Логунова Елена

Устинова Татьяна

Литвиновы Анна Сергей

Михайлова Евгения

Крамер Марина

Романова Галина

Кожевникова Дарья

Детектив&Любовь

Елена Логунова, Татьяна Устинова, Анна и Сергей Литвиновы, Евгения Михайлова, Марина Крамер, Галина Романова, Дарья Кожевникова

Детектив&Любовь

Елена Логунова

Гений мужской красоты

— Это что за красная бурда? — мимоходом заглянув в мою плошку, с подозрением спросил Денис.

Не хотелось признавать, но с определением цвета он не промахнулся — краска, призванная придать моим волосам стойкий цвет «сияющего золотого апельсина», была именно красно-бурой. Меня это беспокоило. Я никогда не видела в природе сияющих золотых апельсинов, но подозревала, что такой неаппетитный колер они могут иметь лишь на стадии глубокого гниения. Очень хотелось надеяться, что мои волосы после окрашивания будут выглядеть как-то иначе, однако переживать по этому поводу было уже поздно: я успела намазать красной бурдой половину головы.

— Пока, Инночка! Увидимся вечером! — Пошевелив носом, любимый раздумал одаривать меня прощальным поцелуем и поспешно открыл дверь.

Я не стала заранее терзать себя вопросом, узнает ли он меня, когда увидит в следующий раз, и ответила коротко:

— До свидания!

— Здра-авствуйте! — словно в насмешку, в один голос пропели мужчина и женщина, притаившиеся за дверью на лестничной площадке.

— Инночка, к тебе пришли! — даже не притормозив, крикнул Денис, по пути к лифту успевший заметить в руках незваных гостей журналы и книжки.

Точно, периодическая печать во всех ее проявлениях — это по моей части. В нашем рекламном агентстве я отвечаю как раз за работу со СМИ. Однако по субботам я не работаю!

— Что вам нужно? — неприязненно спросила я парочку с журналами.

— Мы пришли поведать вам о том, какой мэр угоден господу нашему! — елейным голосом сказала невзрачная, как застиранный мешок, тетка в убогом наряде смиренной странницы по святым местам.

Это было весьма неожиданное заявление. Не скажу, что я совсем уж не думала о господе нашем и о нашем же мэре, однако я никогда не объединяла их в комплект.

— Оригинальный ход предвыборной кампании! — заметила я, покачав наполовину покрашенной головой.

Тут капля красной бурды звучно ляпнулась на линолеум, и я вспомнила, что нахожусь в процессе, который не стоит прерывать даже ради душеспасительной беседы. Надо было продолжать золотить и апельсинить свой волосяной покров.

— Извините, мне некогда! — сказала я и решительно закрыла дверь.

— Нехристи! — негодующе выкрикнула невзрачная тетка, вмиг утратив кротость и благостное смирение.

— Барклай, голос! — позвала я.

Бассет, дрыхнувший в теплом углу под батареей, поднял башку и с готовностью разразился оглушительным басовитым лаем. За дверью послышались испуганные возгласы, дробный топот, шлепки и шорохи разлетевшихся печатных изданий.

— Спасибо, милый! — с признательностью сказала я собаке. — С меня мороженое!

Барклай обожает мороженое, и непременно двадцатипроцентной жирности. За пломбир в вафельном стаканчике он спляшет на брюхе, а за шоколадное эскимо еще и споет.

— М-м-м, м-м-м! — просительно заскулил бассет, тщетно пытаясь выговорить сладкое слово «мороженое».

— Через час, ладно? — попросила я, взглянув на часы, чтобы заметить время начала фиксации краски.

Барклай, добрая собачья душа, терпеливо дождался, пока я закончу с парикмахерскими процедурами, и в начале десятого мы вышли на прогулку.

Пес с ускорением рванул по своим собачьим делам на пустырь, и на этот раз уже я без возражений уступила ему. Очень хотелось посмотреть, как развивается дуэль кандидатов в наши мэры.

Длинный глухой забор, огораживающий вырытый на пустыре котлован, с началом предвыборной кампании превратился в эффектную выставку черных пиар-технологий. Началось все вполне традиционно: в ночь с воскресенья на понедельник группа поддержки кандидата В.В. Голикова заклеила забор красочными плакатами с изображением своего кумира и надписью: «Уважаешь себя? Голосуй за Голикова!» На следующий день голиковские портреты оказались залепленными афишами с парадным фото кандидата А. С. Казанского. Еще днем позже на облагороженных профессиональной ретушью ликах Альберта Семеновича Казанского появились гитлеровские чубчики и усики. После этого противники Казанского стали называть его не Альбертом, а Адольфом Семеновичем. В среду ночью все плакатные наслоения были соскоблены, и вплоть до пятницы стена сияла девственной чистотой. Избиратели заинтересованно ожидали продолжения и дождались: в пятницу утром с забора им улыбнулся Василий Витальевич Голиков в новом для себя образе маргинального забулдыги. В руке, заскорузлые цыпки на которой были нарисованы с рембрандтовским мастерством, господин Голиков держал щербатую рюмку, подчеркнутую издевательски переиначенным слоганом: «Ты м-меня ув-важаешь?» Это был серьезный удар по репутации Василия Витальевича, и его команда затруднилась с ходу отразить нападение. Ночью стена снова очистилась, и в позиционном бою кандидатов наступило затишье.

Зато зашумел мой мобильник.

— Ты где? — напористо спросила Трошкина.

— Мы гуляем, — расслабленно ответила я, нюхая цветочек.

— До сих пор?! — праведница-подружка искренне возмутилась. — Десятый час утра, а ты до сих пор в загуле?! Опять застряла в ночном клубе?! И с кем на этот раз?

— С кобелем, — хихикая, ответила я. — Успокойся, мать-настоятельница, я не в ночном клубе, я на утреннем пустыре гуляю, с собакой. А ты почему такая взвинченная, случилось чего?

— Случилось, — Алка вздохнула. — С пустыря беги прямо ко мне, есть разговор.

Я поняла, что разговор будет неприятный, поэтому по пути к Алке забежала в булочную за свежими кексиками — они неплохо помогают при душевных расстройствах.

— Это ты? — подружка недоверчиво прищурилась на мой золотой апельсиновый скальп. — Если бы не Барклай, я бы тебя не узнала!

С кексиками я не промахнулась, только нужно было взять их побольше: у Трошкиной уже сидела одна гостья. Прилично одетая пожилая дама, вопреки общей ухоженности организма, имела такое кислое выражение лица, что я подумала: Неприятный Разговор — это ее второе имя. Первое мне сообщила Алка:

— Это Маргарита Андреевна, любимая тетя Руперта.

Я кивнула и приветливо улыбнулась. Роберт Руперт по кличке Крошка Ру — один из бывших Алкиных бойфрендов, добродушный гигант, помешанный на компьютерных играх. А его тетя, как вскоре выяснилось, фанатеет от телевизора и обожает интерактивные ток-шоу с письмами в редакцию и звонками в студию. Она пристрастилась к ним после смерти мужа, когда осталась в трехкомнатной квартире тет-а-тет с попугайчиком и ощутила удушающую нехватку простого человеческого общения. Из его телевизионных заменителей Маргарите Андреевне особенно полюбилась программа «Суровая правда» с Максимом Смеловским, однако именно эта любовь разбила ей сердце.

— Вы не представляете, Инночка, какой кошмар со мной приключился! — нервно кроша пухлыми пальчиками в искристых кольцах ни в чем не повинный кексик, заохала милая дама, когда Трошкина дала ей слово. — Вчера утром я поехала в центр, чтобы присмотреть себе новые ботильоны… Вы же знаете, что сейчас повсюду распродажи? Так вот, шла я по Зеленой, разглядывала витрины, и вдруг меня словно током ударило!

— Ботильоны увидели? — с пониманием спросила я.

— Да какие ботильоны! — Маргарита Андреевна в сердцах шмякнула на пол половину кекса, которую тут же подобрал санитар поля Барклай. — Я увидела Его! Самого Максима Смеловского!

Я усмехнулась, отнюдь не разделяя восторга милой дамы. Макс Смеловский — мой бывший однокурсник и вечный поклонник. Он удивительным образом сочетает в себе потрясающую креативность с поразительным занудством и потому не относится к числу субъектов, которыми лично я могу любоваться долго и с наслаждением. Но Маргарита Андреевна рассказала о Максе совершенно невероятную историю!

По ее словам, импозантный и безусловно узнаваемый Смеловский возник перед ней на оживленной улице, как гений чистой мужской красоты и отнюдь не мимолетное виденье. Знаменитый ведущий сам остановил Маргариту Андреевну, сердечно ее поприветствовал и пригласил принять участие в уникальной рекламной акции телеканала. Маргарита Андреевна согласилась и охотно приняла из рук своего кумира несколько красивых фирменных коробок. В них, по словам Великолепного Макса, находились маникюрный набор, инкрустированный янтарем, прибор для ионизации воздуха, мельхиоровая давилка для лимона и эксклюзивный набор прессованных полотенец для СПА-процедур. В обмен на все это замечательное разнообразное добро Смеловский предложил Маргарите Андреевне разместить на телеканале небольшую рекламку

— например, поздравительное объявление для приятного ей человека. Сумма, по меркам зажиточной старушки, была названа вполне приемлемая — всего полторы тысячи рублей, и Маргарита Андреевна долго не колебалась. Денежки у нее при себе были, и Макс без промедления получил полторы тысячи. Правда, покупку ботильонов пришлось отложить, но возрастную фанатку Великолепного Макса это не огорчило.

Огорчилась она позже, уже дома, выяснив, что среди подарков от щедрой телезвезды нет никаких наборов, кроме вороха старых газет, а единственным прибором, помещающимся в самой большой и самой тяжелой коробке, оказался силикатный кирпич.

— Короче, Маргариту Андреевну бессовестно обманули! — подытожила Трошкина и посмотрела на меня так строго, словно это я впарила простодушной бабульке рекламу с кирпично-бумажным бонусом.

— Это не Макс! — возразила я, спешно вынимая мобильник, чтобы вызвать Смеловского. — Я его знаю, он не мог!

— Это был Максим Смеловский, уверяю вас, я не могла ошибиться! Его лицо, его голос, его манеры — это был он! — облапошенная бабушка запоздало проявила твердость характера.

— Да, любовь моя, слушаю тебя! — бархатным голосом, который и впрямь трудно было не узнать, замурчала трубка.

— Привет, Макс! — Я не растрогалась и заговорила жестко: — Живо признавайся, где ты был вчера утром?

— В десятом часу! — подсказала Трошкина, сложив руки у рта рупором.

— Вчера утром я был в студии, а что? — мурлыканье Смеловского сделалось настороженным.

— А то, что тут одна ба… большая твоя поклонница утверждает, что вчера в десять утра ты мошеннически пиарил родной телеканал на центральной улице нашего города!

— Мошеннически? Это как? — чувствовалось, что Макс заинтересовался.

Я вкратце пересказала ему суть аферы, жертвой которой пала доверчивая Маргарита Андреевна, и Смеловский непочтительно заржал:

— Шикарная история! Можно, я приглашу эту почтенную простушку на съемку очередной программы «Суровая правда»? Она на личном примере призовет телезрителей к бдительности и осторожности.

— Макс, мы тут не шутим! — я заговорила строже. — Маргарита Андреевна к тебе в большой претензии! Ты разрушил ее святую веру в благородство прекрасного телевизионного принца, да еще взял за это полторы тысячи рублей!

— Ты с ума сошла? — До Макса, видимо, дошло, что я его не разыгрываю, и он рассердился. — Не знаю, что там померещилось твоей чокнутой старухе, но я вчера весь день провел на работе! Как пришел к девяти, так до шести и носу из студии не высунул!

— Это ложь! — услышав его громкий голос в трубке, гневно вскричала Маргарита Андреевна, страшно оскорбленная тем, что ее назвали старухой, да еще и чокнутой.

Она смяла в комочек остаток кекса, швырнула его на пол (Барклай проявил проворство и поймал лакомство на лету), встала и засобиралась «куда надо».

— Макс, Маргарита Андреевна грозится заявить на тебя в милицию! — предупредила я друга.

— Пусть заявляет! Дура старая! — Смеловский окончательно осатанел и вырубил телефон.

У меня было ощущение, что он прав в оценке умственных способностей Алкиной гостьи, но я тактично оставила свои соображения при себе. Дождавшись ухода разгневанной тети Руперта, я простилась с Трошкиной, отвела Барклая домой, переоделась и поехала в центр. Болтовня Маргариты Андреевны о распродажах на Зеленой разбередила мне душу.

В двенадцатом часу — я как раз примеряла ботильоны — мне позвонила Клавдия Рыжикова, ассистент режиссера Дудкина, с которым работает и одновременно враждует Максим Смеловский.

— Здравствуйте, Индия! — церемонно молвила Клава. — Простите мне нескромный вопрос, но вы случайно не знаете, куда запропастился Максим Леонидович?

Похоже, Клава надеялась на нескромный ответ: «Ах, конечно, знаю, тут он, рядом со мной посапывает!» — но я вынуждена была ее разочаровать.

— Понятия не имею! А почему вы меня спрашиваете?

— А кого же еще? — искренне удивилась Клава. — Всем известно, что Максим Леонидович в вас влюблен, как мальчик! С кем же он мог загулять, как не с вами?

— Может, с собакой? — досадливо съязвила я. — Где-нибудь на пустыре…

— С собаками, точно! — льстивое сопрано Клавдии неожиданно превратилось в басовитый рык Дудкина. — С собаками я его искать буду, с овчарками! Пущу по следу гончих, и пусть они найдут этого безответственного зазнайку, и затравят его, и разорвут его в клочья, и развеют по ветру саму память о нем!

— Аминь, — хладнокровно ответила я и выключила трубку.

Бесноватый Дудкин меня не волновал, а вот сообщение о том, что верный рыцарь Смеловский загулял на стороне, разбередило душу. Я никогда не воспринимала ухаживания Макса всерьез, не собиралась за него замуж и даже не планировала переводить наши платонические отношения в горизонтальную плоскость, но… лишаться своего печального Пьеро было жаль.

И еще захотелось узнать, на кого это он меня променял.

«Макс, конечно, волен гулять, с кем хочет, но ты должна убедиться, что он попал в хорошие руки», — внутренний голос подсказал достойный аргумент в пользу поисков пропавшего кавалера, и я немедленно приступила к активным действиям.

Злосчастные ботильоны опять остались некупленными! Вернув их на полку, я прошла мимо кассы, на улице остановила такси и поехала на телевидение, где трудится Смеловский. Я там частенько бываю — Макс постоянно приглашает на запись программ, так что вахтерам я примелькалась, и на входе, где вообще-то положено предъявлять документы, меня давно уже никто не останавливает.

Миновав сторожевой пост с бритоголовым индивидуумом, который натужно окаменел над газеткой с кроссвордом, я прошла по длинному коридору и постучалась в дверь монтажной:

— Тук-тук, кто в теремочке живет, можно вломиться?

— Заходи, не бойся! Выходи, не плачь! — веселой скороговоркой отозвались изнутри.

Я потянула дверь и заглянула в полутемную каморку. В теремочке сидели перед мониторами монтажеры Коля и Петя. Один экран светился синим, второй — зеленым, и лица у ребят были подсвечены в тон.

— Здравствуйте, Мышка-норушка и Лягушка-квакушка! — сказала я серо-голубому Коле и бледно-зеленому Пете.

— Здравствуй, Зайка-побегайка! — не заржавели с ответом фольклорно-грамотные парни.

— Вы Смеловского не видели? — спросила я.

Мальчики дружно обернулись, укоризненно посмотрели на меня, синхронно вздохнули, и Коля потянулся за блокнотом.

— Так видели или не видели? — не дождавшись ответа, повторила я.

Коля с треском выдрал из блокнота исписанный лист, выбрался из кресла, подвинул меня и прилепил на дверь рукотворное объявление: «Смеловского не видели!!!»

Количество восклицательных знаков позволяло предположить, что этот вопрос ребятам задавался неоднократно.

— Вот наш ответ Чемберлену! — сказал Коля, надежно прикрепляя их с Петей ответ английскому лорду липкой лентой.

Тут в коридоре за углом послышались нервные голоса и множественный шум шагов.

— Идут? — встревоженно спросил Петя из монтажки.

— Идут, басурмане! — подтвердил Коля и втолкнул меня в комнату. — Посиди тут, переждешь татарское нашествие. Наши уже все в укрытиях. Этому народу лишний раз лучше на глаза не попадаться.

— Это кто у вас там? — Я оглянулась на закрытую дверь, за которой как будто и впрямь боевые монгольские кони протопали.

— Это у нас там господин Казанский Адольф… Тьфу, господи, прости! Альберт Семенович с боевыми товарищами по партии, — ответил Петя. — На запись предвыборного выступления пожаловали.

Я спросила, почему почтенный господин, имеющий большую команду верных соратников и желающий распространить владычество на все городское народонаселение, вызывает у студийного народа желание убежать и спрятаться. Коля сказал:

— О! — И приставил ладони к голове, имитируя большие оттопыренные уши.

А Петя сказал:

— У! — И приложил палец к губам. — Тс-с-с-с!

Я вняла предупреждению и сменила тему:

— Ребята, а вчера вы Максима не видели?

— Боже, сколько можно! — Петя вздохнул. — Ну, не видели мы Максима! Ни вчера, ни сегодня! Я вообще его уже неделю не видел — в отпуске был, сегодня первый день вышел.

— Нет, вчера Максим в студии был, — вмешался Коля. — Четко с девяти до шести, как порядочный.

Из дальнейшего повествования выяснилось, что этой четкостью вся Максова порядочность и ограничилась, ибо явился он на работу в состоянии, которое никак не соответствовало устоявшимся требованиям к трудовой дисциплине.

— Голос сиплый, морда опухшая, серая, как у покойника, под глазами мешки, — часто хмыкая, рассказал Коля. — И амбре такое, словно он «Баллантайн» не внутренне принимал, а наружно — в виде утреннего душа!

Я удивленно покрутила головой. Мне, как и всем другим знакомым Смеловского, было известно, что он не употребляет никакого спиртного, кроме виски марки «Баллантайн», но обычно Макс выпивает весьма умеренно.

— Приплелся он, шатаясь, как зомби, точнехонько к девяти, но ничегошеньки за весь день не сделал, — продолжал Коля, откровенно потешаясь. — Завалился на диване в редакторской, укрылся своим любимым немецким пиджаком и продрых до самого вечера.

Глубоко похмельный интеллигент и пижон Смеловский, спящий под вельветовым пиджаком с замшевыми накладками, точно полумертвая лошадь под маломерной попонкой, — это было весьма необычное зрелище, и весь студийный народ не преминул им насладиться. Для репутации Макса это было плохо, а вот для алиби

— очень хорошо. Если Маргарита Андреевна заявит в милицию, у Максима будет куча свидетелей, готовых присягнуть, что мошенническую раздачу слонов и подарков на Зеленой производил не он. Хотя я лично в этом и так не сомневалась — в смысле денежных расчетов Максим Смеловский честнейший человек.

«Извини, дорогая, но ты и в его светлой любви не сомневалась, — справедливо уязвил меня внутренний голос. — А Макс, похоже, пошло кутил с кем-то ночь напролет!»

Настроение у меня испортилось, болтать с ребятами расхотелось. Дождавшись, пока Казанский с его штабс-бандой угнездятся в студии, я выскользнула из телекомпании. И только села в троллейбус, как зазвонил мой мобильный.

— Ин, привет! — затарахтела трубка голосом Дашки Крякиной, бывшей нашей институтской старосты. — Ты не знаешь, как найти Максима Смеловского?

Я подавила рычание, но не смогла скрыть раздражения:

— Ну, тебе-то он на кой черт сдался?! Восемь лет спустя после выпуска!

— То-то и оно, что это касается всего нашего курса! — не дрогнула бронебойная Дашка. — Я всех обзваниваю, только вам с Максом еще не сообщила. Жуткая новость! Ты Витьку Гасовского помнишь?

— Гасовский, Гасовский… — забубнила я. — Нет, не помню! А что?

— А то, что его ночью машина задавила, насмерть! Ты на похороны пойдешь? Я так думаю, мы все должны скинуться на венок. На ленте напишем: «Вите от однокурсников. Мы тебя никогда не забудем!» Правильно?

С учетом того, что лично я однокурсника Витю уже давно и прочно забыла, идти на похороны не имело особого смысла, но от финансового участия в траурном мероприятии я, конечно, не отказалась. Крякина, как всегда осведомленная лучше всех, запоздало поведала о послеинститутской жизни Гасовского:

— Жил бестолково, выпивал, с женой развелся. По специальности ни дня не работал, вел в какой-то артели инвалидов кружок художественной самодеятельности — ну, ты помнишь, он и в институте больше в КВН играл, чем учился.

Я вспомнила, что какой-то Витька в нашей институтской команде действительно был, но не смогла конкретизировать его смутный образ, в чем напористой Дашке не призналась, пообещав непременно передать печальную весть Максиму, как только он объявится. Едва закончив разговор, я вырубила телефон: вдруг еще кого-нибудь из однокурсников посетит оригинальная мысль попытаться разыскать Макса через меня. А я чувствовала, что просто озверею, если еще хоть раз услышу: «Ты не знаешь, где Максим Смеловский?»

За неработающий телефон я получила нагоняй от Дениса. Мой милый сидел у нас на кухне и в темпе «аллегро модерато» поглощал горячий борщ. Перед ним стояла также тарелка с дымящимся вторым, справа сидел, утвердив подбородки на ладошке и умиленно глядя на едока, мой папуля, а слева громоздились судочки с горячим питанием на вынос. Я поняла, что капитан Кулебякин собирается в ночное, и с досадой спросила:

— У родной милиции опять аврал?

— Угу, — заглатывая еду, кивнул Денис. — Казанский потерял жену. Бессонная ночь гарантирована всему личному составу УВД.

— Который Казанский? — заинтересовалась я. — Который у нас на заборе висел?

— А прямо сейчас он висит у нас в телевизоре, — кивнул папуля. — Пойди послушай!

Я прошла в гостиную, где у новой плазмы, прикупленной нашей маменькой-писательницей с очередного гонорара, устроились с обедом мой братец Зяма и бабуля. Они ели кролика в сырном соусе и внимали телевизионному оратору. Бледный, как смерть, и злой, как пытка, мордатый дядька в глубоком трауре клеймил позором родное ведомство капитана Кулебякина и мамой клялся в случае своего прихода к власти полностью искоренить преступность заодно с бездействием ее штатных искоренителей.

— Серьезный мужчина! — обсасывая косточку, одобрительно сказала бабуля. — Вижу, у него харизма!

— Да, харизма у Казанского — будь здоров! — крикнул из кухни обиженный Денис. — В три дня не обгадишь! Вы его больше слушайте — как же, преступность он искоренит! Сам бандит первостатейный, а еще в мэры лезет!

— Побольше уважения к несчастному вдовцу! — ответил ему Зяма. — Ну, чушь порет мужик, так он же не в себе, что вполне можно понять: каково это — найти любимую женщину в мусорном баке?!

— Погодите, я запуталась, — попросила я. — Так он потерял жену или нашел?

— Ах, Дюша, это кошмарная история! — с завыванием провозгласила из своей комнаты мамуля.

Я пошла на голос: рассказывать кошмарные истории, безусловно, мамулина привилегия — ее ужастиками полстраны зачитывается.

— Жена Казанского вчера после обеда поехала побродить по магазинам, — начала она.

— Ах, ботильоны! — со значением прошептала я.

— Где она там бродила, история умалчивает, но домой дамочка так и не вернулась. Машину нашли в овраге, а ее саму — в мусорном баке, — мамуля сделала огромные глаза. — Голую, мертвую и со следами насилия!

Я содрогнулась.

— По рабочей версии, гражданка Казанская была ограблена, изнасилована и задушена около полуночи, когда возвращалась домой после марафонского шопинга. — Из кухни, вытирая руки полотенчиком, пришел Денис. — Хотя насчет изнасилования есть сомнения. Судмедэксперт полагает, что сексуальный контакт случился существенно раньше, чем убийство.

— То есть Лолочка не только по магазинам ходила? — смекнул Зяма. — Да, есть занятия более увлекательные, чем шопинг. Как говорится, некоторые любят погорячее.

— Ботильоны просят огня, — сострила я.

А мама и бабушка дружно вопросили:

— Лолочка?!

— Спокойно, это был не я! — Зяма поспешно открестился кроличьей ножкой. — Я лично с Лолой Казанской знакомство не водил, хотя и видел ее пару раз на богемных тусовках. Роскошная была мадам — супермодельная блондинка, таких поискать!

— Ну, нам за этим далеко ходить не надо! — сказал Кулебякин, по-хозяйски обняв и чмокнув меня в щеку.

Я не стала благодарить его за добрые слова: это был не комплимент, а простая констатация факта. Я действительно высока, стройна и бела, в смысле белокура (то есть была белокурой до утреннего контакта с красной бурдой). Меня взволновали другие слова Дениса.

— А он правда бандит? — спросила я, кивнув на злую морду в телевизоре.

— Еще какой! Настоящий мафиози, — подтвердил Кулебякин. — И вообще бешеный тип.

— Какой ужас! — всплеснула руками бабуля. — Надеюсь, на выборах победит другой кандидат! Как его? Виталий Голиков?

— Василий Витальевич Голиков, — поправил папуля — бывший полковник, уважающий во всем военную точность.

— Василий Витальевич Голиков, он же Голыш, он же Голый Вассер, — речитативом затянул Денис. — В прошлом бандитский генерал, ныне крупный бизнесмен, владелец сети автосалонов, ремонтных мастерских, заправочных станций, платных стоянок и предприятия по утилизации устаревшего колесного транспорта. Кандидат в мэры. Заклятый враг Альберта Семеновича Казанского, тоже бандита и кандидата.

— То есть, кого бы мы ни выбрали, нашим новым мэром станет бандит?! — искренне огорчилась бабуля.

— Да вы не расстраивайтесь так, Катерина Максимовна! — утешил ее Кулебякин. — Тут есть один большой плюс: после выборов у нас в городе будет на пару топ-бандитов меньше! Тот, который победит, станет законопослушным, а второй трудами первого быстренько сыграет в ящик!

— Интересный хеппи-энд, — задумалась мамуля.

— Я оптимист и верю в наше светлое будущее, — похвалился Денис.

А потом нелогично отругал меня за то, что я брожу по городу, где полным-полно бандитов, с выключенным мобильником, и во избежание повторения страшной судьбы Лолы Казанской строго-настрого запретил в одиночку ходить по магазинам, оврагам и мусоркам.

Потом милый, гремя судочками, убежал на работу, а я неторопливо пообедала и хотела завалиться поспать до ужина, но задержалась у зеркала. Крутилась так и сяк, пытаясь определить, пошло ли апельсиновое золочение на пользу моей неземной красоте, и вдруг замерла в полуобороте, как будто меня заклинило. Я наконец вспомнила Витьку Гасовского! Он блистал в нашем КВН с номером «Зеркало»: стоял в пустой раме и талантливо изображал отражение другого парня. Кстати, партнером Гасовского по этому номеру был мой неверный поклонник Максим Смеловский.

Я вспомнила, какие уморительные гримасы корчила эта парочка сценических идиотов, разулыбалась, а потом… Потом мне стало несмешно. Я отчетливо поняла, что обязательно должна разыскать Смеловского.

Было около пяти часов вечера, когда я приехала к нему домой. Дверь открыла Ольга Павловна, мама Макса.

— Ой, Инночка, доченька, это ты! Как я рада! — Несостоявшаяся свекровь всплеснула пухлыми ручками и потянулась меня поцеловать, а потом выглянула на лестничную площадку. — А Максик где же?

— Не знаю, я его не видела, — в десятый раз за день повторила я.

— А я думала, он с тобой! — Ольга Павловна заметно расстроилась. — Вы позавчера разве не вместе катались?

— Где катались? — машинально спросила я.

Последний раз мы со Смеловским вместе катались в прицепе трактора на сборе картошки. Во взрослой жизни Максу иногда случалось подвозить меня на своем автомобиле, но в последнее время и таких катаний у нас не случалось.

— Тут, — Ольга Павловна качнула шиньоном в сторону кухонного окна. — Максик забежал домой переодеться и бутылочку взять, а в машине его девушка ждала, блондиночка кудрявая. Я думала, это ты…

— Нет, не я. А вы с позавчерашнего дня сына не видели?

— Так я, деточка, вчера на дачу уезжала, там и ночевала. Сегодня вот вернулась, борщик зеленый из свежего щавеля сварила, стала звонить Максимушке, а он трубку не берет.

Ольга Павловна пригорюнилась, а я призадумалась. Бутылочка и блондиночка в сумме давали однозначный результат: Максу надоело дожидаться, когда я отвечу ему взаимностью, и он нашел более отзывчивую подругу. Вот только мне казалось, что одна бутылочка не должна была превратить здорового молодого мужчину в то жалкое создание, которым вчера злорадно любовался весь телевизионный люд.

— Ольга Павловна, а Максим по-прежнему только виски пьет? — спросила я.

— Только виски, и только «Баллантайн»! — убежденно кивнула мать привередливого выпивохи. — И покупает его по-прежнему только у Вольдемара.

— Что за Вольдемар? — я запоздало заинтересовалась личностью Максимкиного поставщика.

— Вообще-то он Вова, Вова Рыжков, это магазин так называется — «У Вольдемара», — объяснила она. — Вова торгует товарами из Франции, у него прямые поставки, все от производителя, качество гарантированное, подделок нет.

— Шотландский виски от французского производителя? — усомнилась я. — Ладно, не суть важно. Где магазин этого Вовы-Вольдемара, далеко отсюда?

— Совсем рядом! Два квартала вперед по улице, ты увидишь — там вывеска с Эйфелевой башней.

Эйфелева башня на вывеске магазина «У Вольдемара» покосилась и стала подозрительно похожа на Пизанскую, так что мои сомнения в аутентичности предлагаемых товаров вообще и виски в частности только усилились. Правда, сам Вова-Вольдемар произвел приятное впечатление — в первую очередь своей общительностью. Достаточно было задать ему главный вопрос современности: «Вы не видели Максима Смеловского?» — чтобы получить в ответ море информации.

Максима Смеловского Вова видел, слышал, обонял и даже осязал в дружеском объятии не далее как позавчера вечером. Макс «заскочил на минуточку», из которой ни секунды не потратил впустую, успел не только побрататься с Вольдемаром, но и купить хлеба, сыра, колбасы, солений и две пол-литры виски в подарочной упаковке со стаканами.

«Итого три бутылки, — подсчитал мой внутренний голос. — Вот это уже больше похоже на правду!»

Разговорчивый Вольдемар стрекотал, пытаясь обратить мое покупательское внимание на непревзойденный ассортимент настоящей французской косметики, но меня в этот момент нисколько не интересовали принадлежности для рисования на лице. На нем и так уже лежала тень глубокого безрадостного раздумья.

Легкой поступью лунатички пройдя между фанерных опор фальшивой башни, я выдвинулась на улицу и замороженным айсбергом поплыла в потоке людей, закончивших трудовой день и торопящихся по домам. Торопыги толкались, на что я никак не реагировала. Меня занимал вопрос: где именно Максим кутил со своей блондинкой?

Отсутствие в продовольственном наборе от Вольдемара сладостей и выбор в качестве напитка брутального виски однозначно выдавали в новой подруге Макса особу, свободную от милых дамских слабостей и предрассудков. Я ясно представила себе девицу из тех, о которых мужчины говорят: «Светка (Катька, Машка, Дашка) свой в доску парень!» С такой подругой можно пировать и в гараже, и на травке под кустом, не смущаясь отсутствия крахмальной скатерти, столового серебра, хрустальных фужеров и шелкового постельного белья. Кстати, эту версию подтверждал тот факт, что Макс купил виски в комплекте со стаканами.

«Ну, под кустиком-то они вряд ли залегли, чай, не лето на дворе, март месяц, — рассудил мой внутренний голос. — А машину Макс на платной стоянке оставляет, гараж никак не купит, все ждет, пока закончится строительство его нового дома… Ага!»

— Недостроенный дом, точно! — я торжествующе улыбнулась и щелкнула пальцами, заодно остановив такси.

Смеловский, местная телезвезда, личность известная, но он отнюдь не олигарх. Новый дом в экологически чистом медвежьем углу нашего родного города Макс строит уже лет пять, но процесс еще не дошел даже до стадии внутренних отделочных работ. Коробку строители подняли, крышу поставили, коммуникации подтянули, но высокое звание дома строение пока не заслуживает. Уж я-то знаю, Макс возил меня взглянуть на родовое гнездо будущих поколений Смеловских в надежде, что я оценю его основательный подход к вопросу обеспечения потомков комфортабельной жилплощадью и наконец соглашусь принять участие в обеспечении Макса этими самыми потомками.

— Знаете, где Царское Поле? — спросила я таксиста.

Он молча кивнул.

— Отлично. Едем туда, а потом я покажу, какой дом мне нужен.

Мы прибыли на место аккурат тогда, когда радионяня станции «Этрусский шансон» эротичным голосом сообщила, что московское время — девятнадцать часов. Уже темнело. Безлюдное Царское Поле, усеянное похожими на курганы и гробницы кучами песка и грудами блоков, неприятно походило на Бородинское, но окна родового замка господина Смеловского слабо светились желтым.

— Вот пятьсот рублей, как договаривались, — сказала я таксисту, извлекая из кошелька купюры. — Если подождете полчаса, заплачу еще семьсот за поездку обратно в город.

Водитель снова молча кивнул. Я вылезла из машины и, оступаясь на невидимых во тьме кочках и рытвинах, пошла на огонек.

Временная входная дверь существовала в качестве прилагательного. Я толкнула ее — она с грохотом упала, сквозняком задуло свечку, и стало темным-темно. В кромешном мраке послышался мужественный мат, а затем ожесточенное чирканье спички, которая загорелась с третьей попытки. Пляшущий огонек высветил согбенную фигуру, в которой я нипочем не признала бы нашего знаменитого телеведущего, если бы театр теней не озвучивал его незабываемый бархатный голос. Трясущимися руками под прочувствованную ругань Макс запалил свечку и поднял ее повыше, напряженно щурясь в мою сторону.

— Привет, пропащая душа! — сказала я, выходя на свет.

— Привет, — уныло ответил он. — Водку будешь?

— «Баллантайну» ты тоже изменил? — ехидно спросила я, недвусмысленно обвиняя давнего поклонника в предательстве нашей чистой и светлой любви.

— Виски кончился, — угрюмо ответил Макс. — И стаканов тоже нет…

С этими словами сам он приложился к бутылке, а я пошарила глазами по столу и разглядела среди огрызков и объедков два низких, с толстым дном, стеклянных стакана для виски. Они были наполнены бесцветной жидкостью — явно не колодезной водицей — и накрыты подсохшими хлебными ломтями.

— Та-а-ак… — протянула я, обессиленно опускаясь на продавленный диван рядом со Смеловским. — Давай сюда свою водку!

Макс безропотно передал мне бутылку. Я вытерла горлышко рукавом, враз охрипшим голосом спросила:

— Как ее звали? Лола, да? — и, не дожидаясь ответа, пробормотала: — Господи, упокой души рабов твоих Виктора и Лолы!

— Аминь! — сказал Смеловский и тяжко вздохнул.

Я вернула ему бутылку, он хлебнул огненной водицы и покосился на меня:

— Ты не обижаешься?

— За что? За то, что ты закрутил роман с высокой фигуристой блондинкой, похожей на меня? — Я невесело хмыкнула. — Нет, я не обижаюсь. Наоборот, чувствую себя виноватой. Ведь если бы ты не выдумал себе идеальную женщину в моем лице, то не связался бы с Лолой, у которой при всех ее достоинствах был один большущий недостаток — ревнивый муж-бандит. Черт, Макс, разве ты не понимал, как опасно наставлять рога Казанскому?!

— Понимал, потому и старался держать все в тайне.

— Перестарался, — буркнула я.

Смеловский сосредоточенно побулькал водкой, а потом хмуро спросил:

— Ты одна такая умная? Или еще кто в курсе?

— Кажется, больше никто.

Мы еще немного помолчали, а потом Макс снова спросил:

— Как догадалась?

— Зеркало помогло, — призналась я. — Я вспомнила, как Витя Гасовский играл твое «отражение». Вы с ним были похожи!

— Одного роста, одинакового телосложения, оба светловолосые, голубоглазые и скуластые, — кивнул он. — А если загримировать, так и вовсе братья-близнецы.

— Только лицо в гриме серое и на маску похоже, — добавила я.

— Ну, это еще с перепою, — объяснил Смеловский. — Сама подумай, мы же накануне три бутылки виски вылакали! Причем большую часть Витек принял, он по части выпивки был большой любитель.

— Вы тут пили? — Я огляделась и удовлетворенно кивнула: — Конечно, тут, это заметно. И кирпич для бедной Маргариты Андреевны ты отсюда прихватил, правильно? А бабуля-то твоей фанаткой была!

— Слушай, ты извини меня за эту твою бабку! Я обязательно придумаю, как вернуть старушке ее деньги и веру в меня, любимого. Честное слово, мне совсем не в радость было ее обманывать!

— Понимаю, ты это не корысти ради, — хмыкнула я. — Тебе просто очень нужно было алиби на время дневного загула с Лолочкой Казанской — красавицей с чудовищным мужем.

Ты понимал, что Адольф… то есть Альберт Семенович не будет церемониться с тем, кто сделает его рогоносцем. Я только не понимаю, зачем надо было устраивать это уличное шоу с раздачей кирпичей? Почему нельзя было просто уложить в студии загримированного Витьку и этим ограничиться?

