КАРЛ МАРКС

ВСЕГДА ЧЕЛОВЕК

композиция

*

Составитель СТАНИСЛАВ ЛЕСНЕВСКИЙ

© Издательство «Молодая гвардия», 1978 г.

О тех, кто первыми ступили на неизведанные земли,

О мужественных людях — революционерах,

Кто в мир пришел, чтоб сделать его лучше.

О тех, кто проторил пути в науке и искусстве.

Кто с детства был настойчивым в стремленьях

И беззаветно к цели шел своей.

Маркс!

Встает глазам

седин портретных рама.

Как же

жизнь его

от представлений далека!

Люди

видят

замурованного в мрамор,

гипсом

холодеющего старика.

Но когда

революционной тропкой

первый

делали

рабочие

шажок,

о, какой

невероятной топкой

сердце Маркс

и мысль свою зажег!

ВЛАДИМИР МАЯКОВСКИЙ

Карл Маркс. 1882 год.

МАРКС. ЭНГЕЛЬС. ЛЕНИН.

ЛЕССНЕР. ВИЛЬГЕЛЬМ ЛИБКНЕХТ.

ЛАФАРГ. МЕРИНГ. ПЛЕХАНОВ.

ГЕРАКЛИТ. ДЕМОКРИТ. ЭПИКУР.

ПРОТАГОР. ПЛАТОН. ЯКОБ БЁМЕ. РУССО.

ГЕЛЬВЕЦИИ. ГЕГЕЛЬ. ФЕЙЕРБАХ.

ТОМАС МОР. КАМПАНЕЛЛА. МЕЛЬЕ.

БАБЕФ. ФУРЬЕ. ОУЭН. СЕН-СИМОН.

ЭСХИЛ. ШЕКСПИР. ГЕТЕ. БЕРНС. ГЕЙНЕ.

ВЕЕРТ. ГЕРВЕГ. ФРЕИЛИГРАТ.

ЖЕННИ МАРКС. ЭЛЕОНОРА МАРКС.

ЛОРЕНЦО. ФРАНЦИСКА КУГЕЛЬМАН.

АННЕНКОВ. ЛОПАТИН. ЛАВРОВ.

ГРАМШИ. ТЕЛЬМАН. ТОРЕЗ.

ГОРЬКИЙ. МАЯКОВСКИЙ.

СВЕТЛОВ. МЕЖИРОВ.

ПРОЛОГ

ПРОМЕТЕЙ — САМЫЙ БЛАГОРОДНЫЙ СВЯТОЙ И МУЧЕНИК В ФИЛОСОФСКОМ КАЛЕНДАРЕ.

К. Маркс, из предисловия

к докторской диссертации, 1841 год

«Умертвить меня все же не смогут!»

Прометей

(прикованный к скале)

Святой эфир и ветры быстрокрылые,

Истоки рек текучих, смех сверкающий

Неисчислимых волн морских, и мать Земля,

Всевидящего Солнца круг, — вам жалуюсь!.

..Зло терплю

За то, что людям подарил сокровища.

В стволе сухого тростника родник огня

Я воровски припрятал. Для людей огонь

Искусства всяческого стал учителем.

Путем великим жизни. Вот за этот грех

Под зноем солнца на целях я распят здесь…

Взгляните, вот я, бог в оковах, горький бог,

Зевса враг ненавистный, чума и напасть

Для богов, гнущих шею у Зевса в дому.

Все за то, что людей я сверх меры любил…

. .

Молись, смиряйся, льсти тому, кто властвует.

Меня же меньше, чем ничто, заботит Зевс.

Пусть действует, пусть правит кратковременно.

Как хочет. Будет он недолго царь богов.

Но вот я вижу скорохода Зевсова,

Послушного слугу тирана нового.

Приходит, верно, с новостями важными.

(Входит Гермес.)

Гермес

С тобой, хитрец, насмешник сверхнасмешливый,

С тобой, богов предавший, осчастлививший

Людишек, говорю я. Вор огня, с тобой!

…Все говори, что знаешь, Прометей! И путь

Не вынуждай вторичный совершить меня!

Не размягчишь упрямством сердце Зевсово!

Прометей

Хвастливы как, чванливы и напыщенны

Вот эти речи прихлебателя богов.

Царить вам внове, выскочкам, и верите.

Что век вам в доме золотом блаженствовать.

Я пережил, как два тирана пали в пыль.

Увижу, как и третий, ныне правящий.

Падет паденьем скорым и постыднейшим.

Ты думаешь, перед богами новыми

Страшусь, гну шею!..

Гермес

Строптивостью такой и своеволием

Корабль свой ты загнал уже на камни бед.

Прометей

Мои страданья, слышишь, не сменяю я

На пресмыкательство твое. Не будет так!

Гермес

Что ж, пресмыкаться в кандалах на ребрах скал

Почетней, чем быть Зевса верным вестником!

Прометей

Обидой надо отомщать обидчикам.

Гермес

Мученьями своими упиваешься!

Прометей

О, упиваюсь! И хочу врагам моим

Такого опьяненья! И тебе, Гермес!

Гермес

В своей судьбе несчастной и меня винишь!

Прометей

Скажу открыто: ненавижу всех богов.

Мне за добро они воздали пытками…

Гермес

Гляди, тебя спасет ли непокорливость!

Прометей

Все взвесил я, предвидел все и все решил!

Гермес

Решись, глупец, решись стать рассудительным.

Пусть пыток боль тебя научит разуму!

Прометей

…Пусть в кипеньи и в бешенстве хляби морей

Вперемешку сплетутся с дорогами звезд.

Пусть швырнут мое тело в бездонный провал

Чернокрылого тусклого Тартара, пусть

Заклубит меня круговерть медной судьбы, —

Умертвить меня все же не смогут!..

Гермес

Ну, так помните! Вовремя я остерег.

Когда ринется болей облава на вас,

Не браните судьбу и не смейте роптать…

(Гермес удаляется.)

Прометей

Вот на деле уже, не в хвастливых словах

Задрожала земля,

Загудели грома грохотаньем глухим.

Ослепительных, огненных молний, змеясь,

Извиваются искры. Столбами ветра

Крутят пыль придорожную. Вихри ревут

И сшибаются в скрежете, в свисте. Встает

Вихрь на вихрь! Друг на друга восстали ветра!

Хлябь морская и небо смешались в одно!..

ЭСХИЛ,

из трагедии «Прикованный Прометей»

Микеланджело. Раб.

МЫ РАЗВИВАЕМ МИРУ НОВЫЕ ПРИНЦИПЫ ИЗ ЕГО ЖЕ СОБСТВЕННЫХ ПРИНЦИПОВ. МЫ НЕ ГОВОРИМ МИРУ: «ПЕРЕСТАНЬ БОРОТЬСЯ; ВСЯ ТВОЯ БОРЬБА — ПУСТЯКИ», МЫ ДАЕМ ЕМУ ИСТИННЫЙ ЛОЗУНГ БОРЬБЫ. МЫ ТОЛЬКО ПОКАЗЫВАЕМ МИРУ, ЗА ЧТО СОБСТВЕННО ОН БОРЕТСЯ…

К. Маркс, из письма к А. Руге, 1843 год

УЧЕНИЕ МАРКСА ВСЕСИЛЬНО, ПОТОМУ ЧТО ОНО ВЕРНО. ОНО ПОЛНО И СТРОЙНО, ДАВАЯ ЛЮДЯМ ЦЕЛЬНОЕ МИРОСОЗЕРЦАНИЕ, НЕПРИМИРИМОЕ НИ С КАКИМ СУЕВЕРИЕМ, НИ С КАКОЙ РЕАКЦИЕЙ, НИ С КАКОЙ ЗАЩИТОЙ БУРЖУАЗНОГО ГНЕТА. ОНО ЕСТЬ ЗАКОННЫЙ ПРЕЕМНИК ЛУЧШЕГО, ЧТО СОЗДАЛО ЧЕЛОВЕЧЕСТВО…

В. И. Ленин, из статьи «Три источника и три составных части марксизма», 1913 год

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Г. Гейне

* * *

…Мы новую песнь, мы лучшую песнь

Теперь, друзья, начинаем:

Мы с небо землю превратим.

Земля нам будет раем.

При жизни счастье нам подавай!

Довольно слез и муки!

Отныне ленивое брюхо кормить

Не будут прилежные руки.

А хлеба хватит нам для всех —

Устроим пир на славу!

Есть розы и мирты, любовь, красота

И сладкий горошек в приправу.

Да, сладкий горошек найдется для всех,

А неба нам не нужно!

Пусть ангелы да воробьи

Владеют небом дружно!

Скончавшись, крылья мы обретем,

Тогда и взлетим в их селенья.

Чтоб самых блаженных пирожных вкусить

и пресвятого печенья.

Вот новая песнь, лучшая песнь!

Ликуя, поют миллионы.

Умолкнул погребальный звон,

Забыты надгробные стоны!

С прекрасной Европой помолвлен теперь

Свободы юный гений, —

Любовь призывает счастливцев на пир.

На радостный пир наслаждений.

И если у них обошлось без пола.

Счастливей не может быть знака!

Привет невесте и жениху

И детям от светлого брака!

Венчальный гимн эта новая песнь,

Лучшая песнь поэта!

В моей душе восходит звезда

Высокого обета.

И сонмы созвездий пылают кругом.

Текут огневыми ручьями.

В волшебном приливе сил я могу

Дубы вырывать с корнями…

ГЕНРИХ ГЕЙНЕ, из поэмы «Германия

(Зимняя сказка)», 1844 год

Ж. Милле. Сеятель

ЮНОСТЬ

Ф. Меринг

1

Благодаря родителям Карла Маркса, брак которых был на редкость счастливым, юность его, как и его старшей сестры Софьи, протекала весело и беззаботно. Его «блестящие природные дарования» будили у отца надежду, что со временем они послужат на благо человечеству, а мать называла сына счастливчиком, которому удается все, за что бы он ни взялся. Однако Карл Маркс вырос не под исключительным влиянием матери, как Гёте, или отца, как Шиллер и Лессинг. Мать его, хотя и окружавшая нежной заботой мужа и детей, была всецело занята домашними делами. Она до конца жизни не научилась даже правильно говорить по-немецки и не принимала никакого участия в духовной борьбе сына — только иногда по-матерински сокрушалась о своем Карле, думая о том, чего бы он достиг, если бы пошел надлежащей дорогой. В позднейшие годы Карл Маркс, по-видимому, сблизился со Своими голландскими родственниками по материнской линии, в особенности с одним из «дядей», Филипсом. Он неоднократно отзывался с большой симпатией об пом «славном старике», который оказывал ему и материальную помощь в трудные минуты жизни.

Однако и отец Маркса взирал уже порою с тайным страхом на «демона» в душе любимца сына. Но он умер через несколько дней после того, как Карлу исполнилось двадцать лет. Его мучили не мелкие заботы и тревоги матери-наседки, мечтавшей об удачной карьере для сына, а смутный страх перед гранитной твердостью характера Карла, чуждой его собственной мягкой душе…

Далекий от мещанской узости взглядов, отец охотно касается в письмах умственных интересов сына и восстает решительно — и вполне основательно — только против его влечения сделаться «заурядным рифмоплетом». Тешась мечтами о будущем своего Карла, старик «с поблекшими волосами и несколько подавленным духом» не мог, конечно, не задавать себе порой вопроса, соответствует ли сердце Карла его голове, присущи ли ему земные, более нежные чувства, которые приносят столько утешения в этой юдоли скорби.

Со своей точки зрения он имел право сомневаться в ном, истинная любовь к сыну, которую он «лелеял в глубине сердца», делала его не слепым, а ясновидящим. Но человеку не дано предвидеть конечных результатов своих действий, поэтому Генрих Маркс не думал и не мог предположить, что сам он, щедро наделив сына даром буржуазного воспитания, развязал крылья опасному «демону», относительно которого он сомневался, «небесного» ли он или же «фаустовского» происхождения…

Труднее выяснить, что дала подраставшему Марксу школа. Карл Маркс никогда впоследствии не упоминал ни об одном из своих школьных товарищей, и мы также не располагаем воспоминаниями кого-либо из них о Марксе. Довольно рано он окончил гимназию в своем родном городе; его выпускное свидетельство помечено 24 сентября 1835 года. Как водится, оно напутствует даровитого юношу благословением и добрыми пожеланиями и содержит шаблонные отзывы о его успехах по отдельным предметам. Все же в школьном свидетельстве отмечено, что Карл Маркс хорошо переводил и объяснял труднейшие места в древних классиках, особенно такие, где трудность заключается не столько в своеобразии языка, сколько в содержании и логической связи мыслей; его латинское сочинение обнаруживает богатство мысли и глубокое проникновение в сущность предмета, но перегружено не относящимися к предмету замечаниями.

На экзаменах у него не ладилось дело с законом божиим и отчасти с историей. Зато в немецком сочинении он высказал мысль, которая показалась «интересной» и экзаменаторам, а нам должна казаться еще интереснее. Темой этого сочинения были «Размышления юноши при выборе профессии». Отзыв экзаменаторов гласил, что работа Карла Маркса обращает на себя внимание богатством мыслей и хорошим, планомерным распределением материала, но что автор снова проявляет присущий ему недостаток — чрезмерное стремление к красочности, образности выражений. Затем дословно приведена одна фраза: «Мы не всегда можем избрать ту профессию, к которой чувствуем придание; наши отношения в обществе до известной степени уже начинают устанавливаться еще до того, как мы в состоянии оказать на них определяющее воздействие». Так уже в детском уме Маркса мелькнула зарницею мысль, всестороннее развитие которой составляет бессмертную заслугу его зрелых лет.

2

…Осенью 1835 года Карл Маркс поступил в Боннский университет, где в первый год, по-видимому, не столько изучал юридические науки, сколько просто «пребывал в университете».

Непосредственными сведениями о боннском периоде жизни Карла мы не располагаем, но, судя по тому, как это отразилось в письмах отца Маркса, молодая кровь заявляла о своих правах. О «безрассудствах» и «беспутстве» отец писал позднее и под сердитую руку. Тогда же он только жаловался, что сын присылает ему «счета à la Карл, без связи и без подведенного итога». Счета, впрочем, и впоследствии не сходились у этого классического теоретика денежного обращения.

По истечении первого веселого года в Бонне Маркс к благословенном возрасте — восемнадцати лет — (делался женихом своей подруги детских игр, близкой приятельницы его старшей сестры Софьи, которая содействовала союзу юных сердец. Помолвка Маркса казалась тоже сумасбродной студенческой выходкой, но была на самом деле первой и самой прекрасной победой, одержанной прирожденным властителем. Отец Маркса находил вначале победу сына совершенно «непонятной» и лишь тогда уразумел ее, когда открыл, что в невесте Карла есть «нечто гениальное» и что она, не в пример заурядным девушкам, способна приносить жертвы.

Женни фон Вестфалей отличалась действительно не только необыкновенной красотой, но и столь же необыкновенным умом и характером. Она была на четыре года старше Карла Маркса, но все же ей было немногим более двадцати лет, она находилась в расцвете юной красоты, ее окружали поклонники, и, как дочери высокопоставленного чиновника, ей было обеспечено блестящее будущее. И всем этим она пожертвовала, как выражался старик Маркс, ради «неверного и полного опасностей будущего». Отцу иногда даже казалось, что и в ее душе живет тот же страх и тревога, которые беспокоили и его. Но он глубоко верил в этого «ангела» и «волшебницу» и пророчил сыну, что она не променяет его ни на какого князя.

Будущее оказалось на деле еще более неверным и опасным, чем оно рисовалось Генриху Марксу в минуты самых тяжелых предчувствий. Однако Женни фон Вестфалей, сияющая детской прелестью на своем юношеском портрете, с непоколебимым, геройским мужеством хранила верность своему избраннику среди самых тяжких жизненных страданий. В заурядном смысле слова она, может быть, и не облегчала ему тяжелого бремени жизни, ибо была избалована с детства и не всегда умела справляться с мелкими житейскими невзгодами, как справилась бы на ее месте закаленная пролетарка. Но в другом, более высоком смысле — в отношении понимания его творчества — она стала достойной подругой своего мужа…

Молодые люди обручились, не спросясь родителей невесты, что немало смущало совестливого отца Маркса. Но очень скоро последовало согласие и Вестфаленов. Тайный советник Людвиг фон Вестфалей, несмотря на свои имя и звание, не принадлежал ни к восточноэльбскому юнкерству, ни к старопрусской бюрократии…

Карл Маркс в течение всей своей жизни отзывался о Людвиге фон Вестфалене с большой признательностью и сердечностью. Не только потому, что Вестфалей был отцом его жены, называл он его «дорогим другом, заменившим ему отца», и уверял в своей «сыновней любой». Вестфалей декламировал от первой до последней строчки целые песни из Гомера, знал наизусть большую часть драм Шекспира как по-немецки, так и по-английски. В «старом вестфаленском доме» Карл Маркс находил духовную пищу, которой не мог дать ему родительский дом и тем более школа. Сам он был с давних нор любимцем старика Вестфалена, который, может быть, и потому еще дал согласие на помолвку, что помнил о счастливом браке собственных родителей. Ведь в глазах общества девушка из стародворянского баронского рода тоже сделала неподходящую партию, выйдя замуж за гражданского тайного секретаря, бедняка и притом не дворянина…

ФРАНЦ МЕРИНГ,

из книги «Карл Маркс. История его жизни»

* * *

Не могу я жить в покое.

Если вся душа в огне,

Не могу я жить без боя

И без бури, в полусне.

Я хочу познать искусство —

Самый лучший дар богов,

Силой разума и чувства

Охватить весь мир готов.

Так давайте в многотрудный

И в далекий путь пойдем,

Чтоб не жить нам жизнью скудной —

В прозябании пустом.

Под ярмом постылой лени

Не влачить нам жалкий век,

в дерзновенье и стремленье

Полновластен человек.

К. МАРКС, 1836 год

РАЗМЫШЛЕНИЯ ЮНОШИ

ПРИ ВЫБОРЕ ПРОФЕССИИ

Трир — город, где Карл Маркс

провел детство и юность.

Возможность такого выбора является огромным преимуществом человека перед другими существами мира, но вместе с тем выбор этот является таким действием, которое может уничтожить всю жизнь человека, расстроить все его планы и сделать его несчастным. Серьезно взвесить этот выбор — такова, следовательно, первая обязанность юноши, начинающего свой жизненный путь и не желающего предоставить случаю самые важные свои дела…

Великое окружено блеском, блеск возбуждает тщеславие, а тщеславие легко может вызвать воодушевление или то, что показалось нам воодушевлением; но того, кого увлек демон честолюбия, разум уже не в силах сдержать, и он бросается туда, куда его влечет непреодолимая сила: он уже больше не выбирает сам своего места в обществе, а это решают случай и иллюзия.

Нашим призванием вовсе не является такое общественное положение, при котором мы имеем наибольшую возможность блистать: подобное положение не таково, чтобы, занимая его, быть может, в течение долгого ряда лет, мы ни разу не почувствовали бы усталости, наше рвение никогда бы не иссякло, наше воодушевление никогда бы не остыло. Наоборот, вскоре мы почувствуем, что наши желания не удовлетворены, что наши идеи не осуществились…

…мы не всегда можем избрать ту профессию, к которой чувствуем призвание; наши отношения в обществе до известной степени уже начинают устанавливаться еще до того, как мы в состоянии оказать на них определяющее воздействие.

Уже наша физическая природа часто противостоит нам угрожающим образом, а ее правами никто не смеет пренебрегать.

В наших силах, правда, стать выше ее, но тем быстрее произойдет тогда наше падение; мы решаемся в таком случае строить здание на рыхлой основе, и вся наша жизнь превращается в злосчастную борьбу между духовным и телесным принципом. Но как может тот, кто не в состоянии победить в самом себе борющиеся элементы, противостоять неудержимому натиску жизни, как может он спокойно действовать? А ведь только из спокойствия могут возникнуть великие и прекрасные дела; оно — та почва, на которой только и произрастают зрелые плоды.

Дом в Трире, где 5 мая 1818 года в семье адвоката Генриха Маркса родился сын Карл.

…Если же мы избрали профессию, для которой у нас нет необходимых способностей, то мы никогда не исполним ее достойным образом и вскоре с чувством стыда должны будем убедиться в своей собственной неспособности и сказать себе, что мы — бесполезные существа на свете, что мы являемся такими членами общества, которые не могут осуществить свое призвание. Самым естественным результатом будет тогда презрение к самому себе; а есть ли чувство более мучительное, есть ли чувство, которое еще меньше, чем это, может быть возмещено дарами внешнего мира?..

Заблуждение относительно наших способностей к определенной профессии, которую мы подвергли подобному рассмотрению, — это ошибка, которая мстит за себя, и если даже она не встречает порицания со стороны внешнего мира, то причиняет нам более страшные муки, чем те, какие в состоянии вызвать внешний мир.

Если мы все это взвесили и если условия нашей жизни позволяют нам избрать любую профессию, тогда мы можем выбрать ту, которая придает нам наибольшее достоинство, выбрать профессию, основанную на идеях, в истинности которых мы совершенно уверены. Мы можем выбрать профессию, открывающую наиболее широкое поприще для деятельности во имя человечества и для нашего приближения к той общей цели, по отношению к которой всякая профессия является только средством, — для приближения к совершенству.

Достоинство есть именно то, что больше всего возвышает человека, что придает его деятельности, всем ею стремлениям высшее благородство, что позволяет ему несокрушимо возвышаться над толпой, вызывая ее изумление.

Но достоинство может придать лишь та профессия, it которой мы не являемся рабскими орудиями, а самостоятельно творим в своем кругу; та профессия, которая не требует предосудительных действий — предосудительных хотя бы только по внешнему виду — и за которую даже самый лучший может приняться с благородной гордостью. Профессия, обладающая всем этим в наибольшей степени, не всегда является самой высокой, но всегда самой предпочтительной.

Но подобно тому как нас унижает профессия, не соответствующая нашему достоинству, точно так же изнемогаем мы под тяжестью профессии, основанной на идеях, которые впоследствии будут нами признаны ножными.

Тут мы не видим другого спасения, кроме самообмана, а спасение, которое строится на самообмане, — но спасение, полное отчаяния.

Те профессии, которые не столько вторгаются в самую жизнь, сколько занимаются абстрактными истинами, наиболее опасны для юноши, у которого еще нет твердых принципов, прочных и непоколебимых убеждений. Вместе с тем эти профессии кажутся нам самыми возвышенными, если они пустили в нашем сердце глубокие корни, если идеям, господствующим в них, мы готовы принести в жертву нашу жизнь и все наши стремления.

Они могут осчастливить того, кто имеет к ним призвание, но они обрекают на гибель того, кто принялся за них поспешно, необдуманно, поддавшись моменту.

Наоборот, высокое мнение об идеях, на которых основана наша профессия, придает нам более высокое положение в обществе, повышает наше собственное достоинство, делает наши действия непоколебимыми.

Тот, кто избрал профессию, которую он высоко ценит, содрогнется при мысли, что может стать недостойным ее, — он будет поступать благородно уже потому, что благородным является положение, занимаемое им в обществе.

Но главным руководителем, который должен нас направлять при выборе профессии, является благо человечества, наше собственное совершенствование. Не следует думать, что оба эти интереса могут стать враждебными, вступить в борьбу друг с другом, что один из них должен уничтожить другой; человеческая природа устроена так, что человек может достичь своего усовершенствования, только работая для усовершенствования своих современников, во имя их блага.

Если человек трудится только для себя, он может, пожалуй, стать знаменитым ученым, великим мудрецом, превосходным поэтом, но никогда не сможет стать истинно совершенным и великим человеком.

История признает тех людей великими, которые, трудясь для общей цели, сами становились благороднее; опыт превозносит, как самого счастливого, того, кто принес счастье наибольшему количеству людей…

Если мы избрали профессию, в рамках которой мы больше всего можем трудиться для человечества, то мы не согнемся под ее бременем, потому что это — жертва во имя всех; тогда мы испытаем не жалкую, ограниченную, эгоистическую радость, а наше счастье будет принадлежать миллионам, наши дела будут жить тогда тихой, но вечно действенной жизнью, а над нашим прахом прольются горячие слезы благородных людей.

К. МАРКС, из сочинения на выпускном экзамене в трирской гимназии, 1835 год

Древние говорили…

…Если бы счастье заключалось в телесных удовольствиях, мы бы назвали счастливыми быков, когда они находят горох для еды.

…все происходит через борьбу.

…На входящего в одну и ту же реку текут все но вые и новые воды. R одну и ту же реку нельзя войти дважды.

…О значительнейших вещах не будем судить слишком быстро.

…Этот космос, один и тот же для всего существующего, не создал никакой бог и никакой человек, нс всегда он был, есть и будет вечно живым огнем, мерами загорающимся и мерами потухающим.

Гераклит

…Миров бесчисленное множество, и они имеют на чало и конец во времени. И ничто не возникает и: небытия, не разрешается в небытии. И атомы бесчисленны по разнообразию величин и по множеству; носятся же они во вселенной, кружась в вихре, и таким образом рождается все сложное: огонь, вода, воздух земля.

…Ни одна вещь не возникает беспричинно, но все возникает на каком-нибудь основании и в силу необходимости.

…Ни искусство, ни мудрость не могут быть достигнуты, если им не учиться.

Демокрит

Глупо просить у богов то, что человек способен сам себе доставить.

Эпикур

…пока государственная сила и философия не совпадут в одно…, дотоле ни города, ни даже, думаю, человеческий род не жди конца злу…

Платон

«ДЛЯ МЕНЯ ОТКРЫЛСЯ НОВЫЙ МИР»

Из письма К. Маркса отцу

Берлин, 10 ноября [1837 г.]

Дорогой отец!

Бывают в жизни моменты, которые являются как бы пограничной чертой для истекшего периода времени, но которые, вместе с тем, с определенностью указывают на новое направление жизни.

В подобные переходные моменты мы чувствуем себя вынужденными обозреть орлиным взором мысли прошедшее и настоящее, чтобы таким образом осознать свое действительное положение. Да и сама всемирная история любит устремлять свой взор в прошлое, она оглядывается на себя, а это часто придает ей видимость попятного движения и застоя; между тем она, словно откинувшись в кресле, призадумалась только, желая понять себя, духовно проникнуть в свое собственное деяние — деяние духа…

Следовательно, когда я теперь, в конце прожитого здесь года, оглядываюсь назад, на весь ход событий, чтобы ответить тебе, мой дорогой отец, на твое бесконечно дорогое для меня письмо из Эмса, — да будет мне позволено обозреть мои дела так, как я рассматриваю жизнь вообще, а именно как выражение духовного деяния, проявляющего себя всесторонне — в науке, искусстве, частной жизни.

Когда я покинул вас, для меня открылся новый мир, мир любви, к тому же вначале страстной, безнадежной любви. Даже путешествие в Берлин, которое при других обстоятельствах привело бы меня в величайшим восторг, побудило бы к созерцанию природы, разожгло бы жажду жизни, оставило меня холодным. Оно даже сильно расстроило меня, ибо скалы, которые я увидел, были не более непреклонны и горды, чем мои чувства, обширные города не более оживленны, чем моя кровь, обеды в гостинице не более обильны и неудобоваримы, чем тот рой фантастических образов, который я носил в себе, и, наконец, искусство не так прекрасно, как Женни.

Приехав в Берлин, я порвал все прежние знакомства, неохотно сделал несколько визитов и попытался погрузиться в науку и искусство.

Для того состояния духа, в котором я тогда находился, лирическая поэзия должна была стать первой темой, — по крайней мере самой приятной и близкой. Однако она была чисто идеалистической; причиной этому было мое состояние и все мое прежнее развитие. Мое небо, мое искусство стали чем-то столь же далеким и потусторонним, как и моя любовь. Все действительное расплылось, а все расплывающееся лишено каких-либо границ. Нападки на современность, неопределенные, бесформенные чувства, отсутствие естественности, сплошное сочинительство из головы, полная противоположность между тем, что есть, и тем, что должно быть, риторические размышления вместо поэтических мыслей, но, может быть, также некоторая теплота чувства и жажда смелого полета — вот чем отмечены все стихи в первых моих трех тетрадях, посланных Женни. Вся ширь стремления, не знающего никаких границ, прорывается здесь в разных формах, и стихи теряют необходимую сжатость и превращаются в нечто расплывчатое.

Но поэзия могла и должна была быть только попутным занятием: я должен был изучать юриспруденцию и прежде всего почувствовал желание испытать свои силы в философии…

В конце семестра я снова обратился к пляскам муз и к музыке сатиров, и уже в последней тетради, посланной мною вам, идеализм пробивается сквозь вымученный юмор («Скорпион и Феликс»), сквозь неудачную, фантастическую драму («Оуланем»), пока, наконец, он не претерпевает полного превращения и не переходит в чистое искусство формы, по большей части без воодушевляющих объектов, без вдохновенного взлета идей.

И, однако, только в этих последних стихотворениях внезапно, как бы по удару волшебного жезла, — ах, удар этот вначале был сокрушающим, — передо мной блеснуло, словно далекий дворец фей, царство подлинной поэзии, и все, что было создано мной, рассыпалось в прах.

При этих разнообразных занятиях немало было проведено в течение первого семестра бессонных ночей, немало было пережито битв, немало испытано внутренних и внешних побуждений. Однако все это не очень меня обогатило, к тому же я забросил природу, искусство, весь мир, а своих друзей я от себя оттолкнул. Это как будто почувствовал и мой организм. Один врач посоветовал мне уехать в деревню, и вот впервые, проехав через весь город, я очутился у его ворот, выходящих на дорогу к Штралову. Я не подозревал, что, хилый и немощный здесь, я стану там здоров и крепок телом.

Завеса спала, моя святая святых была опустошена, необходимо было поместить туда новых богов.

К. Маркс — студент.

Рисунок художника И. Гринштейна.

От идеализма, — который я, к слову сказать, сравнивал с кантовским и фихтевским идеализмом, питая его из этого источника, — я перешел к тому, чтобы искать идею в самой действительности. Если прежде боги жили над землей, то теперь они стали центром ее…

От огорчения по поводу болезни Женни и моей напрасной, бесплодной духовной работы, от грызущей досады, что приходится сотворить себе кумира из ненавистного мне воззрения, я заболел, как я уже раньше писал тебе, дорогой отец. Оправившись, я сжег все стихи и наброски новелл и пр., вообразив, что могу уже совершенно отречься от них; до сих пор, во всяком случае, я не дал каких-либо доказательств противоположного.

Во время болезни я ознакомился с Гегелем, от начала до конца, а также с работами большинства его учеников. Благодаря частым встречам с друзьями в Штралове я попал в «Докторский клуб», среди членов которого было несколько приват-доцентов и ближайший из моих берлинских друзей, доктор Гутенберг. Здесь обнаружились в спорах различные, противоположные друг другу взгляды, и все крепче становились узы, связавшие меня самого с современной мировой философией, влияния которой я думал избежать; но все звуки утихли, меня охватило настоящее неистовство иронии, что легко могло случиться после того, как столь многое подверглось отрицанию. К этому присоединилось молчание Женни, и я не мог успокоиться, пока не отдал дань модернизму и точке зрения современной науки некоторыми плохими произведениями вроде «Посещения» и т. д.

