быть во Франции.

Поручаю тебе мои интересы.

У меня много домашних огорчений, ибо завеса сброшена вполне. Ты один остался для меня на свете, твоя дружба мне очень дорога, стоит мне только потерять ее или увидать твою измену, чтобы сделаться мизантропом…

Печальное состояние – питать сразу все чувства к одной и той же особе, в одном и том же сердце… Ты понимаешь меня. Устрой, чтобы к моему возвращению у меня была дача близ Парижа или в Бургундии, все равно где. Я собираюсь провести там зиму, запереться в ней, мне наскучила человеческая натура. Я нуждаюсь в тишине и уединении, величие надоедает мне, чувства заглохли.

Слава пуста. В двадцать девять лет я истощил всё, мне остается только стать настоящим эгоистом. Я собираюсь сидеть дома. Никогда не отдам я своего дома кому бы то ни было. Мне больше нечем жить!

Прощай, мой единственный друг, я никогда не был несправедлив к тебе! Ты у меня в долгу в этом отношении, хотя мое сердечное желание быть в долгу у тебя… Ты понимаешь меня! Обними твою жену, Жозеф».

И начинается история разрыва Бонапарта с Жозефиной. Сердечная рана, полученная Бонапартом в Египетском походе, оказалась роковой для чувств генерала.

Роковой, но еще не смертельной.

* * *

Жозефину предупредили (кто, неизвестно) о гневе мужа.

Жозефина испугалась и начала искать способ предотвратить нежелательный поворот дела.

При посредстве Барраса Жозефина познакомилась в Люксембургском дворце с Гойе, президентом Директории. Между ними установились дружеские – и только – отношения. Гойе нравственен и женат.

О Гойе говорили много дурного. Но он не заслужил этого. Наполеон считал его человеком неподкупным и откровенным. В этих определениях – правда.

Да, Гойе был одним из механизмов Террора. Но кто из Директории не запятнал руки в крови виновных или даже невинных?

Чтобы получить представление о Гойе, прочтите хотя бы его письма к народному прокурору. Возьмите любое, наудачу. Вот что пишет Гойе:

«Гражданину Фукье.

Ты не забыл, любезный согражданин, что мы решили сойтись за обедом в одну из предстоящих декад, ты, граждане Добсен, Роллен и ваши приятели. Я помню, ты сказал, что вам было бы удобнее это сделать 30-го. Но так как ничто не было относительно этого решено, то прошу вас уведомить меня, могу ли я рассчитывать на вас завтра или в третью декаду.

Поклон и братство.

Гойе».

И все письма одинаково безобидны. Найдется слишком мало улик (и не только в письмах), чтобы признать Гойе кровопийцей.

Гойе в пору было называть «господин Респектабельность». Дружить с Гойе – значило получать таким образом ручательство в нравственности. Как это важно для распутной Жозефины! Она докажет Бонапарту свою невиновность! Ведь ее принимают в семье Гойе! Что же спрашивать о ее отношениях с Шарлем… Это всё лишь приятельство…

Жозефина, ведя свою роль, советуется с Гойе. Тот рассудителен и весьма тактичен:

«Вы говорите, что вы и месье Шарль не питаете друг к другу ничего, кроме дружбы. Но дружба эта столь исключительна, что заставляет вас нарушать светские приличия, я сказал бы, настолько, как будто существует любовь. Разводитесь, потому что дружба, столь отрешающаяся от других чувств, заменит вам всё».

Разводиться! Хорошо же он шутит! Именно развода она и не хочет! А иначе зачем бы она стала «откровенничать» с Гойе?

Ах, как она была неосторожна! Ее выследили, о ней донесли! и до чего не ко времени! Только-только перед ней забрезжила возможность полной мерой насладиться преимуществами положения жены героя… Лишиться этого?..

А все Бонапарты… Их-то следовало остерегаться в первую очередь: прямодушного Жозефа, ревнивой Полины, хитрого Люсьена, а особенно их мамаши Летиции…

Но как раз Летиция будет меньше других докучать сыну нравоучениями. Она просто будет смотреть на сына глазами, напоминающими неподвижностью мрамор. И молчание это окажется страшнее подробностей, сообщенных Жозефом, страшнее слухов, нашептываемых Люсьеном, страшнее язвительной иронии, источаемой Полиной.

Жозефина хотела упредить всех, заманить Бонапарта при его возвращении во Францию, поплакать – это было так легко, – надуться, как прекрасная влюбленная голубка, потом упасть в обморок, беспомощно, но изящно повиснув на его худых нервных руках.

Вечером 11 октября прогремела весть: Бонапарт высадился в Бургундии. Жозефина узнала об этом от Гойе и, когда миновал столбняк, воскликнула: «Я отправлюсь встречать его. Для меня очень важно, чтобы его братья, всегда меня ненавидевшие, не опередили меня».

После секундной паузы она, коварная и неотразимая в коварстве, добавила: «Впрочем, мне нечего бояться клеветы. Когда Бонапарт узнает, что моим обществом было ваше, он будет столь же польщен, сколь признателен за прием, которым я пользовалась в вашем доме в его отсутствие».

В ту же ночь карета Жозефины покатилась по дороге в Бургундию. Тогда она и не подозревала, что разминется с мужем.

В 6 часов утра 16 октября генерал прибыл в Париж.

Он проехал через всю Францию за восемь дней. Страна восторженно принимала Бонапарта. Это был настоящий взрыв народного энтузиазма.

От города к городу летел куплет:

Когда-то Египет сохранил Спасителя,

Хоть в том и сомневаются сейчас лукавые умы,

Но что бы ни думали о древнем чуде, точно одно:

В наши дни Египет сохранил спасителя Франции.

Незамысловатые строки предвосхищали события, последовавшие 18 брюмера. Зарю этого дня ждали и приветствовали.

В дом на улице Шантерен примчались все Бонапарты, за исключением Луи. Он опередил Жозефину по дороге в Бургундию, так же как она, не зная, что Бонапарт возвращался другим маршрутом.

Бонапарт в растерянности. Жозефины нет! Значит, она виновна и поэтому боится объяснений! Надо покончить с этим навсегда, «ликвидировать счета»!..

Жозефина задержалась с приездом на сорок восемь часов. Это дорого ей обошлось: она заплатила за свое опоздание слезами отчаяния, безумием неизвестности, ужасом безысходности.

Как скажет впоследствии Евгений: «Враги моей матери имели свободное поле действий и выгодно употребили это время, чтобы повредить ей во мнении ее мужа».

Баррас, профессор по части «рыцарских правил», констатировал: «Она настолько обесчестила брачное ложе, что корсиканец, такой совестливый, такой деликатный, не мог более пользоваться им».

Бонапарт отдает приказание хранить пакет с драгоценностями Жозефины у консьержа.

Конец?

Нет, не конец, потому что он человек, у него есть сердце и он все еще любит; потому что она женщина и у нее есть хитрость.

Хитрость Жозефины, граничащая с цинизмом, доходит до того, что она отправляет к Бонапарту своих детей, а сама остается за дверью ждать решения участи. И юные голоса, столь милые Бонапарту, вымаливают прощение для развратной матери и жены.

Бонапарт прощает Жозефину и, выйдя из комнаты, обнимает рыдающую женщину.

На другой день Люсьен, прибывший на зов брата, находит его в постели, а Жозефину, раскинувшуюся на измятых подушках, – рядом с ним.

* * *

Жозефина редко вспоминала о том, что у нее есть дети. Зато как удачно и как вовремя.

Вообще же дети в ее порочной жизни значили мало. Особенно в промежуток между окончанием Террора и наступлением 18 брюмера. Дети стесняют ее на каждом шагу.

Помните, гражданка Богарне писала гражданину Вадье: «Мои дети не отличались от санкюлотов»? После Революции дети виконта действительно от них не отличались. Евгения Жозефина отдала в ученье к столяру, что было или очень по-философски, или совсем не по-матерински.

Жозефина просила Гоша принять Евгения в свой штаб. Потом она отправила сына в пансион Мак-Дермотта, в Сен-Жермене, для завершения воспитания.

Иногда мать забывала о сыне. И сын напоминал ей о себе: «Очень просил бы тебя немедленно приехать навестить меня. Или ты не помнишь, что я не виделся с тобой уже с месяц?» Евгений с невинностью ребенка добавляет: «Надеюсь, что погода не помешает тебе: сейчас она прекрасна».

Жозефина прекрасно осведомлена относительно погоды и поэтому отправляется не в Сен-Жермен.

Гортензию, «бедную, нечестолюбивую девушку», Жозефина холит не больше и помещает в пансион мадам Кампан.

Гортензия жалуется матери: «Я полагала, что причина задержки твоего посещения – многочисленные победы генерала. Но если они лишают меня удовольствия видеть мою милую мамочку, я бы желала, чтобы они случались не так часто, потому что тогда я бы видела тебя не так редко».

Но разве Жозефина виновата? Ей столько нужно сделать, стольких повидать! Барраса… Мадам Тальен… Шарля… И потом еще Бонапарты…

А обеды, балы, ужины, загородные прогулки…

К тому же пансион мадам Кампан имеет прекрасную репутацию.

Жанна-Луиза-Генриетта Жене, по мужу Кампан, в эпоху Директории открыла в Сен-Жермене, чтобы не умереть с голоду, пансион. Имена воспитанниц указывают на связи хозяйки и дух самого заведения. В этом пансионе короткое время находилась и Полина Бонапарт, «не умевшая ни читать, ни писать».

Пансион мадам Кампан станет местом смешения старого и нового правящего класса, местом создания нового стиля воспитания. И поставщиком невест для генералов и маршалов Империи.

Вот почему, когда Наполеон основал Экуэн, он во главе этого учреждения поставил мадам Кампан. Мадам, надо заметить, и сама очень стремилась на новую должность, всячески заискивая перед императором. А в 1814 году она будет утверждать, что это император просто-таки упросил ее принять пост в Экуэне.

Правда же заключается в том, что император трезво оценивал заслуги мадам. Ведь она воспитывала завтрашних женщин Империи. Тех, кого возьмут в жены боевые товарищи императора, чтобы влить в систему, им созданную, свежую кровь. Так он, по крайней мере, думал.

И как же отплатила мадам Кампан за доверие Наполеона?

Благодаря усилиям мадам в Экуэне воспитанницы делили свою любовь между Наполеоном и казненным королем, отдавая, впрочем, предпочтение последнему.

Она сама напишет об этом в письме новым хозяевам, уже после отречения Наполеона. Но по недосмотру употребит для письма бумагу с распростертым императорским орлом.

Как будет удивляться мадам тому, что Бурбоны ее выпроводили! Отсюда до разговоров о том, что верность императору подвергла ее королевским преследованиям, один шаг. И мадам сделала его.

Хотя здесь еще не время говорить об отречении «верных» слуг…

* * *

Казалось, что после кризиса в отношениях с Бонапартом Жозефина присмирела. Но так только казалось.

В действительности она затаилась. Разве она отказалась от развлечений на стороне? Нет. Она всего лишь стала осторожнее. Разве перестала делать долги? Нет. Ей в этом по-прежнему не было равных. Только теперь она выбирает кредиторов более тщательно.

Она не хочет злить Бонапарта. Не хочет рисковать снова. Ей страшно потерять и свое место, и своего «содержателя».

В маленьком мозгу Жозефины медленно совершалась тайная работа.

Лишившаяся изрядной доли двусмысленных визитов, Жозефина постепенно приблизится к пониманию того, что делает для нее человек, за которого она вышла замуж.

С каждым днем она благодаря его триумфу будет возноситься всё выше, к обольстительным вершинам. О, страх падения! Она во что бы то ни стало удержится на головокружительной высоте! И если для этого надо создать в глазах Бонапарта образ новой Жозефины, она создаст его…

Такова психология Жозефины, таков ее характер, ее нрав. Она сама свидетельствует об этом. Письмо времен Консульства выражает эволюцию Жозефины.

Совсем не так писала она мужу в 1796 году!

Мужу, который изо дня в день докладывал ей каждый свой шаг, отмечая этапы своей славы. Который отчитывался перед ней, доказывая этим верность супружеским клятвам. Который любил. И известно, как ревностно он любил.

И теперь этот ревностный влюбленный питает к ней только «нежнейшую дружбу». Его сердце молчит. И лишь что-то вздрагивает внутри, когда накатывают воспоминания о прошлом чувстве.

«Жозефина мне нравится, я люблю это имя», – говорил он актрисе Жорж. Звук имени вызывает перед ним лучезарные видения, оскорбленные и уснувшие.

Жозефина старается вернуться в сердце Бонапарта. Теперь она находит слова, которых, казалось, раньше не знала. Она не ограничивается несколькими строчками, как в былые годы. Ее рука выводит целые главы, в которых сквозят и слезы, и мольба, и ласка. Как искусно при этом она прячет себя настоящую.

А вот и письмо:

«Все мои огорчения исчезли во время чтения твоего доброго и трогательного письма, наполненного милыми выражениями твоего чувства ко мне.

Как я благодарна тебе, что ты так долго занимался своей Жозефиной! Если бы ты знал – насколько, то аплодировал бы себе за то, что сумел доставить столь живую радость женщине, которую любишь.

Письмо – это портрет души, и я прижимаю его к сердцу. От него мне так хорошо! Я хочу сохранить его навсегда! Оно станет моим утешением в твое отсутствие, моим путеводителем, когда я буду рядом с тобой, – ибо я всегда хочу быть в твоих глазах доброй, нежной Жозефиной, заботящейся единственно о твоем счастье.

Если порыв радости тронет твою душу, если печаль расстроит тебя хоть на миг, именно в груди твоей подруги разольются твое счастье и твои огорчения. У тебя не останется ни единого чувства, которое я не разделяла бы с тобой. Все мои желания сводятся к тому, чтобы нравиться тебе и делать тебя счастливым.

Я сообщила тебе в последнем письме всё о моем времяпрепровождении. В этом письме я продолжу сообщать обо всех моих действиях.

Вчера я смотрела "Ариану". Мадемуазель Дюшенуа играла так правдиво, так выразительно, что заставила забыть о ее безобразии.

Завтра, в среду, я отправлюсь на обед к консулу Камбасересу.

Я говорила, кажется, тебе, что провела день у мадам Мюрат.

Вот и все мои удовольствия.

Прощай, Бонапарт, я не забуду последнюю фразу твоего письма. Я отложила ее в своем сердце. Она как будто глубоко отпечаталась в нем! С каким воодушевлением мое сердце ответило на нее!

Вся моя воля в том, чтобы нравиться тебе, любить тебя или, скорее, обожать»[24].

Нам понятно, что скрывается за этим письмом Жозефины, плетущей интригу, как опытный политик.

Даже в звуках коронационных торжеств Жозефине будут слышаться чудовищные слова Бонапарта о разводе. Милостью мужа она займет место на троне рядом с ним. Но никогда больше Жозефина и Бонапарт не будут по-настоящему рядом.

Страх окончательного разоблачения не отступит от нее. и однажды месть Провидения свершится.

«Всё благородное и деликатное никогда не было ей чуждо»

«Мое желание таково же – нравиться тебе». Вот что пишет она, консулыиа. Посмотрим, каким путем Жозефина этого добивается.

Девятнадцатого брюмера Жозефина разделяет все почести, оказываемые ее мужу вновь установленным режимом.

Но якобинцы и роялисты не сложили оружие перед режимом, одобряемым нацией.

Куплеты – вот одно из проявлений противостояния. В них осмеивается и поносится Бонапарт. Жозефина же – нет. Политическая ненависть не касается ее не потому, что она женщина, а потому, что она де Богарне.

Вот почему распоряжение от 1 фримера XI года (22 ноября 1802 года), приказывающее, чтобы при жене Первого консула находились «четыре дамы для оказания придворных почестей», не встретило при исполнении никаких затруднений. В платьях из белой индийской кисеи, покрытые кашемировыми шалями явились в Сен-Клу де Люссе, де Ремюза, де Талуэ, Лав де Лористон. Они приехали без принуждения.

Не следует слишком буквально воспринимать слова Стендаля о том, что при этом дворе «одна только мадам Бонапарт выказывала, как бы ненароком, свою привлекательность». Четыре дамы, призванные к консульше, были привлекательны настолько, что заслуживали комплиментов даже самых суровых людей. Они все – из высшей знати (не то что экзотическая Таше), все они некогда были богаты (во всяком случае намного богаче, чем Таше). Однако же все они явились, как явятся и другие.

Но приехали ли они для того, чтобы служить Жозефине?

Бонапарт понимает, что под показной готовностью служить скрывается расчет. Но что ему до того? Он хочет, он требует, чтобы его жена (пусть уже не столь любимая, но все же милая подруга) разделяла его почести, его могущество, с каждым днем приближающееся к апогею.

Имя Жозефины станет ключом к щедрости Наполеона.

«У нее есть доброта, милосердие, и, несмотря на всемогущество, она остается верна своим прежним друзьям», – пишет Фонтен Шатобриану, незадолго перед тем сделавшемуся благодаря Элизе Бонапарт первым секретарем французского посольства. И будущий сочинитель пасквилей на Бонапарта и Бурбонов посылает жене корсиканца – в чаянии ответного внимания – камею.

Ловкий маневр. Массон утверждал, что Шатобриан при посредничестве мадам де Ремюза буквально заставил императора уплатить свои долги.

Да и сама мадам де Ремюза занималась не только посредничеством. И ей удалось пополнить свой кошелек.

Итак, Шатобриан прислал Жозефине камею, Брюн – мраморную статую и записку при ней: «Сударыня, посылаю вам лежащую Венеру, которую я для вас выписал из Италии. Поза ее отлично подходит для будуара или для украшения ванны». Ларевельер-Лепо – стихи.

На Жозефину отовсюду сыпались подарки. За них приходилось расплачиваться. Но платила не Жозефина, а Бонапарт. Он тратил золото своего могущества и на это.

И в таком же духе все время – с первых дней Консульства и до самого конца Империи, несмотря на разрыв и на развод. Жозефина всегда умела выпрашивать. А Наполеон, казалось, не способен был ни в чем отказать Жозефине. Он проливал на нее золотой дождь и дождь из милостей. А она просила золота и милостей не только для себя.

И Наполеон жаловал других, но через Жозефину, помогая тем самым сочинять сказку о доброй Жозефине, Жозефине-благодетельнице. Она и правда раздала много чего. В особенности того, что ей не принадлежало.

Жозефина с наслаждением благодетельствует пусть притворно, но все же смиренных просителей. В такие часы она отлично сознает, что значит быть женой Наполеона.

И она осторожничает, загоняя свои желания в уголки, недоступные соглядатаям. Но уж там, в этих укромных уголках, она дает волю своей изголодавшейся натуре.

Жозефина бросается в объятия Барраса. Она восклицает: «Мой друг, зачем мы не соединены? Почему не женились вы на мне, когда я была свободна?» И в те же дни Жозефина состояла в связи с адъютантом Барраса.

Натура Жозефины прорывалась и в другом.

Бонапарт решительно потребовал от Жозефины, основываясь на доводах скорее нравственности, нежели политики, расторгнуть отношения с персонами, олицетворявшими пороки времен Террора и Директории. Жозефина сделала вид, что не поняла сказанного. Она не прекратила принимать мадам Тальен. Как не прекратила она принимать и мадемуазель Рокур, когда-то завсегдатайницу интимного кружка Барраса.

Нечто более низкое, чем публичная женщина, профессионалка разврата, виртуозка противоестественной любви – вот что такое мадемуазель Рокур. В чем же предлог ее посещений гостиной Жозефины? Для всех он заключается в любви к цветам. Жозефина очень любила цветы, мадемуазель Рокур также была большой любительницей флоры.

К тому же было известно, что мадмуазель Рокур приказала устроить в Шапеле оранжерею для редких растений. Что во время одного из путешествий Жозефина остановилась в Шапеле. Что она бывала в оранжерее и всякий раз увозила оттуда множество цветов. Что Жозефина называла мадемуазель Рокур очень интимно – Фанни.

Однако утверждали, что она имела право на такую интимность не только в силу общих интересов к цветам.

Есть и другие свидетельства.

В первые дни Консульства маркиз де Сад издал пасквиль, за который был заключен в тюрьму Шарантон. Сочинение было озаглавлено «Золоэ и два ее аколита». Золоэ была Жозефина, а две остальные роли исполняли мадам Тальен и мадам Висконти.

Маркиз писал о Золоэ: «Она мастер тонкой инсинуации и лицемерного притворства. С примесью всего, что может соблазнять и пленять. Она соединила в себе самое живое стремление к удовольствиям, ростовщическую алчность к деньгам, которые расточает с безоглядностью игрока, и необузданную жажду роскоши, способную поглотить доходы с десяти провинций».

Оклеветал ли божественный маркиз божественную креолку? Возможно ли серьезно оспаривать правдивость его уверений?

Остановимся только на финансовом вопросе. Жозефина сама транжирила и рассеивала деньги по всему Парижу, отдавая золото в самые недостойные руки. Даже огромные суммы, жалованные Бонапартом, никогда не покрывали возраставшего года от года дефицита в бухгалтерии Жозефины. А в 1814 году она оказалась почти банкротом.

При этом деньги она все-таки находила.

«Я дал 25 луидоров вашей портнихе», – писал Жозефине в 1798 году Бертье, обложенный Жозефиной податью.

Важнее рассказ Фуше. Он признается, что вносил Жозефине из предварительно вычитаемых с игорных домов денег по 1000 франков в день. Несколько меньше давал он Бурьену, который, по его словам, получал 25 000 франков в месяц. «Таким способом, – добавляет Фуше, – я мог взаимно контролировать сведения секретаря сведениями Жозефины, а ее сведения докладами секретаря». Его превосходительство министр полиции называл это «быть точно осведомленным». А предмет осведомлений? Император. Тысяча франков в день – в самом деле крупная сумма…

В 1814 году Леви Гольдшмидт говорил то же самое. «Фуше, – читаем в его памфлете, – вынужден был платить Жозефине 1000 франков из денег, получаемых с игорных домов». Люсьен в своих «Мемуарах» ссылается на это обвинение. Но он остерегается подтверждать или опровергать его. «На меня самого слишком много клеветали, – говорит он, – чтобы я мог доверить всем видам этих обвинений, даже когда дело касается моих врагов».

Вопрос остается нерешенным. Но разве не странно видеть это обвинение, воспроизведенное столь разными перьями и в столь разные эпохи? И как трудно защитить Жозефину от этих обвинений!

Стремление Жозефины к роскоши естественно оборачивалось неразборчивостью в способах добывания денег для удовлетворения своих прихотей. Ей нужны были деньги, деньги во что бы то ни стало! И поставщики французской армии, воевавшей в Италии, знали это.

Жозефина частенько вступала в двусмысленные сделки.

Это подтверждает Массон, ничего не подтверждающий для проформы. Про то же говорят десять разных мемуаристов. Причем они не повторяют друг друга. Они называют имена и цифры.

Например, Тьебо упоминает о кубке для вина стоимостью в 500 000 франков, полученном Жозефиной за помощь компании Флашата при устройстве сделки по поставкам в армию.

Желая обеспечить будущность Шарля, Жозефина переуступает ему паи компании Луи Бодена, известной своими махинациями.

Ни одна интрига, сулящая быстрый доход, не минует Жозефину, ни одно предприятие подобного рода не обходится без ее участия. У нее нет желания навредить кому-либо. Как нет желания составить на махинациях прочный капитал. Она не зловредная и не скопидомша. Всё добытое тут же ухается в бездонную бочку: счета за модные безделушки, за дамские штучки, перед которыми не в силах устоять ни одна кокетка, за кашемир, за муслин, за кисею, за шелк… Она расточает, мотает… И снова ищет кредиторов и махинаторов…

Пусть Жозефина и не хотела ничего дурного для других, но, вступая в круг интриганов, она становилась его частью… Помнил ли об этом де Сегюр, когда писал о Жозефине: «Всё благородное и деликатное никогда не было ей чуждо»? Добрый, добрый де Сегюр…

Шантаж

Жозефина получила корону из рук Наполеона только потому, что в нем не умерли воспоминания о любовном упоении первого года страсти к Жозефине. Если бы не было года 1796-го, не было бы для Жозефины и года 1804-го. То есть года коронования. Во имя памяти о любви Наполеон подарил Жозефине пять лет царствования, сопричастность к триумфам славы.

Но Жозефина для Наполеона гораздо больше, чем любовь. Это его молодость, годы зависимости от превратностей судьбы. И это – лучшая часть его жизни.

И Наполеон, остро чувствующий всё доброе и благодарный за малейшее участие, питает признательность к женщине, которая вызвала в нем бурю страстной любви. Он благодарит ее за минуту счастья так, как никто и никогда не благодарил бывшую возлюбленную.

Он подарил ей корону не колеблясь и не торгуясь. Это с папой он торговался. Но не с Жозефиной.

Она коронована, потому что такова его воля.

Конечно, Наполеон отдает себе отчет в несоразмерности подарка. И все же не отказывается от намерения.

«Если я ее делаю императрицей, – говорит он Редереру, – то это из справедливости. Я прежде всего человек справедливый. Ведь если бы я был брошен в тюрьму, вместо того чтобы взойти на трон, она разделила бы мои несчастья».

Какая сладкая иллюзия…

Наполеон говорил: «Справедливо, чтобы она разделяла мое величие… Да, она будет коронована! Она будет коронована, если бы даже мне это стоило 200 000 человек».

Он решил. И это главное.

Папа еще думал, ехать ли ему в Париж, а в инструкции, отредактированной де Сегюром, обер-церемониймейстером, значилось: «Статья XIV. Император возьмет корону из рук старшего офицера, им для сего назначенного, и возложит ее на голову императрицы, которая подойдет к нему и преклонится, чтобы ее принять».

Так и произойдет: «Императрица приняла корону на коленях», – говорится в протоколе.

Правда, кое-чего ни Наполеон, ни де Сегюр не предусмотрели.

Вернемся несколько назад.

После долгих размышлений папа прибыл в Фонтенбло. И там Жозефина на тайной аудиенции, без совета с Наполеоном, призналась, что только гражданские узы соединяют ее с мужем.

Но сейчас необходимы именно церковные узы. Они приобретают решающее значение и для Жозефины, и для папы. Ибо может ли он, преемник римских первосвященников (среди которых и Иоанн III, отказавшийся короновать Аделаиду, жену Людовика Заики, потому что брак их был недействителен), короновать и миропомазывать супругов якобинской эры, соединенных только перед лицом гражданского закона? Все каноны Церкви противятся этому.

И Пий VII, седенький, маленький и согбенный, как почти сгоревший фитилек, выказывает недюжинную силу, заявляя, что не будет короновать и миропомазывать Наполеона, если тот не обвенчается с Жозефиной в церкви.

Собор Парижской Богоматери в прекрасном убранстве. Всё готово к главному действу года. Глаза Европы прикованы к французской столице. Миропомажет ли Пий VII Наполеона? Наполеон может составлять законы, раздавать троны… Это ничего не значит! Папа, а значит и сам Бог, могут отвернуться от него…

А виной всему – Жозефина.

Жозефина хотела, чтобы загнанный в угол Наполеон обвенчался с ней в церкви. Тогда развод был бы немыслим. Еще более был бы немыслим развод миропомазанных императора и императрицы.

В своей ханжеской игре Жозефина столкнула лбами папу и Наполеона.

Она дала в руки папы отличную карту.

Стоит ли венчание миропомазания?

Это вопрос шантажистки. И задала его Жозефина.

Возможно ли даже на минуту представить, что в Жозефине, в этой экзотической птичке с замаранными крылышками, взыграла набожность? Что она отправилась на тайную аудиенцию к папе, испытывая необоримую духовную потребность покаяния? Что ее совесть противилась готовящемуся святотатству?

Нет, и тысячу раз нет.

Она солгала бы так же естественно, как и в иных случаях. Но сейчас Жозефине оказалось выгодно быть честной.

Жозефина очень рисковала, затевая эту многоходовую комбинацию. Но она была уверена, что риск оправдан.

В полночь в маленькой церковке торопливо совершилось таинство венчания.

Отныне Жозефина нерушимо связана с судьбой Наполеона. (Как она обольщается, бедняжка!)

Сам же Наполеон – в дурном расположении духа.

«Он не любил священников, – заметила мадам де Ремюза и не без иронии добавила: – Оно и понятно».

Теперь настала пора великолепной коронационной феерии.

На голове Жозефины волшебным блеском горит корона. Императрицу молодой Империи сопровождают маршалы с тенью лавров их якобинских побед на челе.

Пение торжественных псалмов, перезвон больших колоколов, крики восторга и преклонения…

А в сущности, что изменилось?

Ничего.

Закончилась еще одна глава истории.

Жозефине осталось блаженствовать всего пять лет.

* * *

Не сила живой любви, но воспоминания об умершем чувстве… И только воспоминания. Приглушенный свет вместо яркого пламени.

Жозефина больше не «mio dolce amor», она не та, к чьим ногам складывал Бонапарт лавры итальянских побед.

Перелистайте его переписку с Жозефиной. Вот письма, помеченные великими полями битв, кровавые и золотые этапы его походной эпопеи… Как не похожи они, эти письма из Арколе и Риволи, на скупые строчки, летящие теперь от императора к императрице.

В них – любезность, но не страсть, поцелуи, но поцелуи брата, а не любовника.

В них проза, а не поэзия.

Наполеон теперь краток.

Почему?

Он с меланхолической грустью пишет Евгению: «У меня старая жена, которая не нуждается во мне, чтобы развлекаться».

И это не единственный приступ меланхолии.

«Ложусь в восемь вечера и встаю в полночь, когда, мне кажется, ты еще не легла»[25], – пишет Наполеон жене, как будто давая понять ей, что не питает иллюзий.

Но тут же словно что-то вспыхивает в сердце Наполеона, и он из саксонской глухомани пишет оставшейся в Париже жене: «Может статься, что одной прекрасной ночью я нагряну в Сен-Клу, как ревнивец. Предупреждаю тебя»[26].

И еще: «Не будь самоуверенна, советую тебе соблюдать осторожность по ночам, ибо в одну из ближайших ночей поднимется много шума»[27]. И подобным образом заканчиваются десять, двадцать писем. Сколько в этих словах шутки, а сколько затаенной боли? И желания.

Теперь не VII год. И Жозефина дорожит каждым проявлением нежности Наполеона.

В 1807 году в Фонтенбло мадам де Ремюза замечала, что император «сохранял право свободных tête-à-tête со своей женой». Он увозил ее в коляске. А она радовалась этому.

По воспоминаниям Констана: «Когда император желал провести ночь с женой, он раздевался у себя, выходил в халате, с шелковым платком на голове. Я шел впереди него с факелом. В конце коридора была лестница в пятнадцать или шестнадцать ступеней, ведущая в покои Жозефины. Велика была ее радость, когда она принимала визит мужа.

Весь дом знал на другой день об этом. Я и сейчас вижу, как она потирает свои маленькие руки, говоря: "Сегодня я встала поздно, но, видите ли, это потому, что Бонапарт провел ночь со мной"».

Но свидания эти становились всё более редкими. И не по вине Жозефины. Теперь – нет.

Жозефина любила мужа не сильнее, чем раньше. Но она сильнее, чем раньше, хотела удержать его возле себя, не деля ни с кем. Она ни с кем не хотела делить его могущество. Она никому не хотела уступать своих прав на благополучие.

Император бывал занят по ночам не только государственными делами. Не место вспоминать, с кем он делил часы досуга. Как бы то ни было, император делал это со скромностью, которой Жозефина позаботилась подражать слишком поздно.

Жозефина знала, что у Наполеона есть любовницы. Но знала и то, что он всегда возвращался. У императора не было воспоминаний более жгучих, чем те, что связаны с Жозефиной, неверной Жозефиной.

В мемуарах читаем: «Даже расточая ласки другим женщинам, Наполеон сохранял особенную привязанность к Жозефине и говорил шутя, что, как бы там ни было, он всегда будет возвращаться к ней».

А что для Жозефины важнее этого? Ничего.

Вот откуда поражавшая многих безучастность Жозефины к происходившему за пределами их жизни с Наполеоном. Вот откуда беззлобность по отношению к тем, кто числился в ее врагах, особенно в давних.

Кажется, если бы Наполеон собрал вокруг трона своих соперников, этих пройдох и сплетников, отзывавшихся о Жозефине хуже, чем о непотребной женщине, она приняла бы их с любезной улыбкой. Как приняла Давида, друга Жан-Поля Марата в 1793 году, поклонника Наполеона в 1805-м. Давида, который написал картину «Коронование Наполеона» той же рукой, которой подписал, среди прочих, приказ об аресте Александра де Богарне.

Александр де Богарне?.. Правда, это было… Но кто помнит об этом? Только не Жозефина.

Тряпки

Для Франции император – всё. Нет власти, равной его.

Но что для Франции императрица?

Без императора она пустое место. Только рядом с ним она получает возможность играть достойную роль в жизни Империи.

Назначение императрицы в молодой Империи – перевязывать кровоточащие раны, нанесенные Франции Террором, привлекать на сторону императора тех, кто, принадлежа по праву рождения к высшему обществу, был вынужден бежать из страны или затаиться в глуши. Восстановить таким образом общество избранных, цвет нации, – трудная задача. Императрице она явно не под силу. Жозефина старается, но старания ее выходят боком.

Что будет представлять собой избранное общество двора, дамы, сановники, которым (по мысли Наполеона) надлежит скорее составить новую Францию, нежели восстановить старую, понятно с первых же дней Империи. Под императорским кровом, у самого подножия трона, образуется первый заговор «награжденных приданым», «наделенных рентами», «отблагодаренных».

Нельзя было допускать, чтобы новая Франция с самого начала заразилась разрушительными элементами старого режима. Они-то и заразили всех и всё. Даже Нея, даже Бертье.

Ватерлоо – не конец. Это продолжение.

Откройте Альманах 1814–1815 годов, который Тэстю преподнес его королевскому величеству с таким же почтением, с каким годом раньше преподносил его императорскому величеству. Кто слуги Бурбона? Это сплошь верные слуги Наполеона.

Двор короля сформировался в Тюильри без малейших затруднений, разыскивать не пришлось никого.

Разумеется, в том, что произошло, в той участи, которая постигла Францию, виновата далеко не только Жозефина. Однако и ее доля вины велика.

Жозефина оставалась виконтессой де Богарне, которая сидела в тюрьме, мужа которой гильотинировали. И если она не ненавидела тех, кто виновен в этих преступлениях, то потому, что не создана для благородной ненависти.

Роялисты всегда видели в Жозефине своего человека. Пусть презираемого, но все же своего.

В этом не приходится сомневаться.

Не ее ли вытолкнули вперед, чтоб спасти Полиньяков, скомпрометированных в заговоре против Бонапарта? Не она ли умоляла Первого консула за герцога Энгиенского? Когда Людовик XVIII пожелал войти в сношения с Бонапартом, кто проложил путь к нему? Всё Жозефина, всё она…

В 1814 году она собрала врагов Наполеона и открыла им двери Мальмезона.

Зато была задача, с которой Жозефина справилась.

Императрице надлежало вернуть двору роскошь, унесенную Революцией, воссоздать этот великий источник преуспеяния нации, оживлявший страну от Лиона до Руана.

Она должна возбудить артистическую энергию, заставить творить прекрасное и дорогое.

Она должна задавать тон.

И императрица с наслаждением задает тон. И задает планку в денежных тратах. Вот в чем Жозефине не было равных!

Ежегодно императрица тратила только на туалеты 1 миллион франков. Следует учесть, что выделено было ей «на тряпки» всего 360 000 франков. Но аппетиты Жозефины унять невозможно.

На императора обрушивается поток неоплаченных счетов. Император в разные годы заплатит: 701 873 франков, 650 000 франков, 391 090 франков, 60 000 франков, 400 000 франков. Счета летели за ним и на остров Эльба.

И все же не стремление к роскоши самой по себе нужно ставить Жозефине в вину. Роскошь – это один из принципов наполеоновской системы. Вина императрицы в том, что она не знает меры. Она виновата не столько в тратах, сколько в долгах.

Долги эти Жозефина делает бессознательно, она покупает всё, что блестит, всё, что радует глаз. Здесь сказывается ее креольская юность. Беспечная, она подписывает финансовые обязательства, совершенно не беспокоясь об их покрытии.

А когда приближался оговоренный срок, она, желая обмануть саму себя, по словам мемуариста, «часто посылала сказать купцам, чтобы те представляли счет только на половину суммы». Но другая-то половина не исчезала. Так долги накапливались. В 1812 году только Леруа, законодателю мод, демону-искусителю Жозефины, причиталось 58 000 франков.

Умеющий быть вкрадчивым и мягким, наглый и заносчивый Леруа в компании со знаменитой портнихой мадам Ремболь (которую он впоследствии выставил за дверь фирмы, чьей славе она пожертвовала свое имя) с 1804 года буквально обложил податью элегантное парижское общество.

Ему, пленительно-изящному тирану, Жозефина сопротивляется еще меньше, чем кому-либо другому.

И он не советует, он приказывает. И Жозефина с наслаждением и трепетом внимает приказаниям.

Леруа создает необыкновенные платья. Платья, которые скорее раздевают, нежели одевают, скорее обличают, нежели облекают.

Как-то Жозефина произвела очередной фурор, явившись в платье от Леруа. Оно было сделано (уместнее сказать – сотворено) из тюля и изукрашено вышивкой серебром, подол обрамляла кайма с вышитыми синелью маками и розами.

Поражали и другие работы искусника и искусителя в одном лице: например, платья со стальной вышивкой, охотничьи костюмы из амарантового бархата, вышитые золотом. При этом Леруа ухитрялся оставаться в пределах вкуса. Роскошь его моделей не оскорбляла, а услаждала зрение.

А вот счета за эти шедевры глаз не ласкали. Прибыль Леруа намного превышала затраты на производство. И то, что императрица всегда оставалась в долгу перед ним, дела не меняло.

Как-то один из поставщиков императрицы, получив 35 000 франков по счету в 80 000, делился радостью с товарищами – и эта сумма с лихвой покрыла его расходы.

Жозефина – птичка с Мартиники, Жозефина – императрица Франции. Это одна и та же женщина. Она ничуть не изменила привычек. Изменились только цифры в счетах.

Наполеон – соавтор легенды о Жозефине

Легенда о Жозефине живуча. Как живуча всякая романтическая и трогательная история. Она появилась во времена Империи и заимствовала от этой эпохи ее чувствительность. Мало кто из историков смог противиться обаянию сказки о Жозефине.

Достойно внимания, что легенда зародилась среди женщин – сентиментальных и нервных, стремящихся к поклонению кумиру и желающих видеть только то, что отвечает их представлениям о прекрасном.

Вот свидетельства женщин: «Жозефину начинали любить еще до того, как слышали ее голос»; «Чувствовали, что она приносит счастье»; «Кто вспоминает о ней, не благословляя ее? Кто произносит имя Жозефины, не прибавляя: 'такая добрая, такая благотворительница, столь любимая всеми?"».

И т. д. и т. п.

В эпоху Империи Жозефина взлетает на недосягаемую высоту, равную той, на которую вознесся сам Наполеон.

Она разделяет его триумф.

Крики приветствий обращены в равной степени к императору и к императрице, когда их кортеж следует среди ликующей и восхищенной толпы подданных.

Более того, ажиотаж не спадает и когда венценосная чета недосягаема для глаз.

Вот Мюрат в марте 1806 года въезжает в Дюссельдорф. Толпа в восторге. Крики «Да здравствует Наполеон! Да здравствует Жозефина!» раздавались со всех сторон. Их инициалы красовались везде. Везде говорили о славе Наполеона. И, как бы в продолжение славословия в его адрес, на устах у всех были рассказы о благодеяниях Жозефины.

Какой поток поэзии – од, строф без рифм и стансов без созвучий! Всё это изливалось в посвящаемых Жозефине альманахах и народных листках, которые, собранные воедино, образовали бы устрашающие тома.

По городам странствовали куплеты вроде этих, которые распевали в 1804 году в Ахене:

Наполеон – опора народа, которому Жозефина очень дорога,

Они оба несут благо Франции…

И т. д.

Куплеты, которые распевали после Аустерлица:

Несчастный всегда найдет в ней конец своей печали.

Смягчить его ужасную муку – долг, милый ее сердцу.

Она помогает бедноте, устраивая всеобщее счастье,

И своей тихой благотворительностью она достойна

своего супруга.

Вот еще пример:

В чертах Наполеона угадывается бог войны,

Если бы доброта имела имя, ее звали бы Жозефиной.

Вот заря легенды. Благотворительность, благодеяния императрицы будут лейтмотивом, воодушевляющим современных Жозефине поэтов, официальных и добровольных, великих учителей Университета и департаментских писак.

А 18 марта 1807 года хор, в который вошли Полина, мадам де Ремюза, Жюно и другие не менее значительные придворные, спел хвалебные куплеты в самом Мальмезоне. Жозефина была растрогана. Казалось, исполнители были растроганы так же.

И правда, благотворительность – удел императрицы. Ведь всё остальное, то есть всё, совершается трудами императора. И кто же, как не император, обеспечивает саму возможность творить благо? К тому же императрица не искала случая сделать добро, напротив, она следовала диктату случая.

Приглядимся к тем, на кого обращалась благотворительность Жозефины. Среди них есть и бедняки, и несчастные вдовы, и обездоленные сироты. И им она давала много, как, впрочем, и положено императрице.

Однако ее рука не оскудевала и тогда, когда помощи, не всегда оправданной, просили и совсем другие люди. И это весьма уменьшает значение сделанного императрицей.

Опубликован список имен, удостоенных Жозефиной христианских пенсий. Назидательный перечень! Сколько гербов! В том числе и Богарне. Ему перепали десятки тысяч франков.

«Непримиримый» Богарне писал Гортензии, своей племяннице: «Благодеяния ее величества императрицы дали мне даже возможность расквитаться с долгами, сделанными мною в Испании. Теперь у меня нет иного стремления, как только сделаться, благодаря вашей и моего племянника дружбе, в состоянии приобрести приличную собственность, где бы я мог найти тихое убежище, которого давно уже домогаюсь, и содержать штат, приличествующий моему настоящему положению».

Как отказать такому просителю в приличной его положению собственности?

И именно такие, как «непримиримый» Богарне, титулованные попрошайки с особым усердием помогали в распространении легенды о «доброй Жозефине». И Жозефина, всегда только равнодушная, но никогда не добрая по-настоящему, поощряла их усилия.

Но кто был у истоков этой легенды?

К сожалению, сам Наполеон, вопреки всему не мысливший тогда жизни без «милой подруги». Он поставил Жозефину на ту высоту, на какой она в глазах толпы и оказалась.

Он заявлял, что в свое отсутствие оставляет «главой семьи» Жозефину. Замечая при этом: «Моя семья – семья политическая».

Он заставил Наполеонидов стушеваться перед Жозефиной.

Он сделал из Жозефины нечто большее, чем жену императора. Он превратил ее в настоящую императрицу. Все префектуры поместили в своих залах бюсты Жозефины (работы Шоде, по 100 франков за штуку).

Сколько почестей… Как будто в утешение за неисчезающий страх возмездия… Как будто императрице надо торопиться насладиться обожанием подданных, пока оно не испарилось вместе с ее положением первой дамы Империи…

У Жозефины, как и у Наполеона, имелись почетные апартаменты, состоящие из нескольких гостиных, столовой и концертного зала.

