ИНТЕРНАЦИОНАЛИСТЫ

*

Юрий Дмитриев

ЭТИ ТРИ ГОДА…

ПУБЛИЦИСТИЧЕСКОЕ ПОВЕСТВОВАНИЕ

*

М. «Молодая гвардия». 1970 г.

О тех, кто первыми ступили на неизведанные земли,

О мужественных людях — революционерах,

Кто в мир пришел, чтоб сделать его лучше.

О тех, кто проторил пути в науке и искусстве.

Кто с детства был настойчивым в стремленьях

И беззаветно к цели шел своей.

ВЕЧНОЕ СЛОВО

В СЛОВАРЕ РЕВОЛЮЦИИ

(От редакции)

«С первым днем социалистической революции!» — такими словами приветствовал Владимир Ильич Ленин своих соратников утром 26 октября 1917 года. С этого дня началась новая эра в истории человечества.

Когда-то Фридрих Энгельс писал, что в результате революции короны будут валяться на мостовой. Так оно и случилось. Вслед за венцом российского императора буря народного гнева смела корону австро-венгерскую, а затем и германскую. Революционный праздник сверкнул над Венгрией. Зашатались троны других европейских монархий. Мир капитализма был потрясен и расколот, единая цепь империалистических государств разорвана. Возникновение стран народной демократии после второй мировой войны явилось прямым следствием революции 1917 года в России.

Эхо Великого Октября прокатилось по всем континентам. Рабочие Европы и Америки восторженно приветствовали возникновение Советского государства, ставшего опорой и светочем трудящихся всего мира. «Она русская, но все народы понимают ее язык» — так говорили о нашей революции французские горняки.

«Ваша борьба по своему существу — наша борьба. Ваша победа — наша победа…» — писали в своем письме к В. И. Ленину американские докеры.

Это было проявлением пролетарского единства, великой силы интернационализма.

В годы гражданской войны единство помыслов объединило людей разных национальностей и социального происхождения и многих привело в Россию, на защиту первой в мире социалистической революции.

С тех пор слово «интернационалист» появилось в словаре нашей революции как символ дружбы и братства, беззаветной верности коммунистическим идеалам.

Интернационалисты…

Большинство из них пришли в Россию дорогами войны.

Три с лишним года бушевала над миром империалистическая война. Три миллиона убитых, около шести миллионов раненых, два с половиной миллиона пленных — такова страшная дань, отданная Россией войне. Потери ее противников были не меньше: только пленных — немцев, австрийцев, венгров, чехов и словаков — было взято русскими войсками больше двух миллионов. По всей территории России раскинулись лагеря.

Да, многие интернационалисты пришли дорогами войны, пришли врагами России царской, чтоб через несколько лет или через несколько месяцев отдать свои жизни за Россию Советскую.

Конечно, не все военнопленные остались в России и с оружием в руках встали на защиту революции. Многие уехали на родину, едва представилась возможность, немало бывших военнопленных стали врагами русской революции. Но те, кто остался, стали ее верными солдатами.

В рядах Красной Армии сражались не только бывшие военнопленные. Немало иностранцев по разным причинам оказалось в России в те дни: одни очутились в России случайно, другие приехали специально посмотреть, что же происходит в этой стране; были революционеры, бежавшие со своей родины от преследования жандармов и полиции, были рабочие, приехавшие еще до войны или во время войны на заработки.

Около 200 тысяч иностранцев в годы гражданской войны вступило в ряды четырехмиллионной Красной Армии. Это были люди в обтрепанных шинелях, плохо говорившие по-русски, не знающие России, но они шли в бой и умирали за новую Россию. И всем им было близко и понятно слово «интернационализм».

Вступление в интернациональные части лучших представителей трудящихся и интеллигенции других стран свидетельствовало о том что зарубежные братья российского пролетариата воспринимали Октябрьскую революцию как близкую им. Интернациональные отряды формировались в Самаре и Орле, Астрахани и Перми, Муроме и Курске, Киеве и Полтаве. Владимир Ильич Ленин живо интересовался движением за создание соединений интернационалистов, напутствовал их, когда они отправлялись на фронты гражданской войны. Выступая 2 августа 1918 года на митинге Варшавского революционного полка, Владимир Ильич говорил: «Вам выпала великая честь с оружием в руках защищать святые идеи и, борясь вместе с вчерашними врагами по фронту — германцами, австрийцами, мадьярами, на деле осуществлять интернациональное братство народов. И я, товарищи, уверен, что если вы сплотите все военные силы в могучую интернациональную Красную Армию и двинете эти железные батальоны против эксплуататоров, против насильников, против черной сотни всего мира с боевым лозунгом: «смерть или победа!» — то против нас не устоит никакая сила империалистов».

Более чем пять десятилетий минуло с тех пор, как зажглась негасимая звезда Октября. На карте планеты мир социализма уже не сдавленная кольцом фронтов одна шестая часть земного шара. Его алым цветом окрашены значительные пространства Европы, Азии, он пламенеет у берегов Латинской Америки. Социалистической явью стала мечта тех интернационалистов-героев, боевым пером, пламенным словом, оружием защищавших революцию, плоды которой суждено увидеть их детям и внукам. Пример их яркой жизни и борьбы зовет новые поколения юных интернационалистов идти дорогами отцов, продолжать их дело, отстаивать самые светлые идеалы.

Мало еще книг для читателей-школьников об интернационалистах. Эта книга, написанная известным детским писателем Юрием Дмитриевым, — попытка рассказать о героях тех лет, об интернационалистах — представителях Польши и Болгарии, Франции и Америки, Германии и Финляндии, Румынии и Чехословакии. Это взволнованный публицистический рассказ.

Имена интернационалистов еще далеко не все известны; историки, красные следопыты продолжают открывать новые страницы интернационального движения. Только в ГДР за последнее время найдено около 50 новых имен немцев — защитников Октябрьской революции. Новые поиски, новые открытия, изучение жизни замечательных героев — дань уважения к великому пролетарскому братству. Ведь нашему поколению завещано как зеницу ока хранить и развивать интернационализм, который, по словам Ленина, «…на деле один и только один: беззаветная работа над развитием революционного движения в своей стране, поддержка (пропагандой, сочувствием, материально) такой же борьбы, такой же линии, и только ее одной, во всех без исключения странах».

«ЗА ВАШУ СВОБОДУ И НАШУ»

ПОЛЯКИ

К. Сверчевский

…Человек ушел из рабочего предместья Варшавы совсем молодым. И вернулся на родную Качью улицу через тридцать лет. Вернулся в запыленном, выгоревшем на солнце мундире, вернулся прославленным генералом, героем трех величайших в истории человечества сражений.

Тридцать лет. Сколько тысяч километров прошагал он за это время, сколько сотен пуль выпущено в него за эти годы! Но километры остались позади, пули пролетели мимо — он пришел в родную Варшаву, потому что должен был прийти, потому что не прийти не мог.

И поцеловал родную землю. За себя, за тех, кто остался лежать на берегах Волги и на земле Испании, за всех честных поляков, шедших в бой под знаменами, на которых было написано: «За вашу свободу и нашу!»

Больше ста лет назад, в 1831 году, польские революционеры провозгласили этот лозунг в знак союза с передовыми русскими людьми — ведь у них были общие цели, общие задачи: борьба против царя, против польских и русских капиталистов, против русских и польских помещиков.

Виселицы и каторга, расстрелы и тюрьмы — таков был ответ правительства царской России на лозунг демократов.

Но борьба продолжалась. И когда в России грянула пролетарская революция, рядом с русскими рабочими и крестьянами под лозунгом «За вашу свободу и нашу» встали поляки.

…Он шагал по Варшаве — обугленной, разрушенной Варшаве 1945 года. По этим улицам ходил Феликс Дзержинский. Нет, они не встречались, они не могли встретиться — Дзержинского арестовали первый раз в 1897 году — в год рождения Кароля.

Здесь, возможно, проходил и Ян Таврацкий. И его не видел Кароль — Таврацкого расстреляли кайзеровские солдаты в Крыму 24 апреля 1918 года. И еще с тысячами людей не встречался он. Но они, где бы ни были, сражались за свободную Польшу. И за них целует землю прославленный генерал Кароль Сверчев-ский.

Тридцать лет назад — в 1914 году — кайзеровские войска приближались к Варшаве, входившей вместе с частью Польши в состав Российской империи. Царское правительство начало срочно вывозить военные заводы и рабочих. Попал в Москву и двадцатилетний рабочий поляк Кароль Сверчевский.

А через три года Кароль с одним из первых красногвардейских отрядов врывается в Кремль — последний оплот контрреволюционеров в Москве. Красногвардеец Кароль Сверчевский — сын польского революционера — сразу и навсегда сделал выбор. Будто специально для него были написаны эти стихи, напечатанные в польской революционной газете «Трибуна», выходившей в России:

Штыки примкнуть! Под флаг червонный!

Пусть кровь горячая кипит.

На бой рабочих батальоны!

Пусть песнь свободная звучит.

Кароль стал красногвардейцем, потом красноармейцем. Рядом с ним сражались русские, украинцы, белорусы, чехи, китайцы, поляки Сражались за общее дело, не думая о национальности, о цвете кожи, о разрезе глаз. И в этой сплоченности была величайшая сила пролетарской революции.

Враги еще не могли понять этого. Они еще надеялись посеять вражду между революционными солдатами разных национальностей.

И когда стоявший в Белгороде Польский запасной полк перешел на сторону революции, ее враги пустили в ход испытанное средство: «Как?! Помогать русским?! Помогать москалям, которые нас угнетают?! Ни в коем случае! Пусть они перебьют друг друга, А мы образуем свое собственное государство, государство истинных поляков и даже близко не подпустим русских. Ведь русские и поляки всегда были, есть и останутся врагами».

Да, это было испытанное средство. Много лет вбивали в головы трудящимся полякам эти истины. Но теперь наступили другие времена, и польские рабочие и крестьяне, ставшие солдатами, узнали настоящую правду, поняли цену этой агитации. Были поляки, которым и при русском царе жилось прекрасно, были и русские, которые в «своем» государстве умирали с голоду.

Нет! Революционные солдаты не пойдут за «своими» панами!

«Провокаторов под суд! — заявили революционные солдаты. — Провокаторов, которые, прикрываясь священными лозунгами пролетарской революции, вызывают беспорядки в рядах солдат — борцов за рабочее дело, тех, которые для своих империалистических целей вооружали рабочего и крестьянина, формировали польские легионы для того, чтобы сегодня их использовать как оружие в борьбе против рабочих и крестьян…»

Но чем тверже революционные солдаты, тем яростнее нападки офицеров. В Минске, где тоже стояли польские части, генерал Довбор-Мусницкий и контрреволюционное польское офицерство поднимают мятеж против Советской власти. Часть солдат, поверив им, присоединяется к мятежу.

Первый польский революционный полк обращается к солдатам:

«Мы призываем обманутых этими провокаторами — верными псами международного капитализма — польских рабочих и крестьян, выступающих вместе с этими провокаторами против революционной России, бросить ряды контрреволюционных отрядов, отдать контрреволюционных заправил под суд польского и международного пролетариата, присоединиться к революционной рабоче-крестьянской республике.

Долой польскую международную буржуазию!

Да здравствует пролетариат и власть Советов!

Да здравствует Совет Народных Комиссаров!

Да здравствует борьба против мирового капитализма!

Да здравствует социалистическая революция!

Да здравствует II! революционный Интернационал!»

И те польские солдаты, которые поверили генералам и офицерам и вместе с ними участвовали в мятеже, теперь присоединяются к рабоче-крестьянскому правительству, переходят в революционный полк. Вскоре этот полк, насчитывающий недавно 4 тысячи штыков, превращается в мощное воинское соединение. Теперь в нем 17 тысяч человек. Контрреволюционеры выслали против него карателей. Попытались сломить революционный дух солдат голодом — полк сняли с довольствия. Но пролетариат Белгорода взял снабжение поляков на себя.

Пролетарская солидарность оказалась сильнее. И 23 ноября 1917 года представитель революционного полка, прибыв в Москву, сказал на заседании Московского Совета:

— Московский Совет рабочих и солдатских депутатов найдет полную поддержку в Польском революционном полку, найдет поддержку душевную, а если это только понадобится, то Московский Совет может рассчитывать на 16 тысяч штыков, имеющихся в распоряжении Польского революционного комитета.

Летом 1918 года Польский революционный полк прибыл в Москву. Но Кароль не мог повидать своих земляков — в это время он уже был на фронте, командовал одним из первых интернациональных батальонов гражданской войны. В батальоне, сражавшемся на Украине, говорили на разных языках — русском и чешском, польском и китайском, но все прекрасно понимали слова «свобода», «братство», «отвага», на каком бы языке они ни звучали.

Впрочем, они понимали друг друга и без слое. И когда захлебывалась атака, командир Сверчевский молча поднимался и шел навстречу пулям. Он шел спокойно, не оглядываясь, он знал: бойцы идут за ним.

Они шли на пулеметы. И враг бежал, бросая оружие. Они штыками встречали конницу гетмана Скоропадского и обращали ее в бегство.

Под Оршей бойцы отряда Сверчевского подошли вплотную к немецкому бронепоезду, сняли часовых и, вставив стволы винтовок в амбразуры, открыли огонь.

В боях гибли бойцы интернационального батальона.

П. Бориевич

Их хоронили вместе в братских могилах. Так же, как похоронили в братской могиле расстрелянных в Крыму героических поляков Я. Таврацкого и С. Новосельского, украинца А. Коляденко, русского Т. Багликова, еврея А. Слуцкого.

Гражданская война только начиналась. Но уже десятки тысяч иностранных солдат топтали землю Советской России. Сотни кораблей и эшелонов двигались к берегам и границам России. В трюмах, на палубах, в вагонах и на платформах везли они солдат, орудия, боеприпасы. А навстречу им выходили все новые и новые отряды защитников революции.

Готовился к отправке на фронт и находившийся в Москве польский революционный полк — 1-й революционный полк Красной Варшавы.

2 августа 1918 года огромный зал бывшего Коммерческого училища был набит до отказа. От входной двери до трибуны шпалерами выстроились кавалеристы. Едва Ильич вошел, сверкнули молнии — это кавалеристы выхватили клинки и скрестили их над его головой. Взметнулись красные знамена, полились торжественные, могучие звуки «Интернационала». Все встали в одном порыве, будто под звуки пролетарского гимна молча клялись в верности великому делу революции. И Ильич понял, какие чувства владели сейчас собравшимися тут солдатами. И Ленин сказал:

«Вам выпала великая честь с оружием в руках защищать святые идеи и, борясь вместе с вчерашними врагами по фронту — германцами, австрийцами, мадьярами, на деле осуществлять интернациональное братство народов.

И я, товарищи, уверен, что если вы сплотите все военные силы в могучую интернациональную Красную Армию и двинете эти железные батальоны против эксплуататоров, против насильников, против черной сотни всего мира с боевым лозунгом: «смерть или победа!» — то против нас не устоит никакая сила империалистов!»

«Смерть или победа!» — с этим лозунгом пошли в бой бойцы Варшавского революционного полка, ставшего потом основой 52-й стрелковой дивизии.

«Смерть или победа!» — с этим лозунгом шли в бой полк Красной Варшавы и Люблинский полк, Минский и Гродненский, Седлецкий и Сувалкский, Виленский и кавалерийский полк Боревича, Мазовецкий полк красных улан и Варшавский полк красных гусар.

Почти в каждой части Красной Армии служили польские интернационалисты. Они громили врагов на Волге и на Урале, на Южном фронте и на Западном, в Сибири и на Кавказе. Они сражались против Колчака и белочехов, Деникина и англичан, Врангеля и немцев, Антонова и петлюровцев.

Тысячи километров прошли польские интернационалисты, тысячи могил остались на земле России. В полки вступали новые добровольцы. Но опытных командиров становилось все меньше и меньше. И тогда была создана школа комсостава, комиссаром которой назначили уже прославившегося в боях Кароля Сверчевского.

— Я обещаю по первому зову рабоче-крестьянского правительства защищать Республику Советов от всех опасностей и происков любых ее врагов и сражаться во имя Республики Советов за дело социализма и братство народов, не щадя ни своих сил, ни жизни!

Это слова присяги. Комиссар Сверчевский принимал присягу будущих командиров. А вскоре он повел будущих командиров Красной Армии в бой. Произошло это ранней весной 1921 года.

Кончилась гражданская война. Из Крыма был выбит последний ставленник белогвардейцев и иностранных капиталистов — Врангель, отброшены за кордон белополяки. Но силы контрреволюции продолжали действовать, хотя теперь и не решались выступать открыто.

Воспользовавшись тем, что в годы гражданской войны большинство революционных матросов ушли на фронт, а на флот пришли новые, молодые люди, русские контрреволюционеры и переброшенные из-за границы под видом матросов специальные агенты повели в Кронштадте агитацию против большевиков.

После гражданской войны, после иностранной интервенции в стране была разруха. Стояли заводы и фабрики, почти не работали железные дороги и шахты. В стране был голод.

— Во всем виноваты большевики! — нашептывали агенты контрреволюции.

И плохо разбиравшиеся в политике, часто неграмотные или малограмотные матросы поверили: в конце февраля 1921 года в Кронштадте вспыхнул контрреволюционный мятеж.

Организаторы мятежа надеялись, что он явится сигналом к массовым выступлениям против Советской власти по всей стране. Но они просчитались — мятежников никто не поддержал

Контрреволюционеры были убеждены, что кронштадтская крепость неприступна. Но и тут мятежники просчитались: на кронштадтский лед с оружием в руках вышли лучшие люди страны — делегаты проходившего в это время X съезда партии. Против мятежников были направлены лучшие воинские части. И одной из таких частей была школа красных командиров во главе с Каролем Сверчевским.

Кронштадт не зря считался неприступной морской крепостью: подступы к нему охранялись могучими укреплениями — фортами, многочисленными артиллерийскими батареями, пулеметными гнездами. Для того чтобы выбить врага из такой крепости, требовалась длительная подготовка. Но времени на подготовку не было: с каждым днем солнце припекало все жарче и лед, по которому только и можно было подойти к Кронштадту, становился все тоньше. Каждый день, даже каждый час имел значение.

…Медленно, почти ползком движется колонна курсантов, держа в руках шесты, доски — на тот случай, если треснет лед, если кто-то окажется в полынье. И только комиссар шел впереди, выпрямившись во весь рост. Конечно, в темноте ничего нельзя было увидать даже в двух шагах. Но комиссар знал: и слева и справа идут такие же колонны. И ведут бойцов прославленные командиры Ян Фабрициус и Клим Ворошилов, Павел Дыбенко и Витоват Путна, в рядах бойцов шагают делегаты X съезда партии, старые большевики Андрей Бубнов и Владимир Затонский, молодые коммунисты Герасим Фейгин и Александр Фадеев.

Всем, кто шел сейчас по трещавшему льду к Кронштадту, был известен приказ командования: «Ровно в 6 часов 17 марта атакующим колоннам ворваться в Кронштадт… Умереть, но победить».

Сверчевский знает — приказ будет выполнен. А пока— темное бескрайнее поле, которое в любую минуту может стать могилой для тысяч людей. И тишина, которая в любую минуту может быть нарушена залпом сотен орудий. Но пока тишина. Только слышно, как потрескивает лед да шуршит снег под полозьями санок, на которых везут пулеметы.

Неожиданно из темноты возникают фигуры. Это связисты выдвинулись вперед, протягивают по льду провода. Командиры докладывают в штаб о продвижении отрядов.

Все дальше и дальше от берега уходят красные курсанты. Вот на вражеском берегу вспыхнул прожектор. Луч его, стараясь пробиться сквозь туман, заметался по льду. Курсанты залегли, но лишь на несколько минут.

— Вперед, — командует Сверчевский, — туман нас укроет. — И снова двинулся в сторону крепости.

Сверчевский не ошибся: вражеский прожектор не нащупал колонну курсантов. Он продолжал метаться в тумане, то почти упираясь в колонну, то убегая прочь, и вдруг грохот артиллерийской канонады разорвал тишину ночи. Били тяжелые орудия с захваченных мятежниками кораблей «Петропавловск» и «Севастополь», била береговая артиллерия. Снаряды поднимали черные столбы воды, смешанной с осколками льда. Кто-то вскрикнул, кто-то уткнулся головой в лед, да так и остался лежать, последним усилием крепко сжав винтовку. Но курсанты упорно двигались вперед, не обращая внимания на артиллерийский и пулеметный огонь, обходя полыньи и преодолевая трещины. А впереди всех шел комиссар Кароль Сверчевский.

Едва был ликвидирован кронштадтский мятеж — новая опасность нависла над Советской Республикой: на Тамбовщине поднял восстание Антонов.

Антонов тщательно готовил восстание. В глухих тамбовских лесах собирались остатки разгромленных белогвардейских отрядов, к ним присоединялись местные кулаки. В тамбовские леса бежали из других мест страны все, кто притаился, кто на время спрятал свою ненависть к Советской власти.

Антоновцы были хорошо вооружены, хорошо обмундированы, обучены военному делу. И вот по сигналу своего атамана отряды мятежников выступили против Советской власти.

В первую очередь бандиты расправились с партийными и советскими работниками и с теми, кто сочувствовал Советской власти. Людей сжигали, закапывали в землю заживо, топили в реках. Над Тамбовщиной запылало зловещее пламя.

Советское правительство послало против антоновцев воинские части под командованием прославленных командиров Красной Армии— Михаила Тухачевского и Иеронима Уборевича, Григория Котовского и Ивана Федько. В ликвидации антоновского восстания участвовал и отряд польских курсантов под командованием Кароля Сверчевского.

Это была необычная война. Бандиты скрывались в глухих лесах, в, казалось бы, непроходимых болотах. Почти в каждой деревне у них были свои люди, предупреждавшие об опасности. Бандиты ловко уходили от преследования, неожиданно нападали на красные отряды и снова уходили в леса, в болота. Требовались огромное напряжение, выдержка, выносливость, военная сметка, чтоб выманить бандитов из их убежищ, окружить и ликвидировать.

И все-таки антоновское восстание было ликвидировано в предельно короткий срок. 40 тысяч оголтелых бандитов, замахнувшихся на Советскую власть, были обезврежены.

Но империалисты не оставили мысли уничтожить Страну Советов. Не удалось в 1918-м, не получилось в 1919-м, провалилось в 1920-м и в 1921-м — что ж, они попробуют через пять лет или через десять, быть может, через двадцать. И к этому надо готовиться. Надо учиться самому, учить других. Надо создавать мощную Красную Армию. И Кароль Сверчевский поступает учиться в военную академию имени Фрунзе.

Конечно, он очень хотел бы вернуться в Польшу. Но сейчас дорога на родину для него была закрыта: Кароль знал — в лучшем случае его там ждет тюрьма. А скорее всего буржуазное правительство Польши постарается уничтожить Кароля — ему очень хорошо известно и имя и дела коммуниста Сверчевского.

И Сверчевский остается на своей второй родине — в Советском Союзе. Через три года он, окончив академию, снова — командир Красной Армии, а через несколько лет — в 1936 году — становится командиром 14-й интернациональной бригады, сражающейся против фашистских мятежников в Испании.

Мятежники давно готовились к выступлению, а республика не ждала нападения — у нее даже не было настоящей армии. Фашисты надеялись быстро захватить всю страну. Но они не учли силу и волю испанского народа, его поддержку трудящимися других стран.

«Они не пройдут!» — сказали испанцы, и десятки тысяч рабочих стали под знамена республики.

«Фашизм не пройдет!» — говорила трудовая Испания, поднимая к виску правую руку с крепко сжатым кулаком.

Мятежники оказались бессильны перед народом. И тогда им на помощь пришли итальянские и германские фашисты. Небо Испании вспороли немецкие «мессершмитты», по испанской земле помчались танки, доставленные из Германии и Италии, загрохотали орудия, изготовленные на заводах Круппа.

Далеко, на краю Европы маленькая Испания. Тысячи километров до нее, десятки преград. Но со всего мира шли, ехали, плыли, летели в Испанию люди, чтоб вступить в первый открытый бой с фашизмом.

Шли французы и итальянцы, немцы и болгары, американцы и словаки, чехи и австрийцы, венгры и румыны.

И как почти двадцать лет назад над Россий, так над Испанией подняли интернационалисты знамена, на которых были слова; «За вашу свободу и нашу!»

Лучшие люди мира приехали в Испанию, чтоб сражаться с фашизмом. Европа уже знала, что такое фашизм. Это тюрьмы и пытки, убийства и издевательства, это войны и уничтожение целых народов. Черная и коричневая чума уже гуляла по Италии и Германии, Фашисты уже подбирались к Австрии и Чехословакии, они уже вынашивали провокационный план нападения на Польшу. На территории Польши еще не было Освенцима и Майданека — эти лагеря смерти появились позже, но многие поляки уже поняли, что такое фашизм, и вступили в первый открытый бой с ним.

Они шли в Испанию. Многие из них шли пешком через всю Германию и Францию — у них не было денег на дорогу. Но пришли, потому что знали; Испания ждет. Они пришли, чтоб стать под знамена польского батальона имени Ярослава Домбровского. Они сражались рядом с итальянским батальоном имени Гарибальди, с французским батальоном «Парижская коммуна», с американским батальоном имени Линкольна, с интернациональным батальоном имени Чапаева, в котором сражались люди 21 национальности.

И как почти двадцать лет назад в России, так теперь в Испании шли бок о бок люди разных национальностей. У них была общая цель — победа. У них был общий враг — фашизм, И вели их в бой прославленные командиры. Одним из них был Кароль Сверчевский. Впрочем, в Испании у него было другое имя — генерал Вальтер. Имя героя гражданской войны Кароля Сверчевского было хорошо известно, и буржуазные правительства многих европейских стран, «не замечавшие» целые немецкие и итальянские дивизии, подняли бы страшный шум, узнав, что в Испанию прибывают добровольцы-интернационалисты.

В потертой кожаной куртке, без каких-либо знаков различия впереди интернациональной бригады шагал генерал Вальтер.

Потом был Мадрид — героическая эпопея, вошедшая в историю под названием «Чудо Мадрида». Интернационалисты вместе с испанскими батальонами остановили и отбросили врага, во много раз превосходившего по численности защитников Мадрида.

Потом были бои под Сарагоссой и Толедо, Гвадалахарой и Барселоной. Сотни городов и деревень прошел генерал Вальтер с созданной им из двух интернациональных бригад и двух испанских полков дивизией.

Но силы оказались слишком неравными — молодая Испанская республика не могла противостоять фашистской армии генерала Франко, итальянским и германским дивизиям, которые перебрасывались в Испанию Муссолини и Гитлером. Испанская республика потерпела поражение.

Генерал Вальтер — Кароль Сверчевский вернулся в Советский Союз. И опять стал командиром Красной Армии,

А через два года фашистские «юнкерсы» и «мессершмитты» вторглись в воздушное пространство СССР; фашистские асы использовали опыт испанской войны — они умели бомбить и обстреливать мирные города, беженцев, санитарные поезда. Знаменитая фашистская дивизия «Кондор», воевавшая в Испании, вместе с другими 160 дивизиями перешла границу нашей страны.

И снова интернационалист Сверчевский — командир дивизии Красной Армии — выходит на бой с фашизмом.

С первых дней Великой Отечественной войны комдив Сверчевский на фронте. С жестокими боями, изматывая противника, отходила дивизия Сверчевского. Тяжело больной комдив вывел бойцов из окружения. Но в госпитале Сверчевский пробыл недолго: скоро он снова в строю — командует военным училищем.

Потом были землянки на берегу Оки. В заснеженном лесу звучала польская речь, раздавались команды, слышались выстрелы. Формировался польский корпус. Командовал им генерал Кароль Сверчевский.

Далеко от Оки до Вислы. Тысяча километров. Тысячи могил. Могил тех, кто отдал жизнь, сражаясь под лозунгом «За вашу свободу и нашу!».

Длинен путь от Оки до Вислы. Но Кароль Сверчевский прошел его. Он пришел в родную Варшаву через тридцать лет, пришел вместе с поляками и русскими — с Советской Армией — великой интернациональной армией освобождения.

Через два года, солнечным мартовским днем 1947 года замечательный интернационалист Кароль Сверчевский погиб от бандитской пули.

ЭТИ ТРИ ГОДА…

АМЕРИКАНЦЫ

Джон Рид

Он стоял с непокрытой головой у кремлевской стены уже несколько часов. А люди все шли и шли, неся над головами красные как кровь гробы — 500 гробов, 500 убитых в революционных боях в Москве.