Если я здесь, может быть, недостаточно ясно изобразил тебе этот последний семестр в целом, а также не изложил всех подробностей, затушевав все оттенки, то прости меня, дорогой отец, приняв во внимание мое страстное желание поговорить о моей теперешней жизни…

Но милый, дорогой отец! Разве невозможно было бы поговорить обо всем этом лично с тобой? Состояние Эдуарда, болезнь дорогой мамы, твое нездоровье, — хотя я надеюсь, что оно не тяжелое, — все это заставляет меня желать, даже делает почти необходимым, приехать к вам поскорее. Я был бы уже у вас, если бы меня не удерживало серьезное сомнение в твоем разрешении и согласии.

Поверь мне, дорогой мой отец, не эгоистические побуждения влекут меня к вам (хотя я был бы счастлив снова увидеть Женни), — меня влечет мысль, которую я не вправе высказать. Для меня в некотором отношении это было бы даже трудным шагом, но, как пишет моя единственная, милая Женни, все эти соображения должны отступить на задний план перед исполнением священного долга.

Я прошу тебя, дорогой отец, каково бы ни было твое решение, не показывать этого письма, во всяком случае этой страницы, нашему ангелу матушке. Может быть, мое внезапное прибытие поставит на ноги эту великодушную, прекрасную женщину.

Письмо, которое я послал маме, было составлено задолго до получения милого послания Женни; поэтому я умышленно писал, может быть, о многом таком, о чем почти не подобало или совсем не подобало писать.

В надежде, что мало-помалу рассеются тучи, сгустившиеся над нашей семьей, и что мне суждено будет страдать и плакать вместе с вами и, может быть, доказать на деле, находясь вблизи вас, свое глубокое, искреннее участие, свою беспредельную любовь, которую я часто выражаю так плохо; в надежде, что и ты, дорогой, вечно любимый отец, взвесив различные проявления моего мятущегося духа, простишь меня, ибо часто там, где, казалось, заблуждалось сердце, его в действительности заглушал борющийся дух; в надежде, что ты скоро совсем оправишься, так что я смогу сам прижать тебя к груди и высказать все свои мысли,

остаюсь твой вечно любящий тебя сын

Карл

Прости, дорогой отец, неразборчивый почерк и плохой стиль. Уже почти четыре часа, свеча совсем догорает, и в глазах у меня туман. Мной овладела настоящая тревога, и я не сумею справиться с потревоженными призраками раньше, чем буду вместе с вами, мои дорогие…

«В природе вещей…»

…Всякое рождение и всякая смерть вместо того, чтобы быть продолжающейся постепенностью, есть, наоборот, перерыв такой постепенности и скачок из количественного изменения в качественное.

…Все вещи противоречивы в самих себе… Нечто… жизненно лишь постольку, поскольку оно содержит в себе противоречие…

…Движение и состоит именно в том, что тело находится в одном месте и в то же время также и в другом месте, причем столь же верно, что оно вместе с тем находится не в другом, а лишь в данном месте.

…Человек сам по себе разумен; и в этом заключается возможность равноправия всех людей, отсюда вытекает никчемность упорно отстаиваемого различения человеческих пород на привилегированные и бесправные.

…Рука и в особенности кисть руки человека есть… нечто только ему свойственное; ни одно животное не имеет такого подвижного орудия деятельности, направленного вовне. Рука человека, это орудие орудий, способно служить выражением бесконечного множества проявлений воли.

…Без страсти никогда не было и не может быть совершено ничего великого.

…В природе вещей заключается абсолютное право раба добывать себе свободу.

Георг Гегель

Человеку — человеческое

Л. Фейербах

…теперь речь идет не о бытии или небытии бога, но о бытии или небытии людей, не о том, составляет ли бог с нами единую или разнородную сущность, а о том, равны или неравны мы, люди, между собой, не о том, как человек находит справедливость у бога, но как он ее находит у людей, не о том, вкушаем ли мы вместе с хлебом тело господне, но о том, чтобы у нас был хлеб для наших собственных тел, не о том, что мы воздаем богу божье, кесарю кесарево, но о том, чтобы мы, наконец, воздали человеку человеческое, не о том, являемся ли мы христианами или язычниками, теистами или атеистами, но о том, что мы люди, и именно телом и душой здоровые, свободные, деятельные и жизнеспособные люди и будем таковыми… Я отрицаю бога; для меня это значит: я отрицаю отрицание человека, я утверждаю чувственное, истинное, следовательно, неизбежно так же политическое, социальное место человека взамен иллюзорного, фантастического, небесного пребывания человека, которое в действительной жизни неизбежно превращается в отрицание человека. Для меня вопрос о бытии или небытии бога есть лишь вопрос о бытии или небытии человека.

Людвиг Фейербах

ФИЛОСОФЫ ЛИШЬ РАЗЛИЧНЫМ ОБРАЗОМ ОБЪЯСНЯЛИ МИР, НО ДЕЛО ЗАКЛЮЧАЕТСЯ В ТОМ, ЧТОБЫ ИЗМЕНИТЬ ЕГО.

К. Маркс, из «Тезисов о Фейербахе», 1845 год

…ВСЯ ГЕНИАЛЬНОСТЬ МАРКСА СОСТОИТ ИМЕННО В ТОМ, ЧТО ОН ДАЛ ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ, КОТОРЫЕ ПЕРЕДОВАЯ МЫСЛЬ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА УЖЕ ПОСТАВИЛА. ЕГО УЧЕНИЕ ВОЗНИКЛО КАК ПРЯМОЕ И НЕПОСРЕДСТВЕННОЕ ПРОДОЛЖЕНИЕ УЧЕНИЯ ВЕЛИЧАЙШИХ ПРЕДСТАВИТЕЛЕЙ ФИЛОСОФИИ, ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЭКОНОМИИ И СОЦИАЛИЗМА.

В. И. Ленин, из статьи «Три источника и три составных части марксизма», 1913 год

Партия

…Скажи — как мужу муж — с тобой нам по дороге!

Ты раб иль гражданин! Подумай и решись.

С Олимпа снизойдя, под Илионом боги

За партии свои как смертные дрались.

…Эй, панцири на грудь! Ни шагу без отваги!

Преграды, словно вихрь, сметайте на пути!

Всех вечных помыслов разрозненные флаги

К знаменам партии должны мы принести.

…Наш век прогнил насквозь. Наш век смертельно болен.

Сгрудились у одра наследники толпой…

Так пусть же он умрет! Народ, что обездолен.

Пусть партия ведет железною рукой!..

ГЕОРГ ГЕРВЕГ, из стихотворения «Партия», 1842 год

Я путешествую теперь по Голландии. Судя по здешним и французским газетам, Германия глубоко увязла в грязи и с каждым днем увязает все глубже. Поверь-10, что и тот, кому меньше всего приходится испытывать чувство национальной гордости, не может не почувствовать национальный стыд… А суждения иностранцев о прусском правительстве! В этом отношении царит ужасающее единодушие, никто не обманывается больше насчет прусской системы и ее несложной природы. Пышный плащ либерализма упал с плеч, и отвратительнейший деспотизм предстал во всей своей наготе перед лицом всего мира.

Это тоже откровение, хотя и в противоположном смысле. Это такая истина, которая по крайней мере обнажает перед нами пустоту нашего патриотизма, уродливость нашего государственного строя и заставляет нас закрывать со стыда лицо. Вы смотрите на меня с улыбкой и спрашиваете: что пользы в этом? Со стыда революции не делают. А я говорю: стыд — это уже своего рода революция… Стыд — это своего рода гнев, только обращенный вовнутрь. И если бы целая нация действительно испытала чувство стыда, она была бы подобна льву, который весь сжимается, готовясь к прыжку… Государство слишком серьезная вещь, чтобы можно было превратить его в какую-то арлекинаду. Судно, полное глупцов, можно было бы еще, пожалуй, предоставить на некоторое время воле ветра, но оно плыло бы навстречу своей неминуемой судьбе именно потому, что глупцы этого и не подозревают. И эта судьба — предстоящая нам революция.

К, МАРКС, из письма к А. Руге, 1843 год

Силезские ткачи

Угрюмые взоры слезой не заблещут!

Сидят у станков и зубами скрежещут:

«Германия, саван тебе мы ткем.

Вовеки проклятье тройное на нем!

Мы ткем тебе саван.

Будь проклят бог! Нас мучает холод,

Нас губят нищета и голод.

Мы ждали, чтоб нам этот идол помог.

Но лгал, издевался, дурачил нас бог.

Мы ткем тебе саван.

Будь проклят король и его законы!

Король богачей, он презрел наши стоны,

Он последний кусок у нас вырвать готов

И нас перестрелять, как псов!

Мы ткем тебе саван.

Будь проклята родина, лживое царство

Насилья, злобы и коварства,

Где гибнут цветы, где падаль и смрад

Червей прожорливых плодят!

Мы ткем тебе саван.

Мы вечно ткем, скрипит станок,

Летает нить, снует челнок,

Германия, саван тебе мы ткем!

Вовеки проклятье тройное на нем!

Мы ткем тебе саван».

ГЕНРИХ ГЕЙНЕ, 1844 год

«НИКОГДА ЕЩЕ НЕВЕЖЕСТВО НИКОМУ

НЕ ПОМОГЛО!»

Сам Маркс представлял из себя тип человека, сложенного из энергии, воли и несокрушимого убеждения, — тип, крайне замечательный и по внешности. С густой черной шапкой волос на голове, с волосистыми руками, в пальто, застегнутом наискось, он имел, однако же, вид человека, имеющего право и пасть требовать уважения, каким бы ни являлся перед нами и что бы ни делал. Все его движения были угловаты, но смелы и самонадеянны, все приемы шли наперекор с принятыми обрядами в людских сношениях, но были горды и как-то презрительны, а резкий голос, звучащий, как металл, шел удивительно к радикальным приговорам над лицами и предметами, которые произносил…

С первого же свидания Маркс пригласил меня на совещание, которое должно было состояться у него на другой день вечером с портным Вейтлингом, оставившим за собой в Германии довольно большую партию работников. Совещание назначалось для того, чтобы определить, по возможности, общий образ действий между руководителями рабочего движения. Я не замедлил явиться на приглашение.

К. Маркс.

Рисунок художника Н. Аввакумова

Портной-агитатор Вейтлинг оказался белокурым, красивым молодым человеком, в сюртучке щеголеватого покроя, с бородкой, кокетливо подстриженной, и скорее походил на путешествующего комми, чем на сурового и озлобленного труженика, какого я предполагал в нем встретить. Отрекомендовавшись наскоро друг другу и притом с оттенком изысканной учтивости со стороны Вейтлинга, мы сели за небольшой зеленый столик, на одном узком конце которого поместился Маркс, взяв карандаш в руки и склонив свою львиную голову на лист бумаги, между тем как неразлучный его спутник и сотоварищ по пропаганде, высокий, прямой, по-английски важный и серьезный Энгельс открывал заседание речью. Он говорил в ней о необходимости между людьми, посвятившими себя делу преобразования труда, объяснить взаимные свои воззрения и установить одну общую доктрину, которая могла бы служить знаменем для всех последователей, не имеющих времени или возможности заниматься теоретическими вопросами. Энгельс еще не кончил речи, когда Маркс, подняв голову, обратился прямо к Вейтлингу с вопросом: «Скажите же нам, Вейтлинг, вы, которые так много наделали шума в Германии своими проповедями, какими основаниями оправдываете вы свою деятельность и на чем думаете утвердить ее в будущем?» Я очень хорошо помню самую форму резкого вопроса, потому что с него начались горячие прения в кружке, продолжавшиеся, впрочем, как сейчас окажется, очень недолго. Вейтлинг, видимо, хотел удержать совещание на общих местах либерального разглагольствования. С каким-то серьезным, озабоченным выражением на лице он стал объяснять, что целью его было не созидать новые экономические теории, а принять те, которые всего способнее, как показал опыт во Франции, открыть рабочим глаза на ужас их положения, на все несправедливости, которые по отношению к ним сделались лозунгом правителей и обществ, научить их не верить уже никаким обещаниям со стороны последних и надеяться только на себя, устраиваясь в демократические и коммунистические общины. Он говорил долго, но, к удивлению моему и в противоположность речи- Энгельса, сбивчиво, не совсем литературно, возвращаясь к своим словам, часто поправляя их и с трудом приходя к выводам, которые у него или запаздывали, или появлялись ранее положений. Он имел теперь совсем других слушателей, чем те, которые обыкновенно окружали его станок или читали его газету и печатные памфлеты на современные экономические порядки, и утерял при этом свободу мысли и языка. Вейтлинг, вероятно, говорил бы и еще долее, если бы Маркс, с гневно стиснутыми бровями, не прервал его и не начал своего возражения. Сущность саркастической его речи заключалась в том, что возбуждать население, не давая ему никаких твердых, продуманных оснований для деятельности, значило просто обманывать его. Возбуждение фантастических надежд, о котором говорилось сейчас, замечал далее Маркс, ведет только к конечной гибели, а не к спасению страдающих. Особенно в Германии обращаться к работнику без строго научной идеи и положительного учения равносильно пустой и бесчестной игре в проповедники, при которой, с одной стороны, полагается вдохновенный пророк, а с другой — допускаются только ослы, слушающие его, разинув рот… Люди без положительной доктрины ничего не могут сделать, да и ничего не сделали до сих пор, кроме шума, вредных вспышек и гибели самого дела, за которое принялись. Краска выступила на бледных щеках Вейтлинга, и он обрел живую, свободную речь. Дрожащим от волнения голосом стал он доказывать, что человек, собравший под одно знамя сотни людей во имя идеи справедливости, солидарности и братской помощи друг другу, не может назваться совсем пустым и праздным человеком, что он, Вейтлинг, утешается от сегодняшних нападок воспоминанием о тех сотнях писем и заявлений благодарности, которые получил со всех сторон своего отчества, и что, может быть, скромная подготовительная его работа важнее для общего дела, чем критика и кабинетные анализы доктрин вдали от страдающего пета и бедствий народа. При последних словах взбешенный окончательно Маркс ударил кулаком по столу так сильно, что зазвенела и зашаталась лампа на стоне, и вскочил с места, проговорив: «Никогда еще невежество никому не помогло!» Мы последовали его примеру и тоже вышли из-за стола. Заседание кончилось, и, покуда Маркс ходил взад и вперед в необычайно гневном раздражении по комнате, я наскоро распрощался с ним и с его собеседниками и ушел домой, пораженный всем мною виденным и слышанным…

П. АННЕНКОВ, из очерка «Замечательное десятилетие»

Песнь весны

Они обнимались опять и опять,

И радостно сердце стучало, —

Старуха Земля, как счастливая мать.

Весну молодую встречала.

Прекрасная гостья из края чудес

Повисла у старой на шее,

И все ликовало до самых небес,

И в мире стало светлее.

«Дитя, я так рада, — сказала Земля,

Метели меня истомили.

О солнце тоскуют сады и поля,

И ждут они роз и лилий.

И в рощах печально молчат соловьи

С тех пор, как расстались с тобою.

Укрась муравою долины мои.

Деревья одень листвою.

Родная, тебя я так долго ждала.

Под снежным томясь одеялом.

А что ты в подарок с собой принесла

Моим людишкам усталым!»

«Людишкам твоим! Утешься, Земля:

Их слезы врагам отольются». —

Она развязала платок: «Voila[1],

Десяток революций!»

ГЕОРГ ВЕЕРТ, 1848 год

СОЮЗ КОММУНИСТОВ

Когда я, молодой портной-подмастерье, впервые в 1846 году услышал в Гамбурге коммунистическую речь и после этого прочитал «Гараь тии гармонии и свободы» Вейтлинга, я думал, что коммунизм восторжествует через несколько лет. Когда, однако, в 1847 году я услышал Карла Маркса, когда прочел и понял «Манифест Коммунистической партии» мне стало ясно, что энтузиазм и добрая воля одиночек недостаточны, чтобы привести к преобразованию человеческого общества…

Когда 1 апреля 1847 года, вместо того чтобы от правиться в веймарскую казарму, я сел на пароход, который должен был доставить меня в Англию, мне казалось, что я оставляю на континенте свое прошлое, что бы в Англии начать новую жизнь — жизнь, которую: решил посвятить борьбе за освобождение человечества…Я был принят в Союз справедливых, который тогда как раз преобразовался в Союз коммунистов. Влияние Вейтлинга в Лондоне заметно уменьшалось, зато выступили на первый план имена Маркса и Энгельса..

До тех пор я их обоих еще не знал. Мне было толь ко известно, что Маркс и Энгельс находились в Врюс селе, где руководили «Deutsche — Brüsseler Zeitung» («Немецкой брюссельской газетой»). Я и не подозревал тогда, что эти два человека откроют новую эру в истории социализма.

Через несколько месяцев после моего приезда, то есть летом 1847 года, состоялся первый конгресс Союза коммунистов, на который приехали Энгельс и Вильгельм Вольф. На этом конгрессе, на котором реорганизовали Союз, Маркс не присутствовал. «Все, что в нем (Союзе) еще оставалось из старых мистических названии, сохранившихся от заговорщических времен, было уничтожено», — говорил Энгельс. Союз стал называться Союзом коммунистов….

Вскоре, в конце ноября 1847 года, состоялся второй конгресс Союза коммунистов, на котором присутствовал и Карл Маркс. Он приехал из Брюсселя, а Энгельс из Парижа, чтобы защищать на конгрессе Союза принципы научного коммунизма. Конгресс продолжался десять дней.

В заседаниях принимали участие только делегаты, в числе которых я не состоял. Но мы знали, о чем шла речь, и с величайшим интересом ждали результатов прений. Вскоре мы узнали, что конгресс единогласно высказался за изложенные Марксом и Энгельсом принципы и поручил им выработать манифест. Когда затем, в начале 1848 года, из Брюсселя прибыла рукопись Коммунистического Манифеста», я также должен был принять скромное участие в опубликовании этого составившего эпоху документа, — я отнес рукопись в типографию, откуда доставлял оттиски для корректуры Клрлу Шапперу.

Тогда я впервые увидел Маркса и Энгельса. Никогда и не забуду впечатления, которое произвели на меня оба эти человека.

Маркс был тогда еще молодым человеком, лет 28–30. Он был среднего роста, широкоплеч, крепко Сложен, энергичен, с высоким благородным лбом, густыми иссиня-черными волосами и проницательным взглядом. Рот его уже тогда обладал тем саркастическим выражением, которого так боялись его противники. Маркс был рожден народным вождем. Его речь была краткой, связной, неумолимо логичной; он никогда не говорил лишних слов; каждая фраза — мысль, каждая фраза — необходимое звено в цепи доводов…

«Коммунистический Манифест» вышел из печати в феврале 1848 года. Мы получили его одновременно с известием о начале февральской революции в Париже.

Я не в состоянии изобразить то огромное впечатление, которое произвело на нас это известие. Мы были в состоянии восторга и воодушевления. Нами владело одно чувство, одна мысль: пожертвовать всем за освобождение человечества!..

ФРИДРИХ ЛЕССНЕР,

из воспоминаний «До и после 1848 года»

Сквозь века

…я твердо убежден в том, что распределение средств равномерным и справедливым способом и благополучие з ходе людских дел возможны только с совершенным уничтожением частной собственности…

Томас Мор

Ведь было ж время золотого века.

Так может он вернуться, и не раз.

Все, что погребено, назад стремясь,

К корням своим придет по кругу снова.

Коль позабудет мир «мое», «твое» —

Во всем полезном, честном и приятном,

Я верю, раем станет бытие.

…у них нет никакой собственности; и поэтому не они служат вещам, а вещи служат им[2].

Томмазо Кампанелла

Люди присваивают себе в частную собственность блага и богатства земли, тогда как все должны были бы владеть сообща на одинаковом положении.

Жан Мелье

Мы претендуем на то, чтобы жить и умирать равными, подобно тому, как мы родились ими.

Гракх Бабеф

…выдвинуть в качестве принципа право на труд, которое воистину неосуществимо при цивилизации, но без которого ничего не стоят все остальные права.

Шарль Фурье

Частная собственность отчуждает человеческие умы друг от друга, служит постоянной причиной возникновения вражды в обществе, неизменным источником обмана и мошенничества среди людей… Она служила причиной войн во все предшествующие эпохи известной нам истории человечества и побуждала к бесчисленным убийствам.

Роберт Оуэн

Золотой век, который слепое предание относило до сих пор к прошлому, находится впереди нас.

Анри де Сен-Симон

«ПРИОБРЕТУТ ЖЕ ОНИ

ВЕСЬ МИР»

История всех до сих пор существовавших обществ была историей борьбы классов.

Свободный и раб, патриций и плебей, помещик и крепостной, мастер и подмастерье, короче, угнетающий и угнетаемый находились в вечном антагонизме друг к другу, вели непрерывную то скрытую, то явную борьбу, всегда кончавшуюся революционным переустройством всего общественного здания или общей гибелью борющихся классов…

Вышедшее из недр погибшего феодального общества современное буржуазное общество не уничтожило классовых противоречий. Оно только поставило новые классы, новые условия угнетения и новые формы борьбы на место старых…

Буржуазия повсюду, где она достигла господства, разрушила все феодальные, патриархальные, идиллические отношения. Безжалостно разорвала она пестрые феодальные путы, привязывавшие человека к его «естественным повелителям», и не оставила между людьми никакой другой связи, кроме голого интереса, бессердечного «чистогана». В ледяной воде эгоистического расчета потопила она священный трепет религиозного экстаза, рыцарского энтузиазма, мещанской сентиментальности. Она превратила личное достоинство человека и меновую стоимость и поставила на место бесчисленных пожалованных и благоприобретенных свобод одну бессовестную свободу торговли. Словом, эксплуатацию, прикрытую религиозными и политическими иллюзиями, она заменила эксплуатацией открытой, бесстыдной, прямой, черствой…

Буржуазия менее чем за сто лет своего классового господства создала более многочисленные и более грандиозные производительные силы, чем все предшествовавшие поколения, вместе взятые. Покорение сил природы, машинное производство, применение химии в промышленности и земледелии, пароходство, железные дороги, электрический телеграф, освоение для земледелия целых частей света, приспособление рек для судоходства, целые, словно вызванные из-под земли, массы населения, — какое из прежних столетий могло подозревать, что такие производительные силы дремлют в недрах общественного труда!

Современное буржуазное общество, с его буржуазными отношениями производства и обмена, буржуазными отношениями собственности, создавшее как бы по волшебству столь могущественные средства производства и обмена, походит на волшебника, который не в состоянии более справиться с подземными силами, вызванными его заклинаниями…

Но буржуазия не только выковала оружие, несущее ей смерть; она породила и людей, которые направят против нее это оружие, — современных рабочих, пролетариев…

Все до сих пор происходившие движения были движениями меньшинства или совершались в интересах меньшинства. Пролетарское движение есть самостоятельное движение огромного большинства в интересах огромного большинства…

Прогресс промышленности, невольным носителем которого является буржуазия, бессильная ему сопротивляться, ставит на место разъединения рабочих конкуренцией революционное объединение их посредством ассоциации. Таким образом, с развитием крупной промышленности из-под ног буржуазии вырывается сама основа, на которой она производит и присваивает продукты. Она производит прежде всего своих собственных могильщиков. Ее гибель и победа пролетариата одинаково неизбежны…

На место старого буржуазного общества с его классами и классовыми противоположностями приходит ассоциация, в которой свободное развитие каждого является условием свободного развития всех…

Пусть господствующие классы содрогаются перед Коммунистической Революцией. Пролетариям нечего в пой терять, кроме своих цепей. Приобретут же они лось мир.

ПРОЛЕТАРИИ ВСЕХ СТРАН, СОЕДИНЯЙТЕСЬ!

К. МАРКС и Ф, ЭНГЕЛЬС,

из «Манифеста Коммунистической партии», 1848 год

Мертвые — живым

В крови и со свинцом в груди,

с раскроенными лбами,

Так нас несли вы на досках,

подняв над головами!

Убийце трупы напоказ

средь яростного крика,

Чтоб был их вид навек ему

проклятье и улика!

Чтоб день и ночь они пред ним,

кровавые, вставали, —

Откроет библию иль пьет

шампанское в бокале!

. . .

Погибли в марте мы, с тех пор

хлеба уже созрели;

Свободы мартовский посев

сберечь мы не сумели.

Лишь уцелевши кое-где,

еще пылают маки —

О, если б таи же красный гнев,

оставшись, тлел во мраке!

Он жив! И знаем мы: близка

конечная расплата.

Завоевали много вы,

назад не меньше взято!

О, слишком много каждый день

паденья и позора.

И верьте мертвым, нам: тот гнев

грозой воскреснет скоро!..

ФЕРДИН АД ФРЕЙЛИГРАТ,

из стихотворения «Мертвые — живым», 1848 год

ЖЕННИ МАРКС ВСПОМИНАЕТ…

Женни фон Вестфален,

жена Карла Маркса

Между тем грозовые тучи революции сгущались все больше и больше. Мрачно было и на бельгийском горизонте. Власти опасались прежде всего рабочих, социальной стихии народных масс. Полиция, войска, гражданская гвардия — все было призвано на защиту, все находилось в боевой готовности. Тогда немецкие рабочие решили, что настало время и им взяться за оружие. Были приобретены кинжалы, револьверы и т. д. Карл охотно предоставил для этого деньги: ведь он только что получил свою долю наследства. Во всем этом правительство видело заговор, преступный замысел: Маркс получает деньги и покупает оружие, значит, его нужно удалить. Поздно ночью в наш дом врываются два человека. Они требуют Карла. Когда он вышел, они представились как сержанты полиции, имеющие предписание арестовать Карла и привести его на допрос. Ночью они его забирают. В ужасе я бегу вслед за ним, разыскиваю влиятельных лиц, чтобы узнать, в чем дело. Бегу темной ночью из дома в дом. Вдруг меня хватает стража, арестовывает и бросает о мрачную тюрьму. Это было место, куда помещали бездомных нищих, безродных бродяг, несчастных падших женщин. Меня вталкивают в темную камеру. Рыдая, я вхожу, и тут одна из несчастных жертв предлагает мне свое ложе. Это были жесткие деревянные нары. Я опускаюсь на них. Когда забрезжило утро, я увидела у противоположного окна за железной решеткой мертвенно-бледное, печальное лицо, Подхожу к окну и узнаю нашего доброго старого друга Жиго. Увидев меня, он стал делать знаки и указал на помещение внизу. Я посмотрела туда и обнаружила Карла, которого как раз в это время вели под военным конвоем. Час спустя меня повели к судебному следователю. После двухчасового допроса, во время которого они у меня мало что выведали, жандарм проводил меня к карете, и под вечер я приехала к моим трем бедным малюткам. Этот случай произвел большую сенсацию. Все газеты писали о нем. Сам Карл вернулся из-под ареста несколько позже, с предписанием тотчас же покинуть Брюссель.

Карл уже раньше намеревался возвратиться в Париж и с этой целью обратился к временному правительству, чтобы отменили изданный Луи-Филиппом приказ о его высылке. Он тотчас же получил подписанное Флоконом письмо, в котором временное правительство в самых лестных выражениях сообщало об отмене приказа. Таким образом, Париж снова был открыт для нас; где могли бы мы чувствовать себя лучше, чем под только что засиявшим солнцем новой революции! Туда, твердили мы, туда! Я поспешно уложила свои вещи, продала то, что можно было продать, но чемоданы со всем моим серебром и лучшим бельем оставила в Брюсселе на попечение книготорговца Фёглера, который при моем отъезде проявил особую услужливость и готовность помочь.

Так мы уехали из Брюсселя после трехлетнего пребывания там. Был очень мрачный, холодный день, и нам стоило многих усилий согреть маленьких детей, младшему из которых едва исполнился год…

В конце мая[3] Карл выпустил последний номер «Neue Rheinische Zeitung» («Новой Рейнской газеты»), напечатанный красным шрифтом. Это был знаменитым «красный номер», пылающий факел по форме и содержанию. Энгельс тотчас же примкнул к баденскому восстанию, в котором он принял участие как адъютант Виллиха. Карл решил на некоторое время снова уехать в Париж, так как пребывание на немецкой земле стало для него невозможным[4]. Красный Вольф последовал за ним. Я сама отправилась с тремя малышами через Бинген на мою милую старую родину в объятия моей дорогой матери. Из Бингена я ненадолго заехала во Франкфурт-на-Майне, чтобы снова превратить в звонкую монету только что выкупленную из брюссельского ломбарда серебряную посуду. Вейдемейер и его жена приняли меня самым сердечным образом и очень помогли мне в этой ломбардной операции. Таким образом я снова добыла денег на поездку.

Карл в сопровождении Красного Вольфа уехал в Пфальц и оттуда в Париж, где вскоре после этого демонстрация 13 июня, организованная Ледрю-Ролленом, положила конец мимолетным революционным грезам. Реакция проявлялась повсюду в своем самом зверском обличии. Венгерская революция, баденское восстание, революционное движение в Италии — все потерпела поражение; в Венгрии и Бадене свирепствовали военно-полевые суды, и 50 000 французов во время президентства Луи-Наполеона, избранного на этот пост в конце 1848 года огромным большинством голосов, вступили в «город на холмах», чтобы оккупировать Италию[5]. «L’ordre régne à Varsovie» и «vae victis»[6] — таков был пароль опьяненной победой контрреволюции, Буржуазия вздохнула свободно, мелкая буржуазия снова делала гешефты, мелкие либеральные филистеры показывали кулаки в кармане, рабочих высылали, подвергали репрессиям, а люди, которые пером и мечом боролись за установление царства бедных и угнетенных, были счастливы, если им удавалось на чужбине заработать себе на хлеб.

Карл во время своего пребывания в Париже завязал связи со многими руководителями клубов и тайных рабочих организаций. В июле 1849 года я последовала за ним в Париж, где мы пробыли месяц. Но даже и здесь нам не давали покоя. В один прекрасный день к нам снова явилась знакомая фигура полицейского сержанта с предписанием: «Карл Маркс и его жена должны покинуть Париж в течение 24 часов». Ему еще оказали милость, предложив Ванн в Морбиане в качестве прибежища. На подобную ссылку мы, конечно, не согласились, и я опять уложила свой небольшой багаж, чтобы найти в Лондоне надежное и спокойное пристанище.