Так же как и император, императрица располагала внутренними апартаментами, состоящими из гостиной, спальни, уборной и будуара, где прислуживали исключительно камер-юнгферы.

Мужчин там не принимали. И чтобы дать знать о себе, дежурный камергер тихо скребся в дверь маленькой гостиной. Дверь открывала дама. Она же отправлялась принимать распоряжения императрицы.

При Жозефине состоял оруженосец, исполнявший обязанности почетного кавалера. Ему надлежало поднимать с пола всё, что могла уронить беспечная Жозефина. За императрицей следовали два пажа. Они несли шлейф императрицы при каждом ее выходе из внутренних покоев.

А каким величественным был кортеж императрицы, шествовавшей в церковь! Принцессы, статс-дамы, фрейлины, все в шелках, бархатах и кружевах… Пажи в изумительно красивых зеленых с золотом костюмах, не менее блестящие оруженосцы и камергеры… Жозефина казалась центром и направляющей силой процессии. Казалось, что Жозефина не только указывает направление движения, но и задает ритм дыхания. О, она умела делать это.

Во время обеда старший камергер приказывал наливать кофе для императрицы при себе, потом брал из рук пажа золотую чашку и подносил Жозефине. Он же подавал императрице посуду для мытья рук за едой. А салфетку подавал и принимал у императрицы первый префект.

Когда по окончании обеда Жозефина входила в салон, в котором в это время собиралось общество, все вставали, как и при появлении императора.

На балу статс-дама держала веер императрицы, а фрейлина принимала приказания относительно приглашения танцоров, которым оказывалась такая честь.

И только когда Наполеона покинет последняя иллюзия, связанная с Жозефиной, и он утратит всякую надежду на то, что она родит ему сына, он перестанет возвеличивать ее и решится на развод. Изображения Жозефины не увидят на триумфальных арках, возводимых в честь императора. Ее изображения не увидят рядом с изображением Наполеона на Вандомской и Булонской колоннах. Наполеон как бы давал понять этим, что не намерен брать Жозефину с собой в будущее, что кульминация ее славы должна остаться в настоящем, которое неизбежно превратится в прошлое.

Но Наполеон не предусмотрел, что легенда, одним из творцов которой он сам стал, затмит то дурное, что известно о Жозефине. Напрасно он, великий и прямодушный, доверился суду потомков и слепоте (притворной или настоящей) современников.

Чтобы загладить прошлое…

Имеет ли женщина с таким прошлым право ревновать? Да, если ревнует того, который, несмотря на это прошлое, вознаградил ее за минуты былой любви выше всяких человеческих возможностей. И если ей, этой женщине, сорок четыре года. И она слишком привыкла к лакомствам…

Как хотела бы Жозефина, чтобы все забыли о ее прошлом, таком нечистом, таком подозрительно-двусмысленном. Оно настолько дурно, что даже она сама не в состоянии оправдать его перед собой.

И Жозефина переходит в наступление. Она следит за мужем, платит лакеям, чтобы те шпионили за ним. Она устраивает сцены ревности. Она явно хочет упредить мужа, показать, что и у нее есть козыри. (Вспомните о блестяще удавшемся шантаже перед коронованием и поймете, что за подкладка у ревности Жозефины.)

Этот приступ (в 1809 году) – не первый.

След своеобразной ревности тянется с первых дней свадьбы. В те дни, она, прелюбодействуя и выказывая полное равнодушие к молодому мужу, приказывает следить за Бонапартом некоему лицу, приближенному к генералу. Шпион со временем удостоится имени принца Невшательского и Ваграмского, и на его счет будет сделан вклад в 1 254 945 франков.

В год свадьбы Бонапарта и вдовы Богарне Александр Бертье числился начальником генерального штаба Итальянской армии генерала, о победах которого он со временем будет с упоением повествовать. К нему-то и обратилась Жозефина, чтобы на важный случай быть осведомленной о делах и поступках мужа.

Существуют письма Бертье, уничтожающие малейшие сомнения в их деловой связи. Как тонко осведомляет он «любезную гражданку», «достойного друга»! Она, конечно, всё понимает с полуслова, читает между строк.

«Ваш любезный супруг чувствует себя отлично, – пишет Бертье ей из Вероны 13 ноября 1796 года. – Я об этом забочусь, рассчитывайте на мою привязанность к нему и мою дружбу к вам. Я заслуживаю его доверие…»

Шесть дней спустя: «Обнимаю вас, рассчитывайте на мою привязанность к вашему любезному супругу. Никогда не сомневайтесь в том, во что я вас посвятил».

Письмо от 22 ноября из Вероны еще выразительнее: «Будьте же счастливы. Вчера ваш муж, читая присланное мне вами письмо, сказал: "Признайтесь же, что у меня очаровательная жена. Да, я ее очень люблю и нахожу, что в мире нет другой такой. Как-нибудь, Бертье, надо нам с вами отправиться в Милан. С каким удовольствием обниму я там мою женушку!" Я полагаю, как и вы, что, говоря об объятиях, он думает о большем».

И переписка продолжается в таком же фамильярном и шутливом тоне.

Нужно выделить только следующее письмо, потому что оно показывает, до чего ожесточена была ревность Жозефины, в тот момент ворковавшей с Шарлем. А возможно, именно потому, что она ворковала с Шарлем…

Из Анконы Бертье пишет:

«Получил ваше очаровательное письмо, достойная и любезная гражданка. Признаюсь, оно доставило мне большое удовольствие в той части, которая касается меня, но много огорчения в той, что касается вашего душевного состояния. Уважайте же меня настолько, чтобы поверить мне. Да, клянусь вам, у вас нет друга более истинного и тем более искреннего, что эта дружба лишена всяких личных интересов[28].

Я так предан вам, что клянусь, сказал бы, если бы Бонапарт хоть немного был бы не прав перед вами.

Нет, он ни в чем не виноват. Он любит вас, обожает, он несчастен от химер, от предчувствий, которые заставляют вас верить в несуществующее. Я не покидал генерала Бонапарта в течение всего похода.

Ну будьте же счастливы! Всем, что есть самого святого, клянусь вам, что он всегда занят только вами. Нет, больше – нет женщины столь любимой, столь уважаемой, как вы.

Сколько раз говорил он мне: "Согласись, милый Бертье, что я очень несчастлив! Я с ума схожу по жене, думаю только о ней, суди же сам, насколько она ко мне несправедлива!"

Я могу только подтвердить его слова. Почему, когда он, занятый великими делами, выбирает момент броситься в ваши объятия, вы вместо самого радостного наслаждения находите причину для слез? Нет, вы не рассудительны. Простите, у вас нет друга лучшего, нежели я.

Бонапарт любит вас искренно: не старайтесь мучить себя. Не отвергайте нежности, заставляющей его так сильно страдать. Как вы к нему несправедливы!

Да, я люблю его. Я не могу не любить его, зная его качества, его сердце, и вас люблю за те же качества.

Будьте же счастливы! Положитесь на меня. Обещаю вам – моя дружба не скроет от вас ничего».

И еще раз Бертье доказывает свою бдительность в письме из Толентино:

«Не беспокойтесь: ваш муж обожает вас и, если бы вы пожелали, был бы очень счастлив, так же как были бы счастливы и вы.

Я самый искренний друг ваш и, повторяю, предупредил бы вас, если бы ваш муж был виноват перед вами. Но он далек от того. Никогда вы не могли бы найти человека более привязанного, но который, озабоченный великими делами, не в состоянии, быть может, предвидеть мелочи, которые случайно покажутся предумышленными и которые далеки, клянусь вам, от того, о чем он думает».

Бертье расточает уверения и клятвы. Самая влюбленная и подозрительная женщина удовлетворилась бы меньшим. И действительно, тогда Бонапарт был верен Жозефине.

Позже, когда Жозефина сама толкнула Бонапарта на путь измены (во времена Консульства и Империи), она начала обставлять сцены ревности еще худшим антуражем.

Она начала обвинять Бонапарта в желании отравить ее, чтобы отделаться. Она повторяла это всякому встречному – Жозефу, мадам де Ремюза и другим.

«Кто знает, на что он способен? Воспротивится ли он потребности отделаться от меня?» – жалобно рыдала Жозефина. И рыдания «несчастной» вызывали сочувствие даже у Барраса: «Она боялась быть отравленной Бонапартом».

«Отравление» – какой это прекрасный аргумент для разбирательства при угрозе развода.

Наполеон не замедлил узнать источник шума. Он шутил, считая невозможным сердиться на жену. «Представьте, – говорил он Луи, – эта женщина плачет каждый раз, как только у нее дурно варит желудок, потому что считает себя отравленной теми, которые хотят, чтоб я женился на другой».

Еще во времена Консульства Жозеф в предвкушении желанного для всех Бонапартов развода говорил брату: «Ты будешь перед Францией, перед Европой и передо мной, хорошо знающим тебя, ее отравителем. Кто не поверит, что тобой сделано то, что сделать было вполне в твоих интересах?

Лучше предупредить эти постыдные подозрения. Брось ее по политическим причинам и не заставляй думать, что ты отделался от нее путем преступления».

Так что даже те, кто хотел развода едва ли не больше всех, не допускали мысли о преступлении в отношении Жозефины. Что же до Наполеона, то и за все блага мира он не пошел бы на такой шаг.

Так кто несет ответственность за сплетни о Наполеоне, ищущем случая отравить бедную Жозефину? Сама Жозефина. Отзвуки ее жалоб слышатся в пасквилях на великого императора.

Хотя в пасквили должны были бы попасть совсем другие картинки. Например, та, которая бы изобразила Жозефину, преследовавшую всякую женщину, приближавшуюся к императору. Жозефину, шпионящую за Наполеоном и находящую удовольствие в этой низкой и гадкой роли. Или Жозефину, в некотором роде даже благодарную одной из любовниц мужа, потому что ее поведение представило долгожданный случай выразить императору немой укор…

Де Мерикур с убежденной серьезностью во времена Второй Империи скажет: «Жозефина слишком высокое и благородное создание, чтобы жало ревности могло ее коснуться».

Ее коснулось нечто похуже, чем жало ревности. Это было коварство, прикрывавшееся ревностью.

«Благородная Жозефина»… А не она ли пустила в свет сплетню о кровосмесительной связи Наполеона и Полины?

Но, по крайней мере, сохраняет ли она сама себя в это время чистой от подозрений и упреков?

Можно сказать – почти. Здесь придется пренебречь Баррасом и Леви Гольдшмидтом, который дает императрице в любовники Раппа, Каффареля, Тальма, де Жюлиана и мамелюка Рустама.

Это слишком много даже для Жозефины. И вовсе не потому, что она исполняет требования этикета, решительно предписывающего: «Императрица никогда не принимает в своих внутренних апартаментах никого из мужчин, разве только для услуг». Правда, некоторая двусмысленность последних слов способна смутить. Особенно тех, кто близко знаком с Жозефиной… Но поверьте, всё не так страшно.

Мадам де Ремюза дает свою версию личной жизни Жозефины тех лет.

Она намекает на интимные отношения, связывавшие Жозефину и принца Мекленбург-Шверинского, и относит этот краткосрочный роман ко времени пребывания двора в Фонтенбло в 1807 году. Тогда принц явился во Францию, чтобы добиться вывода французских гарнизонов, оккупировавших его владения.

Возвращаясь в воспоминаниях на год назад, мадам Ремюза намекает на причину неожиданного желания Жозефины сопровождать мужа в поездке в Польшу: «Она тогда питала нежное чувство к молодому оруженосцу императора». Мадам де Ремюза, словно не в силах преодолеть стыдливость, не приводит никаких свидетельств, не называет имен. В этом мадам де Ремюза – достойная ученица Барраса, свято исповедующего «рыцарские правила», если ей это выгодно. В данном случае мадам де Ремюза, знай она действительно о чем-нибудь пикантном, уж наверное бы проговорилась и наверное бы назвала имена и место романтических событий.

В эпоху Империи Жозефина по понятным мотивам держится настороже. И даже такие проныры, как Баррас и мадам де Ремюза, оказывались непосвященными в интимные тайны императрицы. Жозефина, по выражению современника, «сохраняла внешние приличия и вела жизнь, ничем не забавлявшую публику». Что касается галантных шалостей, «она в эту эпоху, казалось, совсем не имела к ним склонности».

Всё это давало возможность предполагать, что Жозефина раскаивается, что она стремится изгладить из памяти (других, да и своей собственной) дурные поступки прошлых лет.

Еще и еще раз скажем: Жозефина умела носить маски и меняла их с поразительным проворством. Притворщица (или, если угодно, актриса) по натуре, она не испытывала при этом неудобств нравственного порядка. Жозефину воодушевляла единственная цель – удержать то, что свалилось ей в руки. В ней не было потребности искренней благодарности Наполеону, а значит, не было и потребности раскаяния. По-настоящему она хотела лишь одного – владеть Наполеоном как средством для роскошной жизни.

Она не раскаивалась. Она вела себя как вор, застигнутый во время кражи. Чтобы избежать правосудия, вор добровольно отдает добычу. Но поселяется ли в его душе раскаяние? Не выжидает ли он просто безопасный случай для продолжения ремесла…

Но опасность настигла осторожную Жозефину с совсем другой стороны.

Она, родившая в браке с де Богарне двоих детей, теперь наказана бесплодием. При этом если отсутствие наследников в обычных семьях так и остается домашней трагедией, то в семьях монархов личная беда супругов превращается в проблему нации.

Жозефина понимает, что ее бесплодие может стать причиной для развода. В таком случае разводят даже коронованных особ.

Однако она все еще надеялась.

Так, Наполеон готов был назначить своим преемником своего племянника, сына Гортензии, усыновив его. (Гортензия была замужем за братом Наполеона Луи.) К несчастью, столь любимый императором мальчик умер.

Тогда у Жозефины сложился отчаянный план – заставить Наполеона усыновить Евгения. Это был план ее решительного сражения Наполеонидам. Император усыновил Евгения. Жозефина несколько умерила свой пыл.

А судьба уже начала отсчитывать последние месяцы Жозефины – жены Наполеона.

«Старушка» в изгнании

Жозефина разведена или отвергнута?

В 1809 году Великая Империя достигает апогея. Ей не хватает одного – залога вечности, гарантии исполнения контракта, заключенного между императором и нацией. Что случится с Империей после Наполеона, если он не оставит законного наследника?

«Мое перо способно рождать детей», – сказал Наполеон Жозефу. Наполеон давал жизнь новым родам и фамилиям. Но он же, возможно, обрекал их на смерть тем, что его власть оказывалась лишенной преемственности.

И кроме того, что значат эти все «дети» в сравнении с родным ребенком, плотью и кровью, естественным продолжателем дела отца и императора?

И Франция понимала это. Она молча одобряла выбор Наполеона. Если он как мужчина решил принести Жозефину в жертву императорскому долгу – значит, так тому и быть.

Фуше замечал, что существовало единогласие во мнениях по этому вопросу и нетерпение видеть осуществление новой стратегии Наполеона. Ибо «каждый теперь сознавал, что у него нет иной гарантии личной безопасности и безопасности собственности, кроме детей императора».

Слухи об окончательной готовности императора к разводу стали просачиваться за пределы двора. Тут же пошли разговоры о том, что причина не в бесплодии императрицы. Говорили, что Жозефина наконец наскучила мужу, что он устал от нее и ее ласк.

Но утверждать так – значит плохо знать Наполеона. Любовь – огромное чувство (а то, что привязывало Наполеона к Жозефине, было хоть и мучительной, но все же любовью). Но есть средство, способное усилить его. Это ощущение конца любовной эпохи.

После разлучения с Жозефиной Наполеон впал в состояние надрыва, его захватила и подавила немая печаль. Она погнала императора в зимний Трианон. Он часами сидел в одиночестве. Без сомнения, вспоминал и, может быть, плакал…

Но что такое судьба женщины в сравнении с судьбой отечества? И что такое переживания любящего в сравнении с долгом императора? Как тогда писали: «Отечество стоит впереди женщины, император – впереди человека, а человек – впереди влюбленного». Так с холодной математической логикой решилась «проблема Жозефины».

Французы назвали развод Жозефины и Наполеона «сделкой двора». И в соответствии с этим отнеслись к появлению девицы, прибывшей из Австрии.

В этой истории есть и другие страницы, заслуживающие внимания. Мы уже отмечали, что с некоторых пор Наполеон не отказывал себе в любовных удовольствиях за стенами спальни Жозефины. И он имел случаи убедиться, что может стать отцом.

Но это был аргумент скорее для других, чем для самой Жозефины. Она уже давно боролась с собственной бесплодностью, но успеха не достигала.

«Я был действительно свидетелем, – говорит Бурьен, – стараний медицины относительно возвращения Жозефине признаков плодородия, переставших проявляться».

Сколько горечи и страдания в словах Наполеона, сказанных им в 1816 году на острове Святой Елены: «Мне было необходимо иметь сына от Жозефины, он сделался бы для меня счастьем не только в политическом смысле, но и стал бы моей личной усладой… Он сохранил бы Жозефине спокойствие и устранил бы ее ревность, не дававшую мне отдыха».

Это слова Наполеона, претерпевшего от Жозефины столько ужасных минут… И все еще нежного и желавшего покоя себе и Жозефине рядом с собой.

Между ними встали не упреки во взаимной неверности, между ними стал нерожденный ребенок. И он же развел их по разные стороны земной жизни.

И когда придет час, Наполеон, объясняя причины развода, будет говорить только о ребенке. И ни слова о любви, далеко не всегда получавшей удовлетворение.

Итак, в первых числах октября 1809 года император принимает решение сообщить жене о своем намерении. Наполеон не хочет делать этого лично и просит Лавалетта, жена которого приходилась родственницей Жозефине, взять на себя тягостную миссию, чтобы «друг императрицы мог сделать менее горькой подносимую ей чашу». Однако Лавалетт отказывается, и именно из-за родства.

Двадцать шестого октября, во время пребывания двора в Фонтенбло, император наконец решается сам поговорить с Жозефиной.

Он говорит об интересах Империи, о том, что вынужден подписать указ…

Жозефина чувствует, что на этот раз бесполезны слезы и тщетны мольбы.

Но вот соломинка: Наполеон еще не определил дня печальной церемонии.

Соломинка осталась соломинкой…

Тридцатого октября, после обеда, император объявил, что «Акт отвержения» будет прочитан и подписан 15 декабря – через тринадцать дней после пятой годовщины коронации.

И тут Жозефина дала волю слезам и крикам. Истерика перешла в исступленный вой, а исступленный вой – в истерику.

На шум в комнату вбежал Боссе. Жозефина распростерлась на полу. Наполеон склонился над ней. Император сделал Боссе знак, и они вдвоем принялись поднимать затихшую в беспамятстве Жозефину.

Когда они несли Жозефину по внутренней лестнице (один поддерживал тело за талию, другой – за ноги) в собственные покои императрицы, та голосом, похожим на дуновение ветерка, шепнула Боссе: «Вы сжимаете меня слишком крепко».

Боссе, вспоминавший об этом через десять лет и сохранивший тогдашнее изумление, замечает: «Я понял, что мне нечего опасаться за ее здоровье и что она ни на секунду не теряла сознания».

Какая актриса! Актриса во всем и всегда!

С того дня Жозефина не упускала возможности сообщать о предстоящем разводе всем встречным: лекарю, цветочнице, горничным. У Жозефины новая роль – роль невинной жертвы интересов Империи.

С ее лица не сходило выражение покорной печали. Такой и запечатлел художник Жозефину на гравюре, с которой она меланхолично улыбается из-под вуали.

Жозефина не отменила балов. Напротив, она бросилась в развлечения, как будто можно насытиться впрок…

Но и среди веселья Жозефина не выходила из образа. Один из приглашенных на бал в ратуше 4 декабря записал: «Была замечена печаль императрицы Жозефины».

Одиннадцатого декабря император поехал охотиться к Бертье в Гро-Буа. «Их величества император и императрица присутствовали вчера на блестящем празднестве, данном его высочеством принцем Невшательским в его имении Гро-Буа», – писал «Вестник Империи».

Но он умолчал о случившемся там досадном происшествии. Празднество закончилось спектаклем, на котором, кроме императора и Жозефины, присутствовали три короля: Вюртембергский, Вестфальский и Неаполитанский, а также князь Куракин и адмирал Чичагов.

Бертье получил приказ доставить обществу как можно больше развлечений. Особенное внимание приказано было обратить на императрицу, согбенную, как отяжелевший вялый цветок, удрученную отчаянием.

Бертье выписал актеров варьете, чтобы поставить собиравшую весь Париж пьесу Ода «Руссель-младший, учитель декламации». И первая же сцена вызвала общее изумление выбором пьесы.

Руссель-младший комически жаловался на отсутствие наследников. И добавлял: «Тяжело такому человеку, как я, не иметь никого, кому можно передать наследие славы. Я разведусь, чтобы жениться на молодой женщине, с которой буду иметь детей».

Бертье, то ли по недомыслию, то ли в желании наилучшим образом исполнить приказ веселить императрицу, надрывался от смеха. Император нашел, что он очень невоспитан, и, когда занавес опустился, спросил:

– Давно ли играют эту пьесу?

– С год, государь.

– И она имеет успех?

– Громадный успех.

– Досадно. Если бы она была мне известна, я запретил бы ее. Господа цензоры, кажется, поставили своей задачей только и делать, что глупости.

И Наполеон уехал.

С этой минуты император занялся хлопотами о признании консисторией недействительности его брака, указывая ей через Камбасереса на формальные поводы. Теперь пришлись кстати издержки торопливости и гражданского, и церковного обрядов. Консистория, хотя и польщенная, не преминула заметить, что, быть может, пристойнее было бы обратиться к папе, на что Камбасерес возразил, что не имеет приказания вступать в сношения с Римом.

– Но папа в Савоне, – говорили священники.

– Мне не поручено сноситься с ним.

– Но есть палата кардиналов в Париже.

– Они не имеют юрисдикции.

– Но существует еще комиссия кардиналов, архиепископов и епископов, заседающая по делам Церкви.

– Они не составляют трибунала.

Консистория подчинилась и на заседании 9 января 1810 года вынесла приговор об уничтожении брака, присудив супругов «для исправления» церковных канонов к милостыне и указав, «что их величества не могут более иметь сношений, не навлекая на себя канонических штрафов».

А тремя неделями ранее, вечером 15 декабря 1809 года, в Тюильри в присутствии всей императорской фамилии, Камбасереса и Реньо де Сен-Жан д’Анжели состоялась печальная церемония, похожая на похороны.

Наполеон, с видом застывшего и торжественного величия, выразил желание подчиниться воле народа, а Жозефина ответила краткой речью, выученной наизусть утром за туалетом.

Не обошлось без слез.

Акт подписан.

В последний раз взглянула императрица на трон. И, мгновенно одряхлевшая, она с трудом добралась до пока еще своих покоев, чтобы провести там последнюю ночь. Одна.

Чтобы утешить креолку

«Мне очень скучно было вновь увидеть Тюильри. Большой дворец показался пустым, и я чувствовал себя там одиноким…» – это признание Наполеона.

Какой бы Жозефина ни была, она одушевляла торжественную суровость парадных залов и гулких галерей. Уехав 16 декабря из Тюильри в Мальмезон, Жозефина увезла с собой аромат дивных благовоний и радующие взгляд наряды. Дворец покинула женщина. Не важно, что она давно уже стала всего лишь миражом далекого видения, что грация ее несколько отяжелела, а очарование размылось временем…

Наполеон не мог оставаться во дворце без Жозефины. «Император уедет в воскресенье из Парижа, чтобы провести несколько дней в Трианоне. Оттуда его императорское величество отправится в Рамбуйе», – пишут в тот день газеты. А на следующий день известие подтверждается: «Его императорское величество император отбыл сегодня в 4 часа в Трианон».

В старом королевском парке, под серым небом, среди зимнего безмолвия император скроет свою тоску и будет досадовать на себя за свою меланхолию.

Что способно вознаградить его за принесенную жертву, за попытку вычеркнуть из памяти лучшие, хотя часто и тягостные, воспоминания, за отказ от чудного и страстного образа прошлого, за отказ от себя – молодого и пылкого?

Он оплакивал Жозефину как женщину, как спутницу, достойную его любви. Сейчас он не хотел думать о том, что эта женщина его обманывала и меняла на бивачных донжуанов и даже на нечто похуже. Он не хотел думать о том, что из-за нее не раз становился посмешищем…

Одно только жило в нем: любовь IV года. Она была первая, которую он полюбил, его первая любовь, его первая нежность. В благодарность за это и сохранил он к ней вибрирующую от малейшего прикосновения памяти привязанность.

Она если и не любила его, то верила в него в час робких дебютов. Она предчувствовала его великое будущее. И он благодарил ее (в его глазах всегда молодую и красивую) за то, что не пренебрегла им. Ему казалось, что он в долгу перед ней. И всю жизнь он платил по этому долгу.

Разве не рассчитался он со своей кредиторшей? И кто бы дал ей проценты большие, чем он?

Что же это за проценты?

Почести.

Для Империи Жозефина должна была остаться императрицей, миропомазанной, коронованной, царствовавшей. Нужно, чтобы знали, что она сошла с трона, чтобы удовлетворить желание народа иметь Наследника. Церковный и гражданский развод делает ее чуждой фамилии Бонапарта. Значит, теперь она снова Таше де ля Пажери или Богарне? Нет! Она продолжит носить фамилию императора. Это, конечно, противно канонам Церкви и букве закона, но не противно признательной памяти императора. Не о том же ли говорит записка, которую Наполеон написал Фуше в первый же месяц своего нового брака?

«Компьен, 24 апреля 1810 года.

Правда ли, что вышли гравюры под названием "Жозефина Богарне, урожденная ля Пажери"? Если это верно, то прикажите их конфисковать и наказать граверов».

Примечательно, что «Императорский альманах» после перечня «Двора Марии Луизы» издает «Двор императрицы Жозефины». И без Империи и трона Жозефина не перестает быть императрицей.

Не отказывает Наполеон Жозефине и в деньгах, как, впрочем, и всегда. Как и всегда, их оказывается слишком мало для аппетитов Жозефины.

«Монитёр» 17 декабря 1809 года опубликовал статьи сенатского решения:

«Статья первая. Брак, заключенный между императором Наполеоном и императрицей Жозефиной, расторгается.

Статья вторая. Императрица Жозефина сохранит титул и ранг коронованной императрицы-королевы.

Статья третья. Ее вдовья часть определяется ежегодной рентой в 2 миллиона франков из средств государственного казначейства.

Статья четвертая. Все распоряжения, могущие быть сделаны императором в пользу императрицы Жозефины из средств его цивильного листа, будут обязательны для его преемников».

Первым после развода распоряжением императора было его завещание относительно Жозефины, исполнить которое он просил народ и Империю. Обещал ли он Жозефине, как рассказывали, вдовью пенсию в 5 миллионов франков ежегодно и обширные владения?

Как бы там ни было, император понимал, какой доли лишает свое семейство и насколько неумеренным могло казаться другим такое содержание.

После развода Жозефина получила 2 миллиона франков, назначенных Сенатом, и прибавку ко вдовьей части в 1 миллион, дарованную сразу. Три миллиона – это очень по-императорски…

Из рачительного эконома Наполеон в расчетах с Жозефиной превратился в расточительного. То, что он пожаловал ей, никогда бы не увидели кровные родственники императора, Наполеониды.

Вдовью пенсию Наполеон назначил Жозефине из сумм государственного казначейства. Пусть так, но он делал ей другие щедрые подношения, из личных средств. Он продолжит оплачивать долги Жозефины.

Правда, Жозефине запретили бывать в Тюильри. Но взамен она получила замок в Наварре, Мальмезон и Елисейский дворец. Это – дача, замок у ворот Парижа и дворец в самой столице.

Император говорил Евгению: «Чего я больше всего желаю, так это чтобы она успокоилась и чтобы ее не волновала парижская болтовня».

Но Жозефина уже успокоилась. Она органично вошла в новую роль благородной ссыльной императрицы, покорной обстоятельствам и «тем крохам, которые посылает судьба». А, собственно, на что было жаловаться при ее-то послужном списке?

Мальмезон – место ссылки

Итак, она в ссылке. Осмотрим это место.

Полагали, что после развода императрица покинет если не Францию, то по крайней мере окрестности Парижа.

Носился слух, что Жозефина выберет резиденцией Ахен. Ничего подобного. Она отправилась в Мальмезон. И не только потому, что любила это место. Мальмезон – напоминание о только что прошедшем, милый его осколок. Кроме того, отсюда недалеко до Парижа. А для «ссыльной» Жозефины так важно иметь возможность быстро при необходимости (какой, Боже?) прибыть в столицу.

В 1809 году Мальмезон только смутно напоминал дачу, купленную во время Египетской кампании. Всё переделано, модернизировано и изукрашено. Это стоило несколько миллионов.

Бонапарт, возвратившись из Египта, нашел «замок рушащимся со всех сторон», свидетельствовала мадам Жюно. Она, безусловно, преувеличивала. Но все-таки таким, каким он был тогда, Мальмезон мало подходил для жизни, какую консул собирался вести в нем. Бонапарт говорил о тогдашнем Мальмезоне, что он «сухой, выжженный».

И поместье принялись оживлять.

В 1801 году реставрация продвинулась настолько, что архитектором Фонтеном и его помощником Персье (впоследствии – создатели наполеоновского стиля) уже были израсходованы 600 000 франков. На вопрос Бонапарта, сколько еще вложений понадобится, последовал ответ: «Более миллиона». Благодаря Жозефине эта сумма вырастет почти вчетверо.

Отстроили два дорических павильона при въезде в парк.

Увеличили столовую. Правда, переделки привели к тому, что столовая почти не использовалась и приглашенных в сезон усаживали обедать в саду, в палатке.

Из трех комнат нижнего этажа сделали галерею, куда потом свезли множество бесценных картин и античных статуй.

Из прежней спальни сделали зал Совета, в виде военной палатки, обитой шелком, в то время трехцветным.

На первом этаже Бонапарт занял три комнаты: ванную, уборную и спальню, окрашенную в серый цвет, с кроватью на римский лад в алькове.

В двух шагах оттуда – четырехугольная комната Жозефины.

Библиотека – любимое место занятий Бонапарта. Она разделена на три части дорическими колоннами красного дерева, поддерживающими декорированные арки. Письменный стол из красного дерева с золоченой бронзой, с самопритворяющимися ящиками. Чернильный прибор из слоновой кости с бронзовыми инкрустациями и тремя вазами. Средняя ваза скрывает звонок. Сбоку – бронзовый золоченый факел в три свечи. Вертящееся кресло из вяза, обитое зеленым шелковым кантом.

Когда на улице бывало жарко, письменный стол из библиотеки выносили на улицу и ставили под тиковый тент, на маленький мостик, перекинутый через ров во дворе.

В Мальмезоне был даже театр. Устроенный сперва во втором этаже, он не понравился Наполеону малыми размерами. Его перевели во временный зал, сооруженный в парке, в ожидании возможности исполнять комедии на настоящей сцене, за которую Персье и Фонтену заплатят 30 000 франков. Со временем парк населили статуями, героями и богами. Из музея привезли два красных мраморных обелиска – каменные сторожа, призванные охранять очаг завоевателя Египта.

Парк простирался до Рюейля. Постепенно путем целенаправленных приобретений он значительно увеличится. Там было всё: молочная ферма; озера; теплицы и оранжереи; английский сад, разведенный знаменитым Бертольтом и поддерживавшийся в должном виде специально приглашенным англичанином; мостики, бельведеры, гроты, каскады; даже храм Любви, или Фортуны (его называли и так и этак, с намеком, что обе они улыбались Бонапарту).

Предметом особой гордости и попечений Жозефины стали теплицы, где она собирала – и по каким ценам! – самые редкие, самые прекрасные, самые нежные цветы, душистые образы родной Мартиники. Жозефине много цветов дарили, знали, что это трогало ее.

Мать прислала Жозефине манговые деревья и семена манго; Отто, комиссар в Лондоне, – карликовые деревья.

Жозефина писала ему из Мальмезона в 1801 году:

«Очень вам благодарна, гражданин, за ваши новые любезные заботы. Очень сочувствую вашему предложению помочь мне всеми возможными для вас способами в исполнении моего плана натурализации во Франции разных полезных деревьев. Некоторое время назад я выписала большое количество таковых из Америки, что не помешает мне прибегнуть еще и к вам.

Я в восхищении, что обязана частью вам удовольствием, ожидаемым мною от удачи моего проекта.

Вы дали мне надежду, что садовник согласится дать вам несколько любопытных семян. Прошу напомнить ему о его обещании.

Собираюсь послать вам вскорости выписку растений, которые нужно спросить у господ Зее и Кеннеди.

Примите уверения в особом моем сочувствии».

Любовь к цветам так сильна в Жозефине, что цветы стали одним из самых приятных ей подарков.

Гортензия, в то время уже голландская королева, в 1806 году пишет матери из Голландии:

«Посылаю тебе плоды, которые, наверное, еще не созрели во Франции: их выписывают в лучшие оранжереи.

В Роттердаме мне оказали любезность: думая, что я имею твою любовь к цветам, в залу, где был подан завтрак, собрали все самые красивые. Я осмотрела их с видом знатока, но думаю, что тебе они показались бы прекраснее, нежели мне.

Прощай, милая мама. У тебя столько прекрасных растений, что трудно найти для тебя новые».

Иногда явная для всех любовь Жозефины к цветам служила прикрытием любовных интриг.

Она писала близкой подруге:

«Мальмезон, имевший для меня столько привлекательности в этом году, кажется сейчас пустынным и скучным[29].

Вчера я так поспешно уехала, что не имела времени сказать что-либо садовнику, который обещал мне цветы.

Я непременно хочу ему написать. Я хочу засвидетельствовать ему мою печаль, так как, моя милая крошка, она очень сильна…»

Занимательное, должно быть, садоводство у садовника, вызывавшего такую «сильную» печаль. Но, в конце концов, так как Жозефина любила цветы, не естественно ли, что она любила и садовника. Остается узнать, которого.

Граф д’Англез дает такое объяснение любви Жозефины к цветам: «Чересчур несчастная в царствование своего супруга от его грубости и пренебрежения, она прибегла к ботанике и довольно далеко ушла в этой приятной науке».

Но для нас нет секрета в том, что именно переживала Жозефина в царствование своего супруга. Любовь же Жозефины к диковинным растениям – это продолжение ее любви ко всему яркому, всему, что составляло предмет вожделения для уроженки экзотической страны. И стало предметом еще большего вожделения для креолки, живущей во Франции. Иметь такие растения здесь – это признак роскоши, которую могут позволить себе очень немногие.

Жозефине мало было растений. Она выписывала крикливых попугаев, ловких и хитрых обезьян, мериносов, кенгуру и газелей, которых Бонапарт угощал табаком из своей табакерки. В коридорах Мальмезона, его кулуарах, вестибюлях, передних – везде можно было видеть клетки, в которых бились, кричали и пели маленькие пернатые создания.

Должно быть, восхищенный всем этим кардинал Антонелли расхваливал «утехи Мальмезона». Ничего подобного не было даже в садах Ватикана.

Жозефина вырывала обитателей тропиков из привычной им обстановки, чтобы заставить жить рядом с собой, чтобы тешиться ими.

Экзотические гости тешили Жозефину насколько хватало сил. А потом многие из них умирали, не выдержав новых условий. Как умерла одна из очаровательных и страшных обезьян редкого вида, принимавшая дорогие лекарства с видом важной персоны; как умерли диковинные птицы, похожие на индеек. Их с головками, спрятанными под крыло, находили в утренние часы под кустами.

А жаль… Они величественно скользили по кротким волнам озера, как маленькие темные галеры, и с достоинством принимали хлеб из рук Жозефины. А сама Жозефина восседала в длинной шлюпке под створчатым шатром, шитым золотом. (Счет за эту роскошную лодку не был оплачен ив 1814 году, году смерти императрицы.)

Бонапарт любил, вернувшись из военного похода, пожить в Мальмезоне. Его прельщала жизнь в месте, где «дивно хорошо и чрезвычайно просто».

Встав в 5–6 часов утра, он работал в кабинете, откуда выходил только к завтраку. А в дни безотлагательной работы он приказывал сервировать себе завтрак на круглом столике рядом с письменным столом.

Завтракали в Мальмезоне в 11 часов, без гостей. Только по средам устраивались большие парадные обеды.

Бонапарт работал до 6 часов, времени обеда.

В официальный приемный день у дверей Мальмезона – толпа.

В другие дни – только приглашенные друзья. В Мальмезоне, на даче, близкие друзья Первого консула бывали, пожалуй, чаще, чем в Тюильри.

Фонтен перечисляет только дюжину приглашенных на один из дней отдыха. В действительности общество более многочисленно. Там бывает Вольней, к которому Жозефина питает «искреннюю дружбу» и «любовь к его уму», тот Вольней, который проводит иногда в Мальмезоне по сорок часов и возвращается оттуда больным; Мюрат, Лебрен, Жтоно, Тальма, Савари, Дюси, де Сен-Пьер, Дюрок, Камбасерес, Бертье, Талейран, Рапп, Корвизар, д’Арлевиль. Как-то Бонапарт в присутствии друзей, когда Жозефина игриво ударила его по плечу, шутливо обронил: «Господа, будьте свидетелями, моя жена меня бьет!» Д’Арлевиль удачно сострил: «Все знают, что ей одной принадлежит эта привилегия, генерал!»

Из женщин там бывали все представительницы ветреного общества тех дней.

Однажды англичане воспользовались простотой и даже беспечностью, царившей в Мальмезоне, и попытались захватить Бонапарта, выехавшего в Париж всего с двенадцатью человеками эскорта. Кадудаль и сто его сообщников, переодетые в мундиры национальных гвардейцев, взялись за это предательское дело за вознаграждение в 100 000 франков. Заговор вовремя раскрыли.

Бонапарт участвовал в играх гостей. Местом их чаще других бывал парк. Играют в чехарду, жмурки, в «ножницы». Бонапарт, как и положено в играх, плутовал, смеялся. Дурачась, подталкивал Жозефину, когда в теплые весенние ночи среди аллей, залитых бледным светом луны, начинали водить старинные хороводы («Вы, хороводники! Держите ровнее круг!»). Дамы надевали для таких случаев легкие юбочки и прозрачные шарфы. Ветер мягко касался изящной ткани, и она, казалось, с трепетом отдавалась ему.

Многих шокировал образ жизни Бонапарта в Мальмезоне. Талейран писал знакомому: «Приехал я в Мальмезон, и знаете, что я там делал и где устроил Первый консул свой рабочий кабинет? На одной из лужаек. Сидели на траве. Это ничего не значит для него, при его привычке к походам, сапогам и кожаным штанам… Но я! В шелковых чулках и штанах! Представляете ли вы меня сидящим на траве? Я разбит ревматизмом. Что за человек! Ему всё кажется, что он в лагере».

В день, когда Бонапарта сделали пожизненным консулом, он решил, что безыскусная мальмезонская жизнь не подходит для первого чина Республики. Это произошло 14 термидора X года (2 августа 1802 года). А 20 сентября он отправляется в Сен-Клу, чтобы осмотреть замок. И замок ему понравился. Так Сен-Клу стал постоянной резиденцией Бонапарта.

Двадцатого сентября помечена и записка Жозефины к нотариусу Рагидо, тому самому, который не советовал ей выходить за Бонапарта – «забияку, у которого только и есть что шпага да плащ».

«Сен-Клу, четверг.

Бонапарт во что бы то ни стало желает, любезный Рагидо, иметь купчую на Бузенвальское поместье, а также знать про него все подробности. Он желал бы иметь ее немедленно. Он хочет прогуляться туда сегодня вечером.

Примите, любезный Рагидо, уверение в моем уважении,

Жозефина Бонапарт».

До времен Империи он официально принимал начальствующих лиц в Сен-Клу. В Сен-Клу же Сенат сообщил ему решение народа, призывающего его на трон.

Однако к Мальмезону, как и ко всем вещам и существам первых лет его славы, Бонапарт сохранит тайное влечение.

Когда Бонапарт хотел убежать от самого себя и от своего сердца, он ехал в Мальмезон, чтобы насладиться безмолвным опьянением воспоминаний. Мальмезон видел его без орлов и пурпура, окруженного семьей и прекрасного своей будущей славой. Там он мог смеяться, бегать по аллеям…

И эти-то воспоминания вместе с Мальмезоном Бонапарт отдал Жозефине. Чего же больше?

Продолжение легенды

Легенда изображает Жозефину времен «мальмезонского заточения» олицетворением безутешной печали и благородного отчаяния, медленно умирающую от разлуки с Наполеоном.

Но действительно ли она столь безутешна? Отвечая на этот вопрос положительно, обращают внимание на письмо Жозефины Мармону, в котором есть такие слова: «Вы знаете, какова моя привязанность к императору, и можете судить, что я выстрадала. Только его счастье может вознаградить меня за такое самопожертвование». Но это письмо вряд ли стоит использовать в качестве решающего аргумента, так как оно направлено тому, кто непременно должен был показать его императору.

Не аргумент и заметки Жоржетты Дюкре, которая писала скорее с усердием, нежели с точностью: «Императрица, сохранив к императору привязанность, граничащую с обожанием, не позволила переставить ни одного стула в помещении, которое он занимал, и предпочла тесниться. Всё осталось в том же самом положении, как было, когда император покинул свой кабинет: книга по истории, положенная на бюро, на той странице, где он остановился; на пере сохранились чернила, которыми минуту спустя могли писаться законы для Европы; карта земных полушарий, по которой он показывал страны, которые он хотел завоевать, носила некоторые следы нетерпеливых волнений, причиненных, быть может, легкими возражениями. Жозефина взяла на себя труд стирания пыли, осквернявшей то, что она называла "своими реликвиями", и редко давала разрешение входить в это святилище.

Римская постель Наполеона без занавесей, по стенам его комнаты развешаны ружья и несколько принадлежностей мужского туалета разбросаны по мебели. Казалось, он сейчас войдет в эту комнату, откуда он изгнал себя навсегда».

Какая трогательная картина… Только она имела не слишком много общего с реальностью.

Как, не утешившись, Жозефина могла бы менее чем через месяц после развода настойчиво вмешиваться в переговоры о женитьбе Наполеона? А ведь она даже давала советы Меттерниху относительно невесты – Марии Луизы. Жозефина даже предложила свои услуги самой австриячке. И та, нисколько не считая это компрометирующим, соглашается «поболтать». Известно, чем закончилась эта болтовня.

Как, не утешившись, могла бы Жозефина принимать в Мальмезоне мадам Валевскую с сыном. Как могла бы она, отвергнутая и безутешная, принимать любовницу «обожаемого Наполеона», к которой он питал нежные чувства и которая родила ему ребенка?

Вот отрывок из сочинения некоего автора, составившего короткий диалог между императрицей и Б.:

«– Вы несчастны, мадам?

– Не настолько, как думают. Во мне досада, но не злоба; воспоминания, но не сожаления. Признаюсь, что я не могла уничтожить в себе некоторую нежность к Наполеону с тех пор, как он меня отверг. Так мы созданы, особенно когда доходим до той чрезмерной степени доброты, какую дает нам привычка не отказывать ни в чем. Мы любим тех, кто нас оскорбляет, и чувствуем, что имеем сердце, когда его разрывают.

