Игорь Минутко

Три жизни

О тех, кто первым ступил на неизведанные земли, О мужественных людях — революционерах. Кто в мир пришел, чтобы сделать его лучше.

О тех, кто проторил пути в науке и искусстве. Кто с детства был настойчивым в стремленьях И беззаветно к цели шел своей.

Глава первая

ЧЕТВЕРТОЕ ПОКУШЕНИЕ

«ПРАВИТЕЛЬСТВЕННЫЙ ЛИСТОК», 6 февраля 1880 года:

«Пятого сего февраля в седьмом часу пополудни в подвальном этаже Зимнего дворца под помещением главного караула произошел взрыв. При этом убито восемь и ранено сорок пять человек нижних чинов караула от лейб-гвардии Финляндского полка… Приступлено к выяснению причин взрыва».

ОТ ИСПОЛНИТЕЛЬНОГО КОМИТЕТА:

«По постановлению Исполнительного комитета пятого февраля в шесть часов двадцать две минуты вечера совершено новое покушение на жизнь Александра-вешателя посредством взрыва в Зимнем дворце… К несчастью родины, царь уцелел. С глубоким прискорбием смотрим мы на погибель несчастных солдат царского караула, этих подневольных хранителей венценосного злодея.

Еще раз напоминаем всей России, что мы начали вооруженную борьбу, будучи вынуждены к этому самим правительством, его тираническим и насильственным подавлением всякой деятельности, направленной к народному благу.

Объявляем еще раз Александру Второму, что эту борьбу мы будем вести до тех пор, пока он не откажется от своей власти в пользу народа.

Призываем всех русских граждан помочь нам в этой борьбе против бессмысленного и бесчеловечного произвола, под давлением которого погибают все лучшие силы отечества».

7 января 1880 года. Летучая типография «Народной воли».

I

Поздним вечером одиннадцатого февраля 1880 года Александр Второй в Зимнем дворце в своем кабинете ждал графа Лорис-Меликова, которого вызвал специальным нарочным. Дежурному адъютанту было сказано: «Если придет Победоносцев — я болен».

Михаил Тариелович Лорис-Меликов, армянин по национальности, на зависть, страх и удивление немногих, самых близких фаворитов царя, делал стремительную карьеру при дворе. Получивший военное образование, мужественный офицер, он отличился в русско-турецкой кампании 1877–1878 годов, командовал взятием Кары и Эрзерума, затем, в семьдесят девятом, был назначен временным генерал-губернатором Харькова, где показал себя администратором, точно понимающим сложную современную обстановку, твердым в искоренении «нигилизма», однако неприемлющим старые полицейские меры: у него появился свой, гибкий, как считал не без основания Александр Второй, стиль борьбы с крамолой, прикрытый либеральною фразой, что подкупало передовое общественное мнение. Так воспринимался новый приближенный русским самодержцем, однако до конца царь не знал и не понимал Лорис-Меликова.

В январе 1880 года граф Лорис-Меликов был отозван из Харькова в Петербург, а взрыв в Зимнем дворце пятого февраля стремительно ускорил его феерическое продвижение на самый верх правительственной пирамиды.

…Сейчас, поднимаясь по мраморной лестнице Зимнего, граф не знал, зачем призван в столь поздний час пред императорские очи, и волновался чрезвычайно, но не за себя. Волнение его было особого рода: после нового покушения Лорис-Меликов боялся за резкий поворот в намерениях русского императора во внутренней политике.

Волновался и Александр Второй, ожидая графа. Хотя царь приготовился к разговору, решение было принято окончательно, и все-таки он опасался: вдруг Лорис-Мелпков откажется от той непомерной ноши, которую он собирается взвалить на его плечи?

Лорис-Меликов возник в кабинете, смуглый, с рыжеватой бородой и внимательным, жгучим взглядом темных глаз. Царь сделал движение навстречу графу.

— Рад! Рад, Михаил Тариелович. И прости, что так поздно…

— Но государь! — запротестовал Лорис-Меликов. Александр Второй не дал говорить, повел гостя к камину, приобнял за плечи, ощущая офицерскую моложавую стать пятидесятипятилетнего графа. Они расположились в мягких низких креслах.

Тяжелые шторы на окнах были плотно задернуты, в камине мирно потрескивали березовые поленья, постепенно покрываясь алой пленкой золы.

— Извини, Михаил Тариелович, — нарушил молчание царь, — но я опять об этом… Неслыханно!.. У меня во дворце! Они устроили за мной настоящую охоту! Я стал посмешищем всех дворов Европы! — Поймав в глазах Лорис-Меликова еле уловимое осуждение, он подавил вспышку гнева, и только частое подрагивание ноздрей выдавало состояние самодержца. — После новых арестов шеф жандармов твердит: с крамолой покончено.

— Дрентель действительно делает все, что в его силах, — сказал граф, стараясь своему голосу придать полную бесстрастность.

— И сейчас? — Александр Второй иронически усмехнулся.

— Да, ваше величество, и сейчас. Поднято на ноги все Третье отделение, вся агентура. С пятого февраля проверяется каждый поезд…

— Чего они добиваются, эти люди? — перебил царь. — Мстят?

— Все мы допускаем одну ошибку. — Лорис-Меликов смотрел прямо в лицо царя и видел в нем одно: страх. — Не следует упрощать нигилистов. Мстят? Да. Но это не главная их цель. Я читаю всю подпольную литературу «Народной воли».

— Интересно? — Сарказм прозвучал в голосе царя.

— Познавательно. Наводит на размышления. Конечно, если смотреть на этих людей глазами Третьего отделения, — шайка разбойников, кровавые убийцы…

— Кто же они, по-вашему? — нетерпеливо перебил царь.

— Только не шайка разбойников. — Граф старался говорить бесстрастно: он знал склонность государя искать в интонациях собеседника скрытый смысл. — Мы недооцениваем народовольцев. А террористические акты, как они утверждают, вынужденная мера, ответ на белый террор и нежелание правительства идти на изменения политического строя в пользу народа.

— Да ты, граф, якобинец! — воскликнул Александр Второй, впрочем, как будто шутливо. — Мой ближайший приближенный — якобинец!

— И у «Народной воли», — продолжал Лорис-Меликов теперь с еле уловимым напором, — есть конкретная программа, идеалы…

— И они за них умирают, — с желчью перебил царь.

— Да, ваше величество. И умирают, надо отдать им должное, с достоинством. А самое печальное то, что им многие сочувствуют: студенты, рабочие люди, немалое число наших краснобаев-либералов. Найдутся сочувствующие и среди офицеров.

— Возмутительно! — Александр Второй ударил кулаком по подлокотнику кресла. — Не скрою, граф, иногда я думаю: прав Константин Петрович — крамолу надо вырывать с корнем, быстро, решительно, пока она еще не пустила корни по всей империи.

«Вот! — сказал себе граф Лорис-Меликов. — Пора!»

— Нет, ваше величество, — его голос звучал твердо. — Победоносцев не прав: он смотрит назад, а надо смотреть вперед.