— Потому что Казанскому на свидетельские показания моих коллег с телевидения было бы начхать! — вскинулся Макс. — Что ему эти «смишники»? Несерьезный народ, пыль под ногами. А вот милиция — совсем другое дело, это уже авторитетно. Если бы мое алиби проверили и удостоверили менты, это было бы надежное прикрытие.

— Но ты понимал, что милиция не станет выяснять, где ты был и чем занимался просто так. Милицейское любопытство кто-то должен был пробудить! Кто-то вроде Маргариты Андреевны! — Дальше мне все было ясно.

Ну, почти все.

— Если я правильно понимаю, суровый муж Казанский все-таки узнал об измене жены. Наверное, кто-то вас увидел, — предположила я. — Не знаю, сам он убил Лолочку или это его бандиты сделали, но не сомневаюсь, что и Виктор погиб не случайно.

— Я тоже не сомневаюсь, — пробормотал Макс и выразительно посмотрел на стаканы под хлебными крышечками.

— А как случилось, что убили не тебя, а Гасовского? Понятно, что перепутали, но почему? Если кто-то следил за тобой, когда ты был с Лолой, то тебя и должны были пристукнуть!

— Уж так прямо и должны! — Смеловский поежился. — Накаркаешь еще… Знаешь, где Витька эта чертова машина снесла? На проспекте напротив моего дома. Он из нашего подъезда вышел и побежал через дорогу, тут-то его и сбили.

— Так он вчера к тебе приходил, — поняла я. — А зачем?

— Зачем, зачем… Пиджак мой немецкий отдал! Еще вопросы есть?

— Еще вопросов нет.

Мы замолчали и в соответствующей случаю гробовой тишине допили оставшуюся водку.

— Все, — со стуком поставив пустую бутылку на стол и посмотрев на часы, решительно сказала я. — Скажи спасибо Гасовскому, царство ему небесное, от страшной мести Казанского он тебя спас. И от обвинения в мошенническом обмане старушки уберег: сто процентов, теперь все твои грехи повесят на бедного Витьку, благо, ему уже все равно. Хватит тут сидеть, поехали домой. Тебя мама ждет, а меня такси.

Я встала и потянула Макса. Он поднялся, но только для того, чтобы повиснуть у меня на шее и озвучить пламенную речь:

— Инка, ты вообще понимаешь, что случилось? Сволочь Казанский убил Лолу и Витьку, и я это знаю, но ничего не могу сделать! Я, конечно, могу пойти в милицию, но это же будет бессмысленное самоубийство! А так хочется наказать негодяя и отомстить за ребят!

— Ты можешь пойти со своим рассказом в милицию, но я сомневаюсь, что тебя там вообще станут слушать, — сказала я. — Альберт Казанский — не последний человек в нашем городе. А после выборов, возможно, он будет и вовсе первым!

— Что ты сказала? — Смеловский отцепился от моей шеи и закачался, как кобра на хвосте. — Инка, ты гений!

— Я это слышала много раз, — согласилась я, ожидая продолжения.

Макс достал из кармана мобильник, с третьего раза набрал нужный номер и приклеил трубку к уху.

— Кому звоним? — спросила я, немного беспокоясь.

— Тому, кто с моей неоценимой профессиональной помощью совершенно точно станет в нашем городе человеком номер один! — деловитой скороговоркой ответил Макс. — Алло, Василий Витальевич? Это Смеловский с телевидения. Я подумал и решил принять ваше предложение. Я согласен вас пиарить.

— Отлично! — довольно зарокотал в трубке густой бас. — Я очень рад, Максим! Вместе с вами мы победим!

— Давайте встретимся завтра и обсудим новую стратегию предвыборной кампании. Всего доброго! — сказал Макс.

Он выключил телефон, коварно улыбнулся и подмигнул мне припухшим от пьянства глазом:

— Ты поняла?

— Поняла, — я тоже хищно усмехнулась. — Ты сделаешь Голикова мэром…

— А он сделает Казанского трупом!

Макс подставил мне ладонь, мы звонко ударили по рукам и пошли к такси, которое уже призывало пассажиров нетерпеливыми гудками.

Татьяна Устинова

Новые Золушки

Вот молодой корреспондент. Он приехал ко мне домой — семь верст до небес, и все лесом. Он нервничает — обратно ехать опять семь верст до небес, и все в пробках. Он спешит — материал горит, дым валит. Он начинает с золушек — с чего еще ему начинать, он точно знает, кто это такие, и он решительно не знает, кто я.

— Татьяна, — говорит он и облизывает сухие от взвинченности и спешки губы. — Вот вы все время пишете про золушек! Почему вы все время пишете о золушках?!

…Не знаю, что ответить, и тоже начинаю нервничать и потеть. Признаться, что не пишу я ни о каких золушках?…

Итак, есть схема. Всеобщим достоянием на века ее сделал Шарль Перро, хотя и до него она вполне себе прекрасно существовала, например в балладах о храбрых рыцарях и несчастных красавицах. Вот она — несчастное создание в силу ряда причин. Она должна быть бедной, обиженной, падчерицей, нищенкой, в общем, котенок-сирота. Вот он — благородный, храбрый, на коне, в плаще, с гитарой и шпагой, в сапогах-скороходах, на ковре-самолете. В общем, победительный мужчина. Они встречаются — на балу, на охоте, на болоте. Они влюбляются друг в друга. Окружающие строят им козни и пытаются помешать их любви осуществиться. Летают нетопыри. После некоторых испытаний влюбленные соединяются. Золушка становится принцессой. Играет оркестр.

Ничего не забыла? Все детали на месте?…

Ну да, вроде все на месте.

Что же, черт возьми, в этой схеме такого, что не дает нам, читателям и писателям, покоя уже некоторое количество столетий?! Что так берет за душу? Награда нашла героя? Золушка после страданий получила дворец, кучера с каретой и целый шкаф с платьями вместо одного предательского платья, которое растаяло в полночь заодно с кучером и каретой?… Добро восторжествовало, зло наказано, то есть мачеха и сестры не получили штампа в паспорте «ж. п-ца» жена принца?… -

Утверждены некие стандарты красоты, что ли?… Ножка должна быть маленькой-маленькой, а душа огромной-огромной?

Что?… Что?!

Почему любая — подчеркиваю, любая! — история о счастливой любви без надрыва, психопатии и попыток суицида непременно называется «историей Золушки»?! Мало ли историй и схем, где награда находит героя, а все ж именно Золушка застит нам глаза. Именно она — устойчивый и понятный образ, скажешь Золушка, и ничего не нужно ни добавлять, ни объяснять. Сразу ясно — хорошая девушка пропадала ни за грош, но появился принц, все оценил и понял, спас, теперь она больше не пропадает, а, напротив, процветает во дворце с конем и кучером.

Так что в основе восторга-то? Что хорошая или что во дворце? Тут стоит задуматься, и бедному корреспонденту никуда не деться — придется ждать, покуда я задумаюсь.

Мне кажется, что хороша во всей этой истории именно… окончательность награды. Это уж такая награда, после которой никак нельзя сказать «но». К примеру, они были счастливы, но бедствовали до конца дней. Они были благополучны до конца дней, но счастья не было. Они любили друг друга, но вскоре разлюбили. Они мечтали соединиться в счастии любви, но им помешали. Так вот, ничего этого нету, нету «но»!.. Очень утешительно, когда награда полная и окончательная — и выигрыш миллиона по трамвайному билету, и любовь до гроба, и кучер с конем. Очень утешительно, когда можно не бояться, что все развалится, рассыплется, пойдет прахом, например, потому что денег нету, или принц подлец, или негодяи напакостят. Не рассыплется и не развалится, потому что любовь стоит на бетонном постаменте материального благополучия, а негодяи повержены еще до прихода счастья. Счастье в полной безопасности, девочки. Не волнуйтесь.

То есть получается, что важны оба пункта: Золушка «хорошая», и за то, что она «хорошая», ей достается любовь не свинопаса, а принца. Может, свинопаса любить тоже интересно, кто его знает. Но после всех хлопот с чугунками, там, с корчагами, с работой по ночам, с преодолением оскорбительных нападок родственников, с их вечным недовольством, после дикой усталости, когда не хочется ничего, только спать, после этого вечного дурацкого грязного передника и пыточных деревянных башмаков, которые месят непролазную грязь скотного двора, как-то совсем не хочется свинопаса.

И не хочется разбирать, хорошо с ним было бы или плохо. Как-то не до этого. Как-то хочется отдыхать во дворце в красивом платье. И дворец сбывается тоже!..

Думаю, нас как раз и привлекает получение всего и сразу. Для постиндустриального общества, видимо, вусмерть уставшего от создания материальных ценностей, работы на производстве, борьбы за существование — чугунки ворочать — это вам не на лютне играть! — очень привлекательна идея отдыха. От всего. Тяжелое и грязное прошлое прочно забыто, его не было. Будущее надежно устроено и стоит на бетонном постаменте. В настоящем сытно, богато, красивая любовь присутствует. Можно отдыхать.

Поэтому и фильмов так много снято про золушек — или отдыхающим кажется, что про золушек. И книг много написано, опять же отдыхающие достраивают истории, изложенные в книгах, до золушкиных, чтоб уж ни о чем не беспокоиться, а продолжать отдыхать.

Что в этом плохого? Ничего! Все прекрасно!..

Но тут опять бы притормозить и еще немного подумать.

…Вот эта мечта, чтоб все и сразу, так ли уж безобидна и мила? Ну мечта мечтой, а насколько хороша жизненная схема, которая приводит нас в умиление? Ведь если уж ею руководствоваться всерьез, она может завести вовсе не туда, и мне кажется, что уже завела многих. С Золушкой-то все более или менее понятно, она заплатила за любовь и материальное благополучие мытарствами предыдущей, допринцевой и додворцовой жизни. А здесь, по эту сторону телевизионных приемников, планшетов и прочих инстаграмов как все происходит? Какая цена должна быть заплачена за Золушкино счастье? Какие мытарства должны пойти в зачет, а какие пойти в зачет не могут решительно?

Вот тут всякие сложности возникают. Разные нюансы вмешиваются. Сомнения одолевают.

Весь мир знает, как нелегко жилось принцессе Диане. Ох ты господи. Также мы охвачены некоторыми трудностями жизни принцессы Грейс Келли. Страшные дела творились, страшные. Интриги всякие. Папарацци. Наветы и клевета.

Воспоминания бывших охранников, сокольничих, постельничих, янычар. Все довольно гадкие. Бракоразводные процессы. Бедные дети, бедные родители. Бедные принцессы.

Нам до них есть дело. Им нет никакого дела до нас. Они герои мифов, мы эти мифы творим на свое усмотрение, а потом сами потребляем и удивляемся, что приготовлены они как-то скверно, после них как-то жить грустно. Вон у Золушки все было по-другому! Где тут мой фильм «Красотка», поставлю-ка, посмотрю еще разок!.. Почему в жизни золушкина схема то и дело дает сбой? Почему в худшем случае Золушка умирает, в лучшем — разводится, у нее остаются алименты, кучер и карета, вырисовывается скандальный роман со скандальным футболистом или стриптизером, и готово дело, сказка полностью погибла? Чего не хватает в рецепте магистра Перро? Почему ртуть превращается в золото только лишь на бумаге, в планшете и прочем инстаграме? Какого именно волшебного ингредиента не хватает золушкиным историям в жизни?…

Я вам скажу какого, и вы будете смеяться, как дети!..

Ингредиент называется любовь, и его не хватает.

Видите ли, в чем дело, в сказке этот ингредиент подразумевается и входит в базовую систему координат, как и железобетонное материальное благополучие. О нем не особенно много и говорится. Принц полюбил Золушку, Золушка полюбила принца. Все остальное именно из этого и проросло — крыса превратилась в кучера, тыква в карету, обноски и передник в бальное платье. Не наоборот! Целью жизни не были ни палаты царские, ни выезд, ни горностаи, ни карьера первой статс-дамы. Собственно, у Золушкиной жизни не было вообще никакой цели, покуда не явился принц, и вместе с ним явилась цель — счастье вдвоем. В реальности все немного иначе. В реальности любовь никак невозможно установить на железобетонный постамент, зацементировать и любоваться. В жизни она, бывает, и умирает или вообще не является, или ею прикидываются другие, гораздо более простые и плоские чувства. А без нее нету истории Золушки! Есть история принцессы Дианы — очень несчастной, очень. Или история еще какой-нибудь страдалицы — работала она себе в огороде, потом поняла, что больше не хочет и не может пропадать, и стала предпринимать адские усилия, чтоб из огорода как-то выбраться. В ряде случаев эти усилия не пропадают даром, страдалица из огорода постепенно и не слишком быстро перемещается в бальную залу, а там случайно болтается какой-нибудь принц, или сэр, или пэр.

На этом этапе совершенно не важно, плох он или хорош, может, он наркоман, или тупица, или бабник, волочится за каждой юбкой. Он — последний мазок в картине. Бывшая огородница подцепляет его на крючок и некоторое время чувствует себя окончательной принцессой, вот же и штамп в паспорте «ж. п-ца». А дальше все. Дальше начинаются страдания, метания, разводы и романы с футболистами, бедные дети, бедные родители.

Как правило, у золушек и принцев из действительности, а не из сказки, отсутствует самое главное — общий путь. Не в смысле совместного строительства материального благополучия, а в смысле сходного детства, одинаковых учителей грамматики и французского языка, похожих канонов воспитания, железного понимания, что такое хорошо и что такое плохо, и т. д. Любовь, даже если она и заходит к ним на минутку, быстро не выдерживает и ретируется. Вместе с ней ретируется и надежда на сказку.

И вот тут — опля, какой кульбит! — становится ясно, почему каждая история о счастливой любви представляется нам, читателям и зрителям, историей Золушки. Именно потому, что история о ЛЮБВИ. Какое-никакое материальное благополучие под горячую руку принимается нами за «приваловские миллионы», и мы любуемся любовью, достраивая картины катаний на яхте, дарения островов и бриллиантов «Шах» на рождение малютки, швейцарские шале и часы на День святого Валентина (Петра и Февронии), горностаевые мантии и трехметровую ель на Новый год.

Ничего этого может не быть в действительности. Есть только ЛЮБОВЬ, а все остальное мы придумываем, и нам этого достаточно для счастья.

Может, поэтому сейчас мир с таким удовольствием наблюдает за Уильямом и Кэтрин, считает их детей, мусолит их фотографии, прикидывает, как они там живут на его офицерскую зарплату, — все надеются, может, хоть эта история про любовь?! Может, у них хватит сил, терпения, чувства юмора эту самую любовь не губить и топтать, а растить и оберегать, и она не погибнет?… Может, не бедные дети, бедные родители, а счастливые дети и родители?! Ну, пожалуйста, ребята! Ну хоть на этот раз!!!

Дворцы, «Роллс-Ройсы», изумрудные лужайки, берилловые диадемы, собачки корги, Вестминстерские аббатства — чудные, прелестные декорации к истории о любви.

Смотреть на них без этой истории скучно, мы время от времени видим их в «Новостях», ну и что?! Нам-то они интересны именно и исключительно потому, что из «Роллс-Ройса» молодой отец вытаскивает корзину с младенцем, пятисотлетние газоны попираются кедами бутуза, а берилловая диадема украшает голову сияющей от счастья молодой матери и жены! И даже если — ну предположим — назавтра диадемы и аббатства провалятся в тартарары, эти двое прекрасно справятся. У них же останется его офицерская зарплата, он, в конце концов, вертолетчик, а не просто какой-то там прощелыга-принц! И что тут такого?! Ничего! Ведь ЛЮБОВЬ-то останется. Дай бог.

Вот, дорогой мой корреспондент. Об этом я и пишу. Я пишу истории о любви, которая сама по себе и есть окончательная награда, если она не больная, не бешеная, не выматывающая душу. Иногда я придумываю к ней красивые декорации — дома, машины, лужайки, а иногда и декораций никаких не придумываю, полным-полно историй, где герои живут в панельных домах и работают, скажем, в больнице!.. Это вам так сгоряча кажется, что все они про золушек. Ничего подобного.

Они все про людей, которым повезло встретить любовь и не убить, не пропустить, а остаться с ней рядом и стараться и дальше, чтобы она никуда не делась. Вот и ответ на ваш вопрос!..

Гораздо лучше меня его сформулировал писатель Дмитрий Быков, которого очень трудно заподозрить в том, что он любитель историй про золушек. «На самом деле все мы золушки, — сказал он мне как-то в разговоре, — и мужики и бабы. Все мы что-то трудимся, устаем, в себя не верим, чугунки ворочаем. До той самой поры, пока в одних-единственных глазах не увидим восторг и подтверждение: да, я самый лучший, самый умный, самый талантливый и нужный! Хоть в опорках, хоть в трусах, хоть в лохмотьях, какая разница! И в этот момент мы ррраз, и превращаемся из золушек в принцев и принцесс!»

Мы с Димкой давно превратились. Чего и вам желаем.

Анна и Сергей Литвиновы

Королевская ложа

В Королевский теннисный клуб меня привел Вик.

Он был настойчив и шумен:

— Совсем зачахла! Сидишь сычихой!

Я уверяла его, что вовсе не чахну: у меня дома есть телевизор и запасы хорошего кофе. Но Вик неумолимо тряс дорогой стрижкой:

— Тебе надо развеяться!

И вот я стою в неуютном коротком платье на теннисном корте. По другую сторону сетки мечется Вик. Его широкие шорты трепещут на весеннем ветру, он возмущенно машет на меня ракеткой, кричит:

— Набегай! Набегай на мяч, говорю! Обходи его справа и набегай.

Как это — обходить и набегать, — я не представляю. Все время кажется, что проклятый Вик целится мне прямо в нос. И я отпрыгиваю от упругих желтых кругляшков.

— Ты совсем потеряла форму! — возмущенно кричит он.

У корта толпятся высокомерные любопытные. Королевский теннисный клуб — элитарное, закрытое заведение. Иностранные дипломаты снисходительно наблюдают, как я спасаюсь от мяча. Персонал — все в одинаковых белых костюмах — старательно прячет ухмылки. Что мне сейчас полагается сделать? Швырнуть ракетку об землю?

К счастью, Вика отвлекает знакомая компания. Он забывает про меня, лезет обниматься. Ветер доносит: «Вы в ресторан? А я вот недотепу привел, пытаюсь обучить!»

Скотина он, этот Вик. Я бочком, с ракеткой под мышкой, выхожу с корта. Ныряю в сосновую аллею, без сил падаю на лавочку. В глазах мелькают желтые мячики. Я грустно откладываю ракетку, мимоходом замечаю: не очень-то мне идет короткое теннисное платье. Руки худые, а ноги… пожалуй, полноватые. Нет, просто не тренированные.

Мышц мало осталось. Раньше надо было за себя браться, когда менеджерши уговаривали — пойдемте с нами на шейпинг, пойдемте с нами в бассейн…

В сосновой аллее одиноко и тихо. Здесь нет официанток с соком на подносах, нет бизнесменов, покрытых фальшивым загаром. Я закрываю глаза. В нос бьется весенний воздух — свежесть вперемешку с хвоей.

— Прячетесь?

У моей лавочки стоит молодой мужчина. Штаны и футболка — белые. Я говорю и стараюсь, чтобы вышло гневно:

— Спасибо, мне ничего не нужно.

Он плюхается рядом:

— А я ничего и не предлагаю. Учиться теннису вам бесполезно.

— Кто вы такой?

Он пожимает плечами:

— Местный тренер. Занимаюсь с богатыми курочками.

Глаза у него глубокие, карие. В них отражаются сосны.

Я отодвигаюсь на другой конец лавочки:

— Пардон, мсье… Тренеры меня не интересуют.

Знаем-с, читывали романы, читывали — эти жиголо так и норовят прыгнуть в постельку к богачкам. Или к тем, кого они считают богачками.

Он говорит с ноткой гордости:

— На самом деле я студент. Закончу учебу — буду программистом. А здесь так, подрабатываю.

— Очень рада за вас!

Когда же он наконец отвалит?…

— А вы кто? Певица? По телевизору вроде вас видел.

Мог, конечно, и видеть. Только не на сцене. Я по другой части.

Глаза у него замечательные. А в остальном — мышцы да смазливая морда. Халявщик.

Я встаю. Нужно привыкать быть высокомерной.

— Спасибо за компанию… юноша.

На лавочке у корта нетерпеливо вертится Вик.

— На-астик? Ну куда ты делась?

Я категорически отказываюсь вернуться на корт. Вик сдается. Ведет меня в ресторан (улитки, между прочим, несвежие). Затем отвозит домой. Когда я выхожу из машины, он кричит мне вдогонку:

— Эх ты, спортсменка! Ну и сиди перед своим ящиком!

* * *

Понедельник начался в семь утра. Ленинградское шоссе было забито, и в Шереметьево я чуть не опоздала. Джайлс прилетел сонный и желчный: его соседом в самолете оказался нестерпимо болтливый коммивояжер. «Пришлось обещать, что куплю у него партию принтеров… А где я буду жить? Опять в «Балчуге»? Фу, там так шумно. Ой, у тебя все та же машина! Ей же уже два года! Полтора? Ну, все равно пора менять». Он ворчал всю дорогу до гостиницы. Я старалась не смотреть на его кислую физию со следами недавней подтяжки. Хорошо бы Джайлс успел отдохнуть до обеда, когда мы начнем работать.

В офис я приехала в десять. Утренним затишьем и не пахло. Бизнес кипел, телефоны разрывались, на меня сыпались обычные проблемы. Сына издателя Ткаченко в монтанском колледже замели с марихуаной. Дочка композитора Ходакова в истерике звонила из Англии и жалилась, что она постоянно ходит голодной, а от овсянки ее тошнит. «Наверняка залетела. От местного тренера по теннису», — подумала я, слушая ее кислый слезливый голосок. Надо будет позвонить директору школы. Попросить, чтобы девчонку срочно посмотрел врач.

К одиннадцати стали подходить клиенты. Все как обычно: «Можно сначала аванс, а остальное потом? Я жду денежных поступлений со дня на день… Вы гарантируете, что она не начнет там курить? И… в общем… не заведет себе приятеля?…»

Дочка клиента сидит рядышком. Чистое, без косметики, лицо, скромная юбка по коленки, глазки потуплены. А из-под пуха ресниц так и брызжут искорки: «Эх, вырвусь отсюда! Буду в Штатах учиться! О-о, как я там развернусь!!!»

Приезжает Джайлс. Он выспался и шныряет по всему офису. Роется в рекламных буклетах. Просматривает видеотеку. Инспектирует менеджеров и даже проверяет, достаточна ли память у наших компьютеров. Джайлсу Седдонсу все можно. Он — директор американской корпорации, практически монополист на все школьное образование в Штатах. Если Джайлс возьмет нас в свои представители… Я улыбаюсь ему: «У нас на сегодня большие планы. Большой театр и ужин в «Черной кошке»… Да, так и называется — «Black Cat».

Жаль, что некогда наложить свежий макияж. И вечернее платье я в офис привезти не догадалась. А в Большом театре у нас королевские места — ложа литеры D, первый ряд. Билеты стоили по триста долларов каждый. Джайлс ахает: «Вау! Здесь сидят президенты!»

— А ты и есть президент, — подлизываюсь я.

Как хорошо, что не поскупилась на правительственную ложу.

Давали «Анюту». В главной роли — Ананиашвили. Джайлс раскинулся в своем кресле, прикрыл глаза под грустную увертюру. Мне в ухо сзади прошипели: «Пардон, мадам».

К своим местам в ложе пробирались дородная тетя в бриллиантах и молодой смазливый парень. Я сразу же узнала его. Это был тренер из Королевского теннисного клуба.

Подняли занавес. «Анюта» — грустный балет. Первая картина — похороны. На сцене — церковь, гроб, люди в черном. У Джайлса — вот тебе и акула капитализма! — на глазах слезы выступили. Он казался очень стареньким — как мой дед, дремлющий на лавочке под солнцем. А молодой тренер — он сидел по другую сторону от меня — прошелестел в ухо:

— Привет, малышка!

— Псыть!

Я так на кота цыкаю. Когда он новую мебель когтями дерет.

Тренер на цыканье не отреагировал:

— Меня, кстати, Владик зовут. А вас?

Его спутница элегантно спустила с колен холеную бриллиантовую руку и ущипнула невежу за бок. Вадик глухо пискнул и замолк. Похороны закончились. Я увлеклась сценой на бульваре. Ветреную Анюту обхаживает красавец-студент, а старый чиновник пыхтит от страсти и размахивает дорогим букетом.

Джайлс пытался дирижировать в такт музыке. Дорогая спутница тренера Владика одобрительно покачивала головой. А Владик, кажется, пересчитывал хрустальные подвески на театральной люстре.

В антракте в ложу явилась русская красавица — официантка с длинной русой косой. Она предлагала икру и шампанское. Джайлс, который, похоже, именно так и представлял себе красивую жизнь по-русски, заказал два ведерка: в одном — бутылка, в другом — черная икра. Официантка широко улыбнулась. Заказ был исполнен мгновенно. А счет девушка сунула мне в руку — умница, понимает, что к чему. Еще двести баксов. Джайлс, ты просто обязан взять меня в свои представители.

Владик и его пожилая подруга весь антракт где-то шлялись и вернулись лишь с первыми аккордами нового действия. Он отодвинулся на безопасное расстояние от шипучей спутницы и опять склонился ко мне:

— Так как вас все же зовут?

Я отвернулась. Владик не отставал:

— Я все равно узнаю. Хочу пригласить вас в кино.

В полумраке театра он смотрелся красиво. Молодой, беззаботный, сильный. Не то что мой дряхленький Джайлс, которому уже не помогают ни массажи, ни ежедневный теннис. Этот Владик по-своему неглупый, жизнь правильно строит. Работает тренером в дорогом клубе, прогуливает по театрам бриллиантовых старушек. И одновременно кадрится к соседке по правительственной ложе. Я-то моложе. Но тоже с деньгами.

— Так как насчет кино? Я балет терпеть ненавижу.

Он воровато оглянулся на свою спутницу и слегка коснулся моей руки.

Анютин муж на сцене получил от его сиятельства орден и принялся прыгать от счастья. Я на секунду отвлеклась от его победного танца и с достоинством прошептала:

— Владик! Оставьте меня в покое!

Не нужна мне его гора мышц.

* * *

Неделька выдалась сумасшедшей. Мы с Джайлсом подписали договор о намерениях, и он отбыл в свою Америку. На прощанье высокопарно сказал: «Теперь ваша фирма выходит на новый виток развития». Пока никаких витков не наблюдалось. Обычная текучка. Английское посольство не дает визу девочке по фамилии Гордиевская — требует подтвердить, что она не является родственницей знаменитого шпиона. Секретарша Машенька, как обычно, путает факсы и блеет по-английски так, что сам черт не разберет. Звонят из заграничных школ: где оплата? Почему дети не хотят ежедневно стирать футболки? Я всех умасливаю и строю, примиряю и покрикиваю. К вечеру пятницы сил нет ни на что. Я возвращаюсь домой в десять вечера. Темно и грустно. Только кот с укоризной мерцает глазами. И даже на колени не идет — сердится, что целыми днями сидит один. Я откупаюсь от обиженного зверя новым сногсшибательным кормом и плюхаюсь на диван — обшивку кот ободрал окончательно. Телевизор? Газеты? Поужинать?

Звонит телефон. Хорошо, что трубка лежит рядом — к аппарату я бы не потащилась.

— Настя? Это Владик.

— Какой Владик? — Клиентов с таким именем у нашей фирмы нет.

— Из Большого театра Владик. Вы обещали сходить со мной в кино.

Я не могу удержаться от усталого смеха:

— Да неужели?

— Ну правда, давайте сходим. Я и билеты уже купил. Завтра, на два часа дня. Вы как раз выспитесь…

— Откуда ты узнал мой телефон?

— Виктор дал.

Вик, ну и подлюга! Дает мой номер каким-то тренерам! Впрочем, он давно говорит, что мне пора замуж. Или хотя бы получить порцию, как он выражается, мужских витаминов.

А правда, когда я последний раз была в кино? В институте, наверно. И то на младших курсах. Сейчас развлечения другие. Ужин — там, казино — сям. И все время — с дедами. Когда я последний раз встречалась с кем-то младше полтинника?

— Хорошо, — вздыхаю я. И сама перед собой оправдываюсь: «Ну и пусть он халявщик. И жиголо. Зато молодой и красивый. И вежливый. А в ресторан я его не поведу. И покупать ему ничего не буду. Кино — и все тут. Может, по бутылочке пива выпьем в буфете…»

* * *

Владик явился, сгибаясь под тяжестью огромной корзинки с розами.

— Это вам, Настя. Поздравляю!

— С чем же?

Цветы меня впечатлили. Мы даже инспекторшам в налоговую и то носим букеты поскромнее.

— Как — с чем? Весна на улице! Красота, солнце. И вы такая красивая, солнечная!

— Стипендии хватило? — Я спускаю его с небес на землю.

— Какой стипендии? А, это, — он кивает на корзинку, — да, как раз. Вся стипуха и ушла. Только на пиво осталось.

Мы волочем цветы в мою машину. Потом покупаем пиво. До сеанса еще час времени.

— Ты же говорил, что начало в два?

— Соврал! — легко признается он. — Хотел поболтать немного. По бульвару пройтись. Вам свежий воздух нужен. — Владик внимательно смотрит мне в глаза.

Я тщательно накрасилась. Цвет лица изумительный. Но ненастоящий. Хорошая пудра плюс немного румян. А Владик пышет здоровьем. Конечно, его работенка в теннисном клубе явно попроще моей.

Он берет меня под руку:

— Вы всегда так работаете?

— В смысле?

— Ну, я вам домой столько раз звонил… И все время никто не отвечает. А после десяти я набирать стеснялся.

— Я прихожу только в одиннадцать. И вообще, Владик… называй меня на «ты». Мне только двадцать семь, — выдаю я страшную тайну. (На самом деле мне чуть за тридцать.)

— А мне — двадцать пять! Идеальный, кстати, возраст. У меня мама на два года старше папы. И брат моложе своей жены.

Ого, мы уже говорим о совместной жизни!

Явно рано. Но идти об руку с ним мне нравится. Шаг у него легкий, осанка шикарная — я изо всех сил стараюсь тоже распрямить плечи. На бульваре легко и шумно. Озоруют подростки, старушечки прогуливают пуделей. Я мельком посматриваю на прохожих. Почти у всех в глазах отражаются весна и солнце. Все с нетерпением ждут отпусков, пляжей, дач. Кажется, только я думаю о том, что летом у нас на фирме постоянный аврал. Дети ездят на каникулы по всему миру, а я разрываюсь, чтобы за всем уследить.

— Нравится… тебе, — Владик поколебался, отказываясь от «выканья», — твоя работа? Ты заграничным образованием занимаешься? Ездишь, наверно, много?

— Сейчас уже не езжу. Некогда. Менеджеров отправляю, — честно признаюсь я.

В его глазах сверкает удивление:

— Есть возможность развеяться — и ты не едешь?

— Я буду шляться по заграницам — здесь на фирме бардак устроят. Да и потом какое там развлечение в этих разъездах. Не на экскурсии же! Школы посмотреть надо. С директорами пообщаться. С детьми поговорить. Больше ни на что времени не остается.

— А я люблю ездить, — честно говорит он.

— С кем ты ездишь? И куда? — не очень вежливо спрашиваю я. Интересно, признается, что за границу его вывозят богатые дамочки?

Владик немного смущается:

— Я езжу… на стажировки от института. Во всей Европе уже был. И в Штатах.

Так я и поверила тому, что в наших институтах еще остались заграничные стажировки! Владик явно врет. Спросить, что ли, его впрямую? Нет, зачем расстраивать. И самой расстраиваться. Ведь с ним легко и молодо. Когда в кино он берет меня за руку, я чувствую себя юной и глупой студенткой. Мне даже удается — на весь сеанс! — забыть о том, что в понедельник у нас налоговая проверка, а со вторника мы начинаем оформлять документы на летние каникулы.

А когда мы выходим из киношки, я даже начинаю завидовать тем, у кого нет ни собственной фирмы, ни денег…

Но я, конечно, никогда не променяю свое дело на симпатягу Владика. И не буду тратить на него деньги, которые можно вложить в развитие бизнеса. Или в собственную новую машину. Он, кажется, это понимает. Мы скомканно прощаемся. В машине удушающе пахнет его розами. Я спешно возвращаюсь домой. На автоответчике сообщение Джайлса: «Настя, дорогая. Через неделю, в пятницу, я буду в Лондоне. Мне очень надо с тобой поговорить. Ты не могла бы прилететь? Я заказал тебе номер в «Рице».

* * *

Рабочая неделя завертела и закрутила. Я напрочь забыла о встрече с Джайлсом. Опомнилась только в четверг — пришлось переплатить за билет вдвое. А вот про Владика иногда вспоминала. Особенно когда напротив меня в кабинете восседал очередной богатый папик. Папики были все на одно лицо: важный вид, шелковый галстук и руки в старческих пятнах. Я им кивала и улыбалась, а в глазах мелькал Владик. Его стройные ноги в джинсах. Юное беззащитное лицо. Глаза. Вечерами, возвращаясь домой, включала автоответчик. Он не звонил. «Понял, что со мной ничего не светит. Что халява не пройдет», — утешала себя я. И расстраивалась. Тянуло на философские мысли: «Зачем мне все это? Бесконечная работа, встречи, тусовки? Что будет дальше — когда мне исполнится сорок, пятьдесят, шестьдесят?»

В четверг ночным рейсом я улетела в Лондон. Номер в «Рице» оказался двухкомнатным — с цветами, картинами и шоколадкой на подушке. Я добросовестно расшвыряла одежду по всему пространству, плюхнулась в кресло и задумалась: «Что это с Джайлсом? Зачем он меня позвал? Почему заказал номер люкс? Неужели начинается тот новый виток в бизнесе, о котором он говорил? Или же мне самой придется платить за это великолепие? Но тогда это свинство. Выкладывать по две штуки за ночь в отеле я еще не привыкла».

Спать не хотелось, глушить в одиночку джин с тоником тоже. Я натянула джинсы с футболкой и выбралась из рицевского великолепия в лондонскую ночь. Портье в лобби проводили меня недоуменными взглядами. Пожалуй, я первый жилец люкса, который одет не в вечернее платье.

В захудалом барчике я познакомилась с девчонками из России. Студентки, живут в общаге, в Лондон приехали тусоваться.

— А ты сюда зачем?

— Да тоже тусоваться, — решительно ответила я.

Мы всю ночь проторчали на дискотеке. Оказалось, что я еще неплохо танцую. По крайней мере, молодежь на меня косилась. Предлагала прогуляться на чашечку кофе. На медленных танцах я падала в крепкие объятия молодых лондонцев и чувствовала себя юной и глупой.

В гостиницу вернулась поздно. Занималась заря. У стойки портье стоял Джайлс — он только что прилетел. Меня он не узнал — привык, что я всегда рассекаю в юбках ниже колена. Ну и отлично. Я поднялась в свой номер, приняла душ и бросилась в четырехместную кровать. На душе было легко и молодо. Телефон я отключила. С Джайлсом ничего не случится, если он подождет, пока я высплюсь.

* * *

За обедом Джайлс меня огорошил:

— Давай сегодня не будем о бизнесе, ладно?

Я глупо спросила:

— Но зачем ты меня сюда позвал?

Он простодушно ответил:

— Решил, что тебе надо отдохнуть. Погуляем вместе по Лондону. Развеемся.

Какие они все заботливые! Что Вик, что тренер Владик. Теперь и Джайлс туда же. Все пекутся о моем отдыхе.

Я грустно вздохнула. Честно говоря, были мысли, что мистер Седдонс предложит мне что-нибудь новенькое. Например, инвестировать капитал в мою фирму. Или, на крайний случай, бесплатную стажировку в Гарварде. А он — погуляем, развеемся… Фу.

Джайлс продолжал:

— Я запланировал большую программу. Сегодня вечером — балет. Завтра — едем на побережье. В воскресенье — финал Уимблдонского турнира. Я забронировал ложу.

Я капризно — как и полагается девушке, которую привезли развлекать, — проныла:

— Теннис? Скучища.

— Но ведь это финал! Как ты не понимаешь? Будут королева, министры! — обиделся Джайлс.

Все как всегда. Элитарный отдых в обществе элитарных бизнесменов. С языка просилось: «А спать мне с тобой придется?»

Но я промолчала.

Джайлс ответил на мой вопрос в тот же день, за ужином.

Когда принесли десерт, Джайлс полез в карман пиджака.

— Только не сигару, умоляю! — воскликнула я.

Он вытянул коричневую «Гавану» и желтую коробочку. Перекинул ее через стол:

— Открой!

На черном бархате мне улыбался бриллиант. В оправе из белого золота. Я подняла глаза. Джайлс раскуривал вонючую сигару. Он выдохнул дым и вкрадчиво спросил:

— Ты ведь выйдешь за меня замуж?

* * *

Выходные летели в легком лондонском тумане. Я улыбалась Джайлсу, внимала его планам:

— Жить будем на два дома. В Нью-Йорке и в Москве. Только не в твоей халупке, ладно? Купим коттедж. Твою фирму придется расширить — с таким штатом ты с потоком не справишься. Будешь отправлять в Штаты по пятьдесят человек в месяц.

Вау! Вот это размах! Деньжищ будет — туча!

Джайлс продолжал:

— Впрочем, если не хочешь — не работай. Я подготовил брачный контракт. Тебе полагается сто тысяч в год — на личные расходы. Надеюсь, этого хватит…

Фантастика! А еще говорят, что американцы — жлобы!