– Имеете ли вы еще некоторую слабость к Наполеону? – и вы об этом спрашиваете? Ах! Да, я люблю его: я не могу освободиться от любви к нему…»

Это тоже часть легенды. Жозефина только играла безутешную любовницу, надеющуюся на возвращение возлюбленного. (Иначе зачем она так старалась женить Наполеона?)

Жозефина разыгрывала целые сцены, когда ожидала визитов императора. Накануне она, по собственному уверению, чувствовала себя растроганной и трепещущей. Жозефина утверждала, что вынуждена оставаться в кресле в ожидании Наполеона, так как лишалась сил двигаться.

Наполеон всегда отдавал распоряжение, чтобы при его встречах с Жозефиной присутствовали третьи лица. Может быть, он сам не был уверен в своих чувствах? Может быть, он опасался выказать то, чего так ждала Жозефина – грубое пробуждение чувства, вспышку былых любовных воспоминаний?.. Это осталось его тайной.

Но и это Жозефина толковала в свою пользу: император не дает ей «более заметных доказательств» своих чувств, опасаясь ревности Марии Луизы. Но это абсурдно… Наполеон, пожелай он возобновить интимные отношения с Жозефиной, нашел бы способ сделать это скрытно ото всех.

И наконец, как могла безутешная Жозефина поддаться плотскому порыву с кем-либо, кроме Наполеона?

Имеется свидетельство Виель-Кастеля-сына, который утверждает, что отец его вновь сделался после развода любовником Жозефины, каким уже был раньше. Этот Виель-Кастель слыл «значительной ничтожностью». Но это, очевидно, не служило для Жозефины поводом презирать его. Ведь не презирала же она Шарля.

Взглянем теперь на жизнь, какую вела в Мальмезоне безутешная Жозефина.

С девяти часов она причесана и одета, затянута в корсет. Жозефина раньше была противницей «этого орудия пытки», но теперь, начав отчаянно толстеть, вынуждена прибегать к нему.

Жозефина по-прежнему – преданная рабыня моды. Платья для нее шьет мадмуазель Маргарита, одна из первых мастериц Леруа. Девушка безвыездно жила в Мальмезоне, и императрица буквально осыпала ее подарками.

(После смерти Жозефины осталась куча неоплаченных счетов, она задолжала только портным 40 или 45 тысяч франков.)

Утро занимали визиты и покупки. Мальмезон вновь сделался местом паломничества продавцов женских уборов и безделок.

Жозефина не задумываясь ответила Бурьену, который выразил удивление по этому поводу: «Что делать, мой друг, всё это должно было бы быть для меня безразличным, но это привычка».

Что до гостей, их бывает много, и не из худших. Ясно, что одиночество отвергнутой в Мальмезоне – слабый пункт легенды.

Маршал Кастеллан отмечает в своем журнале 12 января 1813 года: «Я был в Мальмезоне, представлялся императрице Жозефине».

И не он один. Приезжавшие утром большей частью приглашались к завтраку. Как и обед, он состоит из одной перемены кушаний, вторую составляет десерт. Первая перемена включает супы, соусы, жаркое и пирожное. Всё подается сразу. За стулом каждого приглашенного – лакей, подававший по окончании трапезы синий лекарственный шарик и стакан теплой воды, чтобы прополоскать рот.

Что касается императрицы, то сзади нее – два лакея, скороход, охотник и главный метрдотель.

Завтрак продолжался три четверти часа. В Тюильри во времена Империи он отнимал не более двадцати минут.

Послеполуденное время проходило в болтовне, в игре на бильярде. Гости, впервые попадавшие в Мальмезон, глазели на сокровища картинной галереи.

Если погода была хорошей, гости разбредались по парку дразнить животных или наживали мигрень, любуясь яркими охапками тепличных цветов. Иногда все отправлялись в экипажах на прогулку по окрестностям.

Но все скучали. Недоставало Парижа.

В ожидании обеда Жозефина иногда играла на арфе красного дерева с орлом на верхушке, с украшениями из золоченой чеканной бронзы, или вышивала. Для вышивания имелись пяльцы красного дерева с украшениями из чеканной бронзы: лебеди, факелы, обвитые венками, рои пчел, лавры, треугольники с женскими головками внутри.

Составление писем тоже было для Жозефины средством скоротать время. К услугам императрицы – бюро с крышкой из зеленого гранита.

Скрасить скуку можно было и забавами с драгоценностями, хранившимися в комоде красного и тисового дерева, с орлами и столешницей из крапчатого итальянского мрамора. Жозефина примеряла серьги, браслеты, диадемы… Милостиво давала рассматривать их восхищенным дамам. Бриллианты сияли, опьяняя холодным чистым блеском…

Наконец обед, во всем похожий на завтрак.

В девять часов все возвращались в салон, где слушали игру императрицы.

В одиннадцать часов подавали прохладительные напитки, мороженое, торты, чай.

В полночь Мальмезон погружался в сон.

А назавтра происходило то же, что и вчера.

В других резиденциях Жозефины расписание мало чем отличалось от мальмезонского.

Жозефина в борьбе со скукой придумала неожиданное развлечение – устраивать браки. (Впрочем, не такое уж неожиданное, устраивала же она брак Наполеона.)

Один из таких союзов – брак Пурталеса, вызвавший поток разговоров в Париже. Отчет об этом можно прочесть у Кастеллана, родственника невесты. Нет более живого наброска мальмезонского двора 1811 года.

При императрице состояли мадемуазели Виргиния и Луиза де Кастеллан, дочери мадам де Кастеллан-Норан-те, урожденной Сомери. Мадемуазель Луиза де Кастеллан 18 ноября вышла замуж за графа Фрица де Пурталеса, шталмейстера императрицы.

Вот как устроился их брак. Дамы императрицы, заметив с некоторого времени, что де Пурталес очень занят Луизой, предуведомили императрицу, что шталмейстер не остается в салоне в отсутствие мадемуазель де Кастеллан. Пурталес был замечен у двери мадемуазель де Кастеллан, когда собирался просунуть туда письмо. Об этом тотчас сообщили императрице. Она позвала де Пурталеса и Луизу, вышла с ними в сад и начала выговаривать Луизе, говоря: «Вы не имеете ничего, кроме вашего имени. Господин де Пурталес очень богат. Вы не можете верить в его желание жениться на вас».

Де Пурталес вмешался: «Я был бы очень счастлив. Таково мое намерение».

Императрица сказала тогда: «Я даю 100 000 франков награждения и сделаю приданое».

Жозефина на самом деле обещала 100 000 франков, так как ей это ничего не стоило, но так и не выплатила их. После ее смерти пришлось получать их из ее наследства.

Конец истории Кастеллан рассказывает не менее непринужденно:

«Церемония свершилась в Мальмезоне. Фриц де Пурталес был протестантом, и потому Маррон, министр, исповедующий ту же религию, благословлял его в салоне. Его Библия лежала на столе, покрытом зеленым ковром. По правую и по левую его руку стояли два помощника, некрасивые, маленькие, в черных одеждах со шпагами.

Потом перешли в часовню, где кардинал Мори, назначенный парижским архиепископом, в сослужении с домовыми священниками императрицы Жозефины и Жерфанионом, маделенским кюре, благословил супругов.

Его речь была прекрасна. Он искусно говорил о прошлом величии императрицы, о ее настоящем положении. Он распространялся об уважаемых семьях обоих супругов. Всё это давало почувствовать оратора старой школы.

Родственник мадемуазель Луизы де Кастеллан только по фамилии, я был избран держать венец вместе с камергером императора. Полагаю, что выбрали самый тяжелый из венцов.

По окончании церемонии императрица Жозефина обняла мадам де Пурталес. Однако это было бы уместнее сделать в ее кабинете. По-моему, в ее положении нужно иметь еще больше достоинства, чем если бы она царствовала».

Еще одно развлечение для Жозефины – приезды Гортензии, почти разошедшейся с Луи. Она привозила с собой сына, названного Наполеоном.

Спустя годы ему предстояло вступить на французский престол. А пока он довольствовался беготней по саду, разграблением теплиц, высасыванием сахарного тростника и получением от бабушки ящиков с игрушками, превращавшими перед праздниками и днями рождений Мальмезон в базар игрушек.

Но визиты Гортензии непродолжительны. Почему? Мадам де Ремюза, которая, кажется, права в данном случае, заметила: «Жозефина и ее дочь были дружны, но слишком схожи между собой, чтобы сговориться».

Так что же составляет главное развлечение Жозефины (из перечисленных) в это время? То, что она никогда не скрывала, то, что приносило ей наслаждение едва ли не большее, чем плотские утехи, – мотовство. В чем-чем, а в этом она притворяться и не желала, и не могла.

На Жозефину не действовали ни увещания императора, ни советы верных ей людей, ни сплетни недругов.

Император вынужден был накануне очередных выплат, полагающихся Жозефине, 1 ноября 1811 года, дать министру финансов следующие инструкции:

«Вам надлежит секретно разыскать интенданта императрицы Жозефины и сообщить ему, что ему ничего не будет заплачено, пока не будет представлены доказательства, что долгов не существует. И так как я не потерплю насмешки в данном случае, то личная собственность интенданта послужит мне гарантией. Итак, вы объявите этому интенданту, что с 1 января будущего года не будет произведено никакой уплаты ни вами, ни государственным казначейством до тех пор, пока он не засвидетельствует и не поручится своею собственностью, что долгов не существует.

Мне известно, что траты этого хозяйства очень беспорядочны. Повидайтесь же с этим интендантом и узнайте, как обстоят денежные дела. Ибо смешно, что вместо экономии, которую императрица должна была бы иметь, получаются долги, которые нужно платить. Вам легко добиться обо всем этом ответа у интенданта и дать ему понять, что он очень скомпрометирован.

Найдите случай увидать императрицу Жозефину и передайте ей, что я надеюсь, что ее хозяйство будет вестись с большей экономией.

Императрица Мария Луиза имеет только 100 000 экю. Она уплачивает свои расходы каждые восемь дней. Она лишает себя платьев и отказывает себе во всем, чтобы никогда не иметь долгов.

Итак, мое намерение таково, чтобы с 1 января ничего не было заплачено более по счетам двора императрицы

Жозефины без удостоверения интенданта, что долгов не существует. Узнайте бюджет 1811 года и бюджет, установленный на 1812 год. Он не должен превышать миллиона.

Если слишком много лошадей, нужно часть упразднить. Императрица Жозефина, имеющая детей и внуков, должна была бы сэкономить для них кое-что полезное, вместо того чтобы делать долги».

Министр производит дознание. Результат удручает.

А между тем Жозефина писала своему интенданту: «Вы найдете мое письмо слегка преувеличивающим, но я замечаю, что с каждым днем остановлюсь не только экономнее, но даже скопидомнее».

Среди всего этого – свадеб, каверз и долгов – какая часть отчаяния приходилась на долю Наполеона? При этом маленьком дворе изгнанницы какую действительную роль играли воспоминания и само имя императора?

Жозефина лениво дарила благосклонность всякому, кто умел ей польстить. И если среди всего этого Наполеона еще не забыли напрочь, то только потому, что он оставался источником погашения чудовищных долгов. В глазах Жозефины это его единственная заслуга. Императору дадут понять это в мрачные часы заката Империи.

Пусть он подождет!.. Он узнает…

Но нет. Он не узнает никогда. Он, отправленный на остров, в безысходном одиночестве, среди вздымающихся волн океана, сообщника английской измены, он, обобранный, преданный и проклятый, подтвердит легенду и освятит для обманутого потомства память о его «доброй Жозефине».

Казацкие любезности и французские улыбки

Итак, в 1814 году Великая Империя пала. Достаточно было двух лет неверности фортуны и измены «толстых эполетов», чтобы в один день уничтожить якобинское и императорское творение. Список содействовавших этому разрушению не стоит приводить здесь. Одна Жозефина должна нас интересовать.

Посмотрим на нее в этот трагический час: никогда ни одной женщине не представлялось случая выступить в более эффектной роли: уйти со сцены со своим императором.

После ужасных сражений Париж, а с ним и вся Франция, пали. Людовик XVIII мог возвратиться. Бонапарт обуздан Коалицией.

Об этом кричат на всех перекрестках, пишут в журналах. К тому же 3 апреля пала последняя надежда императора: он прижал к груди, вздымающейся от рыданий, бешенства и унижения, орлов своей гвардии. Третьего мая он пристал на английском фрегате «Необузданная» в Порто-Феррайо.

С этого дня Жозефине осталось жить всего двадцать шесть дней.

Что делала она в те дни, окутанные крепом поражения, что сделала она такого, что могло бы напомнить, что у Империи все еще есть императрица, и императрица, верная императору?

Двадцать девятого марта казаки отправляются в разъезды по окрестностям Рюэля, вдоль Сены. Испуганная Жозефина, зашив бриллианты в нижние юбки, бежит в Наварру. Она прибыла туда ночью 30-го.

Что она чувствовала? Об этом свидетельствует письмо, написанное ею знакомой 7 апреля:

«Я приехала сюда 30-го, а Гортензия со своими детьми два дня спустя. Она столь же страдает и столь же огорчена, как и я. Сердца наши разбиты всем происходящим, особенно неблагодарностью французов. Журналы полны самых ужасных оскорблений. Если вы их не читали, лучше и не надо, они причинили бы вам боль.

Император, кажется, посылал в Париж маршалов Нея и Макдональда и герцога Виченцкого, предлагая свое отречение от престола в пользу Римского короля, но предложение не было принято.

До сих пор Эвре и Наварра спокойны, но не сегодня, завтра нам угрожает неприятельский визит. Можете ли вы поверить, что герцог Рагузский перешел на их сторону с корпусом, которым командовал?..»

И больше ни слова об императоре.

Она озабочена собственной судьбой. Не падут ли и на нее преследования, направленные на императора, ведь она императрица? Но тут же явилась спасительная мысль. Она отвергнута, разведена, разлучена, она – жертва Наполеона. В этом залог ее свободы. Но как объяснить это тем, от кого зависит ее участь?

И тут, о счастье, император Александр, не без влияния Талейрана, предложил Жозефине вернуться в Мальмезон. Она прибыла туда 15 апреля. «Мать принца Евгения возвратилась в Мальмезон» – таково официальное известие.

По прибытии туда ее первой заботой было написать Талейрану, избравшему во время падения своего государя путь, покрывший его бесчестием в глазах потомства. Жозефина благодарит за возможность вернуться в Мальмезон и рассказывает о том, что произвела перемены, каких требует ее новое положение. «Положение»! Вот слово, которое она считает подходящим. А вообще же она желает узнать «намерения правительства» и готова на всё, о чем ее могут попросить. Но ее не просят ни о чем.

Неожиданный поворот в судьбе Жозефины. Ее навещает император Александр, победитель императора Наполеона.

Что влекло Александра в Мальмезон, что заставляло свидетельствовать уважение, рассыпаться в фамильярностях высшего тона, снисходить до утонченных любезностей? Жозефина ли, Гортензия ли притягивали его, та или другая, или обе вместе? Он сохранил эту тайну. Дамы тоже.

Жозефина в эти дни мотала больше, чем когда-либо.

В Мальмезоне непрерывные празднества и гости. Это «уже не та печальная и молчаливая резиденция, где в безвестности и немилости прозябала отвергнутая императрица. Взгляд благоволения, брошенный на нее с высоты величайшего из тронов Европы, как плодотворный луч, вернул жизнь, движение, веселье туда, где до того царили горькие сожаления, мрачные печали и горести, считавшиеся неутешными». Пусть это слова памфлета, но на этот раз памфлет говорит рядом с ложью и правду.

Что касается приглашенных, они без конца пересуживают хозяйку. «Жозефина, – говорит один пруссак, – имеет все прелести и прикрасы старой непотребной женщины».

Жозефина заказывает себе у Леруа туалетов на 6000 франков. Ведь нужно же почтить «московита». Пусть он увезет на память о ней эту камею, подаренную папой, и эту севрскую чашу с портретом, подарок императора!

Александр не остается в долгу и отвечает любезностью за любезность: отныне французская императрица в Мальмезоне получает для охраны казачий пикет. Ее охраняют, а не сторожат… «Никто тогда не удивлялся такой малости», – замечает де Вогюэ. Такой малости?

Жозефина вполне счастлива в окружении русского императора, этого «северного медведя», австрийских и прусских принцев, великих имен Англии. Это дает ей уверенность в прочности своего положения.

Не должна ли она также позаботиться о Евгении? Оставят ли ему его итальянское вице-королевство?

Через Александра Жозефина вступила в переписку с Тюильри. И скоро Евгений предстал перед королем. Людовик XVIII принял месье де Богарне и ради сына забыл пагубные мысли, какие могли быть с 1789 до 1794 года у его отца. К тому же этот отец был гильотинирован. Одним поводом больше приветить сына. «Принц Евгений прибыл вчера в Париж. Он был принят его величеством в три часа пополудни», – разнеслось по Парижу.

А через несколько дней – еще сообщение: «Русский император отправился в замок Сен-Лё, близ Монморанси. Его императорское величество обедал там с принцем Евгением, его матерью и сестрой». Как удачно составлен протокол – Жозефина просто мать, а не императрица…

Наконец, Евгений получает гарантии, а Гортензия – титул герцогини Сен-Лё, она, принцесса Империи!

Лавалетт приписывает эту награду инициативе Александра. Но не забудем, что Лавалетт был приближенным Гортензии. По его словам, именно Александр выпросил этот фиктивный титул для дочери Жозефины: «Людовик XVIII не решился прямо отказать императору. Но Блакас, министр короля, отнесся к этому с таким неудовольствием, что Александр приказал своему адъютанту, которому было поручено доставить ему грамоту о пожаловании Гортензии титула герцогини, не уезжать из Тюильри и даже ночевать там, пока он ее не добьется».

Допустим. Но если Гортензия не ходатайствовала сама, то должна ли она была принять подарок?

Впрочем, к чему искать оправданий, у нее никогда не было ничего общего с Наполеонидами и она осталась кем была: де Богарне. К тому же у нее перед глазами были примеры в ее же семье: Пьер-Жан-Александр де Таше, пенсионер Шамборского сената, проголосовал 1 апреля за лишение Наполеона короны и был возведен, в награду за это, Людовиком XVIII в пэры Франции. Да, это получше титула графа Империи, полученного им в 1804 году.

Но Провидение неумолимо.

14 мая на обеде у дочери в Сен-Лё Жозефина схватила простуду.

24-го в Мальмезоне был назначен обед в честь короля Прусского. Жозефина появилась на этом обеде улыбающейся. Ей удалось скрыть болезнь под маской креольского очарования, которое ее никогда не покидало и которое придавало ей мягкую покоряющую других прелесть.

Она же с Александром открыла бал.

После бала Жозефина отправилась в сад. Лавалетт рассказывает, что она говорила с Александром об императоре. Что они говорили о нем? Не узнал никто.

В тот же вечер Наполеон, пленник, лишенный короны, подъезжал к Оранжу, направляясь на остров Эльба.

На другой день Жозефина не встала с постели. Началась лихорадка. Однако в эти часы Жозефину волновало одно – Александр не должен увидеть ее такой…

«В день своей смерти она пожелала, – говорит мадам де Ремюза, – чтобы на нее надели очень элегантный капот, потому что она думала, что русский император приедет навестить ее».

Он и приехал, но в спальню не пошел.

Там на большой резной золоченой кровати в форме лодки с вензелем «Ж», украшенной в головах двумя лебедями, а в ногах – двумя рогами изобилия, под балдахином, расписанным золотыми красками, со спускающимися полукруглыми занавесями из индийской кисеи, расшитой золотом, уже агонизировала Жозефина.

28-го доктора признали гнилостное воспаление. Это дало Баррасу повод сказать, что на агонию Жозефины смотрели, «как на настоящее гниение, как на преждевременное разложение, следствие жизни, обуреваемой интригами и снедаемой развратом».

29– го в полдень без криков, без конвульсий Жозефина умерла. Казалось, что специально для нее придумали выражение: «Отошла в вечность». Она именно отошла.

В действительности болезнь Жозефины была гриппом.

Но от гриппа ли она умерла?

Монгальяр считает, что Жозефину отравили по приказу Талейрана, выступавшего в тайном сообщничестве с Людовиком XVIII. Она знала слишком много!

Во время Директории Жозефина участвовала вместе с Баррасом в бегстве дофина из Соборной башни. А обладая этой государственной тайной, запятнавшей права Людовика, не делалась ли она опасной для тех, кто захватил престол? Но это только версия.

30– го произвели вскрытие тела Жозефины и составили протокол, который удостоверял, что смерть наступила в силу естественных причин. Но что за доказательство – официальный протокол? Иногда он как раз противоположен правде.

Бальзамирование обошлось в 2619 франков 20 сантимов. После чего труп положили в свинцовый гроб, а его упрятали в дубовый гроб.

В тот же день газеты сообщили о смерти Жозефины: «Мать принца Евгения умерла сегодня в полдень в своем замке Мальмезон от болезни, сначала выразившейся в форме катаральной лихорадки, принявшей вдруг столь вредный характер, что больная умерла на третий день. Она столь же набожно, сколь покорно приняла все напутствия Церкви.

Жозефина имела печальное утешение умереть на руках дочери и сына, с которыми была столько времени в разлуке. За несколько часов до смерти она с удовольствием подумала, что многочисленные семейства, которые она имела счастье облагодетельствовать, вспомнят о ней. Казалось, эта надежда сильно смягчила ее горесть».

Итак, ее «пресса прекрасна», как и ее агония.

Тело остается выставленным до 2 июня. Около него неиссякающая толпа. Дефилирует «весь Париж», любопытствующий и роялистский. С утра до вечера по усопшей звонят на маленькой колокольне Рюейля, столь любимой императором во времена Консульства.

Всё обито, задрапировано прекрасными тканями. В церкви этих драпировок на 15 703 франка 75 сантимов.

Красивые похороны. На похоронах толпа и избранное общество. Ряды казаков. Фельдмаршал Сакен и генералы русского генерального штаба по приказу Александра сопровождают траурное шествие

Где же Гортензия? В Сен-Лё. Где Евгений? В Сен-Лё. Больны! Они так говорят. Пусть. Во всяком случае Леруа поставил герцогине Сен-Лё траурных туалетов на 892 франка.

Прекрасная надгробная речь. Ее произносит монсеньор де Барраль, архиепископ Турский. Сколько добродетелей, оказывается, было у Жозефины! Как мир переживет утрату столь редкого сокровища!

Погребение совершилось в церкви Рюейля с особого на то разрешения.

Только спустя годы дети умершей позаботились поставить ей памятник. Они желают, чтобы он был великолепен, величествен. У Наполеона одна плита, а у Жозефины будут пилястры, фронтоны, статуи.

«Принц Евгений и его сестра считали должным настаивать на своем первоначальном решении, – пишет рюейльскому мэру шевалье Этьен Суланж-Боден, шеф кабинета принца Евгения, – и вы без труда поймете различные мотивы, долженствовавшие поддерживать их в первоначальном решении. Их благородный характер достаточно известен, чтобы оттолкнуть всякую мысль о мелочной бережливости…» Вот почему работы по возведению монумента, начатые в 1822 году, продолжатся три года и выльются в 70 482 франка. Но памятник-то как хорош!

Его белый мрамор, творение архитекторов Жиле и Дюбюка, возвышается по правую сторону от хоров. Коленопреклоненная статуя – произведение Картелье. Пользуются случаем напомнить, что в той же церкви покоится дядя Жозефины с материнской стороны, скончавшийся в 1806 году.

Здесь найдет упокоение и Гортензия. Она уснет под изваянием Огюста Барра, напротив Жозефины. А на плите будет выгравировано:

Королеве Гортензии

сын ее, Наполеон III

Наполеон?.. Правда, был один Наполеон… Но что общего у него с теми, кто зарыт здесь?

Письма Наполеона к Жозефине

Предисловие

Собрание писем, охватывающее период с 1796 по 1814 год, рисует нам удивительный портрет Наполеона и Жозефины, одной из самых известных в истории супружеских пар, и показывает, как Бонапарт совершил свой молниеносный взлет: одаренный молодой генерал – Первый консул и – Император. Жозефина и Наполеон были участниками самых впечатляющих событий во французской истории. Победы генерала Бонапарта сделали их постоянными и желанными гостями в высшем обществе, и более десятилетия они вместе делили его успех. К 1804 году, когда была основана Империя, они были среди самых могущественных и блестящих людей Европы.

Письма 27-летнего Наполеона к жене, многие из которых были написаны во время легендарной Итальянской кампании, и сейчас вызывают волнение и являются одними из самых эротичных любовных писем в истории. Со временем письма к Жозефине становились более формальными, перемена в чувствах – более очевидной, а его слова, все еще страстные, – более продуманными и рассчитанными.

Всем известно, что история их отношений закончилась печально. Сегодняшние читатели этих писем знают о том, как это произошло, – в отличие от Наполеона, который их писал. Это сейчас его развод с Жозефиной кажется неизбежным, а его Империя – обреченной, но в то время трудно было предвидеть падение человека, который правил почти всей Европой. Тем более что сам Наполеон считал, что Жозефина приносит ему удачу, и задумывался, не закатится ли его счастливая звезда, если он покинет ее. И действительно, после развода ради возможности иметь сына ему оставалось править всего четыре года.

Наполеон встретил Жозефину осенью 1795 года, на закате Французской революции. Всепобеждающий 26-летний генерал не чувствовал себя уверенно в женском обществе, и Жозефина – вдова виконта с двумя детьми – стала его первой и, вероятно, единственной настоящей любовью. Позже он признавался: «Я был равнодушен к женским чарам, я стеснялся женщин. Она была первой, кто дал мне уверенность». Жозефина была старше Наполеона на шесть лет. Впрочем, она не выглядела на свой возраст: чрезвычайно изящная, с темными волосами и большими искрящимися глазами. Он приходил в волнение в ее присутствии и вскоре безнадежно влюбился. Даже ее недостатки вызывали его обожание. Крайне эмоциональная, она не любила читать и не испытывала никакого желания говорить на интеллектуальные темы. Больше всего ей нравилось составлять композиции из живых цветов, заниматься своими детьми и делать покупки. Но Наполеону она казалась идеалом. «В ней было что-то неотразимое, – скажет он позже. – Она была женщиной до самых кончиков пальцев».

Жозефина, возможно, единственный человек, который понимал Наполеона, его настроения, его неутолимые амбиции, его величие и желание оставить неизгладимый след в истории. Хотя на первый взгляд стильная вдова и молодой генерал не имели ничего общего, их роднило очень многое. Оба они родились на маленьких островах. Наполеон – на Корсике, Жозефина – на Мартинике. Его родным языком был итальянский, и он поначалу говорил по-французски с сильным акцентом. Жозефина покинула Западное полушарие в 1779 году, чтобы выйти замуж за молодого парижского аристократа. И Наполеон, и Жозефина после приезда во Францию чувствовали себя там чужими, им нужно было ассимилироваться и освоить так интригующий их этикет парижского общества. И Наполеон, и Жозефина познали бедность, а во время революции сидели в тюрьме. В их темпераментах тоже было много общего: они были мечтателями, крайне страстными и способными очаровать противоположный пол. Даже их настоящие имена были другими. Наполеон попросил Жозефину произнести свое девичье имя и услышал: Marie-Josephe-Rose Tascher de la Pagerie. He особо обращая внимание на то, что настоящее имя Жозефины – Роза, он переименовал ее в Жозефину и настоял на том, что даже ее старые друзья стали называть ее этим именем. В это же время он изменил корсиканское написание своего имени Наполеоне Буонапарте.

Наполеон сделал предложение Жозефине в январе 1796 года, и хотя вначале она не горела желанием выходить замуж за бедного генерала, вскоре все же согласилась, и в марте они поженились. К тому времени они знали друг друга всего несколько месяцев. Через два дня после свадьбы Наполеон присоединился к Итальянской армии, став ее новым главнокомандующим, а Жозефина осталась в Париже. Именно в это время он начинает писать ей письма. В них он умоляет ее приехать к нему и посвящает ее в детали военных действий. Его письма переполняет одержимость страстью. Некоторые места в них настолько интимны, что читателю становится неловко читать то, что предназначалось только Жозефине, например: «Жить для тебя – вот моя жизнь. Я надеюсь сжать тебя в объятиях и покрыть миллионом поцелуев, таких горячих, будто они с экватора».

Наполеон поклялся, что будет любить Жозефину всегда. Но любить женщину – не значит понимать ее. Жозефина оставалась для Наполеона загадкой в первые годы их совместной жизни. Единственное, в чем он мог быть абсолютно уверен, так это в том, что он нисколько не похож на тех мужчин, которыми Жозефина увлекалась в его отсутствие. Он грустно признавал: «Природа не дала мне привлекательности, чтобы завоевать тебя». Хотя разговоры о разводе начались уже в начале 1799 года, когда он вернулся из Египта – злой, с разбитым сердцем из-за ее явной неверности, – он не мог отпустить ее.

Жозефина, вот уже двести лет обожаемая французами за ее легендарную доброту и такт, составляла во многих отношениях идеальную пару Наполеону, который часто бывал резок и груб. Он замечал: «Я только выигрываю сражения, а Жозефина завоевывает для меня сердца», – и добавлял, что она даже превзошла его ожидания как императрица.

Чувства Жозефины к Наполеону поначалу были весьма сдержанными. Воспитанная в традициях восемнадцатого века, она не ожидала, что основой брака может стать романтическая любовь. Когда Наполеон писал ей письма, она думала, что он иронизирует, и, читая их своим друзьям, приговаривала: «Бонапарт такой забавный». Она не допускала, что муж может так страстно любить жену, находила его чувства к ней чрезмерными и повторяла: «Он проводит дни, обожая меня, как будто я божество».

Наполеон простил Жозефине ее неверность, но она утратила его доверие. Его страсть постепенно переродилась в дружбу, а чувства Жозефины – в любовь и преданность. Она сделалась безумно ревнивой и при этом не могла дать мужу наследника. Когда Консулат открыл дорогу Империи, ее бесплодие стало темой салонных разговоров и предметом неподдельного интереса. Это угнетало Жозефину, которая и сама понимала, что Наполеону нужен наследник, но все же она надеялась, что сможет удержать его.

В декабре 1809 года они развелись, но остались друзьями. Наполеон настоял, чтобы за Жозефиной был пожизненно закреплен титул императрицы, и оставил ей Мальмезон. Сорокалетний император вскоре женился на восемнадцатилетней австрийской принцессе Марии Луизе, которая родила ему сына. Наполеон назвал его Римским королем. На короткий момент показалось, что все его мечты осуществились. Однако вторжения в Испанию и Россию привели Империю к катастрофе. Объединенные армии Англии, Пруссии, России и Австрии вторглись на территорию Франции в начале 1814 года и захватили Париж. Наполеон отрекся и был сослан на остров Эльба, а Мария Луиза вернулась к своему отцу в Вену, взяв ребенка с собой. Наполеон больше никогда не увидел их.

Наполеон часто писал Жозефине письма на официальных бланках. В начале их супружеской жизни он использовал бланки военного департамента или Итальянской армии, украшенные эмблемой Французской республики, где он значился как главнокомандующий армией. Короткие и личные письма он писал на маленьких листках обычной бумаги. Почти все свои письма Наполеон диктовал секретарям, но письма Жозефине (и ее детям Гортензии и Евгению) писал сам. Его почерк было очень трудно разобрать, и однажды Жозефина приняла его любовное письмо за карту-схему местоположения Итальянской армии.

Свои же письма Жозефина оформляла более элегантно. В начале 1800 года она купила бумагу для них в самом известном магазине канцелярских принадлежностей в Париже – Сюссе. Этот магазин, который существует и по сей день, стал официальным поставщиком императрицы. Жозефина заказывала там бумагу, по бокам украшенную мотивами в стиле Древнего Рима и Греции, и конверты из толстой веленевой бумаги кремового цвета с золотым или серебряным обрезом по одной стороне. Ее письма запечатывались зеленым сургучом, а после 1804 года их украшали монограмма с буквой «J» и маленькая корона.

Вскоре после смерти Наполеона были опубликованы некоторые его письма к Жозефине, причем самые страстные. Но в глазах Гортензии, дочери Жозефины, которая старалась уничтожить всякие следы авантюрного прошлого своей матери, эти публикации должны были выглядеть лживыми, апокрифическими и, следовательно, отверженными.

Восемь таких писем было напечатано в Англии в 1824 году, через три года – во Франции. Гортензия ограничилась поначалу тем, что поставила подлинность указанных документов под сомнение.

Однако чтобы уничтожить влияние опубликованных текстов, этого оказалось недостаточно. И тогда дочь Жозефины решила выпустить в свет два объемистых тома под названием: «Письма Наполеона к Жозефине времен Итальянской кампании, Консульства и Империи». Цель этой публикации состояла в том, чтобы доказать: всё, что в нее не вошло, должно решительно рассматриваться как апокриф.

Собрание Гортензии содержало, однако, только ловко подобранные или безжалостно сокращенные послания. Всё в целом облекалось в вид почти нравоучительного пособия для подростков: любовь, страсть, рискованные признания, слишком точные реминисценции – о них и речи не было.

Как и об упреках. И не без причины! Собрание Гортензии начиналось со второй части их романа, однако первая часть была увлекательно интересна. Гортензия же, пожертвовав ей, начинала свою публикацию с приезда Жозефины в Италию. Таким образом, сразу исчезали жалобные, угрожающие, нежные и гневные письма молодого генерала к его легкомысленной жене, остававшейся в Париже и вовсе не помышлявшей порывать с развлечениями, чтобы присоединиться к новому мужу, какими бы лаврами он ни был увенчан.

С 11 марта 1796 года, дня их расставания в Париже, до 13 июля 1796-го, дня их воссоединения в Италии, Наполеон отправил Жозефине минимум 123 письма. Написал же он их, по его собственному заявлению, еще больше: «Придет, быть может, день, когда я вновь тебя увижу… Так вот, в тот день я покажу тебе свои карманы, набитые письмами, которые я тебе не отправил, потому что они были слишком глупы…»

Из этих ста двадцати трех писем, если полагаться на собрание Гортензии, не оставалось ни одного.

К счастью, не все рукописи сгорают, и за последующие полтора века благодаря совместным усилиям исследователей стало возможным собрать немалое количество волшебных образчиков неистовой литературы Наполеона, так что только в эту книгу включено в общей сложности 265 писем.

Генерал

Одиннадцатого марта 1796 года Наполеон отбыл в Италию, так как 2 марта был назначен главнокомандующим Итальянской армией, и молодожены общались посредством переписки.

Покидая Париж, Бонапарт пишет Президенту Директории Летурнеру о своей женитьбе на гражданке Богарне и сообщает ему, что он уже попросил Барраса проинформировать Директорию об этом событии: «Доверие, которое Директория показала мне при всех обстоятельствах, делает моей обязанностью советоваться с ней по всем моим действиям. Это еще одна нить, которая связывает меня с родиной. Это еще одно доказательство моей непоколебимой решимости обрести безопасность только в Республике».

14 марта 1796 года, из Шатильона в Париж

Я написал тебе из Шатильона и послал доверенность, чтобы ты могла пользоваться суммами, которые мне поступают…

Каждый миг отдаляет меня от тебя, любимый друг, и в каждый миг у меня остается все меньше сил выносить разлуку с тобой. Ты – вечный предмет моей мысли. Мое воображение истощается размышлениями о том, что ты делаешь. Если я вижу тебя грустной, мое сердце разрывается и боль возрастает; если представляю, что ты весела и забавляешься с друзьями, то упрекаю тебя в том, что ты так скоро забыла расставание третьего дня, – в таком случае ты легкомысленна и неспособна на глубокие чувства.

Как видишь, мне нелегко себя порадовать. Но, мой милый друг, всё становится совсем иначе, если я вдруг начинаю опасаться, что здоровье твое пошатнулось или у тебя нашлись причины для огорчений, которых я не могу угадать. Тогда я сожалею о том, с какой скоростью мне приходится удаляться от моей милой. Я чувствую, что твоя природная доброта на меня более не распространяется, а я могу быть удовлетворен, если совершенно уверен, что с тобой не случилось ничего дурного.

Если меня спрашивают, хорошо ли я выспался, я понимаю, что мне необходимо сначала получить весточку, что и ты хорошо отдохнула. Болезни и людская злоба задевают меня лишь мыслью о том, что могут поразить и тебя, мой милый друг.

Пусть же мой гений, всегда сохранявший меня среди величайших опасностей, сохранит и укроет тебя, а я останусь неприкрытым.

Ах, не будь весела, будь хоть немного грустна. Но пусть душа твоя будет избавлена от горя, как твое прекрасное тело – от болезни. Ты знаешь, что говорит об этом наш добрый Оссиан.

Пиши же мне, мой нежный друг, пиши подлиннее. И получи тысячу и один поцелуй нежнейшей и наиподлиннейшей любви.

Буонапарте

Наполеон увлекался стихотворениями, которые поэт Макферсон публиковал под именем Оссиана (1736–1796).

Это последнее письмо, подписанное Буонапарте. После 24 марта – только Бонапарт.

30 марта 1796 года, из Ниццы в Париж

Я не прожил и дня без любви к тебе. Я не прожил и ночи, не сжимая тебя в объятиях. Я не выпил и чашки чая, не проклиная славу и честолюбие, которые удерживают меня вдали от моего сердца.

Среди дел, во главе войск, на объезде лагерей у меня в сердце царит любимая Жозефина, она одна занимает мой ум и поглощает мои мысли.

Если я удаляюсь от тебя со скоростью горного потока Роны, то лишь для того, чтобы вновь поскорее увидеть тебя. Если среди ночи я встаю поработать, то лишь потому, что это может на несколько дней ускорить приезд моей нежной подруги.

А ты в письме от 13–16 марта обращаешься ко мне на «вы». Сама ты «вы»! Ах, злая, как ты могла написать такое письмо! Как оно холодно! И потом, с 13-го до 16-го прошло четыре дня. Что же ты делала, раз не писала своему мужу?..

Ах, мой друг, твое «вы» и эти четыре дня вынуждают меня сожалеть о своем старомодном неравнодушии. Горе тому, кто окажется тому причиной! Если я найду доказательства, пусть он испытает те же муки и пытки, что пережил я! В самом аду нет таких мучений! Ни фурии, ни змеи – вы, вы! Ах, что будет через две недели?..

Душа моя в печали, сердце – в неволе, и мое воображение пугает меня… Ты любишь меня меньше. Ты утешишься и однажды разлюбишь меня. Скажи мне об этом, я буду по крайней мере знать, что заслужил несчастье…

Прощай, женщина, мученье, счастье, надежда и душа моей жизни. Я люблю тебя и страшусь, ты внушаешь мне чувства и нежные, и бурные – грозные, как сама природа.

Я не прошу у тебя ни вечной любви, ни верности, но только… правды, безграничной откровенности. День, когда ты мне скажешь «я разлюбила тебя», станет последним днем моей любви или последним днем моей жизни. Если сердце мое столь глупо, что способно любить безответно, я вырву его безжалостно.

Жозефина, Жозефина! Помнишь ли ты, что я тебе сказал когда-то: природа дала мне сильную и решительную душу, тебя же – соткала из кружев и газа. Ты разлюбила меня? Прости, душа моей жизни, мое сердце рвется на части. Его, всецело занятое тобою, гложут страхи, которые делают меня несчастным. Я скучаю потому, что не могу позвать тебя. Я жду, что ты мне напишешь.

Прощай! Ах, если ты меня разлюбила, значит, никогда и не любила. Тогда я весьма достоин сожаления.

Н.Б.

P.S. Войну в этом году не узнать: я приказал выдать мяса, хлеба и фуража. Вооруженная кавалерия скоро будет в полном порядке. Солдаты выказывают мне невыразимое доверие. Одна лишь ты огорчаешь меня. Ты – радость и мучение моей жизни. Поцелуй своих детей, о которых ты ничего не говоришь! Еще бы! Это удлинило бы твои письма в два раза, и тогда утренние гости не имели бы удовольствия видеть тебя. О, женщина!!!

3 апреля 1796 года, из Порто-Mayрицио в Париж

Я получил все твои письма, но ни одно не произвело на меня такого впечатления, как последнее. Неужели ты думаешь, что мое положение недостаточно жестоко, чтобы еще усилить мои сожаления и перевернуть мне душу? Какой стиль! Какие чувства ты описываешь! Они пышут огнем, они жгут мое бедное сердце!

Моя единственная Жозефина, вдали от тебя мне вовсе не весело. Вдали от тебя мир – пустыня, где я одинок и лишен сладкой возможности излить свои чувства. Ты отняла у меня больше, чем душу; ты – единственная мысль моей жизни. Если мне докучает суета, если я опасаюсь исхода дел, если люди мне противны и я готов проклясть жизнь, то кладу руку себе на сердце. Там твой портрет. Я смотрю на него и чувствую любовь, и любовь для меня абсолютное счастье, и всё поет от радости – кроме того времени, когда меня нет рядом с моей возлюбленной.

Каким искусством сумела ты пленить все мои силы, сосредоточить в себе всё мое существование? Жить ради Жозефины, жить Жозефиной – вот история моей жизни.

Я действую, чтобы быть рядом с тобой, и умираю, чтобы приблизиться к тебе. Безумец! Я не замечаю, как удаляюсь от тебя…

Как много стран и городов разделяют нас! Сколько времени пройдет, прежде чем ты прочтешь эти строки, слабое отражение взволнованной души, в которой царишь только ты!

Ах, моя обожаемая жена, я не знаю, какая участь ожидает меня. Но если жизнь продолжит удалять меня от тебя, то станет мне невыносима. Мое мужество не простирается так далеко. Было время, когда я кичился своим мужеством и иногда, раздумывая о зле, которое могли причинить мне люди, и о своей возможной судьбе, представлял самые неслыханные несчастья – и сохранял полное спокойствие. Но сегодня мысли о том, что моей Жозефине может быть плохо, что она может заболеть, и особенно жестокая, скорбная мысль о том, что она может разлюбить меня, иссушают мне душу, останавливают кровь, делают меня грустным, подавленным, не оставляют мужества даже на ярость и отчаяние.

Я часто говорил себе прежде: люди бессильны против того, кто умирает без сожаления. Но сегодня умереть нелюбимым тобой, умереть без уверенности в твоей любви – это адские муки, яркая и абсолютная картина полного уничтожения.

Мне кажется, я задыхаюсь.

Ты мой единственный друг, и судьба назначила тебе вместе со мной совершить мучительное путешествие по жизни; день, когда я потеряю твое сердце, станет днем, когда природа сделается для меня бесплодной, лишится тепла и растительности.

Я останавливаюсь, милый друг. Моя душа в печали, тело утомлено, разум оглушен. Люди мне скучны, я должен бы их ненавидеть, ведь они удаляют меня от моего сердца.

Я нахожусь в Порто-Маурицио, близ Онейля, завтра буду в Альбенге. Обе армии в движении. Мы пытаемся друг друга обмануть, победа достанется более ловкому.

Я весьма доволен Больё; если он хорошо маневрирует, то он сильнее своего предшественника. Я разобью его, надеюсь, в пух и прах, можешь не беспокоиться.

Люби меня, как свои глаза. Нет, и этого недостаточно. Как себя, больше, чем себя, чем свою мысль, свой разум, свою жизнь, себя всю…

Мой нежный друг, прости меня, я брежу. Сама природа неспособна справиться с тем, кто чувствует так живо, это ты вдыхаешь в меня жизнь.

Н.Б.