Карл уехал в Лондон раньше меня. Там он жил в тесном общении с Блиндом. Позднее туда прибыл также Георг Веерт. Он встретил меня, когда я приехала в Лондон, больная, изможденная, с тремя измученными крошками, и устроил меня у одного портного на Лестер-сквере в маленьких меблированных комнатах. Спешно была найдена более просторная квартира в Челси, так как приближалось время, когда требовалось спокойное убежище…

Весной 1850 года мы были вынуждены покинуть наш дом в Челси. Мой бедный маленький Фоксик[7] постоянно болел; множество каждодневных житейских забот очень подтачивали и мое здоровье. Притесняемые со всех сторон и преследуемые кредиторами, мы переехали на неделю в одну немецкую гостиницу на Лестер-сквер, но наше пребывание здесь было непродолжительным. Однажды утром наш любезный хозяин отказался подать нам завтрак, и мы вынуждены были искать себе другое жилище. Небольшая помощь моей матери часто спасала нас от самой горькой нужды…

Осенью того же года Карл со своими ближайшими друзьями окончательно порвал с эмигрантщиной и больше не принимал участия ни в одном из ее выступлений… Энгельс после тщетных попыток достать в Лондоне обеспечивающую его литературную работу, уехал и Манчестер и поступил на весьма невыгодных условиях конторским служащим на фабрику своего отца. Все остальные наши друзья пытались зарабатывать на жизнь уроками и т. д. Этот и следующие два года были для нас годами величайших житейских забот, постоянной изнуряющей тревоги, всевозможных тяжких лишений и даже настоящей нужды.

В августе 1850 года, несмотря на очень плохое состояние здоровья, я решилась оставить моего больного ребенка и поехать в Голландию к дяде Карла в надежде найти там утешение и поддержку. Я ожидала рождения пятого ребенка и с отчаянием смотрела в будущее. Дядя, обозленный на революцию и на революционеров за неблагоприятное влияние революции на его дела и дела его сыновей, находился в отвратительном настроении. Он отказал мне во всякой помо щи, но при расставании сунул в руки подарок для моего младшего ребенка, и я увидела, как ему было больно оттого, что он не может мне дать больше. Старин не подозревал, с какой тяжестью в сердце я расставалась с ним. Домой я вернулась в отчаянии. Мой бедный маленький Эдгар выскочил мне навстречу со своим приветливым личиком, а мой Фоксик протянул свои ручонки. Но недолго суждено мне было радоваться его ласкам. В ноябре хрупкое дитя погибло от приступа конвульсий, вызванных воспалением легких. Моя скорбь была так велика! Это был первый ребенок, которого я потеряла. Увы, я тогда не подозревала, что мне предстоят еще такие страдания, перед которыми все остальное покажется ничтожным! Вскоре после того, как было похоронено дорогое дитя, мы покинули маленькую квартиру и наняли другую на той же самой улице…

28 марта 1851 года у нас родилась девочка —1 Франциска. Бедную малютку пришлось отдать кормилице, так как невозможно было, чтобы ребенок оставался вместе с нами в тесной квартире… 1851 и 1852 годы были для нас годами самых больших и одновременно самых мелочных забот, страданий, разочарований и всякого рода лишений.

Весной 1851 года произошло еще одно событие, на котором я не хочу останавливаться подробней, но которое во много раз увеличило все наши житейские невзгоды и наши огорчения. Прусское правительство предъявило всем друзьям Карла в Рейнской провинции обвинение в опасной революционной деятельности и бросило их в тюрьму, где с ними обращались ужаснейшим образом. Лишь в конце 1852 года суд начал открытое слушание дела, получившее широкую известность как кёльнский процесс коммунистов. Все обвиняемые, за исключением Даниельса и Якоби, были приговорены к трем и пяти годам тюремного заключения.

* * *

Вначале секретарем Маркса был В. Пипер, позднее я была возведена в этот ранг, и те дни, когда я сидела в маленькой комнатке Карла и переписывала неразборчиво написанные им статьи, остались у меня в памяти как самые счастливые дни в моей жизни.

В конце 1851 года Луи-Наполеон совершил государственный переворот, и следующей весной Карл написал книгу «Восемнадцатое брюмера», которая вышла в Нью-Йорке. Он работал над своим произведением в маленькой квартирке на Дин-стрит среди детского крика и домашней суеты. В марте я переписала рукопись, и она была отослана, но из печати она вышла значительно позднее и почти ничего нам не принесла.

На пасху того же 1852 года наша бедная маленькая Франциска заболела бронхитом в тяжелой форме. Три дня боролось бедное дитя со смертью, она так сильно страдала. Крохотное бездыханное тельце умершей покоилось в маленькой задней комнате. Мы все перешли в переднюю комнату и, когда наступила ночь, легли на полу, — трое живых детей лежали вместе с нами. Мы все плакали о маленьком ангеле, который, холодный и побледневший, покоился возле нас. Смерть дорогой девочки совпала с периодом самой горькой нужды в нашей жизни. Наши немецкие друзья именно в этот момент не были в состоянии нам помочь. Эрнст Джонс, который тогда часто и подолгу бывал у нас, обещал нам помощь. Но и он не смог этого сделать… Тогда я в смятении побежала к одному французскому эмигранту, который жил неподалеку и незадолго до этого посетил нас. Я просила его помочь нам в ужасной беде. Он тотчас же дал мне с самым дружеским участием два фунта стерлингов. Из этих денег было уплачено за маленький гроб, в котором, наконец, теперь покоилось с миром бедное дитя. Когда девочка появилась на свет, у нее не было колыбели, и ей было долго отказано в последней маленькой обители. Каково же было нам, когда мы провожали нашу девочку в последний путь!

Осенью 1852 года закончился, наконец, знаменитый процесс коммунистов. Карл написал брошюру, чтобы вывести на чистую воду гнусности прусского правительства. Брошюра была напечатана в Швейцарии у Шабелица, но прусское правительство конфисковало ее на границе и уничтожило. Клусс в Америке напечатал брошюру заново, и это новое издание затем широко распространялось на континенте.

В 1853 году Карл регулярно писал по две статьи для «New-York Daily Tribune» («Нью-йоркской трибуны»), они вызывали в Америке сенсацию. Благодаря этим регулярным доходам мы смогли до некоторой степени разделаться со старыми долгами и жить спокойно. Дети росли миловидными созданиями и развивались духовно и физически, хотя мы все еще жили в нашей маленькой тесной квартире. Карл, поддерживавший во время своего пребывания в Лондоне постоянную связь с чартистами и писавший статьи для «People’s Paper» («Народной газеты») Эрнста Джонса, летом этого года поместил в упомянутой газете некоторые из статей, напечатанных ранее в «Tribune»…

Рождество 1853 года было первым веселым праздником, который мы провели в Лондоне. Тяжелые, каждодневно грызущие нас заботы прекратились благодаря связи Карла с «Tribune». Дети летом почти все время проводили на свежем воздухе, резвясь в парках; и этом году у нас были вишни, земляника и даже виноград. На рождество друзья принесли нашему милому трилистнику прелестные подарки. Там были и куклы, и ружья, и кухонная посуда, и барабаны, и трубы. А тут еще поздно вечером пришел Дронке, чтобы украсить елку. Какой это был счастливый вечер! Неделю спустя у нашего дорогого Эдгара обнаружились первые признаки той неизлечимой болезни, которая через год унесла его. Если бы мы тогда могли покинуть тесную, нездоровую квартиру и увезти ребенка к морю — может быть, его удалось бы спасти. Но что случилось, того уж не вернешь!..

ЖЕННИ МАРКС, из автобиографических заметок «Беглый очерк беспокойной жизни»

«Исповедь» Женни Маркс

Достоинство, которое Вы больше всего цените:

в людях — Искренность.

в мужчине — Стойкость.

в женщине — Сердечность.

Ваша отличительная черта — Повышенная чувствительность.

Ваше представление:

о счастье — Здоровье.

о несчастье — Зависимость от других.

Недостаток, который Вы считаете наиболее извинительным

— Нерешительность

Недостаток, который внушает Вам отвращение

— Неблагодарность.

Ваша антипатия — Долги.

Ваше любимое занятие — Шитье.

Ваш любимый:

поэт — Гёте.

прозаик — Мартин Лютер.

герой — Кориолан.

цвет — Синий.

Ваша любимая героиня — Флоренс Найтингел.

Ваше любимое житейское правило

— «Не придавать ничему значения».

Ваш девиз — «Никогда не отчаиваться».

КАРЛ МАРКС —

ЖЕННИ МАРКС

21 июня 1856 года

Моя любимая!

Снова пишу тебе, потому что нахожусь в одиночестве, и потому, что мне тяжело мысленно постоянно беседовать с тобой, в то время как ты ничего не знаешь об этом, не слышишь и не можешь мне ответить. Как ни плох твой портрет, он прекрасно служит мне, и теперь я понимаю, почему даже «мрачные мадонны», самые уродливые изображения богоматери, могли находить себе ревностных почитателей, и даже более многочисленных почитателей, чем хорошие изображения. Во всяком случае ни одно из этих мрачных изображений мадонн так много не целовали, ни на одно не смотрели с таким благоговейным умилением, ни одному так не поклонялись, как этой твоей фотографии, которая хотя и не мрачная, но хмурая и вовсе не отображает твоего милого, очаровательного, «dolce»[8], словно созданного для поцелуев лица. Но я совершенствую то, что плохо запечатлели солнечные лучи, и нахожу, что глаза мои, как ни испорчены они светом ночной лампы и табачным дымом, все же способны рисовать образы не только во сне, но и наяву. Ты вся передо мной как живая, я ношу тебя на руках, покрываю тебя поцелуями с головы до ног, падаю перед тобой на колени и вздыхаю: «Я вас люблю, madame!»[9]. И действительно, я люблю тебя сильнее, чем любил когда-то венецианский мавр. Лживый и пустой мир составляет себе ложное и поверхностное представление о людях. Кто из моих многочисленных клеветников и злоязычных врагов попрекнул меня когда-нибудь тем, то я гожусь на роль первого любовника в каком-нибудь второразрядном театре? А ведь это так. Найдись у этих негодяев хоть капля юмора, они намалевали бы «отношения производства и обмена» на одной стороне и меня у твоих ног — на другой. Взгляните-ка на эту и на ту картину, гласила бы их подпись. Но негодяи эти глупы и останутся глупцами in seculum seculorum[10].

Временная разлука полезна, ибо постоянное общение порождает видимость однообразия, при котором стираются различия между вещами. Даже башни кажутся вблизи не такими уж высокими, между тем как мелочи повседневной жизни, когда с ними близко сталкиваешься, непомерно вырастают. Так и со страстями. Обыденные привычки, которые в результате близости целиком захватывают человека и принимают форму страсти, перестают существовать, лишь только исчезает из поля зрения их непосредственный объект. Глубокие страсти, которые в результате близости своего объекта принимают форму обыденных привычек, вырастают и вновь обретают присущую им силу под волшебным воздействием разлуки. Так и моя любовь. Стоит только пространству разделить нас, и я тут же убеждаюсь, что время послужило моей любви лишь для того, для чего солнце и дождь служат растению — для роста. Моя любовь к тебе, стоит тебе оказаться вдали от меня, предстает такой, какова она на самом деле — в виде великана; в ней сосредоточивается вся моя духовная энергия и вся сила моих чувств. Я вновь ощущаю себя во веки веков человеком в полном смысле слова, ибо испытываю огромную страсть. Ведь та разносторонность, которая навязывается нам современным образованием и воспитанием, и тот скептицизм, который заставляет нас подвергать сомнению все субъективные и объективные впечатления, только и существуют для того, чтобы сделать всех нас мелочными, слабыми, брюзжащими и нерешительными…

Ты улыбнешься, моя милая, и спросишь, почему это я вдруг впал в риторику? Но если бы я мог прижать твое нежное, чистое сердце к своему, я молчал бы и не проронил бы ни слова. Лишенный возможности целовать тебя устами, я вынужден прибегать к словам, чтобы с их помощью передать тебе свои поцелуи. В самом деле, я мог бы даже сочинять стихи и перерифмовывать «Libri Tristium» Овидия в немецкие «Книги скорби». Овидий был удален только от императора Августа. Я же удален от тебя, а этого Овидию не дано было понять.

Бесспорно, на свете много женщин, и некоторые из них прекрасны. Но где мне найти еще лицо, каждая черта, даже каждая морщинка которого пробуждали бы во мне самые сильные и прекрасные воспоминания моей жизни?.. Даже мои бесконечные страдания, мою невозместимую утрату читаю я на твоем милом лице, и я преодолеваю это страдание, когда осыпаю поцелуями твое дорогое лицо. «Погребенный в ее объятиях, воскрешенный ее поцелуями», — именно в твоих объятиях и твоими поцелуями…

Прощай, моя любимая, тысячи и тысячи раз целую тебя и детей.

Твой Карл

«…И ЭТИ НОВЫЕ ЛЮДИ — РАБОЧИЕ»

Ф. Мазерель. Прометей.

С одной стороны, пробуждены к жизни такие промышленные и научные силы, о каких и не подозревали ни в одну из предшествовавших эпох истории человечества. С другой стороны, видны признаки упадка, далеко превосходящего все известные в истории ужасы последних времен Римской империи.

В наше время все как бы чревато своей противоположностью. Мы видим, что машины, обладающие чудесной силой сокращать и делать плодотворнее человеческий труд, приносят людям голод и изнурение. Новые, до сих пор неизвестные источники богатства благодаря каким-то странным, непонятным чарам превращаются в источники нищеты. Победы техники как бы куплены ценой моральной деградации. Кажется, что, по мере того как человечество подчиняет себе природу, человек становится рабом других людей, либо же рабом своей собственной подлости. Даже чистый свет науки не может, по-видимому, сиять иначе, как только на мрачном фоне невежества. Все наши открытия и весь наш прогресс как бы приводят к тому, что материальные силы наделяются интеллектуальной жизнью, а человеческая жизнь, лишенная своей интеллектуальной стороны, низводится до степени простой материальной силы. Этот антагонизм между современной промышленностью и наукой, с одной стороны, современной нищетой и упадком — с другой, этот антагонизм между производительными силами и общественными отношениями нашей эпохи есть осязаемый, неизбежный и неоспоримый факт. Одни партии сетуют на это; другие хотят избавиться от современной техники, чтобы тем самым избавиться от современных конфликтов; третьи воображают, что столь значительный прогресс в промышленности непременно должен дополняться столь же значительным регрессом в политике. Мы, со своей стороны, не заблуждаемся относительно природы того хитроумного духа, который постоянно проявляется во всех этих противоречиях. Мы знаем, что новые силы общества, для того, чтобы действовать надлежащим образом, нуждаются лишь в одном: ими должны овладеть новые люди, и эти новые люди — рабочие.

К. МАРКС, из речи на юбилее чартистской «Народной газеты» 14 апреля 1856 года

ЛИШЬ ПОСЛЕ ТОГО КАК ВЕЛИКАЯ СОЦИАЛЬНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ ОВЛАДЕЕТ ДОСТИЖЕНИЯМИ БУРЖУАЗНОЙ ЭПОХИ, МИРОВЫМ РЫНКОМ И СОВРЕМЕННЫМИ ПРОИЗВОДИТЕЛЬНЫМИ СИЛАМИ И ПОДЧИНИТ ИХ ОБЩЕМУ КОНТРОЛЮ НАИБОЛЕЕ ПЕРЕДОВЫХ НАРОДОВ, — ЛИШЬ ТОГДА ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ПРОГРЕСС ПЕРЕСТАНЕТ УПОДОБЛЯТЬСЯ ТОМУ ОТВРАТИТЕЛЬНОМУ ЯЗЫЧЕСКОМУ ИДОЛУ, КОТОРЫЙ НЕ ЖЕЛАЛ ПИТЬ НЕКТАР ИНАЧЕ, КАК ИЗ ЧЕРЕПОВ УБИТЫХ.

К. Маркс, из статьи «Будущие результаты британского владычества в Индии», 1853 год

* * *

«О братья, — так сказал я, — на закат

Пришедшие дорогой многотрудной!

Тот малый срок, пока еще не спят

Земные чувства, их остаток скудный

Отдайте постиженью новизны.

Чтоб, солнцу вслед, увидеть мир безлюдный!

Подумайте о том, чьи вы сыны:

Вы созданы не для животной доли,

Но к доблести и к знанью рождены».

ДАНТЕ, из «Божественной комедии»

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

«Лишь тот достоин жизни и свободы…»

Фауст

…Я целый край создам обширный, новый,

И пусть мильоны здесь людей живут,

Всю жизнь, в виду опасности суровой,

Надеясь лишь на свой свободный труд.

Среди холмов, на плодоносном поле.

Стадам и людям будет здесь приволье;

Рай зацветет среди моих полян,

А там, вдали, пусть яростно клокочет

Морская хлябь, пускай плотину точит;

Исправят мигом каждый в ней изъян.

Я предан этой мысли! Жизни годы

Прошли недаром, ясен предо мной

Конечный вывод мудрости земной:

Лишь тот достоин жизни и свободы,

Кто каждый день за них идет на бой!

Всю жизнь в борьбе суровой, непрерывной

Дитя, и муж, и старец пусть ведет,

Чтоб я увидел в блеске силы дивной

Свободный край, свободный мой народ!

Тогда сказал бы я: мгновенье.

Прекрасно ты, продлись, постой!

И не смело б веков теченье

Следа, оставленного мной!

В предчувствии минуты дивной той

Я высший миг теперь вкушаю свой.

ИОГАНН ВОЛЬФГАНГ ГЁТЕ, из трагедии «Фауст»

«ЕМУ ПОДОБНЫХ

МНЕ УЖЕ НЕ ВСТРЕТИТЬ»

Он человек был, человек во всем,

Ему подобных мне уже не встретить.

В. Шекспир, «Гамлет»

В первый раз увидал я Карла Маркса в феврале 1865 года. 28 сентября 1864 года в Лондоне на собрании в Сент-Мартинс-холле был основан I Интернационал. В феврале 1865 года я приехал из Парижа в Лондон, чтобы сообщить Марксу сведения об успехах, достигнутых там молодой организацией…

Мне было тогда 24 года; всю свою жизнь я не забуду того впечатления, которое произвела на меня эта первая встреча. Маркс тогда прихварывал и работал над первым томом «Капитала», который вышел только два года спустя, в 1867 году. Он опасался, что ему не придется довести до конца свою работу, и с удовольствием принимал молодых людей. Он говорил: «Я должен подготовлять людей, которые после меня будут продолжать коммунистическую пропаганду».

…В своей деятельности Маркс не ограничивался страной, в которой он родился. «Я гражданин мира, — говорил он, — и действую там, где нахожусь». И действительно, во всех странах, куда забрасывали его события и политические преследования, — во Франции, Бельгии, Англии, — он принимал выдающееся участие в революционных движениях, которые там развивались.

Но не в качестве неутомимого и несравненного социалистического агитатора, а как ученый предстал он впервые предо мной в той рабочей комнате на Мейтпенд-парк-род, куда со всех сторон цивилизованного мира стекались партийные товарищи для того, чтобы узнать по разным вопросам мнение мастера социалистической мысли. Это историческая комната, и надо ее знать, если хочешь понять интимную сторону духовной жизни Маркса.

Она помещалась во втором этаже, и широкое окно, через которое в комнату попадала масса света, выходило в парк. У стен, по обе стороны камина и напротив окна, стояли книжные шкафы, которые были полны книгами и до самого потолка загружены свертками газет и рукописей. Против камина и с одной стороны окна стояли два стола, заваленных бумагами, книгами и газетами; посреди комнаты, где было много света, стояли очень простой и небольшой рабочий стол (три фута в длину, два фута в ширину) и деревянное кресло. Между креслом и книжным шкафом напротив окна стоял кожаный диван, на который Маркс время от времени ложился, чтобы отдохнуть. Книги лежали и на камине; тут же были сигары, спички, коробки с табаком, пресс-папье, фотографии его дочерей, его жены, Вильгельма Вольфа и Фридриха Энгельса.

Маркс очень много курил.

— «Капитал» не вернет мне даже того, что стоили мне сигары, которые я выкурил, работая над ним, — как-то сказал он мне.

Но в еще большем количестве истреблял он спички; он так часто забывал о своей трубке или о сигаре и ему так часто приходилось их зажигать, что коробки спичек опустошались с невероятной быстротой.

Маркс никому не позволял приводить в порядок, или, вернее, в беспорядок, свои книги и бумаги. Они только с виду были в беспорядке: все было, собственно говоря, на своем определенном месте, и он, не ища, немедленно брал книгу или тетрадь, которые ему были нужны. Даже во время беседы он часто останавливался, чтобы показать в книге приведенную цитату или цифру. Он был одно целое со своей рабочей комнатой, находящиеся в ней книги и бумаги повиновались ему так же, как члены его собственного тела.

В расстановке книг Маркс не руководствовался внешней симметрией; книги различных форматов и брошюры стояли тесно друг подле друга; он расставлял книги не по формату, а по их содержанию. Книги для него были духовными инструментами, а не предметами роскоши. «Они — мои рабы, — говорил он, — и должны служить мне, как я хочу». Он не обращал внимания на их формат, переплет, красоту бумаги или печати; он загибал углы, покрывал поля отметками карандашом и подчеркивал строки. Надписей он никаких не делал, но сплошь и рядом он не мог воздержаться от вопросительных и восклицательных знаков, если автор писал ошибочные вещи. Система подчеркивания, которой он пользовался, позволяла ему очень легко находить в книге нужное место. У него была привычка после продолжительных перерывов перечитывать свои записные тетради и отмеченные в книгах места для того, чтобы закрепить их в своей памяти, которая отличалась исключительной остротой и точностью. Он изощрял ее с юных лет, выучивая, по совету Гегеля, наизусть стихи на незнакомом ему языке.

Гейне и Гёте, которых Маркс в разговоре часто цитировал, он знал наизусть. Он постоянно читал поэтов, выбирая их из всей европейской литературы. Ежегодно перечитывал он Эсхила в греческом оригинале; его и Шекспира он любил как двух величайших драматических гениев, которых породило человечество. Шекспира, которого он особенно любил, он изучал специально. Он знал его самых незначительных персонажей. В семье Маркса господствовал настоящий культ великого английского драматурга. Три дочери Маркса знали его наизусть. Когда после 1848 года Маркс задумал усовершенствоваться в английском языке, на котором он еще раньше умел читать, он стал собирать и приводить и систему все своеобразные шекспировские выражения… Данте и Бернс были его любимейшими поэтами. Ему доставляло большое удовольствие, когда его дочери читали вслух сатиры или пели романсы шотландского поэта Бернса…

Выше всех романистов он ставил Сервантеса и Бальзака; в «Дон-Кихоте» он видел эпос вымиравшего рыцарства, добродетели которого в только что народившемся мире буржуазии стали чудачествами и вызывали насмешки. Бальзака он ставил так высоко, что собирался написать исследование о его крупнейшем произведении «Человеческая комедия», как только кончит свое сочинение по политической экономии. Бальзак был не только историком общества своего времени, но также творчески предвосхитил те фигуры, которые при Луи-Филиппе находились еще в зародышевом состоянии и только после смерти Бальзака, при Наполеоне III, достигли полного развития.

Маркс читал на всех европейских языках, на трех — немецком, французском и английском — и писал так, что восхищал людей, знающих эти языки; он любил повторять фразу: «Иностранный язык есть оружие в жизненной борьбе».

Маркс обладал огромным лингвистическим талантом, который унаследовали также его дочери. Когда Марксу было уже 50 лет, он принялся за изучение русского языка и, несмотря на трудность этого языка, овладел им через каких-нибудь полгода настолько, что мог с удовольствием читать русских поэтов и прозаиков, из которых особенно ценил Пушкина, Гоголя и Щедрина. За изучение русского языка он принялся, чтобы иметь возможность читать официальные документы, опубликование которых в силу содержащихся в них ужасных разоблачений правительство запрещало. Преданные друзья доставляли их Марксу, и последний является, несомненно, единственным западноевропейским экономистом, который имел возможность познакомиться с ними.

Наряду с поэтами и романистами у Маркса было еще замечательное средство для умственного отдыха — математика, к которой он питал особое пристрастие. Алгебра служила ему даже нравственным утешением: он прибегал к ней в самые мучительные минуты своей беспокойной жизни. Во время последней болезни жены он не мог продолжать обычных научных занятий; и в этом тяжелом состоянии он мог сколько-нибудь успокоиться, только погружаясь в математику. В это время — время душевных страданий — он написал работу по исчислению бесконечно малых величин, которая, по отзывам читавших ее специалистов, имеет большое научное значение. В высшей математике он находил диалектическое движение в его наиболее логичной и в то же время простейшей форме. Он считал также, что наука только тогда достигает совершенства, когда ей удается пользоваться математикой.

Собственная библиотека Маркса, которую он тщательно собирал за долгое время своей исследовательской работы, в течение всей своей жизни, и которая содержала более тысячи томов, была для него недостаточна, и он в течение многих лет был усердным посетителем Британского музея, книгохранилище которого он ценил очень высоко.

Даже противники Маркса вынуждены были признать ого обширные и глубокие познания не только по его специальности — политической экономии, но также и по истории, философии и по литературе всех стран.

Хотя спать Маркс ложился всегда очень поздно, он между восемью и девятью часами утра всегда бывал уже на ногах, пил черный кофе, читая газеты, и шел затем в свою рабочую комнату, где и работал до двух или до трех часов ночи. Он делал перерывы только для оды и вечером, чтобы прогуляться в Хэмпстед-Хис, если позволяла погода; днем час или два он спал на своем диване. В молодости у Маркса было обыкновение просиживать за работой целые ночи.

Работа стала страстью Маркса; она поглощала его настолько, что за ней он часто забывал о еде. Нередко приходилось звать его к обеду по нескольку раз, пока он спускался наконец в столовую; и едва лишь он съедал последний кусок, как снова уже шел в свою комнату.

Ел он очень мало и прямо-таки страдал отсутствием аппетита; он пытался с этим бороться, употребляя в пищу острые и соленые кушанья — ветчину, копченую рыбу, икру и маринады. Желудок должен был расплачиваться за колоссальную работу мозга.

Весь свой организм приносил он в жертву своему мозгу: мышление было для Маркса высшим наслаждением… Единственное физическое упражнение, которым он занимался регулярно, была ходьба; целыми часами, беседуя и куря, он мог шагать или взбираться на холмы, не чувствуя ни малейшей усталости. Можно даже сказать, что в своем кабинете он работал на ходу; он присаживался лишь на короткие промежутки времени, чтобы записать то, что он обдумал во время ходьбы Он очень любил беседовать расхаживая и лишь время от времени останавливался, когда беседа бывала особенно оживленной или разговор становился серьезным..

Маркс работал всегда с величайшей добросовестностью; любой факт, любая цифра, приводимые им, подтверждались ссылкой на самые выдающиеся авторитеты. Он не довольствовался сообщениями из вторых рук; он сам всегда добирался до первоисточника, какие бы трудности это ни представляло; даже ради второстепенного факта он спешил в Британский музей, чтобы в библиотеке музея проверить этот факт. Оппоненты никогда не были в состоянии изобличить Маркса в опрометчивости, указать, что его доказательства построены на фактах, не выдерживающих строгой критики.

Следуя этой привычке обращаться непосредственно к первоисточникам, он часто читал малоизвестных лиса-гелей, цитаты из которых встречаются у него одного. Подобных цитат в «Капитале» так много, что можно было бы, пожалуй, заподозрить, не приводил ли он их намеренно, чтобы похвастать своей начитанностью. Маркс, однако, имел в виду отнюдь не такую цель. «Я творю суд истории и воздаю каждому по его заслугам», — говорил он и считал своим долгом назвать имя каждого писателя, который впервые высказал ту или другую мысль или выразил ее наиболее определенно, как бы незначителен или малоизвестен ни был этот писатель…

Литературная совесть Маркса была столь же строга, как и его научная совесть…

ПОЛЬ ЛАФАРГ,

из «Воспоминаний о Марксе»

«Исповедь» Карла Маркса

Достоинство, которое Вы больше всего цените:

в людях — Простота.

мужчине — Сила.

женщине — Слабость.

Ваша отличительная черта — Единство цели.

Ваше представление:

о счастье — Борьба.

о несчастье — Подчинение.

Недостаток, который Вы скорее всего склонны извинить

— Легковерие.

Недостаток, который внушает Вам наибольшее отвращение

— Угодничество.

Ваша антипатия — Мартин Таппер.

Ваше любимое занятие — Рыться в книгах.

Ваши любимые поэты — Шекспир, Эсхил, Гёте.

Ваш любимый прозаик — Дидро.

Ваш любимый герой — Спартак, Кеплер.

Ваша любимая героиня — Гретхен.

Ваш любимый:

цветок — Лавр.

цвет — Красный.

Ваше любимое имя — Лаура, Женни.

Ваше любимое блюдо — Рыба.

Ваше любимое изречение

— Nihil humani a me alienum puto[11].

Ваш любимый девиз

— De omnibus dubitandum[12].

«МАВР»

Элеонора Маркс,

младшая дочь К. Маркса

Мое самое раннее воспоминание о нем относится к тому времени, когда мне было около трех лет, и Мавр (старое семейное прозвище его так и срывается у меня с языка) носил меня на плечах по нашему садику на Графтентеррес и вплетал в мои темные коконы цветущий вьюнок.

Мавр, по общему признанию, был великолепной лошадью. В давние времена — я этого не помню, но мне об этом рассказывали — мои сестры и мой маленький брат, смерть которого тотчас же после моего рождения была для моих родителей в течение всей их жизни песочником глубокого горя, «запрягали» Мавра в стулья, сами садились на них и заставляли его возить их.

Я же лично, может быть, потому, что у меня не бы-но сестер моего возраста, предпочитала Мавра в качестве верховой лошади. Сидя на его плечах, запустив руки в его густую гриву, тогда еще черную, лишь с редкой проседью, я с восторгом мчалась галопом по нашему маленькому садику и по незастроенным тогда еще лугам, которые окружали наш дом на Графтен-тeppec.

Еще только несколько слов об имени «Мавр». В нашем доме у всех были прозвища (читатели «Капитала» знают, с каким уменьем Маркс давал их). «Мавр» было обычное, почти официальное имя, которым звали Маркса не только мы, но и все близкие друзья. Он был также нашим Чали (образовалось, вероятно, от искаженного Чарли, то есть Карла) и «Old Nick» (леший).

Моя мать была всегда наша «Мэмэ».

Наш дорогой друг Елена Демут — неизменный друг моих родителей — после того, как ей сперва надавали множество других прозвищ, стала нашей «Ним».

Энгельс после 1870 года стал нашим «Генералом».

Лина Шёлер, наш ближайший друг, была нашим «Old mole» (старый крот).

Моя сестра Женни — «Викви» — император Китая в «Ди».

Моя сестра Лаура (жена Лафарга) — «Готтентот» и «Какаду».

Я называлась Тусси — это имя так и осталось за мной — и «Кво-Кво — китайский принц», а долгое время также и «Карликом Альберихом» (из «Песни о Нибелунгах»).

Но хотя Мавр и был отличной лошадью, он все же обладал и еще более высокой квалификацией. Он был единственным в своем роде и непревзойденным рассказчиком сказок.

Я часто слышала от своих теток, что в детстве Мавр был страшным тираном своих сестер; он гонял их в качестве лошадок галопом с Маркусберга в Трире, и, что было еще хуже, он настаивал на том, чтобы они ели «пи рожки», которые он сам изготовлял из грязного теста грязнейшими руками. Но они безропотно позволяли погонять себя и съедали «пирожки» за те сказки, которые рассказывал им в награду за их хорошее поведение Карл.