— Так что же?.. Что же нам делать?

Граф Лорис-Меликов считал себя патриотом России и с позиций класса, который представлял, был таковым. С самого начала царствования Александра Второго он был убежденным сторонником проводимых реформ и, возможно, одним из первых государственных деятелей, увидевших половинчатость начатых преобразований. Аналитический острый ум Лорис-Меликова позволил ему разглядеть главную черту Александра Второго: его опасение за неограниченную самодержавную власть, его страх перед пробужденными силами народа. Возможно, что царь и не предполагал, не предвидел возникновения этих новых сил в русской жизни. Реформы остановились на полпути. Им противилось высшее дворянство, духовенство, старый, закоснелый бюрократический аппарат в обеих столицах и в провинции. Реформы были чужды и страшны консервативному мышлению придворной элиты. Столпом и олицетворением этой реакционной знати был обер-прокурор Священного синода Победоносцев. Но явились при дворе и новые люди, понимающие, что в абсолютной неограниченной власти таится гибель России.

При дворе постепенно сложилась новая партия. В нее входили министры, дипломаты, несколько личных приближенных царя. Появившись в Петербурге, граф Лорис-Меликов, давно состоявший в дружбе со всеми людьми этой партии, стал если не ее лидером, то уж центром наверняка. Конечной целью преобразовательных политических замыслов графа Лорис-Меликова была конституционная монархия. Введение конституции в России — вот чем должна завершиться начавшаяся реформистская деятельность. Но это длительный процесс. Только шаг за шагом возможно претворять его в жизнь. Так втайне мыслили Лорис-Меликов и его сторонники. Они понимали, что неограниченная абсолютная пожизненная власть царя-самодержца ведет к апатии общественной мысли и парализует государственную активность народа. Насколько это губительно для любой политической системы и, в частности, в государстве Российском, становилось все более очевидным даже преданным царю политикам.

Но слово «конституция», прямо или завуалированно повторяющееся в передовых газетах и журналах страны, никогда не произносилось при дворе, а если и произносилось сторонниками Победоносцева, то только в ругательном смысле. Это слово молчаливо обходили в своих разговорах с царем и люди Лорис-Меликова.

Однако шли годы, и в мышлении Александра Второго происходили, хотя и медленно, перемены. Ему хватало наблюдательности и проницательности, чтобы видеть, ощущать недовольство в обществе, особенно студенческой молодежи и образованных кругов, как говорили тогда: в стране росла оппозиция. Надо было что-то предпринимать. Идти дальше, за новыми людьми? Размышляя о продолжении и углублении реформ, царь, может быть, и сам произносил про себя это слово — «конституция», запечатленное в его сознании в виде раскаленных красных букв. Если бы он решился на введение хотя бы начатков конституции сразу после крестьянской, земской и судебной реформ, возможно, историческая судьба России сложилась бы иначе, а сам царь-реформатор избежал бы своего ужасного конца… Но прошло уже почти двадцать пять лет. Впереди был и второй путь — назад, к всяческому укреплению самодержавия, под сень церковных сводов, куда звал обер-прокурор синода. Император трудно, мучительно склонялся к первому пути.

И вот взрыв в Зимнем дворце, четвертое покушение… Граф Лорис-Меликов понимал: царь напуган смертельно. Удобный час для Победоносцева. Что, если император внемлет проповедям этого человека, властного, фанатически сильного в своих убеждениях?

Лорис-Меликов не знал, что царь уже принял решение…

— Так что же нам делать? — повторил свой вопрос Александр Второй.

— Государь! — Голос графа дрожал. — Россия, все сто миллионов ваших подданных, готовы и впредь идти за вами, царем-реформатором, по пути преобразований. Да не остановит нас на этом великом пути кучка лжепророков с динамитом…

— Я и не собираюсь останавливаться на этом пути, — спокойно перебил его Александр Второй. — Мы доведем дело до конца.

И граф Лорис-Меликов физически ощутил, какая тяжесть упала с его плеч.

— Я преклоняюсь перед величием и мужеством вашего величества.

— Но чтобы идти дальше, — сказал царь, — надо покончить с крамолой. Вот я и спрашиваю, что для этого необходимо сделать?

— Прежде всего, государь, подтвердить России, что вы продолжите свою деятельность царя-реформатора. И это подтверждение умиротворит страну. В атмосфере умиротворения нам будет легче при поддержке благомыслящих граждан справиться с крамолой…

— В чем должно выражаться это умиротворение? — в голосе царя звучало нетерпение. — Какие меры потребуются?

«Сейчас, сейчас», — пронеслось в голове Лорис-Меликова.

— Тут есть частности, мелочи. Нужны некоторые послабления, государь. Появилось такое новое выражение: выпустить пар из котла, чтобы он не взорвался.

— Ловко! — хмыкнул Александр Второй, но лицо его стало напряженным.

Теперь граф Лорис-Меликов говорил спокойно и убежденно:

— Чуть-чуть побольше демократии — да не испугает вас это европейское словечко — в высших учебных заведениях: пусть шумят в своих стенах, не страшно. Пожалуй, надо какую-нибудь новую вывеску Третьему отделению. Уж больно непопулярно оно у публики.

— Все это, граф, действительно мелочи, — снова перебил Александр Второй. — Ну а не мелочи?

— Есть несколько вопросов, ваше величество, которые необходимо решать немедленно. — «Пора!» — приказал себе граф Лорис-Меликов. — Податная реформа, дарование прав раскольникам, пересмотр паспортной системы, облегчение крестьянских переселений… Все это уже намечено высочайшею волею вашего величества…

— Ну, ну! В чем дело, граф?

— Государь! Все эти дела остановлены в канцеляриях и всякого рода комиссиях. Здесь, в столице, наши чиновники плохо знают, что происходит на местах. Между тем, по моему глубокому убеждению, полезно и необходимо в видах успокоения правильными занятиями возбужденных умов, жаждущих деятельности… А таких, ваше величество, много выросло в России как плодотворный результат ваших реформ… — Лорис-Меликов остановился, чтобы перевести дух. Александр Второй внимательно смотрел на графа. Михаил Тариелович с трудом подавил желание выкрикнуть: «И эту плодотворную жажду деятельности, прежде всего молодого поколения, мы подавляем, не даем ей никакой инициативы, топчем ногами, и в результате — недовольство, оппозиция, протест. И как крайнее проявление этого протеста — „Народная воля“, террористические акты, покушения!» — Так вот, государь, я считаю, что для решения вопросов, которые затрагивают интересы в губерниях, во глубине империи, необходимо привлекать, разумеется, с вашего соизволения, достойных граждан с мест — сведущих и благонадежных служащих, лиц, известных своими специальными трудами в науке либо опытностью в той или иной отрасли государственного управления или народной жизни…

— То есть, граф, — перебил царь, — народное представительство?

— Да, государь. Тут надо все тщательно продумать.

Возможно, таких представителей следует объединить в несколько комиссий…

— Другими словами, граф, — перебил царь, — ты мне предлагаешь не что иное, как собрание нотаблей Людовика Шестнадцатого, так?