Ветер трепал его волосы, пробирался под короткую меховую куртку, но он, не замечая этого, не отрываясь смотрел на людей, на трепещущие знамена, на огромные кумачовые транспаранты, спускающиеся с зубцов кремлевской стены. «Да здравствует братство рабочих всего мира!» — было написано на одном из них.

Он стоял молча, крепко стиснув челюсти, но губы его невольно шевелились. Может быть, в эти минуты рождались строчки, которые скоро прочтут сотни тысяч людей: «Этот народ строит на земле такое светлое царство, которого не найдешь ни на каком небе, такое царство, за которое умереть — счастье!»

Через три года его похоронили здесь же, на Красной площади, у кремлевской стены. И однажды хмурым октябрьским днем у его могилы остановились красноармейцы, сняли шапки, и один из них сказал: «Хороший был парень! Он пересек весь земной шар из-за нас. Это был один из наших…»

Через три года… Но эти три года…

1917–1918

Весной 1917 года Джон Рид задумал написать автобиографическую книгу, которую назвал «Почти тридцать». Книга не была тогда напечатана, хотя писал ее талантливый, очень талантливый человек. И ему было о чем рассказать: ведь и видано, и передумано, и пережито уже немало…

Он учился в одном из лучших университетов Америки — знаменитом Гарвардском. Оканчивающим этот университет не надо было думать о своем будущем: оно уже предопределялось заранее положением и капиталами родителей — ведь в Гарвардский университет принимались дети только богатых и знатных американцев. Джону Риду — Джеку, как тогда его называли, — тоже не надо было думать о своем будущем, оно обеспечено; он мог сразу, без всякого труда переступить порог «высшего общества». К тому же еще во время учебы Рид проявил себя способным журналистом А хорошему журналисту будут платить, платить много. Будут платить угольные и стальные короли, нефтяные и хлопковые магнаты. Конечно, если журналист станет защищать их интересы.

Но произошло неожиданное: Рид стал их врагом.

Соединенные Штаты — страна контрастов: ослепительной роскоши и ужасающей нищеты, безумных реклам Бродвея и лачуг Гарлема, смертей от обжорства и смертей от голода.

Рид видел все это, думал и писал об этом. Его заметили — перед ним открылись двери крупнейших журналов и издательств. И в это же время в первый, но далеко не в последний раз захлопнулась за ним дверь тюрьмы: он приехал в город Патерсон, где бастовали рабочие, как журналист, он не мог удержаться — сам стал рядом с рабочими.

И так было всегда и всюду. Джон Рид не мог оставаться просто наблюдателем — он превращался в участника событий.

В Мексике восстали крестьяне. В США восстание это представляли как бунт, а их главаря — Вилью — как отпетого бандита. Так писали газеты Соединенных Штатов. Рид едет в Мексику. И американцы узнают правду о восстании, правду о вожде восставших. А мексиканцы воочию убеждаются, что американцы бывают разные: бывают и такие, как этот сероглазый большелобый парень, который умеет стрелять на полном скаку, умеет плясать и петь у костра, умеет писать в седле. Рид становится близким другом Вильи, а его очерки о восстании в Мексике — единственные во всей американской печати правдивые сообщения об этом восстании. Рид становится одним из самых известных журналистов Америки, ему платят огромные деньги. Правда, не за все. За такой очерк, как «Война в Колорадо», он мог бы получить, конечно, баснословную сумму, если бы… если бы не опубликовал его. Да, Рокфеллер заплатил бы сколько угодно, и Рид знал это. Но он знал и другое: сотни людей расстреляны, растоптаны лошадьми, десятки людей сожжены заживо — так Рокфеллер расправился с рабочими своих рудников, с рабочими, которые осмелились потребовать мало-мальски человеческого обращения.

Джон Рид видел это собственными глазами. И он написал об этом.

— Остановись, Джек, дело не стоит того! — говорили ему доброжелатели. Они видели, что тучи сгущаются над головой Рида, что многие газеты и журналы уже не так охотно печатают его. — Остановись, Джек! — повторяли они.

Слушая советы друзей, Рид шагал по комнате — шаги его были большими, уверенными, твердыми; он любил шагать по комнате. И так же шагал он по нью-йоркским окраинам, по дорогам Америки, по странам мира. И те, кто видел, как он шагает, понимали — его нельзя остановить,

С такой же решительностью отправился он в Европу, где уже пылал пожар империалистической бойни, активное участие в которой принимали и Соединенные Штаты.

Италия, Франция, Германия, Бельгия. Горы трупов, эшелоны калек, женщины с безумными глазами, умирающие от голода дети — это увидел Рид в Европе. Он вернулся в Штаты сильно изменившимся, помрачневшим, с твердым намерением принять участие в событиях. Но не в качестве солдата, а в качестве борца с войной.

Газеты ждали от Рида красочных описаний батальных сцен, но не получили этого. То, что привез Рид, не могло быть напечатано. Он выступал против войны!

Газеты и журналы отказались печатать Рида, зато охотно печатали о нем: сотни гнусных выдумок обрушились на его голову — чего-чего только не выдумывали о Риде его коллеги. Они стремились очернить его, чтобы рядовые американцы не верили даже тем небольшим рассказам и очеркам, которые все-таки появлялись в прогрессивной печати.

Но ни травля, ни закрытые двери газет и журналов не заставили Рида умолкнуть. Что ж, есть еще один способ высказаться, рассказать правду — митинги. И он выступает всюду, где возможно. И каждое его выступление — это твердое и решительное «нет!» войне. Рид выступает на митингах рабочих и на митингах студентов, выступает в тюрьмах и в конгрессе.

— Он не патриот! Он не настоящий американец! — вопят ему вслед.

О нет, Рид был настоящим американцем, настоящим патриотом. Его предки приехали в Америку в 1607 году, они сражались за ее независимость, они участвовали в войне Севера и Юга, сражались против рабства негров. Именно потому, что Рид был настоящим патриотом, он заявил в сенатской комиссии:

— Я не стану участвовать в этой войне. Вы можете меня расстрелять, если хотите.

В одной из прогрессивных газет Рид помещает гневную статью против войны. Его вместе с другими прогрессивными журналистами привлекают к суду.

И вот суд…

— Джон Сайлас Рид, родившийся 22 октября 1887 года в Портленде, штат Орегон, обвиняется в государственной измене…

Нет! Джон Сайлас Рид не обвиняется, он сам обвиняет! Он обвиняет тех, кто затеял эту войну, эту никому не нужную страшную бойню! Эту «войну торговцев», жиреющих на крови солдат!

За окнами гремел оркестр — он играл патриотические марши, чтобы накалить атмосферу. Среди публики шныряли личности, нашептывающие что-то, пытающиеся вызвать ненависть к подсудимому, судьи то и дело обрывали, перебивали обвиняемого, не давали ему говорить.

Но ничто не могло заглушить голос Рида, и его слышала вся Америка. Он говорил правду. Только правду! И, как ни старались судьи, как ни гремел оркестр, Рид был оправдан.

И снова в путь. На этот раз в Россию. Он тайно пробирается в Россию через Балканы: Франция отказала Риду в разрешении на въезд. И снова перед ним ужасы войны, картины, еще более страшные, чем раньше.

Американский посол требует, чтобы Рид немедленно покинул Россию, вернулся в Соединенные Штаты. Рид вынужден уехать. Но ненадолго. Не проходит и трех месяцев, как он снова в России. Рид чувствовал — здесь назревают большие события.

В России у власти Временное правительство. Рид пытается понять, что это такое. Он встречается с председателем этого правительства — Керенским, беседует с одним из самых богатых людей в России — Лианозовым, разговаривает с генералами, офицерами, чиновниками. И понимает — это не «наша» революция. «Наша» еще впереди — ее сделают такие, как Ленин и Дзержинский, Луначарский и Свердлов и те безымянные солдаты и матросы, рабочие и студенты, с которыми в эти дни встречался Рид.

Перед началом империалистической войны Риду удалили почку. Он был признан негодным и воинской службе.

— Потеря почки освобождает меня от войны между народами, — сказал Рид, — но не освобождает меня от войны между классами.

И когда революционный Петроград ринулся на штурм Зимнего дворца — последнего пристанища Временного правительства, — среди атакующих появился с откуда-то добытой шашкой Джон Рид.

Он был в Зимнем, когда прозвучали на весь мир слова Антонова-Овсеенко, обращенные к министрам Керенского:

— Именем военно-революционного правительства объявляю вас арестованными…

И он имел право сказать потом:

— Я видел рождение нового мира!

Но он не только видел — он с первых же дней рождения этого нового мира со всей присущей ему страстностью и убежденностью встал на его защиту. Вместе с другим замечательным американским журналистом Альбертом Вильямсом и с теми передовыми иностранцами, которые находились в те дни в Петрограде, Рид начинает издавать газету для солдат воюющих армий. Он знает, что такое война, он умеет найти нужные слова. Кроме работы в газете, Рид переводит на английский язык декреты Советской власти, листовки, издает вместе с Вильямсом газету «Русская революция в картинках». Бее это с самолетов разбрасывается над окопами, переправляется через фронт вместе с пленными. Работая в Бюро международной революционной пропаганды, Рид писал и посылал в Штаты статьи, рассказывающие правду о России, о революции. Но, пожалуй, главной своей задачей он считал подготовку книги о русской революции. Для этого Рид собирал газеты и плакаты, листовки и декреты, для этого он ездил на фронты, часами разговаривал с солдатами и матросами. Рид никогда не был так счастлив, никогда не жил такой полной и такой напряженной жизнью.

В эти дни Рид встречается с Лениным, разговаривает с Ильичем. Потом Джон говорил:

— Свою жизнь я делю на две части: до встречи с Лениным и после встречи с ним.

В разгар напряженной работы Рид узнает, что в Америке начались массовые аресты, брошены за решетку тысячи людей, арестованы руководители рабочих, готовится суд над сотрудниками прогрессивного журнала, проводящего антивоенную агитацию. И ему, Риду, как одному из сотрудников, грозит тюремное заключение сроком на сорок лет.

Рид немедленно отправляется в Соединенные Штаты. Перед отъездом, 24 января 1918 года, он выступает на III Всероссийском съезде Советов.

— Я клянусь, что буду рассказывать правду и только правду о революции в России… Я клянусь отдать все силы, всего себя делу рабочего класса!

1913–1919

28 апреля 1918 года Рид прибыл в Нью-Йорк. Едва он сошел с корабля, как услышал:

— Джон Рид! Вы нам нужны.

Это первые слова, которые он услышал на родной земле. И первые, кого он встретил здесь, были агенты полиции. Нет, это еще пока не арест, пока только отобраны чемоданы с материалами для будущей книги: листовки и плакаты, газеты и брошюры, которые Рид собирал в революционном Петрограде.

Власти пока не торопятся арестовывать Рида — они знают, что скоро он снова, как и год назад, предстанет перед судом.

Суд действительно состоялся. Но как ни бились власти, как ни старались судьи, им не удалось доказать виновность Рида и его товарищей по редакции. Процесс снова провалился.

От Рида потребовали клятвы, что он прекратит выступления, не будет рассказывать о России. Нет, Рид не может дать этой клятвы, он уже дал клятву на III Всероссийском съезде Советов: Рид поклялся говорить правду, только правду и будет выполнять клятву, чего бы это ему ни стоило.

В первые же дни пребывания в США Рид пишет несколько статей о русской революции. И голос его сквозь вой и улюлюканье взбесившихся «патриотов» слышит трудовая Америка.

Конфискация материалов не дает возможности Риду заняться книгой, которую он задумал еще в России. Но нельзя терять ни минуты: если невозможно писать, можно говорить. И он отправляется в поездку по стране.

Правду о России!

Поезд мчал Рида по стране. А в это время американский крейсер «Олимпия» с солдатами на борту уже подходил к советскому Мурманску.

Первое выступление Рида состоялось 9 мая в Нью-Йорке, затем он выступил в Вашингтоне и Бостоне.

А «Олимпия» бросила якорь в Мурманском порту. В Мурманске начались массовые аресты большевиков и всех сочувствующих им.

Первого июня в Филадельфии арестовали Рида. На этот раз он отделался крупным штрафом. Ему пригрозили, что в следующий раз…

А потом Рид потерял счет арестам, их было больше двадцати, сколько точно — он не помнил. Зато хорошо помнил, как встречали его выступления рабочие в Детройте, Бронксе, Бруклине.

Несмотря на бешеные усилия властей заставить замолчать Рида, он продолжает говорить, продолжает рассказывать правду о России.

Стало плохо со здоровьем, трудно с деньгами. Но разве дело в этом?

Ведь Рид сам отказался от благополучия во имя великой справедливости.

— Дело стоит того, Джек! — любил говорить он себе.

И еще: если раньше, до поездки в Россию и в первые месяцы пребывания в ней, он считал себя сочувствующим революции, то теперь Рид называл себя с полным правом участником великой пролетарской революции в России. И верил, что революция победит во всем мире. На одном из очередных допросов он заявил:

— Я всегда был сторонником революции в США. Воля народа рано или поздно восторжествует.

Но чем бы ни занимался Рид в эти дни, он всегда помнил, что главная его задача — книга о революционной России. И делал все, чтоб вырвать свои конфискованные материалы. В конце концов он добился этого — полиция вернула чемоданы, и Рид засел за работу.

Это было делом чести, делом жизни — рассказать о величайшем событии в истории. Точнее — о сгустке истории. Рид так и начал: «Эта книга — сгусток истории…»

Назвал ее Рид «10 дней, которые потрясли мир».

Книга была написана быстро, как говорят в таких случаях, на одном дыхании. Она не требовала никаких поправок, никаких дополнений. Нужно было лишь одно — типография. В Америке уже тогда были сотни издательств, сотни типографий. Но только один человек во всех Соединенных Штатах согласился издать эту книгу. Полиция узнала об этом. Она ворвалась в типографию Горация Ливрайта и конфисковала рукопись. Этого следовало ожидать. Поэтому издатель заранее снял несколько копий. Несколько раз полиция врывалась в типографию, захватывая копии рукописи. Но книга Рида все-таки вышла.

Книга Рида потрясла Америку. Уже приближались американские корабли к Владивостоку — они везли американских солдат, они везли пушки и пулеметы для колчаковской армии. А книга Рида рассказывала о России, о ее людях, о великой мечте всего трудового народа, которая начала осуществляться. И все больше американцев стало понимать, на что толкает их правительство. И все громче звучали голоса:

— Верните наших парней!

— Руки прочь от Советской России!

Рабочие портового города Сиэтла отказались грузить военное снаряжение для колчаковской армии. Оружие направили в Портленд — родной город Рида. Но и там докеры сказали «нет!». Оружие переправили в третий порт — Ванкувер. Однако и в Ванкувере забастовали рабочие.

У Рида всегда было много друзей. Теперь их стало в тысячи раз больше. Ему писали незнакомые люди, его приглашали выступать чуть ли не ежедневно. И Рид гордился этим.

А буржуазные газеты не останавливались ни перед какими измышлениями, выливая на Джона потоки гнусной клеветы. Он получал анонимки, ему угрожали расправой. И этим тоже Рид гордился — значит, он силен, значит, его боятся враги,

В начале сентября 1919 года создается Коммунистическая партия Америки, и одним из самых активных организаторов и создателей этой партии был Джон Рид.

Но у коммунистов Америки было много вопросов, им много было не ясно.

— Надо посоветоваться с Лениным.

Ленин в Москве, в Москве Коминтерн. И Рид снова готовится пересечь океан. На этот раз — как делегат, посланец коммунистов Соединенных Штатов Америки.

1919–1920

В сентябре 1919 года небольшое судно «Бостонец» отошло от причалов Нью-Йоркского порта. Кочегар Джим Гормли последний раз взглянул на исчезающие в серой дымке небоскребы и спустился вниз.

Несколько суток без устали работал Джим в кочегарке. Работал хорошо. И только потом понял, почему товарищи как-то странно поглядывали на него: он работал голыми руками, когда настоящие кочегары надевали рукавицы. Наверное, кочегары что-то заподозрили. Но, конечно, им и в голову не могло прийти, что рядом с ними в душной кочегарке работает бывший воспитанник Гарвардского университета, знаменитый журналист, а ныне государственный преступник Джон Рид. Да, как одного из руководителей Американской компартии, правительство Соединенных Штатов объявило его преступником. И уж конечно, ни о каком разрешении на выезд за границу не могло быть и речи. Поэтому-то на судне «Бостонец» и появился симпатичный, но неопытный кочегар.

В Норвегии Рид покинул «Бостонец», чтобы опять нелегально, в трюме другого парохода, прибыть в Гельсингфорс.

На улицах финской столицы еще слышались выстрелы — только что финские и русские белогвардейцы жестоко расправились с революционными рабочими Финляндии.

Рискуя жизнью, финские друзья помогли Риду пробраться к границе на лыжах и пересечь ее. Через несколько дней он уже был в Петрограде. Оттуда немедленно двинулся в Москву. И чуть ли не с вокзала — в Кремль, к Ильичу.

Советское правительство предложило Риду роскошные по тому времени условия; номер в гостинице, пропуск в специальную столовую. Нет! Он будет жить как все; голодать и мерзнуть, собирать утиль и ходить на субботники, а главное — он будет писать статьи в газеты и журналы, работать в Коминтерне и копить материал для новой книги.

И он работает, пишет, ездит по стране, встречается и разговаривает с сотнями людей, расспрашивает их, сам часто выступает, рассказывая об Америке.

Рид знает, сколько горя принесли советскому народу американские интервенты. Но в Соединенных Штатах Рид рассказывал правду о Советской России. Теперь он рассказывает правду об Америке, об американском народе, который, как и русские, не хочет войны, не хочет крови.

Рид говорил правду: в это время в Соединенных Штатах разразилась стачка, которой еще не видала Америка, — бастовали почти четыреста тысяч сталелитейщиков. Забастовка охватила 50 городов.

Правители Соединенных Штатов объявили войну своему народу. Над Америкой прокатился клич: «Наполняйте тюрьмы!» И тюрьмы наполнились: конгресс принял законы военного времени, были арестованы тысячи рабочих.

Судили товарищей Рида. А американские газеты кричали, что сам Рид укрылся за спинами большевиков.

Что ж, надо снова ехать в Штаты. Надо выступать на суде. Дело стоит того, Джек, даже если тебя ждет каторга!

Попытка перейти границу в Латвии не удалась. Решил пройти через Швецию. В дороге его арестовали финские власти.

Случайность? Возможно. Предательство? Тоже не исключено. Но скорее всего другое. Американский консул знает об аресте Рида, но молчит. А может быть, он уже сказал свое слово чуть раньше, когда Рид еще был на свободе? Да, скорее всего. Консул молчит, хотя должен был именно сейчас вмешаться, сейчас, когда Рида бросили в сырой каменный мешок, когда он вдруг «исчез».

Исчез журналист Джон Рид. Вместо него появился заключенный № 42. В финской тюрьме долго он не выживет — слишком тяжелы условия. О заключенном № 42 никто не пожалеет, за него никто не заступится. И журналист Джон Рид уже никогда не будет беспокоить американские власти. Это точно рассчитанное убийство.

Но нет! Рид должен жить. Этого требуют финны и американцы, русские и шведы — они узнали о заключенном № 42, они протестуют! И американские власти вынуждены начать какие-то действия. Но самые активные, самые энергичные меры для спасения Джона Рида предпринимает Советское правительство, Ленин. Финские власти потребовали в обмен на Рида двух арестованных в России контрреволюционных профессоров.

— За Рида можно отдать целый университет, — сказал тогда Ильич.

Рид вернулся в Россию. И сразу ринулся в самую гущу событий. А события здесь нарастали с каждым днем. Еще шла война, но уже готовился II конгресс Коминтерна, съезд народов Востока… Рид хотел быть всюду, все увидеть, обо всем написать, рассказать всему миру…

И вдруг — тяжелая болезнь. И 17 октября — за пять дней до тридцатичетырехлетия — смерть.

О книге Джона Рида «10 дней, которые потрясли мир» Владимир Ильич Ленин писал:

«Я от всей души рекомендую это сочинение рабочим всех стран. Эту книгу я желал бы видеть распространенной в миллионах экземпляров и переведенной на все языки, так как она дает правдивое и необыкновенно живо написанное изложение событий, столь важных для понимания того, что такое пролетарская революция, что такое диктатура пролетариата».

Рабочие шахт Колорадо купили все экземпляры этой книги, привезенной в их штат. Американские добровольцы батальона имени Линкольна, сражавшиеся против фашистов в Испании, привезли с собой эти книги.

Эту книгу до сих пор ненавидят правители Соединенных Штатов. Еще бы! До сих пор американские газеты клевещут на русскую революцию. Но у американцев есть свидетельство — Джон Рид!

Альберт Рис Вильямс писал о своем друге:

«Джон Рид лежит в единственном во всем мире месте, где ему хотелось лежать, — на площади у кремлевской стены».

Здесь его похоронили 24 октября 1920 года,

Но он жив в сегодняшней Америке. Жив в героических делах американских коммунистов, в отважной борьбе лучших сынов Америки за мир, в добрых делах американского народа.

ПИСАТЕЛЬ ВИЛЬЯМС РИС,

ПРОФЕССОР КУЦ

И РЯДОВОЙ ХИГГИНС

Альберт Р. Вильямс

Гудки ворвались в морозную февральскую ночь 1918 года и сразу наполнили ее тревогой. Люди вскакивали с постелей, выбегали из домов, прислушиваясь, будто стараясь найти ответ в этих гудках — что же случилось?

Но гудки не давали ответа — они плыли над городом, тревожные, зловещие, плыли низко, как тяжелые грозовые тучи. Гудел Путиловский и Ижорский, гудели паровозы на Николаевском, Варшавском, Финляндском вокзалах, гудели заводы пролетарской Выборгской стороны.

Люди торопливо одевались, шли на заводы, в райкомы, к Смольному. И не успели еще умолкнуть гудки, как десятки рабочих отрядов уже двинулись по улицам красного Питера. Выступали из казарм поднятые по тревоге воинские части. Уже началась запись добровольцев в Красную гвардию.

В эти тревожные февральские дни 1918 года, когда немецкие войска, нарушив перемирие, двинулись на Петроград, сотни новых добровольцев вступили в красногвардейские отряды. Плечом к плечу стали пожилые рабочие и совсем юные пролетарии, а рядом с ними, то и дело поправляя такие неудобные для военных занятий шляпы и пенсне, учились стрелять лучшие представители интеллигенции, принявшие революцию с первых дней ее существования.

И поэтому никого не удивило, что в одном из красногвардейских отрядов появился высокий черноволосый человек в хорошо сшитом костюме и в меховой куртке. Не удивил красногвардейцев и сильный акцент, с которым разговаривал этот человек. Петроград — город интернациональный, в нем можно встретить представителя любого народа.

Но красногвардейцы, конечно, очень удивились бы, узнав, что в их рядах известный американский писатель. Позднее он напишет страстные книги об Октябре и людях Октября, книги о Ленине, с которым много раз встречался. Позже он станет пропагандистом и верным защитником Советского государства за рубежом. Но это будет позже. А в те февральские дни писатель Альберт Рис Вильямс стал на защиту республики с винтовкой в руках.

Через несколько дней в казарму пришел взволнованный командир отряда и сообщил, что красногвардейца Вильямса просит срочно прибыть в Смольный Владимир Ильич Ленин.

А 24 февраля 1918 года в газете «Правда» было опубликовано воззвание, подписанное американцами Альбертом Вильямсом, Самуэлем Агурским и Ф. Нейбутом.

«В эту страшную мировую войну всей демократии угрожала опасность, интернациональные силы были разрознены и рабочий класс повсюду скован империалистами всех стран. Из всеобщей тьмы внезапно запылал свет русской революции, пробуждая великие надежды человечества. Советская власть сделала героическое усилие положить конец войне и удержать факел цивилизации от потопления в море крови…

Наш долг принять участие в борьбе за сохранение Петрограда. Сейчас формируется особая часть из всех говорящих по-английски людей… Всех… коим дороги интересы русской революции, просят присоединиться к этому отряду».

Американские и английские революционеры откликнулись на призыв — они приходили в Мариинский дворец, в маленькую комнату на третьем этаже, чтобы записаться в интернациональный отряд и стать бойцами только что организованной Красной Армии.

Но приходили не только революционеры.

…Вильямс смотрел на бойцов интернационального англо-американского отряда. Их было 60 человек, пришедших сейчас на стрельбище, чтоб научиться владеть оружием. Да, многие из них еще совсем недавно даже близко не видели винтовки. Как, например, вот тот немолодой уже человек с черной бородой, старательно прицеливающийся в мишень. Борода ему мешает, он крутит головой, виновато оглядывается на инструктора и снова целится.

Профессор Чарльз Куц. Известный в Америке пропагандист толстовского учения. Он и в Россию приехал, чтоб изучить получше толстовцев. Его основной лозунг в жизни — «не убий!». Не убивай никого!

Вильямс знал, что профессор негодует даже тогда, когда слышит об убитой козе, разражается гневной речью по поводу убитого цыпленка. И вдруг он стал солдатом. Что заставило его так поступить? Вильямс давно собирался спросить об этом профессора, да все как-то не получалось.

Раздался выстрел. Куц бросился к мишени с быстротой совсем не пятидесятилетнего человека. И тут же послышался его ликующий крик:

— Есть! Попал!

Радостно сверкая глазами, он подбежал к Вильямсу, размахивая бумажной мишенью.

— Смотрите, Альберт! Попал! В самое яблочко!

— Поздравляю, профессор, — улыбнулся Вильямс, — из вас получается отличный солдат.

— Да! — профессор гордо вскинул бороду. — Получается.

— А как же с толстовством? Ведь «не убий»…

— Да, «не убий»! — перебил Вильямса профессор. — А они хотят убивать. И я не могу оставаться спокойным, когда они хотят убивать, хотят убить величайшее, как я теперь понял, завоевание человечества — русскую революцию.

Он аккуратно сложил мишень, спрятал ее в карман и, неуклюже вскинув винтовку, зашагал по полю.

«Они» — это были войска кайзеровской Германии, «они» — это соотечественники писателя Вильямса и профессора Куца, уже высаживающиеся на севере Советской России, чтобы, как сказал американский генерал Финлесон, «смыть клеймо большевизма с России и цивилизации».

Уже пылали мурманские и архангельские деревни, уже пропитался кровью песок трагического острова Мудьюг, но все чаще и чаще задумывались американские и английские солдаты над тем, зачем их привезли сюда, почему их заставляют убивать.

И все чаще и чаще расспрашивали солдаты крестьян, кто такие большевики.

Ведь на родине им совершенно серьезно говорили, что большевики порождение дьявола. Американский миллионер П. Вандерлип, посетивший вскоре после войны Россию и беседовавший с Лениным, признался Ильичу: не очень-то легко ему будет убедить своих соотечественников, что большевики такие же люди, как и все. Что же говорить о рядовых американских парнях, мозги которых тщательно обрабатывались опытными пропагандистами. Но есть непреложный закон: правда, как бы ни старались ее скрыть, пробьет себе дорогу, И американские солдаты все яснее начинали понимать — здесь, в России, им делать нечего.

Уже отказался стрелять в русских 339-й полк, уже томились в тюрьмах 500 американских солдат, уже 40 человек было расстреляно по приговору военно-полевых судов. А недовольство все продолжало расти.

— Сэр, для какой цели мы здесь и каковы намерения правительства Соединенных Штатов? — спросили своего командира солдаты полка, отказавшегося выступить на передовую.

Вместо ответа командир полка прочитал солдатам статью из военного устава, статью, в которой говорилось, что мятеж в войсках карается смертной казнью.

А на вопрос солдат ответили большевики.

«Вы, солдаты, сражаетесь на стороне эксплуататоров против нас, рабочих России. Все разговоры о том, что интервенция предпринята с целью «спасти» Россию, на самом деле означают, что капиталисты ваших стран пытаются отнять у нас то, что мы отобрали у их друзей, капиталистов, здесь, в России… Вы поднимаете винтовки, вы направляете пушки, чтоб стрелять в нас, играя самую презренную роль рабов…»

И нередко случалось: американские солдаты не только отказывались стрелять в русских — американские солдаты переходили линию фронта. Поодиночке. Группами. Десятками. Как это было под Котласом, когда 50 человек добровольно сдались в плен, как это было под Ригой, где линию фронта перешли несколько десятков человек.

Одни солдаты не хотели воевать против Красной Армии, другие хотели воевать в ее рядах. 50 американцев, канадцев, англичан попросили направить их на военные курсы, чтоб, как писали они в своих заявлениях, «впоследствии в качестве красных офицеров принять участие в борьбе с международным империализмом за торжество социалистических идей».