Но я привыкла играть. И ни на что сразу не соглашаться. Ласково потрепала Джайлса по имплантированным волосенкам. Провела пальцем по его крашеным бровям:

— Милый! Я пока ничего не обещала…

* * *

В Уимблдон мы ехали в лимузине. Розовом — а-ля Пугачева. Цвет машины совершенно не подходил к моему зеленому платью. Джайлс ворковал под сонный шорох кондиционера:

— Настьенька? Ну, что ты решила?

Лимузин с кондиционером мне нравился. Покорные нотки в голосе Джайлса — тоже. А вот сам он — не очень. В окна машины билось июньское солнце и безжалостно освещало морщины на лице моего жениха. А пальцы, которыми он шелестел по моей руке, были жесткими, как наждачка.

Я улыбнулась, вдохнула побольше освеженного воздуха. Спросила, стараясь, чтобы получилось капризно:

— Зачем ты меня сюда везешь? Охота была печься на трибуне…

Джайлс важно ответил:

— У нас билеты в королевскую ложу. Там зонтики от солнца.

— Ну тогда ладно, — смилостивилась я. — Кстати, кто сегодня играет?

Джайлс нажал кнопку связи с водителем. Стекло опустилось, шофер протянул программку. Джайлс нацепил очки:

— Так, финал… Агасси против Бодрова.

— Агасси знаю. А этот, второй, наш, что ли?

— Ваш. Из России. — В голосе Джайлса затрепетало уважение. — Открытие сезона. Это его первый турнир.

Агасси я видела и знала, что обыграть его может только Сампрас. Ну или, может быть, Кафельников. Честно говоря, мне совсем не улыбалось наблюдать, как соотечественник Джайлса размажет по корту какого-то нашего Бодрова, которому случайно удалось добраться до финала.

Мы вошли на стадион.

Молодежь разместилась на трибунах. В преддверии игры тянула пивко и кадрилась. Мы прошествовали в ложу. По соседству восседали солидные дядечки в компании молодых девиц. Здесь было чинно и скучно.

На трибунах отчаянно заорали: на корт выходил Агасси. Я вскочила, присоединилась к хору молодых голосов… Джентльмены из соседних лож — они остались сидеть — с осуждением уставились на меня. Джайлс, кажется, был скандализован:

— Настя, пожалуйста, сядь…

Ну и нравы в этих королевских ложах.

Я оскорбленно села на место.

С трибун опять заорали — на сей раз потише. На корт выходил противник Агасси. Я отвернулась от Джайлса.

А тот продолжал тянуть свое:

— Настя, так вы принимаете мое предложение?

Открытие сезона. Россиянин Бодров в этот момент повернулся в сторону королевской ложи.

Я, наверно, смотрелась лягушкой — в зеленом платье, глаза вытаращены, рот открыт…

А Владик Бодров, мой знакомый по московскому теннисному клубу, слегка поклонился в нашу сторону и послал воздушный поцелуй. Английская королева — ее ложа была рядом с нашей — наверняка подумала, что поцелуй адресован ей.

Но я-то знала, что «студент-программист» и «тренер», российская теннисная надежда Владик Бодров шлет его мне.

Я скрестила пальцы на удачу, вскочила и отчаянно, на весь Уимблдон, прокричала:

— Давай, Владик! Я с тобой!

Евгения Михайлова

Эмма на выданье

У нее было кукольное неподвижное личико и очень крупное, грузное тело. Даже сама Эмма находила минимум изменений в своем лице на протяжении двадцати лет — с того возраста, когда она начала смотреть на себя в зеркало сознательно и пристально. Этот интерес она обнаружила в себе примерно в пять лет. И отлично помнит момент.

Ее мать, яркая, эффектная Надежда, долго и вдохновенно собиралась в гости. Одевалась, красилась, душилась. По-разному укладывала свои густые каштановые волосы, стирала одну помаду, накладывала другую. Результат Эмме показался таким ослепительным, что она не сдержала восхищенного стона. Мама ласково посмотрела на нее, приняла восхищение как должное и легонько погладила по голове, точнее, по поверхности волос, чтобы не повредить свежий маникюр и не зацепить тонкие детские волосики кольцами с крупными камнями.

После ее ухода Эмма подошла к большому зеркалу, включила все светильники вокруг него и стала рассматривать свое лицо. Она искала сходство с мамой. Она хотела увидеть надежду на то, что она тоже может стать взрослой, уверенной, блестящей женщиной.

И она увидела. Наверное, впервые увидела свои небольшие глаза красивой миндалевидной формы и удивительно глубокого, теплого каштанового цвета. Свой нежный розовый рот, такой правильный, как будто его только что нарисовал художник-кукольник. Свой точеный носик, щеки, как из белого мрамора, аккуратные уши и стройную шею. Нет, в ней не было сходства с Надеждой, ничего похожего на выразительное, страстное, худощавое лицо в пересечениях тонких морщинок-паутин, следов постоянной смены выражений. У Эммы было одно выражение — то, которое она увидела в зеркале двадцать лет назад. Видит его она и сегодня. Это застывший печальный вопрос. О чем? Обо всем.

Тогда она впала в детское отчаяние. Она не похожа на мать, она вообще не видит в себе сходства с живыми женщинами. Только кукла Зоя выглядит как ее сестра.

И не просто выглядит. Она хранит свою молчаливую, строгую, одинокую тайну, как и Эмма, которая за всю свою жизнь так и не поняла, как можно о себе говорить с другими людьми. Как можно их пускать в свою секретную, загадочную и постоянно меняющуюся страну. Тогда, двадцать лет назад, то были сказочные дворцы с прекрасными рыцарями и дамами, любезность, подарки, цветы и музыка. Сейчас — то, что осталось после бомбежек, разрушивших детство, после невзгод и пожаров, которые непременно уничтожают все сказки. Руины замков, редкие уцелевшие рыцари, усталые, постаревшие и покрытые гарью. И девочка с кукольным лицом, которая от генетической обреченности, неудач и кислотных осадков стала великаном, слонихой. Сидит одна и смотрит на свои ладони с тонкими пальцами пианистки, сквозь которые вытекли, как песок, все надежды, спасительные обманы и иллюзии.

Эмма — дочь Надежды только по факту рождения. Характер, склонности, вкусы и предпочтения она унаследовала от отца, яркого, взволнованного мечтателя, который запоем читал, рисовал необычные картины и никому, кроме семьи, их не показывал. По образованию папа Саша был физик, немного поработал в НИИ космических исследований. Но и работа по приказу — от и до, и жизнь по стереотипу — без полета и свободы, — тягостные отношения с женой, для которой он был лишь приемлемым фоном, — все это привело его к ранней и, пожалуй, желанной смерти.

У папы Саши были такие же красивые глаза, как у Эммы, он был таким же крупным, с возрастом даже грузным. Но он был мужчиной, в его варианте это выглядело по-мужски привлекательно. Он смотрел на дочь всегда с виноватым видом, готов был подарить ей все на свете. Жалел иногда, что она такая скромная и так мало хочет. Но он тащил ей куклы — всегда не одну, книги, позже любую технику, которая появлялась в магазинах. Эмме так много не нужно было. У нее сердце разрывалось не от радости, а от жалости к нему. Папа готов был душу ей отдать, наверное, потому, что она так похожа на него.

«Папа, папа, — вздыхает Эмма. — Я приняла с благодарностью твою золотую душу. А вот свою фигуру ты мог бы не передавать по наследству. Ты перестарался. Такая проблема».

Эмма закончила папин физтех, когда его уже не было на свете. И распределилась в его институт. Знакомые помогли. Но она не захотела заниматься наукой, хотя была очень сильной студенткой.

Она устроилась системным администратором. Это маленькая зарплата, никакой своей темы и, в общем, никакой перспективы. Человек на обслуге приборов. Деспотичного компьютерного короля. Но Эмме нравилось. Так она берегла себя. Физика была властелином одушевленным. Ее устраивало не служение, а партнерство, ей был необходим вдохновенный поиск, страсть. Крохи открытий, моря отчаяния, бессилия и годы блуждания в темноте, чтобы выйти на тропинки, уже освещенные другими, более сильными и умными. А мир компьютерной техники — такой чудесный, такой развивающийся, такой бездушный. До упоения, до смешного бездушный. Он оставлял Эмме возможность думать о себе.

Для женщины Эмма не только слишком крупная. Она еще и умнее, чем хотелось бы большинству мужчин. Это она тоже поняла давно. Все, чего Эмма до конца не могла осмыслить сама, ей объясняла бабушка. Бабушка была единственным человеком, с которым Эмма могла говорить о себе. Эмма не похожа и на бабушку, несмотря на почти одинаковые, красивые черты лица. Тут понятно. Не было на свете людей, похожих на бабушку Эммы. По формальному счету это большое везение — родиться в такой семье. Быть инфантой королевы Лизы. Так они с папой называли бабушку, чтобы не путать с английской королевой. Но они не зря тезки.

Елизавета Корнеева была действующим академиком РАН, директором НИИ, членом множества советов, комитетов в ученых сообществах мира. Она была известной, страшно авторитетной, состоятельной и властной. Она верила только своим решениям, все, кто был с нею связан, верили только ее решениям. И никому рядом с ней не приходило в голову, что можно действовать без Елизаветы.

Она любила сына деспотичной любовью, не оставляя за ним права на самостоятельные поступки. Но он разочаровал мать женитьбой на пустой и ограниченной бабе. А внучку Елизавета любила иначе. Ради Эммы она отказалась бы от многого, если бы понадобилось. Или взвалила бы на себя еще в сотни раз большую нагрузку. Она понимала, что снять с Эммы материальные и финансовые трудности — это самая малость. Там такая сложная душа, такие обнаженные нервы, такой глубокий интеллект с уходом в пропасть тоски по гармонии… Там детская восприимчивость и взрослые фобии. И никакой свободы в мыслях и поступках.

Елизавета винила себя. Тут и гадать нечего: в ореоле ее авторитарности гасли куда более сильные личности, чем Эмма. И она искала научно выверенные способы разбудить в Эмме деятеля, бунтаря. Разбудить в ней непредсказуемую и чувственную женщину, способную получать удовольствие от того, что она такой родилась. Вот такой. С прелестным личиком куклы и крупным, устойчивым телом любовницы, жены, матери.

Но Эмма девушка на двадцать шестом году жизни.

— Бабушка, — отбивается она, — ты почти убедила меня, что это увечность. Но что ты предлагаешь? Отдаваться любому, кто сделает неприличное предложение?

— Пока ты будешь считать все естественное неприличным, тебе никто никаких предложений не сделает, — непримиримо говорила бабушка. — Надо все знать. В том числе от чего отказываешься.

— Ну, вот сегодня я получила по имейлу четыре приглашения на свидания. Что ты посоветуешь? Я толком не знаю ни одного из них.

— Разумеется, пойти на все четыре. Разведи по времени. И посмотри на них по очереди.

— А если они предложат постель?

— Да… — не очень уверенно, но упрямо произнесла бабушка.

— Я обожаю тебя за непристойность, бабушка. Как-нибудь наберусь духу и спрошу, что было у тебя на любовном фронте в моем возрасте.

— Наберись, дорогая. Это яркие и взрывоопасные воспоминания. Тот аспект жизни, когда не стоит ограничивать себя ни в качестве, ни в количестве. Зарядка бодрости надолго.

— Вот, оказывается, главное условие карьеры большого ученого и академика!

— Тебе кажется, что ты шутишь. Но в уникальном случае это так. Ты не сомневаешься в том, что я — уникальный случай?

— О нет. Ты дивная, чудная, особенная. Я так люблю тебя.

Это было правдой. Елизавета в свои семьдесят пять была так живописна, так интересна, так повелительно обаятельна. Вот кого Господь поцеловал при рождении.

Тот вечер Эмма, конечно, не бросилась делить между четырьмя полузнакомыми претендентами. Пролежала, как всегда, на диване в своей большой, отлично обставленной с бабушкиным вкусом и щедростью комнате. В ушах наушники, на полу несколько раскрытых книжек: Эмма никогда не забывала, на каком месте сюжета она прервалась. Пальцы бегают по клавиатуре ноутбука: она участвует в дискуссии о будущем интернета и о роли в этом будущем особо одаренной человеческой индивидуальности. На стене большой монитор, по которому Эмма смотрит только английские сериалы. На столике рядом соки, кофе, соленые сырные крекеры и бабушкины фирменные пирожки из творожного теста с яблоками. Ну нет осиной талии и тонкой фигуры с кожей, плотно натянутой на каркас костей, — так что же делать? Не убиваться же и не голодать. Эмма не приучена к лишениям. Не с такой бабушкой, не с таким безвольным характером.

И никому бы не пришло в голову, что весь этот набор привычных и требующих внимания занятий для Эммы — просто фон. Она сейчас напряженно думает о себе. Зерно, посеянное бабушкой, всходит и крепнет, оно требует логической подпитки. Да, нельзя отвергнуть то, о чем нет представления. Это дилетантский подход. Это неспособность Эммы соединить научный поиск со страхом перепуганной девчонки, бабушкиной внучки с поздним половым развитием. Да, у нее были физиологические проблемы, связанные, как сказали хорошие врачи, со слишком сильными психологическими переживаниями. С созданными для самой себя барьерами. Эмма поставила крест на своей женственности, не осознав ее: просто по внешнему признаку. Прочитав массу книг, она сделала строгий вывод: объект мужского вожделения описан в исчерпывающих деталях. Это героиня — жертва «Коллекционера» и других маньяков. Это, наконец, всемирное обожествление типа, венцом которого стала Мэрилин Монро. Как бы ни злились и ни завидовали другие женщины, — для мужчин неотразимы миниатюрные блондинки. Метр шестьдесят, белокурые длинные волосы, большие томные, светлые глаза, полные, зовущие, созданные для слов любви губы. Любят разных, об этом тоже есть в книгах, а хотят — безнадежно и неутолимо — только таких.

Таким был научный вывод Эммы в теории страсти. Ей было бы стыдно позволить себе влюбиться, стать смешной, сделать смешным другого человека. И ее тело как будто замерло. У нее не наступило половое созревание. Она не чувствовала желания в ситуациях, которые будят чувственность всех подростков.

Эротические фильмы, книги, картинки из жизни.

И все же Эмма влюбилась. Это случилось в выпускном классе, когда к ним пришел молодой учитель физики. Константина Сергеевича ученики за глаза называли Костиком, а он всем откровенно предпочитал Эмму. Ему было просто интересно с ней говорить и спорить о физике. А у нее колотилось и болело сердце от его близости. Ничего, конечно, между ними не случилось. Костик, ко всему, очень уважал бабушку Лизу. Эмма закончила школу. А через год встретила Костика на одном из бабушкиных приемов. Просто поговорили, как раньше. А ночью ей стало плохо, бабушка уже собиралась вызвать «Скорую», но оказалось, что у Эммы просто первая менструация. Она проснулась.

Да, теперь она знает, о чем речь. Чисто теоретически. Но эксперимент необходим.

Эмма выбрала день и человека. Именно в таком порядке. День, когда она себе даже немного нравилась, в ясном воздухе ей легко дышалось, она хорошо выспалась и все продумала. Бабушка была в командировке, мама уже год жила у очередного возлюбленного. На работе Эмма подошла к самому симпатичному сотруднику, немного похожему на папу Сашу, который уже устал приглашать ее в кино, и сказала:

— Ты не разлюбил кино, Витя? Мы могли бы посмотреть его у меня. Гораздо приятнее, чем в кинотеатре. У нас всегда есть что-то вкусное в холодильнике. И даже бар.

Обалдевший от неожиданности Витя только кивнул. Эксперимент получился. Эмма поздно вечером нежно поцеловала Витю, сказала:

— Мне было очень хорошо. Ты потрясающий. Но не будем форсировать события. Ты же знаешь: я тугодум.

— Я не знал, что я у тебя первый. — Витя был немного перепуган.

— Все нормально. Я так решила. Не думай об этом. Это тебя ни к чему не обязывает.

Эмма думала всю ночь. Да, она разрушила одну фобию. Витя говорил ей, что она хороша собой. Даже если допустить, что это ритуальная вежливость момента, он реально испытывал желание. Это возможно. И ей было совсем не противно.

Как минимум. Сейчас, когда прошла боль, она понимает, в чем суть, как просит удовлетворения организм, освободившийся от диктата мозга. Да, все возможно, но не с этим человеком. Хотя Витя очень милый.

Когда вернулась бабушка, Эмма спокойно сказала:

— У меня для тебя сюрприз. Моего увечья больше нет.

— Ой, — вдруг испугалась храбрая бабушка Лиза. — А как же…

— Все под контролем. Объект тоже. В смысле это было разовое использование.

— Фу! В тебе появился цинизм. Хотя, с другой стороны, для него тоже настало время. Поздравляю.

С того дня начался период под названием — Эмма на выданье. Бабушка, ее многочисленные подруги устраивали наперегонки годовщины разных событий, не всегда существовавших, дни рождения, вечеринки по поводу защит всех диссертаций. Приглашались самые завидные женихи. Поскольку вкусы Эммы были неизвестны даже ей самой, разбираться в них приходилось опытным путем.

Бабушка свозила Эмму в элитный салон-парикмахерскую, поездили по мастерским дизайнеров одежды. Эмме чуть осветлили и уложили ее прямые, слишком строгие и скучные волосы. Они стали послушнее, пышнее, цвета новорожденного каштана в лучах солнца. Платья она выбрала черные и белые. Строгого покроя, но чтобы они открывали красивые руки и шею, подчеркивали небольшую для ее фигуры грудь. Еще одна неприятность, Эмме казалось, что маленькая грудь сбивала все пропорции в сторону неженственности. Подвели ресницы надолго, подобрали помаду темного золота. Бабушка долго, задумчиво смотрела на Эмму, затем заключила, как всегда, авторитетно:

— Есть женщины, более красивые, есть более эффектные и броские. Есть моднее, современнее, сексапильнее. Но такой — именно такой — нет. Ты уж мне поверь. Ты всегда боялась сравнений с другими женщинами. Так вот: повод для сравнения стал до призрачности условным. Ты — редкая индивидуальность. А это ко многому обязывает тех, кто решится на серьезный шаг.

— Сурово, — улыбнулась Эмма. — Я на месте этих несчастных воздержалась бы от подобных решений под твоим микроскопом.

В новом, почти светском периоде жизни было много любопытного. Во всяком случае, просто так ни одна девушка не встретится ни на улице, ни на работе с таким количеством умело отобранных женихов.

Все они в какой-то степени имели отношение к науке. Но были мужчины, которые создали свой околонаучный бизнес: производство и поставка техники, лекарств.

Арсения на один из вечеров привел бабушкин подчиненный по фамилии Федоров. Привел совершенно не по тому поводу. Федоров был весь в решении проблемы оборудования своей лаборатории и попросил Елизавету оценить поставщика, его предложения, помочь с поиском денег и заодно поторговаться с Арсением Плотниковым, совладельцем «Медтехники». Елизавета окинула взглядом Арсения, послушала его минут десять и пригласила остаться на ужин по очередному придуманному случаю. Арсений подходил — не то слово. Он просто сиял на фоне худого, длинного, сутулого Федорова с его вечно скептическим выражением лица и хроническим недовольством устройством мира. Поставщик Арсений был статен, строен, одет с иголочки. У него было ухоженное и в то же время волевое лицо, довольно красивые серые глаза и, конечно, открытая белозубая улыбка — залог успешных сделок.

И вот что интересно. Арсения никто не готовил к знакомству, никто даже не знал, нужно ли ему что-то подобное, свободен он или женат. К слову, Елизавета не считала брак непреодолимой помехой в любви. На ужине было несколько других молодых женщин. Но Арсений сам заметил, откровенно выделил Эмму и к концу вечера проявил неожиданную для всех инициативу. Эмма потом долго пытала бабушку: не был ли это тщательно отрепетированный спектакль. Арсений увлек Эмму в небольшой кабинет рядом с гостиной, сжал ее руку и торопливо шепнул:

— Тут у вас все свои. Меня даже никто не знает, кроме этого хмыря, который притащил меня сюда. Я боюсь, что мы больше не сможем увидеться. Умоляю: дайте ваш телефон. Да, чуть не забыл. Я никогда не встречал такой женщины, как вы.

— Какой? — требовательно уточнила Эмма.

— Не знаю. Потрясающей. Мы должны встретиться.

И он поцеловал Эмму таким поцелуем, что тело Эммы напряглось и вспыхнуло. А подумала она почему-то о Вите. Остро его пожалела. Да, это другой уровень. Совсем.

Бабушка задумчиво покачала головой в ответ на вопрос о подготовленном спектакле:

— Нет. Он случайно к нам попал. Федоров привел ко мне оценить поставщика. Так что не спектакль. И это единственное, что меня настораживает. Не люблю самодеятельности.

Они встретились сразу в его отличной и явно холостяцкой квартире в центре. Эмме легко было с ним общаться. Арсений был полностью в темах их достаточно узкого круга. И знал многое вне его. Тип человека, который чувствует необходимость быть всегда в курсе и в тонусе. Он не смущал Эмму ни навязчивыми взглядами, ни страстными признаниями. Относился к ней сначала совсем по-дружески. Ей было понятно, конечно, что эта квартира, набор вин и закусок в ней всегда готовы к неожиданному свиданию. Но это вообще пока не было ее проблемой.

После первого настойчивого и требующего продолжения поцелуя Арсений привел ее в красивую спальню — строгий стиль со смелыми вкраплениями восточных элементов. И никаких резких движений. Наоборот, подвел ее к большому зеркалу и смотрел сзади в глаза ее отражению, не касаясь.

— Большая маленькая девочка, — сказал он. — Бабушкина внучка. Повернись ко мне, Эмма, расслабься. Никакого давления. Я четко представляю себе, о чем речь. Династическая история, закрытое воспитание, фобии, предрассудки, страх перед оглаской. И вот что я скажу: я готов жениться до того. В порядке большого исключения. Мне не нужно проверять ни себя, ни тебя. Я все знаю об этом. Я не просто тебя хочу. Я хочу тебя получить на оставшуюся жизнь. Если ты сейчас скажешь, что бабушке были бы угодны наши встречи с гулянием за ручку на протяжении полугода, — я согласен. Если ты не чувствуешь ко мне влечения даже на уровне любопытства — я подожду. Если…

— Достаточно, — спокойно прервала Эмма. — Мне ясны условия твоей задачи. Я выберу самое простое решение. Мы попробуем. Я остаюсь. Думаю, ты понимаешь, что у меня мало опыта. Но в том-то и дело. Ты мне приятен.

Эмме было за что благодарить Арсения. Он властно и умело растопил ее собственное недоброжелательное отношение к своему телу. Когда она, обнаженная, лежала рядом с ним, собственное тело больше не казалось ей громоздким, неуклюжим и грубым.

Этого всего просто не могло быть, раз такой привлекательный мужчина находит его желанным. А в этом не было сомнений. Стоило так долго ждать, чтобы узнать, как упоительно то, что так долго пугало и отталкивало.

Арсений оказался великолепным любовником. Есть опыт, нет его, но безусловные вещи чувствуешь сразу.

— Я скажу тебе, в чем твой секрет, — говорил Арсений. — Мужчину поражает твое нежное, прелестное, совсем кукольное личико. Потом он открывает для себя тело взрослой, созревшей, целомудренной и в то же время чувственной женщины. А затем он пьет кофе и курит с потрясающе умным и серьезным человеком. Ты — клад, уникальная жена, наверняка будешь чудесной матерью.

Майские праздники в том году совпали с яркой, теплой погодой. Арсений предложил провести неделю вместе в тихом и красивом месте Подмосковья.

— Это частный отель на несколько пар, — сказал он. — Совершенно домашняя обстановка, полная обслуга, отличная еда. С остальными постояльцами даже не будем видеться.

— И как бы ты все это определила? — спросила бабушка, когда Эмма складывала вещи в дорожную сумку. — Это серьезные отношения?

— Более чем, бабушка. Он сделал мне предложение, если ты об этом. Но я не ответила. Я в процессе.

— Ты его любишь?

— Он мне очень нравится. Я с ним стала другой. А любовь — это открытие, может, вообще не для меня. Не по зубам.

— Если честно, дорогая, я так и не поняла, что такое любовь между мужчиной и женщиной. Не исключаю, что это удобная форма для выражения полного согласия. Или хотя бы относительно полного. А речь идет о сути, а не о форме. Если она есть, не стоит терять время.

— Вот уж чего я не делаю, — рассмеялась Эмма. — О потере времени нет и речи, как сама видишь. Да, согласие есть. Хотелось бы присмотреться к каким-то барьерам.

— Что-то серьезное?

— Нет, все на уровне ощущений.

— Это не связано с другими женщинами?

— О нет. Сейчас он свободен, хочет быть со мной, все остальное меня не интересует.

Эмма проснулась рано утром. Не задернутые с вечера шторы пропускали активное, слепящее солнце. Она наконец спокойно рассмотрела их комнату — большую, яркую, нарядную, как для новобрачных. Глаза Эммы, согретые сном и любовью, рассматривали обнаженные тела мужчины и женщины. Она смотрела на них, на себя отстраненно. Ей казалось, что ничего более красивого и выразительного она не видела. И только через довольно продолжительное время она сообразила, что, проснувшись, не поспешила натянуть на себя одеяло, как делала даже тогда, когда спала одна.

Вдруг в дверь негромко постучали. Эмма вздрогнула. Арсений проснулся сразу и сказал:

— Не беспокойся. Это горничная. Я с вечера попросил, чтобы нам в это время принесли вина и каких-нибудь фруктов-ягод. Люблю так просыпаться, встречать утро, чтобы потом опять лечь спать. Только так можно насладиться отсутствием обязанностей.

Он встал, натянул трусы и босиком пошел открывать. За дверью действительно стояла юная горничная в темном коротком платье с белым передничком а-ля гимназистка. В руках она держала поднос. Арсений не спешил его принимать. Он внимательно разглядывал то, что на нем стояло. Бутылку потрогал ладонью, вазочки с десертом понюхал, густые сливки в прозрачном кувшине рассмотрел на просвет. Затем по пунктам перечислил горничной, что она сделала не так. Не те бокалы, не так охлаждено вино, неправильно приносить бутылку без подставки… И так далее. Девушка стояла с этим подносом, стараясь не отводить от него взгляда, чтобы не смотреть на обнаженное тело Арсения.

— Ты поняла? — требовательно спросил он.

— Конечно, — послушно кивнула она.

— Хорошо. Не возвращаю. Завтра проверим, как ты поняла.

Эмма, уже укрытая до подбородка одеялом, наблюдала за этой сценой с отстраненным любопытством. Это выглядело как начало банальной порнушки. Арсений говорил девушке «ты», это звучало надменно и фамильярно в одно и то же время. Неприятно звучало. Да и выглядело так себе.

Потом началось их маленькое утреннее пиршество. Это действительно оказалось здорово. Они пили холодное вкусное вино, ели ароматную клубнику, утонувшую в сливках. Потом стояли вместе под душем. Допили вино уже в постели, Арсений задвинул шторы, и они отправились в страну отвоеванного у дня сна с остановками на станциях желания. Изнеженная, ранимая, ничем не защищенная натура Эммы только сейчас узнавала, что не все соприкосновения с жизнью рождают дискомфорт. Ей открывалась наука блаженства и беспечности.

Поздний сытный завтрак им подали в огромной пустой столовой. Было уже два часа дня. Они говорили обо всем. Параллельно читали новости в своих айпадах, проверяли почты, соцсети. Им было спокойно, как будто это давно уже привычный совместный завтрак семейной пары. А тот факт, что они этой парой вовсе не являлись, придавал всему особую прелесть.

Эмма прокомментировала какую-то новость. Арсений посмотрел на нее с любопытством:

— Ты интересуешься политикой?

— Не то что интересуюсь, просто стараюсь понимать, что происходит.

— Зачем?

— Затем, что ни людям, ни власти со мной нельзя играть втемную. Я не верю ни диктату, ни призыву, ни пропаганде. Только своим выводам, анализу.

— И зачем все же?

— Не зачем, а почему. Потому что я уважаю свою и чужую личность. И жду такого же ответа. Если нет — выношу приговор. Свой пассивный приговор, который важен только мне. Так понятно?

— Приблизительно. Но почему тебя так взволновала эта новость? К тебе не имеет никакого отношения. Твои ожидания никто не обманывал. Чужой человек сидит в тюрьме. Я так полагаю, есть за что. Не очень простое это дело — взять и посадить.

— А я никак не полагаю, — сказала Эмма. — Я ни на кого не полагаюсь. Вот именно этого ты и не понял в том, что я сказала. Я сама решаю, что правильно, а что нет. Я способна разобраться в любой ситуации: теперь нет проблем с информацией. И сама делаю выводы. В данном случае известного ученого, обладателя уникального архива о сталинских репрессиях, посадили по цинично и подло придуманному поводу. Я изучила обвинения: они не выдерживают критики. Думала, искала и поняла: его не просто хотят остановить и заставить замолчать. У него собираются конфисковать и уничтожить этот архив, с концами, со всеми фамилиями и должностями.

— Зачем? Это же было так давно.

— Хороший вопрос. Значит, важно именно сейчас. Мало кто из палачей был бездетным. Карьеру все потомки делали проверенным способом. Кровавым. Вот в этом дело. Они и сейчас где-то у власти.

— Надеюсь, ты не стоишь с плакатом «Свободу узникам совести»?

— Нет, я вообще не люблю стоять. И толпу не люблю. Но я подписываю петиции, письма, привлекаю знакомых с более весомыми именами, чем у меня. Мы — наука, что бы ни делали. Мы безоружны и можем спрятать все, кроме мысли, открытия, поиска. Кроме главного. Это нужно как-то защищать. И поддерживать друг друга.

— Красиво ты говоришь. Хороший ты, забавный, интересный человек. Но я очень надеюсь, что твои поиски справедливости будут вытеснены более важными вещами: заботой о семье.

— То, о чем я говорила, и есть забота о семье. Но давай на сегодня закроем тему. Давай опять спрячемся в наш сон наяву.

— Отличная мысль. Только один вопрос. А я для тебя свой или уже не ученый, а так, торгаш рядом?

— Мне кажется, ученый не может перестать быть собой. О торгашах не имею представления. — Эмма улыбнулась и погладила руку Арсения.

Свой последний день отдыха они решили провести точно так же, как и первый. Безмятежно, как будто это продолжение, а не завершение праздника. Проснуться рано утром, выпить вина с чем-то вкусным, досыпать и бездельничать целый день.

И ни одного слова о дороге обратно и работе.

Утром их, как обычно, разбудил стук в дверь. Арсений в плавках привычно проверил содержимое подноса, сказал что-то назидательно-одобрительное горничной. Затем протянул руку к столику, взял с него какую-то купюру и привычным, властно-ласковым жестом сунул бумажку девушке в декольте. Эмма спокойно подумала о том, что у горничной на передничке есть большой карман.

Дальше утро продолжалось в изученном до секунд развитии только приятных событий, ощущений и чувств. И спрятанная далеко мысль о близкой разлуке придавала привкус легкой печали.

Они выехали из отеля вечером и медленно поехали в ночь — каждый в свою. Эмма радовалась тому, что увидит бабушку, будет спать на своей кровати. Одна.

Арсений остановил машину у подъезда.

— Ничего, если я не зайду поздороваться с Елизаветой? Поздно уже, да и побриться не мешало бы. И вставать очень рано.

— Конечно, — облегченно сказала Эмма. — Бабушка, вероятно, уже спит.

Он вышел из машины, достал из багажника сумку Эммы, помог ей выйти. В это время из их подъезда выбежал мальчик-сосед с собакой.

— Смотри, Эмма, кого мне подарили. Мы ее назвали Эммой, как тебя. Тебе нравится?

— Еще бы, — рассмеялась Эмма. — Теперь мы обе будем бежать на твой зов.

Рыжий, явно бракованный кокер-спаниель ткнулся носом сначала в ее колени, потом понюхал ногу Арсения. Тот брезгливо дернулся: «Пошла вон». Рыжая Эмма, ничуть не обидевшись, закружилась под кустом.

— Слушай, пацан, — с холодной яростью произнес Арсений. — Если твоя сука наложит у меня под носом, я заставлю тебя это съесть.

Глаза мальчика стали совсем круглыми за стеклами сильных очков для близоруких.

— Паша, не обращай внимания, — торопливо произнесла Эмма. — Арсений шутит.

— Нисколько, — сухо сказал Арсений. — Пусть запомнит.

Собака Эмма выскочила из-под куста, не совершив никаких противоправных действий, ее хозяин помахал на прощанье только Эмме, и они ушли.

— Извини, — сказал Арсений. — В этой чертовой жизни меня, кажется, раздражает все, кроме тебя. И отпускать тебя, если честно, страшно не хочется.

— Это всего лишь ночь. Завтра созвонимся по обстановке. Пока не знаю, что у меня.

Бабушка старалась держаться спокойно, но Эмма видела, что она соскучилась так, как будто Эмма вернулась из долгого кругосветного путешествия.

— Наконец-то, Ба. Ты замечательно выглядишь. Есть не буду, рассказывать тоже. Только мыться и спать.

— И вопросов нельзя задавать?

— Задавай.

— Тебе было с ним хорошо?

— Мне было отлично.

— Он тебе подходит?

— В постели между нами нет даже намека на барьер. В общении все нормально, просто это другой человек — не хуже и не лучше, чем я. Просто другой. И его решение не изменилось после недели, проведенной со мной наедине.

— А ты?

— Я очень благодарна, Ба. Я стала полноценной, примерно такое ощущение.

— Ты что-то решила?

— Я не решала. У меня не было на это времени, сил и желания. Вот посплю одна и подумаю.

— И последний вопрос, на засыпку. Тебе тяжело было с ним расставаться?

— Легко. Никакой засыпки в том не вижу. Он в Москве, у него есть мой телефон и наш адрес. Я передумала, бабуля. Давай пить чай. У тебя, конечно, есть для нашей встречи пироги. Арсений не давал мне есть выпечку. Галантно говорил: «Ты сейчас совершенна. Ни грамма больше, ни грамма меньше».

И они рассмеялись, как подруги-сообщницы.

Арсений очень изменился в Москве. Он постоянно был озабочен, что-то не ладилось с бизнесом, отовсюду на предпринимателей сыпались ограничения, запреты и другие проблемы. В отношениях с Эммой он стал нетерпеливым и недоверчивым.

— Я перестаю тебя понимать, — говорил он. — Ты как будто ускользаешь. Ты передумала?

— Из чего такой вывод?

— Из того, что это уже нелепо — после всего, что было между нами, продолжать разыгрывать сентиментальную историю про жениха и невесту. Это бессмысленно даже по элементарной логике. Мы теряем время на дорогу туда-сюда и обратно. Я не могу полностью сосредоточиться на работе. В результате мы просто начнем ссориться на ровном месте. В чем смысл этих потерь? Мы ведь все решили. Мне скоро сорок, тебе — двадцать семь. Взрослые люди. Никто и ничто не мешает.

— Мы знакомы всего три месяца, а не долгие годы. И мне казалось, что ты так хорошо меня понимаешь. Я не просто привыкла жить в этой квартире, со своей бабушкой. Я люблю свою жизнь. Мне хорошо с тобой, я уверена, что у нас все будет нормально, но зачем торопить события? Речь о том, что вся моя жизнь до встречи с тобой должна уплыть в прошлое. А мне больно и тревожно с этим расставаться. Я боюсь тоски и пустоты. Не хочу нести их с собой и оставлять здесь. Мне кажется, нужно поймать очень удачный момент.

— Да, я понимаю. Ты права, конечно. Прости меня. Нервы.

Скандал начинался как несерьезный и недостоверный слух. Разгорался медленно, но неотвратимо. Сначала были просто телефонные звонки: кто-то что-то где-то услышал или прочитал. Бездоказательное обвинение фирмы Арсения в том, что она получает дорогие и передовые приборы ведущих производителей, а заказчикам доставляют их в другой комплектации. Самые сложные и важные детали и схемы заменяют дешевой китайской подделкой. Изъятые детали кто-то ловил на черном рынке. Будто бы это обнаруживается через какое-то время, когда прибор выходит из строя. После экспертизы производитель отказывается ремонтировать или менять по гарантии, так как это уже не его товар. Кто-то написал, что были попытки возбудить дело против фирмы Арсения, но ему удалось доказать, что подделки вместо нужных деталей появились после того, как прибор покинул его склад.

Во всяком случае, следствие не нашло подтверждения тому, что это не так.

— Какой-то бред, — сказала Елизавета. — Такое бывает, когда поставкой оборудования в научные учреждения занимаются тупые торгаши. Но Арсений — ученый. Выгода от мошенничества не покроет потери от загубленной репутации. Кто распространяет эти слухи?

— Источник — даже не конкуренты, — сообщил Федоров. — Это фирма-партнер. Принадлежит женщине — Клавдии Сергеевой. Я читал в Сети все сплетни вокруг информации. Пишут, что с ее стороны это месть за то, что Арсений объявил о помолвке. То ли она любит его, то ли он бросил, то ли черт с ними обоими, потому что это уже не дело. Я получил первый прибор. Остальное пока приостановил. Разберу сам все до винтика. И если найду там китайский мусор, если чего-то не досчитаюсь, в суд не пойду — не верю ни на грош, расплачусь с институтом своей зарплатой. Хоть пожизненно пусть вычитают. Но Арсения засвечу по всему свету, заклеймлю позором, как позорного мошенника.

Федоров выглядел ужасно. Глаза воспаленные, щеки впалые, губы высохшие. Он кашлял, тяжело дышал. Его угроза — разобрать прибор — долетела тут же до Арсения. Он примчался домой к Елизавете.

— Я надеюсь, кроме этого умалишенного, в институте есть здравомыслящие люди? Полагаю, вы не дадите ему ломать такую тонкую и дорогую технику?