«Боится государь гильотины, — подумал Лорис-Меликов. — Только в России она заменена динамитом». И сказал:

— Ваше величество, если вы на это благоволите дать монаршее согласие, только под строжайшим контролем…

— Что же, Михаил Тариелович, — в который раз перебил царь, все так же пристально глядя на графа, — если вы… — На «вы» он сделал ударение. «Не только я, но и все, кто со мной», — понял Лорис-Меликов, — …если вы считаете это полезным для страны, я не буду противиться. Но это в будущем. — Император что-то увидел в лице графа и быстро добавил: — В самом ближайшем будущем. А сейчас…

Александр Второй легко для своего шестидесятидвухлетнего возраста поднялся из кресла, в волнении прошелся по кабинету, замер у окна, отогнул тяжелую портьеру. Там, за окном, была непроглядная черная ночь. Стекол невесомо касались легкие снежинки. Царь повернулся к Лорис-Меликову:

— Я объявляю тебе, граф, свою высочайшую волю. — Голос самодержца звучал торжественно. — И цесаревич Александр одобрил. Будет создана Верховная распорядительная комиссия по охране государственного порядка и общественного спокойствия, которая получит чрезвычайные полномочия. Ей будут подчинены вся полиция и жандармский корпус. И возглавишь эту комиссию ты, граф. Сегодня ты первым узнаешь об этом, завтра узнают все. Я вручаю тебе Россию, Михаил Тариелович!

Граф Лорис-Меликов выслушал царя. Поклонился и, собрав все силы, чтобы не выдать торжества («Победоносцев повержен!»), сказал:

— Это тяжелая ноша, ваше величество. Но, как истинный патриот и верноподданный, я в этот трудный для любимого отечества час принимаю ее с благодарностью и твердостью духа.

II

Андрей Желябов неторопливо шел по людному Невскому. Иногда он останавливался, словно что-то вспомнив. Оглядывался назад через поднятый воротник пальто и видел идущих сзади, обгонявших его. Нет, никто не спотыкался внезапно, не замирал у витрины, не лез в карман за папиросами. Хвоста не было.

«И не должно быть», — подумал он, рассматривая встречных. Барышня в енотовой шубке — легкий румянец, локон на виске из-под заячьей шапки, серые глаза. «Чем-то неуловимо похожа на Соню, — подумал он. — Молодостью, вот чем». Задел плечом огромный детина в армяке — круглое, сытое, бездумное лицо. Ночной сторож. Мясник. Дворник.

«Все дворники — тайные агенты Третьего отделения, — подумал он. — Или почти все».

Навстречу шли два офицера. Синие шинели, затянутые в рюмочку. Он покосился на погоны. Лейб-гвардии Финляндский полк.

«Могли быть и они», — подумал Желябов, подумал спокойно и жестко. И пришли другие мысли, тревожные, под их напором он, неощутимо для себя, ускорил шаг.

Предстоит разговор с Николаем Кибальчичем. Трудный разговор. Он знает заранее: для него трудный.

На углу Литейного Желябов опять остановился. Быстрый взгляд назад. Ничего подозрительного. Но какое-то томительное ожидание. Чувство тревоги. Да, этот предстоящий разговор.

По Литейному со стороны Невы туго бил холодный резкий ветер, с карнизов крыш сдувало колючий снег. Зима стояла суровая.

Задребезжала конка. От разгоряченных лошадей пахнуло потом и теплом. Он прыгнул на ходу. Народу в вагоне было мало. Господин в шубе из соболей, нервно подрагивая правым набрякшим веком, говорил старухе, закутанной в толстый салоп:

— Нет, каково? Если революционнсты сегодня взрывают Зимний… Они и весь Петербург… Доподлинно известно, знакомый журналист из «Биржевых ведомостей» поведал, они-то, эти писаки, все знают. — Господин перешел на шепот: — Под малой церковью Зимнего дворца раскопали несколько пудов динамита…

Андрей Желябов спокойно, непроницаемо смотрел на переполненного страхом пожилого болтуна. «Вот самый распространенный тип так называемого просвещенного общества, — думал он. — Что от них ждать? Нет, здесь, в Питере, наша опора — студенты и рабочие».

У Николаевского вокзала он затерялся в толпе, на Первой Рогоженской нырнул в знакомый проходной двор, пересек несколько переулков, опять, скользнув под низкую арку, оказался в длинном проходном дворе. Шагая через желтые разводы замерзших помоев, вышел на Подольскую улицу.

Желябов медленно шел мимо одноэтажных каменных особняков, мимо арочных ворот, уводящих в глухие дворы. «Эти дворы как мышеловки, — подумал он. — Забежал — назад ходу нет».

Где-то — так неожиданно — пропел петух. Залаяла собака.

«Закрыть глаза — и я дома, — подумал он. — Не хватает только мычания коров и запаха кизячного дыма».

Дом номер одиннадцать.

Оглянулся почти машинально — улица была совершенно безлюдна. Он увидел сетку дымков над крышами и вдруг почувствовал, что замерз, голоден, устал.

Он поднялся по высоким ступеням крыльца, три раза дернул деревянную ручку звонка, как было условлено: два раза быстро, а третий после паузы.

Тотчас в глубине дома хлопнула дверь, послышались быстрые, легкие шаги.

И пока длились эти шаги, Андрей Желябов успел подумать…

Сегодня двадцать шестое февраля, двадцать дней прошло с тех пор, как прогремел взрыв в Зимнем, и за все это время он не виделся с Николаем Кибальчичем.

Здесь, на Подольском, без него Николай превратился в «господина Агатескулова», а Иваницкая в его «супругу», при чете — «бедная родственница», Лариса Терентьева, Лилочка (это ее шаги приближаются к двери). Сейчас тут срочно оборудована «летучая типография» «Народной воли», и Николай Кибальчич заведует ею, хотя наверняка, как всегда, занят своим основным делом.

Уже больше месяца Андрей Желябов был поглощен одним: найти причину разгрома тайной типографии партии в Саперном переулке. Это случилось в ночь с семнадцатого на восемнадцатое января: большой отряд полиции и солдат нагрянул внезапно. Пять подпольщиков, хозяева квартиры, «супруги» Бух и Иванова, наборщики Цуцерман, Грязева и Либкин, оказали вооруженное сопротивление, во время перестрелки удалось уничтожить основные секретные бумаги, и только после этого народовольцы сдались — силы были слишком неравные. В руки полиции попали рукописи, набор третьего номера журнала «Народная воля», печатный станок, более двадцати пудов шрифта.

Как это могло произойти? Случайность? Кто-то из подпольщиков, потеряв осторожность, привел в Саперный хвост? Или предательство? Тщательное расследование причин провала типографии, которым занимался Желябов, ничего не дало. Поэтому он и настоял на скорейшем взрыве в Зимнем: боялся раскрытия Халтурина. Тогда же в целях предосторожности пришлось менять адреса и паспорта тех, кто находился на нелегальном положении. Николай Кибальчич превратился в «господина Агатескулова».