Много-много лет спустя Маркс рассказывал сказы своим детям. Моим сестрам (я тогда была еще очень мала) он рассказывал сказки во время прогулок, и эти сказки делились не на главы, а на мили. «Расскажи нам еще одну милю», — требовали обе девочки.

Что касается меня, то из всех бесчисленных чудесных историй, которые рассказывал мне Мавр, самой чудесной, самой восхитительной была сказка «Ганс Рёкле» Она длилась месяц за месяцем; это была целая серия сказок. Жаль, что некому было записать эти сказки, столь насыщенные поэзией, остроумием, юмором!

Ганс Рёкле — волшебник типа героев Гофмана. У него была игрушечная лавка, и денежные дела его всегда были запутаны. Его лавка была полна чудесных вещей: деревянные куклы, великаны и карлики, короли и ко ролевы, рабочие и хозяева, четвероногие животные и птицы — в таком же большом количестве, как и в новом ковчеге, столы и стулья, экипажи и ящики всех видов и размеров. Но, несмотря на то, что он был волшебником, он все же никогда не был в состоянии уплатить свои долги ни дьяволу, ни мяснику и потому бык вынужден, совершенно против своего желания, постоянно продавать свои игрушки дьяволу. Однако поем многих удивительных приключений все эти вещи потом всегда возвращались в лавку Ганса Рёкле.

Некоторые из этих приключений были так же страшны, так же ужасны, как и сказки Гофмана, другие же были забавны, но все они рассказывались с неистощимым остроумием, живостью и юмором.

Мавр имел также обыкновение читать своим детям вслух, Как и моим сестрам до меня, он прочел мне всего Гомера, всю «Песнь о Нибелунгах», «Гудрун», «Дон Кихота», «Тысячу и одну ночь» и т. д. Что касается пре изведений Шекспира, то они были настольной книгой в нашем доме, всегда у нас в руках или на устах; шести лет я уже знала наизусть целые сцены из Шекспира.

Когда мне исполнилось шесть лет, Мавр впервые по дарил мне ко дню моего рождения роман — бессмертного «Петра Простака»[13]. Потом последовали полные собрания сочинений Марриэта и Купера, и мой отец читал со мной все эти повести и совершенно серьезно обсуждал их содержание со своей дочуркой. И когда маленькая девочка, воодушевленная морским рассказом Марриэта, объявила, что она тоже хочет сделаться капитаном корабля (не вполне понимая, что это значит), и спросила отца, нельзя ли ей «одеться мальчиком» и «сбежать, чтобы наняться на военное судно», тот уверял, что это, конечно, вполне возможно, но не нужно только никому говорить об этом ни слова, пока планы не созреют вполне.

Однако прежде чем созрели мои планы, пришло увлечение Вальтером Скоттом, и маленькая девочка, к своему ужасу, узнала, что сама находится в отдаленном родстве с ненавистным родом Кампбелл. Затем возникли планы подготовки восстания в Горной Шотландии и повторения «45-го года» (1745 г.)[14]. Я должна признать, что Маркс постоянно перечитывал Вальтера Скотта; он восхищался им и знал его так же хорошо, как Бальзака и Филдинга.

Беседуя со своей дочуркой об этих и многих других книгах, он указывал ей, но так, чтобы она этого не замечала, как находить самое красивое и лучшее в этих произведениях, и, хотя она и не сознавала, что ее учат, — а то бы она стала противиться этому, — он учил ее думать и понимать.

Таким же точно образом этот «суровый и озлобленный» человек беседовал с маленькой девочкой о политике и религии. Я великолепно помню, как однажды, когда мне было около пяти или шести лет, у меня возникли религиозные сомнения (мы слушали в католической церкви прекрасную музыку, которая произвели на меня сильное впечатление), и я, конечно, поделилась ими с Мавром. Он объяснил мне все так ясно и убедительно, что с того часа и по сей день у меня больше не возникало сомнений.

А как врезался мне в память его рассказ о плотнике, убитом богачами; я не думаю, чтобы кто-либо до него или после него так рассказывал об этом!

Маркс мог бы сказать: «Пустите детей и не возбраняйте им приходить ко мне», так как, куда бы он ни шел, около него появлялись дети. Сидел ли он на Хэмпстедских холмах — обширном, открытом пространстве к северу от Лондона, недалеко от нашего старого дома, — либо в одном из парков, его тотчас же окружали дети, питавшие самые приятельские и искренние чувства к большому человеку с длинными волосами, большой бородой и добрыми карими глазами. Совершении незнакомые дети подходили к нему и часто останавливали его на улице.

Мне вспоминается, как однажды маленький школьник лет десяти запросто остановил «грозного» вожди Интернационала в Мейтленд-парке и предложил ему: «Swop knives» («Давай меняться ножами»). После тою как он объяснил Марксу, что «Swop» на языке школьников означает «менять», оба вытащили свои ножи и сравнили их. У мальчика нож был только с одним лезвием, а у Маркса с двумя, но явно тупыми. После долгих споров сделка была заключена, ножи обменены, и «странный» вождь Интернационала дал еще пенни в придачу, так как его нож был уж очень туп.

Я помню также, с каким бесконечным терпением и кротостью Мавр отвечал на все мои вопросы, когда рассказы об американской войне[15] и Синие книги вытеснили на некоторое время Марриэта и Вальтера Скотта. Никогда Мавр не жаловался на то, что я его отвлекаю от работы, хотя ему, должно быть, очень мешало присутствие вечно болтающей малютки, когда он работал над своим великим произведением. Но он никогда не допускал, чтобы у ребенка зародилась мысль, будто он является помехой отцу. В то время — я это хорошо помню — у меня было непоколебимое убеждение, что президент Соединенных Штатов Америки Авраам Линкольн никак не сможет обойтись без моих советов в военных делах, и поэтому я писала ему длинные письма, которые Мавр должен был, конечно, читать и «относить на почту». Много-много лет спустя он показывал мне эти детские письма, которые он сохранил, ибо уж очень они были забавны…

ЭЛЕОНОРА МАРКС-ЭВЕЛИНГ,

из «Воспоминаний о Карле Марксе»

О человеке

Человек есть мера всех вещей.

Протаго

Книга, в которой заключены все тайны, есть сам человек…

Якоб Бём

Люди, будьте человечны! Это ваш первый долг.

Жан-Жак Руссо

…люди не рождаются, а становятся теми, кто они есть.

Клод Гельвеций

Чтобы познать человека, нужно его полюбить.

Людвиг Фейербах

Если человек черпает все свои знания, ощущения и пр. из чувственного мира и опыта, получаемого от это го мира, то надо, стало быть, так устроить окружающим мир, чтобы человек в нем познавал и усваивал истинно человеческое, чтобы он познавал себя как человека. Если характер человека создается обстоятельствами, то надо, стало быть, сделать обстоятельства человечными.

К. Маркс и Ф. Энгельс

Микеланджело. Голова Адама.

«МИР НАВЫВОРОТ»

Шекспир превосходно изображает сущность денег…

…деньги являются… всеобщим извращением индивидуальностей, которые они превращают в их противоположность и которым они придают свойства, противоречащие их действительным свойствам…

Они превращают верность в измену, любовь в ненависть, ненависть в любовь, добродетель в порок, порок в добродетель, раба в господина, господина в раба, глупость в ум, ум в глупость.

Так как деньги, в качестве существующего и действующего понятия стоимости, смешивают и обменивают все вещи, то они представляют собой всеобщее смешение и подмену всех вещей, т. е. мир навыворот, перетасовку и подмену всех природных и человеческих качеств…

Деньги осуществляют братание невозможностей; они принуждают к поцелую то, что противоречит друг другу.

Предположи теперь человека как человека и его отношение к миру как человеческое отношение: в таком случае ты сможешь любовь обменивать только на любовь, доверие только на доверие и т. д. Если ты хочешь наслаждаться искусством, то ты должен быть художественно образованным человеком. Если ты хочешь оказывать влияние на других людей, то ты должен быть человеком, действительно стимулирующим и двигающим вперед других людей.

К. МАРКС,

из экономическо-философских рукописей 1844 года

Г. Гросс. Рисунок из сборника

«Лицо господствующего класса».

«Металл проклятый…»

Тимон

…Земля, дай мне кореньев, а того.

Кто лучшее найти в тебе замыслит,

Своим сильнейшим ядом услади.

Что вижу! Золото! Ужели правда!

Сверкающее, желтое… Нет-нет,

Я золота не почитаю, боги;

Кореньев только я просил. О небо,

Тут золота достаточно вполне,

Чтоб черное успешно сделать белым,

Уродство — красотою, зло — добром,

Трусливого — отважным, старца — юным,

И низость — благородством. Так зачем

Вы дали мне его! Зачем, о боги!

От вас самих оно жрецов отторгнет,

Подушку вытащит из-под голов

У тех, кто умирает. О, я знаю,

Что этот желтый раб начнет немедля

И связывать и расторгать обеты;

Благословлять, что проклято; проказу

Заставит обожать, возвысит вора,

Ему даст титул и почет всеобщий

И на скамью сенаторов посадит.

Увядшим вдовам женихов отыщет!

Разъеденная язвами блудница,

Та, от которой даже сами стены

Больничные бы отшатнулись, — станет

Цветущей, свежей и благоуханной,

Как майский день. Металл проклятый, прочь!

Ты, шлюха человечества, причина

Вражды людской и войн кровопролитных.

Лежи в земле, в своем законном месте!

Я вновь тебя зарою глубоко…

ВИЛЬЯМ ШЕКСПИР,

из трагедии «Тимон Афинский»

«КАПИТАЛ»

Г. Геллерт. Рисунок к «Капиталу»

…Маркс имел право говорить, что, быть может никогда работа такого рода не писалась при более тяжелых обстоятельствах. Он постоянно устанавливал сроки для окончания своей книги: «в пять недель», как он говорил в 1851 г., или «в шесть недель» — в 1859 г. Но эти намерения всегда разбивались о безжалостную самокритику и беспримерную добросовестность Маркса, беспрестанно толкавшие его к новым исследованиям. В этом его не могли поколебать нетерпеливые увещевания даже его вернейшей друга.

В конце 1865 г. работа была закончена, но лишь виде огромной рукописи, такой, что никто — даже Энгельс — не мог бы приготовить ее к печати, кроме самого Маркса. Из этой огромной массы Маркс в промежуток времени между январем 1866 г. и мартом 1867 г. извлек и обработал «как художественное целое I том «Капитала» в его классической редакции, что было блестящим свидетельством его баснословной работоспособности: эти пять четвертей года ознаменовались постоянными и порою даже, как, например, в феврале 1866 г., опасными для жизни приступами болезни, значительным скоплением долгов, которые ему «давили мозг», и, наконец, поглощавшей много времени подготовкой к Женевскому конгрессу Интернационала.

В ноябре 1866 г. первая часть рукописи была отправлена в Гамбург Отто Мейснеру, издателю демократической литературы, который уже выпустил небольшую работу Энгельса по прусскому военному вопросу. В середине апреля 1867 г. сам Маркс привез в Гамбург остальную часть рукописи. Мейснер «казался «славным малым», и после кратких переговоров все было устроено

…«Мы оба, — писал он[16] 24 апреля Энгельсу, — занимаем в Германии совсем другое положение, чем нам казалось…» И Энгельс ответил 27 апреля: «Мне всегда казалось, что эта проклятая книга, которую ты так дол го вынашивал, была главною причиною всех твоих не счастий и что ты никогда не выкарабкался бы и не мог выкарабкаться, пока не отделался от нее. Это вечно все еще не готовая вещь пригибала тебя к земле в физическом, духовном и финансовом отношениях, и я отлично понимаю, что теперь, стряхнув с себя этот кошмар, ты почувствовал себя совсем другим человеком, тем более что и свет, как только ты опять вступил в него, показался тебе уже не таким мрачным, как раньше». В связи с этим Энгельс выражал надежду скоро освободиться от «собачьей коммерции». Он писал, что ни на что не способен, пока занимается ею. Положение особенно ухудшилось с тех пор, как он стал во главе фирмы и несет на себе большую ответственность.

Маркс ответил ему на это письмом от 7 мая: «Я надеюсь и глубоко уверен, — писал он, — что через год я уже настолько завоюю себе положение, что смогу в корне реформировать свое экономическое положение и стать, наконец, на собственные ноги. Без тебя я никогда не мог бы довести до конца этого сочинения, и — уверяю тебя — мою совесть постоянно, точно кошмар, давила мысль, что ты тратишь свои исключительные способности на торговлю и даешь им ржаветь главным образом из-за меня, и в придачу еще должен переживать вместе со мною все мои маленькие неприятности». Конечно, Маркс ни через год, ни вообще никогда «не завоевал себе положения», а еще несколько лет заниматься Энгельсу пришлось «собачьей коммерцией»; но все же горизонт начинал понемногу проясняться.

Ф. Энгельс. Рисунок Н. Аввакумова

В эти ганноверские дни написан давно просроченный ответ Маркса на письмо одного его сторонника, горного инженера Зигфрида Мейера, который раньше жил в Берлине, а около этого времени переселился в Соединенные Штаты, и этот ответ лишний раз ярко освещает «бессердечность» Маркса. Он писал: «Вы, вероятно, очень плохого мнения обо мне и будете еще худшего, если узнаете, что Ваши письма не только доставляли мне большую радость, но и были для меня настоящим утешением на протяжении того очень мучительного периода, когда они приходили ко мне. Сознание, что я привлек к нашей партии ценного человека, стоящего на высоте ее принципов, вознаграждало меня даже за самое худшее. К тому же Ваши письма были полны самых дружеских личных чувств по отношению ко мне, а Вы понимаете, что, ведя жесточайшую борьбу со всем (официальным) миром, я меньше всего могу недооценивать это.

Итак, почему же я Вам не отвечал? Потому что я все время находился на краю могилы. Я должен был поэтому использовать каждый момент, когда я был работоспособен, чтобы закончить мое сочинение, которому я принес в жертву здоровье, счастье жизни и семью. Надеюсь, что этого объяснения достаточно. Я смеюсь над так называемыми «практическими» людьми и их премудростью. Если хочешь быть скотом, можно, конечно, повернуться спиной к мукам человечества и заботиться о своей собственной шкуре. Но я считал бы себя поистине непрактичным, если бы подох… не закончив своей книги, хотя бы только в рукописи».

…В Лондоне Маркс закончил корректуру своей книги. И на этот раз дело не обошлось без жалоб на медленность печатания, но уже 16 августа 1867 г., в 2 часа ночи, Маркс сообщил Энгельсу, что закончил корректуру последнего (49-го) листа. «Итак, этот том готов. Только тебе обязан я тем, что это стало возможным! Без твоего самопожертвования для меня я ни за что не мог бы проделать всю огромную работу для трех томов. Обнимаю тебя, полный благодарности!..

Привет, мой дорогой, верный друг!»

…Надежда, выраженная Энгельсом после окончания I тома, что Маркс, «сбросив с себя этот кошмар», станет совершенно другим человеком, оправдалась лишь отчасти.

Здоровье Маркса улучшилось ненадолго, а его материальное положение осталось по-прежнему мучительно неопределенным. Он серьезно подумывал о переселении в Женеву, где жизнь была гораздо дешевле, но судьба все еще пока привязывала его к Лондону, к сокровищам Британского музея. Он надеялся найти издателя для английского перевода своего труда и вместе с тем не мог и не хотел выпустить из своих рук духовное руководство Интернационалом, прежде чем движение не станет на прочные рельсы…

Главной заботой Маркса в то время был успех его книги. 2 ноября 1867 г. он писал Энгельсу: «Молчание о моей книге нервирует меня. Я не получаю никаких сведений. Немцы славные ребята. И х заслуги в этой области, в качестве прислужников англичан, французов и даже итальянцев, действительно, дали им право игнорировать мою книгу. Наши люди там не умеют агитировать. Однако остается делать то, что делают русские, — ждать. Терпение, это — основа русской дипломатии и успехов. Но наш брат, который живет лишь один раз, может околеть, не дождавшись».

…Перевод I тома появился раньше всего в России. Уже 12 октября 1868 г. Маркс сообщал Кугельману, что один петербургский книготорговец поразил его известием о том, что перевод его книги уже находится в печати, и просил его прислать свою фотограмму[17] в качестве виньетки для титульного листа. Маркс не хотел отказать своим «добрым друзьям», русским, в этой мелочи…

Хотя перевод появился только в 1872 г., но он был серьезной научной работой и «мастерски удался», как признал сам Маркс по его окончании. Переводчиком был Даниельсон, известный под своим псевдонимом «Николай — он»; некоторые важнейшие главы перевел Лопатин, молодой, смелый революционер; «у него очень живой критический ум, веселый характер, стоический, как у русского крестьянина, который довольствуется тем, что имеет», — так изображал Маркс Лопатина, после того как тот посетил его летом 1870 г. Русская цензура разрешила издание перевода с нижеследующей мотивировкой: «Хотя автор по своим убеждениям законченный социалист и вся книга обнаруживает совершенно определенный социалистический характер, однако, принимая во внимание, что изложение ее не может быть названо доступным для всякого и что, с другой стороны, оно обладает формой научно-математической аргументации, комитет признает, что преследование этой книги в судебном порядке невозможно». Перевод вышел в свет 27 марта 1872 г., и уже к 25 мая была распродана тысяча экземпляров — одна треть всего издания…

Ф. МЕРИНГ,

из книги «Карл Маркс. История его жизни»

…МОИ ВЗГЛЯДЫ, КАК БЫ О НИХ НИ СУДИЛИ И КАК БЫ МАЛО ОНИ НИ СОГЛАСОВАЛИСЬ С ЭГОИСТИЧЕСКИМИ ПРЕДРАССУДКАМИ ГОСПОДСТВУЮЩИХ КЛАССОВ, СОСТАВЛЯЮТ РЕЗУЛЬТАТ ДОБРОСОВЕСТНЫХ И ДОЛГОЛЕТНИХ ИССЛЕДОВАНИЙ. А У ВХОДА В НАУКУ, КАК И У ВХОДА В АД, ДОЛЖНО БЫТЬ ВЫСТАВЛЕНО ТРЕБОВАНИЕ:

«Qui si convien lasciare ogni sospetto;

Ogni vilta convien che qui sia morta»[18].

К. Маркс, из предисловия к работе «К критике политической экономии», 1859 год

Я БУДУ РАД ВСЯКОМУ СУЖДЕНИЮ НАУЧНОЙ КРИТИКИ. ЧТО ЖЕ КАСАЕТСЯ ПРЕДРАССУДКОВ ТАК НАЗЫВАЕМОГО ОБЩЕСТВЕННОГО МНЕНИЯ, КОТОРОМУ Я НИКОГДА НЕ ДЕЛАЛ УСТУПОК, ТО МОИМ ДЕВИЗОМ ПО-ПРЕЖНЕМУ ОСТАЮТСЯ СЛОВА ВЕЛИКОГО ФЛОРЕНТИЙЦА:

«Segui il tuo corso, e lascia dir le gentil»[19]

К. Маркс, из предисловия к первому немецкому изданию I тома «Капитала», 1867 год

Честная бедность

Кто честной бедности своей

Стыдится и все прочее,

Тот самый жалкий из людей.

Трусливый раб и прочее.

При всем при том,

При всем при том,

Пускай бедны мы с вами.

Богатство —

Штамп на золотом,

А золотой —

Мы сами!

Мы хлеб едим и воду пьем.

Мы укрываемся тряпьем

И все такое прочее,

А между тем дурак и плут

Одеты в шелк и вина пьют

И все такое прочее.

При всем при том.

При всем при том,

Судите не по платью.

Кто честным кормится трудом, —

Таких зову я знатью.

Вот этот шут — природный лорд,

Ему должны мы кланяться.

Но пусть он чопорен и горд,

Бревно бревном останется!

При всем при том,

При всем при том.

Хоть весь он в позументах, —

Бревно останется бревном

И в орденах и в лентах!

Король лакея своего

Назначит генералом,

Но он не может никого

Назначить честным малым.

При всем при том,

При всем при том.

Награды, лесть

И прочее

Не заменяют

Ум и честь

И все такое прочее.

Настанет день, и час пробьет.

Когда уму и чести

На всей земле придет черед

Стоять на первом месте.

При всем при том,

При всем при том.

Могу вам предсказать я.

Что будет день,

Когда кругом

Все люди станут братья!

РОБЕРТ БЁРНС

…В ПРОТИВОПОЛОЖНОСТЬ СТАРОМУ ОБЩЕСТВУ С ЕГО ЭКОНОМИЧЕСКОЙ НИЩЕТОЙ И ПОЛИТИЧЕСКИМ БЕЗУМИЕМ НАРОЖДАЕТСЯ НОВОЕ ОБЩЕСТВО, МЕЖДУНАРОДНЫМ ПРИНЦИПОМ КОТОРОГО БУДЕТ — МИР, ИБО У КАЖДОГО ИЗ НАРОДОВ БУДЕТ ОДИН И ТОТ ЖЕ ВЛАСТЕЛИН — ТРУД!

К. Маркс,

из первого воззвания Генерального Совета Международного Товарищества Рабочих о франко-прусской войне, 1870 год

ПАРИЖАНЕ ШТУРМУЮТ

НЕБО

Утром 18 марта 1871 г. Париж был разбужен громовыми криками: «Vive la Commune!»[20] Что же такое Коммуна, этот сфинкс, задавший такую тяжелую загадку буржуазным умам?

«Парижские пролетарии, — писал Центральный комитет в своем манифесте от 18 марта, — видя несостоятельность и измену господствующих классов, поняли, что для них пробил час, когда они должны спасти положение, взяв в свои руки управление общественными делами, Они поняли, что на них возложен этот повелительный долг, что им принадлежит неоспоримое право стать господами собственной судьбы, взяв в свои руки правительственную власть».

Но рабочий класс не может просто овладеть готовой государственной машиной и пустить ее в ход для своих собственных целей.

…Париж, бывший резиденцией и центром старой правительственной власти, а вместе с тем и социальным оплотом французского рабочего класса, восстал с оружием в руках против попытки Тьера и его «помещичьей палаты» восстановить и увековечить эту старую правительственную власть, оставшуюся в наследство от империи. Париж мог сопротивляться только потому, что вследствие осады он избавился от армии и заменил ее национальной гвардией, главную массу которой составляли рабочие. Этот факт надо было превратить в установленный порядок, и потому первым декретом Коммуны было уничтожение постоянного войска и замена его вооруженным народом.

Коммуна образовалась из выбранных всеобщим избирательным правом по различным округам Парижа городских гласных. Они были ответственны и в любое время сменяемы. Большинство их состояло, само собой разумеется, из рабочих или признанных представителен рабочего класса. Коммуна должна была быть не парламентарной, а работающей корпорацией, в одно и то же время и законодательствующей и исполняющей законы. Полиция, до сих пор бывшая орудием центрального правительства, была немедленно лишена всех своих политических функций и превращена в ответственный орган Коммуны, сменяемый в любое время. То же самое — чиновники всех остальных отраслей управления. Начиная с членов Коммуны, сверху донизу, общественная служба должна была исполняться за заработную плату рабочего. Всякие привилегии и выдачи денег на представительство высшим государственным чинам исчезли вместе С этими чинами. Общественные должности перестали быть частной собственностью ставленников центрального правительства. Не только городское управление, но и вся инициатива, принадлежавшая доселе государству, перешла к Коммуне.

…Коммуна сделала правдой лозунг всех буржуазных революций, дешевое правительство, уничтожив две самые крупные статьи расходов: постоянную[21] армию и чиновничество. Самое существование ее было отрицанием монархии, которая является, в Европе по крайней мере, обычным бременем и неизбежной маской классового господства. Коммуна создала для республики фундамент действительно демократических учреждений. Но ни дешевое правительство, ни «истинная республика» не были конечной целью ее; они были только сопутствующими ей явлениями.

А. Кравченко.

Парижская Коммуна. Расстрел коммунаров.

Разнообразие истолкований, которые вызвала Коммуна, и разнообразие интересов, нашедших в ней свое выражение, доказывают, что она была в высшей степени гибкой политической формой, между тем как все прежние формы правительства были, по существу своему, угнетательскими. Ее настоящей тайной было вот что: она была, по сути дела, правительством рабочего класса.

…Когда Парижская Коммуна взяла руководство революцией в свои руки; когда простые рабочие впервые решились посягнуть на привилегию своего «естественно го начальства» — на привилегию управления — и при неслыханно тяжелых условиях выполняли эту работу скромно, добросовестно и успешно, причем высший размер их вознаграждения не превышал одной пятой части жалованья, составляющего, по словам известного авторитета в науке, минимум для секретаря лондонского школьного совета, — старый мир скорчило от бешенства при виде красного знамени — символа Республики Труди, развевающегося над городской ратушей.

…Коммуна имела полное право объявить крестьянам, что «ее победа — их единственная надежда!».

…Коммуна освободила бы крестьянина от налога крови, дала бы ему дешевое правительство, заменила бы нотариуса, адвоката, судебного пристава и других судейских вампиров, высасывающих теперь его кровь, наемными коммунальными чиновниками, выбираемыми им самим и ответственными перед ним.

…Если Коммуна была, таким образом, истинной представительницей всех здоровых элементов французского общества, а значит, и подлинно национальным правительством, то, будучи в то же время правительством рабочих, смелой поборницей освобождения труда, она являлась интернациональной в полном смысле этого слова. Перед лицом прусской армии, присоединившей к Германии две французские провинции, Коммуна присоединила к Франции рабочих всего мира…

Коммуна предоставила всем иностранцам честь умереть за бессмертное дело.

…Цивилизация и справедливость буржуазного строя выступают в своем истинном, зловещем свете, когда его рабы и угнетенные восстают против господ. Тогда эта цивилизация и эта справедливость являются ничем не прикрытым варварством и беззаконной местью. Каждый новый кризис в классовой борьбе производящих богатство против присваивающих его показывает этот факт все с большей яркостью. Перед небывалыми гнусностями 1871 г. бледнеют даже зверства буржуазии в июне 1848 года. Самоотверженный героизм, с которым весь парижский народ — мужчины, женщины и дети — еще целую неделю сражался после того, как версальцы вступили в город, отражает величие его дела так же ярко, как зверские бесчинства солдатни отражают весь дух той цивилизации, наемными защитниками и мстителями за которую они были. Поистине великолепна эта цивилизация, которая очутилась перед трудной задачей, куда девать груды трупов людей, убитых ею уже после окончания боя!

Чтобы найти что-либо похожее на поведение Тьера и его кровавых собак, надо вернуться к временам Суллы и обоих римских триумвиратов. Те же хладнокровные массовые убийства людей; то же безразличное отношение палачей к полу и возрасту жертв; та же система пыток пленных; те же гонения, только на этот раз уже против целого класса; та же дикая травля скрывшихся вождей, чтобы никто из них не спасся; те же доносы на политических и личных врагов; та же равнодушная зверская расправа с людьми, совершенно непричастными и борьбе. Разница только в том, что римляне не имели митральез, чтобы толпами расстреливать обреченных, что у них не было «в руках закона», а на устах слова «цивилизация».

…Париж рабочих с его Коммуной всегда будут чествовать как славного предвестника нового общества, Его мученики навеки запечатлены в великом сердце рабочего класса. Его палачей история уже теперь пригвоздила к тому позорному столбу, от которого их не в силах будут освободить все молитвы их попов.

К. МАРКС,

из работы «Гражданская война во Франции», 1871 год

ТВОРИТЬ МИРОВУЮ ИСТОРИЮ БЫЛО БЫ, КОНЕЧНО, ОЧЕНЬ УДОБНО, ЕСЛИ БЫ БОРЬБА ПРЕДПРИНИМАЛАСЬ ТОЛЬКО ПОД УСЛОВИЕМ НЕПОГРЕШИМО-БЛАГОПРИЯТНЫХ ШАНСОВ, с ДРУГОЙ СТОРОНЫ, ИСТОРИЯ НОСИЛА БЫ ОЧЕНЬ МИСТИЧЕСКИЙ ХАРАКТЕР, ЕСЛИ БЫ «СЛУЧАЙНОСТИ» НЕ ИГРАЛИ НИКАКОЙ РОЛИ. ЭТИ СЛУЧАЙНОСТИ ВХОДЯТ, КОНЕЧНО, И САМИ СОСТАВНОЙ ЧАСТЬЮ В ОБЩИЙ ХОД РАЗВИТИЯ, УРАВНОВЕШИВАЯСЬ ДРУГИМИ СЛУЧАЙНОСТЯМИ. НО УСКОРЕНИЕ И ЗАМЕДЛЕНИЕ В СИЛЬНОЙ СТЕПЕНИ ЗАВИСЯТ ОТ ЭТИХ «СЛУЧАЙНОСТЕЙ», СРЕДИ КОТОРЫХ ФИГУРИРУЕТ ТАКЖЕ И ТАКОЙ «СЛУЧАЙ», КАК ХАРАКТЕР ЛЮДЕЙ, СТОЯЩИХ ВНАЧАЛЕ ВО ГЛАВЕ ДВИЖЕНИЯ.

К. Маркс,

из письма к Л. Кугельману, 17 апреля 1871 года

Интернационал

Гражданину ГЮСТАВУ ЛЕФРАНСЕ,

члену Коммуны.

Вставай, проклятьем заклейменный,

Весь мир голодных и рабов!

Кипит наш разум возмущенный

И в смертный бой вести готов.

Весь мир насилья мы разроем

До основанья, а затем —

Мы наш, мы новый мир построим,

Кто был ничем, тот станет всем!

Это есть наш последний

И решительный бой.

С Интернационалом

Воспрянет род людской.

Никто не даст нам избавленья,

Ни бог, ни царь и ни герой:

Добьемся мы освобожденья

Своею собственной рукой.

Чтоб свергнуть гнет рукой умелой.

Отвоевать свое добро, —

Вздувайте горн и куйте смело,

Пока железо горячо!

Это есть наш последний

И решительный бой.

С Интернационалом

Воспрянет род людской.

Довольно кровь сосать, вампиры.

Тюрьмой, налогом, нищетой!

У вас — вся власть, все блага мира,

А наше право — звук пустой!

Мы жизнь построим по-иному,

И вот наш лозунг боевой:

Вся власть — народу трудовому,

А дармоедов всех долой!

Это есть наш последний

И решительный бой.

С Интернационалом

Воспрянет род людской.

Презренны вы в своем богатстве.

Угля и стали короли!

Вы ваши троны, тунеядцы.

На наших спинах возвели.

Заводы, фабрики, палаты —

Все нашим создано трудом. Пора!

Мы требуем возврата

Того, что взято грабежом.

Это есть наш последний

И решительный бой.

С Интернационалом

Воспрянет род людской.

Довольно, королям в угоду,

Дурманить нас в чаду войны!

Война тиранам! Мир народу!

Бастуйте, армии сыны!

Когда ж тираны нас заставят

В бою геройски пасть за них. Убийцы!

В вас тогда направим

Мы жерла пушек боевых.

Это есть наш последний

И решительный бой,

С Интернационалом

Воспрянет род людской.