P.S. Искренние дружеские пожелания Баррасу, Тальену, госпоже Тальен. Кланяйся госпоже Шаторено, Евгению, Гортензии – моя подлинная любовь.

Прощай, прощай, прощай. Ложусь без тебя, буду спать без тебя. Умоляю, дай мне уснуть. Вот уже несколько ночей я сжимаю тебя в объятиях, но это лишь счастливый сон; это не ты…

Больё – Йоханн Петер Больё де Марконей (1725–1819) – австрийский генерал, противник Наполеона в нескольких битвах, в том числе при Лоди.

Констанс Майи де Шаторено (1770–1829) – подруга Барраса, госпожи Тальен и Жозефины.

5 апреля 1796 года, из Альбенги в Париж

Сейчас час ночи. Мне принесли письмо. Оно печально. Я поражен в самое сердце: Шове умер. Он был главным комиссаром-распорядителем армии. Ты видела его несколько раз у Барраса.

Мой друг, я нуждаюсь в утешении. Именно в письме к тебе, тебе одной, мысль о которой может так повлиять на состояние моих мыслей, мне нужно излить свою скорбь.

Что будущее? Что прошлое? Что мы? Что за текучая магия окружает нас и прячет от нас то, что нам важнее всего знать? Мы живем, мы умираем среди чудесного. Удивительно ли, что священники, астрологи и всяческие шарлатаны пользуются этим особенным обстоятельством, чтобы дурачить нас и направлять наши мысли согласно произволу своих страстей?

Шове умер. Я был к нему привязан. Он оказал родине важнейшие услуги. Его последним словом было, что он уходит, чтобы соединиться со мной. Ну да, я вижу его тень, он бродит по квартире, насвистывает. Его душа как будто в дымке. Я надеюсь, она будет благосклонна к моей судьбе.

Но я, безумец, оплакиваю дружбу. И что мне за дело, если я оплакиваю то, чего не поправишь? Душа моей жизни, пиши мне с каждой почтой. Я не смогу жить иначе.

Я здесь очень занят. Больё перемещает свою армию. Мы наблюдаем. Я немного устал, провожу целые дни верхом.

Прощай, прощай, прощай. Пойду спать, ибо сон утешает меня. Он переносит тебя ко мне, я сжимаю тебя в объятиях. Но по пробуждении, увы, оказываюсь, как ни печально, далеко от тебя.

Всего хорошего Баррасу, Тальену и его жене.

Н.Б.

7 апреля 1796 года, из Альбенги в Париж

Я получил письмо, которое ты оборвала, чтобы пойти, как ты говоришь, к подруге. И после этого ты ревнуешь меня, раздавленного здесь делами и усталостью. Ах, мой милый друг.

По правде говоря, я неправ. Весной красиво за городом. И потом, там, конечно, тебя ждал 19-летний любовник?

Хороший способ еще раз не написать тому, кто удален от тебя на триста лье и живет, дышит и радуется лишь воспоминанием о тебе, кто читает твои письма так, будто набрасывается после шестичасовой охоты на любимые блюда.

Я недоволен. Твое последнее письмо холодно, как дружба. Я не нашел в нем огня, который зажигает твои глаза и который я, кажется, когда-то видел.

Странный я человек! Твои предыдущие письма слишком беспокоили мою душу. Переворот, который они в ней производили, разрушал мой покой и порабощал чувства. Мне хотелось более прохладных писем, но теперь они обдают меня ледяным холодом смерти.

Страх быть оставленным Жозефиной, мысль о ее непостоянстве, о ее… Но я выдумываю себе горести. Их так много настоящих, нужно ли еще их изобретать!!!

Ты не могла возбудить во мне безграничную любовь, не разделив ее. С твоей душой, твоими мыслями и твоим разумом ты не могла, вместо самозабвения и преданности, ответить мне смертельным ударом.

Я получил письмо госпожи Шаторено. Я уже писал министру о Евгении, завтра напишу ей, а ты передай ей от меня привет. Искренние, дружеские пожелания шлю госпоже Тальен и Баррасу.

Ты ничего не пишешь о твоем гадком желудке. Я его ненавижу.

Прощай, до завтра, mio dolce amor. Воспоминания о моей единственной женщине и мечта о победе – вот мои пожелания…

Мой брат Жозеф здесь. Он с радостью узнал о нашем браке и сгорает от желания познакомиться с тобой. Я пытаюсь уговорить его приехать в Париж. Его жена родила девочку. Они посылают тебе в подарок ящик генуэзских конфет. От меня ты получишь апельсины, духи и одеколон.

Жюно и Мюрат тебе кланяются.

Целую тебя намного, намного ниже ГРУДИ. [Трижды подчеркнуто.]

Н.Б.

Письма Наполеона к Жозефине за период с 7 по 23 апреля неизвестны.

24 апреля 1796 года, из Кару в Париж

Моему нежному другу.

Это письмо передаст тебе мой брат Жозеф. Я питаю к нему самые горячие дружеские чувства. Надеюсь, он добьется и твоей дружбы, он ее заслуживает. Природа наделила его мягким, ровным и неизменно добрым характером. Он полон достоинств. Я написал Баррасу, чтобы Жозефа назначили консулом в какой-нибудь итальянский порт. Ему хочется жить с женой в отдалении от великого круговорота событий и больших дел. Я тебе его рекомендую.

Я получил твои письма от 5 и 10 апреля. Ты много дней не писала мне. Что же ты делаешь? Да, мой милый, милый друг, я не то чтобы ревную, но иногда беспокоюсь.

Приезжай скорей. Предупреждаю: если будешь медлить, я заболею. Усталость и разлука с тобой – вместе это для меня слишком много. Твои письма составляют радость моих дней, и эти счастливые дни выпадают мне нечасто.

Жюно везет в Париж 22 знамени. Ты должна вернуться сюда вместе с ним, слышишь? Если же этого не случится, пусть он лучше не возвращается. Горе безысходное, боль неутешная, бесконечная печаль – вот что меня ждет, если я буду иметь несчастье видеть, что он вернулся один.

Мой обожаемый друг, он увидит тебя и переведет дух в твоем храме! Быть может, ты даже окажешь ему уникальную и неоценимую честь поцеловать тебя в щеку? Я же буду один и так, так далеко!

Но ты ведь скоро приедешь, не так ли? Ты будешь здесь, рядом со мной, у меня на груди, в моих объятиях.

Лети же сюда, лети на крыльях! Но поезжай потихоньку. Дорога длинна, дурна, утомительна. А вдруг ты опрокинешься или заболеешь? Или устанешь? Поезжай потихоньку, мой обожаемый друг, но почаще бывай со мной мысленно.

Я получил письмо от Гортензии. Она такая милая! Я напишу ей. Я очень ее люблю и вскоре пошлю ей духи, о которых она мечтает.

Читай внимательно песнь Картона и спи, так далеко от твоего доброго друга, думая о нем без тревог и угрызений.

Целую тебя в сердце и ниже, гораздо ниже.

Н.Б.

P.S. Не знаю, нуждаешься ли ты в деньгах, ибо ты никогда не говоришь мне о таких вещах. Если это так, попроси у моего брата, у которого с собой двести луидоров от меня.

Если тебе нужно кого-нибудь пристроить, можешь прислать его ко мне, я найду для него место. Шаторено тоже может приехать.

Песнь Картона – первая песнь «Оссиана».

Жюно и Жозеф добрались до Парижа за пять дней и были прекрасно приняты. Карно показал им портрет Наполеона; с которым не расставался, со словами: «Я вижу, что он будет спасителем Франции, и я желаю, чтобы он знал, что в Директории у него только друзья и обожатели».

Жозефина присутствовала на церемонии передачи знамен Директории в Люксембургском дворце и, по воспоминаниям герцогини д’Абрантес, была одним из главных украшений этого патриотического праздника. После окончания Жюно «предложил руку мадам Бонапарт; как жена его генерала, она имела право идти первой, особенно в этот торжественный день».

29 апреля 1796 года, из Кераско в Париж

Мюрат, который передаст тебе это письмо, объяснит тебе, мой обожаемый друг, что я сделал, делаю и чего я желаю. Я заключил перемирие с королем Сардинии. Три дня тому назад я отправил Жюно вместе с братом. Но они приедут позже Мюрата, который отправился через Турин.

Я просил тебя через Жюно выехать вместе с ним, чтобы приехать ко мне. Но теперь я прошу тебя выехать с Мюратом и ехать через Турин. Ты выиграешь две недели. Так я увижу тебя здесь на две недели раньше.

В Мондови и Тортоне для тебя готово жилье. Из Мондови ты сможешь ездить в Ниццу и Геную, а оттуда – по всей Италии, если это доставит тебе удовольствие.

Мое счастье в том, чтобы ты была счастлива, моя радость в том, чтобы ты была весела, мое удовольствие – в твоем удовольствии. Ни одну женщину не любили так преданно, пылко и нежно. Ни одна женщина еще не владела так полно ничьим сердцем, чтобы диктовать свои вкусы, склонности и желания.

Если для тебя всё иначе, я сожалею о своем ослеплении. Пусть оно будет на твоей совести. И если я тогда не умру от боли, мое сердце, раздавленное жизнью, уже не откроется более чувству удовольствия и нежности. Моя жизнь будет только физическое существование, ибо, потеряв твою любовь и твое сердце, я потеряю всё, чем может быть дорога и приятна жизнь.

Ах, тогда мне не жаль будет и умереть, и, может быть, мне посчастливится принять смерть на поле брани.

Как же ты хочешь, жизнь моя, чтобы я не был грустен? От тебя нет писем, я получаю их лишь раз в четыре дня. Тогда как если бы ты любила меня, то писала бы мне дважды в день. Но ведь тебе нужно с десяти утра щебетать с милыми гостями, а потом до часу ночи выслушивать вздор и глупости сотни хлыщей.

В странах, где сохранились приличные нравы, с десяти вечера все сидят по домам. В этих странах пишут своим мужьям, думают о них, живут ради них.

Прощай, Жозефина, ты чудовище, чувства которого я не в силах объяснить.

Я люблю тебя с каждым днем все сильнее. Разлука избавляет от неглубоких чувств, но укрепляет сильные.

Целую тебя в губы и в сердце. У тебя ведь никого нет, кроме меня, не так ли? И еще целую тебя в грудь.

Как счастлив Мюрат – он увидит тебя!

Ах, что, если ты не приедешь!!!

Привези с собой горничную, кухарку, кучера. У меня здесь есть для тебя упряжные лошади и прекрасная карета. Бери только личные вещи. Есть и столовое серебро, и фарфор.

Прощай, труды призывают меня.

Не могу отложить перо… Ах, если сегодня вечером я не получу твоего письма, я буду в отчаянии. Подумай обо мне хоть немного или же скажи с пренебрежением, что не любишь меня. И тогда я пойму, что недостоин сожаления.

Я написал тебе, что у брата есть от меня двести луидоров, которыми ты можешь распоряжаться. Две сотни луидоров посылаю тебе и с Мюратом, ты можешь воспользоваться ими при необходимости или употребить их на меблировку квартиры для меня. Если бы ты могла там повсюду развесить свои портреты!.. Но нет, портрет, который я храню в своем сердце, так прекрасен, что как бы ни были искусны художники, моего они не заменят.

Это будет такой счастливый день… тот день, когда ты переберешься через Альпы… Это будет самая прекрасная награда за мои труды и одержанные победы.

Н.Б.

Король Сардинии и Пьемонта – Виктор-Амадей III (1726–1796).

Царский дипломат Симолин доносил в Петербург, что благодаря соглашению 28 апреля французы «стали хозяевами всего Пьемонта и всей территории Генуи».

Жозефина показывала своим друзьям письма, которые получала от Наполеона. Поэту Арно она дала прочесть то, что привез Мюрат.

«Это письмо, которое она мне показала, носило в себе, как и все написанные им после отъезда письма, черты самой пламенной страсти. Жозефину забавляло это чувство, не лишенное ревности. Так и слышу, как она зачитывает один пассаж, в котором муж, казалось бы, отбрасывая беспокойство, явно снедавшее его, говорит ей: “Однако если это правда, бойся кинжала Отелло!” Так и слышу, как она произносит со своим креольским акцентом: “Этот Бонапарт такой забавный!”».

Жозефина ни за что на свете не хотела ехать к своему мужу. Чтобы избежать этого, требовалось оправдание. Жозефина решила, что такой помехой станет ее беременность.

13 мая 1796 года, из Лоди в Париж

Так, значит, ты в самом деле беременна. Мюрат написал мне об этом. Но он говорит, что ты из-за этого болеешь, и потому он не считает благоразумным пускаться в столь долгое путешествие.

Значит, я снова буду лишен счастья заключить тебя в свои объятия! Значит, еще многие месяцы я буду вдали от той, кого люблю!

Неужели я буду лишен счастья увидеть твой животик? Он должен сделать тебя интересной!

Ты пишешь мне, что очень изменилась. Твое письмо коротко, печально и написано дрожащей рукой. Что с тобой, мой любимый друг? Что может тебя тревожить? Не сиди дома, поезжай в центр. Постарайся развлечься. И верь, что нет мучений более страшных для моей души, чем мысли о том, что ты страдаешь и печалишься.

Я думал, что ревную, но, клянусь тебе, я больше не испытываю ничего подобного. Скорее я сам дал бы тебе любовника, чтобы ты не грустила. Будь же весела и довольна и знай, что мое счастье неотделимо от твоего. Если Жозефина несчастлива, если она предается печали и унынию, значит, она меня не любит.

Скоро ты дашь жизнь другому существу, которое будет любить тебя так же, как я… Но нет, это невозможно, но и не меньше, чем я.

Вместе с твоими детьми мы будем непрестанно убеждать тебя в нашей заботе и любви. Ты ведь не будешь злюкой, правда? Никаких сомнений!!! Разве что в шутку. Тогда можешь состроить две-три гримаски, – нет ничего милее. А потом всё уладит один маленький поцелуй.

Какую грусть наводит на меня твое письмо, которое доставил мне курьер. Разве ты не будешь счастлива, моя дорогая Жозефина? Разве тебе будет недоставать чего-либо для полного удовлетворения? Жду с нетерпением Мюрата, чтобы узнать в самых мельчайших подробностях про всё, что ты делаешь, все, что говоришь, про всех, кого ты видишь, про наряды, которые надеваешь. Моему сердцу дорого и оно торопится знать всё, что касается моего любимого друга.

Здесь всё хорошо, но у меня на душе какая-то неясная тревога. Ты больна и далеко от меня. Будь весела и позаботься о себе хорошенько, в моем сердце ты стоишь Вселенной. Увы, мысли о твоей болезни сильно печалят меня.

Умоляю тебя, мой друг, довести до сведения Фрерона, что наша семья не желает, чтобы он женился на моей сестре [Полине], и что я полон решимости пойти на всё, чтобы ему помешать. Умоляю тебя сказать это моему брату.

Н.Б.

Станислас Фрерон (1754–1802) – известный журналист, активный участник революции, в то время покровительствовал Бонапарту.

Полина вскоре вышла замуж за одного из наполеоновских генералов – Шарля Леклерка (1772–1802).

29 мая 1796 года, из Милана в Париж

Жозефина, от тебя уже целую неделю ни одного письма!

Я принял курьера, прибывшего из Парижа, но не получил никакого ответа, никаких известий от моего милого друга!

Может быть, она меня забыла или не знает, что нет большего мучения, чем не получать никаких писем от mio dolce amor?..

Мне здесь устроили большой праздник. Пять-шесть сотен красивых и изящных лиц старались мне понравиться, но ни одно не походило на тебя. Ни у кого не было того нежного выражения, так хорошо запечатлевшегося в моем сердце.

Я видел лишь тебя, думал лишь о тебе. От этого всё стало мне несносно, и через полчаса после прихода я с грустью ушел спать, говоря себе: «Вот этот пустой редут, место моей обожаемой женушки…»

Ты приедешь?

Как протекает твоя беременность?..

Ах, мой прекрасный друг, хорошенько береги себя, будь весела, больше двигайся, ни о чем не печалься и не беспокойся о путешествии вовсе. Передвигайся короткими переездами.

Я без конца представляю себе тебя с твоим животиком. Это должно быть очаровательно. Неужели эта гадкая боль в сердце все еще продолжается?..

Прощай, мой прекрасный друг, вспоминай иногда о том, кто беспрестанно думает о тебе.

Н.Б.

Так и продолжалось: каждый день тревоги и надежда, что она наконец появится. Каждый день разочарование. Каждый день письмо, заклинающее ее приехать.

Несомненно, Жозефина была польщена успехами Бонапарта, но, как заметил Мармон, «она больше стремилась наслаждаться триумфом своего мужа в центре Парижа, чем отправиться к нему в Италию».

8 июня 1796 года, из Милана в Париж

Жозефина, ты должна была выехать из Парижа 20 мая. Ты должна была выехать 26 мая. Ты не выехала 27-го…

Моя душа полна болью.

Курьеры не привозят мне твоих писем. Когда же ты мне пишешь, твои скупые слова и стиль никогда не дышат глубоким чувством. Ты полюбила меня из легкомысленного каприза и уже чувствуешь, как было бы смешно, если бы ты отдала ему свое сердце.

Мне кажется, ты сделала свой выбор и знаешь, к кому обратиться, чтобы меня заменить. Я желаю тебе счастья, если только непостоянство может его обрести. Не говоря уж о вероломстве…

Ты никогда не любила меня…

Я ускорил все операции, поскольку рассчитывал, что ты будешь 1 июня в Милане, а ты еще в Париже.

Постепенно прихожу в себя, подавляю недостойное меня чувство. Даже если славы и недостаточно для моего счастья, в ней есть доля бессмертия…

Что до тебя, пусть память обо мне не будет для тебя отвратительна. Мое несчастье в том, что я мало тебя знал, а твое – в том, что ты судила обо мне как о прочих мужчинах из твоего окружения.

Мое сердце никогда не чувствует ничего незначительного… Оно защищалось от любви, но ты разбудила в нем безграничную страсть, опьянение, которое теперь его унижает. Мысль о тебе пребывала в моей душе прежде мысли о самой Природе. Твой каприз был для меня священным законом. Возможность видеть тебя была моим высочайшим счастьем.

Ты прекрасна, ты изящна. Твоя нежная, небесная душа проступает на твоем лице. Я обожаю в тебе всё. Я меньше любил бы тебя, будь ты моложе и наивней. Добродетелью становилось для меня всё, что ты делала. Честью – то, что тебе нравилось. Слава влекла мое сердце лишь потому, что была приятна тебе и льстила твоему самолюбию.

Твой портрет всегда был у моего сердца. Ни одного дня не проходило без того, чтобы не взглянуть на него и не покрыть его поцелуями.

Ты же полгода не доставала моего портрета. (Да, ничто от меня не ускользнуло.) Если бы я продолжил, то любил бы тебя один. Но из всех ролей эта единственная, которую я не могу принять.

Жозефина, ты осчастливила бы человека менее странного, но меня ты сделала несчастным, предупреждаю тебя об этом. Я почувствовал это, когда моя душа начала все больше запутываться, а ты каждый день завоевывала все большую власть и порабощала все мои чувства.

Жестокая!!! Зачем ты заставила меня надеяться на чувство, которого ты не испытываешь?! Но этот упрек недостоин меня.

Смерть каждый день витает вокруг… Стоит ли жизнь труда поднимать такой шум?..

Прощай, Жозефина, оставайся в Париже, не пиши мне больше и уважай хотя бы мое убежище. Тысяча кинжалов кромсают мне сердце, не вгоняй их еще глубже.

Прощай, мое счастье, моя жизнь, всё, что существовало для меня на Земле.

Н.Б.

Массена рассказывал, что когда Бонапарт приехал в Итальянскую армию, он всем показывал портрет Жозефины и буквально заставлял всех восхищаться им.

11 июня 1796 года, из Милана в Париж

Жозефина, где передадут тебе это письмо?

Если в Париже, то мое несчастье очевидно, – ты больше не любишь меня! Мне остается лишь умереть… Да возможно ли?.. Все змеи фурий впились в мою грудь, и я жив лишь наполовину…

О, ты!..

По моему лицу текут слезы. Ни покоя, ни надежды. Я чту волю и незыблемый закон судьбы. Она осеняет меня славой, чтобы заставить с большей горечью ощутить мое несчастье. Я привыкну к новому положению вещей, но не могу научиться не ценить тебя.

Но нет, это невозможно! Моя Жозефина в пути, она любит меня хотя бы немного. Такое обещание любви не может испариться в два месяца.

Я ненавижу Париж, женщин и любовь… Это состояние ужасно… и твое поведение тоже…

Но должен ли я обвинять тебя? Нет. Твоим поведением руководит судьба. Неужели ты, такая милая, прекрасная, нежная, должна стать орудием моего отчаяния?

Это письмо тебе вручит герцог Сербеллони, правитель этой страны, который едет в Париж, чтобы представить правительству свои заверения в лояльности.

Прощай, моя Жозефина. Мысль о тебе делала меня счастливым, но всё так переменилось.

Обнимай своих милых детей. Они пишут мне прелестные письма. С тех пор как я не должен более любить тебя, я люблю их еще больше.

Несмотря на судьбу, на гордость и честь, я буду любить тебя всю жизнь. Этой ночью я перечитал все твои письма. Какие чувства они заставили меня испытать!

Н.Б.

В тот же день Наполеон писал Карно: «Я в отчаянии. Моя жена не едет. У нее есть любовник, который удерживает ее в Париже. Проклинаю всех женщин, но сердечно обнимаю моих добрых друзей».

Сербеллони Джованни Галеаццо (1744–1802) – итальянский военный и государственный деятель. Десятого мая 1796 года в Милане преподнес генералу Бонапарту «ключи от Ломбардии», после чего и был назначен представителем «ломбардской нации» в Париже. На обратном пути из Франции в Италию сопровождал Жозефину до Милана.

14 июня 1796 года, из Тортоны в Париж

Восьмого июня, моя дорогая Жозефина, я надеялся и ожидал твоего прибытия в Милан. Едва покинув поле битвы в Боргетто, я помчался туда искать тебя. И не нашел! Через несколько дней курьер передал мне, что ты не выехала, и он даже не принес мне от тебя писем.

Моя душа разбита от боли. Я почувствовал себя покинутым всем, что мне интересно на Земле. Мои чувства всегда сильны, ты знаешь, и, утонув в боли, я написал тебе, быть может, слишком эмоционально. Если мои письма огорчили тебя, нет мне в жизни утешения…

Поскольку Тичино вышла из берегов, я отправился в Тортону, чтобы ждать тебя там, но ждал бесполезно. Наконец, четыре часа тому назад из простого письма выяснилось, что ты не приедешь. И не пытаюсь описать тебе глубочайшее беспокойство, охватившее меня, когда я узнал, что ты больна, что при тебе трое врачей и ты в опасности, и ты мне не пишешь. Мое состояние с той минуты невозможно описать!

Ах, я не верил, что можно вытерпеть подобные горести, столь ужасные мучения. Я думал, что боль имеет границы и пределы, но в моей душе она безгранична. Лихорадка все еще бурлит в моих венах, но в сердце царит отчаяние: ты страдаешь, а я далеко от тебя. Увы! Может быть, тебя больше нет!

Жизнь вполне достойна презрения, но мой печальный разум заставляет меня думать, что я не обрету тебя после смерти, и я не могу привыкнуть к мысли, что не увижу тебя более.

В день, когда я узнаю, что Жозефины больше нет, я перестану жить. Никакой долг, никакое звание не будут более привязывать меня к земле. Люди так презренны!

Ты единственная сглаживала в моих глазах бесстыдство человеческой природы. Страсти обуревают меня, предчувствия удручают. Ничто не избавляет меня от болезненного одиночества и змей, терзающих мне душу.

Мне нужно прежде всего, чтобы ты простила безумные, безрассудные письма, которые я тебе написал. Если ты хорошо себя чувствуешь, то поймешь, что пламенная любовь, воодушевляющая меня, возможно, помутила мне разум.

Мне нужно быть совершенно убежденным, что ты вне опасности. Друг мой, всецело предайся заботе о здоровье. Пожертвуй всем ради отдыха. Ты хрупка, слаба и больна, а время года жаркое и путешествие длинно.

Молю тебя на коленях, не подвергай опасности столь дорогую мне жизнь. Какой бы короткой она ни была, три месяца пробегут… Мы не увидимся еще три месяца!..

Меня бьет дрожь, друг мой. Я не смею заглянуть в будущее. Всё ужасно, и мне не хватает единственной надежды, которая внушила бы мне верное успокоение.

Я не верю в бессмертие души. Если умрешь ты, и я умру тотчас, но смертью отчаяния, уничтожения.

Мюрат хочет убедить меня, что болезнь твоя несерьезна. Но ты не пишешь, уже месяц я не получал твоих писем.

Ты нежна, чувствительна, и ты любишь меня. О, безрассудная, ты борешься с болезнью вместе с врачами, но вдали от того, кто вырвал бы тебя из лап не только недуга, но даже и смерти…

Если ты продолжаешь болеть, добейся для меня разрешения приехать навестить тебя: через пять дней я буду в Париже, а на двенадцатый день уже вернусь к своей армии.

Без тебя от меня не будет больше никакой пользы. Кто хочет, пусть любит славу и служит родине, а моя душа задыхается в этой ссылке. И когда мой добрый друг страдает и болен, я не могу холодно просчитывать победу. Не знаю, какие выражения употребить, не знаю, как себя вести.

Я хочу сесть в почтовую карету и приехать в Париж. Но честь, к которой ты так чувствительна, удерживает меня вопреки моему сердцу. Вели написать мне, хоть из жалости. Чтобы я знал характер твоей болезни и понимал, чего нужно бояться.

Наша участь совершенно ужасна. Едва став супругами, едва соединившись, мы тотчас расстались! Мои слезы заливают твой портрет. Он один не покидает меня.

Брат мне не пишет. Ах, конечно же, он опасается сообщить мне то, что, как он знает, причинит мне невообразимую боль.

Прощай, друг мой, как сурова жизнь и как ужасны несчастья, которые мы переносим!!!

Получи от меня миллион поцелуев. Верь, что ничто не сравнится с моей любовью, которая будет длиться, пока я жив!

Думай обо мне, пиши мне два раза в день. Избавь меня поскорей от муки, пожирающей меня. Приезжай, приезжай скорее. Но позаботься о своем здоровье.

Н.Б.

15 июня 1796 года, из Тортоны в Париж

Моя жизнь – непрекращающийся кошмар. Мрачное предчувствие стесняет мое дыхание. Я больше не живу, я потерял больше, чем жизнь, больше, чем счастье, больше, чем покой, – я почти потерял надежду.

Посылаю к тебе курьера. Он пробудет в Париже четыре часа и доставит мне твой ответ. Напиши мне десять страниц. Только это может меня немного утешить…

Ты больна, ты любишь меня, я тебя огорчил, ты беременна, и я тебя не увижу! Эти мысли приводят меня в замешательство. Я так виноват перед тобой, что не знаю, как искупить вину.

Я обвинял тебя в том, что ты остаешься в Париже, а ты больна! Прости меня, мой добрый друг. Вдохновляющая меня любовь лишила меня разума: я никогда вновь не обрету его. От этой болезни нет лекарства.

Мои предчувствия столь мрачны, что я хочу лишь тебя увидеть, прижать на два часа к своему сердцу и умереть вместе с тобой!

Кто заботится о тебе? Полагаю, ты позвала Гортензию. Люблю в тысячу раз сильнее это милое дитя, когда думаю, что она может тебя немного утешить.

Мне же нет утешения, нет покоя, нет надежды, пока не вернется курьер и пока ты не объяснишь мне в длинном письме, что у тебя за болезнь и до какой степени она угрожает твоему здоровью. Предупреждаю тебя – я тут же отправлюсь в Париж, и мой приезд победит болезнь.

Я всегда был удачлив. Никогда судьба не могла устоять перед моей волей. А теперь я поражен в единственное чувствительное место. Жозефина, как ты можешь столько времени не писать мне? Твое последнее письмо, любимая, написано 22 мая, к тому же оно так печально для меня. Однако я постоянно ношу его в кармане, твой портрет и письма всегда у меня перед глазами.

Без тебя я ничто. Я с трудом понимаю, как существовал, не зная тебя. Ах, Жозефина, если бы у тебя было мое сердце, разве ты промедлила бы с отъездом с 8 мая до 4 июня? Разве ты послушалась бы вероломных друзей, которые, верно, хотят удержать тебя вдали от меня? Я всех подозреваю. Я зол на всех, кто рядом с тобой. Я рассчитывал, что ты выехала 24 мая, а 3 июня прибудешь в Милан.

Если ты любишь меня, Жозефина, и полагаешь, что нужно быть осторожной, то позаботься о себе. Я не смею просить тебя не пускаться в столь долгое путешествие по жаре, по крайней мере если ты в состоянии выдержать дорогу. Двигайся небольшими дневными переездами, пиши мне отовсюду, где будешь останавливаться на ночь, и посылай мне вперед свои письма.

Все мои мысли сосредоточены в твоем алькове, в твоей постели, в твоем сердце. Твоя болезнь – вот что беспокоит меня днем и ночью. Я утратил сон и аппетит, потерял интерес к дружбе, к славе, к родине. Есть ты, только ты, а остальной мир уже не существует для меня. Я дорожу честью, поскольку ты ею дорожишь… и победой, поскольку тебе это доставляет удовольствие. Иначе я бросил бы всё, чтобы припасть к твоим ногам.

Порой я думаю, что тревожусь напрасно. Она уже выздоровела, она выезжает, она выехала, она уже может быть в Лионе. Напрасная игра воображения! Ты по-прежнему в своей постели, больная, еще более прекрасная, более нежная, более любимая. Ты бледна, и твои глаза еще более томны.

Но когда же ты выздоровеешь? Если одному из нас должно болеть, пусть это буду я! Я сильнее и крепче и легче перенес бы болезнь. Судьба жестока: она настигла меня в тебе.

Порой меня утешает мысль, что если судьба заставила тебя заболеть, то никто не может заставить меня пережить тебя.

В своем письме, милый друг, напиши, что веришь: я люблю тебя превыше всего, что можно вообразить, и каждый миг моей жизни посвящен тебе; не проходит и часа, чтоб я не подумал о тебе; никогда мне и в голову не приходило заговорить с другой женщиной, все они для меня неизящны, некрасивы и бездушны; ты вся без остатка нравишься мне и поглощаешь все силы моей души, ты захватила ее целиком, моя душа – в твоем теле, а природа прекрасна в моих глазах лишь потому, что оживлена тобой.

Если ты не веришь во всё это, если твоя душа не проникнута этим, ты огорчаешь меня, ты не любишь меня. Ты хорошо знаешь, что я никогда не смогу вообразить, будто у тебя есть любовник. И тем более предложить тебе такового. Вырвать ему сердце и узнать о нем значит для меня одно и то же. А потом, если осмелюсь, поднять руку на твою священную особу… Нет, я никогда на это не осмелюсь, но немедленно уйду из жизни, в которой меня обманула та единственная, что была в ней добродетельным началом.

Но я уверен в твоей любви и горд ею. Эти несчастья, эти испытания раскрывают нам обоим всю силу нашей страсти.

Дитя, обожаемое, как его мать, увидит свет и проведет долгие годы в твоих объятиях. Несчастный! Я был бы доволен и одним днем.

Целую тысячу раз твои глаза, твои губы, твою…

Любимая жена, каково же твое влияние? Я в самом деле болен тобой, твоей болезнью? Меня вновь сжигает лихорадка… Не задерживай курьера более шести часов, и пусть он тотчас возвращается, чтобы доставить мне драгоценное письмо моей повелительницы.

Помнишь тот сон, где я снимал с тебя туфли, одежду и укрывал всю тебя в своем сердце? Почему природа не устроила всё именно таким образом?

Н.Б.

Иногда он прозревал. Он хорошо понимал, что заговаривается, что писать подобные вещи ненормально для человека с таким опытом и такими обязанностями. Это было безумие. Нет других слов.

Но он пишет, пишет…

Поостыв, он сам себя стыдился. Тогда он засовывал свои письма в карманы. Эти письма (по нескольку в день) так и не были отправлены…

Однако кризис возобновлялся, и любовная горячка заставляла его снова писать.

Жозефина не смогла устоять перед таким призывом. Двадцать четвертого июня 1796 года она выехала из Парижа. Однако, по словам Арно, удалялась с большим сожалением: «Она была вся в слезах, она рыдала, как если бы шла на казнь, а ведь она отправлялась царствовать».

26 июня 1796 года, из Пистойи в Париж

За месяц я получил от своего доброго друга лишь две записки по три строки в каждой. Она занята делами? Разве написать своему доброму другу не потребность для нее? И после этого – думать о нем…

Для твоего друга жизнь без мысли о Жозефине – смерть и конец существования. Твой образ украшает мои мысли и веселит сумрачную картину меланхолии и боли…

Быть может, вскоре настанет день, когда я увижу тебя. Ибо не сомневаюсь, что ты еще в Париже. Что ж, в тот день я покажу тебе свои карманы, набитые неотправленными письмами, потому что они были слишком глупы – да, именно глупы. Боже мой! Ты хорошо умеешь влюблять в себя других, не любя сама, так скажи мне, знаешь ли ты, как лечат от любви?! Я дорого заплатил бы за такое лекарство.

Ты должна была выехать 24 мая. Как я был глуп, я ждал тебя к 1 июня. Будто хорошенькая женщина может бросить свои привычки, своих друзей, свою госпожу Тальен и обеды у Барраса, представление новой пьесы и Фортюне, да, как я мог забыть о Фортюне! Ты всех любишь больше, чем своего мужа. Для него у тебя есть лишь капелька уважения и крошечная порция приветливости.

Перебирая в памяти твои ошибки и провинности, я лезу из кожи вон, чтобы больше не любить тебя. И вот я люблю тебя еще сильнее. Словом, моя несравненная мамочка, расскажу тебе мой секрет: смейся надо мной, сиди в Париже, имей любовников, пусть все об этом знают, не пиши никогда, и что ж! – я буду любить тебя сильнее вдесятеро.

Это ли не безумие, горячка, бред?! И я не исцелюсь. (О, если бы, черт возьми, я исцелился!)

Но не говори мне снова, что ты больна. Не начинай оправдываться. Боже мой! Ты прощена, я люблю тебя до безумия, и никогда мое бедное сердце не перестанет дарить тебе свою любовь.

Ты не писала мне, ты была больна, ты не приехала. Сначала не захотела Директория, а потом твоя болезнь, а потом этот младенец, который ворочался так сильно, что причинял тебе боль…

Но ты уже проехала Лион. 10-го ты будешь в Турине, 12-го – в Милане, где будешь меня ждать. Ты уже будешь в Италии, а я буду еще далеко от тебя.

Прощай, моя возлюбленная. Целую тебя в губы, и в сердце, и еще раз в твою маленькую пипиську…

Мы заключили мир с Римом, который дает нам денег. Завтра мы будем в Ливорно, и, как только смогу, я окажусь в твоих объятиях, у твоих ног, у твоей груди.

Н.Б.

Фортюне – любимая собачка Жозефины, которая была третьей в постели с ней и Наполеоном. Пес не любил Наполеона и кусал его за икры.

Девятого июля Жозефина приехала в Милан, однако Наполеона там не было. Дела заставляли его часто покидать город. Но он знал, что она выехала: Баррас написал ему.

6 июля 1796 года, из Ровербеллы в Милан

Я разбил врага. Генерал Кильмен пришлет тебе копию донесения. Я умираю от усталости. Прошу тебя тотчас выехать в Верону. Ты нужна мне, ибо я чувствую, что серьезно заболеваю.

Целую тысячу раз. Лежу в постели.

Бонапарт

11 июля 1796 года, из Вероны в Милан

Едва покинув Ровербеллу, я узнал, что враг объявился в Вероне. Массена произвел весьма удачные маневры. Мы взяли шестьсот пленных и захватили три пушки. Генерал Брюн получил в свой мундир семь пуль, ни одна из которых, по счастливой случайности, его не задела.

Целую тебя тысячу раз. Чувствую себя очень хорошо. Мы потеряли только десять человек убитыми и сто ранеными.

Бонапарт

Наполеон возвратился в Милан 13-го и – наконец – заключил Жозефину в объятия. Но встреча длилась недолго. Пятнадцатого он уже ехал в Мармироло.

17 июля 1796 года, из Мармироло в Милан

Я получил твое письмо, мой обожаемый друг. Оно наполнило мое сердце радостью. Я так тебе обязан за то, что ты взяла на себя труд писать мне о себе. Сегодня ты должна чувствовать себя лучше. Уверен, что ты выздоровела. Обещай мне покататься верхом: это не замедлит пойти тебе на пользу.

Я в печали с тех пор, как покинул тебя. Мое счастье в том, чтобы быть рядом с тобой. Я непрестанно перебираю в памяти твои поцелуи, твои слезы, твою милую ревность. И прелести несравненной Жозефины непрестанно воспламеняют мое сердце и чувства живым и горячим огнем.

Когда же я смогу, освободившись от всяческих дел и волнений, проводить все мгновения жизни рядом с тобой и любить только тебя, думать лишь о счастье, говорить о нем и доказывать тебе свою любовь?

Я пошлю тебе твою лошадь, но надеюсь, что ты сможешь скоро присоединиться ко мне.

Несколько дней тому назад я думал, что любил тебя, но с той минуты, как увидел тебя, чувствую, что люблю в тысячу раз сильнее. С тех пор как я узнал тебя, я с каждым днем люблю тебя все больше. Это доказывает, насколько ложна максима Лабрюйера о том, что любовь приходит вся сразу. Всё в природе имеет свой ход и степень роста.

Ах, умоляю, позволь мне разглядеть в тебе какой-нибудь недостаток. Стань не такой красивой, изящной, нежной, доброй. И главное, главное, никогда не будь ревнивой, никогда не плачь. Твои слезы лишают меня разума, разжигают мне кровь. Поверь, я уже не в силах подумать о чем-либо, кроме тебя, все мои мысли подчинены тебе одной.

Отдыхай хорошенько. Скорее восстанови свое здоровье и приезжай ко мне, чтобы перед смертью мы могли хотя бы сказать: «У нас было столько счастливых дней!»

Тысяча поцелуев, и даже Фортюне, хоть он и злой.

Бонапарт

18 июля 1796 года, из Мармироло в Милан

Я провел всю ночь под ружьем. Я взял бы Мантую одним дерзким броском, но воды озера резко опустились. Поэтому моя колонна не смогла высадиться с корабля. Сегодня вечером я возьмусь за дело иначе, но не уверен, что это принесет удовлетворительные результаты.

Я получил от Евгения письмо, которое посылаю тебе. Прошу тебя, напиши от моего имени своим милым детям и пошли им какие-нибудь безделицы. Заверь их, что я люблю их как собственных детей. Твое и мое настолько смешалось в моем сердце, что я не чувствую никакой разницы.

Я сильно беспокоюсь и хочу знать, как ты себя чувствуешь и что ты делаешь. Я был в селении Вергилия, на берегу озера, при серебряном свете луны, и непрестанно думал о Жозефине.

16 июля неприятель совершил генеральную вылазку. Убито и ранено у нас двести человек, а сам неприятель потерял пять сотен в стремительном отступлении.

Я чувствую себя хорошо, весь принадлежу Жозефине и доволен и счастлив только в ее обществе.

В Брешию прибыли три неаполитанских полка. Они отделились от австрийской армии согласно конвенции, которую я заключил с господином Пиньателли.

Я потерял свою табакерку. Прошу тебя подыскать мне другую, плоскую; скажи, чтобы внутри сделали какую-нибудь красивую надпись, и вложи прядь своих волос.

Тысяча поцелуев, столь же горячих, сколь холодна ты. С безграничной любовью и непоколебимой верностью.

Я хочу поговорить с Жозефом прежде его отъезда.

Бонапарт

Мишле в своей книге «До 18 брюмера» заметил: «Во время осады Мантуи Бонапарт писал Жозефине в сентиментальном письме в духе эпохи, что, думая о ней, мечтательный и полный меланхолии, он оказался при лунном сеете на озере близ поселка Вергилия. Несомненно, именно тут ему пришла идея организовать праздник великого поэта, который он провел позднее [в октябре 1797 г.] и который сделал ему хорошую рекламу в обществе, воспитанном в классическом духе. Итак, мы видим осененного лаврами итальянского героя около могилы Вергилия».

Пятого июня 1796 года Наполеон подписал с графом Бельмонте-Пиньателли, посланником короля Неаполитанского, перемирие в Брешии. С этого дня войска Неаполитанского королевства прекратили участие в военных действиях.

19 июля 1796 года, из Мармироло в Милан

Уже два дня от тебя нет писем. Я успел подумать об этом сегодня уже раз тридцать. Ты понимаешь, что это очень печально, однако не сомневайся в моем нежном и исключительном к тебе внимании.

Вчера мы атаковали Мантую, подожгли ее раскаленными ядрами двух батарей и мортирами. Несчастный город горел всю ночь. Зрелище было ужасающее и величественное. Мы завладели многими внешними укреплениями, а этой ночью роем траншею. Завтра я еду со штаб-квартирой в Кастильоне и рассчитываю там заночевать.

Ко мне прибыл курьер из Парижа. Для тебя пришли два письма, и я их прочел. И хотя это действие кажется мне очень простым и ты дала мне на это разрешение, на другой день я стал опасаться, что ты рассердишься, и меня это сильно огорчает. Хотел бы я их снова запечатать. Но это было бы ошибкой! Если я виноват, то прошу у тебя прощения. Клянусь тебе, это не из ревности. Конечно же нет. Для этого я слишком высокого мнения о своем любимом друге. Мне хотелось бы, чтобы ты раз и навсегда разрешила мне читать твои письма. Тогда у меня не было бы ни угрызений, ни опасений.

Ахилл [Мюрат] прибыл курьером из Милана. От моей обожаемой подруги нет писем!

Прощай, мое единственное достояние. Когда ты сможешь приехать ко мне? Я сам приеду за тобой в Милан.

Тысяча поцелуев, горячих, как мое сердце, и чистых, как ты сама.

Вызвал курьера. Он сказал, что заезжал к тебе и что тебе нечего было ему поручить. Фи! Ты недобрая, гадкая, жестокая тиранка, маленькое прекрасное чудовище! Ты смеешься над моими угрозами и над моими глупостями. Ах, если бы я мог запереть тебя в своем сердце! Я посадил бы тебя там под замок.

Дай мне знать, что ты весела, здорова и нежна.

Бонапарт

21 июля 1796 года, из Кастильоне в Милан

Надеюсь еще до вечера получить от тебя письмо. Ты знаешь, моя дорогая Жозефина, какое удовольствие мне доставляют твои письма, и я уверен, что тебе нравится их писать. Ночью я еду в Пескьеру, в Верону, оттуда в Мантую, а потом, быть может, в Милан – за поцелуями, поскольку ты уверяешь меня, что они не холодны, а весьма горячи.

Надеюсь, ты к этому времени совершенно выздоровеешь и сможешь сопровождать меня в генеральный штаб, чтобы уж больше не расставаться со мной. Не ты ли душа моей жизни и любовь моего сердца?

Посылаю тебе флорентийской тафты, можешь сделать из нее красивую юбку для воскресений и тех дней, когда тебе захочется принарядиться. Видишь, как я щедр! Я заплатил за нее более тридцати ливров. Но и это не всё: хочу еще послать тебе прекрасное платье из крепа. Напиши мне, какой нужен цвет, размер и отделка, и я закажу его тебе в Болонье.