Под мощными ударами Красной Армии откатывались интервенты, освобождая занятую территорию. А в их тылу действовали интернационалисты. Такие, как Джеймс Хиггинс, такие, как Майкл Смит.

Джеймс Хиггинс — рядовой американец. Рядовой американской армии стал героем одного из самых известных в Америке романов знаменитого Эптона Синклера. Но прежде чем он стал героем романа, он стал одним из героев гражданской войны в России.

Джеймс не первый год служил в американской армии — до того, как военный корабль доставил его в Советскую Россию, он уже много месяцев провел в окопах империалистической войны.

Хиггинс был настоящим патриотом — он готов был, если это нужно для блага родины, ехать на русский север.

Только нужно ли это родине?

Тут, на берегу Белого моря, он впервые задумался над этим, И впервые понял, что напрасно так гордился званием солдата американской армии. И тогда появилось желание бросить винтовку. Дезертировать — это был бы самый легкий путь. И это было бы предательством по отношению к товарищам, которые останутся здесь и по слепоте своей будут продолжать творить черные дела, на которые толкает их командование. От того, что Джеймс Хиггинс швырнет свою винтовку, американская армия не ослабеет и не уменьшится количество расстрелянных, повешенных, замученных большевиков, не перестанут гореть избы русских крестьян. Нет, Джимми Хиггинс останется в армии Соединенных Штатов. Но…

Никто не знает, сколько раз окликал его патруль на улицах Архангельска, сколько раз вздрагивал Джимми, боясь, что патруль поинтересуется содержанием его карманов. Но все проходило пока благополучно, и антивоенные листовки регулярно появлялись в казармах.

Контрразведка сбилась с ног. А Джимми Хиггинс — днем солдат американский армии, ночью подпольщик, работающий бок о бок с архангельскими большевиками, — продолжал писать и распространять листовки.

Когда контрразведка все-таки выследила и арестовала его, Джимми били в бессильной ярости, вымещая на нем злость за неудачи на фронте. Его били, требуя, чтоб он выдал архангельских большевиков. Хиггинс молчал. Молчал, когда его жгли раскаленным железом, молчал, когда вырывали ногти, ломали суставы. Американцы пытали своего солдата, а он молчал, не желая выдавать своих русских товарищей…

Если Джеймс Хиггинс не сразу понял великую правду революции, то Майкл Смит к моменту оккупации Севера был уже подготовленным борцом. Может быть, потому, что у себя на родине уже участвовал в политической борьбе, может быть, потому, что попал в Россию еще до революции — в годы первой мировой войны, — полюбил эту страну, ее народ, проникся его освободительными идеями.

И когда американские солдаты вступили на землю Советской России, Майкл Смит почувствовал себя лично ответственным за черные дела своих соотечественников.

Когда началась оккупация, Смит был далеко от фронта. Но он немедленно отправился в район боевых действий. Он шел напрямик, лесами, пробираясь по бездорожью, минуя гибельные болота. Он пришел на Северную Двину, чтоб немедленно вступить в бой.

Его оружием была не винтовка — его оружием были слова правды. Он проникал в расположение войск противника под видом бежавшего из плена матроса и с удовольствием рассказывал, что он видел в «русском плену». Он раздавал листовки. Он приносил газеты большевиков, издаваемые на английском языке.

Сотни верст прошел американский моряк Майкл Смит по русским лесам, от деревни к деревне, десятки раз пересекал фронт, чтоб взять новые листовки и газеты и снова вернуться в расположение противника. Сотни солдат слушали его, и слова Смита доходили до их сердец.

Смит считал своим долгом бороться в самых опасных местах до тех пор, пока последний английский и американский солдат не уйдет из России. И он боролся до последних дней.

Погиб Майкл Смит в январе 1920 года, накануне полного освобождения советского Севера.

Джимми Хиггинс и Майкл Смит отдали свои жизни за власть Советов в России. Не вернулся на родину Джон Рид.

Альберт Рис Вильямс вернулся в Соединенные Штаты и рассказал правду о России и о революции, правду о походе американской армии в России.

Он говорил:

«Позовите на суд истории, с одной стороны, большевиков, обвиняемых в красном терроре, а с другой стороны — белогвардейцев и черносотенцев, обвиняемых в белом терроре, и предложите им поднять руки. Я знаю, когда они поднимут руки, мозолистые и загрубелые от работы ладони крестьян и рабочих будут сиять белизной по сравнению с обагренными кровью руками этих привилегированных леди и джентльменов».

ЛЕГЕНДЫ И ФАКТЫ

ЮГОСЛАВЯНЕ

«ИЗ ПЕРВЫХ РУК»

Высокий рыжий конь в белых чулках взлетел на пригорок и, повинуясь легкому движению руки всадника, встал как вкопанный. Всадник огляделся, проследил глазами натянутую на кое-где уцелевших столбах и вбитых в землю кольях линию связи, снова легко тронул коня. Его спутники молча двинулись за ним. Провода привели всадников в деревню, в которой, судя по всему, расположился штаб казачьей дивизии. Штаб найти было нетрудно — провода точно указывали направление, — и скоро всадники остановились перед домом, в котором, очевидно, находился пункт связи дивизии. Полковник, ехавший на своем рыжем жеребце впереди сопровождавших его пятерых всадников, лихо соскочил с седла, небрежно кинул поводья широкоплечему унтер-офицеру и направился в дом. Таким же небрежным жестом отстранил растерявшегося часового, вошел в комнату и представился вскочившему при его появлении дежурному офицеру:

— Я командир седьмого гусарского полка, который прибыл в распоряжение командующего корпусом.

Почтительно вытянувшись перед полковником, дежурный офицер тем не менее внимательно рассматривал его. Сильный акцент, неправильные ударения в некоторых словах свидетельствовали, что полковник явно не русский. Четкие движения, выправка говорили, что он профессиональный военный, а манера держаться доказывала, что полковник к тому же еще и хорошо воспитанный, светский человек.

Офицер был очень доволен своей проницательностью: через несколько минут, взглянув на предъявленные полковником документы, он убедился, что был прав, — перед ним стоял грузинский князь.

— Чем могу служить вашему сиятельству?

Князь небрежно сунул бумаги в полевую сумку и огляделся.

— Господин капитан, мои гусары уже много раз показали себя преданными нашему общему великому делу…

— Так точно! — вставил капитан.

— И они еще послужат… — князь досадливо поморщился и махнул рукой, видя, что капитан снова пытается его перебить, — но для этого мне необходимо получить указания его превосходительства Андрея Григорьевича.

Капитан растерянно пожал плечами.

— Посмотрите в окно! — вдруг вскипел князь, — на дворе — октябрь, дождь, ветер, холод! Мои кавалеристы должны знать, куда прибыть, где расседлать коней. Не в чистом же поле ночевать полку! Немедленно свяжите меня с Воронежем! Я хочу поговорить лично с генералом Шкуро. (Князь чуть не сказал Шкурой, но вовремя спохватился — генерал Шкуро очень не любил, когда ему напоминали о его настоящей фамилии — Шкура.)

Капитан провел князя в аппаратную, и скоро телеграфист соединился с Воронежем. Шкуро в штабе не оказалось, и к аппарату подошел начальник штаба корпуса.

Князь доложил, что седьмой гусарский полк группы генерала Савельева прибыл в распоряжение генерала Шкуро. Некоторое время Воронеж молчал. Наконец поползла телеграфная лента. Но вместо ответа начальник штаба стала задавать князю какие-то, казалось бы, не имеющие отношения к делу вопросы. Капитан недоуменно посмотрел на телеграфную ленту, нс. князь только улыбнулся:

— Начальник штаба — человек осторожный. Моих бумаг он собственными глазами не видел, а вам не очень-то доверяет. Вот и задает проверочные вопросы. — И, повернувшись к телеграфисту, четко продиктовал ответы начальнику штаба корпуса Шкуро.

Воронеж замолчал снова. Прошло несколько томительных минут. Потом спять поползла лента. Начальник штаба давал указания, куда должен следовать гусарский полк.

— А мы собирались на станцию Графскую, — удивленно поднял брови князь, услыхав от телеграфиста, что на Графскую ни в коем случае нельзя двигаться — она скоро будет сдана буденновцам.

Выслушав еще несколько указаний, князь поблагодарил офицера, небрежно козырнул и, четко повернувшись, вышел из дома.

В окно офицер видел, как, не касаясь стремян, вскочил князь в седло, как рыжий конь рванулся с места, унося в октябрьскую ночь лихого всадника.

…Не снимая английской шинели с золотыми погонами, «князь» быстро вошел в комнату, где над картой склонились комкор и начальник штаба Зотов.

— Прибыл?! — обрадовался Буденный, поднимаясь навстречу вошедшему. — Ну, кем ты сегодня был? Литовским бароном или…

— Грузинским князем, командиром седьмого гусарского полка группы генерала Савельева! — четко отрапортовал вошедший, широко улыбаясь. И, сразу став серьезным, доложил о том, что узнал у белых.

— Сведения точные? — спросил Зотов.

— Абсолютно точные! Из первых рук, от самого шкуровского начальника штаба.

Они втроем склонились над картой. Теперь стало ясно: белогвардейцы сдают Графскую и стягивают силы к Воронежу, готовясь к встрече с конным корпусом Буденного.

ПИСЬМО

Пять всадников во главе со штабс-капитаном подъезжали к городу. Благополучно миновав посты — пароль был известен от пленного казака, — они выехали на окраину Воронежа. Ехали молча, внимательно поглядывая вокруг. Задача, поставленная перед пятью разведчиками и их командиром, была предельно ясная и предельно трудная: пробраться в Воронеж и по возможности полнее выяснить, как враг подготовился к обороне. Конечно, расстановку всех орудий и точное количество войск в городе таким образом не узнаешь. Но опытный глаз заметит много такого, что повлияет на исход боя.

Всадники не торопясь двигались по улицам Воронежа. На них никто не обращал внимания — сотни солдат и офицеров сновали по городу, с грохотом проезжали обозы, катились пушки.

Отметив про себя, где встречались пушки без передков (значит, приготовленные к бою), всадники проехали мимо переправы, рассмотрев, как охраняются подступы к ней, и выехали на главную улицу. Задание выполнено, и можно было уезжать, пробираться к своим. Но под кителем на груди штабс-капитана лежал конверт из плотной бумаги. Это не задание, это личная просьба Семена Михайловича передать конверт генералу Шкуро.

Всадники остановились около гостиницы «Бристоль», где расположился штаб Шкуро. Офицер спешился и вошел в подъезд. Очень скоро он вновь появился у крыльца, вскочив в седло, тронул лошадь. Сейчас генерал вскроет конверт, вот уже начал читать, отмечал про себя всадник. Правда, письмо Буденного недлинное:

«Завтра мною будет взят Воронеж. Обязываю все контрреволюционные силы построить на площади Круглых рядов.

Парад принимать буду я. Командовать парадом приказываю тебе, белогвардейский ублюдок. После парада ты за все свои злодеяния, за кровь и слезы рабочих и крестьян будешь повешен на телеграфном столбе, там же, на площади Круглых рядов. А если тебе память отшибло, то напоминаю: это там, где ты, кровавый головорез, вешал и расстреливал трудящихся и красных бойцов.

Мой приказ объявить всему личному составу воронежского гарнизона…»

Да, письмо недлинное. Однако не сразу придет в себя Шкуро от такого письма. Штабс-капитан точно рассчитал.

Но вот сзади послышались крики, хлопнуло два-три выстрела. Офицер пришпорил коня, круто свернул в переулок, выскочил на соседнюю улицу и, стреляя в воздух, помчался в обратную сторону. Его спутники, громко крича и тоже стреляя, последовали за ним.

С каждой минутой в городе нарастала паника. Люди шарахались во дворы, скрипели ворота, хлопали ставни. Десятки всадников в одиночку и группами метались по улицам, крича, стреляя, нахлестывая коней, не понимая, что случилось, кого надо ловить. А пятеро конников во главе со штабс-капитаном продолжали мчаться по городу, все увеличивая панику. Наконец штабс-капитан вывел свой небольшой отряд на окраину и подскакал к одному из постов. Есаул попытался преградить дорогу, но рыжий конь штабс-капитана чуть не сшиб его. Осадив коня, офицер схватил за плечо есаула.

— Где они?! — крикнул он, тряся растерявшегося казака.

— Кто они, ваше благородие?

— Эти, красные бандиты?!

Есаул побледнел. Он слышал стрельбу в городе, но не мог понять, в чем дело.

— Красные в городе? — прошептал он.

— Болван! Ускакали! Просмотрел, наверное?

— Никак нет! — облегченно вздохнул есаул. — Тут никого…

— Смотри в оба! Не пропусти в случае чего. Шкуру спущу! — крикнул штабс-капитан и пришпорил рыжего коня.

Всю ночь не смыкали глаз есаул и его казаки. Но «красные бандиты» так и не появлялись. Доложив Буденному, что задание выполнено, сообщив о том, что увидели в городе, они отдыхали — готовились к предстоящему бою.

БОЙ

Семен Михайлович Буденный сдержал свое слово: на следующий день красная конница выбила белогвардейцев из Воронежа.

Об этом сражении потом много говорили и писали. И часто упоминали о том, как один из красных командиров дрался против пятидесяти белоказаков.

Рыжий конь вынес всадника навстречу казачьей части. Красные кавалеристы отстали — их лошади не поспевали за рыжим конем. А командир, увлекшись, уже врубился в строй казаков. Бойцы видели, как белогвардейцы окружили командира. Он был далеко впереди, а все решали секунды. Вот огромный казак с пикой ринулся на командира. Командир увернулся, и пика вошла в грудь офицеру, зашедшему сзади. Бойцы видели: командир бросил поводья, перехватил шашку в левую руку, правой выхватил маузер. Издали похоже было на игру — его ловят и никак не могут поймать. Но это была игра со смертью. Вот уже трое всадников лежали на земле. Сверкнула шашка — свалился четвертый. Пятый. Офицер сбоку бросился на командира. Командир выстрелил, почти не целясь, — офицер медленно съехал с седла. Вдруг под командиром рухнул конь. Конец! Но командир только мгновение был на земле — через секунду он уже сидел в седле на месте сбитого им офицера. И снова — шашка и маузер. Опять окружили казаки красного конника, и опять он молниеносно вырвался из круга, а несколько коней без всадников растерянно поскакали прочь. И снова как молния сверкает клинок, поражая приблизившегося офицера, и снова точно бьет маузер.

Когда подоспели бойцы, на земле лежало двадцать четыре белогвардейца. Двадцать пятого командир стащил с седла и отдал бойцам. А потом, оглядев красноармейцев, улыбнулся озорно и немного устало, взмахнул шашкой и снова повел бойцов в атаку.

«ВОЙНА НЕ ПО ПРАВИЛАМ»

Бои шли непрерывно, большие потери несли обе стороны. Но у белогвардейцев были врачи и медикаменты, которые им поставляли иностранцы-союзники. У красных даже медсестер было недостаточно.

Помощник командира кавалерийского полка вернулся из избы, где лежали раненые в мрачном настроении. Ведь многие умирали не от тяжелых ран, а от заражения крови, от большой потери ее. Раненых никто не лечил — некому было. Некому было даже перевязать их. И вдруг вспомнил; утром пленный казак рассказал, что в деревне, почти около самой линии фронта, имеется вражеский лазарет.

Через несколько минут конь мчал помощника командира полка к вражеской деревне. План был таков; ворваться в деревню, найти госпиталь и, пользуясь внезапностью, увезти с собой врача или медсестру. Ему повезло: он ворвался в деревню с такой стремительностью, что белогвардейцы не поняли, кто это такой. Всадник увидел медсестру на улице, на полном скаку схватил ее и, перекинув через седло, вылетел из деревни. Только тогда белогвардейцы опомнились. Повскакав в седла, они бросились в погоню за всадником.

Под ним был хороший конь. Но он же вез двоих! Преследователи приближались — стало ясно: до своих не добраться.

Всадник бросил поводья, пересадил девушку на седло за спину и, сняв ремень, привязал ее к себе. Затем вдруг резко повернул коня, снова бросил поводья и выхватил шашку. Перекинув ее в левую руку, он правой достал револьвер. Преследователи этого не ожидали. А он уже стрелял в упор, рубил направо и налево, пробивая себе дорогу.

Он пробился к своим вместе с медицинской сестрой. И, едва сойдя с седла, она принялась за дело; перевязала раны своему похитителю.

Так в одном из полков конного корпуса появилась медицинская сестра, которая прошла с корпусом, потом с Первой Конной армией весь ее славный путь.

А однажды, захватив штабные документы противника, буденновцы узнали, что белоказаки написали жалобу в международный Красный Крест: большевики, мол, воюют не по правилам — среди бела дня похищают медицинский персонал.

ЛЕГЕНДЫ И ФАКТЫ

Олеко Дундич

Обо всем этом, о многом таком же, похожем и непохожем, но всегда совершенном во имя разгрома врага, во имя спасения людей — обо всем этом уже написаны книги, статьи, сняты кинофильмы. И героем всех этих книг, статей, кинофильмов был один человек.

Правда, находились люди, которые весьма аргументированно доказывали, что этого в действительности не могло быть, это легенды. И необыкновенные по дерзости и смелости атаки, и похищение медсестры, и, конечно же, схватка один на один с полусотней казаков и офицеров. Гак говорили здравомыслящие люди.

Но ведь были и другие люди, которые все это видели своими собственными глазами. И даже те люди, которые этого сами не видели, верили, что это так, стоило лишь назвать имя отважного человека. Его имя — Олеко Дундич.

О нем сложено немало легенд. Но может быть, это и не легенды, а такая необычная правда, что кажется легендой? О Дундиче немало написано. — Еще в годы гражданской войны газеты называли его часто героическим, отважным красным Дундичем. После гибели Дундича о нем стали писать более подробно. Считали, что он сербский дворянин, что он порвал с отцом, работал учителем, воевал с немцами, был ранен, попал в плен, из плена бежал в Россию, а здесь, в Одессе, принимал активное участие в революции. Но странное дело: чем больше люди интересовались этим человеком, тем больше противоречий находили в его биографии. И тут стало выясняться, что в списках офицеров сербского корпуса Дундича нет, в списках Ахтырского полка, в котором, как считалось, он находился по прибытии в Одессу, такой не числился. Историки даже нашли один документ, под которым должен был подписаться Дундич. Но он не подписался — вместо этого поставили три креста. Значит, он был неграмотный? Так какой же он учитель в прошлом и офицер?

Но тогда может возникнуть вопрос: а не было ли нескольких Дундичей в Красной Армии? Возможно, что это имя не подлинное, а псевдоним, принятый для того, чтоб семья на родине не подвергалась репрессиям за то, что их сын или браг сражается в Красной Армии?

Историки выяснят эти и многие другие вопросы.

Но сейчас несомненно одно: Дундич существовал и все подвиги, о которых рассказывают очевидцы и о которых сложены легенды, совершал. — Он был одним из многих тысяч югославян, очутившихся в России перед революцией, один из тех, кто отказался по приказу Временного правительства снова пойти на фронт.»

Конечно, не все югославяне перешли на сторону большевиков. Но очень многие здесь, в России, впервые поняли, что такое революция, кто такие большевики. И, не задумываясь, стали под красные знамена. Мы знаем много имен сербов и хорватов, словенцев, черногорцев, македонцев, сражавшихся в Красной Армии, боровшихся в подполье в годы гражданской войны. А скольких имен мы не знаем?! Они побеждали и умирали, не оставляя своих имен, но оставляя горячую и благодарную память в сердцах людей.

И в 1919 году, выступая перед жителями только что освобожденного Воронежа и рассказывая о подвигах Олеко Дундича, Семен Михайлович Буденный сказал:

— Их много, таких Дундичей, и в моем корпусе и в других: все они отличные боевики и прекрасные товарищи, великолепно разбирающиеся, за что они борются, за что воюют.

ИХ БЫЛО МНОГО…

Данила Сердич

В конце 1916 года на территории России оказался Югославянский корпус, насчитывавший более 20 тысяч человек. Царское правительство собиралось использовать его на фронтах, но не успело — произошла Февральская революция. Однако Керенский решил сделать то, что не успел Николай II. Но далеко на все югославяне хотели проливать кровь за русское Временное правительство, за короля Сербии Петра I. Командир корпуса генерал Живкович попытался прибегнуть к силе, как делал это не раз. Уже были сосланы в Сибирь «опасные бунтовщики» Вилко Марион и Владимир Чопич. Генерал обещал то же сделать и с другими. Но времена изменились.

Тогда командование пошло на хитрость: решили устроить опрос солдат. Офицеры надеялись, что солдаты побоятся открыто выступить против приказа.

И вот дивизия, которой командовал полковник Ходжич, одна из двух, составляющих корпус, выстроена вокруг трибуны. На нее должны были подниматься солдаты и отвечать на вопрос — согласен ли он продолжать службу в дивизии, служить королю. (А это значило — согласен ли солдат вновь отправиться в окопы и умирать во имя короля.)

Первым вызвали старшего унтер-офицера командира 2-го взвода Данилу Сердича. Солдаты уважали его за храбрость и силу, справедливость и честность. Командование дивизии считало, что дисциплинированный Сердич, безусловно, ответит так, как надо им. И его ответ повлияет на многих солдат.

— Будешь ли служить в добровольческом корпусе?..

— Остаюсь в России! — ответил Сердич.

Разъяренный полковник обрушил на него поток грубой брани, в ярости сорвал с Сердима погоны и ордена.

Но Сердич снова повторил спокойно и твердо:

— Остаюсь в России!

Шесть тысяч солдат повторили эти слова, 120 офицеров и 41 юнкер не захотели проливать свою кровь за министров Временного правительства и короля Петра I.

Но когда грянула Октябрьская революция, для Югославии вновь встал вопрос: с кем быть?

Не все югославяне, оставшиеся в России, поняли и приняли революцию. Многим солдатам мешала политическая неграмотность, мешали провокаторы, пробиравшиеся в югославянские части и агитировавшие против большевиков.

Югославянские коммунисты писали:

«Долг наш идти вместе с российским пролетариатом на борьбу с кликой капиталистов и помещиков. Все мы должны, как один человек, вступить в ряды красных борцов против капиталистических и буржуазных банд».

Но для Данилы Сердима такого вопроса уже не было — находясь в эти дни в Петрограде, он вместе с отрядом питерских рабочих штурмовал Зимний дворец, а затем, вернувшись на Украину, немедленно приступил к формированию югославянского отряда.

Скоро небольшой отряд — 1-й Сербский отряд, сформированный Д. Сердичем и насчитывавший тогда 100–150 человек, вошел в 1-й Югославянский коммунистический полк, в котором уже было более полутора тысяч солдат и командиров.

В боях под Царицыном одна из рот попала в окружение. Когда патроны кончились, бойцы встали во весь рост и штыками встретили белоказаков. Из всей роты уцелел один человек.

Но югославянские отряды продолжали пополняться добровольцами. На сторону Советской власти переходили роты и батальоны югославян, еще колебавшихся какое-то время.

В Киеве батальон югославян нес охрану Лукьяновской тюрьмы, когда в городе власть была у петлюровцев. Отступающие петлюровцы хотели уничтожить политических заключенных, но, подойдя к тюрьме, наткнулись на штыки югославян. Югославяне не выдали заключенных, а когда Киев был освобожден, в полном составе батальон перешел на сторону революции.

Боривое Агатонович

Стойко Ратков

Их было много, героических югославян. Они сражались на Украине и на Волге, в Сибири и на Дальнем Востоке. Они гибли в неравных боях, как погиб командир югославского отряда, бывший рабочий-кожевенник Максим Чанак, и штурмовали твердыни Крыма, как командир 2-й бригады Чонгарской кавалерийской дивизии Данила Сердич, они командовали участками фронтов и водили бойцов в атаки, как замечательный югославянский революционер-интернационалист Боривое Агатонович.

Одна из улиц в Бодайбо и очень крупный завод на Лене носят имя югославского интернационалиста Андрея Стояновича — комиссара Ленского округа, партизана, командира, погибшего в Якутии.

В постановлении Реввоенсовета 1-й Конной армии о награждении О. Дундича орденом Красного Знамени говорилось:

«От имени Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета Советов рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов Российской Социалистической Федеративной Республики Революционный Совет 1-й Конной Красной Армии… постановил: наградить знаком отличия «Красного Знамени» командира образцового кавдивизиона тов. Дундича за то, что, состоя в Красной Армии с самого образования таковой, он непрерывно участвовал в боях и, неоднократно раненный, своим примером постоянно воодушевлял красноармейцев являя собой образец идейного борца за интересы революции, а также за то, что неоднократными лихими налетами у Воронежа наносил вред противнику, дезорганизуя его части, чем неоднократно доказал свою преданность революции и рабоче-крестьянской власти».

В приказе № 127 по Реввоенсовету республики о награждении Данилы Сердича орденом Красного Знамени говорилось, что он,

«будучи окружен со своей бригадой значительно превосходившими его силами противника, с боем вывел бригаду из окружения, нанеся врагу серьезное поражение.

Проявляя исключительную отвагу и самоотверженность, тов. Сердич воодушевлял тем бойцов бригады и на следующий день энергичной атакой разбил противника».

Это относится и к Дмитрию Георгиевичу.

Это же можно сказать о первом югославе-краснознаменце Б. Агатоновиче, и об отважном подпольщике Стойко Раткове и о лихом коннике Лазаре Челиче, и о сотнях других бойцов-интернационалистов — сербах, хорватах, македонцах, черногорцах, словенцах, ставших под красное знамя революции, пронесших его через битвы в Испании, через битвы второй мировой войны, через сражения с фашизмом.

КРАСНЫЕ МАДЬЯРЫ

ВЕНГРЫ

Если ты когда-нибудь будешь в Махачкале, то увидишь на одной из центральных площадей высокий обелиск, у подножия которого всегда свежие цветы. Остановись у этого обелиска. Постой минуту в молчании, отдай дань уважения мужеству людей, в память о которых он воздвигнут.

Это было в 1918 году. Банды атамана Бичерахова окружили город Петровск (так тогда называли Махачкалу). Белогвардейцев было во много раз больше, чем красноармейцев, оборонявших город. И красноармейские отряды вынуждены были отступить, тем более что у них в тылу с английского парохода «Карс» высадился десант.

Пробиваясь с боем из окружения, красные уходили в горы. Их отход прикрывал отряд, который состоял из 20 русских бойцов и 30 венгерских интернационалистов. Они сдерживали наседавших белогвардейцев, давая возможность своим товарищам прорваться через цепи зашедших в тыл врагов. Но самим уйти уже не удалось.

Белогвардейцы торжественно входили в город. И вдруг из окон стоящего в центре каменного здания грянул залп. Это русские красноармейцы и венгерские интернационалисты, не успевшие уйти, давали врагу свой последний бой.

Бой длился больше суток. Пятьдесят человек сражались против нескольких тысяч. В бою погибли тридцать два. Оставшиеся продолжали отстреливаться, а когда кончились патроны, с гранатами в руках бросились на врага.

Восемнадцать человек были взяты в плен. Двое суток, сменяя друг друга, избивали их белогвардейцы. На третьи сутки вывели на пустынный берег Каспийского моря и заставили рыть себе могилы. Им предложили просить пощады, но никто не проронил ни слова. Некоторых закопали живыми. И долго в ту ночь были слышны приглушенные стоны похороненных заживо людей.

Предъявляя осажденным красноармейцам в Петропавловске ультиматум, белобандиты потребовали выдать им комиссаров, коммунистов и интернационалистов. С пленными интернационалистами белогвардейцы расправлялись особенно жестоко. Но ни пытки, ни смерть не могли испугать людей, понявших правду революции.

В самом начале гражданской войны венгерские военнопленные коммунисты обратились к своим товарищам:

«К оружию!

…К оружию! Это призыв русского правительства рабочих и крестьян.

К оружию!

Это и наш призыв, призыв революционного комитета венгерских военнопленных.

Каждый человек, каждый венгерский рабочий — в ряды Красной Армии, каждый венгерский крестьянин — в нашу Красную гвардию — за землю, за заводы, за свободу!..

Сюда, под наше Красное знамя! На нем международный лозунг рабочих и крестьян: земля — крестьянам, заводы — рабочим, мир — освобожденным эксплуатируемым.

Все в революционную венгерскую армию; революционные венгерские части вступают на путь разгрома армии грабителей!..

Братья, вступайте в нашу Красную Армию, С оружием в руках сражаться… за землю, за хлеб, за мир, за свободу! Да здравствует русская рабоче-крестьянская революция! Трепещите, палачи!

Да здравствует венгерская рабоче-крестьянская революция! Война — дворцам! Мир — хижинам!

Да здравствует Венгерская Красная Армия!»