Лишь мы, работники всемирной

Великой армии труда.

Владеть землей имеем право,

Но паразиты — никогда!

И если гром великий грянет

Над сворой псов и палачей,

Для нас все так же солнце станет

Сиять огнем своих лучей.

Это есть наш последний

И решительный бой.

С Интернационалом

Воспрянет род людской.

ЭЖЕН ПОТЪЕ

Париж, июнь 1871 года

Р. Гуттузо. Девушка, поющая «Интернационал».

«СЛЕДУЙ СВОЕЙ ДОРОГОЙ…»

В те времена лишь ничтожное меньшинство даже внутри рабочего класса доросло до социализма, а среди самих социалистов социалисты духе научной теории Маркса, в духе «Коммунистического Манифеста», были в свою очередь меньшинством. Основная масса рабочих, поскольку она вообще пробудилась для политической жизни, застряла в тумане сентиментально-демократических пожеланий столь характерных для революционного движения 1848 года с его прологом и эпилогом. Одобрение толпы, популярность были для Маркса доказательством что человек попал на ложный путь, и любимой его поговоркой были гордые слова Данте: «Segui il tuo corso, е lascia dir le genti!» («Следуй своей дорогой, пусть люди говорят, что угодно!»)

Как часто цитировал он этот стих, которым заканчивается и его предисловие к «Капиталу»!..

И он не дал сбить себя со своего пути, В противоположность принцу из «Тысячи и одной ночи», потерявшему победу и награду за нее только потому что он стал трусливо оглядываться, испугавшись шума и призраков вокруг себя, — Маркс шел вперед, устремив взор к сияющей впереди цели…

Он ненавидел популярность, и погоня за популярностью повергала его прямо в ярость, К краснобая он испытывал омерзение — и горе тому, кто в его присутствии отделывался фразами. Тут он был неумолим. «Фразер» было в его устах самым бранным слоном, и кого он раз назвал фразером, с тем он порывал навсегда. «Надо мыслить логически и ясно выражать свою мысль», внушал он нам, «молодым», при каждом удобном случае и заставлял нас учиться.

К тому времени была построена великолепная читальня Британского музея с ее неисчерпаемыми книжными сокровищами, и туда-то, где сам он проводил целые дни, Маркс гнал и нас.

Учиться! Учиться! Таков был категорический наказ, который он часто внушал нам, но который заключался уже в его личном примере и даже в одном лишь зрелище этой постоянной могучей работы великого ума…

Если когда-либо можно было применить к кому-нибудь слова Бюффона «стиль — это человек», то именно к Марксу. Стиль Маркса — это Маркс. Такой до мозга костей правдивый человек, который не знал другого культа, кроме культа истины, который в одну минуту мог отбросить с трудом добытые, ставшие ему дорогими теоретические выводы, лишь только он убеждался в их неправильности, должен был и в своих книгах показать себя таким, каким он был. Неспособный к лицемерию, неспособный к притворству и к позе, он всегда был самим собой как в своих произведениях, так и в своей жизни…

Стиль Маркса — это именно сам Маркс. Его упрекали за то, что он пытался втиснуть как можно больше содержания в наименьшее количество слов, но в этом именно и сказывается Маркс.

Маркс чрезвычайно ценил ясность и точность выражения. Гёте, Лессинга, Шекспира, Данте, Сервантеса, которых он читал почти ежедневно, он считал своими учителями в области слова…

Там, где требовалось признать чужие заслуги, Маркс был самым великодушным и справедливым человеком. Он был слишком велик, чтобы завидовать и ревновать, слишком велик, чтобы быть тщеславным. Но зато фальшивое величие, поддельную славу, которой щеголяют бездарность и пошлость, он ненавидел смертельно, как всякую фальшь и ложь.

Среди известных мне людей — великих, малых и средних — Маркс был одним из немногих, совершенно лишенных всякого тщеславия. Он был для этого слишком велик и слишком силен, да и, пожалуй, слишком горд. Он никогда не становился в позу и был всегда самим собой. Он, как дитя, был неспособен носить маску и притворяться. Кроме тех случаев, когда этому препятствовали соображения общественного или политического порядка, он всегда высказывал свои мысли и чувства полностью, не считаясь ни с чем. Когда же обстоятельства требовали сдержанности, он проявлял такую, чуть ли не детскую неловкость, что часто забавлял этим своих друзей.

Маркс был исключительно правдивым человеком, это была воплощенная правда. Стоило взглянуть на него, чтобы тотчас же понять, с кем имеешь дело. В «цивилизованном» обществе с его перманентным военным положением не всегда, конечно, можно говорить правду — это значило бы отдаться в руки врага или обречь себя на изгнание из общественной жизни. Но если не всегда можно говорить правду, то отсюда еще не следует, что нужно лгать. Я не всегда могу сказать то, что чувствую и думаю, но это не значит, что я должен или обязан говорить то, чего я не чувствую и не думаю. Первое — это благоразумие, второе — лицемерие. Маркс никогда не лицемерил. Он был просто неспособен на это, так же как неспособно на это невинное дитя. «Мое большое дитя», часто называла его жена, а лучше ее никто не знал и не понимал Маркса, даже Энгельс. И действительно, бывая в «обществе», в котором придавалось значение внешним манерам и приходилось себя сдерживать, наш Мавр в самом деле становился большим ребенком и мог смущаться и краснеть…

Провести воскресенье в Хэмпстед-Хис было для нас самым большим удовольствием. Всю неделю дети только об этом и говорили, да и мы, взрослые, старики и молодежь, радовались этой прогулке. Уже само путешествие туда было праздником. Девочки были хорошие ходоки, проворные и неутомимые, как котята. От Дин-стрит, где жил Маркс, — в нескольких шагах от Чёрч-стрит, где поселился я, — было туда добрых полтора часа ходьбы, и обычно мы уже около одиннадцати часов утра пускались в путь. Иной раз, правда, мы выходили позже: в Лондоне не любят рано вставать, а привести все в порядок, собрать детей и уложить корзину — на это всегда уходило некоторое время.

…Самый поход совершался по большей части в следующем порядке. В авангарде шел я с двумя, девочками, то рассказывая им всякие истории, то занимаясь гимнастикой на ходу, то собирая полевые цветы, которые в те времена были там еще не так редки, как теперь. За нами шел кое-кто из друзей. Затем следовали главные силы: Маркс с женой и каким-нибудь воскресным гостем, требовавшим известного внимания. Шествие замыкала Ленхен с самым голодным из гостей, который помогал ей нести корзину. Если общество было многочисленнее, оно распределялось между различными частями походной колонны. Понятно само собой, что походный порядок мог изменяться в зависимости от настроения и обстоятельств.

Придя в Хэмпстед-Хис, мы прежде всего выбирали себе место стоянки, причем по возможности учитывались условия чайного и пивного снабжения.

К. Маркс. 1861 год.

Но, подкрепившись питьем и едой, все участники прогулки выбирали себе местечко поудобнее, чтобы полежать или посидеть, и, если не предпочитали соснуть, вынимали из карманов купленные по дороге воскресные газеты; тут начиналось чтение и обсуждение политических вопросов, между тем как дети, быстро находившие себе товарищей, играли в прятки в кустах.

Но в эту идиллию необходимо было внести и некоторое разнообразие: и вот устраивались бег вперегонки, борьба, метание камней и всякие другие виды спорта. В одно из воскресений мы открыли поблизости каштановое дерево со спелыми каштанами. «Посмотрим, кто больше всех собьет!» — крикнул кто-то.

С криками «ура» все принялись за работу. Мавр пришел в настоящую ярость, но, к сожалению, он не был специалистом по сбиванию каштанов. Однако он был неутомим, как и мы все. И только тогда, когда под исступленные крики триумфа был сбит последний каштан, бомбардировка прекратилась. Маркс больше недели не мог двинуть правой рукой. Со мной дело обстояло не лучше.

Но самым большим «treat» (удовольствием) было общее катание на осликах. Сколько тут было смеха и ликования! Какие забавные сценки! Как веселился Маркс! Он забавлял и себя и нас — нас вдвойне: во-первых, своим более чем примитивным умением ездить верхом, а во-вторых, тем фанатизмом, с каким он утверждал свою виртуозность в этом искусстве. Виртуозность состояла в том, что он, еще будучи студентом, взял несколько уроков верховой езды, — Энгельс уверяет, что он не пошел дальше третьего урока, — и что во время своих поездок в Манчестер, раз в семь лет, он выезжал на почтенном Росинанте, по всей вероятности правнуке той смирнейшей кобылы, которую блаженной памяти Фриц[22] подарил доброму Геллерту.

По дороге домой из Хэмпстед-Хис бывало всегда очень весело, хотя уже миновавшее удовольствие обычно будит в нас менее радостное чувство, чем удовольствие, которое еще только предстоит. Против меланхолии, для которой, впрочем, у нас по большей части бывало достаточно оснований, мы были застрахованы нашим неисчерпаемым юмором. Для нас не существовало нудных эмигрантских забот — тому, кто принимался жаловаться, тотчас же настойчиво напоминали об общественных обязанностях.

Походный порядок на обратном пути менялся. Набегавшиеся за день дети составляли арьергард вместе с Ленхен, которая теперь, когда корзина уже была пуста и сама она шла налегке, могла заняться ими. Обыкновенно мы затягивали какую-нибудь песню. Политические песни пели редко, а чаще всего пели народные, преимущественно чувствительные песни, и — это сущая правда — «патриотические» песни об «отечестве», как например: «О Страсбург, Страсбург, дивный город!», — эту песню особенно любили. Или же дети пели нам негритянские песни и плясали при этом, если только их ноги успевали к тому времени немножко отдохнуть. О политике в походе запрещалось говорить, так же как и об эмигрантской нужде. Зато много беседовали о литературе и искусстве, и тут Марксу представлялся случай проявить свою исключительную память. Он декламировал длинные отрывки из «Божественной комедии», которую знал наизусть почти целиком. Читал он также сцены из Шекспира, причем его жена, превосходный знаток Шекспира, часто сменяла его…

ВИЛЬГЕЛЬМ ЛИБКНЕХТ,

из «Воспоминаний о Марксе»

К. Маркс, Ф Энгельс и дочери Маркса —

Женни, Элеонора и Лаура.

В ГОСТЯХ У МАРКСА

…Вскоре мой извозчик остановился перед домом, в котором жил Маркс. В дверях появился старик. Он был похож на величественного патриарха.

Подойдя робко и почтительно, я представился как делегат Испанской федерации Интернационала. Старик обнял меня, поцеловал в лоб и, заговорив по-испански, повел меня в дом. Это был Карл Маркс.

Собралась его семья, и он сам с пленительной любезностью подал ужин. Потом мы пили чай и пространно беседовали о революционных идеях, о пропаганде, организации, причем Маркс выразил свое удовлетворение достижениями в Испании.

Исчерпали ли мы тему разговора или мой почтенный собеседник хотел следовать особой склонности, но он заговорил об испанской литературе, которую, оказалось, отлично знал. Я был поражен тем, что он сказал о нашем старинном театре, историю и развитие которого он постиг в совершенстве. Кальдерон, Лопе де Вега, Тирео де Молина — эти великие мастера, по его мнению, не только испанского, но и европейского театра — были охарактеризованы им в сжатых и, на мой взгляд, безошибочных суждениях.

В присутствии этого великого человека я чувствовал себя ничтожным. Тем не менее, сделав почти героическое усилие, чтобы не показаться жалким невеждой, я сопоставил, как это принято, Кальдерона с Шекспиром и заговорил о Сервантесе. Обо всем этом Маркс говорил исключительно ярко и восхищался гениальным ламанчским гидальго.

Надо заметить, что разговор происходил на испанском языке, которым Маркс хорошо владел, но произношение у него было неправильное, большей частью по вине наших жестких «кх», «хх» и «р».

На рассвете он проводил меня в предназначенную мне квартиру.

На следующее утро я был представлен дочерям Маркса, а потом разным делегатам и другим лицам.

Старшая дочь Маркса, исключительно красивая девушка, не была похожа ни на один виденный мною образец женской красоты. Она знала испанский язык, но, как и ее отец, произносила слова не совсем пр вильно. Чтобы послушать правильное произношение, она попросила меня прочесть что-нибудь вслух. Я по дошел к большой библиотеке и вынул «Дон-Кихота» и собрание драм Кальдерона. Из первой книги я прочел речь Дон-Кихота к пастухам, из второй — возвышенные звучные стихи из драмы «Жизнь есть сон», признанные перлами испанского языка и блистательнейшим выражением человеческой мысли. Я стал было пояснять их, но это оказалось излишним: моя юная собеседница обладала достаточным образованием и тонкостью чувств, она обнаружила это, прибавив к моему изложению множество метких замечаний, каких мне никогда не приходилось слышать.

Когда я выразил желание отправить телеграмму а Валенсию о моем благополучном приезде в Лондон, мне дали в проводники младшую дочь Маркса. Легкость, с которой эта услуга неизвестному иностранцу была поручена девушке, совершенно не соответствовала обычаям испанской буржуазии, и я был чрезвычайно восхищен этим.

Эта девушка, вернее, девочка, настоящая красавица, веселая и смеющаяся, воплощение юности и очарования, не знала испанского языка. Она прекрасно говорила по-английски и по-немецки, но французский, на котором я кое-как мог объясняться, знала плохо. И вот каждый раз, когда она или я отвечали невпопад и говорили вздор, мы хохотали так непосредственно, так искренне, как будто бы мы давно и хорошо были знакомы друг с другом…

АНСЕЛЬМО ЛОРЕНЦО,

из «Воспоминаний о I Интернационале»

О дружбе

Единомыслие создает дружбу.

Демокрит

…я вступаю в дружбу лишь с очень немногими, но зато дорожу ею.

К. Маркс

Старинные предания рассказывают о разных трогательных примерах дружбы. Европейский пролетариат может сказать, что его наука создана двумя учеными и борцами, отношения которых превосходят все самые трогательные сказания древних о человеческой дружбе.

В. И. Ленин

ЭНГЕЛЬС-МАРКС

Ф. Энгельс. 60-е годы.

К. Маркс. 1867 год.

…Но горе гению, если он в гордой независимости и недоступности противопоставляет себя буржуазному обществу, если он предсказывает и подготовляет его близкую гибель, раскрывая тайну этой гибели в самых глубоких истоках его бытия; горе ему, если он кует оружие, которое нанесет смертельный удар этому обществу. Для такого гения у буржуазного общества нет ничего, кроме мучений и пыток; они с виду, может быть, и не кажутся столь грубыми, но внутренне они еще более жестоки, чем мученический крест древности и костры средневековья.

Ни один из гениальных людей XIX века не испытал в большей степени такого удела, чем гениальнейший из всех — Карл Маркс. Уже в первое десятилетие его общественной деятельности ему приходилось бороться с повседневной нуждой, а с переселением в Лондон его встретило изгнание со всеми своими ужасами. Но поистине прометеевская участь постигла его тогда, когда, достигнув вершины путем неустанных усилий и в полном смысле в расцвете своих жизненных сил, он был на годы и десятилетия захвачен пошлой жизненной нуждой, удручающими заботами о насущном хлебе. До самой смерти ему не удалось обеспечить себе хоть сколько-нибудь сносное существование в буржуазном обществе.

При этом Маркс был весьма далек от того, что филистеры называют в пошлом, ходячем смысле «гениальным» образом жизни. Его гигантской силе соответствовало и гигантское прилежание. Чрезмерная работа днем и ночью уже рано начала подтачивать его некогда железное здоровье. Потерю способности к труду Маркс считал смертным приговором для каждого человека, если он не животное по своей натуре; он говорил это с полной убежденностью. Когда ему пришлось несколько недель пролежать в тяжелой болезни, он писал Энгельсу: «За это время своей полной неработоспособности я прочел физиологию Карпентера, Лорда — то же, учение о тканях Кёлликера, анатомию мозговой и нервной системы Шпурцгейма, о клетках — Шванна и Шлейдена». И при всем своем неутомимом исследовательском духе Маркс всегда помнил слова, сказанные им в юности, что писатель не должен работать для того, чтобы зарабатывать, а должен зарабатывать для того, чтобы работать. Но Марксу всегда была знакома «повелительная необходимость работы для заработка».

Но все его усилия разбивались о злобу, ненависть или, в лучшем случае, страх враждебного ему мира. Даже те немецкие издатели, которые в других случаях разрешали себе жест независимости, пугались имени пресловутого «демагога». Все немецкие партии з одинаковой мере клеветали на него, и везде, где выступали чистые очертания его облика среди искусственно созданного тумана, гнусная интрига систематического замалчивания делала свое дело. Никогда величайший мыслитель не оставался так долго совершенно вне поля зрения своего народа, как это было с Марксом…

То, что раньше было известно только в общих чертах, обнаруживается в потрясающих подробностях в письмах Маркса к Энгельсу; он пишет о том, как ему раз пришлось сидеть дома за неимением одежды и сапог; как в другой раз у него не было нескольких пенсов, чтобы купить писчей бумаги или чтобы прочесть газеты; как однажды он бегал по городу за почтовыми марками, чтобы послать рукопись издателю. Ко всему этому присоединялась вечная грызня с лавочниками, с которыми он не имел возможности своевременно расплачиваться за самое необходимое, не говоря уже о домохозяине, ежеминутно грозившем описать его вещи; завершением всего был в качестве постоянного прибежища ломбард. Ростовщические проценты ломбарда отнимали у Маркса последнее, что могло отпугнуть призрак нужды от порога его дома.

А нужда не только появлялась у порога, но часто сидела и за столом Маркса. Привыкшая с детства к жизни, свободной от всяких материальных забот, жена Маркса, благороднейшая женщина, иногда падала духом под ударами и стрелами яростной судьбы и не раз призывала смерть на себя и своих детей. В письмах Маркса слышатся отголоски домашних разногласий, и он порой думал, что женитьба — величайшая глупость для людей с идейными стремлениями, так как она связывает жизнь мелкими домашними заботами. Но даже в тех случаях, когда жалобы жены беспокоили его, он извинял и оправдывал ее: ей гораздо тяжелее, говорил он, выносить неописуемые унижения, муки и ужасы, чем ему, особенно потому, что для нее невозможно бегство в храм науки, спасавшее его. Но в одинаковой степени тяжело было обоим родителям видеть, как ограничены были невинные радости юных лет для их детей.

Такая судьба высокого духа печальна уже сама по себе; но она поднимается поистине на трагическую вершину, оттого что Маркс добровольно брал на себя свой мученический подвиг, длившийся целыми десятилетиями. Он отклонял всякий соблазн компромиссов, хотя имел полную возможность без какого бы то ни было урона для чести укрыться в гавани буржуазной профессии. Все, что нужно сказать об этом, Маркс сказал просто, без всяких высокопарных фраз: «Несмотря ни на какие препятствия, я буду идти к своей цели и не позволю буржуазному обществу превратить себя в машину для выделки денег». Этого Прометея приковали к скале не цепи Гефеста, а его собственная железная воля, которая с непогрешимостью магнитной стрелки указывала на высшие цели человечества. Все его существо было гибкой сталью. Самое поразительное то, что иногда в одном и том же письме Маркс, казалось бы, совершенно придавленный жесточайшей нуждой, вдруг с поразительной эластичностью ободрялся духом и решал труднейшие проблемы с душевным спокойствием мудреца, чье мыслящее чело не омрачено ни малейшими заботами.

Все же Маркс очень больно ощущал удары со стороны буржуазного общества. Было бы нелепым стоицизмом спрашивать: какое значение имеют муки, выпавшие на долю Маркса, для гения, который получает свое право на признание впервые только у потомства? Насколько пошло литературное тщеславие, жаждущее видеть свое имя по возможности каждый день напечатанным в газете, настолько же всякой творческой силе необходим надлежащий простор для ее проявления, необходимо черпать энергию для новых творений из пробуждаемого ею отклика. Маркс — не ходульный болтун из плохой драмы или романа, он — жизнерадостный человек, каким был и Лессинг, и ему было не чуждо то настроение, в котором умирающий Лессинг писал своему старейшему другу молодости: «Вы, я полагаю, не считаете меня человеком, жаждущим похвал. Но та холодность, с которой свет показывает некоторым людям, что они ему ничем не могут угодить, если и не убивает, то, во всяком случае, действует леденящим душу образом». Такая же горечь звучит в словах Маркса, написанных накануне того дня, когда ему исполнилось пятьдесят лет: Полвека за плечами, и все еще бедняк! Он сказал однажды, что лучше бы ему лежать на сто саженей под землей, чем прозябать, как он прозябает. А в другой раз у него вырвался крик отчаяния, что он не пожелал бы и злейшему врагу попасть в такую трясину, в какой он завяз вот уже два месяца, испытывая при этом величайшую ярость от того, что от дрязг у него притупляется разум и подрывается работоспособность.

Маркс не сделался, конечно, «плаксой», как он в шутку иногда говорил о себе, и Энгельс имел основание утверждать, что друг его никогда не впадал в уныние. Но если Маркс любил называть себя суровой натурой, то еще более суровым он становился в горниле несчастья. Ясное небо, расстилавшееся над его юношескими работами, все более заволакивалось тяжелыми грозовыми тучами, мысли его сверкали из-за них подобно молниям, а суждения его о врагах и часто даже о друзьях приобретали резкость, оскорблявшую не только слабых духом.

Все же тот, кто ругает его за это холодным, как лед, демагогом, ошибается не меньше, — но, конечно, и не больше, — чем люди с унтер-офицерскими душами, которые видят в этом великом борце только сверкающую на плацпараде куклу в начальническом мундире.

Однако победой в жизни Маркс обязан не только своей огромной силе. По всем человеческим расчетам он все-таки в конце концов был бы так или иначе побежден обстоятельствами, если бы не обрел в лице Энгельса друга, о самоотверженной преданности которого можно составить себе ясное представление только теперь, после выхода в свет их переписки…

Они очень отличались друг от друга уже по внешности. Энгельс был светловолосый тевтон, высокий, с английскими манерами, как пишет о нем один наблюдатель, всегда тщательно одетый, вымуштрованный дисциплиной не только казармы, но и конторы. Он говорил, что ему легче организовать какую-нибудь отрасль управления с шестью приказчиками, чем с шестьюдесятью правительственными советниками, которые не умеют даже четко писать и так все перепутают в книгах, что потом сам черт в них не разберется. Но при всей респектабельности члена манчестерской биржи, среди занятий и развлечений английской буржуазии, травли лисиц и рождественских пиров Энгельс оставался идейным работником и борцом. В своем домике на далекой окраине города он скрывал свое сокровище — простую ирландскую девушку. С нею он отдыхал от надоедавших ему пошлых людей.

Маркс в противоположность ему был приземистый, коренастый человек. Сверкающие глаза и черная, как смоль, львиная грива выдавали его семитское происхождение. Он мало заботился о своей внешности. Измученный семейными заботами, Маркс жил вдали от общественных развлечений мировой столицы. Поглощавшая его умственная работа, продолжавшаяся до глубокой ночи, едва оставляла ему время наскоро пообедать и пожирала его физические силы. Маркс был неутомимый мыслитель, и мышление было для него высшим наслаждением; в этом отношении он истинный наследник Канта, Фихте и в особенности Гегеля. Маркс часто повторял слова Гегеля: «Даже преступная мысль злодея возвышеннее и значительнее, чем все чудеса неба». Однако в отличие от этих философов мысль беспрерывно толкала Маркса к действию. Он был непрактичен в мелочах, но практичен в великих делах. Совершенно беспомощный в тех случаях, когда приходилось справляться с собственным маленьким хозяйством, Маркс с несравненным талантом умел вербовать армию и руке водить армией, которая должна совершить переворот в мире…

Энгельс всегда признавал превосходство гения Маркса и считал себя лишь второй скрипкой в их общем деле. Все же он никогда не был только истолкователем и помощником Маркса; он — самостоятельный соратник Маркса, не подобный ему, но равный с ним по силе ума. О том, — что Энгельс в начале их дружбы давал в одной существенной области знания больше, чем получал, свидетельствует сам Маркс в письме к Энгельсу двадцать лет спустя: «Ты знаешь, — писал он, — что, во-первых, все у меня приходит поздно и что, во-вторых, я всегда следую по твоим стопам». Энгельс благодаря легкости своего вооружения двигался гораздо быстрее; взгляд его был достаточно проницателен, чтобы сразу проникнуть в суть какого-нибудь вопроса или положения, но не настолько глубок, чтобы сразу же обозреть всякие «но» и «однако», которыми осложнены все важные решения. Этот недостаток составляет большое преимущество для людей действия, и Маркс не принимал никаких политических решений, не посоветовавшись с Энгельсом, который всегда умел попасть в точку.

Но по этой же причине в теоретических вопросах, с которыми Маркс тоже постоянно обращался к Энгельсу, советы Энгельса были менее плодотворны, чем в политике. Тут Маркс шел всегда впереди своего друга. В особенности он оставался глух к совету, на котором Энгельс часто настаивал, убеждая Маркса скорее закончить свой главный научный труд. «Будь хоть раз менее добросовестен по отношению к своей собственной работе, — советовал Энгельс, — для этой паршивой публики она все еще слишком хороша. Главное, чтобы вещь была написана и вышла в свет; слабые стороны, которые тебе бросаются в глаза, ослы и не заметят». В этих словах сказался подлинный Энгельс, как подлинный Маркс сказался в том, что он отверг совет друга…

Еще весной 1854 г. Энгельс подумывал о том, не вернуться ли ему в Лондон, к писательской работе, но это колебание было последним. С тех пор он принял решение прочно запрячься в ненавистное ярмо не только для того, чтобы помочь другу, но и с тем, чтобы сохранить для партии ее лучшую умственную силу. Лишь во имя этого Энгельс и принес свою жертву, а Маркс ее принял. Для того, чтобы предложить, и для того, чтобы принять такую жертву, нужен одинаково высокий дух.

Прежде чем Энгельс спустя много лет сделался участником фирмы, он был простым приказчиком в ней и тоже не очень-то благоденствовал. Но с первого же дня переселения в Манчестер он стал помогать Марксу и никогда не уставал делать это и впоследствии. Билеты в один, пять и десять, а потом и в сто фунтов стерлингов отправлялись в Лондон непрерывно. Энгельс никогда не терял терпения, хотя оно и подвергалось иногда тяжкому испытанию, более тяжкому, чем это было необходимо, вследствие весьма, по-видимому, слабых хозяйственных способностей Маркса и его жены. Энгельс едва покачал головой, когда Маркс однажды забыл сумму выданного на его имя векселя, а потом был неприятно поражен, когда наступил срок платежа. В другой раз, когда Энгельсу опять пришлось выручать их из хозяйственных затруднений, жена Маркса из ложной деликатности молчала об одной крупной сумме, надеясь постепенно покрыть ее из расходных денег, и вследствие этого, несмотря на все усилия со стороны Энгельса, снова началось старое бедствие. Энгельс предоставил своему другу в некотором смысле фарисейское удовольствие поговорить о «глупости женщин», «очевидно постоянно нуждающихся в опеке», а сам ограничился добродушной просьбой: постарайся только, чтоб этого впредь не случалось.

Энгельс не только отдал себя ради Маркса в кабалу повседневной работы в конторе и на бирже, но и приносил ему большей частью в жертву свой вечерний досуг до глубокой ночи. Вначале это нужно было для того, чтобы исправить за Маркса корреспонденции в «New-YorK Daily Tribune» или же переводить их с немецкого, так как Маркс еще недостаточно хорошо владел английским, чтобы выступать с ним как писатель. Но и потом, когда первоначальная причина отпала, Энгельс все же продолжал свое негласное сотрудничество.

Но это еще ничто с сравнении с величайшей жертвой, которую принес Энгельс, отказавшись от научного творчества настолько, насколько это было возможно при его беспримерной работоспособности и большом даровании…

Судьба Энгельса была таким образом тоже трагична. Но Энгельс никогда не сетовал на нее: он был так же чужд сентиментальности, как и его друг. Он всегда считал величайшим счастьем своей жизни то, что стоял сорок лет рядом с Марксом, хотя его и затмевала более мощная фигура друга. Он даже не испытывал запоздавшего удовлетворения, когда после смерти Маркса занимал в течение десятилетия первое место в международном рабочем движении и был в нем, бесспорно, первой скрипкой. Напротив, Энгельс считал, что ему придают большее значение, чем он заслуживает.

Оба друга целиком растворялись в общем деле; каждый приносил делу без всякого ропота или хвастовства не тождественную, но одинаково большую жертву. Их дружба сделалась союзом, не имеющим себе подобного во всей истории.

Ф. МЕРИНГ,

из книги «Карл Маркс. История его жизни»

Рисунок Ядзевского

«Книги — мои рабы и должны служить мне, как я хочу», — говорил К. Маркс.

СТРАСТЬ, ЧУЖДАЯ ТРЕВОГИ

…Когда мужчины приехали с вокзала, то вместо ожидаемого мрачного революционера мок, мать приветствовал веселый, элегантный господин, приятный рейнский говор которого сразу же произвел на нее впечатление чего-то особенно родного. Под густыми седыми волосами блестели молодью темные глаза, и юношеская свежесть чувствовалась и его движениях и в его речи. Он не позволил моему отцу делать хотя бы малейшие намеки на политические темы, заявив при этом; «Это не для молодых дам, об этом мы поговорим как-нибудь потом». В первый же вечер его беседа была так увлекательна, настолько полна остроумия и веселья, что время пролетело совершенно незаметно.

Это были как раз первые дни страстной недели, и мои родители просили, чтобы он обязательно прослушал с ними в страстную пятницу «Страсти по Матфею» Баха. Но Маркс, хотя он и был большим поклонником музыки и особенно почитал Баха, с сожалением отказался от этого, так как предполагал уехать самое позднее в великий четверг.

Все же он пробыл в Ганновере четыре недели[23], и мои родители всегда с таким удовольствием вспоминали об этих днях, так долго хранили в памяти все разговоры и различные подробности, что это время, не тронутое серым покровом забвения, выделялось, среди повседневной жизни, как озаряемая светом вершина…

Не только в домашней обстановке, но и в кругу знакомых моих родителей Маркс был мил и любезен, принимал во всем участие, и, когда кто-нибудь особенно нравился ему или когда он слышал оригинальное замечание, он прикладывал к глазу свой монокль и весело, с живым интересом смотрел на этого человека.

Он был несколько близорук, но очки носил только при длительном чтении или письме. С особенной радостью вспоминали мои родители беседы с Марксом в ранние утренние часы, во время которых им никто не мешал. Поэтому моя мать вставала очень рано, чтобы по возможности до завтрака освободиться от всех хозяйственных забот. Иногда они часами сидели за кофе, и мой отец, всегда сожалел, что из-за врачебной практики он был вынужден рано уходить из дому.

Помимо вопросов, связанных с внутренними переживаниями и обстоятельствами жизни этого благородного, любезного и выдающегося человека, в разговоре затрагивались все области искусства, науки, поэзии и философии. Обо всем этом Маркс говорил, не впадая в поучительный тон. Моя мать очень интересовалась философией, хотя самостоятельно не занималась ею и не освоила ее глубоко. Маркс говорил с ней о Канте, Фихте, Шопенгауэре, иногда также и о Гегеле, восторженным приверженцем которого он был в своей молодости.