Твои протеже слишком резвы. Они чувствуют, несомненно, насколько я им обязан тем, что, хлопоча о них, делаю приятное тебе. Они едут в Милан. Во всём нужно немного терпения.

Теперь ты должна хорошо знать Милан. Быть может, ты нашла любовника, которого искала, только нашла его без моей помощи. Эта мысль не оставляет, – но нет, это недостойное предположение.

Кстати, меня уверяют, что ты давно и ХОРОШО знакома с этим господином, которого рекомендуешь мне для одного дела. Если так, то ты чудовище.

Чем ты занята в этот час? Спишь, не так ли? Но меня рядом нет, и я не могу ощущать твое дыхание, видеть твои прелести и осыпать тебя ласками. Вдали от тебя ночи длинны, пресны и печальны, а рядом с тобой жалеешь о том, что ночь не длится вечно.

Прощай, моя прекрасная и добрая, несравненная, божественная. Тысячу раз целую тебя с любовью повсюду, повсюду.

Бонапарт

22 июля 1796 года, из Кастильоне в Милан

Нужды армии требуют моего присутствия в этих краях. Я не могу отлучиться так надолго, чтобы добраться до Милана. Мне понадобилось бы пять-шесть дней, а в это время могут произойти события, требующие моего присутствия здесь.

Ты заверяешь меня, что чувствуешь себя хорошо. Поэтому прошу тебя приехать в Брешию. Я немедленно отправляю Мюрата, чтобы он приготовил тебе жилье в городе. Полагаю, тебе будет удобно выехать из Милана попозже, заночевать 24-го в Кассано и на следующий день прибыть в Брешию, где тебя будет ждать нежнейший из твоих любовников. Я в отчаянии оттого, что ты способна думать, мой добрый друг, будто мое сердце может открыться кому-либо еще, кроме тебя. Оно принадлежит тебе по праву победы, и эта победа прочна и вечна. Не знаю, зачем ты говоришь мне про госпожу Т., о которой я совершенно не думаю, как и о женщинах Брешии. Поскольку ты сердишься, что я вскрываю твои письма, то это письмо будет последним: твое письмо еще не пришло.

Прощай, мой нежный друг. Пиши мне чаще. Приезжай ко мне скорее, будь счастлива и не волнуйся. Всё хорошо, мое сердце принадлежит тебе на всю жизнь.

Позаботься о том, чтобы генерал-адъютанту Миоллису вернули ящик с медалями, который, как он пишет, он вверил тебе. У людей такие дурные и злые языки, что необходимо целиком выполнять некоторые формальности.

Желаю тебе здоровья, любви и скорого прибытия в Брешию.

У меня в Милане есть карета, подходящая и для города, и для сельской местности. Воспользуйся ею для поездки. Возьми с собой столовое серебро и часть вещей, которые тебе необходимы. Продвигайся небольшими переходами, и только пока воздух свеж, чтобы не переутомляться. Войско может добраться до Брешии за три дня, а в почтовой карете можно доехать за четырнадцать часов. Советую тебе остановиться на ночь 24 июля в Кассано. 25-го я уже буду тебя встречать.

Прощай, моя Жозефина. Тысяча любовных поцелуев.

Бонапарт

22 июля, 10 часов вечера, из Кастильоне в Милан

Отправляю курьера в Париж. Он заберет по пути твои депеши. Приехал генерал Депинуа и уверяет меня, что твое здоровье восстановилось. Хотя ты мне об этом писала, его подробный рассказ наполнил меня радостью. Вот ты и здорова, моя любимая Жозефина! Сгораю от желания видеть тебя. Он также сообщил мне, что посол Дюбайе и его любезные адъютанты прибыли в Милан…

Ты должна была уже получить почту, которую я отправил тебе утром. Я считаю минуты до 25-го. Еще три дня. Через час я отправлюсь в объезд постов моей армии, а 25-го… я знаю, кто прибудет на свидание вовремя!

Мюрат болен, – ему удружила королева бала госпожа Рюга.

Я отправил его в Брешию. Он в бешенстве, хочет рассказать о своем злоключении в газетах.

Прошу тебя, перескажи это Жозефу и посоветуй ему довольствоваться его Жюли. Это прибавит ему благоразумия и здоровья.

В штаб-квартире жалуются также и на госпожу Висконти. Боже мой! Ну и женщины! Ну и нравы!

Поздравляю тебя открыто и с легким сердцем: говорят, что юный Коленкур заявился к тебе в одиннадцать часов утра, а ты встаешь лишь в час дня. Он хотел поговорить с тобой о своей сестре и матушке. Нужно было назначить более удобное время.

Жара стоит непомерная. Душа моя пылает. Начинаю верить, что сохранению здравого смысла и хорошего самочувствия противопоказаны чувства и счастье знакомства с несравненной Жозефиной.

Твои письма холодны, жар твоего сердца – не для меня. Черт возьми! Я же муж. А другой должен быть любовником. Нужно быть как все. Горе тому, о ком я узнаю, что ты любишь его!.. Вот я и ревную. Боже мой, не знаю, что со мной! Но знаю точно, что нет мне ни счастья, ни жизни без тебя… Без тебя, понимаешь?

Всей тебя без остатка. Если есть в твоем сердце чувство, которое принадлежит не мне, моя жизнь отравлена и стоицизм есть мое единственное прибежище. Скажи, что… Люби меня! Тысяча поцелуев от всей полноты чувств…

25-го в Брешии, не так ли?

Бонапарт

Обер-Дюбайе, бывший военный министр, был назначен послом в Константинополе в феврале 1796 года.

Имеется в виду венерическая болезнь Мюрата.

Итальянка госпожа Висконти была любовницей Бертъе, по которой он сходил с ума.

Страсть Наполеона нашла свое отражение в одном из писем Жозефины к госпоже Тальен, датированном 23 июля: «Мой муж не любит меня, он меня боготворит. Думаю, он сойдет с ума. Невозможно быть счастливее, чем я…»

Двадцать пятого июля Наполеон и Жозефина встретились в Брешии. Из Брешии они поехали в Кастельнуово. Двадцать девятого июля Жозефину чуть было не схватили австрийцы, от страха она заливалась слезами. «Вюрмсер, – сказал Наполеон, обнимая ее, – дорого заплатит за эти слезы». Жозефина сопровождала Наполеона в Кастельнуово, но зрелище раненых солдат заставило ее покинуть армию, и так как доехать до Брешии было невозможно, она поехала через Феррару и Болонью в Лукку. Затем через Флоренцию она направилась в Милан. Разбитая австрийская армия отступала.

Вюрмсер Дагоберт-Сигизмунд (1724–1797) – австрийский генерал, служил во французской армии, потом перешел на службу Австрии. В 1793–1796 годах участвовал в войнах против Франции и в 1796-м потерпел сокрушительное поражение в Италии в боях против наполеоновских войск.

30 августа 1796 года, из Брешии в Милан

Я только что вернулся, мой обожаемый друг. И моей первой же мыслью было написать тебе. Мысль о тебе и твоем здоровье не оставляла меня всю дорогу. Буду спокоен, только когда получу от тебя письмо. Жду его с нетерпением. Ты не можешь представить себе мое беспокойство. Я оставил тебя грустной, опечаленной и полубольной. Если моя глубочайшая и нежнейшая любовь может осчастливить тебя, ты должна быть счастлива… Я перегружен делами.

Прощай, моя нежная Жозефина. Люби меня, будь здорова и часто, часто думай обо мне.

Бонапарт

Тем летом Жозефина писала Фанни Богарне в Париж: «…Мое здоровье заставляет меня очень грустить, мне часто не по себе. Если бы счастье могло давать здоровье, я должна была бы хорошо себя чувствовать. У меня самый милый муж, какого можно было бы встретить. Мои желания являются его желаниями… Невозможно быть лучшим мужем… Мой муж часто пишет моим детям, он их очень любит. Гортензии он послал красивые часы с боем, усеянные жемчугом, Евгению – красивые золотые часы…»

31 августа 1796 года, из Брешии в Милан

Сейчас отбываю в Верону. Я надеялся на письмо от тебя, но его нет, и это ввергает меня в ужасное беспокойство. Когда я уезжал, ты была немного больна. Умоляю тебя, не оставляй меня в подобном волнении. Ты обещала мне быть более обязательной, и твой язык находился при этом в полном согласии с сердцем…

Как можешь ты, такая нежная, приветливая и любезная по своей природе, забывать о том, кто любит тебя так горячо? Уже три дня от тебя нет писем. Я написал тебе за это время несколько раз. Разлука ужасна, ночи долги, скучны и пресны. Дни однообразны.

Я остаюсь один на один со всеми мыслями, трудами, писаниями, людьми с их опостылевшими речами, и у меня нет даже от тебя записочки, которую я мог бы прижать к сердцу.

Генеральный штаб уехал. Я уезжаю через час. Ночью из Парижа прибыл нарочный. Для тебя было лишь одно письмо, которое я прилагаю, оно доставит тебе удовольствие.

Думай обо мне, живи для меня, будь чаще с твоим возлюбленным и верь, что лишь одно несчастье его страшит: если Жозефина его разлюбит. Тысяча самых сладких и нежных поцелуев.

Месье Монкласа тотчас отошли в Верону. Я подыщу ему место. Он должен прибыть не позже 4 сентября.

Бонапарт

3 сентября 1796 года, из Алы в Милан

Кампания в разгаре, мой обожаемый друг. Мы разгромили неприятельские посты, захватили восемь или десять лошадей вместе со всадниками. Войско весело и в добром расположении. Надеюсь, 5-го мы с победой вступим в Трент.

От тебя нет писем, и меня это по-настоящему беспокоит. Мне сказали, что ты в добром здравии и даже ездила гулять на озеро Комо. Я каждый день жду с нетерпением почту, в которой ты дашь о себе знать. Ты знаешь, как мне дороги твои письма. Вдали от тебя я не могу жить. Счастье жизни – возле моей нежной Жозефины. Думай обо мне! Пиши мне чаще, гораздо чаще. Это единственное лекарство от разлуки. Она жестока, но будет, надеюсь, недолгой.

Бонапарт

10 сентября 1796 года, из Монтебелло в Милан

Враг потерял, мой милый друг, 18 000 человек пленными. Остальные убиты или ранены. Вюрмсеру, с его колонной в 1500 лошадей и 5000 человек пехоты, некуда деваться, кроме как броситься в Мантую.

Никогда еще мы не добивались столь большого и прочного успеха. Республике обеспечены Италия, Фриуль и Тироль. Австрийскому императору придется создать новую армию, поскольку мы захватили всю его артиллерию, экипажи и обозы.

Через несколько дней мы увидимся. Это самая сладкая награда за мою усталость и мои труды.

Тысяча самых горячих и самых любящих поцелуев.

Бонапарт

12 сентября 1796 года, из Ронцо в Милан

Я здесь уже два дня без сна и еды, моя дорогая Жозефина, и в большой досаде оттого, что нахожусь далеко от тебя.

Вюрмсер окружен. У него 3000 человек кавалерии и 5000 пехоты. Он пытается отступить из Порто-Линья-но в Мантую, но теперь это становится невозможным. Как только дело закончится, я буду в твоих объятиях.

Целую тебя миллион раз.

Бонапарт

17 сентября 1796 года, из Вероны в Милан

Я очень часто пишу тебе, мой добрый друг, а ты мне пишешь мало. Ты недобрая и гадкая, очень гадкая, и насколько же легкомысленная. Так вероломно обманывать бедного мужа, нежного любовника! Разве он теряет свои права оттого, что находится далеко и обременен трудами, усталостью и печалью? С чем он останется на Земле без Жозефины и без уверенности в ее любви? Что ему тогда делать?

Вчера было кровопролитное сражение. Неприятель потерял множество солдат и полностью разгромлен. Мы захватили окраину Мантуи.

Прощай, обожаемая Жозефина. В одну из ближайших ночей твои двери распахнутся, я приду как ревнивец и немедленно окажусь в твоих объятиях.

Тысяча любящих поцелуев.

Бонапарт

В одну из ночей дверь распахнулась, и это был Наполеон. Он приехал в Милан 21 сентября и оставался там с Жозефиной до 12 октября. К этому времени он уже стал уставать от войны. Второго октября он писал императору Германии: «Европа хочет мира. Эта ужасная война длится слишком долго», – а 16-го – Вюрмсеру: «Осада Мантуи более ужасна, чем две военные кампании».

17 октября 1796 года, из Модены в Милан

Позавчера я весь день провел за городом, а вчера – в постели. Жар и сильнейшая головная боль помешали мне написать обожаемому другу. Но я получил твои письма, прижал их к сердцу и губам, и боль разлуки и разделяющие нас сотни лье исчезли. В тот миг я увидел тебя рядом с собой, и не капризную и сердитую, а мягкую, нежную и добрую, какой может быть только моя Жозефина. Это был сон. Суди сама, исцелил ли он меня от лихорадки.

Твои письма холодны, будто тебе пятьдесят лет. Так пишут после пятнадцати лет жизни в браке. В них только дружба и чувства, возможные на склоне лет. Ах, Жозефина, как это зло, нехорошо, коварно с вашей стороны! Что вам осталось сделать, чтобы я вновь начал жаловаться? Разлюбить меня? Да вы, верно, уже разлюбили. Возненавидеть меня? Что ж, я этого желаю. Только не равнодушие с каменным сердцем, застывшим взглядом и ровной походкой!..

Тысяча, тысяча поцелуев, нежнейших, как мое сердце.

Я чувствую себя немного лучше, завтра выезжаю. Англичане эвакуируются в Средиземное море, Корсика наша. Это добрая весть для Франции и для армии.

9 ноября 1796 года, в Милан

Я с позавчерашнего дня в Вероне, мой добрый друг. Хоть и устал, но чувствую себя хорошо, очень занят и все так же страстно люблю тебя. Сажусь на коня.

Обнимаю тебя тысячу раз.

Бонапарт

19 ноября 1796 года, из Вероны в Милан

Наконец, моя обожаемая Жозефина, я возрождаюсь. Смерть уже не стоит у меня перед глазами, а слава и честь все еще царят в моем сердце. Неприятель разбит в Арколе. Завтра мы исправим ошибку Вобуа, который оставил Риволи. Мантуя через неделю будет нашей, и вскоре я смогу, оказавшись в твоих объятиях, представить тебе тысячу доказательств моей пламенной любви.

Я немного устал.

Получил письмо от Евгения и Гортензии. Эти дети очаровательны. Поскольку весь мой дом сейчас несколько разбросан, как только всё ко мне вернется, я их пошлю тебе.

Мы взяли 5000 пленных и убили по меньшей мере 6000 человек.

Прощай, моя обожаемая Жозефина. Чаще думай обо мне. Если ты разлюбишь твоего Ахилла или твое сердце охладеет к нему, ты будешь ужасна, ты будешь несправедлива, но я уверен, что ты навсегда останешься моей возлюбленной, как и я всегда буду оставаться твоим нежным другом.

Только смерть сможет разорвать наш союз, который образовали взаимное влечение, любовь и благородные чувства.

Расскажи мне о твоем животике.

Тысяча и тысяча нежных и любящих поцелуев.

Бонапарт

21 ноября 1796 года, из Вероны в Милан

Я собираюсь лечь спать, моя маленькая Жозефина, мое сердце переполнено воспоминаниями о твоем обожаемом образе и сокрушается о том, сколько еще времени проведет вдали от тебя. Надеюсь, что через несколько дней я стану счастливее и смогу с наслаждением предоставить тебе доказательства пламенной любви, которую ты зажгла во мне.

Ты мне больше не пишешь. Ты больше не думаешь о своем милом друге, жестокая женщина! Разве ты не знаешь, что без тебя, без твоего сердца, без твоей любви нет больше для твоего мужа ни счастья, ни жизни?..

Боже мой! Как был бы я счастлив, если бы мог присутствовать при твоем милом туалете, увидеть плечико, белую, маленькую, но такую упругую грудь. А над ними – повязанную креольским платочком прелестную головку!

Ты знаешь, я не забываю наших прогулок… черную рощицу… Тысячу раз целую ее изображение и с нетерпением жду минуты, когда смогу там очутиться… всецело твой.

Жизнь, счастье, удовольствие исходит лишь от тебя!

Жить с Жозефиной – значит жить в раю.

Целую в губы, в глаза, в плечо, в грудь, всюду, всюду!

Бонапарт

23 ноября 1796 года, из Вероны в Милан

Я тебя больше совсем не люблю. Напротив, я тебя ненавижу. Ты скверная, нескладная, глупенькая замарашка. Ты мне совсем не пишешь. Ты не любишь своего мужа. Зная, какое удовольствие доставляют ему твои письма, не хочешь написать ему и шести строк!

Чем же вы занимаетесь весь день, госпожа? Какое важное дело лишает вас времени написать вашему дорогому возлюбленному? Какая привязанность гасит и отодвигает в сторону любовь, нежную и неизменную любовь, которую вы ему обещали? Кто этот чудесный новый любовник, который поглощает всё ваше время, заполняет собой ваши дни и мешает вам заняться вашим мужем? Поостерегитесь, Жозефина. В одну прекрасную ночь я с треском вышибу двери и предстану перед вами.

Я в самом деле обеспокоен, мой добрый друг, отсутствием известий от тебя. Скорее испиши четыре страницы приятными вещицами, от которых мое сердце наполнится чувством и удовольствием.

Надеюсь, что уже совсем скоро я сожму тебя в объятиях и покрою миллионом поцелуев, жгучих, как солнце экватора.

24 ноября 1796 года, из Вероны в Милан

Мой нежный друг, надеюсь вскоре очутиться в твоих объятиях. Люблю тебя до исступления. Пишу в Париж с этим курьером. Всё идет хорошо, Вюрмсер разбит вчера под Мантуей. Счастью твоего мужа недостает лишь любви Жозефины.

Бонапарт

Жозефина вернулась из Генуи в Милан, и там они провели большую часть декабря 1796 года. Именно в это время Наполеон позировал для знаменитой картины Гро «Бонапарт на Аркольском мосту». Наполеон отказывался сидеть положенное время, и Гро был в отчаянии. Тогда Жозефина пришла ему на помощь: каждое утро после завтрака она усаживала Наполеона к себе на колени и таким образом удерживала его.

Седьмого января 1797 года Наполеон покинул Милан и 14-го выиграл сражение при Риволи. В течение января он должен был часто писать Жозефине, но эти письма не найдены.

3 февраля 1797 года, из Форли в Болонью

Я написал тебе утром. Ночью я уезжаю. Армия в Римини, и этот край начинает успокаиваться. Мне по-прежнему немного докучает мой насморк.

Обожаю тебя и целую тысячу раз.

Тысяча приветов моей сестре [Полине].

Бонапарт

10 февраля 1797 года, в Болонью

Уже два дня, как мы в Анконе. Мы захватили крепость одним ударом после небольшой перестрелки и взяли 1200 пленных. Я отослал по домам 50 офицеров.

Я по-прежнему в Анконе. Не прошу тебя приехать, потому что война здесь еще не закончилась. Но через несколько дней, надеюсь, всё завершится. К тому же это очень угрюмый край, и всем страшно.

Завтра я еду в горы.

Ты мне совсем не пишешь, однако должна писать как можно чаще.

Прошу тебя прогуливаться ежедневно. Это будет тебе полезно.

Целую миллион раз.

Никогда еще я так не скучал, как на этой гадкой войне.

Прощай, мой нежный друг, думай обо мне.

Бонапарт

После Анконы, бывшей частью папских владений, наполеоновская армия овладела Лорето и Мачерата, а авангард уже находился на гребне Апеннин. «Французы не ходят, – говорили прелаты, – они бегают».

13 февраля 1797 года, из Анконы в Болонью

Я не получаю известий от тебя и не сомневаюсь, что ты меня больше не любишь. Я отправил тебе газеты и письма и сейчас уезжаю по ту сторону гор. Как только положение дел прояснится, я вызову тебя сюда. Это самое заветное желание моего сердца.

Тысяча и тысяча поцелуев.

Бонапарт

16 февраля 1797 года, из Толентино в Болонью

Ты грустна. Ты больна. Ты мне больше не пишешь и хочешь уехать в Париж. Ты больше не любишь своего друга? Эта мысль делает меня несчастным. Мой нежный друг, жизнь невыносима с тех пор, как я узнал, что ты грустишь.

Я тороплюсь послать к тебе Москати, чтобы он о тебе позаботился. Мое здоровье несколько расстроено, насморк продолжается. Прошу, береги себя, люби меня так же, как я люблю тебя, и пиши мне каждый день. Я вне себя от беспокойства.

Я велел Москати сопровождать тебя в Анкону, если тебе захочется туда приехать. Я напишу тебе туда, чтобы сообщить, где буду находиться.

Быть может, я заключу мир с папой и скоро буду рядом с тобой. Это самое пламенное желание моей души.

Целую тебя сто раз. Верь, ничто не сравнится с моей любовью, разве что моя тревога. Пиши мне каждый день. Прощай, мой драгоценный друг.

Бонапарт

Пьетро Москати (1739–1824) – миланский хирург, профессор анатомии. Один из первых директоров Цизальпинской республики.

19 февраля 1797 года, из Толентино в Болонью

Мир с Римом только что подписан. К Республике отошли Болонья, Феррара и Романья. Папа вскоре передаст нам тридцать миллионов и произведения искусства.

Завтра я выезжаю в Анкону, а оттуда в Римини, Равенну и Болонью. Если тебе позволит здоровье, приезжай в Римини или Равенну. Но заклинаю тебя, береги себя.

Я не получил ни слова, написанного твоей рукой. Боже мой! Что же я сделал? Думать лишь о тебе, любить лишь Жозефину, жить лишь для моей жены, наслаждаться лишь счастьем моей подруги, – разве это заслуживает с ее стороны столь сурового отношения?

Мой друг, заклинаю тебя, думай обо мне чаще и пиши мне ежедневно. Ты больна или не любишь меня! Или ты думаешь, что мое сердце из камня? Мои горести так мало интересуют тебя? Тогда ты знаешь меня слишком плохо! Я не могу в это поверить. Природа одарила тебя умом, нежностью и красотой, ты единственная царишь в моем сердце и, без сомнения, слишком хорошо чувствуешь свою абсолютную власть надо мной!

Пиши мне, думай обо мне и люби меня.

Всецело твой, навеки.

Бонапарт

Консул

После побед в Италии Наполеон отправился в экспедицию в Египет. Вначале французам сопутствовал успех, но позже они столкнулись с большими трудностями в Сирии, а англичане под предводительством Нельсона полностью уничтожили их флот. Тем временем в Европе ситуация становится все хуже и хуже. Двадцать третьего августа 1799 года Наполеон покинул Египет и отправился во Францию. Шестнадцатого октября он прибыл в Париж, 9 ноября распустил Директорию, а на следующий день – Совет пятисот. Это был дерзкий переворот. В декабре Наполеон стал Первым консулом.

В это время многое произошло в его отношениях с Жозефиной, которая чувствовала себя виноватой в своем нескромном поведении в то время, когда он был в Египте. Его возвращение в Париж сопровождалось чередой сплетен о ее жизни в его отсутствие, которые, увы, имели под собой основание. В отношениях возникла трещина, которая так и не затянулась…

Опять началась война, и в начале 1800 года Наполеон покинул Париж, чтобы возглавить кампанию в Италии против австрийцев.

11 мая 1800 года, из Женевы в Париж

Я в Женеве, мой милый друг. Уеду отсюда этой ночью. Получил письмо от тебя… Очень тебя люблю… Хочу, чтобы ты писала мне чаще и верила, что моя Жозефина мне очень дорога.

Тысяча приветов маленькой кузине. Посоветуй ей быть благоразумной. Понимаешь?

Бонапарт

Многие историки считают, что «маленькая кузина» – это то же самое, что «черная рощица», упоминавшаяся в первых письмах Наполеона к Жозефине.

13 мая 1800 года, в Париж

Со вчерашнего дня я в Лозанне. Завтра уезжаю. Чувствую себя сносно. Этот край очень красив.

Не вижу препятствий к тому, чтобы ты выехала ко мне дней через десять – двенадцать. Но ехать нужно будет инкогнито и никому не говорить, куда едешь, потому что я не хочу, чтобы узнали о моих планах. Можешь сказать, что едешь в Пломбьер.

Я пошлю к тебе Мусташа, он только что прибыл.

Тысяча нежных приветов Гортензии. Евгений приедет лишь через неделю. Он в пути.

Бонапарт

Мусташ, то есть Усач, – любимый курьер Бонапарта, кавалерист Эспри Шазаль, необыкновенно сильный и выносливый человек.

16 мая 1800 года, из Торе ди Гарофоло в Париж

Через минуту уезжаю и собираюсь заночевать в Сен-Мо-рисе. Я совсем не получаю писем от тебя; это нехорошо. Я же писал тебе с каждой почтой.

Евгений должен приехать послезавтра.

У меня небольшой насморк, но это ерунда.

Тысяча нежных приветов тебе, моя милая маленькая Жозефина, и всем, кто тебе принадлежит.

Бонапарт

18 мая 1800 года, из Мартиньи в Париж

Я здесь уже три дня, посреди Вале и Альп, в монастыре бернардинцев. Здесь никогда не видно солнца. Посуди сама, насколько здесь приятно!

Хотел бы я посмотреть, как ты ворчишь, там, у себя в Париже, среди удовольствий и в хорошем обществе.

Армия просачивается в Италию. Мы уже в Аосте, но Сен-Бернар представляет большие трудности для перехода.

Я часто писал тебе. А мадемуазель Гортензии я напишу, когда она станет взрослой, пока она слишком мала, детям не пишут писем.

Так, значит, бедняжка госпожа Люсьен умерла? Она сильно страдала. Ее муж, должно быть, в большом горе. Мне его жаль: потерять жену – значит потерять если не славу, то по крайней мере счастье.

Тысяча приветов Гортензии и тысяча нежностей Жозефине.

Бонапарт

Госпожа Люсьен Бонапарт – Кристина Бойер (1773–1800), дочь трактирщика, первая жена Люсьена Бонапарта.

29 мая 1800 года, из Иереи в Париж

Я в постели. Через час я еду в Верчелли. Мюрат этим вечером должен быть в Новаре. Враг совершенно сбит с толку и еще не догадывается о нашем появлении.

Надеюсь через десять дней быть в объятиях моей Жозефины, которая всегда мила, когда не плачет и не флиртует…

Вечером приехал твой сын. Я всё ему здесь показал, он чувствует себя хорошо. Тысяча нежных приветов.

Я получил письмо от мадемуазель Гортензии. Ближайшей почтой вышлю ей фунт отличных вишен.

Всецело твой,

Н.Б.

9 июня 1800 года, в Париж

Я в Милане, с сильнейшим насморком. Не терплю дождя, но мне пришлось мокнуть под ним в течение нескольких часов. Однако сейчас мне уже лучше.

Я не обязываю тебя приезжать сюда. Через месяц я вернусь и надеюсь найти тебя в добром здравии.

Я собираюсь ехать в Павию и Страделлу. Мы завладели Брешией, Кремоной и Пьяченцей.

Тысяча нежных приветов.

Мюрат ведет себя очень хорошо.

Бонапарт

14 июня 1800 года, в Париж

Мой милый друг, своим первым лавровым венцом я обязан родине, а вторым – вам.

Тесня Альвинци, я думал о Франции, когда он был разбит, я думал о вас.

Ваш сын передаст вам темляк, который подарил ему генерал Морбах, взятый им в плен. Видите, госпожа, Евгений достоин своего отца.

Не сочтите меня самого слишком недостойным преемником этого доблестного и несчастного генерала, под началом которого я почел бы за честь учиться побеждать.

Обнимаю вас.

Бонапарт

Альвинци Йозеф (1735–1810) – австрийский генерал, любимец Франца /.

16 июля 1801 года, из Парижа в Пломбъер

Погода здесь так дурна, что я остался в Париже. Мальмезон без тебя слишком печален.

Праздник был прекрасен, но он меня несколько утомил.

Вытяжной пластырь, наложенный на руку, по-прежнему доставляет мне сильные страдания.

Я получил для тебя из Лондона растения, которые отправил твоему садовнику.

Если в Пломбьере погода столь же дурна, как здесь, ты должна сильно скучать на водах.

Тысяча приветов маман и Гортензии.

Бонапарт

19 июня 1802 года, из Мальмезона в Пломбьер

Я еще не получил от тебя весточки. Думаю, ты уже начала принимать воды.

Мы здесь немного грустим, хотя твоя любезная дочь чудесным образом принимает почести, оказываемые дому.

Последние два дня меня слегка мучают боли.

Дружище Евгений приехал вчера вечером. Чувствует себя отменно.

Люблю тебя, как в первый день, потому что ты мила и приветлива, как никто.

Гортензия сказала мне, что часто тебе пишет.

Тысяча приветов и любовный поцелуй.

Всецело твой,

Бонапарт

23 июня 1802 года, из Мальмезона в Пломбъер

Я получил твое письмо, милая маленькая Жозефина. С огорчением узнал, что ты намучилась в дороге, но несколько дней отдыха принесут тебе пользу.

Я чувствую себя довольно хорошо. Вчера охотился в Марли и слегка поранил себе палец, стреляя по кабану.

Гортензия в порядке, а вот твой сын немного приболел, но ему уже лучше.

Погода великолепна.

Прошу тебя верить, что ничто так не истинно, как чувства, которые я питаю к моей маленькой Жозефине.

Всецело твой,

Бонапарт

27 июня 1802 года, из Мальмезона в Пломбьер

Твое письмо, милая жена, поведало мне, что ты была не вполне здорова. Корвизар сказал, что это добрый знак, воды произведут на тебя желаемое воздействие и твое состояние улучшится. Сознавать, что ты страдаешь, – чувствительная горесть для моего сердца.

Вчера я ездил смотреть мануфактуру Севра и Сен-Клу.

Тысяча приветов всем.

Навеки твой,

Бонапарт

В 1802 году на Севрской мануфактуре была начата работа над столовым сервизом по мотивам гравюр Доминика Вивана, барона Денона, участника Египетского похода Наполеона. Впоследствии сервиз был подарен Наполеоном Александру I.

1 июля 1802 года; из Мальмезона в Пломбъер

Я получил твое письмо от 28 июня. Ничего не сообщаешь ни о своем здоровье, ни о воздействии вод. Вижу, что ты рассчитываешь вернуться через неделю. Это доставит большое удовольствие твоему другу, который скучает в одиночестве!..

Ты, наверное, встретила генерала Нея, который выехал в Пломбьер. Он женится по возвращении.

Гортензия вчера играла Розину в «Севильском цирюльнике», причем мастерски, как всё, что она делает.

Будь уверена, что я люблю тебя и что мне очень не терпится увидеть тебя.

В совершенной печали остаюсь здесь без тебя.

Бонапарт

Генерал Ней в 1802 году женился, при посредничестве Жозефины, на близкой подруге ее дочери Гортензии Аглае Луизе Огъе.

Герцогиня д Абрантес так описала представление в Мальмезоне: «Гортензия Богарне играла роль Розины; Буръен – Бартоло; Дидло – Фигаро; Лористон играл Альмавиву; Евгений – Базиля, а генерал Савари в совершенстве чихал, пребывая в образе слуги Бартоло… Гортензия поняла всю нежность, шутливость, ум, все, что хотел Бомарше вложить прелестного в роль Розины. Она угадала молодую андалузскую девушку, со всем простодушием ее природной прелести. С талантом игры она соединяла очаровательное лицо и самую пленительную манеру держаться. Лицо ее было так свежо, приемы так благородны и ловки! Много лет прошло после этих веселых вечеров, а я все еще помню милое и приятное лицо Гортензии, ее белокурые локоны под черной бархатной шляпкой с длинными розовыми перьями, черный корсет, который обнимал ее тонкую, нежную талию!.. Я еще вижу и, кажется, слышу ее… Это видение так пленительно, так радостно!.. Я никогда не видела „Севильского цирюльника“, представленного так, как в этот вечер».

14 ноября 1803 года, из Парижа в Булонь

Все мои огорчения исчезли во время чтения твоего доброго и трогательного письма, наполненного милыми выражениями твоего чувства ко мне.

Как я благодарна тебе, что ты так долго занимался своей Жозефиной! Если бы ты знал – насколько, то аплодировал бы себе за то, что сумел доставить столь живую радость женщине, которую любишь.

Письмо – это портрет души, и я прижимаю его к сердцу. От него мне так хорошо! Я хочу сохранить его навсегда! Оно станет моим утешением в твое отсутствие, моим путеводителем, когда я буду рядом с тобой, – ибо я всегда хочу быть в твоих глазах доброй, нежной Жозефиной, заботящейся единственно о твоем счастье.

Если порыв радости тронет твою душу, если печаль расстроит тебя хоть на миг, именно в груди твоей подруги разольются твое счастье и твои огорчения. У тебя не останется ни единого чувства, которое я не разделяла бы с тобой. Все мои желания сводятся к тому, чтобы нравиться тебе и делать тебя счастливым…

Прощай, Бонапарт, я не забуду последнюю фразу твоего письма. Я отложила ее в своем сердце. Она как будто глубоко отпечаталась в нем! С каким воодушевлением мое сердце ответило на нее!

Вся моя воля в том, чтобы нравиться тебе, любить тебя или, скорее, обожать.

Жозефина

3 января 1804 года, из Булони в Париж

Я чувствую себя прекрасно, моя дорогая Жозефина. Дождь, ветер и холод не причиняют мне никакого вреда.

Выезжаю прямо сейчас, продолжая путешествие. Скоро буду в Париже.

Посылаю тебе карикатуры, которые я получил из Англии.

Тысяча приветов маленькой кузине и всем остальным.

Бонапарт

Император

Восемнадцатого мая 1804 года Первый консул был провозглашен – после плебисцита – императором Франции, а Жозефина – императрицей. Второго декабря состоялась коронация. Четыре месяца спустя Наполеон провозгласил себя королем Италии.

21 июля 1804 года, из Пон-де-Брик в Париж

Госпожа и дорогая жена, уже четыре дня я вдали от вас, я непрестанно в движении и верхом, однако это никак не отразилось на моем здоровье.

Господин Маре сообщил мне о ваших планах, вы хотите выехать в понедельник. Путешествуя небольшими дневными переходами, вы благополучно прибудете на воды, ничуть не утомившись.

Сегодня ночью ветер посвежел, и одна из наших канонерских лодок, стоявшая на рейде, начала дрейфовать к берегу и совсем углубилась в скалы в одном лье от Булони. Я уже думал, что мы потеряли и людей, и имущество, но всё удалось спасти.

Это было великое зрелище. Пушечные выстрелы (тревоги), усеянный огнями берег, бушующее и ревущее море, вся ночь в беспокойстве о том, будут спасены или погибнут эти несчастные! Душа пребывала меж вечностью, океаном и тьмой.

В пять утра всё прояснилось, всё было спасено, и я лег спать с чувством, будто вижу романтический сон, – положение, которое могло бы заставить меня вспомнить о моем одиночестве, если бы усталость и промокшее тело позволили мне ощутить иную потребность, кроме потребности в сне.

Наполеон

Это первое письмо Наполеона к Жозефине, написанное с обычаями придворного этикета. В этом письме Наполеон впервые обращается к Жозефине «госпожа и дорогая жена» и подписывается «Наполеон».

3 августа 1804 года, из Булони в Экс-ля-Шапель

Мой друг, надеюсь вскоре узнать, что воды принесли тебе большую пользу. Я огорчен всеми неприятностями, которые тебе пришлось перенести.

Пожалуйста, пиши мне чаще.

Я чувствую себя прекрасно, хотя немного устал. Через несколько дней буду в Дюнкерке, откуда напишу тебе.

Евгений уехал в Блуа.

Покрываю тебя поцелуями.

Наполеон

Экс-ля-Шапель – французское название Ахена, бальнеологического курорта с самыми горячими в Европе минеральными источниками.

6 августа 1804 года, в Экс-ля-Шапель

Мой друг, с полуночи я нахожусь в Кале. Думаю вечером уехать отсюда в Дюнкерк. Я доволен тем, что вижу, и чувствую себя весьма хорошо. Хочу, чтобы воды принесли тебе столько же пользы, сколько мне доставляют движение, вид лагерей и море.

Евгений уехал в Блуа. Гортензия чувствует себя хорошо. Луи в Пломбьере.

Я очень хочу видеть тебя. Ты по-прежнему необходима мне для счастья.

Тысяча приветов тебе.

Наполеон

14 августа 1804 года, из Остенде в Экс-ля-Шапель

Мой друг, уже много дней я не получал от тебя известий.

В то же время я был рад узнать о благотворном действии вод и о том, как ты проводишь свое время.

Уже неделю я нахожусь в Остенде. Послезавтра буду присутствовать в Булони на весьма блестящем празднике.

Сообщи мне по почте о своих планах и о том, когда ты завершишь свое пребывание на водах.

Я весьма удовлетворен состоянием армии и флотилий.

Евгений по-прежнему в Блуа. От Гортензии ничего не слышно, можно подумать, что она в Конго. Я написал ей и поругал.

Тысяча приветов всем.

Наполеон

Шестнадцатого августа 1804 года в Булонском лагере Наполеон впервые вручил знаки отличия ордена Почетного легиона. Награды в тот день получили более 5000 солдат и офицеров.

17 августа 1804 года, из Булони в Экс-ля-Шапель

В ту самую минуту, когда я получил твое письмо, в мою гостиную входили Гортензия и господин Наполеон. Луи отпустил их сюда на два дня, чтобы они осмотрели Булонь и море.

Она чувствует себя хорошо. Я получил большое удовольствие при виде этого милого создания, – она всегда столь добра, рассудительна, но и чувствительна.

Ты должна ехать сразу в Мальмезон. Скажи, когда рассчитываешь прибыть туда и нужно ли тебе ехать туда перед тем, как ты приедешь ко мне.

Прощай, мой добрый друг, тысяча нежных и милых приветов тебе и всем вокруг.

Наполеон

«Господин Наполеон» – старший сын Гортензии Шарль-Наполеон.

20 августа 1804 года, из Булони в Экс-ля-Шапель

Госпожа и дорогая жена, через десять дней я буду в Экс-ля-Шапели. Оттуда мы вместе направимся в Кельн, Кобленц, Майнц, Трир и Люксембург.

Ты можешь ожидать меня там, по крайней мере если не боишься утомиться столь долгой дорогой. В противном случае можешь уехать и направиться в Сент-Омер, где мы встретимся, а оттуда поедешь в Париж.

Мое здоровье превосходно. Мне не терпится увидеть тебя, описать все чувства, что ты мне внушаешь, и покрыть тебя поцелуями.

Холостяцкая жизнь – дрянная жизнь, и ничто не стоит доброй, прекрасной и нежной жены.

Сто приветов маленьким кузену и кузине.

Наполеон

25 августа 1804 года, в Экс-ля-Шапель

Госпожа и дорогая жена, твое письмо застало меня в Булони.

Завтра я буду в Сент-Омере. Двадцать восьмого я буду в Аррасе, 30-го – в Монсе, а 31-го или на следующий день – в Экс-ля-Шапели.

Поскольку я, возможно, приеду ночью, остерегайся держать поблизости любовников. Мне было бы досадно их потревожить. Но хорошей мыслью грешно не воспользоваться.

Мое здоровье в порядке. Я довольно много тружусь, но я слишком благоразумен, и это не приносит мне пользы. Так что мне не терпится увидеть тебя и сказать тысячу милых вещей.

Евгений ухаживает за всеми женщинами Булони и чувствует себя от этого как нельзя лучше.

Наполеон

29 августа 1804 года, в Экс-ля-Шапель

Госпожа и дорогая жена, я только что прибыл в Аррас.

Я останусь здесь и завтра. В пятницу я буду в Монсе, в воскресенье – в Экс-ля-Шапели. Я столь же удовлетворен дорогой, сколь был удовлетворен армией.

Думаю проехать Брюссель без остановки. Оттуда поеду в Маастрихт.

Мне немного не терпится увидеть тебя. Я с удовольствием узнал, что ты продлила свое пребывание на водах. Они принесут тебе лишь пользу.

Мое здоровье в порядке.

Евгений чувствует себя хорошо. Он со мной.

Тысяча приветов всем.

Бонапарт

Это письмо подписано «Бонапарт», что может быть просто старой привычкой.

6 октября 1804 года, в Сен-Клу

Мой друг, я прибыл в Трир. Ты в тот же час въезжаешь в Сен-Клу.

Я чувствую себя хорошо.

Не давай аудиенции Т. [Тальен] и отказывайся от встречи с ней.

Принимай Б. [Бурьена] лишь публично и не давай ему частной аудиенции.

Обещай подписывать брачные договоры лишь в том случае, если они подписаны мной.

Всецело твой,

Наполеон

Наполеон возвратился в Париж 13 октября 1804 года, чтобы готовиться к церемонии коронации. Будет ли коронована Жозефина? Многие из окружения Наполеона восстали против этого. Но Наполеон принял ее сторону. «Если бы я был в тюрьме, она разделила бы мою участь», – произнес он.

После коронации, весной 1805 года Наполеон и Жозефина уехали в Италию. Во время пребывания там Наполеон расстался с женой, чтобы произвести смотр войск и посетить города.

12 июня 1805 года, из Брешии

Я получил твое письмо, моя милая маленькая Жозефина. Вижу с радостью, что купание пошло тебе на пользу. Я советовал тебе его неделю назад. Озеро Комо будет тебе полезно, однако там весьма жарко.

Всё утро я провел среди солдат, которыми весьма доволен. Доволен я и Брешией, которая полна огня. Хотелось бы видеть тебя здесь.

Завтра у меня будет 40 000 – на поле битвы, битвы при Кастильоне. В субботу я буду в Вероне, а в понедельник – в Мантуе.

Прощай, милый друг, будь благоразумна, весела и счастлива. Такова моя воля.

Наполеон

3 августа 1805 года; из Булони

Моя милая маленькая Жозефина, я приехал в Булонь в отличном настроении и пробуду здесь недели три.

У меня здесь прекрасные армии, отличные флотилии и всё, что позволяет мне приятно проводить время. Мне будет недоставать только моей доброй Жозефины. Но не нужно ей об этом говорить. Чтобы оставаться любимым, нужно, чтобы женщины сомневались в протяженности и длительности своей власти.

Тысяча приветов всем.

Наполеон

В те дни Жозефина пишет Евгению: «Император всегда ласков со мной; я тоже делаю всё, что в силах, чтобы быть ему приятной, с ревностью покончено, милый Евгений, и то, что я тебе пишу, – сущая правда. Поэтому он стал счастливее, и я тоже».

13 августа 1805 года, из Булони в Пломбъер

Я пожелал узнать, как чувствуют себя на Мартинике. Нечасто получаю от вас известия, вы забываете ваших друзей, – это нехорошо. Я не знал, что воды Пломбьера обладают достоинствами вод Леты.

Мне кажется, что, когда ты принимаешь эти пломбьерские воды, ты говоришь: «Ах, Бонапарт, если я умру, кто будет любить тебя?» Но до этого весьма далеко, не правда ли?

Всё конечно: красота, разум, чувство, само солнце. Но никогда не будет иметь предела благо, которого я хочу, счастье, которым наслаждаюсь, и доброта моей Жозефины. И я не буду больше нежен, если ты станешь над этим смеяться.

Прощай, мой друг.