— Роман Федоров — руководитель лаборатории, — ответила Елизавета. — Он занимает эту должность, потому что может разобрать что угодно на какие ему угодно фрагменты и собрать так, чтобы получилось не хуже, чем у производителя. И он — последняя инстанция на доверенном ему участке работы. Самой важной работы. Так что он поступит, как считает нужным. Если вы уверены в том, что доставили в лабораторию, то и беспокоиться нечего.

— Да что вы! Нечего беспокоиться?! Из-за шума, который он поднял вокруг бабской сплетни, у меня уже три расторгнутых договора! А то, в какой ситуации я пытаюсь устоять и что чувствую, вы могли бы себе представить. Вроде не совсем чужие люди.

Эмма в выяснении отношений вокруг скандала не участвовала, но она все читала и внимательно слушала все стороны.

И только бабушке сказала:

— То, что произошло, ужасно. Но раз случилось, нужно разобраться до конца. Независимо от того, кто у нас плохой, кто хороший. Кстати, ты заметила, что у твоего Федорова серьезные проблемы со здоровьем? Вдруг это пневмония? И я сегодня первый раз услышала, что у него, оказывается, есть имя. Роман. Красивое имя.

— Да. Рома. Он был моим студентом. Практически гений. Из тех, которые обречены на подвиги отшельника и вечную нищету. Он даже стипендию вкладывал в приборы для экспериментов. Ты не представляешь, каким красавцем он был. Глаз невозможно было отвести. Сейчас высохший старец, морщин больше, чем у меня. Мне кажется, он не первую пневмонию переносит на ногах. Ест, наверное, когда вспомнит. Короче, хотим мы или не хотим, но он будет не только разбирать прибор, но и разбираться во всем до упора. Все, что связано с работой, для него вопрос жизни.

Прибор Федоров разобрал и собрал. Подделки не обнаружил. Но от остальной части заказа отказался. Честно сказал и Арсению, и Елизавете, что за свои деньги нанял частного детектива, который проверит все пункты голословного обвинения дамы-партнерши. И если что-то есть, скрывать не станет.

— В науке, в отличие от нашего дикарского бизнеса, нет конкурентов. Мы не имеем права скрывать что-то друг от друга.

Все это время Арсений продолжал встречаться с Эммой. Каждый день. В худшем случае через день. Они ужинали в ресторане, ночи проводили в его квартире. Эмма могла быть уверенной в одном: она оставалась для него все такой же желанной. И он едва сдерживал нетерпение, говоря о будущей свадьбе, уточнял какие-то хозяйственные детали подготовки. И держал за зубами постоянный, жгучий вопрос: «Когда?» О скандале с оборудованием они решили молчать. Если у Арсения вырывалась фраза, связанная с Федоровым, то всегда с уточнением: «Этот псих».

Федоров же никому не рассказывал о расследовании своего детектива. Но выглядел он все ужаснее. Когда приходил к Елизавете, Эмма слышала его хриплое дыхание из другой комнаты.

В тот день она приехала от Арсения позднее обычного, около полудня.

У нее был свободный день на работе, и они с Арсением завтракали в новом ресторане на Рублевке.

Она вошла в квартиру и наткнулась на странный, тревожный взгляд бабушки.

— Что-то случилось, Ба?

— Да. Федоров в больнице в тяжелом состоянии.

— Пневмония или вообще? Я думала, не образование ли в легких…

— Совсем не то. Его ночью избили во дворе института до полусмерти.

Эмма застыла в недоумении. И вдруг, как будто кто-то без ее ведома нажал в мозгу и душе клавиши «гроза»: она разрыдалась, горько, страстно и обильно.

— Ах дурак, — проговорила она. — Я подумала, что это может случиться, когда он сказал: «Засвечу по всему свету как мошенника позорного».

— Что ты говоришь?! Ты же не думаешь, что это Арсений?

— Арсений, в общем, ни при чем. Есть единая криминальная система со своими понятиями. Все под ними ходим. А у Арсения именно на эту ночь было алиби. И именно после ночи с алиби мы были в людном месте, где нас видели свидетели. Первый раз мы завтракали в будний день в ресторане.

Медперсонал клиники, куда по просьбе Елизаветы перевезли Федорова, ничего не мог поделать со строптивой посетительницей. Девушка стояла у окна на площадке у реанимации и отказывалась даже спуститься в вестибюль.

— Вы ждете, чтобы я вызвала охрану или полицию? — нервно спросила старшая медсестра. — Вы больному даже не родственница. Хотя здесь торчать нельзя никому.

— Да, попрошу вас уйти, — поддержал сестру дежурный врач.

Девушка повернула к ним необычное, прелестное, как будто фарфоровое лицо, освещенное теплым светом изнутри. Ее лицо странно контрастировало с крупным, зрелым, женственным телом.

— Я не уйду, — мягко сказала она. — Это очень важно. Я должна сразу узнать, когда Романа выведут из комы. Вы, конечно, знаете мою бабушку. Академик Корнеева. Это она перевела сюда Федорова. Он — заведующий лабораторией в ее институте.

На нем держится основной проект. И пострадал он, защищая этот проект.

— Я могу дать вам слово, что сразу позвоню. Оставьте свой мобильный.

Врач, взглянув на лицо Эммы и услышав фамилию ее бабушки, заговорил дружелюбно и даже сердечно. Эмма улыбнулась, и ему показалось, что в коридоре стало светлее.

— Разрешите мне остаться, — попросила она. — Мне очень нужно. Не смогу ждать звонка.

Академик Корнеева приехала за своей внучкой на рассвете следующего дня.

Эмма упала на заднее сиденье машины и выдохнула:

— Спасибо, что приехала. Я бы сама не добралась. Умираю, спать хочу. С ним уже ничего страшного. Прогноз умеренно-оптимистичный.

Дома она минут сорок лежала в горячей ванне. Потом ела на кухне все, что давала ей Елизавета. Пила молоко, чай, кофе. Смеялась:

— У меня истощение и обезвоживание. Заметно? Там ужасная вода из-под крана, сплошной хлор.

— Заметно, — коротко ответила Елизавета. — В чем дело, моя дорогая? Я не о Федорове. Что с тобой?

— Трудно сразу сформулировать для тебя. Я и себе еще ничего не сказала. Вот что пришло на ум. Помнишь, когда мы вернулись с Арсением из нашего отпуска в отеле, ты спросила: тяжело ли мне было с ним расставаться. Помнишь?

— Да. Ты сказала: легко.

— Да, я сказала: легко. Мне было радостно расстаться с ним и вернуться к тебе, к нам. А сейчас я отрывала себя от твоего забинтованного Федорова, как будто приклеилась к нему кожей и сердцем. Иду к двери, а мне больно, и все кровит.

— Давно это с тобой?

— Даже не знаю. Наверное. Как-то вдруг заметила: мне интересно все, что он говорит. У меня светлеет в душе, когда он заходит. От его скучного голоса, от мрачного лица моему сердцу становится горячо. Ты сказала недавно, что он студентом был красавцем.

А мне он сейчас кажется очень красивым. И с морщинами, и с головой в гематомах. Он пришел в себя, посмотрел на меня, и я подумала: если прогонит — жизни конец. Моей жизни.

— Не прогнал?

— Он сказал: «Вроде откачали, а сон такой прекрасный». Это его первая фраза, вторую он произнес, когда меня уводили: «На всякий случай должен признаться, вдруг помру. Эмма, для меня нет на свете других женщин с тех пор, как я увидел тебя. Как сейчас помню — ты вошла в квартиру, бросила сумку на пол и проговорила: «Ненавижу школу».

— Бедный Арсений, — не слишком выразительно сказала Елизавета. — Не выйдешь ты за богатого. Дело в том, что ты его подозреваешь в организации нападения на Романа.

— Не совсем так. Он такой, как сейчас надо. Сильный, властный, отличный любовник, будет благополучным мужем. Он такой, как надо, в бизнесе, где заложены пропорции чести и мошенничества в пользу дохода. Где невозможно выстоять без крепкой связи с криминалом. Они у Арсения есть. Но дело совсем не в этом. Арсений выбрал такую судьбу в силу гибкого, находчивого и ограниченного ума. В силу отсутствия другого — человеческой глубины. Вот такой, как у Романа, на котором сначала открываются раны от внутренней боли и ярости, а потом он делает шаг навстречу убийцам. Богатый именно он, для меня только так.

— Детка моя дорогая. Спасибо за откровенность. Отвечу тебе тем же. С позиции своего богатого женского опыта, над которым ты так любишь шутить. Да, я знаю мужчин. Был и такой, как Роман. Такой в принципе может быть только один. Близость с ним не сравнима в принципе ни с какими сильными ощущениями тела и души. Ты сейчас поймешь, о чем я. Только ты и поймешь это. Именно сейчас, после опыта с Арсением. Это высшее счастье тонкой и умной женщины — близость с человеком, к которому приросла кожей и сердцем. К мужчине, в котором нет ни ограниченности ума, ни тупости самца, ни всего набора ритуальных догм кодекса стада. Особенно, когда он говорит, что после встречи с тобой не видит других женщин. Мой Роман, его звали, конечно, иначе, меня не любил. Прошло столько лет, а это осталось главной болью моей женской судьбы.

Так что Бог и я тебе в помощь. И капелька цинизма для крепкого сна. Ты, моя инфантильная, скромная девочка с запоздалым половым созреванием, использовала крутого мужика на полную катушку. Он обучил тебя любви, науке блаженства. И он же своими дикими поступками открыл глаза на другого. На того, кто тебе нужен, но вы оба могли бы никогда друг другу в том не признаться.

Через несколько месяцев Эмма и Роман появились на приеме в честь получения Елизаветой Корнеевой очередной престижной международной премии. На мгновение в зале для фуршета наступила тишина. Такой ослепительной парой показались они всем. Эмма была в длинном черном платье с открытой шеей и руками, Роман — в темном костюме. Так могут выглядеть люди особой, сознательно и продуманно выведенной породы. Или наоборот: те, кого природа спускает иногда на землю в качестве эталона благородства, ума и неотразимой человеческой прелести. От лица Эммы невозможно было отвести взгляд. Его кукольная красота потеряла защитную маску неподвижного, печального вопроса. Теперь это лицо любящей женщины. В нем было все — от любви. Восхищение — от любви, радость общения с другими людьми — от любви. Страх перед болью и страданиями всех и каждого — от своей любви.

А он… Профессиональный отшельник, гений и нищий по призванию. Он больше не беспомощный, не мрачный, не удрученный, не одиночка, который верит только науке. Он — уверенный и сильный мужчина, получивший от жизни приз, о котором не смел мечтать. Он — муж.

— Привет, — подошла к ним Елизавета. — А я сомневалась, что вы ради меня прервете свое бесконечное свидание с отключенными телефонами. Спасибо, что приехали. Хороши вы до невозможности. Сообщаем всем о вашем новом статусе?

— Да, — кивнул Федоров. — Только опускаем вопрос с приглашением всей этой оравы. Нам некогда. Мы столько времени потеряли.

Эмма переехала к Роману в его большую, заброшенную, запущенную квартиру в центре. Его родители несколько лет назад уехали навсегда в другую страну. Он жил в районе письменного стола, годами не заглядывал в другие комнаты. И Эмма с неожиданным для себя и для бабушки рвением взялась обживать эту целину. Бегала по магазинам, без конца что-то заказывала по интернету, принимала курьеров и рабочих.

Однажды вечером она вышла из машины во дворе, прошла пару метров и оказалась перед темной фигурой, перегородившей ей дорогу.

— Здравствуй, Эмма, — сказал Арсений. — Не выдержал. Решил все же спросить прямо. Как же так получилось? Неужели все, что было, не имело для тебя никакого значения? И почему он?

— Здравствуй, Арсений. Не готова была к таким вопросам, но сейчас переведу дыхание и отвечу. Получается, наверное, так, как на роду написано. И совсем не так, как мы планируем. Даже не так, как хотим. Я была с тобой по желанию. То, что между нами произошло, значило и значит для меня очень много. Ты стал моим первым настоящим женским опытом. А он — потому, что я его люблю. Причем, кажется, очень давно, с детства. Просто мы такие скрытные люди, что не могли в этом признаться даже себе.

— Ты уверена в том, что ничего не перепутала? Что не приняла жалость к жертве за любовь? Что не вынесла мне приговор из-за того, что могло показаться преступлением только сумасшедшим истеричкам из интернета? То был просто бизнес. Во имя нашей же семьи.

— Роман — не жертва, — рассмеялась Эмма. — Он самый сильный и самый умный мужчина из всех, кого я знаю. И лучший любовник, извини, если тебе неприятно это слышать.

— Я проклинаю тот день, когда повелся на твою нежную красоту, твою скромность и невинность. Я увидел в тебе идеальную жену. А ты — жестокий и беспощадный человек с тяжелой мужской хваткой. Ты просто использовала меня. Да, все к лучшему. Самого страшного человека в моей жизни я уже встретил. И ты сказала мне все, что я хотел. Все, что нужно, чтобы превратить мою любовь в ненависть. Прощай.

— Минуточку, Арсений, — попросила Эмма. — Раз это последний разговор, скажу то, что собиралась, но не успела. Это важно. Частный детектив, который расследовал ту историю с твоими поставками, а затем с нападением на Романа, представил мне доклад. Да, все, в чем тебя подозревали, подтвердилось. Пусть для тебя это ерунда, просто бизнес, но это были преступления по любому закону. Но дело не в этом. Это прошлое. Дело в другом: я знаю точно, кто напал на Романа по твоему заказу.

Фамилии, клички, адреса. Я даже могу быть свидетелем того, что они не раз выполняли твои поручения. Эти клички звучали в твоих телефонных разговорах при мне. Но мы не будем сейчас ничего предпринимать. Их просто возьмут на очередном преступлении. Это моя защита семьи. И это самое большое, что я могу для тебя сделать. Порви с ними до того. Этим советом я тебя благодарю за то, что было. Благодарю без сарказма и кавычек. Хочу, чтобы мы были в расчете.

— Благодарю и тебя за последнюю милость. У меня поправка: ты не просто жестокий человек. Ты — чудовище.

Эмма вошла в квартиру, опустила на пол сумки и сразу встретила нетерпеливый, обожающий взгляд Романа, который всегда торчал в прихожей, ожидая ее.

— Ненавижу школу, — выдохнула она.

И эти двое закрыли для всех дверь в свою историю любви, отвоеванную у людей и обстоятельств. Если для ее охраны нужна жестокость, пусть так и будет.

Марина Крамер

За неделю до свадьбы

Женщина в сбившемся набок черном платке выла в голос. Толпа сочувствующих притихла, все смотрели на обезумевшую от горя мать и на молодую светловолосую девушку в снежно-белом платье, лежащую в обитом розовым атласом гробу.

— Наташа-а-а! Наташенька, деточка моя-а-а! — бился в небольшом дворике голос женщины. — Вставай, солнышко мое-о-о!

Рядом стояла девушка лет двадцати, с такими же светлыми, как у покойницы, волосами и бледным лицом, покрытым едва заметными веснушками. Черный траурный наряд старил ее, заплаканные глаза с тревогой наблюдали за матерью.

— Лёлька, слышь, Лёлька, поднимай мать-то, ехать пора! — прошептала за спиной соседка, и девушка встрепенулась, обняла мать за плечи и забормотала:

— Мама, мамочка, ну, хватит, хватит… Нужно ехать на кладбище, мам…

Женщина подняла на дочь невидящие, опухшие и какие-то словно вылинявшие от слез глаза и прошептала:

— За что? Господи, за что — ее-то?

— Мама, ну мама, хватит уже, — взмолилась Леля, стараясь удержать на ногах обвисающую на ней мать.

— Да будь же проклята та тварь, что родила этого ублюдка! Чтоб ей на том свете…

— Так, все, Лиза, хватит! — решительно проговорила высокая худая дама в затемненных очках и кружевной черной наколке на сахарно-белых волосах. — Вставай, автобус ждет.

Вдвоем с Лелей они кое-как оттащили потерявшую рассудок женщину от гроба, развернув ее так, чтобы она не видела, как опускается крышка и бледное лицо Наташи, обрамленное светлыми кудрями, исчезает под ней. Леля только вздрагивала, ей хотелось зажать уши и не слышать ужасных звуков, отдающихся в голове и в сердце.

Звуков, навсегда отрезающих ее от Наташки…

Ранним майским утром небольшой дворик двухэтажного ветхого дома на восемь квартир был разбужен истошным женским воплем:

— Серегу посадили! Серегу Ряшенцева посадили!

Елизавета Ивановна очнулась и вздрогнула. Крик бился в открытое окно квартиры на первом этаже, долбил в виски. Она встала из-за стола, за которым сидела часов с пяти, куря одну сигарету за другой, и отодвинула занавеску, вздувшуюся парусом от прохладного утреннего ветерка. Во дворе уже собиралась толпа — та самая, что всего две недели назад окружала ее саму на похоронах старшей дочери. Посреди стояла растрепанная от быстрого бега невысокая женщина в застиранном сером платье и стоптанных спортивных тапочках. Весь ее вид выдавал любительницу горячительных напитков — и тонкие руки, и исхудалая фигура, и испитое раскрасневшееся лицо, и лихорадочно блестящие глаза. От возбуждения женщина нетерпеливо подпрыгивала на месте и тараторила без умолку. До Елизаветы Ивановны долетело:

— …а мать евонная так орала, так орала! Все ментов за руки хватала — мол, не он, не он! Мол, любил он Наташку, жениться хотел! А участковый говорит — мол, кака така там любовь, когда все на Серегу твоего указывает? Еще и снасильничал ее, паразит!

Елизавета Ивановна почувствовала, как пол уходит из-под ног, а стены кухни вдруг отчаянно завертелись. Она едва успела ухватиться за край стола и опуститься на табуретку, хватая ртом воздух. Сергей… Сергей Ряшенцев, молодой человек Наташи, с которым она встречалась почти два года… Неужели это он сотворил такое с ее девочкой?

— Леля… Леля… — выдохнула Елизавета Ивановна из последних сил, но в дальней комнате этого не услышали.

Только услышав звук падающего тела, девушка прибежала на кухню. Мать лежала на полу у стола.

— Мама, мамочка, что с тобой? — взвизгнула Леля, с размаху приземляясь на колени, но та не отвечала, не шевелилась, вообще не реагировала.

— …и не переживайте, все в порядке будет с вашей матушкой, — но в голосе худощавого старичка-фельдшера Леля не услышала уверенности.

Она взяла безжизненную руку матери, лежавшей на носилках, и прижалась к ней губами. В придачу к Наташкиной смерти еще и обширный инфаркт у матери, и ей, Лельке, теперь только разорваться — сессия в институте, потом сразу летняя практика, нужно уезжать в город — а она не может оставить маму в больнице. В институте, видимо, придется оформить академический, потому что иначе просто не справиться со всем. Да. Нужно сейчас попросить тетю Надю побыть с мамой то время, что понадобится для сдачи экзаменов, — и ехать в город, в общагу…

Машина «Скорой помощи» скрылась за поворотом, а девушка продолжала стоять посреди двора. К ней подскочила та самая выпивоха, что буквально час назад принесла страшное известие, уложившее Елизавету Ивановну в больницу. Ухватив Лелю за руку, Раиса — так ее звали — зашептала торопливо, глотая окончания слов:

— Слышь, Лелька, а ведь это Серега Наталку-то вашу приговорил! Он, вражина бесстыжая!

— Да отвяжись ты! — рявкнула вдруг Лелька, даже не успев толком понять, с чего так разозлилась. — Ходишь тут, сплетни разводишь с самого утра! Что тебе — на бутылку дать?!

Раиса была бабенкой необидчивой, и волшебная фраза «дать на бутылку» моментально сгладила нанесенную ей перед этим обиду. Она согласно кивнула, и Лелька полезла в карман джинсов, где лежала сотенная бумажка, которую наотрез отказался взять старый фельдшер. Упрятав подачку куда-то в вырез серого платья, Раиса забормотала слова благодарности и задом попятилась в сторону переулка. Лелька только махнула рукой и пошла в опустевшую квартиру.

В то, что Сергей мог убить Наташу, она не поверила ни на секунду. Он так любил сестру, что в ее присутствии боялся дышать или произнести лишнее слово. И чтобы Сережка вдруг… да еще таким диким способом… На теле Наташи эксперты насчитали больше двадцати ножевых ранений, она была буквально изрезана. И потом — изнасилование… Неужели тихий, уравновешенный Сережка способен на такое зверство?

В голове не укладывается.

Заставив себя не думать об этом, Лелька привела в порядок квартиру и пошла на другой конец поселка к тетке. К вечеру придется еще ехать в Сахаровское, в райцентр, где в больнице лежит мама. Если ей хоть немного лучше, Лелька поедет в город, первый экзамен уже через два дня…

Тетка встретила оханьем — в относительно небольшой деревне слухи разносились с поразительной скоростью. Надежда Ивановна обхватила племянницу длинными жилистыми руками и запричитала что-то о «горе горьком», но девушка вырвалась и проговорила:

— Да хватит тебе, тетя Надя! Что причитаешь, как по покойнику? Мама в больнице, фельдшер сказал, что она поправится.

— Ой, да наш фельдшер тебе скажет! — отмахнулась тетка, поправляя на голове сбившийся белый платок. — Идем в избу-то, что стоять на улице. Ты, поди, и не ела ничего с утра-то?

Только сейчас Лелька вспомнила, что действительно забыла о еде, и почувствовала, что сильно голодна. Тетка, не переставая говорить что-то, выставляла на стол банку с молоком, шаньги с творогом и сметану. Лелька впилась зубами в румяный бок шаньги и даже зажмурила глаза от удовольствия. Этот вкус напоминал ей детство, когда мама, уходя на работу, оставляла их с Наташкой у тети Нади. Тетка не работала, жила тем, что продавала в городе овощи с огорода и мясо — держала несколько свиней, сама возила все это на базар на «Ниве», оставшейся от мужа. Дядя Андрей погиб еще за год до рождения Лельки, прыгнул в реку с обрыва и сломал шею, а тетка так больше и не вышла замуж. Была она еще не старая, здоровая, как рабочая лошадь, хоть и худая. В одиночку управлялась с немалым хозяйством, кругом у нее была такая чистота, с которой мог соперничать только операционный блок в районной больнице. Лелька очень любила бывать у тети Нади, в ее уютном доме, в чисто выметенном и убранном дворе, где вдоль дорожек летом непременно цвели цветы, а по забору вился хмель.

Сейчас она словно бы опять вернулась в беззаботное время, когда мама была здорова, а Наташка жива. Любимая старшая сестричка, светловолосая и кареглазая, похожая на русалку, веселая и жизнерадостная…

Что же могло случиться с ней, как же так? Лелька отставила стакан с недопитым молоком и обхватила голову руками. Тетка моментально ринулась к ней из угла, где искала что-то в большом старом комоде, обняла и крепко прижала к себе:

— Не надо, деточка, не плачь. И Лизавета поправится, и у тебя все будет хорошо, вот увидишь. И Серегу, ирода этого, накажут…

— Тетя Надя… — выдохнула Лелька, задыхаясь от рыданий. — Да не Серега это… ну не верю я, что он мог, он же ее любил…

— Лелька-Лелька, ребенок ты еще! Разве ж безвинно-то арестуют, а? — раскачиваясь вместе с племянницей, проговорила Надежда.

— Неправда! — билась в ее руках Лелька, которую одолевали непонятные чувства.

— Ш-ш-ш! — Тетка гладила ее по вздрагивающим плечам, по волосам, стянутым в хвост резинкой, и девушка понемногу успокоилась, вытерла глаза и проговорила:

— Тетя Надя, а ведь я попросить хотела… мне в город надо хоть на пару недель, экзамены сдать, академический оформить… а мама…

— Да ты что?! — возмутилась родственница, всплеснув руками. — Да тебе как не стыдно-то, Лелька?! Разве ж я сестру родную брошу? Езжай, сдавай экзамены свои и не переживай. Я присмотрю.

У Лельки отлегло от сердца — все-таки родной человек намного надежнее и лучше, чем няньки в больнице, которым к тому же совершенно нечем заплатить.

Тем же вечером девушка шагала на автобусную остановку. На плече ее висела спортивная сумка, кудрявые волосы закручены в пучок, а опухшие от слез глаза скрывал длинный козырек белой бейсболки. Междугородный автобус должен был подойти минут через десять, Лелька торопилась, боясь опоздать, — следующий пойдет только в половине одиннадцатого, а значит, в город она попадет поздно ночью, и в общежитие ее могут уже не пустить. Неизвестно ведь, кто из вахтеров дежурит. Внезапно прямо перед ней на обочину свернула ярко-красная «Ауди» с затемненными стеклами и оглушительно орущей из салона музыкой. Из машины вышел невысокий плотный мужчина в белых брюках и майке, снял солнечные очки и приветливо улыбнулся:

— Ну, здравствуй, что ли, красавица!

Лелька остановилась. Это был Матвей, хозяин местного злачного заведения — автокемпинга в десяти километрах от деревни. В его «хозяйстве» имелся автосервис, кафе, небольшой мотель для дальнобойщиков и малюсенький магазинчик со всякой всячиной. По деревенским меркам Матвей был не просто состоятельным, а очень богатым человеком. Жил он там же, рядом со своими владениями, в большом двухэтажном коттедже из красно-коричневого кирпича, обнесенном высоким глухим забором. О том, что там, внутри, ходили самые разные слухи — от нелепо-смешных до страшных. Говорили, что Матвей держит там целый гарем, а во дворе у него живут павлины. Проверить не решался никто

— по верху забора была натянута проволока, а по ней пропущен ток.

И вот этот самый Матвей сейчас стоял перед Лелькой, облокотившись на капот машины.

— Куда собралась, может, подвезти?

— Нет, спасибо. Я на автобус…

— Не вернешься теперь в наши края, красавица?

— Почему не вернусь?

— А уж больно нездешняя внешность у тебя, не деревенская. Вот и сестра твоя такая была. Ей бы в город — ух, развернулась бы! — Матвей беззастенчиво шарил глазами по тонкой Лелькиной фигурке, и она даже съежилась, желая исчезнуть.

— А вы что же… Наташу знали? — спросила она, непроизвольно опустив козырек бейсболки еще ниже.

— Знал, красавица, знал, — усмехнулся Матвей и вдруг протянул руку и сорвал с Лелькиной головы бейсболку.

Девушка вздрогнула и отступила назад. Ситуация накалялась — на дороге ни души, рядом открытая машина, мало ли что в голову Матвею взбредет… Но тот только рассмеялся, наслаждаясь испуганным видом Лельки, потом вернул ей бейсболку и бросил, направляясь в машину:

— Не бойся, я тебя не трону. Если помощь какая нужна будет — приходи, не стесняйся, все сделаю.

Красная «Ауди» сорвалась с места и скрылась за поворотом. Лелька едва уняла дрожь, подхватила сумку, упавшую с плеча, и побежала по направлению к остановке.

Старенький «Львов» уже закрывал двери, когда девушка показалась у кирпичного строения кассы. Водитель заметил отчаянно машущую руками пассажирку и дождался, пока она запрыгнет на подножку и войдет в салон:

— А можно, я вам деньги отдам? Мне срочно нужно уехать, а следующий ждать долго…

— Валяй, садись. В Сахаровском рассчитаемся, — кивнул водитель, закрывая двери. — Сзади место свободно.

Лелька проворно шмыгнула в конец автобуса и примостилась у окна, толкнув сумку под сиденье. Рядом с ней оказался молодой парень, не местный, судя по одежде и манере держаться, — своих Лелька знала. Он то и дело прикладывался к бутылке пива, и это девушке совершенно не понравилось. Как пить дать к концу поездки сосед наберется как следует, вон у него сколько пива этого, полный пакет бренчит под сиденьем, и кто знает, не примется ли заводить знакомство. Лелька терпеть не могла пьяных, вообще всегда считала, что алкоголь заставляет людей проявлять какую-то глубинную сущность, которая в трезвом состоянии спрятана. Возможно, причиной подобного отношения было то, что ее собственный отец умер именно из-за пристрастия к горячительным напиткам.

Сколько Лелька себя помнила, столько отец и пил, и мать постоянно пыталась как-то его контролировать, но как это можно в деревне, где за любую услугу рассчитываются поллитрой? Отец был отличным автомехаником, разбирался практически во всех видах техники, к нему часто обращались с просьбой то перебрать двигатель у мотоцикла, то посмотреть забарахливший автомобиль, а то и холодильник отремонтировать, машинку стиральную — да мало ли что еще. Он никому не отказывал, платы не брал, а люди в знак благодарности приносили то водку, то портвейн, а то и просто самогон. Спился он поразительно быстро, опустился, перестал работать, все мысли устремились только в одну сторону — как и на что найти опохмелиться. Он не стеснялся залезть даже в копилку, в которую дочери складывали мелочь, мог вытащить деньги у жены из кошелька, занять у соседей, а то и просто клянчить в долг в магазине.

Мать потом отдавала с получки…

Когда отец умер, не найдя однажды в тяжелом похмелье возможности поправить здоровье, Лельке показалось, что маме даже стало вроде легче жить. Она сперва осуждала ее — ну как можно, ведь муж, отец дочерей, столько лет вместе прожили! Но потом, став постарше, девушка поняла, каково было маме жить в постоянном стыде, под косыми взглядами соседей. Мама работала заведующей небольшим универмагом, ее все знали, относились с почтением, и вдруг у такой уважаемой женщины муж — запойный опустившийся пьяница, частенько засыпавший прямо под забором…

Старшая сестра Наталья относилась к этому безразлично — ну, пьет папка, так а у кого не пьет? Половина деревенских мужиков не работает, а только и делает, что с самого утра глаза заливает. Наташа вообще мало интересовалась происходящим в семье, а в последнее время, как поступила в техникум на бухгалтерское отделение, приезжала домой только на выходные, да и то нечасто. Но и в эти дни ухитрялась уезжать в Сахаровское к подруге — смазливой вертлявой Динке, с которой познакомилась в техникуме при поступлении. Леля очень обижалась и ревновала сестру, но Наташа, казалось, этого не замечала.

Ревновала Леля и к Сергею. Он не был «первым парнем на деревне» — невысокий, худенький, рыжеватый, с усеянным веснушками лицом, но при этом всегда умел оказаться в нужное время рядом с Наташей, помочь, поддержать. Однажды Лелька стала невольной свидетельницей того, как сестра, вернувшись откуда-то в отвратительном настроении, мрачная и какая-то пришибленная, жаловалась своему поклоннику, облокотившись о забор палисадника:

— Не хочу я, понимаешь? Не хочу — а они… — и заплакала.

Сергей молча погладил Наташу по щеке, и она вдруг замолчала, обеими руками прижала его руку и замерла.

— Не плачь, Наталочка. Все образуется.

Наташкино дурное настроение унесло, словно тучку ветром. Лелька тогда по-хорошему позавидовала сестре — если бы у нее тоже был такой парень, как Сергей, она была бы счастлива. Когда она призналась в этом Наташе, та только фыркнула:

— Ой, нашла чему завидовать! Тоже мне — принц на белом коне!

— Ты что же — не любишь его? — удивленно спрашивала младшая сестра, и старшая рассеянно отмахивалась:

— Почему? Люблю… наверное. Только… ты пойми, Лелька, на свете есть совсем другие мужчины — настоящие…

— А Серега? Он разве не такой?

— Он? Он хороший, добрый, мне с ним легко — но… А, ты все равно не поймешь, маленькая еще, — и разговор обрывался, а Леле потом еще долго было обидно за Сергея. Она видела, как сильно он влюблен в сестру, и удивлялась, почему Наташа так относится к нему.

…Пока в голове у Лели крутились подобные мысли, автобус подкатил к кемпингу Матвея — здесь тоже была остановка. Парень-сосед подхватил пустые бутылки и вышел из автобуса, Лелька тоже вышла, чтобы немного размять ноги. Под тремя большими зонтиками за столами сидело несколько человек — видимо, водители-дальнобойщики, ели шашлыки и о чем-то разговаривали, то и дело принимаясь громко хохотать. Над большим мангалом поднимался дым, жарилась очередная порция мяса, и шашлычник в белом халате переворачивал металлические шпажки, чтобы не пригорело. На парковке отдыхали пять огромных фур, виднелась пара легковушек, и среди них Лелька сразу увидела красную «Ауди» Матвея.

Пассажиры автобуса разбрелись по территории кемпинга, водитель курил, прислонившись к невысокой оградке, и поглядывал на висящие над входом в кафе огромные часы. Лелькин сосед показался из небольшого домика на другом краю кемпинга, и девушка почему-то злорадно подумала о том, что следующая остановка автобуса будет только через три часа, а если юноша допьет имеющееся у него пиво, то может и не выдержать.

— Эй, красавица, а ты за билет не хочешь заплатить? — окликнул ее водитель, и Лелька встрепенулась:

— Ой, извините! Хочу, конечно, сейчас…

Она полезла в карман джинсов, где лежали приготовленные на билет деньги.

— Га-аспада пассажиры, поторопимся! — зычно крикнул водитель, пряча Лелькины деньги в висящую на поясе сумку-кошелек. — Через две минуты отправляемся!

Лелька тоже двинулась к дверям и вдруг увидела Динку — та выходила из кафе с каким-то мужчиной. Лелька успела только разглядеть, что тот намного старше Наташкиной подружки. «Может, отец?» — подумала она, забираясь на свое место.

Академический отпуск она оформила, сдав на «отлично» все экзамены. В деканате удивились, увидев заявление, но когда девушка объяснила причину, пожилой декан с сочувствием покачал головой и, подписывая, проговорил:

— Да, жаль, что год пропадет. Но что поделаешь, раз мама… Вы только непременно восстанавливайтесь, Горожанкина. Из вас выйдет толк.

— Спасибо, Михаил Петрович, — пробормотала Лелька и выскочила за дверь, готовая расплакаться от жалости к себе. Учиться ей нравилось, она не была «зубрилой», но обладала хорошей памятью и всегда могла ответить на любой вопрос преподавателя.

«Ничего, вот мама поправится — снова буду учиться, и диплом получу, и работу найду», — уговаривала себя Лелька, упаковывая свои вещи в комнате общежития.

Тем же вечером она уже шла по улице родного поселка и думала о том, на что будет жить этот год — маминой пенсии явно не хватит на двоих. Работы в поселке не было, и только в кемпинг Матвею постоянно требовались то уборщицы, то горничные, то официантки в кафе. Идти к неприятному типу не хотелось, но это был единственный шанс заработать хоть какие-то деньги.

Через пару дней, когда матери стало немного лучше, Лелька позволила себе отлучиться из больницы. Тщательно одевшись и наложив макияж, она отправилась в кемпинг.

Матвей с удивлением оглядел замершую на пороге кабинета девушку:

— Тебе чего, красавица?

— Я… мне… я слышала, вам работницы нужны, — пробормотала Лелька, и Матвей расхохотался:

— Что, экзамены провалила?

— Нет… просто мама… вы же знаете…

Хозяин кемпинга сразу стал серьезным — о несчастье Горожанкиных известно было всем. Он постучал карандашом по столу, подумал пару минут и изрек, внимательно оглядывая Лелю с головы до ног:

— Горничной пойдешь? Ну, в номерах убирать, то-се… Раз в неделю — мой кабинет. Зарплатой не обижу.

Девушка согласилась.

Работа оказалась не слишком обременительной, хоть и не особенно приятной — водители-дальнобойщики иной раз оставляли после себя настоящий хлев. Но и с этим можно было бы смириться, если бы не приставания клиентов. Лелька старалась не краситься, одеваться как можно проще и все равно не успевала отмахиваться от настойчивых предложений.

Однажды она вдруг нос к носу столкнулась в коридоре мотеля с Динкой. Та даже взвизгнула от неожиданности:

— Ой, Лелька! А… ты-то как тут?

— Работаю.

В глазах Динки мелькнуло что-то и тут же исчезло. Она махнула маленькой сумочкой на длинном ремешке и пошла к выходу так быстро, что Лелька даже не успела выяснить, что сама-то Динка делает здесь в такое время — стояло раннее утро. Каково же было удивление девушки, когда буквально через полчаса, переходя с ведром и шваброй из одного номера в другой, она нос к носу столкнулась со своей бывшей одноклассницей Юлькой Щепкиной! Высокая, с волосами, выкрашенными в немыслимый цвет, чудовищно накрашенная, вернее

— размалеванная, Юлька, спотыкаясь, вышла из номера и направилась к выходу, налетев на Лельку.

— Щепкина?! — ахнула та, останавливая одноклассницу, и Юлька наконец сфокусировала взгляд:

— О-па… Лелька… а ты это… чего тут?

От нее несло перегаром, и Леля удивилась — раньше Юлька вообще не прикасалась к спиртному. Она вообще слыла в поселке пай-девочкой, умницей и надеждой своей старенькой мамы. Юлька поступила в престижный институт, получала стипендию и рассказывала, что вот-вот выйдет замуж за сына какого-то бизнесмена. И теперь Лелька встречает ее — где? В кемпинге Матвея — ну и дела…

— Юль, у тебя случилось что-то?

В ответ Щепкина хрипло рассмеялась, качнулась на высоких каблуках и фыркнула:

— У меня все в порядке!

В конце коридора неожиданно показался Матвей, и выражение лица Юльки из надменного в секунду стало испуганным и растерянным, она забормотала слова прощания и бочком проскользнула мимо Лельки в дверь черного хода.

Матвей вразвалочку приблизился к замершей у открытого номера Лельке, приветливо улыбнулся и поинтересовался:

— Ну как тебе? Не обижают?

— Нет, Матвей Игоревич, не обижают.

— Всем довольна?

— Да… — И тут вдруг из дверей соседнего номера выкатился невысокий толстый мужик в спортивных брюках и майке-пенсионерке и завопил:

— Где эта курица?! Убью тварюгу!

