Юрии Овсянников

ВАСИЛИЙ ЕРМОЛИН

АРИСТОТЕЛЬ ФИОРАКАНТИ

*

КРЕМЛЕВСКИЕ МАСТЕРА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ПОВЕСТЬ

*

М., «Молодая гвардия», 1970

О тех, кто первыми ступили на неизведанные земли,

О мужественных людях — революционерах,

Кто в мир пришел, чтоб сделать его лучше.

О тех, кто проторил пути в науке и искусстве.

Кто с детства был настойчивым в стремленьях

И беззаветно к цели шел своей.

ПРОЛОГ

Ничего нельзя сравнить с высочайшим наслаждением, какое испытываешь, выведывая тайну у прошедшего и восстанавливая забытую историю: кто умеет вкушать такое удовольствие, не Может считать себя несчастным.

Ф. Успенский

начале нашего века академик Алексей Александрович Шахматов готовил к изданию очередной XXIII том Полного собрания русских летописей.

В тиши своего кабинета при свете лампы с большим зеленым абажуром ученый читал страницу за страницей рукописную книгу, привезенную из подмосковного монастыря — Троице-Сергиевой лавры. Судя по написанию букв, по принятым сокращениям, книга относилась ко второй половине XV столетия. А начиналась она с летописи.

Первая, десятая, двадцатая страницы были хорошо знакомы академику. Они повторяли текст уже известной летописи из Ростова Великого. Но вдруг под годом 1462-м в привычный текст сделана вставка: «Того же лета месяца июля 27, священа бысть церковь камена святый Афанасеи на Москве, во Фроловских воротах, а придел у нея святый Пантелеймон, а ставил ее Василий Дмитриев сын Ермолин. Того же лета поновлена стена городная от Свибловы стрельницы до Боровицких ворот каменей, предстательством Василия Дмитриева сына Ермолина».

Еще одна вставка — к 1464 году. Затем — к 1466, 1467, 1469, 1471, 1472 годам. Алексей Александрович даже дернул себя за рыжеватый ус, столь неожиданно было открытие. Кто-то очень подробно, со знанием всех деталей вписал в летопись сообщения о некоем Василии Ермолине. Может, сделал это писец по договоренности с заказчиком, а может, сам Ермолин…

— Гипотеза, господа, гипотеза… — произнес вслух любимое присловье Алексей Александрович.

Он откинулся к спинке кресла и прикрыл усталые глаза. Тут было над чем задуматься. Впервые стало, наконец, известно первое имя русского строителя Кремля. Правда, Ермолин жил и работал во второй половине XV века. Имена его предшественников еще неизвестны, но все равно это успех…

Когда в 1910 году летопись была напечатана, ее так и назвали — «Ермолинская».

Но стоило только появиться книге в продаже, как тут же возникли споры: «Можно ли называть Ермолина зодчим?» А поводом послужил текст самой летописи. О каждой работе Василия Ермолина написано, что она выполнена его «предстательством».

«Предстатель» — это значит «заступник, проситель за кого-нибудь, заботник, покровитель, стоящий впереди, перед…». Так написано в «Толковом словаре русского языка» Владимира Даля.

«Ермолин только брал подряды на строительство, — утверждало большинство историков. — Обратитесь к Далю, и вы поймете, что Ермолин только нанимал каменщиков и руководил ими. А планы и проекты создавали другие. Кто? Не знаем. Но Ермолин не мог быть архитектором. Не стройте иллюзий…»

Понадобились десятилетия и множество самых различных исследований, чтобы ученые, наконец, пришли к выводу: в конце XV века, когда каждая строительная артель представляла собой самостоятельно действующий коллектив творческих людей, руководитель работ неизбежно становился и архитектором, то есть человеком, продумывавшим и создававшим внешний облик возводимого здания. Поэтому можно считать Василия Ермолина первым из известных нам русских зодчих, строителей Московского Кремля. Детство и юность его теряются в туманных далях. Он не оставил записей о них. На страницах летописи Ермолин появляется впервые уже в зрелом возрасте и пишет о себе не просто по имени, а с отчеством, что разрешалось людям только почтенным и именитым. По сведениям той же летописи, он тесно связан с митрополитом, с великим князем и, конечно, лицо в Москве хорошо известное и немаловажное…

Вот он шагает по древним улицам Кремля, замощенным дубовыми плахами. Высокий, в меру дородный. На вид ему лет сорок пять, В холеной окладистой бороде уже проглядывает седина. На нем кафтан зеленого бархата. В частые поперечные складки подобраны длинные узкие рукава. Тонко позванивают ажурные серебряные пуговицы, каждая чуть не с яйцо величиной. Блестят на солнце серебряной вышивкой сафьяновые сапоги с лихо загнутыми кверху острыми носами. На голове у Ермолина шапка «мурмолка» — высокая, с плоским верхом и отворотами по краю.

Василий Дмитриевич торопится во дворец к великому князю…

СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ

Жарким летом 1365 года за рекой Неглинкой вспыхнул сильный пожар. Резкие порывы юго-западного ветра раздували пламя, и вскоре весь город превратился в гигантский костер. Трещали горящие бревна, разбрасывая вокруг снопы искр. Мычали, блеяли, ржали обезумевшие животные. Кричали в испуге дети и женщины. Стоял кромешный ад, где одинаковые муки принимали и праведники и грешники.

За три часа город выгорел дотла. Сгорел Кремль, его могучие дубовые стены, поставленные еще при Иване Калите. Погорел посад и дома за Москвой-рекой и Неглинкой. И пополз по Москве слушок, что начался пожар не случайно, что подожгли город вражьи люди — или литовцы, или злоумышленники от тверского князя. Однако тщательный розыск виновных не открыл.

Пожар случился летом, а уже зимой великий князь московский Дмитрий Иванович, получивший через несколько лет прозвище Донского, решил окружить Кремль настоящей каменной стеной. Вскоре из подмосковного села Мячково начали возить к Кремлю глыбы строительного камня. А весной 1367 года «заложи Москву камен и начала делати беспрестани». Известный историк русской архитектуры Н. Н. Воронин подсчитал, что на перевозке камня в течение четырех зимних месяцев, пока стоял лед на реке, работало почти пять тысяч саней.

А на самом строительстве в летние месяцы было занято ежедневно более двух тысяч человек — каждый пятый взрослый житель города.

Сначала выкопали гигантский ров протяженностью в две тысячи метров. В ров забили сваи, сверху навалили камней и обильно залили известью. Когда известь застыла, начали класть стены и девять массивных башен. Шесть из них имели проездные ворота — Никольская, Фроловская (теперешняя Спасская), Тимофеевская — с востока, Пешкова, или Водяная, — с юга; Боровицкая и Ризоположенская (теперь Троицкая) — с запада.

Каменные стены Кремля стали лучшим доказательством возросшего могущества московских правителей. Не случайно тверской летописец отметил: «На Москве начали ставить город каменный. Надеясь на свои великую силу, князья московские начали приводить всех князей русских под свою волю».

Год спустя после окончания строительства к Москве подступило войско литовского князя Ольгерда. Подошло и остановилось перед каменными стенами. Трое суток метался Ольгерд в своем шатре, кричал на своих полководцев, сулил богатую добычу воинам, а взять каменную крепость Москвы не сумел. Новый Кремль оказался неприступным.

Но с годами от многочисленных осад, от частых московских пожаров стены ветшали и осыпались, а в тяжелые годы междоусобиц лихие люди по ночам выламывали и увозили даровой камень. К середине XV столетия, когда 27 марта 1462 года великим князем московским стал молодой Иван III, первая каменная стена Кремля была похожа на старый латаный-перелатаный кафтан.

СТЕНЫ КРЕМЛЯ

асилий Дмитриевич торопился во дворец к великому князю. С утра прибежал к Ермолину в дом расторопный посыльный: «Великий князь Иван Васильевич зовет купца пред свои очи». Неспроста, видимо, позвал великий князь. Ожидал Василий Дмитриевич, что проведут его в горницу. А вышло иное. Позвали на хозяйственный двор. Ой, к добру ли это?

Посреди двора перед распахнутыми воротами конюшни великий князь кормил медовой коврижкой своего копя. Два дюжих конюха с трудом сдерживали горячего жеребца, который вставал на дыбы и дико ржал.

Увидев Ермолина, великий князь махнул конюхам рукой, чтобы увели жеребца, и поспешил Василию Дмитриевичу навстречу. Не соблюдая установленных приличий, не дав Ермолину вымолвить даже слова, сам первый заговорил о деле, которое, видимо, хорошо продумал.

Главное сейчас — это укрепить Москву, начал великий князь, укрепить так, чтобы возвысилась она над всеми городами, а в случае беды, к примеру, нашествия татар или литовцев, сумела бы Москва устоять черед врагом. Надобно для этого в первую очередь подновить, укрепить старые кремлевские стены. В тех местах, где поставлены дубовые заплаты, возвести каменные стены заново. Для столь важного дела нужен ему, великому князю, верный помощник и надежный друг. И хочется, чтобы Василий Ермолин стал таковым…

С почтением, с радостью, даже с трепетом слушал эти слова Василий Дмитриевич. Ведь не каждого облекает государь таким доверием. Не каждый день такое счастье выпадает.

…А великий князь продолжал увлеченно раскрывать перед Ермолиным свои планы. И, словно торопясь поскорее убедить купца в правоте своих слов, потащил Ермолина за собой через задние, хозяйственные, ворота усадьбы прямо в город к стене, к Боровицкой башне Кремля.

Князь вышагивал по неподсохшим дорожкам, по мелким лужам. Ермолин торопился за ним, отставая на полшага. Четыре стремянных, поджидавшие здесь же, на хозяйственном дворе, двигались следом.

Завидев идущего князя, выскочили и построились караульные у башни. Не двинулся с места только часовой на верхней площадке, да два сторожа застыли у здоровенного дубового ворота. Они готовы были по условному сигналу опустить тяжелую железную решетку и закрыть для всякого въезд и выезд кремлевский.

Под охраной воинов князь с Ермолиным стали подниматься но крутой лестнице на боевую площадку башни.

Ермолин очутился здесь впервые. В мирное время никто, кроме стражников, не имел права подниматься на башни и стены Кремля. И от радостного ощущения новизны, от широты открывшейся картины Василий Дмитриевич не сумел сдержать удивленного возгласа.

Внизу, прямо под ним, текла Неглинка. У самого устья, при впадении в Москву-реку, стояла старая мельница. Медленно крутилось ее позеленевшее от времени колесо. И от брызг висела над ним тонкая, едва приметная радуга.

За рекой до самого горизонта, укрытого лесом и Воробьевыми горами, тянулись дома и домишки, отгороженные друг от друга высокими заборами. И точно для того, чтобы нарушить скучное однообразие заборов и крыш, в самых неожиданных местах поднимались к небу островерхие крыши многочисленных приходских церквей.

Ермолин слишком долго любовался открывшейся панорамой, и великий князь нетерпеливо повернул его за плечо. «Сюда смотри!» — он ткнул пальцем по направлению угловой Свибловой башни. Залатанная во многих местах деревянными щитами, кое-где разрушенная до самого основания, крепостная стена представляла убогое зрелище. Защитить город в этом месте она, конечно, не могла.

Правда, тот участок стены, который протянулся от угловой стрельницы вдоль Москвы-реки, выглядел получше, покрепче. Может, оттого, что огонь многочисленных городских пожаров добирался сюда реже, чем в другие места, эта стена казалась на солнце белее и наряднее прочих.

И опять, наверное, дольше, чем следует, загляделся Ермолин. В приземистые ворота Чешковой башни, что высилась как раз посредине стены, вползали, точно большие серые жуки, возы с различной кладью. Вот два воза сцепились, и сразу вокруг них забегали, засуетились маленькие человечки. А еще через минуту-другую донесся до Ермолина шум начавшейся потасовки, Даже стража, стоявшая за спиной князя и Ермолина, заинтересовалась происходящим. Вытягивая шеи, воины изо всех сил старались разглядеть, что там происходит.

Только великий князь остался безучастен к начавшейся драке. Не дожидаясь спутников, он заторопился вниз. Обогнув свой хозяйственный двор, мимо Соборной, мимо Ивановской площадей князь направился к противоположному концу города, к Фроловским воротам — главным воротам Кремля. Лишь у Вознесенского монастыря, расположенного неподалеку от ворот, князь на минуту задержался. Здесь за дощатым забором высилась недостроенная, обгоревшая при большом пожаре каменная церковь. Хотел князь что-то сказать, подумал минуту-вторую, а потом махнул рукой и пошагал дальше к воротам.

А по Кремлю уже пронесся слух, что великий князь сам пеш с малой стражей осматривает город. И со всех улиц и переулков заспешил народ. Кто просто полюбопытствовать, кто воспользоваться случаем передать просьбишку или жалобу князю, заранее написанную дьяком. Заторопились на улицу княжеские и митрополичьи бояре. Не ровен час кто из них понадобится князю, а может, скажет государь какое-нибудь важное слово, и останется для них это слово неведомо.

Когда великий князь и Ермолин подошли к Фроловской башне, там их уже встретила гудящая, кричащая, галдящая толпа. Увидев это людское скопление, великий князь вскочил на подведенного коня и ускакал прочь, бросив уже на ходу, что ждет Ермолина нынче вечером у себя в покоях.

Василий Дмитриевич, растерянный от свалившихся на него теперь забот, остался один в кругу шумящей толпы. Его о чем-то спрашивали, кто-то что-то говорил ему, а он, отмахнувшись от всех, пошел вдоль стены — от Фроловских ворот к Никольским.

Здесь, на задворках боярских усадеб и монастырских домов, было непривычно покойно. Остро пахло сырой разогретой землей и прошлогодними прелыми листьями. Из-за высоких заборов доносилось мычание коров, блеяние овец, квохтание кур, скрип колодезного колеса. Высокий женский голос звал какого-то Ваську-сорванца. Что-то натворил этот Васька, и теперь женщина грозила оторвать ему уши. Василий Дмитриевич вдруг весело рассмеялся: припомнил, как когда-то ему, мальчишке, надрал уши отец. Вместе с дружком Петькой утащили они тогда огромную тыкву. Выдолбили у нее середку, прорезали дырочки для глаз и рта, воткнули внутрь горящую свечу и темным вечером поставили у ворот. То-то напугалась и подняла истошный крик старуха соседка.

От этого детского воспоминания к Ермолину вдруг пришло чувство радости и ясного понимания, чем он должен сейчас заняться. Ускорив шаг, проулками заспешил к Ивановской площади, а оттуда уже вниз, под гору, к своему дому…

А еще через неделю-полторы началась у Василия Дмитриевича новая, полная хлопот жизнь. Надобно было договориться с хозяевами барж, на которых за сорок верст вверх по течению привезут камень; встретиться, отобрать и нанять лучших каменщиков; закупить чистую, без примесей известь. А в остальные свободные часы подготовить мерные инструменты и прочные, сбитые из тонких брусьев лекала.

Домашние шептались по углам, сокрушенно покачивая головами: «Видать, сам-то решил покончить с торговлей. От наследственного дела отказывается. Добром такое не кончится».

Порой тот шепоток долетал и до Василия Дмитриевича. Сперва разозлился, а потом и думать об этом перестал. Разве объяснишь понятными словами великую радость творчества, когда в постоянных раздумьях, сомнениях, мучительных поисках вдруг неожиданно открывается новое, никому не известное, что останется потом в памяти людей. Вот только нетерпение великого князя, присылавшего через день посыльных к Ермолину, мешало Василию Дмитриевичу сосредоточиться на своих замыслах так, как ему хотелось.

Наконец наступил жданный день 2 мая 1462 года. На рассвете прошел теплый дождь. И от этого еще зеленее стала трава вокруг и молодая листва на деревьях. Ермолину так и запомнился этот день — изумрудно-зеленым. После обедни приступили к перестройке главных кремлевских ворот — Фроловских и к закладке при них церкви святого Афанасия.

День выбрали не случайно. Ровно год назад покойный великий князь Василий Темный назначил главой всей русской церкви митрополита Феодосия. Именно сам назначил. А ведь до этого приходилось каждый раз просить разрешения на подобное избрание у византийского патриарха, да еще в придачу слать в Константинополь богатые подношения. В честь такого важного и знаменательного для всей Руси события при главных воротах Московского Кремля и заложил Ермолин новую церковь.

Старую Фроловскую башню предстояло полностью перестроить. Заново надо было рассчитать и соорудить надежные каменные платформы для тяжелых крепостных пушек на всех трех ее этажах. По замыслу великого князя пушки Фроловской башни должны были надежно прикрывать все подходы к Кремлю со стороны Торговой (Красной) площади.

Начиная стройку, Василий Дмитриевич видел в своих мечтах Фроловские ворота еще более торжественными и нарядными, чем знаменитые на всю Россию главные ворота Владимира — Золотые. Для этого замыслил Ермолин украсить со временем въезд в Кремль огромными скульптурами из белого камня: изображением Георгия на коне со стороны Красной площади и фигурой отважного воина Дмитрия со стороны Кремля в честь победы князя Дмитрия Донского над татарами.

Правда, о своих планах Василий Дмитриевич особенно не распространялся. Великий князь слушать ни о чем не хотел, пока не начнется перестройка стен. Зато нередко требовал князь подробного и точного отчета о расходах на стройку. Будто не доверял Ермолину, будто боялся, что утаит тот лишний рубль.

Бежали дни. Пока перекладывали фундамент башни и возводили стены толще прежних, наступил июнь. В середине месяца началась перестройка кремлевской стены от Боровицких ворот вниз к Москве-реке, к угловой Свибловой башне. Так повелел великий князь.

В обоих концах Кремля, на кладке стены и на перестройке башни, работа шла с величайшей поспешностью. Трудовой день начинался с восходом солнца, а заканчивался, когда уже смеркалось. Людей Василий Дмитриевич не жалел, но и сам целый день проводил на ногах, присматривая за всем, исправляя на ходу замеченные просчеты.

К 27 июня церковь при Фроловской башне была готова. Сам митрополит освятил ее. На торжественном молебне присутствовал великий князь.

Вечером в доме Ермолина пировали самые близкие друзья.

Стол ломился от всякой снеди. Из больших мис с янтарной ухой валил пар, а на блюдах вокруг лежали осетры двухпудовые, стерлядь волжская, утки и гуси жареные, бока бараньи с кашей, икра паюсная, огурцы соленые, яблоки моченые, оладьи с медом, кисели, морошка и клюква, в меду варенные. А в больших жбанах пенились пиво и хмельные меды.

В слюдяных окошках блестками горело закатное солнце и рассыпалось искрами на серебряных блюдах, на золоченых ковшах и чарах.

— Кушайте, други, — потчевал Василий Дмитриевич собравшихся, — не обессудьте, по простоте мы живем, без хитростей. Чем богаты, тем и рады…

С шутками, с прибаутками гости опрокидывали в себя чарки с густым, как кровь, заморским вином.

— Ай да хозяйка у тебя, Василий, уха сладка, варево гладко, а сама-то будто ягода…

В тот вечер Василий Дмитриевич пил меньше обычного и потому не хмелел, оставаясь все таким же, каким был рано утром на освящении церкви, — серьезным и чуть озабоченным, но с удивительным ощущением радостной легкости внутри. А когда порядком огрузневшие гости, пошатываясь, разошлись по домам, Василий Дмитриевич вышел в сад.

Ночная темень была полна шорохов и скрипов. Он не заметил, как забрел в самый дальний угол, к старой, похилившейся скамейке, заросшей со всех сторон густой крапивой. Присев на скамью и наконец-то расслабившись от напряжения большого и нелегкого дня, он впервые серьезно задумался о смысле и цели своей новой жизни, о том, что остается после смерти человека на земле и как вспоминают люди о давно ушедших пращурах. А к утру, когда потянуло с реки знобкой прохладой и небо совсем просветлело, Василий Дмитриевич накрепко утвердился в своем решении: «Правнуки наши редко будут вспоминать, кто и как торговал с Литвой или Крымом, кто и когда открыл новую гончарную мастерскую или срубил мельницу на быстрой реке. О наших временах станут в первую очередь судить по тому, как сберегли мы свою землю, как украсили ее, какое наследие детям и внукам передали».

Это утро принесло Василию Дмитриевичу окончательную убежденность в правильности своего нового решения: преступить отцовский наказ, навсегда покончить с торговлей и заняться украшением родной земли на радость людям, строением величественных храмов, крепостных стен, жилых хором.

Укрепившись в своих мыслях, Ермолин отправился, не заходя в дом, прямо на стройку, на ходу представляя, как со временем возведет из тесаного камня башни и стены такой красоты, что, глядя на них, почувствуют люди все величие духа, нерушимость и силу Московского государства. И чтобы скорее приблизить этот долгожданный час, был в тот день Василий Дмитриевич особенно лют и нетерпелив к работникам.

К концу лета стена от Боровицких ворот до угловой Свибловой башни была готова. Она сверкала на солнце своей чистой белизной. А от деревянной кровли над верхней боевой площадкой по-домашнему уютно пахло свежерубленым тесом.

Новая стена была выше старой, и это вызывало немалое удивление и разговоры среди многочисленных охотников полюбопытствовать и осудить всякое новое дело. Кое-кто стал даже поговаривать: напрасно-де поручили строительное дело Ермолину. Испортил он красоту Кремля. Вот, к примеру, князь Дмитрий Донской, тот не случайно ставил южную стену Кремля по самому низу холма, по берегу Москвы-реки. Делал так нарочно, чтобы вид на холм с его дворцами и соборами отовсюду был «зело красным». А ермолинские высокие стены, они, конечно, для дела хороши, но добрый вид на храмы кремлевские закроют.

Великому князю Ивану Васильевичу стена понравилась. Не единожды выходил на нее любоваться, приводил к ней бояр и купцов, приезжавших из Твери и других княжеств. Особенную радость доставляло князю неподдельное изумление гостей высотой и крепостью нового строения. Но когда преисполненный радостной гордости Василий Ермолин обратился к великому князю с просьбой продолжить работы, государь Иван Васильевич ответил:

— Деньги нынче на другие дела нужнее… Повременим…

Через несколько дней громкий стук в ворота ермолинской усадьбы переполошил жителей окрестных домов. В сопровождении почетной стражи прибыл к Василию Дмитриевичу посланец от великого князя.

Проследовав в хоромы, посланец медленно, точно взвешивая на ладонях каждое слово, произнес государев наказ. Великий князь жалует за добрую службу верного слугу Василия Ермолина золотым ковшом со своего стола. И посланец протянул бережно увернутый, нарядный и легкий ковш, похожий на плывущую по тихой воде красивую уточку. А еще, продолжал посланец, повелел великий князь передать, что по всем землям русским пошла новая слава о силе и богатстве Москвы и возводить другие стены и башки пока надобности нет. Василию Ермолину дозволено вновь торговлей запяться, только пусть купец не забывает, что еще летом обещал он поставить на Фро-ловских воротах каменных Георгия и Дмитрия…

Закончив на том свою речь, посланец важности поубавил и направился к столу, уже накрытому с величайшей поспешностью домочадцами.

СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ

В тот год, когда Василий Дмитриевич Ермолин закончил перестройку Фроловской (Спасской) башни, Европа готовилась переступить в новую эпоху высочайшего взлета человеческого разума и образования национальных государств. Эпоху, которую К. Маркс назвал эпохой титанов, а мы все называем Возрождением.

В тот год Иоганн Гутенберг закончил печатание своей последней книги — грамматики и словаря латинского языка.

Португальские мореплаватели открыли острова Зеленого Мыса и Берег Слоновой Кости на западном побережье Африки.

Исполнилось десять лет будущему великому естествоиспытателю, механику, художнику Леонардо да Винчи.

Десять лет осталось до рождения Коперника, первым доказавшего вращение планет вокруг Солнца.

Венгерский король Матиаш Корвин начал собирать знаменитую впоследствии на весь мир библиотеку «Корвиниану».

В это же время хитрый и набожный французский король Людовик XI с помощью интриг, подкупов и заговоров стремится объединить все французские земли вокруг Парижа.

В Англии идет война Алой и Белой роз. Война, по своим целям и своей жестокости очень напоминающая борьбу за московский престол между Василием Темным — отцом Ивана III — и его родичем Дмитрием Шемякой.

Вступивший на престол Иван III прекрасно сознавал, что его отец еще был пленником и данником татар.

К 1462 году территория Московского княжества не превышала теперешней Московской области. Граница на севере проходила примерно в 80 километрах от Кремля. На юге, в ста километрах, стояли по берегам Оки сторожевые заставы от татар. На западе, сразу за Можайском, шла граница Великого княжества Литовского.

За годы своего правления Иван III расширил земли государства в три с половиной раза. Благодаря хитрой и дальновидной политике в 1480 году он уничтожил последние остатки зависимости русских княжеств от татарской Орды.

Московские дружины открыли Сибирь и, спустившись по Иртышу, дошли до Оби.

Венеция, Рим, Венгрия, Дания, Молдавия, Турция, Персия, Грузия установили с Москвой прочные дипломатические связи.

И наконец, привлекая крупнейших отечественных и итальянских мастеров, Иван III начинает так перестраивать свою столицу, что еще недавно захудалая, деревянная Москва к концу столетия становится в один ряд с крупнейшими западными городами.

СВЯТОЙ ЕГОРИЙ

место радости и довольства подарок великого князя принес в дом Ермолина смутное ощущение напряженности. Золотой ковш раздражал Василия Дмитриевича. И хотя он стоял среди других похожих на него ковшей, каждый раз, садясь за стол, Ермолин почему-то видел именно его и только его.

Ковш все время напоминал Ермолину о слове, данном великому князю: вырубить из камня фигуры для украшения Фроловских ворот. И надобно было поспешать с работой, а дело, как на грех, не двигалось с места. Все, что пробовал, получалось не так, как хотелось. Днями совсем в отчаяние впадал. Даже руки опускались.

В один из таких дней велел Ермолин жене убрать ковш куда-нибудь подальше, в кладовку. И почудилось, что сразу же стало легче и покойнее на душе. А вскорости и вовсе перестал Василий Дмитриевич думать о княжеском подарке. Не до него было. Каждый день ходил теперь Ермолин поочередно во все московские церкви. В иных, отстояв службу, не задерживался пи минуты. Другие же посещал и два и три раза — будто что-то искал Василий Дмитриевич в московских церквах.

Так оно и было на самом деле. Смотрел на иконы с изображением святого Георгия на коне, а искал своего Георгия.

Рассказать о том, как появилось на свет произведение искусства, почти невозможно. Нельзя указать точно дни, часы и минуты, когда что задумано и когда что выполнено. Ходит человек по городу, занимается десятками повседневных дел, смотрит вокруг, что-то примечает, что-то запоминает. И постепенно из обрывков фраз, из отдельных запомнившихся жестов. из клочков воспоминаний складывается очень нужный образ, который предстоит воплотить в красках, звуках, словах, в дереве или камне. Но вот наступает тот день, когда, отбросив все маловажные дела, отключившись от всего окружающего, человек начинает творить. Так, вероятно, случилось и с Василием Дмитриевичем, когда однажды с утра пораньше он направился в угол двора, к большому сараю, где уже заблаговременно были сложены в углу толстенные чурбаки липы.

Накануне Василий Дмитриевич засиделся допоздна в гостях у монетчика великого князя итальянца Джованни, или, как его называли в Москве, Ивана Фрязина. Зашел к нему Василий Дмитриевич по малозначимому делу — написал он по-гречески письмо знакомому купцу в Крым и захотел проверить, не ошибся ли. Итальянец письмо прочитал и ошибок не нашел. А потом достал фляжку иноземного вина, и начался разговор. Сначала о последних слухах, потом о родине Фрязина. Уже под самый конец итальянец показал Ермолину еще не законченный новый штамп для монет великого князя. И вот тут-то Василий Дмитриевич вдруг заметил висевшее на стене изображение Георгия на коне. Победа Георгия уже предрешена. Отважный воин вонзил копье в раскрытую пасть змия и готов скакать дальше, навстречу новым битвам, новым подвигам…

Тщетно упрашивал Василий Дмитриевич подарить или обменять эту иноземную икону. Фрязин наотрез отказался.

— Не могу, не имею права. Это дар сестры, когда я шесть лет назад уезжал из Италии в Москву. А сестра получила икону в дар от нашей матушки…

Так и ушел Василий Дмитриевич расстроенный и вместе с тем полный радостного ощущения, что увидел наконец-то нечто для себя очень важное и нужное. А вернувшись домой, долго не мог уснуть. Даже вставал раза два или три, чтобы испить холодного шипучего кваса, и опять лежал в полной темноте, уставившись в потолок.

Придя наутро в сарай, Василий Дмитриевич первым делом наколол запас небольших липовых чурбачков. Потом пристроился так, чтобы луч солнца падал ему прямо на колени и не слепил глаза, и принялся за работу. Из каждого чурбачка вырезал он острым ножом всадника, поочередно меняя то величину фигурки, то ее наклон, то поворот головы. Вот уже казалось, что все удачно определилось, все найдено, а назавтра Ермолин замечал, что рука с копьем поднята чуть выше, чем надо, или голова воина слишком наклонена в сторону, или конь получался какой-то хилый, скучный. Снова и снова припоминал Ермолин виденную им итальянскую икону и сызнова принимался за работу.

Проходили недели. Все новые фигурки становились на полку рядом с уже потемневшими от пыли. Но вот наконец-то появилось на свет самое последнее, самое лучшее и единственно возможное изображение.

Теперь можно было приниматься за создание большой деревянной фигуры высотой метра полтора.

На белом коне с тонкой, длинной, почти лебединой шеей и маленькой благородной головкой сидел широкоплечий, коренастый молодой воин. У ног коня распластался поверженный на землю дракон с телом толстой чешуйчатой змеи, с четырьмя короткими лапами, маленькими крылышками и омерзительной головой — полужабьей, полузмеиной.