Вчера я атаковал английские крейсера. Всё прошло хорошо.

Наполеон

В Пломбьере, где Жозефина пробыла с 1 по 30 августа, она была вовлечена в водоворот светской жизни: ездила на прогулки на Мон-Жоли и в долину Огрона, посещала представления, подготовленные дамами, съехавшимися на воды. В честь императрицы был дан бал, а она в ответ устроила концерт и ужин на восемьдесят кувертов под огромным тентом во дворе монастыря капуцинов. Там же, на курорте, Жозефина заказала свой портрет в полный рост. Картина обошлась ей в 6000 франков.

4 октября 1805 года, из Эттлингена в Страсбург

Я все еще здесь, в добром здравии. Уезжаю в Штутгарт, где буду сегодня же вечером. Начинаются большие маневры. Армия Баден-Вюртемберга соединяется с моей. Я в хорошем положении, и я тебя люблю.

Наполеон

Во время Австрийской кампании Жозефина находилась в страсбургском Дворце Рогана, помещения и залы которого были переделаны в соответствии со вкусами императрицы.

4 октября 1805 года, в Страсбург

Я в Людвигсбурге. Этой ночью выезжаю, пока ничего нового. Вся моя армия в походе. Погода великолепна. Объединение с баварцами совершилось. Я чувствую себя хорошо. Надеюсь, через несколько дней мне будет о чем рассказать.

Будь покойна и верь во все мои чувства. Здесь очень красивый двор, очень красивая новобрачная, и люди в большинстве весьма любезны, даже наша курфюрстина кажется весьма милой, хотя она и дочь короля Англии.

Наполеон

Имеется в виду принцесса Шарлотта-Августа-Матильда (1766–1828), дочь английского короля Георга 111, которая вышла замуж за Фридриха I Вюртембергского.

5 октября 1805 года, из Луисбурга в Страсбург

Сейчас уезжаю опять в поход. Мой друг, ты не будешь получать от меня известий дней пять-шесть; не беспокойся, это из-за предстоящих операций. Всё идет хорошо и именно так, как я и надеялся.

Я присутствовал здесь на бракосочетании сына курфюрста с племянницей прусского короля [принцессой Саксен-Хильбургхаузенской] и теперь желаю составить молодой принцессе приданое в 36–40 тысяч франков. Вели приготовить деньги и вышли с одним из моих камергеров, когда они поедут ко мне. Это нужно сделать тотчас же.

Прощай, мой друг, люблю тебя и обнимаю.

Наполеон

11 октября 1805 года, из Аугсбурга в Страсбург

Сегодня я ночевал у бывшего курфюрста Трирского, у которого превосходное жилье. Уже неделю я в непрерывном движении, кампания началась довольно значительными успехами. Я чувствую себя отлично, хотя почти все дни напролет идет дождь. События следуют одно за другим с большой быстротой. Я отправил во Францию 4000 пленных, 8 знамен и захватил у неприятеля 14 артиллерийских орудий.

Прощай, мой друг, обнимаю тебя.

Наполеон

12 октября 1805 года, в Страсбург

Моя армия вошла в Мюнхен. Неприятель стоит на другой стороне Инна; еще одну армию, в 60 000 человек, я запер на Иллере, между Ульмом и Меммингеном. Неприятель разбит, растерян, и всё предвещает мне самую счастливую, короткую и блестящую кампанию. Через час я отбываю в Бургау.

Я чувствую себя хорошо; погода между тем ужасна. Приходится менять одежду дважды в день, такие сильные дожди.

Люблю тебя и обнимаю.

Наполеон

19 октября 1805 года, из Эльхингена в Страсбург

Моя милая Жозефина, я устал больше, чем следовало. Целую неделю все дни напролет я проводил под дождем, с ледяными ногами, что причинило мне некоторые неприятности, но сегодня я не выходил, и мне удалось отдохнуть.

Свой замысел я исполнил. Я уничтожил австрийскую армию благодаря простым маневрам, взял 60 000 пленных, захватил 120 пушек, более 90 знамен и не меньше 30 генералов.

Я собираюсь заняться русскими, им пришел конец.

Я доволен своей армией. Мои потери – лишь 1500 человек, из них две трети легкоранеными.

Прощай, моя Жозефина, тысяча поцелуев повсюду.

Принц Карл собирается прикрыть Вену. Думаю, что Массена уже должен прибыть туда.

Как только я займусь Италией, я дам Евгению возможность выиграть битву.

Тысяча приветов Гортензии.

Наполеон

22 октября 1805 года, из Эльхингена в Страсбург

Я чувствую себя довольно сносно, мой милый друг. Немедленно еду в Аугсбург. Здесь я заставил капитулировать 33 000 человек, взял от 60 до 70 000 пленных, более 90 знамен и 200 пушечных орудий. Такой катастрофы еще не бывало в военной истории!

Хорошего тебе самочувствия. Я несколько утомлен. Погода уже три дня превосходная. Первая колонна пленных отправляется сегодня во Францию, в каждой колонне по 6000 человек.

Наполеон

23 октября 1805 года, из Аугсбурга в Страсбург

За две последние ночи я хорошо отдохнул и завтра выезжаю в Мюнхен.

Я вызываю к себе Талейрана и Маре, но недолго пробуду с ними и собираюсь отправиться на Инн атаковать Австрию в недрах ее исконных земель.

Я бы очень хотел увидеть тебя. Но не рассчитывай, что я тебя вызову, разве только если будет перемирие или если мы встанем на зимние квартиры.

Прощай, мой друг! Тысяча поцелуев. Приветы от меня твоим дамам.

Наполеон

27 октября 1805 года, из Мюнхена в Страсбург

Я получил твое письмо через Лемаруа [коменданта Магдебурга]. С огорчением узнал, что ты была слишком обеспокоена. Мне привели подробности, которые доказали, какую нежность ты ко мне питаешь. Но нужно быть более сильной и больше верить. К тому же я предупреждал, что не буду писать в течение шести дней.

Завтра я ожидаю визита курфюрста, а в полдень выезжаю, чтобы продолжать движение на Инн. Чувствую себя довольно хорошо. Не следует рассчитывать на переход через Рейн раньше чем через две-три недели. Нужно быть веселой, развлекаться и надеяться, что мы увидимся еще до конца месяца.

Я выступаю против русской армии и через несколько дней перейду Инн.

Прощай, мой милый друг. Тысяча приветов Гортензии, Евгению и обоим Наполеонам.

Придержи деньги еще на некоторое время.

Вчера я устроил дамам при дворе концерт. Капельмейстер оказался весьма достойным.

Я охотился на фазанов с курфюрстом: видишь, не так уж я и устал.

Прибыл Талейран.

Наполеон

Курфюрст – Макс Йозеф IV из рода Виттельсбахое (1756–1825). В 1806 году Наполеон присвоил ему королевский титул в качестве награды за поддержку французского императора: Макс стал Максимилианом 1, Бавария – королевством, а Мюнхен – его столицей.

Оба Наполеона – два сына Гортензии: Шарль-Наполеон и Луи-Наполеон.

2 ноября 1805 года, в Страсбург

Я в большом походе. Холодно, земля почти на полметра покрыта снегом, и это немного утомительно. К счастью, нет нехватки в дровах: мы тут все время в лесах.

Чувствую себя довольно хорошо. Дела мои продвигаются удовлетворительно. У неприятеля должно быть больше хлопот, чем у меня.

Я хочу получать от тебя новости и знать, что ты не беспокоишься.

Прощай, мой друг, пойду спать.

Наполеон

5 ноября 1805 года, в Страсбург

Я в Линце. Погода прекрасная. Мы в восемнадцати лье от Вены. Русские не выдерживают, они начали тотальное отступление. Австрийский дом в великом замешательстве, из Вены вывозят имущество двора. Вероятно, через пять-шесть дней там случится много нового.

Очень хочу тебя видеть. Здоровье мое в порядке.

Обнимаю тебя.

Наполеон

15 ноября 1805 года, в Страсбург

Я уже два дня в Вене, мой добрый друг, и немного устал.

Я еще не видел города при свете дня, потому что проезжал по нему лишь ночью.

Завтра я принимаю именитых граждан и представителей разных сословий. Почти все мои войска преследуют русских по ту сторону Дуная.

Прощай, моя Жозефина! Как только это будет возможно, я вызову тебя сюда. Тысяча приветов.

Наполеон

16 ноября 1805 года, из Вены в Страсбург

Я написал Арвилю, чтобы ты выезжала и ехала в Баден, оттуда в Штутгарт, а затем в Мюнхен.

В Штутгарте ты отдашь свадебный подарок принцессе. Довольно пятнадцати – двадцати тысяч франков; остальное понадобится в Мюнхене, для подарков дочерям курфюрстины Баварской.

Всё, что ты узнала через госпожу де Серран, окончательно улажено.

Возьми денег на подарки дамам и офицерам, которые будут служить тебе.

Будь скромна, но принимай все почести: тебе должны все, а ты не должна никому, лишь оказываешь честь. Курфюрстина Вюртембергская – дочь короля Англии; это добрая женщина, ты должна отнестись к ней хорошо, но в то же время не перебарщивай.

Я буду очень рад тебя видеть, как только мне позволят дела.

Выезжаю к авангарду. Погода ужасная, идет сильный снег. Впрочем, все мои дела хороши.

Прощай, милый друг.

Наполеон

Курфюрстина Баварская, она же Каролина Баденская (1776–1841).

Графиня де Вуаль Серран – придворная дама императрицы Жозефины.

3 декабря 1805 года, из Аустерлица в Страсбург

Я отправил к тебе Лебрена прямо с поля битвы. Я разбил русско-австрийскую армию под предводительством двух императоров.

Я немного устал, неделю мне пришлось ночевать под открытым небом, а ночи были довольно свежие. Сегодня я заночую в замке принца Кауница, где надеюсь поспать часа два-три.

Русская армия не только разгромлена, но и уничтожена.

Обнимаю тебя.

Наполеон

5 декабря 1805 года, из Аустерлица в Мюнхен

Я заключил перемирие. Русские уходят. Аустерлицкая битва – самая выдающаяся из всех, что я дал: 45 знамен, более 150 пушек, штандарты русской гвардии, 20 генералов, 30 000 пленных, более 20 000 убитыми: ужасающее зрелище!

Император Александр в отчаянии и возвращается в Россию.

Вчера я встречался в своем бивуаке с императором. Мы беседовали два часа и договорились о скором заключении мира.

Погода не очень плохая.

Континенту наконец возвращен покой; надо надеяться, он будет возвращен и миру: англичане не устоят против нас.

Я с большим удовольствием предвкушаю минуту встречи с тобой.

Тут гуляет какая-то глазная болезнь, которая длится всего два дня. Я ею еще не заболел.

Прощай, мой милый друг, я чувствую себя довольно хорошо и весьма желаю обнять тебя.

Наполеон

7 декабря 1805 года, из Аустерлица в Мюнхен

Я заключил перемирие. Менее чем через неделю будет заключен мир.

Хочу знать точно, что ты приехала в Мюнхен в добром здравии.

Русские уходят, они понесли огромные потери. Более 20 000 убитыми и 30 000 пленными: их армия сократилась на три четверти. Буксгевден, их генерал-аншеф, убит. У меня 3000 раненых и 700–800 убитых.

Немного болят глаза. Это тут распространенная и неопасная болезнь.

Прощай, мой друг, очень хочу тебя видеть.

Этой ночью буду спать в Брюнне.

Наполеон

9 декабря 1805 года, из Брюнна в Мюнхен

Великая императрица, я не получил ни единого письма от вас со времени вашего отъезда из Страсбурга. Вы проследовали в Баден, Штутгарт и Мюнхен, не написав нам ни словечка. Это не очень-то любезно и совсем не нежно! Я по-прежнему в Брюнне. Русские ушли. Я заключил перемирие. Через несколько дней узнаю, что со мной будет. Соблаговолите, с высоты вашего величия, обратить капельку внимания на ваших рабов.

Наполеон

10 декабря 1805 года, из Брюнна в Мюнхен

Я не получал известий от тебя уже очень давно. Неужели прекрасные празднества в Бадене, Штутгарте и Мюнхене заставили тебя забыть о бедных солдатах, залитых грязью, дождем и кровью?

В ближайшее время я еду в Вену. Мы трудимся над заключением мира.

Русские убегают. Они возвращаются в Россию, полностью разгромленные и весьма униженные.

Очень хочу оказаться рядом с тобой.

Прощай, мой друг.

Моя глазная болезнь прошла.

Наполеон

20 декабря 1805 года, из Шёнбрунна в Мюнхен

Я получил твое письмо от 16-го. С огорчением узнал, что ты болеешь. Это совсем неподходящее состояние для путешествия в сто лье по такой погоде.

Я не знаю, что буду делать: целиком завишу от событий.

У меня нет своей воли, я ожидаю всего от их разрешения.

Оставайся в Мюнхене, развлекайся! Это нетрудно, когда вокруг столько милых людей, – да еще в такой прекрасной стране.

Я очень занят. Через несколько дней у меня всё решится.

Прощай, мой друг, тысяча нежных приветов.

Наполеон

Тринадцатого и четырнадцатого января 1806 года в Мюнхене Бонапарт и Жозефина, воссоединившиеся за две недели до того, присутствовали на бракосочетании Евгения с Августой Баварской, дочери Максимилиана I. Это был очень счастливый брак.

Молодожены, вице-король и вице-королева Италии, отбыли из Баварии в Милан. Наполеон и Жозефина возвратились в Париж, в Тюильри, вечером 26 января 1806 года.

Приостановившись ненадолго на континенте, война возобновилась в стенах дворцов, которые занимали Наполеон и Жозефина.

Ревность – не единственный мотив их ссор. Развод снова вышел на повестку дня. Но Жозефина получила отсрочку, ибо Наполеон сомневался, что способен иметь детей.

Сцены между ними происходили из-за знакомств Жозефины, которых не одобрял Наполеон, модисток, ювелиров, карточных гадалок и подруг. Лучшей и самой полезной подругой Жозефины была тогда Терезия, госпожа Тальен. Однако Наполеон захлопнул перед ней дверь и запретил Жозефине с ней встречаться.

Еще более многочисленные сцены разражались из-за безумных трат Жозефины на туалеты и украшения, ее постоянно растущих долгое.

В отношении своих долгое Жозефина решила позволить мужу ругать ее. На вспышки его гнева она отвечала лишь стонами и слезами, столь обильно проливаемыми, что он успокаивался и прощал ее.

5 октября 1806 года, из Вюрцбурга в Майнц

Я не возражаю, чтобы принцесса Баденская приехала в Майнц. Не знаю, почему ты плачешь, ты мучаешься совершенно напрасно. Гортензия несколько педантична: она любит давать советы. Она мне написала, я ей отвечаю. Нужно, чтобы она была счастлива и весела. Мужество и веселость – вот рецепт.

Прощай, мой друг.

Великий герцог [Фердинанд, великий герцог Вюрцбургский] говорил мне о тебе. Он видел тебя во Флоренции, во время отступления.

Наполеон

Принцесса Баденская – Стефания де Богарне, племянница Жозефины, которую Наполеон удочерил и выдал замуж за принца Баденского. Это было очень непросто сделать, так как принц Баденский состоял в прямом родстве с императором России, королем Швеции и королем Баварии, двое из которых имели близкие отношения с королевским домом Англии.

7 октября 1806 года, из Бамберга в Майнц

Вечером, мой друг, я еду в Кронах. Вся моя армия в движении. Всё идет хорошо, мое здоровье превосходно. Я получил лишь одно твое письмо и письма Евгения и Гортензии. Стефания должна быть у тебя. Ее муж хочет воевать, он со мной.

Прощай. Тысяча поцелуев и пожеланий доброго здоровья.

Наполеон

13 октября 1806 года, в Майнц

Мой друг, сегодня я в Гере. Мои дела идут отлично, всё именно так, как я мог надеяться.

Думаю, с помощью Божьей, через несколько дней дело примет дурной оборот для бедного короля Пруссии, которого мне жаль, потому что он добр.

Королева в Эрфурте, вместе с ним. Если она хочет видеть сражение, то получит это жестокое удовольствие.

Чувствую себя чудесно. Я уже растолстел со времени моего отъезда. В то же время мне приходится каждый день проезжать двадцать – двадцать пять лье верхом или в карете, по-разному. Ложусь в восемь вечера и встаю в полночь, когда, мне кажется, ты еще не легла.

Всецело твой,

Наполеон

Король Пруссии – Фридрих Вильгельм III (1770–1840), королева – Луиза Августа Вильгельмина Амалия Мекленбургская (1776–1810). Тринадцатого октября в сопровождении ее величества драгунского полка королева Луиза присоединилась к прусским войскам.

15 октября 1806 года, из Йены в Майнц

Мой друг, я совершил против пруссаков прекрасные маневры и одержал вчера большую победу.

Их было 150 000 человек. Я захватил 20 000 пленных, 100 пушек и знамена.

Я был рядом с королем Пруссии, но мне не удалось захватить ни его, ни королеву.

Сплю под открытым небом уже двое суток и чувствую себя чудесно.

Прощай, мой друг. Будь здорова и люби меня.

Если Гортензия в Майнце, поцелуй ее, а также Наполеона и малыша.

Наполеон

16 октября 1806 года, из Веймара в Майнц

Талейран должен показать тебе бюллетень, мой добрый друг. Там ты прочтешь обо всех моих успехах.

Всё произошло согласно моим расчетам, и ни одна армия в мире еще не подвергалась более полному разгрому и такой убедительной гибели.

Мне остается сказать тебе, что чувствую я себя хорошо, но усталость, бивуачная жизнь и ночные бодрствования сделали меня тучным.

Прощай, мой милый друг, тысяча приветов Гортензии и старшему господину Наполеону.

Всецело твой,

Наполеон

«Бюллетень Великой армии» выпускался с 7 октября 1805 года.

23 октября 1806 года, из Виттенберга в Майнц

Я получил несколько твоих писем. Пишу тебе совсем коротко: мои дела идут хорошо. Завтра я буду в Потсдаме, а 25-го – в Берлине.

Чувствую себя чудесно. Усталость идет мне на пользу.

Я очень доволен известием, что ты теперь вместе с Гортензией и Стефанией в большом обществе.

До сегодняшнего дня погода была прекрасной.

Тысяча дружеских приветов Стефании и всем, включая господина Наполеона.

Прощай, мой друг.

Всецело твой,

Наполеон

25 октября 1806 года, в Майнц

Со вчерашнего дня я в Потсдаме, мой милый друг, останусь здесь и сегодня.

Я по-прежнему доволен положением дел. Здоровье мое сносно. Погода превосходна.

Я нахожу дворец Сан-Суси [дворец Фридриха Великого] очень приятным.

Прощай, мой друг. Приветы Гортензии и господину Наполеону.

Наполеон

Посещая комнаты Фридриха Великого, император перелистал несколько книг с пометками короля, подержал в руках его подзорную трубу, шпагу и портупею. «Для меня эти трофеи дороже всех сокровищ короля Вильгельма! – воскликнул император. – Я пошлю их моим старым ганноверским солдатам, я передам их коменданту Дома Инвалидов, который сохранит их как свидетельства побед Великой армии!»

1 ноября 1806 года, из Берлина в Майнц

Приехал Талейран и сказал мне, мой друг, что ты непрестанно плачешь.

Чего же ты хочешь? У тебя есть дочь, внуки и хорошие новости! Вот сколько средств быть довольной и счастливой.

Погода здесь великолепна. За всю кампанию еще не упало ни капли дождя. Я чувствую себя отлично, и всё идет как нельзя лучше.

Прощай, мой друг.

Я получил письмо господина Наполеона. Не верю, что оно от него, оно от Гортензии.

Тысяча приветов всем.

Наполеон

2 ноября 1806 года, из Берлина в Майнц

Я получил твое письмо от 26 октября.

У нас здесь великолепная погода.

Из бюллетеня ты узнаешь, что мы взяли крепость Штеттин: это очень сильно укрепленное место.

Все мои дела идут как нельзя лучше, и я весьма удовлетворен. Мне недостает удовольствия видеть тебя, но надеюсь, это вскоре свершится.

Тысяча приветов Гортензии, Стефании и маленькому Наполеону.

Прощай, мой друг.

Всецело твой,

Наполеон

Без даты, из Берлина в Майнц

Дорогая, я получил твое письмо. Рад, что ты находишься там, где тебе нравится, и что тебе там хорошо.

Кто может быть счастливее тебя? Живи беззаботно и проводи время в развлечениях – вот мой тебе наказ.

Я запрещаю тебе видеть госпожу Тальен под каким бы то ни было предлогом. Я не приму никаких извинений. Если ты дорожишь моим уважением и хочешь мне нравиться, никогда не нарушай настоящий приказ.

Она может прийти в твои апартаменты, остаться там на ночь. Запрети твоим привратникам впускать ее.

Какой-то несчастный женился на ней с ее восемью ублюдками! Я презираю ее более прежнего. Из милой девушки она стала низкой и бесчестной женщиной.

Прощай, моя милая. Страстно желаю тебя видеть и заверяю в своей любви и привязанности.

Наполеон

«Несчастный» – это принц Караман-Шиме; то, что у госпожи Тальен было восемь внебрачных детей, не соответствует действительности.

Госпожа Тальен в свое время, особенно в 1795–1799 годах, была одной из самых красивых и остроумных женщин Франции. Она умело пользовалась и своей красотой, и своими интригами. Ей покровительствовал Баррас. Когда в 1799 году Бонапарт захватил власть, она ворвалась в ванную Барраса, чтобы сообщить ему об этом, но единственное, что мог произнести ее покровитель, это: «Что поделаешь? Этот человек всех нас переиграл».

6 ноября 1806 года, из Берлина в Майнц

Я получил твое письмо, в котором ты, кажется, сердишься на меня за то, что я плохо говорю о женщинах.

Это правда, более всего я ненавижу женщин-интриганок.

Я привык к женщинам добрым, мягким и пленительным. Таких женщин я люблю. Если они меня избаловали, это твоя вина.

Впрочем, ты увидишь, как я был добр с одной из них, выказавшей и чувствительность, и доброту, – с госпожой Хатцвельд.

Когда я показал ей письмо мужа, она зарыдала и наивно, с глубоким чувством произнесла: «Ах, конечно же, это его почерк!» Когда она читала, ее взволнованный голос проник в мое сердце; она тронула меня.

Я сказал ей: «Что ж, госпожа, киньте это письмо в огонь, и я уже не буду властен судить вашего мужа».

Она сожгла письмо и показалась мне совершенно счастливой. Теперь ее муж в безопасности, а ведь через два часа он мог погибнуть.

Так что ты видишь, что я люблю женщин добрых, наивных и мягких, потому что только они похожи на тебя.

Прощай, мой друг. Я чувствую себя хорошо.

Наполеон

Принц Хатцвельдский был обвинен Наполеоном в том, что в письме к другому прусскому деятелю он сообщил о Великой армии всё, что видел. Письмо принца было перехвачено. Наполеон отдал приказ арестовать его и расстрелять до шести часов вечера. Жена принца, госпожа Хатцвельд, бросилась к ногам Наполеона, умоляя его помиловать мужа.

9 ноября 1806 года, из Берлина в Майнц

Мой милый друг, сообщаю тебе хорошие новости. Магдебург сдался, а 7 ноября я взял в Любеке 20 000 человек, которые ускользнули от меня неделей раньше. Таким образом, захвачена вся армия. У Пруссии нет больше войска по ту сторону Вислы.

Многие мои армейские корпуса в Польше. Я по-прежнему в Берлине. Чувствую себя сносно.

Прощай, мой друг.

Тысяча дружеских приветов Гортензии, Стефании и малышам Наполеонам.

Всецело твой,

Наполеон

16 ноября 1806 года, из Берлина в Майнц

Я получил твое письмо от 11 ноября. С удовольствием вижу, что мои чувства доставляют тебе радость. Ты неправа, думая, что я их приукрашиваю; я говорил тебе о том, какой я тебя вижу.

Мне неприятно думать, что ты скучаешь в Майнце. Если бы путешествие было не столь долгим, ты могла бы приехать сюда, ибо неприятеля здесь уже нет, он на той стороне Вислы, то есть более чем в ста двадцати лье отсюда.

Я хочу знать, что ты об этом думаешь. Буду также очень рад видеть господина Наполеона.

Прощай, мой добрый друг.

Всецело твой, Наполеон.

У меня здесь еще слишком много дел, чтобы я мог вернуться в Париж.

Наполеон

22 ноября 1806 года, из Берлина в Майнц

Я получил твое письмо. Мне жаль, что ты грустишь, в то время как у тебя столько причин быть веселой.

Напрасно ты проявляешь такую доброту по отношению к людям, которые показывают, что недостойны ее. Госпожа Л. – дура, она столь глупа, что ты должна бы уже это знать и не уделять ей никакого внимания.

Будь довольна, счастлива моей дружбой и всем, что ты мне внушаешь.

В ближайшие дни я решу, звать ли мне тебя сюда или отправить в Париж.

Прощай, мой друг. Ты можешь пока съездить, если хочешь, в Дармштадт или во Франкфурт, – это тебя развеет.

Тысяча приветов Гортензии.

Наполеон

Имеется в виду госпожа де Ларошфуко – третья из четырех кузин Жозефины и ее статс-дама. Она была непоколебимой роялисткой и ненавидела Наполеона. Но она была очень полезна в Тюильри, так как замечательно знала правила придворного этикета.

26 ноября 1806 года, в Майнц

Я нахожусь в Кюстрине, чтобы осмотреть местность и произвести рекогносцировку.

Через два дня я буду знать, нужно ли тебе приезжать, оставайся наготове. Я буду очень рад, если приедет королева Голландии. Нужно, чтобы великая герцогиня Баденская написала об этом своему мужу.

Сейчас два часа ночи, и я только что встал. Таков военный обиход.

Тысяча приветов тебе и всем.

Наполеон

27 ноября 1806 года, из Мезерица в Майнц

Я собираюсь осмотреться в Польше. Это первый город здесь.

Вечером буду в Познани, после чего вызову тебя в Берлин, чтобы ты приехала туда в тот же день, что и я.

Я чувствую себя хорошо. Погода слегка испортилась, уже три дня идет дождь. Мои дела в порядке. Русские бегут.

Прощай, мой друг, тысяча приветов Гортензии, Стефании и маленьким Наполеонам.

Наполеон

29 ноября 1806 года, в Майнц

Я нахожусь в Познани, столице Великой Польши. Наступают холода. Я чувствую себя хорошо. Собираюсь совершить объезд Польши. Мои войска стоят у ворот Варшавы.

Прощай, мой друг. Тысяча приветов. Сердечно обнимаю тебя.

Наполеон

2 декабря 1806 года, из Познани в Майнц

Сегодня годовщина Аустерлица. Я был в городе на балу. Идет дождь. Я чувствую себя хорошо. Люблю тебя и хочу тебя. Мои войска стоят в Варшаве. Холода еще не наступили.

Все эти польки в душе француженки, но для меня есть только одна женщина. Ты знаешь ее? Я описал бы тебе ее портрет, но придется слишком польстить ему, чтобы ты его узнала. Однако, по правде говоря, мое сердце могло бы сказать о нем лишь хорошее.

Эти ночи так длинны без тебя.

Всецело твой,

Наполеон

3 декабря 1806 года, из Познани в Майнц

Я получил твое письмо от 26 ноября и узнал из него две вещи.

Ты говоришь, что я не читаю твоих писем, но это неверно.

Я недоволен тобой за такое дурное мнение обо мне.

Ты говоришь, что узнала это ночью во сне, и добавляешь, что не ревнуешь.

Я уже давно заметил, что, когда люди гневаются, они всегда утверждают, что не испытывают гнева, а когда боятся, часто говорят, что не испытывают страха. Так, значит, ты ревнуешь, – я в восхищении!

Впрочем, ты неправа. Меньше всего я думаю о красавицах, а в степях Польши о них совсем не мечтается…

Вчера я был на балу местного дворянства. Женщины довольно красивы, весьма богаты и дурно, хоть и по парижской моде, одеты.

Прощай, мой друг. Я чувствую себя хорошо.

Всецело твой,

Наполеон

8 декабря 1806 года, из Познани в Майнц

Я получил твое письмо от 27 ноября, из которого вижу, что ты воспрянула духом. Мне вспомнились стихи: «Желание женщины – это пожирающий огонь».

Однако тебе следует успокоиться. Я писал, что сейчас я в Польше и ты сможешь приехать, когда будут устроены зимние квартиры. Так что нужно подождать несколько дней.

Чем взрослее мы становимся, тем менее должны потакать своим желаниям. Мы слишком зависим от событий и обстоятельств.

Ты можешь съездить во Франкфурт и в Дармштадт. Надеюсь вызвать тебя сюда через несколько дней. Но нужно, чтобы этого пожелали и события.

Твое пылкое письмо заставило меня понять, что красивые женщины не признают преград. То, чего хотите вы, непременно должно случиться. Однако сам я – величайший раб из всех людей, и мой повелитель безжалостен, он есть природа вещей.

Прощай, мой друг. Хорошего тебе самочувствия.

Особа, о которой я хотел тебе сказать, это госпожа де Ларошфуко; о ней все говорят много дурного: меня уверяют, что она более пруссачка, чем француженка. Я в это не верю, но считаю ее дурой, которая говорит одни глупости.

Наполеон

9 декабря 1806 года, из Познани в Майнц

Я получил твое письмо от 1 декабря.

С удовольствием узнал, что ты повеселела и что королева Голландии хочет приехать вместе с тобой. Мне не терпится отдать об этом приказ, но нужно подождать еще несколько дней.

Мои дела идут хорошо.

Прощай, мой друг, я люблю тебя и хочу видеть тебя счастливой.

Наполеон

10 декабря 1806 года, из Познани в Майнц

Офицер принес мне от тебя ковер. Он немного короток и узок, но я все равно благодарю тебя за него.

Я чувствую себя вполне хорошо. Погода очень изменчива. Мои дела идут довольно неплохо. Я люблю тебя и очень хочу тебя.

Прощай, мой друг.

Я вызову тебя сюда по крайней мере с таким же удовольствием, с каким ты приедешь.

Всецело твой, Наполеон.

Поцелуй Гортензии, Стефании и Наполеону.

12 декабря 1806 года, из Познани в Майнц

Я не получал от тебя писем, мой друг. Однако мне известно, что ты чувствуешь себя хорошо.

Мое здоровье в порядке, погода очень мягкая. Зима еще не началась, но в этой стране, где совсем нет мостовых, дороги очень дурны.

Так, значит, Гортензия приедет вместе с Наполеоном. Я в восхищении. Мне не терпится дождаться момента, когда обстоятельства позволят мне вызвать тебя.

Я заключил мир с Саксонией. Курфюрст стал королем и вступил в Рейнский союз.

Прощай, возлюбленная моя Жозефина.

Всецело твой, Наполеон.

Поцелуй Гортензии, Наполеону и Стефании.

Здесь сейчас находятся знаменитый Паэр, его талантливая жена, которую ты видела в Милане двенадцать лет назад, и Брицци. Они каждый вечер играют мне небольшие концерты.

Наполеон

Курфюрст – Фридрих Август III (1750–1827). Фердинандо Паэр (1771–1839) – итальянский композитор и капельмейстер. Его жена – оперная певица Франческа Риккарди. Антонио Джованни Мария Брицци (1750–1854) – итальянский тенор.

15 декабря 1806 года, из Познани в Майнц

Мой друг, я еду в Варшаву. Вернусь через две недели. Надеюсь, тогда смогу тебя вызвать.

Однако если это затянется, я буду рад узнать, что ты возвратилась в Париж, где тебя ждут.

Тебе хорошо известно, как я завишу от событий. Дела идут отлично. Здоровье мое прекрасно. Чувствую себя как никогда хорошо.

Прощай, мой друг. Я заключил мир с Саксонией. Всецело твой,

Наполеон

20 декабря 1806 года, из Варшавы в Майнц

Я совсем не получаю от тебя известий, мой друг. Чувствую себя хорошо, уже два дня нахожусь в Варшаве. Мои дела в порядке. Погода очень мягкая и даже немного сырая. Морозы еще не наступили. Стоит октябрьская погода. Прощай, мой милый друг.

Я бы очень хотел видеть тебя и надеюсь через пять-шесть дней тебя вызвать.

Тысяча приветов королеве Голландии и ее маленьким Наполеонам.

Всецело твой,

Наполеон

29 декабря 1806 года, из Голымина в Майнц

Пишу тебе лишь несколько слов, мой друг.

Я сижу в ужасном амбаре. Я разбил русских, захватил 30 их пушек, обозы и 6000 пленных. Но погода ужасная, идет дождь, мы по колено утопаем в грязи.

Через два дня я буду в Варшаве, откуда напишу тебе. Всецело твой,

Наполеон

31 декабря 1806 года, из Пултуска в Майнц

Твои последние письма меня сильно рассмешили, – ты высказываешь такие предположения о красавицах Великой Польши, каких они не заслуживают.

В течение двух-трех дней я имел удовольствие слушать Паэра и двух певцов, которые исполняли для меня прекрасную музыку.

Твое письмо я читал в полуразвалившемся грязном амбаре, насквозь продуваемом ветром, в качестве постели приходилось использовать соломенную подстилку.

Завтра я буду в Варшаве.

В этом году всё кончено, я полагаю. Армия переходит на зимние квартиры.

Пожимаю плечами на глупости госпожи де Ларошфуко. Ты же должна была рассердиться и посоветовать ей не быть такой дурой. Это становится известно публике и возмущает людей.

Я презираю неблагодарность как гнуснейший из сердечных пороков. Знаю, что вместо того, чтобы утешить тебя, они заставили тебя страдать.

Прощай, мой друг. Я чувствую себя хорошо. Не думаю, что ты должна ехать в Кассель: это не достойно тебя. Ты можешь поехать в Дармштадт.

Наполеон

В Касселе в это время королем был Жером Бонапарт. Отсюда совет Наполеона не ездить в Кассель, поскольку там Жозефина могла пострадать от дурного обращения, принятого у семьи Бонапартов в отношении нее.

3 января 1807 года, из Варшавы в Майнц

Я получил твое письмо, мой друг.

Твоя боль меня растрогала, но надобно, в самом деле, подчиняться событиям.

Нужно проехать слишком много стран, чтобы добраться из Майнца до Варшавы. Поэтому необходимо, чтобы события позволили мне вернуться в Берлин, тогда и ты приедешь туда. Действительно, разгромленный враг удаляется, но я должен уладить здесь много дел.

Придерживаюсь твердого мнения, что ты должна возвратиться в Париж, где сейчас нужна. Отошли всех этих дам, у которых есть свои дела: ты выиграешь, избавившись от людей, которые, должно быть, сильно утомляют тебя.

Я чувствую себя хорошо, а погода нехороша. Сердечно люблю тебя.

Наполеон

Первого января на пути из Пултуска Наполеон остановился в Бронницах, где местное дворянство устроило прием в его честь. Там он впервые увидел Марию Валевскую. Вскоре после этого прекрасная полька покинула своего старого мужа (он был на пятьдесят лет ее старше) и переехала в замок Финкенштейн, чтобы быть рядом с Наполеоном. Больше двух месяцев – как раз время между битвами при Эйлау и Фридланде – они провели вместе. Письма Наполеона этого времени выдают его озабоченность тем, что Жозефина может узнать об этой связи.

7 января 1807 года, из Варшавы в Майнц

Мой друг, я тронут всем, что ты мне говоришь, но настала зима, дороги очень дурны и ненадежны. Поэтому я не могу подвергнуть тебя такому утомительному путешествию и стольким опасностям.

Возвращайся в Париж и проведи зиму там. Поезжай в Тюильри и веди такой образ жизни, какой привыкла вести, когда я бываю там. Такова моя воля.

Возможно, вскоре я к тебе присоединюсь. Но ты должна твердо отказаться от мысли о поездке в три сотни лье через неприятельские страны, в тылах армии, в это время года.

Поверь, откладывать на несколько недель счастье тебя увидеть мне стоит дороже, чем тебе, но так повелевают обстоятельства и польза дела.

Прощай, мой милый друг, будь весела и покажи характер.

Наполеон

8 января 1807 года, из Варшавы в Майнц

Мой милый друг, я получил твое письмо от 27-го вместе с приложенными к нему письмами господина Наполеона и Гортензии.

Я просил тебя возвратиться в Париж. Погода очень дурна, дороги отвратительны и ненадежны, расстояния слишком велики, чтобы я позволил тебе приехать сюда, где меня удерживают дела.

Чтобы добраться сюда, тебе понадобился бы по меньшей мере месяц, и ты приехала бы совершенно разбитой. А потом тебе пришлось бы ехать обратно. Это было бы безумием.

Твое пребывание в Майнце слишком печально, но тебя ждет Париж. Поезжай туда. Таково мое желание.

Я огорчен больше тебя. Мне хотелось бы делить эти долгие зимние ночи с тобой. Но нужно подчиняться обстоятельствам.

Прощай, мой друг.

Всецело твой,

Наполеон

11 января 1807 года, из Варшавы в Майнц

Я получил твое письмо, из которого узнал, что ты несколько обеспокоена военными событиями. Всё кончено, как я тебе писал, к моему удовлетворению. Мои дела идут хорошо.

Расстояние слишком велико, чтобы я позволил тебе в это время года столь длительное путешествие.

Я чувствую себя отлично, но порой мне докучают слишком долгие ночи.

До сей поры я видел здесь довольно мало людей.

Прощай, мой друг; желаю, чтобы ты была весела и несколько оживила столицу. Мне очень хотелось бы быть там.

Всецело твой,

Наполеон

Надеюсь, что королева Гортензия уехала в Гаагу вместе с господином Наполеоном.

16 января 1807 года, из Варшавы в Майнц

Мой добрый друг, я получил твое письмо от 5 января. Всё, что ты говоришь мне о своем огорчении, огорчает и меня. К чему эти слезы, печаль? Разве у тебя уже не осталось мужества?

Я скоро увижу тебя. Никогда не сомневайся в моих чувствах, и если хочешь быть мне еще дороже, выкажи характер и силу души.

Меня унижает мысль, что моя жена питает недоверие к моему предназначению.

Прощай, я люблю тебя, желаю тебя видеть и хочу знать, что ты довольна и счастлива.

Наполеон

18 января 1807 года, из Варшавы в Майнц

Я боюсь, как бы тебя не слишком опечалили возвращение в Париж и наша разлука, которая должна продлиться еще несколько недель. Я требую, чтобы ты проявила больше мужества.

Мне говорят, что ты все время плачешь: фи, как это скверно!

Твое письмо от 7-го меня расстроило. Будь достойна меня и прояви больше сил. Устрой в Париже праздничное представление и, главное, оставайся довольной.

Я чувствую себя отлично и очень тебя люблю, но если ты будешь все время плакать, я сочту, что у тебя нет ни мужества, ни характера, – а я не люблю малодушных. Императрица должна быть храброй.

Наполеон

19 января 1807 года, из Варшавы в Майнц

Мой друг, я получил твое письмо и посмеялся над твоим страхом перед стрельбой. Я в отчаянии от тона твоих писем и от известий, которые до меня доходят. Я запрещаю тебе плакать, огорчаться и беспокоиться. Хочу, чтобы ты была весела, приветлива и счастлива.

Наполеон

23 января 1807 года, из Варшавы в Майнц

Я получил твое письмо от 15 января. Я не могу позволить женщинам такое путешествие по дурным, ненадежным и топким дорогам.

Возвращайся в Париж. Будь там весела и довольна. Быть может, и я скоро буду там.

Меня насмешили твои слова о том, что ты обзавелась мужем, чтобы быть с ним. Я думал, по своей глупости, что жена создана для мужа, а муж – для родины, семьи и славы. Прости мне мою глупость! Никогда не перестаешь учиться с нашими прекрасными дамами.

Прощай, мой друг! Поверь, мне дорого обходится невозможность вызвать тебя сюда! Скажи себе: «Это доказательство того, как я дорога ему!»

Наполеон

25 января 1807 года, из Варшавы в Майнц

Я с огорчением узнал, что ты заболела. Надеюсь, ты уже в Париже, там ты скорее поправишься.

Не жалуйся мне, я разделяю твое горе. Но я не могу потерять тебя, отправив в утомительную поездку и подвергнув опасностям, которые совершенно не подходят ни твоему титулу, ни полу.

Я желаю, чтобы ты никогда не принимала в Париже Т. [Тальен]. Она дурной человек. Иначе ты огорчишь меня.

Прощай, мой милый друг, люби меня и будь храброй.

Наполеон

26 января 1807 года, из Варшавы в Майнц

Мой милый друг, я получил твое письмо и с болью вижу, как ты огорчена.

Майнцский мост не уменьшает и не увеличивает расстояние, которое нас разделяет. Так что возвращайся в Париж.

Я рассержусь и буду беспокоиться, если узнаю, что ты остаешься в Майнце, несчастная и одинокая.

Ты поймешь, что я не должен и не могу руководствоваться ничем, кроме пользы моих дел. Если бы я мог слушаться своего сердца, то был бы с тобой, либо ты со мной. Ты окажешься весьма несправедлива, если станешь сомневаться в моей любви и чувствах.

Наполеон

1 февраля 1807 года, из Вилленберга в Париж

Твое письмо из Майнца насмешило меня.

Я по-прежнему нахожусь в сорока лье от Варшавы. Стоит холодная, но ясная погода.

Прощай, мой друг, будь счастлива, прояви характер!

Наполеон

Без даты, в Париж

Мой друг, твое письмо от 29 января причинило мне боль. Оно слишком печально. Это оттого, что тебе недостает благочестия!

Ты говоришь, что твою славу составляет твое счастье, – ты не великодушна. Нужно говорить: счастье народа составляет мою славу.

Ты говоришь не как жена. Нужно говорить: счастье моего мужа составляет мою славу.

Ты не заботлива. Нужно говорить: счастье моих детей составляет мою славу. Однако, поскольку и народ, и муж, и твои дети могут быть счастливы, лишь завоевав хоть немного славы, не нужно так сильно презирать ее!

Жозефина, твое сердце превосходно, а разум слаб. Ты тонко чувствуешь, а рассуждаешь много хуже.

И довольно браниться. Я хочу, чтобы ты была весела, довольна своей участью и слушалась меня не плача, а с веселым сердцем и хотя бы с толикой счастья.

Прощай, мой друг; ночью я отправляюсь объезжать аванпосты.

Наполеон

9 февраля 1807 года, из Эйлау в Париж

Мой друг, вчера состоялось великое сражение. Победа мне досталась, но я потерял много людей. Потери неприятеля, еще более значительные, меня не утешают. Последние две строки я пишу тебе сам, хоть и очень устал, чтобы сказать, что чувствую себя отлично и люблю тебя.

Всецело твой,

9 февраля 1807 года, в шесть часов вечера, из Эйлау в Париж

Пишу тебе несколько слов, мой друг, чтобы ты не беспокоилась.

Неприятель проиграл сражение, 40 пушечных орудий, 10 знамен, 12 000 пленных. Он чудовищно пострадал. Я потерял 1600 убитыми, три-четыре тысячи ранеными.

Твой кузен Таше чувствует себя хорошо: я поместил его при себе в звании офицера-ординарца.

Снарядом убит Корбино. Я был особенно привязан к этому достойному офицеру, и его гибель причинила мне большую боль.

Конная гвардия покрыла себя славой. Дальман опасно ранен.

Прощай, мой друг.