Так писали венгерские коммунисты.

К началу гражданской войны на территории России находилось около полумиллиона венгров. Революция открыла перед ними дорогу домой, но далеко не все отправились по этой дороге.

Около 80 тысяч венгров отказались поехать на родину, отказались от дома и семьи, чтобы сражаться на русской земле.

«Мы защищаем русскую революцию нашими жизнями и кровью, если нужно, против всех, нам все равно, кто враг — венгерский ли офицер, или русский контрреволюционер, или шпион германского правительства».

О красных мадьярах, об их мужестве, об их подвигах пишут книги, поэмы, слагают легенды. И будут еще слагать песни и стихи, писать книги и поэмы. О таких, как

Матэ Залка,

Лайош Винерман,

Карой Лигети,

Бела Кун,

Лайош Газро,

Ференц Мюнних,

Тибор Самуэли…

ТРИ ИМЕНИ

Это рассказ о человеке, прожившем три жизни, погибшем в бою и навеки оставшемся жить. Первое имя его было

Бела Франкль

Как давно это было! И когда оно кончилось, милое, славное детство? Может быть, оно кончилось тогда, когда он семилетним малышом, просиживая ночи напролет у пастушьего костра, прислушивался к разговорам взрослых. Многое не понимал он в этих разговорах, но ясно ему было одно: трудно, плохо жилось крестьянам. Нет, конечно, тогда еще было детство, милое, славное детство, овеянное пахучими степными ветрами, песнями, сказками, мечтами и стихами. Маленький Бела любил сказки героические, а когда подрос, с удовольствием слушал и сам пел старинные песни курцев — крестьян, лет двести назад поднявших восстание под руководством славного Ракоци.

Граф немецкий, граф венгерский —

Не один ли черт.

На потеху банде мерзкой

Наша кровь течет.

Он любил стихи, Особенно Шандора Петефи.

Я пью вино. Горчит оно,

Но пью до дна я.

Мои в нем слезы о тебе,

Страна родная.

Петефи погиб, как погиб и любимый герой Белы героический венгерский гусар Ласло Кемень.

Когда в 1848 году над всей Европой пронеслась революционная буря, когда чуть ли не всю ее перепоясали баррикады, Ласло Кемень сражался на стороне революционного народа. А после поражения революции стал под знамена армии Гарибальди.

В Америке началась война против рабства, за освобождение негров, И Ласло пересекает океан, чтобы встать в ряды борцов за справедливость. Для него нет понятия чужих земель, чужих народов, наций — для него существуют угнетатели и угнетенные, для него существует великое слово — свобода. И за него он проливает кровь и на горячей земле Италии, вступает в армию Линкольна, сражается и гибнет на баррикадах Парижской коммуны.

Думал ли маленький Бела Франкль, что его собственная судьба будет перекликаться с судьбой его любимого героя?

Кончилось детство, наступила юность. Бела начал писать лирические стихи и маловразумительные, оторванные от жизни рассказы. Жизнь ему представлялась совсем не такой, какой она была. И поэтому, когда отец предложил вступить в гусарский полк (по мнению отца, это должно было отвлечь юношу от литературных упражнений), Бела сразу согласился. Еще бы! Красивая форма, прекрасная лошадь и главное — звание защитника родины!

Разочарование пришло быстро — с первых же дней пребывания на фронте империалистической войны.

Он попал на итальянский фронт и сразу же окунулся в жуткие будни войны: горы трупов, полупьяные озлобленные офицеры, вымещающие свою злобу на безответных солдатах, бессмысленные приказы штаба. Что это — защита отечества? Что это — сражение за свободу родины? Нет. Но во имя кого и во имя чего ведется война?

Скоро он понял, во имя кого и во имя чего приносятся в жертву сотни тысяч человеческих жизней.

Недалеко от венгерских позиций, на территории, захваченной противником, находился небольшой заводик. Во дворе завода стояла вражеская батарея, бившая по венгерским окопам.

Бела знал: венгры прекрасные артиллеристы. Но почему же, когда начинала стрелять их полковая артиллерия, снаряды ложились чуть ли не в нескольких километрах от завода? Почему?

Младшие офицеры отмалчивались, пряча глаза. Старшие офицеры как-то странно улыбались.

А артиллерия, стоящая во дворе завода, била и била по венгерским позициям, и каждый залп уносил солдатские жизни.

В конце концов один из старших офицеров рассказал, в чем дело, но настойчиво советовал Франклю молчать.

Молчать? Да, конечно, надо молчать. Ведь даже если он станет кричать, кричать изо всех сил, это не поможет. Но надо, надо что-то делать!

…Ночь выдалась тихая. Пьяные, как всегда, офицеры уснули. У офицерской землянки неподвижно, думая свою тяжелую думу, стоял часовой. Неподалеку от него возвышалась темная груда шинелей, снятых с убитых накануне солдат. Брезгливо отодвинув игральные карты, разбросанные по столу, — карточная игра обычный досуг офицеров, — Бела достал тетрадь.

Рассказ назывался «Заводчик». Может быть, это невинное название, может быть, рассеянность редактора, может быть, какие-то другие причины, а может быть, просто чудо, но рассказ был напечатан. И тысячи людей узнали, почему венгерская артиллерия не может заставить замолчать итальянскую батарею: ведь итальянская батарея стоит во дворе завода, принадлежащего австро-венгерскому эрцгерцогу Фридриху. Стрелять по батарее — значит стрелять по заводу. А этого эрцгерцог допустить не мог. И пусть итальянцы расстреливают венгерских солдат, какое дело до этого Фридриху. После войны он снова начнет получать доходы со своего пивного завода. А это для него важнее тысячи вдов и сирот.

Рассказ был подписан: «Матэ Залка».

Матэ Залка

Эшелоны тащились медленно, подолгу стояли на станциях, и у Матэ — теперь он стал навсегда Матэ Залкой — было время подумать, вспомнить.

После первого напечатанного рассказа о войне — «Янош-солдат» — его ждал офицерский суд чести. От расправы озлобленных офицеров его спасло ранение и перевод в другую часть, За второй ему грозил военный трибунал. И снова ранение, а затем — в 1916 году — плен.

И Россия. Огромная, необъятная Россия.

Много дней шел эшелон в Сибирь. О многом успел передумать Матэ. И когда в лагере он увидел, как пленные офицеры издеваются над своими соотечественниками — пленными солдатами, он, трижды раненный в боях, награжденный шестью медалями за храбрость, сорвал офицерские знаки различия и перешел из офицерского барака в солдатский.

А потом пришла революция. Для Матэ не было вопроса — что делать? Он вырвался из лагеря и сразу стал на сторону революции.

Он организует отряд и сражается на Дальнем Востоке против банд атамана Семенова.

Белочехи арестовывают его и бросают в тюрьму. Он бежит из тюрьмы.

Снова арест. На этот раз его арестовали колчаковцы. И опять побег. Опять арест, пытки, побег из-под расстрела.

Да, это было. Было и другое…

Колчаковцы вооружили шесть тысяч пленных поляков, снабдили артиллерией, даже бронепоездами и бросили против Советов. Часть поляков ушла к партизанам, многие вступили в регулярные части Красной Армии. Но большое соединение белополяков действовало в Сибири. Надо было обезглавить это соединение. Операцию поручили интернациональному отряду под командованием Матэ Залки.

Штабной бронепоезд белополяков стоял на линии, где, по сведениям польской разведки, партизан не было. Часовые были спокойны. Неожиданно из леса вылетели конники — так стремительно, что часовые не успели вскинуть винтовки. Через несколько минут Матэ уже входил в вагон командира корпуса белополяков, где генерал проводил совещание с офицерами.

Бронепоезд был захвачен без единого выстрела.

А было и такое…

Отряду Матэ Залки поручена охрана поезда. Матэ один из немногих, которые знают, что в поезде золотой запас Советской республики — 45 тысяч пудов золота. Венгерский интернационалист принимает активное участие в спасении достояния республики.

И Матэ оправдал доверие.

Несмотря на строжайшую тайну, бандиты, шнырявшие вокруг железной дороги, и остатки колчаковских отрядов пронюхали о поезде. Не раз охрана вступала в схватки, не раз сам Матэ ложился за пулемет,

Под Самарой был взорван мост. Его наскоро починили. Но выдержит ли он? Чтоб проверить, Матэ на отцепленном паровозе проезжает по мосту. Выдержал! Эшелон пройдет.

И он прошел. Золотой запас был доставлен к месту назначения.

А потом была Украина, бои с бароном Врангелем.

Не раз случалось: Матэ Залка — он был тогда командиром для поручений при комбриге — под пулями и артиллерийским обстрелом мчит на передовую с приказом. Но в полку утке изменилось положение. И Матэ на месте принимает новое решение.

Не раз случалось — убит командир части, и Матэ, прибыв в часть с приказом, с ходу заменяет убитого, ведет бойцов в атаку.

Однажды белогвардейцы прорвали линию обороны бригады. Решив, что попали в окружение, бойцы бросились бежать. Началась паника. В разгар паники на дороге появился всадник. Сразу оценив обстановку, он, не задерживаясь, один помчался навстречу врагу. Бойцы и командиры дивизии хорошо знали Матэ. В одиноком всаднике, устремившемся навстречу врагу, они узнали бесстрашного венгра. А может быть, и не узнали, может быть, бесстрашие всадника так подействовало на них, что через несколько минут они уже устремились вслед за Матэ.

Прорыв был ликвидирован.

Да, многое было. Недаром революция наградила бывшего венгерского гусара высшей наградой республики — орденом Красного Знамени.

Генерал Лукач

Матэ остался в Советском Союзе. На своей родине в Венгрии он был заочно приговорен к смертной казни.

В СССР Матэ Залка становится известным писателем. Но когда в ночь на 18 июля 1936 года радио испанского города Сеуты послало в эфир условный сигнал, и тысячи притаившихся фашистов выступили против Испанской республики. Матэ Залка вновь становится в ряды интернационалистов.

35 тысяч добровольцев из 54 стран прибыли в Испанию, чтоб сказать: «Фашизм не пройдет!»

И конечно, одним из первых прибыл в Испанию воин-интернационалист генерал Лукач — так в Испании именовался Матэ Залка.

«Народ Мадрида!

Мы извещаем тебя о твоем новом друге — о 12-й интернациональной бригаде.

Под руководством командира Лукача она с огромными лишениями провела уже ряд серьезных военных действий к югу от Мадрида. Испытав жестокое боевое крещение, она придвинулась теперь ближе к сердцу мира, которым в данный момент являешься ты, храбрый и свободный Мадрид…

Мы пришли из всех стран Европы часто против желания наших правительств, но всегда с одобрения рабочих. В качестве их представителей мы приветствуем испанский народ из наших окопов, держа руки на пулеметах…

Вперед, за свободу испанского народа! 12-я интернациональная бригада рапортует о своем прибытии. Она сплочена и защищает ваш город так, как если бы это был родной город каждого из нас. Ваша честь — наша честь, Ваша борьба — наша борьба.

Салюд, камарадос!

12-я интернациональная бригада.

12 ноября 1936 года».

Край наш родимый

Стал нам чужбиной

(Темная ночь там царит).

Но не за родину бьемся ль мы ныне,

Обороняя Мадрид?

Это слова песни интернациональных бригад. Ее пели в Испании добровольцы свободы. Ее пел и генерал Лукач, сражавшийся на испанской земле за свободу Венгрии, за свободу всех народов.

Он погиб 11 июня 1937 года.

«Когда мы победим, — писала в эти дни газета испанских коммунистов, — самое большое знамя мы поставим на его могиле».

Лайош Винерман

До первой империалистической войны Лайош Винерман был у себя на родине рабочим-жестянщиком. Призванный в армию, он стал унтер-офицером, командиром взвода. А в гражданскую войну он стал командиром интернационального батальона, командиром, имя которого вызывало панику в рядах врагов.

Храбрость, выдержка, военный талант, умение воспитывать бойцов делало Винермана одним из любимейших командиров, а его батальон — одним из самых лучших на фронте.

Он воевал в Заволжье, и бойцы всех частей знали: там, где батальон Винермана, врагу не пройти. Там, где Винерман наступает, враг не удержится.

Очень часто в самые трудные минуты, когда, казалось бы, положение становилось безнадежным, когда, вжавшись в землю, красноармейцы не могли поднять голову из-за шквального огня противника, вылетала конница Винермана. Издали не видно было, что синие ментики и красные штаны залатаны и сильно потрепаны, зато хорошо можно было разглядеть, как сражались бывшие венгерские гусары. Не обращая внимания на пули, они мчались на цепь наступающих врагов, врывались в самую гущу атакующей конницы, сминая противника.

Не раз враги пытались уничтожить батальон Винермана, бросая против него огромные силы.

Однажды, получив сведения, что в городе Новоузен-ске находится отряд интернационалистов Винермана, белогвардейцы бросили против него больше трех тысяч солдат с артиллерией и пулеметами.

С двух сторон наступали белоказаки на город, одна за другой шли цепи, поддерживаемые артиллерией и кавалеристами. Белые подходили все ближе и ближе, а город молчал. Было похоже, что красные части, увидав наступающих, срочно отошли. Но интернационалисты были на позициях. До боли стиснув приклады винтовок, они ждали команды. А команды все не было. Не было ее и тогда, когда цепи врагов подошли на триста метров, на двести… Они уже совсем близко. Им остается сделать еще один рывок. И вдруг…

— За нашу советскую Венгрию — огонь!

Было видно, как падали казаки, как метались они в панике, как, бросая винтовки, удирали прочь. И тут сквозь грохот винтовочных залпов и треск пулеметов снова послышалась спокойная команда Лайоша Винермана:

— По коням! Вперед!

Пятнадцать верст, бросая винтовки, пулеметы, пушки, без оглядки удирали белоказаки от красных венгерских гусар.

Но враги не оставили мысли уничтожить отважных интернационалистов. Однажды, воспользовавшись тем, что отряд Винермана вышел далеко вперед, оторвавшись от основных сил Красной Армии на этом участке фронта, белоказаки ночью окружили деревню, где находился отряд. Белоказаки рассчитывали на внезапность, на то, что спящие бойцы растеряются. Но когда казачья сотня ворвалась в центр деревни, ее встретили залпы собравшихся там мадьяр. Остановив белоказаков, интернационалисты начали отходить. Закрепившись за селом, пехота открыла пулеметный огонь по казакам, а конники во главе с Винерманом пошли в атаку. Сотня казаков была уничтожена, Но белые продолжали окружать интернационалистов. Три эскадрона мадьяр ворвались в расположение противника и вдруг увидели направленные на них пики. Лес пик окружил вооруженных шашками кавалеристов — шашкой врага не достать, а враг в любую минуту может пустить в ход пики. И вдруг на взмыленном коне впереди своих кавалеристов оказался Винерман. В ту секунду, когда казаки уже готовы были разделаться с венграми, он, выхватив маузер, стал в упор расстреливать врагов. И тотчас же венгры последовали примеру командира — выхватили наганы, скинули с плеч карабины. Казаки в панике бросились прочь, а венгры опять взялись за шашки…

И снова бои, снова тяжелые переходы, молниеносные атаки и контратаки. А по вечерам или в редкие минуты отдыха Винерман из боевого командира превращался в коммуниста-агитатора.

Так было на фронте в Заволжье. Так было и раньше — в Минске, где в первые дни Октября сформировал Лайош Винерман из военнопленных отряд для борьбы с контрреволюцией, так было и в Москве, где Лайош с небольшим отрядом участвовал в подавлении контрреволюционного мятежа.

Для бойцов он был не только отважный командир, но и верный друг. И погиб он, спасая товарищей.

Узнав о том, что несколько разведчиков из его отряда попали в плен, командир взял пулемет и с несколькими бойцами поспешил на выручку товарищей. В разгар боя вдруг отказал пулемет, за которым лежал Винерман. Воспользовавшись этим, белоказаки бросились на Винермана и зарубили его.

Они отомстили ему за бой у Новоузенска, за разгром казачьих частей у Александрова Гая, за уничтожение семитысячной казачьей части у форта Березовки.

…Хмурым октябрьским днем 1919-го революционная Москва хоронила героя-интернационалиста, тело которого было привезено в столицу. Его хоронили на Красной площади, у кремлевской стены. В молчании проходили мимо свежей могилы рабочие Москвы, красноармейские части, отряды интернационалистов. Молча, крепко сжав зубы, шли венгры — красные мадьяры, которые завтра или послезавтра тоже пойдут на фронт, пойдут в бой за власть Советов. А в эти дни венгерские интернационалисты писали в «Правде»:

«Он отдал свою жизнь до последней капли крови за общее пролетарское дело… Он был для нас больше, чем верный товарищ, больше, чем руководитель в борьбе против контрреволюционеров. Он был нашей надеждой в будущей борьбе против наших собственных контрреволюционеров и белогвардейцев. Мы кладем его тело на жертвенник великой пролетарской революции с глубоким убеждением, что кровь товарища Винермана обеспечит и нам, и пролетариату всего мира окончательную победу».

ЦЕНА СМЕРТИ

Карой Лигети

Судьба Кароя Лигети во многом похожа на судьбу Матэ Залки. Но Матэ лишь в плену понял смысл войны, правду русской революции — Лигети понял это еще на родине. Матэ только во время войны начинал писать — Карой попал в плен уже известным в Австро-Венгрии журналистом. Впрочем, попал в плен — это неточно: очутившись на русском фронте, офицер Лигети, не сделав ни одного выстрела, при первой же возможности вместе со своими солдатами перешел фронт.

Началась обычная жизнь военнопленных. Сначала в Иваново-Вознесенске, потом — в Омске. Впрочем, и тогда Лигети уже хорошо знали и в лагерях вокруг города, и в самом Иваново-Вознесенске. После же Февральской революции Лигети развернул кипучую деятельность. Но Временное правительство, которое хотело продолжать войну и для которого венгры оставались солдатами противника, отправило их в суровую Сибирь, извечное место ссылок. Правительство надеялось, что оторванность от революционных центров заставит военнопленных успокоиться. Но из Омска Лигети писал:

«Дорогие товарищи! В холодной Сибири уже не так холодно: алый цвет сердец создает новый мир в родине ссылок и белого траура. Революционное братство объединяет встретившихся на этих белых степях сыновей Севера, Востока, Юга и Запада…»

И сам он немало способствовал этому объединению: статьями в газете «Революция», которую начал издавать в Омске на венгерском языке, своими выступлениями и своим поведением.

Он ушел из офицерского барака, отказался от привилегий, которыми пользовались офицеры, он стал товарищем, другом солдат.

Офицеры пробовали уговорить его прекратить агитацию. Не вышло. Ему грозили — напрасно. Угрожали расправиться с родителями, братом и сестрой, оставшимися в Будапеште, — ничего не помогло; Лигети продолжал сплачивать вокруг себя военнопленных, разъяснять им, за что борются большевики, организовывать отряды интернационалистов. А когда вспыхнул мятеж белочехов, Лигети вместе с русскими красногвардейцами, вместе с интернационалистами отправляется на защиту Омска.

Белочехов было более пяти тысяч, красногвардейцев и интернационалистов — меньше тысячи. Оборонялись до последнего патрона. Оставшиеся в живых ушли в тайгу. Однажды на берегу Иртыша отряд интернационалистов был окружен офицерским карательным отрядом. Раненый Лигети попал в плен.

Ему предложили купить себе жизнь ценой предательства. Лигети ответил пощечиной на это предложение. Трижды раненного, потерявшего много крови, его избивали до потери сознания.

Друзья готовили Карою побег, но побег не удался.

Во время вспыхнувшего в Омске восстания друзья пытались пробиться к тюрьме и освободить Лигети — не получилось. Восстание подавили, а Лигети снова истязали, каждый раз придумывая для него новые пытки.

На рассвете 2 июня 1919 года палачи решили покончить с Лигети. Но он уже не мог встать — на расстрел его вынесли на носилках. Накануне казни Лигети написал стихотворение — последнее в жизни. Это было поэтическое завещание тем, кто остается жить, кто продолжает бороться.

Пока хоть искра пламенеет в сердце,

Пока сердца стучат в одном строю,

Вперед стремитесь, красные венгерцы,

Я с вами вместе пасть готов в бою!

Затем, что вольность не получишь с ходу,

Ее цена горька и высока.

Благословенье павшим за свободу,

Пусть трусов смоет времени река!

. . . . . . . . . .

Останусь я в могиле безымянной,

Но пламя сердца вам, друзья, отдам,

Чтоб словно факел яростно-багряный,

Могучее, оно светило вам.

В последней битве буду вместе с вами,

Мадьяры, Красной Венгрии сыны!

Мы умерли отважными бойцами,

Вы воскресить нас в подвигах должны!

Ференц Мюнних

В декабре 1917 года в Томский Совет пришел молодой офицер. По привычке, приложив пальцы к козырьку, он сказал:

— Хотим помочь русской революции.

Через несколько дней в Томске был организован интернациональный батальон под командованием молодого офицера, приходившего в Томский городской Совет, прапорщика Ференца Мюнниха. И первое, что сделали интернационалисты, — взяли под стражу офицерский лагерь, одно из гнезд ярой контрреволюции. Действия офицеров были парализованы их же солдатами.

Вместе с тысячами бывших венгерских военнопленных Ференц Мюнних вернулся в родную Венгрию.

Но вернулся он не для того, чтобы издали наблюдать за событиями, происходившими в России, а чтобы разжечь «пламя коммунистического пожара в самом сердце Европы», как писала в те дни о венгерской революции петроградская газета,

Да, венгры — первые в Европе, последовавшие примеру русских товарищей и поднявшие над своей страной красное знамя. Это был «всемирно-исторический переворот», — сказал о венгерской революции Владимир Ильич Ленин.

Двадцать первого марта 1919 года была провозглашена Венгерская советская республика. Во главе ее стали такие испытанные революционеры, как Бела Кун и Тибор Самуэли. А рядом с ними стал бывший поручик австро-венгерской армии Ференц Мюнних.

Но буржуазные правительства европейских государств не могли даже мысли допустить, что в самом центре Европы будет существовать советское государство. И они двинули против венгерской революции свои армии.

133 дня просуществовала Венгерская советская республика. 1 августа Венгерская советская республика пала. В стране начался жестокий террор. В первые же дни было расстреляно 5 тысяч рабочих, 70 тысяч брошено в тюрьмы, более 100 тысяч венгров вынуждены были покинуть родину. Многие из них вернулись в Россию и снова взяли в руки винтовки, чтоб здесь, на своей второй родине, защищать революцию. Среди них был и Ференц Мюнних.

Но, покидая Венгрию, он, как и тысячи венгерских интернационалистов, верил в ее будущее. В годовщину гибели Венгерской советской республики интернационалисты-венгры писали:

«Мы перед могилой Венгерской коммуны, в годовщину ее смерти — знаем и клянемся: советская Венгрия вновь воскреснет».

И Венгрия вновь воскресла. Через много лет вернулись на родину ее верные сыновья. Долог и труден был путь на родину. Он шел через большую работу в Коминтерне, через бои под Сталинградом, в которых участвовал бывший венгерский интернационалист, будущий председатель правительства Венгерской Народной Республики Ференц Мюнних.

В приказе Реввоенсовета республики N9 50 о награждении Пайоша Тавро орденом Красного Знамени, говорилось, что награждается он «За боевые отличия под Киевом и Н. Волынском в 1919 году и на р. Буге и Влодовы в 1920 году, когда бригада благодаря самоотверженной храбрости и мужеству тов. Тавро неоднократно одерживала решительные успехи над превосходяшими силами противника и захватила значительные трофеи».

Это был второй орден Красного Знамени Лайоша Гавро — первого интернационалиста, награжденного двумя высшими наградами республики.

Их было много, венгерских интернационалистов, красных мадьяр, отважных бойцов великой революции. Здесь перечислить невозможно даже самых храбрых.

Бела Кун

Многие из них погибли в боях за власть Советов. И, принимая орден Красного Знамени, замечательный венгерский коммунист Бела Кун сказал, что он принимает эту награду от имени всех венгерских интернационалистов — и живущих и погибших, —

«от имени Лигети, Яроша, Райнера, Винермана… и от имени многих других, которых перечислить невозможно, но которые пожертвовали самым дорогим — жизнью, сражаясь на различных фронтах в рядах Красной Армии России».

ЭТО БЫЛО В ОДЕССЕ

ФРАНЦУЗЫ

Январь нового, 1919 года выдался на редкость холодным — одесситы не помнили такой зимы. Но солнце уже светило вовсю, и сотни людей выходили из домов, чтоб пройтись по центральной улице — Дерибасовской, посидеть в кафе, потолкаться на Николаевском бульваре, откуда так хорошо видно было море, Конечно, на Дерибасовскую, в кафе и рестораны, на Николаевский бульвар звало людей не только солнце. Здесь, на Дерибасовской, и раньше многолюдной, а теперь особенно пестрой и шумной, можно было встретить знакомых — ведь в Одессе в эти дни собрался весь «цвет» Петербурга и Москвы: бежавшие от революции купцы и заводчики, царские сановники и помещики, вожди буржуазных партий и бывшие министры.

Когда-то у каждого из них были свои дела, свои интересы, они нередко враждовали друг с другом, интриговали друг против друга, публично оскорбляли один другого. Сейчас все это позади — сейчас их объединяет ненависть к революции, страх перед ней и мечта о скором разгроме большевиков. Встречаясь на Дерибасовской, они могли говорить лишь об одном: о наступлении войск Деникина или Колчака, об очередной победе доблестного русского оружия, о паническом бегстве большевиков. Они передавали друг другу новости, кем-то только что выдуманные, даже не похожие на правду. Но этим новостям верили: ведь «цвет» России, ее недавние хозяева, не могли смириться с мыслью, что их заводы и поместья, особняки и фабрики уже никогда не станут снова принадлежать им, что в России появился новый и вечный хозяин — народ.

Нет, они не могли себе этого даже представить. Они с надеждой оглядывали каждого встречного деникинского офицера, заискивающе улыбались надменным польским легионерам, чопорным англичанам, хмурым грекам — всем, кто пришел в эти дни в Одессу, чтоб установить в стране «порядок», чтобы избавить ее от «варваров-большевиков». Но больше всего надежд русская буржуазия возлагала на французов. Недаром же французский консул Энно, едва прибыв в Одессу, заявил корреспондентам «Одесских новостей»: «Союзные войска прибудут сюда в самое ближайшее время. Цель их проста: восстановление порядка в стране…» И консул не обманул: союзные, а главным образом французские войска прибыли. На одесских улицах появились толпы французских моряков в беретах с красными помпонами. А на Одесском рейде… О, недаром столько народа толкалось на Николаевском бульваре: отсюда хорошо был виден рейд и застывшие на нем могучие корабли — эскадра во главе с дредноутом «Эрнест Ренан». Уже одна эта эскадра — могучая, несокрушимая сила, гарантия скорой гибели большевиков. А ведь еще и сухопутные войска! В Одессе к началу 1919 года было около 30 тысяч иностранных солдат. А всего на юге России не менее 130 тысяч.

И петербургская, московская и одесская знать, стараясь перещеголять друг друга нарядами и драгоценностями, устремлялась на Дерибасовскую, на Николаевский бульвар, чтоб обменяться новостями и еще раз собственными глазами посмотреть на «освободителей» — иностранных солдат и офицеров, которые спасут Россию от большевиков.

Впрочем, публика в центре Одессы была не одинаковая: в толпе то и дело мелькали скромно одетые люди — мелкие чиновники и интеллигенты, бежавшие от революции, растерявшиеся перед ее могучим напором. Очутившись в Одессе, они с тревогой и удивлением прислушивались и присматривались к тому, что творится вокруг, и многие уже начали понимать трагическую ошибку, которую допустили. И все чаще думали о том, как исправить ее. Но пока еще они ходили по Дерибасовской, по Николаевскому бульвару, по Приморской и Пушкинской. Они тонули в пестрой толпе, на них никто не обращал внимания.

Высокая стройная женщина в коротком, немного поношенном меховом пальто и широкополой шляпе, наверное, была одной из этих петербургских или московских интеллигенток, заброшенных революционным вихрем в Одессу. На нее тоже никто не обращал внимания.

У самого порта, когда женщина уже собиралась свернуть в одну из боковых улочек, перед ней неожиданно появился подвыпивший деникинский офицер. Стройная фигура и огромные серые глаза, видно, произвели сильное впечатление на офицера, и он решил немедленно познакомиться с женщиной.