Отважный воин только-только нанес последний, решающий удар в раскрытую пасть чудища. В предсмертных судорогах дракон еще пытается обвить хвостом задние ноги коня, но гордый скакун уже взвился на дыбы и готов перепрыгнуть через издыхающего змия, чтобы скакать дальше навстречу новым опасностям и битвам.

Когда большая деревянная скульптура была полностью готова, Ермолин отправился за сорок верст на каменоломню выбрать большой камень без трещин и изъянов. И, не дожидаясь зимы, велел отвезти найденную глыбу на телеге в Москву. Из этой глыбы предстояло высечь скульптуру для украшения Фроловских ворот Кремля…

В конце июня 1464 года проезд в Кремль через Фроловские ворота закрыли на несколько дней. Со стороны Красной площади сколотили высокие подмости п леса. И целыми днями слышался сверху стук молотков и раздавались веселые голоса каменщиков.

Через несколько дней всеведущие мальчишки разнесли окрест известие, что нынче утром из ермолинского дома привезли к воротам что-то большое, тяжелое, увернутое в рогожу. А еще дня три-четыре спустя леса разобрали, растащили в сторону доски и бревна и глазам москвичей открылась непривычная картина: прямо над главными воротами скакал высеченный из камня отважный всадник.

Лихо развевался на ветру короткий красный плащ, сияла на солнце позолоченная кольчуга. Готов был сорваться с места белый конь, и в корчах издыхал противный зеленый дракон.

К воротам собрался торговый люд, толпившийся на площади; сбежались с реки грузчики кораблей и барок; пришли обитатели близлежащих кварталов. Купцы из торговых рядов, закрыв свои лавочки, поторопились взглянуть на невиданную в Москве диковинку. Толпа, задрав кверху головы, одобрительно гудела.

— Каков ездец!..

— Егорий святой!..

— Защитник московский!..

— Покровитель народный, всех землепашцев!..

— А силы и храбрости в нем сколько!..

— То не змий, а татары поганые!..

Соблаговолили взглянуть на ермолинское творение московские бояре, ближние люди митрополита и, наконец, сам великий князь с княгинею. Ивану III каменная фигура охранителя Москвы очень даже приглянулась. На следующее утро в дом к Ермолину явился посланец от великого князя с вопросом:

— Государь узнать желает, когда-де собирается Василий поставить фигуру Дмитрия Солунского на Фроловских воротах.

Василий Дмитриевич даже хмыкнул про себя от удовольствия. Ишь, торопится государь. Дня на роздых не дает. Видать, шибко понравился каменный Егорий.

Нетерпение великого князя было легко объяснимо. Храбрый Дмитрий Солунский издавна особо почитался на всей Руси. По всем преданиям считалось, что сам Дмитрий родом из славян. А уж свой, славянский святой, конечно, должен первым помогать русским воинам в победах над врагом. Это он, Дмитрий, как сообщает древняя летопись, вдохновлял дружину киевского князя Олега при осаде Константинополя — столицы могущественной Византии. Это благодаря заступничеству Дмитрия Солунского русские полки впервые жестоко разгромили татарскую орду на поле Куликовом.

Василий Дмитриевич изобразил Дмитрия отважным воином: во весь рост, в доспехах, со щитом в левой руке и копьем в правой.

Раскрашенную скульптуру установили осенью 1466 года над воротами с внутренней, кремлевской стороны. И сияние позолоченных доспехов, посеребренного щита было видно от самого великокняжеского дворца. Теперь не было на Руси ворот красивее Фроловских.

В честь окончания всех работ великий князь Иван III устроил знатный пир.

На этом пиру жизнь Василия Дмитриевича опять получила новое направление. Жена Ивана III великая княгиня Марья после перемены тридцатого или соронового блюда подозвала к себе Ермолина. Похвалив изрядное мастерство скульптора, великая княгиня пожелала, чтобы Василий Дмитриевич принялся за повое дело: восстановил и достроил храм святого Вознесения. Тот самый, что стоял уже многие десятилетия забытый и поросший травой неподалеку от Фроловских ворот.

Ермолин хотел было уже, сославшись на усталость, отказаться от этой малоинтересной работы, да нечаянно перехватил взгляд великого князя. И Василию Дмитриевичу стало ясно, что просьба тихой, застенчивой Марьи есть хорошо и вовремя угаданное желание Ивана III.

Храм при девичьем монастыре заложила почти шесть десятилетий назад великая княгиня Евдокия — вдова князя Дмитрия Донского. Но достроить его не успела и была похоронена в незавершенном храме. Очередной московский пожар сильно повредил все сооружение. Обгоревшие своды стали такими хрупкими и непрочными, что входить внутрь было опасно. Ермолину предстояло построить церковь заново, причем построить, не разрушая старый храм — место погребения всех великих княгинь. В такой работе таились и свои трудности и свои радости. Трудности потому, что связывал по рукам и ногам Василия Дмитриевича замысел первого строителя храма. Менять в нем что-нибудь уже было нельзя. А радость таилась в самом преодолении всех набравшихся сложностей.

Много дней приглядывался, присматривался Василий Дмитриевич к обгоревшей церкви. Попытался было забраться даже на крышу, да напугался рухнувшего со сводов камня. Гул от глыбы, упавшей внутрь пустого храма, всполошил гнездившихся поблизости ворон. С криком взметнулись они вверх черной тучей. И было их такое множество, что Ермолину показалось, будто застили они солнце.

А еще упавший камень пробудил у Василия Дмитриевича грустные раздумья: справится ли он с этой работой? Может, лучше было отказаться тогда, на пиру. Но, припомнив властный нрав великого князя, понял Ермолин, что нет у него пути к отступлению, что обстоятельства сильнее его, ибо вступила уже в действие сила, превышающая его собственную. Сила, именуемая «государево дело». Великого князя меньше всего интересовало, что и как думает сейчас Василий Ермолин. Князю важно было сейчас, чтобы народ русский, именно русский, а даже не московский, видел в нем, Иване III, прямого наследника и продолжателя дела Дмитрия Донского. И, поняв все это, Василий Дмитриевич приказал с понедельника возводить прочные леса вокруг обгоревшего храма.

Теперь нередко Василий Дмитриевич переплывал на лодке Москву-реку и, уходя подальше от берега, часами смотрел, как раскрывается перед ним вид на город.

Слева на самой вершине холма высилась могучая квадратная Боровицкая башня. Чуть правее ее из-за макушек раскидистых яблонь и кустов сирени виднелись серебристые купола церкви Иоанна Предтечи. Рядом с нею почти по самой кромке холма протянулся дубовый забор, из-за которого вырастали ярко разрисованные башенки, переходы, шатры и фигурные кровли великокняжеского двора. Строгим и внушительным представлялся рядом с ними белокаменный Благовещенский собор. А над зеленью садов, над крышами домов и сараев в некоем определенном порядке поднимались сверкавшие на солнце купола Успенского собора, Архангельского, церкви Иоанна Лествичника, храмов Чудова монастыря. За ними среди разноцветных крыш боярских усадеб виднелись шатры маленьких церквушек, подворья Троице-Сергиева монастыря, и, наконец, на самом правом краю, выдавалась своей белизной недавно перестроенная Фроловская башня. И все это отделялось, отгораживалось от зрителя зеленой полосой садов, светлой лентой крепостной стены, отражавшейся верхним краем в сивей реке. Именно эта трижды обозначенная граница придавала всей панораме какую-то трудно объяснимую и вместе с тем очень ощутимую легкость, нарядность и даже сказочность.

Собор, который сейчас достраивал Василий Дмитриевич, заполнял паузу в существующем ритме куполов и шпилей между Чудовым монастырем и Фроловской башней. И в часы, когда над Москвой начинал звучать колокольный перезвон, Ермолину представлялось, что вся панорама Московского Кремля и есть этот торжественный звон, навсегда застывший в камне на одной определенной музыкальной фразе, где большие купола — густые бархатные басы, купола поменьше — средние голоса, а острые шпили дворца и колоколен — перезвоны маленьких серебряных колокольчиков…

Накануне освящения и торжественного открытия храма прибыл осмотреть строение любимец великого князя, известный книгочий посольский дьяк Федор Курицын. Долго ходил вокруг, все оглядывал, постукивал палкой, а потом вдруг вымолвил:

— Что ж, Василий, много я наслышан, что иноземцы зело искусны в строении, а наши зодчие будто им уступают. Но теперь вижу — сделал ты все так мудро и красно… Дивна сия работа твоя!..

Василий Дмитриевич стоял потупившись, гордый от услышанной похвалы. И особенно приятно было, что говорил такие слова человек, которого он не очень долюбливал. Ходили по Москве всякие разговоры о дьяке — и что слишком большую власть над государем имеет, и что книги латинские особо читать любит, и что кое-каких людей из истинной православной веры переманивает. Сторонился Ермолин любимого государева дьяка. А тот, уже уходя, бросил так, мимоходом странные слова:

— Все тебя, Василий Дмитриевич, к митрополичьим людям тянет, а ты бы и нами, государевыми людьми, не гнушался. Великому князю грамотные и смышленые ох как нужны. Думаю, и тебе польза от того немалая будет…

СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ

Почта в России появилась только в конце XV века. Первая газета — на два столетия позже. А в XIV веке новости узнавали от специально посланных гонцов или от торговых людей, странствовавших по разным землям со своим товаром. Вот почему князь Дмитрий Донской, отправляясь в 1380 году на Куликово поле для битвы с татарами, взял с собой десять именитейших московских купцов. В случае победы над Ордой они должны были разнести по всем странам радостную весть об успехе московского князя. Первым среди этих десяти летопись называет Василия Капицу — сурожаyина.

Сурожанами именовали в Москве богатейших купцов, которые торговали с Византией, Малой Азией и Италией через крымский город Сурож (Судак).

Василий Капица был основателем богатого рода Ермолиных. У Василия, которого, как утверждает летопись, «хорошо знали во Фрязех», то есть в Византии, а может быть, и в Италии, было два сына — Ермола и Герман. По имени Ермолы очень скоро и весь род стал называться — Ермолины.

Богатые, грамотные гости, сурожане нередко давали деньги в долг князьям. А могли и отказать им в помощи. У бедных боярских родов купцы скупали землю и деревни, а с богатыми тягались в роскоши одежды, в количестве слуг, в убранстве жилых покоев. Еще великий князь, его братья и приближенные жили в деревянных хоромах, а купец Торокан в 1471 году, на удивление всем, выстроил в Кремле первый кирпичный дом.

Именитых гостей побаивались. Туго набитые купеческие кошельки иногда могли решить исход тайной борьбы за власть. Кое-кто из бояр стремился породниться с сурожанином, а великий князь и митрополит ласковым обхождением и различными посулами пытались перетянуть богатеев каждый на свою сторону. Так постепенно третье сословие начинало играть свою роль в политике государства.

РОД ЕРМОЛИНЫХ

юньским днем 1468 года из ворот Андроникова монастыря, расположенного в нескольких верстах от Москвы, вышел пожилой монах со свертком, бережно увернутым в чистую тряпицу. Спустившись к Яузе, монах обернулся к монастырю, еще раз помолился на купола белокаменного собора и зашагал по пыльной дороге вдоль реки.

Навстречу ему тянулись возы, шли жители ближних деревень и посадов. Проскакал неведомо куда молодой воин. У высоких заборов играли в песке дети Завидев женщину с пустыми ведрами, монах перешел на другую сторону.

Дорога шла мимо Лыщикова монастыря, мимо водяных мельниц, к самой реке Москве, где качался на веденный на лодках проезжий мост. За мостом, на правом берегу Яузы, находился Васильевский луг, а за ним начиналась улица Великая. Она шла по самому берегу Москвы-реки мимо церкви Анны в углу, мимо церкви Николы Мокрого, покровителя всех путешествующих по воде, мимо многочисленных причалов, у которых стояли речные суда московских и приезжих купцов.

По широким доскам, проложенным от самых кораблей до взгорка, где высились дубовые двух- и трехэтажные амбары, сновал рабочий люд. Скрипели деревянные колеса тачек, надсадно покрикивали вспотевшие грузчики. II бесконечной лентой плыли от купеческих кораблей до амбаров многочисленные тюки с товарами. Казанские кожи, персидские ткани, среднеазиатская цветистая посуда, немецкий свинец, вино и фрукты из Крыма, гамбургское сукно, воск, лен, икра, соль. Все принимала Москва в чрева своих многочисленных складов.

Монах был стар, и происходившее вокруг уже мало интересовало его. Бережно прижимая к себе сверток, он мерно шагал к своей цели. Дойдя до Кремля, монах стал подниматься вверх, туда, где шумел главный московский торг, где над Фроловской башней сверкал на солнце купол недавно отстроенной церкви. У башни монах остановился. Над черным проемом ворот, откуда тянуло прохладой, прямо над аркой было укреплено высеченное из камня четырехметровое раскрашенное изображение молодого, отважного всадника. У ног его коня извивался в предсмертных корчах пронзенный копьем крылатый змий, а сам воин спокойно взирал на раскинувшийся перед ним город.

Старик долго любовался каменным всадником. Он видел его уже не впервые, но каждый раз фигура будила в нем какие-то новые и сложные раздумья.

— Много вашей семье богом отпущено, но тебе, Василий Ермолин, больше всех, — произнес старик вслух и направился в Кремль…

За тесовым забором слышались голоса, громыхая цепью, захлебывался в хриплом лае дворовый пес. Монах смело переступил порог калитки. Во всех его жестах, во всей повадке чувствовалась спокойная уверенность и убежденность, что его здесь знают и ждут.

Испросив у монаха благословения, разбитной парень сразу же повел его на второй этаж дома:

— Василий Дмитриевич с утра поджидают…

Хозяин в нетерпении спускался навстречу монаху.

— Принес? Все как заказывал?.. — и, забрав сверток, заспешил в горницу.

Монах, видимо, уже хорошо зная манеру хозяина, не спеша двинулся следом. Когда он вошел, Василий Дмитриевич Ермолин стоял у открытого окошка и внимательно разглядывал только что принесенную монахом книгу.

— «Начало монастыря Андроникова», — прочитал Василий Дмитриевич радостным голосом. — Надеюсь, отец Паисий, написал ты, как обговаривали…

— Все исполнил, Василий Дмитриевич, все до словечка единого… Церковь православная много бла-гостыни от твоего рода видит. В монастырях, что в Троицком, что в нашем, отца и деда твоего по сей день добром поминают…

— Благодарствую, отец… А за работу и за память добрую вот на благолепие храма монастырского… — и увесистый кожаный мешочек быстро перекочевал из рук хозяина в руки монаха. — Раздели со мной трапезу, отец святой!

— С благостию, сыне…

И сейчас же неведомо откуда появившаяся девка начала таскать на стол миски, блюда, жбанчики, кувшины.

После разварного осетра монах совсем разомлел. Утирая широким рукавом рясы потное лицо, часто помаргивая выцветшими глазками, он начал неторопливый рассказ о давно ушедших днях, о виденном, о слышанном.

— Помню я, сыне, еще деда твоего Ермолу, а во мнихах — Ефрема. Суровый муж был. Супротив себя слова терпеть не мог. А и он решил к старости покаяться. И вместе с брательником своим постригся в Троицкий монастырь. И было мне тогда от роду шашнадцать лет. Не ведаю, что там в Троицком у него вышло, а только вскорости перебрался он к нам в Андроников. То ли к Москве поближе захотел, то ли воли у нас побольше было. Может, всего год пожил отец Ефрем в благости и покое. А потом бражничать стал, с женками веселыми загулял. И очень уж недобрые разговоры пошли о нем в округе. Такие недобрые, что решили старцы при всем честном народе из Ефрема беса выгнать. И выгнали. Маленький такой, черненький, верткий, как изо рта выскочил, так прямо в бурьян шмыгнул, а оттуда, видать, сквозь землю провалился. Не терпит бес нашего монастырского духа…

Слушая речь старца, Василий Дмитриевич даже прикашлянул. Припомнились ему другие рассказы о суровом деде-самодуре. Впрочем, и отец Василия Дмитриевича не отличался благостным характером. Он тоже в один прекрасный день постригся в монахи того же Троицкого монастыря. Но тихая монашеская жизнь не пришлась по нутру Дмитрию Ермолину. По прошествии некоторого времени, весной 1448 года, устроил он в обители великое бесчинство — отказался Дмитрий есть монастырскую пищу.

Монастырский летописец, пораженный столь невиданным бунтом, даже записал кощунственные слова Ермолина: «Что я могу сделать, если не в состоянии есть вашего хлеба и варева! Знаешь сам, что я вырос в своем доме, питаясь не такими кушаньями…»

А монах все продолжал свой неторопливый рассказ.

— …С той поры осмирел отец Ефрем и появилась в нем некая благостность. Когда же замыслили мы возвести каменный храм Спаса, дед твой совсем тихий стал. Сдружился в ту пору с почтенным старцем-живописцем Андреем Рублевым. С ним по целым дням в молитвах и беседах проводил. А как почали храм строить и начал Рублев его росписью своей украшать, отец Ефрем от него ни на шаг не отходил. Все подсоблял ему и советом и делом…

Все это я доподлинно в книге описал. А начало повести моей от князя Дмитрия Донского — он перед тем, как на поле Куликово полки свои двинуть, в нашей обители побывал и трапезу со святыми отцами принял. Думаю, сыне, что книга сия добрым украшением твоей либереи станет.

И, не оборачиваясь, ткнул монах пальцем через плечо туда, в угол, где стоял вместительный большой шкаф со знаменитой на Москве собственной библиотекой Василия Дмитриевича.

— Засиделся я у тебя, сыне. Пора и в обитель мне. Поспешать ко всенощной надобно. За даяние и угощение благодарствую. А собрание книг твоих уж вдругорядь погляжу. Только упредить тебя, Василь Дмитриевич, хочу. Разные они, книги, бывают. И еретические попадаются. Глянь и до греха недолго. А что с еретиками проклятыми делают, сам ведаешь. Помни сие. Православной церкви крепче держись. К церкви ближе — и беда дальше. Истинно тебе говорю…

Монах ушел, а Василий Дмитриевич еще долго продолжал стоять у окна, раздумывая над последними словами гостя.

Уже много лет покупал он и заказывал переписчикам различные книги. Каждый новый том, одетый в толстые доски и обтянутый мягкой и теплой на ощупь кожей, доставлял ему неизъяснимую радость. С каждым приходом новой книги в дом шире и интересней становился окружающий мир.

Все меньше места оставалось на полках шкафа, разрисованного красными, желтыми и черными цветами. Стали на Москве поговаривать о ермолинском книжном собрании — либерее. Кое-кто говаривал об этом с завистью. К примеру, тот же государев дьяк Мамырев. Находились и такие, что злобно ворчали: «Ишь, книгочий выискался. Умнее других быть захотел».

Но что же все-таки хотел сказать монах на прощанье? Может, так, сболтнул просто, чтобы выманить денег побольше? А может, таилась в словах скрытая угроза?..

Припомнил Василий Дмитриевич, как в прошедшем году казнили на Москве-реке еретика за чтение книг латинских. Сожгли всенародно на костре в клетке деревянной. А старушка какая-то все хотела свою вязаночку хвороста в костер бросить. Брызгая слюной, кричала: «Книгочий, книгочий!» — и подпихивала ту вязаночку к огню.

Почудилось вдруг, что пахнет в саду не первым скошенным сеном, а сладким запахом горелого мяса. Василий Дмитриевич рванул на себе ворот шелковой рубашки и захлопнул отворенное окошко. Брякнули свинцовые переплеты, и медленно упал на пол листик желтоватой слюды. Противный запах исчез.

Тогда Ермолин подошел к заветному шкафу и широко распахнул его дверцы. Плотно прижавшись друг к другу, стояли большие и маленькие, тонкие и толстые книги в самых разных переплетах. И с каждой из них были связаны свои воспоминания. Вот сборник «Пчела», где собраны мудрые изречения отцов церкви, Плутарха, Геродота, Пифагора, Демосфена, Аристотеля, Диогена. Купил он его у боярина Мисюрь-Мунехина. Большие деньги отдал тогда. А эта книга о пленении города Трои. Ее обменял на три блюда персидских. «Грамматика греческая» и «О земном устроении» переписаны по его заказу монахами Троицкого монастыря. «Хронику» византийца Амартола привезли из Сурожа по его личному наказу. Достаточно открыть любую из этих книг — и встанут со страниц давно жившие люди с их думами, возникнет далекое и близкое прошлое, и можно при желании услышать ответы на все волнительные вопросы о будущем.

Нет, нельзя отказаться от книг, от верных друзей, от памяти человеческой. Даже если таилась в словах монаха угроза, он, Василий Ермолин, все равно продолжит свое собирательство. Только теперь он будет поступать хитрее. Просто так, голыми руками, его не возьмешь. А книги… Ну что ж, сказано мудрыми:

«Книги суть же реки, напоящие вселенную!»

СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ

Кое-кто на современников называл Ивана III еретиком. Но говорили об этом шепотом, с опаской — как бы не услышали.

Поводы для подобных разговоров были различные. Но причина одна: земля, пашни, деревни с мужиками.

Еще вокруг Москвы существовали независимый Новгород, могущественная Тверь, самостоятельные княжества Нижегородское, Угличское, Можайское, Калужское, Рязанское и другие, а дальновидные дворяне и бояре уже начали тайно и явно перебегать ко двору Ивана III. Великий князь охотно принимал перебежчиков, брал их на службу, наделял землей и работными людьми.

С годами число переметнувшихся бояр увеличивалось, а свободных земель становилось все меньше и меньше. Тогда Иван III решил попытаться отобрать земли у монастырей. Отобрать и разделить среди своих новых верноподданных.

Церковь не захотела отдать добровольно свои богатства. Взять их силой Иван Васильевич не рискнул. Ведь именно церковь была одной из главных опор его власти. И началась тайная война, где обе стороны плели хитроумные интриги, распускали слухи, готовили противнику опасные ловушки.

Обнародовать подлинную причину тайной войны церковь не могла. Большинство людей сразу же поддержало бы великого князя. Монахи пустились на хитрость — стали обвинять государя в ереси. И делали это намеками, шепотком.

— Посмотрите, мол, православные, грамотен наш государь, книги латинские читает, а о настоящей вере забывать стал. Когда клятву дает, не бога первым поминает, а говорит: «Клянусь землей, небом и всемогущим богом…» Такое только еретик может…

— Кем окружил себя великий князь нынче? Что за люди? Дьяк его приближенный, Федор Курицын, тот, говорят, совсем с нечистым дружбу свел. Научен ан всякому злодейскому чернокнижию и астрологии. По звездам гадает И государя в это дело втравливает…

— Слышали? Взял государь к себе наверх в домовую церковь двух попов новгородских — Дениса и Алексея. А сии есть самые заклятые враги православия. Они князю нашептывают: «Монашество вовсе не важно и не есть учреждение божественное…»

Слухи, распространяемые монахами, имели под собой определенную основу. Действительно, Федор Курицын увлекался модной тогда в Европе астрологией. Действительно, переехавшие в Москву попы Денис и Алексей были замешаны в еретическом движении, возникшем в 70-е годы в Новгороде. По именно такие образованные, свободомыслящие люди были надежной опорой Ивана III в его борьбе с монастырями. И великий князь всячески поддерживал и оберегал своих единомышленников.

Однако настал момент, когда Иван III понял, что без поддержки церкви, без ее повсеместного влияния он не сможет объединить Русь воедино. Пришлось великому князю признать себя побежденным. Сначала он выдал своим противникам Алексея и Дениса. А когда в 1503 году Иосиф Волоцкий, один из виднейших деятелей русской церкви конца XV века, громогласно обвинил великого князя в ереси, то вынужден был Иван III выдать на казнь брата Федора Курицына (сам Федор к этому времени уже умер) и его ближайших сообщников. Они были сожжены на Москве-реке. Десятки других «виновных» были нещадно биты кнутами и отправлены на покаяние в самые дальние монастыри. Так закончилось «дело о ереси».

Но в самый разгар тайной войны, когда происходили описываемые нами события, не приведи господь было очутиться меж враждующих сторон. Вместе с тем приверженность в какой-нибудь одной группировке всегда вызывала гнев и негодование сторонников другого лагеря.

МОСКОВСКИЙ ЗОДЧИЙ

новой Фроловской башни видно далеко окрест. Тонкими ниточками тянутся дороги от Москвы в разные стороны. Вон та в Орду через Серпухов и Нижний Новгород. Левей, через Яузу, — к Владимиру и Суздалю. Еще левей — к Юрьеву-Польскому и в Кострому. Чуть заметна дорога на север через село Танинское, через Радонеж, Троицкий монастырь — в Ярославль.

От выбранной дороги зависит порой судьба человека: куда придешь, к кому примкнешь.

По какой дороге ехать сейчас, надо решать и Василию Дмитриевичу Ермолину.

Несколько недель назад позвал его к себе великий князь и повелел, отложив все дела, ехать во Владимир обновлять две древние, почти совсем разрушенные церкви: маленькую на Торгу и церковь Положения риз на верхней площадке Золотых ворот города. Перед всем народом хотел великий князь показать, как радеет и печется он о древней русской столице Владимире. И поступает так неспроста, а потому, что является прямым наследником и продолжателем дела великих князей владимирских.

Повеление Ивана III было связано с государственными заботами и планами. Поэтому отказаться от него не было никакой возможности. А случилось так, что через три дня после государева повеления прискакал из Троицкого монастыря гонец с посланием. Игумен и вся монашеская братия просили Василия Дмитриевича сына Ермолина поставить у них в монастыре новую трапезную — каменную. Отказать монастырю тоже нельзя было. Как-никак обитель уже много лет была тесно связана с родом Ермолиных. И дед туда постригся. И отец там похоронен.

Сейчас Ермолину надо выбирать, по какой из дорог отправиться в дальний путь.

Вот Кремль перед ним. Блестят кресты на старых Архангельском и Успенском соборах, на церквах Чудова монастыря и перестроенного им Вознесенского храма. Блестит слюда в переплетах маленьких окошек боярских домов. А еще ярче горят окна на третьем ярусе государевых хором. Там, где терема, вышки и светлицы окружены расписными гульбищами с перилами и решетками. Тянутся к небу башенки-смотрильни с вертящимися на ветру золочеными петушками и рыбами, полыхающими на весеннем солнце. Боярские дома стоят среди садов и огородов, то кучами, то в одиночку, словно крепости, огороженные деревянным тыном из дубовых бревен. Около них среди пустырей и оврагов разбросаны как попало курные избы холопов и вольных слуг всякого рода. Избы топятся по-черному, и густой дым выбивается клубами со всех сторон через маленькие окошки.

Красива Москва в эти ранние часы. Не хочется Василию Дмитриевичу расставаться с ней. А ехать надо. Только куда, вот вопрос. Совсем как в сказке: «Направо пойдешь… Налево пойдешь…» Смерть не смерть, а немилость всюду обретешь. А может, перехитрить всех и поехать и в монастырь и во Владимир? Пожалуй, это будет самое разумное. При таком решении и волки сыты будут и овцы целы. Только в этой игре овца — это он сам. Ну, авось все обойдется. Сначала он поедет в Троицу. Наладит там все, а потом уже оттуда поскачет во Владимир. Как-никак строить заново всегда интереснее, чем ремонтировать старое.

Василий Дмитриевич чувствовал в себе силы и желание создать в Московском государстве нечто совершенно значительное. Ведь если говорить честно, то и ремонт стен кремлевских и даже возведение Вознесенского храма — все это, пусть в малой мере, но повторение чужих истин. А хотелось построить что-то совсем самостоятельное.

Мечта о таком строении родилась давно. И окончательно окрепла нынешней зимой, когда Василий Дмитриевич вместе со знакомыми купцами ездил в Новгород Великий.

Поехал с думой найти новые книги для своей библиотеки. Книг, правда, не нашел, но зато познакомился с интересным человеком — старым каменщиком, работавшим в 1433 году на постройке жилых хором архиепископа Ефимия и огромной палаты для заседаний новгородского «Совета господ». Строили ту палату, по рассказам старика, два мастера немца, приехавшие специально из города Любека.

Под конец беседы разохотившийся дед взялся проводить Василия Дмитриевича в палату и показать ему все топкости строительного мастерства. Видать, скучно было деду сидеть дома без дела.

Когда они вошли внутрь, Ермолина поразил простор огромного зала. Сводчатый потолок его опирался всего на один столб, стоявший в центре. Старик каменщик весь как-то распрямился, зашагал бодрее и будто даже стал выше ростом.

— Хитро это немцы придумали, — приговаривал он, хлопая сухонькой лодошкой по массивному столбу. — Только нет у них доброты настоящей. Глянь-ка на своды, на грани столба, какие они все жесткие, острые, угловатые. Не по-нашему все это. Русский человек сделал бы все широко, плавно. Не своды, а песню привольную вывел бы. Ты внимательно присматривай все. Учись…

Василий Дмитриевич все внимательно оглядывал, запоминал. Не упустил он и того, что вся палата снаружи была одета белым камнем, тесанным с одной стороны на грани.

Старика новгородца Ермолин припомнил уже по дороге в Троицкий монастырь. По-своему, по-русски построит он трапезную в обители. Нарядную, просторную, светлую. Не просто трапезную, а парадные хоромы для приема знатных гостей. Такие хоромы, чтобы, увидав их, гости еще больше прониклись бы славой и могуществом обители.