Всецело твой,

Наполеон

Пьер Клод Таше де ля Пажери (1787–1861).

11 февраля 1807 года, из Эйлау в Париж

Пишу несколько слов, мой друг.

Ты должна была очень беспокоиться. Я разгромил неприятеля в памятный день, который мне, однако, стоил многих храбрецов.

Дурная погода побуждает меня вернуться в расположение частей.

Не отчаивайся, прошу тебя. Всё это скоро кончится, и счастье быть рядом с тобой заставит меня быстро забыть невзгоды. Впрочем, я чувствую себя как никогда хорошо.

Малыш Таше из 4-го линейного показал себя хорошо. Он подвергся суровому испытанию, но я призвал его к себе и сделал офицером-ординарцем. Таким образом, его тяготы окончены. Этот молодой человек мне интересен.

Прощай, мой добрый друг. Тысяча поцелуев.

Наполеон

12 февраля 1807 года, из Эйлау в Париж

Посылаю тебе письмо генерала Дарманьяка, – это отличный солдат, который командовал 32-м полком. Он очень ко мне привязан. Если невеста, госпожа де Ришмон, богата и является хорошей партией, я буду очень рад их браку. Дай это знать и тому, и другой.

Наполеон

14 февраля 1807 года, в Париж

Мой друг, я по-прежнему в Эйлау. Местность усеяна мертвыми и ранеными. Это не самая красивая часть войны; здесь страдают, и душа задыхается от зрелища стольких жертв. Я чувствую себя хорошо. Сделал то, что хотел, и отбросил неприятеля, разрушив его планы.

Ты, должно быть, волнуешься, и эта мысль удручает меня. Тем не менее успокойся, мой друг, и будь весела.

Всецело твой, Наполеон.

Скажи Каролине и Полине, что великий герцог и принц чувствуют себя отлично.

Наполеон

Имеются в виду Мюрат, великий герцог Бергский, муж Каролины, и принц Боргезе, муж Полины Бонапарт.

17 февраля 1807 года, из Эйлау в Париж

Я получил твое письмо, где ты сообщаешь мне о своем прибытии в Париж. Очень рад узнать, что ты уже там. Я в добром здравии.

Сражение при Эйлау было кровопролитным и очень ожесточенным. Корбино убит. Это был храбрейший человек. Я сильно привязан к нему.

Прощай, мой друг!

Здесь тепло, как в апреле. Всё тает.

Чувствую себя хорошо.

18 февраля 1807 года, из Ландсберга в Париж

Пишу тебе несколько слов. Мое самочувствие отлично. Я все время в движении, устраиваю армию на зимних квартирах.

Идет дождь, и всё тает, как в апреле. Еще не было ни одного холодного дня.

Прощай, мой друг.

Всецело твой,

Наполеон

20 февраля 1807 года, из Либштадта в Пари

Пишу тебе несколько слов, мой друг, чтобы ты не беспокоилась. Мое здоровье превосходно, и дела идут хорошо. Я расположил свою армию на зимних квартирах.

Странное время года. То заморозки, то оттепели. Погода сырая и изменчивая.

Прощай, мой друг.

Всецело твой,

Наполеон

21 февраля 1807 года, из Либштадта в Париж

Я получил твое письмо от 4 февраля. С удовольствием узнал, что ты пребываешь в добром здравии. Париж окончательно вернет тебе веселость и покой, твои старые привычки и здоровье.

Я чувствую себя как нельзя лучше. Дела идут неплохо. Погода и местность отвратительны, в течение суток то заморозки, то оттепель. Никогда не видел более странной зимы.

Прощай, мой друг, я люблю тебя, думаю о тебе и желаю знать, что ты довольна, весела и счастлива.

Всецело твой,

Наполеон

21 февраля 1807 года, в полдень, из Либштадта в Париж

Я получил твое письмо от 8-го, мой друг. С удовольствием узнал, что ты была в Опере и у тебя планы устраивать приемы каждую неделю. Ходи иногда на спектакли и занимай всегда большую ложу. Узнал также с удовольствием о праздниках в твою честь.

Я чувствую себя отлично. Погода по-прежнему непостоянна: то заморозки, то оттепели.

Я расположил свою армию на зимних квартирах, чтобы она отдохнула.

Никогда не грусти, люби меня и верь во все мои чувства.

Наполеон

23 февраля 1807 года, из Остероде в Париж

Мой друг, я получил твое письмо от 10-го. С огорчением узнал, что тебе нездоровится.

Я уже месяц нахожусь в сельской местности, погода тут ужасная: она непостоянна и переменяется от лютого холода до тепла в течение одной недели. Однако я чувствую себя прекрасно.

Старайся проводить время приятно, ни о чем не беспокойся и никогда не сомневайся в любви, которую я питаю к тебе.

Наполеон

2 марта 1807 года, из Остероде в Париж

Мой друг, я не писал тебе уже два или три дня. Упрекаю себя в этом. Я знаю, как ты беспокоишься.

Чувствую себя превосходно, дела мои идут хорошо. Я в скверном городишке, где проведу еще довольно много времени: он не стоит большого города. Повторяю тебе: никогда еще я не чувствовал себя так хорошо. Ты найдешь меня сильно располневшим.

Здесь стоит весенняя погода. Снег тает, реки сбрасывают лед. Эта картина доставляет мне удовольствие.

Я заказал для Мальмезона всё, что ты желаешь. Будь весела и счастлива, такова моя воля.

Прощай, мой друг, сердечно обнимаю тебя.

Всецело твой,

Наполеон

10 марта 1807 года, из Остероде в Париж

Мой друг, я получил твое письмо от 25 февраля. Рад узнать, что ты пребываешь в добром здравии и иногда совершаешь прогулки в Мальмезон.

Мое самочувствие отлично, дела идут хорошо. Погода несколько переменилась к холоду. Вижу, что эта зима повсюду была очень изменчивой.

Прощай, дорогая! Будь здорова, весела и никогда не сомневайся в моей дружбе.

Всецело твой,

Наполеон

11 марта 1807 года, из Остероде в Париж

Мой друг, я получил твое письмо от 27-го.

С огорчением узнал из него, что ты заболела. Наберись мужества. Я чувствую себя хорошо, мои дела идут отлично.

Жду лета, которое наступит уже скоро.

Люблю тебя и хочу знать, что ты довольна и весела.

О сражении при Эйлау говорят много глупостей. В бюллетене всё сказано: потери в нем скорее преувеличены, чем приуменьшены.

Всецело твой,

Наполеон

13 марта 1807 года, из Остероде в Париж

Я узнал, мой друг, что дурные речи, которые велись в твоей гостиной в Майнце, возобновились. Заставь же их замолчать!

Я буду очень недоволен тобой, если ты не положишь этому конец. Ты позволяешь огорчать себя людям, которые должны утешать тебя своими речами. Советую тебе проявить немного характера и поставить всех на место.

Я чувствую себя превосходно. Мои дела здесь идут отлично. Мы отдыхаем и организуем наш провиант.

Прощай, мой друг! Будь здорова.

Наполеон

15 марта 1807 года, из Остероде в Париж

Я получил твое письмо от 1 марта, из которого узнал, что тебя сильно взволновал провал «Минервы» в Опере.

Рад узнать, что ты выходишь в свет и развлекаешься. Мое самочувствие великолепно, и дела идут отлично.

Не принимай на веру никакие дурные слухи. Никогда не сомневайся в моих чувствах и совершенно ни о чем не беспокойся.

Всецело твой,

Наполеон

Из письма Жозефины своей дочери Гортензии от 7 марта: «Несколько дней назад я стала свидетелем ужасного происшествия в Опере. Актриса, которая исполняла роль Минервы в балете Улисса, упала и сломала руку. Так как она бедна и имеет семью на содержании, я послала ей 50 луидоров».

17 марта 1807 года, из Остероде в Париж

Мой друг, не следует посещать малые ложи и небольшие спектакли, – это не подобает твоему сану. Ты можешь бывать лишь в четырех больших театрах и сидеть только в большой ложе. Живи так, как ты жила в Париже вместе со мной.

Мое самочувствие превосходно. Погода повернула к холоду. Термометр показывает восемь градусов.

Всецело твой,

Наполеон

17 марта 1807 года, десять часов вечера, из Остероде в Париж

Я получил твое письмо от 5 марта, из которого с радостью узнал, что ты чувствуешь себя хорошо. Мое здоровье превосходно. Однако вот уже два дня как похолодало. Ночью термометр показывал десять градусов, но солнце подарило нам прекраснейший день.

Прощай, мой друг. Тысяча приветов всем.

Расскажи мне о смерти бедняги Дюпюи. Передай его брату, что я желаю сделать ему что-нибудь хорошее.

Мои дела здесь идут превосходно.

Всецело твой,

Наполеон

Дюпюи был директором Военной школы в Бриенне в то время, когда там учился Наполеон. Наполеон, который всегда заботился о тех, кого он знал в юности, сделал его своим личным библиотекарем в Мальмезоне. Брат Дюпюи был известным египтологом.

25 марта 1807 года, из Остероде в Париж

Я получил твое письмо от 13 марта. Чтобы сделать мне приятное, нужно жить абсолютно так, как ты жила в Париже вместе со мной. Тогда ты не посещала небольшие театры и другие подобные места. Продолжай в том же духе.

Что касается жизни дома: принимать нужно только там и иметь свой регулярный круг. Вот, мой друг, единственный способ заслужить мое одобрение. Величие имеет свои неудобства: императрица не может ходить туда, куда ходит обычная женщина.

Тысяча и тысяча приветов. Мое здоровье в порядке. Дела идут хорошо.

Наполеон

27 марта 1807 года, из Остероде в Париж

Мой друг, твое письмо огорчило меня. Ты не должна умирать; ты выглядишь хорошо, и у тебя нет никаких разумных причин для недовольства.

Я думаю, что в мае ты должна поехать в Сен-Клу, но весь апрель месяц следует оставаться в Париже.

Мое здоровье в порядке. Дела идут хорошо.

Ты не должна думать о путешествии этим летом. Это решительно невозможно: тебе нельзя кочевать по постоялым дворам и лагерям. Я так же, как и ты, хочу тебя видеть и жить спокойной жизнью.

Я умею не только воевать, но долг превыше всего. Своему предназначению я принес в жертву всю свою жизнь – спокойствие, интерес, счастье.

Прощай, мой друг. Не нужно встречаться с госпожой П. Это женщина из дурного общества. Она слишком вульгарна и низка.

Я имел основания быть недовольным господином Тиаром и отослал его в его бургундское поместье, больше не желаю о нем слышать.

Наполеон

Наполеон подозревал, и не без оснований, Тиара в том, что тот, находясь в Варшаве, состоял в переписке с русскими.

1 апреля 1807 года, из Остероде в Париж

Я получил твое письмо от 20 марта, мой друг, и с огорчением узнал о твоем нездоровье. Я же писал, чтобы ты оставалась в Париже весь апрель и отправлялась в Сен-Клу 1 мая. В Мальмезоне ты можешь проводить воскресенья и еще день-два в неделю.

В Сен-Клу ты можешь, как обычно, принимать свое окружение.

Я в добром здравии. Здесь все еще довольно холодно. Всё спокойно.

Я нарек маленькую принцессу Жозефиной. Евгений должен быть очень рад.

Всецело твой,

Наполеон

Жозефина Лейхтенбергская (1807–1876) – старшая дочь Евгения Богарне.

2 апреля 1807 года, из Финкенштейна в Париж

Мой друг, пишу тебе несколько слов. Я только что перевел свой штаб в один очень красивый замок, вроде замка Бессьера; тут у меня много каминов. Это доставляет мне большое удовольствие: часто, вставая по ночам, я люблю смотреть на огонь.

Здоровье мое превосходно. Погода прекрасна, но еще холодно. Термометр показывает 4–5 градусов.

Прощай, мой друг.

Всецело твой,

Наполеон

6 апреля 1807 года, из Финкенштейна в Париж

Мой друг, я получил твое письмо, из которого узнал, что ты провела Страстную неделю в Мальмезоне и здоровье твое улучшилось. Я желаю узнать, когда ты полностью поправишься.

Я живу сейчас в прекрасном замке, где есть камины, что очень приятно. Здесь холодно, всё замерзло.

Ты знаешь, что я получил добрые известия из Константинополя.

Здоровье мое хорошо. Здесь не произошло ничего нового.

Всецело твой,

Наполеон

Речь идет о переписке между Наполеоном и султаном Селимом III, в результате которой Порта начала войну с Россией, а потом и с Англией.

10 апреля 1807 года, из Финкенштейна в Париж

Мой друг, я чувствую себя отлично. Здесь начинается весна, хотя еще ничего не растет. Желаю, чтобы ты была весела и довольна и никогда не сомневалась в моих чувствах.

У меня всё хорошо.

Наполеон

14 апреля 1807 года, из Финкенштейна в Париж

Я получил твое письмо от 3 апреля, из которого узнал, что ты чувствуешь себя хорошо и что в Париже очень холодно.

Здесь погода весьма неопределенная. Однако я верю, что весна наконец наступила. Все реки уже оттаяли.

Я чувствую себя великолепно.

Прощай, мой друг. Я уже давно заказал для Мальмезона всё, о чем ты просила.

Всецело твой,

Наполеон

18 апреля 1807 года, из Финкенштейна в Париж

Я получил твое письмо от 5 апреля и с огорчением узнал, что мои слова тебя сильно расстроили. Как обычно, ты тотчас возмущаешься и горячишься. Так не будем больше об этом говорить.

Я чувствую себя отлично. Погода, надо сказать, дождливая.

Савари перед осадой Данцига сильно заболел, у него желчная лихорадка. Надеюсь, это не опасно.

Прощай, мой друг! Тысяча приветов.

Наполеон

24 апреля 1807 года, из Финкенштейна в Париж

Я получил твое письмо от 12-го, знаю, что ты в добром здравии и получила большое удовольствие от поездки в Мальмезон.

Погода сделалась прекрасной; надеюсь, она продержится. Здесь ничего нового. Я чувствую себя превосходно. Прощай, мой друг.

Всецело твой,

Наполеон

2 мая 1807 года, из Финкетитейна в Париж

Мой друг, я получил твое письмо от 23 апреля. Рад слышать, что ты хорошо себя чувствуешь и что тебе по-прежнему нравится Мальмезон.

Говорят, будто архиканцлер [Камбасерес] влюбился. Это шутка или правда? Меня это позабавило. Ты бы рассказала мне об этом немного!

Я чувствую себя превосходно, наступает прекрасное время года. Весна наконец показывает себя, начинают распускаться цветы.

Прощай, мой друг! Тысяча приветов.

Всецело твой,

Наполеон

10 мая 1807 года, из Финкенштейна в Париж

Я получил твое письмо.

Не знаю, о каких женщинах, переписывающихся со мной, ты говоришь.

Я люблю только свою маленькую Жозефину, добрую, ворчливую и капризную, которая ссорится с изяществом, с каким делает всё на свете. Она всегда мила, если только не ревнует. Тогда она становится сущей дьяволицей.

Но вернемся к дамам.

Если бы мне довелось ими заниматься, уверяю тебя, я хотел бы, чтобы они были хорошенькими розовыми бутончиками. Те, о которых ты говоришь, таковы ли?

Я хочу, чтобы ты всегда обедала только с теми лицами, которые обедали со мной, чтобы твой список оставался таким же и для приемов, чтобы ты никогда не допускала в Мальмезон, в свой ближний круг, иностранных послов и просто чужестранцев. Если ты будешь поступать иначе, то перестанешь мне нравиться. Наконец, не позволяй себя очаровывать тем лицам, которых я не знаю и которые не приходили к тебе, когда там был я.

Прощай, мой друг.

Всецело твой,

Наполеон

12 мая 1807 года, из Финкенштейна в Париж

Я получил твое письмо от 2 мая, из которого узнал, что ты собираешься ехать в Сен-Клу.

С печалью я узнал о дурном поведении Каролины. Не могла бы ты велеть ей упорядочить свою жизнь? Иначе это навлечет на нее неприятности со стороны мужа.

Маленький Наполеон выздоровел, судя по тому, что мне сообщают. Я понимаю, какие волнения болезнь должна была причинить его матери. Но корь – это такая болезнь, которой подвержены все. Я надеюсь, что он был привит и отделается, по крайней мере, от ветряной оспы.

Прощай, мой друг. Погода стоит очень теплая, всё начинает распускаться, но нужно еще несколько дней, чтобы выросла трава.

Наполеон

Наполеон имел в виду флирт своей сестры Каролины, жены Мюрата и впоследствии королевы Неаполитанской, с генералом Жюно.

Ребенок Гортензии после болезни умер.

14 мая 1807 года, из Финкенштейна в Сен-Клу

Я представляю, какое горе причинила тебе смерть бедняжки Наполеона.

Можешь представить, какую скорбь испытываю я. Я хотел бы быть рядом с тобой, чтобы ты сохраняла умеренность и благоразумие в своем страдании.

Ты имела счастье никогда не терять детей, но это одна из горестей, связанных с ничтожеством человека.

Надеюсь узнать, что ты была рассудительна и сейчас чувствуешь себя лучше.

Разве ты хочешь еще увеличить мою скорбь?

Прощай, мой друг.

Наполеон

16 мая 1807 года, из Финкенштейна в Сен-Клу

Я получил твое письмо от 6 мая. Уже вижу, какое горе ты испытываешь, и боюсь, что ты неблагоразумна, что ты слишком сокрушаешься из-за постигшего нас несчастья. Прощай, мой друг.

Всецело твой,

Наполеон

20 мая 1807 года, из Финкенштейна в Сен-Клу

Я получил твое письмо от 10 мая. Я знаю, что ты поехала в Лакеи. Думаю, ты могла бы остаться там недели на две, это доставило бы удовольствие бельгийцам, а тебе послужило бы развлечением.

Я с огорчением узнал, что ты была не совсем благоразумна. Боль имеет пределы, которые не следует переходить. Побереги себя для своего друга и верь во все мои чувства.

Наполеон

24 мая 1807 года, из Финкенштейна в Лакен

Я получил твое письмо из Лакена. С огорчением узнал, что твоя скорбь еще не прошла, а Гортензия пока не приехала. Она неблагоразумна и не заслуживает любви, потому что любит лишь своих детей.

Постарайся успокоиться и перестань меня огорчать. Всякой безнадежной боли нужно находить утешение.

Прощай, мой друг.

Всецело твой,

Наполеон

26 мая 1807 года, из Финкенштейна в Лакен

Я получил твое письмо от 16-го и с радостью узнал, что Гортензия прибыла в Лакен.

Я недоволен тем, что она, по твоим словам, все еще пребывает в оцепенении. Ей следует набраться мужества и овладеть собой.

Не понимаю, почему хотят, чтобы она ехала на воды! Она гораздо лучше развеется в Париже, где найдет больше поводов утешиться.

Возьми себя в руки, будь весела и здорова. Мое самочувствие превосходно.

Прощай, мой друг! Я, конечно, испытываю те же страдания, что и ты, и огорчен, что не нахожусь с тобой рядом.

Наполеон

Тридцать первого мая Наполеон покинул Финкенштейн и Марию Валевскую, чтобы переместиться в Данциг. Вскоре должны были возобновиться военные действия.

2 июня 1807 года, из Данцига в Мальмезон

Мой друг, я узнал о твоем приезде в Мальмезон.

Я не получал от тебя писем. И я сердит на Гортензию. Она не пишет мне ни слова. Всё, что ты говоришь мне о ней, огорчает меня. Как же ты не смогла ее немного развлечь! Ты плачешь!

Надеюсь, ты возьмешь себя в руки, чтобы я не нашел тебя совершенно опечаленной.

Я уже два дня в Данциге. Погода великолепна. Я чувствую себя хорошо и думаю о тебе больше, чем ты думаешь об отсутствующем.

Прощай, мой друг. Тысяча приветов.

Наполеон

6 июня 1807 года, из Данцига в Сен-Клу

Я в добром здравии, мой друг. Твое вчерашнее письмо расстроило меня. Кажется, ты по-прежнему сокрушаешься и не проявляешь благоразумия.

Погода прекрасна.

Прощай, мой друг! Люблю тебя и хочу, чтобы ты была весела и довольна.

Наполеон

8 июня 1807 года, в Сен-Клу

Вчера я уехал из Данцига и сегодня ночевал в Мариенбурге. Мое здоровье превосходно.

Во всех письмах, приходящих из Сен-Клу, говорится, что ты по-прежнему плачешь. Это нехорошо. Так не годится, надо держаться и быть довольной.

Гортензия по-прежнему страдает. То, что ты мне пишешь об этом, вызывает жалость.

Прощай, мой друг! Будь уверена в моих чувствах к тебе.

Наполеон

15 июня 1807 года, в Сен-Клу

Мой друг, пишу тебе лишь два слова, ибо очень устал: вот уже много дней я живу на бивуаке.

Мы достойно отметили годовщину битвы при Маренго. Сражение при Фридланде станет таким же знаменитым и славным для моего народа. Вся русская армия обращена в беспорядочное бегство, захвачено 80 пушек, 30 000 пленными и убитыми; 25 русских генералов убиты, ранены и взяты в плен; русская гвардия разгромлена. Эта битва – достойная сестра Маренго, Аустерлица и Йены. Об остальном расскажет тебе бюллетень. Мои потери незначительны; я маневрировал с большим успехом.

Наполеон

16 июня 1807 года, из Вейлау в Сен-Клу

Не беспокойся и будь довольна.

Прощай, мой друг! Сажусь на коня.

Можно сообщить эту новость в виде краткого извещения, если она прибудет раньше бюллетеня. Можно также стрелять из пушки. Камбасерес составит извещение.

Наполеон

16 июня 1807 года, из Вейлау в Сен-Клу

Мой друг, вчера я послал к тебе Мусташа с известием о Фридландской битве.

После этого я продолжил преследовать неприятеля. Взят Кёнигсберг, город с населением в 80 000 человек. Там я нашел множество пушек, военных складов и, наконец, более 60 000 ружей английского производства.

Прощай, мой друг! Мое здоровье превосходно, хотя у меня небольшой насморк из-за дождя и бивуачного холода. Будь весела и довольна.

Всецело твой,

Наполеон

19 июня 1807 года, из Тильзита в Сен-Клу

Этим утром я отправил к тебе Таше, чтобы успокоить твои волнения.

Здесь всё идет как нельзя лучше. Битва при Фридлан-де всё решила. Неприятель в замешательстве, подавлен и крайне ослаблен.

Я в добром здравии, и моя армия великолепна.

Прощай, мой друг! Будь весела и довольна.

Наполеон

22 июня 1807 года, из Тильзита в Сен-Клу

Мой друг, я получил твое письмо от 10 июня. С огорчением узнал, что ты продолжаешь грустить. Из бюллетеня ты узнаешь, что я заключил перемирие и ведутся переговоры о мире. Будь довольна и весела.

Я послал к тебе Боргезе, а двенадцать часов спустя – Мусташа. Так что ты должна быстро получить мои письма и известия о прекрасном дне Фридланда.

Я чувствую себя как нельзя лучше и желаю знать, что ты счастлива.

Всецело твой,

Наполеон

25 июня 1807 года, из Тильзита в Сен-Клу

Мой друг, я только что виделся с императором Александром и остался им весьма доволен. Это очень красивый молодой император с добрым сердцем. Он гораздо умнее, чем обычно думают. Завтра он собирается поселиться в Тильзите.

Прощай, мой друг!

Очень хочу, чтобы ты чувствовала себя хорошо и была довольна.

Мое здоровье превосходно.

Наполеон

3 июля 1807 года, из Тильзита в Сен-Клу

Мой друг, господин де Тюренн изложит тебе все подробности того, что здесь происходит.

Всё идет отлично. Кажется, я уже говорил тебе, что русский император с большой любезностью интересовался твоим здоровьем. Он каждый день обедает у меня, как и король Пруссии.

Я желаю, чтобы ты была довольна.

Прощай, мой друг! Тысяча приветов.

Наполеон

6 июля 1807 года, из Тильзита в Сен-Клу

Я получил твое письмо от 25 июня и с огорчением увидел, что ты эгоистка и успехи моих армий тебе малоинтересны.

Сегодня ко мне на обед должна прийти прекрасная королева Пруссии.

Я чувствую себя хорошо и очень желаю вновь увидеть тебя, когда судьба назначит. Возможно, это произойдет уже вскоре.

Прощай, мой друг! Тысяча приветов.

Наполеон

После поражения Пруссии король Фридрих Вильгельм решил пустить в ход красоту своей жены и экстренно выписал в Тильзит королеву Луизу. За обедом очаровательная молодая королева просила Наполеона о смягчении условий в отношении проигравшей стороны, в том числе – о возвращении Магдебурга. Встреча королевы Луизы с Наполеоном состоялась наедине и длилась около часа. Все это время ее супруг находился за дверью.

7 июля 1807 года, из Тильзита в Сен-Клу

Мой друг, королева Пруссии вчера обедала со мной.

Мне пришлось обороняться, ибо она хотела заставить меня сделать еще несколько уступок ее мужу. Но я, сохранив учтивость, настоял на своей политике. Она весьма любезна.

Я расскажу тебе подробности, которые невозможно сообщить, не будучи многословным.

Когда ты будешь читать это письмо, с Пруссией и Россией уже будет заключен мир, а Жером станет королем Вестфалии, в которой три миллиона населения.

Эти новости для тебя одной.

Прощай, мой друг! Люблю тебя и хочу знать, что ты весела и довольна.

Наполеон

8 июля 1807 года, из Тильзита в Сен-Клу

Королева Пруссии в самом деле очаровательна и отчаянно флиртует! Но не ревнуй: я как вощеная холстина, с которой всё соскальзывает. Ухаживание за ней обошлось бы мне слишком дорого.

Наполеон

18 июля 1807 года, из Дрездена в Сен-Клу

Мой друг, вчера в пять часов вечера я прибыл в Дрезден в отличном настроении, хотя и провел сто часов кряду в карете.

Я здесь в гостях у короля Саксонии, которым весьма доволен. Таким образом, я приблизился к тебе более чем на половину пути.

Может статься, что одной прекрасной ночью я нагряну в Сен-Клу, как ревнивец. Предупреждаю тебя.

Прощай, мой друг! С большой радостью снова увижу тебя.

Всецело твой,

Наполеон

После почти годового отсутствия Наполеон вернулся в Париж. Двадцать седьмого июля 1807 года он прибыл в Сен-Клу. Двадцать первого сентября переехал в Фонтенбло и пробыл там до 16 ноября, все свое время посвящая работе. Шестнадцатого ноября 1807 года в шесть часов утра Наполеон отбыл в Италию.

23 ноября 1807 года, из Милана в Париж

Я здесь, мой друг, уже два дня и очень доволен, что не взял тебя с собой: ты измучилась бы при переходе через Мон-Сенн, где буря удерживала меня целые сутки. Я нашел Евгения в добром здравии и очень им доволен. Принцесса больна. Я ездил навестить ее в Монцу. У нее был выкидыш, но сейчас она поправляется. Прощай, мой друг.

Наполеон

30 ноября 1807 года, из Венеции в Париж

Я получил твое письмо от 22 ноября. В Венеции я уже два дня. Погода очень дурна, что не помешало мне объехать лагуны и осмотреть укрепления.

Я с удовольствием узнал, что ты развлекаешься в Париже.

Здесь находятся король Баварии с семьей и принцесса Элиза.

После 2 декабря, годовщины коронации, которую я отмечу здесь, я вернусь и буду очень рад тебя видеть.

Прощай, мой друг.

Наполеон

11 декабря 1807 года, из Удино в Париж

Мой друг, я получил твое письмо от 3 декабря, из которого узнал, что ты весьма довольна ботаническим садом.

Я же нахожусь в самом отдаленном пределе своего путешествия. Хотя, быть может, скоро вернусь в Париж, где буду очень рад снова тебя видеть.

Здесь еще не похолодало, но погода очень дождливая. Я воспользовался последними теплыми днями, ибо полагаю, что к Рождеству зима наконец даст о себе знать.

Прощай, мой друг.

Всецело твой,

Наполеон

После отъезда из Милана Наполеон отправился в Александрию инспектировать военные укрепления. Перейдя через Мон-Сени 30 декабря, он прибыл в Тюильри вечером накануне Нового года.

16 апреля 1808 года, из Байонны в Бордо

Я приехал сюда в добром здравии, слегка уставшим от дороги, которая уныла и весьма дурна.

Очень рад, что ты осталась, ибо дома здесь дурны и малы.

Сегодня я отправлюсь в небольшой загородный дом, в полулье от города.

Прощай, мой друг, будь здорова.

Наполеон

17 апреля 1808 года, из Байонны в Бордо

Я получил твое письмо от 15 апреля. То, что ты рассказала о владельце поместья, доставило мне удовольствие. Поезжай иногда провести там день.

Я отдал приказ о выделении тебе дополнительных 20 000 франков в месяц на время твоего путешествия.

Мое жилище чудовищно. Через час я буду переезжать и поселюсь в бастиде неподалеку отсюда.

Здесь находятся инфант дон Карлос и пять-шесть испанских грандов. Принц Астурийский [Фердинанд] – в двадцати лье. Прибывают король Карлос и королева. Не знаю, где я их всех размещу, ведь я всё еще на постоялом дворе.

Мои войска чувствуют себя в Испании отлично.

Мне понадобилось некоторое время, чтобы оценить твои любезности. Я улыбнулся твоим воспоминаниям. Ну и память у женщин!

Мое здоровье сносно, и я нежно люблю тебя.

Передай всем в Бордо мои лучшие пожелания. Моя занятость не позволила мне этого сделать.

Наполеон

Бастидой Наполеон называл маленький замок.

Император поселился в шато Маррак, небольшом замке близ Байонны, где в апреле и мае 1808 года он принимал членов испанской королевской семьи и где король Карл IV подписал акт отречения в пользу Жозефа.

21 апреля 1808 года, из замка Маррак близ Байонны в Бордо

Я получил твое письмо от 19 апреля. У меня вчера обедал принц Астурийский вместе с двором, – меня это сильно стеснило. Ожидаем Карла IV и королеву.

Я в добром здравии. Теперь я хорошо устроился в деревне.

Прощай, мой друг, я всегда с большим удовольствием читаю известия от тебя.

Наполеон

23 апреля 1808 года, из Байонны в Бордо

Мой друг, Гортензия родила сына; я испытал живейшую радость при этом известии. Не удивлен, что ты ничего не говоришь мне об этом, ибо твое письмо датировано 21-м числом, а она родила 20 апреля ночью.

Ты можешь выехать 26-го, заночевать в Мон-де-Марсан и прибыть сюда на следующий день. Первый эшелон с прислугой отправляй 25 апреля вечером. Я прикажу приготовить тебе здесь небольшой дом рядом с моим.

Я в добром здравии. Ожидаю короля Карла IV и его супругу.

Прощай, мой друг.

Наполеон

Третий сын Гортензии – Шарль Луи Наполеон (1808–1873), будущий Наполеон III.

27 сентября 1808 года, из Эрфурта в Сен-Клу

У меня небольшой насморк. Получил твое письмо из Мальмезона.

Я весьма доволен императором [России] и всеми остальными.

Сейчас час ночи, и я устал.

Прощай, мой друг!

Будь здорова.

Наполеон

На Эрфуртский конгресс Александр I прибыл в сопровождении великого князя Константина, генерала князя Волконского, министра иностранных дел графа Румянцева, обер-прокурора Синода Голицына и нескольких генерал-адъютантов. Наполеон лично встретил Александра на Веймарской дороге. Переговоры между императорами начались 28 сентября и продлились до 5 октября.

Конгресс запомнился блестящими приемами, балами, выездами на природу и ежевечерними театральными постановками «Комеди Франсез» в Императорском зале Эрфурта.

9 октября 1808 года, в Сен-Клу

Я получил, мой друг, твое письмо и с удовольствием узнал о твоем хорошем самочувствии. Только что охотился на поле битвы в Йене. Мы завтракали в том самом месте, где я проводил ночь на бивуаке.

Я присутствовал на балу в Веймаре. Император Александр танцует, в отличие от меня. Сорок лет это сорок лет.

В целом я чувствую себя хорошо, несмотря на небольшие боли.

Прощай, мой друг.

Всецело твой.

Надеюсь тебя скоро увидеть.

Всецело твой,

Наполеон

Без даты, из Эрфурта в Сен-Клу

Мой друг, я мало пишу тебе, – я сильно занят. Беседы целыми днями! Это не способствует излечению моего насморка.

Однако всё идет хорошо. Я доволен Александром. А он должен быть доволен мной! Если бы он был женщиной, я сделал бы его своей любовницей.

Скоро я буду у тебя. Будь здорова, хочу найти тебя пополневшей и посвежевшей.

Прощай, мой друг.

Наполеон

В один из дней Наполеон принял в Эрфурте Иоганна Вольфганга Гёте, долго беседовал с ним об истории и литературе и наградил его крестом Почетного легиона.

В память о заключении союза между Францией и Россией Александру был вручен Египетский сервиз, изготовленный на Севрской мануфактуре.

3 ноября 1808 года, из Байонны в Париж

Этой ночью я с большим трудом добрался до места, пришлось объехать верхом несколько постов. Тем не менее чувствую я себя превосходно.

Завтра собираюсь в Испанию. Мои войска всё прибывают.

Прощай, мой друг. Всецело твой.

Наполеон

5 ноября 1808 года, в Париж

Я в Толосе. Выезжаю в Виторию, где буду через несколько часов. Чувствую себя сносно и надеюсь, что со всем этим будет скоро покончено.

Наполеон

Имеются в виду антифранцузские выступления в Испании.

7 ноября 1808 года, в Париж

Мой друг, я уже два дня в Витории. Чувствую себя хорошо.

Мои войска прибывают каждый день. Сегодня прибыла гвардия.

Король Жозеф Бонапарт покинул неаполитанский трон, чтобы стать королем, и чувствует себя превосходно.

Я очень сильно занят.

Знаю, что ты в Париже.

Не сомневайся в моих чувствах.

Наполеон

Жозеф Бонапарт покинул неаполитанский трон, чтобы стать королем Испании.

14 ноября 1808 года, из Бургоса в Париж

Дела идут здесь весьма активно. Погода великолепная. Мы делаем успехи. Мое здоровье превосходно.

Наполеон

26 ноября 1808 года, из Аранда-де-Дуэро в Париж

Я получил твое письмо. Хочу, чтобы твое здоровье было так же в порядке, как мое, хотя я и очень занят. Здесь всё идет хорошо.

Полагаю, ты должна вернуться в Тюильри 21 декабря и начиная с этого времени давать концерты каждую неделю.

Всецело твой,

Наполеон

Приветы Гортензии и господину Наполеону.

7 декабря 1808 года, из Чамартина в Париж

Я получил твое письмо от 28-го. С удовольствием узнал, что ты чувствуешь себя хорошо.

Ты видела, как хорошо ведет себя молодой Таше. Меня это радует.

Я в добром здравии.

Здесь стоит погода, какая бывает в конце мая в Париже. Тепло, и нам не нужен огонь, разве что по ночам, которые бывают еще довольно свежи.

Мадрид спокоен. Все мои дела идут хорошо.

Прощай, мой друг.

Всецело твой,

Наполеон

10 декабря 1808 года, из Чамартина в Париж

Приветы Гортензии и господину Наполеону.

Мой друг, я получил твое письмо. Ты говоришь, что в Париже дурная погода. А здесь самая прекрасная погода в мире.

Скажи мне, прошу тебя, что означают производимые Гортензией преобразования? Говорят, будто она отсылает слуг. Разве ей отказали бы в том, что ей необходимо? Расскажи мне об этом. Это совершенно неприемлемо.

Прощай, мой друг!

Всё идет отлично, и я прошу тебя быть здоровой.

Наполеон

21 декабря 1808 года, из Чамартина в Париж

Ты должна вернуться в Тюильри 12 января. Надеюсь, ты будешь довольна своими апартаментами.

Куракин будет представляться тебе и семье, я разрешил ему. Принимай его хорошенько и заставь играть с тобой.

Я чувствую себя хорошо. Погода дождливая, немного холодно.

Наполеон

Александр Куракин – новый посол России в Париже.

22 декабря 1808 года, из Чамартина в Париж

Сию минуту выступаю с маневром против англичан, которые, кажется, получили подкрепление и хотят покуражиться. Погода прекрасная. Мое здоровье превосходно. Не беспокойся.

Наполеон

31 декабря 1808 года, из Бенавенте в Париж

Мой друг, я уже несколько дней преследую англичан. Они бегут в ужасе, трусливо покинув остаток частей генерала ла Романы, чтобы не откладывать свое отступление ни на минуту. Уже захвачено более ста обозов.

Погода очень дурна.

Лефевр взят в плен. Он устроил стычку с 300 стрелками. Его удальцы перебрались через реку вплавь и бросились в гущу английской кавалерии. Многих поубивали, но на обратном пути под Лефевром ранили коня. Он тонул… Течение выбросило его на берег, и он был захвачен англичанами. Утешь его жену.

Прощай, мой друг. Бессьер с 10 000 кавалерии идет на Асторгу.

С Новым годом всех.

Наполеон

3 января 1809 года, из Асторги в Париж

Я получил, мой друг, твои письма.

Я неотступно преследую англичан.

Погода холодна и сурова, но всё идет хорошо.

Прощай, мой друг. Всецело твой. Доброго и хорошего года моей Жозефине.

Наполеон

5 января 1809 года, из Бенавенте в Париж

Мой друг, пишу тебе коротко. Англичане в великом смятении. Я поручил герцогу Далматскому [генералу Сульту] неотступно преследовать их. Чувствую себя хорошо, но погода поистине ужасна.

Прощай, мой друг.

Наполеон

8 января 1809 года, из Вальядолида в Париж

Получил твои письма и очень огорчился, узнав, что у тебя болят зубы.

Я здесь уже два дня. Погода – какая полагается по сезону. Англичане спасаются на корабли. Я чувствую себя хорошо.

Прощай, мой друг.

Я написал Гортензии. У Евгения родилась дочь.

Всецело твой,

Наполеон

Вторая дочь Евгения – Евгения Гортензия Августа.

9 января 1809 года, из Вальядолида в Париж

Мусташ доставил мне твое письмо от 31 декабря.

Я вижу, мой друг, что ты охвачена грустью и самым мрачным беспокойством.

Австрия не будет воевать со мной. Если она начнет войну, у меня есть 150 000 человек в Швабии, столько же на Рейне и еще 400 000 немцев, чтобы ответить ей.

Россия не отступится от меня. В Париже сошли с ума. Всё идет хорошо.

Я буду в Париже тотчас, как сочту это полезным.

Советую тебе остерегаться привидений. В одну прекрасную ночь, в два часа…

Но прощай, мой друг!

Я чувствую себя хорошо, и я всецело твой.

Наполеон

Наполеон вернулся в Париж 23 января, а 12 апреля уже покинул его. Жозефина сопровождала его до Страсбурга. Из Страсбурга он отправился в Пломбъер.

18 апреля 1809 года, из Донаувёрта в Страсбург

Я прибыл сюда вчера в четыре часа утра и уже уезжаю. Всё в непрерывном движении. Военные действия в полном разгаре.

Вплоть до этого часа нет никаких новостей.

Я чувствую себя хорошо.

Всецело твой,

Наполеон

29 апреля 1809 года, из Бургхаузена в Страсбург

Мой друг, я здесь со вчерашнего дня.

Меня остановила река. Мост сожжен. В полночь я переправлюсь через нее.

Всё здесь идет хорошо, согласно моим желаниям, то есть отлично.

Австрийцы поражены молниеносным ударом. Прощай, мой друг.

Всецело твой,

Наполеон

6 мая 1809 года, из Эннса в Страсбург

Мой друг, я получил твое письмо. Пуля, которая задела меня, даже не ранила: она едва поцарапала ахиллово сухожилие.

Я прекрасно себя чувствую. Ты напрасно беспокоишься. Мои дела здесь идут отлично.

Всецело твой,

Наполеон

Передавай приветы Гортензии и герцогу Бергскому.

Великий герцог Бергский, о котором идет речь, это сын Гортензии. Он получил этот титул, когда Мюрат, который до этого его носил, стал королем Неаполитанским вместо Жозефа Бонапарта.

9 мая 1809 года, в Страсбург

Мой друг, пишу тебе из Санкт-Пёлтена.

Завтра я подойду к Вене. Исполнится как раз месяц с того самого дня, когда австрийцы перешли Инн и нарушили мир.

Я чувствую себя хорошо, погода великолепная, солдаты весьма веселы. Здесь есть вино.

Будь здорова.

Всецело твой,

Наполеон

12 мая 1809 года, из Вены в Страсбург

Отправляю к тебе брата герцогини Монтебелло, чтобы сообщить, что я – хозяин Вены и что всё здесь идет великолепно. Мое здоровье превосходно.

Наполеон

Герцогиня Монтебелло – жена маршала Ланна. Ее брат – полковник Шарль Луи Жозеф Оливье Гёэнёк.

27 мая 1809 года, из Эберсдорфа в Страсбург

Отправляю к тебе пажа, чтобы сообщить, что ко мне присоединился Евгений со всей своей армией: он в совершенстве исполнил задачу, которую я перед ним ставил, и почти полностью уничтожил неприятельскую армию.

Посылаю тебе мою прокламацию для Итальянской армии, она поможет тебе разобраться во всем этом.

Всецело твой,

Наполеон

P.S. Ты можешь отпечатать эту прокламацию в Страсбурге, приказав перевести на французский и немецкий языки, для распространения по всей Германии. Вручи пажу, который едет в Париж, копию прокламации.

31 мая 1809 года, из Эберсдорфа в Страсбург

Я получил твое письмо от 26-го.

Я написал, что ты можешь ехать только в Пломбьер, и меня не заботит, что ты хочешь в Баден. Не следует выезжать из Франции. Я приказал обоим принцам возвратиться во Францию.

Потеря Данна, умершего этим утром, меня сильно опечалила. Всё кончено!..

Прощай, мой друг! Постарайся утешить как-нибудь бедную герцогиню Монтебелло.

Всецело твой,

Наполеон

После такой тяжелой битвы, как битва при Эсслинге, Наполеон постоянно беспокоился о своем преемнике – в случае, если он будет убит или захвачен в плен. Поэтому он был крайне раздосадован, что сыновья Гортензии – наследник и его младший брат – были вывезены из страны без его разрешения. Он писал королеве Голландии 28 мая: «Дочь моя, я крайне раздосадован, что вы покинули Францию без моего на то позволения, и особенно тем, что вы взяли с собой моих племянников. Так как вы находитесь сейчас в Бадене, то и оставайтесь там, но через час после получения данного письма отправьте моих племянников обратно в Страсбург, чтобы они были рядом с императрицей, – они никогда не должны покидать пределы Франции».

9 июня 1809 года, из Шёнбрунна в Страсбург

Получил твое письмо и с удовольствием узнал, что ты собираешься на воды в Пломбьер: они пойдут тебе на пользу.

Евгений вместе со своей армией в Венгрии.

Я чувствую себя хорошо. Погода великолепная.

Рад тому, что Гортензия и герцог Бергский снова во Франции.

Прощай, мой друг.

Всецело твой,

Наполеон

16 июня 1809 года, из Шёнбрунна в Пломбъер

Отправляю к тебе пажа, чтобы сообщить, что 14 июня, в годовщину Маренго, Евгений выиграл в Венгрии сражение против эрцгерцога [Австрийского] Иоганна и палатина Иосифа, захватил у них 3000 человек, множество пушек, четыре знамени и весьма долго преследовал их по дороге в Будапешт.