Правда, по поводу Гегеля он говорил, что, по словам самого Гегеля, ни один из его учеников не понял его, кроме Розенкранца, да и тот понял неправильно…

Сентиментальность, эта карикатура на истинное чувство, глубоко претила Марксу. При случае он цитировал слова Гёте: «Я никогда не был высокого мнения о сентиментальных людях, в случае каких-нибудь происшествий они всегда оказываются плохими товарищами». Очень часто, когда при нем кто-нибудь проявлял преувеличенную чувствительность, он приводил стихи Г ейне:

Раз барышня стояла

Над морем в поздний час

И горестно вздыхала,

Что солнца луч погас.

Маркс лично знал Гейне и посетил несчастного поэта в Париже в последний период его болезни. Гейне как раз перестилали постель, когда вошел Маркс; он был так болен, что к нему едва можно было прикасаться, сиделки поэтому несли его в кровать на простыне. Гейне, которого даже в этот момент не оставил его юмор, совсем слабым голосом приветствовал Маркса; «Видите, дорогой Маркс, дамы все еще носят меня на руках».

По мнению Маркса, чудесные песни Гейне о любви были лишь плодом его творческого воображения. Он никогда не испытал счастливой любви и меньше всего нашел счастья в своем браке. Его стихи:

Чем свет его вешать на площадь вели,

А в семь его сняли — в могилу снесли.

А в восемь она как ни в чем не бывало,

Вино попивая, с другим хохотала… —

как нельзя больше подходят к его собственной кончине…

К. Маркс со старшей дочерью Женни. 1869 год.

Дружбу Маркс считал священной. Однажды один посетивший его партийный товарищ позволил себе сделать замечание по адресу Фридриха Энгельса, что последний как состоятельный человек мог бы сделать больше для освобождения Маркса от тяжелых материальных забот. Тогда Маркс резко перебил его: «Между Энгельсом и мной существуют такие близкие и задушевные отношения, что никто не вправе вмешиваться в них». То, с чем он не соглашался, он в большинстве случаев опровергал в шутливой форме, да и вообще он никогда не прибегал к грубому орудию защиты и даже в самой ожесточенной борьбе пускал в ход тонкое лезвие кинжала, которое, однако, очень метко разило врага…

Маркс всегда был весел, любил пошутить и посмеяться и считал неуместными бестактные требования случайных собеседников рассказать что-нибудь о его учении, на это он никогда не соглашался. В семейном кругу он называл подобную назойливость праздным любопытством. Но это случалось довольно редко.

Однажды один господин спросил его, кто же будет чистить сапоги в государстве будущего. Маркс с досадой ответил: «Это будете делать вы!» Бестактный господин смущенно замолчал. Это был, вероятно, единственный случай, когда Маркс потерял терпение…

Разные партийные товарищи, часто из самых отдаленных городов, посещали Маркса, и он принимал их в своей комнате. Частенько завязывались длинные беседы на политические темы, которые затем продолжались в кабинете моего отца…

Не только в области науки и изобразительного искусства, но и в области поэзии у Маркса был тончайший вкус, его начитанность и память были одинаково поразительны. Он не только разделял восхищение моего отца великими поэтами греческой классической древности, а также Шекспиром и Гёте, но к его любимцам принадлежали и такие поэты, как Шамиссо и Рюккерт. Из Шамиссо он цитировал трогательное стихотворение «Нищий и его собака». У Рюккерта он восторгался искусством языка, ему нравились также его «Макамы Харири», мастерски переведенные с персидского; по своей оригинальности они вряд ли могут быть сравнимы с чем-либо другим. Много лет спустя он подарил их моей матери на память об этом времени…

Маркс находил, что Тургенев необычайно верно изобразил своеобразие русского народа с его славянской сдержанной эмоциональностью. Он считал, что вряд ли кто из писателей превзошел Лермонтова в описании природы, во всяком случае, редко кто достигал такого мастерства. Из испанцев он особенно любил Кальдерона. У него были с собой некоторые произведения Кальдерона, и он часто читал их вслух…

В нашей квартире была очень большая комната в пять окон, в которой занимались музыкой и которая называлась залом. Но друзья дома называли эту комнату Олимпом, потому что по стенам ее стояли копии античных бюстов греческих богов. Над всеми ими возвышался превосходящий всех по размерам Зевс из Отриколи.

Мой отец считал, что Маркс очень похож на этого Зевса, и многие были согласны с ним. У обоих могучая голова с целой копной курчавых волос, великолепный лоб со складкой мыслителя, повелительное и в то же время доброе выражение лица. Мой отец находил у Маркса, как и у своих любимых олимпийцев, бодрое и жизнеутверждающее спокойствие души, которой бы ли чужды всякая рассеянность и смятение. Он часто вспоминал один меткий ответ Маркса на брошенный упрек, что «классические боги — символ вечного покоя, чуждого страсти». «Наоборот, — сказал он, — у них вечная страсть, чуждая тревоги».

ФРАНЦИСКА КУГЕЛЬМАН,

из «Воспоминаний о Марксе»

«…ПЕРЕЙДЕМ К РОССИИ!»

Не знаю, сообщал ли я Вам, что с начала 1870 г. мне пришлось самому заняться изучением русского языка, на котором я теперь читаю довольно бегло. Это вызвано тем, что мне прислали из Петербурга представляющую весьма значительный интерес книгу Флеровского о «Положении рабочего класса (в особенности крестьян) в России» и что я хотел познакомиться также с экономическими (превосходными) работами Чернышевского (в благодарность приговоренного 7 лет тому назад к сибирской каторге). Результат стоит усилий, которые должен потратить человек моих лет на овладение языком, так сильно отличающимся от классических, германских и романских языков. Идейное движение, происходящее сейчас в России, свидетельствует о том, что глубоко в низах идет брожение. Умы всегда связаны невидимыми нитями с телом народа.

К. МАРКС,

из письма З. Мейеру, 21 января 1871 года

…Во время пребывания моего в Лондоне я сошелся там с неким Карлом Марксом, одним из замечательнейших писателей по части политической экономии и одним из наиболее разносторонне образованных людей в целой Европе. Лет пять тому назад этот человек вздумал выучиться русскому языку; а выучившись русскому языку, он случайно натолкнулся на примечание Чернышевского к известному трактату Милля и на некоторые другие статьи того же автора. Прочитав эти статьи, Маркс почувствовал глубокое уважение к Чернышевскому, Он не раз говорил мне, что из всех современных экономистов Чернышевский представляет единственного действительно оригинального мыслителя, между тем как остальные суть только простые компиляторы, что его сочинения полны оригинальности, силы и глубины мысли и что они представляют единственные из современных произведений по этой науке, действительно заслуживающие прочтения и изучения; что русские должны стыдиться того, что ни один из них не позаботился до сих пор познакомить Европу с таким замечательным мыслителем; что политическая смерть Чернышевского есть потеря для ученого мира не только России, но и целой Европы, и т. д. и т. д. Хотя я и прежде относился с большим уважением к трудам Чернышевского по политической экономии, но моя эрудиция по этому предмету была недостаточно обширна, чтобы отличить в его творениях мысли, принадлежащие лично ему, от идей, позаимствованных им у других авторов. Понятно, что такой отзыв со стороны столь компетентного судьи мог только увеличить мое уважение к этому писателю. Когда же я сопоставил этот отзыв о Чернышевском как писателе с теми отзывами о высоком благородстве и самоотверженности его личного характера, которые мне случалось слышать прежде от людей, которые близко знали этого человека и которые никогда не могли говорить о нем без глубокого душевного волнения, то у меня явилось жгучее желание попытаться возвратить миру этого великого публициста и гражданина, которым, по словам того же Маркса, должна бы гордиться Россия. Мне казалась нестерпимой мысль, что один из лучших граждан России, один из замечательнейших мыслителей своего времени, человек, по справедливости принадлежащий к Пантеону русской славы, влачит бесплодное, жалкое и мучительное существование, похороненный в какой-то сибирской трущобе. Клянусь, что тогда, как и теперь, я бы охотно и не медля ни минуты поменялся с ним местами, если бы только это было возможно и если бы я мог возвратить этой жертвой делу отечественного прогресса одного из его влиятельнейших деятелей; я бы сделал это, не колеблясь ни минуты и с такой же радостною готовностью, с какой рядовой солдат бросается вперед, чтобы заслонить собственной грудью любимого генерала. Но это был неосуществимый романтический бред. А между тем в ту пору мне казалось, что есть другой, более практичный и удобоисполнимый способ помочь этому человеку[24]. Судя по моему собственному опыту в подобных обстоятельствах, а также и по некоторым другим известным мне случаям, я полагал тогда, что в этом предприятии не было ничего существенно невозможного; требовалась только некоторая доза смелой предприимчивости да немножко денег. Вследствие этого я вскоре письменно обратился за содействием к двум из моих личных петербургских друзей, которые и предложили мне взять у них нужную мне сумму, обязавшись принять ее от меня обратно в случае удачи и совершенно забыть о ней в случае неудачи. Когда же я проезжал через Петербург, то еще трое из моих тамошних приятелей дополнили немного эту сумму, простиравшуюся в целом до 1085 рублей.

Уезжая из Лондона, я даже не сказал, куда я еду, никому, кроме этих пяти человек, с которыми я списался ранее и от которых я взял деньги, да еще Элпидину в Женеве, которому мое намерение было известно ранее, вследствие некоторых случайных обстоятельств, о которых не стоит распространяться. Я не сказал о своей затее даже Марксу, несмотря на всю мою близость с ним и на всю мою любовь и уважение к этому человеку, так как я был уверен, что он сочтет ее сумасшествием и будет отговаривать меня от нее, а я не люблю отступать от раз задуманного мной дела.

Не будучи знаком ни с родственниками, ни со старыми друзьями Чернышевского по «Современнику», я не знал даже, где он именно находится. Не имея никаких знакомых в Сибири, ни даже рекомендательных писем, я вынужден был прожить в Иркутске почти целый месяц, прежде чем узнал, что мне было нужно. Это долговременное проживание в Иркутске в связи с некоторыми другими моими промахами, а также и с некоторыми не зависевшими от меня обстоятельствами обратили на меня внимание местной администрации. Еще более содействовала моей неудаче, если я не ошибаюсь, нескромность Элпидина, который проврался о моем отъезде сюда одному из правительственных сыщиков, проживавшему в Женеве. Как бы то ни было, но я был арестован и очутился в тюрьме в четвертый раз. Видя, что предприятие мое сорвалось, что мне лично угрожает не особенно приятная перспектива, а также замечая, что суд затягивается в долгий ящик в ожидании от меня известных признаний, которых я не считал себя вправе сделать, я решился бежать, но потерпел фиаско и должен был познакомиться с иркутским острогом[25].

Г. ЛОПАТИН,

из письма Н. Синельникову, 15 февраля 1873 года

…Перейдем к России! Во время революции 1848–1849 гг. не только европейские монархи, но и европейские буржуа видели в русском вмешательстве единственное спасение против пролетариата, который только что начал пробуждаться. Царя провозгласили главой европейской реакции. Теперь он — содержащийся в Гатчине военнопленный революции, и Россия представляет собой передовой отряд революционного движения в Европе.

К. МАРКС и Ф. ЭНГЕЛЬС,

из предисловия ко второму русскому изданию «Манифеста Коммунистической партии», 1882 год

Микеланджело. Старик.

«ОН ДО КОНЦА БЫЛ БОРЦОМ»

*

Из письма К. Маркса дочери Женни Лонге

7 декабря 1881 г.

Моя дорогая, хорошая Женничка!

Ты, конечно, понимаешь, что мне сейчас не до писем. Поэтому посылаю тебе только эти несколько строк. Так как я вообще еще не выхожу из своей комнаты, то доктора категорически запретили мне присутствовать на похоронах. Я покорился этому запрету еще потому, что дорогая покойница как раз накануне своей смерти[26] сказала сиделке по поводу несоблюдения какой-то церемонии: «Мы не придаем значения внешним формальностям!»…

Мне все еще приходится подвергаться татуированию йодом на груди, спине и пр., это при регулярном повторении вызывает довольно неприятное, мучительное жжение кожи. Эта процедура, которую проделывают только для того, чтобы предотвратить рецидив болезни в период выздоровления (фактически у меня остался только небольшой кашель), оказывает мне теперь большую услугу. Против душевных страданий существует лишь одно эффективное противоядие — физическая боль. Представь себе, с одной стороны, светопреставление, а с другой — человека с острой зубной болью!

Я теперь чрезвычайно рад, вспоминая о том, что, несмотря на все колебания, я все-таки решился по ехать в Париж! Дорого не только самое время, которое незабвенная провела с тобой и детишками… но и переживание ею этого времени снова в воспоминаниях в последний период ее болезни! Несомненно, что в этот период присутствие твое и детей не могло бы ее так развлекать, как мысли о вас!

Ее могила находится недалеко от могилы милого «Шарля»[27].

Для меня является утешением то, что силы оставили ее вовремя… Даже в последние часы — никакой борьбы со смертью: медленное угасание; ее глаза были выразительнее, красивее, лучезарнее, чем всегда!..

Целую много раз тебя и твоих «маленьких человечков».

Твой преданный отец К. М.

*

Из письма Элеоноры Маркс

Вильгельму Либкнехту

…Осенью 1881 года, когда наша дорогая мамочка была уже настолько больна, что лишь изредка вставала с постели, Мавр схватил тяжелое воспаление легких, принявшее такой скверный оборот потому, что он всегда запускал свои болезни. Врач (наш добрый друг Донкин) считал его почти безнадежным. Это было ужасное время. В первой большой комнате лежала наша мамочка, в маленькой комнате, рядом, помещался Мавр. Два эти человека, так привыкшие друг к другу, так тесно сросшиеся один с другим, не могли быть вместе в одной комнате.

Наша добрая старая Ленхен (ты знаешь, кем она была для нас) и я превратились в сиделок. Врач говорил, что своими заботами мы спасли Мавра. Как бы там ни было, я знаю только, что ни Ленхен, ни я ни разу не легли спать в течение трех недель. День и ночь мы были на ногах, а когда мы уже слишком уставали, мы ложились поочередно на часок.

Мавр еще раз одолел болезнь. Никогда не забуду я то утро, когда он почувствовал себя достаточно окрепшим, чтобы пройти в комнату мамочки. Вместе они снова помолодели, — это были любящая девушка и влюбленный юноша, вступающие вместе в жизнь, а не надломленный болезнью старик и умирающая старая женщина, навеки прощавшиеся друг с другом.

Мавр поправлялся и если еще не окреп вполне, то, во всяком случае, набирался сил.

Затем 2 декабря (1881 г.) умерла мамочка. Последние ее слова, — странно, что они были сказаны по-английски, — были обращены к ее «Карлу».

Когда приехал наш дорогой «Генерал» (Энгельс), он сказал — и это меня тогда почти ожесточило против него:

— Мавр тоже умер.

Это действительно так и было.

С жизнью мамочки ушла и жизнь Мавра. Он упорно боролся со своими недугами — он ведь до конца был борцом, — но он был сломлен. Общее состояние его здоровья все ухудшалось. Будь он эгоистичнее, он просто махнул бы на все рукой. Но для него существовало нечто, что было выше всего, — это была его преданность делу. Он пытался завершить свой великий труд и поэтому согласился поехать еще раз отдохнуть.

Весною 1882 года он отправился в Париж и Аржантёй, где я с ним встретилась. Мы провели с Женни и ее детьми несколько счастливых дней. Затем Мавр отправился на юг Франции и, наконец, в Алжир.

Во все время пребывания в Алжире, Ницце и Каннах его преследовала плохая погода. Из Алжира он писал мне длинные письма. Многие из них я потеряла, так как по его просьбе я пересылала их Женни, а она далеко не все вернула мне обратно.

Когда Мавр возвратился, наконец, домой, он был очень плох, и мы начали опасаться самого худшего. Осень и зиму он по совету врача провел в Вентноре, на острове Уайт. Здесь я должна упомянуть, что в то время я уехала, по желанию Мавра, со старшим сыном Женни Жаном (Джонни) на три месяца в Италию. В начале 1883 года я поехала к Мавру, взяв с собой Джонни, которого он любил больше всех своих внучат. Я должна была вернуться, так как меня ждали мои уроки.

К. Маркс. Скульптура А. Голубкиной

Но вот обрушился последний страшный удар: известие о смерти Женни. Женни, старшая и самая любимая дочь Маара, умерла внезапно (11 января). Мы получали письма от Мавра — они сейчас передо мной, — в которых он писал, что здоровье Женни улучшается и что нам (Ленхен и мне) опасаться нечего. Телеграмму с известием о смерти мы получили через час после письма, в котором Мавр писал это. Я тотчас же поехала в Вентнор. Мне приходилось в жизни переживать немало горьких минут, но никогда мне не было так тяжело, как тогда. Я чувствовала, что везу моему отцу смертный приговор. Во время этого длинного мучительного путешествия я ломала себе голову над тем, как мне сообщить ему это известие. Но мне не пришлось ничего сказать, меня выдало выражение моего лица, — Мавр сразу сказал: «Наша Женнихен умерла!» — и ту «Же велел мне ехать в Париж, к детям. Я хотела остаться с ним, но он не терпел никаких возражений. Едва пробыв в Вентноре полчаса, я снова пустилась в безрадостный путь в Лондон, чтобы оттуда тотчас же ехать в Париж. Я сделала то, чего хотел Мавр, ради детей.

Теперь еще несколько слов о мамочке. Она умирала в течение долгих месяцев и вытерпела все ужасны», мучения, которые несет с собою рак. И все же ее обычное хорошее настроение, ее неистощимый юмор, который тебе достаточно знаком, не покидал ее ни на ми нуту. С детским нетерпением справлялась она о ходе тогдашних выборов в Германии (1881 г.), и как она ли ковала по поводу наших побед! До самой смерти она была бодра и старалась шутками рассеять наши опасения. Она, так жестоко страдавшая, шутила, смеялась — смеялась над нами и над врачом, над нашими опасениями. Почти до последнего момента она была в пол ном сознании, и, когда больше уже не могла говорить, ее последние слова были обращены к «Карлу», — она пожимала нам руки и пыталась улыбаться.

Что касается Мавра, то ты знаешь, что он, перейдя из спальни в свой кабинет в Мейтленд-парке, опустился в свое кресло и мирно заснул…

*

От русских социалистов на могилу Карла Маркса

От имени всех русских социалистов шлю последним прощальный привет самому выдающемуся из всех социалистов нашего времени. Угас один из величайшим умов; умер один из энергичнейших борцов против эксплуататоров пролетариата.

Русские социалисты склоняются пред могилой недопека, сочувствовавшего их стремлениям во всех превратностях их страшной борьбы, борьбы, которую они продолжают и будут продолжать, пока не восторжествуют окончательно принципы социальной революции. Русский язык был первым, на котором появился перевод «Капитала»… Студенты русских университетов Ныли первыми, кому довелось услышать сочувственное изложение теорий могучего мыслителя, которого мы теперь потеряли. Даже те, кто расходился с основателем «Международного Товарищества Рабочих» в практических организационных вопросах, всегда бывали вынуждены все же склониться перед всеобъемлющими знаниями и высокой силой мысли, сумевшей глубоко вскрыть сущность современного капитала, эволюцию экономических форм общества и зависимость всей человеческой истории от этой эволюции. Даже самые яростные противники, которых он встретил в рядах революционных социалистов, не могли, однако, не внять великому революционному призыву, который Маркс и Энгельс, друг всей его жизни, бросили тридцать пять нет тому назад:

«Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Смерть Карла Маркса пробудит скорбь у всех, сумевших понять его мысли и оценить его влияние на нашу эпоху.

Я позволю себе прибавить, что эта смерть пробудит еще более тяжкую скорбь у тех, кто знал этого человека в его интимной жизни, а особенно у тех, кто любил его как друга.

П. ЛАВРОВ

«И ИМЯ ЕГО И ДЕЛО

ПЕРЕЖИВУТ ВЕКА!»

14 марта, без четверти три пополудни, перестал мыслить величайший из современных мыслите лей. Его оставили одного всего лишь на две ми нуты; войдя в комнату, мы нашли его в кресле спокойно уснувшим — но уже навеки.

Для борющегося пролетариата Европы и Америки, для исторической науки смерть этого человека — неизмеримая потеря. Уже в ближайшее время станет ощутительной та брешь, которая образовалась после смерти этого гиганта…

Наука была для Маркса исторически движущей, революционной силой…

Ибо Маркс был прежде всего революционер. Принимать тем или иным образом участие в ниспровержении капиталистического общества и созданных им государственных учреждений, участвовать в деле освобождения современного пролетариата, которому он впер вые дал сознание его собственного положения и его потребностей, сознание условий его освобождения, — вот что было в действительности его жизненным при званием. Его стихией была борьба…

Вот почему Маркс был тем человеком, которого больше всего ненавидели и на которого больше всего клеветали. Правительства — и самодержавные и республиканские — высылали его, буржуа — и консервативные и ультрадемократические — наперебой осыпали его клеветой и проклятиями. Он сметал все это, кап паутину, со своего пути, не уделяя этому внимания, отвечая лишь при крайней необходимости. И он умер почитаемый, любимый, оплакиваемый миллионами революционных соратников во всей Европе и Америке, от сибирских рудников до Калифорнии, и я смело могу сказать: у него могло быть много противников, но вряд ли был хоть один личный враг.

И имя его и дело переживут века!

Ф. ЭНГЕЛЬС,

из речи на кладбище Хайгет в Лондоне, 17 марта 1883 года

Памятник К Марксу

на Хайгетском кладбище в Лондоне

* * *

О Вечный Свет, который лишь собой

Излит и постижим и, постигая.

Постигнутый, лелеет образ свой!

Круговорот, который, возникая,

В тебе сиял, как отраженный свет, —

Когда его я обозрел края,

Внутри окрашенные в тот же цвет,

Явил мне как бы наши очертанья;

И взор мой жадно был к нему воздет.

Как геометр, напрягший все старанья.

Чтобы измерить круг, схватить умом

Искомого не может основанья,

Таков был я при новом диве том:

Хотел постичь, как сочетаны были

Лицо и круг в слиянии своем;

Но собственных мне было мало крылий;

И тут в мой разум грянул блеск с высот.

Неся свершенья всех его усилий.

Здесь изнемог высокий духа взлет;

Но страсть и волю мне уже стремила,

Как если колесу дан ровный ход,

Любовь, что движет солнце и светила.

ДАНТЕ, из «Божественной комедии»

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

«МЫ ПРОЖИЛИ НЕ НАПРАСНО…»

…Прежде всего необходимо издать второй том «Капитала», а это не шутка. Рукопись второй книги существует в 4 или 5 редакциях, из которых только первая закончена, а позднейшие только начаты. Понадобится немало труда, так как у такого человека, как Маркс, каждое слово на вес золота. Но мне этот труд приятен — ведь я снова вместе со своим старым другом.

В последние дни я разбирал письма с 1842 по 1862 год. Перед моими глазами еще раз воочию прошло старое время и те многочисленные веселые минуты, которые доставляли нам наши противники, Я часто до слез смеялся над этими старыми историями. Юмора наши враги никогда не могли у нас отнять…

Ф. ЭНГЕЛЬС,

из письма И. Беккеру, 22 мая 1883 года

*

«Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» — Лишь немного голосов откликнулось, когда мы сорок два года тому назад бросили в мир этот клич накануне парижской революции — первой революции, в которой пролетариат выступил с собственными требованиями. Но 28 сентября 1864 года пролетарии большинства западноевропейских стран соединились в славной памяти Международное Товарищество Рабочих; Правда, сам Интернационал прожил всего лишь девять лет. Но что основанный им вечный союз пролетариев всех стран еще живет и стал сильнее, чем когда-либо, это лучше всего доказывается нынешним днем. Ибо сегодня, когда я пишу эти строки, европейский и американский пролетариат производит смотр своим боевым силам, впервые мобилизованным в одну армию, под одним знаменем, ради одной ближайшей цели — для того, чтобы добиться законодательного установления нормального восьмичасового рабочего дня, провозглашенного еще Женевским конгрессом Интернационала в 1866 г., и вторично — Парижским рабочим конгрессом в 1889 г. И зрелище сегодняшнего дня покажет капиталистам и землевладельцам всех стран, что пролетарии всех стран ныне действительно соединились.

О, если бы Маркс был теперь рядом со мной, чтобы видеть это собственными глазами!

Лондон, 1 мая 1890 г.

Ф. ЭНГЕЛЬС,

из предисловия к немецкому изданию «Манифеста Коммунистической партии».

*

Дорогие товарищи!

Я не могу покинуть этот зал, не выразив своей глубокой сердечной благодарности за незаслуженный прием, которого я удостоился в этот вечер. Могу лишь сказать, что славу моего покойного друга Маркса суждено пожинать, к сожалению, мне одному. И в этом смысле я принимаю ваши овации. Если мне и удалось что-нибудь сделать для движения за 50 лет, в течение которых я принимал в нем участие, то за эго я не требую никакой награды. Моя лучшая награда — это вы! Наши товарищи есть всюду: в тюрьмах Сибири, на золотых приисках Калифорнии, вплоть до Австралии. Нет такой страны, нет такого крупного государства, где бы социал-демократия не была силой, с которой всем приходится считаться. Все, что делается во всем мире, делается с оглядкой на нас. Мы — великая держава, внушающая страх, держава, от которой зависит больше, чем от других великих держав. Вот чем я горжусь. Мы прожили не напрасно и можем с гордостью и с удовлетворением оглянуться на свои дела.

Ф. ЭНГЕЛЬС,

из речи на социал-демократическом собрании в Вене 14 сентября 1893 года

*

Г. В. Плеханов — Ф. Энгельсу

Лондон, 30 октября 1894 г.

Мой дорогой Генерал!

Уже несколько раз я заходил к Вам, когда бы меня меньше всего ожидали. Вас, вероятно, удивляли эти несвоевременные визиты. Я Вам разгадаю загадку.

У Вас есть несколько редких книг (например, «Новая Рейнская газета» — газета и журнал), которые мне не терпится хотя бы перелистать, если уж нет возможности их прочесть. Вот я и приходил к Вам, чтобы попросить разрешения просмотреть их у Вас. Но у меня каждый раз не хватало мужества: я боялся, что это Вам помешает. Нужно, однако, разрешить этот вопрос, и я очень прошу Вас написать мне, осуществимо ли это, и когда мое появление меньше всего обеспокоит Вас.

Задачей всей моей жизни я считаю пропаганду Ваших и Маркса идей. А значит, мне нужно хорошо знать эти идеи. Я надеюсь, что Вы примете во внимание это смягчающее обстоятельство.

Преданный Вам Г. ПЛЕХАНОВ

Г. Плеханов

В ТЕЧЕНИЕ ОКОЛО ПОЛУВЕКА, ПРИМЕРНО С 40-Х ДО 90-Х ГОДОВ ПРОШЛОГО ВЕКА, ПЕРЕДОВАЯ МЫСЛЬ В РОССИИ, ПОД ГНЕТОМ НЕВИДАННО ДИКОГО И РЕАКЦИОННОГО ЦАРИЗМА, ЖАДНО ИСКАЛА ПРАВИЛЬНОЙ РЕВОЛЮЦИОННОЙ ТЕОРИИ, СЛЕДЯ С УДИВИТЕЛЬНЫМ УСЕРДИЕМ И ТЩАТЕЛЬНОСТЬЮ ЗА ВСЯКИМ И КАЖДЫМ «ПОСЛЕДНИМ СЛОВОМ» ЕВРОПЫ И АМЕРИКИ В ЭТОЙ ОБЛАСТИ. МАРКСИЗМ, КАК ЕДИНСТВЕННО ПРАВИЛЬНУЮ РЕВОЛЮЦИОННУЮ ТЕОРИЮ, РОССИЯ ПОИСТИНЕ ВЫСТРАДАЛА ПОЛУВЕКОВОЙ ИСТОРИЕЙ НЕСЛЫХАННЫХ МУК И ЖЕРТВ, НЕВИДАННОГО РЕВОЛЮЦИОННОГО ГЕРОИЗМА, НЕВЕРОЯТНОЙ ЭНЕРГИИ И БЕЗЗАВЕТНОСТИ ИСКАНИЙ, ОБУЧЕНИЯ, ИСПЫТАНИЯ НА ПРАКТИКЕ, РАЗОЧАРОВАНИЙ, ПРОВЕРКИ, СОПОСТАВЛЕНИЯ ОПЫТА ЕВРОПЫ.

В. И. Ленин,

из работы «Детская болезнь «левизны» в коммунизме», 1920 год

В. И. Ленин

«ПЕРЕД ВАМИ ЗАДАЧА СТРОИТЕЛЬСТВА…»

Мы можем строить коммунизм только из той суммы знаний, организаций и учреждений, при том запасе человеческих сил и средств, которые остались нам от старого общества. Только преобразуя коренным образом дело учения, организацию и воспитание молодежи, мы сможем достигнуть того, чтобы результатом усилий молодого поколения было создание общества, не похожего на старое, т. е. коммунистического общества…

Если бы только изучение коммунизма заключалось в усвоении того, что изложено в коммунистических трудах, книжках и брошюрах, то тогда слишком легко мы могли бы получить коммунистических начетчиков или хвастунов, а это сплошь и рядом приносило бы нам вред и ущерб, так как эти люди, научившись и начитавшись того, что изложено в коммунистических книгах и брошюрах, оказались бы неумеющими соединить все эти знания и не сумели бы действовать так, как того действительно коммунизм требует.

Одно из самых больших зол и бедствий, которые остались нам от старого капиталистического общества, это полный разрыв книги с практикой жизни, ибо мы имели книги, где все было расписано в самом лучшем виде, и эти книги, в большинстве случаев, являлись самой отвратительной лицемерной ложью, которая лживо рисовала нам капиталистическое общество.

Поэтому простое книжное усвоение того, что говорится в книгах о коммунизме, было бы в высшей степени неправильным…

Вы читали и слышали о том, как коммунистическая теория, коммунистическая наука, главным образом созданная Марксом, как это учение марксизма перестало быть произведением одного, хотя и гениального социалиста XIX века, как это учение стало учением миллионов и десятков миллионов пролетариев во всем мире, применяющих это учение в своей борьбе против капитализма.

И если бы вы выдвинули такой вопрос: почему учение Маркса могло овладеть миллионами и десятками миллионов сердец самого революционного класса — вы сможете получить один ответ: это произошло потому, что Маркс опирался на прочный фундамент человеческих знаний, завоеванных при капитализме; изучивши законы развития человеческого общества, Маркс понял неизбежность развития капитализма, ведущего к коммунизму, и, главное, он доказал это только на основании самого точного, самого детального, самого глубокого изучения этого капиталистического общества, при помощи полного усвоения всего того, что дала прежняя наука. Все то, что было создано человеческим обществом, он переработал критически, ни одного пункта не оставив без внимания. Все то, что человеческою мыслью было создано, он переработал, подверг критике, проверив на рабочем движении, и сделал те выводы, которых ограниченные буржуазными рамками или связанные буржуазными предрассудками люди сделать не могли…

Коммунистом стать можно лишь тогда, когда обогатишь свою память знанием всех тех богатств, которые выработало человечество.