Ж. Лябурб

Улочка была совершенно пуста — даже как-то не верилось, что совсем рядом шумит яркая толпа на Дерибасовской. К тому же ранние зимние сумерки здесь были гораздо заметнее, чем на Дерибасовской. Офицер окликнул женщину, но она не обернулась, только ускорила шаги. Офицер окликнул еще раз. Женщина продолжала идти, все ускоряя и ускоряя шаг. Вот она дошла до поворота и свернула в какой-то совсем темный переулок. Офицер побежал следом. Он уже почти догнал ее. И вдруг кто-то крепко схватил его за плечо и сильным ударом сбил с ног. Оглушенный офицер не слышал ни коротких возгласов, ни удаляющихся шагов. Лишь через несколько минут он пришел в себя. Но ни женщины, ни того, кто оглушил его, конечно, уже не было.

А они тем временем прошли проходным двором на соседнюю улицу и лишь тут замедлили шаг. Теперь они были похожи на гуляющих — два французских матроса и стройная женщина в широкополой шляпе и коротком меховом пальто.

— Что это значит, мадемуазель Жанна? — спросил один из матросов по-французски.

— Это значит, что я еще могу нравиться, — ответила Жанна тоже по-французски и, сняв шляпу, тряхнула коротко остриженными волосами. — Неожиданный поклонник, — улыбнулась она.

— О, мадемуазель всегда очаровательна, — заметил второй моряк, но, поймав строгий взгляд Жанны, тут же добавил: — Как, впрочем, все француженки,

— А вы галантны, как, впрочем, все французы, — засмеялась она, но вдруг оборвала смех. — Нет, далеко не все. — И морщинка легла у нее между бровей.

Все трое, видимо, в эту минуту подумали об одном и том же: 17 октября 1918 года — всего три месяца назад — высадились а Одессе французы. Но сколько крови уже пролито ими, сколько свежих могил появилось за это время! Стреляли в каждого подозрительного, убивали на улицах без суда и следствия, убивали в тюрьмах и на кладбищах. Позже в архивах будут обнаружены материалы, документы, рассказывающие о хозяйничанье оккупантов в Одессе. В них черным по белому написано: «Вся семья облита спиртом и сожжена», «Убит электрическим током», «Изувечен при пытке путем выжигания порохом рисунков на спине», «Закопали живым в землю», «Брошен живым в море», «Выколоты глаза, отрезаны уши» и т. д.

Позже станут известны цифры: убито более 38 тысяч, изувечено более 15 тысяч, арестовано и подверглось пыткам около 46 тысяч человек. Конечно, свирепствовала не только французская, но и английская, и греческая, и польская, и белогвардейская, и петлюровская контрразведки. Но хозяевами в городе все-таки были французы. Здесь, на юге России, они были главными представителями иностранной интервенции, которая пришла на помощь гибнущей русской буржуазии.

Эти цифры станут известны позже. Но и в то время все знали — по ночам гремят выстрелы, мечутся по улицам озверевшие контрразведчики, врываются в дома, стреляют в прохожих патрули.

И кому, как не им, французским морякам и Жанне Лябурб — одесской подпольщице, знать, как свирепствуют оккупанты. О, все трое хорошо знали, что ждет их, если они будут схвачены вот с этими листовками, которые Жанна сейчас передала морякам. Но моряки знали и другое: в этих листовках — правда. А за правду можно отдать жизнь.

И Жанна Лябурб понимала: эти листовки могут оказаться сильнее орудий дредноутов и крейсеров, стоящих на рейде. Чтоб заставить замолчать эти орудия, чтоб перестала литься кровь, чтоб окончилась война и молодая Советская республика могла строить мирную жизнь, — за это тоже можно отдать жизнь. Французские моряки только что узнали великую правду. Жанна уже много лет знает ее. И много лет борется за эту правду.

В 1895 году восемнадцатилетняя Жанна, дочь парижского коммунара, сражавшегося в 1871 году на баррикадах Парижа, впервые попала в Россию. Здесь она познакомилась с нелегальной литературой, с революционерами и с этого момента отдала всю свою жизнь борьбе.

Уехав на короткое время во Францию, Жанна снова возвращается в Россию уже с дипломом учительницы и полностью уходит в подпольную работу. А когда в 1905 году в России началась революция, дочь парижского коммунара пошла на баррикады.

В конце 1905 года ее арестовали и выслали из России. Но Жанна уже не могла жить без своей второй родины, Она (теперь полулегально) возвращается в Россию и опять уходит в революционную работу.

Снова арест и высылка. Снова возвращение и работа в подполье. Двенадцать лет напряженной до предела работы, ежедневного риска — и вот свершилось! Над Россией взвился красный флаг. Взвился, чтоб уже больше никогда не опуститься. И в этой великой победе была доля француженки Жанны Лябурб.

После Октябрьской революции Жанна встречается с Лениным. Она рассказывает ему о своем замысле объединить французских коммунистов, живущих в России. Ильич полностью «за», и со всей страстностью, свойственной ей, Жанна берется за дело. Беседа с Лениным состоялась в августе 1918 года. А уже 4 сентября Жанну избирают секретарем организованной ею и Инессой Арманд французской коммунистической группы. Жанна понимает: революция в России — это не личное дело русских, это дело всего мирового пролетариата. Рабочие всего мира должны знать правду о России. А узнав правду, несомненно, будут друзьями революции. И Жанна становится одним из организаторов и редакторов газеты «Третий Интернационал».

«1) Осведомление рабочих Франции, Бельгии и Швейцарии о русской революции; 2) Агитация на фронте среди французских солдат в России; 3) Организация живущих в России французских, бельгийских и швейцарских пролетариев» — таковы были задачи этой газеты.

Седьмого ноября 1918 года — в день первой годовщины Октябрьской революции — Жанна Лябурб во главе шеренги французских коммунистов проходит по Красной площади.

А в это время уже дымят на Одесском рейде французские корабли, и французские солдаты, которых послали задушить русскую революцию, бродят по улицам Одессы. Жанна обращается в Центральный Комитет партии с просьбой послать ее в город, захваченный интервентами.

Она знала, на что шла. «Самое трудное впереди, путь усеян терниями. Возможно, это последнее мое письмо», — писала она своим друзьям перед отъездом.

Три месяца — это совсем мало. И это очень много, если каждый день из этих трех месяцев, каждый час этих дней — неустанная, напряженная борьба. Каждый день из этих трех месяцев, каждый час может быть последним — патрули прочесывают улицы, семнадцать контрразведок свирепствуют в Одессе. Каждый шаг, сделанный подпольщиком, может быть последним его шагом. И каждый день, каждый час приближает окончательную победу. До окончательной победы должно быть много маленьких, но очень важных побед,

Жанна знала это. И то, что моряки взяли листовки, отпечатанные Одесским подпольным обкомом, — уже победа.

«Цель капиталистической интервенции в России — уничтожить социалистическую республику и восстановить царство капиталистов и помещиков… Мы уничтожили капитализм и помещичье землевладение. Земля принадлежит всему народу. То же сделано и с заводами, шахтами, железными дорогами и всеми средствами производства… Мы строим новое общество, в котором плоды труда пойдут тем, кто работает».

…В кубриках кораблей и в казармах матросы, солдаты читали листовки с обращением В. И. Ленина и Г. В. Чичерина к иностранным солдатам: «Зачем вы пришли на Украину?» И это тоже была победа большевиков-подпольщиков Одессы, победа Жанны и ее товарищей,

«Мы — тоже рабочие, мы принадлежим к тому же классу, что и вы. Будете ли вы теперь бороться против нас?»

Французы читали листовку. Они молчали. Они думали. И это тоже победа.

Листовки, листовки… Сначала их было мало — привозили листовки из Москвы, с огромными трудностями и риском переправляя через линию фронта. Постепенно горячие, точные слова листовок стали все больше западать в душу, заставляли задуматься солдат и матросов.

«Товарищи солдаты и матросы! Что вы делаете на Востоке? Должен ли я разъяснять вам, какое грязное дело заставляют вас выполнять ваши генералы, слуги и соучастники капиталистических эксплуататоров? Неужели вы не знаете, что вы являетесь жандармами европейской буржуазии, палачами революционных трудящихся?»

Так писал из Москвы замечательный французский коммунист Жак Садуль.

Жак Садуль

Он приехал в Россию в сентябре 1917 года в качестве политического наблюдателя. Французское правительство поручило Садулю регулярно сообщать во Францию о положении в России. Капитан французской армии, привыкший добросовестно выполнять приказания, Жак Садуль внимательно наблюдал за всем, что творится в стране. И чем больше наблюдал он, тем больше проникался симпатией к русской революции.

Он стал сторонником революции, а вскоре — активным защитником ее.

Он встречался с В. И. Лениным. Эти встречи окончательно решили судьбу Садуля — он порвал с французской миссией, покинувшей в эти дни Россию, остался в Москве и вступил в Коммунистическую партию.

Обращаясь к французским солдатам, он призывал их: «Ни одного шага по русской земле против русского народа! Ни одного выстрела против русской революции!»

Французское правительство обрушило на Садуля лавину клеветы. Но оно не только чернило имя Садуля в газетах — за «измену» Садуль трижды заочно был приговорен к смертной казни.

В ответ на это французские коммунисты в ноябре 1919 года выдвинули Садуля кандидатом в палату депутатов. И 40 тысяч рабочих голосовали за Садуля,

После окончания гражданской войны буржуазные газеты Франции писали, что Садуль боится возвращения на родину. Но в это время он был уже в пути.

Его немедленно по прибытии арестовали. Снова поднялся народ Франции. Власти испугались, и военный трибунал, судивший Садуля, оправдал трижды приговоренного к смертной казни коммуниста.

Таков был Жак Садуль, бывший капитан французской армии, награжденный первым орденом Советской республики — орденом Красного Знамени.

В те дни — в начале 1919 года — он писал, обращаясь к французским солдатам и матросам:

«Отказывайтесь быть сторожевыми псами тронов и сейфов! Отказывайтесь сражаться против революционных народов! Всюду, где вы будете находиться, поддерживайте ваших братьев — рабочих и крестьян — в их борьбе за свободу… Долой диктатуру буржуазии!.. Да здравствует диктатура пролетариата! Да здравствует республика Советов!»

Горячие слова Садуля и его товарищей — французских коммунистов делали свое дело: все больше французских солдат и матросов тянулись к правде, старались узнать ее, понять. А для этого требовалось все больше и больше листовок. Тех, что привозили из Москвы, переправляя через фронт, было уже недостаточно.

И одесские подпольщики организуют свою типографию.

…Жанна подняла голову, разогнула онемевшую спину и снова склонилась над столом. Стопка исписанных мелким почерком листов уже лежала на краю стола. Но надо было написать еще несколько заметок. А потом отобрать письма французских солдат —

их теперь много приносили в редакцию газеты агитаторы, работавшие среди солдат и матросов.

За стеной спала хозяйка квартиры — милая старушка, вздрагивавшая при каждом выстреле на улице. Если бы она знала, что здесь, в ее квартире, за тонкой перегородкой создается тоже оружие! И какое оружие!

Через несколько часов пачка исписанных листков попадает в одесские катакомбы.

В Одессе почти все дома сооружены из известняка, или, как его еще называют, из камня ракушечника. А добывали его неподалеку от города. Рабочие вырубали в земле проходы, поднимали на поверхность камень, продвигаясь все дальше и дальше. Два столетия добывали тут камень, и за эти два столетия был вырыт огромный подземный лабиринт со множеством ходов, переходов, залов, галерей. Общая протяженность этого лабиринта 1800 километров, и даже хорошо ориентирующиеся в катакомбах люди рисковали заблудиться. Но зато и спрятаться было очень легко в этих катакомбах. Вот там и решил подпольный Одесский областной комитет партии устроить типографию.

В одном из залов установили печатный станок, потолок обтянули брезентом, чтоб пыль и крошки известняка не засоряли шрифт, — и типография заработала. По 24 часа в сутки работала подпольная типография, и скоро в Одессе появились тысячи экземпляров газеты «Коммунист» на русском и французском языках, множество листовок на русском и французском, греческом и румынском, польском и английском языках. И это было сильнее орудий.

Все семнадцать контрразведок сбились с ног в поисках типографии, арестованных распространителей газет и листовок запарывали насмерть шомполами, вырывали ногти, отрубали руки и ноги. Но никто не выдавал местонахождение типографии.

Городские оккупационные власти объявили награду — сто тысяч рублей тому, кто укажет, где находится типография. Но среди подпольщиков не нашлось предателя. Типография жила. И по-прежнему появлялись листовки, написанные Жанной, по-прежнему выходила газета, где были ее статьи.

Пройдет еще время, пока французские матросы и солдаты до конца поймут смысл своего пребывания в Одессе, когда они за неимением красных ленточек сорвут с беретов красные помпоны и прикрепят их на грудь — в знак солидарности с русской революцией. Еще немало прольется крови, пока над французскими военными кораблями, стоящими на Одесском и Севастопольском рейдах, взовьются красные флаги. Но то, что французские моряки читали «Коммунист», читали и передавали друг другу листовки, спорили и обсуждали прочитанное, было уже большой победой большевиков «иностранной коллегии», как называли группу подпольщиков, работавших среди французских моряков. И личной победой Жанны Лябурб.

…Она снова подняла голову от стола и улыбнулась, вспомнив слова французского матроса, попросившего у нее перед отъездом в отпуск на родину газету:

— Пусть они там прочитают, пусть узнают, что такое большевизм и кто такие большевики!

Кто он был, этот матрос? Как его имя? Да и один ли он был такой? Конечно, не один — их были десятки, сотни, узнавших правду о России и привезших ее во Францию. И народ Франции сказал свое слово.

В январе 1919 года в Париже состоялась демонстрация, в которой участвовали десятки тысяч человек. Над демонстрантами колыхались красные знамена, рабочие несли плакаты: «Да здравствует революция! Да здравствует Советская Россия! Да здравствует Ленин!»

Эти лозунги несли рабочие и 6 апреля, когда на улицы Парижа вышло 300 тысяч человек.

Первого мая Париж был объявлен на военном положении — правительство ввело в город войска. Но это не испугало парижан — 500 тысяч человек заполнили улицы, неся красные знамена и антивоенные плакаты.

Летом 1919 года в Париже бастовало полмиллиона рабочих, а вслед за парижанами забастовала почти вся страна.

Лучшие люди Франции выступили в защиту русской революции.

В парламенте, обращаясь к правительству, говорил будущий организатор и руководитель Французской компартии Марсель Кашен:

— Вы должны немедленно отозвать все наши войска из европейской и азиатской России. Вы должны признать Советскую власть, вы должны возобновить международные связи с Россией, вы должны допустить ее на мирную конференцию. Вы должны сейчас же отказаться от блокады, которая морит голодом Россию. Вы должны послать туда не войска и солдат, а мастеров, инженеров, рабочих, чтоб помочь промышленному восстановлению этой страны.

На митинге, обращаясь к народу, выступил известный французский писатель Анри Барбюс:

— Я призываю, я заклинаю вас действовать. Не будьте равнодушными свидетелями величайшего преступления, которое когда-либо знала история. Надо найти средство, достаточно действенное, достаточно верное и грозное, которое показало бы, что народ отвергает заговор палачей и убийц, направленный против великого народа и великих надежд, которые ведь также и ваши надежды!

Ко всем честным людям мира обращались в своем воззвании Анатоль Франс и Жан Ришар Блок, Виктор Маргерит и другие деятели французской культуры:

«…Совершается великое преступление против людей, преступление, которое не может породить ничего хорошего ни для кого. Мы отказываемся участвовать в этом преступлении, участвовать в нем хотя бы нашим молчанием. Мы протестуем всей силой нашего сердца и нашего ума против этого акта, недостойного человеческого сознания вообще и традиций нашей страны в частности».

Но французы еще продолжали оставаться в Одессе, Рядовые солдаты и матросы уже не хотели воевать с русскими и украинцами. Однако надо было заставить тех, кто привел их сюда, увести обратно корабли и транспорты. Заставить! А это могли сделать только сами солдаты и матросы.

Был в то время в Одессе в доме № 4 по Колодезному переулку небольшой ресторанчик с заманчивым названием «Открытие Дарданелл». Не менее заманчивы были и блюда, которые подавали здесь: французские, так как ресторан был рассчитан на французских моряков, и грузинские, так как хозяин ресторана был грузин — Мартын Лоладзе, работавший в подполье под кличкой «Лола».

Ресторан «Открытие Дарданелл» охотно посещали французские матросы, солдаты и офицеры. Зал, вмещавший человек сто с лишним, был всегда переполнен. Но привлекало сюда посетителей не название ресторана и не французская и грузинская кухня…

Жанна вошла в ресторан и, как всегда, на секунду задержавшись в дверях, быстро и внимательно оглядела зал. Все столики были заняты, в проходах поставлены дополнительные столы, однако и около них ни одного свободного стула. На Жанну никто не обратил внимания, но она сразу заметила невысокого плотного человека, уныло переходившего от столика к столику. Он искал свободное место и никак не мог найти. В конце концов, отчаявшись, незнакомец махнул рукой и ушел из ресторана. И сразу все изменилось — французы повскакали со своих мест, освобождая стулья, приглашая Жанну к своим столикам. Двое или трое молодых людей быстро вышли в переулок, чтоб в случае опасности подать условный знак.

Жанна прошла к одному из столиков и еще раз внимательно осмотрела зал. Лица всех присутствующих были повернуты к ней. Знакомые лица — это представители революционных групп действия. Такие группы были теперь чуть ли не в каждой части, на каждом корабле. Они приходили сюда за свежими газетами и листовками, приходили, чтоб рассказать о том, что происходит в их частях, послушать товарищей, поспорить, но главным образом для того, чтобы послушать Жанну или ее товарища Якова Елина — «неуловимого Жака», как прозвали его в Одессе.

Были и незнакомые. Этих людей привели верные товарищи, и, значит, эти незнакомцы сочувствуют революции. Завтра-послезавтра они тоже станут постоянными посетителями ресторана, пропагандистами, распространителями листовок.

Жанна Лябурб не дожила до того дня, когда французские моряки открыто выступили в защиту Советской республики.

2 марта 1919 года она вместе с товарищами по подпольной работе (Яковом Елиным, Михаилом Штиливкером и Александром Винницким) после пыток была расстреляна.

А в этот же день шесть рот 176-го полка отказались идти в атаку

Жанна не видела, как 9 апреля три французских полка торжественно промаршировали мимо Одесского Совета. Над головами солдат развевались красные знамена, оркестр играл «Интернационал».

Не знала Жанна, что не только в Одессе, но и в Севастополе разгорелся пожар восстания от искры, брошенной коммунистами В Севастополе солдаты 173-го полка отказались выступить против партизан, солдаты 175-й пехотной дивизии, направляемой в Симферополь навстречу наступающей Красной Армии, остановили эшелон и вернулись обратно.

В эти же дни вспыхнуло восстание на военных кораблях «Франс» и «Жан-Барт», К ним присоединились моряки с корабля «Мирабо».

Под звуки оркестра, игравшего «Марсельезу», французы сошли на берег.

Мирную демонстрацию французских моряков расстреляли из пулеметов. Но ничто уже не могло спасти оккупационные власти. 2 мая 1919 года последний военный французский корабль ушел из Советской России. В России остался 281 матрос, чтоб с оружием в руках сражаться за молодую Советскую республику.

Обо всем этом не узнала Жанна Лябурб. Она не дожила до победы.

Но Жанна продолжала жить.

И… «это имя стало известно всему французскому пролетариату и стало лозунгом борьбы, стало тем именем, вокруг которого все французские рабочие… объединились для выступления против международного империализма».

Так говорил о ней Ленин.

Сотни людей, уезжая из Одессы, уносили в памяти образ бесстрашной коммунистки, уносили в сердцах идеи большевизма.

Среди них был вьетнамец Тон Дык Тханг, один из первых поднявший флаг восстания на крейсере «Вальдек Руссо». Двадцать шесть лет каторжной тюрьмы не сломили его. Он вернулся на свою настоящую родину, чтобы сражаться за ее свободу и независимость, он стал одним из выдающихся государственных деятелей, президентом Вьетнамской Демократической Республики, лауреатом Ленинской премии «За укрепление мира между народами», членом Всемирного Совета Мира.

Среди них были тысячи французов.

Многие из них потом, в годы второй мировой войны, когда французское правительство предало Францию, ушли в маки[1], чтобы сражаться с гитлеровцами и ускорить разгром фашистской Германии.

И во всем этом немалая заслуга Жанны Лябурб, о которой через сорок лет после ее гибели газета французских коммунистов «Юманите» писала: «Ее имя стало символом борьбы».

«ВЕРЬТЕ РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ»

ЧЕХИ, СЛОВАКИ

Я. Гашек

Весной 1918 года невысокий коренастый человек в потертой шинели и смятой каскетке, какие обычно носили солдаты австро-венгерской армии, вышел на площадь Брянского вокзала, на секунду остановился, улыбнулся чему-то — может быть, весеннему солнцу, может быть, своим мыслям — и, вскинув на плечо повидавший немало на своем веку вещевой мешок, быстро зашагал по улице.

На него никто не обратил внимания, зато он обращал внимание на все: на прохожих и на заколоченные, разбитые витрины — следы недавних боев, на часовых, стоящих у дверей некоторых домов, и на картины футуристов, развешанные прямо на заборах, на столбах. От его зоркого, внимательного взгляда не укрылось, что улицы подметали люди совсем не дворницкого вида — явно бывшие буржуи. Он внимательно вглядывался в лица женщин, стоящих в очереди за хлебом, проводил глазами отряд красноармейцев, прочитал несколько объявлений. На Красной площади он долго стоял, глядя на зубчатую стену и на красный флаг, развевающийся в синем небе над древним Кремлем.

Потом заговорил с каким-то прохожим на чистом русском языке, спросил, как пройти на Арбат, и лишь легкий акцент выдал в нем иностранца.

Он поселился на Арбате у бывшего учителя Романа Федоровича Якла, который теперь держал маленькую чешскую колбасную. В колбасной всегда было много народа. И не только потому, что в это голодное время здесь можно было получить знаменитые чешские шпикачки, но и потому, что здесь постоянно кипели страсти. Здесь бывали чехи, которые безоговорочно приняли революцию, не колеблясь, стали на ее сторону, и чехи, которые приходили в ярость при виде красного полотнища и считали часы до того момента, когда смогут покинуть революционную Россию. Тут были и русские коммунисты, и меньшевики, не устававшие спорить и охаивать новую власть.

Роман Федорович Якл никогда раньше не видел худощавого человека, пришедшего в этот весенний день в его колбасную. Но едва пришедший назвал свою фамилию, как стал одним из самых желанных посетителей колбасной, а хозяин отдал ему лучшую комнату в своей квартире. Человек этот был хорошо известен у себя на родине.

И здесь, в маленькой колбасной, его быстро узнали постоянные посетители. Он любил слушать споры, сам часто спорил, шутил с одними, высмеивал других, заводил знакомства, ссорился.

Новый постоялец Романа Федоровича прекрасно разбирался в людях. Чуть ли не с первого взгляда мог определить характер, склонности, настроение человека. И только одного человека, приходившего иногда в колбасную, не мог он разгадать.

Человек этот носил кожаную куртку и пенсне с толстыми стеклами; в черных волосах, несмотря на то, что ему было не так уж много лет, серебрились седые нити. Человек этот никогда не вступал в споры, ни с кем не заговаривал, хотя то, что происходило вокруг, явно его интересовало. Но в конце концов они познакомились — председатель Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета Яков Михайлович Свердлов и приехавший весной 1918 года в Москву бывший военнопленный № 294217.

Из колбасной они вышли вместе. Больше жилец Романа Федоровича не возвращался. На другой день за вещевым мешком пришел красноармеец и сказал хозяину колбасной:

— Товарищ Гашек вступил в Красную Армию.

Никто не знал и теперь уже никогда не узнает, о чем разговаривали председатель ВЦИК и будущий автор всемирно известных «Похождений бравого солдата Швейка». Может быть, Гашек слушал Свердлова, и слова Якова Михайловича подтолкнули его скорее сделать то, к чему он уже подошел вплотную, ради чего приехал в Москву, — отдать себя в распоряжение революции.

А может быть, сам рассказал Свердлову о себе, о своей жизни. О том, как в тринадцать лет остался без отца, а через год вынужден был уйти из четвертого класса гимназии, как служил в аптеке, а потом, после окончания коммерческого училища, работал в банке. Правда, служил в банке недолго: начал печататься, пришла известность, и он стал профессиональным писателем. Но известность не принесла богатства — популярный уже не только у себя на родине, но и за пределами своей страны, писатель не имел квартиры, жил в гостиницах, откуда его постоянно выселяли за неуплату. Впрочем, он мог стать богатым, если бы захотел, если бы писал угодное властям. Но Гашек писал юморески,

фельетоны, сатирические рассказы, в которых высмеивал тех, от кого зависело его благополучие. И благополучия не было. Да его и не могло быть, даже если бы Гашек стал богачом: потому что не может быть счастлив настоящий человек, если родина его несчастна.

А родина Гашека была несчастна.

До первой мировой войны Чехословакии не существовало. Существовала Австро-Венгерская монархия — «лоскутное государство», потому что состояла эта монархия из многих насильно захваченных земель. В Австро-Венгрию тогда входили Чехия и Словакия, Галиция и Герцеговина, Босния и Буковина и другие земли. Плохо жилось чехам, украинцам, словакам под авсг-ро-венгерским владычеством, все громче и настойчивее раздавались голоса, требующие отделения этих земель от Австро-Венгрии. Всей душой ненавидел Гашек тупоголовых чванливых чиновников, презирающих народ, попирающих его достоинство. Но как бороться за свободу своей родины, он тогда не знал. Гашек издевался над ними в своих фельетонах, юморесках. Он издевался над ними в жизни. Особенно когда началась империалистическая война.

Гашек знал русский язык. Изучая его, он, конечно, не думал, что этот язык сыграет такую роль в его жизни. Но он любил и ценил русскую культуру, хотел читать Пушкина и Горького, Гоголя и Чехова в подлинниках. А когда началась империалистическая война, Гашек по-своему использовал знание языка противника.

Однажды в ресторане Гашек с невинным видом обратился по-русски к прусскому офицеру:

— Господин офицер уже изучил русский язык? — спросил Гашек, — ведь русские уже приближаются.

Взбешенный офицер выхватил шашку и бросился на Гашека.

— Напрасно сердишься, болван! — закричал Гашек, уворачиваясь от удара. — Тебе еще очень пригодится русский язык!

В другой раз, остановившись в гостинице, он записал в книге приезжих: «Иван Сергеевич Толстой», а в графе «Цель приезда» — «Ревизия австрийского генерального штаба».

Стоя у окна, он с интересом наблюдал, как гостиницу окружают усиленные наряды жандармов и военные патрули.

Связанного Гашека доставили в жандармское управление. Здесь его узнали, но Гашек продолжал упорно говорить по-русски, уверяя, что он действительно русский и действительно приехал ревизовать штаб австрийской армии.

Но когда его призвали в армию, он, прекрасно владеющий русским, польским, немецким, французским, английским, итальянским и венгерским языками, написал в анкете, что знает только чешский.

Он не хотел воевать на стороне Австро-Венгрии, как и тысячи чехов и словаков не хотели воевать против России. Едва попав на фронт, они искали возможность сдаться в плен. Переходили линию фронта в одиночку, переходили группами, переходили целыми полками. А 28-й Пражский и 38-й Младоболеславский пехотные полки перешли на сторону русских с оркестром.

В 1916 году после нескольких неудачных попыток перешел линию фронта и сдался в плен ефрейтор Ярослав Гашек.

Здесь, в России, застала его революция, здесь он стал коммунистом. Порвав с офицерами, которые считали, что теперь надо как можно скорее покинуть Россию, порвав с теми, кто считал, что теперь надо продолжать войну против немцев и австрийцев — это, мол, принесет Чехии свободу, — Гашек приезжает в Москву.

Он любит свою родину и готов сражаться за нее против немцев и австрийцев, хотя всей душой ненавидит войну. Да, готов. Но он понимает уже, что война между народами — это не путь к освобождению.

Гашек видит: в России начинается война между классами. Это самый верный и единственно правильный путь к свободе.

И он вступает в Красную Армию.

Но далеко не все военнопленные чехи и словаки думали так, как Гашек, и поняли уже то, что понял он. В лагерях военнопленных офицеры, представители чешской и словацкой буржуазии, развернули бешеную агитацию против Советской республики.

И тогда раздался голос Гашека.

«Верьте русской революции, верьте мировой революции, продумайте спокойно этот призыв, и кто с ним согласен, пусть вступит в чехословацкие подразделения в Красной русской революционной армии!»