Монастырь уважали еще со времен его основателя Сергия Радонежского. Властный, честолюбивый монах, наделенный умом философа и государственного деятеля, стал ярым проповедником объединения всех русских княжеств. К нему за благословением приезжал Дмитрий Донской, прежде чем двинуть полки на Куликово поле. В монастырь для переговоров приезжали враждующие князья. Здесь крестили своих детей, будущих владетелей наследных земель.

Уважали и почитали монастырь еще и за то, что стараниями своего основателя Сергия Радонежского стал он крупнейшим культурным и просветительским центром всей России. Именно отсюда вышли знаменитые писатели и проповедники конца XIV — начала XV века; люди, которые в далеких от Москвы краях основывали новые монастыри — центры будущей культуры и освоения диких земель. Соловецкий монастырь, Кирилло-Белозерский, Ферапонтов, Савво-Сторожевский под Звенигородом, Киржачский, Николо-Песпошский и многие другие — все они «дочерние обители» Троице-Сергиева. И вполне естественно, что приезды именитых людей не были такой уж редкостью для монахов Троицкой обители…

За воспоминаниями и раздумьями незаметно пролетела долгая дорога. Только на третьи сутки наконец-то добрался Ермолин до монастыря.

Едва успев отдохнуть с дороги, Василий Дмитриевич стал договариваться, сколько подвод монастырю наряжать для возки камня. Обсуждали, подсчитывали, прикидывали до вечера, пока окончательно договорились. А на следующий день, чуть рассвело, пошли еще раз взглянуть на место будущей трапезной — на холме против каменного Троицкого собора.

Апрельское утро выдалось ясное, солнечное, без единой тучки на небе. И Ермолин усмотрел в этом счастливое предзнаменование.

В открытые монастырские ворота вползал небольшой обоз. На кухню везли съестные припасы и сухие березовые дрова. Мужики из ближней деревни засыпали лужи на тропке вдоль дубовой крепостной стены. На паперти собора — единственного каменного строения — надрывно вскрикивали кликуши и юродивые. Монастырь жил своей повседневной, будничной жизнью, и всем было невдомек, что сейчас какой-то приезжий собирается начать новую страницу в летописи обители.

Еще по склонам холма бежали бойкие ручьи, а мужики, согнанные из монастырских деревень, уже начали рыть канавы под фундамент будущего здания. Наблюдать за работой Ермолин упросил монаха Амвросия.

По годам монах был лет на пятнадцать-восемнадцать моложе Ермолина. Но эта разница в летах не мешала Василию Дмитриевичу относиться к нему, как к другу, как к равному.

Родилось это уважение лет десять назад, когда Василий Дмитриевич впервые увидал небольшую иконку, резанную из твердого самшита, в окладе из тончайших золотых нитей, закрученных в сложном узоре. Взглянув на нее, Ермолин сразу же отметил великое мастерство и хороший вкус незнакомого художника. Ему назвали имя мастера: монах Амвросий из Троицкой обители. А когда много лет спустя знакомство состоялось и пришли частые встречи с долгими ночными разговорами, имя Амвросия, как талантливого резчика и ювелира, уже хорошо было известно и в Москве и в Твери.

Слава не вскружила голову монаху-художнику, и он по-прежнему большей частью молча выслушивал Ермолина. Лишь иногда, при разговоре о библиотеке Василия Дмитриевича, Амвросий тихим голосом упрекал его:

— Помни, Василий, единая вера сильнее всего на свете. Человек без веры что воин без щита, Потому к князь без православной церкви бессилен в делах своих. Власть духовная пуще власти светской. Не забывай сие никогда…

Сейчас же, пока Василий Дмитриевич съездит во Владимир и наладит там работу, Амвросий обещал присмотреть за тем, как кладут фундамент.

Из Владимира Василий Дмитриевич вернулся осунувшимся и почерневшим. Только ввалившиеся глаза блестели радостно. Все получалось как нельзя лучше.

Теперь он был полон уже хорошо знакомым ощущением жажды деятельности, когда не хватает суток, когда хочется всюду успеть, все проверить. В такие дни на Василия Дмитриевича находили приступы раздражительности. Рассердившись на медлительность других, он хватал инструмент и сам начинал копать, месить, класть камни в стену.

Чуть ли не каждую неделю требовал он от монастырских властей присылки из деревень все новых и новых мужиков: Ермолину казалось, что люди работают слишком медленно.

К июню стены первого этажа поднялись над землей. А к началу сентября принялись за дело кровельщики. Неделей позже закончили и кухню, поварню, которую заложили на полтора десятка шагов севернее трапезной.

В центре огромного четырехугольника, огороженного монастырской стеной, поднялось двухэтажное здание с островерхой башней у северо-западного угла. На макушке башни крутился, поскрипывая на ветру, вырезанный из медного листа флюгер — архангел Михаил с поднятым мечом.

Первый этаж, выложенный из белого камня, обтесанного выпуклыми гранями, был значительно меньше второго. Второй же, возведенный из кирпича, выдавался вперед и как бы висел в воздухе. Это ощущение подчеркивали и галерея-балкон с южной стороны и широкие каменные лестницы, которые вели на эту галерею прямо с земли. Нижнее, малое, помещение предназначалось для повседневной трапезы монахов, а вот зала наверху открывалась только при особо торжественных случаях: в дни приезда русских князей или иноземных посольств.

По своим размерам и вместительности верхняя трапезная могла соперничать со многими помещениями великокняжеского дворца. Расписанный сводчатый потолок трапезной опирался всего-навсего на один массивный столб, стоявший посредине. От этого и все помещение представлялось особенно просторным. Вокруг столба на полках в виде лесенки стояли всевозможные серебряные и вызолоченные кубки. При свете многочисленных свечей они вспыхивали белыми и желтыми огоньками.

Днем при солнце драгоценные кубки горели холодным: металлическим блеском. Днем в палате было всегда светло. Окна выходили только на южную сторону. Они располагались парами, замкнутыми в рамы белокаменных наличников. А над каждой такой парой — небольшое круглое окно. И от этого даже в пасмурный день трапезная выглядела полной света.

Столы для торжественных обедов расставлялись буквой П, или, как говорили, «покоем». Во главе садились почетный гость и игумен монастыря. По их сигналу начинали пир. Проворная прислуга только успевала подносить новые блюда и наполнять вместительные кубки.

Новая поварня внешне повторяла трапезную. Такая же башня на углу, только поменьше. К башне примыкало тоже двухэтажное здание, но поменьше трапезной. К западной стене, правда, был пристроен еще маленький флигель. В этом флигеле стояла печь на семь медных котлов для повседневной готовки. А в двухэтажном здании размещалась кухня для обслуживания именитых гостей…

Слух о новом монастырском строении быстро разлетелся по окрестным городам и обителям. Приезжали специально поглядеть на одностолпную палату, на граненый камень первого этажа. Ходили вокруг, оглядывали, щупали, покачивая от удивления головами.

Такого каменного строения еще не возводили ни в Москве, ни в других среднерусских княжествах. Поражавшая своей новизной и внешней необычностью, трапезная стала примером для подражания нескольких поколений московских зодчих. Так, в 1488 году итальянские архитекторы Марко Руффо и Пьетро Антонио Солари, осмотрев строение Ермолина, использовали его как образец при сооружении Грановитой палаты в Кремле — палаты для государевых торжественных обедов и приема иноземных послов. Поставили они в центре зала тоже только один столб, а камень для наружной облицовки обтесали выпуклыми гранями. От этих тесаных камней и пошло название палаты — Грановитая. Примерно еще двадцать лет спустя трапезные, наподобие ермолинской, были построены в других монастырях Московского государства.

Иконописцы Троице-Сергиева монастыря изображали новую трапезную на иконах. Иноземцы с восторгом упоминали о ней в своих записках. Только благодаря этим свидетельствам мы сегодня можем представить себе, как выглядело это великолепное здание, разобранное, к сожалению, при строительстве нынешней колокольни…

К началу октября Василий Ермолин завершил работу и во Владимире. Довольный и усталый, он вернулся в Москву. Здесь ждала еще одна небольшая радость. Митрополит Филипп в благодарность за строение трапезной прислал ему свое благословение и дорогой подарок — штуку итальянского бархата.

Только вот великий князь Иван III на сей раз оставил Василия Дмитриевича без своего внимания.

Может, недосуг сейчас князю, попытался утешить себя Ермолин. Может, занят он сейчас важным государевым делом: предстоящей свадьбой с византийской принцессой…

СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ

Одиннадцать веков на юго-востоке Европы существовала могущественная Византийская империя. Одиннадцать веков оказывала она свое духовное, культурное и политическое влияние иа все близлежащие страны и государства.

В октябре 1452 года к стенам Константинополя подступило огромное войско турецкого султана Мс ха меда II. Перепуганный император Константин Палеолог обратился за помощью к папе римскому. Папа обещал прислать войска только при условии объединения византийской и католической церквей. Папа и здесь искал в первую очередь выгоду для себя. Но император Константин с гневом отклонил это хитрое предложение Рима. В Константинополе еще с ужасом вспоминали нашествие крестоносцев. Византийцы предпочли турецкую чалму папской тиаре. 29 мая 1453 года после двухмесячной осады турки ворвались в город.

В 1459 году турки завоевали Сербию, в 1460-м— Грецию, в 1463-м — Боснию, в 1467-м — Албанию. Над Европой нависла серьезная опасность. Взоры правителей и политиков европейских государств с надеждой обратились к Москве. Однажды уже Россия спасла Европу от кровавого нашествия монголов. Может, и теперь удастся спастись от турок с помощью русских воинов, русской крови…

Январской ночью 1472 года во дворце Венецианских дожей на площади святого Марка собрался Совет Десяти.

Над самым богатым европейским государством — Венецианской республикой — нависла угроза нищеты. Еще в разных портах Средиземного и Черного морей принимали груз в свои трюмы торговые и боевые суда республики. Еще три тысячи галер и парусников гордо несли на своих мачтах флаги с изображением льва святого Марка. Но близился день, когда станут ненужными корабли и останутся без дела тридцать с лишним тысяч матросов.

Пал Константинополь, пали десятки больших и малых городов Малой Азии, Пелопоннеса, Крыма. Венецианская республика лишалась богатейших колоний и лучших рынков. Призрак нищеты незримо присутствовал сегодня в мраморном зале совета.

Огромные пушистые милетские ковры, которыми были увешаны стены, приглушали голоса собравшихся. Ни один звук не смел проникнуть за пределы зала. Будущее подданных Венецианской республики хранилось в глубочайшей тайне.

— …Синьоры, князь московский, этот северный варвар, должен стать нашей главной политической и даже военной силой в борьбе против турок. Наш агент в Москве сир Джованни Батиста делла Вольпе сообщает, что князь Иван после смерти своей жены согласен вступить в новый брак с принцессой Палеолог…

— Но может ли Венеция верить сообщениям человека родом из Винченцы? Человека, который, по нашим сведениям, поддерживает связь с Римом?..

— …Думаю, может. Брак принцессы Зои и князя Ивана сейчас один из важнейших моментов в политических интригах папы. Пока наши планы совпадают. А с помощью делла Вольпе они развиваются довольно успешно. Этот человек извещает нас, что князь Иван собирается в конце зимы отправить в Рим свадебное посольство. Сейчас мы должны оказывать московитам всяческую помощь. А когда принцесса воссядет на московский трок, мы сумеем внушить князю, что Москва единственный наследник византийских земель и родовое наследство следует силой отобрать у неверных турок. В случае удачи Венеция может не страшиться будущего…

В эту ночь над Европой вспыхнула яркая комета. Ее увидели в Венеции и Новгороде, в Будапеште и Лондоне, в Риме и Москве. И тысячи людей, глядя на диковинную хвостатую звезду, с тревогой гадали, что сулит им в будущем это небесное знамение.

ВИЗАНТИЙСКАЯ ПРИНЦЕССА

И ГОСУДАРЬ МОСКОВСКИЙ

от уже несколько дней взволнованные обыватели Рима собирались на улицах и площадях, чтобы обсудить предстоящее торжество. Повсюду только и слышалось.

— Московия… Московиты…

— Там такие холода, что, если крикнуть с одного берега реки на другой, слова замерзают посредине…

— По улицам Московии бродят медведи и волки…

— Бедняжка принцесса, — вздыхали женщины, — говорят, все московиты кривоногие…

— Принцесса образумит московского князя и приведет его к истинной вере…

— Тогда меха и золото потекут к нам рекой…

Пока римские горожане обсуждали неожиданный брак византийской принцессы с князем московским, вечером 30 мая 1472 года в кабинете папы Сикста проходило тайное совещание.

Усиленный караул гвардейцев охранял все входы и выходы. Великаны, одетые в желтые с черным костюмы, молча преграждали дорогу любому, кто пытался проследовать в покои главы католической церкви. Только три человека, шепнув условный пароль, смогли беспрепятственно пройти в кабинет. Двое из троих— кардинал Виссарион и епископ Антонио Бонумбре — были хорошо известны верным гвардейцам. Третьего они видели всего несколько раз. Две недели назад во главе посольства он прибыл из далекой и таинственной Московии.

Бородатые московиты в долгополых одеждах и меховых шапках звали его Иваном Фрязиным. Кардинал, прошедший сейчас в кабинет папы, именовал посла мессиром Джованни Батиста делла Вольпе. Впрочем, безразличных солдат вовсе не интересовала эта смена имен. Гость знал секретный пароль, и этого было достаточно, чтобы пропустить его внутрь.

В ночной тишине за массивными дверями папского кабинета теперь решалась судьба десятков и сотен тысяч людей. Четыре человека пытались определить будущие судьбы стран и народов.

Присев на самый кончик стула, Джованни делла Вольпе самозабвенно и восторженно рассказывал о своей жизни и своих планах:

— Я поехал в Московию… Я стал чеканщиком монет у московского князя… Я теперь его главный советчик… Мои рассказы пробудили у князя интерес к истинной, католической вере… Я добьюсь… Я сумею… Я уговорю…

Папа Сикст и кардиналы слушали внимательно, не перебивая. Порой их раздражало неумеренное хвастовство и самомнение говорившего. Но вместе с тем они понимали, что этот мессир делла Вольпе вот уже почти четырнадцать лет живет в Москве. Он действительно служит монетчиком у московского князя и живет в его замке — Кремле. Делла Вольпе знает московитов и Московское княжество лучше, чем кто-либо другой в Италии. А его знания очень важны сейчас для собравшихся.

И, отдавая должное сведениям делла Вольпе, его положению при дворе московского князя, папа и его советники вынуждены были молча слушать рассказ этого мессира. Как-никак Джованни делла Вольпе прибыл в Рим не только как простой посол московитов, а как личный представитель князя Ивана, которому доверено представлять князя на церемонии обручения с византийской царевной, а затем сопровождать ее в Москву. Такому человеку, видимо, можно поверить. Окончательно убедив себя в этой мысли, папа и кардинал стали развивать перед делла Вольпе свои планы.

Брак последней наследницы византийского императорского дома с великим князем Иваном будет способствовать переходу правителя Москвы и всего русского народа в католичество. А когда это свершится, римская церковь сумеет заставить князя объединиться с татарами и вместе ударить на турок, захвативших Константинополь и всю Малую Азию. В случае успеха Рим вновь обретет свои земли и обширные рынки. Ну, а если московский князь потерпит поражение, тем легче будет уговорить его перейти в католичество. В любом случае московиты надолго отвлекут внимание турок от Италии.

— Мастер Джованни обязан ускорить переход князя Ивана в католичество. Этого ждет от него римская церковь. И еще он должен подробно, регулярно доносить в Рим о всех событиях в Москве. Принцесса же будет все время напоминать своему будущему супругу о византийских землях и византийской короне, прямым наследником которых он станет после брака. Она распалит алчность князя Ивана и толкнет его скорее на войну с турками…

И, уже прощаясь с московским послом, папа Сикст пообещал делла Вольпе хорошее вознаграждение за верную службу. На том и закончилось секретное совещание в одном из кабинетов Ватиканского дворца.

Наутро первого июня в соборе святого Петра состоялась торжественная церемония обручения принцессы Зои — Софьи Палеолог, племянницы последнего императора Византии, с правителем московским великим князем Иваном III.

После торжественной службы старый архиепископ в праздничном облачении надел обручальное кольцо принцессе, а кольцо для московского князя передал с многозначительным видом послу Ивану Фрязину.

Старый собор не вместил всех желающих, и толпы любопытных собрались на площади и прилегающих улицах. Зеваки побогаче еще накануне закупили все балконы и окна в домах на пути следования процессии. Бедняки выстроились вдоль мостовой, а те, кто половчее, забрались на деревья и даже на крыши домов. Они-то первыми и заметили начавшееся движение у собора.

Все в этой процессии было необычным, торжественным и красивым: и множество кардиналов, сопровождавших обрученную, и диковинные одежды московитов, и пышное убранство кортежа, и многочисленные кареты с приданым от самого папы. Охочие до зрелищ и развлечений римляне забросали карету принцессы цветами.

Поздно вечером, когда утомленная принцесса и русские послы уже отправились на покой, через потайную дверь в спальню папы Сикста прошел епископ Антонио Бонумбре. Вместе с кожаным мешочком, где позванивали шестьсот золотых дукатов, епископ получил последнее и самое секретное поручение от папы:

— Прибыв в Москву, Антонио, внимательно приглядись к этому делла Вольпе. Если ты заметишь, что он соврал нам, что влияние его на князя Ивана ничтожно, то шепни князю Ивану, что Джованни предлагал нам начать самостоятельные переговоры с татарами и подкуп хана. Это известие разозлит князя. Проходимец будет арестован, а ты обретешь неограниченное доверие. Помни об этом, Антонио. Действуй хитро и умно. Да поможет тебе бог и святой апостол Петр…

…В день Иоанна-крестителя, 24 июня 1472 года, огромный поезд из ста карет и подвод двинулся из Рима на север. Зоя — Софья Палеолог выехала в Россию. Впереди скакал монах с огромным крестом, на котором был изображен распятый Христос. Следом, заваливаясь на ухабах, двигалась карета с епископом. За ней в окружении русских воинов ехала молодая обрученная со старухой нянькой. Позади тащился обоз с посольством и приданым.

Предстояло проехать через всю Европу, добраться до немецкого города Любека, там сесть на корабль и плыть до Ревеля (Таллина). А от Ревеля через Псков и Новгород в Москву.

Торжественный поезд обгоняли всадники, караваны купцов. И от города к городу бежала весть, что едет в Москву будущая правительница земли русской…

Утром второго октября в Псков прискакал гонец с известием: «Принцесса, послы московские, епископ латинский наконец-то сошли с кораблей на землю и теперь держат путь на Псков».

18 октября многолюдный кортеж выехал в Новгород Великий, а к 10 ноября дотащился почти до самой Москвы.

Чем меньше дней оставалось до встречи с будущей женой, тем суровей и озабоченней становился великий князь Иван Васильевич. Дворцовые слуги нередко видели теперь своего государя, часами стоявшего в задумчивости у окна. Беседовать спокойно, без раздражения князь мог только с матерью да с любимцем Федором Курицыным. Но даже с ними не решался говорить о самом затаенном, о предстоящей свадьбе, Он и сам еще толком не знал многого. Ему еще самому предстояло найти ответы на многие мучительные вопросы. Кем она станет для него, новая жена? Другом, недругом, доброй помощницей или… Ведь он никогда не видел царевну и даже не любит ее. Так чего же в конце концов добьется он этой женитьбой?..

Еще совсем недавно его отец был данником и пленником татарского хана. Теперь в Москву из Рима через земли многих государств едет последняя наследница византийского императорского дома. Сегодня его, Ивана III, уже хорошо знают в Европе, и сам папа римский ведет с ним переговоры. А вскорости, наверное, последуют в Москву посольства и других государей и королей…

Женитьба на царевне Падеолог и переговоры с папой наверняка озадачат короля литовского Казимира, и, чтобы не раздражать папу, он в ближайшие годы побоится начать военные действия против Москвы, Прознав это, татары тоже не рискнут напасть в одиночку. Значит, выиграно несколько лет мирной жизни…

Пока все на пользу Москве. Женитьба на царевне возвысит его, Ивана, в глазах многих бояр и православных людей, живущих на землях Литвы. Теперь станут они смотреть на него как на единственного наследника византийских традиций и верного защитника православия…

Тут Иван Васильевич поймал себя на мысли, что все получается уж слишком гладко и просто. А ведь никак нельзя забывать, что царевна много лет жила в Риме, в доме кардинала Виссариона, перешедшего из православной веры в латинскую. Потому придется очень внимательно следить за будущей женой, чтобы не стала свою линию гнуть, не сманивала бы людей в латинство. А чтобы с первого же дня не гордилась и сердце римского папы не тешила, никаких титулов византийских и обычаев перенимать он не станет. Порядков новых во дворце не заведет. Родная синица — земля русская — как-никак побольше и побогаче византийского журавля, придушенного неверными турками…

И тут же припомнилась покойная жена Марья, Марьюшка. Сколько радостных часов и дней провел он с ней! Никто лучше ее не умел успокоить, приласкать, развеселить. Никогда уже не вернуть этого. Привычка к новой жене может и появиться, а любовь — навряд ли…

Так все обдумав, Иван Васильевич почувствовал, что наконец-то впервые за много дней возвратилось к нему чувство внутреннего покоя. Теперь он твердо знал, что завтра же утром пошлет Федора Курицына к невесте с наказом: «Обоза не ждать, а ехать скорее в Москву. Епископу латинскому ехать не впереди, а позади царевны. Крест латинский с распятием спрятать в сани под рогожей и народу не показывать».

Уже готовясь ко сну, подумал о том, что надобно в первые же дни разузнать у новой жены, каких опытных мастеров и лекарей из фряжских земель пригласить в Москву…

Курицын исправно выполнил наказ государя. Одиннадцатого ноября царевна Софья, как ее теперь называли в Москве, въехала в Кремль, а на двенадцатое ноября назначили свадьбу.

Молодых венчал сам митрополит, В торжественно убранном храме горели сотни восковых свечей. Сверкали разноцветными огоньками лампады. Иконостас сиял золотыми и серебряными окладами икон, драгоценными камнями, жемчугом, шитьем тяжелых хоругвей.

Царевна впервые слушала русское богослужение. Особенно нравился ей хор с густыми, низкими мужскими голосами. И, взирая на толпу придворных и слуг, почтительно склонявшихся перед ней и великим князем, ставшим отныне ее мужем, Софья окончательно почувствовала, что навечно покончено с унизительным прошлым сироты-бесприданницы.

Оглянувшись вокруг с гордым видом полновластной хозяйки, она твердо решила любыми путями сохранить эту новую жизнь, даже если ей придется забыть все советы и наставления епископа, кардиналов, папы.

Через три недели поело государевой свадьбы темной ночью был арестован в своем доме бывший монетчик московского великого князя Иван Фрязин, или, как его называли в Италии, мессир Джованни Батиста делла Вольпе. Закованного в кандалы, его той же ночью тайно увезли в Коломну.

А еще через месяц тихо, без всяких проводов покинул Москву и епископ Антонио Бонумбрс. Он увозил в Рим неутешительные новости. Государь Иван III принять католическую веру не хотел. Не пожелал он начать и войну против турок за Константинополь — бывшую столицу бывшей Византийской империи.

СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ

Как рассказывают летописи, первое каменное здание в Москве было построено в 1326 году: «Августа 4 преосвященный митрополит Петр заложил на Москве первую церковь каменную Успение Богородицы, при князе Иване Даниловиче…»

Иван Данилович по прозванию Калита стал московским князем в 1325 году. Честолюбивый, умный, хитрый, замыслил он стать великим князем, отобрав этот титул у правителя Твери (теперь город Калинин). Борьба за великое княжение Владимирское шла уже много лет. Калита решил нанести последний и решительный удар, воспользовавшись оплошностью противника.

Тверской князь во имя своих политических интересов выступил против митрополита всея Руси Петра, жившего в ту пору во Владимире. Калита, быстро оценив обстановку, переманил Петра в Москву. Иван Данилович прекрасно понимал, что после переезда митрополита именно Москва станет центром духовной жизни России. Петр, умнейший человек, понял все выгоды, которые несет ему союз с одним из сильнейших и хитроумнейших князей.

Теперь предстояло построить в Кремле каменный собор для митрополита, доказав попутно, что Москва ни в чем не уступает другим городам. Водь каменные храмы были и во Владимире, в Суздале, в Твери, Ростове Великом и других городах. Для строительства наняли артель каменщиков, окончившую незадолго перед тем работу у великого князя в Твери.

За образец для подражания повелел Калита взять собор святого Георгия, построенный в 1234 году князем Святославом в Юрьеве-Польском. Последний каменный храм, построенный перед нашествием татар на Русь. Славился тот собор своей красотой. Был он легок, изящен и знаменит обильной резьбой по белому камню. Строитель его, князь Святослав Всеволодович, самолично принимал участие в украшении собора разными каменными рельефами. И не просто красивый храм воздвигал он, а строил памятник своей мечте: объединить воедино все русские земли. Эту мечту оп воплотил в скульптурных изображениях собора. Все наиболее почитаемые святые древнего Киева, Новгорода, Владимира нашли свое место в его каменных рельефах. Подражая самому красивому храму некогда могущественного Владимиро-Суздальского княжества, Иван Калита как бы лишний раз подчеркивал, что именно он истинный продолжатель и наследник великих князей владимирских.

Первый каменный собор Москвы построили быстро, почти за год. А вот украшать резьбой по белому камню не стали. То ли не нашли опытных мастеров, то ли пожалел денег Калита. Уж больно скуп был московский князь.

В 1329 году Иван Калита, теперь уже великий князь московский, построил неподалеку от Успенского собора каменную церковь Ивана Лествиничника с колокольней. А в 1333 году воздвигли каменный Архангельский собор.

Характерно, что Иван III, вступив на престол, подобно пращуру своему Ивану Калите, качал с украшения своей столицы. В те далекие времена богатство и мощь государя определялись блеском и пышностью его двора, его столицы.

Все ныне существующие соборы стоят на тех же местах, что некогда указал Калита, и сохранили та же названия. Таким образом, теперешний ансамбль Соборной (ныне Ивановской) площади был создан в 30-е годы XIV века.

ЗАКЛАДКА СОБОРА

раннего утра 30 апреля 1472 года московский люд стекался на Соборную площадь Кремля. Сегодня здесь предстояло великое торжество: закладка нового Успенского собора — главного храма Московской Руси.

Уже накануне землекопы вырыли четыре глубокие ямы по углам будущего собора. И сейчас, переговариваясь вполголоса, перебрасываясь шуточками, опытные каменщики ожидали сигнала для начала работы. Здесь же чуть в стороне, нетерпеливо поглядывая на ворота великокняжеского дворца, стояли бледные от волнения старшины строительных артелей Василий Дмитриевич Ермолин и Иван Владимирович Голова-Ховрин.

Но вот по площади пронесся гул и началось какое-то беспорядочное, торопливое движение. Из ворот княжеского дворца вышли дружинники и стали расчищать проход. Такая же толкотня почти одновременно началась и у дворца митрополита. Вскорости закованные в кольчугу воины образовали два широких коридора, сходившиеся как раз на просторной площадке против будущей западной стены собора.

Едва успели проворные слуги раскатать алые суконные дорожки, как послышались взволнованные голоса: «Идут! Идут!» Толпа еще сильнее зашевелилась и стала медленно опускаться на колени.

По открытым проходам двинулись красочные, яркие процессии. С одной стороны выступал князь в окружении приближенных бояр и воевод. Навстречу ему — митрополит в сопровождении священнослужителей и монахов. Поддерживаемый под руки двумя монахами, ветхий старец Филипп осенял крестом направо и налево собравшийся народ.

Но вот обе процессии сблизились, и высокий, худой князь склонился перед митрополитом.

— Благослови, отец…

Толпа замерла, стараясь расслышать невнятный шепот Филиппа.

В установившейся тишине было слышно, как подошли к великому князю Василий Ермолин и Иван Голова-Ховрин. Подошли и тяжело опустились на колени. И сразу же потянулись к небу десятки синих дымков от раздутых кадил. И запахло вокруг дурманяще-сладким ладаном. И раздался слаженный хор, возносящий торжественную молитву. И вся тысячная толпа, собравшаяся на площади, подхватила ее в едином порыве. А Ермолин и Голова все еще стояли на коленях, радостные и взволнованные, ожидая слов князя:

— С богом! Начали!

А когда они прозвучали, строители встали с колен и, не отряхивая землю, попятились к ямам, услужливо протягивая князю незаметно кем поданное блюдо с серебряными монетами. Обе процессии, сливаясь воедино, двинулись следом за Ермолиным и Головой.

Торжественно, сознавая всю важность происходящего, князь бросил в каждую яму по серебряной монете, митрополит окропил их святой водой, и тогда Василий Ермолин высоким, срывающимся голосом повторил слова великого князя:

— С богом! Начали!

Тут же по всем четырем углам в ямы стали опускать загодя отесанные квадраты белых камней и заливать их густым, как хорошая сметана, известковым раствором. Строительство нового Успенского собора в Москве началось.

Не успели еще строители опустить в ямы все заготовленные камни, как великий князь Иван III и митрополит Филипп с приближенными боярами и слугами, обойдя вокруг будущего храма, вошли в старый Успенский собор, чтобы отслужить положенный благодарственный молебен. И наверное, впервые за много лет, войдя в старый храм, великий князь и митрополит не обратили внимания на массивные дубовые бревна, подпиравшие своды, на многочисленные трещины, покрывшие частой сетью его стены.