Нам не нужно зубрежки, но нам нужно развить и усовершенствовать память каждого обучающегося знанием основных фактов, ибо коммунизм превратится в пустоту, превратится в пустую вывеску, коммунист будет только простым хвастуном, если не будут переработаны в его сознании все полученные знания. Вы должны не только усвоить их, но усвоить так, чтобы отнестись к ним критически, чтобы не загромождать своего ума тем хламом, который не нужен, а обогатить его знанием всех фактов, без которых не может быть современного образованного человека. Если коммунист вздумал бы хвастаться коммунизмом на основании полученных им готовых выводов, не производя серьезнейшей, труднейшей, большой работы, не разобравшись в фактах, к которым он обязан критически отнестись, такой коммунист был бы очень печален. И такое верхоглядство было бы решительным образом губительно. Если я знаю, что знаю мало, я добьюсь того, чтобы знать больше, но если человек будет говорить, что он коммунист и что ему и знать ничего не надо прочного, то ничего похожего на коммуниста из него не выйдет…

Перед вами задача строительства, и вы ее можете решить, только овладев всем современным знанием, умея превратить коммунизм из готовых заученных формул, советов, рецептов, предписаний, программ в то живое, что объединяет вашу непосредственную работу, превратить коммунизм в руководство для вашей практической работы…

Сразу общего труда не создашь. Этого быть но может. Это с неба не сваливается. Это нужно заработать, выстрадать, создать. Это создается в ходе борьбы. Тут не старая книжка — книжке никто бы не поверил. Тут собственный жизненный опыт…

Только в труде вместе с рабочими и крестьянами можно стать настоящими коммунистами…

В. И. ЛЕНИН,

из речи «Задачи союзов молодежи» на Ш Всероссийском съезде РКСМ 2 октября 1920 года

В. И. Ленин открывает временный памятник К. Марксу и Ф. Энгельсу. Ноябрь 1918 года.

* * *

Столетие страницы шевелит —

Сто долгих лет борьбы, труда и славы!

Не призрак бродит, а солдат стоит

У стен коммунистической державы…

И часовому видно, как вдали

Просторами сменяются просторы, —

Не призрак бродит: плоть и кровь земли

Бушует, разворачивая горы.

Ветра истории страницы шевелят,

И нет правдивей, нет вернее этой,

Написанной сто лет тому назад

Грядущей биографии планеты!

МИХАИЛ СВЕТЛОВ

…СОВЕТСКАЯ РОССИЯ СДЕЛАЛАСЬ МИРОВОЙ ДЕРЖАВОЙ, СДЕЛАЛАСЬ ВЕЛИЧАЙШЕЙ ИЗ МИРОВЫХ ДЕРЖАВ, ТАКОЙ ДЕРЖАВОЙ, КОТОРАЯ БЛАГОДАРЯ СВОЕМУ ВЕСУ, СВОЕМУ ИСТОРИЧЕСКОМУ ЗНАЧЕНИЮ СПОСОБНА ПРОТИВОСТОЯТЬ ВСЕЙ МИРОВОЙ КАПИТАЛИСТИЧЕСКОЙ СИСТЕМЕ.

Антонио Грамши

ЧТОБЫ ПРИБЛИЗИТЬ ЭТОТ СЧАСТЛИВЫЙ ДЕНЬ, КОГДА, СОГЛАСНО СТОЛЬ ПОЭТИЧЕСКОМУ ВЫРАЖЕНИЮ МАРКСА, БУДУТ ДЛЯ ВСЕХ И ХЛЕБ И РОЗЫ, МАРКС И ЕГО СОРАТНИК ЭНГЕЛЬС УЧИЛИ ТОМУ, ЧТО РАБОЧИЙ КЛАСС ДОЛЖЕН ИМЕТЬ СОБСТВЕННУЮ ПАРТИЮ, КОТОРУЮ ОНИ НАЗВАЛИ КОММУНИСТИЧЕСКОЙ.

Морис Торез

Повсеместно,

Где скрещены трассы свинца,

Где труда бескорыстного невпроворот,

Сквозь века,

на века, навсегда,

до конца:

— Коммунисты, вперед! Коммунисты,

вперед!

АЛЕКСАНДР МЕЖИРОВ

ПЛАМЯ, КОТОРОЕ ОЗАРЯЕТ НАШИ СЕРДЦА И НАПОЛНЯЕТ НАШ ДУХ, КАК ЯРКИЙ СВЕТОЧ ВЕДЕТ НАС ПО ПОЛЯМ БИТВЫ НАШЕЙ ЖИЗНИ. ТВЕРДЫЕ И ВЕРНЫЕ ХАРАКТЕРОМ, УВЕРЕННЫЕ В ПОБЕДЕ, ТОЛЬКО ТАКИМИ МЫ СМОЖЕМ ПОВЕРНУТЬ НАШУ СУДЬБУ И ВЫПОЛНИТЬ НАШ РЕВОЛЮЦИОННЫЙ ДОЛГ В ТОЙ ВЕЛИКОЙ ИСТОРИЧЕСКОЙ МИССИИ, КОТОРАЯ НА НАС ВОЗЛОЖЕНА, И ДОБИТЬСЯ ОКОНЧАТЕЛЬНОЙ ПОБЕДЫ ПОДЛИННОГО СОЦИАЛИЗМА,

Эрнст Тельман

…Жерновами дум

последнее меля

и рукой

дописывая

восковой,

знаю,

Марксу

виделось

видение

Кремля

и коммуны

флаг

над красною Москвой.

ВЛАДИМИР МАЯКОВСКИЙ

В ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Годы, события

1818, 5 мая — В городе Трире (Рейнская провинция Пруссии) в семье адвоката родился Карл Маркс.

1820, 28 ноября — В городе Бармене (Рейнская провинция Пруссии) в семье текстильного фабриканта родился Фридрих Энгельс.

1830–1835 — Маркс учится в Трирской гимназии.

1835, 15 октября — Маркс поступает на юридический факультет Боннского университета.

1836, октябрь — Маркс переезжает в Берлин, зачисляется студентом в Берлинский университет, где продолжает занятия на юридическом факультете.

1841, 30 марта — Маркс оканчивает Берлинский университет.

6—15 апреля — Маркс посылает в Йенский университет написанную им диссертацию и получает диплом доктора философии.

1842, апрель — Начало сотрудничества Маркса в «Рейнской газете». Первая половина октября — Маркс переезжает в Кёльн и с 15 октября становится редактором «Рейнской газеты».

Вторая половина ноября — Первая встреча Маркса с Энгельсом.

1843, январь — Прусское правительство принимает решение о запрещении «Рейнской газеты» с 1 апреля.

19 июня — Женитьба Маркса на Женни фон Вестфален.

Конец октября — Маркс уезжает в Париж, где приступает к изданию журнала «Немецко-французский ежегодник».

1844, около 28 августа — 6 сентября — в Париже происходит встреча Маркса и Энгельса, которая положила начало их дружбе, совместной научной деятельности и революционной борьбе,

1845, 16 января — Под давлением Пруссии французское правительство издает распоряжение о высылке Маркса из Франции. 3 февраля — Маркс переезжает в Брюссель.

В конце февраля — Выходит в свет книга К. Маркса и Ф. Энгельса «Святое семейство».

Весна — Маркс пишет «Тезисы о Фейербахе».

1845, сентябрь — 1846, лето — Маркс и Энгельс работают над книгой «Немецкая идеология».

1846, начало года — Маркс и Энгельс создают в Брюсселе Коммунистический корреспондентский комитет.

1847, январь — 15 июня — Маркс пишет книгу «Нищета философии» (выходит в свет в начале июля 1847 года).

Начало июня — в Лондоне происходит I конгресс Союза коммунистов В качестве делегата от парижских общин Энгельс участвует в работе конгресса.

29 ноября — 8 декабря — Маркс и Энгельс принимают участие в работе II конгресса Союза коммунистов в Лондоне. Конгресс поручает им составить программу Союза в виде манифеста.

1848, около 24 февраля — В Лондоне выходит в свет написанный Марксом и Энгельсом «Манифест Коммунистической партии».

4 марта — Маркс подвергается аресту и высылается из Бельгии.

5 марта — В Париже Маркс избирается председателем Центрального комитета Союза коммунистов.

Около 21 марта — Энгельс приезжает в Париж и включается э работу Центрального комитета Союза коммунистов, в состав которого он был избран заочно.

Около 5 апреля — Маркс и Энгельс покидают Париж и едут в Германию, чтобы принять участие в революции.

1 июня — Маркс и Энгельс начинают издавать в Кёльне «Новую Рейнскую газету».

1849, 10–15 мая — Энгельс принимает участие в эльберфельдском восстании.

19 мая — В связи с высылкой Маркса из Пруссии и преследованием Энгельса и других редакторов прекращается издание «Новой Рейнской газеты».

Около 1 июня — Маркс уезжает в Париж.

13 июня — 12 июля — Энгельс принимает участие в революционных боях в Бадене и Пфальце.

24 августа — Маркс был выслан из Франции и эмигрирует в Лондон.

Около 10 ноября — Энгельс приезжает в Лондон.

1851, август — 1862, март — Маркс сотрудничает в американской прогрессивной газете «Нью-Йоркская трибуна».

1851, декабрь — 1852, март — Маркс пишет работу «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта» (публикуется в мае 1852 года).

1852, октябрь — декабрь — Маркс и Энгельс разоблачают в письмах и статьях действия прусского правительства, сфабриковавшего процесс против членов кёльнского Центрального комитета Союза коммунистов.

Маркс пишет брошюру «Разоблачения о Кёльнском процессе коммунистов» (выходит в свет в январе 1853 года).

1857, август — сентябрь — Маркс работает над «Введением» (осталось незаконченным) к большому экономическому труду, будущему «Капиталу».

1859, начало июня — Вышла в свет работа Маркса «К критике политической экономии» (выпуск первый).

1864, 28 сентября — Основание Международного Товарищества Рабочих (I Интернационала) на митинге в Сент-Мартинс-холле в Лондоне. Маркс избирается членом Временного комитета Между 21–27 октября — Маркс пишет «Учредительный манифест» и «Временны., устав» Международного Товарищества Рабочих.

1865, 20 и 27 июня — Маркс делает доклад на заседании Генерального совета Международного Товарищества Рабочих о заработной плате, цене и прибыли.

25–29 сентября — Маркс принимает участие в происходящей в Лондоне первой конференции Международного Товарищества Рабочих.

1867, 10 апреля — По окончании работы над I томом «Капитала» Маркс отвозит рукопись издателю в Гамбург.

14 сентября — Выходит в свет I том «Капитала».

1868, апрель — май — Маркс возобновляет работу над II и III томами «Капитала». Над «Капиталом» Маркс работает до конца жизни.

В связи с работой над «Капиталом» Маркс изучает русский язык и русскую литературу.

1870, 24 марта — В письме к Русской секции I Интернационала в Женеве Маркс сообщает о своем согласии быть ее представителем в Генеральном совете.

1871, после 18 марта — май — В связи с победой революции в Париже и установлением Коммуны Маркс и Энгельс организуют массовые выступления рабочих в различных странах в защиту Парижской коммуны.

30 мая — Генеральный Совет Интернационала принимает написанное Марксом воззвание «Гражданская война во Франции».

17–23 сентября — Маркс руководит Лондонской конференцией Интернационала.

1872, начало апреля — Маркс получает от Даниельсона экземпляр вышедшего в свет русского перевода I тома «Капитала».

1–7 сентября — Маркс и Энгельс принимают участие в пятом, фактически последнем, конгрессе I Интернационала в Гааге. 1875, 5 мая — Маркс пишет «Критику Готской программы».

1881, 2 декабря — Смерть жены Маркса — Женни Маркс.

1882, февраль — октябрь — Резкое ухудшение здоровья Маркса. Поездка для лечения в Алжир, Францию и Швейцарию.

1883, 14 марта — В 2 часа 45 минут дня умер Карл Маркс.

17 марта — Похороны Карла Маркса на Хайгетском кладбище в Лондоне.

1885 — Выходит в свет II том «Капитала» Маркса, подготовленный к печати Энгельсом.

1894 — Выходит в свет III том «Капитала» /Маркса, подготовленный к печати Энгельсом.

1895, 5 августа — В 10 часов 30 минут вечера умер Фридрих Энгельс.

27 августа — Согласно завещанию Энгельса урна с его прахом опускается в море около скалы в Истборне (южный берег Англии) — любимом месте отдыха Энгельса.

Примечания

ПРОЛОГ

«Прометей — самый благородный святой и мученик…»[28]

Марксу было около двадцати трех лет, когда ему была присуждена ученая степень доктора философии. Сохранилось семь подготовительных тетрадей Маркса по античной философии. В центре внимания молодого Маркса — натурфилософия (философия природы) древнегреческих философов-материалистов Демокрита (ок. 460 — ок. 370 до н. э.) и Эпикура (ок. 341—ок. 270 до н. э.). В предисловии к диссертации Маркс цитирует на греческом языка стихи из трагедии Эсхила «Прикованный Прометей», Эсхил (525–456 до н. э.), по словам Энгельса, — «отец трагедии». Маркс считал Эсхила и Шекспира величайшими драматическими гениями, каких только рождало человечество.

«Мы развиваем миру новые принципы…»

«Истинный лозунг борьбы» — это освобождение человека о, окоа собственничества, построение того «царства свободы», о котором Маркс так сказал в III томе «Капитала»: «Царство свободы начинается в действительности лишь там, где прекращается работа, диктуемая нуждой и внешней целесообразностью, следовательно, по природе вещей оно лежит по ту сторону сферы собственно материального производства… По ту сторону его начинается развитие человеческих сил, которое является самоцелью, истинное царство свободы, которое, однако, может расцвести лишь на этом царстве необходимости, как на своем базисе. Сокращение рабочего дня — основное условие». К подлинному «царству свободы»— коммунизму ведет путь борьбы и труда, освещенный учением марксизма-ленинизма.

Арнольд Руге (1802–1880) — немецкий публицист, в тот период младогегельянец (см. стр. 214).

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

«Мы новую песнь, мы лучшую песнь…»

Генрих Гейне (1797–1856) и Карл Маркс познакомились в Париже в 1843 году. Высланный из Парижа в 1845 году Маркс пишет: «Из всех людей, с которыми мне здесь приходится расставаться, разлука с Гейне для меня тяжелее всего». Одно из самых прекрасных произведений великого немецкого поэта — поэма «Германия (Зимняя сказка)» создана Гейне под значительным влиянием дружеского общения с Марксом.

В предисловии к поэме Гейне говорил: «если черно-красно-золотое знамя Германии будет водружено на вершине немецкой мысли и станет стягом свободного человечества, то «я отдам за него кровь моего сердца».

Юность

Автор книги «Карл Маркс. История его жизни» Франц Меринг (1846–1919) — выдающийся немецкий марксист, историк, левый социал-демократ, один из основателей Коммунистической партии Германии. Энгельс называл работы Меринга, особенно его «Легенду о Лессинге», «превосходными». В 1918 году Меринг писал: «Мы встретили весть о победе большевиков с чувством гордости…»

В главе «Юность» из книги Меринга о Марксе упоминаются: Иоганн Вольфганг Гёте (1749–1832) — великий немецкий писатель, «величайший из немцев», по определению Энгельса; Иоганн Фридрих Шиллер (1759–1805) — великий немецкий поэт, мыслитель, драматург; Готхольд Эфраим Лессинг (1729–1781) — великий немецкий писатель-просветитель, драматург, критик (интересны слова Энгельса о России: «Страна, выдвинувшая двух писателей масштаба Добролюбова и Чернышевского, двух социалистических Лессингов..»); Вильям Шекспир (1564–1616) — великий английский поэт и драматург; Гомер (ок. IX века до н. э.) — полулегендарный древнегреческий поэт, автор «Илиады» и «Одиссеи».

«Не могу я жить в покое…»

Осенью 1836 года из Берлина Маркс прислал для Женни фон Вестфалей три тетради стихов (в их числе — стихотворение «Не могу я жить в покое…»). Первая называлась «Книга песен», вторая и третья — «Книга любви». На них стоит посвящение: «Моей дорогой, вечно любимой Женни фон Вестфалей».

Древние говорили…

Молодой Маркс тщательно изучал всю предшествующую философию, в том числе и античную.

Гераклит (ок. 544 — ок. 483 до н. э.) и Демокрит — великие древнегреческие философы-материалисты, родоначальники диалектики. Диалектику Энгельс называл наукой «об общих законах движения как внешнего мира, так и человеческого мышления». «Для диалектической философии нет ничего раз навсегда установленного, безусловного, святого. На всем и во всем видит она печать неизбежного падения, и ничто не может устоять перед ней, кроме непрерывного процесса возникновения и уничтожения, бесконечного восхождения от низшего к высшему» (Ф. Энгельс). Платон (ок. 427 — ок. 347 до н. э.) — великий древнегреческий философ-идеалист.

«Для меня открылся новый мир»

В письме Маркса к отцу упоминаются: Иммануил Кант (1724— 18Q4) — великий немецкий философ-идеалист; Иоганн Готлиб Фихте (1762–1814) — немецкий философ-идеалист; Георг Вильгельм Фридрих Гегель (1770–1831) — великий немецкий философ-идеалист, наиболее всесторонне из домарксистских философов разработавший законы диалектики, которую он истолковывал с идеалистической точки зрения; Адольф Рутенберг (1808–1869) — немецкий публицист, в тот период младогегельянец. Младогегельянцы, или левые гегельянцы, ученики Гегеля (такие, как Бруно Бауэр, Арнольд Руге и другие), «…стремились делать из философии Гегеля атеистические и революционные выводы» (В. И. Ленин).

К. Маркс и Ф. Энгельс, примыкавшие в начале своей деятельности к младогегельянцам, выступали как революционный демократы. Младогегельянцы же были буржуазными радикалами, их радикализм (стремление к решительным переменам) был ограничен идеологией немецкой буржуазии.

Маркс очень рано стал самостоятельным мыслителем. В 1841 году один из современников Маркса говорил о нем в письме: «Представь себе величайшего, быть может, единственного теперь подлинного философа, который в ближайшем будущем… обратит на себя взоры всей Германии…» Глубоко осваивая достижения предшествующей философии, Маркс шел к диалектическому материализму.

«Высший вопрос всей философии, вопрос об отношении мышления к бытию, духа к природе… о том, что является первичным: дух или природа… создан ли мир богом или он существует от века?

Философы разделились на два больших лагеря сообразно тому, как отвечали они на этот вопрос. Те, которые утверждали, что дух существовал прежде природы, и которые, следовательно, в конечном счете, гак или иначе признавали сотворение мира…составили идеалистический лагерь. Те же, которые первичным считали природу, примкнули к различным школам материализма» (Ф. Энгельс).

«В природе вещей…»

Гегель «обладал не только творческим гением, но и энциклопедической ученостью…» (Ф. Энгельс). «Я… открыто объявил себя учеником этого великого мыслителя…» (К. Маркс).

Маркс и Энгельс поставили своей задачей — из идеалистической философии Гегеля «спасти сознательную диалектику и перевести ее в материалистическое понимание истории».

«Вера Гегеля в человеческий разум и его права и основное положение гегелевской философии, что в мире происходит постоянный процесс изменения и развития, приводили тех учеников берлинского философа, коюрые не хотели мириться с действительностью, к мысли, что и борьба с действительностью, борьба с существующей неправдой и царящим злом коренится в мировом законе вечного развития» {В. И. Ленин).

Ленин советовал философам-марксистам «печатать в журнале отрывки из главных сочинений Гегеля», быть «своего рода «обществом материалистических друзей гегелевской диалектики».

Человеку — человеческое

Людвиг Андреас Фейербах (1804–1872) — выдающийся немецкий философ-материалист — провозгласил, что ив не природы и человека нет никого, и высшие существа, созданные нашей религиозной фантазией, это — лишь фантастические отражения нашей собственной сущности» (Ф Энгельс).

«Развитие взглядов левого гегельянства в Германии шло в это время вперед очень быстро, — пишет В. И. Ленин. — Людвиг Фейербах в особенности с 1836 г. начинает критиковать теологию и поворачивать к материализму, который вполне берет верх у него в 1841 г. («Сущность христианства»); в 1843 г. вышли его же «Основные положения философии будущего». «Надо было пережить освободительное действие» этих книг», — писал Энгельс впоследствии об этих сочинениях Фейербаха. «Мы (т. е. левые гегельянцы, Маркс в том числе) стали сразу фейербахианцами».

Однако Фейербах не понял значения диалектики; в объяснении общественных явлений он остался идеалистом. В последние годы жизни Фейербах интересовался социалистической литературой, читал «Капитал» Маркса и в 1870 году вступил в социал-демократическую партию Германии.

Теология (богословие) — обоснование религиозного вероучения.

«Философы лишь различным образом…»

«Первый документ, содержащий в себе гениальный зародыш нового мировоззрения» — так Ф. Энгельс характеризовал Марксовы «Тезисы о Фейербахе».

Партия

Немецкий поэт Георг Гервег (1817–1875) познакомился с Марксом в 1842 году в Кёльне, где при ближайшем участии Маркса издавалась «Рейнская газета», в которой и было опубликовано стихотворение «Партия». С октября 1842 года газету редактирует Маркс. «Рейнская газета» становится все более революционной; 1. апреля 1843 года прусское правительство закрыло ее.

Силезские ткачи

В этом стихотворении Гейне, написанном под прямым влиянием Маркса, нашло отражение восстание силезских ткачей 1844 года.

Исторический опыт первых крупных самостоятельных выступав ими пролетариата — восстаний лионских ткачей 1831 и 1834 годов но Франции и силезских ткачей 1844 года а Германии — был всесторонне изучен Марксом и Энгельсом В своем первом совместном труде «Святое семейство» они писали:

«…Пролетариат приводит в исполнение приговор, который частная собственность, порождая пролетариат, выносит себе самой, точно так же как он приводит в исполнение приговор, который наемный труд выносит самому себе, производя чужое богатство и собственную нищету».

«Никогда еще невежество никому не помогло!»

В конце октября 1843 года Маркс уезжает в Париж. В 1844 году в Париже происходит встреча Маркса и Энгельса, которая положила начало их дружбе, совместной научной деятельности и революционной борьбе. Маркс сотрудничает в немецкой газете «Vorwärtsl» («Вперед!»), выходившей в Париже, и газета благодаря идейному влиянию Маркса начинает приобретать коммунистическую направленность. Французское правительство под давлением Пруссии отдает приказ о высылке Маркса и ряда сотрудников «Vorwärts!». В феврале 1848 года Маркс переезжает в Брюссель Маркс и Энгельс создают в Брюсселе Коммунистический корреспондентский комитет, ставящий целью сплотить передовых представителей рабочего движения различных стран.

Павел Васильевич Анненков (1812–1887) — русский литератор, либерал, обрисовал заседание Брюссельского коммунистического комитета 30 марта 1846 года, на котором Маркс и Энгельс выступили с критикой взглядов Вейтлинга Вильгельм Вейтлинг (1808–1871) — талантливый философ-самоучка, по профессии портной, сыграл видную роль в самом начале рабочего движения в Германии, но в дальнейшем взгляды Вейтлинга, теоретически не обоснованные, упрощенные, стали препятствием на пути к на умному коммунизму.

Песнь весны

Георг Людвиг Веерт (1822–1856) — выдающийся немецкий пролетарский поэт, друг Маркса и Энгельса. Веерт познакомился с Марксом в 1845 году. Он становится одним из активных членов Союза коммунистов В феврале 1848 года начинается революция во Франции, затем в Германии, По поручению Союза коммунистов Веерт едет в Кёльн, где подготавливает организацию «Новой Рейнской газеты». С 1 июня 1848 года выходит «Новая Рейнская газета», редактирует ее Маркс; отделом фельетонов в газете руководит Веерт. «Песнь весны» опубликована в «Новой Рейнской газете». Об этой газете Ленин в 1914 году отзывался как о «газете, доныне остающейся лучшим, непревзойденным органом революционного пролетариата», «Ни одна из немецких газет — ни раньше, ни после — не обладала подобной силой и влиянием, не умела так электризовать пролетарские массы, как «Новая Рейнская газета»… И этим она была обязана прежде всего Марксу» (Ф. Энгельс).

Союз коммунистов

Союз коммунистов — первая международная организация революционного пролетариата. Созданию Союза предшествовала большая работа Маркса и Энгельса, направленная на идейное и организационное сплочение социалистов и рабочих всех стран.

Устав Союза коммунистов был выработан при участии Маркса и Энгельса, «Целью Союза является; свержение буржуазии, господство пролетариата, уничтожение старого, основанного на антагонизме классов буржуазного общества и основание нового общества, без классов и без частной собственности» (Устав Союза коммунистов, Статья 1-я). В «Коммунистическом журнале», изданном в сентября 1847 года по постановлению I конгресса Союза, впервые появился провозглашенный Марксом и Энгельсом лозунг: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

«Для того чтобы пролетариат в решающий момент оказался достаточно сильным и мог победить, необходимо… чтобы он образовал особую партию, отдельную от всех других и противостоящую им, сознающую себя как классовую партию» (Ф. Энгельс).

Фридрих Лесснер (1825–1910) — деятель немецкого и международного рабочего движения; член Союза коммунистов, участник революции 1848–1849 годов, член Генерального Совета I Интернационала; по профессии портной; соратник и друг Маркса и Энгельса. «Бланкистские выступления», о которых упоминает Лесснер, проходили под руководством Луи Огюста Бланки (1805–1881) — французского революционера, активного участника революций 1830 и 1848 годов. В отличие от марксистов бланкисты считали, что эксплуататоров можно свергнуть без участия народных масс, в результате заговора небольшой группы отважных революционеров. Вильгельм («Лупус») Вольф (1809–1864) — видный немецкий пролетарский революционер, член Брюссельского Коммунистического корреспондентского комитета, активный участник Союза коммунистов, один из редакторов «Новой Рейнской газеты», друг и соратник Маркса и Энгельса; I том «Капитала» Маркс посвятил Вильгельму Вольфу. («Лупус» — дружеское прозвище Вольфа, игра слов: «lupus» по-латыни и «wolf» по-немецки значит «волк»).

Сквозь века…

Томас Мор (1478–1535) — родоначальник утопического социализма, английский политический деятель, писатель-гуманист. В 1516 году вышла написанная Томасом Мором «Золотая книга, столь же полезная, как забавная, о наилучшем устройстве государства и о новом острове Утопии». («Утопия», — разъясняет Ленин, — есть слово греческое: «у» по-гречески означает «не», «топос» — место. Утопия — место, которого нет, фантазия, вымысел, сказка».) В Италии в начале XVII века с утопией «Город Солнца» выступает коммунист-утопист Томмаэо Кампанелла (1568–1639). Жан Мелье (1664–1729) — французский материалист-атеист и утопический коммунист. Гракх Бабеф (1760–1797) — французский утопический коммунист, выдвигавший идею социального равенства. Остро критиковавшие буржуазный строй великие социалисты-утописты: во Франции — Шарль Фурье (1772–1837) и Анри де Сен-Симон (1760–1825), в Англии — Роберт Оуэн (1771–1858) — были непосредственными предшественниками научного коммунизма. В. И. Ленин называл французский утопический социализм одним из «источников» марксизма (наряду с классической немецкой философией и английской политической экономией).

Историческое значение утопического социализма показано в работе Энгельса «Развитие социализма от утопии к науке».

«Приобретут же они весь мир…»

В конце февраля 18И8 года s Лондоне вышел в свет написанный Марксом и Энгельсом «Манифест Коммунистической партии» — первый программный документ научного коммунизма. «Эта небольшая книжечка стоит целых томов: духом ее живет и движется до сих пор весь организованный и борющийся пролетариат цивилизованного мира» (В. И. Ленин).

«Главное в учении Маркса, это — выяснение всемирно-исторической роли пролетариата, как созидателя социалистического общества…» (В. И. Ленин). Марису было немногим более двадцати пяти лет, когда он сформулировал: «…теория становится материальной силой, как только она овладевает массами», и «…подобно тому, как философия находит в пролетариате свое материальное оружие, так и пролетариат находит в философии свое духовное оружие…»

«Манифест Коммунистической партии» явился реальным воплощением этих слов.

В английском издании «Манифеста Коммунистической партии» в 1888 году Энгельс в связи с новыми открытиями историков сделал примечание (к словам: «История всех до сих пор существовавших обществ была историей борьбы классов») о первобытно-общинном строе, где не было ни частной собственности, ни государства, ни борьбы классов. Развитию «первобытного коммунистического общества» посвящена книга Ф. Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства». Антагонизм — непримиримое противоречие.

Мертвые — живым

Фердинанд Фрейлиграт (1810–1876) — немецкий поэт. В начале 40-х годов был сторонником «чистого искусства», независимого от партийной позиции (чем и вызвано полемическое стихотворение Гервега «Партия»), В 1845 году Фрейлиграт знакомится с Марксом Осенью 1848 года Фрейлиграт переезжает в Кёльн, вступает в редакцию «Новой Рейнской газеты» и в Союз коммунистов. В связи с высылкой Маркса из Пруссии и преследованием Энгельса и других редакторов 19 мая 1849 года прекращается издание «Новой Рейнской газеты». В обращении к кёльнским рабочим редакторы газеты заявили, что «их последним словом всегда и всюду будет: освобождение рабочего класса!» Вместо передовой в последнем номере было помещено стихотворение Фрейлиграта «Прощальное слово «Новой Рейнской газеты». Позднее Фрейлиграт отходит от революционном борьбы. «Свободы мартовский посев» — революция 1848–1849 годов в Германии, которая началась в марте 1848 года, — лучшая пора жизни и творчестве Фрейлиграта.

Женни Маркс вспоминает…

Женни Маркс, урожденная фон Bестфален (1814–1881) — с 1843 года жена, друг и помощник Маркса. В приведенном отрывке воспоминания жены Маркса начинаются с мартовских дней 1848 года, когда Маркс был арестован и выслан из Бельгии за активное участие в республиканском движении в Брюсселе.

Завершаются воспоминания Женни Маркс периодом, когда Маркс и Энгельс эмигрировали в Англию (осенью 1849 года).

Важнейшие международные события получают освещение в работах Маркса и Энгельса. Столетие назад Маркс писал: «Глубокое лицемерие и присущее буржуазной цивилизации варварство предстают пред нашим взором, когда мы эту цивилизацию наблюдаем не у себя дома, где она принимает респектабельные формы, а в колониях, где она выступает без всяких покровов».

Маркс живет в Лондоне. Энгельс (с 1850 по 1870) в Манчестере; многие вопросы политики, истории, философии обсуждаются ими в переписке, «…научная и политическая ценность ее громадна» (В. И. Ленин). Маркс возобновляет начатую им еще в 1843–1844 годы работу над трудом по политической экономике; почти ежедневно занимается он в читальном зале Британского музея.