Сотни чехов и словаков услышали призыв революции,

«Мы просим вас, товарищи, дайте нам возможность, чтобы мы вместе с вами, как помощники ваши, могли работать для этого великого дела. Возложите на нас тяжелую работу, тяжелые жертвы — мы охотно от всего сердца принесем их. Только не оставьте нас бездеятельными. Мы хотим помогать вам в создании этого великого дела… Да здравствует свобода!» Так писали из Сибири чешские военнопленные.

Еще топтали каблуки немецких солдат землю Украины. Еще горели украинские хаты и свистели нагайки кайзеровских солдат. А под красные знамена революции уже становились чехословацкие интернационалисты. Уже формировали отряды героический Славояр Частей и Адольф Шипек, Ченек Грушка и Иосиф Гофман. Уже из уст в уста передавали рассказ о подвиге чехов-интернационалистов, входивших в Ровенский отряд Василия Киквидзе.

…Под станцией Синельникове завязался упорный бой. У врага было превосходство в силе и боевой технике, у красных — отвага, вера в победу. Шквальный огонь врага не утихал ни на минуту. Но цепи бойцов все ближе и ближе подходили к станции. Приближался момент решительной атаки — уже вылетели из-за прикрытия лихие конники Киквидзе. Еще несколько мгновений — и кавалеристы ворвутся в Синельниково. И вдруг черный столб земли взметнулся в воздух. За ним второй, третий… Красные не ожидали этого — по данным разведки на станции не было артиллерии. Значит, подошел незаметно бронепоезд. Его орудия и пулеметы могли решить исход боя.

Атака захлебнулась, красноармейские цепи залегли, ожидая приказа об отступлении. И вдруг в цепи, находившейся ближе всех к станции, поднялся человек. Он что-то крикнул, и тотчас же еще несколько человек очутились рядом. К ним присоединились другие. Взяв винтовки наперевес, они бросились к станции. С бронепоезда их заметили. Заработал пулемет. Несколько человек упали. Но остальные короткими перебежками продолжали двигаться вперед. Теперь по бегущим бил уже не один, а несколько пулеметов, чаще падали люди. Но маленький отряд продолжал приближаться к бронепоезду. Еще шаг, два… десять. Еще шаг, еще… Затаив дыхание следили красноармейцы за своими товарищами. Пулеметы замолчали — слишком близко подошли бойцы к бронепоезду. Еще рывок — ив бронебашни полетели гранаты. А через несколько секунд небольшой отряд чехословаков захватил бронепоезд.

Я. Штромбах

Это лишь один пример того, как сражались чехословацкие интернационалисты. Они сдержали клятву, которую дали после Октября;

«…Мы не допустим задушить русскую революцию и не дадим многовековому врагу человечества — буржуазии вырвать власть из рук русского пролетариата и до последнего будем с оружием в руках защищать русскую революцию — предвестника мировой революции.

Мы по первому зову Советской власти до конца будем защищать интересы русских, а также и мирового пролетариата.

Да здравствует пролетарская революция и власть Советов!

Да здравствует мировая революция и чехословацкая коммунистическая армия!»

Чтобы объединить всех честных чехов и словаков, в Москве созвали съезд Чехословацких коммунистических и социал-демократических рабочих групп в России.

«Товарищи! — обратился съезд к бывшим чехословацким военнопленным в России. — Мы, чешско-словацкие рабочие, организованные в Чешско-Словацкой коммунистической партии, заявляем вам, что мы твердо решили взяться за организацию Красной Армии среди чешско-словацких рабочих…»

А вот что задумали враги социализма.

На территории Советской республики было много военнопленных, которые хотели выехать к себе на родину в Чехословакию. Советское правительство разрешило им покинуть пределы нашей страны. Так как западные границы были закрыты немецкой оккупационной армией, чехам разрешили выехать через Дальний Восток, затем морем — во Францию, откуда они и должны были попасть на родину. Позже стало известно: Франция заплатила 11 миллионов рублей, Англия 3,5 миллиона, чтоб этого не произошло, чтоб чехословацкие легионы остались в России и помогли Колчаку свергнуть Советскую власть.

Но это стало известно позже. А тогда никто ничего не подозревал. Эшелоны белочехов, растянувшиеся чуть ли не по всей России, 25 мая 1918 года подняли мятеж.

Одним из первых принял на себя удар мятежников 1-й Пензенский революционный чехословацкий полк. В нем было 700 бойцов. Мятежников было несколько тысяч. Вместе с рабочими отрядами и красноармейцами интернационалисты двое суток сдерживали натиск белочехов. Лишь получив приказ отойти, они оставили город, оставили, чтоб вернуться, выбить врага и снова поднять над Пензой красное знамя.

Красноармеец чех Скотак не увидел этого знамени. Раненный в бою, он попал в плен к белочехам. Его били, били так, как бьют озверевшие от неудач и страха враги. Скотак молчал. И это еще больше бесило врагов. Окровавленного, ослепленного, еле державшегося на ногах Скотака повели на расстрел. И тогда, в последнюю минуту жизни, он заговорил. Нет, он не просил пощады, не молил сохранить ему жизнь. Стоя перед строем, он собрал последние силы и, гордо подняв голову, сказал:

— Я умираю за свободу. А вы за что?

Немногие из рядовых солдат, участвовавших в мятеже, могли ответить на этот вопрос.

«Против Советской власти идут не чехословаки, а их контрреволюционный офицерский состав», — говорил в эти дни Владимир Ильич Ленин.

Контрреволюционные офицеры обманули солдат, и те пошли против русской революции.

Но пошли далеко не все, В эти дни другие чехи еще крепче сжали винтовки, еще упорнее шли в бой. Революционные чехи заявили:

«Мы, чехословацкие коммунисты, вместе с русским пролетариатом не допускаем мысли, чтобы планы контрреволюционеров могли осуществиться, и с оружием в руках до последней капли крови мы будем бороться за Советскую власть и за дело победы рабочего класса»,

С. Частек

Через два года Красная Армия в скорбном молчании обнажит головы, узнав о смерти Славояра Частека. Он ушел из жизни совсем молодым — двадцати пяти лет, но он успел сделать столько, что многие поколения должны помнить о нем.

Октябрьская революция освободила военнопленного из лагеря. Он мог отправиться на родину. Но Славояр остается в России. Вместе с 84 единомышленниками он организует красногвардейский отряд. Маленький, плохо вооруженный — одна винтовка на двоих — мужественный отряд чехословацких интернационалистов. И первый бой на русской земле — бой с мятежными чехословаками в Пензе.

Мятежников было во много раз больше. Они окружили город, красноармейские части с боем прорывали кольцо, выходили из окружения. Но отряд Частека продолжал сражаться в центре города. Частек и его бойцы знали: они должны уйти последними. А если не удастся уйти — погибнуть в бою. Только так могли ответить интернационалисты на мятеж белочехов.

Отряд Частека вышел из окружения. И вышел победителем: в бою бойцы вооружились, теперь у всех были винтовки.

К отряду Частека присоединялись чехи, не захотевшие вступить в мятежный корпус, к нему присоединялись чехи, переходившие фронт. Скоро отряд этот стал одним из лучших в армии, сражавшейся на Волге. И по отваге в бою, и по дисциплинированности. Да иначе и быть не могло — только так, только делом могли доказать интернационалисты, что чехословаки бывают разные.

Отряд Частека был направлен под Сызрань. Цепи интернационалистов все ближе подходили к городу. На подступах к Сызрани их встретил ураганный артиллерийский огонь. Но вместе того чтоб залечь, чехословаки бросились в атаку. А впереди с маузером в руке бежал Частек. Снаряд разорвался совсем близко от него. На какие-то секунды клубы пыли скрыли его от глаз бойцов. Но когда пыль и земля осели, все увидели Славояра, по-прежнему идущего впереди цепи, Кровь текла по лицу, текла за воротник, но он упрямо вел бойцов вперед. Лишь время от времени вытирал рукой кровь с лица — она заливала глаза, мешала смотреть, стрелять.

И только после того, как Сызрань была взята, Частек отправился на перевязку.

…Части Красной Армии гнали белочехов до самого города Симбирска. Но те, успев проскочить мост через Волгу, укрепились, не давая нашим подойти к мосту. А в случае дальнейшего отступления — командование красных это понимало — противник взорвет мост. Необходим был молниеносный бросок — сбить обороняющих мост и проскочить его с такой быстротой, чтоб белочехи не успели поджечь запалы.

И это выполняет отряд Частека.

Отвага и военные способности молодого интернационалиста скоро обратили на себя внимание командования Красной Армии. Он назначается комиссаром по формированию всех интернациональных войск республики, а через полгода — командиром сформированной им 1-й интернациональной бригады.

Э. Кужело

Героически сражалась интернациональная бригада, которой командовал бывший военнопленный чех Эрнст Кужело. Два ордена Красного Знамени, почетное революционное золотое оружие — такова оценка советским командованием действий Эрнста Кужело, совершизшего со своим полком 180 походов, участвовавшего в 90 боях, громивших басмачей и колчаковцев, Врангеля и Махно.

Тысячи чехов и словаков сражались на всех фронтах. Среди них тот, с кого мы начали этот рассказ, — Ярослав Гашек.

Через несколько лет, заполняя анкету, на вопрос: «Где работал в России как партийный работник?» — Гашек ответил: «В Самаре, Бугульме, Уфе, Челябинске, Омске, Красноярске, Иркутске». Очевидно, Гашек немало населенных пунктов пропустил, потому что вместе с армией как работник политотдела он прошел огромный путь — от Волги до Дальнего Востока. И во многих городах видели этого невысокого, энергичного человека с неизменной трубкой в зубах. Но еще больше людей знали его по фамилии — они хохотали над его острыми рассказами и фельетонами, нахмурившись, читали его гневные, обличительные статьи, перечитывали перед боем написанные им страстные листовки.

О, как мечтали офицеры мятежников о том, чтоб им в руки попался этот человек!

А ведь два месяца он ходил по тылам белогвардейцев. Его укрывали русские и татары, башкиры и мордвины. Они кормили его и одевали, прятали и указывали дорогу. А его земляки мечтали расправиться с ним!

Гашек был политработником. Он выступал на митингах, агитировал и писал статьи, редактировал газеты и брошюры, заведовал типографией. Он хотел сражаться с винтовкой в руках. Но его не пустили в окопы: «пером вы принесете гораздо больше пользы, чем винтовкой», — говорили ему.

И Гашек понимал, что это так. Да, так и было — он мог бы убить десять, двадцать, пятьдесят врагов. Но своими статьями, рассказами, фельетонами, которые печатались в газетах, в листовках, забрасываемых в окопы противника, он превращал в друзей десятки и сотни людей, обманутых, не разобравшихся в истине. Этим пером он продолжал служить людям и после войны, вернувшись в родную Чехословакию.

Чехословакия к тому времени стала самостоятельной. Но на родине Гашек не нашел того, что ожидал, — он ждал революции, а она не произошла. Реакционным силам удалось подавить выступления рабочих; газеты пестрели клеветой на Советскую Россию.

И снова Гашек берется за перо, чтоб рассказать правду о Стране Советов. Он берется за перо, чтоб рассказать о похождениях бравого солдата Швейка, чтоб написать роман, веселый и остроумный, который укрепит веру людей в себя, свое будущее, веру «простых людей» в свои силы, заразит их бодростью, оптимизмом.

Буржуазная критика набросилась на роман, объявила его скучным, пророчила, что народ не будет читать его.

Однажды вечером в небольшую пивную, где собирались рабочие, вошел невысокий человек и, заказав себе кружку пива, затеял разговор с одним из посетителей о бравом солдате Швейке. Причем отозвался о романе неодобрительно. Собеседник возразил. Завязался спор. В спор вступало все больше и больше людей. И все они были против того, кто критиковал роман. А тот был упрям. И чем дальше заходил спор, тем больше распалялся критик, находя все новые и новые пороки в романе. Наконец он объявил его просто никуда не годным, бездарным, ненужным. А через несколько минут, изрядно помятый, очутился за дверями пивной в водосточной канаве. Поднявшись, он постарался привести в порядок свой костюм, тихонько засмеялся и быстро зашагал по улице.

Ярослав Гашек шел по улице и думал, что все критические статьи вместе взятые не стоят той оценки, которую дали роману читатели. Ради этой оценки стоило быть выброшенным в канаву.

Критики просчитались. Роман Гашека, переведенный сейчас на сорок с лишним языков мира, стал одним из любимых романов.

Ярослав Гашек умер в 1923 году. А Швейк живет и будет жить. Он сражался с фашистами во время второй мировой войны со страниц книг, с экранов, с листовок, бросая вызов, обличая, издеваясь, доводя до исступления врагов.

Он жил рядом с подпольщиками и партизанами Чехословакии, он шел рядом с бойцами Чехословацкого корпуса, он был рядом с Юлиусом Фучиком в его последние дни.

Метким словом, бодростью, уверенностью в победе он разил врага так же, как его автор бил колчаковцев и белочехов в гражданскую войну в России.

И сейчас Швейк, а значит, и Ярослав Гашек продолжают сражаться — сражаться за мир, за дружбу, за братство всех честных людей.

ЭПИЗОДЫ ГЕРОИЧЕСКИХ ЛЕТ

РУМЫНЫ

Михаил Бужор

Осенью 1921 года всю Румынию облетела весть: Михаил Бужор приговорен к смерти.

Это было тяжелое время для румынских рабочих и крестьян. Капиталисты и помещики с лютой ненавистью поглядывали на восток, туда, где набирала силы, крепла молодая Советская республика. Любое доброе слово о Советской стране считалось крамолой, симпатии, сочувствие Стране Советов — тяжким преступлением. Тюрьмы были переполнены, а сигуранца — румынская политическая полиция — продолжала массовые аресты. И все-таки весть о приговоре Михаилу Бужору всколыхнула всю страну. Тысячи людей вышли на улицы с требованием остановить руку палача, тысячи людей во многих городах собирались на митинги, требуя отменить смертную казнь. Сила народного протеста была такова, что румынские власти вынуждены были отменить смертную казнь. Ее заменили Бужору каторжными работами на соляных приисках. Решение окончательное и пересмотру не подлежит!

Правительство хотело во что бы то ни стало погубить этого человека, и, отменив смертную казнь, оно надеялось, что невыносимые условия жизни на каторге сделают свое дело — Михаил Бужор погибнет.

Но народ решил иначе: Бужор будет жить! Началась агитация за выдвижение Бужора в… парламент. Каторжника — в парламент?! Нет, это слишком!

Начальник жандармерии получает указание: прекратить кампанию, пресечь агитацию за Бужора любыми средствами. Даже если для этого потребуется построить десятки дополнительных тюрем. И начальник полиции добросовестно старался выполнить приказ. Но, несмотря на все старания, ежедневно сотни листовок появлялись на стенах домов, десятки агитаторов выступали на митингах и собраниях, призывая голосовать за Михаила Бужора,

И вот настал день, когда правительство, скрипя зубами, вынуждено было открыть для Бужора ворота каторжной тюрьмы — он стал депутатом парламента.

Едва оказавшись на свободе, он сразу же с головой ушел в борьбу. Потому что без борьбы не представлял себе жизни. Ведь она началась для него еще в начале века.

…В империалистическую войну Румыния была союзницей царской России. Когда немцы повели наступление на Румынию, она эвакуировала в Одессу, на территорию своей союзницы, много разных предприятий и учреждений: госпитали, морской арсенал, заводы. Вместе с заводами приехали рабочие. Были в Одессе, конечно, и румынские воинские части.

В 1917 году, когда Советская Россия вышла из войны, румынские правители быстро сориентировались, что надо делать: они заключили мир с Германией и начали войну с Советской республикой. Бывшая союзница царской России стала яростным врагом Советской России.

Правители Румынии были опьянены возможностью нажиться на этой войне, возможностью захватить часть территории России и в особенности Бессарабию, на которую уже давно поглядывали румынские бояре.

И тогда румынский революционный комитет действия, находившийся в Одессе, обратился к румынам:

«Румынская олигархия подло вторглась на территорию Русской республики… Течет братская кровь на полях Бессарабской республики… Румынские рабочие, крестьяне и солдаты из всех уголков России, формируйте батальоны нашей революции!»

Революционная газета «Лупта» («Борьба»), выходившая в Одессе, напечатала воззвание румынских революционеров:

«К оружию, товарищи и граждане! Образуем революционную румынскую армию для защиты Русской революции, земли Бессарабской республики и свержения прогнившего режима преступной олигархии! Да здравствует революция! Да здравствует республика!»

И румынские рабочие и солдаты откликнулись на призыв революционеров. Одесситы с волнением смотрели на людей в потертых шинелях, колонной прошедших по улицам города. Впереди колонны солдаты несли транспарант: на красном полотнище на двух языках — румынском и русском — было написано приветствие революции. Это шел Румынский революционный батальон. А через несколько дней румыны уже вместе с моряками Черноморского флота вели бои с войсками гайдамаков, с юнкерами.

В Румынском сухопутном батальоне, во главе которого стоял командир В. Попович, было больше тысячи человек. Второй батальон — морской, под командованием известного у себя на родине и в России революционера, ставшего в 1918 году членом Одесского ревкома Г. Стройчиу, насчитывал 800 человек. Очень скоро румынские батальоны проявили себя в боях под Вилковом, Слободкой, Бирзулой, Раздельной. Особенно отличились румынские интернационалисты в боях за город Бендеры. Газета «Лупта» писала:

«Боевое крещение румынской революционной армии состоялось!.. Румынская революция вписала свои первые страницы на земле русской революции… Боевое крещение румынского вооруженного пролетариата на подступах к Бендерам — это начало нашей избавительной революции…»

Но румынские большевики знали: там, по ту сторону фронта, сражаются тысячи обманутых, запуганных, не понимающих, за что и почему они воюют. И румынский военно-революционный комитет обращается к солдатам румынской королевской армии;

«Румынские солдаты! Русское революционное правительство прервало дипломатические отношения с Румынией не для того, чтоб воевать с вами. Ваша жизнь ему так же дорога и близка, как и жизнь русских солдат… Не допускайте того, чтоб ваша кровь пролилась для сохранения власти и гнета румынских помещиков! Поверните ваши штыки против ваших начальников и угнетателей и соединяйтесь с русскими революционными солдатами для нашего общего В освободительного дела!»

Листовки и воззвания проникали в окопы румынской армии, и солдаты — в одиночку и группами — переходили фронт. А однажды в расположение 6-й армии перешло сразу несколько сот румынских солдат. Почти все они заявили, что хотят сражаться на стороне революционных войск.

Но с каждым днем осложнялась обстановка на фронте; немецкие войска, несмотря на героическое сопротивление красных отрядов, все ближе и ближе подходили к Одессе. Необходимо было наметить план дальнейших действий.

И Михаил Бужор по поручению товарищей едет в столицу республики для встречи с Владимиром Ильичем Лениным.

Бужор вернулся из Москвы, когда Одесса, напрягая последние силы, отбивалась от наседавших кайзеровских полчищ. Было ясно, что город отстоять не удастся. Красная гвардия перебрасывалась в Крым. Туда же переводились и румынские интернационалисты, некоторые румынские воинские части.

Враги Советской власти решили использовать тяжелый момент. В Феодосии, куда были переведены интернациональные части, они развернули агитацию против Советской власти, призывая солдат выступить против Красной гвардии, арестовать ревком и ждать приближающихся немцев.

…Бужор прибыл в морской батальон, когда митинг был в полном разгаре. Он увидел недоверчивых, настороженных людей.

Бужор поднялся на трибуну. Начал говорить. Его выслушали не перебивая. Но когда он закончил, моряки плотнее придвинулись к трибуне и один из них стал рядом с Бужором. Он расстегнул ворот гимнастерки, поправил сбившийся грязный бинт на голове и, недобро прищурившись, спросил:

— А ты кто? Кто дал тебе право приказывать нам!

— Я член Верховной коллегии по русско-румынским вопросам. И я не приказываю, — спокойно ответил Бужор, — вступление в интернациональные отряды — дело добровольное. И тот, кто не хочет сражаться за революцию, может отправляться домой. А поручил мне разговаривать с вами… — он секунду помедлил и достал из кармана мандат.

Моряк, стоявший рядом, недоверчиво покосился на мандат, пробежал его глазами, почитал еще раз, шевеля губами, и в наступившей вдруг тишине громко прочитал подпись: «Председатель Совета Народных Комиссаров Ульянов-Ленин»…

Через несколько дней румынские интернационалисты добровольно вступили в регулярную Красную Армию, покидавшую Крым.

Кавалерийские части уходили из Крыма в конном строю, пехотные — отправлялись на вокзал. Военные моряки уходили последними. Бужор их провожал. На рейде стояли знакомые корабли — бывшие военные корабли Румынии. Но теперь вместо румынских флагов на них развевались красные стяги, а вместо старых названий четко выделялись недавно сделанные надписи новых.

Бужор помнил, как совсем недавно, 19 января, на II Общечерноморском съезде был зачитан декрет ЦК Черноморского флота и Верховной коллегии по русско-румынским и бессарабским вопросам о том, что корабли боярской Румынии конфискуются для «оказания помощи румынскому революционному движению». Он помнил, как радостно встретили этот декрет румынские моряки, присутствовавшие на съезде, как, арестовав реакционных офицеров, торжественно поднимали революционные стяги; как переименовывали корабли, потому что «эти названия, — постановили румынские интернационалисты, — находятся в противоречии с революцией». И действительно — может ли революционный корабль называться «Император Троян»?! Конечно же, нет! «Социальная революция»! — другого названия быть не может. Корабль «Румыния» — «Румынская республика», «Король Карол» получил название в честь вождя румынских крестьян прошлого века «Ион Роатэ». «Принцесса Мария»… — Долой принцесс! Да здравствует свобода! И корабль получил гордое имя «Освобождение». «Дакия» стал называться «1907» — в память о крестьянском восстании в 1907 году.

…Бужор долго стоял на берегу, провожая глазами уходившие корабли. Он знал — им предстоит долгий и трудный путь до победы. Не все они дойдут до конечного порта назначения. Сколько честных и пламенных сердец перестанут биться, сколько жизней оборвут вражеские пули, снаряды, шашки на поле боя…

Интернационалисты уезжали, уходили, уплывали из Крыма — их место было на поле боя. Бужор оставался. Из Севастополя с одним из последних транспортов он послал письмо в Москву.

«Часть нашей революционной фаланги, — писал он одному из руководителей Советского государства, — едет сейчас при очень трудных и опасных обстоятельствах в Новороссийск, а потом — в Москву. Ей поручено продолжать там нашу деятельность. Другая часть, к которой я принадлежу, остается на Украине с той же целью… Я остаюсь в России, оккупированной немцами, с намерением перегруппировать разбросанные наши силы и восстановить связь с нашими товарищами в Румынии: все это для нашей общей цели и общей борьбы. Мои взоры и мои надежды всегда были устремлены к Петрограду и Москве. Я попробую сделать все возможное для того, чтобы установить связь с революционной Россией».

Летом 1918 года Бужор вместе с А. Заликом и И. Оборочей перебрались в Одессу. Начался, пожалуй, самый напряженный период в жизни революционера — подпольная работа в Одессе среди румынских и французских солдат.

Немецкая, а затем французская, английская, греческая, деникинская и другие контрразведки, существовавшие тогда в Одессе, пытались выследить румынского революционера. Но опытный подпольщик больше полугода работал в Одессе, сбивая со следа ищеек. И все-таки в начале 1919 года белогвардейской контрразведке удалось арестовать Бужора.

Контрреволюционеры торжествовали. Об аресте Бужора писали одесские газеты, об этом городской голова Брайкевич сообщил на заседании городской думы.

Трудно сказать, почему белогвардейцы и оккупанты не расстреляли Бужора. Скорее всего не успели. Видимо, Бужора и всех находившихся в тюрьмах политических заключенных они собирались расстрелять перед самым уходом.

Но произошло то, чего никак не ожидали интервенты и белогвардейцы. Красная Армия была еще только на подступах к городу, когда на улицах Одессы закипели бои — это рабочие под руководством большевиков подняли восстание.

Вместе с другими заключенными прислушивался Бужор к выстрелам, доносившимся из-за толстых стен тюрьмы. Выстрелы приближались. Потом на какое-то время прекратились, и вдруг топот множества бегущих людей наполнил коридоры тюрьмы. Лязгнули замки, распахнулась дверь.

— Выходите, товарищи!

Бужор сразу все понял. Да, он знал, что произойдет в городе восстание, потому что сам до ареста готовил его.

Он шагнул вперед и сразу попал в объятия друзей.

А через час он уже участвовал в уличных боях, которые ускорили приход Красной Армии в Одессу.

Среди бойцов, освободивших Одессу, было немало румынских интернационалистов. Но румынские интернационалисты сражались не только на Украине.

По всему Восточному фронту прошли слова о роте румынских бойцов, которые сражались в районе Казани под командованием Богэой.

От Астрахани к Царицыну продвигался отряд, вошедший в историю гражданской войны России под именем Царевского.

Много славных дел на счету у этого отряда. Но одно из самых героических — бой в районе Сарепты.

Конница генерала Краснова наступала на Царицын. Измученные непрерывными тяжелыми боями красные конники Дмитрия Жлобы не могли оторваться от превосходящих сил противника. А белоказаки уже начали обходить красных. Если не задержать казаков — красная дивизия попадет в окружение и будет уничтожена. Но кто может задержать бешеную лавину озверевшего казачья?

И вдруг в районе Сарепты, на пути казачьего корпуса генерала Краснова, встала группа румынских интернационалистов под командованием Панаитеску. Румынская пулеметная команда стояла насмерть. Несколько часов длился бой пулеметной команды с целой дивизией белоказаков. Лавина за лавиной двигались белоказаки и, не выдержав огня, откатывались назад, когда начинала бить артиллерия. И только когда замолчал последний пулемет, когда погиб последний пулеметчик, белоказаки двинулись дальше. Но они уже не могли преследовать красных конников: слишком велики были потери.

Да, так было. Так было на востоке и на юге, на западе и в Приморье.

Конный отряд под командованием П. Константинеску начал свой боевой путь летом 1918 года. Он громил мятежников в Астрахани, сражался под Царицыном, в 1920 году вместе с другими частями Красной Армии освобождал Кизляр, Дербент, Петровск, Баку.

Румынские интернационалисты сражались на Дальнем Востоке против банд Калмыкова, против японцев и американцев, Они дрались против Колчака, участвовали в боях за Бугуруслан, Белебей, Уфу.

В енисейской тайге бился румынский партизанский отряд под командованием Михая Георгиу, в Забайкалье — 1-й Читинский интернациональный отряд под командованием Франчиска Ковача. Румыны сражались в Туркестане и Монголии, 1-й Полтавский революционный полк прошел путь до Перекопа.

В 1963 году от имени тех, кто боролся в эти годы за общее дело всего мирового пролетариата, сказал доживший до наших дней восьмидесятидвухлетний Михаил Бужор:

«Мы счастливы, что нам довелось быть солдатами Октября, начать борьбу за то, чтоб идеи русской революции, идеи великого Ленина восторжествовали и у нас в Румынии».

И. Дигеску-Дин

Альтер Залик

ЧЕЛОВЕК ИЗ СТРАНЫ СУОМИ

ФИННЫ

Есть на севере Европы маленькая страна с суровым климатом, с множеством глубоких озер и гранитных скал, страна, населенная сильными и мужественными людьми. На картах всего мира эта страна называется Финляндией. Финны называют ее поэтическим именем — Суоми.

Маленькая страна дала революции тысячи отважных бойцов. Дала миру мужественных и пламенных революционеров; Э. Рахья — «надежного товарища», как называл его Владимир Ильич Ленин, О. Куусинена, И. Рахья, прославленного командира Мэтсона, мужественного подпольщика Тайми, Тойво Антикайнена…

Снег, сосны, мороз, Страшный мороз — 35 градусов ниже нуля. То здесь, то там раздаются выстрелы. Но лыжники в белых маскировочных халатах не обращают на них внимания, они люди опытные и могут отличить настоящий выстрел от звука треснувшего на морозе дерева.

Тойво Антикайнен

Отряд шел по снежной целине, без дорог, без обоза. Каждый из 136 бойцов, кроме запаса продуктов, нес на себе по 35 килограммов снаряжения и боеприпасов. И с такой выкладкой по глубокому снегу они делали 70–75 километров в день. Даже самым сильным и выносливым это было трудно. Каково же командиру — невысокому худенькому голубоглазому Тойво, который шел впереди отряда. Он был не только едва ли не самый маленький из всех ростом, но и казался самым молодым, хотя ему было тогда уже 23 года и за плечами у него — годы труда, годы борьбы и боев.

С девяти лет он начал работать, в шестнадцать лет вступил в комсомол, через год — в партию, и вскоре молодого агитатора узнали в рабочих кварталах Хельсинки.