Торжественно и радостно звучали голоса митрополичьих певчих. Князь стоял строгий, прямой, глядя почти не мигая перед собой. Но все, что происходило сейчас в храме, совершалось как-то само собой, не волнуя и не трогая его. Мысли великого князя витали далеко отсюда. Он думал, как построение нового собора укрепит его славу, поможет и в объединении русских земель…

Иван III скосил взгляд на стоявшего неподалеку митрополита Филиппа. Еще недавно митрополита присылали на Русь греки из Константинополя. А теперь главу русской церкви избирают только с его, великого князя, согласия. О таком предок Иван Калита и помыслить не мог.

Низкие мужские голоса заполнили все пространство собора. Казалось, старый храм задрожал от их могучего звучания. И, возвращенный к действительности этим густым звуком, Иван III вновь подумал, что собор не только стар, но мал и тесен.

Молебен окончился. Толкаясь в дверях, все заторопились к выходу.

После сумрака храма весеннее солнце казалось особенно ярким. И может, потому белее обычного смотрелись сваленные в кучу глыбы строительного камня. А рядом с ними еще чернее представлялись потемневшие от времени бревна, которые подпирали ветхие стены старого собора.

Оглянувшись вокруг, великий князь Иван Васильевич твердо решил — настала пора все перестроить. Всему новый блеск и величие придать. Еще никогда не было у Москвы такой силы и славы. «Не только Успенский, — подумал князь, — но все, все надо перестраивать… Весь Кремль заново возводить…»

И, обернувшись к ближнему боярину, произнес громко, так, чтобы слышали окружающие:

— Ермолину и Голове скажешь, чтобы с работой не мешкали. Немало дел им предстоит…

Но случилось так, что, несмотря на веление государя, строительство нового собора и ломка старого затягивались. Уже через месяц после закладки фундамента между Василием Ермолиным и Иваном Головой начались споры. Сначала по мелочам, а чем дальше, тем все серьезней и резче. Стоило Ермолину дать землекопам какое-нибудь указание, Голова тут же отменял его. Если Василий договаривался платить за известь или камень одну цену, Иван немедленно поднимал шум, что он, Ермолин, денег не бережет, интересов княжеской и митрополичьей казны не соблюдает. Дошло до того, что Голова при всех каменщиках выкрикнул, что Ермолин-де в строительном деле ничего не понимает и у князя есть мастер посильнее его… И Василий Дмитриевич растерялся. Таких обидных слов ему еще не доводилось слышать. Но самое горькое было то, что кричал их человек, приближенный к великому князю. Значит, наверное, не просто свое мнение высказывал. Значит, действительно утратил зодчий доверие государя…

Подобной обиды Василий Дмитриевич стерпеть, конечно, не мог. Работы на стройке приостановились. А Василий Ермолин решил отправиться к митрополиту Филиппу за советом и помощью.

Владыка русской церкви принял строителя в жарко натопленной опочивальне. Слушал внимательно, не перебивая. Он ценил заслуги Ермолина и даже по годам помнил, что и где тот строил… А когда Василий Дмитриевич кончил, то Филипп еще долго молчал, беспрестанно жуя посипевшими старческими губами. Митрополит размышлял, выгодно ли сейчас вступаться за Ермолина; встречаться с великим князем, что-то доказывать ему, а может быть, и спорить. Львиную долю расходов по строительству собора князь взял на себя. Это для церкви облегчение. А если еще учесть, что Иван Голова-Ховрин — сын казначея князя, то, конечно, вступаться за Ермолина ему, Филиппу, невыгодно. С другой стороны, род купцов Ермолиных не единожды жертвовал церкви большие суммы. И кто знает, может еще так случиться, что ему, Филиппу, пригодится и помощь и богатство знатного московского человека Василия Ермолина. Допустим, удастся уговорить князя отдать постройку собора Ермолину, но за это может князь потребовать от Филиппа в десять раз больше. Ему только палец протяни, а он всю руку отхватит. Не дай бог, начнет князь разговор о монастырских землях. Ведь давно он подбирается к ним. Мечтает отобрать те, что получше, и раздать своим служивым людям. Ист, невыгодно вступаться сейчас за Ермолина, Невыгодно. И, прикрыв глаза, устало откинувшись в покойном кресле, митрополит торопливо, скороговоркой произнес:

— Ступай, ступай, сын мой, с миром. Не волнуйся. Я поговорю с князем и постараюсь умилостивить его. Ступай с богом. Я помолюсь за тебя…

Домой Василий Дмитриевич возвращался успокоенный. Не зря строил он трапезную в монастыре. Не зря и богатые дары церкви пожертвовал. Теперь есть у него сильный заступник и покровитель — сам митрополит Филипп. Около фундамента будущего собора остановился и долго стоял, мысленно возводя стены, завершая своды и устанавливая огромные кованые кресты на куполах.

Не знал Василий Дмитриевич того, что, пока мысленно возводил он белые стены собора, в покоях великого князя приоткрылась маленькая, обтянутая красным сукном дверь и, сгибаясь в глубоком поклоне, вошел Владимир Ховрин.

Казначей пришел с богатым даром. Он пожертвовал десять рублей на покоренье пермской земли. Владимир Ховрин подсчитал, что в случае, если сын его Иван Голова станет единоличным подрядчиком на строительстве собора, то сможет вернуть эти деньги с немалым лишком.

Довольный подношением, князь внимательно слушал верного слугу. А тот говорил и говорил о том, какой рачительный хозяин Иван Голова; как хорошо ведет он счет деньгам; как спит он и видит, чтобы новый храм прославил в веках имя князя; что строить собор должны мастера самые-пресамые лучшие; что дошли до него слухи о двух опытных псковских строителях — Кривцове и Мышкине, только-только возвратившихся из немецких земель…

Великому князю даже чем-то нравился Ермолин — образованный, самостоятельный купец, увлекшийся зодчеством. Только вот начавшаяся в последнее время тесная связь купца-строителя с монастырями, с митрополитом вызывала у князя какое-то смутное раздраженное недовольство.

Когда Владимир Ховрин закончил свой подробный и обстоятельный рассказ о всех известных ему делах, великий князь подошел к окну и, не оборачиваясь к Ховрину, произнес жестко, решительно, будто отрубил топором:

— Ваську Ермолина завтра ко мне прислать. Не верю ему более. С монахами связался… Кривцова и Мышкина из Пскова привезти. Главный храм земли русской им строить поручу. Ивану Голове при мастерах для присмотра быть. Строить храм по образу и подобию Успенского собора во Владимире…

СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ

Главный храм Владимирского княжества — Успенский собор — был построен при Андрее Боголюбском в 1160 году. Собор стал третьей каменной церковью в городе. Третьей по счету, но первой по красоте и богатству, «И украсил (князь Андрей) ее дивно многоразличными иконами, и драгоценными камнями без числа, и сосудами церковными и верх ее позолотил… и украсил ее больше иных церквей», — так сказано в древнейшей Лаврентьевской летописи. На десять верст в округе виден был позолоченный купол собора.

В строительстве собора, как доказали сейчас ученые, принимали участие опытные мастера, приглашенные Боголюбским из Германии. Использование бродячих артелей опытных строителей было в эпоху средневековья явлением очень распространенным по всей Европе. А могущественное Владимирское княжество хорошо знали в столицах западных государств. Там еще помнили недавние родственные связи русского великокняжеского рода с королевски ми домами европейских стран.

В 1176 году собор был жестоко ограблен князьями Ростиславовичами — родными племянниками Боголюбского. Не успел новый великий князь владимирский после нашествия родственников восстановить внутреннее убранство собора, как приключилась еще одна беда. В 1185 году «был пожар великий во Владимире граде месяца апреля в 13 день в среду: погорел без малого весь город и церкви числом 32 и соборная церковь… Златоверхая и та загорелась и что было в ней украшений, паникадил серебряных, и сосудов золотых и серебряных, и тканей золотых шитых и жемчугом… все огонь взял…». При этом великом пожаре собор пострадал особенно сильно: выгорели дубовые связи, заложенные для прочности в своды и перекрытия.

Тогда владимирский князь Всеволод Большое Гнездо решил соорудить новый храм.

Вокруг старых стен возвели новые: как бы заключили храм Андрея Боголюбского в каменный футляр. В нужных местах старые стены частично разобрали или пробили в них широкие арки, превратив их тем самым в массивные внутренние столбы. Теперь внутри храма вместо шести колонн стало восемнадцать. А на крыше вместо одного барабана с куполом — пять.

Новые стены были чуть ниже, чем возведенные Андреем Боголюбским. Потому и четыре угловых барабана с куполами оказались ниже главного, центрального барабана. И собор стал походить на своеобразную ступенчатую пирамиду. Так было задумано строителем собора Всеволодом III. Ведь и древние храмы Киева имели ступенчатое завершение. Подражая им, Всеволод подчеркивал преемственность традиций…

Возводя новый храм, русские мастера в отдельных деталях внешнего убранства еще подражали своим предшественникам — западным мастерам, но в целом решали совершенно новую и особую задачу. Ими фактически было создано величавое строение, сочетавшее в себе функции главного собора могучего государства и торжественной усыпальницы великих князей владимирских.

Замыслив возвести Успенский собор в Кремле по образу и подобию храма во Владимире, Иван III как бы лишний раз подчеркивал преемственность великокняжеской власти от князей киевских, через князей владимирских правителями московскими. А в силу этой преемственности и Москва становилась главным городом русской земли.

КАТАСТРОФА

оздним вечером 20 мая 1474 года, когда Москва укладывалась спать, в Кремле раздался сильнейший треск и грохот. И сразу же в разных местах вспыхнули и заполыхали факелы. Языки пламени замельтешили в темноте и вдруг разом стали быстро-быстро сдвигаться к Соборной площади, к месту, откуда раздался всех пробудивший гул.

Когда Василий Дмитриевич вслед за другими прибежал на площадь, там уже было полно народу. Даже при свете коптящих светильников видно было, как висела над толпой густая белесая пыль. Новый Успенский собор, еще несколько часов назад высившийся белыми стенами над окружающими строениями, сейчас лежал в развалинах.

Толпа возбужденно гудела. Кое-где слышны были испуганные всхлипы.

— Не к добру это…

— Опять знамение…

— От трясения земли приключилось.

— Сильно сейчас земля тряслась…

Часть любопытствующих окружила юношу — князя Стародубского, сына воеводы Федора Пестрого. Размахивая руками и чуть заикаясь от волнения, молодой Человек подробно рассказывал, как влез на строительные леса и прошел на северную стену посмотреть, как начинают выкладывать своды храма. Вдруг стена зашаталась, раздался треск и скрип подмостей. Испугавшись, он побежал поверху к южной стене. Там подмости были пошире и покрепче. Только добежал, как северная стена рухнула. А он цел остался и теперь закажет благодарственный молебен и большие дары церкви принесет…

Действительно, вся северная, восточная и часть западной стены еще не достроенного храма лежали теперь грудой кусков и обломков. В первое мгновение Ермолин даже не поверил своим глазам. Но чем ближе протискивался он сквозь взволнованную толпу к развалинам храма, тем сильнее охватывало его смешанное чувство горечи и обиды.

Не только в Москве, но и в других больших и малых городах государства с нетерпением ожидали построения этого храма. Огромный, величественный, сверкавший белизной своих стен, он строился как символ единства русской земли, символ ее политического и духовного могущества. Сотни и тысячи людей в городах и селах, устав и отчаявшись от повседневных невзгод, тревог и неустроенной жизни, надеялись, что вот завершится строительство и великодушный бог, увидев все великолепие нового собора, даст наконец-то людям новую, хорошую жизнь. Теперь эти мечты были снова погребены под обломками рухнувших стен. И нежданное крушение надежд заставляло сжиматься горло и перехватывало дыхание. Но вместе с тем где-то очень, очень глубоко в душе Василий. Дмитриевич подумал о том, что, если бы собор возводил он, Ермолин, такого бы наверняка, не случилось.

Позванивая оружием, прошла великокняжеская стража. Окружила плотным кольцом безмолвных Ивана Кривцова и Федора Мышкина и повела их на двор к государю. Строительство Успенского собора считалось делом государственной важности и теперь требовало серьезного дознания.

Сбежавшиеся воины, расталкивая зевак тупыми концами копий, гнали народ подальше от развалин, прочь с площади. Вместе с другими двинулся и Василий Дмитриевич. Только направился он не домой, а к Фроловским воротам, туда, где на верхней площадке башни стояла небольшая церквушка Афанасия. Ровно десять лет назад в эту пору он начал строить ее и построил в одно лето. Сейчас Василий Дмитриевич хотел именно в этой церкви помолиться о случившейся беде.

В маленькой церкви было пустынно и тихо. Лишь в дальнем темном углу молилась одинокая старушка. Прямо на Василия Дмитриевича смотрел с иконы суровый Христос. Икона была древняя, потемневшая, и от этого настойчивый взгляд Христа казался еще более строгим.

Ермолин опустился на колени и начал произносить заученные с детства слова. Но стройной молитвы не получалось. Мешали обрывки воспоминаний, связанные с постройкой храма.

Припоминалось, как три года назад, летом 1471 года, призвал Василия Ермолина к себе великий князь. В присутствии именитых бояр и приближенных дьяков поручил князь исполнить Ермолину новую важную службу. В Юрьеве-Польском рухнул знаменитый белокаменный Георгиевский собор.

Его строитель князь Святослав Всеволодович был далеким предком нынешнего великого князя Ивана Васильевича. Почти два с половиной столетия разделяли их, но полностью совпадали их политические планы — объединять Русь воедино. А еще надобно было Ивану III показать всем свою заботу о памятниках владимиро-суздальской земли, наследником которой он себя считал. Вот почему впервые в истории русских земель Василию Ермолину предстояло собрать заново по камню рухнувший старинный храм и сделать его снова таким, каким воздвиг его князь Святослав.

Решил он тогда ехать в Юрьев через Владимир. Поехал так намеренно. Уж больно хотелось посмотреть, как стоят отремонтированные им церкви — на Золотых воротах и Воздвиженья, что на Торгу. А еще очень желал посмотреть лишний раз на знаменитую роспись, исполненную в Успенском соборе Владимира самим Андреем Рублевым.

Только вот случилось так, что Ермолин приболел во Владимире. Продуло по дороге, наверное. Три недели бросало Василия Дмитриевича то в жар, то в холод. А когда хворь отпустила немного, заторопился в Юрьев-Польский. По дороге гнал лошадей что есть мочи, беспричинно злясь, что ушло дорогое время.

Приехав, накричал на мастеров, которые ничего не делали, поджидая хозяина. Потом торопил с разборкой рухнувшего храма и даже сам выбирал из общей груды плиты с резьбой, раскладывая их по кучам — с целым узором, с попорченными и совсем отдельно с отколотыми рельефами. За этой работой и застал его посыльный из Москвы.

Верные люди, приближенные к митрополиту, сообщали, что великий князь Иван Васильевич замыслил возвести в Москве новый Успенский собор. И хочет митрополит уговорить государя, чтобы строительство поручили Василию Дмитриевичу Ермолину. Посему надобно ему, Ермолину, коли хочет он строить главный храм Московского государства, поторопиться домой.

Василий Дмитриевич все бросил. Собирать по камню рухнувший Георгиевский собор поручил старосте нанятой артели, а сам умчался прямой дорогой в Москву. Потом два месяца не выходил из дома, ожидая, когда митрополит призовет его к себе.

В конце ноября, когда на Москве-реке стал крепкий лед, из-под села Мячково начали возить в Кремль глыбы белого известкового камня. Опытные каменосечцы с раннего утра и до позднего вечера рубили ровные, гладкие со всех сторон блоки. О предстоящем строительстве знали все. Только вот кому будет оно поручено, великий князь еще не объявил. По слухам было известно, что государь чуть ли не каждый день обговаривает во всех подробностях будущую стройку с митрополитом. Потом, когда слухи стали затихать, государев дьяк зачитал указ о строительстве нового Успенского собора и о том, что сооружение храма поручается Василию Ермолину и Ивану Голове.

Каждый по-своему толковал это двойное назначение. Одни считали, что великий князь не очень-то доверяет Василию Ермолину и потому приставил к делу своего человека — Ивана Голову. Другие с горделивым убеждением объясняли, что великий князь скрепя сердце вынужден признать силу митрополита и согласился назвать в указе Василия Ермолина первым…

Когда дьяк объявил указ, Василий Дмитриевич поначалу возликовал. Надеялся, что он будет главным на строительстве и храм воздвигнут по его замыслу, а Иван Голова станет заниматься только денежными и хозяйственными делами. А вышло в конце концов все наоборот. Его, Ермолина, от дела вовсе отстранили, а строить поручили хитроумным псковичам.

В тот день, когда князь объявил это решение, Василий Дмитриевич слег. Опытная старуха с посада ставила ему тогда на побагровевшую шею, на плечи и за ушами маленьких, скользких пиявок — отсосать дурную кровь.

Пока Ермолин старался перебороть тяжкую болезнь, псковские мастера не теряли времени. Они успели побывать во Владимире, внимательно осмотреть старинный Успенский собор, вновь вернуться в Москву, вырыть новый ров для фундамента и забить в подошву рва сотни толстенных дубовых свай. Новый московский Успенский собор должен был превосходить по длине и ширине владимирский образец.

Василий Дмитриевич навсегда запомнил, как стали засыпать рвы для фундамента, выкопанные по его плану, по его замыслу. С той поры невзлюбил он псковских мастеров. И хотя признавал талант и умение Кривцова и Мышкина, но своей нелюбви к ним перебороть не мог.

Иногда вечерами, когда каменщики уже расходились по домам, Ермолин приходил на стройку. Поднимаясь на леса, он мысленно возводил храм, начатый псковичами. Шестнадцать квадратных колонн должны были поддерживать своды собора. На восемь западных столбов опирались просторные хоры — балкон для княжеской семьи и знатнейших бояр. Отгороженные от простого люда, они могли сверху следить за торжественным богослужением. Лестница на хоры шла в толще северной стены. В основании этой же северной стены мастера устроили специальные углубления — аркосолии для гробниц русских митрополитов, которые будут похоронены в соборе. Такие же ниши были сделаны и в южной стене.

Повторяя в плане владимирский храм, Кривцов и Мышкин не могли вместе с тем повторить технику его сооружения. Приходя на стройку, Ермолин замечал, как слишком жидко разводят известь для кладки, как слишком топко выкладывают северную стену, внутри которой шел лестничный ход. Видел и молчал. И тешил себя надеждой, что все же настанет день, когда придут к нему на поклон, когда попросят его совета и помощи.

Но, увы, день этот все не наступал. Зато наступил другой, когда стены нового храма поднялись почти на полную высоту и опытные каменщики стали рушить и разбирать первоначальный Успенский собор времени Ивана Калиты. Ох, как хотелось тогда Василию Дмитриевичу прибежать на площадь, закричать, остановить работающих и сказать им: «Подождите. Остановитесь. Не разбирайте старый храм. Новые стены тонки и непрочны. Рухнут они, и останется Москва без соборного храма». Но не сделал этого. Кто послушает его, впавшего в немилость у великого князя?!

Сейчас, отбивая перед иконой земные поклоны, Ермолин чувствовал свою вину: может, надо было все же сказать, может, прислушались бы к его словам?

А может, все, что случилось, есть знамение? Есть указание свыше великому князю — еретику, с небрежением относящемуся к настоящей вере отцов? Ведь где это видано, чтобы государь собирался отобрать земли у монастырей, отобрать то, что принадлежит церкви по праву? Такое только еретик сотворить может. Может, и храм рухнул князю в назидание…

Утешив себя такими раздумьями, Василий Дмитриевич Ермолин степенно отправился из церкви домой.

СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ

Многие десятилетия ученые считали, что время монгольского ига на Руси — это время глубокого упадка Древнерусского зодчества, время «мертвого затишья» и утраты славных традиций высочайшей культуры Владимиро-Суздальского великого княжества.

Историков подавлял размах строительных работ владимирских князей, когда за 82 года (с 1152 до 1234) было сооружено 28 монументальных каменных зданий. Завороженные этой цифрой, специалисты даже не пытались собрать рассеянные по крупицам археологические находки и письменные сведения о строителях средневековой Москвы.

Оказалось, что даже цифры, собранные воедино, уже способны поведать немало интересного.

Начиная с Ивана Калиты — первого московского великого князя, — в Москве за 25 лет возводится семь каменных строений. За это же время могущественнейший соперник Москвы — тверской князь строит всего одну каменную церковь.

За последующие 42 года, когда Москва укрепляет свою власть и готовится к свержению ненавистного татарского ига, на землях Московского княжества вырастают еще 13 монументальных каменных зданий. Размах строительных работ уже почти приблизился к темпам Владимиро-Суздальской Руси.

Характерно, что именно в эти годы московские зодчие не только используют приемы и технику своих предшественников из Владимира и Суздаля, а применяют и все лучшее, что было создано мастерами Чернигова, Полоцка, Галицко-Волынского княжества. Москва становится не просто столицей большого княжества, но центром собирательства культурного опыта всей Руси.

Но вот над страной прогремело эхо великой победы на поле Куликовом. Недостижимо вырос моральный и политический авторитет Москвы. И за 72 года (с 1490 по 1562) — а из них тридцать лет не было твердой власти — на землях Московского государства поднимается 20 новых белокаменных строений. Одновременно Московский Кремль опоясывается могучей крепостной стеной из камня. Подобное не могло себе позволить ни одно из княжеств — противников Москвы. (В Твери за эти же годы возведено всего десять каменных строений.) Все эти цифры позволяют нам говорить о становлении Москвы не только как государственного и политического, но и как культурного центра русской земли. Именно в эти годы закладывается и формируется московский стиль в архитектуре, стиль, ставший со временем общенациональным. А невиданный по своим масштабам и планам размах градостроительных работ при Иване III даже вынуждает московского князя призвать опытных зодчих из других городов России и из европейских стран.

АРИСТОТЕЛЬ ФИОРАВАНТИ

ервые месяцы после свадьбы государь Иван III частенько засиживался у молодой жены до позднего вечера. Нет, не потому, что он вдруг полюбил ее. Просто ему было очень интересно слушать, как, путая латинские и русские слова, царица рассказывала ему о городах Италии, о поэтах, художниках, скульпторах.

Иногда, услышав какое-нибудь новое имя, Иван Васильевич просил рассказать об этом человеке подробнее. Царица только дивилась, как это можно ничего не знать о поэте Петрарке или о художнике Джотто, и, не переставая улыбаться, начинала читать сонеты, посвященные донне Лауре, или старалась как можно подробнее описать фрески церкви Санта Кроче во Флоренции, как выглядит собор святого Петра в Риме.

После таких бесед великий князь порой становился хмурым и раздражительным. Сама Софья и окружавшие ее придворные объясняли это плохим русским языком царицы — государь-де многого в ее рассказах не понимает и поэтому злится. Разве только Федор Курицын догадывался, в чем дело.

Мало было государю просто слушать о чужой стране и чужих мастерах. Ему хотелось самому поехать в далекую Италию, посмотреть на тамошнюю жизнь, хотелось проехать через всю Европу, осмотреть самые разные города, укрепленные замки, порасспросить, как живут и торгуют люди, как организованы иноземные войска и к какому бою приучены.

Однако, сознавая всю невозможность такой поездки, Иван Васильевич начинал сердиться на себя самого и на окружающих.

На следующий день государь уже понимал всю глупость и никчемность собственного раздражения и вновь отправлялся к Софье слушать ее новые рассказы. Только на этот раз он просил ее получше, поподробнее объяснить, какие зодчие знамениты сейчас в Европе, что именно, где и когда они построили.

После одной из таких бесед Иван Васильевич повелел Федору Курицыну спешно готовить посольство в Италию.

— …Ехать Семену Толбузину. И пусть Семен без зодчего Аристотеля в Москву не возвращается. Перестройку Кремля и возведение Успенского собора поручим этому фряжскому мастеру…

Решение великого князя и государя Ивана Васильевича вызвало самые различные толки:

— Где это видано, чтобы главный храм русской земли строили еретики-иноземцы. Такое только сам еретик умыслить может…

— Прав наш государь в своих планах, — утверждали другие, — Москва сегодня главный оплот православной веры. Сегодня Москву во всем мире знают, и надобно, чтобы красотой и величием превзошла она Царьград, павший от турок…

— Все великая княгиня мутит. Говорят, что она гречанка, а на самом деле еретичка. Не случайно в Москву ее привез папски!! епископ с латинским крестом. Нет, не будет при ней покойной жизни…

— Книгочиями себя государь окружил. Сам латинские книги читает. Ночами на звезды глядит. Отсюда и неверие к русским людям, к православным мастерам…

Подобные речи вели шепотом, с опаской, как бы кто не услышал, а то донесут государю, и пропадет человек навечно. Под кремлевскими башнями сооружены каменные мешки. Войти туда можно, а выйти еще никому не удавалось…

Июньским днем 1474 года московский люд, толпившийся на Соборной и Ивановской площадях Кремля, стал свидетелем красочной процессии.

С гудками и литаврами впереди двигался отряд всадников на гнедых конях. За ними на вороном скакуне в высокой горлатной шапке скакал знатный боярин. Зеваки пограмотнее, потолковее враз загалдели;

— Боярин Толбузин… Толбузин…

— И четыре дьяка с ним… Важно…

— Посольство государево…

Действительно, за боярином по два в ряд ехали четыре дьяка, одетых с чуть меньшей пышностью, чем сам боярин. Старший из них, с поседевшей бородой, бережно держал перед собой ларец с именными государевыми грамотами. Вслед за дьяками тянулись повозки, груженные поклажей и посольскими дарами. А позади них двигался еще один конный отряд, только на конях пегих. То отъезжало в итальянские земли московское посольство. Боярин Семен Толбузин ехал с особым наказом государя: разыскать, уговорить и привезти с собой опытных иноземных строителей и толковых пушечных мастеров…

Прошло с того дня месяца четыре или пять, и с ордынской дорога проскакал в Кремль усталый, запыленный гонец. Он привез из Италии донесение великому князю от боярина Семена Толбузина. Посол сообщал, что прибыл в Венецию.

«…А град тот трижды море поймает на день, коли взыграется. А место то, коли сказывают старожильцы и книжники, сперва не велико было, да много-де в море камнем приделали…» Далее Толбузин подробно излагал свои переговоры с дукой — дожем венецианским. Боярин, правда, умолчал, как для поддержания славы московского государя и своей собственной чести, отправляясь летним днем во дворец дожа, натянул на себя две дорогие шубы на собольем и бобровом меху. Но зато описал весь торжественный прием, не забыв ни одной мелочи: как сидел дож, как спрашивал о здоровье государя Ивана III, как принимал дары. Особенно выделил Толбузин слова дожа Марчелло, что Венеция видит в Москве верного христианского друга и помощника в борьбе с неверными турками. Только поэтому согласен Марчелло на отъезд опытного мастера Аристотеля ко двору Ивана III.

В отдельном послании Толбузин доносил, что посетил дом Аристотеля и видел там многие его инженерные хитрости. Зодчий рассказал, что приглашает его к себе турецкий султан Мухамед. Но, почитая христианского государя превыше всех и уповая на щедрость Ивана III — а просит итальянец два фунта серебра в месяц, — дал Аристотель согласие ехать в Москву. И если ничего такого не случится, то через четыре недели посольство вместе с итальянским мастером отправится назад, домой.

Своего первоначального решения Аристотель не изменил, но в дорогу собирался больше четырех недель. Посему и посольство выехало из Италии лишь в самом конце декабря.

В далекую Московию взял с собой Аристотель сына Андрея и опытного подмастерья Петра.

Дорогу на Москву избрали подлиннее, но зато безопасную: через всю Европу на Вильнюс, а уже оттуда на Минск, Смоленск и Можайск. Можно было, конечно, добираться вдвое быстрее — через Киев, но в степи разбойничали татарские отряды и могли захватить посольство в плен.

От Вильнюса в Москву шел еще один путь: через Новгород на Тверь. Был он удобнее. Но через Минск было короче, а великий князь московский напрасно ждать не любил.

Через Европу ехали верхами. Грузный Толбузин предпочел бы удобную повозку, но так пожелал сам Аристотель. И московский посол вынужден был согласиться из-за уважения к итальянцу и к его почтенному возрасту. Как-никак Аристотелю без двух лет было шестьдесят, а держался он молодцом.

Итальянец оказался разговорчивым и без конца занимал москвича историями из своей жизни и о своих странствиях:

— Родился я в 1417 году в Болонье. О Болонья! La dotta Bolonia! — Ученая Болонья! Великий город! Еще пять столетий назад в нем была открыта школа свободных мастеров. А три столетия назад в Болонье создали университет. То был лучший университет в Европе. Даже женщины имели право читать в нем лекции…

Толбузин слушал. Неодобрительно покачивал головой, но в спор с итальянцем не вступал.

— Наша семья, — продолжал Аристотель, — была знаменита в городе. Нас знали все. Мой дед Фиораванти Бартоломео, мой отец Фиораванти ди Ридольфо, мой дядя Бартоломео — все они были великими зодчими. Мой отец построил в Болонье палаццо Коммунале (Дворец общин). Описать словами его нельзя. Это надо видеть. Только увидев, можно понять, что это великая архитектура. Но я, Аристотель, превзошел своего отца. Я утверждаю это. И вся Италия может подтвердить мои слова. Я работал в Болонье, в Риме, Венеции, Милане, Павии, Мантуе. Венгерский король Матиаш Корвин сам просил меня построить для него крепости на границе. Король был в восторге от моей работы и в благодарность повелел отчеканить монету с моим изображением.

Я строил для великого герцога Сфорца крепости Аббиятеграссо, Бойеда, Сартирано. Это было в 1463 году. Но даже сегодня враги считают их неприступными. А мои завистники вынуждены были признать, что я magister ingenerium (магистр инженерного искусства).