— Кто там? — спросил звонкий, совсем детский голосок.

— Господин Агатескулов дома? — откликнулся Желябов.

Щелкнул засов, в дверях показалась Лилочка.

— Хозяин дома, — затараторила Лилочка, — у себя в кабинете работают, а хозяйки нету, поехали в Гостиный двор за покупками. — Лукаво сверкнули глаза на детском лице. — Проходите, пожалуйста. Господин Агатескулов принимают.

«Для нее это игра», — с уже знакомой тоской подумал Желябов, но тут же все мысли сосредоточились на «господине Агатескулове», на предстоящем разговоре с ним.

И пока он шел за Лилочкой по темной холодной лестнице, потом через большую комнату, уже натопленную, с длинным столом на середине, с висячей лампой под зеленым абажуром над столом, и успел заметить, что шторы на окнах плотно задернуты, мгновенно вспомнилось знакомство с Кибальчичем, короткое знакомство, скоро перешедшее в дружбу.

…Их познакомил Александр Квятковский весной прошлого года на студенческой сходке. Андрей уже знал о Кибальчиче от Дейча и других киевских товарищей. Слушая Дейча в Одессе, в подвальном погребке на Дерибасовской, где подавали кислое удельное вино, Желябов представлял себе фанатика науки, решившего отдать свои знания революции.

Такого человека и ожидал встретить Андрей на вечернике у Квятковского, который в ту пору возглавлял дезорганизаторскую группу «З-емли и воли».

Встреча не была разочарованием, скорее полной неожиданностью. В многокомнатной квартире, где было полно нараду, где шумели, пили и ели, курили, произносили длинные шумные речи, где курсистка с розовыми пятнами на щеках, поднятая на стол сильными руками, читала трибунным голосом с истерическими нотками некрасовское «Выдь на Волгу, чей стон раздается?» — в этой несерьезной лихорадочной обстановке всеобщего подъема и веселья Николай Кибальчич выглядел инородным телом. Он одиноко стоял у книжного шкафа, погруженный в чтение толстого тома, и казалось, все окружающее не существовало для него.

Александр Квятковский подвел Андрея, тихо представил.

Кибальчич прервал чтение, поднял голову, и Желябов встретил спокойный, изучающий взгляд. Во взгляде была твердость.

Николай Кибальчич улыбнулся, и только тут Андрей словно впервые увидел его лицо — до этого все внимание невольно было сосредоточено на глазах: лицо, болезненно-белое, как бы с застывшими чертами, высокий лоб, борода. Каштановые волосы зачесаны назад. Он закрыл книгу, поставил ее на полку (на золоченом корешке значилось: «Лессинг. Лаокоон, или О границах живописи и поэзии»), и Андрей заметил, что движения Николая Ивановича изящны, точны и — вот странно! — медлительны.

— Где мы поговорим? — повернулся Кибальчич к Квятковскому.

— Идемте. — Александр повел их через шумные прокуренные комнаты, мимо столов, уставленных закусками, мимо молодых возбужденных лиц, сквозь смех, девичьи улыбки, громкие голоса.

Они оказались в маленьком кабинете с мягкими удобными креслами. Александр Квятковский ушел и тут же вернулся с подносом, на котором стояли темная бутылка и три высоких бокала.

— Здесь можно без всякого стеснения, — сказал Квятковский.

Несколько мгновений молчали. Кибальчич сел в кресло, положив руки на подлокотники, и Андрей невольно отметил белизну, болезненную белизну его рук; длинные пальцы были изъедены кислотами. И Желябов тогда подумал, вернее, почувствовал, что в этих белых руках сосредоточены сила, уверенность, умение спокойно и углубленно работать.

— Сколько вы могли бы предоставить партии динамита уже сейчас? — спросил Желябов.

Кибальчич внимательно посмотрел на Андрея, улыбнулся, Желябова смутила эта улыбка, даже вызвала чувство легкого раздражения. В улыбке было превосходство.

— А сколько надо? — спросил Кибальчич.

— Вопрос пока теоретический, — Желябов помедлил, взглянул на Квятковского, Александр невозмутимо слушал. — Мы только переходим… — он снова помедлил, всматриваясь в Кибальчича, — …к тактике террора.

Лицо Николая Ивановича оставалось невозмутимым.

— Я могу сказать вам одно, — Кибальчич говорил медленно, — изготовлять динамит домашним способом возможно. Я его уже получил и испытал. Совсем немного. Но для покушения нужны пуды. А для такого изготовления необходимы мастерская, помощники, наконец, средства.

— Все, все будет. — Желябов в волнении заходил по комнате. — Партия предоставит в ваше распоряжение и средства и людей. Найдем подходящую квартиру для мастерской…

Его остановил голос Кибальчича, совсем незнакомый.

— Террор… Д-да… Я понимаю… — Теперь на Андрея смотрело совсем другое лицо: на щеках выступил румянец, глаза блестели, что-то очень детское, испуганное появилось в складке губ. — Я п-понимаю: сейчас другого пути н-нет. — Он заикался все больше. — Они с-сами вынуждают н-нас. Но, п-понимаете… д-дина-мит — эт-то ведь не выстрел из пистолета.

— Что вы хотите сказать? — резко перебил Желябов.

— Я хочу сказать… — И он стал прежним: спокойным, медлительным, застыли черты лица. — Динамит — могучая сила. — Он прямо смотрел на Желябова. Андрен выдержал взгляд. — И слепая. Им надо научиться управлять. Словом… Не должно быть невинных жертв.

— И что же ты предлагаешь? — спросил Квятковский.

— Мне только предстоит над этим работать. — И вдруг Николай Иванович повернулся к Желябову: — Вы хохол?

— Как вам сказать? — Андрей справился с удивлением. — По происхождению я русский. Из костромских крестьян. Но родился и вырос в Малороссии. Село Султановка в Феодосийском уезде Таврической губернии, не слыхали, конечно? Гимназию закончил в Керчи, немного студентом походил, уже в Одессе. Но как вы догадались?

— Выговор у вас хохляцкий, — сказал Кибальчич. — Я ведь тоже оттуда, из Черниговской губернии. — И он сказал по-украински: — Заштатнэ мистэчко Короп.

И они оба разом встали из кресел, обняли друг друга, немного смутившись внезапному порыву.

— Я вас оставлю, — сказал Александр Квятковский и вышел.

Часа через два, подойдя к двери своего кабинета, он услышал за ней песню. Негромко пели два голо са — густой, с бархатными нотками Желябова и мягкий тенор Кибальчича:

Закупала та сыва зозуля

Рано вранци поутру…

…Все это вспомнил сейчас Желябов, поражаясь, как в несколько мгновений память до мельчайших подробностей может восстановить целую картину, кусок жизни.

«И это уже не повторится, — внезапно подумал он. — Мы другие. А ведь минуло меньше года».

Прошли по застекленной террасе, и Лилочка показала на дверь с затейливой бронзовой ручкой. Желябов постучал.

— Да! Прошу! — услышал он спокойный голос Кибальчича.