Матвей изменился в лице, шагнул к постояльцу:

— Тихо, уважаемый, не надо кричать. В чем проблема?

— Где эта шалава? — бушевал мужик. — Вывернула! Ты подумай, вывернула все карманы, все до копейки унесла!

— Так, стоп, — остановил его Матвей, скосив глаза в сторону открывшей от удивления рот Лельки. — Идемте в мой кабинет, разберемся.

— Да какое — разберемся?! Милицию надо!

— Да, и милицию тоже, — согласно кивал Матвей, настойчиво подталкивая мужчину в сторону своего кабинета. — Сейчас все выясним — и в милицию. У нас никогда такого не было, чтобы у гостей деньги пропали… А ты чего замерла? — зыркнул он на Лельку, и та вздрогнула. — Марш на рабочее место. И язык за зубами держи — пока не выясним, как и что.

Лелька быстро скрылась в номере и даже заперла за собой дверь. Опустившись на стул, она принялась обдумывать услышанное только что. Получалось, что Юлька каким-то образом проникла в номер и украла деньги у постояльца? Но как, зачем? И вообще встретить двух знакомых в одно утро в одном и том же месте — это не может быть простым совпадением.

В дверь постучали, и Леля вздрогнула.

— Да-да, сейчас, — она подбежала к двери и открыла ее.

На пороге стояла баба Сима, известная в поселке пьянчужка и сплетница. У Матвея она подрабатывала на бутылку, убирая туалеты.

— Слышь, Лелька… а чегой-то Мотька орет в кабинете? Что приключилося-то? — шепелявя, спросила она, заходя в номер.

— Не знаю я, баб Сима, — отговорилась Лелька, помня о предупреждении Матвея, но въедливая старуха не отставала:

— А чего ж тогда Юлька-то Щепкиных мимо меня, как крапивой ошпаренная, просвистела?

— Да откуда я… — начала Лелька и тут же подумала, что старуха наверняка знает, что именно делала здесь с утра Юлька. — Баба Сима, а Юлька тут часто бывает?

— Дак как когда. Когда ейная смена — так быват, а как нет — так и нету ее, — почесывая плечо, проговорила баба Сима.

— Погоди, так она работает тут? — не поверила своим ушам Лелька. — А как же институт?

Баба Сима разразилась хохотом:

— Ой, умора! Да какой институт, когда она тут второй год уже по номерам ошивается?

— В смысле?

— А вот и смысла тебе вся — мужиков за деньги обслуживает Юлька твоя.

— Чего?! — От изумления Леля никак не могла прийти в себя. — Ты чего несешь-то, баба Сима?

— Хошь — не верь, — обиделась старуха. — А только я забожиться могу. С того дня, как из города приехала несолоно хлебавши, так и работает у Мотьки. А матери врет, что учится да замуж собирается. И мне, чтоб лишнего не говорила, каждое утро после смены полтинничек дает на поправку здоровья. А сегодня вот мимо просвистала, вертихвостка.

Баба Сима сокрушенно вздохнула, явно сожалея об утраченном полтиннике, а Леля тихо спросила:

— А… Динка? Динка Самарина?

— Динка? Это которая же? Из Сахаровского которая?

— Да…

— У-у, девка! Ты от нее подальше держись, та еще стервь… — Баба Сима озабоченно посмотрела на Лелю и поманила пальцем: — Иди, чего скажу-то. — И когда девушка наклонилась к ней, зашептала: — Серьгу-то Ряшенцева напрасно обвинили… не трогал он Наталку вашу.

— А… ты откуда знаешь? — задохнулась Леля, вцепившись в руку старухи.

— А знаю вот, — буркнула та. — Да только говорить больше все одно ничо не буду. Я хоть и старая, а жить хочется. А ты беги отсюдова, девка. Место гиблое тут, грязное. Наталка ваша ни за что пропала — и ты пропадешь.

Сказав это, старуха встала и, оттолкнув от себя испуганную и совершенно убитую ее словами Лельку, заковыляла к двери.

Кое-как домыв все, что полагалось, девушка отправилась восвояси. Ей предстояло еще заехать к матери в больницу, но моральных сил не осталось, и Лелька побрела сразу домой. Всю ночь она ворочалась в постели, стараясь выбросить из головы все, что наговорила похмельная старуха, однако это никак не удавалось. Измучившись, Лелька решила, что должна завтра же встретиться со Щепкиной и попытаться поговорить начистоту. Безвинно арестованного Сергея ей было жалко до слез, в то, что он не мог убить Наташу, Леля верила свято, а потому ничего не оставалось, кроме как найти истинного убийцу.

Еще подходя к старенькому домику, в котором жили Юлька и ее мать, Леля услышала нечеловеческий крик. «Что у них стряслось?» — подумала девушка, толкая калитку. То, что она увидела во дворе, повергло ее в такой ужас, какого прежде испытывать не доводилось. Под большой старой ветлой у гаража прямо на земле ничком лежала мать Юльки и истошно выла, мотая туда-сюда разлохмаченной седой головой. Сама же Юлька, свесив набок голову и вывалив распухший посиневший язык, висела на черном кожаном ремне, едва не касаясь пальцами босых ног утрамбованной песком дорожки.

— Тетя Настя… тетечка Настя… — забормотала Лелька, в испуге глядя на труп одноклассницы.

Юлькина мать подняла на девушку ничего не видящие глаза и, кажется, даже не узнала ее, снова упала на дорожку и закричала еще страшнее. Дворик постепенно заполнялся соседями, появились фельдшер и участковый милиционер, чуть позже подъехала опергруппа из райцентра…

Леля не могла поверить своим глазам — только вчера в это время Юлька была жива, а теперь — вот… Как, из-за чего она могла таким диким способом уйти из жизни? Неужели тетя Настя каким-то образом узнала о ее лжи? И тут до нее донеслись слова участкового Геннадия Павловича:

— …и что за утро такое! Только час назад как с трупа — и на тебе, еще один, сговорились они, что ли?

— А еще что случилось? — осматривая снятое уже с ветки тело Юли, поинтересовался эксперт.

— Да старуха угорела наша местная. Баню топила да и уснула там, пьяненькая. Вот и задохнулась.

Лелька почувствовала, как из-под ног уходит земля — это могла быть только баба Сима… Она собралась с силами и подошла к участковому, тронула за рукав и прошептала:

— Дядя Гена… это… баба Сима угорела?

Он посмотрел удивленно, вздохнул и подтвердил:

— Она, кому еще-то. Ведь как говорил — прекрати, мол, пить, Серафима Ивановна, остепенись, не молодка уже. А она ни в какую. И вишь, чего получилось. Да и вот теперь горе еще, — кивнул он в сторону Юлькиной матери, которую соседки успели усадить на лавку, и теперь фельдшер пытался сделать ей укол, но женщина отпихивала его руки и только кричала по-прежнему. — Как бы умом-то не тронулась Настасья Петровна.

Лелька не стала слушать дальше, сорвалась с места и убежала к себе, заперла дверь изнутри и забилась на диван с ногами, прихватив плед. На улице было тепло, однако девушку колотило как в лихорадке, она никак не могла согреться. Что-то странное происходило в кемпинге: с чего бы люди, работавшие там, погибали? Вечером ей предстояло ехать туда — сегодня она работала с пяти вечера, в ночную смену, но девушку охватил страх. Она сопоставляла в уме то, что ей рассказала старая Сима, с тем, что видела в кемпинге сама, и картина вырисовывалась неприятная.

Время неумолимо двигалось к четырем, нужно было собираться, чтобы успеть на автобус и не опоздать на работу. Лелька нехотя встала с дивана, побрела в свою комнату, которую теперь занимала одна. Наташин диванчик был застелен клетчатым покрывалом, на подушке все так же сидел ее любимый серый медвежонок — такое впечатление, что сестра просто вышла куда-то и вот-вот вернется. Лелька присела на край, поправила свалившегося набок медведя, и он вдруг издал какой-то звук — вроде хруста. Девушка взяла игрушку, покрутила, помяла — звук повторился.

— Странно, — пробормотала Лелька, крутя медведя в руках. — Я точно знаю, что он набит синтепоном, не может так шуршать.

Неожиданно пальцы девушки нащупали небольшое отверстие — шов на боку игрушки разошелся. Лелька просунула в дырку палец и, к своему удивлению, нащупала вместо синтепона бумагу. Разорвав шов посильнее, она просто оторопела — медведь был туго набит денежными купюрами. Выпотрошив несчастного Топтыгина, Лелька ахнула — перед ней на диване лежало целое богатство. Купюры достоинством в пятьсот, тысячу и даже пять тысяч рублей. Девушка начала пересчитывать и обнаружила, что медведь хранил в себе ни много ни мало — сорок тысяч.

— Кошма-а-ар… — протянула Лелька вслух. — Это что же такое-то, мамочки… Откуда? И что мне с этим делать?

Бросив взгляд на часы, Лелька поняла, что вот-вот опоздает на автобус, а потому наскоро собрала купюры, сунула их в свой рюкзачок и убрала на антресоли старого платяного шкафа.

Матвей прохаживался по своим владениям и выглядел злым и озабоченным. Едва только Леля, переодевшись в подсобке в рабочую одежду, вышла во двор, чтобы спросить, нужно ли убирать его кабинет, как он вдруг схватил ее за локоть и повел в дальний угол территории, туда, где были свалены старые шины и еще какой-то крупный мусор.

— Слушай, красавица. Ты мне вот какую вещь скажи — вчера утром ничего странного не замечала?

— В смысле? — Лелька слегка испугалась, но потом взяла себя в руки.

— Ну, когда номера утром убирала — никого не видела, кроме Юльки?

— Бабу Симу видела… вас видела… постояльца из третьего номера, но вы его тоже видели, еще в кабинет к себе повели…

— Черт… — пробормотал Матвей, отпуская локоть девушки. — Ладно, иди убирай, только начни с кабинета моего. — Он отдал ей ключ и сказал, что уезжает в райцентр: — Меня в милицию вызвали по поводу Юльки.

Когда красная иномарка Матвея скрылась за углом, Лелька, не понимая, зачем делает это, начала дергать ящики стола. Ничего интересного. Да и что она хотела найти? Но вдруг взгляд упал на корзину для бумаг — там, чуть присыпанный пеплом и окурками, лежал небольшой черный блокнот в кожаной обложке. Вытащив его двумя пальцами, Лелька начала перелистывать странички. Женские имена, столбики цифр… ничего не понятно. И два имени перечеркнуты красным — Натка и Юляха. В коридоре раздались шаги, Лелька мгновенно сунула блокнот в карман и принялась вытирать пыль с подоконника, стараясь восстановить дыхание и ничем не выдать волнения. Дверь распахнулась, и на пороге возник Матвей.

— Ты тут давно?

— Как вы уехали.

Матвей метнулся к столу, принялся лихорадочно перебирать бумаги и какие-то папки, заглянул во все ящики:

— Ты тут ничего не трогала?

— Я еще на столе не убирала, — как можно равнодушнее сказала Лелька, мгновенно поняв, что Матвей ищет тот самый блокнот, что сейчас лежал в ее кармане.

— Куда я его сунул… — пробормотал Матвей, роясь в небольшой тумбочке, стоявшей в углу кабинета.

— Вы потеряли что-то?

— А? Н-нет… наверное, в машине. Ты тут как следует убери. А ключ отдай Ивану, ну, тому, что на вышке сегодня.

С этими словами Матвей выскочил из кабинета, и Лелька перевела дух.

Наскоро закончив уборку, она спряталась во дворе за теми самыми шинами и снова взяла блокнот. До утра оставалось достаточно времени, и Леля, вместо того чтобы уйти в подсобку на диван и подремать хоть немного, принялась сопоставлять цифры в блокноте. Особенно ее интересовала та колонка, над которой значилось «Натка». Когда Леля сложила все цифры, у нее получилась совершенно астрономическая сумма — около полутора сотен тысяч. Вдруг она услышала быстрые шаги и затаилась, стараясь не выдать своего присутствия.

— Принесла? Давай сюда, — голос принадлежал Матвею. — Сколько?

— Десять. — Ага, это он с Динкой Самариной разговаривает.

— Почему только десять?

— Матвей… там всего двадцать пять было…

Раздался звук пощечины.

— Совсем оборзели, твари? Хочешь вслед за подружками отправиться? Могу помочь!

Динка заплакала:

— Матвей… ну, не надо… я отдам… вот, возьми…

— Вот так-то! И давай ищи замену девкам по-быстрому. И помни, если что — ты следующая. Мне проще из города шалав сюда привезти или вон из районного детдома набрать, их вообще никто не хватится.

Матвей ушел, а Динка, всхлипывая, щелкнула зажигалкой. Леля чувствовала себя ужасно — она стала невольной свидетельницей разговора, который лучше бы не слышать. Она поняла, что нужно спасаться самой и по возможности выручать Динку — потому что только она может доказать в милиции, что Наташу убил не Сергей, а хозяин автокемпинга. Девушка решительно вышла из-за сложенных в горку шин и крепко схватила онемевшую от неожиданности и страха Динку за руку:

— Диночка, идем скорее отсюда. Поедем ко мне, пожалуйста.

— Лелька, ты? — выдохнула та с облегчением. — Напугала, черт…

— Динка, надо делать ноги. Я слышала, о чем вы говорили. Ведь это Матвей — Наташу, да? — Лелька просительно заглядывала в глаза Динки, но та старательно их прятала. — Дина… помоги мне, пожалуйста. Ты ведь знаешь, что это не Сережа Наташу убил! Так почему он должен полжизни в тюрьме провести?! За что?! Неужели тебе все равно?

Динка вдруг подняла глаза и зло выговорила:

— А меня пожалел кто-то?! Хоть раз, хоть кто-нибудь?! Да я с девятого класса на Матвея ишачу, такое повидала — ужас! Думаешь, мне здесь нравится?! А теперь Матвей грозит вообще убить!

— Ну так пойдем к дяде Гене, он поможет.

— Да кто мне поверит, Лелька?! Кто я — и кто Матвей? У него вся милиция куплена!

— Поверят. Я тебе помогу. — Лелька решительно двинулась в сторону дороги, увлекая за собой переставшую плакать Динку.

До дома участкового девушки добрались часа через два — пришлось идти пешком, и они, преодолевая страх, почти бегом двигались по темной обочине трассы. Дядя Гена почему-то не спал — в его доме горело окошко, с улицы виднелся силуэт хозяина, сидевшего за столом с какими-то бумагами в руках. Лелька решительно застучала в ворота. Во дворе зашелся лаем цепной пес, потом послышался звук открывшейся двери и голос участкового:

— Кого там по ночи носит?

— Дядя Гена, это я… Леля Горожанкина. Откройте, у меня дело срочное.

Участковый отогнал собаку и открыл ворота:

— Вы откуда это в такое время?

— Дядя Гена, мы знаем, кто убил Наташу и Юлю, — выпалила Лелька, не дав ему опомниться, и вытолкнула Динку вперед: — Рассказывай!

— Погодите, девчонки, пошли в дом.

Пока грелся чайник, Динка, постукивая зубами от холода и волнения, рассказала все, что знала.

В кемпинге Матвея давно творились криминальные вещи. Он набирал в горничные девчонок, которые, попытав счастья в городе, вынуждены были возвращаться домой несолоно хлебавши. Признаваться в поражении им было стыдно, а создавать видимость благополучной жизни в городе приходилось. Но для этого нужны деньги. И Матвей под угрозой разоблачения заставлял своих работниц обслуживать останавливавшихся в кемпинге дальнобойщиков, а заодно, если получится, выуживать у них деньги. Большую часть девушки отдавали Матвею, а он за это ухитрялся разруливать проблемы с обворованными клиентами без помощи милиции. Но Наташа взбунтовалась и научилась обманывать Матвея, говоря, что у клиента не было денег или он не был настолько пьян. Когда Матвей узнал об этом, то потребовал, чтобы Наталья отдала накопленное, но та уперлась и пообещала пойти в милицию. Тогда Матвей подкараулил Наташу, когда та возвращалась рано утром из кемпинга домой. Перед этим за ней заезжал ее парень Сергей, и они сильно поссорились на глазах у нескольких водителей и работников кемпинга. Сергей уехал домой один, и Матвей воспользовался этим, обставив все так, что улики указывали на Ряшенцева. И все бы ничего — если бы не попавшаяся на воровстве Юлька. Договориться с потерпевшим водителем Матвей не смог, и тот написал заявление в милицию. Динка сама помогала Матвею убрать Щепкину — именно она вызвала Юлю ночью во двор, а Матвей сделал все остальное, инсценировав самоубийство. Старую бабу Симу тоже убил он — чтобы не болтала лишнего.

Со старухой оказалось куда проще — напоить ее и открыть печную задвижку…

Вывалив все это, Динка упала головой на стол и разрыдалась:

— Дядя Гена… меня теперь что — посадят, да?

Участковый молчал. Лелька вынула из кармана блокнот Матвея и положила на стол:

— Вот… тут все написано… а дома у нас деньги в медведе. Сорок тысяч. Видимо, те самые, что Наташа не отдала…

Назавтра прямо с утра Лелька кинулась в город, в СИЗО — участковый пообещал посодействовать, чтобы ей разрешили свидание с Сергеем.

Сидя в небольшой комнате перед стеклянной стеной, за которой виднелся стул и телефонная трубка, Лелька дрожала от нетерпения — ей очень хотелось поскорее сообщить Сергею, что скоро он выйдет отсюда. Дверь открылась, и появился Сергей в сопровождении конвоира. Девушка сразу отметила, что он еще сильнее похудел, осунулся, казалось, даже рыжие волосы сделались тусклыми и не напоминали яркую шапочку жарка, что так нравилось Наташе.

Сергей сел, взял трубку, то же проделала и Лелька.

— Как ты оказалась тут? — не поздоровавшись, спросил он.

— Я приехала специально. Сережа, тебя скоро выпустят.

— Сказки пришла рассказывать? — почти враждебно бросил он, сжав пальцами трубку так, что они побелели.

— Сережа… не сердись, не надо. Так получилось, что я нашла того, кто Наташу… — она запнулась, не сумев выговорить слово «убил».

— Нашла? Ты? — удивление Ряшенцева росло с каждой секундой.

Сбиваясь и путаясь, краснея от волнения, Лелька наскоро пересказала ему все, что произошло вчера. С каждым словом Сергей мрачнел, а потом вдруг сказал:

— А ведь я знал это, Лелька. Знал… я просил ее, уговаривал — а она только фыркала — мол, разве ты можешь мне такие деньги давать? Нет? Ну и не лезь тогда. Мы ведь и в тот день поругались из-за этого. Я условие ей поставил — прекращай это, уходи от Матвея, уедем в город, работу найдем. А она…

Она опять рассмеялась и сказала, что работать за копейки не собирается, а я, если чем недоволен, могу катиться. И ушла. Но я не трогал ее, Леля. Знал, какая она, — а не трогал…

Он замолчал, глядя прямо в лицо отгороженной от него стеклом Лельки, — та молчала, раздавленная его словами. «Надо же — знал все, а не бросал… Зря Наташка с ним так…» — подумала она.

— Ну… теперь тебя выпустят. И еще… Сережа… просто чтобы ты знал — я никогда не верила, что ты мог… никогда…

Неожиданно для себя Лелька заплакала, бросила трубку и выбежала из здания СИЗО. Сердце колотилось, из глаз текли слезы, но в душе поселилось какое-то совсем новое чувство. «Он так на меня смотрел… так не смотрят на девушку, если только… Ой, нет! Нечего выдумывать! Зачем я ему?» — одернула себя девушка и решительно зашагала к автобусной остановке, на ходу вытирая платком мокрые глаза и разгоряченное лицо.

Эпилог

Матвея арестовали и осудили на пятнадцать лет. Суд учел показания Дины, но девушка все равно попала в колонию на три года. Сергея Ряшенцева отпустили, и он начал ухаживать за Лелей. Ее мама поправилась, и уже через полгода Леля Горожанкина смогла восстановиться в институте. Они с Сергеем подумывают о свадьбе.

Галина Романова

Бывшая любимая девушка

Глава 1

Ночная улица блестела от дождя. В свете фар проезжающих по проспекту машин она казалась нарядной. Огни плясали в лужах, скользили по мокрым бокам домов, путались в густых ветках, как в частом гребне. Дождь был таким сильным, что его струи напоминали струны арфы. Ветер играл с ними, пощипывал, рвал, разбрасывал по земле.

Он стоял на автобусной остановке и страшно мерз. Не потому, что промок, а потому, что вот уже три недели и четыре дня он был один. Без нее!

Она не умерла, нет. Не переехала жить в другой город. Не получила неожиданного назначения за границу. Она просто бросила его. Не из-за его никчемности, подлости или непривлекательности. Она просто бросила его, сказав, что выходит замуж.

Когда она произнесла это, страшно смущаясь и краснея под его взглядом, он не поверил.

— Это шутка такая, да?

Он потянулся к ее рукам, нервно рвущим бумажную салфетку на мелкие кусочки, но она их резко убрала. Положила локти на спинку стула — ладошки безвольно повисли, мотнула головой и произнесла решительнее:

— Нет, я не шучу. Я выхожу замуж.

Мгновение ничего не происходило. Она смотрела на него: требовательно, выжидающе. И тут его осенило. Вот он идиот! Она же за него собралась замуж! Просто устала ждать от него предложения и решила взять инициативу в свои руки. Он где-то в кино видел подобное.

— Прости, любимая. — Он часто моргал — свет в кафе казался слишком ярким, после десятичасового сидения перед монитором резало глаза. — Прости. Я должен был давно догадаться. Я все исправлю.

— Догадаться о чем?

Любимое лицо стало удивленным, изящные пальчики сжались в кулачки. И она повторила с напором:

— Догадаться о чем, Дима?

— Я все исправлю, вот увидишь! Дай мне только время. Буквально на этой неделе я все исправлю.

На этой неделе у него должны были принять программу, над которой он трудился почти полгода. Предварительно все было согласовано, принято, документы подписаны. Осталось поставить еще одну подпись к трем имеющимся, и он станет обладателем приличной суммы. Очень приличной!

Да, да, он не рассказывал ей о крупном заказе: был суеверен, боялся сглазить. Но теперь-то можно! Программа почти запущена. Деньги почти получены.

— Это твое «почти» я слушала три года, Дима. — Выражение любимого лица ему не понравилось. — Я устала и не хочу больше ждать.

— Хорошо, любимая, согласен. Я затянул. Прости, что опередила и… И сказала это первой. А должен был я.

— Что ты несешь, не пойму?! — Ее зеленые глаза потемнели, руки снова легли на стол и вцепились в лохмотья истерзанной салфетки. — Ты женишься?!

— Да! — Он нервно улыбнулся. — Я женюсь! Ух! Неужели, я это произнес? Оказывается, это не так страшно, как кажется.

Только произнеся это, он понял, как счастлив. Очень счастлив! Это было…

Это было как обнять радугу! Как стоять под водопадом из солнечных бликов! Он понял, что такое крылья за спиной. Он мог взлететь сейчас.

— На ком же ты женишься, Дима? — Пухлые губы любимой недоверчиво скривились. — На ком?

— Да на тебе же, малыш! На тебе женюсь!

И тут произошли сразу три непоправимые вещи. Три! Сразу!

Первая…

Его любимая девушка резко встала, посмотрела на него, как на конченого идиота, и произнесла:

— Господи, мне понадобилось три года, чтобы понять наконец, какой ты дурак! Услышь меня, Дима! Я выхожу замуж. Не за тебя выхожу замуж, Дима! Я люблю другого человека, не тебя! И за него выхожу замуж.

Свет в кафе вдруг начал медленно меркнуть. То, что она сказала, невозможно было исправить.

Вторая…

Его любимая девушка повернулась и пошла к выходу, успев запрещающе взмахнуть рукой, когда он хотел за ней пойти. И еще она бросила на ходу:

— Прощай.

Не «до свидания», не «пока», а «прощай». И это было страшно и непоправимо.

Третья…

Когда он все же, успев расплатиться, выбежал за ней, то увидел того, кто разрушил его жизнь. Тот стоял, привалившись задом к сверкающему боку дорогой машины, и крепко обнимал его любимую. И целовал. С языком!

Он был хорош — его соперник, чертовски хорош собой! На голову выше Димы, крепкий, мускулистый, гибкий. Он надменно улыбался его любимой девушке. Надменно и снисходительно. И еще он ее откровенно лапал на глазах у своего приятеля, который сидел за рулем. Она, кажется, была совсем не против.

Ну да, ну да, они же почти муж и жена. Чего им стесняться?

Дима вдруг почувствовал, что дико промерз. У него тряслись от холода руки, ноги, мелко дергался подбородок. Ему надо было уйти куда-нибудь подальше, в тепло, а он стоял как прикованный.

Его вдруг заметили, и он, и она. Повернулись к нему, не выпуская друг друга из объятий.

— Ну я так не могу! — вспыхнула его любимая девушка, распахнула заднюю дверь машины, скользнула внутрь и позвала: — Никита, поехали.

— Ща, — кивнул Никита, не глядя в ее сторону.

Он вкрадчиво, как барс на охоте, двинулся в его сторону, подошел почти вплотную, сунул руки в задние карманы джинсов и принялся раскачиваться с пятки на носок и обратно.

— Не расстраивайся, чувак, — произнес он неожиданно нормально, совсем не развязно. — Так бывает — девушка уходит к другому. И не потому, что он лучше. А просто потому, что… Черт, не знаю почему! Но так бывает. Да ладно тебе, не трясись ты так. Ты чего, замерз, что ли?

— Д-да. — Дима увернулся от руки, которая намеревалась дружески потрепать его по плечу. — Мне холодно.

— Может, тебя подвезти? — широко и красиво улыбался его соперник.

— Нет, — коротко отрезал Дима, развернулся и ушел.

С того вечера прошло три недели и четыре дня. Двадцать пять дней страшной пустоты, причиняющей ему такую физическую боль, что он иногда стонал во сне, громко и протяжно. Сосед через стену — алкаш Петрович — сочувствующе крякал и без конца предлагал ему выпить.

— Она ведь не лечит, знаю, не лечит, но обезболивает стопроцентно! — любовно поглаживал он пол-литру, стоя на пороге его квартиры. — Так что, Димон? Может, обезболимся на пару?

Дима качал головой и запирал перед носом соседа дверь.

— Ты смотри там, ничего с собой не наделай, парень! — молотил кулаками в его дверь Петрович. — Ни одна баба того не стоит! Ни одна!

Он ничего с собой не сделал, да и не собирался. Мерз просто очень сильно, мучился от боли и ночных кошмаров. И еще привыкал жить без нее — без любимой.

А в остальном все шло своим чередом. Он продал программу, взялся за вторую и сотворил ее за три недели вместо запланированных трех месяцев. Его хвалили. Некоторые восхищались. Посыпались предложения. Он сдержанно улыбался и обещал рассмотреть. Выработал привычку — прогуливаться вечерами, чтобы спать и не пугать своим протяжным воем Петровича.

Видимо, сон нормализовался, раз сосед перестал ломиться к нему в дверь с «лекарством». А может, просто потерял надежду споить молодого программиста.

Но всем соседкам Петрович пожаловался на вероломную подругу Димы, и теперь каждый раз, когда он проходил по двору к своему подъезду, его сопровождал сочувствующий шепот и тяжелые вздохи. Некоторые даже делали попытки пристроить своих незамужних родственниц и всячески навязывали ему разные знакомства. Он улыбался в ответ и вежливо отказывался. Он все еще верил, что его любимая к нему вернется. Он верил в чудо.

Глава 2

На сегодня у них была запланирована куча дел. Необходимо было съездить посмотреть банкетный зал, попробовать варианты свадебных тортов, встретиться с человеком, который должен вести их свадьбу. Потом еще ей надо заехать в салон свадебного платья и померить после небольшой переделки то, которое она выбрала. И еще…

— Никита, у нас куча дел, где ты?! — Анфиса округлила глаза и даже чуть привстала. — Где, где ты?! На пожаре, я не ослышалась?

Официант в почтительном ожидании замер в метре от ее столика. Он ждал, когда она закончит разговор. Клиентка либо уйдет после разговора, либо останется и сделает заказ. Он должен ждать. Сейчас она поговорит.

Но говорил в основном тот, кого она называла Никитой. Девушка все больше слушала, вставляя краткие обиженные реплики. Наконец, она сдалась, пообещала его подождать и отключила телефон.

— Давайте мне самое большое пирожное, — надув губы, проговорила Анфиса. — И чайник чая. Зеленого. Без добавок и лимона.

— Это все?

Официант сделал вид, что записывает, хотя записывать необходимости не было. Он отлично все запомнит. Посетителей в этот час мало.

— Все. — Девушка кивнула.

— Могу порекомендовать десерт дня…

— Я сделала заказ, молодой человек, — оборвала она его предложение, поднимая темно-зеленые глаза. — Если я что-то еще захочу, я вас позову.

— Я понял.

«Сучка, — решил он тут же, пробираясь между столиками к кухне. — Неудивительно, что тот, кого она называла Никитой, не торопится. Такая сучка…»

Анфиса с сожалением смотрела официанту в спину. Нахамила, а зачем? Нельзя же быть такой дрянью со всеми подряд. Он ничего ей не сделал, просто хотел посоветовать — заказать десерт дня, ведь он наверняка втрое дешевле, чем самое большое пирожное, которое она запросила.

Она достала пудреницу, раскрыла и уставилась на себя в зеркало. Оно в несколько раз увеличивало изображение, и полностью лица никогда не было видно. На Анфису глянул расстроенный левый глаз, потом правый. В них даже поблескивали близкие слезы, но она, конечно же, плакать не станет. Никита обещал, значит, скоро приедет. Опоздают где-то, или их не дождутся, что-то будет перенесено на другие дни. Конечно, время еще есть — до свадьбы две недели. Просто ей хотелось быстрее закончить с подготовкой к свадьбе и заняться другими делами, например поиском их будущего жилья. У родителей жить они категорически не хотели. А подыскивать жилье — дело серьезное. Требует терпения, выдержки, серьезного подхода и, главное, времени.

А Никита…

Он считает, что они все успеют, а она излишне суетится. Нельзя быть такой курицей и кудахтать по каждому поводу.

А она считает…

Что он очень сильно изменился после того, как она все рассказала Диме. Стал беспечнее, невнимательнее, даже наглее.

— Малыш, ты это серьезно? — воскликнул он, когда она ему пару дней назад сказала об этом. — Не надо. Не мути воду. Все хорошо. Ничего не поменялось. Успокойся.

Она поверила и успокоилась — на пару дней. А сейчас снова накатило.

Может, она поторопилась с Никитой? И с Димой тоже? Как вообще так вышло, что она перечеркнула отношения, которым было три года, ради случайного знакомства в ночном клубе? Он же хороший, Димка. Добрый, нежный, нежадный. И, если разобраться, ей с ним было хорошо. Точнее — не хлопотно.

Правда, он был вечно занят. То работал, то задерживался, то дома что-то разрабатывал. Он был талантлив, да. Но ее бесило, когда его взгляд уплывал куда-то. Он делал вид, что слушает ее, а сам был где-то еще, на какой-то своей волне. Она ловила его на этом, он виновато улыбался и просил его простить. Она прощала, а потом снова бесилась.

Никита никогда не смотрел мимо: он всегда улыбался ей и придумывал что-нибудь интересное. Она ни разу с ним не заскучала. Ни разу! И его родители, с которыми она познакомилась месяц назад, ей очень понравились. Они всю жизнь часто и подолгу путешествовали, могли жить на берегу океана в скромном бунгало по полгода. Когда Анфиса спросила, как же Никита выдерживал отсутствие удобств, он же — насколько она знала — дитя цивилизации, родители ответили:

— О, Никита оставался с бабушкой. Разумеется, мы не таскали с собой ребенка! У него была школа, потом университет, как можно без конца срывать его с места? Разве это нормально для нормальных родителей?

Анфиса смущенно улыбалась и кивала, поддакивая. А сама подумала тогда, что ее родителей в таком случае можно считать ненормальными. Они ей шагу не давали ступить все детство: контролировали, проверяли, встречали, отвозили, звонили без конца.

— У всех разная манера воспитания, малыш, — подвел черту Никита, заметив ее смущение. — Не думаю, что ты в детстве была счастливее меня оттого, что тебя постоянно контролировали. Жесть! Я бы повесился…

Анфиса потом долго думала над этим разговором, вспоминала себя в школе и пришла к выводу, что повеситься ей не хотелось ни разу. Она была счастлива от сознания того, что родители ее любят и заботятся о ней.

Они славно провели время, ужиная в ресторане и обсуждая нюансы предстоящей свадьбы. Смеялись над предложением отца Никиты взмыть в небо на воздушном шаре после официальной церемонии. И сочли совсем неуместным предложение его матери — нырнуть с аквалангом и скрепить свой союз подписями на дне моря. Потом посыпались советы по выбору платья и костюма. И снова шутки и смех. Вечер прошел бесподобно.

Куда скучнее и официальнее была встреча с ее родителями на следующий день. Мама дотошно расспрашивала Никиту о его планах. Отец к ней присоединился. Это был не ужин, а допрос с пристрастием. Хорошо, Никита оказался понимающим и веселым, каждый его ответ блистал остроумием, а так бы Анфиса со стыда сгорела за своих консервативных маму и папу…

Анфиса кивком поблагодарила официанта. На столе перед ней уже стоял чайник с чашкой и блюдо с самым большим пирожным, скорее напоминающим тортик средних размеров.

Горка фруктов сверху, все в кружеве белкового крема, желе, потеки застывшего шоколада. Всего так много! И зачем она его заказала? Вредничала?

Со вздохом запустив в центр огромного пирожного ложку, она замерла.

Был бы с ней Димка, они бы съели его на двоих. Он бы сгреб фрукты, она шоколад. Запили бы чаем — зеленым, без добавок и лимона: они оба любили именно такой. Они не смеялись бы и почти не говорили, просто ели и смотрели бы друг на друга, и все было бы понятно без слов. Может, и скучновато, но понятно. Странно, но им редко приходилось много говорить. Дома — он за компьютером, она — рядом на диване с книгой или телефоном. Потом вместе готовили, вместе ели. И снова почти не разговаривая.

Однажды она как-то спросила:

— Димка, а почему мы все время молчим?

— Нам комфортно в нашем молчании, разве нет? — удивленно вскинул он на нее карие глаза.

— Ну… Не знаю. Можно было бы о планах поговорить.

— Каких планах? Предстоящий отпуск мы уже обсуждали. Все решили, забронировали.

— Ну о планах на будущее, — не хотела сдаваться она.

— Любимая, все наши с тобой планы на будущее — это быть вместе. Всегда, всегда! — и он улыбнулся.

Когда-то она обожала его улыбку. У него на щеках появлялись милые ямочки, а глаза светились такой любовью, что перехватывало дыхание. Потом это прошло. Не у него — он по-прежнему именно так ей улыбался, — а у нее. Она перестала умиляться, потом считать его любимым, а вскоре даже замечать. И со временем начала обманывать.

Вот именно за это ей стыдно до сих пор. Надо было рассказать о Никите сразу, а не продолжать встречаться сразу с двумя парнями. Это было подло.

Дверь кофейни, где она давилась пирожным и предавалась воспоминаниям, широко распахнулась.

На пороге стоял Никита, высокий, мускулистый, гибкий, с улыбкой и сияющими глазами. Короткая джинсовая куртка и джинсы в обтяжку делали его еще выше и стройнее. Он был очень, очень, очень привлекателен. Все до единой женщины в зале повернули головы в его сторону.

Анфиса и Никита одновременно вскинули руки, давая понять, что заметили друг друга, и заулыбались.

— Привет, детка! — Никита полез целоваться, едва подойдя к столику. — Прости, что заставил тебя ждать!

— Чем это пахнет? — Анфиса сморщила носик и втянула запах. — Дымом? Ты курил?

— Нет. Это дым пожарища, любимая. — Он сел напротив, успев стащить с себя джинсовку, под которой была темная водолазка. — Я был на пожаре.

— Ты был где? — удивленно распахнула она глаза. — На пожаре? Так это правда?

— Да! Я стал почти героем, малыш, — спас старенькую бабулю. Вывел ее из горящей квартиры.

Он выхватил из ее руки ложечку и принялся отламывать и глотать куски пирожного, почти не пережевывая.

— Где это случилось? Как?

Она нервно улыбнулась и тут же подумала, что он, вероятно, рисковал жизнью ради спасения какой-то незнакомой старой женщины. Он мог покалечиться, обгореть, погибнуть, в конце концов! А она тут губы дула и даже тосковала по ушедшим спокойным временам с Димкой. Эгоистка!

— Представляешь, мы с Максом подъехали к дому одного нашего старого приятеля — он обещал оформить зал на нашей свадьбе дешевле, чем нам предложили.

Вот! Он вопросы решал по поводу свадьбы, а она уютные тихие вечера вспоминала из прошлой жизни! Дрянь она, дрянь! И еще какая!

— Он дизайнер. Профессиональный, — поднял глаза к потолку Никита. — На кого-то там работает. Крутой чувак, одним словом. В общем, подъехали, вошли в подъезд, а там дым — из квартиры одной валит клубами, и бабуля надрывается, орет.

Мы с Максом быстрее ей помогать. Пока я ее выводил на улицу, он самые ценные вещи из окна выбросил. Ну погорело там что-то, конечно, пока соседи с помощью подключились. Еще посмотрим, в репортаже по телику нас могут показать! Как героев…

— Какие молодцы! — ахала она восхищенно, слушая о подвигах своего Никиты и его друга Макса.

— Вот как-то так все и было. Уж прости, что опоздал! Человека спас. Ну и заодно с другом договорился.

— Да? Сумел в такой суматохе?