Наполеон

19 июня 1809 года, из Шёнбрунна в Пломбъер

Я получил твое письмо, в котором ты объявляешь о своем отъезде в Пломбьер. С удовольствием узнал об этом путешествии, ибо надеюсь, что оно пойдет тебе на пользу.

Евгений сейчас в Венгрии и чувствует себя хорошо. Мое здоровье превосходно, и армия в хорошем состоянии.

Я очень рад узнать, что великий герцог Бергский находится рядом с тобой.

Прощай, мой друг!

Тебе известны мои чувства к Жозефине. Они неизменны.

Всецело твой,

Наполеон

7 июля 1809 года, из Эберсдорфа в Париж

Отправляю к тебе пажа, чтобы сообщить добрую весть о победе в Энцерсдорфе, одержанной мной 5 июля, и победе при Ваграме, одержанной на следующий же день.

Неприятельская армия беспорядочно отступает, и всё происходит согласно моим желаниям.

Евгений чувствует себя хорошо. Принц Альдобрандини ранен, но не опасно. В Бессьера попало ядро, задев ему ляжку, но и это ранение очень легкое.

Лассаль убит.

Мои потери довольно велики, но одержана решающая и полная победа. Мы захватили более 100 пушек, 12 знамен, множество пленных.

Я обгорел на солнце.

Прощай, мой друг! Обнимаю тебя. Приветы Гортензии.

Наполеон

Боргезе-Альдобрандини – младший брат Камилло Боргезе, мужа Полины Бонапарт.

9 июля 1809 года, из Волькерсдорфа в Париж

Всё происходит согласно моим желаниям, мой друг. Мои враги потерпели поражение, разбиты, приведены в замешательство. Они были весьма многочисленны, но я их разгромил.

Сегодня я чувствую себя хорошо. Вчера я испытывал некоторое недомогание из-за разлития желчи, вызванного столькими треволнениями. Но это принесло мне большую пользу.

Прощай, мой друг!

Мое самочувствие в полном порядке.

Наполеон

13 июля 1809 года, из Знайма в Париж

Посылаю тебе текст перемирия, которое было заключено с австрийским генералом вчера.

Евгений в Венгрии и чувствует себя хорошо.

Пошли копию текста Камбасересу – на случай, если он его еще не получил.

Обнимаю тебя, я в полном порядке.

Наполеон

Ты можешь в Нанси напечатать этот договор о перемирии.

17 июля 1809 года, из Шёнбрунна

Мой друг, я отправил к тебе пажа.

Ты узнаешь об исходе сражения при Ваграме и о подписании перемирия в Знайме.

Я в добром здравии. Евгений в порядке, и я был бы рад узнать, что и ты, и Гортензия также чувствуете себя хорошо.

Обними за меня великого герцога Бергского.

Наполеон

24 июля 1809 года, из Шёнбрунна в Пломбьер

Я получил твое письмо от 18 июля.

Рад узнать, что воды идут тебе на пользу. Не вижу причины, почему бы по окончании пребывания на водах тебе не отправиться в Мальмезон.

Здесь стоит довольно сильная жара. Я чувствую себя превосходно.

Прощай, мой друг!

Евгений в Вене и тоже чувствует себя отлично.

Всецело твой,

7 августа 1809 года, из Шёнбрунна в Пломбъер

Из твоего письма я узнал, что ты в Пломбьере и думаешь там остаться. Ты правильно делаешь: воды и прекрасный климат пойдут тебе на пользу.

Я пока остаюсь тут. Мое самочувствие и состояние дел отвечают моим пожеланиям.

Прошу тебя передать приветы Гортензии и Наполеонам.

Всецело твой,

Наполеон

21 августа 1809 года, из Шёнбрунна в Париж

Я получил твое письмо от 14 августа из Пломбьера. Теперь я знаю, что 18-го ты прибудешь в Париж или в Мальмезон. Ты бы заболела от жары, которая здесь весьма сильна. В Мальмезоне в такую погоду всё должно быть сухо и выжжено.

Я чувствую себя хорошо. Однако от жары у меня небольшой насморк.

Прощай, мой друг.

Наполеон

26 августа 1809 года, из Шёнбрунна в Мальмезон

Я получил твое письмо из Мальмезона и узнал, что ты поправилась, посвежела и отлично себя чувствуешь.

Уверяю тебя, Вена совсем не приятный город. Мне бы очень хотелось быть уже в Париже.

Прощай, мой друг. Два раза в неделю меня развлекают комедианты. Они довольно посредственные, но это оживляет вечера. Присутствуют также пять-шесть десятков женщин, но они сидят в амфитеатре, поскольку не были мне представлены.

Наполеон

30 августа 1809 года, из Шёнбрунна в Мальмезон

Я несколько дней не получал от тебя писем. Удовольствия Мальмезона, прекрасные оранжереи и красивые сады заставили тебя забыть о том, кто далеко. Таковы, как говорят, женщины.

Все только и твердят о твоем отличном здоровье, но для меня требуются подтверждения.

Завтра мы с Евгением едем на два дня в Венгрию. Чувствую я себя неплохо.

Прощай, мой друг.

Всецело твой,

Наполеон

9 сентября 1809 года, из Кремса в Мальмезон

Мой друг, я здесь с двух часов вчерашней ночи; я прибыл сюда для смотра войск. Чувствую себя как нельзя лучше, знаю, что и ты в добром здравии.

Я буду в Париже, когда никто уже меня не будет ждать. Здесь всё идет отлично и к моему удовлетворению.

Прощай, мой друг.

Наполеон

23 сентября 1809 года, из Шёнбрунна в Мальмезон

Я получил твое письмо от 16 сентября. Вижу, что ты чувствуешь себя хорошо.

Дом старой девы стоит не более 120 000 франков. За него никогда не дадут больше. В то же время я предоставляю тебе право свободно делать то, что ты хочешь, поскольку тебя это развлекает. Но если уж купишь дом, то не вели его сносить, чтобы устроить на его месте какие-нибудь скалы.

Прощай, мой друг.

Наполеон

Жозефина хотела расширить Мальмезон; прикупив соседнее владение Буа-Прё, принадлежавшее маркизе Анне-Марии де При, которая наотрез отказывалась его продавать. В 1808 году маркиза утонула в озере, и в январе 1810-го Жозефина наконец выкупила у наследников имение «старой девы». Наполеон выделил на приобретение поместья 200 тысяч франков.

У Жозефины была страсть к гротам и искусственным скалам; это и имел в виду Наполеон, когда просил не сносить дом.

25 сентября 1809 года, из Шёнбрунна в Мальмезон

Я получил твое письмо. Не будь самоуверенна, советую тебе соблюдать осторожность по ночам, ибо в одну из ближайших ночей поднимется много шума.

Мое здоровье хорошо. Не знаю, что там рассказывают, я уже много лет не чувствовал себя так превосходно. Корвизар оказался мне совершенно не нужен.

Прощай, мой друг!

Здесь всё идет отлично.

Наполеон

14 октября 1809 года, из Шёнбрунна в Мальмезон

Мой друг, хочу сообщить тебе, что два часа назад Шампаньи и принц Меттерних подписали мирный договор. Прощай, мой друг.

Наполеон

21 октября 1809 года, из Нимфенбурга в Мальмезон

Я здесь со вчерашнего дня и в отличном самочувствии. Завтра я еще не уеду. Остановлюсь на один день в Штутгарте.

Тебя предупредят за сутки до моего прибытия в Фонтенбло.

Я готовлюсь к встрече с тобой как к празднику и жду этой минуты с нетерпением.

Обнимаю тебя.

Всецело твой,

Наполеон

22 октября 1809 года, из Нимфенбурга в Мальмезон

Мой друг, я выезжаю через час. Прибуду в Фонтенбло с 26-го на 27-е. Ты можешь явиться туда с несколькими дамами.

Наполеон

Наполеон прибыл в Фонтенбло 26 октября 1809 года. Пятнадцатого декабря 1809 года Жозефина отреклась от престола, а 16-го состоялся развод. За Жозефиной пожизненно сохранился титул императрицы.

16 декабря 1809 года, из Трианона в Мальмезон

Мой друг, я нашел тебя сегодня более слабой, чем тому надлежит быть. Ты выказала мужество, теперь оно должно поддержать тебя.

Не нужно позволять себе впадать в мрачную меланхолию. Ты должна радоваться и особенно заботиться о своем здоровье, которое мне так дорого. Если ты ко мне привязана и любишь меня, то должна проявить силу и постараться быть счастливой.

Можешь не сомневаться в моей постоянной и нежной дружбе; ты слишком плохо думаешь о моих чувствах к тебе, допустив, что я могу быть счастлив, когда несчастлива ты, и доволен, когда ты еще не успокоилась.

Прощай, мой друг, высыпайся! Думай, что я этого хочу.

Наполеон

19 декабря 1809 года, из Трианона в Мальмезон

Королева Неаполя, которую я встретил на охоте в Булонском лесу, где загнал оленя, сказала мне, что оставила тебя вчера, в час пополудни, в добром здравии.

Прошу тебя рассказать мне, что ты делала сегодня. Я чувствую себя превосходно, хотя вчера, после того как я виделся с тобой, мне нездоровилось.

Полагаю, ты ходила на прогулку.

Прощай, мой друг.

Наполеон

19 декабря 1809 года, вечер, из Трианона в Мальмезон

Я получил твое письмо, мой друг. Савари говорит, что ты все время плачешь. Это нехорошо.

Надеюсь, сегодня ты смогла совершить прогулку. Я послал тебе долю от моей добычи охоты. Приеду навестить тебя, когда ты скажешь, что уже благоразумна и что твое мужество берет верх.

Завтра у меня весь день будут министры.

Прощай, мой друг!

Я тоже сегодня грустен. Мне нужно знать, что ты вновь обрела спокойствие и восстановила равновесие.

Хорошего тебе сна.

Наполеон

21 декабря 1809 года, из Трианона в Мальмезон

Я хотел навестить тебя сегодня, мой друг, но был очень занят и слегка нездоров. Тем не менее собираюсь ехать на совет.

Прошу тебя сказать мне, как ты себя чувствуешь.

Погода стоит слишком сырая и совсем не способствующая здоровью.

Наполеон

21 декабря 1809 года, вечер, из Трианона в Мальмезон

Мой друг, Гортензия, которую я видел сегодня днем, сообщила мне о тебе новости. Надеюсь, сегодня ты навестила свои растения, поскольку день стоял прекрасный. Я вышел лишь на минуту, в три часа, чтобы убить нескольких зайцев.

Прощай, мой друг! Хорошего тебе сна!

Наполеон

22 декабря 1809 года, из Трианона в Мальмезон

Я хотел навестить тебя сегодня, но не могу. Надеюсь, это случится завтра. Уже давно ты не сообщала мне о себе никаких известий.

Я с удовольствием узнал, что ты гуляла в саду во время этих холодов.

Прощай, мой друг!

Будь здорова и никогда не сомневайся в моих чувствах.

Наполеон

23 декабря 1809 года, из Трианона в Мальмезон

Я пришел бы навестить тебя сегодня, если бы не должен был встречаться с королем Баварии, который только что прибыл в Париж. Я буду у него сегодня вечером в восемь часов и вернусь в десять.

Надеюсь увидеть тебя завтра и найти тебя веселой и воспрянувшей духом.

Прощай, мой друг.

Наполеон

Король Баварии – Максимилиан I, дочь которого Августа Амалия была замужем за Евгением Богарне.

26 декабря 1809 года, из Трианона в Мальмезон

Вчера после твоего отъезда я лег спать, мой друг. Я еду в Париж. Желаю услышать, что ты повеселела. Приеду навестить тебя на неделе.

Я получил твое письмо, которое прочитаю в карете.

Наполеон

27 декабря 1809 года, из Тюильри в Мальмезон

Евгений сказал мне, что вчера ты была очень грустна. Это нехорошо, мой друг, и противно тому, что ты мне обещала.

Мне было очень неприятно снова видеть Тюильри: этот огромный дворец показался мне пустым, и мне было в нем одиноко.

Прощай, мой друг. Будь здорова.

Наполеон

27 декабря 1809 года, вечер, из Тюильри в Мальмезон

Мой друг, не вижу причины, почему бы тебе не принять короля Вюртембергского, когда ты пожелаешь. Король и королева Баварские должны навестить тебя послезавтра.

Мне очень хочется приехать в Мальмезон, но нужно, чтобы ты была сильной и спокойной. Паж этим утром сказал, что видел, как ты плакала.

Я собираюсь обедать в полном одиночестве.

Прощай, мой друг!

Никогда не сомневайся в моих чувствах, это было бы несправедливо и зло с твоей стороны.

Наполеон

30 декабря 1809 года, из Тюильри в Мальмезон

Мой друг, вчера я видел Евгения, который сказал мне, что ты будешь принимать королей.

До восьми часов я был на концерте, после чего пообедал в полном одиночестве.

Я очень хочу повидать тебя. Если не приду сегодня, то приду после мессы.

Прощай, мой друг, надеюсь найти тебя благоразумной и в добром здравии. Это время должно быть тебе очень тягостно.

Наполеон

31 декабря 1809 года, из Тюильри в Мальмезон

Сегодня у меня большой парад, мой друг. Я увижу всю мою старую гвардию и более шестидесяти артиллерийских обозов.

Король Вестфалии уезжает домой, оставляя в Париже пустующий дом.

Мне грустно, что я тебя не увижу. Если парад закончится до трех часов, я приду. Если нет, до завтра.

Прощай, мой друг.

Наполеон

7 января 1810 года, из Тюильри в Мальмезон

Я был очень рад видеть тебя вчера. Чувствую, сколь пленительно для меня твое общество.

Сегодня я работал с Эстевом [генеральным казначеем]. Я выделил для Мальмезона дополнительно 100 000 франков на 1810 год, внеочередных. Так что можешь велеть высадить столько растений, сколько захочешь. Ты можешь потратить эту сумму по своему разумению. Я поручил Эстеву передать тебе 200 000 франков незамедлительно после того, как будет готов контракт на дом. Я приказал оплатить твой рубиновый гарнитур, который будет оценен сначала интендантством, ибо я не хочу допустить жульничества ювелиров. Итого, всё это стоило мне 400 000 франков.

Я приказал, чтобы миллион, который полагается тебе по цивильному листу 1810 года, держали в распоряжении твоего управляющего, для оплаты твоих долгов.

В шкафу в Мальмезоне ты найдешь 500–600 тысяч франков. Ты можешь взять их себе на столовое серебро и белье.

Я заказал для тебя прекраснейший фарфоровый сервиз. Придут спросить твоих указаний, чтобы он был отличный.

Наполеон

17 января 1810 года, из Трианона в Мальмезон

Мой друг, я посылал к тебе утром д’Оденарда, и он сказал мне, что у тебя не прибавилось мужества, с тех пор как ты поселилась в Мальмезоне. Однако это место исполнено наших чувств, которые не могут и не должны никогда измениться, по крайней мере с моей стороны.

Я очень хочу тебя видеть, но мне нужна уверенность, что ты стала сильной. Я тоже немного ослабел, и это доставляет мне ужасные страдания.

Прощай, Жозефина!

Спокойной ночи. Если ты усомнилась во мне, то ты весьма неблагодарна.

Наполеон

20 января 1810 года, из Трианона в Мальмезон

Мой друг, посылаю тебе ящик, который обещал тебе позавчера и который представляет остров Лобау. Я вчера немного устал: много работаю и почти не выхожу. Прощай, мой друг.

Наполеон

28 января 1810 года, из Трианона в Мальмезон

Мой друг, я очень доволен тем, что повидался с тобой позавчера.

Надеюсь приехать в Мальмезон на неделе. Я велел приготовить здесь все твои вещи и приказал перевезти всё в Елисейский дворец.

Прошу тебя, будь здорова.

Прощай, мой друг.

Наполеон

30 января 1810 года, из Трианона в Мальмезон

Мой друг, я получил твое письмо. Надеюсь, что прогулка, которую ты совершила сегодня, чтобы показать свою оранжерею гостям, пошла тебе на пользу.

Я буду рад твоему переезду в Елисейский дворец и буду весьма счастлив видеть тебя чаще, ибо ты знаешь, как я тебя люблю.

Наполеон

До Жозефины дошли слухи, что она изгнана из Парижа и въезд ей туда запрещен, и она попросила разрешения приехать в Елисейский дворец, чтобы выяснить – правда это или сплетни.

3 февраля 1810 года, из Трианона в Мальмезон

Я сказал Евгению, что тебе больше нравится слушать городских болтунов, чем то, что говорю тебе я, что нельзя позволять тем, кто хочет тебя огорчить, пересказывать тебе досужие выдумки.

Я велел перевезти твои вещи в Елисейский дворец. И теперь ты можешь незамедлительно возвращаться в Париж.

Будь спокойна и довольна и всецело доверяй мне.

Наполеон

19 февраля 1810 года, из Трианона в Мальмезон

Мой друг, я получил твое письмо.

Я желаю тебя видеть, но ты, наверное, приводишь правильные доводы. Быть может, нам в какой-то мере неприлично оставаться под одной крышей в течение первого года.

Но поместье Бессьера слишком далеко, чтобы оттуда возвращаться в Париж. С другой стороны, у меня небольшой насморк, и я не уверен, что поеду туда.

Прощай, мой друг.

Наполеон

23 февраля 1810 года, в Мальмезон

Савари передал мне по приезде твое письмо. Я с огорчением узнал, что ты грустишь. Очень рад, что ты не заметила огня.

Я прекрасно провел время в Рамбуйе.

Гортензия сказала мне, что ты собиралась обедать у Бессьеров и вернуться ночевать в Париж. Весьма досадно, что ты не смогла осуществить свой план.

Прощай, мой друг! Будь весела! Думай о том, что это способ мне понравиться.

Наполеон

В Елисейском дворце произошел пожар. Жозефина узнала о несчастье, лишь когда всё было кончено.

12 марта 1810 года, в Мальмезон

Мой друг, надеюсь, ты будешь довольна тем, что я сделал для Наварры. Ты должна видеть в этом новое свидетельство моего желания быть тебе приятным.

Вступай во владение Наваррой. Ты можешь отправиться туда 25 марта и провести там апрель.

Прощай, мой друг.

Наполеон

В феврале 1810 года Наполеон купил для Жозефины замок в Наварре и отремонтировал его.

19 апреля 1810 года, из Наварры в Париж

Сир!

Я получила, через своего сына, заверение, что Ваше Величество изъявили согласие на мое возвращение в Мальмезон и на предоставление мне средств, о которых я просила, для приведения замка Наварры в состояние, пригодное для обитания.

Эта двойная милость, сир, почти рассеивает мои опасения и даже страхи, которые внушило мне длительное молчание Вашего Величества. Я боялась быть полностью изгнанной из Вашей памяти, но теперь вижу, что это не так. И потому я сегодня менее несчастна и даже счастлива, насколько я отныне могу быть счастливой.

В конце месяца я отправлюсь в Мальмезон, поскольку Ваше Величество не видит к тому никаких препятствий. Но я должна Вам сказать, сир, что не воспользовалась бы так скоро свободой, какую Ваше Величество предоставили мне в этом отношении, если бы дом Наварры не требовал, ради моего здоровья и здоровья моих домочадцев, срочного ремонта.

Я собираюсь оставаться в Мальмезоне весьма недолгое время, вскоре я покину его и поеду на воды. Но пока я буду оставаться в Мальмезоне, Ваше Величество может быть уверено, что я буду жить там так, как если бы я находилась в тысяче лье от Парижа.

Я принесла огромную жертву, сир, и с каждым днем я все больше ощущаю ее истинный размер. В то же время эта жертва будет тем, чем должна быть. С моей стороны она будет абсолютно полной. Счастье Вашего Величества не будет омрачено никаким выражением моих сожалений.

Я буду непрестанно желать счастья Вашему Величеству, быть может, даже желать вновь увидеть Вас. Но Ваше Величество может быть уверено, что я намерена всегда уважать Ваше новое положение. Я буду чтить его в молчании. Исполненная веры в Ваши прежние чувства ко мне, я не буду требовать никаких новых доказательств и всецело положусь на Вашу справедливость и Ваше сердце.

Позволю себе испросить у Вашего Величества всего одной милости: чтобы Вы соблаговолили сами изыскать способ доказать мне и моему окружению, что я еще занимаю малое место в Вашей памяти и большое – в Вашем уважении и дружбе.

Этот способ, каким бы он ни был, смягчит мои тяготы, никоим образом, как мне кажется, не нарушив счастья Вашего Величества, оно для меня важнее всего.

Жозефина

21 апреля 1810 года, из Компьена в Наварру

Мой друг, я получил твое письмо от 19 апреля. Оно написано в неприятном настроении. Я все такой же. Такие, как я, никогда не меняются.

Не знаю, что мог сказать тебе Евгений. Я не писал тебе, потому что ты этого тоже не делала, но желал тебе всего, что может тебе быть приятно.

Я рад узнать, что ты едешь в Мальмезон и что ты довольна… И буду рад получать от тебя известия и сообщать тебе новости о себе.

Не говорю тебе ничего больше, но хочу, чтобы ты сравнила это письмо со своим. После чего предоставляю тебе самой судить, кто кому лучший и больший друг.

Прощай, мой друг!

Будь здорова и будь справедлива к себе и ко мне.

Наполеон

Без даты, из Наварры в Компьен

Тысяча, тысяча нежных благодарностей за то, что ты меня не забыл. Мой сын только что доставил мне твое письмо. С каким жаром я прочла его! И в то же время я потратила на чтение много времени! Ибо нет в нем ни одного слова, которое не заставило бы меня плакать. Но эти слезы были так сладки! Я полностью обрела свое сердце, и таким оно будет всегда: бывают чувства, которые как сама жизнь и которые могут окончиться только вместе с ней.

Я была бы в отчаянии при мысли, что мое письмо от 19-го может тебе не понравиться. Не вполне припоминаю слог, но помню, какое чувство, весьма мучительное, продиктовало его: это была печаль из-за того, что от тебя нет никаких известий.

Я писала тебе при отъезде из Мальмезона, и с тех пор мне столько раз хотелось тебе написать! Но я чувствовала причины твоего молчания и боялась докучать тебе своими письмами.

Твое письмо стало для меня бальзамом.

Будь счастлив, будь счастлив настолько, насколько ты этого заслуживаешь. Это мое сердце говорит тебе. Ты одарил меня долей счастья, и долей, весьма живо ощущаемой. Ничто не может быть для меня более ценным, чем знак твоей памяти обо мне.

Прощай, мой друг. Благодарю тебя столь же нежно, сколь нежно буду любить тебя вечно.

Жозефина

24 апреля 1810 года, из Компьена в Наварру

Я узнал, что ты печалишься, это нехорошо. Ты не веришь мне и потому расстраиваешься от любых нелепых слухов. Но это значит, что ты не знаешь меня, Жозефина. Я сержусь и, если не узнаю, что ты снова весела и довольна, буду бранить тебя еще сильнее.

Прощай, мой друг.

Наполеон

29 апреля 1810 года, из Камбре в Наварру

Мой друг, я получил от тебя два письма и написал Евгению, чтобы подготовили бракосочетание Таше с принцессой Лейенской.

Завтра я еду в Антверпен осматривать флот и заказывать работы. Вернусь 15 мая.

Евгений сказал, что ты хочешь поехать на воды. Не стесняй себя ни в чем. Не слушай парижских болтунов: они праздны и далеки от знания истинного положения дел.

Мои чувства к тебе неизменны, и я очень желаю знать, что ты счастлива и довольна.

Наполеон

5 мая 1810 года, из Булони в Мальмезон

Мой друг, я получил твое письмо. Евгений сообщит тебе новости о моем путешествии и об императрице. Я одобряю твою поездку на воды. Надеюсь, они принесут тебе пользу.

Очень хочу тебя видеть. Если ты будешь в Мальмезоне в конце месяца, я навещу тебя. Рассчитываю быть в Сен-Клу 30 мая.

Мое здоровье превосходно.

Мне недостает только уверенности в том, что и ты довольна и хорошо себя чувствуешь. Сообщи мне, какое имя ты хочешь носить в путешествии.

Никогда не сомневайся в подлинности моих чувств к тебе. Они будут жить, пока жив я. Ты была бы весьма несправедлива, усомнившись в них.

Наполеон

8 июля 1810 года, из Рамбуйе в Экс

Мой друг, я получил твое письмо от 3 июля.

Ты должна была увидеться с Евгением, его появление тебя непременно порадует.

Я с удовольствием узнал, что воды идут тебе на пользу.

Король Голландии только что отрекся от короны, оставив, согласно конституции, регентство королеве. Он покинул Амстердам и великого герцога Бергского. Я присоединил Голландию к Франции. Этот акт хорош прежде всего тем, что делает свободной королеву, и теперь твоя обездоленная дочь приедет в Париж вместе с сыном. Это сделает ее совершенно счастливой.

Я чувствую себя хорошо и прибыл сюда, чтобы несколько дней поохотиться.

Я с удовольствием повидаюсь с тобой этой осенью. Никогда не сомневайся в моей дружбе. Я никогда не меняюсь.

Будь здорова, весела и верь в подлинность моих чувств.

Наполеон

20 июля 1810 года, из Сен-Клу в Экс

Я получил, мой друг, твое письмо от 14 июля и с удовольствием узнал, что воды идут тебе на пользу и что тебе нравится Женева. Думаю, тебе нужно быть там несколько недель.

Мое здоровье сносно.

Поведение короля Голландии меня огорчило.

Гортензия вскоре приедет в Париж, а великий герцог Бергский уже в пути. Я ожидаю его завтра.

Прощай, мой друг.

Наполеон

10 августа 1810 года, из Трианона в Экс

Я получил твое письмо и с сокрушением узнал об опасности, которой ты подверглась. Для той, кто родилась на океанических островах, смерть в озере была бы фатальностью!

Королева чувствует себя лучше, я надеюсь, она восстановит свое здоровье. Ее муж пребывает в Богемии и, кажется, не знает, что делать.

Я чувствую себя неплохо и прошу тебя верить во все мои чувства.

14 сентября 1810 года, из Сен-Клу в Экс

Мой друг, я получил твое письмо от 9 сентября. Меня очень радует, что ты чувствуешь себя хорошо.

Императрица действительно четвертый месяц как беременна. Она чувствует себя хорошо и сильно ко мне привязана.

Маленькие принцы Наполеоны ведут себя отлично. Я поместил их в Итальянском павильоне, в парке Сен-Клу.

Мое здоровье весьма неплохо.

Я желаю точно знать, что ты счастлива и довольна.

Говорят, кто-то из твоих сломал ногу, отправившись на ледник.

Прощай, мой друг!

Не сомневайся в моем интересе и моих чувствах к тебе.

Наполеон

23 сентября 1810 года, из Парижа в Мальмезон

Мой друг, я получил твое письмо и с огорчением узнал о твоем недомогании; боюсь, как бы тому виной не была нынешняя дурная погода.

Госпожа де ля Тремуйль – одна из самых безумных в предместье. Я весьма долго терпел ее болтовню, но она мне наскучила, и я приказал, чтобы она больше не возвращалась в Париж. Таким же образом я собираюсь поступить еще с пятью-шестью старыми сплетницами. Они портят молодых своими глупостями.

Я назначу госпожу де Маккау баронессой, поскольку ты этого желаешь, и исполню другие твои поручения.

Мое здоровье вполне сносно. Поведение Баранта кажется мне весьма смешным. Желаю тебе доброго здоровья.

Прощай, мой друг.

Наполеон

Простер де Барант (1782–1866) – историк и публицист, друг госпожи де Сталь.

28 сентября 1810 года, из Сешерона в Фонтенбло

Королева, которая приезжала ко мне на два дня, завтра покидает меня и возвращается в Париж. Она надеется вскоре иметь счастье видеть тебя. Позволь мне рекомендовать ее твоей дружбе, которая остается нашей единственной надеждой. Королева вручит тебе это письмо, которое я пишу с тревогой в сердце, ибо каждое мгновение заставляет меня сильнее ощущать затруднительность моего положения. Чем более я приближаюсь ко времени, назначенному мной для окончания путешествия, тем более не уверена в том, что должна делать.

Бонапарт, ты обещал не оставлять меня. Вот случай, когда я нуждаюсь в твоих советах. У меня никого нет в мире, кроме тебя. Ты мой единственный друг. Поэтому говори со мной откровенно.

Могу ли я вернуться в Париж или должна оставаться здесь? Разумеется, мне бы очень хотелось быть ближе к тебе, особенно если бы я могла надеяться видеть тебя. Но если надежда эта мне недозволительна, какова моя роль этой зимой? Продолжить ли мне свое путешествие еще на семь-восемь месяцев, по истечении которых обстоятельства станут для меня, надеюсь, более благоприятными, поскольку императрица приобретет новые права на твою любовь?

Я поручаю королеве поговорить с тобой о моих интересах и войти во все подробности, какие я не могу тебе описать. Она скажет тебе, насколько ты мне дорог, и о том, что я готова принести любую жертву, когда идет речь о твоем покое.

Если ты посоветуешь мне остаться здесь, я сниму или куплю небольшое поместье на берегу озера. Только желаю знать, приличнее ли будет купить его близ Лозанны или близ Веве, если этот городок придется мне более по вкусу.

Я поеду также в Италию, чтобы повидать детей. Часть осени я рассчитываю употребить на путешествие по Швейцарии, ибо нуждаюсь в развлечении и нахожу его лишь в перемене мест. Возможно, я возвращусь будущим летом на воды Экса, которые для меня благотворны. Мое отсутствие продлится год, но я перенесу этот год в надежде вновь увидеть тебя после и с мыслью, что мое поведение одобрено тобой.

Реши же, что мне делать, и, если ты не можешь мне написать, поручи королеве сообщить мне о твоих намерениях.

Ах, заклинаю тебя, не отказывайся руководить мной! Дай совет твоей бедной Жозефине! Это будет доказательством твоей дружбы, и ты утешишь ее во всех ее жертвах.

Жозефина

1 октября 1810 года, из Фонтенбло в Женеву

Я получил твое письмо.

Гортензия, с которой я виделся, расскажет тебе, что я думаю. Поезжай зимой к сыну, возвращайся в будущем году на воды в Экс или же проведи весну в Наварре.

Я советовал бы тебе ехать в Наварру тотчас, если бы не опасался, что ты там заскучаешь. Мое мнение таково, что зиму тебе подобает провести либо в Милане, либо в Наварре. А потом, я одобряю любые твои действия, ибо не хочу стеснять тебя ни в чем.

Прощай, мой друг! Императрица на четвертом месяце.

Гувернанткой детей я назначаю госпожу де Монте – скью. Будь довольна и ни о чем не тревожься. Никогда не сомневайся в моих чувствах.

Наполеон

14 ноября 1810 года, из Фонтенбло в Наварру

Мой друг, я получил твое письмо, и Гортензия говорила со мной о тебе. Я с радостью узнал, что ты всем довольна. Надеюсь, ты не будешь скучать в Наварре.

Мое здоровье превосходно.

Беременность императрицы протекает благополучно.

Я сделаю для твоего дома всё, о чем ты просишь. Береги здоровье как следует, будь довольна и никогда не сомневайся в моих чувствах к тебе.

Наполеон

8 января 1811 года, из Парижа в Наварру

Я получил твое новогоднее письмо, благодарю тебя за твои слова.

С радостью узнал, что ты довольна. Говорят, в Наварре больше женщин, чем мужчин.

Мое здоровье превосходно, хотя я не выходил уже две недели. Евгений, мне кажется, не беспокоится за жену. Он дарит тебе маленького мальчика.

Прощай, мой друг, будь здорова.

Наполеон

Этого внука Жозефины звали Огюст Шарль Эжен Наполеон.

Без даты, в Наварру

Я получил твое письмо.

Не вижу препятствий для брака мадемуазель де Маккау с Ватье, если ей этого хочется. Генерал весьма храбрый человек.

Я чувствую себя хорошо.

Надеюсь, что у меня будет мальчик. Я тотчас дам тебе знать.

Прощай, мой друг. Я очень рад, что госпожа д’Арбер доставила тебе удовольствие своими словами.

Когда мы увидимся, ты найдешь мои чувства к тебе неизменными.

Наполеон

22 марта 1811 года, из Парижа в Наварру

Мой друг, я получил твое письмо. Благодарю тебя.

Мой сын упитан и отлично себя чувствует. Он удался на славу. У него моя грудь, мой рот и мои глаза. Надеюсь, он исполнит свое предназначение.

Я неизменно доволен Евгением. Он никогда ничем меня не огорчал.

Наполеон

25 августа 1811 года, из Трианона в Мальмезон

Я получил твое письмо и с радостью узнал, что ты в добром здравии.

Я приехал на несколько дней в Трианон и рассчитываю съездить в Компьен. Мое здоровье превосходно.

Приведи в порядок свои дела. Трать не более 1 500 000 франков и столько же каждый год откладывай. За десять лет наберется 15 000 000 для твоих внуков. Разве не сладостно иметь возможность дать им что-нибудь и быть им полезной?

Вместо этого, как мне говорят, ты делаешь долги. Это очень гадко. Займись своими делами и не раздавай денег кому попало.

Если ты хочешь мне нравиться, сделай так, чтобы у тебя была полная казна. Посуди, какого дурного мнения я был бы о тебе, если бы узнал, что у тебя есть долги, при трех миллионах ренты.

Прощай, мой друг, будь здорова.

Наполеон

Ноябрь 1811 года, из Парижа в Мальмезон

Посылаю узнать, как ты себя чувствуешь, ибо Гортензия сказала мне, что вчера ты лежала в постели.

Я рассердился на тебя за твои долги, не хочу, чтобы они у тебя были. Напротив, я надеюсь, что ты будешь откладывать каждый год по миллиону для твоих внучек, когда они будут выходить замуж.

Однако не сомневайся никогда в моей дружбе к тебе и не печалься об этом.

Прощай, мой друг!

Сообщи мне, что ты в добром здравии. Говорят, ты толстеешь, как добрая фермерша из Нормандии.

Наполеон

8 июня 1812 года, из Данцига в Мальмезон

Я всегда с большим интересом буду получать известия от тебя, мой друг.

Воды пойдут тебе на пользу, я надеюсь, и я с большим удовольствием увижусь с тобой по твоем возвращении.

Никогда не сомневайся в моем интересе к тебе. Я устрою все дела, о которых ты меня просишь.

Наполеон

20 июня 1812 года, из Гумбиннена в Мальмезон

Я получил твое письмо от 10 июня.

Не вижу причин, почему бы тебе не съездить в Милан к вице-королеве. Ты правильно поступишь, если поедешь инкогнито. Имей в виду, что тебе там будет очень жарко.

Мое здоровье превосходно. Евгений чувствует и ведет себя отлично.

Никогда не сомневайся в моем интересе и в моей дружбе.

Наполеон

Вице-королева – Августа Баварская, жена Евгения.

16 апреля 1814 года, из Фонтенбло в Мальмезон

Я писал тебе 8-го числа этого месяца (это была пятница), и ты, наверное, не получила моего письма, ибо еще продолжались сражения, и оно, возможно, было перехвачено. Теперь сообщение, должно быть, восстановлено. Я принял решение и не сомневаюсь, что это письмо дойдет до тебя.

Я никогда не повторю того, что говорил тебе. Я жаловался на свое положение, а ныне я себя с ним поздравляю. Мой разум и дух освободились от тяжкого бремени. Мое падение велико, но оно по крайней мере полезно, как они говорят.

Я собираюсь в своем уединении сменить меч на перо. История моего правления будет любопытна. Меня видели только в профиль, я покажусь полностью. Чего только я не могу поведать! О скольких людях бытуют ложные представления!..

Я осыпал благодеяниями тысячи ничтожеств. Что они сделали для меня? Да, они все меня предали. Я исключаю из их числа доброго Евгения, столь достойного тебя и меня. Да найдет он свое счастье при короле, способном оценить его натуру и честь!

Прощай, моя дорогая Жозефина, смирись так же, как смирился я, и никогда не забывай того, кто никогда не забывал о тебе и не забудет никогда.

Я жду от тебя известий на острове Эльба.

Я чувствую себя весьма нехорошо.

Наполеон

Двадцать третьего мая 1814 года Жозефина почувствовала недомогание. Трудно сказать, что это было – ангина или дифтерия. Личный врач Наполеона Корвизар сказал ему, что она умерла от горя и волнений.

Во время Ста дней Наполеон приехал в Мальмезон, одиноко бродил по саду среди цветов, которые так любила

Жозефина, зашел в комнату, где она умерла, и заметил: «Бедная Жозефина! Ее смерть, поразившая меня на Эльбе, стала одной из самых больших бед этого фатального 1814 года. Естественно, у нее были недостатки, но ни при каких обстоятельствах она не покинула бы меня».

Иллюстрации

Жозефина

Первый консул

Император

Поль Баррас

Александр Богарне

Бонапарт

Наполеон и Жозефина заключают брак в мэрии

Дом на улице Шантерен

Комната Бонапарта

Наполеон в Египте

Ранний портрет Жозефины кисти Пьера-Поля Прюдона, где она изображена улыбающейся: «Жозефина ухитрялась прятать зубы даже в улыбке».

Гортензия Богарне

Евгений Богарне

Жозефина

Вечер в Мальмезоне

Мальмезон

Первый дипломатический прием Первого консула.

Талейран представляет Жозефине гостей

Наполеон и Жозефина играют в бильярд

Наполеон с Жозефиной гуляют в парке Сен-Клу.

Гренадер не упускает возможности показать им своего сына

Наполеон с Жозефиной разрабатывают детали церемонии коронации, расставляя куколок, специально изготовленных Жаном-Батистом Изабе

Коронация

Госпожа Ларошфуко

Фанни Богарне

Мадам Тальен

Жозефина принимает гостей в Тюильри

Жозефине демонстрируют новые платья

Наполеон и Боссе несут Жозефину в ее покои, после того как она, узнав о разводе, якобы потеряла сознание

Во время процедуры развода Наполеон не проронил ни слова. Евгений, явно расстроенный, но сохраняя солдатское спокойствие, стоял рядом с ним

Примечания

1

17 января 1794 г. – Прим. ред. (здесь и далее, если не указано иное).

2

2 марта 1794 г.

3

21 апреля 1794 г.

4

22 июля 1794 г.

5

6 августа 1794 г.

6

11 апреля 1794 г.

7

17 октября 1800 г.

8

Здесь и далее – письма Наполеона к Жозефине – в переводе Ольги Вайнер.

9

Полностью письмо от 21 ноября 1796 г. см. на стр. 197.

10

Письмо от 17 июля 1796 г. см. на стр. 179.

11

Письмо от 17 июля 1796 г. см. на стр. 179.

12

Письмо от 18 июля 1796 г. см. на стр. 180.

13

Письмо от 19 июля 1796 г. см. на стр. 182.

14

Письмо от 21 июля 1796 г. см. на стр. 183.

15

Письмо от 31 августа 1796 г. см. на стр. 189.

16

18 мая 1796 г.

17

Двадцать восьмого января 1817 года император говорил: «Чесотка ужасная болезнь, я получил ее при осаде Тулона в 1793 году. Два канонира, страдавшие ею, были убиты впереди меня, и их кровь залила меня. Потом болезнь плохо залечили, и чесотка была у меня и в Италии, и в Египте. По моем возвращении оттуда Корвизар избавил меня от чесотки, поставив на грудь три мушки, вызвавших спасительный кризис. До этого я всегда был желт и худ. А с тех пор стал чувствовать себя хорошо». – Прим. авт.

18

См. стр. 177–199.

19

Письмо от 27 ноября 1796 г.

20

Письмо от 28 ноября 1796 г.

21

Чаще всего она была мнимо больной. «Хотя Жозефина и обладала железным здоровьем, – пишет некий историк, – хотя она и выдерживала усталость, суровость климата с невероятной выносливостью, присущей женщинам, она всегда воображала себя больной, без конца требовала лекарств, злоупотребляла слабительным и причиняла своим домашним много забот. Когда Леклерк и Торо не знали, как отказать в бесполезных лекарствах, они приглашали Корвизара, который являлся на консилиум и с серьезной улыбкой прописывал пилюли. Они составлялись из хлеба. Императрица немедленно чувствовала от них облегчение и спешила сделать доктору какой-нибудь подарок, как, например, перламутровую табакерку с изображением Эскулапа на античной камее с оригинала в музее Клюни». – Прим. авт.

22

Что касается императора, то 7 августа 1813 года он так написал о д’Абрантес в послании к Савари, министру общей полиции: «Я даю согласие на то, чтоб вы покончили с герцогиней д’Абрантес, указав ей деревню, куда бы она могла удалиться и жить с этих пор. Вы поставили ей на вид, что в бытность ее гувернанткой в Париже она дурно вела себя, расстроила дела своей семьи до полного разорения и оставила детей без хлеба. Пришло время прекратить это и не заставлять более говорить о ней». – Прим. авт.

23

Жюно сошел с ума в июне 1813 года. Он писал принцу Евгению экстравагантные письма. Типично одно из них, от 7 июля 1813 года: «Назначаю вас моей тайной властью королем от Адижа до Катарро, – пишет он. – Даю вам один остров на Адриатическом море, один на Черном, один на Красном, один на Средиземном, один на Океане, один на Индийском море… Мы завладеем всем и прикажем короновать нас среди десяти миллионов солдат-друзей в центре Пекина, и через десять лет всё это будет осуществлено. Все дальнейшие подробности я сообщу вам при разговоре». 29 июля того же года Жюно покончил с собой. – Прим. авт.

24

Письмо от 14 ноября 1803 года из Парижа в Булонь.

25

Письмо от 13 октября 1806 г. см. на стр. 255.

26

Письмо от 18 июля 1807 г. см. на стр. 339.

27

Письмо от 25 сентября 1809 г. см. на стр. 385.

28

Бертье скромничал: Жозефина служила ему в это время для передачи его любовных писем мадам Висконти, его возлюбленной. Все письма Бертье заканчиваются просьбой о том. – Прим. авт.

29

Массон не приводит даты написания этой записки. Но, вероятно, она относится к началу периода Консульства. Вот откуда отвращение к «скучной пустыне» Мальмезона – в Жозефине еще свежи воспоминания о прогулках с Шарлем. – Прим. авт.

Content

Гектор Флейшман
Жозефина / Письма Наполеона к Жозефине

Жозефина

Птичка с островов

Брачная сделка

Другая тетушка, или Чувствительная Фанни

«Аристократ, смазывающий нож гильотины»

Жозефина под подозрением

Гош и его стремянный

Вдова гильотинированного

Непотребный дом, его содержатель и завсегдатаи

«Шпага моего отца»

В своей обстановке

«Старушка» и ее молодой муж

Богоматерь Победы

Любовные вечера Мальмезона

Ликвидация счетов

«Всё благородное и деликатное никогда не было ей чуждо»

Шантаж

Тряпки

Наполеон – соавтор легенды о Жозефине

Чтобы загладить прошлое…

«Старушка» в изгнании

Жозефина разведена или отвергнута?

Чтобы утешить креолку

Мальмезон – место ссылки

Продолжение легенды

Казацкие любезности и французские улыбки

Письма Наполеона к Жозефине

Предисловие

Генерал

Консул

Император

Иллюстрации

Примечания