А потом была революция. 28 января 1918 года красное знамя взвилось над Финляндией, входившей тогда в состав России, и больше трех месяцев развевалось над страной. Больше трех месяцев финская буржуазия во главе с бароном Маннергеймом штурмовала революционную Финляндию и больше трех месяцев красные финны давали отпор контрреволюционерам. И никогда бы барону и его приспешникам не одолеть финских рабочих и крестьян, если бы в маленькую Финляндию не хлынули полчища кайзеровских солдат под командованием фон дер Гольца, прибывших на помощь финским контрреволюционерам.

Начались жестокие бои финской Красной гвардии с многократно превосходившей ее по численности немецкой армией. Трудно подыскать слова, которыми можно было бы рассказать, как дрались красные финны. Часто небольшие отряды финнов бросались врукопашную, если кончались патроны, дрались штыками, прикладами, ножами— один красный боец против десятерых.

Однако силы были слишком неравными — истекая кровью, вырываясь из окружения, отходила на территорию Советской России финская Красная гвардия. Далеко не всем красногвардейцам удалось пробиться на советскую территорию — тысячи людей остались лежать в земле родной Суоми. Пробились с оружием в руках около десяти тысяч бойцов. И сразу же вступили в ряды Красной Армии.

Среди них был и Тойво Антикайнен.

…Тойво оглянулся на идущих за ним лыжников. Бойцы тяжело дышали, но в каждом движении, в каждом жесте чувствовалась уверенность и решимость идти вперед, идти столько, сколько нужно. Даже если впереди ждет смерть. Но смерть во имя великого дела.

Этой же решимостью были одержимы финские красногвардейцы, когда в 1918-м — четыре года назад — они влились в ряды Красной Армии, чтобы вступить в бой.

Тогда они обратились с открытым письмом к В. И. Ленину:

«Можете сказать русским товарищам за нас: финляндские коммунисты пойдут с радостью в огонь, они хотят и будут участвовать в наступлении, когда крепости капитализма будут взяты и разрушены; финляндские коммунисты считают для себя унизительным оставаться в тылу, когда пролетариат всех стран завоевывает мир».

В те дни финские коммунисты писали:

«Сейчас наше место в рядах Красной Армии России. В ее рядах мы будем бороться против мирового капитализма… Участие в этой борьбе является нашей кровной обязанностью».

И вот уже финские полки сражаются на Волге, против белочехов, сражаются на Восточном фронте против колчаковцев, партизанят в Сибири, отбивают атаки войск Юденича, рвущегося к Петрограду. И когда финские красногвардейцы шли в атаку, казалось, не было такой силы, которая могла бы остановить их. «Красные финны», как их называли, были похожи на гранитный вал, вдруг оживший и двинувшийся на врага.

Но больше всего финских красногвардейцев было в Карелии — ведь глава белофинского правительства Маннергейм поклялся, что не прекратит войну, «прежде чем последний солдат Ленина не будет изгнан как из Финляндии, так из Советской Карелии, и не будет создана мощная великая Финляндия».

В ответ на клятву Маннергейма тысячи финнов вступили в ряды Красной Армии. Небольшой отряд — 40 человек — Александра Вастена через три месяца вырос в 1-й Финский коммунистический полк, а еще через полгода его численность достигала 2 тысяч человек.

А ведь таких полков было несколько. Финские отряды сражались в русских и интернациональных соединениях, для пополнения командного состава были организованы военные школы финских командиров. Одну из таких школ окончил Тойво Антикайнен.

И снова фронт. На этот раз Тойво — комиссар легендарного батальона Э. Матсона. Высаженный в тылу белогвардейцев батальон появлялся в самых неожиданных местах, врывался в деревни, занятые врагом, громил вражеские колонны, пускал под откос поезда.

Батальон Матсона сражался так же героически, как и другой батальон этого же, 6-го финского полка: на подступах к Петрозаводску этот батальон 17 часов без перерыва вел бой, сдерживая следовавшие одна за другой атаки белофиннов.

Белофинны несли огромные потери. Но Маннергейм бросал в бой все новые и новые части. Англичане и французы снабжали его армию не только винтовками, пулеметами, артиллерией — они передавали белофиннам появившиеся недавно на вооружении буржуазных армий танки.

…У деревни Попово шел жестокий бой. Против белофиннов вели сражение курсанты финской пехотной школы. Неожиданно со стороны неприятеля стрельба прекратилась. И почти тотчас же из-за пригорка появилось бронированное чудовище. Грохоча и изрыгая огонь, танк двигался на окопы курсантов, И вдруг командир взвода Сикандер поднялся во весь рост. Из-за грохота приближавшегося танка курсанты не услышали команды. Но им и не надо было ее слышать — они уже стояли рядом со своим командиром. А еще через секунду с криком «ура!» бросились к танку. Упал раненый комвзвода, но бойцы продолжали двигаться вперед. Они видели — рядом идут бойцы взвода Холандера, с другой стороны — взвод Форсмана. Упал тяжело раненный Холандер, зашатался, прижав руку к животу, Форсман. Но, превозмогая боль, он продолжал идти вперед, увлекая за собой бойцов. И танк не выдержал — повернул. Вслед ему полетели гранаты, и бронированное чудовище замерло. Из-за пригорка появился второй танк, третий. Они спешили на выручку подбитому танку. Навстречу им двинулась цепь курсантов. И опять — теперь уже два танка не выдержали натиска курсантов — отступили.

Ни танки, ни резервы не помогли армии Маннергейма: в 1920 году белофинны убрались с советской земли.

…Отряд лыжников шел без дороги, напрямик, «по полету птицы», шел бесшумно, так, как могут ходить на лыжах только финны. Бесшумный шаг, маскхалаты. Может быть, здесь, в безлюдных лесах Карелии, это все излишне — ведь тут нет ни одной живой души?

И все-таки предосторожность оказалась не напрасной: уже недалеко от цели навстречу отряду попалась группа белофиннов. Им, конечно, и в голову не пришло, что встретили они отряд советских курсантов, тем более что капюшоны маскхалатов закрывали красные звезды. Белофинны только поинтересовались, чей это отряд, и, услышав, что отряд ведет капитан Риутта — а Тойво знал от пленных, что белофинны ждали из Хельсинки этого капитана, — успокоились.

И вдруг… Два десятка белофиннов растерянно остановились — со всех сторон на них смотрели наведенные винтовки. Красные бойцы молча обезоружили пленных, срезали им пуговицы, оставили по одной лыжной палке (одной рукой пленные держали палки, другой поддерживали брюки) и под конвоем всего лишь двух курсантов отправили в тыл.

А отряд двинулся дальше — еще предстоял долгий путь, еще впереди — Массельгский перевал…

Этот перевал был труднопроходим и летом. Зимой же он считался недоступным. Но Антикайнен решил вести свой отряд именно через этот перевал. И курсанты шли. Вернее — штурмовали этот перевал, закинув лыжи за спины, цепляясь за камни, за выступы скал, ломая ногти, обмораживая пальцы…

Но они прошли Массельгский перевал, они подошли к Кимас-озеру, преодолев по глубокому снегу, в жестокий мороз 1100 километров за 15 дней.

…Кимас-озеро. Так называлась деревня, где находился штаб армии белофиннов. Разгромленные, выброшенные с советской территории в 1920 году, они не могли успокоиться и, пользуясь тем, что граница между Советской республикой и Финляндией не была достаточно укреплена, снова напали на нашу страну. Снова кровопролитные бои, снова белофинские бандиты нападают на мирных жителей, врываются в деревни, выгоняют людей из домов, грабят, жгут.

Чтоб покончить с этой белофинскэй авантюрой, советское командование решило ликвидировать штаб армии белофиннов.

И вот 136 курсантов интернациональной военной школы пошли в тыл врага.

…Кимас-озеро уже близко. Возможно, это будет последний бой с белофиннами. А может быть, это будет последний бой для него, Тойво Антикайнена?

Пять лет почти без перерыва он в боях. Даже во время короткой передышки, когда белофинны собирали силы, Антикайнен находился на линии огня — участвовал в подавлении Кронштадтского контрреволюционного мятежа.

Пули его пока миновали. Но впереди бой. Жестокий бой с сильным противником. Отступать в случае неудачи некуда.

Не знал Антикайнен, что впереди у него еще долгий и трудный путь борьбы в подполье, что станет он членом политбюро Финской компартии, одним из любимых вождей финского народа. Не знал Антикайнен, что через десять с небольшим лет фашиствующие правители Финляндии устроят над ним судилище. Ни у кого не вызывал сомнения исход этого судилища — все были уверены, что Антикайнена приговорят к смертной казни. Не сомневался в этом и Тойво. Но на суде он не защищался — в последние, как он считал, часы жизни Антикайнен был на суде не обвиняемым, а обвинителем.

А в это время за стенами тюрьмы тысячи рабочих Финляндии вели борьбу за жизнь своего вождя. Боролись за жизнь Антикайнена не только рабочие Финляндии, но и трудящиеся многих стран Европы и Америки.

И финское правительство испугалось — вместо смерти Тойво был приговорен к пожизненной каторге.

Его поместили в каторжную тюрьму. В одиночку.

По сути дела — в пять одиночек, потому что все соседние камеры пустовали. Чтобы заключенный не мог перестукиваться. Чтоб не мог получать никаких вестей с воли. Лишь одну весть сообщили ему тюремщики со злорадством — весть о смерти его матери.

Он не мог стать у ее гроба. Не мог бросить горсть земли в могилу. Не мог положить цветы на свежий холмик. Он попытался передать просьбу товарищам — отнести букетик цветов на гроб матери. Но не знал — дошла ли его просьба, выполнили ли ее товарищи. Не знал, что тысячи финнов пришли в этот день прощаться с матерью своего вождя — несколько часов длилось траурное шествие.

Шесть лет пробыл Антикайнен в каторжной тюрьме — и вдруг — объятия друзей, свобода! Советское правительство добилось освобождения Антикайнена из тюрьмы. Он приехал в Советский Союз, а через полтора месяца народы Карелии выбрали его депутатом в Верховный Совет СССР.

Он участвовал в войне, в Великой Отечественной войне и погиб, выполняя боевое задание.

Но все это было потом, через много лет. А в тот морозный день 20 января 1922 года он думал лишь об одном — впереди Кимас-озеро. Впереди бой.

…Бой длился всего двадцать минут. Лыжники ворвались так неожиданно, что никто из белофиннов не успел сообразить, в чем дело. Они стреляли от страха, не зная, в кого надо стрелять, не зная даже, что произошло.

Через двадцать минут все было кончено; гарнизон, штаб, охрана — все сложили оружие.

Так закончилась последняя авантюра белофиннов.

ИЗ ПРИКАЗА РЕВВОЕНСОВЕТА РЕСПУБЛИКИ О НАГРАЖДЕНИИ ОРДЕНОМ КРАСНОГО ЗНАМЕНИ ГРУППЫ ВОЕННОСЛУЖАЩИХ ИНТЕРНАЦИОНАЛЬНОЙ ВОЕННОЙ ШКОЛЫ ЗА ОТЛИЧИЯ В БОЯХ С БЕЛОКАРЕЛЬЦАМИ.

№ 116 гор. Москва. 7 мая 1922 г.

…Утверждается присуждение… ордена Красного Знамени:

Начальнику школы тов. Инно Александру Александровичу, начальнику и военкому отряда лыжников школы тов. Антикайнену Тойво Ивановичу и адъютанту того же отряда тов. Суси Семену Ивановичу за отличие в боях с белокарельцами в декабре 1921 года и в январе и феврале 1922 года…

«ВСИЧКСО НАЙ-ХУБАВО!»

БОЛГАРЫ

Я возвращался с аэродрома на последнем автобусе.

Он мчался без остановок мимо спящих деревень, мимо строгих, будто застывших в карауле, пирамидальных тополей, мимо отдыхавших от дневного зноя виноградников, Неожиданно автобус затормозил, остановился на мгновение — ровно настолько, сколько нужно было, чтоб в него вскочил крепкий смуглый парень с большой корзиной, — и помчался дальше. А парень, устроив поудобнее корзину, посмотрел на меня, сел рядом и спросил:

— Братушка?

— Братушка, — кивнул я.

Парень быстро подвинул ко мне корзину и, раскрыв ее широким жестом, предложил брать все, что я захочу, — виноград, яблоки, груши. А увидев, что я медлю, сказал с упреком:

— Ну, братушка, пожалуйста!

Я не учил болгарского языка, мой попутчик не знал русского. Но мы прекрасно понимали друг друга и разговаривали всю дорогу.

И я подумал о том, что вот так, наверное, всегда понимали друг друга русские и болгары. И не только понимали…

Есть в Болгарии священные места, священные могилы. Это могилы русских воинов, места, где русские солдаты вместе с болгарами вели бои с турками. Русские освободили Болгарию от многолетнего турецкого ига, и с тех пор Болгария считала себя младшей сестрой России,

Но в 1914 году против воли своего народа правители Болгарии вступили в войну на стороне Германии и Австро-Венгрии, болгар послали против русских. Правда, их было не так уж много — вся Болгария до первой империалистической войны насчитывала примерно 5 миллионов человек. Но и те немногочисленные воинские части, которые попадали на русский фронт, не хотели воевать против России — солдаты при первой же возможности сдавались в плен.

Всего на территории России к концу 1917 года находилось 1300–1400 болгар-военнопленных. Да, их было немного. Зато большинство было настроено революционно, и, когда грянул залп «Авроры», многие военнопленные болгары сразу стали под красные знамена.

Много болгар жило в России и с довоенных времен. Например, только в районе Одессы их было около 40 тысяч человек. В годы гражданской войны многие из них стали солдатами-интернационалистами.

Были в России болгары-политэмигранты. Немало болгар, в том числе и высшие офицеры, служили з русской армии. Большинство из них тоже участвовало в гражданской войне на стороне красных.

На фронте и в партизанских отрядах, в подполье, в тылу врага сражались болгарские интернационалисты. И о них можно написать целые книги. Здесь же я расскажу очень коротко лишь о некоторых.

…Большая группа болгарских военнопленных находилась в городе Инсаре Пензенской области. Едва пришла весть о пролетарской революции, болгарские интернационалисты отдали себя в распоряжение местного Совета и командировали четырех товарищей во главе с Георгием Добревым в Москву.

Через несколько лет коммунист Георгий Добрев у себя на родине будет брошен в тюрьму за участие в революционной работе. Тогда ему припомнят Россию! Но именно потому, что он был в России, потому что видел рождение нового мира, участвовал в его защите, Добрева не испугают застенки. Он знал, что такое свобода, и именно поэтому в 1923 году выйдет Добрев с оружием в руках на улицу, чтоб преградить путь фашистам в Болгарии, именно поэтому приедет он в Испанию в 1936, чтоб вместе с другими болгарами встать под знамена легендарной интернациональной бригады. Таков был Георгий Добрев — начавший свой славный путь интернационалиста в России.

Но, пожалуй, еще раньше стал на этот путь болгарин Сотир Черкезов. В империалистическую войну он отказался воевать против России, вступил добровольцем в русскую армию. Здесь он познакомился с большевиками и с первых дней Октября стал бойцом революции.

В ночь на 25 октября отряду путиловских рабочих было поручено захватить Николаевский вокзал. Вместе с путиловскими рабочими по улицам Петрограда шел черноволосый широкоскулый человек — болгарин Сотир Черкезов.

Он шел по ночным улицам города, где когда-то ходил Димитр Благоев — студент Петербургского университета, теперь — вождь болгарских революционеров.

Но бои за Николаевский вокзал были лишь началом боев за Советскую власть, И Черкезов участвует в разгроме «дикой дивизии» и генерала Краснова, двинувшегося вместе с Керенским на революционный Петроград.

Особенно ярко запомнил Сотир бой у Пулкова. Контрреволюционеры собрали все оставшиеся еще верными Временному правительству части и бросили их против революционного Питера. Рабочие Питера, революционные солдаты, балтийцы встали грудью на защиту Петрограда.

У Пулковских высот враг, очевидно, решил прорвать фронт, сосредоточил большие силы, подвез мощную артиллерию. Сотир видел, как вставала на дыбы земля, как взрывались вражеские снаряды в самом центре нашей обороны. За сплошным орудийным грохотом он не слышал стонов раненых, однако понимал, какие огромные потери несут отряды рабочих и матросов. Но ни один из них не дрогнул, ни у одного не появилось мысли отступать. Не было этой мысли и у болгарина Сотира Черкезова, лежавшего в цепи рядом с русскими рабочими и матросами. Сотир не знал, что в эти часы перед петроградскими рабочими выступает Ленин, что уже спешат на помощь защитникам Петрограда новые, срочно сформированные отряды, что по приказу Ильича движутся на помощь красногвардейцам артиллерийские батареи. Но он знал: отступать нельзя. И он не отступит — он будет стрелять до последнего патрона, потом будет драться врукопашную, и, если надо, погибнет за красный Петроград.

Этот город далеко от Софии, но сейчас это родной город всех пролетариев. И вдруг будто в подтверждение своих мыслей Сотир услышал «Интернационал», Играл оркестр. Звуки то пропадали, заглушаемые артиллерийской пальбой, то вдруг вырывались из грохота, и тогда казалось — они заполняют весь мир. Это было так неожиданно, что Сотир испугался: не галлюцинация ли? Но нет, действительно играл оркестр, играл «Интернационал».

Ударили подошедшие из Питера батареи. Они били почти прямой наводкой, сокрушая укрепления врага. И вдруг все смолкло. На какую-то секунду, две. И Сотир увидал, как невысокий, коренастый человек в солдатской папахе вскочил на ноги и бросился вперед. Это был Серго Орджоникидзе. Вставали и шли за Серго защитники красного Петрограда. И в первых рядах наступающих — Сотир Черкезов.

Рвались снаряды, трещали пулеметы, но Сотир не слышал этого — он слышал лишь звуки «Интернационала». И хоть музыкантов стало меньше — многие были убиты или ранены, — оркестр продолжал играть.

Потом были встречи с Серго Орджоникидзе, Феликсом Дзержинским, а главное — встречи с Ильичем. Сотир работал в Смольном, по поручению Ленина обследовал авиационное хозяйство в Гатчине, работал в штабе Красной гвардии, а затем ему было поручено развозить по фронтам книги, брошюры, газеты, листовки. Их раздавали бойцам. Некоторые листовки разбрасывались с самолетов над окопами врага.

А за сотни километров от Петрограда земляки Черкезова распространяли другие листовки. На одной был нарисован красноармеец со знаменем, пожимающий руку иностранному солдату. Под рисунком подпись: «Будем братьями! Будем совместно бороться против угнетателей всего мира!»

На другой листовке под изображением инвалида на одной ноге — бывшего солдата французской армии, несущего на плечах шарманку, — было написано: «Вот что я имею и какой я есть, и это благодаря тебе, дорогая родина».

И еще листовки-плакаты величиною с обыкновенную почтовую открытку: над земным шаром полыхает пожар. А из огня поднимается красная звезда. «Этот пожар никогда не угаснет», — написано под рисунком.

Листовка с двумя рисунками: бандит с кинжалом и рабочий, читающий книгу. Под первым подпись: «Наши враги лгут, рисуя так коммунистов»; под вторым — «На самом деле это есть коммунизм».

Подписи на французском, итальянском, румынском языках.

Эти листовки привозили в Одессу, Крым, Новороссийск солдаты французской армии, солдаты-итальянцы и солдаты-румыны, которых тоже посылали в Россию для подавления революции. Но где они брали эти листовки?

…В Константинополе на одной из тихих улочек в районе Галата существовал небольшой магазин, называвшийся «Эни-Кале». Хозяином магазина был болгарин Николай Трайчев. Магазин часто посещали моряки. Они покупали орехи и кофе, сладости и чай. И вместе с покупками уносили листовки — те самые, с рисунками и подписями.

Магазинчик «Эни-Кале» был очень удобным местом для встреч подпольщиков, Здесь моряки с кораблей, перевозивших солдат-оккупантов, получали литературу, листовки, брошюры. Турецким властям и в голову не приходило, что моряки вместе с кофе и орехами выносят из магазина такой «товар». Конечно, власти не могли представить себе, что тихий и скромный владелец магазина Николай Трайчев — один из руководителей константинопольской революционной группы.

Не приходило в голову турецкой полиции, что друзья Трайчева — греки С. Максимос и А. Захариадис, болгары М. Стейчев, Хр. Добрев и другие — члены подпольной революционной группы.

Христо Катев

Одним из самых смелых и активных членов этой группы был Христо Катев.

Еще до империалистической войны Христо Катев встал на путь революционной борьбы, и одним из первых заданий, которые он выполнял, была агитация за избрание в парламент депутата от народа Георгия Димитрова. Потом была война — Христо становится моряком. Катев мечтает сдаться в плен русским, но это ему не удается. Зато в 1918 году, когда он переходит служить в торговый флот, мечта могла осуществиться: судно «Варна», на котором служил Катев, вместе с другими болгарскими судами было реквизировано французами для перевозки в Россию солдат и военных грузов. В одном из портов — в Одессе или Севастополе — куда приходила «Варна», Христо мог сойти на берег и, перейдя линию фронта, вступить в ряды Красной Армии. Так бы он и сделал, если бы не было важного и ответственного задания, которое Катев и его друзья выполняли в это время.

Недолог путь от Константинополя до берегов России, Но за это время многие французы узнавали то, что тщательно скрывали от них командиры, — узнавали правду о России. И в этом была заслуга Христо Катева и его товарищей. Николай Трайчев в Константинополе печатал листовки, через Катева и других революционеров матросов-болгар они попадали к французам, попадали часто на благодатную почву. Многие солдаты и матросы французской армии внимательно читали листовки, внимательно слушали болгарских революционеров и задумывались над их словами. И эти солдаты и матросы приезжали в Одессу и Крым совсем не такими, как хотелось бы французским генералам и офицерам.

О том, как действовали эти листовки, можно судить хотя бы по тому, что в телеграмме от 24 марта 1919 года французскому генералу д'Эспре Деникин просил больше не присылать таких частей, «так как скопление большевистского элемента в Новороссийске может привести к гибели Добровольческой армии» и сыграть лишь «пакостную роль, вместо того чтоб оказать помощь».

В 1919 году Христо приехал на родину и сразу же включился в революционную борьбу. В стране началась всеобщая забастовка железнодорожников, и Катев становится членом забастовочного комитета. Потом — тюрьма, подпольная работа, поездка на парусной лодке в Одессу по заданию Варненского подпольного комитета и, наконец, интернациональный батальон, который формировался в Одессе.

Это было в начале октября 1920 года, А 15 октября интернационалисты уже прибыли на Каховский плацдарм и в тот же день вступили в бой с врангелевцами. Через несколько недель Катев в рядах 456-го полка 51-й дивизии штурмовал Перекоп.

Враг разгромлен. Войска его бегут из Крыма. Но для Катева борьба продолжается. В начале 1921 года он снова в Константинополе, снова — один из организаторов подпольной группы.

На этот раз подпольщики не распространяют листовки — на этот раз Катев и его товарищи наблюдают за эвакуацией деникинцев и врангелевцев, за их поведением в Константинополе. Они проникают в лагерь врагов, узнают их дальнейшие планы, помогают раскрыть новые белогвардейские заговоры против Советской республики.

*

В гражданской войне участвовало несколько отрядов, целиком или в основном состоявших из болгар. Такими были, например, отряды Владимира Райнова и Георгия Садалия, действовавшие в районе Одессы. Однако большинство болгарских интернационалистов хорошо знали русский язык, и им не было необходимости организовывать специальные отряды.

Они сражались во многих частях Красной Армии. Назовем хотя бы несколько этих незабываемых имен.

Иван Някишев — один из первых болгарских интернационалистов. Еще в дни Октября по поручению В. Д. Бонч-Бруевича вместе с группой революционных болгар участвовал в захвате Петроградской пересыльной тюрьмы и освобождении политзаключенных.

С 1919 года — на фронте. Прошел путь от рядового бойца до комиссара полка. Погиб 23 сентября в бою с белополяками.

Николай Някишев. Приехал из Болгарии, чтоб стать на место погибшего брата, чтоб защищать русскую резолюцию.

Божо Бинев — бывший офицер, состоятельный человек, отдавший все свое имущество Болгарской коммунистической партии. «Уезжаю в Россию, чтобы посвятить жизнь делу торжества коммунизма», — написал он перед отъездом из Болгарии.

Борис Шаранков. Три раза пытавшийся прорваться через кольцо блокады и ставший в конце концов командиром взвода Первой Конной армии.

Георгий Васильев-Шейтанов. Приехал в сражающуюся Россию в 1918 году.

Ему не было и семнадцати лет, когда в 1913 году его арестовали за революционную деятельность. В тюрьме Георгий был недолго — бежал. Начались скитания. Он жил в Румынии и Турции, бунтовал, искал правды и, не находя ее, отправлялся в другие страны. В 1914 году Георгий попадает в Париж. Бунтовщик и правдоискатель, талантливый журналист и горячий спорщик, он скоро находит друзей среди русских политических эмигрантов. И с этого момента становится убежденным сторонником большевиков. Когда началась мировая война и большевики выступили против кровавой бойни, Георгий отправляется в Болгарию и, хоть знает, что его там ждет тюрьма, едет, чтобы выступить против войны.

Его арестовывают, держат в каторжной тюрьме, но он бежит, живет в подполье и, наконец, пробирается в Россию.

Страстные статьи, которые помещает Васильев-Шейтанов в издававшейся тогда в Москве газете «Всемирная революция», сыграли немалую роль в объединении иностранцев, находившихся на территории России.

Вернувшись в Болгарию, он продолжает борьбу, продолжает до последнего дня, до 2 июня 1925 года — того дня, когда разъяренные фашисты зверски убили Георгия Васильева-Шейтанова. Может быть, среди этих убийц были и те, кто через полтора десятка лет приветствовал нападение гитлеровцев на Советский Союз, кто в Болгарии участвовал в облавах на коммунистов, кто выслеживал партизан. Но тысячи болгар вступили в бой с фашизмом. И среди них в первых рядах антифашистов были те, кто вместе с Георгием Васильевым боролся за Советскую власть в России. Один из них — Стоян Джоров.

Когда Болгария стала союзницей фашистской Германии, Джоров стал одним из руководителей партизан. Ведь у него богатейший опыт подпольной работы. Еще в начале века Джоров стал революционером, и за революционную деятельность ему грозила каторга. Пришлось покинуть родину, жить в эмиграции. Но на чужбине он, как и Васильев, нашел верных друзей — русских революционеров. По совету Надежды Константиновны Крупской Стоян приехал в Россию. И скоро большевики Кавказа и Одессы хорошо узнали невысокого энергичного человека с молодым лицом и остроконечной черной бородкой. Узнали о нем и царские ищейки. Три года выслеживали они Джорова и не могли выследить. В конце концов им удалось арестовать его и выслать в далекий Красноярский край. Но и в ссылке Джоров продолжал вести работу среди поселенцев. А когда произошла революция, он становится одним из активных участников борьбы за Советскую власть в Красноярске, его избирают членом горкома партии. Но Джоров недолго остается в Сибири — его направляют на Кавказ, потом — в Поволжье. Здесь он формирует интернациональный отряд и вместе с ним идет на помощь большевикам Дагестана…

Говоря о болгарах, сражавшихся за Советскую власть, за революцию, как не вспомнить Спаса Спасова, его друзей и единомышленников Ивана Тотова и Щерю Тодинова, Митрушу Горчинова, Христо Сакакушева и других — тех, кого в апреле 1919 года судили в Софии и приговорили одних к смертной казни, других к каторге и тюремному заключению. Они спокойно выслушали приговор, и, когда судья кончил читать, все двадцать человек осужденных, взявшись за руки, запели «Интернационал».

Нет, они не жалели о том, что сделали. Ни на мгновение не усомнились они в правильности своего решения. И привелись им начать все сначала, поступили бы так же, как поступили летом 1918 года, когда крейсер «Надежда», принадлежавший союзнице Германии — Болгарии, прибыл в оккупированный немцами Севастополь для ремонта.

Командование крейсера и немецкие оккупационные власти сделали все, чтоб оградить болгарских моряков от влияния севастопольцев. Но на «Надежде» имелась революционная организация, и болгарские моряки быстро сблизились с подпольщиками Севастополя. Почувствовав это, командование крейсера вывезло команду из Севастополя, оставив лишь 20 матросов и несколько офицеров. В это время в Германии началась революция и немецкие части срочно покинули Крым. Вместо них появились французы. Командиру крейсера Стателову было все равно кому служить — немцам или французам, лишь бы бороться против большевиков. Но совсем иначе считали болгарские матросы — они создали на крейсере Военно-революционный комитет и вместо французского флага, как это было им приказано, подняли национальный флаг Болгарии.