— Сумел. — Никита самодовольно улыбнулся. — Все тип-топ, зал оформят почти даром. Ну что? Едем забирать твое платье?

Они все успели, как ни странно. Везде договорились, забрали ее платье, подогнанное по фигуре, потом туфли, его костюм, галстук. С коробками ввалились в один из ресторанов, уже ставший их любимым, пообедали. К вечеру Никита доставил ее домой на такси, крепко расцеловал ее у подъезда, отказавшись подниматься.

— Некогда, еще есть дела. — Он нежно коснулся ее щеки. — Ты довольна?

— Да.

— День прошел удачно?

— Еще как. — Она помахала ему рукой и вошла в подъезд.

Уже поднимаясь на свой этаж, Анфиса подумала, что день в самом деле сложился отлично. Если не брать в расчет того, что Никите все время мерещилось, будто за ним кто-то следит.

Глава 3

В его дверь тихо постучали в то время, когда никто не должен был к нему прийти. Дима оттолкнулся от компьютерного стола и выехал из комнаты в кресле. Прислушался: может, показалось?

Нет, стук повторился. На этот раз настойчивее и громче.

Он встал и подошел к двери. Открывать или нет? Вдруг Петрович возобновил свои попытки напоить его водкой?

— Кто? — спросил он, прежде чем заглянуть в дверной глазок.

Можно было этого и не делать: на лестничной клетке всегда темно. Вкручивание лампочек не спасало: они сразу исчезали. Он отчаялся еще год назад и заходил в свою квартиру либо с фонариком, либо на ощупь.

За дверью молчали, и он повторил громче:

— Кто?

— Громов, открывай, — усталым, больным голосом потребовала его любимая девушка.

Его бывшая любимая девушка.

Он оторопел и тут же бросился поворачивать ключ в замке. Распахнул дверь.

Анфиса…

Ее силуэт в черном проеме двери показался ему сломавшимся во всех суставах. И он, втянув ее в квартиру за руку, спросил:

— Что случилось?! Он обидел тебя?!

А что еще он должен был спросить? Не просто же так она приехала к нему с другого конца города, где жили ее родители. Мысль о том, что Анфиса уже переехала к его сопернику, просто не пришла ему в голову. Поэтому он с большим напором повторил:

— Он обидел тебя, милая?!

Она медленно стащила с ног кроссовки, оттолкнула его и пошла в кухню. Села на свое место — в углу маленького дивана напротив телевизора, нервно схватила пульт со стола, включила и, судорожно нажимая на кнопки, принялась листать каналы.

— Ничего нет. О нем ничего нет, — прошептала она с горечью, и уголки ее рта опустились скобочкой. — Дима, о нем нигде ничего в новостях!

— А должно быть?

Он присел с ней рядом и сделал вид, что внимательно смотрит на экран. На самом деле он слушал ее дыхание, вдыхал ее запах. Она рядом — родная, любимая, чужая. Она пришла к нему за помощью. Два часа ночи! Как она добиралась? На такси? Это же опасно. Слышал он истории про некоторых таксистов, которые не брезговали приставать к девушкам, путешествующим ночью по городу в одиночестве.

— Почему о нем должны рассказывать по телевизору, Анфиса? Что произошло? Что с ним случилось?

— Он пропал, Димка! Сначала ему все казалось, что за ним следят. А сейчас… Он просто пропал, и все!

— Сбежал?

Это первое, что пришло ему в голову. И обрадовало. Но, посмотрев на нее — убитую печалью, — он застыдился.

— Извини…

— Нет, он не сбежал. С ним что-то случилось. Беда какая-то. А я не знаю… Я не знаю, что делать и где его искать! Я даже не знаю, с чего начинать, Дима. Помоги мне!

Для него ровным счетом ничего не изменилось, пока она говорила, умоляюще глядя ему в глаза. Он по-прежнему любил ее всем сердцем, презирал ее избранника и понимал, что всю оставшуюся жизнь ему придется жить без нее.

Изменилось одно: свое «прощай», подразумевающее, что они больше никогда не увидятся, Анфиса поменяла на «помоги», и это подразумевало, что они будут иногда встречаться. Возможно, ежедневно. И он будет слушать ее дыхание, вдыхать аромат ее духов, видеть, как она улыбается. Или грустит.

Был ли у него выбор? Нет. Поэтому он не позволил себе размышлять, чтобы не начать сомневаться.

Быстро кивнул и ответил:

— Сделаю все, что смогу.

— Спасибо, Дима!

Она бросилась к нему, обняла за шею, прижалась. Он осторожно положил руки ей на талию, зажмурился.

Все как раньше! Господи, останови время! Пусть все замрет! И Анфиса не отодвинется, не скажет чужим голосом:

— Извини…

Она отодвинулась и извинилась. И смущалась еще полчаса, прикрывая свое смущение слезами по исчезнувшему Никите. Он слушал и кивал, а когда она закончила говорить, спросил:

— То есть ты толком ничего о нем не знаешь, Анфиса?

— Ну почему же не знаю, почему?! Я познакомилась с его родителями. Маму зовут Нина Игнатьевна, отца — Серафим Валентинович. Он познакомился с моими родителями. У нас свадьба через неделю, Дима. О чем ты вообще? — Анфиса широко развела руки с расставленными веером пальцами. — Я знакома со всеми его друзьями! В конце концов, я держала в руках его паспорт, когда мы подавали заявление в ЗАГС. Его паспорт, Дима!

— В который не заглянула и не узнала место его постоянной регистрации. И не выяснила, был ли он женат прежде. — Дима скептически хмыкнул. — К тому же ты не знаешь, где живут его родители, их номеров телефонов. Не имеешь в своей записной книжке ни одного номера его друзей.

— Знаешь что! — резко оборвала она его и соскочила с дивана. — С тобой у нас тоже не на второй день обмен контактами произошел!

— Согласен. — Он строго глянул в любимое лицо. — Но ты тогда не собиралась за меня замуж! И, как оказалось, вообще не собиралась.

— А ты не собирался на мне жениться, вот! — громко выкрикнула Анфиса, отвернулась от него к плите и принялась греметь посудой. Ей вдруг приспичило в два часа ночи сварить кофе.

— Собирался, — оспорил он коротко. — Но не успел. Ладно, давай сейчас не будем об этом.

Надо искать Никиту. Так?

Она кивнула, не поворачиваясь. На огне стояла турка с кофе, и Анфиса наблюдала, как медленно закипает вода, разбухает кофе и осторожно ползет вверх пышная ноздреватая пенка. Она всегда так делала: наблюдала. Ничто не способно было ее отвлечь в этот момент. Не потому, что не любила потом мыть плиту. Просто ей нравилось не опоздать. Вовремя подхватить турку и поднять. И снова опустить и дождаться шустрой пенки. Так она делала трижды, и кофе у нее получался отменным.

Диме всегда было некогда. Он заряжал капсулу, нажимал на кнопку машины и получал на выходе тот же кофе.

Он дождался, пока она разольет напиток по чашкам, и позвал ее в маленькую комнату, где у него было рабочее место. Большую комнату он отвел для них с Анфисой, когда еще они были вместе. В ней было все для удобства: огромный шкаф, телевизор в полстены, широкий угловой диван напротив. Ее туалетный столик, удобное кресло перед ним, и низкий стол был сбоку от дивана. Все органично, удобно, современно. Анфисе всегда здесь нравилось. Так он думал до недавнего времени.

В его маленькой комнате без окна все было лаконично: полки, полки, полки. Книги, диски, умершие ноутбуки, которые он мог бы починить, но руки не доходили. У стены слева от входа — его рабочий стол с огромным монитором. Кресло на колесиках. У стены справа — пухлое кресло, обитое широким вельветом рыжего цвета. Это было его новое приобретение — взамен ее любимого дивана. Его он свез на свалку. Кухонный — еще одно ее любимое место

— пока не тронул.

— Присаживайся. — указал он ей на кресло справа.

Она неуверенно села в него, попрыгала. Вообще-то она в этой комнате всегда садилась к нему на коленки. Мешала ему работать и тащила в кровать. Либо садилась в угол дивана с книгой и читала. Дивана теперь не было. На коленки он ее не позвал. Сел за стол, дернул мышью.

— Давай начнем уже с чего-то, Анфиса. — Он еле успел заменить ее именем привычное «любимая».

— Давай. — Она сидела с выпрямленной спиной, не облокачиваясь. — Никита Ильин. Тридцать два года.

— Дальше? — Он быстро вбил его данные.

— И все…

— Как все? — Дима глянул на нее через плечо и качнул головой. — Город хотя бы наш?

— Будто бы. В социальных сетях он везде писал «Москва».

— Ник у него какой?

— Имя и фамилия, безо всяких там… — Анфиса неопределенно повела рукой.

Дима щелкал кнопкой мыши, перескакивая со страницы на страницу. Прошло пять минут.

— Ну вот он, твой Никита. — Он чуть отстранился, давая ей возможность рассмотреть фото своего соперника. — Последний визит на всех страницах — четыре дня назад.

— Тогда он и пропал, — упавшим голосом произнесла Анфиса, не сводя взгляда с монитора. И вдруг с обидой произнесла: — На всех фотках один! Нигде нас вместе нет. Я обижалась, а он говорил, что не хочет сглазить до свадьбы. Не помогло, видимо…

Дима вполуха слушал, как она сокрушается. Он запускал запретные программы, искал контакты его друзей, фотографии родителей, их координаты, пробивал адреса. Через десять минут из принтера вылезло сразу две страницы с фамилиями, адресами и телефонами.

— Димка, ты такой молодец, — похвалила она вяло, забирая у него распечатки. — Что бы я без тебя делала!

— Ты бы без меня вышла замуж. Да и выйдешь еще, — холодно глянул он на Анфису.

Такая дуреха! Ну такая дуреха! Как ее угораздило связаться с этим мажором? В друзьях одни девчонки, на фотках он с ними же. Из одежды на многих узкие полоски купальников: то ли в саунах они, то ли на базах отдыха. Ей это вообще ни о чем не говорит? И, кстати, что касается родителей…

— Ты с этими людьми встречалась? — Он развернул монитор к Анфисе. — А то сейчас модно на сватовство ряженых приглашать. Типа родители, а на самом деле актеры из районного Дома культуры.

Она медленно кивнула:

— Они.

— Уже неплохо. Адрес есть. Завтра навестим. А вот по друзьям можно поездить уже сегодня. Они все в Сети. Фото за фото в Инстаграм выкладывают, где пьют и отдыхают. Один клуб здесь неподалеку. Поедем?

Глава 4

— Я вообще не понимаю, что этот парень от меня хочет?

Пьяная девушка. Сильно пьяная девушка еле стояла на ногах, пытаясь снять свою машину с сигнализации. Ключи то и дело выскакивали у нее из рук, падали на землю. Ей приходилось нагибаться за ними, и пару раз ее колени коснулись пыльного асфальта.

— Парень хочет, чтобы вы сказали ему, когда последний раз видели Никиту Ильина.

— Ника? — Пьяная девушка наморщила лоб и отчаянно замотала головой. — Не поняла. Еще раз!

— Когда вы видели Никиту Ильина последний раз? Вы давно встречались с ним?

Дима был терпелив и спокоен, Анфиса заметно нервничала. Девушка была красивая даже пьяная и на странице Никиты значилась как «дружище Оля». Но он про нее ей никогда ничего не рассказывал. И не знакомил, что характерно.

— С Ником мы виделись, да, — покивала девушка Оля.

— Давно?

— Несколько дней назад.

— Сколько именно?

— Я не помню, — захныкала Оля. — Три, четыре, пять… Не помню. Они с Максом сюда, в клуб, приезжали под утро…

Анфиса занервничала еще сильнее. Под утро? Серьезно? Последний раз, когда они виделись, он проводил ее до дома и сказался страшно уставшим. Он зевал до хруста и уверял, что только до подушки доберется и вырубится. Может, в клуб он приезжал не тем вечером?

— Это была… Была среда, во! — неожиданно вспомнила Оля и с сомнением посмотрела на ключи от машины в своей руке. — Наверное, мне не стоит садиться за руль. Надо взять такси.

— Разумное решение. — Дима помог ей убрать ключи в сумочку, которая так же все время норовила выпасть из ее рук. — Почему среда? Откуда воспоминания?

— В среду у нашей общей знакомой была днюха. Мы тут жгли до утра четверга. Ник с Максом подъехали ближе к утру. Мы уже все гашеные были. Упф-фф… — Оля принялась обдувать лицо, смешно выпятив нижнюю губу. — Они недолго побыли. Суетились. От них воняло так!

— Чем воняло?

Анфиса искусала все губы. Среда. Это был как раз тот день, когда Никита провожал ее последний раз, зевал и уверял, что ноги его не держат.

— От них несло дымом, гарью какой-то. Они еще ржали, что с пожара. Прямо вот только что с пожара! Типа, жизни спасали и о них теперь репортажи снимать будут. Что-то типа того. Все, пойду брать такси. Пока, ребята…

Нетвердой походкой Оля двинулась к стоянке такси. Дима с Анфисой наблюдали, как она усаживается в машину.

— Пожар? Почему пожар? — Дима удивленно качнул головой. — Не слышал ни об одном серьезном пожаре в городе, чтобы кто-то там кого-то спас. В СМИ тишина. Тебе есть что сказать, милая?

Он тут же прикусил язык. «Милая» она теперь не для него, а для Никиты, который пропал накануне свадьбы. Пора отвыкать от таких словечек, а то она запросто откажется от его помощи. Этого допустить он не мог.

— Есть, — ответила Анфиса с большим опозданием, уже когда они в машину сели. — От него уже пахло дымом, когда мы встречались перед покупкой свадебного платья. Я ждала его в кафе. Он опаздывал. Прилично опаздывал. Потом прилетел, весь пропахший гарью.

— И? Как объяснил?

— Примерно так же, как своим друзьям: что совершенно случайно они с Максом стали свидетелями пожара, Никита будто старушку какую-то спас. — Анфиса отвернулась от него к окну и глухим голосом произнесла: — Уже не знаю, правда ли это.

— Погоди, но дымом-то от него пахло?

— Да.

— И со среды на четверг тоже. Значит, где-то на пожаре они побывали. Сейчас посмотрим…

Он минут десять искал в интернете упоминание о пожарах в городе и спасенных из огня людях. Ни единой строчки.

— А где конкретно он спас старушку? Не называл адреса?

Дима смотрел на Анфису, и его сердце разрывалось от жалости. Он уже все понял — быстрее ее — и правильно оценил. Просто не спешил пока делиться своими подозрениями. Он был, как бы поточнее выразиться, в команде предвзято мыслящих. Любое его нелестное замечание в адрес соперника не пойдет ему в зачет.

Пусть она сама… Лучше уж сама…

— Он поехал с Максом к своему другу, который занимается оформлением праздников. Тот обещал украсить нам зал к свадьбе буквально даром.

Вспоминая события того дня — славного, удачного, красивого, — она едва не расплакалась. Кажется, тем днем все и закончилось у них с Никитой. Потом — в среду — он проводил ее до дома, сказался уставшим и пропал.

— Что за друг? Имя? Фамилия?

— Я не знаю. Он профессионально этим занимается. Я не знаю! — выкрикнула она в отчаянии.

— Ладно, не переживай. Мы и его сейчас отыщем.

Сделать это оказалось очень просто — парень себя серьезно рекламировал через социальные сети. Был указан его номер телефона и даже домашний адрес, куда можно подъехать, чтобы оформить заказ на красивый праздник.

— Поздно уже, Дима. — Анфиса с сомнением смотрела на темные окна квартиры, где предположительно проживал друг Никиты. — Рассердится.

— Мы переживем и это, малыш, — улыбнулся ей Дима.

И снова прикусил язык. Когда уже он отвыкнет от этих штучек! Сейчас она разозлится, обвинит его в том, что он вовсю использует ситуацию для себя, хлопнет дверью и уйдет. Второй раз уйдет от него.

— Хорошо. Идем. — Анфиса открыла дверцу машины. — Будь что будет.

Кажется, пронесло, она даже не заметила. Или приняла это как привычное — должное.

Этаж был третий, и они решили подняться по лестнице. Долго звонили в обшарпанную деревянную дверь. Никто не открыл.

— Как-то странно, — проговорил Дима. — Парень серьезным делом занимается, всячески себя рекламирует, а дверь такая…

— Какая? — Анфиса свела брови и покосилась на него. — Твоя дверь тоже не как в банковском хранилище, а ты серьезным делом занимаешься. Кстати, слышала о твоих успехах. Поздравляю.

Так вот — походя, вскользь, равнодушно. Словно он не важную программу продал, а по акции удачно в магазине отоварился.

Анфиса опять нажала на кнопку звонка. И снова никто не поспешил открыть.

Они уже собрались уходить, когда в замке повернулся ключ, и дверь распахнулась. На пороге стоял высокий худой парень в широких семейных трусах.

— Я спал, — пояснил он, когда Анфиса выразительно его осмотрела. — Вы с заказом? В такой час?

— Мы с заказом. Но он как бы уже был сделан, — проговорила Анфиса. — Войти можно?

— Нет. — Он решительно встал на пороге, положив ладони на притолоку. — Говорите, что не так. Приму к сведению. Но уверяю, нареканий по моим контрактам не бывает. Практически…

— Никита Ильин несколько дней назад сделал у вас заказ. Я его невеста.

Анфиса впилась взглядом в лицо парня, которое сделалось озадаченным. Он переспросил:

— Невеста?

— Да.

— Заказ?

— Да! — чуть громче ответила Анфиса. — Что-то не так?

— Все не так. — Парень подался вперед, тесня их еще подальше от своей двери. — Ник никакого заказа не делал — раз. Ни о какой невесте он мне ничего не говорил — два.

Анфиса едва слышно простонала и на миг прикрыла глаза.

— Хорошо. Допустим. Но на пожаре в твоем подъезде он был? — Она назвала точную дату. — Тем днем у вас в подъезде загорелась квартира старой бабушки, и Никита…

— А-а-а, это! — Парень будто даже обрадовался. — Да, было возгорание. Точно было. На втором этаже. И Макс с Ником суетились тут. Помогали, типа. Только подробностей не знаю, поскольку был на заказе.

— То есть дома тебя не было?

Ее голос звенел обидой и разочарованием. Несложно было догадаться почему: Никита ее обманул, и не единожды. Дима мог оказаться прав, когда предположил, что Никита просто струсил и сбежал накануне свадьбы. Она уже ни в чем не была уверена.

— То есть дома меня не было. Все, пока.

Он с шумом захлопнул перед ними дверь. Как по команде, заморгала лампочка на лестничной клетке и через минуту потухла.

— Идем. — Дима осторожно тронул ее за локоть. — Идем, Анфиса. Тебе надо отдохнуть. Ты измучилась. Идем, я отвезу тебя.

— Куда? — Она неожиданно шагнула к нему и уткнулась лбом в его грудь. — Радуешься, да, Дима? Что вот так у меня все? Это за тебя мне! За мою подлость.

Он не осмелился ее обнять. Это стало бы лишним. И жалко ее было до боли в сердце, и обидно за себя.

И все же, и все же… Сладко ныла в душе надежда. Глубоко, глубоко, не распознать сразу. Но она забрезжила.

— Идем, Анфиса. Идем. Поздно уже.

Они спустились на этаж и встали у двери с закопченными дверными замками.

— Здесь горело, — произнесла она и подумала, что хоть в чем-то ей Никита не соврал.

А он подумал, что уже утром приедет сюда снова и поговорит с той женщиной, которую будто спас из огня его соперник. Уже утром…

Глава 5

Все же здоровье у нее было крепким. Пусть возраст уже ого-ого какой, но здоровье не подвело. Не растерялась, когда изо всех щелей дым повалил, дверь распахнула и принялась на помощь звать. И парнишка — молодец, тоже не растерялся. Под руки ее подхватил, на улицу вывел и начал из окна ценные вещи выбрасывать. Хотя какие там вещи-то! Что в ее барахле ценного? Телевизор сломался пару лет назад. Без него научилась обходиться. К соседке ходит каждый вечер новости и сериалы смотреть. И уж привыкли они к такому положению вещей. Не скучно обеим. Все компания.

Хорошо, что помог ей этот парень, она не пострадала и дымом не надышалась. Тряпки, которые он из окна выбрасывал — куртки, пальто, платья, кофты — она потом перестирала. Ковер на стене остался, но даже не подпалился. Да, если разобраться, и ничего не сгорело. Дымом пропиталось, да. Три дня вонь стояла. Но погореть не успело ничего. Даже тапочки ее домашние у двери целы остались.

— Как же вы так-то, бабуля? — сокрушался симпатичный парень, выводивший ее на улицу. — Что забыли выключить? Отчего такое задымление?

А она не помнила! Забыла, что не выключила, а потом вспоминать недосуг было

— надо было вещи с улицы подбирать да назад в дом относить. Тут соседи помогали. Парни-то уж уехали.

Соседи же часом ранее посоветовали не вызывать пожарных, когда она ходила под своими окнами, из которых дым валил.

— Очага возгорания не видать, Нина Ивановна. Чего людей беспокоить? Еще и штраф выпишут за ложный вызов. — авторитетно заявлял Николай Сергеевич, живущий на первом этаже прямо под ней. — Еще воды будет полная квартира. И тебе неудобства, и меня зальют. Огня-то нет…

Она послушалась, пожарных вызывать не стала, и все утряслось само собой. Дым рассеялся. Вещи вернулись на место. И хорошо, что все так вышло. Нашлись добрые люди, помогли не задохнуться и не погибнуть.

Нина Ивановна шаркающей походкой прошла из комнаты в кухню, включила радио.

Это стало ее единственной радостью после того, как телевизор сломался. Сначала шли новости. Она их почти не слушала — не много в том понимала. Потом начался концерт по заявкам радиослушателей — ее любимая передача. Под этот концерт она обычно завтракала. Каша гречневая с молоком да кусок булки с зеленым чаем, вот и весь ее завтрак. Сытно и полезно, времени на готовку немного уходит, и посуды потом немного мыть.

После завтрака она обычно выходила во двор, на лавочке посидеть. Часа два сидела, разговоры говорила с соседками. С ними же потом и в магазин шла. Деньги с сумкой брала заранее, чтобы не подниматься к себе. В магазине брала чего-нибудь на обед и ужин, по чуть-чуть, чтобы и нести не тяжело, и завтра было за чем сюда вернуться. Минут десять у нее на покупки уходило. Очередей в их магазине не было. Идти недалеко. Магазинчик прямо во дворе их дома расположен. Этого времени ей хватало, чтобы суповой набор купить — для обеда, и кусочек куриного филе — на ужин.

— Всегда одно и то же берете, Нина Ивановна. Купили бы сарделечек, свеженькие какие, только привезли, — сладко улыбалась ей продавец Клавдия. — И студень домашний есть…

Им-то что, продавцам, лишь бы неликвид сбыть да старикам какую-нибудь ерунду продать. Она не пойдет на поводу — знает, что для здоровья полезнее. Она радио слушает и рецепты запоминает. Правда, в последние полгода стала немного путаться в этих рецептах. И слов много мудреных появилось, и продуктов неизвестных. Поэтому она варила себе одно и то же: на завтрак гречку, на обед супчик с вермишелькой и картошечкой, на ужин кусочек куриного филе и омлет.

Так и сегодня сделает.

Нина Ивановна дошла до подъезда и с изумлением уставилась на высокого кареглазого блондина, который улыбался ей, как родной.

— Здравствуйте. Меня зовут Дима. Дмитрий… — Он ткнул пальцем в какую-то карточку на прищепке, что болталась у него на кармане. — Я корреспондент «Вечерних новостей». Хочу сделать репортаж о парнях, которые помогли вам на пожаре. Они, можно сказать, подвиг совершили, а о них нигде ни слова. Непорядок? Как вы считаете, Нина Ивановна?

Он говорил не быстро — она поняла все с первого раза. И выглядел прилично, не шантрапа какая-нибудь дворовая. Она кивнула и улыбнулась:

— Да, хорошо бы про ребят написать. Такие молодцы!

— Вы не откажетесь со мной побеседовать, Нина Ивановна? Всего несколько вопросов.

— А чего не побеседовать. — Она встала перед ним.

— Можно здесь? — Он указал обеими руками на их лавочку.

— Да чего здесь-то? Идем в дом.

Она устала сидеть на жесткой скамье. Да и похолодало, а она одета легко. К тому же надо положить в кастрюльку смерзшийся кусочек супового набора. Пусть размокает, скоро суп варить.

Они поднялись на второй этаж. Дима сумку у нее забрал, помог донести. Хотя и не тяжелая, но все равно приятно. В квартире она сразу повела его в кухню. Поставила чайник на огонь и полезла на полку за конфетками в коробке. К празднику какому-то из собеса приносили. Она так и не открыла. Небось, дымом провоняли. А что делать-то?

— Я заметил, у вас так много фотографий на стенах. Можно взглянуть? — тепло улыбнулся ей кареглазый блондин. — В военной форме мужчина и женщина — это кто-то из ваших родственников?

Она повела его в комнату и принялась обстоятельно рассказывать о каждом портрете, которыми была завешена вся стена напротив ее кровати. Она любила перед сном поговорить со своими близкими, которых давно уже не было на свете. Все расскажет им обстоятельно: как день прошел, что ела, с кем говорила, что обсуждали.

— Это вот я, а это муж мой. Всю войну вместе, — рассказывала она, стоя у фотографии, которая так заинтересовала корреспондента. — Меня сиротой подобрали, девчонкой совсем. Деревню разбомбили, никого в живых. Я одна и осталась. Стою, реву. Маленькая, худенькая, волосики растрепаны. А тут наши. Командир недолго думая меня забрал. Дочь полка, говорит, будет. Не бросать же ее одну в канун зимы. Мне двенадцать было в сорок первом. Сейчас вот девяносто один стукнуло. Но в разуме, молодой человек, да. В разуме. И сама себя обслуживаю.

Собес давно меня уговаривает в дом престарелых уехать. А я нет. Ни в какую. Если бы про пожар узнали, точно отправили бы в богадельню. Хорошо, парни помогли, да соседи отговорили пожарных вызывать. А так…

— А это ваш муж? — Корреспондент ткнул пальцем в бравого солдата, снятого на берлинской улице.

— Муж. Рядовым прошагал от Москвы до Берлина. Меня опекал всю войну. От бомбежек спас, от плохих людей защищал. Много было желающих девчонку испортить. После войны вместе вернулись сюда, в город. Поженились. Только вот детей нам бог не дал, — вспоминала Нина Ивановна, любовно поглаживая уголок портрета, на котором они вместе в мужем улыбались Первомаю. — Племянники его были, да уж померли все. Одна я зажилась.

— А муж давно умер?

— Десять лет уж одна. — Ее глаза, изъеденные катарактой, наполнились слезами. — Тоска, Дмитрий! Смерти прошу, а она где-то затерялась.

— Значит, не все дела вами сделаны на этой земле, Нина Ивановна, — произнес он, рассматривая портрет ее бабки с дедом. — Ваши предки были из благородных?

— Из дворян, — кивнула она и грустно улыбнулась. — Из-за их происхождения ох как папа мой натерпелся! Чуть в Сибирь не сослали. Хорошо, маму встретил. Она в ЧК была большим начальником. Фамилию ее взял в ЗАГСе, и уехали в глухую деревню, затерялись. Хорошо жили. Правильно. Трудились на благо страны. На него в первый месяц войны похоронка пришла. Мама тосковала страшно. Выла, как волчица. В ту страшную бомбежку и погибла. Все в прошлом… Все в прошлом…

— Красивыми были ваши предки. — Корреспондент с ее позволения снял со стены портрет бабки с дедом. — Особенно бабушка. Очень элегантна. В бархате.

— В бархате, в бриллиантах, — покивала Нина Ивановна и ткнула скрюченным пальцем в фото. — Как мой муж покойный любил говорить: на этом фото на ее шее, в ушах и в волосах — годовой бюджет районного центра.

— А это все — бриллианты? — Округлил глаза Дмитрий. — И ожерелье, и диадема, и серьги?

— Конечно. Где вы видели прежних дворян в бижутерии? — развеселилась Нина Ивановна и потащила его в кухню, где подсвистывал закипевший чайник.

Они засиделись за чаем. Нина Ивановна все что-то рассказывала и рассказывала. Конфеты не пропитались запахом гари, и это ее обрадовало. Нашлась еще жестяная упаковка с печеньем и маленькая баночка варенья из грецких орехов. Ее тоже сотрудницы собеса принесли — просто так, в подарок. Кто-то отдыхал на море и привез оттуда. Угощение выдалось знатным, ей было за себя не стыдно. Парень оказался внимательным и добрым. Она прожила почти век и прекрасно разбиралась в людях.

— Может, вам помощь какая-то нужна, Нина Ивановна? — страшно стесняясь, спросил корреспондент и протянул ей карточку с номером телефона. — Если вдруг что-то вам понадобится, звоните в любое время. Я тут заметил, у вас телевизора нет. Может, купить? Привезти?

— Полноте, Дима. — Она засмущалась от такого внимания. — Зачем он мне? Я хожу смотреть телевизор к соседке. Это отличный повод для общения, поверьте.

— Хорошо. Согласен. — Он вдруг опустил глаза и проговорил: — Вам мой вопрос сейчас покажется странным… Но я не могу вам сейчас раскрыть всех подробностей моего расследования. Потом, как-нибудь потом…

— Что за вопрос?

Нина Ивановна отчаянно боролась с зевотой. Она пропустила время послеполуденного сна, и обед тоже. День какой-то суматошный, без расписания. Ну да ничего. Не всегда так интересно бывает.

— У вас после пожара ничего не пропало? — выпалил он.

И она поняла, как тяжело ему дался этот вопрос.

— Да нечему у меня пропадать, юноша. Все мое богатство на стене висит.

— И все же вы, когда я уйду, проверьте еще раз. Может, награды какие-то были с военных лет или еще чего. Проверьте. Если вдруг обнаружите пропажу, звоните мне сразу.

— Почему… — вялая улыбка коснулась ее бесцветных губ, — почему вы думаете, будто у меня могло что-то пропасть, товарищ корреспондент?

— Этот пожар… Как-то странно он возник. Ваши замки закоптились снаружи, а внутри совершенно целые. И нигде ни единого следа возгорания.

То же самое ей говорил и сосед с первого этажа. Оспаривать было глупо, и она слабо кивнула.

— Похоже, задымление было искусственным — чтобы выманить вас из дома. У меня такое подозрение, скажу честно: те парни, что помогали вам — мошенники.

Его гладко выбритые щеки покраснели. Взгляд был открытым, честным и немного жалостливым. Она вдруг подумала, что не помнит глаз того парня, который выводил ее из квартиры на улицу. И лица тоже. А почему? А потому, что лицо его было замотано шелковым шарфом, скорее женским, нежели мужским. Она тогда решила, что он защищает нос и рот от дыма.

А сейчас подумала иначе.

— Хорошо, Дмитрий. Я все проверю, хотя, уверяю вас, красть у меня нечего. Если что, я позвоню.

Они тепло простились. Она закрыла за ним дверь и сразу пошла в комнату. То, о чем она только что вспомнила, очень давно не попадалось ей на глаза. Она со старческим своим умом совсем об этом не думала. Зачем? А сейчас вот вспомнила и забеспокоилась. И не потому, что возможная пропажа сильно бы ее расстроила. Просто она хотела бы тем, чем владела, распорядиться сама. Только она имела на это право и никто более.

Глава 6

— О, Димон! Какими судьбами?

Бывший одноклассник и некогда лучший друг Антон Вербышев, стоя у двери своего кабинета, смотрел на него широко распахнутыми глазами.

— Дело есть, Антоха. Поможешь? — Дима оттолкнулся от подоконника, на который опирался последние полчаса, поджидая Антона. — Очень важное дело!

— Ну, заходи, поговорим.

Антон пропустил его вперед, тут же стащил с себя толстый джемпер и расстегнул две верхние пуговицы рубашки.

— Зажарился. — пояснил он в ответ на вопросительный взгляд Димы. — Ты че вообще? Влип, что ли, куда? В нехорошую историю?

— Я — нет, Антоха. А вот девушка моя… — Дима со вздохом отвернулся к окну, избегая внимательного взгляда бывшего одноклассника. — Вернее, бывшая девушка. Боюсь, у нее большие проблемы.

— Бывшая… Ага… — Антоха дунул в пыльную чашку, кинул туда чайный пакетик и включил электрический чайник. — Чай будешь?

— Нет.

— Бывшая… — повторил он снова, уставившись на мигающий глазок чайника, и уточнил: — Ты ее, она тебя?

— В смысле?

— В смысле, бросила!

— Она. Она меня оставила. Нашла себе мажора и сразу замуж за него собралась, — нехотя начал рассказывать Дима. — Ничего о нем не знает, толком не знакома с его родителями. Поужинали однажды и все! Ни общих друзей, ни знакомых.

— И? — Антоха непонимающе глянул. — В этом проблема?

Если бы! — Дима прошелся по кабинету и привалился спиной к противоположной от стола друга стене. — Влетает как-то ко мне ночью, в слезах.

Говорит, Никита пропал, а до свадьбы всего ничего. Помоги, говорит, найти его.

— И ты? — Антоха вытянул шею, глянул диковато. — Кинулся помогать девушке, которая тебя кинула? Так?

Дима молча кивнул.

— Ну да, ну да, — пожевал губами бывший одноклассник. — Узнаю тебя, мой добрый друг. И что же было дальше?

Чайник вскипел, отключился. Антон залил кипяток в чашку и принялся купать в ней чайный пакетик.

— А дальше он неожиданно нашелся.

— В смысле? — Антон замер. — Живой?

— Живее всех живых, — криво ухмыльнулся Дима.

— И? Чем я могу тебе помочь? Вернее, твоей бывшей девушке? Сделать так, чтобы ее нареченный снова пропал? Если угадал, то ты не по адресу. — Антоха нахмурил кустистые брови.

— Ты не угадал. — Дима шагнул в сторону и оседлал один из стульев, стоявших вдоль стены в ряд. — Дело в том, что я подозреваю ее нареченного в мошенничестве. Точнее, в грабежах, ловко завуалированных под помощь старикам.

— Угу… — Антон шумно хлебал из чашки чай, не сводя пристального взгляда с Дмитрия. — И в скольких грабежах ты его подозреваешь? Под какую помощь они были завуалированы? Твой соперник помог старушке донести сумку и с ней же исчез? Так?

— Нет, не так. Речь идет о пожарах, и случай мне известен только один. Потому что я точно знаю: этот гад там был с другом своим. Но могут быть еще подобные происшествия, на которые вы не обратили внимания, не услышали жалоб и так далее. В сводках нет никакой информации, я проверял.

— Ишь ты! Противоправными действиями занимаешься, айтишник? — оскалился Антон, усаживаясь на край своего стола.

— Немного. — Дима поежился под колючим взглядом друга. — Но у меня не было выбора.

— Выбор всегда есть, Димон. Ведь ты же пришел ко мне — это уже выбор. Ладно, давай с самого начала и подробно…

Дима начал с того момента, как Анфиса рассказала ему об опоздавшем Никите и о запахе дыма от его одежды. Потом тот же запах гари почувствовали и его друзья, но уже на другой день.

— И опять те же басни о спасенных из огня стариках. — возмутился Дима. — Мне удалось найти только одну бабушку, которой они якобы помогли.

— Якобы?

— Да! Огня-то не было, Антоха. Был только дым, который проник в квартиру через замки с лестничной клетки. Банальная дымовуха. Забыл школу?

— Помню, — радостно заулыбался школьный друг.

— Они надымили так, что перепугали насмерть старую женщину. Под руки вывели ее на улицу, побросали через окно что-то из вещей, якобы спасая от огня ее скарб.

— А огня не было?

— Не было. Все соседи подтвердили. Даже пожарных не вызвали. Дым разогнали, вещи будто спасли. Бабуля в слезах благодарит, парни раскланиваются под звук аплодисментов, соседи помогают бабушке вернуть все вещи в квартиру. Занавес!

Антон ворочал шеей, будто ее стискивал ошейник. Напряженно думал, хлебая чая. Потом развел руками.

— В чем подвох, Димон?

— В том, что лиц спасателей никто не помнит. Они тщательно их закрывали шарфами, будто бы от дыма — раз. А два: после того, как я навестил бабушку и попросил ее проверить, все ли на месте, она обнаружила пропажу некой ценной вещи, о существовании которой почти забыла. Бабуле девяносто один год! С ее слов, она хотела ее подарить тому, кто станет держать ее за руку, когда она будет умирать.

— Что за вещь? — Антон заинтересованно глянул на него, поднося чашку ко рту. — Побитое молью норковое манто?

— Бриллиантовое колье, приблизительной стоимостью… — Дима сощурился, делая вид, что подсчитывает.

И назвал сумму. — Но я не ювелир, могу ошибаться. Колье стоит гораздо дороже, если окажется, что его сделал на заказ ее бабке-графине какой-нибудь царский ювелир.

— Колье пропало — раз. Жених объявился — два. Лиц их никто не видел — три. Но от жениха пахло гарью, и не единожды.

— И его друг, живущий в одном подъезде с пострадавшей бабушкой, подтвердил, что Никита помогал на пожаре. Мне что-то подсказывает, что это был первый случай. Импровизация. А потом парни вошли во вкус и…

— И тебе теперь важно знать, были ли еще подобные случаи в городе?

— Бинго, Антоха! — захлопал в ладоши Дима.

— И если были, то тебе надо привязать к ним своего соперника, чтобы твоя бывшая девушка не вышла за него замуж? — Друг с грохотом поставил пустую чашку на стол и глянул на Диму с жалостью. — И вернулась к тебе, я угадал?

Ответом было молчание. Дима опустил голову. Если честно, то он так далеко не загадывал. Он просто хотел призвать к ответу мерзавца. И еще — чтобы Анфиса не вляпалась в брак с этим мерзавцем.