Андрей немного помедлил и открыл дверь.

Он раньше бывал на всех конспиративных квартирах Кибальчича. И странное дело, комнаты, в которых работал Николай, их обстановка не запоминались. Помнилось другое: атмосфера, окружающая Кибальчича, то, что непосредственно было связано с его делом. Вот и сейчас Андрей сразу увидел большой письменный стол, заваленный книгами, рукописями, чертежами; весь правый угол занимали колбы, мензурки, какие-то хитрые металлические приборы. Книги были на диване, стопками лежали на подоконнике, тут же были сложены журнальные гранки с отметками карандашом.

Окно комнаты выходило в глухую серую стену, и на письменном столе горела керосиновая лампа под синим колпаком, яркий круг падал на листы бумаги, покрытые строчками мелкого четкого почерка.

Все это видел Андрей из-за спины Кибальчича, который что-то быстро писал, низко наклонившись, ссутулив спину.

— Сейчас, — сказал он Желябову, не оборачиваясь. — Задерживаю статью в «Слово» уже на три дня.

В комнате было прохладно, знакомо пахло «химией» — так этот запах, всегда поселявшийся вместе с. Кибальчичем, называл для себя Андрей.

Под меховой поддевкой топорщились лопатки.

И, глядя на спину товарища, Желябов испытал внезапную нежность к этому человеку, щемящую нежность, соединенную с почти реальным предчувствием беды, предстоящей разлуки или гибели; будто уже надвигалось на эту комнату затворника нечто неумолимое, черное, беспощадное, что остановить невозможно. Он любил сейчас Николая любовью старшего брата и был полон вины перед ним: его бы за границу, в Швейцарию или Англию, к книгам, библиотекам, лабораториям, в свободную науку… А он в центре борьбы, не на жизнь, а на смерть, где кровь, убийства, виселицы, где нет пощады, и хрупкий сложный мир его мыслей, формул и идей никто не охраняет, кроме конспирации и мужества единомышленников.

…Бежало перо по бумаге. Наконец он отложил его, повернулся:

— Ну, здравствуй!

Николай стоял перед Желябовым — высокий, худой, бледный; синева залегла под глазами. В его спокойном медленном взгляде Андрей прочитал страдание. И понял, что не будет трудного разговора. Вернее, он будет трудным не для него.

Кибальчич отодвинул стопку книг, сел рядом с Желябовым.

— Как ты? — спросил Андрей.

— Никак, — Кибальчич усмехнулся. — Выполняю, по-моему, бессмысленный приказ Исполнительного комитета не выходить на улицу. Скажи, что Халтурин?

— С ним все в порядке. Пока Степан в Питере, в надежном месте. Сразу уехать не удалось. Город блокирован. Все поезда проверяются. Ничего. Переждет, потом отправим на юг.

— Четвертое н-неудачное покушение…

— Четвертое. — Андрей следил за Кибальчичем: начал заикаться. Точный признак большого волнения.

— Но первый раз столько бессмысленных жертв! Восемь человек!..

— Десять… В развалинах первого этажа найдено еще два трупа. Весь город обклеен листовками. Уведомляют.

— Не надо было взрывать два пуда. — Губы Кибальчича упрямо сжались. — А ты н-настоял…

— Этот взрыв имеет огромное политическое значение! — Желябов прямо посмотрел в глаза друга. — Да, я настоял…

— Если бы Халтурин взорвал десять пудов, — перебил Кибальчич, переставая заикаться, — тиран был бы мертв. А сейчас… Взрыв даже не разрушил перекрытий второго этажа. Вот! — Он потряс перед Желябовым «Правительственным вестником» от восьмого февраля. — Официальный отчет о расследовании. В столовой поврежден пол и пострадала посуда на столе его величества. И все! Посуда…

— Ты пойми, — спокойно сказал Желябов, подавив приступ раздражения. — Во-первых, Халтурин не пронес бы десяти пудов динамита. И на два ушло почти полгода. Там ведь бесконечные внезапные обыски. Во-вторых, Коля, если бы пятого мы взорвали десять пудов, перевернули все три этажа, все равно царь остался бы жив.

— Почему? — Кибальчич вскочил с дивана.

— Всегда пунктуальный венценосец впервые за двадцать четыре года опоздал к обеду. Его задержал герцог Гессенский. Когда раздался взрыв, царь и его гость шли через Маршальский зал.

— Так… — Николай опять сел рядом с Желябовым. — Вот неминуемые случайности террора, которые будут преследовать нас всегда…

— Пока смертный приговор «Народной воли» над Александром Вторым не будет приведен в исполнение, — перебил Желябов.

— Террор любой, — очень тихо сказал Кибальчич, — н-несет в себе ам-моральное начало: ч-человеческую жизнь… единственный б-бесценный дар он приравнивает к нулю… Мы ставим себя вне законов нравственности…

— У нас есть цель? — перебил Желябов.

— Есть.

— Она — во имя людей и нравственности?

— Да.

— У нас есть сейчас путь к этой цели иной, кроме террора?

Кибальчич ответил не сразу.

— Наверное, есть, только мы его не знаем.

— Иного пути нет! — уже кричал Желябов. — Нет, Николай! Все, что мы пытались делать мирными средствами, кончилось крахом!

— Да, это так, — тихо, ровно сказал Кибальчич. Помедлил, спросил: — Будем готовиться к новому покушению?

Желябов облегченно вздохнул.

— Будем. Будем готовиться впрок. Сейчас надо выждать. Царь, естественно, смертельно напуган. Общество кипит. На биржах Европы падают русские акции. Наши либералы ждут от правительства, как теперь говорят, шагов. Я не верю ни одному слову обещаний, которые рождаются в Зимнем, в сенате или в Государственном совете. Но надо выждать. И восходит на правительственном небосклоне новая звезда — Лорис-Меликов.

— Кто таков? — быстро спросил Кибальчич.

— Бывший харьковский губернатор. Сейчас приближен и обласкан Александром, возглавил недавно созданную Верховную распорядительную комиссию по охране государственного порядка и общественного спокойствия. Второе лицо в государстве. От него тоже ждут шагов. Что же, подождем и мы… Пока эти шаги вызовут неизбежное разочарование. И нужно опять готовиться, Коля. На тебя все наши надежды. Ты инженер «Народной воли», ты наша главная ценность. Необходимо безотказно точное оружие.

— Именно так! — Кибальчич поднялся, подошел к столу, взял с него лист бумаги. Вернулся, опять сел рядом с Желябовым. — После взрыва в Зимнем я об этом все время думаю… Не должно быть невинных жертв… Не должно, Андрей! Во всяком случае, мы обязаны сделать для этого все возможное! Иначе я не могу, пойми! — И опять Желябов увидел страдание в глазах Кибальчича. — Вот, посмотри… — Он положил на колени лист бумаги со сложным чертежом. Сбоку были видны торопливо, но четко написанные формулы и расчеты. — Новое оружие, которое я предлагаю в следующий раз употребить в дело. Насколько я осведомлен… В библиотеках Порохового завода и Артиллерийской пиротехнической школы…

— Ты ходишь в эти библиотеки сам? — перебил Желябов.