Толбузина порой коробило это неумеренное самовосхваление Аристотеля. Поначалу даже закрадывалось сомнение: так ли уж талантлив и мастеровит итальянец, как болтает? Может, своими побасенками просто набивает себе цену. Но, услыхав однажды, как Аристотель стал дельно и толково объяснять все слабости и недочеты в укреплениях замка, мимо которого проезжали, Толбузин отбросил все сомнения и стал с интересом слушать новые рассказы итальянца.

Эти рассказы, связанные с его жизнью и работой, рождались у итальянца почти по любому поводу. Въезжали, к примеру, путники в небольшой город с высокой дозорной башней, и Аристотель тут же сообщал, как в 1455 году всего за пять месяцев он передвинул на 35 футов в сторону колокольню, очень похожую на эту башню.

Заслышав издалека густой колокольный звон, итальянец вспоминал, как в 1436 году, когда ему исполнилось всего девятнадцать лет, он самостоятельно отлил городской колокол для Болоньи.

Если посольский кортеж переправлялся через полноводную реку, Аристотель рассказывал о том, как проводил каналы в Ломбардии и выпрямлял русло реки Кростоло или как с помощью изобретенного им специального аппарата поднял со дна моря для неаполитанского короля тяжелый ящик с золотом и серебром.

— Сам папа римский Николай V в присутствии кардинала Виссариона называл меня ammirable ingegno (удивительный гений)! — с гордостью восклицал он.

Так много недель ехали они через Европу мимо многочисленных селений, мимо каменных городов с величественными соборами и дворцами, мимо суровых и мрачных замков, красовавшихся на возвышенных местах.

В Вильнюсе верховых лошадей пришлось сменить на сани. Итальянцев напугали февральские морозы и метели. Укутанные в шубы, укрытые медвежьими шкурами, они молча лежали, прижавшись друг к другу. И лишь в жарко натопленных избах, когда останавливались на ночлег, опять начинали весело шутить и болтать. Точно оттаивали после морозного дня.

Случалось, что за день проезжали верст семьдесят-восемьдесят. Но бывало и так, что по три дня из избы носа не высовывали — такая сумасшедшая метель на дворе стояла.

Лишь однажды посетовал Аристотель на трудности пути. Это случилось, когда из-за сильной пурги заблудились в поле и под вой волков добрались до ночлега далеко за полночь. Вот тут-то, отогревшись, Фиораванти признался, что только раз пережил он ночь страшнее этой. Когда? Два года назад. Его пригласил тогда к себе папа римский Сикст IV. Папа хотел поручить Аристотелю перестройку собора святого Петра. Но нашлись завистники, недруги, которые обвинили его, Аристотеля, в изготовлении фальшивых монет. Тайный друг успел предупредить Фиораванти. И темной ночью он бежал из Рима, чтобы скрыться, спрятаться. Много страха натерпелся он в ту ночь. Ведь стража могла схватить его. А за фальшивые монеты виновному заливают глотку свинцом…

В конце концов к вечеру 26 марта 1475 года посольство Ивана III вместе с Аристотелем Фиораванти, его сыном Андреем и подмастерьем Петром, наконец, подъехало к Москве. Сани остановились на вершине холма, и Аристотель вместе с Толбузиным вышли полюбоваться открывшейся панорамой.

Вдали за рекой раскинулся город. Среди черно-серой массы бревенчатых изб и строений светлыми пятнами выделялись каменные храмы и башни. Серебристо-белые и позолоченные купола отражали последние лучи заходящего солнца. А вокруг уже в тени лежали разделенные лесами и перелесками многочисленные слободы и села.

«Вот поле, которое предстоит распахать. Вот город, который я сделаю прекрасным!» — с этими мыслями Фиораванти опять забрался в сани под медвежью шкуру. И лошади, точно чувствуя близость отдыха и теплой конюшни, бойко помчали к Москве, в Кремль.

Наутро великий князь и государь Иван III торжественно принимал знаменитого итальянского архитектора и инженера Аристотеля Фиораванти.

Итальянец, сопровождаемый Толбузиным, отправился во дворец пешком. Хотелось поближе разглядеть эту «гиперборейскую» столицу.

Княжеский дворец, стоявший на вершине холма, отличался от окружающих строений и размером и какой-то буйной фантазией неведомого мастера. Десятка полтора различных по внешнему облику строений были объединены в единое целое многочисленными переходами и галереями — висячими, открытыми, под навесом и вовсе глухими.

По широкой, устланной цветным сукном лестнице Аристотеля провели в большую комнату. Бревенчатые стены от пола до потолка были затянуты парчой и камкой (шелковая ткань с узорами). В углу висели красочные иконы. На полу лежал восточный ковер. Чуть с краю стоял дубовый стол, украшенный искусной резьбой, по боковым стенам тянулись скамейки, а прямо против двери — огромное кресло, обитое итальянским бархатом и серебряными пластинами, — государев трон.

Великий князь сам пошел навстречу Фиораванти. Встретил его посреди залы. Дружески, радостно обнял за плечи и обратился с приветственной речью на плохом латинском языке. А когда после всех обязательных официальных слов заговорили о предстоящей работе, о деле, великий князь перешел на русский, доверив переводить Федору Курицыну. Во время перевода князь нетерпеливо крутил большую красивую пуговицу на кафтане Фиораванти. Аристотель попытался было отступить на шаг, но не тут-то было. Иван III, увлеченный разговором, шагнул за ним следом. Лишь совсем открутив пуговицу, он заметил непроизвольную работу своих рук. Вручая со смехом пуговицу Аристотелю, великий князь еще раз повторил свою просьбу:

— Первым делом собор воздвигнешь. Да такой, какого на Руси еще никогда не было. Потом пушки лить начнем. Свой Пушечный двор наладим. Мастеров моих научишь. Мне сейчас свои московские пушки больше всего нужны. А дворец для меня строить погодим. С хорошими пушками и в плохом дворце пожить не зазорно… Ну, а теперь пора к великой княгине… Ждет, поди, не дождется гостя из родных мест…

Слухи разносятся быстро. На второй день в Москве уже стало известно, что приехал ученый иноземец из Венеции и великий князь поручил ему строительство Успенского собора на месте неоконченного, рухнувшего.

Фиораванти хорошо знал силу людской молвы и понимал, что сейчас сотни людей начнут внимательно и придирчиво следить за каждым его шагом, за каждым словом. Вот почему Аристотель решил приступить к делу без промедления, ставя в известность о своих поступках только великого князя.

Третий день пребывания Аристотеля в Москве еще только начинался, а старый мастер уже бродил по развалинам рухнувшего собора: щупал кладку, простукивал стены молоточком, даже пробовал что-то на язык. Вечером этого же дня Фиораванти высказал свое мнение великому князю Ивану III: известь, которую использовали Кривцов и Мышкин, совсем не клеевита, кладка стен гладкая, тут ничего не скажешь, но сам камень не очень прочен. Строить собор надо по-другому и в большей части из хорошего кирпича, лишь снаружи одевая его белым камнем.

Уже на следующее утро опытные плотники под присмотром подмастерья Петра начали сколачивать на Соборной площади огромную треногу. А сам Фиораванти ускакал за город осматривать залежи добротной глины.

За день тренога была готова, К ней на канатах подвесили здоровенное бревно с окованным железом комлем. А к вечеру вернулся усталый, но довольный Фиораванти. Московские гончары подсказали ему хорошее место для кирпичного завода — за Андрониковым монастырем, неподалеку от кладбища.

Пока за городом рыли глину и готовили печи для обжига, в Кремле начали рушить уцелевшие стены собора. Сначала их подперли массивными бревнами. Потом, подтащив треногу, тараном стали разбивать основание этих стен. А когда мастера набили в стенах уже достаточное количество проломов, работники облили смолой подпорные столбы и подожгли их. Стены рухнули с грохотом, разбрасывая вокруг мелкие осколки, головешки, искры. Такой быстроты и ловкости москвичи еще не видывали. И удивленный летописец вынужден был записать: «Еже три года делали, во едину неделю и меньше развали».

Пока согнанные отовсюду мужики не торопясь разбирали обломки и откладывали в сторону камень, еще пригодный для будущей стройки, Аристотель Фиораванти не отходил от стола в своей комнате — что-то чертил, рисовал, считал, мерил линейкой и циркулем и вновь принимался чертить.

В эти дни никто не имел права его беспокоить. «Для всех на свете я больше не существую. Нет меня! Я творю, я работаю, и меня нет!» — так накричал он однажды на слугу, попытавшегося утром застелить постель в комнате мастера. Лишь сын Андрей имел право трижды в день приносить ему поесть.

Так, сначала на бумаге, рождался план внутреннего и внешнего облика будущего Успенского собора.

В июне 1475 года Аристотель Фиораванти начал строительство храма. Начал, ни с кем не посоветовавшись, не поговорив со старыми, мудрыми людьми. Проявление подобной самостоятельности уже было нарушением московских обычаев. И летописец, следивший за стройкой, тут же поспешил отметить: «Нача делати по своей хитрости, не яко же делаша московские мастеры, а делаша наши мастеры по его указу».

Великий князь с княгиней не единожды приходили на стройку посмотреть, как идут дела. Приветствуя их любезным поклоном, Аристотель вместе с тем довольно подробно объяснял, что и зачем делает. Каждое такое посещение заканчивалось приглашением на обед к государыне. Часы, проведенные в покоях Софьи и в беседе с ней, чуть утешали тоску о милой родине, где осталось так много верных друзей.

Иногда на стройку приходили посланцы от митрополита. Аристотель сразу узнавал их. Они молча стояли в стороне, внимательно наблюдая за работой, никогда не обращались к мастеру с вопросами и также молча уходили прочь. Сам митрополит не появился ни разу. Поразмыслив, Аристотель решил, что пригласил его в Москву великий князь, деньги платит князь, так не все ли равно ему, Фиораванти, как и что думает о нем русский церковный владыка. Просто не знал еще итальянец всей силы московского митрополита…

Однажды, когда стены собора уже чуть поднялись над землей, прибыл боярин от Ивана III. Глядя себе под ноги, не поднимая глаз, он передал указ великого князя и государя Ивана Васильевича: «Все работы на строительстве собора остановить, а холопов пока отпустить…»

Взбешенный, ничего не понимающий Аристотель бросился прямо со стройки во дворец, Но молодой дьяк встретил его на крыльце и с наглой ухмылкой объявил, что государь занят и принять итальянского мастера не может. Аристотель поспешил было к великой княгине, но, вспомнив, что накануне днем она уехала на богомолье, почувствовал вдруг невероятную усталость. Сразу же обмякнув, едва передвигая ноги, он поплелся домой. Вечером он заперся в своей комнате, и только верный ученик Петр по звону серебряного колокольчика относил ему кувшины с вином.

Великий князь Иван III принял итальянского зодчего лишь через неделю.

Не поднимаясь с трона, государь сухим и строгим голосом объявил, что собор, начатый итальянцем Аристотелем Фиораванти, таит большую опасность для православной веры, ибо возводится на латинский, еретический манер. По велению митрополита стройку надлежит прекратить, а ему, иноземному мастеру Фиораванти, отправиться во Владимир и другие древние города великой Руси, чтобы посмотреть и запомнить, как возводили соборные храмы на Руси отцы и деды.

Аристотель попытался было защищаться:

— Государь, но вы сами смотрели и одобрили мой план, мои рисунки…

Великий князь перебил его:

— Интересы православной веры и Московского государства — единственного и самого надежного защитника этой веры, для нас превыше всего…

И сидевшие вдоль стен бояре одобрительно и радостно закивали головами.

Только теперь Фиораванти стало понятно внешне безразличное, молчаливое отношение митрополита к начавшемуся строительству. За этим стояло: иноземец и еретик осмелился самовольно нарушить освященные веками церковные каноны и начал строить храм по-новому, на свой итальянский манер. Этим людям было привычно и покойно в мире устоявшихся понятий и символов, а он, как глупец, как мальчишка, надеялся, что создаст нечто неведомое и прекрасное. Наверное, действительно сейчас лучше уехать, исполнить повеление государя, И чем быстрее, тем лучше. Путешествие наверняка сулит немало интересных открытий в этой дивной, малоизвестной стране.

Решив так, Фиораванти молча и покорно откланялся великому князю и отправился домой собираться в далекий путь.

Из Москвы во Владимир выехал с ним и сын Андрей.

СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ

Когда в Троице-Сергиевом монастыре в начале XV века был построен первый каменный храм, то современник так писал о нем: «Аще не глаголем вещами же, аз же глаголю и гласи чудными от вещей, якоже и трубам гласящим проповедают святые подвиги и еже на невидимый враги борения». Иными словами, как переводит на современный язык это высказывание профессор Н. Н. Воронин, «…храм ценен не сам по себе, но как художественное произведение, способное обращаться к человеку с «гласы чудными», с подобной могучему звуку «труб гласящих» речью, прославляющей подвиги святого и его власть в борьбе с «невидимыми врагами».

Агитационная действенность архитектуры, ее, как говорили тогда, «проповеднический» смысл — одна из главнейших черт русского искусства описываемой нами эпохи.

Сооружая храмы в Москве и Звенигороде, Коломне и Троице-Сергиеве монастыре, московские зодчие стремятся наделить каждую постройку определенным, только ей одной свойственным выражением. И в то же время есть во всех храмах этой эпохи нечто общее, роднящее их — некое стремление к единообразной парадной и монументальной форме. Точно стремятся мастера в камне запечатлеть силу и мощь единой Руси, разгромившей ненавистного врага в битве на Куликовом поле.

Изменяется в начале столетия и внутренний облик храмов. Исчезают привычные, насчитывающие многовековую историю балконы — хоры внутри храма, где стоят во время молебна князь, его семья, бояре и дружина. Хоры продолжают существовать только в домовых княжеских церквах. Местная и придворная знать теперь слушает молебны в окружении простых прихожан, людей всех сословий и всех социальных положений.

Одновременно с исчезновением балконов-хоров начинает видоизменяться иконостас. До сих пор он представлял собой низкую преграду, отделявшую ал-гарь храма от верующих. И только с хоров можно было наблюдать за церковными таинствами, происходившими в алтаре. Теперь, когда князь и бояре «спустились вниз», иконостас начинает неудержимо расти вверх. Он начинает напоминать перегородку из множества икон, укрепленных на специальной деревянной конструкции. Новый иконостас не столько отделяет молящихся от алтаря, сколько объединяет и уравновешивает всех присутствующих в храме перед могущественным божеством.

«Это существеннейшее изменение в системе культового здания, — пишет Н. Н. Воронин, — отражало рост экономического и политического значения прогрессивной силы средневековья — горожан и их идеологии».

В XV веке Россия, подобно другим странам Западной Европы, вступила в эпоху Предвозрождения.

ПУТЕШЕСТВИЕ К БЕЛОМУ МОРЮ

есенним днем 1476 года у входа во дворец миланского герцога Галеоццо Мария произошла забавная сцена.

Дворцовая стража пыталась отогнать странного молодого человека в диковинной меховой шапке и долгополом камзоле на дорогом собольем меху. Незнакомец шумел и настойчиво требовал пропустить его к герцогу. Вокруг собрались любопытные бездельники, предлагавшие пари — получит чужеземец по загривку или все же проникнет во дворец. И когда большинство спорщиков уже отдали предпочтение страже, неожиданно появился слуга и увел юношу за собой.

Настойчивый чужеземец был не кто иной, как Андрей Фиораванти, сын знаменитого зодчего Аристотеля. Из далекой Москвы он привез в Милан подарок герцогу и письмо отца.

«Светлейшему князю и превосходительному господину моему, которому, где бы я ни был, желаю служить всячески. Находясь снова в великом государстве, в городе славнейшем, богатейшем и торговом, я выехал на 1500 миль далее, до города, именуемого Ксалауоко, в расстоянии 5000 миль от Италии, с единой целью — достать кречетов. Но в этой стране путь верхом на лошади весьма медлителен, и я прибыл туда слишком поздно и не мог уже достать белых кречетов, как того желал, но через несколько дней они у меня будут, белые, как горностаи, сильные и смелые. Покамест через подателя этого письма, моего сына, посылаю тебе, светлейший князь, двух добрых кречетов, из которых один еще молод, и оба хорошей породы, а через немного линяний они станут белыми. Если твоей светлости угодно иметь великолепных соболей, горностаев и медведей, живых или убитых, могу тебе их достать, сколько ни пожелаешь, ибо здесь родятся и медведи и зайцы белые, как горностаи. Когда я отправляюсь охотиться на таких зверей, между ними есть такие, которые от страха бегут к океану и прячутся под водой 15–20 дней, живя там, подобно рыбам.

В середине лета в продолжение двух с половиной месяцев солнце вовсе не заходит, и когда оно в полночь на самой низкой точке, то оно так же высоко, как у пас в 23 часа ночи. Время коротко, и я не могу рассказать тебе многого (а также всегда об истинах, носящих личину лжи, лучше крепко сомкнуть уста, чтобы избежать безвинного позора). Я всегда бодр и готов исполнить дело, достойное твоей славы, почтительнейше себя ей поручая. Дано в Москве 22 февраля 1476 года. Твой слуга и раб Аристотель, архитектор из Болоньи, подписался».

На все расспросы герцога Андрей отвечал сдержанно и немногословно. Он твердо помнил наказ отца:

— То, что ты увидел на севере Руси, совсем не похоже на описания наших книг. Но книги читали тысячи людей, а очевидцем был ты один. Запомни, что тысяча никогда не захочет верить одному, если этот одиночка выступит против устоявшегося мнения… Твоя главная задача рассказать герцогу о бескрайних просторах и великих богатствах Московского государства. Ты должен выяснить у герцога, сможет ли он в случае нашего отъезда или бегства отсюда — а такое тоже возможно — принять нас и предоставить работу согласно моим знаниям и опыту… Заклинаю тебя всеми святыми, поменьше рассказывай о чудесах севера. Я вовсе не хочу, чтобы нас считали фантазерами и обманщиками, как называли когда-то Марко Поло…

А чудес действительно они видели немало. Опередив почти на целое столетие английских купцов, Аристотель и Андрей Фиораванти первыми из западных европейцев добрались до самого Белого моря. Ни один иноземец до них еще не рисковал отправиться в столь дальнее путешествие.

Они выехали верхом сначала во Владимир в сопровождении двух воинов и переводчика. Из Владимира в Суздаль, оттуда через Юрьев-Польский в Ярославль. Из Ярославля их путь лежал на Вологду и затем в Устюг Великий. Так, переезжая из города в город, внимательно осматривали они все встречающиеся на пути церкви и храмы. Осматривали с одним желанием — познать как можно лучше всю национальную особенность русской архитектуры.

Долгими неделями тащился маленький отряд через глухие дебри, ежеминутно ожидая нападения диких зверей. За Устюгом Великим совсем редкими стали небольшие северные деревни. Очень часто приходилось ночевать под открытым небом у костра, питаясь или взятыми с собой припасами, или случайно подстреленной дичью. Но все эти трудности забылись, лишь стоило им ступить на берег «гиперборейского» моря, где вместо обещанного вечного мрака царило незаходящее солнце. Нескрываемое изумление и восторг темпераментных итальянцев вызвали белые медведи, белые зайцы и огромные клыкастые моржи, нырнувшие при их приближении в воду.

Вечерами, отогреваясь в теплой избе или у жарко горевшего костра, Фиораванти-старший методично записывал и зарисовывал в маленькую книжицу все увиденное за день. Несколько таких заполненных книжек уже лежали в походной суме. На их страницах рядом с планами и набросками старинных русских церквей можно было встретить зарисовки мужских и женских костюмов, домашней утвари, северной избы. А рядом с рисунком знаменитой двадцатистенной деревянной Успенской церкви в Устюге Великом соседствовал набросок головы лося с отвисшей нижней губой.

Обратно возвращались уже другим путем. По Онеге, через Каргополь, в Новгород Великий. Здесь отдыхали больше недели. Восхищенный Аристотель записал в своем путевом дневнике: «Мы даже не предполагали, что на Севере существует столь великий город, где хранится такое множество удивительных произведений искусства».

Итальянец твердо верил в силу и значительность городской республики, в горожан, наделенных трезвым, рациональным мышлением. Эта вера в силу городского населения особенно укрепилась в нем, когда, занимаясь по указанию папы Николая V археологическими раскопками Древнего Рима, он внимательно и досконально изучал историю Римской республики. И может быть, именно поэтому ему, закоренелому горожанину, приглянулся Великий Новгород.

Из Новгорода отправились на Тверь и оттуда уже домой, в Москву.

Сейчас, по прошествии многих месяцев, Аристотель был даже благодарен великому князю за это путешествие. Он не только увидел страну, познал быт и нравы ее людей. Он сумел понять характер и образ мышления русского человека.

Беседы со встречными, долгие, многочасовые раздумья в пути — все откладывалось в памяти и осмысливалось. Аристотеля поражали долготерпение и вместе с тем сила духа народа, пережившего столь страшные произвол и беззаконие татарского владычества и сохранившего в неприкосновенности свои обычаи, свой уклад жизни. И еще его удивлял высокий, почти безупречный вкус народа, который в большинстве своем по первому впечатлению казался невежественным.

Перелистывая свой путевой дневник, Фиораванти припомнил первое свидание с величественными каменными соборами Владимира и в первую очередь с Успенским. Еще издали они увидели его сиявшие купола и белоснежные стены. Казалось, что собор парит над городом, над окрестными посадами, над рекой и убегающими к самому горизонту лесами.

Было что-то знакомое для Аристотеля в каменных рельефах, украшавших стены собора. Рельефы напоминали убранство древних храмов Северной Италии и Южной Франции. Вот почему так убежденно заявил он своим спутникам:

— Некиих наших мастеров дело…

Толмачу-переводчику стоило немалых трудов убедить гордого итальянца, что собор возводили мастера местные, русские.

С соборного холма открывался удивительный вид на простор клязьминских заливных лугов. И этим открывшимся видом Фиораванти был поражен не меньше, чем красотой самого собора. Неведомый итальянцу древнерусский зодчий с таким отменным вкусом, с таким чувством красоты выбрал место для своей постройки, с таким тактом определил ее масштаб и форме, что Аристотелю вдруг представилось, будто собор не есть творение рук человеческих, а как бы естественное завершение горы, господствующей над всем окружающим простором.

Уже много позже, любуясь храмами Суздаля и деревянными церквами севера, легкими, стремительными, срубленными без единого гвоздя, Фиораванти нередко задумывался над соразмерностью русской архитектуры с окружающей природой и человеком. Как правило, все храмы стояли на самом высоком и самом видном месте. На севере это было особенно заметно, когда над глухой чащей леса вдруг поднимался острый шатер церкви и утомленный путник воспринимал его как маяк, ведущий к цели, к человеческому жилью, к теплу.

Выбирая место для будущего строения, русский зодчий возводил храм всегда так, что он не нарушал окружающий пейзаж, не вырывался из него, а смотрелся его неотъемлемой частью, центром открывающейся панорамы. Соразмеряя высоту своей постройки с раскинувшимся вокруг лесом, с холмами, с шириной полей, зодчий вместе с тем не забывал о человеке. Рядом с русской церковью человек никогда не чувствовал себя маленьким и ничтожным. Наоборот, высота храма и его местоположение были всегда выбраны с таким расчетом, чтобы внушать людям чувство гордости за соотечественников, сумевших сделать творение рук своих лучшим украшением живой природы.

И наверное, именно поэтому церкви и храмы, увиденные Аристотелем за время странствий по России, поражали своей необычайной пластичностью и даже скульптурностью. Представлялось, что мастера, которые их возводили, думали только о внешнем облике храмов и совершенно не заботились о решении внутреннего пространства. Тесноту, или, как называл это для себя Фиораванти, «задавленность», внутренних помещений он объяснял себе суровостью климата, когда зимой трудно обогреть большой храм; но главная причина все же была в отсутствии той помпезной торжественности обрядов, к которой привык он у себя дома. И еще Аристотель осознал за эти дни, что, когда у него на родине, в Италии, воздвигали монументы, стелы, триумфальные арки, здесь, в Московском государстве, в честь знаменательного события сооружали величественный храм. Поняв, что не просто храм, а памятник надлежит возвести в Кремле, Аристотель заново пересмотрел свой проект Успенского собора.

Теперь его новая задача представлялась ему не только более сложной, но и гораздо более значительной, бесконечно более торжественной. Теперь он понимал, что ему предстоит воздвигнуть величественный памятник государству, народу, сумевшему, несмотря на все тяготы и невзгоды, сохранить свой национальный дух, выстоять, окрепнуть и занять должное место среди других народов. Но вместе с тем этот памятник должен стать и главным молельным домом русской церкви, приложившей немалые усилия, чтобы в годы иноземного владычества сохранить национальную культуру, национальный дух. Придя к такому решению, Аристотель серьезно задумался, как с наименьшим ущербом исправить допущенные им вначале просчеты.

Лишь только наступили теплые дни апреля 1476 года и солнце пригрело землю, работы на постройке Успенского собора начались вновь.

Теперь Аристотель вывел с восточной стороны здания пять апсид — пять полукружий, подчеркивающих наличие пяти приделов в алтаре будущего храма. Апсиды были небольшие, едва очерченные. Их нельзя даже было назвать полукружиями, скорее они представляли собой сегменты небольших окружностей. Лишь средняя, выделявшая центральную ось храма, чуть выступала вперед. И еще решил он ставить не один купол, как собирался раньше, а пять, как было на соборе во Владимире.

Пять массивных барабанов с куполами должны были придать всему сооружению еще больше торжественной величавости.

Мысленно уже завершая строительство собора, Аристотель мечтал, как замостит площадь перед собором квадратными плитами белого камня. И тогда площадь станет как бы продолжением храма на открытом воздухе, его неотъемлемой частью. А пока, готовясь к исполнению своих планов, он повелел чуть продолжить к востоку северную и южную стены собора. Продолжить так, чтобы они прикрывали выступающие апсиды, чтобы, входя на площадь, люди видели перед собой только монументальную стену величественного и на первый взгляд гражданского здания.

Такое решение полностью устраивало великого князя. Ему даже нравилась идея создания такой величественной площади. Ведь по ней будут проходить посольства от королей венгерского, германского, датского. А в том, что таких посольств будет с каждым годом все больше и больше, Иван III ни на минуту не сомневался.

Устраивало новое решение и митрополита. Итальянец исполнял все требования церкви, а спорить с великим князем по мелочам — о величине апсид, о закрывающей их стене — митрополит не стал.

Новый собор возводили добротно, без лишней спешки. Так, чтобы смог он простоять многие века. К концу лета довели высоту стен как раз до середины, до аркатурного пояса. Фиораванти еще во Владимире решил использовать этот прием древнерусских зодчих: опоясать весь собор небольшими полуколонками, соединенными маленькими арками. Это разнообразило и украшало гладкую плоскость стены, одновременно подчеркивая ее тяжелую монументальность.

Неожиданные ранние заморозки приостановили работы на стройке.

СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ

Темной декабрьской ночью 1479 года московские полки тайно окружили древний Новгород. Когда же порозовело небо на востоке, страшный грохот потряс окрестности и разбудил перепуганных жителей. Десятки осадных московских пушек начали обстрел городских стен и башен.

За последние десять лет это была третья война Москвы с Новгородом.

Начиная с 1470 года в городе на Волхове шла борьба меж боярско-купеческой верхушкой и мелким торгово-ремесленным людом. Первые стояли за союз с Литвой, надеясь хоть так сохранить свою независимость. Простой народ тянулся к Москве, к великому князю Ивану Васильевичу — в нем единственное спасение от непомерного гнета и произвола «больших людей». Споры между партиями на вечевых сходах порой переходили в драки и побоища.

В июле 1471 года на берегу реки Шелони впервые сошлись полки новгородцев и московского князя. Однако простой новгородский люд не захотел сражаться против Москвы, и великий князь Иван III одержал блистательную победу.

В 1477 году боярство новгородское вновь начало тайные переговоры с королем польским и литовским Казимиром IV. Собрав воедино московские полки и дружины других русских князей, Иван III подошел к Новгороду и окружил его плотным кольцом. Немалую роль в этом маневре сыграл и Аристотель Фиораванти. Он сумел в течение пяти дней навести понтонный мост через бурный, незамерзающий Волхов. По мосту прошли московские полки и замкнули кольцо осады. Новгород вынужден был сдаться на милость победителя и вновь признал московского государя своим господином.

Однако летом 1479 года пролитовская партия снова начала вести тайные переговоры с Казимиром, татарским ханом Ахматом и командором ордена ливонских рыцарей.

Не дожидаясь, пока его заклятые враги договорятся меж собой, Иван III начал военные действия. Семь дней без роздыху гремели новые московские пушки. На восьмой — распахнулись ворота крепости, и Новгород отдался на волю и милость московского государя.

Если верить историческим хроникам, то на Западе артиллерия впервые была применена в широких размерах в 1494 году, во время похода Карла VIII Французского в Италию.

Россия опередила Европу примерно на полтора десятилетия. И в этом заслуга Аристотеля Фиораванти. Готовясь к войне с Новгородом, великий князь московский повелел итальянцу построить специальную Пушечную избу, наладить изготовление своих, отечественных орудий и обучить русских мастеров.

ПУШЕЧНАЯ ИЗБА

о Москве поползли самые невероятные слухи. То начинали говорить, что ходит по городу здоровенная баба трехсаженной высоты и вся косматая, как медведь. То очевидцы рассказывали, что на посаде петух вдруг заговорил человеческим голосом. А то баяли совсем несусветное — с понедельника, мол, будут соль бесплатно раздавать.

Слушая эти рассказы, один заковыристее другого, старые люди только хитро улыбались: «Колокол на Москве льют! Чем лучше и чем больше придумают всяческих небылиц, тем лучше будет он звучать. Оттого и стараются люди».