Ну а вернется она к нему или нет, об этом он даже не думал. Если и мечтал, то очень неуверенно.

— Я тя понял, Димон. И ты существенно облегчишь мне задачу, если вспомнишь, когда во второй раз воняло дымом от мажора.

Дима помнил. Пьяная девушка Оля называла дату.

— Но скажу честно, вся эта история притянута за уши. — Антон сел за стол и потянулся к служебному телефону. — Какая-то бабка с пропавшим колье за миллионы баксов! Маразм, нет? Запросто может быть. Но я сделаю все, что в моих силах. Сколько у нас времени, Димон? Глаза такие не делай! Свадьба когда?

— На этой неделе, в субботу. — упавшим голосом произнес он.

— Времени, значит, нет совсем. — подвел черту Антон. — Ладно, я тя понял. Иди себе с богом, дружище. Если че, я позвоню.

Он три дня ждал звонка от Антона. Вздрагивал всякий раз, когда приходили сообщения или раздавались звонки.

Тот не звонил. Анфиса тоже. Он осмелился и поехал к дому ее родителей, припарковался подальше от подъезда. Прождал четыре часа, но Анфиса так и не появилась. Зато мажор Никита прикатил на такси с огромным букетом в одной руке и кучей пакетов в другой. Дима завел машину и уехал, твердо пообещав себе: не думать, не мечтать, не ждать.

Возможно, все, что произошло, — плод его воображения, которое подогревалось желанием вернуть любимую девушку. Пропавшее колье давно могло быть продано старой женщиной или ее мужем, а сделка та просто забылась. И все…

Но за день до свадьбы Анфисы и Никиты вечером в его квартиру ворвался Антоха Вербышев и все перевернул с ног на голову.

— Собирайся, поехали! — приказал он, как только Дима открыл дверь. — Дело важное, дело срочное.

Он оставил попытки задавать глупые вопросы: куда, зачем, быстро оделся, вышел за другом на улицу и сел к нему в машину.

— В общем, так, дружище. — Антон глянул на него бесовским взглядом и неожиданно с силой шарахнул по плечу. — Не знаю уж, как благодарить тебя буду!

— Случилось что-то?

— А случилось то, что ты со своей безответной страстью и желанием любовь всей жизни вернуть помог мне напасть на след банды, которая уже год промышляет в городе. Очень изобретательные ребята, скажу я тебе. Ничем не брезговали, забирая у стариков припрятанные ценности. И пожары инсценировали, и автомобильные аварии, и сердечные приступы разыгрывали прямо на лестничных клетках, прося помощи у отзывчивых старых чудаков. Не повторялись почти ребята, понимаешь. Импровизировали как могли. И если бы не твоя помощь… Точно не нашли бы никогда.

— Как вышли на них?

— На твою знакомую пострадавшую, оказывается, в городском архиве были документы, в которых упоминалась вся ее родословная с занимательными историями о богатстве ее предков. На нескольких других тоже. Паренек, который там работал рядовым клерком, все это дело изучил. Стариков нашел по адресным базам, подтянул подельничков.

Начинали с посещения квартир под видом соцработников. Прощупывали, так сказать, почву: стоит или нет влезать в тему. Если данные о возможных ценностях подтверждались в неосторожных рассказах стариков, тогда устраивали представление. Если нет, отпрыгивали. Так-то, Димон! И я с твоей помощью банду эту вычислил, почти всех задержал. Весь день сегодня катался, подбирал этот сброд! Они дают показания. Главное, все быстро произошло! Три каких-то дня! Когда знаешь, кого и где искать, все случается быстро. Приказ о досрочном присвоении мне очередного звания будет подписан уже очень скоро. Начальник обещал, а сейчас…

— Что сейчас?

В голове колотилось: почти всех арестовал, почти всех, а Никиту?

— А сейчас мы едем с тобой брать главного фигуранта всего этого дела — жениха твоей девушки. Любимой девушки!

— Нет, — замотал головой Дима. — Я не стану в этом участвовать. Она… не простит мне этого никогда! Если она узнает…

— Господи, Димон! — заорал Антон, резко сворачивая к знакомому ночному клубу. — Конечно, ты не будешь в этом участвовать. Есть профессионалы. Можешь просто понаблюдать. А что касается твоей девушки, то она все уже знает. В ходе следственных мероприятий нам пришлось ее допросить, и кое на что открыть глаза. Она отменила свадьбу…

Слова друга падали, как огромные огненные шары, обдавая его жаром и искрами. Радость? Надежда? Да ничего он этого не чувствовал, кроме пустоты и неожиданной боли.

— Это еще ничего не значит, Антоха, — проговорил он, когда они остановились перед ночным клубом. — Это вообще ничего не значит…

Сам момент задержания он не видел — остался сидеть в машине. И ничего не почувствовал, когда его соперника вывели с руками за спиной и затолкали в машину с решетками на окнах.

— Ты доволен? — заулыбался Антон, протягивая Диме руку у его подъезда. — Я так очень. И не хмурься ты так, парень! Даже если Анфиска к тебе не вернется, все равно вышло удачно. Ты спас ее от мерзавца. От проблем в будущем.

Нам удастся вернуть ценности, которые бандиты не сбыли, бедным старикам. Все же хорошо, чего ты?

Действительно, чего это он? Многим обманутым вернут их ордена, драгоценности, картины. Анфиса в будущем станет осторожнее, осмотрительнее. Даже если не будет его, она…

— Привет.

Она — его любимая девушка, которая слишком спешила, чтобы стать бывшей, — сидела на пороге у его двери. Зареванная, растрепанная, несчастная. Что странно — на лестничной клетке горел свет.

— Привет. Ты чего здесь? — Он помог ей встать на ноги и открыл дверь. — Пришла обвинять меня в том, что я сорвал тебе свадьбу?

Вырвалось как-то само собой. Может потому, что он так чувствовал. Чувствовал, что виноват?

— Нет. Ты не виноват.

Она вошла, стащила с ног кроссовки, швырнула куртку на вешалку и сразу пошла в кухню. Там она встала у плиты — варить кофе.

— Но это ничего не значит, так ведь? — спросил он, горестно хмыкая. — Я не тот, кто сделает тебя счастливой.

— Ты уже сделал, — произнесла она тихо. — Избавил меня от бандита, мою семью от позора. Папа не пережил бы! Он так и сказал!

— Уже неплохо.

Он неожиданно занял ее место в углу дивана — как-то само собой получилось. Она заметила, покосившись, но ничего не сказала. Разлила кофе по чашкам, подала ему и села за стол.

— Ты плакала. — сказал Дима, рассматривая любимое лицо с размазанной тушью.

— Да. Это не из-за Никиты, нет, — замотала она головой и зажмурилась. Ее пальцы дрожали, когда она ставила чашку на стол. — Это все из-за моей ошибки. Мне больно из-за того, что я тебе сделала так больно, вот… Я легкомысленно увлеклась. Потом эта грязная детективная история. Она закончилась, да. Но она же и открыла мне всю полноту моих чувств к тебе. Пафосно, да. Но это правда.

Я поняла, что люблю только тебя! Глупо звучит, наверное. Я не знаю, что могу сказать сейчас, чтобы ты… Чтобы ты простил меня, Димка! Мне казалось, что скука убила наши отношения. А на самом деле оказалось, что это не скука, а спокойствие. Комфорт. Счастье. Тихое. Уютное. Родное. Ты… Ты когда-нибудь простишь меня?

Он сполз с дивана, подошел к ней, поднял со стула и прижал к себе.

— Я люблю тебя, — прошептала она сквозь слезы.

— Я люблю тебя, — отозвался он тихим эхом.

— Ты простишь меня?

— Никто ни перед кем ни в чем не виноват. — Он вдыхал ее аромат, слушал ее дыхание, его мысли горели, а сердце надрывалось. — Просто так должно было случиться. И так случилось.

Он почти задыхался от счастья. Это как обнять радугу. Как попасть под водопад солнечных бликов. Как оторваться от земли, зная, что у тебя за спиной крылья.

Любимая рядом…

Дарья Кожевникова

Убить обоих!

Лето пахнет долгими ночами,

загорелым торсом и вином,

Акварелью запахов и вкусов.

Быть сегодня! Грустное потом.

Откинувшись в шезлонге, со стаканом коктейля в руке, Вера лениво, из-под полуопущенных век наблюдала за парочкой, обосновавшейся по соседству, на таких же удобных шезлонгах, в ухоженном и красивом парке их черноморского санатория. Здесь были и ажурные арки, и клумбы с фонтанчиками, и прохладная тень, даже к полудню спасительно отбрасываемая вековыми ясенями, и несколько сияющих лазурью бассейнов, по дну которых задорно мельтешили солнечные зайчики, — словом, как говорила Верина подруга Лилька, с которой они тут отдыхали уже не первый год, все, что нужно для счастья, имелось «в этом мировом санатории на улице Мира».

Вот только парочка не обращала внимания на окружающую красоту. Они, судя по всему, муж с женой, просто кипели от взаимных претензий, от фразы к фразе высказываемых все громче, что в конце концов и заставило Веру обратить на них внимание. На них и на причину их разгорающегося скандала. Она всегда считала, что в отпуске имеют наиважнейшее значение только два дня: первый и последний. Первый — это когда ты прибываешь на место отдыха, переполненная энтузиазмом и планами на будущее. И последний — когда пытаешься втиснуть в оставшиеся до отлета несколько часов все свои нереализованные мечты и горько сожалеешь о бездарно растраченных днях: много чего могла бы, но мало успела, потому что летняя нега и охватившая тебя лень не дали выполнить и половины изначально запланированного. И ты, отбросив на время отпуска всю свою самодисциплину, лишила себя множества интересных моментов лишь потому, что не пожелала напрячься, сделать над собой небольшое усилие. Пораньше встать на экскурсию или, отказавшись от коктейля, выбраться из этого удобного шезлонга рядом с бассейном, чтобы пройти всего несколько метров до санаторного пляжа и совершить там морской заплыв.

А то и записаться на дайвинг, как Вера мечтала еще в прошлом году. В этом году она себе клятвенно пообещала, что непременно это сделает! И, в отличие от прошлого года, даст себе на лень только три дня, первые после приезда. Чтобы не получилось как в прошлый раз! Потому что хуже, чем в прошлом году, когда обленившаяся Вера все две недели расслаблялась в шезлонге, так и не заставив себя встать и заняться активным отдыхом, могло быть только то, что обсуждала сейчас супружеская парочка, все яростнее ругавшаяся неподалеку от нее. Они, судя по репликам, отведенные им на счастье две недели отпуска вообще пропустили мимо жизни, уйдя не в легкую хмельную нирвану, как Вера в прошлом году, а в конкретный запой. И теперь грызлись между собой, выясняя, кто же больше в этом виноват. Как будто это теперь что-то могло изменить! За четыре часа до вылета домой!

Еще немного понаблюдав за ними, Вера поднялась с шезлонга, несмотря на то что они с Лилькой прибыли в санаторий только вчера утром и что у нее официально оставались «на лень» еще сегодня и завтра. Но нет! Вера прекрасно знала, как эта расслабуха затягивает и деморализует! Так что, если будет такое желание, пусть нерастраченные полтора дня останутся про запас. А сейчас — к себе в номер! Взять кошелек, потом растормошить Лильку, которая к этому времени наверняка уже вернется, потому что исчезла с каким-то красавчиком прямо из бара еще накануне вечером (вот кто времени зря не теряет!), и обсудить с ней планы на будущее. А если не получится, то тогда, не откладывая, просто спуститься в холл и выкупить там авансом несколько экскурсий! Принять волевое решение, после которого уже некуда будет отступать, поскольку жаль будет потраченных денег, и придется шевелиться, чтобы они не улетели впустую. Так что… первым делом — канатная дорога, водопады и дайвинг! Тот самый дайвинг, о котором Вера мечтала еще в прошлом году! А потом, взмывая над бухтой в самолете, несущем ее домой из отпуска, из этого лазурно-золотого рая, лишь с грустью наблюдала за моторными лодками, качающимися внизу, на игривых летних волнах. Там люди в гидрокостюмах реализовывали свои мечты. И Вера тогда еще клятвенно пообещала себе, что никогда больше, как бы ни устала за год, не позволит отпуску превратиться в дремотное полузабытье.

В номере выяснилось, что Лилька, как ни странно, до сих пор еще не вернулась, хотя время шло уже к обеду. Пора бы уж появиться, как бы там этот мальчик, с которым она вчера улизнула из бара, ни был хорош. Вера отдыхала с Лилькой не первый год, так что знала ее привычки: и плюсы, одним из которых была Лилькина живая общительность, так что время в ее компании всегда протекало легко и на диво приятно, и минусы, когда Лилька регулярно исчезала под конец их с Верой посиделок в очередном баре, оставляя ту на ночь одну. Лилька просто не могла обойтись без мальчиков! А найти очередного для нее никогда не составляло труда, они сами к ней слетались, как пчелы на мед. Лилька была очень хорошенькой на мордашку, милой в общении и пухленькой, но именно в тех местах, в которых это как раз было нужно.

«Где Ты Живешь?» — по утрам чувственно выдыхала Лилька, оглядывая себя после душа в зеркале во весь рост в уютном номере их санатория. А еще оглаживала при этом свое ладное тело, озорно подмигивая Вере. Вера лишь усмехалась в ответ, зная, что прозвучавший вопрос — это лишь аббревиатура ГТЖ, что на самом деле означало «Губки, Титьки и…». В общем, все то, с чем у Лильки был полный порядок. Картину завершали блестящие черные волосы до пояса, сияющие карие глаза и легкий шлейф духов, всегда сопровождающий Лильку, как будто ее тело само его источало. Тело, созданное для любви.

Вера никогда не осуждала Лильку за ее похождения. Время от времени ее изрядно начинал напрягать тот факт, что Лилька замужем и с Витькой, ее мужем, Вера была неплохо знакома. Иногда вдруг Вере становилось совестно перед ним, как будто она была Лилькиной сообщницей во всех ее амурных похождениях. Но, с другой стороны, зная Витьку, Вера вообще удивлялась, как Лилька ухитряется с ним жить. Витька был муторным педантом, способным вынести мозг как своим стремлением к порядку в самых незначительных мелочах, так и пристрастием нудно поучать всех и вся, буквально на каждом шагу. По крайней мере, в те редкие дни, когда Вера отваживалась зайти к ним домой, Витька при ней почти не замолкал. Он учил, как правильно вытирать посуду, как задергивать шторы… И, что больше всего вызывало у Веры отвращение, за столом он тоже поучал! Как правильно отпивать чай из чашки, как есть то или иное блюдо! Гурман по натуре, он, может, просто хотел, чтобы его соседи по столу получили от еды максимум удовольствия, но эффект выходил совершенно обратным. Под конец трапезы хотелось уже просто выплеснуть все оставшееся ему в физиономию!

Хотя, с другой стороны, Витька был очень деловым, рукастым, хозяйственным. А догадывался ли он, что жена ему изменяет? Вера однажды чуть не расхохоталась в голос прямо у них за столом, вдруг представив себе, что да, догадывается, и даже более того: сидя на полу, возле кровати, на которой Лилька развлекается с очередным мальчиком, выдает обоим рекомендации своим авторитетно-наставительным тоном.

В общем, хоть Вера иногда и испытывала душевный дискомфорт при встречах с Витькой, особенно вскоре после очередного отпуска, но Лильку она все-таки могла понять. И никогда не осуждала — они с Витькой люди взрослые, пусть сами между собой разбираются. Но это потом! А вот сейчас Лильке следовало бы уже быть у себя в номере! Как минимум в душе, что-то жизнерадостно напевая там под журчание воды. Хотя обычно в это время Лилька успевала уже и перед зеркалом повертеться, и волосы высушить, и губки эротично накрасить, попутно обсуждая с Верой планы на предстоящий день. Так где же она сейчас?! Не случилось ли чего?! И что Вере делать в такой ситуации?! Раньше она никогда не задавалась этим вопросом. Но и теперь не успела его решить, потому что дверной замок наконец-то тренькнул, отзываясь на приложенную снаружи ключ-карту. Наконец-то Лилька нарисовалась! Проскользнула внутрь и тут же привалилась спиной к двери, распластавшись по ней убитой дичью. Да в таком виде, что Вера едва дар речи не потеряла! Смогла только выдавить из себя:

— Что случилось?! Где ты была?!

— На свидании… черт бы его побрал! — ответила та, переводя дыхание. — Верка, я тебе такое сейчас расскажу! Но… после душа. В душ! Срочно в душ!!! — и она ломанулась туда, бросив на полку в прихожей сумочку, чем-то заляпанную и пахнувшую далеко не духами.

Повинуясь порыву, Вера тут же начала оттирать ее влажными салфетками, стремительно изводя толстую пачку. Просто она не могла стерпеть в их благовонном, зеркально-шелковом девичьем номере такого вопиющего безобразия! Но что могло приключиться с Лилькой?!

Вера едва дождалась, когда Лилька закончит свое мытье. Та выбралась из душа такая красная, будто в администрации отеля решили заменить мочалки на наждачную бумагу.

Не устраивая своего обычного сеанса нарциссизма перед зеркалом, Лиля устало плюхнулась на кровать, схватила со столика флакон духов, механически ими побрызгалась и сообщила убитым голосом:

— Я сегодня всю ночь не спала!

— Ну, надо думать, не для того ты уехала с этим своим молодым и интересным, чтоб спать, — заметила Вера.

— В общем, да! Но не в такой обстановке, в которой я оказалась на этот раз! Верка, ты даже не представляешь, что произошло… Поначалу все шло прекрасно, и мальчик оказался на высоте! Но потом, это уже часа в два ночи, когда мы с ним решили сделать перерывчик и он пошел на кухню смешать коктейли… Вот тут-то все и началось! Как в кошмарном сне! Мы вдруг услышали, что кто-то скребется в замке ключом! И мальчик мой при этом звуке так побледнел, что я сразу поняла: дело дрянь! То есть не просто плохо, а хуже некуда. Поэтому, когда он со всех ног кинулся в прихожку, я метнулась в спальню, собрать свои вещи. Быстро все похватала, а потом встал вопрос: а самой-то куда деваться? Квартира однокомнатная, сильно не разгуляешься. Под кровать или в шифоньер? Но это же те места, где любовников ищут в первую очередь… И если за дверью сейчас стоит обманутая жена, то она туда и кинется с обыском! А мне с ней, сама понимаешь, объясняться совсем-совсем не хотелось, так что я снова рванула на кухню. И знаешь куда успела заползти? Под мойку! Рядом с помойным ведром! Бррр! Из плюсов было то, что мне там места вполне хватило. А из минусов — хозяева оказались неряхами! Ведро почти полное, да и вокруг него грязь! Это был ужас, Вер! Я уже подумала, что если его благоверная и здесь меня найдет, то я на нее первая наеду! Надо же быть такой свиньей!.. Но тут все пошло еще хуже прежнего. Дверь-таки открылась, и в прихожку ввалились несколько молодцев, которые с ходу скрутили моего мальчика и в спальню поволокли! Я при таком раскладе уже была согласна и на жену! И сразу ведерко показалось не таким вонючим! Да только это было еще начало!

Дальше эти незваные типы, как я и опасалась, внимательно обыскали спальню, потому что увидели два наших бокала. Но под мойкой поискать не догадались и решили, что я уже ушла, а потом принялись моего мальчика избивать! Почему да за что, даже и не спрашивай! Я, конечно, ловила каждый звук, но долетало до меня далеко не все, учитывая дверцы и расстояние до комнаты. А еще они говорили о том, о чем они все уже хорошо знают, а я даже понятия не имею.

Ну а еще у меня от страха просто звенело в ушах! Долги они какие-то обсуждали, но вроде не денежные! И били его! Сколько это продолжалось, не знаю. Он кому-то по их требованию звонил. Потом двое из этих вышли из спальни на кухню, посовещаться. Один утверждал, что мой мальчик ничего никому не скажет, потому что сам ничего от своей болтливости не поимеет, кроме больших неприятностей. Другой утверждал, что им он сможет доставить неприятности куда больших масштабов, и резко заключил: «Надо его кончать!»

Тут один из них открыл дверцу мойки! Верка, я чуть не заорала от ужаса! Так неожиданно, да еще и в такой момент разговора! Но он, как оказалось, только бумажку выбросил в ведро, скомканную. А она отрикошетила от остального мусора и скатилась прямо к моим ногам. Я ее схватила, зажала в руке. Даже не спрашивай зачем, сама не знаю, просто как утопающий за соломинку. Только потом это осознала, уже когда дверца захлопнулась, а эти двое вернулись в комнату. Там они еще немного поугрожали моему мальчику, потом заставили его одеться и вытолкали в прихожую. Вся компания тоже там собралась, но тут один из тех двух, которые, судя по голосу, на кухне разговаривали, вдруг приказал:

— И мусор с собой прихватите! Я там кое-что, не подумав, выбросил.

Верка, это был такой момент, какого я еще в жизни не переживала! Когда я смотрела на эту дверцу, как она снова открывается, мне хотелось визжать как резаной! Только я понимала, что меня в этом случае и правда могут зарезать! А это же больно!

Тут Лилька разразилась-таки потоком отчаянных слез, в качестве глушителя навернув на лицо подушку.

— Ну нашла время! Все уже позади! Раз ты здесь, значит, тебя и во второй раз не заметили. Просто забрали из ведра пакет с мусором, а ты жива, и все обошлось! — Вера налила в стакан воды, оторвала подругу от судорожно прижатой к лицу подушки и заставила выпить все до дна. А потом присела рядом, обняла и принялась успокаивать: — Забудь! Что случилось, то уже случилось, и ты тут совсем ни при чем! Была ты рядом или нет, они бы его в любом случае утащили.

— Утащили… да… — выдохнула Лилька сквозь слезы. — Я долго не смела выбраться, а когда все-таки собралась, то увидела, что ковер в комнате весь пропитан кровью.

Чуть не поскользнулась на нем! А еще… — Лилька поднялась, как пьяная, дотянулась до своей сумочки и, порывшись в ней, протянула Вере скомканную бумажку: — Читай! Я так и не решилась выбросить! Это та самая бумажка, из ведра.

— «Леня, помоги нам, иначе они нас всех убьют! Времени осталось немного, ты наша последняя надежда!!! Он обо всем узнал!» — прочла Вера вслух и повертела записку, рассматривая и осознавая текст.

Написано карандашом, наспех. Похоже, что косметическим — он характерно размазывается по бумаге. Но какой еще мог оказаться под рукой у внезапно схваченной женщины? Вера почему-то была уверена, что писала женщина. Она даже записку поднесла к носу, надеясь уловить запах незнакомых, не Лилькиных духов. И осознала свою ошибку, только когда вдохнула исходящее от бумаги амбре помойного ведра, уже успевшее выветриться, но все равно ясно дающее понять, насколько некомфортны были у Лильки условия. Отшатнувшись от бумажки, Вера уточнила:

— Леня — это твой ночной дружок?

— Да, — Лилька помолчала, потом спросила тихо: — И что ты на это скажешь?

— Ну, во-первых, надо в интернете порыться, узнать свежие городские новости. Если с твоим приятелем в самом деле что-то случилось, то это там должно проскользнуть… если, конечно, его не прикопали по-тихому.

— Верка, я тебя убью с твоим черным юмором! Нам сейчас не до шуток!

— Да какие там шутки, говорю все как есть, учитывая варианты. Теперь про записку. Судя по ней, телефона у написавшей под рукой не было, вот и пришлось малевать на бумаге абы чем, — Вера потерла самый краешек текста, лишний раз убеждаясь, что карандаш был именно косметический, — а потом через кого-то пытаться передать. Но то ли курьера поймали, то ли он оказался предателем, потому что записку перехватили и с ней заявились к твоему мальчику на разборки. Я это вижу только так. Трудно предположить, что эта записка уже была у него с вечера, а он беззаботно пошел с тобой развлекаться.

— Да, как-то слабо в это верится. Даже мне, хотя я уже всяких мужиков повидала.

Ты только не осуждай меня сейчас, ладно? Витька — он хороший. Но секс у него в первую очередь с моим мозгом, а после этого я уже не могу его адекватно в постели воспринимать.

— Слушай, я не первый год тебя знаю. И если уже много раз отдыхали вместе, значит, все в тебе меня устраивает. Так что давай ближе к делу.

— Ближе к делу: ручаюсь, что при нашей встрече о записке Ленчик еще не знал, ему уже эти под нос ее сунули. Наверное, специально для этого и захватили с собой, чтобы потом ее выкинуть. Значит, получили ее от курьера, которого эта пленная незнакомка нашла, забрали добром или силой. Но суть не в этом. Вер… Не знаю, что с Ленчиком, а вот эта-то дама еще вполне может быть жива. Она еще и не одна, если судить по записке. И ей можно попытаться помочь… — Несмотря на Г, Т и даже Ж, Лильке трудно было отказать в сообразительности, а уж в ее добром сердце и вовсе сомневаться не приходилось.

— Да, ей можно, — согласилась Вера, копаясь в телефоне в поисках новостей. — Только как? Мы ж ни адреса не знаем, ни лиц, ни имен. С Ленчиком с твоим тоже вряд ли удастся поговорить.

— Да… уж. Если он даже сбежит от этих бандитов, то вряд ли вернется на старую квартиру, где его снова могут сцапать.

— Возможно, и не вернется, и не сбежит. Глянь, это не он? — Вера сунула Лильке под нос свой телефон с открытой страницей свежих новостей, на которой было фото: тело, плавающее в морских волнах, под обрывом. Судя по сопутствующим комментам, парень сорвался с кручи этой ночью, потому что был пьян. Обнаружили его спортсмены, совершавшие утреннюю пробежку.

— Вер, ну ты бы хоть так сразу не вываливала на меня эти новости, имела бы сочувствие! Хоть бы подготовила как-то… — Лилька все-таки взяла телефон в руки и кивнула: — Похоже, он. Лицом вниз, но цвет волос и рубашка точно его.

— Подготовила… — проворчала Вера. — Как, интересно? После того, как тебя уже всю ночь подготавливали?… Так, только не вздумай сейчас снова реветь! — осознав всю серьезность ситуации, она отобрала у Лильки телефон и скомандовала: — Давай собирайся! Красься, мажься, и идем на обед!

— Да ты спятила? Думаешь, у меня аппетит сейчас есть?!

— Пофигу, есть ли он у тебя! Не мы одни с тобой по интернету ползаем. Если есть люди, которые видели вчера, как ты уходила из ресторана на ночь глядя с этим парнем, то они ничего не должны заподозрить! Ты должна вести себя как обычно, будто знать ничего не знаешь! Усекла? Либо этот мальчик просто похож, либо все случилось уже после того, как вы разбежались! Все так должны думать! И возможные свидетели, которым может захотеться на тебя в полицию стукнуть, и те ребята, которые обнаружили вчера у твоего Ленчика два бокала! Их может заинтересовать, что за девочка у него гостила. Так вот, девочка должна быть невинна и безмятежна, словно только вчера родилась!

— Хорошо, — послушно пролепетала Лилька, шмыгнув носом.

А Вера со вздохом подумала, что, кажется, второй день отдыха тоже пройдет если не в безделье, то точно не по намеченному расписанию. И даже экскурсии пока покупать нет смысла, не ведая о том, что их с Лилькой ждет впереди. Но подругу она бросить в беде не могла! А дайвинг… оставалось только молиться, чтобы все обошлось и теперь никто не заставил их нырнуть гораздо глубже задуманного!

Лильку в этот день пришлось кормить едва ли не насильно, воздействуя на нее строгим голосом. Хотя обычно было наоборот, и худощавая Вера тихо вздыхала, глядя на Лильку: «Притормози, я тебя не понесу!» А Лилька, усмехаясь, обещала: «И не надо. А на ночь все выброшу». И ведь выбрасывала! Если не все, то добрую половину, потому что иначе при ее аппетите давно бы не пролезала в дверь. А сегодня Вера, наоборот, то и дело командовала: «Лилька, жуй! Демонстрируй безмятежное настроение!» Хотя настроения у обеих не было. Ни в обед, в ресторане их санатория, куда обычно Лилька летела на один только запах, ни вечером, когда они пошли в очередной ресторан из числа выстроившихся перед санаторием представителей национальных кухонь, лишь потому, что надо было вести себя как обычно. За день они так и не смогли найти никакой возможности, за которую можно было бы зацепиться, чтобы самостоятельно помочь таинственной незнакомке с ее запиской. Оставалось только сунуться в полицию, но они поостереглись делать это напрямую. Не в силах оставаться в стороне, они решились подкинуть злополучную записку в ближайшее полицейское отделение.

Приложив к ней свои комментарии, где печатными буквами излагалось, что, мол, ночью записка оказалась среди мусора, в бачке близ указанного тут же дома, а выкинули ее типы, которые увели оттуда с собой того самого, который плавал с утра под обрывом. Конечно, это тоже был риск со стороны Веры и Лильки. Но сами они из записки извлечь так ничего и не смогли, а просто ее выкинуть и забыть, как им обеим разум подсказывал, совесть не позволила. Ведь где-то, быть может, отчаявшаяся женщина все еще ожидала помощи. Мысли подруг против их воли все время возвращались к этой несчастной. И днем, и вечером, в ресторане. Никак не получалось полностью расслабиться, хотя вся обстановка к этому призывала! И грамотно продуманный свет, и уютный дизайн ресторана, и качественная живая музыка, и — особенно! — хорошая еда.

— Да жри ты уже давай! — не выдержав, тихо рявкнула Вера на Лильку в очередной раз. — Обычно тебя от тарелки за уши не оттащишь!

— Обычно я после этого из ресторана ухожу не одна, — жалобно напомнила Лилька, уже успевшая потанцевать с парочкой претендентов на сегодняшний вечер. — А сегодня мне страшно! Ты не оставляй меня, хорошо?

— Интересно б все это выглядело, — проворчала Вера. — И выбор хорош, нечего сказать! Либо тусклый вечер в номере с тобой, кислой куклой, либо совместная оргия, да?

В общем, им за время отдыха и такое уже предлагали! Наверное, потому, что подруги создавали друг другу хороший контраст! Очень женственная Лилька с ее длинными волосами и ярко выраженной сексуальностью и Вера, сухопарая, спортивная, коротко стриженная, с неизменно большими серьгами, которые очень шли к ее большим глазам. Как минимум она могла бы составить хорошую компанию приятелям Лилькиных приятелей, но… по абсурдности Верина жизнь переплевывала Лилькину. Лилька изменяла направо и налево действующему мужу, а Вера… почти что хранила верность мужу бывшему, уже прочно повторно женатому, но сумевшему сохранить с Верой такие отношения, при которых у них после развода начался новый, длительный и весьма страстный роман. Бывает и такое. Без особой необходимости Вера ничего не хотела в своей жизни менять даже на вечер, поэтому постановила:

— Сегодня обе возвращаемся в номер! Ближе к уходу сделай вид, будто у тебя живот прихватило.

После этого уже ни у кого к тебе не будет вопросов.

— Хорошо, — вздохнула Лилька с видом «и хочется, и колется».

— Хотя есть варианты, — чуть позже сообщила ей Вера. — Пойдешь с кем-нибудь танцевать, приглядись к добру молодцу в левом углу зала, за столиком возле колонны. Если я не ошибаюсь, этот тот самый Максим, с которым ты в прошлом году основательно замутила. И еще говорила мне, что он где-то там в полиции работает… нет, не вздыхай так, обращаться к нему с нашей проблемой мы не будем. И вообще ни к кому! Но если я могла бы тебя кому-то доверить на вечер, то такому вот проверенному типу, который не абы откуда взялся.

— Чего там к нему приглядываться? Он это, Максим Харлашов, — буркнула Лилька, сумев безошибочно опознать мальчика даже издали, без всяких танцев, и тут же заявила: — К этому сама не пойду! Мы с ним в прошлом году расстались не слишком-то хорошо. Тот еще зануда! Наверное, поэтому до сих пор и один. Так что… ну разве что совсем уж от безысходности. — Тут Лилька демонстративно отвернулась от мужчины, поскольку он, заметив, что она на него смотрит, отсалютовал ей, как старой знакомой, бокалом вина. — И знаешь, пока он не надумал проявить какую-то инициативу, давай-ка я сейчас свои колики изображу, а потом мы с тобой в номере посидим. В кои-то веки устроим девичник, винишка возьмем. Можно и шампусика в том фирменном магазине…

Так и решили. Попросили счет, после которого весьма правдоподобно покинули ресторан — Лилька была хорошей артисткой. Прошли немного, уклоняясь от набережной в сторону своего красавца-санатория, мимо благоухающих клумб и мелодично журчащих фонтанчиков с меняющейся подсветкой. Потом Лилька остановилась недалеко от фирменного винного магазина, у пустой лавочки, рядом с высокими кустами олеандра, и попросила Веру:

— Ну, ты теперь сбегай, возьми нам выпить. А я не буду из роли выходить, тут пока посижу. Да и ногу все-таки натерла. Разуюсь пока! Плевать, пойду босиком. Но не в магазин же…

— А я тебе сразу говорила, не покупай эти копыта со стразами, — усмехнулась Вера. — Ладно, жди меня тут, я быстро.

Хорошо зная, что будет брать, Вера действительно быстро справилась. Она вышла из магазина с фирменным пакетом, в котором тихо позвякивали бутылки с уже не раз продегустированным и одобренным содержимым, и замерла на подступах к нужной скамейке.

Сквозь олеандровую листву она смогла рассмотреть, что Лилька там уже не одна, да и не сидит, а стоит перед каким-то мужиком, глядя на него снизу вверх. И, судя по выражению Лилькиного лица, беседа с ним явно не доставляет ей удовольствия. Пытаясь разобраться в ситуации, Вера приблизилась еще на несколько шагов, стараясь не шуметь. Так и есть! Глаза у Лильки испуганные! Как у мышонка, внезапно оказавшегося перед змеей! Не к добру это! А мужик тихо так что-то ей говорит… Но явно не комплименты! Вера не могла видеть его лица, поскольку он стоял к ней спиной. Зато вместо внешности ей много чего сообщил его голос: холодный, твердый, требовательный. Слушая его, Лиля отступила на шаг, замотала головой. Глаза у нее стали еще шире и испуганнее, а незнакомец попытался схватить ее за руку. Вера окинула окрестности быстрым взглядом: если сейчас поднять шум, смогут ли им помочь?

Вокруг было пустынно. Основная часть народа гуляла по параллельным дорожкам, проходившим вплотную к пляжам и морю. Причем гуляла довольно шумно, с музыкой, смехом и криками, так что могла и не услышать призывов о помощи. А здесь, возле их скамейки, было пусто еще и потому, что рядом шла велосипедная дорожка. Проносившиеся по ней время от времени спортсмены были не слишком приятными соседями для праздных гуляк. И Вере с Лилькой плохими помощниками: если пытаться таких звать на помощь, то скорее просто под колеса попадешь, прежде чем они успеют притормозить. Так что… Приходилось действовать самой, выбора не было. Незнакомец уже тянул Лильку за руку. Как-то он слишком быстро появился, едва Вера ушла! Следил, что ли, за ними?! Откуда он взялся и что ему вообще нужно?! Хорошо, что Вера в магазине быстро управилась! Иначе могла бы уже и Лилькиных следов не застать…

Все это разом пронеслось в Вериной голове, настраивая ее на решительные действия. Потом мелькнула в голове пугающая мысль: «Только бы не убить!» Однако ноги уже сами несли ее подруге на помощь, а выскользнувшая из пакета рука, вооруженная бутылкой шампанского, уже описывала дугу… Дальше все произошло почти мгновенно. Лилька ахнула, незнакомец пошатнулся, попытался развернуться, чтобы увидеть происходящее у него за спиной, но так и осел. А Вера быстро огляделась, пытаясь убедиться, что никто не заметил ее противоправного действия.

Потом наклонилась, чтобы оценить нанесенный незнакомцу ущерб. На голове у него образовалась весьма солидная шишка. Но он дышал, и пульс был успокаивающе ровным.

— Кто он такой? И что ему от тебя было нужно? — спросила Вера у Лильки и знаком показала подруге, чтобы та помогла ей усадить мужика на скамейку, потому что, валяясь на земле, он мог привлечь к себе ненужное внимание.

— Заявил, что хочет со мной побеседовать, — выдохнула Лилька, которую теперь колотило крупной дрожью, но помогать не отказалась. — Нагло так потребовал, напористо, чтобы я шла с ним, не пытаясь шум поднимать. И показал мне нож! Там он у него, в правом кармане! А еще… — тихо добавила она, пока Вера, обмотав руку платком, решительно обшаривала карман усаженного на скамейку незнакомца, — Вер, ты же знаешь, какой у меня слух! Так вот, этот голос я уже слышала. Это он был одним из тех, кто у Ленчика на кухне болтал! Процентов на девяносто он!

— На сто, — поправила Вера, показывая Лильке свою добычу.

Ни документов, ни даже телефона при незнакомце не оказалось, что лишний раз подтверждало его криминальную сущность. Зато нашелся нож, который она тут же выбросила в траву, за спинкой скамьи. И еще записка! Та самая злополучная записка, которую они уже держали в руках и потом подкинули в отделение полиции, надеясь, что там смогут разобраться и чем-то помочь. Разобрались!

— Вер… а может, он сам из полиции? — Лилька округлила и без того уже большие глаза, прижала руки ко рту. — А мы его тут…

Отрадно было слышать, что Лилька не спихивала на Веру всю вину за то, что незнакомцу «шампанское ударило в голову». Подруга, что тут скажешь! Настоящая! Вот только соображала она сейчас, в стрессе, хуже обычного.