— Кто меня туда пустит? — усмехнулся Николай. — Книги приносит Саша Филиппов, он же работает на Охтинском заводе. Так вот… Я перечитал все, что есть в наличии по сему вопросу. Похоже, подобная штука, — Кибальчич ткнул карандашом в чертежи, — еще никем не применялась, ни одной армией. Это схема метательного снаряда, бомбы, если угодно. То есть цель можно поразить на расстоянии. Пока снаряд существует на бумаге и здесь. — Он стукнул себя пальцем по лбу. — Сейчас я тебе объясню…

…Через час Желябов в крайнем возбуждении ходил по комнате.

Метательный снаряд! Это почти верный успех! Важно одно: тот, кто выйдет на деспота с бомбой, должен не промахнуться. Как выстрел в упор — наверняка. Это верное и точное оружие. И если сегодня такое оружие существует на чертежах Кибальчича, завтра оно будет у партии. Коля сделает. Какой удивительный мозг!

Вошла Лилочка с самоваром, хотела поставить его на письменный стол, но Кибальчич остановил:

— Я же вас просил! — сказал он. — К столу не прикасаться.

— Простите! — Лилочка вспыхнула.

Самовар устроили на стуле, на другой стул Лилочка принесла поднос с чашками, чайником, тарелками, на которых лежали сыр, хлеб, колбаса. На блюдце был тонкими кружками нарезанный лимон.

«Коля любит чай с лимоном», — подумал Андрей Желябов, и опять приступ острой любви к товарищу захватил его.

Пили чай, а Андрей вдруг стал думать о том, как в последнее время очерствела, ожесточилась его душа: подготовка покушений, конспирация, тайные явки, поиски новых надежных людей для борьбы, состояние вечного поединка с полицией. Недавно на Петербургской стороне у дверей трактира, где должен был встретиться с Халтуриным, он увидел жандарма и поймал себя на мысли о том, что рука уже сжимает рукоятку пистолета в кармане, и, если сейчас жандарм остановит его, он будет стрелять.

Теперь, отпивая из чашки душистый чай, он думал, что у того толстого пожилого жандарма наверняка есть семья, дети… Только встречи с двумя людьми как бы возвращали его в круг естественных человеческих отношений, заставляли сильнее биться сердце не от ненависти, а от любви и нежности. Этими людьми были Софья Перовская и Николай Кибальчич.

Он ясно увидел Соню, какой оставил ее сегодня утром. Она еще спала, и он тихо одевался рядом, глядя на ее порозовевшее во сне лицо, на слабую детскую шею. Возле уха пульсировала синяя жилка, светлые волосы разметались по подушке, рот был полуоткрыт…

«Если придет смертный час вдали от тебя, — подумал Андрей, — я вспомню тебя вот такой, моя любимая, моя единственная…»

Он обнаружил себя быстро шагающим по комнате, с пустой чашкой в руке. С дивана за ним внимательно наблюдал Кибальчич.

Чтобы скрыть смущение, Андрей подошел к письменному столу.

Какой-то сложный чертеж, расчеты, формулы. Еще чертеж, похожий на первый, но все-таки другой. Опять расчеты — мелкими, быстрыми, четкими цифрами. Рядом лежало несколько толстых книг. Андрей взял одну, открыл, прочитал на титульном листке: «К. И. Константинов. О боевых ракетах». Интересно! Вторая книга — толстый том в желтой коже — называлась «Рецепты пиротехнических составов», и автором ее был Миткосевич. Еще книги в кожаных переплетах. Текст был переписан от руки, на иностранных языках, пожелтевшие титулы украшали затейливые буквы с завитушками.

— А это что? — спросил Желябов.

Подошел Кибальчич, взял книгу в руки.

— Сей труд принадлежит некоему французу Вернье, называется «Пиротехния». А эти два тома немцы сочинили, Бугич и Гофман, «Военная пиротехника».

— Еще новое оружие? — загорелся Андрей.

— Нет, — сказал за его спиной Кибальчич. — Вовсе нет. Нечто другое, совсем противоположное. Мирное…

И Андрей не узнал голоса товарища. Он резко повернулся — перед ним стоял незнакомый человек: сверкали глаза, нервный румянец выступил на щеках, рука быстро перелистывала страницы книги, пальцы слегка дрожали.

— Ты помнишь встречу этого Нового года? — спросил он.

— Как не помнить! — вопрос удивил Андрея. — Только февраль на дворе.

— Николай Морозов арестован? — снова спросил Кибальчич.

— Да. При переходе границы. Сейчас в Петропавловке, тюрьма Трубецкого бастиона. Но почему…

— Ведь мы с ним еще знакомы по Институту инженеров путей сообщения… — перебил Николай Кибальчич… — Ах, какая нелепость — угодить в тюрьму! Это ученый, Андрей, и поэт к тому же. А тогда, на встрече Нового года, мы разговорились на одну тему, на одну, волнующую нас обоих тему… Вы за вашими спорами и не заметили, что мы с ним продебатировали до утра. Тогда он подарил мне одно свое стихотворение. Погоди! — Он стал выдвигать ящики письменного стола, рыться в них. — Вот, послушай. — И он прочитал глуховатым от волнения голосом:

В глубине небес безбрежной

Даль светла и хороша,

И полна любовью нежной

Мира вольная душа.

Так умчимся ж, братья, смело

В мир небесной красоты,

Где свободе нет предела

В царстве света и мечты.

Унесемся в переливы

Блеска огненных миров,

Пролетим сквозь все извивы

Междузвездных облаков.

Звезды пусть семьею тесной

Окружают нас вдали,

Улетевших в мир небесный

С обездоленной земли…

— Прекрасно! — Волнение товарища передалось Андрею. — Но какая связь…

— Какая связь? — опять перебил Кибальчич. Он пристально всматривался в свой чертеж на столе. — Понимаешь, у развития науки есть свои законы. Наши познания достигают определенного уровня… В недрах научных достижений заложены некие потенциальные возможности. Они у разных ученых, в разных странах постепенно формируются в конкретный образ. Рождается идея… Ее необходимо воплотить в конкретные формы, закрепить в четкие формулы, в конструкции, если угодно. Сейчас витает над миром призрак одной идеи, одной невероятной идеи… Ракеты… — продолжал Кибальчич, и голос его звучал глухо, он словно вслушивался в себя. — Вот моя мирная и фантастическая идея. Однажды ночью я подумал… Энергия, которая выделяется при медленном горении спрессованного пороха… Ведь он не взрывается, а именно медленно горит. — Кибальчич задумался.

— И что же? — нарушил молчание Андрей.

— Что? — Николай провел пальцем по формулам и столбцам цифр рядом с чертежом. — В совокупности — выделенная при горении спрессованного пороха энергия и ракета… Может быть, это как раз то, что оторвет человека от земли! Поднимет его в атмосферу! Человек будет летать. И очень даже вероятно, что именно ракета со временем вынесет человека за пределы земного тяготения. Андрей! Нет, ты вообрази: откроется путь к иным мирам! К тем, о которых написал Коля Морозов в своем стихотворении.