Крейсер «Надежда» отказался воевать против Советской России. Но он стоял в порту в окружении английских и французских военных судов. Пробиться в открытое море было невозможно. Тогда моряки по совету крымских большевиков решили покинуть корабль и пробираться к партизанам, действовавшим в горах Крыма. Но сделать этого не успели — были окружены и арестованы.

Их доставили в Варну, а затем под усиленным конвоем— в тюрьму. И вот суд. И приговор…

Друзья организовали побег приговоренному к смерти Спасову. Он бежал за границу, но и там продолжал бороться. Бороться за свободу, за Болгарию, в которую смог вернуться только через четверть века.

*

…Наш автобус мчался по берегу моря, Черного моря, которое омывает и берега России и берега Болгарии. Наверное, в эти минуты мой спутник думал об этом. Он оторвал взгляд от окна, посмотрел на меня и улыбнулся.

И я вспомнил, что недавно меня познакомили в Бургасе с болгарином, который, вот так же улыбнувшись, с гордостью сообщил мне сразу же, что мальчишкой был знаком с генералом Ватутиным. И пояснил: когда Советская Армия вошла в Болгарию, он указывал передовым частям дорогу. И его поблагодарил «сам Ватутин». И еще я вспомнил улыбку: в Софии древний старик, увидев, что я осматриваю памятник русским воинам, погибшим в боях за освобождение Болгарии и турецкого господства, подошел ко мне и сказал, указывая на памятник:

— Освободители. — И добавил: — Другари, братушки.

Моему спутнику надо было выходить. Он постучал в стекло шоферской кабины, подхватил корзину и протянул мне руку:

— Всего самого лучшего, братушка, — сказал он, тщательно выговаривая русские слова.

— Всичко най-хубаво, — ответил я по-болгарски. — Всичко най-хубаво, другарь!

Может быть, я произнес эти слова не точно, но я знал: он поймет, что я желаю ему, другу, всего самого хорошего.

М. Антонов

«МЫ ЕСТЬ БОЙЦЫ

КРАСНОЙ АРМИИ»

НЕМЦЫ, АВСТРИЙЦЫ

Это произошло во время Великой Отечественной войны. Наши части с боями продвигались по территории Германии. В районе одного небольшого немецкого городка фашистская дивизия была полностью разгромлена, большинство гитлеровцев сдались в плен. По донесениям разведки, в городе вражеских солдат не осталось. И вдруг, когда наша передовая часть входила в город, на дороге показалась колонна людей. Люди медленно двигались навстречу советским бойцам. Конечно, это не контратака гитлеровцев — их тут уже нет, да и в контратаку так не ходят. Но кто же это? Кто эти люди, идущие навстречу?

Колонна медленно приближалась. И когда можно было уже разглядеть людей, идущих в колонне, стало ясно: это жители города вышли встречать советских солдат. Так уже случалось не раз — жители многих немецких городов, которым давно стал ненавистен фашистский режим, навязанный Гитлером немецкому народу, выходили навстречу Советской Армии. Но сейчас это было не совсем обычное шествие — внимание советских бойцов и командиров привлекли несколько человек; они шли впереди остальных, а один — высокий, худой — нес красное знамя. На груди тех, кто шел за ним, были необычные большие значки, похожие на ордена.

Немцы приближались. И вдруг командир батальона бросился к ним. Он внимательно вглядывался в лица, будто ища среди этих немцев знакомых. Потом он первый крепко пожал руку знаменосцу и его товарищам. А те, не скрывая катившихся по морщинистым щекам слез, что-то быстро и взволнованно говорили. Сначала ничего нельзя было понять. Тогда знаменосец поднял руку и сказал по-русски с сильным акцентом:

— Мы есть бойцы Красной Армии. Мы есть участники гражданской войны в Советской России.

Четверть века хранили они как самое дорогое нагрудные значки красноармейцев. В годы гитлеровского режима за это грозила смерть. Но немецкие интернационалисты даже под страхом смерти не захотели расстаться со значками.

Эту историю рассказал мне офицер — свидетель встречи. К сожалению, он не запомнил фамилий бывших немецких интернационалистов. Погиб в бою за Берлин и командир батальона — участник гражданской войны, сражавшийся бок о бок с интернационалистами.

Фамилии этих людей сейчас установить трудно. Да и живы ли они? Ведь прошло четверть века.

Но, несомненно, еще живы некоторые участники интернациональных полков и батальонов — они живут и в Германии и в Советском Союзе. Они скромные люди, они мало рассказывали и рассказывают о себе. И отчасти поэтому мы знаем о них и их товарищах гораздо меньше, чем хотелось бы и чем нужно было бы знать.

Немцы и австрийцы, проведшие месяцы в мрачных окопах империалистической войны, за колючей проволокой, в сырых бараках в лагерях военнопленных, получили в 1917 году возможность уехать на родину. Но…

«Как один человек станьте на защиту святого дела революции и направьте ваше оружие против палачей свободы!»

Это сказал бывший рядовой солдат — немецкий военнопленный, выступая на митинге военнопленных в Твери. К сожалению, мы не знаем его имени, не знаем, дожил ли он до окончания гражданской войны или пал смертью храбрых на фронте. Может быть, в составе 1-го интернационального добровольческого отряда, половину которого составляли немцы, он уже 26 февраля 1918 года выступил на фронт.

В эти дни кайзеровская армия нарушила перемирие и двинула свои полчища на Советскую Россию. В эти дни сотни честных немцев и австрийцев вступили в ряды Красной Армии. На знамени 1-го интернационального отряда было написано: «Русская революция — наша революция, наша надежда».

С самого начала гражданской войны немецкие и австрийские интернационалисты сражались на фронтах — участвовали в обороне Ростова и в боях под Бахмачем, вступали в ряды Красной гвардии Иркутска и Томска, Красноярска и Хабаровска.

О, как ненавидели кайзеровские власти своих соотечественников, вставших под знамена революции! Каким издевательствам и мучениям подвергли они в Киеве 25 немецких интернационалистов, попавших к ним в плен. Так же поступили они и с немецкими солдатами, обвиненными в большевизме в Полтаве, — прежде чем расстрелять, они пытали и мучали их.

Но ни мучения, ни смерть не могли запугать немецких интернационалистов,

«Мы признаем русскую Октябрьскую революцию идеалом, следовать за которым является долгом каждого классово сознательного пролетария», — писали немецкие интернационалисты. И их слова не расходились с делом — в Пензе и Астрахани, в Самаре и Воронеже, в Нижнем Новгороде и Саратове, Казани и Симбирске, в Муроме и Орле, Арзамасе и во многих других городах вступали в Красную Армию немецкие и австрийские военнопленные. Они образовали немецкие революционные отряды, они вливались в интернациональные дивизии, полки, батальоны.

Заключая мирный договор, кайзеровское правительство Германии потребовало реформировать немецкие интернациональные части. Но интернационалисты не захотели складывать оружие — многие принимали советское подданство, чтобы иметь право с оружием в руках отстаивать свою вторую родину.

Тогда буржуазные газеты капиталистических стран подняли крик, что немецких и австрийских солдат заставляют насильно воевать на стороне красных, что их морят голодом, грозят каторгой.

«Жалкие лгуны!

Неужели вы думаете, что русский пролетариат прибегает к таким способам формирования Красной Армии, а иностранный пролетариат при таких условиях идет на службу?

Вот я как иностранный рабочий, который во время великого октябрьского переворота еще был в России, в плену, довожу до вашего сведения, что со мной около 4 тысяч бывших военнопленных из одного лагеря поступили добровольно в ряды Красной Армии… И это было везде в России… Мы… сражаемся в рядах Красной

Армии за идеалы пролетариата, за идею коммунизма, и никто в Советской России не обещал нам золотых гор.

Мы отлично знаем, что наша борьба тяжелая, но все-таки она закончится нашей победой.

…Только Советская власть во всем мире принесет всем трудящимся освобождение и вечный мир…»

Так писал от имени немецких и австрийских интернационалистов красноармеец Первой Конной армии Бергер.

Да, они шли добровольно и мужественно встречали смерть.

«Я пошел за справедливое дело, за правду, за свободу всех народов, а поэтому стою спокойно, твердо, как следует мужчине… Сегодня вечером я и еще 17 товарищей должны быть расстреляны, многие уже ушли впереди нас бодро, твердо и мужественно. Умираю за правду и справедливость. Дорогая мама… я горжусь, что могу умереть за Правду и Свободу всех народов, и ты, мама, тоже должна гордиться своим сыном, потому что иначе не может быть…

Прощайте и поминайте часто преданного вам Юзефа, который умер за Свободу и Правду в ноябре 1918 года в Благовещенске. Мои лучшие пожелания и привет моей любимой невесте, ее родителям, братьям и сестрам…

Последняя просьба: приветствуйте молодую республику Австрии и Германии!»

Это письмо Ю. Конрада дошло до нас через десятилетия. Страстный, волнующий человеческий документ.

К сожалению, таких документов дошло до нас очень мало. Во всяком случае, слишком мало их известно.

Есть другие — короткие военные сводки, рапорты, приказы, короткие реляции о награждении. Часто всего несколько строк.

Очень короткие боевые эпизоды.

…Шквальный огонь обрушился на бронепоезд. Белогвардейцы стреляли из пулеметов, били чуть ли не прямой наводкой из орудий. Но бронепоезд продолжал двигаться к Иркутску. Уже была повреждена одна из орудийных башен, уже замолчало несколько пулеметов. Но командир бронепоезда Лихтенауер будто не замечал всего этого. Едкий пороховой дым наполнил бронепоезд, от грохота, казалось, лопнут барабанные перепонки. И все-таки бойцы слышали спокойный голос своего командира:

— Вперед! Есть только один путь — вперед!

И бронепоезд прошел, совершив, казалось бы, невозможное.

…Первая Конная армия громила белополяков на Украине, когда в расположении одной из частей заметили самолет. Несмотря на вражеские опознавательные знаки, самолет явно собирался садиться. И он действительно сел. Пилот — Людвиг Юрашек, немецкий интернационалист, не только перешел на сторону красных, но и доставил невредимой машину, на которой вскоре стал выполнять важнейшие задания командования — бомбил вражеские позиции, разведывал расположение вражеских сил.

Мы знаем имена многих немецких и австрийских интернационалистов, сражавшихся за власть Советов.

Франц Эрдман и Поган Михель — бойцы легендарного бронепоезда «Свобода или смерть», действовавшего на Украине,

Мы знаем имя комиссара Николаевского интернационального отряда Фаста, отряда, который однажды несколько часов подряд сдерживал натиск огромной банды, рвавшейся к Николаеву, и отстоял город.

В Николаевском краеведческом музее имеется фотография, на которой запечатлены депутаты городского Совета. Среди них — семь депутатов — немецкие интернационалисты. Это было высшей наградой, высшей признательностью николаевцев немецким товарищам.

Мы знаем имена комиссара 1-й Симбирской железной дивизии В. Фершица и руководителей интернациональных партизанских отрядов в Сибири немцев и австрийцев Кеффека и Зингера, Швабенгаузена и Фихтера; отважных подпольщиков, ведших агитацию среди кайзеровских солдат — Я. Эккерта, Г. Димитера, Ф. Шварца. Мы знаем имена организаторов немецких интернационалистов Р. Роткегеля, Г. Мельхера.

Мы знаем имя замечательного интернационалиста коммуниста Якоба Анделя. Он командовал ротой немецких интернационалистов в боях с басмачами, он сражался против Врангеля, а через много лет воевал в батальоне имени Тельмана в Испании.

Знаем еще немало имен. Но скольких мы еще не знаем!

…На Украине отряд интернационалистов вел жестокий бой с бандой Махно. Силы были явно неравными. Но интернационалисты стояли насмерть. Не дрогнули они и тогда, когда со стороны противника появился броневик. Он шел впереди наступающих махновцев, грозный, неуязвимый для пуль. Он не стрелял — видимо, пулеметчик ждал, когда машина подойдет поближе к позициям красных. И вдруг пулемет заработал. Но бил он не по цепям интернационалистов, а по махновцам. Это немецкий солдат, которого махновцы взяли в плен и хотели заставить служить себе, сказал свое слово. Может быть, этот солдат читал обращение немецких интернационалистов:

«Мы клянемся бороться за Советскую власть в рядах русского и украинского пролетариата до последней капли крови… В этот решающий момент мы обращаемся с призывом к нашим братьям: поднимайтесь на борьбу с мировым капиталом! К оружию! Да здравствует мировая революция!»

Да, может быть, он читал это или другое — их тогда было много, написанных кровью сердца обращений. Может быть, так поступить ему велела его совесть пролетария — мы не знаем. Так же, как, к сожалению, не знаем его имени. Так же, как, к сожалению, не знаем имен тысяч других немцев и австрийцев, сражавшихся и умиравших на нашей земле.

Во время гражданской войны некоторые интернационалисты были удостоены высшей награды республи-ни — ордена Красного Знамени. Этот орден, как говорилось в декрете о его учреждении, вручается «всем гражданам… проявившим особую храбрость и мужество». А в документах, выдававшихся вместе с орденом, было сказано:

«Тот, кто носит на своей груди этот высокий пролетарский знак отличия, должен знать, что он из среды равных себе выделен волею трудящихся масс, как достойнейший и наилучший из них».

Этот орден носили на груди прославленные военачальники и полководцы — герои гражданской войны, им были награждены замечательные интернационалисты Э. Кужело и Л. Гавро, М. Залка и О. Дундич, Я. Штромбах и Б. Кун, Т. Антикайнен и многие другие. Среди награжденных были и немецкие и австрийские интернационалисты…

…Жгучий степной ветер бросал в лицо мелкую острую снежную крупу, забирался под шинели, за ворот, обжигал лицо. Стыли ноги, коченели пальцы. А ветер все усиливался, переходя в буран. Давно не видали астраханские степи такого бурана, как в эту февральскую ночь 1919 года.

Большая банда Носаева захватила хутор Муравьев, вырыла вокруг окопы, установила пулеметы и орудия. Бандиты отогревались в теплых избах, попеременно сменяя Друг друга у пулеметов и орудий. Они знали, что по пятам банды идет Отдельный стрелковый батальон 1-й армии. Однако никак не думали, что в такую пургу красноармейцы отважатся завязать бой с хорошо укрепившимся и отдохнувшим противником.

Но красноармейцы подошли к хутору. Усталые, замерзшие, они рыли маленькие окопчики и занимали позиции, хотя окопчики не спасали от бурана и мороза, почти не укрывали от пуль.

А бандиты не жалели патронов — били и били из пулеметов по цепи красноармейцев. Затем ударили из орудия. У бандитов был хороший наводчик — снаряды ложились недалеко от цепи красноармейцев. Бандиты к тому же надеялись на своих союзников — мороз и буран. Они понимали, что долго в открытой степи бойцы не выдержат.

Это понимал и командир роты Отто Борно. Но поднимать бойцов в атаку, когда противник чуть ли не в упор бьет из пулеметов, когда артиллерия простреливает весь участок — от красноармейской цепи до укреплений бандитов, — значит вести людей на верную гибель. И все-таки надо было что-то немедленно предпринимать.

Отто отобрал трех — Степана Пести, Павла Павлова и Рудольфа Розенбуша. Не обращая внимания на пули, они быстро поползли в сторону противника. Пули выбивали маленькие фонтанчики снега то впереди, то по бокам ползущего командира роты и трех бойцов. Заметил их противник? Или просто стреляет в сторону красных? Но думать об этом было некогда — впереди черной массой выделялась неприятельская батарея. Вот она уже совсем близко, рядом пулемет.

С криком «ура!», стреляя на ходу, четыре человека бросились вперед на орудия и пулеметы. Все было рассчитано точно — буран и внезапность помешали бандитам понять, что случилось, откуда появились красноармейцы, сколько их, а Отто уже был у орудия, отстреливаясь от наседавших врагов. В это время трое бойцов, отбросив пулеметчиков, повернули стволы вдоль окопов неприятеля. Длинная очередь — и враги выскакивают из окопов, испуганно озираясь вокруг. Пулемет не дает им опомниться— их собственный пулемет, бьющий по их же окопам! А за бураном уже слышно мощное «ура!». Это батальон пошел в атаку.

Бандиты были выбиты из хутора, захвачены орудия, пулеметы, пленные.

Четверо храбрецов — Отто Борно, Степан Пасти, Рудольф Розенбуш и Павел Павлов — приказом Реввоенсовета республики за № 287 были награждены орденами Красного Знамени.

Еще один приказ Реввоенсовета республики № 558 «О награждении орденом Красного Знамени командира пулеметного взвода третьей сотни 1-го Червонного казачьего полка Густава Шурмана за мужество и находчивость, проявленные при взятии вражеского обоза у ст. Кошелевки».

Командир полка получил сообщение: вблизи Кошелевки появился большой обоз неприятеля. Около 40 повозок. Охраняет обоз крупный отряд пехоты. Красные казаки получили приказ — захватить неприятельский обоз. Но когда червонные казаки были уже совсем близко, их встретил винтовочный и пулеметный огонь противника. Конники вынуждены были отступить и скрыться в ближайшей балке. Положение складывалось очень трудное — силы противника оказались гораздо значительнее, чем ожидали. Конным строем даже при поддержке пулеметного взвода обоз не взять. И, как бы отвечая мыслям бойцов, неожиданно заговорил пулемет. Но странно — чей это пулемет? Откуда он стреляет? Не со стороны противника — ясно. Но и не из балки, где находились пулеметчики красных.

И вдруг все увидали, как далеко впереди медленно продвигается человек с пулеметом. Вот он остановился, развернул пулемет и начал стрелять по противнику. Вся огневая мощь охраны обоза сейчас обратилась против одного пулеметчика. Пули вскапывали землю вокруг него, ударяли в щиток пулемета, а пулеметчик будто не замечал их.

Вот он снова двинулся вперед, остановился, заложил новую ленту. И снова — короткая очередь — пулеметчик берег патроны. И еще одна. Даже издали было видно, как роняют винтовки солдаты неприятеля, как стараются плотнее прижаться к земле. Пулеметчик продолжает двигаться в сторону противника, то и дело давая короткие очереди. И каждая очередь достигает цели. А пулеметчик будто заколдованный — сотни пуль пролетали совсем близко, впиваясь в землю совсем рядом, но ни одна не коснулась его.

Не выдержав, бросив все сорок повозок, оставив на месте боя пятьдесят раненых, охрана обоза отступила.

Пулеметчиком этим был солдат-интернационалист Густав Шурман.

Мы знаем еще немало имен интернационалистов — немцев и австрийцев; — награжденных орденами.

Но даже если мы знаем имена, если даже мы читаем приказы, такой, например, как приказ ОРВС республики № 57 о «присуждении… Ордена Красного Знамени… командиру 1-го батальона тов. Кампфу Адольфу… за отличия, выказанные… в боях, где личная храбрость, и самоотверженность, и умелое командование… имели решающее значение для успешного исхода сражений», нам все равно этого мало. Мы хотим знать больше. Мы должны знать больше. Мы просто не имеем права не знать о них!

И конечно, мы должны узнать новые имена. Мы должны узнать судьбы этих людей.

После окончания гражданской войны часть интернационалистов осталась в Советском Союзе, часть уехала на родину.

В 1919 году организовалась Германская коммунистическая партия. В нее вошли многие интернационалисты. И когда в 1923 году пролетарский Гамбург под руководством вождя немецкого рабочего класса Эрнста Тельмана вышел на баррикады — в первых рядах были бывшие немецкие интернационалисты.

Когда фашисты пришли к власти — компартия ушла в глубокое подполье. Но она продолжала бороться. И в первых рядах борцов с фашизмом были многие интернационалисты.

Немецкие антифашисты приехали в 1936 году в Испанию, чтоб лицом к лицу в открытом бою сразиться с фашистами.

В годы второй мировой войны они мужественно боролись в подполье, они служили примером для молодых антифашистов — истинных патриотов Германии.

Их мало осталось сейчас в живых — прошло много лет. Все эти годы интернационалисты были на передней линии борьбы. И немногие из них умерли от старости.

ВМЕСТО ПОСЛЕДНИХ ГЛАВ

Эта глава не последняя. Много глав о славных делах интернационалистов еще будет написано. Мы узнаем новые имена, узнаем о подвигах. И помочь тут могут все — красные следопыты и пионеры Советского Союза, харцеры Польской республики, пионеры Болгарии и Венгрии, Германской Демократической Республики и Чехословацкой Советской Социалистической Республики.

Может быть, сохранились воспоминания, может быть, живы свидетели подвига чапаевца, командира конной разведки 222-го интернационального полка Людвига Немета, награжденного орденом за подвиг в бою у села Пилюгина.

Может быть, живы еще бойцы-поляки, сражавшиеся под командованием краснознаменца-интернационалиста Владислава Владиславовича Гурского. Они могут рассказать подробности боя под деревней Алексеевкой, когда полк, которым командовал Гурский, попал в окружение. Положение полка казалось уже безнадежным, уже захвачены были полковые орудия… И тогда Владислав Гурский с пятнадцатью бойцами бросился в атаку, отбил орудие и ударил из него прямой наводкой по казакам. Выстрелы следовали один за другим. Казаки дрогнули, и полк вышел из окружения.

Был и другой бой: вывернув наизнанку брюки и фуфайки, часть Московского полка под командованием Гурского налетела на деревню Матвеевку. Увидев «белых всадников», одни казаки побросали оружие и разбежались, другие сдались в плен.

Может быть, участники или свидетели этих боев расскажут нам подробности.

Может быть, мы узнаем подробности о комиссаре 5-го Алтырского конного полка Альберте Эдуардовиче Генде-Роте, награжденном орденом за отвагу в ночном бою у деревни Тюп-Джанкой, или о красноармейце 1-й батареи 1-го легкого артдивизиона 50-й Таманской дивизии Богумиле Новаке, награжденном орденом Красного Знамени за находчивость в бою 10 марта 1920 года при наступлении неприятеля на Ставрополь.

В Советском Союзе или в Польше, в Венгрии или в Чехословакии, наверное, живут люди, которые могут рассказать о своих героических товарищах, имена и дела которых мы должны знать.

Нам известны имена дважды краснознаменцев болгар Егора Константиновича и Георгия Белокчи. Мы знаем, что один из ближайших помощников легендарного Г. И. Котовского был болгарин Георгий Садаклий.

Ну, а что еще мы знаем о них?

Почти ничего. Или очень мало, непростительно мало! Так же, как непростительно мало знаем мы о благородных болгарских генералах Радко Дмитрове и Павле Стаеве, Христо Мостове, Марине Драганове, Симионе Ванкове. Они не только сочувственно встретили русскую революцию — они стали ее защитниками.

А ведь где-то в архивах, наверное, лежат документы, которые могут рассказать об этих замечательных болгарах, еще живы, наверное, люди, знавшие их.

И наверное, живы еще люди, которые расскажут о замечательном итальянце Джиованни Джибелли, пробившемся через все кордоны, преодолевшем тысячи препятствий на пути в Россию, чтоб стать бойцом Красной Армии, Герое Советскою Союза Джибелли, получившем это звание за мужество, проявленное в борьбе с фашизмом, и погибшем в 1936 году под Мадридом.

Может быть, кто-нибудь расскажет о другом замечательном итальянце — Артуро Зироне, — бывшем офицере итальянского генерального штаба. Во время первой империалистической войны он командовал полком, был награжден за храбрость орденом Почетного легиона.

Но когда полк направили против большевиков, Зироне перешел на сторону красных, чтобы, как он сказал, «защищать революцию». Западном фронте, где был 15-й Инзенской стрелковой, своих солдат через Сиваш, I против басмачей…

И он защищал ее и на командиром 2-й бригады дивизии, и в Крыму, ведя и в Туркестане, сражаясь против басмачей…

Эта глава не последняя. Еще будет написано много глав. Может быть, они будут написаны о тех, кто в канун 50-летия Советской власти был награжден орденами и медалями СССР за участие в гражданской войне, — а награждено было 3363 гражданина социалистических стран и 46 граждан Австрии, Индии, Финляндии, Франции, ФРГ. Может быть, об их боевых товарищах.

Вспомнить имена, воскресить подвиги, увековечить память героических интернационалистов гражданской войны — это долг сегодняшних молодых интернационалистов.

INFO

Дмитриев Юрий Дмитриевич

ЭТИ ТРИ ГОДА (интернационалисты) (Для средн. и старш. школьного возраста). М., «Молодая гвардия». 1970 г.

192 стр. с илл. («Пионер — значит первый»)

9(с)22

Редактор А. Алексеева

Худож. редактор В. Плешко

Художник Д. Шимилис

Техн. редактор А. Захарова

Сдано в набор 19/V 1970 г. Подписано в печати 24/IХ 1970 г. А00742, Формат 70х108 1/32. Бумага № 2. Печ. л. 6 (усл. п. 8.4) Уч. изд. л. 7.2. Тираж 100 000 экз. Цена 32 кон. Т. П. 1970 г. № 87. Заказ 906.

Типография издательства ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия».

Москва. А-30. Сущевская, 21.

…………………..

FB2 — mefysto, 2022

О серии

«Пионер — значит первый» — серия биографических книг для детей среднего и старшего возраста, выпускавшихся издательством «Молодая гвардия», «младший брат» молодогвардейской серии «Жизнь замечательных людей».

С 1967 по 1987 год вышло 92 выпуска (в том числе два выпуска с номером 55). В том числе дважды о К. Марксе, В. И. Ленине, А. П. Гайдаре, Авиценне, Ю. А. Гагарине, С. П. Королеве, И. П. Павлове, жёнах декабристов. Первая книга появилась к 50-летию Советской власти — сборник «Товарищ Ленин» (повторно издан в 1976 году), последняя — о вожде немецкого пролетариата, выдающемся деятеле международного рабочего движения Тельмане (И. Минутко, Э. Шарапов — «Рот фронт!») — увидела свет в 1987 году.

Книги выходили стандартным тиражом (100 тысяч экземпляров) в однотипном оформлении. Серийный знак — корабль с наполненными ветром парусами на стилизованной под морские волны надписи «Пионер — значит первый». Под знаком на авантитуле — девиз серии:

«О тех, кто первым ступил на неизведанные земли,

О мужественных людях — революционерах,

Кто в мир пришёл, чтобы сделать его лучше,

О тех, кто проторил пути в науке и искусстве,

Кто с детства был настойчивым в стремленьях

И беззаветно к цели шёл своей».

Всего в серии появилось 92 биографии совокупным тиражом более 9 миллионов экземпляров.

Примечания

1

Маки — так назывались группы Сопротивления во Франции с годы второй мировой войны.

Content

ИНТЕРНАЦИОНАЛИСТЫ
*
Юрий Дмитриев
ЭТИ ТРИ ГОДА…
ПУБЛИЦИСТИЧЕСКОЕ ПОВЕСТВОВАНИЕ

ВЕЧНОЕ СЛОВО В СЛОВАРЕ РЕВОЛЮЦИИ (От редакции)

«ЗА ВАШУ СВОБОДУ И НАШУ»

ПОЛЯКИ

ЭТИ ТРИ ГОДА…

АМЕРИКАНЦЫ

ПИСАТЕЛЬ ВИЛЬЯМС РИС, ПРОФЕССОР КУЦ И РЯДОВОЙ ХИГГИНС

ЛЕГЕНДЫ И ФАКТЫ

ЮГОСЛАВЯНЕ

«ИЗ ПЕРВЫХ РУК»

ПИСЬМО

БОЙ

«ВОЙНА НЕ ПО ПРАВИЛАМ»

ЛЕГЕНДЫ И ФАКТЫ

ИХ БЫЛО МНОГО…

КРАСНЫЕ МАДЬЯРЫ

ВЕНГРЫ

ТРИ ИМЕНИ

ЦЕНА СМЕРТИ

ЭТО БЫЛО В ОДЕССЕ

ФРАНЦУЗЫ

«ВЕРЬТЕ РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ»

ЧЕХИ, СЛОВАКИ

ЭПИЗОДЫ ГЕРОИЧЕСКИХ ЛЕТ

РУМЫНЫ

ЧЕЛОВЕК ИЗ СТРАНЫ СУОМИ

ФИННЫ

«ВСИЧКСО НАЙ-ХУБАВО!»

БОЛГАРЫ

«МЫ ЕСТЬ БОЙЦЫ КРАСНОЙ АРМИИ»

НЕМЦЫ, АВСТРИЙЦЫ

ВМЕСТО ПОСЛЕДНИХ ГЛАВ

INFO

Примечания