— Если даже из полиции, то продажная шкура, — отрезала Вера. — Записку-то я подкидывала! Так почему он тогда не ко мне подошел, а ждал удобного момента, когда именно ты одна останешься? Значит, знает об этой истории больше, чем мы сообщили в участок? Нет, милая, не зря мы его угостили бутылочкой!

Незнакомец вяло застонал, словно выражая протест по этому поводу. Пользуясь тем, что сознание к нему все еще не вернулось, Вера попыталась обеспечить им с Лилькой дополнительную безопасность.

Нет, она не стала вторично проверять на прочность свою бутылку и череп незнакомца. Вместо этого окинула взглядом рельефную фигурку подруги в тонком платье и со вздохом решила, что она сама может пожертвовать деталью одежды с меньшим моральным ущербом для окружающих. Она сняла лифчик и, используя его как обычную веревку, привязала сидящего мужика за брючный хлястик к одной из реек скамьи. Теперь можно было не опасаться, что он, рванувшись за подругами, сумеет их быстро настичь, так что стоит рискнуть с ним побеседовать, когда он окончательно очнется. А пока он был еще не в контактном состоянии, Вера принялась излагать свои мысли Лильке:

— Удирать от него нам сейчас бесполезно, потому что если он тебя нашел, значит, знал, кого искать и где. Если уж нам с тобой придется сматываться, то сразу по домам, иначе никак…

— Нет, — Лилька замотала головой, тоскливо оглядываясь по сторонам, — только приехали! И добровольно отказаться от всей этой красоты и от отпуска, о котором мечтали целый год?

— Согласна. Разве что уж в самом крайнем случае, — в тон ей вздохнула Вера. — Но пока у нас нет уверенности, что этот случай уже настал, так что есть еще смысл побороться за наши две недели счастья… Не на жизнь, а на смерть будем бороться!!! Выкручиваться и импровизировать!.. Эй, мужик, — обратилась она к медленно, но верно оживающему незнакомцу. — Ты кто такой? И что тебе было нужно от моей подруги? Ну, что уставился? Думать надо, на кого наезжаешь! Друг у нее очень ревнивый, знаешь ли! Твое счастье, что я вовремя подоспела и сумела его оттащить после того, как он тебя вырубил! Иначе ты бы так легко не отделался… В общем, должен ты нам теперь, как земля колхозу, за моральный ущерб и за испорченный вечер! Дружок-то обиделся и ушел! Хотя, может, и вернется еще… — добавила Вера задумчиво. — Короче, кто ты такой?! И что за дурацкие методы знакомства?!

Пытаясь прийти в себя, незнакомец потер затылок. Он помолчал, низко свесив голову.

— Мужии-иик, — напомнила о себе Вера, — так будем дальше знакомиться или нет? Или ты зря мою Лильку пугал и мы уходим?

— Погоди… — промычал тот, явно деморализованный, не только ударом по голове, но и стремительно поменявшейся ситуацией, в которую он сейчас пытался вникнуть. Вроде как дичь, на которую он затеял охоту, совсем не собирается от него убегать?

Взглянув на него, потом на подругу, Вера открыла бутылку шампанского. Отпила прямо из горла, пытаясь успокоить колотящиеся нервы, и протянула ее Лильке. Да, совсем не так они сегодня рассчитывали употребить этот благородный напиток! Но что было делать, если их обеих трясло?!

— Выпьешь? — остатки Вера протянула мужику.

Он на автомате взял, глотнул из горлышка, закашлялся:

— Я? Эту кислятину?

— Ну, угости чем получше, — фыркнула Вера и попыталась отобрать у него бутылку, но не тут-то было!

Остатки «кислятины» исчезли в его глотке за следующие несколько секунд. А Вера уже открывала другую бутылку, делая подруге быстрые знаки глазами: отпей и добавь сюда по-быстрому коньяка из третьей бутылки! Хорошо, что догадалась взять коньяка, хотя и с совершенно другими целями, к кофе. Но пока враг идет на контакт, надо этим пользоваться! А за спасение драгоценного отпуска, да еще, может быть, с жизнью в придачу, никакого дорогого пойла не жаль!

— Тебя как зовут-то?

— Николай…

— Эх, Коля, сломал ты нам жизнь на вечер! А я Вера. А мою подругу, к которой ты так театрально пытался подкатить, Лилей зовут. Ну, давай, за знакомство!

Вера подсела к нему с одной стороны, а Лилька — с другой, прижимаясь всеми своими формами, отчего у хлопца должно было окончательно крышу снести. По крайней мере, он безропотно принял у Лильки из рук бутылку и, не особо задумываясь о последствиях, как-то автоматически сделал из нее щедрый глоток.

— Эй, нам-то оставь, — театрально возмутилась Вера, пока Лилька, уже не дожидаясь указаний, откупоривала третью бутылку шампанского, дабы разбавить его оставшимся коньяком.

По мере употребления напитков атмосфера начала разряжаться. Подруг не так трясло, а от мужика уже не исходило такой откровенной агрессии, которую Вера ощутила в самом начале, едва его увидев. Теперь он, внезапно захмелевший от состряпанного «ерша», да наверняка еще не окончательно оправившийся после удара по голове, вдруг обхватил подруг за талии:

— Девчонки…

— Ну так что? Где будем продолжать знакомство? — спросила Вера, действуя на опережение событий. — К нам нельзя, у нас в санатории условия проживания строгие. — Неофициальную причину — о том, что нафиг он им там нужен — Вера тактично опустила. — Так что можем еще здесь посидеть. А можем и к тебе… Ты один вообще живешь или как?

Напрасно более осторожная Лилька незаметно щипала Веру и делала ей большие глаза. Вера уже решила: если Лильку собирались похитить, то лучше там все-таки побывать, но самим, на условиях похищаемых, а не похитителей. Из любой мышеловки всегда есть два выхода. А еще, быть может, именно там томится таинственная незнакомка из записки? Так она и шепнула Лильке, незаметно отвязывая от скамейки одну половину своего лифчика. Вторая осталась в брючной петле Николая: тайком ее развязать не представлялось возможным. Ну и потом, могло еще пригодиться…

Несомненно, будь подруги на этот момент потрезвее, они бы никогда не решились на эту авантюру. Но что делать, если одно из главных правил всей жизни — вовремя останавливаться — очень немногим удается соблюдать. А там уже следует цепная реакция: переусердствовали в снятии стресса, и вот желаемое успокоение уже сменилось готовностью к подвигам. И понеслось… И первым стало то, что они сели в машину с весьма нетрезвым водителем.

— Коль, а ты вести-то сможешь? — спросила Вера, фотографируя номер авто и отправляя его парочке подруг с подписью «комменты потом». Если они с Лилькой все-таки пропадут, то пусть хоть какая-то зацепка останется. Потом, выслушав самоуверенный возглас Николая, уточнила: — А если остановят?

— Разберемся, — царственно отмахнулся он.

Подругам стало ясно если не все, то очень многое. У серьезных авторитетов должна быть договоренность с местными властями, это факт. Поддерживая беседу с водителем в попытке получить еще какую-то информацию, они в то же время начали переписываться с помощью телефонов, пытаясь наметить хоть какой-то план действий на той даче, на которую, по его заявлению, их вез Николай.

Чувство опасности отрезвляет гораздо быстро, к тому же выпили подруги меньше своего нового приятеля. Так что, когда машина въехала во двор очень милого двухэтажного домика в красивейшем дачном поселке, которому сейчас еще больше очарования придавала луна, поднявшаяся над заросшей лесом горной грядой, то первым побуждением подруг было выяснить, сколько человек может находиться внутри.

«Окна не горят, других машин во дворе не видно», — сделала выводы Вера. Но не успела она обменяться с Лилькой взглядом, как по ограде скользнул свет фар. Еще одна машина! И заворачивает сюда! Теперь уже Лилька бросила на Веру отчаянный взгляд, в котором ясно читалось: «Вот мы попали!!!» Трезвея все быстрее, но стараясь этого не показывать, Вера обратилась к хозяину:

— Коль, а где у тебя тут можно… ну… носик попудрить?

Она надеялась, что подобное заведение окажется во дворе. Но, вопреки надеждам, Николай потянул их в дом, за дверь под лестницей первого этажа:

— Вот, за угол, и налево.

Едва оказавшись внутри просторного и аккуратного санузла, Вера закрыла дверь на защелку и включила воду в раковине, потом скомандовала Лильке:

— Ты под дверь! У тебя слух профессиональный! Так что мотай на него информацию! Сколько их сейчас войдет, о чем там будут шептаться! А я огляжусь!

Очень кстати в этом помещении оказалось маленькое окошко под потолком, слишком маленькое, чтобы через него могла бы выбраться даже Вера, не говоря уж о Лильке с ее аббревиатурами, но для обзора оно вполне сгодилось. Вера встала на унитаз, потом перебралась на стиральную машинку и выглянула во двор. Залитый серебром от лунного диска, тот просматривался как на ладони.

Дом стоял на краю поселка, за ним находился лес, точнее, поросшая деревьями, изгибающаяся горная круча, по которой не следовало взбираться, если хочешь уйти незамеченной. Только вдоль подножия, которое отделялись от двора забором, высоким, добротным. Однако сейчас под забором стояла одна из машин! И если на нее быстро вскочить да перемахнуть через ограду, то есть все шансы выбраться отсюда живыми! В общем, главное — это ноги не сломать, и чтобы третья Лилькина аббревиатура слишком сильно не перевесила, задержав ее по эту сторону забора, несмотря на посильную Верину помощь! А еще чтоб машина оказалась не на сигнализации и позволила подругам покинуть двор тайком! Но нет, вроде сигнализация выключена…

Проведя внешнюю разведку, Вера аккуратно спрыгнула со стиральной машинки и обратилась к Лильке, занимавшейся сбором внутренних данных:

— Ну что?

— Приехали трое, — ответила Лилька замирающим голосом. — По голосам — те самые, из Ленчиковой квартиры! Болтают пока ни о чем, больше интересуются, где их напарник нажраться успел. А он напирает на то, что задание выполнил, даже перевыполнил, учитывая тебя. Только им это не понравилось! Я так понимаю, потому, что лишние свидетели не нужны! Вер, вляпались мы, по ходу…

— Ради спасения отпуска, — вскинула брови Вера. — Если нам с тобой сегодня ничего выяснить не удастся, то улетаем отсюда завтра же, первым же рейсом! Других вариантов нет.

— Конечно! И желательно не по частям…

— Сейчас от нас будет многое зависеть. Если будем себя вести как две ничего не подозревающие идиотки, то у нас будет больше свободы передвижения! Так что хлопай ресницами, крути своими аббревиатурами, чтоб у мужиков по максимуму башни снесло! Я тебя тоже поддержу, всем, чем только меня природа не обделила! Пытаемся убедить мужиков, что знать ничего не знаем, и чтоб оставили нас в покое! А если не получится, то удираем при первой возможности! Потом, может, к этому твоему Максиму, полицейскому, придется все-таки обратиться, чтобы он нас в аэропорт проводил. У тебя не осталось его контактов? Вы ж с ним долго встречались в прошлом году…

— Остались. Всегда оставляю, если кто-то дает телефон, — чтоб хоть знать, кто звонит, если вдруг тому придет такая мысль в голову.

— Вот и пригодилось, как видишь! Значит, попросим его проводить нас до самолета! И надо будет еще адресочек этой дачи скинуть ему напоследок — вдруг он честный полицейский? Ну а на случай, если не очень честный, то еще через полицию подсуетиться, но уже из наших родных мест. Может, так мы все-таки успеем помочь девчонке из записки? И еще… если будет возможность, то надо попытаться выяснить, не здесь ли они ее держат? Вдруг мы сами сможем ее выпустить и…

— Девочки… — в дверь постучали, не дав Вере высказать ее мысль.

— Идем-идем! — игриво отозвалась она, и, открывая щеколду, успела шепнуть Лильке: — Все, вперед! Косим под пьяных дур! Не переигрываем, но стараемся выглядеть не трезвее, чем наш Коля.

Когда Лилька успела расстегнуть верхние пуговки на своем декольте? Вера не заметила, но сразу поняла, что подруга это сделала! Едва они вышли, взгляды всех мужиков устремились к разрезу на Лилькином платье, надежно и дружно, прямо как машины, устремляющиеся к перекрестку.

— Привет, мальчики! — Лилька еще и качнула своим бюстом, прямо как голливудская дива, и так же эротично приоткрыла свои губки. — Я Лиля, это Вера. С Колей мы уже знакомы. А вот с вами…

Расстаравшись ради спасения жизни вовсю, Лилька не двузначно подмигнула названному амбалу. Впрочем, по размерам и остальные трое ему не уступали. Такие же накачанные, коротко стриженные. Петр, Олег и Вадим. Лица, явно не вызывающие доверия… Но даже они оставались мужчинами, которые не могли не потерять рассудок при виде Лильки.

— Девочки, рад знакомству! — высказался за всех Вадим. — Шампанского? Или чайку?

— Шампанского, конечно, — выдохнула Лилька, оглядывая мужиков. — В такой приятной компании…

Молодец, мысленно одобрила ее Вера. Главное, чтобы пьянка задалась. А дальше… Если удастся довести неприятельский лагерь до потери трезвого рассудка, то, может, повезет выбраться из передряги без потерь.

Выяснить у бандитов, чего они вообще хотят от подруг, убедить их, что им это как раз и не нужно, и, возможно, даже спасти при этом незнакомку.

Помогая мужчинам накрыть на стол, подруги не уставали стрелять глазами по сторонам. Где может томиться таинственная незнакомка, если она в этом доме? В подвале? Или в сарае, который они успели рассмотреть в окошко, в глубине двора? Хорошо бы ключи от него найти, потому что если там действительно держат пленников, то он наверняка заперт.

— Ну давайте, девчонки! — Когда они расселись за столом, Петр первый поднял рюмку с водкой, потому что обещанного шампанского в доме не оказалось. — За знакомство! И за отдых! Вы же в отпуске, да?

«Типа, ты сам этого не знаешь»! — подумала Вера, с очаровательной улыбкой чокаясь с ним, а потом ловко и незаметно избавляясь от содержимого рюмки — накрывая на стол, они с Лилькой заранее подсуетились, чтобы было куда по-быстрому сливать хмельное зелье. Они хотели напоить мужиков, сами при этом оставаясь трезвыми.

У мужчин же в планах наверняка было расспросить подруг о том, как они провели предыдущие сутки, — мирно, если уж наклевывалась такая возможность, а попутно и еще кое-каких жизненных радостей отхватить! Вера не успела налюбоваться на то, как в медленном танце посреди комнаты кружатся Лилька и Вадим, как ее саму пригласил Олег. Если бы она не знала, что он за человек, ей этот танец даже доставил бы удовольствие! У Олега были большие и сильные руки, так уверенно обвившие Верину талию, что у нее кровь быстрее побежала по венам. В кои-то веки она даже поймала себя на мысли о том, что давно не изменяла своему бывшему мужу и не отказалась бы это сделать с Олегом… если бы только он не представлял собой угрозу для жизни подруг. Вере пришлось сделать над собой усилие, чтобы вернуться с небес на землю и напомнить себе, что сейчас перед ней находится один из убийц. Ведь труп, качающийся на волнах под обрывом, еще этим утром увиденный Верой в интернете, был делом рук одного из этих молодчиков! Возможно, этого самого! Который теми же руками сейчас так обвивает ее талию, что она готова голову потерять! Олег прижал ее к себе чуть плотнее, и у нее даже дыхание сбилось. Но парень был себе на уме! Почти касаясь губами Вериного ушка, он тихо приступил к расспросам:

— А я тебя раньше не встречал. Ты недавно приехала?

— Позавчера утром. — Вера в его объятиях откинулась чуть назад, ощущая своим изогнувшимся телом мужской пресс под тонкой тканью рубашки, и улыбнулась ему манящей эротичной улыбкой: — Так что у нас с Лилькой все еще впереди! Десять дней честно заслуженного счастья!.. Даже чуть больше.

Если у этой компании есть какие-то вопросы к подругам, то пусть думают, что им совершенно незачем торопиться! Хотя и сегодня без них не обойдется, ведь записка с мольбой о помощи не просто так оказалась в кармане у Николая, а сам он — возле магазина, да еще и с ножом! Эх, вызнать бы, от кого он ее получил, эту записку, подброшенную в полицейское отделение! Кто именно оказался продажной крысой?!.. Или плевать на все с высокой башни? С каких дров Вера должна браться еще и за кадровое расследование в этом регионе, когда у Олега такие чувственные ладони, от которых в теле все начинает биться горячим пульсом?

— А ты замужем? — внезапно спросил Олег.

— А это тебе зачем? — изумилась Вера. — Ты же не из полиции нравов…

— Ну да, из другого отдела. Просто захотелось узнать…

— Нет, я не замужем. И не только на время отпуска. — Вера ответила почти машинально, а у самой внутри как искра проскочила: «Из другого отдела!».

Так он что, сам из полиции?! Тогда вот она, крыса, прямо перед ней. И даже не надо больше искать! Интересно, а как остальные?! Бандиты ли? Или тоже оборотни в погонах?!

— Странно, что такая женщина, как ты, и одна, — сказал официально установленный оборотень, думая в этот момент совсем о другом.

— Нет, не странно, — ответила Вера, вслед за ним тоже отвлекаясь на постороннюю тему. — Потому что очень непросто бывает найти того самого человека. Именно такого, чтобы на всю оставшуюся жизнь… и другие рядом с ним вовсе не замечались!

— Да… согласен, — сказал Олег и тут же покосился на Лильку, не заметить которую было просто невозможно, особенно когда она так заразительно смеялась в ответ на комплименты своего партнера.

Веру этот смех очень даже насторожил: что там этот громила ей шепчет? И не забыла ли Лилька, с кем они сейчас время проводят? Если и сама Вера почти готова забыть… От Олега Вера плавно перешла к Николаю, не без сожаления — руки у этого не были заряжены таким магнетизмом, как у того. И вообще ничего не высекало искры внутри организма. Но надо было помнить, что она сюда не развлекаться приехала! Так что, кружась в следующем танце, Вера решила воспользоваться тем обстоятельством, что Коля должен быть пьянее всех остальных, и спросила у него, как бы в продолжение беседы, прерванной при смене партнера:

— Ну а ты у нас в каком отделе работаешь?

— Так ты что… — Николай свел на Верином лице свои хмельные глаза, но спохватился: — Что там тебе, Олег лапши навешал на уши? Успел же! Да слушай ты его больше! Этот и под министра закосит — недорого возьмет. Лишь бы на девчонок впечатление произвести! А на самом деле мы просто… работники.

— Плаща и кинжала? — Вера заставила себя улыбнуться, думая при этом, как бы уже подвести разговор к интересующей всех теме, той самой, ради которой Николай был готов сегодня похитить Лильку, угрожая ей ножом. И вроде нашла вариант! — Кстати, твой нож, с которым ты пытался разыграть перед Лилькой злодея, остался валяться в траве. И что, ты ко всем так подкатываешь, пытаясь произвести впечатление? Ведь кто-то может и всерьез принять твои угрозы! А не расценить их как оригинальную попытку знакомства…

— Ну очень уж мне твоя подруга понравилась. И я просто не смог ничего лучше с ходу придумать… как-то вот так…

— Ясно. — Пора было брать быка за рога, и Вера театрально вздохнула: — Эх, жалко, что ты еще вчера нам не попался!

— А что вчера было? — Он охотно заглотил наживку, тем более что и сам был бы не прочь подвести разговор именно к этому.

— Вчера у нас вечер откровенно не задался. Лилька познакомилась с каким-то мальчиком, а потом с ним же быстро и разругалась. Вернулась в санаторий почти вслед за мной, вся на взводе, и мне пришлось ее успокаивать. Так вот время и пролетело впустую. Не то что сегодня. Совсем другое дело.

— Ну… да, — согласился Николай и вдруг посмотрел на Веру так, что у нее сразу возникли сомнения: а насколько он еще пьян? Слишком уж внимательным был этот взгляд. А потом Коля, оторвав одну руку от Вериной талии, сунул ее в карман, пошарил там и буднично так заметил: — Кстати, нож я в карман убирал, просто показав твоей Лильке. А ты говоришь, он в траве? И как же он там мог оказаться?

— Я выбросила! — сказала Вера, честно глядя ему в глаза, потому что отступать все равно было некуда. — Так, на всякий пожарный случай.

— Значит, по моим карманам прошлась?

— Да за кого ты меня принимаешь?! — вполне искренне возмутилась она. — Нет! Для того чтоб нож нащупать, в карман лезть было не обязательно.

— Ну, извини, — произнес Николай.

Вера так и не смогла понять по его голосу, устроили его эти объяснения или нет. Но, поймав на себе Лилькин взгляд, поняла, что дела в любом случае обстоят не слишком-то гладко. Что там подруга успела сболтнуть или услышать, что теперь глазами молит Веру о помощи?

— Ой, Лиль! — быстро сориентировалась Вера, делая вид, что заметила какие-то неполадки в подружкином туалете. — Можно тебя на минуточку? — И, оглядев мужчин делано смущенным взглядом, сказала: — Мальчики, мы сейчас! — после чего потащила подругу в уже знакомый кабинетик под лестницей. Там она включила воду и сразу же потребовала: — Ну, выкладывай, что у тебя?!

— Верка, да они сами все из полиции! — выдохнула подруга.

— Это я уже и сама заподозрила. Ну хоть менты, хоть нет, а как они могут быть уверены, что ты была у Ленчика в момент нападения? И что именно к нам в руки попала выброшенная записка?

— В этом-то вся и соль! Я сама пыталась завести разговор на тему, как скучно провела вчерашний вечер и как рано для меня закончилась развлекательная программа. А Вадим возьми да и оговорись, что они точно знают, во сколько я вернулась домой! У нас же в нашей «Красной птахе» охрана, как и весь сервис, очень четко организована! Камеры на входе и прочее! Так вот, кажется, Вадим уже успел потолковать с их начальником санаторной охраны и даже предъявил какое-то постановление, чтобы утренние записи просмотреть.

Они не простые менты, Вер! И взялись за нас очень серьезно!

— Вот это мы влипли! — выдохнула Вера, осознавая услышанное. Выходит, мальчики не только четко знали, во сколько Лилька явилась с гулянки, но еще и в каком видочке! Поэтому, когда один из них перехватил подброшенную в отделение записку, ни у кого из этой компании даже сомнений не возникло, из чьих рук она попала сюда! — Короче, мальчики с нами сейчас просто играют, как коты с мышками? И все самое интересное нас ждет впереди?

— Похоже на то…

— Значит, пора нам с тобой сматывать удочки! Главной задачей будет выбраться во двор, не вызвав особых подозрений. Изобразишь тошноту? Чтоб выпустили воздухом подышать. А там я уже присмотрела пути к отступлению.

— Я все что угодно сейчас изображу, но вначале все-таки надо бы Максиму позвонить, как ты считаешь? Если только он не из этих же! А то, похоже, тут весь город купленный! Но я об этом уже подумала! Вот! — Лилька продемонстрировала подруге чужой телефон. — У Вадика ухитрилась стянуть. По нему и будем звонить Максиму! Это же по большому счету телефон его коллеги, так? Значит, наберем Максюшин номерочек и послушаем, как он ответит на вызов. Если он знает этого Вадика, да еще и в приятельских отношениях с ним, мы сможем это понять сразу же, по приветствию. Тогда, понятное дело, просить его о помощи бесполезно, так как он скорее своим друзьям поможет нас прикопать. Но если…

Лилька не успела до конца озвучить свою мысль, впрочем, и так уже понятную Вере. Помешал чужой телефон, который подруга все это время держала в руке: экран на нем вдруг засветился, явив им очень даже миловидное женское личико, с ласковой подписью: «Зая». И Лилька, не дожидаясь, когда телефон заорет, сообщая хозяину не только о звонке, но еще и о том, что его умыкнули из-под носа, поспешила ответить на вызов.

Услышав в трубке вместо мужского голоса игриво-эротичный женский, Зая не сразу обрела дар речи. Но когда опомнилась, из трубки полилось! Приличные слова сводились в основном к вопросам о том, что эта… делает рядом с ее мужем.

— А ты приезжай и посмотри! — задорно предложила Лилька. — Мы тут на дачке, — и надиктовала в трубку все то, что успела высмотреть из машины по дороге сюда, после чего отключилась.

Она подержала телефон в руках на тот случай, если Зая надумает перезвонить. Но та, похоже, вместо разговоров сразу перешла к действиям, потому что больше звонков не последовало. И Лилька, припрятав телефон, подняла глаза на Веру:

— Похоже, подруга, нам с тобой предстоит пережить не лучшие времена! Но все равно, я предпочитаю иметь дело с разгневанной женой, чем с ее мужем-убийцей и его приятелями. Надеюсь, у Заи рука не так набита людей убивать?

— Это зависит от того, сколько раз уже Вадик ей изменял. Скоро узнаем, — философски вздохнула Вера. — А пока пойдем! Надо телефон незаметно вернуть и тянуть время, сколько получится.

Они вернулись в гостиную, к накрытому столу и включенной музыке, но сразу заметили, что мужчины в их отсутствие тоже успели побеседовать: атмосфера в комнате как-то резко изменилась. Голоса, лица, жесты… Как будто приятели договорились, что пора уже приступать к активной фазе операции.

— Ой… — Лилька побледнела так натурально, что, похоже, ей и в самом деле стало плохо. — Мальчики, а можно мне на крылечко? Лишь немного воздухом подышать. Туда и обратно!

По тому, как быстро они согласились выполнить эту просьбу, Вера сразу же поняла, что ничего хорошего их с Лилькой в ближайшее время не ждет, и вышла за двери, заботливо придерживая Лильку под локоток. А там она, убедившись, что за ними не увязался никто из приятелей — кому охота любоваться на даму, мучимую тошнотой? — скомандовала:

— Живо за угол! Там есть местечко, где можно перебраться через забор! Телефон на место вернула? Да? Это хорошо, а то как бы нас потом еще и в краже не обвинили! Значит, бегом! Пока не хватились! И если удастся уйти, то с первым же рейсом завтра… как ни жаль…

Подругам удалось-таки выбраться за забор! И не через машину, а через подкоп, удачно устроенный каким-то зверенышем. Потом они дозвонились-таки до такси и попали в родной санаторий, едва не рыдая от облегчения. Но до абсолютного спасения им было еще далеко! В номере они позволили себе немного расслабиться, потому что это было солидное заведение, где охрана постояльцев была действительно на высоте.

Привели себя в порядок и даже немного отдохнули. Однако с первыми лучами солнца принялись паковать свои вещи и рыться в интернете в поисках билетов на самолет.

— Дернуло же меня с этим Ленчиком связаться! — горестно вздыхала Лилька, глядя на залитый солнцем балкон их номер, на который она так любила выходить по утрам, чтобы сказать раскинувшемся внизу красивому парку, с его ажурными арками, цветами и водоемами, и видневшейся за ним бухте: «Здравствуй, мир!» Сегодня она не осмелилась даже шторку откинуть.

— В отпуске всегда важнее всего первый день и последний, потому что остальное все равно пролетает со скоростью света, — пыталась утешить себя и подругу Вера. — Ничего, Лилька! Если живы останемся, то, может, на будущий год снова сюда приедем? А пока… может, разопьем? — Она взяла со стола бутылку шампанского — не вчерашнего, а того, что оставляли гостям в номере, в качестве комплимента от заведения.

Вера с Лилькой всегда откладывали ее на конец отпуска, чтобы торжественно распить перед отъездом как залог того, что снова сюда вернутся. В «мировой санаторий на улице Мира», стеклянно-мраморный дворец своей отпускной мечты, который сейчас приходилось покидать так преждевременно, что слезы наворачивались на глаза. Тем не менее Вера скрутила проволочку с крышки и даже потянулась за стаканами, когда Лилька всхлипнула:

— Нет, оставь! Не открывай. Совсем настроения нет! — и, взяв трубку местного телефона, принялась названивать на ресепшен. Потом она подняла на Веру глаза, полные непролитых слез: — Верунчик, ты прости меня за все! А пока… можно я тебя оставлю ненадолго? Мне просто необходимо куда-то выйти! А в СПА-салоне сейчас как раз свободное окошко есть, на жемчужные ванны. Я туда и обратно, раз уж с морем попрощаться в этот раз не получится! А хочешь, вдвоем пойдем? И чего я тебе сразу не предложила?!

— Нет, иди одна. — Вера грустно вздохнула. — А я пока посижу, в последний раз на солнышко полюбуюсь перед возвращением в наши тучи.

На том подруги и расстались. Лилька упорхнула, а Вера опустилась на край кровати, возле распахнутой двери на балкон, через которую лился солнечный свет и доносился плеск воды вперемешку с жизнерадостным птичьим щебетом.

Вера еще не успела толком во все это погрузиться, как и в недосягаемые теперь воды дайвинга, как ее вырвал из нирваны стук в дверь. Лилька? Опять ключ-карту забыла, ворона этакая?! Но сейчас ругаться на подругу язык не поворачивался, так что Вера просто открыла дверь… и почти уткнулась носом в роскошный букет роз, над которым возвышалась знакомая физиономия.

— Максим?! — Вера в изумлении отступила на шаг назад.

Вот он, легок на помине! Они ж с Лилькой совсем недавно совещались, не обратиться ли к нему за помощью.

— Вера. Здравствуй. А Лиля где?

— Скоро будет. — Она вдруг насторожилась, — А тебе зачем?

— А разве непонятно? — Входя в номер, Максим тряхнул букетом. — Заигрывать пришел! И еще кое-с какими целями. По идее, тебе тоже бы следовало цветы принести, но у тебя свой букет уже есть. — Мужчина указал глазами на балконную дверь. — Выгляни!

— Что там? — Вера все-таки решилась показаться на балконе.

Если Макс честный мент, то сумеет защитить, если что. А если нет, то все равно уже не на что надеяться, если он даже через охрану сумел пройти. Но для начала хорошо бы еще хоть что-то понять! Трудно было найти объяснение тому, что Вера увидела во дворе! Там стоял Олег, глядя на ее балкон, да еще и с букетом в руках, ничуть не менее роскошным, чем тот, что принес Максим для Лильки.

— Этот парень вчера влюбился в тебя с первого взгляда, как он сам заявил, — наябедничал Макс. — Но не решился сразу к тебе подняться после вчерашнего. Отправил меня, чтобы я для начала с вами обеими объяснился, после той каши, которую заварил.

Макс положил букет на стол и заявил:

— Пожалуй, даже к лучшему, что Лилии сейчас нет. Мне всегда казалось, что ты не такая эмоциональная и более рассудительная, чем она. Сможешь меня выслушать, не убив?

— Попытаюсь, — сказала Вера, начиная кое-что подозревать. — Но ничего не обещаю! Так что давай просто выкладывай! Вся эта заваруха, в которой мы очутились, — твоих рук дело?!

— Моих, — честно признался Максим. — Ты пойми… Я до последнего сомневался, стоит ли так рисковать… Но я на Лильку как запал прошлым летом, так и не смог ее забыть за целый год! Ждал ее, дни считал, когда она должна прилететь! И что? Она оказалась в своем репертуаре! Не успел я сориентироваться, как она себе уже нашла мальчика и пошла с ним развлекаться!

— Твое-то какое дело?! — вспылила Вера. — Она свободный человек и вольна проводить отпуск как хочет!

— Согласен. Но я, знаешь ли, тоже живой человек! Поэтому и не удержался, когда увидел, что она уехала. Да еще и с кем! Ты же знаешь, что я в полиции служу? Так вот, этот тип, Ленчик, много лет из моей картотеки не исчезает. И меня аж наизнанку вывернуло, когда я понял, что и Лилька станет ярким эпизодом в его биографии! Пусть даже не зарегистрированным официально, а просто так!

— Так вы за это его и убили? — Похолодев, Вера вспомнила, чем все закончилось.

— С радостью бы! Но это не наш метод. Так что жив и здоров ваш герой! Могу предъявить по первому требованию, если вам так захочется его увидеть.

— А труп под обрывом?! Я сама в новостях видела!

— А ты что, не знаешь, как фейки делаются? Ну да, мы его макнули в воду, после того, как из той квартиры увезли! Дали ему трубку в зубы, чтоб мог дышать, велели не шевелиться и поснимали немного сверху. Уже к обеду эта новость была удалена!

— Так… а записка с мольбой о помощи?!

— Импровизация, для придания сцене ярких красок и большей убедительности. Парни ведь точно знали, что Лилия еще в квартире, и даже поняли, где она прячется, вот и подкинули. Вер, ну не смотри ты на меня так! Я в такой ситуации, когда на меня со всех сторон ополчились! И, главное, друзей подвел! Не думая, не гадая этого делать! Замысел у меня был очень простой: я попросил ребят заявиться к Ленчику на квартиру и разыграть там маленький спектакль.

Расписать ему, мерзавцу, как он был неправ, связываясь с кем не надо, потом увезти его подальше от Лилии, а ее саму так напугать, чтобы ей пришло на ум обратиться ко мне за помощью. Старый как мир сценарий, по которому не одна пара подростков познакомилась в этой жизни! Когда один, типа, нападает на девочку, а другой геройски приходит ей на помощь. Я должен был помочь вам обеим и этой вымышленной даме из записки, после чего наши с Лилей отношения могли заиграть по-новому. Но кто бы знал, что вы с Лилькой окажетесь такими смелыми и самостоятельными? И наломаете дров вместо того, чтобы сразу обратиться ко мне?! Я ведь вчера отследил, в какой ресторан вы пошли вечером, и специально сидел там, ждал инициативы с вашей стороны. И даже после того, как вы ушли, я еще ждал, что вернетесь, потому что Колян сумеет вас напугать и вы кинетесь в нужном направлении искать защиты. Или уже с той дачи мне позвоните, и я явлюсь к вам на выручку как герой… Но вместо этого вы мне чуть всех друзей не перекалечили! Сами-то сбежали и не видели, какой концерт им жены устроили! Я так понимаю, это же вы Вадькиной Надюхе местоположение слили? Когда только успели… А она не просто бросилась на разборки, еще и Ксюху с собой прихватила, Колькину жену. А та у него вообще ревнивая фурия! Ей часто и повод-то не нужен, а тут… Не успел бедный Колян пережить первую бурю на даче, как тут же последовал целый ураган уже у них дома! Когда Ксюха выудила у мужа не случайную улыбочку в сторону чужой дамы, а целый лифчик у него из штанов! Вы что это, специально мужика пытались убить руками его жены?

— Нет, мы его к скамейке перед тем привязывали, — выдохнула Вера, старательно отмахиваясь от этой картины в своем воображении.

Сколько всего пережили! Едва с отпуском не распрощались… Еще бы пара часов

— и улетели бы раньше времени в туманную даль! А он еще пытается искать виноватых, ссылаясь на их с Лилькой сообразительность!

— Ах ты ж гад! — продолжая все это осознавать, Вера ощутила такую вспышку праведного гнева, что ее рука сама легла на горловину бутылки шампанского. — Друзей ему жалко! Сами виноваты, что согласились на этот цирк! Ты вообще понимаешь, какую встряску нам устроил?

— Да! — успел выкрикнуть Макс перед тем, как сноровисто скрылся от разгневанной Веры за дверью санузла. — Верунчик, честное слово, я такого не ожидал!

— А кому сейчас от этого легче?! — Вера нервно помахивала вооруженной рукой, совершенно забыв о том, что проволока с пробки уже скручена, и завизжала, ощутив в руке движение и хлопок. Правда, быстро пришла в себя и попыталась зажать горлышко рукой, чтобы из него не хлестала пена. Но это мало чем помогло!

— Что случилось? — Макс выглянул из-за двери, быстро сориентировался, схватил бутылку и направил ее в раковину.

— Рыцарь и заступничек, — прорычала Вера, глядя на то, как он хоть тут ухитрился чем-то помочь. — Оставь бутылку, она и без тебя вытечет! А сейчас быстро хватаем салфетки — и убирать! Пока все в ковры не впиталось!

Макс даже спорить с ней не стал, только уже в процессе спросил:

— Может, Олегу махнешь с балкона? Чтобы тоже шел помогать?

— Сам справишься! С тебя еще дайвинг, на нас с Лилькой на двоих, как компенсация за моральный ущерб! За это, так и быть, не позволю ей убить тебя сразу, как только она вернется, чуть-чуть придержу…

Тут Вера бросила взгляд на залитый солнцем балкон… и вдруг осознала, что долгожданный отпуск все еще впереди, спасен и прекрасен! Теперь каждый из череды предстоящих солнечных дней она будет ценить совсем по-другому! Может, за это даже стоило поблагодарить Максима, устроившего ей такую переоценку ценностей?! Но она вместо этого грозно рявкнула:

— Три давай лучше! Нам в этот санаторий еще не раз приезжать, так что администрация не должна нас в черный список отправить за испорченное имущество!

— Будет исполнено! — послушно вздохнул Максим.

«Да вроде не такой уж он и зануда…» — подумала Вера, уступив ему все права на честный труд и глядя на него сверху. Возможно, у Лильки с ним еще что-то наладится?… Если только она его сейчас не прикончит на месте, — вздохнула Вера, переводя взгляд на открывающуюся входную дверь, — Только вот непонятно, за что больше: за саму аферу или за благоухающее ведро…»

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Логунова Елена и др Детектив&Любовь

Елена Логунова, Татьяна Устинова, Анна и Сергей Литвиновы, Евгения Михайлова, Марина Крамер, Галина Романова, Дарья Кожевникова Детектив&Любовь

Елена Логунова Гений мужской красоты

Татьяна Устинова Новые Золушки

Анна и Сергей Литвиновы Королевская ложа

Евгения Михайлова Эмма на выданье

Марина Крамер За неделю до свадьбы

Галина Романова Бывшая любимая девушка

Дарья Кожевникова Убить обоих!