Желябов подошел к столу, и теперь это был член русской социально-революционной партии, руководитель «Народной воли», агент третьей степени ее Исполнительного комитета.

— Николай! — сказал он жестко. — То, что ты говоришь, грандиозно. Для будущего… Но теперь… Каждый день дорог… А ты…

— Погоди! — прервал его Кибальчич, и в голосе Николая была непреклонность. — Мои ночи принадлежат мне. Надеюсь, в этом вы мне не откажете? Я все понимаю. Я урывками, только ночами. А! Что говорить! Нужны опыты, лаборатория, специально оборудованная мастерская, помощники. Но, Андрей! Когда-нибудь наступит же такое время!

— Наступит, Коля! — тихо сказал Желябов, однако весь уже снедаемый нетерпением, несогласием: «Не имеет права инженер „Народной воли“ тратить свое бесценное время, свой уникальный мозг ни на что другое, кроме главного, сейчас, сегодня, немедленно нужного партии: смертоносного точного оружия».

И все-таки беспокойство, тревогу, разлад с самим собой испытывал Андрей Желябов: «Я в чем-то не прав?» Он будто новым взглядом увидел эту аскетическую комнату, заваленную книгами, рукописями, чертежами; большой письменный стол с колбами и инструментами, освещенный ярким кругом керосиновой лампы; темное окно, за которым уже была ночь, промозглая петербургская ночь. И ночь была над всей беспредельной Россией: по Владимирке под кандальный звон шли этапы заключенных, неторопливыми шагами мерил тюремную камеру Николай Морозов (и тогда еще никто — ни он, ни его товарищи по борьбе — не знал, что уже началось его двадцатидевятилетнее заключение); в огромном Исаакиевском соборе, призрачно освещенном тысячами восковых свечей в хрустальных люстрах, уже в который вечер шла торжественная служба — во спасение от злого умысла наместника божия на земле, самодержца всероссийского императора Александра, и церковный хор с лучшими басами из придворной капеллы сотрясал высокие своды: «Многия лета!.. Многия лета!..» Его взгляд задержался на остывшем самоваре, на прозрачных кусках лимона с белыми зернами, и он подумал: «Брошенные нами семена прорастут свободой и процветанием родины». Он увидел молодого, совсем молодого человека в меховой поддевке, с бледным аскетическим лицом, высокий лоб которого пересекала резкая морщина — его двадцатишестилетний друг склонился над чертежом своей невиданной конструкции, — и гармония в душе восстановилась. Андрей Желябов задохнулся от счастья, переполнившего все его существо; этим счастьем были и сопричастность к праведной борьбе, которой без остатка была отдана его жизнь, и ощущение, что все самое главное впереди, и чувство высокого товарищества, и понимание, что рядом с ним живут, полностью разделяя его взгляды, прекрасные люди и ими вправе гордиться Россия.

…Николай Кибальчич отложил в сторону чертеж.

— Что такое ракета? — тихо спросил он. — Это прежде всего управление огнем, стихия огня, подчиненная воле человека. Стихия огня… А если она неподконтрольна? Моя сознательная жизнь начиналась именно с этого.

— С чего? — не понял Желябов.

— Попробуй представить пожар в маленьком деревянном городе, когда горит целый квартал…

III

…Ему уже давно снились сны, только он не умел рассказать их, а проснувшись, вспомнить и осмыслить. Сны были веселые и яркие, они возникали вроде бы из темноты, из ничего и, постепенно разрастаясь, наполняли все его сознание цветами, бабочками, синим небом; откуда-то приходила корова Веста, и в ее желтых зубах он видел застрявшие травинки; ласкался о его босые ноги пес Цезарь, и часто во сне он был не рыжим, как в настоящей жизни, а белым, черным и даже голубым; приходила мама — праздничная и нарядная, — и они бежали с ней, взявшись за руки, к калитке в высоком заборе, и у него от восторга екало сердце — за калиткой был мир, который еще не принадлежал ему, туда могли попасть только взрослые.

И тут он обычно просыпался, сразу перепутав, забыв свои сны.

На этот раз с хорошим, добрым сном что-то случилось: внезапно синее небо, корова Веста, пес Цезарь, только что ласкавшийся о его ноги, кажется, мама, бабочки — все-все окрасилось странным красным цветом, затрепетало, сдвинулось, мелко задрожало. И казалось, все его маленькое тело наполняют, сотрясая, удары:

— Бом! Бом! Бом!

Еще не проснувшись, трехлетний Коля весь, до краев был во власти ужаса. Он открыл глаза — комната была погружена в странный розовый цвет, он дергался, мигал, и черные тени шатались по стенам. Окна пылали малиновым и оранжевым. Где-то, казалось, рядом, гудят человеческие голоса, дико заржала лошадь. За стенами выло и свистело. И, перекрывая все, металось в разные стороны всеми голосами:

— Бом! Бом! Бом!

Он не мог знать, что это набат гремит над Коропом, бьют в колокола всех церквей — Успенской, Троицкой, Преображенской.

— Пожар! Пожар! Пожар!..

— Степа… — прошептал он и, повернувшись на бок, увидел, что кровати братьев пусты, нет ни Степы, ни Феди, а дверь в их комнате открыта, и в столовой тоже мечется розовый свет.

— Мама-а-а!.. — страшно закричал он и, путаясь в длинной ночной рубашке, выбежал за дверь.

Нигде никого. Дом пуст, все двери настежь.

Не помня себя Коля вылетел на крыльцо, вцепившись в поручень лестницы, завыл:

— А-а-а… У-у-у!..

Ворота были распахнуты, и через свою Облонскую улицу он увидел край городской площади — весь ряд ее домов был охвачен пламенем, огромные красные языки с черными завихрениями вверху победно и царственно вздымались в бледное августовское небо. Трещало, ухало, летели каскады искр, страшно пахло гарью и паленой шерстью. По площади метались черные фигуры людей. И землю и небо сотрясали колокола: «Бом! Бом! Бом!..» Мимо промчалась подвода с кадкой воды, запряженная двумя лошадьми, и ими правил… папа! Коля видел, как обрушилась горящая крыша, круглая шапка из огня и дыма взметнулась вверх, и Коля догадался, почувствовал: люди там, на площади, ничего не могут сделать с огнем, с этим взбесившимся диким чудовищем. Он был врагом, он погубит всех: дома, маму и папу, братьев Федю и Степана, сестру Катю, зверей и птиц, всех-всех! И нет никакого спасения.

Из пылающих ворот сгоревшего дома вырвалась корова, спина ее дымилась, по ней пробегали струйки пламени. Корова, дико мыча, содрогаясь всем телом, пробежала совсем немного и рухнула на передние ноги.

«Веста! Это Веста!» — пронеслось в сознании Коли, и он закричал, оглушая себя:

— Мама!.. Ма-м-м-ма-а!..