Колокол для кремлевской звонницы отливали в Пушечной избе, сооруженной недавно Аристотелем Фиораванти за рекой Неглинкой, позади огородов Кузнечной слободы.

Огромный пустырь обнесли дубовым тыном, а у ворот поставили двух стражей. Пока за высоким забором слышался перестук топоров, сотня мужиков рыла по указанию итальянца глубокий канал от Неглинки к будущей Пушечной избе. Потом на канале установили огромное, окованное железом водяное колесо. К этому времени из-за тына стали видны верхушки одной большой и нескольких маленьких печей, а в дальнем углу тесовая крыша бревенчатого сарая.

Однажды поутру к Пушечной избе прискакал великий князь в окружении своих приближенных. Легко спрыгнув с копя, он быстро прошел в приоткрытые ворота. А еще через несколько минут оттуда выскочил молодой парень в кожаном фартуке и войлочной шляпе, махнул рукой в сторону Неглинки и опять скрылся за забором. На берегу реки, там, где начинался канал, два дюжих мужика, заметив сигнал, начали торопливо крутить ворот. Заскрипела тяжелая задвижка, поднимаясь все выше, и вода из Неглинки хлынула в канал.

Сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее стало крутиться большое колесо. Задвигались, заскрипели перекинутые через него канаты. Что-то гулко ухнуло. Вдруг за забором полыхнуло светом, и взлетел к небу сноп ярких искр. В Пушечной избе началась работа.

Иван III стоял в стороне, наблюдая за торопливой суетней рабочих, за тем, как скачет чертом одетый в темный камзол итальянец. Вот он схватил длинный железный прут, подскочил к маленькой домнице и с размаху пробил внизу небольшое, замазанное глиной отверстие. Из домницы хлынул сверкающий поток расплавленного металла и потек по глиняному желобу к заранее приготовленной в земле форме. Обгоняя струю огня, итальянец заторопился к форме. Подхватив за прицепленную к желобу ручку, он стал двигать им из стороны в сторону, равномерно заполняя форму.

Отливка колокола началась.

Пока великий князь любовался остывающим металлом, пока следил, как тускнеет и становится малиновым яркий оранжевый круг, Аристотель уже расстанавливал людей вокруг большой домны. И снова раздались удары железных прутов о кирпич. И снова хлынул по желобу раскаленный металл. Государь даже прикрыл лицо от нестерпимого жара. Но вот с десяток здоровых молодцов подхватили клещами раскаленную многопудовую лепешку и потащили ее к стоявшему неподалеку помосту.

Над помостом высилось какое-то диковинное сооружение, сплошь опутанное канатами.

Аристотель подскочил к Ивану III.

— Взгляните, государь, на механического кузнеца…

Водяное колесо вдруг завертелось еще быстрее, пронзительнее заскрипели канаты, и на раскаленную лепешку упала сверху тяжелая железная баба. Потом медленно сама поднялась вверх и снова упала. И так методично била и била, рассыпая вокруг искры, пока не превратилась лепешка в плоский остывший блин.

— Теперь железо это пригодно для ковки мечей и стволов пищалей… — Аристотель поклонился Ивану III. — Прошу, государь, через три дня пожаловать на отливку первой московской пушки…

По дороге во дворец великий князь размечтался о том, как через неделю поедет с пушкарями в поле, как сам сделает первый выстрел из пушки. И в щепки разнесет тяжелым ядром поставленный на краю поля деревянный щит. Если все будет удачно, то Москва навсегда сможет отказаться от покупки пушек у иноземцев.

Через неделю гулкий выстрел первой пушки русского производства действительно раскатился по берегам Яузы. И пока молодые пушкари с гиканьем помчались собирать щепки от разбитого вдребезги дощатого щита, Иван Васильевич нежно оглаживал еще теплый ствол орудия.

Пушка по своим размерам и внешнему облику напоминала венецианскую, но, по мнению великого князя, была красивее и лучше. Ведь это была первая отечественная пушка. И вовсе неважно, что отлил ее итальянец. Пройдут годы, и множество пушек — пищалей затинных, ломовых, завесных, пригодных и для обороны и для наступления, — отольют подучившиеся московские мастера.

Теперь Иван III уже всерьез раздумывал о том, как с помощью самого большого на Руси пушечного парка сумеет привести к окончательной покорности и Новгород и Тверь. А там настанет время, когда пойдут московские полки к Балтийскому морю открывать путь для свободной торговли с Западом.

Всем работникам Пушечной избы и всем пушкарям государь на радостях приказал выдать по новому кафтану, а Аристотелю Фиораванти дарена была шуба на соболях и перстень с драгоценным изумрудом.

Вручая дары, великий князь и государь повелел Аристотелю опять поторопиться со строительством собора, ибо ждут его в будущем другие очень важные и неотложные для Москвы дела. Потом, помолчав немного, добавил:

— О военной силе забывать тоже не следует и работы в Пушечной избе не прекращать…

СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ

Французские короли, начиная с Франциска II и до Людовика XVI, присягали при короновании на евангелии, известном под названием «Texte du sacre». Украшенное драгоценными камнями и золотыми застежками, оно хранилось в ризнице Реймского собора. Лишь в XIX веке ученые обратили внимание, что это евангелие по своему происхождению русское. Оно переписано кириллицей и глаголицей в конце XIV столетия. До сих пор еще продолжаются споры на тему, как могло попасть ото евангелие во Францию.

Пути «странствия» русского евангелия пока остаются не выясненными, но зато хорошо известен тот интерес, который проявляли в средневековье и в эпоху Возрождения на Западе к России и русской книге.

Древнерусские рукописи и книги есть в собраниях крупнейших библиотек Европы — Копенгагена, Брюсселя, Ватикана, Лондона, Оксфорда, Кембриджа, Парижа, Стокгольма, Дублина.

В Мюнхенской общественной библиотеке хранится сборник из 169 страниц под названием «Фрейзингенские отрывки». В этот сборник включено три русских отрывка религиозного содержания, записанных латинскими буквами. Языковеды, проанализировав текст этих отрывков, пришли к выводу, что они были созданы в начале XI столетия.

До наших дней уцелел выпущенный в начале XVI века специальный русский словарь на 146 страницах — «Разговоры русско-немецкие». Некоторые специалисты считают, что этот словарь был впервые написан в самом конце XV столетия, но вовсе не является самым древним. Просто более ранние словари не сохранились до наших дней.

Интерес к московским книгам и московским библиотекам был велик еще и потому, что в Европе ходили восторженные легенды об уникальной либерее (библиотеке) московских государей. Вот что, например, писал 1 июля 1526 года польский библиофил Ян Лаский-младший: «Я полагаю, что добуду сочинения церковных греческих авторов, еще никогда не издававшиеся. Ибо я дал поручение некоторым своим друзьям, чтобы они поискали их в Москве…» Тот же Лаский пишет 30 марта 1527 года: «Я ожидаю из Москвы некоторые старинные греческие книги…»

Сорок лет спустя пастор Иоанн Веттерман из города Юрьева (Тарту) был удостоен великой чести: Иван Грозный показал ему свою библиотеку, собирать которую начинал дед Грозного, государь Иван III. Библиотека эта, по свидетельству пастора, «состояла из книг на еврейском и латинском языках… Книги, как драгоценное сокровище, хранились замурованными в двух сводчатых подвалах… Там было много хороших сочинений, на которые ссылаются наши писатели, но которых у нас нет, так как они сожжены и разрознены при войнах…».

К сожалению, библиотека московских государей до сих пор не найдена и по-прежнему остается волнующей загадкой для многих ученых. В огне пожаров, войн и восстаний погибли многие замечательные книжные собрания древнерусских городов и монастырей. Но даже по случайно уцелевшим рукописям и отдельным письменным свидетельствам современников мы сегодня имеем право говорить о высокой книжной культуре, о любви к книге, о ее собирательстве в средневековой Руси.

КНИГОЛЮБ

асилий Дмитриевич аккуратно очинивал лежавшие перед ним гусиные перья. Занятие доставляло удовольствие, и потому он делал все не спеша, внимательно оглядывая каждое стебло. Еще любил Василий Дмитриевич тонкий скрип острого пера по бумаге. И сейчас уже предвкушал, как примется писать послание своему давнему и очень почтенному другу — старшему писарю и секретарю великого князя литовского господину Якову.

Много лет прошло со дня их знакомства. Впервые встретились они в 1468 году, как раз примерно в эти же дни.

На второй день великого поста в тот год прибыло в Москву посольство от Казимира, государя литовского. Возглавлял посольство старший писарь Яков. Василий Дмитриевич нарочно вышел тогда на улицу взглянуть на торжественный въезд посольства в Кремль. А еще через три дня Ермолина пригласили во дворец Ивана III. Писарь Яков пожелал встретиться с создателем каменных фигур на Фроловских воротах.

Уже во время беседы выяснилось, что оба хорошо знают латинский язык и оба любят книги, даже собирают их. И оба прониклись уважением друг к другу. В конце концов простое знакомство переросло в дружбу.

Перед отъездом в Литву Яков пожаловал в дом к Василию Дмитриевичу. Весь день просидели они, беседуя о книгах, о переписчиках и переплетных мастерах. Ермолину нравилось, как бережно листал Яков массивные фолианты, как нежно оглаживал ладонью чуть теплую кожу переплетов, как восхищался красотой заставок и буквиц. То были чудесные часы, когда существовали только книги и искусство, когда напрочь были забыты разговоры о политике, о положении в Литве и в русских княжествах, о волнениях в Новгороде Великом и Пскове.

Давно это было. Ровно девять лет назад…

Послезавтра начинается великий пост. А сегодня еще широкая масленица. Сквозь плотно затворенные окошки слышится шум разгулявшихся весельчаков. Во дворе молодые парни и девки обряжают в старое платье соломенное чучело. Завтра днем усадят чучело в плохонькие сани и с криками, с песнями повезут на Москву-реку сжигать. И повсюду будут жечь такие чучела — провожать веселую, разгульную масленицу.

Идти в гости Василию Дмитриевичу не хотелось. С утра неможилось от вчерашних больших блинов. Правда, к вечеру полегчало, но хотелось побыть одному. Посидеть в покое и тишине. Подумать.

Завтра не только проводы масленицы. Завтра еще и прощеное воскресенье. Все будут просить друг у друга отпустить им грехи — резкость, грубость, обман, обиду. И ему тоже придется просить. Только вот у кого?

Близких в расчет Василий Дмитриевич как-то не принимал. Ну, прикрикнул раза два на сына. Сделал это по-отцовски, любя, для пользы. Дворовых своих наказывал. Затрещины сыпал щедро, но и они, шельмецы, за хозяйским добром плохо смотрят.

Виноват Василий Дмитриевич перед старым другом своим — писарем Яковом. Послание от него давно получено, а ответить все недосуг было. Просит главный писарь заказать московским переписчикам книги, нужные ему для своей библиотеки. Обижать такого человека, как Яков, нехорошо. Может, еще понадобится когда-нибудь. Мало ли что в жизни случается. И, достав из ларца лист бумаги, Василий Дмитриевич принялся за письмо в Вильнюс.

«Послание от друга к другу.

Иже в великой чести богом соблюдаемому и в благоплодии добродетели пребывающему…»

За окном раздался пронзительный, веселый девичий визг. Василий Дмитриевич с неодобрением покачал головой: «Ишь, парни балуют. Словно жеребцы стоялые!» И принялся писать дальше:

«…писарю ближнему великодержавного короля и великого князя литовского, наимилейшему приятелю и всегда поминаемому и никогда не забываемому господину пану Якову…

Пришло до нас, пане, письмо твоей милости и увидели мы любовь и ласку твою. И прочли, узнали твое к нам сердечное писание…

А мы, пане, по твоему письму услышав о твоем здоровье честного нам приятеля, — будто и самого тебя лицом к лицу увидел радостного и здорового. И много тому веселился… Сам в то же время дал бог телесы здоровы, здоровы и жена моя, и дети покуда бог повелел…»

Дети действительно здоровы и живут благополучно, а вот видит их Василий Дмитриевич редко. Только и заходят по праздникам. В будний день не заглянут. Жена упрекает, что все из-за его сурового нрава. А разве он суров? Справедлив и требователен, но не суров. Сыну Дмитрию и капитал приличный выделил и дом собственный помог построить. Не простой дом, а как отцовский, на каменном подклете. А он, шельмец, зайти к отцу побеседовать или совета спросить не хочет. Все сам да сам. Будто молодежь умнее стариков.

Дочке, старшему дитю своему, когда она двенадцать лет назад замуж шла за Дмитрия Васильевича Бобра, отдал в приданое село Спасское-Семеновское на окраине Дмитровского княжества. Правда, молодой зять, зная страсть Василия Дмитриевича, принес ему в дар красиво переписанную и переплетенную книгу «Повесть о Петре и Февронии». Но все равно подарок этот любви к зятю не прибавил. Домашние это чувствовали. Может, потому и не давала ему дочь вдоволь поиграть, повозиться с внуками. А так скучно иногда бывало без них. Очень скучно. Одиноко в доме без детской беготни и криков.

И опять спешит перо по бумаге. В строгом узоре ложатся на белое ноле черные строчки слов:

…А насчет того, что ты, пане, написал мне в своем письме, что тебе надобны полный «Пролог» на весь год, да «Осьмигласник» по новому, а также житии двенадцати святых апостолов в одном переплете, только, пан, милый, этих книг, как ты полюбил хранить, купить не возможно. Сделаны они не так, как тебе хочется. Много таких есть, да все разными тетрадями. Кто как напишет, то у себя и держит, а на деньги не продает…»

У Василия Дмитриевича все эти книги были. И не тетрадками, а одетые в добротные переплеты с падежными медными застежками. Взглянув на шкаф, где хранились любимые сокровища, Ермолин продолжал письмо:

«…А коли уж пришла твоя воля, по твоей к нам ласке, тебе, пан, прислать нам свою бумагу, да того дела подождать, я добрым писцам велю книгу сделать по твоему приказу, с добрым списком, по твоему обычаю, как любит воля твоя. А я твоей милости добро хочу послужить, а ты вместе с бумагой пришли и денег побольше, на которые то выполнять. А лишка я не дам нигде ничего… Мир тебе во Христе. А я славу богу здоров».

Закончив письмо, Василий Дмитриевич свернул его трубочкой, обмотал толстой зеленой ниткой, залил ее концы красным воском и придавил свою маленькую печатку. Потом аккуратно вложил свиток в кожаный чехол и облегченно расправил плечи. Завтра он отправит письмо с оказией в Вильнюс и будет терпеливо ждать, когда через много недель придет ответ и с ним, наверное, тугой мешочек с деньгами и объемистый тюк немецкой бумаги.

Бумага навела Василия Дмитриевича на раздумье о давнишнем знакомом — архиепископе Вассиане Рыло. Припомнил Ермолин свою последнюю встречу с бывшим настоятелем Троице-Сергиева монастыря, а нынешним владыкой Ростова Великого.

Случилось это месяцев шесть или семь назад в лавке знакомого купца-сурожанина. Василий Дмитриевич зашел к купцу, как договорились, чтобы приобрести стопу добротной итальянской бумаги для книг. Неожиданно в лавку пожаловал самолично архиепископ. Его тоже интересовала плотная, белоснежная иноземная бумага. Вассиан Рыло задумал исправить, дополнить и заново переписать Ростовский летописный свод.

Работу эту предстояло выполнить монахам Григорьевского монастыря, или, как его еще иначе называли, Григорьевского затвора. Славился затвор далеко за пределами Ростова своей библиотекой. Собирать ее стал в начале ХIII столетия князь Константин Всеволодович, сын Всеволода Большое Гнездо. И сейчас монастырское книгохранилище вмещало около тысячи томов.

Для новой летописи и подбирал Вассиан хорошую бумагу. Василий Дмитриевич уступил тогда архиепископу свою покупку. Впрочем, в душе Ермолин понимал, что купец все равно бы отдал бумагу Вассиану как более нужному и выгодному покупателю. Понимал это, конечно, и архиепископ, но, соблюдая приличие, поблагодарил Василия Дмитриевича и даже стал приглашать в Ростов посмотреть монастырскую библиотеку.

Домой тогда Василий Дмитриевич возвращался огорченный, расстроенный — жди, когда еще раз попадется такая же добротная бумага. А сейчас, припоминая эту встречу и разговор в лавке купца, вспоминая приглашение в Ростов Великий, почувствовал Василий Дмитриевич, что глубоко-глубоко в его сознании вызревает какое-то важное и очень нужное решение. Тщательно пытался Василий Дмитриевич сосредоточиться. То мешал шум, доносившийся со двора, то голоса за дверью. Даже огоньки свечей и те отвлекали его внимание. И вот, когда, казалось, нужно было еще одно последнее и самое маленькое усилие, чтобы наступила долгожданная полная ясность, отворилась дверь и вошла жена:

— Василий Дмитриевич, ко всенощной пора… Народ пошел уже…

Назавтра за делами, за повседневными заботами Василий Дмитриевич совсем было забыл о своих раздумьях в субботний вечер, накануне прощеного воскресенья. Однако напомнил о них сам Вассиан Рыло. Пришло от архиепископа письмо, в котором он сообщал, что старая Ростовская летопись заново им исправлена и переписана. И еще намекал епископ о деревянной скульптуре Георгия на коне, которая служила образцом при изготовлении каменной фигуры. Мол, неплохо было бы подарить эту деревянную скульптуру, если она еще цела, в один из монастырей Ростова Великого. В самом конце письма Вассиан опять звал Ермолина приехать в Ростов, полюбоваться библиотекой.

Больше ничего и не оставалось в этой жизни, как собирать книги. Приближается старость. Близок конец жизненного пути, и давно уже пора подвести итог. Надо, ох как надо рассчитаться со всем и со всеми! Летопись — вот то, что ему сейчас так нужно, так необходимо. С ее помощью он подведет окончательный счет своей жизни, своему творчеству. Летопись расскажет потомкам, что, когда и в каких условиях построил Василий Дмитриевич Ермолин.

Он подарит ростовскому архиепископу деревянную фигуру Георгия и попросит за это переписать летопись. Л уж потом самолично дополнит, допишет ее там, где необходимо.

И обрадованный, что наконец-то нашел ту последнюю и самую важную цель в своей теперешней жизни, Василий Дмитриевич спустился во двор и бойко, как в давнишние годы, зашагал к большому сараю, стоявшему на отшибе от прочих.

Тяжелый замок поржавел, а от кованой дверной петли протянулась под самую крышу густая, замусоренная паутина. Василий Дмитриевич с трудом распахнул тяжелую дверь и шагнул внутрь. Сразу же десятки и сотни тысяч пылинок заплясали в солнечном луче, и от этого луч стал упругим, объемным, легко раздвигающим застоявшуюся темноту.

В углу сарая, осыпанный неизвестно откуда взявшейся соломой, стоял деревянный всадник. Луч света упал на его лицо, и Георгий строго взглянул на Василия Дмитриевича. Не отводя глаз, Ермолин стал разглядывать коренастого, широкоплечего воина с большой головой.

Прошедшие годы заставляли смотреть на свою старую работу по-новому, будто на чужое произведение. И, глядя как на чужое, Василий Дмитриевич вдруг осознал, что фигура всадника несколько угловата и тяжела. Тринадцать лет назад он создавал ее как модель для будущей каменной фигуры, которая вдобавок ко всему должна была быть поднята высоко над землей. И, сообразуясь с этими условиями, он резал деревянную скульптуру. Сознавая все это, видя все просчеты своей старой работы, Василий Дмитриевич понял, что отвозить в подарок Вассиану именно эту фигуру не следует.

Здесь, в полутемном сарае, стоя один на один со своим давно прошедшим прошлым, Ермолин вдруг неожиданно для себя решил, что специально для ростовского владыки, для своего старого друга, создаст новое, лучшее изображение Георгия Победоносца. А это, старое, отправит в дар Георгиевскому собору Юрьева-Польского.

Монах Амвросий недавно упрекнул его, что своим нерадением Василий Дмитриевич нарушил первоначальный облик собора, перепутав местами неповторимые по красоте белокаменные рельефы. Своим чистосердечным подношением он исправит промашку и снимет грех с души.

Твердо все решив, Василий Дмитриевич приказал прибрать сарай, очистить его от мусора и паутины, а заодно получше наточить топоры, ножи и долота. Завтра он начинает свою новую и последнюю работу…

Примерно месяц спустя верный человек Ермолина отправился в Юрьев-Польский через Ростов Великий. На телеге лежал бережно увернутый в солому и мешковину деревянный Георгий, послуживший некогда моделью для каменной фигуры. Еще вез верный человек с собой два письма. Одно — настоятелю Георгиевского собора: Василий Дмитриевич просил принять в дар свою работу. Второе письмо было адресовано Вассиану Рыло. Ермолин сообщал архиепископу, что специально для него начал резать новое изображение Георгия Победоносца. Лучше и совершеннее старого. Он постарается как можно быстрее закончить работу и тогда лично привезет ее в Ростов. В конце письма Василий Дмитриевич высказывал надежду, что Вассиан не оставит его своими заботами и разрешит ростовским переписчикам изготовить для него копию владычного летописного свода.

Московский зодчий неуклонно шел к намеченной цели.

Прошло месяцев семь или восемь. Декабрьские морозы совсем наладили труднопроезжие русские дороги. В один из таких холодных солнечных дней из ворот ермолинского дома выехал небольшой обоз: Василий Дмитриевич отправился погостить в Ростов Великий. На санях, тянувшихся сразу за хозяйской повозкой, стоял укрытый рогожами, крепко сколоченный, внушительный ящик. В нем была упрятана новая скульптура.

Ермолин представлял, как по приезде в Ростов ящик бережно внесут в иокои архиепископа и здоровый служка ловко подденет топором крышку ящика и так же ловко отобъет переднюю стенку. Потом Василий Дмитриевич сам уберет многочисленные рогожи и холсты. И тогда перед всеми возникнет нарядное, сверкающее свежими красками изображение Георгия Победоносца на копе. Ловкий, сильный молодой человек только что насмерть поразил копьем страшного змия и готов опять ринуться в новую схватку. Его белый конь с лебединой шеей и маленькой головкой уже взвился в прыжке, но еще сам не знает, где опустить свои копыта…

А что же ждет его, Ермолина, в будущем, в далеком и близком? Эти раздумья все чаще овладевали Василием Дмитриевичем. Воистину справедливо говорит народ: «Что написано пером, не вырубишь топором!» Когда-нибудь неизбежно настанет день, и обветшают перестроенные им стены и башни Кремля. И какой-то другой зодчий по велению другого князя перестроит их. А летопись остается навечно. Людям свойственно в заметках о прошлом искать ответы на сегодняшние вопросы. И может, опыт Ермолина чему-нибудь их научит…

Так, размышляя о предстоящей встрече и разговорах с Вассианом, знаменитый русский зодчий, скульптор и реставратор торопился в Ростов, к конечной цели своего путешествия. И, сам того еще не понимая, стремился к своему будущему бессмертию…

СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ

Летом 1967 года в Успенском соборе Кремля начались археологические раскопки. Сняв тяжелые плиты пола, археологи стали опускаться на метры и века под землю.

Сразу же под фундаментом Аристотелева строения открылись следы постройки Кривцова и Мышкина. На гладко отесанных стенах белокаменных глыб были хорошо видны потеки застывшего известкового раствора. Значит, прав был древний летописец, утверждавший, что известь у Кривцова и Мышкина была «неклеевита».

Опускаясь все ниже, археологи дошли до остатков фундамента собора, построенного Иваном Калитой в 1326 году. Того самого собора, о котором летописи говорили как о первом каменном строении Москвы.

А дальше случилось нечто вовсе неожиданное. Сантиметров примерно на 40–50 ниже фундамента храма 1326 года появились из земли основания белокаменных столбов совсем неизвестного здания.

В раскоп спустились ученые, крупнейшие специалисты по древнерусской архитектуре. Они внимательно осмотрели остатки столбов, приемы тески белого камня, состав связующего раствора и после долгих обсуждений пришли к выводу, что это остатки каменного храма последней четверти XIII века.

С 1272 года Москва стала самостоятельным княжеством. На московский престол сел князь Даниил, самый младший сын Александра Невского — человек гордый, предприимчивый и честолюбивый. Чтобы украсить свой город и придать ему действительно достойный облик, он решил возвести в центре Кремля первую каменную церковь. Возможно, храм так и не смогли достроить. Помешали набеги татар, частые московские пожары или смерть самого князя Даниила (1308 г.). А может, все было иначе… Только вскоре о храме все забыли, и даже летописец не упомянул о нем. Однако благодаря открытию археологов мы можем теперь утверждать, что первое каменное строение появилось в Москве на полстолетия раньше, чем сообщали летописи.

Раскопки в Успенском соборе подтвердили справедливость одной очень интересной гипотезы, вызывавшей многие годы споры у специалистов.

Внимательное изучение и сопоставление летописных сведений позволило профессору М. А. Ильину высказать в свое время предположение о первоначальных замыслах и планах Аристотеля при закладке Успенского собора.

Летопись сообщает, что в 1475 году Фиораванти заложил собор «палатным» способом, но вскоре прекратил все работы и уехал путешествовать по стране. Почему, в чем дело? Ведь князь и митрополит спешат скорее воздвигнуть главный храм Московского государства, а вместе с тем неожиданно разрешают архитектору прервать строительство.

М. А. Ильин, изучая летописи, выдвинул гипотезу, по которой у митрополита и московского государя были веские причины прервать сооружение собора и отправить Фиораванти в поездку по древнерусским городам. Итальянский архитектор, закладывая фундамент собора, нарушил вековые каноны русского церковного зодчества и решил воздвигнуть здание наподобие итальянских дворцов. Митрополит не мог одобрить подобное «еретическое» решение и отказался освятить закладку. Итальянцу нелепо было ознакомиться с наиболее знаменитыми русскими соборами. А вернувшись из поездки, Фиораванти изменил свой первоначальный проект и начал строить храм с апсидами.

Внимательно исследуя фундамент постройки Аристотеля Фиораванти, археологи В. И. Федоров и Н. С. Шелепина обратили внимание, что действительно первоначальный фундамент собора напоминает строгий прямоугольник. А основание для полукружий апсид заложено позже. Как бы приклеено к прямоугольнику. Так подтвердилась гипотеза профессора Ильина и стала известна еще одна интересная подробность в строительстве московского Успенского собора.

УСПЕНСКИЙ СОБОР

а Красной площади всенародно наказывали вора. Звероподобный палач одним ударом отсек ему правую руку и залил открытую рану кипящим маслом. Мужик завыл нечеловеческим голосом и рухнул без сознания на помост. Виноват он был в том, что пытался утащить несколько кирпичей со строительства Успенского собора. А крал для того, чтобы подложить кирпичи под углы своей новой избы — сохранить нижние венцы от гниения.

Эти особые кирпичи назывались «аристотелевыми». Они отличались от старых московских и размерами — были уже, и продолговатее, и необычайно крепки. Чтобы расколоть такой кирпич, приходилось выдерживать его в чанах с водой — размачивать. Из такого прочного и легкого кирпича Фиораванти предполагал выложить своды собора.

Еще когда высота стен достигла примерно только двух третей, Аристотель, отобрав лучших плотников и кузнецов, опять начал сооружать какую-то новую, диковинную машину. Через неделю она была готова — простая лебедка с большим колесом внизу и маленьким наверху. На глазах у всех собравшихся Фиораванти самолично взобрался на доску и, что-то прокричав по-своему, властно махнул рукой Андрею и Петру, стоявшим у большого колеса. Колеса заскрипели, и итальянец стал медленно подниматься вверх. В наступившей тишине слышно было, как кто-то из умолкшей толпы смачно плюнул и выругался.

Теперь кирпичи, известь, камень перестали таскать на плечах, а поднимали вверх машиной. Посмотреть на лебедку пришел и сам государь Иван III. Долго смотрел молча, борясь с тайным желанием тоже подняться на машине, да неудобно и зазорно было перед стоявшими тут же боярами. Уходя, государь повелел записать в летопись о выдумке итальянца и сделать с нее рисунок, чтобы и в будущем русские мастера смогли пользоваться подобной хитростью.

Машина, конечно, намного облегчила работу строителей, но ускорить сооружение собора не смогла. Лишь на четвертое лето, в 1478 году, удалось завершить своды храма и возвести барабаны четырех угловых куполов.

В один из таких дней внутрь храма пришел Ермолин. Пришел скрытно, когда каменщики полдничали. Уж очень не хотелось Василию Дмитриевичу встречаться с итальянцем.

Несколько лет назад их познакомил дьяк Федор Курицын. Случилось это вскорости после приезда итальянца. Фиораванти вел себя надменно и важно, а говорить с Василием Дмитриевичем стал, будто с холопом своим неграмотным. Сославшись на занятость, Ермолин заторопился поскорее уйти. Хотелось, ох как хотелось поговорить с иноземцем, порасспросить о многих вещах, о жизни в Италии, о тамошних «архитектонах», разузнать, какие книги читают сейчас в Европе, но гордость не позволила Василию Дмитриевичу унизиться перед еретиком. Так знакомства и не получилось.

Потом они еще несколько раз встречались на кремлевских улицах, но только раскланивались.

Василий Дмитриевич уговаривал себя, что поступает так лишь потому, что не пристало ему беседовать с человеком латинской веры. Однако где-то очень глубоко в душе таил он обиду на Аристотелево чванство.

Не пойти в собор Ермолин не мог. Уж больно хотелось посмотреть, что и как сделал итальянец. Но вместе с тем он боялся, что если Фиораванти увидит его в храме, то расценит это как признание его, Ермолина, слабости. Потому и выбрал Василий Дмитриевич тот час, когда на стройке царила тишина.