Эрнест Чарлз Джонс (1819–1869) — выдающийся деятель английского рабочего движения, пролетарский поэт и публицист, редактор чартистских газет; друг Маркса и Энгельса. Чартизм (от английского слова «чартер» — хартия) — первое в истории пролетариата массовое политическо-революционное движение. Маркс и Энгельс стремились помочь левому крылу чартистов сочетать борьбу за улучшение положения рабочих с борьбой за социализм.

В воспоминаниях Женни Маркс также названы: Луи-Филипп (1773–1850) — французский король (1830–1848); Фердинанд Флокон (1800–1866) — французский политический деятель, в 1843 году член временного правительства; Август Виллих (1810–1878) — член Союза коммунистов, в Союзе возглавлял сектантско-авантюристическую фракцию и был исключен из него, позднее принимал участие в гражданской войне в США на стороне северян; «Красный Вольф» — Фердинанд Вольф (1812–1900) — немецкий публицист, член Союза коммунистов, один из редакторов «Новой Рейнской газеты»; Александр Огюст Ледрю-Роллен (1807–1874) — французский политический деятель, в 1848 году член временного правительства; Иосиф Вейдемейер (1818–1866) — видный деятель немецкого и американского рабочего движения, член Союза коммунистов, зачинатель пропаганды марксизма в США, друг и соратник Маркса и Энгельса; Наполеон III (Луи-Бонапарт (1808–1873) — французский император (1852–1870); Карл Блинд (1826–1907) — немецкий публицист, мелкобуржуазный демократ, участник Баденского восстания (1848), впоследствии национал-либерал.

Гешефт — здесь означает всякого рода ловкие дела, выгодные для буржуа.

«Исповедь» Женни Маркс

В конце 60-х годов в Англии была распространена своеобразная игра — ответы на специальные анкеты под девизом «Познай самого себя». Дочери Маркса составили целый альбом, в который вошли «Исповеди» их родителей и ближайших друзей. Хотя эти ответы имеют порой иронический оттенок, они очень ценны для познания духовного мира их авторов. В «Исповеди» Женни Маркс называются Мартин Лютер (1483–1564) — вождь религиозно-реформаторского движения в Германии; Кориолан — герой одноименной трагедии Шекспира; Флоренс Найтингел (1820–1910) — английская медсестра, самоотверженно выхаживавшая раненых.

Карл Маркс — Женни Маркс

Публий Овидий Назон (43 до н. э. — ок. 17 н. э.) — выдающийся древнеримский поэт.

Утрата, о которой пишет Маркс, — смерть сына Эдгара.

Письмо написано Марксом, когда он был у Энгельса а Манчестере. Женни Маркс с дочерьми находилась в это время а Трире у своей больной матери.

«…и эти новые люди рабочие»

«Маркс и Энгельс первые понизили, что рабочим класс с его требованиями есть необходимое порождение современного экономического порядка, который вместе с буржуазией неизбежно создает и организует пролетариат; они показали, что не благожелательные попытки отдельных благородных личностей, а классовая борьба организованного пролетариата избавит человечество от гнетущих его теперь бедствий» (В. И. Ленин).

Деградация — упадок, движение от высшего к низшему.

«О братья, — так сказал я…»

Данте Алигьери (1265–1321) — великий итальянский поэт. «Конец феодального средневековья, начало современной капиталистической эры отмечены колоссальной фигурой. Это итальянец Данте, последний поэт средневековья и вместе с тем первый поэт нового времени. Теперь, как и в 1300 году, наступает новая историческая эра. Даст ли нам Италия нового Данте, который запечатлеет час рождения этой новой, пролетарской эры?» (Ф. Энгельс, из предисловия к итальянскому изданию «Манифеста Коммунистической партии», 1893 год).

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

«Ему подобных мне уже не встретить»

Поль Лафарг (1842–1911) — выдающийся пропагандист марксизма во Франции, один из основателей Французской рабочей партии, видный деятель международного рабочего движения; ученик и друг Маркса и Энгельса; с 1868 года муж дочери Маркса — Лауры (1845–1911).

В воспоминаниях Лафарга названы; Роберт Бёрнс (1759–1796) — великий шотландский народный поэт; Оноре де Бальзак (1799–1850) — великий французский писатель; Мигель Сервантес де Сааведра (1547–1616) — великий испанский писатель.

Воспоминания Лафарга начинаются с момента вскоре после основания I Интернационала — Международного Товарищества Рабочих. Приведем высказывания Маркса, Энгельса и Ленина, характеризующие значение I Интернационала.

«…рабочее движение в различных странах Европы вновь настолько окрепло, что у Маркса явилась возможность подумать об осуществлении своего заветного желания: основать охватывающее наиболее передовые страны Европы и Америки товарищество рабочих, которое, так сказать, во плоти представляло бы международный характер социалистического движения как в глазах самих рабочих, так и в глазах буржуазии и правительств, на радость и укрепление пролетариата, на страх его врагам. Народное собрание, созванное 28 сентября 1864 г. в Лондоне, в Сент-Мартинс-холле, в знак сочувствия Польше, только что вновь подавленной Россией, дало повод выдвинуть это предложение, принятое с воодушевлением. Международное Товарищество Рабочих было основано; на собрании был выбран временный Генеральный Совет, с местопребыванием в Лондоне, причем душой этого, так же как и всех последующих Генеральных Советов до Гаагского конгресса, был Маркс. Им были составлены почти все выпущенные Генеральным Советом Интернационала документы — от Учредительного Манифеста 1864 г. до Воззвания о гражданской войне во Франции в 1871 году. Обрисовать деятельность Маркса в Интернационале значило бы написать историю самого этого общества…» (Ф. Энгельс).

«После падения Парижской коммуны (1871), которую так глубоко, метко, блестяще и действенно, революционно оценил Маркс («Гражданская война во Франции», 1871), и после раскола Интернационала бакунистами, существование его в Европе стало невозможным. Маркс провел после конгресса Интернационала в Гааге (1872) перенесение Генерального Совета Интернационала в Нью-Йорк. I Интернационал кончил свою историческую роль, уступив место эпохе неизмеримо более крупного роста рабочего движения во всех странах мира, именно эпохе роста его вширь, создания массовых социалистических рабочих партий на базе отдельных национальных государств» (В. И. Ленин).

I Интернационал был прообразом всемирного братства трудящихся. «Народ, порабощающий другой народ, кует свои собственные цепи», — писал Маркс. «Не может быть свободным народ, угнетающий другие народы», — говорил Энгельс. I Интернационал ставил своей целью «…добиваться того, чтобы простые законы нравственности и справедливости, которыми должны руководствоваться в своих взаимоотношениях частные лица, стали высшими законами и в отношениях между народами» (К. Маркс). Главной задачей Интернационала было укрепление международной пролетарской солидарности. «Завоевание политической власти — писал Маркс, — стало, следовательно, великой обязанностью рабочего класса», ибо освобождение рабочего класса долмою быть завоевано самим рабочим классом».

«Опыт прошлого показал, что пренебрежительное отношение к братскому союзу, который должен существовать между рабочими разных стран и побуждать их а своей борьбе за освобождение крепко стоять друг за друга, карается общим поражением их разрозненных усилий. Эта мысль побудила рабочих разных стран, собравшихся 28 сентября 1864 г. на публичном митинге в Сент-Мартинс-холле, основать Международное товарищество» (К. Маркс. Из «Учредительного манифеста Международного Товарищества Рабочих»).

Бакунисты — последователи Михаила Александровича Бакунина (1814–1876) — отрицали всякое государство, в том числе и пролетарское, выступали против создания самостоятельной политической партии рабочего класса.

«Исповедь» Маркса

Мартин Таппер (1810–1889) — английский писатель, которого Маркс считал олицетворением пошлости, рассчитанной на дешевый успех; Дени Дидро (1713–1784) — выдающийся французский писатель, философ-материалист, атеист, просветитель; Спартак (ум. в 71 г, до н. э.) — римский гладиатор, вождь крупнейшего восстания рабов в Древнем Риме в 73–71 годах до н. э.; Иоганн Кеплер (1571–1630) — немецкий астроном, открывший на основе учения Коперника законы движения планет; Гретхен (Маргарита) — героиня трагедии Гёте «Фауст».

«Мавр»

Элеонора (Тусси) Маркс-Эвелинг (1855–1898) — активная деятельница английского и международного рабочего движения, младшая дочь Маркса; с 1884 года жена Э. Эвелинга. Эдуард Эвелинг (1851–1898) — английский социалист, писатель. 8 воспоминаниях Элеоноры Маркс названы: Эрнст Теодор Амадей Гофман (1776–1822) — выдающийся немецкий писатель-романтик; Вальтер Скотт (1771–1832) — выдающийся английский писатель; исторический романист; Джеймс Фенимор Купер (1789–1851) — американский писатель; Фредерик Мариэтт (1792–1848) — английский романист; Авраам Линкольн (1809–1865) — великий американский государственный деятель, президент США (1861–1865), руководитель прогрессивных сил, боровшихся за освобождение негров. Генеральный Совет Интернационала направил Линкольну приветственное письмо, написанное Марксом, в связи с повторным избранием Линкольна на пост президента в 1864 году.

Синие книги (названы так по цвету обложки) — официальные издания английских государственных документов. Маркс, работая над «Капиталом», изучал Синие книги, содержавшие доклады следственных комиссий и фабричных инспекторов Англии и Шотландии, наблюдавших за соблюдением фабричного законодательства.

Елена (Ленхен, «Ним») Демут (1823–1890) — домашняя работница, верный друг семьи Маркса; Женни Маркс (1844–1883) — старшая дочь Маркса, с 1872 года жена Шарля Лонге (1833–1903), французского социалиста, члена Генерального Совета 1 Интернационала и Парижской коммуны.

О человеке

Протагор из Абдер (ок. 480 — ок. 411 до н. э.) — древнегреческий философ; Якоб Бёме (1575–1624) — немецкий философ, ремесленник, по профессии сапожник; Жан-Жак Руссо (1712–1778) — великий французский писатель-просветитель, философ; Клод Адриан Гельвеций (1715–1771) — выдающийся французский философ-материалист и атеист, просветитель. Руссо, Гельвеций, как и Вольтер, Гольбах, Дидро, — духовные предтечи Великой французской революции 1789–1793 годов. Их творческое наследие было внимательно изучено Марксом и Энгельсом. Маркс определял коммунизм «…как полное, происходящее сознательным образам и с сохранением всего богатства достигнутого развития, возвращение человека к самому себе как человеку общественному, г. е. человечному. Такой коммунизм… = гуманизму…».

«Капитал»

«Капитал» — «величайшее политико-экономическое произведение…» (В. И. Ленин).

Над созданием своего главного труда Маркс работал в течение четырех десятилетий, с начала 40-х годов и до конца жизни. «Признав, что экономический строй является основой, на которой возвышается политическая надстройка, Маркс всего более внимания уделил изучению этого экономического строя» (В. И. Ленин).

В 1867 году в Гамбурге вышел I том «Капитала», «Эго, бесспорно, самый страшный снаряд, который когда-либо был пущен» голову буржуа (в том числе и земельных собственников)», — писал Маркс. «Капитал» — «главное произведение Маркса, излагающее основы его экономических и социалистических воззрений, а также основы его критики существующего общества, капиталистического способа производства и его последствий» (Ф. Энгельс).

Парижане штурмуют небо

Работа Карла Маркса «Гражданская война во Франции» (1871) посвящена историческому подвигу Парижской коммуны, практическому, теоретическому, нравственному значению этого первого в истории опыта правительства рабочего класса Еще в книге «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта» (1852) Маркс пришел к выводу о необходимости для пролетариата сломать буржуазную государственную машину. Опыт Парижской коммуны подтверждает это заключение Маркса. Пролетариат должен сломать буржуазное государство и заменить его государством нового типа — типа Парижской коммуны.

Адольф Тьер (1797–1877) — французский буржуазный историк и государственный деятель, премьер-министр (1836, 1840), президент республики (1871–1873), палач Парижской коммуны; Люций Корнелий Сулла (138—78 до н. э) — римский полководец и государственный деятель, консул (88 до н. э.), диктатор (82–79 до н. э.).

Корпорация — объединение, общество, союз.

«Творить мировую историю…»

Людвиг Кугельман (1830–1902) — немецкий врач, участник революции 1848–1849 годов, член I Интернационала, друг Маркса и Энгельса. Франциска Кугельман, дочь Л. Кугельмана, — автор воспоминаний о Марксе.

Интернационал

Гюстав Лефрансе (1826–1901) — французский революционер, член I Интернационала, член. Парижской коммуны. Эжен Потье (1816–1887) — выдающийся французский поэт-рабочий, член Парижской коммуны, автор международного пролетарского гимна «Интернационал». «Эта песня переведена на все европейские и не только европейские языки. В какую бы страну ни попал сознательный рабочий, куда бы ни забросила его судьба, каким бы чужаком ни чувствовал он себя, без языка, без знакомых, вдали от родины, — он может найти себе товарища по знакомому напеву «Интернационала» (В. И. Ленин). Музыку к тексту «Интернационала» написал в 1888 году бельгийский композитор-социалист Пьер Дегейтер. На русский язык «Интернационал» впервые перевел в 1902 году член РСДРП поэт Аркадий Яковлевич Коц (1872–1943). Этот перевод (первая, вторая и шестая строфы «Интернационала») и стал у нас всенародно известен. «Интернационал» — партийный гимн Коммунистической партии Советского Союза.

«Следуй своей дорогой…»

Вильгельм Либкнехт (1826–1900) — видный деятель немецкого и международного рабочего движения, друг и соратник Маркса и Энгельса. В августе 1869 года съезд социал-демократов в Эйзенахе положил начало социал-демократической марксистской партии Германии во главе с Вильгельмом Либкнехтом и Августом Бебелем (1840–1913).

Жорж Луи Бюффон (1707–1788) — выдающийся французский естествоиспытатель.

В гостях у Маркса

Ансельмо Лоренцо (1841–1915) — деятель испанского рабочего движения, член I Интернационала; по профессии рабочий-типограф; Педро Кальдерон де ла Барка (1600–1681) — выдающийся испанский драматург; Феликс Лопе де Вега (1562–1635) — выдающийся испанский писатель, драматург; Тирео де Молина (1571–1648) — выдающийся испанский драматург.

Энгельс — Маркс

Уильям Бенджамин Карпентер (1913–1885) известный английский ученый, физиолог; Персивал Бартон Лорд (1809–1840) английский врач; Рудольф Альборг Кённикир (1817–1905) известный немецкий гистолог и эмбриолог, противник дарвинизма, идеалист; Теодор Шванн (1810–1882) — известный немецкий гистолог и физиолог; Маттиас Якоб Шлойден (1804–1881) — немецкий ботаник, автор трудов о клеточном строении растений.

Стоицизм — здесь в смысле: пренебрежение к страданиям, стремление быть выше страданий.

Страсть, чуждая тревоги

Иоганн Себастьян Бах (1685–1750) — великий немецкий композитор; Артур Шопенгауэр (1788–1860) — немецкий философ-идеалист; Адальберт фон Шамиссо (1781–1838) — немецкий поэт-романтик; Фридрих Рюккерт (1788–1866) — немецкий поэт-романтик, переводчик восточной поэзии.

«…Перейдем к России!»

«Маркс и Энгельс, оба знавшие русский язык и читавшие русские книги, живо интересовались Россией, с сочувствием следили за русским революционным движением и поддерживали сношения с русскими революционерами» (В. И. Ленин). «Манифест Коммунистической партии» на русском языке впервые появился в конца 1869 года в Женеве в переводе М. А. Бакунина; перевод был неудачным, искажающим ряд важнейших идей «Манифеста». В 1882 году в Женеве с предисловием К. Маркса и Ф. Энгельса выходит русский перевод «Манифеста», сделанный Г. В. Плехановым — выдающимся пропагандистом марксизма в России.

I том «Капитала» был издан в России в 1872 году, это был первый перевод главного труда Маркса на иностранный язык. По просьбе русской секции Интернационала Маркс был ее представителем в Генеральном Совете Интернационала в Лондоне. «Маркс и Энгельс были полны самой радужной веры в русскую революцию и в ее могучее всемирное значение» (В. И. Ленин).

Николай Францевич Даниельсон (1844–1918) — русский литератор и экономист, народник, в течение ряда лет переписывался с Марксом и Энгельсом, перевел I, II и III тома «Капитала» Маркса на русский язык (I том совместно с Г. А. Лопатиным).

Василий Васильевич Берви (Флеровский) (1829–1918) — русский экономист, просветитель-демократ, автор книги «Положение рабочего класса в России», которую высоко ценил К. Маркс; Николай Гаврилович Чернышевский (1828–1889) — великий русский революционный демократ, один из выдающихся предшественников русской социал-демократии; Зигфрид Мейер (1840–1872) — немецкий социалист, член I Интернационала, с 1866 года жил в Америке, один из организаторов секций Интернационала в США, вел переписку с Марксом; Джон Стюарт Милль (1806–1873) — английский философ, буржуазно-либеральный политический деятель, экономист; Михаил Константинович Элпидин (1835–1908) — участник революционного движения в России, затем эмигрант в Швейцарии, впоследствии оказался агентом царской охранки; Герман Александрович Лопатин (1845–1918) — русский революционер, народник, член Генерального Совета I Интернационала, друг Маркса и его семьи; Николай Петрович Синельников (1805–1894) — русский государственный деятель, генерал-губернатор Восточной Сибири (1871–1873). Говоря о том, что царь — «военнопленный революции», Маркс и Энгельс имели в виду, что после убийства народовольцами 1 марта 1881 года императора Александра II вступивший на престол Александр III, скрываясь от возможных террористических актов народовольцев, жил в Гатчине.

Компилятор — несамостоятельный исследователь. Компетентный — подготовленный, сведущий.

«Он до конца был борцом»

И в последние годы, несмотря на болезнь, Маркс вел напряженную научную работу, составил несколько исторических конспектов, изданных в трех томах изучал математику, естественные науки, принимал деятельное участие в международном рабочем движении.

Обращение «От русских социалистов на могилу Карла Маркса» прислал Петр Лаврович Лавров (1823–1900) — русский философ, социолог и публицист, народник, член I Интернационала, участник Парижской коммуны, автор песни «Отречемся от старого мира…» (1875).

Памятник К. Марксу на Хаигетском кладбище в Лондоне установлен 14 мирта 1956 года, в 73-ю годовщину со дня смерти Маркса. Скульптор — Лоренс Бредшоу.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

«Мы прожили не напрасно…»

Фридрих Энгельс, друг и соратник Карла Маркса, еще будучи молодым, сказал: «Я оставил общество и званые обеды, портвейн и шампанское буржуазии и посвятил свои часы досуга почти исключительно общению с настоящими рабочими, я рад этому и горжусь этим».

«После смерти Маркса Энгельс один продолжал быть советником и руководителем европейских социалистов… Все они черпали из богатой сокровищницы знаний и опыта старого Энгельса» (В. И. Ленин).

Иоганн Филипп Беккер (1809–1886) — видный деятель немецкого и международного рабочего движения, член I Интернационала, по профессии рабочий-щеточник; друг и соратник Маркса и Энгельса, Георгий Валентинович Плеханов (1856–1918) — выдающийся деятель русского и международного социалистического движения, в 1883 году основал за границей первую русскую марксистскую группу «Освобождение труда»; впоследствии меньшевик. В 1895 году по почину и под руководством Владимира Ильича Ленина в Петербурге создан «Союз борьбы за освобождение рабочего класса», впервые в России осуществивший соединение социализма с рабочим движением. В 1898 году в Минске I съезд РСДРП провозгласил создание Российской социал-демократической рабочей партии. В 1903 году на II съезде РСДРП (в Брюсселе, затем в Лондоне) в борьбе с меньшевиками — оппортунистической, соглашательской частью съезда — окрепло ядро большевиков, ленинцев, положивших начало марксистско-ленинской партии нового типа. «Выйдя на арену политической борьбы, ленинская партия коммунистов высоко подняла над миром знамя революционного марксизма» (Программа КПСС),

«Столетие страницы шевелит…»

Антонио Грамши (1891–1937) — основатель Коммунистической партии Италии, выдающийся теоретик и пропагандист марксизма; Морис Торез (1900–1964) — выдающийся деятель французского и международного коммунистического движения; Эрнст Тельман (1886–1944) — вождь немецкого рабочего класса, выдающийся деятель международного коммунистического движения.

«Коммунизм, который когда-то был лишь мечтой, стал величайшей силой современности, обществом, созидаемым на огромных пространствах земного шара» (Программа КПСС).

«Высшее назначение марксизма — выяснить условия и указать пути полного освобождения народных масс от всяких видов и форм социального угнетения и неравенства, наиболее целесообразной организации общественной жизни, всестороннего развития личности, достижения господства человека над силами природы Коммунизм предполагает гармоническое сочетание интересов отдельной личности и всего общества. Коммунизм — это реальное воплощение гуманизма» (из Тезисов Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС к 150-летию со дня рождения Карла Маркса).

Вечно живой звучит голос Маркса:

«…Вспомним об основном принципе Интернационала: о солидарности.

Мы добьемся великой цели, к которой стремимся, если мы прочно укрепим среди всех рабочих во всех странах этот животворный принцип».

Великая цель, о которой говорит Маркс, была определена им в таких словах:

«На высшей фазе коммунистического общества, после того как исчезнет порабощающее человека подчинение его разделению труда; когда исчезнет вместе с этим противоположность умственного и физического труда; когда труд перестанет быть только средством для жизни, а станет сам первой потребностью жизни; когда вместе с всесторонним развитием индивидов вырастут и производительные силы и все источники общественного богатства польются Полным потоком, лишь тогда можно будет совершенно преодолеть узкий горизонт буржуазного права и общество сможет написать на своем знамени: «Каждый по способностям, каждому по потребностям!»

ОБ ЭТОЙ КНИГЕ

…Эсхиловский Прометей, гётевский Фауст, шекспировский Тимон произнесли монологи, которые декламировал когда-то Маркс. Прозвучали строфы «Божественной комедии», которую читал и любил Маркс. Снова, как и в доме Маркса, мы услышали стихи Роберта Бёрнса. Друг Маркса, Генрих Гейне, прочитал свои строки. Современники Маркса — поэты Веерт, Гервег, Фрейлиграт — тоже откликнулись на наш зов.

О Марксе рассказал сам Маркс. Со всей политической и поэтической страстью заговорили «Манифест Коммунистической партии» и «Гражданская война во Франции». С проникновенной мудростью и остроумием сказали свое нестареющее слово статьи, речи, письма Маркса.

Величие Маркса раскрыли нам Энгельс и Ленин. О его жизни поведал Франц Меринг. С любовью вспомнили о Марксе его ученики и соратники — Вильгельм Либкнехт и Поль Лафарг. Вспомнили жена и подруга Маркса — Женни Маркс, их дочь — Элеонора… Те, кому довелось знать Маркса.

Маркс — это и книги, которые изучал он: Гераклит и Гегель, Фейербах и Томас Мор, и другие великие сыны человечества. Их мысли, критически усвоенные, вошли в духовное богатство Маркса, который вместе с Энгельсом совершил революционный переворот в философии.

Маркс — это сегодняшний день: наша борьба, наш труд, наш подвиг.

Так возникла эта книга. Сначала — пролог: о прометеевой судьбе Маркса. Затем в последовательности, которая в основном соответствует жизненному пути Маркса, шли отрывки из различных произведений. Надеемся, что все вместе они в какой-то мере, приоткрыли, обрисовали черты живого Карла Маркса.

Этот сборник должен помочь подготовить литературные вечера, пионерские сборы, выставки, посвященные Карлу Марксу.

Книга эта, разумеется, не претендует на раскрытие всей глубины и богатства личности Маркса, его идей, его жизни Конечно, это только первое знакомство с Марксом. Наверное, не все здесь будет сразу понято юными читателями. Что ж, появился бы живой интерес — ответы будут найдены теми, кто захочет искать!

Книга посвящается 160-й годовщине со дня рождения Карла Маркса. Все помнят его слова: «В науке нет широкой столбовой дороги, и только тот может достигнуть ее сияющих вершин, кто, не страшась усталости, карабкается по ее каменистым тропам».

Маркс — одна из вершин человеческого духа. Будем стремиться к вершине!

INFO

В 70803-031/078(02)-78*072-78

Составитель СТАНИСЛАВ ЛЕСНЕВСКИЙ

ВСЕГДА ЧЕЛОВЕК (Маркс). Композиция

М., «Молодая гвардия». 1968. Для среднего и старшего школьного возраста.

240 с., с илл. (Пионер — значит первый).

ЗК16

Редактор Ада Алексеева

Художник Юрий Иванов

Подбор иллюстраций И. Купцова

Худож. редактор В. Плешко

Техн. редактор Н. Михайловская

Сдано в набор 8/II 1968 г. Подписано к печати 16/IV 1968 г. А04498. Формат 70Х108 1/32. Бумага тифдручная. Печ. л. 7,5 (усл 10,5) Уч. изд. л. 7,9. Тираж 65 000 экз. Цена 40 коп.

Т. П. 1968 г… № 78. Заказ 269.

Типография издательства ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия».

Москва, А-30, Сущевская, 21.

…………………..

FB2 — mefysto, 2022

О серии

«Пионер — значит первый» — серия биографических книг для детей среднего и старшего возраста, выпускавшихся издательством «Молодая гвардия», «младший брат» молодогвардейской серии «Жизнь замечательных людей».

С 1967 по 1987 год вышло 92 выпуска (в том числе два выпуска с номером 55). В том числе дважды о К. Марксе, В. И. Ленине, А. П. Гайдаре, Авиценне, Ю. А. Гагарине, С. П. Королеве, И. П. Павлове, жёнах декабристов. Первая книга появилась к 50-летию Советской власти — сборник «Товарищ Ленин» (повторно издан в 1976 году), последняя — о вожде немецкого пролетариата, выдающемся деятеле международного рабочего движения Тельмане (И. Минутко, Э. Шарапов — «Рот фронт!») — увидела свет в 1987 году.

Книги выходили стандартным тиражом (100 тысяч экземпляров) в однотипном оформлении. Серийный знак — корабль с наполненными ветром парусами на стилизованной под морские волны надписи «Пионер — значит первый». Под знаком на авантитуле — девиз серии:

«О тех, кто первым ступил на неизведанные земли,

О мужественных людях — революционерах,

Кто в мир пришёл, чтобы сделать его лучше,

О тех, кто проторил пути в науке и искусстве,

Кто с детства был настойчивым в стремленьях

И беззаветно к цели шёл своей».

Всего в серии появилось 92 биографии совокупным тиражом более 9 миллионов экземпляров.

Примечания

1

Вот (франц.).

2

В утопическом «Городе Солнца» (см. примечания).

3

19 мая 1849 года.

4

Воспользовавшись тем, что Маркс в 1845 году вышел из прусского подданства, правительство выслало его в мае 1849 года из Пруссии как «иностранца», нарушившего «право гостеприимства».

5

Речь идет об интервенции французских войск в 1849 году против Римской республики с целью восстановления светской власти папы.

6

«Порядок царит в Варшаве» и «горе побежденным».

7

Так в семье звали сына Генриха.

8

Сладостного.

9

Гейне. Стихотворение из цикла «Опять на родине».

10

Во веки веков.

11

Ничто человеческое мне не чуждо (латин.).

12

Подвергай все сомнению (латин.).

13

Роман английского писателя Ф. Марриэта.

14

Речь идет о романе Вальтера Скотта «Ваверлей», в котором нашли отражение события 1745 года в Шотландии — восстание против английского господства.

15

О гражданской войне в США между северными и южными платами в 60-х годах XIX века.

16

К. Маркс.

17

Снимок подписи.

18

«Здесь нужно, чтоб душа была тверда,

Здесь страх не должен подавать совета».

(Данте, Божественная комедия)

19

«Следуй своей дорогой, и пусть люди говорят, что угодно!» (Данте, Божественная комедия.)

20

«Да здравствует Коммуна!»

21

В немецких изданиях 1871 и 1891 годов слово «постоянную» опущено.

22

Прусский король Фридрих II.

23

Маркс был в Ганновере с 17 апреля до середины мая 1867 года.

24

Лопатин намеревался организовать побег Н, Г. Чернышевского из ссылки.

25

Первый раз Лопатин бежал из иркутской тюрьмы 3 июня 1871 года, но был тотчас же задержан и только при вторичной попытке 10 июля 1873 года ему удалось совершить побег. В августе 1873 года Лопатин был уже в Париже.

26

Жена К. Маркса умерла 2 декабря 1881 года.

27

Шарль Лонге — сын Женни Лонге, дочери К. Маркса.

28

Заглавия публикуемых отрывков в большинстве даны составителем.

Content

КАРЛ МАРКС
ВСЕГДА ЧЕЛОВЕК
композиция

ПРОЛОГ

«Умертвить меня все же не смогут!»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЮНОСТЬ

РАЗМЫШЛЕНИЯ ЮНОШИ ПРИ ВЫБОРЕ ПРОФЕССИИ

Древние говорили…

«ДЛЯ МЕНЯ ОТКРЫЛСЯ НОВЫЙ МИР»

«В природе вещей…»

Человеку — человеческое

Партия

Силезские ткачи

«НИКОГДА ЕЩЕ НЕВЕЖЕСТВО НИКОМУ НЕ ПОМОГЛО!»

Песнь весны

СОЮЗ КОММУНИСТОВ

Сквозь века

«ПРИОБРЕТУТ ЖЕ ОНИ ВЕСЬ МИР»

Мертвые — живым

ЖЕННИ МАРКС ВСПОМИНАЕТ…

«Исповедь» Женни Маркс

КАРЛ МАРКС — ЖЕННИ МАРКС

«…И ЭТИ НОВЫЕ ЛЮДИ — РАБОЧИЕ»

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

«Лишь тот достоин жизни и свободы…»

«ЕМУ ПОДОБНЫХ МНЕ УЖЕ НЕ ВСТРЕТИТЬ»

«Исповедь» Карла Маркса

«МАВР»

О человеке

«МИР НАВЫВОРОТ»

«Металл проклятый…»

«КАПИТАЛ»

Честная бедность

ПАРИЖАНЕ ШТУРМУЮТ НЕБО

Интернационал

«СЛЕДУЙ СВОЕЙ ДОРОГОЙ…»

В ГОСТЯХ У МАРКСА

О дружбе

ЭНГЕЛЬС-МАРКС

СТРАСТЬ, ЧУЖДАЯ ТРЕВОГИ

«…ПЕРЕЙДЕМ К РОССИИ!»

«ОН ДО КОНЦА БЫЛ БОРЦОМ»

«И ИМЯ ЕГО И ДЕЛО ПЕРЕЖИВУТ ВЕКА!»

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

«МЫ ПРОЖИЛИ НЕ НАПРАСНО…»

«ПЕРЕД ВАМИ ЗАДАЧА СТРОИТЕЛЬСТВА…»

В ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Годы, события

Примечания

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ОБ ЭТОЙ КНИГЕ

INFO

Примечания