Полный воздуха и света, новый Успенский собор внутри ничем не напоминал старые русские храмы. Не было в нем ни привычных хоров, ни массивных квадратных колонн, обычно деливших храм на маленькие, затененные пространства. Отличался новый собор и размерами — по ширине и длине был меньше постройки Кривцова и Мышкина, но все же превосходил собор Владимирский. Здесь было широко и просторно. Храм внутри напоминал Ермолину огромный зал, пригодный скорее для государева дворца, чем для молельного дома. «Палатным способом строен», — как определил для себя Василий Дмитриевич. Это ощущение дворцового помещения подчеркивали еще и четыре круглые колонны, увенчанные наверху огромными резными камнями. И эта резьба и сама форма колонн делали их похожими на четыре могучих расцветших дерева, подпиравших своды зала.

Колонны стояли на равном расстоянии друг от друга и от стен. И если не считать алтаря, отделенного невысокой каменной преградой и занимавшего примерно четвертую часть всего внутреннего помещения собора, то они делили зал на девять равных квадратов. Этот прием особенно заинтересовал Василия Дмитриевича. Четыре угловых барабана уже были возведены и сверху перекрыты куполами. А вот вместо центрального, пятого, еще зияла в потолке дыра. По обычаю центральный барабан должен быть больше остальных, а по размеру квадрата, по оставшемуся отверстию он получался равным остальным.

«Интересно, как это сумеет итальянец исправить ошибку?» — подумал Василий Дмитриевич.

Однако уже пора было торопиться. С минуты на минуту могли явиться строители, а с ними вместе мог прийти и Фиораванти. В последний раз окинув взглядом просторный храм, Ермолин совсем было собрался уходить, как вдруг заметил в алтаре, за престолом, прямо над горним митрополичьим местом, высеченный в стене «лятский крыж» (латинский крест).

— Это тебе так даром не пройдет, еретик проклятый… — и сам не заметил, как произнес это вслух.

Из собора Василий Дмитриевич вышел через западные двери и остановился, пораженный красотой парадного крыльца. Фигурные каменные столбы поддерживали двойные висячие арки. Свод крыльца был сведен в один кирпич, а середка его повешена на кованой железной гире — груше. Такого на Руси еще никто никогда не делал. Ермолин залюбовался выдумкой и мастерством иноземного зодчего. Долго, наверное, простоял бы он, разглядывая с удивлением каждую деталь, но послышались голоса возвращавшихся строителей. И Василий Дмитриевич заспешил, не оглядываясь, к воротам митрополичьего дворца.

Проходили дни, а Ермолин все не мог забыть посещения собора. И чем больше проходило времени, тем сильнее становилось чисто профессиональное любопытство: как же справится итальянец с барабаном центрального купола.

Недели через две, а может, и три Ермолин снова отправился на стройку. Он твердо решил, что разыщет знакомого каменщика, с которым когда-то работал, сунет ему деньгу-другую и про все расспросит.

Зажав в ладони копейку, каменщик сразу же стал разговорчив и охотно рассказал все Василию Дмитриевичу.

Итальянец велел класть стену барабана, отступив от отверстия в своде, так, чтобы центральный барабан был шире остальных четырех. Между отверстием и стенками барабана сделали короб, и переход от отверстия в потолке к самому барабану стал снизу, из храма незаметен. А короб для легкости внутри пустой — устроен в нем ход вокруг основания барабана. Высота этого хода больше двух аршин, а ширина такова, что человек спокойно проходит — примерно аршин (семьдесят один сантиметр). Люди болтают, что это тайник. Только какой же это тайник, если ход в него с крыши, а изнутри нет…

И опять Василий Дмитриевич с восхищением признал великое мастерство итальянца. Но к восхищению примешивалось и чувство горечи. В другое время он обязательно встретился бы с Аристотелем, поговорил бы с ним вечер, второй, третий, расспросил бы о многом. Только теперь ни к чему все это. А прослышав, что «крыж лятский» и резьбу на верхушке колони митрополит повелел срубить, дабы не вносили в православный храм еретического духа, Ермолин даже чуть пожалел итальянца: тяжело настоящему мастеру смотреть, как калечат его детище.

Фиораванти действительно целую неделю не выходил из дому, чтобы не слышать звонкий перестук молотков и веселые голоса каменотесов.

Эти голоса, этот стук преследовали его всюду. Он даже пытался, лежа на кровати, сунуть голову под подушку. Но и там казалось, что кто-то весело звенел маленькими молоточками. Однако просить заступничества государя, убеждать, доказывать Аристотель не захотел. Он очень устал.

Так и простоял почти законченный и неосвященный собор до весны 1479 года.

Весной приехали бойкие новгородские мужики и привезли на подводах листы белого немецкого железа. Новгородцы быстро обшили крышу досками, а сверху уже наложили железные листы. Опытные верхолазы укрепили на куполах огромные кованые кресты, изготовленные за зиму государевыми кузнецами, и покрыли купола тонким слоем золота.

Сияние золотых куполов было видно далеко окрест. И приближавшиеся к городу путники по этим сверкающим огонькам знали: там Москва, там сердце земли русской. Начиная от великого князя и кончая последним холопом, все в один голос утверждали: «…Церковь чюдна вельми величеством, и высотою, и светлостью, и звонностью, и пространством, такова же прежде того не бывала в Руси, опроче Владимирскоя церкви». И эти слова летописец навечно внес в историю Русского государства.

Строгий и величественный собор горделиво возвышался над всеми окружающими зданиями. Благодаря простоте и лаконичности силуэта казалось, что высечен он из одной гигантской глыбы белого камня. А вместе с тем были в соборе необъяснимые легкость и нарядность, присущие только великим произведениям искусства.

Потом многие русские и нерусские мастера неоднократно пытались подражать Успенскому собору, копировать творение мудрого итальянца. Но никому никогда так и не удалось превзойти шедевр Фиораванти…

Ранним майским утром, лишь только взошло солнце, Аристотель пришел на свидание с храмом. Ему захотелось одному, в тишине посмотреть, полюбоваться на свое, быть может, последнее детище. Окончание работы принесло с собой грустное ощущение давящей пустоты в сердце. И в эту пустоту вдруг хлынули мысли о прожитой жизни, о приближающемся конце, о тех желаниях и планах, которые он так и не сумел еще исполнить.

Прошел час, наступил второй, а Фиораванти по-прежнему стоял, задумавшись, на одном месте. Стоял поседевший, сгорбившийся, опираясь на тяжелую трость, украшенную драгоценными камнями. Появившиеся на площади горожане тихо обходили его стороной. Они не хотели мешать великому зодчему. А он, благодарный этим прохожим, думал о том, что все же создал в своей жизни нечто такое, что навсегда оставит потомкам его доброе имя. И это нечто есть Успенский собор, в котором сумел он столь удачно воплотить все лучшее, на что были способны современные ему архитекторы Италии и талантливые древние строители Владимира, Новгорода, Москвы…

Семь дней и семь ночей длился торжественный пир в государевом дворце. Праздновали освящение Успенского собора. Накрытые столы, расставленные во всех залах и покоях, ломились от еды и напитков.

Охмелевшие гости засыпали тут же под столами и лавками. А протрезвев, принимались снова поглощать все, что можно было съесть и выпить.

Во главе стола, уставленного в тронном зале, сидели великий князь, его родичи, митрополит и самые ближние бояре. Здесь же сидел и Аристотель Фиораванти. В других помещениях, разместившись по старшинству, пировали княжеский и митрополичий двор, священнослужители, именитые люди города.

Одна за другой провозглашались здравицы. И после каждой государь одаривал бояр, монастыри, своих ближних людей. Особо щедро благодарил великий князь Аристотеля.

Шум и веселье царили на Соборной площади. Государевы слуги выкатили из подвалов десятки бочек крепкого меда и хмельного пива.

Получил приглашение на торжественный пир и Василий Дмитриевич Ермолин. Однако во дворец он не пошел. Сказавшись больным, семь дней не выходил из своей комнаты. Даже приказал закрыть у себя окна поплотнее ставнями, чтобы не слышать гула толпы на площади.

Семь дней гуляла Москва. А на восьмой, когда в кремлевских домах еще все отлеживались и отсыпались, бойкий посыльный стучался в дом к итальянцу.

Великий князь и государь велел звать Фиораванти к себе в опочивальню.

Почти пять часов провел итальянец во дворце. Но о чем шел разговор в дворцовых покоях, навсегда осталось в тайне. Знали об этом только сам Иван III, Фиораванти и государев дьяк Федор Курицын.

СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ

В старинной былине о Дюке Степановиче поется:

Продай Киев-град со Черниговом,

Купи ты бумаги со чернилами…

Конечно, это поэтическое преувеличение. Никто никогда не собирался продавать Киев или Чернигов во имя переписывания книги. А вот отдельные деревеньки порой продавали.

Бумага на Руси появилась только в конце XIV столетия. До этого книги писались на пергамене — специально выделанной телячьей коже. Например, для евангелия требовалось целое стадо телят. Появление бумаги способствовало развитию летописания. Свои хроники завели отдельные города, монастыри, епископы.

Каждая такая летопись, по словам академика Д. С. Лихачева, была цельным, связанным четкой исторической концепцией историческим произведением». Политическая идея, вкладываемая в летопись, выражалась не в грубой переделке изложения, апо большей части в самом подборе материала, иногда в пропусках тех или иных исторических известий».

Выбор летописи определял, как правило, политические взгляды заказчика, его симпатии и пристрастия.

Василий Ермолин снял копию с Ростовского владычного свода. Подобное решение можно объяснить только личной дружбой Ермолина с архиепископом ростовским Ваесианом Рыло, а это, конечно, определяло политические взгляды Василия Дмитриевича и его взаимоотношения с великим князем. Родственником Вассиана был крупный русский публицист и церковный теоретик Иосиф Волоцкий, Иосиф известен как один из ревностных защитников интересов русской церкви, как крупнейший землевладелец страны. Немало своих проповедей и литературных произведений Иосиф Волоцкий посвятил обличению великого князя Ивана III, мечтавшего отобрать земли у крупнейших монастырей. В своих писаниях Иосиф осмелился даже обвинить Ивана III в ереси.

Взгляды Иосифа Волоцкого, видимо, разделял и Вассиан Рыло. Правда, свое отношение к великому князю он высказывал осторожнее и хитрее. Об этом свидетельствуют и многие его оценки упомянутых в летописи событий, а главное — знаменитое послание великому князю Ивану III на Угру в 1480 году.

Летом того года правитель Золотой Орды хан Ахмат с огромным войском подошел к границам Московского государства. На берегу реки Угры он встретил многочисленные, хорошо подготовленные к битве русские полки. Не ожидавший такой встречи, хан побоялся начать переправу через реку. Не рискнул начать военные действия и Иван III. Перед ним стояла сложная задача: не пустить татар на Русь, сохранить в целости свое войско на случай внезапного нападения литовского князя Казимира и вовремя предупредить вспышку внутреннего заговора, который тайно готовили его братья Андрей и Борис. Так, не рискуя первыми начать битву, обе армии маневрировали вдоль берегов реки.

«Стояние на Угре» продолжалось несколько месяцев. Но вдруг неожиданно Иван III бросает свое войско и, не дождавшись отступления татар, летит сломя голову в Москву. Ему стало известно, что заговор братьев достиг критической точки и вот-вот может вспыхнуть гражданская война. Иван III, готовый идти на любые уступки, торопится помириться с братьями. И это ему удалось.

Вассиан Рыло, который в это время также находился в Москве, конечно, хорошо знал причины поспешного приезда великого князя с берегов Угры, но, вместо того чтобы поддержать Ивана III, он обращается к нему всенародно со специальным посланием и обвиняет Ивана в трусости. То есть делает все, чтобы уронить авторитет великого князя в народе. Вот с каким человеком дружит Василий Дмитриевич Ермолин.

Когда познакомился Ермолин с Вассианом Рыло? Видимо, в те годы, когда последний был игуменом Троице-Сергиева монастыря (вплоть до 1467 года). Ведь дружба Ермолина с монастырем была, если можно так сказать, наследственная. И продолжалась она вплоть до самой смерти Василия Дмитриевича.

Вероятно, после смерти Ермолина все его бумаги и книги попали в монастырскую библиотеку. Именно там нашли его письмо к писарю Якову, там же в свое время обнаружили Ермолинскую летопись. Вместе с летописью в одном томе был найден и древнейший из известных нам списков рукописи Афанасия Никитина «Хождение за три моря».

ЕРМОЛИНСКАЯ ЛЕТОПИСЬ

Москве стояла удушающая жара. К полудню город точно вымирал и на улицах воцарялась давящая тишина. Даже цепные собаки старались уйти в тень и лежать там, вытянув лапы, не двигаясь.

Однако размаривающая духота вовсе не мешала Василию Дмитриевичу заниматься своим делом. Заранее все было продумано, взвешено, и сейчас он просто механически исполнял обязанности писца.

Неделю назад посланец Вассиана привез ему готовую копию Ростовского летописного свода, доведенного до 1461 года. А дальше все записи были исполнены, как и велел Василий Дмитриевич, на отдельных листах. Вот с этих-то листов и переписывал Ермолин в книгу, добавляя строки о своих работах. Делал не спеша, ибо торопиться ему теперь все равно было некуда. Никто никуда его не звал, и никаких строительных работ он давно уже не вел.

Прежде чем начать переписывание очередного рассказа о событиях за год, Василий Дмитриевич примеривался, присматривал, куда получше вставить сообщение о себе самом. И тогда снова в памяти возникли прожитые годы, полные радости, тревог и переживаний. От всех этих воспоминаний Василий Дмитриевич так разволновался, что даже писать не мог. Последние вставки в летопись сделал лишь через много недель, когда совсем успокоился.

Записывал все строго, скупо, без излишних подробностей. Делал это так потому, что теперь, на склоне лет, очень твердо понимал — не перечень обид и ссор должен оставить потомкам, а свидетельство о своем времени и о своем труде для общего блага. И чем внимательнее присматривался он к объемистому тому, чем тщательнее перечитывал собственноручно написанные строки, тем сильнее становилось ощущение, что он, Ермолин, прожил свои годы не зря. При нем окрепшая Москва снова стала строиться из камня, а русские люди вспомнили о памятниках своего славного прошлого. И не просто вспомнили, стали заботиться о них. А он, Ермолин, не просто жил в это время. Он был первым, кто своими руками обновлял древние храмы владимирской земли, первым, кто после очень долгого перерыва стал резать фигуры из белого камня, и, наконец, именно он, и никто другой, возвел первую в Московском государстве величественную одно-столпную палату. Наверняка он сделал бы и еще больше, если бы не великий князь, не распри и хитрости…

И чем сильнее крепла у Василия Дмитриевича эта убежденность, тем явственнее становилось ощущение, что в переписанной им летописи чего-то недостает. Чего-то существенного и, может быть, даже самого главного. Все было на месте: смены князей и митрополитов, походы за объединение русских земель, освобождение от татарского ига, а какого-то последнего, главного слова все же недоставало.

Недоставало оценки времени. Оценки, которая явно определила бы его, Ермолина, личное отношение ко всему происходившему и происходящему. А как, каким образом, в каких словах высказать это свое мнение? Собственными словами — нельзя. Такое Василий Дмитриевич понимал хорошо. Нельзя хотя бы потому, что потом найдутся люди, которые станут говорить: Ермолиным-де двигали личная обида и желание свести счеты. Нет, нельзя так. Надо что-то придумать. Слова должны быть честные, справедливые и умные. Коротко и ясно выразить то, что уже многие годы лежало на душе обидой и примирением, чувством протеста и сознанием неизбежности, горечью и умудренностью.

А счастливый случай тут как тут. Василий Дмитриевич еще ходил, думал, а счастье само к нему привалило. Вечером постучался к нему в дом государев дьяк Василий Мамырев.

Разговор свой дьяк начал издалека. Поинтересовался здоровьем, расспросил, как здравствуют сын, дочь, доволен ли Василий Дмитриевич снохой, зятем. Потом заговорил о книгах, о библиотеке Ермолина. И только тогда вытащил из-за пазухи небольшую тетрадку.

— Вот, Василий Дмитриевич, только из-за уважения к тебе… Сказание очень прелюбопытное… О многих странах и чудесах написано…

— Что же это за чудеса?..

— А ты сам посмотри… Может, слышал о таком человеке — Никитине Афанасии?

— Не слыхивал…

— А зря.

— Это почему же?

— А потому, что побывал этот торговый человек в самой Индии. И все, что видел, все, что слышал, аккуратно записывал. Только вот домой не вернулся. Упокой, господи, его душу… Умер в Смоленске на обратном пути. Записи его верные люди мне передали… Я тебе принес показать. Как уважаемому человеку. Может, интересует тебя эта книжица. А то я сейчас деревеньку прикупить хочу. Вот и собираю деньжонок…

— Спасибо тебе. Оставь записи. Прочитаю их быстро и тут же извещу тебя…

Мамырев ушел, а Василий Дмитриевич принялся за чтение. И с первой же страницы его увлек образный рассказ наблюдательного купца из Твери. Всю ночь напролет, вплоть до рассвета, Василий Дмитриевич сопереживал вместе с Никитиным его нелегкое путешествие по Волге, Каспийскому морю, через Персию в Индию.

Ермолин далее с какой-то благодарностью отметил, что Никитин не очень распространялся о нравах и обычаях Персии, уже хорошо знакомых российским купцам. А вот рассказ об Индии он читал с вниманием и интересом. Любопытно было узнать, как живут индийские бояре и пахари, как торгуют тамошние купцы и выезжает на прогулку бедерский султан. Триста слонов, тысяча коней, сто верблюдов и триста наложниц, сопровождавшие хана на прогулке, поразили воображение Ермолина и вместе с тем заронили в душу сомнение — уж не сказки ли все эти описания? Йо вдруг наткнулся на фразу, которая заставила его прервать чтение, задуматься и вновь перечитать ее вторично. Да, то были именно те слова, которые он, Василий Дмитриевич, так настойчиво искал для летописи. Те самые слова и мысли, которые помогут будущим поколениям правильно понять и оценить его, Ермолина, время.

Теперь Василий Дмитриевич твердо знал, что эта рукопись обязательно должна принадлежать ему. Он заплатит за нее столько, сколько запросит Мамырев.

Ермолин готов был прямо сейчас, не дожидаясь дня, бежать к дьяку и немедленно стать владельцем записок Никитина. Но он не сделал этого. Не сделал, чтобы не уронить своего достоинства. И, дожидаясь положенного для свидания с дьяком часа, Василий Дмитриевич еще и еще раз продумывал, как окончательно завершить свой последний труд — рукописный памятник своей эпохе, памятник ее искусства и культуры.

Он прикажет заново переписать сказание Никитина, а затем переплетет его вместе со своей летописью. В этой объемистой книге несколько строчек будут написаны чуть-чуть крупнее остальных. И Василий Дмитриевич с радостью и удовольствием перечел эти навсегда теперь запомнившиеся строки:

«Да сохранит бог землю Русскую! Боже сохрани! Боже сохрани! На этом свете нет страны подобной ей! Некоторые вельможи Русской земли несправедливы и недобры. Но да устроится Русская земля!»

СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ

Итальянец возвел главный собор русской земли — Успенский. Итальянец построил ныне существующий Архангельский собор — усыпальницу московских великих князей и государей. Итальянцы начали строительство теперешней колокольни Ивана Великого. А вот перестройку своей домовой церкви — Благовещенского собора, в подземельях которого хранилась государева казна, Иван III поручил отечественным мастерам — псковичам.

Некоторые ученые предполагают, что то были уже известные нам Кривцов и Мышкин.

В 1482 году они разобрали старый, обветшавший храм, оставив только глубокий белокаменный подклет. Он сохранился и по сей день. Внутри подклета на белокаменных стенах до сих пор можно разглядеть древние «граффити» — различные подписи, процарапанные москвичами XIV и XV столетий.

Старый подклет обложили снаружи белым камнем ровно настолько, чтобы стал он по размеру равен величине нового собора в плане. В 1484 году начали мастера кладку стен. Пять лет длилось строительство. И вот рядом с великокняжеским дворцом поднялся высокий, стройный, квадратный в плане храм.

С трех сторон на уровне подклета его окружала открытая галерея — гульбище с двумя широкими лестницами-всходами со стороны Соборной площади. В северо-западной стене была устроена лестница на балкон — хоры для женской половины великокняжеской семьи. От молящихся хоры отделялись тонкой кирпичной стеной с окошками. Деревянный переход соединял хоры прямо с великокняжеским дворцом.

В новый собор перенесли из старого иконостас с иконами Феофана Грека, Андрея Рублева, Прохора С Городца. А в 1508 году Феодосий, сын знаменитого живописца Дионисия, вместе с товарищами расписал все помещение храма. В галерее храма были изображены московские князья, а также древнегреческий философ Аристотель, легендарный Гомер и древнеримский поэт Вергилий.

Первоначально собор имел три барабана с куполом. Один большой — центральный. И два поменьше по углам восточной стены.

В 1562–1564 годах по велению царя Ивана Грозного галерею перекрыли, а на сводах перекрытия по четырем углам соорудили маленькие часовенки с куполами. Тогда же по углам западной стены возвели еще два барабана с куполами. Храм получился девятикупольным. Он стал похожим на изукрашенную, усложненную пирамиду, стоящую на кубическом постаменте.

В 1572 году в восточном углу южной галереи было сооружено особое помещение — притвор. Наружная пристройка появилась в результате самых неожиданных событий. В том году царь Иван IV без разрешения церкви женился в четвертый раз. Церковь, не смея отлучить царя, объявила его «оглашенным». Так в древности называли язычников, готовых принять христианскую веру. В самый торжественный момент церковной службы священник провозглашал: «Оглашенные, изыдите», — и все язычники покидали собор. А царь Иван Грозный при этом возгласе уходил в специально выстроенный притвор.

РОЖДЕНИЕ БУДУЩЕГО

з Италии в Москву приехали молодые архитекторы Марко Руффо и Антонио, которого москвичи тут же окрестили Антоном Фрязиным. Итальянцы привезли посылку Аристотелю. В объемистом ящике лежали аккуратно сложенные книги, немного пряностей, кое-какие инструменты и несколько полюбившихся домашних мелочей, без которых обычно тоскуют люди на чужбине.

Вместе с посылкой пришли письма от родных, знакомых. Одно было от городских властей Болоньи.

На родине стало известно, что мессир Аристотель Фиораванти завершил строительство главного собора Московского государства и теперь имеет возможность вернуться домой. Болонья ждет Аристотеля. Жители города бережно сохраняют деревянную модель Палаццо дель Подеста, которую он самолично исполнил в 1472 году. Мессиру Фиораванти еще предстоит перестроить старое здание дворца в соответствии с моделью. В конце письма городские власти извещали зодчего, что ими направлено послание князю московскому с просьбой отпустить Аристотеля.

Читая и перечитывая письма, Фиораванти представил себе, как он снова гуляет по улицам милой Болоньи. Могучие атланты у подъездов дворцов, казалось, радостно улыбаются ему. Молоденькие девушки на перекрестках предлагают цветы. В тени широких галерей прохаживаются веселые, шумные студенты. И от нагретого камня домов, от мостовых веет приятным родным теплом. Это была родина. Но тут же как контраст возникла другая картина: кривая улица с огромной лужей посредине. Бесконечные деревянные заборы с обеих сторон и зимние морозы, способные превратить человека в сосульку. А в последнее время появилось еще тяжелое чувство страха за свою свободу, за свою жизнь. Этот страх страшнее самых ужасных морозов. Убежать от этого страха нельзя. И куда бежать, когда московский государь не желает сейчас отпускать его. Фиораванти припомнил, как совсем недавно на Москве-реке зарезали, точно барана, его соотечественника — врача, не сумевшего вылечить какого-то татарского князька Каракучу. Припомнил и зябко передернул плечами.

И снова мысли перескочили к родной Италии, в Милан, по улицам которого, наверное, гуляет сейчас его ученик Пьетро. Не выдержал Пьетро. Затосковал по близким, по друзьям, по небу, золотому от летнего зноя. Фиораванти долго тогда уговаривал Пьетро остаться. По-всякому объяснял, что только в Московском государстве сможет он прославить свое имя, но Пьетро не слушал разумных доводов. Великий князь разрешил ученику уехать, зная, что учитель остается. Так и уехал Пьетро, пообещав, правда, вернуться.

А учитель теперь сам уже не в состоянии терпеть. Он сам сейчас напишет еще одну просьбу великому князю и государю.

Весь этот вечер Фиораванти писал прошение. Писал, рвал, снова писал. Он старательно подбирал самые почтительные выражения, самые вежливые слова. Ссылаясь на свой преклонный возраст, на старческие недомогания, на теперешнюю бесполезность для Москвы, Аристотель упрашивал великого князя отпустить его умереть на родину…

Государь Иван Васильевич был возмущен письмом итальянца. Как посмел этот иноземец, которого он осыпал столькими милостями и даже принимал как близкого друга, проситься домой именно теперь, когда он, Иван III, поделился с ним своими тайными планами — решительного похода на Тверь и полной перестройки Московского Кремля. Ведь итальянец не только хочет отказаться от всего этого, но даже может разболтать об этих планах врагам… Казнить его. Казнить самой лютой казнью. Но лукавый Федор Курицын, переждав, пока утихнет первый гнев, подсказал:

— Лишить Фиораванти жизни, государь, мы всегда успеем. А итальянец нам пока нужен. Может, лучше припугнем его для порядка. Посадим итальянца для пользы дела в подвал дома Антона Фрявина. Ну, а если Аристотель и после сего не смирится, то намекнем, что казним поначалу сына его Андрея — за распространение еретических мыслей…

Вскорости после всех этих событий летописец, записывая историю казни неудачливого врача, вставил и короткое сообщение о судьбе Аристотеля Фиораванти: «Бояся того же, начал проситься у великого князя в свою землю; князь же великий поймал его и, ограбив, посадил на Онтонове дворе за Лазарем святым».

В заточении дни тянутся невообразимо медленно. И только смена света и тьмы да заунывный колокольный звон напоминают, что где-то там, за стенами, продолжается вольная жизнь, полная забот и треволнений. Сидя в подземелье, Аристотель все время пытался представить себе, какова она сейчас, эта свободная жизнь, припоминал ушедшие месяцы и годы и те блага, которые не умел тогда оценить по-настоящему. И с горечью думал о том, что наверняка погибли все его бумаги. Особенно жалко было дневниковых записей о всем увиденном и услышанном в русской земле.

А когда, как казалось, наступали минуты безысходного отчаяния, Фиораванти брался за книгу, которую разрешили ему взять с собой, — любимую «Божественную комедию великого Данте Алигьери.

Книга была напечатана в 1472 году, как раз в тот год, когда он закончил модель Палаццо дель Подеста. Модель, так и не претворенную в жизнь.

Строгие, чеканные стихи Данте приносили забвение. И, размышляя в который уже раз о превратностях судьбы, Фиораванти вновь и вновь перечитывал слова другого скитальца:

Ты будешь знать, как горестен устам

Чужой ломоть, как трудно на чужбине

Сходить и восходить по ступеням.

И все же Аристотель вынужден был приняться за работу. Как-то вечером Антонио, принеся ужин, успел шепнуть, что сын Андрей тоже брошен в темницу. Во имя спасения сына Фиораванти начал вычерчивать будущие крепостные сооружения Кремля. На белых листах бумаги возникли ровные столбики цифр и четкие рисунки проездных ворот южной стены с потайным ходом к реке. Начав работу, Аристотель даже не заметил, как сам увлекся и стал вкладывать в нее весь свой опыт, все свои знания. Эта увлеченность заглушила в нем страх, обиду, неприязнь к великому князю.

Через три недели всегда любезный Федор Курицын лично пришел за ним и проводил его домой.

На крыльце его встретил Андрей, и они вместе вошли в комнаты, где все оставленное ими месяц назад стояло и лежало на своих местах. Исчезли лишь книги и дневники. Чуть позже Аристотель узнал, что их самовольно сожгли слуги. Те самые слуги, которых прислал ему много лет назад Иван III. Жгли весело, охотно, точно уничтожали самого опасного врага. Побоялись тронуть только план будущего дворца великого князя. Да и то потому, что была привешена к нему печать государя из красного воска: Георгий Победоносец на коне.

Испугавшись непривычного вида пустого книжного шкафчика, Фиораванти быстро сунул том Данте под подушку постели. Теперь этот томик был последней вещью, которой он еще всерьез дорожил. Принесенные же из заключения чертежи он бросил на широкий стол. Работу над ними следовало продолжать, а значит, продолжалась и жизнь.

Он вычерчивал массивную угловую башню с глубоким колодцем внутри. Потом ночами рисовал, придумывал, считал, как лучше, как проще соорудить механизм для непрерывного подъема воды наверх. Затем принялся обдумывать шлюзы на реке Неглинке, через которые пойдет вода в ров на Красной площади. Работы было много, но не было уже прежних сил, прежней энергии. Иногда начинались сильнейшие головные боли. Казалось, что кто-то натянул на его поседевшую голову железный обруч и все туже и туже затягивает его.

В такие дни Аристотель не вставал с кровати. Он целиком отдавался воспоминаниям и раздумьям. Последнее время его все больше и больше волновал мучительный вопрос: во имя чего он трудится сейчас? Чтобы через четыре-пять столетий люди восхищались его работой и вспоминали его, Аристотеля, имя? Но тогда даже мальчишки будут знать больше, чем он. И эта общая доступность знаний облегчит жизнь простым людям, усложнит ее для мудрецов и наверняка изменит представления о красоте. Нет, во имя простой славы, во имя честолюбия бессмысленно растрачивать столько сил и энергии. Славу снискал и Герострат, который поджег храм Дианы Эфесской… Но разве это слава?

Его, Аристотеля, волнует другая цель.

Когда-то великий Фидий создал в древних Афинах статую Зевса Олимпийского. Статуя была столь совершенна и великолепна, что люди, глядя на нее, начинали еще сильнее верить в бессмертие и величие богов. Творения гения укрепляли дух древних афинян. Во имя такой цели, во имя стремления превознести и возвеличить разум человека трудился он, Аристотель Фиораванти, всю жизнь. Ему хотелось скорее увидеть окружающих его людей гордыми, лишенными страха и самостоятельными в своем поведении, в своем мышлении. Человек рожден для настоящего. Он может многое взять от прошлого, оставить, если в состоянии, что-то для будущего, но жить он должен сегодня. И во имя этого реального сегодня Аристотель готов был строить общественные здания, возводить соборы, придумывать механизмы, облегчающие труд, и даже отливать пушки. Он понимал, что его мечты о рождении нового, свободного и разумного человека еще неисполнимы и бог весть когда исполнятся, но он понимал и другое — кто-то должен трудиться сегодня во имя этого завтра, кто-то должен первым познакомить юное Московское государство со всем лучшим, что уже достигнуто на его родине, в Италии. Этим первым будет он — Аристотель Фиораванти из Болоньи. Во имя такой цели, во имя такой славы он должен и будет работать.

И снова исчерканные, испещренные цифрами и рисунками листы бумаги загромождали его стол.

Так незаметно прошел год и начался второй. Теперь по вечерам в покоях Аристотеля было всегда полно народу. Приходили за советом и помощью строители Марко Руффо и Антонио Фрязин, пушечные и литейные мастера Павел Дебосис и Яков. Для каждого находились время и добрые слова поддержки.

С оказией отправил Аристотель большое послание своему ученику Пьетро. Только теперь он называл его полным именем, Пьетро Анточио Солари, как самостоятельного. взрослого мастера. Фиораванти напомнил Пьетро о данном слове вернуться в Москву и просил сдержать это слово. Он подробно описал ему проект новой московской крепости и, упомянув о своих старческих недомоганиях, предложил Солари принять на себя руководство всеми работами. «Вы сможете, — писал Аристотель, — возвести здесь самую современную, самую могучую крепость из существующих ныне и тем самым прославить свое имя как великого мастера и архитектора».

Уносясь в своих мечтах далеко вперед, Фиораванти уже видел, как он передает все свои чертежи и расчеты вернувшемуся Пьетро. Он, и только он, станет наследником и продолжателем его дела. Увы, как ни грустно, но сын Андрей архитектурой не интересовался.

Наконец наступил день, когда Аристотелев план перестройки Московского Кремля начал претворяться в жизнь. 9 марта 1485 года Антон Фрязин заложил на берегу Москвы-реки первую большую стрельницу — башню с тайным подземным ходом к воде. И, глядя на озабоченного Антонио и на стоящего рядом с ним Марко Руффо, посерьезневшего от торжественности момента, Фиораванти осознал, что теперь его чертежи и проекты уже не пропадут и дело его нашло добрых и верных последователей.

В этот же вечер Аристотеля пригласили к великому князю. И снова, как десять лет назад, государь принял его ласково, а беседуя, все время пытался крутить пуговицу на камзоле. Заглядывая в поблекшие от старости глаза итальянца, великий князь интересовался здоровьем, спрашивал, не нуждается ли в чем-нибудь Аристотель, как подвигается работа, и особенно подробно выведывал о делах в Пушечной избе — нельзя ли как-нибудь ускорить литье осадных орудий. А прощаясь, повелел готовить всю московскую артиллерию к решительному походу на Тверь. И сказал это таким тоном, что Аристотель понял: никаких отговорок и возражений быть не может…

Теперь по утрам к Аристотелеву дому подъезжал в уютном возке пушкарь Яков. Он отвозил престарелого мастера за Неглинку, туда, где неумолчно скрипели большие водяные колеса, а плавильные печи дышали иссушающим жаром.

С утра до позднего вечера Фиораванти мерил калибры отлитых орудий и ядер, проверял формы для отливки новых пушек. Порой выпадали дни, когда Аристотель забывал пообедать, и тогда по вечерам с жадностью набрасывался на еду. Только утолив голод и устроившись поудобнее в кресле, он в состоянии был начать разговор с Андреем или с Марко, зашедшим проведать наставника.

В один из таких вечеров, когда старый мастер уже собирался ко сну, слуга рассказал ему, что нынче поутру скончался московский архитектор Василий Дмитриевич Ермолин.

Аристотель помнил этого русского мастера. И Фиораванти вдруг стало грустно, что умер еще один образованный, талантливый человек, который, увы, так и не сумел до конца использовать свои силы и свои возможности. Как сказал бы его великий соотечественник Альберти, Ермолин не сумел «жить без заботы о тленных и бренных вещах судьбы». Не сумел только потому, что испугался опередить свое время…

Стоя в дверях своей спальни, Аристотель еще раз обратился к Руффо:

— Примите добрый совет, Марко. Обязательно побывайте в Троице-Сергиевом монастыре и внимательно осмотрите палату Ермолина. Вы поймете, что это творение большого мастера, у которого можно кое-чему поучиться. А при желании архитектура этого здания может немало рассказать о культуре и вкусах московитов… Очень вам советую, Марко…

СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ

После 1480 года у Москвы остался только один серьезный соперник — Тверское княжество. Еще не забыли правители Твери, как были они великими князьями всея Руси, как когда-то считалось, что Москва живет по их воле. Не могли они забыть тех времен и все пытались строить козни государю Ивану III.

В 1483 году тверской князь Михаил Борисович заключил тайный договор против Москвы с литовским государем Казимиром IV. Прознав об этом, Иван III двинул свои полки через границу Тверского княжества. Там, где проходило войско Москвы, оставалась черная, выжженная, разоренная земля. Испугавшись, Михаил Борисович быстро испросил пощады у Ивана Васильевича и заключил с ним договор, по которому обязан был именовать себя «младшим братом московского великого князя».

Трудно сейчас сказать, что сыграло решающую роль — честолюбие Михаила Борисовича или влияние жены, внучки Казимира IV, но только в 1485 году тверской князь вновь начинает тайный сговор против Москвы с Литовским государством. «Ежели мы, — писал Михаил Борисович Казимиру, — заедино не ударим на Москву нечаянно, то Иван отымет у меня половину Тверской земли, а у тебя половину Литвы».

Ивану III стало известно об этих переговорах, и 21 августа 1485 года московское войско выступило к Твери. Под охраной лучших конных полков двигался огромный пушечный обоз, которым командовал Аристотель Фиораванти.

Восьмого сентября московские полки обложили со всех сторон Тверь, но штурма города не начинали. Чтобы избежать напрасного пролития крови своих воинов, Иван III повелел Фиораванти вести непрерывный обстрел Твери из всех пушек.

Четыре дня неумолчно ревели московские орудия. А в понедельник двенадцатого сентября стало известно, что бывший тверской князь Михаил Борисович тайно навсегда бежал в Литву. Тверское княжество навечно присоединилось к Московскому государству.

После осады Твери, когда особенно отличились пушкари Аристотеля Фиораванти, после 1485 года имя итальянского мастера в русских летописях больше не упоминается.

СМЕРТЬ ФИОРАВАНТИ

еяли на ветру разноцветные стяги. Гремели тулумбасы, завывали волынки. Полки двигались с песнями и свистом, заглушавшим порой бойких ложечников и гудошников. Московское войско возвращалось с победой домой. Довольные и радостные воеводы ехали в окружении верных дружинников. Они уже предвкушали награды, подарки и дележ богатой добычи. Гордая Тверь, извечная соперница Москвы, была взята малой кровью. Теперь под рукой московского государя объединилась вся русская земля.

Отстав на сутки от торжественно выступающего войска, тащился обоз с ранеными. Усталые мужики тянули под уздцы невзрачных крестьянских лошаденок. Мужикам было не до веселья. То тут, то там слышались беспрерывные стоны и вскрики: телеги на ухабах здорово потряхивало. И кто-то бесконечно тянул на одной ноте: «Пи-ить! Пи-ить!..»

Позади обоза, позади густого облака желтой пыли, висевшего над дорогой на много верст, медленно ехала одинокая повозка. На охапках сена, на пуховых перинах, укрытый жарким тулупом, лежал больной Фиораванти. Вокруг телеги ехали верхами сын Андрей, пушечный мастер Яков, ученики его Иван и Басюк да еще три молодых парня из пушечного обоза. Их прислал государь: заболел сам начальник всей московской артиллерии.

У больного был жар. Он метался, пытаясь сбросить тяжелый тулуп и выкрикивая слова команд, точно продолжал руководить боем: «Наводи… Все разом… Уксусу не жалей… Остужай, остужай пушки… Уберите жаровни… Душно… Почему не убирают жаровни…»

На короткое время Аристотель впадал в забытье. Тогда телегу останавливали, чтобы не потревожить сон больного.

Андрей решил на ночлег не вставать. Торопился в Москву. Может, там врач-соотечественник облегчит страдания отца. Так и продолжали ехать в темноте, послав вперед одного пушкаря с факелом. К рассвету Аристотелю стало немного лучше. Они уже подъезжали к Москве, когда Фиораванти приподнялся и слабым голосом попросил переодеть его. Тщетно убеждал его Андрей немного потерпеть, доказывая, что скоро, совсем скоро приедут домой. Аристотель настойчиво просил чистую рубаху. Старик возница остановил лошадей и, обернувшись к Андрею, сурово пробасил:

— Готовится батя. Уважить надо…

С помощью пушкаря Якова больного поспешно переодели. Теперь он лежал успокоенный, только изредка перебирая по рубахе правой рукой. Будто хотел снять с нее что-то.

Поднялось солнце. Оно осветило уже видневшийся вдали белокаменный Успенский собор. Огромной сияющей глыбой возвышался он на кремлевском холме над всей Москвой, над окрестными деревнями и селами.

Аристотель вдруг попросил приподнять его. Он посмотрел на собор, на солнце. Потом вдруг откинулся на бок. Андрей наклонился к нему и услышал тихий шепот:

— Болонья… Кремль… Солари…

Потом Аристотель тяжело захрипел, дернулся и затих навсегда.

Старый возница снял шапку. Пушкарь Яков уронил голову на шею лошади. Его широкие плечи мелко-мелко тряслись…

Через несколько часов въехали в Москву. Андрей приказал вознице ехать вкруговую, мимо Пушечной избы, мимо недавно начатых Тайницких ворот, мимо Успенского собора в Кремле.

Аристотель Фиораванти, знаменитый итальянский инженер и зодчий, который всю жизнь любил только строить и не любил разрушать, навечно простился со своими работами.

СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ

Нынешний Кремль, сооруженный при Иване III, занимает площадь около 28 гектаров и обнесен могучей каменной стеной протяженностью в 2285 метров.

Высота стены в зависимости от рельефа кремлевского холма изменяется от 5 до 19 метров, а толщина — от 3,5 до 6,5 метра.

Для неприступности крепости со стороны посада (Красной площади) в 1508 году вдоль кремлевской стены вырыли ров глубиной 9 метров, а шириной 34 метра. Ров облицевали камнем, а по обеим сторонам его воздвигли дополнительно небольшие крепостные стены с зубцами. Деревянные подъемные мосты вели через ров к воротам Фроловской (Спасской) и Никольской башен. В XVI веке, чтобы предохранить южные стены и башни от размыва полой водой, вдоль Москвы-реки была возведена еще одна не очень высокая кирпичная стена. Она была разобрана во второй половине XVIII века архитектором Баженовым.

Всего в кремлевской стене восемнадцать боевых башен и одна маленькая, декоративная, стоящая прямо на стене рядом со Спасской. По углам каменного треугольника поднимаются круглые башни. А вдоль сторон выстроились в ряд башни квадратные. Из всех башен, кроме угловых, можно выйти на стены. Во время обороны крепости воины могли быстро перебегать с одного участка на другой. По своей ширине (от 2 до 2,5 метра) вымощенные камнем боевые площадки стен напоминают тротуар новой московской улицы.

Внутри некоторых участков стены, там, где опасность вражеского приступа была особенно велика, проложены специальные закрытые галереи. По таким галереям отряды воинов могли передвигаться скрытно от наблюдателей противника.

Для предохранения от вражеских подкопов со стороны противника в Кремле было сделано множество различных тайных ходов и «слухов». В 1894 году на глубине свыше 10 метров был обнаружен один такой потайной ход. Он начинался у Тайницкой башни, шел под всем Кремлем к Никольской, тянулся подо рвом к Красной площади, где к нему пристроена обширная, с каменными стенами и сводами зала, и выходил на Никольской улице (теперь улица 25-го Октября).

Московский Кремль почти полностью сохранил пространственно-планировочную композицию времен Дмитрия Донского. Эта композиция была рождена традиционными требованиями древнерусского крепостного строительства и жизненными интересами молодого, растущего города, ставшего со временем столицей могущественного государства.

МОСКОВСКИЙ КРЕМЛЬ

т зари до зари гудит Московский Кремль. Стоит над городом надсадное уханье, грохот сваливаемых бревен, глухие удары таранов, звон железных листов. По велению государя всея Руси Ивана Васильевича заново перестраивают стены и башни Кремля.

Тысячи мужиков, согнанных отовсюду, трудятся не покладая рук до седьмого пота, до боли в плечах и пояснице. А заправляют делом, командуют всем три итальянца: Антонио Фрязин, Марко Руффо и Пьетро Солари. Последний над всеми старший.

Люди поговаривают, что этот Петр уже бывал в Москве еще мальчишкой. Приезжал вместе со своим учителем строить Успенский собор. Только из-за хлипкого здоровья решил уехать обратно в Италию. Теперь вот окреп и опять вернулся. Маленький, вертлявый, смуглый, целый день носится верхом из одного конца города в другой. Уж очень похож он на беса. А ругаться начнет, так обязательно по-русски кричит. Слова коверкает, а все равно кричит.

Сам государь относится к архитектору Петру с уважением. Придет на стройку, встанет и стоит смотрит, как идет работа, как растут новые стены. И никогда сам первый к итальянцу не обратится. Ждет, когда тот накричится на рабочих, укажет, кому что делать, и только после этого заговорит с ним, и станут они вместе какие-то бумаги смотреть. Старики шепотом рассказывают, что в этих бумагах вся сила иноземцев. А завещал их Петру Соларию померший фрязин Аристотель — тот самый, что построил Успенский собор и первым на Руси начал лить медные пушки.

В побасенках стариков, в слухах, гулявших по Москве, была своя, и немалая, доля истины. Когда ранним летом 1489 года Пьетро Антонио Солари прибыл в Москву, Марко Руффо передал ему все оставшиеся чертежи Фиораванти и запечатанное письмо. О чем говорилось в том письме, Марко не знал, а Пьетро ему не рассказал. Только все видели, как иногда Солари доставал из кармана сложенную вчетверо бумагу, снова перечитывал ее, а потом уходил бродить вдоль старых стен. После таких прогулок Солари отдавал новые распоряжения: увеличить высоту стены в одном месте и прекратить строительство в другом. Изредка Пьетро уезжал на другую сторону Москвы-реки и там, присев на какой-нибудь пень, пристально вглядывался в открывавшуюся панораму.

Со стороны Кремль выглядел гигантским разворошенным муравейником. Строительные леса, поднимавшиеся на равных концах продолговатого холма, напоминали торчащие во все стороны иголки от елей-вели-капов. По лесам суетливо бегали маленькие фигурки людей-муравьев. Иногда с грохотом, поднимая облако пыли, рушилось какое-нибудь строение, а через несколько дней на этом месте вырастала ажурная решетка строительных лесов.

Новая Москва обретала свой собственный внешний облик, свое собственное лицо. Приезжие из других русских земель, глядя на строения из красного кирпича и белого камня, начинали перешептываться, что столица-де становится слишком похожей на латинские, западные города. Прибывавшие же в Москву иноземные послы и путешественники, осматривая новые кремлевские стены, башни, здания, с неподдельным восхищением говорили о красоте и величавости русской национальной архитектуры.

Преисполненный чувством гордости за «своих фрязинов», как он их теперь именовал, великий князь и государь иногда даже сам водил иноземцев по Кремлю, с удовольствием показывая новые каменные здания. А таковых насчитывалось уже немало. За годы, прошедшие со дня смерти Аристотеля и до приезда Пьетро Солари, построил Марко Руффо новую круглую Беклемишевскую башню в юго-восточном углу Кремля и Набережную государеву палату с открытой галереей вместо первого этажа, совсем как у лучших дворцов Болоньи — родины великого Фиораванти. До приезда Солари успел Руффо заложить фундамент и будущей Грановитой палаты, где предстояло московскому государю принимать иноземных послов. Помня совет Аристотеля, выбрал Марко как образец для подражания трапезную палату Ермолина в Троице-Сергиевом монастыре.

Приехав в Москву, Солари ничего не стал менять в начатых работах. Он только предложил свою помощь Руффо в строительстве Грановитой палаты. И Марко с радостью принял ее. Тяжелая и ответственная задача стояла перед ним: соорудить на втором этаже палаты огромный и светлый квадратный зал — самый большой на Руси. Солари охотно принялся за расчет толщины столба в центре зала, столба, который один должен был нести на себе всю тяжесть сводов.

Брать на себя самую трудную, самую главную работу было просто в характере Солари.

В 1490 году он сам заложил одновременно две башни: Боровицкую, прикрывавшую с запада княжеский дворец, и Константино-Еленинскую, с воротами на Великую улицу.

Строить круглую Свиблову башню в юго-западном углу крепости доверили Антону Фрязину, а стену между ней и Боровицкими воротами Солари решил возводить сам.

В то утро, когда мощные тараны должны были разбить старую стену, возведенную Василием Дмитриевичем Ермолиным, Солари долго не решался подать сигнал к началу работы. Острая жалость и грусть вдруг охватили его. Он вдруг представил себе Ермолина, стоящего рядом с ним, и его полные ужаса и отчаяния глаза. Такое ведь может случиться и с ним, Солари. Пройдут десятилетия, и кто-нибудь решит, что для пользы дела необходимо уничтожить его труд, его произведение.

Рассердившись на себя за излишнюю сентиментальность, Солари передал командование всеми работами Антону Фрязину, а сам ушел домой. Лишь через несколько дней, когда умолк беспрерывный стук таранов и грохот падающих обломков, Солари снова пришел на стройку. Перед ним, очищенный от камней и земли, лежал открытый фундамент самой первой каменной кремлевской стены. И был этот фундамент столь прочен и столь надежен, что Солари решил возводить новую стену прямо на нем.

В 1491 году, когда настала пора ломать ермолинскую Фроловскую башню с надвратной церковью святого Афанасия, он опять поручил эту работу другому: Марко Руффо. А сам в это время начал возводить башню Никольскую. Потом оставил на время Никольскую и вместе с Руффо принялся за строительство Фроловской. Он беспрерывно спешил, точно боялся не успеть что-то сделать, упустить нечто важное. Еще не закончена была Никольская башня, а Солари уже начал класть фундамент башни Собакиной.

Правда, случалось так, что в самый разгар строительных работ Солари исчезал неизвестно куда на день, а то и на два, на три. Точно сквозь землю проваливался. Когда Марко Руффо случайно услыхал эти слова, сказанные про своего друга, то весело рассмеялся. Он-то знал, что Пьетро действительно проваливается под землю: строит потайные ходы и камеры под Кремлем. Марко даже чуть-чуть завидовал Солари, что именно ему доверил государь столь важную и ответственную работу. Но еще больше опасался он за судьбу Солари. Иван III обладал характером суровым и скрытным, и кто знает, что может прийти ему в голову по окончании подземных работ — вдруг захочет уничтожить всех тех, кто принимал в них участие; сделает это, чтобы в тайне остался подземный Кремль для врагов.

Уже подходило к концу строительство крепостных стен вокруг кремлевского холма. Новые башни и прясла протянулись вдоль Москвы-реки, вдоль Красной площади и от Боровицких ворот до Свибловой башни. Оставалось только возвести стену вдоль реки Неглинки — соединить башни Собакину и Боровицкую, как неожиданно весной 1493 года приключилось несчастье.

На рассвете в дом Солари постучал испуганный староста каменщиков:

— Беда, мастер Петр! Беда! Вставайте скорее. Вода в башне прибывает…

Уже на ходу застегивая крючки и пуговицы, Солари заспешил к Собакиной башне.

В ее подземелье бил родник. Когда клали фундамент, для него выстроили специальную цистерну-колодец и сделали отводную трубу. В случае осады ключ мог снабжать защитников крепости питьевой водой. Но, видимо, грунтовые воды оказались ближе, чем предполагал архитектор, и теперь поднимавшаяся вода грозила размыть основание башни.

Целый день не выходил Солари из сырого, промерзшего подземелья. Чтобы узнать скорость притока воды, он приказал сначала вычерпывать ее ведрами. Потом, присев на валяющееся бревно, что-то чертил, считал и снова чертил. И только поздно вечером, указав, где и как проложить секретную трубу для сброса лишней воды в Неглинку, усталый и продрогший ушел домой.

Ночью у Пьетро Солари началась лихорадка. Он метался в постели, выкрикивал что-то бессвязное, звал кого-то на помощь.

Через три дня немножко полегчало. Солари пришел в себя, оглядел всех собравшихся и попросил принести чертежи Фиораванти. Перед ним стали поочередно разворачивать все листы. Слабым голосом Пьетро иногда просил подержать перед ним чертеж подольше. Он смотрел, внимательно разглядывая каждый штрих, и только изредка закрывал на минуту глаза. Никто из собравшихся даже не мог предположить, что больной Пьетро Антонио Солари мысленно совершает свою последнюю прогулку по Московскому Кремлю.

…Квадратные, круглые, восьмиугольные московские башни с плоскими крышами напоминали ему крепости родной Италии — Бризигеллы, Лучано, Милана. Даже стены с зубцами были похожи. Только там, дома, эти зубцы назывались сухо и холодно — «двугорбые гиббелиновские», а здесь о них говорили поэтично — «ласточкин хвост». Эта поэтичность ощущалась и во всем внешнем облике Московского Кремля. То взлетая кверху, то опускаясь вниз, крепостные стены как бы повторяли очертания высокого холма. И расстояния между башнями, хотя и не превышали дальности выстрела из мушкета, тоже были различны. Если глядеть на Кремль со стороны Москвы-реки, то на западном плече стены — от Свибловой башни до Тайницкой — поставили только одну промежуточную стрельницу. В этом конце за стеной высились островерхие крыши и шпили величественного государева дворца. Зато на восточном плече, в сторону к Беклемишевской башне, там, где за стеной укрылись небольшие деревянные и кирпичные домишки, построили целых три стрельницы. Угловые же башни, более высокие и массивные, резче подчеркивали контуры кремлевского холма…

Пьетро глубоко вздохнул и опять закрыл усталые глаза. Он выполнил завет учителя, дошедший до него через много лет в запечатанном письме.

Помни, писал Аристотель, тебе предстоит построить не замок воинственного рыцаря, гордого своими кровавыми подвигами, а столицу молодого, но уже могущественного государства. Помни, что этот народ велик и самобытен. Даже в годы страшного монгольского владычества сумел он сохранить свой язык, свою культуру. Не навязывай ему чужих вкусов. Я пишу тебе о том, что сам знаю и видел. Помни, что русская архитектура неразрывно связана с окружающей природой… Он, Пьетро Солари, всегда твердо помнил эти слова Аристотеля и сделал все, что мог.

Солари открыл глаза. Близкие и друзья склонились над ним в ожидании.

— Надпись! Надпись о моих работах…

Через два дня он умер. Его похоронили рядом с учителем. Еще через неделю из Москвы в Милан выехал государев посол с твердым наказом: пригласить в Россию друга и товарища покойного Солари, опытного зодчего Алевиза.

Вскоре после отъезда посла Марко Руффо и Антонио Фрязин по велению государя установили на Фро-ловской башне белокаменные доски с надписями: со стороны Красной площади на латинском, а со стороны Кремля на русском языке: «В лето 6999/1491 — авт./июля божию милостию сделана бысть сия стрельниц повелением Иоанна Васильевича, государя и самодержца всея Руси и великого князя Владимирского и Московского и Новгородского и Псковского и Тверского и Югорского и Вятского и Пермского и Болгарского и иных в 30-е лето государства его, а делал Петр Антонис от града Медиоланта».

Белые доски ярко выделялись на фоне красной кирпичной стены. И прохожие невольно останавливались и читали написанное.

В конце лета 1493 года к Фроловским воротам подскакал усталый и пропыленный всадник. Не обращая внимания на прохожих, на сопровождавших его людей, он сошел с коня, снял шляпу и тяжело опустился на колено. То был прибывший в Москву мессир Алевиз из Милана.

Ему теперь предстояло довершить великое дело, начатое еще Василием Дмитриевичем Ермолиным, продолженное Аристотелем Фиораванти и его верными последователями.

К 1499 году Алевиз закончил сооружение последнего отрезка крепостной стены вдоль берега реки Не-глинки. Потом он прокопал глубокий ров со стороны Красной площади, устроил подъемные мосты у Фроловской и Никольской башен, возвел плотину на Пе-глинке, из которой поступала вода в ров, и сделал еще много, много полезных дел…

На этом перестройка Кремля не закончилась. Она продолжается и сегодня. Каждая эпоха оставляет здесь, в сердце России, памятник своему времени.

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Иван III. Иностранная гравюра XVI века.

Письмо Ермолина пану Якову. Автограф.

Георгий Победоносец работы В. Ермолина для Спасской (Фроловской) башни. Фрагмент

Успенский собор во Владимире

Георгий Победоносец работы В. Ермолина (Юрьев-Польский).

Реконструкция Троице-Сергиевой лавры второй половины XV века. Слева — поварня и трапезная палата.

Закладка собора. Древнерусская миниатюра XVI века.

Успенский собор.

Письмо Аристотеля Фиораванти миланскому герцогу. Автограф.

Внутренний вид Успенского собора.

Благовещенский собор в Кремле.

Собакина башня.

Беклемишевская башня

Вид на Свиблову башню.

INFO

Овсянников Юрий Максимилианович

КРЕМЛЕВСКИЕ МАСТЕРА (Василий Ермолин, Аристотель Фиораванти) М., «Молодая гвардия»), 1970. («Пионер — значит первый»)

176 c. ИЛЛ.

Р2

Редактор Адель Алексеева

Художник Юрий Семенов

Худож. редактор Виктор Плешка

Техн. редактор Галина Петровская

Сдано в набор 23/IX 1969 г. Подписано к печати 7/I 1970 г. А00604 Формат 70х108 1/32. Бумага № 2, Печ. л. 5.5 (усл. 7,7) + 8 вкл. Уч. изд. л. 7.1. Тираж 100 000 экз. Цена 34 коп. Т. П. 1970 г., № 92. Заказ 1924.

Типография изд-ва ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия»,

Москва, А-30, Сущевская 21.

…………………..

FB2 — mefysto, 2022

О серии

«Пионер — значит первый» — серия биографических книг для детей среднего и старшего возраста, выпускавшихся издательством «Молодая гвардия», «младший брат» молодогвардейской серии «Жизнь замечательных людей».

С 1967 по 1987 год вышло 92 выпуска (в том числе два выпуска с номером 55). В том числе дважды о К. Марксе, В. И. Ленине, А. П. Гайдаре, Авиценне, Ю. А. Гагарине, С. П. Королеве, И. П. Павлове, жёнах декабристов. Первая книга появилась к 50-летию Советской власти — сборник «Товарищ Ленин» (повторно издан в 1976 году), последняя — о вожде немецкого пролетариата, выдающемся деятеле международного рабочего движения Тельмане (И. Минутко, Э. Шарапов — «Рот фронт!») — увидела свет в 1987 году.

Книги выходили стандартным тиражом (100 тысяч экземпляров) в однотипном оформлении. Серийный знак — корабль с наполненными ветром парусами на стилизованной под морские волны надписи «Пионер — значит первый». Под знаком на авантитуле — девиз серии:

«О тех, кто первым ступил на неизведанные земли,

О мужественных людях — революционерах,

Кто в мир пришёл, чтобы сделать его лучше,

О тех, кто проторил пути в науке и искусстве,

Кто с детства был настойчивым в стремленьях

И беззаветно к цели шёл своей».

Всего в серии появилось 92 биографии совокупным тиражом более 9 миллионов экземпляров.

Content

Юрии Овсянников
ВАСИЛИЙ ЕРМОЛИН
АРИСТОТЕЛЬ ФИОРАКАНТИ
*
КРЕМЛЕВСКИЕ МАСТЕРА
ИСТОРИЧЕСКАЯ ПОВЕСТЬ

ПРОЛОГ

СТЕНЫ КРЕМЛЯ

СВЯТОЙ ЕГОРИЙ

РОД ЕРМОЛИНЫХ

МОСКОВСКИЙ ЗОДЧИЙ

ВИЗАНТИЙСКАЯ ПРИНЦЕССА И ГОСУДАРЬ МОСКОВСКИЙ

ЗАКЛАДКА СОБОРА

КАТАСТРОФА

АРИСТОТЕЛЬ ФИОРАВАНТИ

ПУТЕШЕСТВИЕ К БЕЛОМУ МОРЮ

ПУШЕЧНАЯ ИЗБА

КНИГОЛЮБ

УСПЕНСКИЙ СОБОР

ЕРМОЛИНСКАЯ ЛЕТОПИСЬ

РОЖДЕНИЕ БУДУЩЕГО

СМЕРТЬ ФИОРАВАНТИ

МОСКОВСКИЙ КРЕМЛЬ

ИЛЛЮСТРАЦИИ

INFO