И не чувствовал, как в беспамятстве катится по ступеням.

Он открыл глаза и увидел над собой лицо матери, все в слезах.

— Проснулся, — тихо сказала она и улыбнулась.

«Мама жива, — подумал Коля, сразу вспомнив пожар. — И папа».

Отец стоял в дверях, широкоплечий, аккуратно причесанный, и волосы были подвязаны узкой лентой. Отец был в рясе, на груди сиял крест.

«Ему пора в церковь, — подумал Коля, — значит, все как всегда. Огня больше нет».

— Г-г-где он? — спросил Коля.

Мама и отец переглянулись.

— Кто? — глаза мамы опять наполнились слезами.

— Or… ог… — слово не выговаривалось, — ог-огонь…

— Не бойся, милый. — Мама ласково провела рукой по его голове. — Огня нет. Пожар потушили.

— Х-хорошо, — сказал Коля и услышал голос отца, в котором ему почудилось раздражение:

— Заикается.

Вдруг он вспомнил и мгновенно вскочил.

— А где В-в-веста? — В душе вырастало отчаяние.

— Веста пасется за речкой, на лугу. — Мама с тревогой смотрела на него.

— Он-на ж-жива? — Радость и счастье сменили отчаяние. — Она н-не сгорела?

— Ах, вот что… Это у Питренок сгорела корова, И овцы.

— Б-бедные… — В горле защипало.

— Ты поспи еще, мой маленький. — Мама поправила одеяло.

Сначала было темно, потом темнота превратилась в синее небо и зеленую землю. Пришла корова Веста. Прибежал, виляя хвостом, Цезарь. Прилетели бабочки.

…В раннем детстве у Николая Кибальчича было много счастливых снов.

IV

Минул год. Странный февраль царил в Петербурге: синие высокие дни, капель с крыш. В низовье Нева сломала лед, и он громоздился серо-голубыми глыбами, походившими на причудливые города из скандинавских сказок. В ледяных гранях, слепя глаза, отражалось солнце.

В один из таких почти весенних дней в редакционной комнате журнала «Новое обозрение» находилось три человека: публицист-народник Иосиф Иванович Каблиц, маленький, лысеющий, в очках, с острыми, вверх поднятыми плечами, сосредоточенно читал гранки; журналист Владимир Александрович Жуковский, молодой человек с нездоровой бледностью вялого лица, просматривал «Санкт-Петербургские ведомости» и хмыкал; беллетрист Андрей Петрович Осипов-Новодворский, давно считавший себя стариком — ему было сорок восемь лет, — полный, страдающий приступами подагры, дописывал статью о результатах засухи и недорода в южных губерниях империи и хмурился.

В тесной комнате с высоким потолком, в углах которого красовались лепные амуры, было душно, накурено. На широком подоконнике попыхивал самовар, и от него немного пахло угольной гарью. Столы были в беспорядке завалены журналами, книгами, подшивками газет; между окнами висел портрет Александра Второго в тяжелой раме; живописец изобразил самодержца во весь рост в парадном мундире лейб-гвардии гусарского полка со звездами и орденами.

Жуковский стукнул рукой с сухими длинными пальцами по газете, нарушил молчание:

— Нет, господа, каково? Водопадов разливается: год благоденствия! Вот, извольте. «Благодаря мудрой и дальновидной политике…» Вы только подумайте: «…мудрой и дальновидной…»

Андрей Петрович Осипов-Новодворский перестал скрипеть пером по бумаге и, откинувшись на спинку стула, сказал:

— Ну, кое-что Лорис-Меликов, давайте будем справедливы, сделал.

— Что, позвольте вас спросить? — вскинулся Жуковский.

— Убрал министра просвещения Дмитрия Толстого? — Осипов-Новодворский с некоторым торжеством смотрел на Жуковского. — Убрал-с!

— Да этот сатрап сам бы в отставку вышел! — Голос Владимира Александровича был высокий, тонкий, слегка истерический. — Если ему гимназисты вслед камни кидали, а студенты грозились убить.

— Сенаторские ревизии в губерниях, — невозмутимо продолжал Осипов-Новодворский.

— Что они дали, ваши ревизии? — перебил Жуковский, и на его бледных щеках выступили розовые пятна.

— Расширены права земств, — заметил Андрей Петрович. — Мы с вами посвободней писать стали…

— Вы, Андрей Петрович, надо мной издеваетесь? — опять перебил Владимир Александрович. — Я, может быть, хочу написать как Чернышевский: «К топору зовите Русь!»

Иосиф Иванович Каблиц оторвался от гранок и, остановив на Жуковском насмешливый взгляд, сказал:

— Ну и напиши! Чего шуметь-то зря?

— Напиши! — Жуковский вскочил со стула и нервно прошелся по комнате. — И сразу в каталажку?

Каблиц и Осипов-Новодворский быстро переглянулись: похоже, начиналось их любимое развлечение.

— Ну что вы, батенька, ей-богу? — забасил Андрей Петрович. — Скажете тоже: в каталажку. Ведь Третьего отделения нет.

— Зато есть департамент государственной полиции, — вдруг, успокоившись, сказал Жуковский. — От перемены названия суть не стала новой. Давайте, господа, поговорим серьезно.

Розыгрыш не получился и Осипов-Новодворский заговорил уже серьезно:

— Да, милостивые государи, если по существу, мало что изменилось. Хитрец этот Лорис-Меликов. «Диктатура сердца!» Не дурак придумал. Может быть, сам министр?

— Я больше с Михайловским согласен, — сказал Иосиф Иванович. — «Политика волчьей пасти и лисьего хвоста». По-моему, точно…

— И террористы наши молчат. — Владимир Александрович Жуковский снова заволновался. — Или переловили их всех? Нет, господа, необходимо действовать. Во всех журналах пишем мы о конституции. Где она? Надо у правительства вырвать конституцию силой. На улицы! На баррикады! Подстрелить пару генералов…

Открылась дверь, и в комнату вошел молодой человек, высокий, с продолговатым бледным лицом. Серые глубокие глаза смотрели прямо, открыто, и странная замедленность была в их взгляде. Одет пришелец был неожиданно: новое драповое пальто, подчеркивающее стройность фигуры, на голове весьма потускневший цилиндр, руки в замшевых перчатках, да еще и щегольская тросточка, которую он тут же поставил У двери.

Сняв цилиндр и пальто (теперь молодой человек выглядел европейцем: черный сюртук, крахмальная рубашка, темный бархатный галстук большим узлом), сказал сдержанно:

— Добрый день, господа, — прошел к свободному столу и сел.

Тут же у стола объявился Владимир Александрович Жуковский.

— Вы-то, господин Самойлов, мне и нужны! Очень хорошо, что пожаловали! Ведь есть у вас приятели среди студентов? Знаетесь вы с нигилистами? — Молодой человек сдержанно улыбнулся. — Знаетесь! Знаетесь! Так скажите мне, уважаемый, нужна России конституция?

— Едва ли нужна, — последовал неторопливый ответ.

— Помилуйте! — взвился Жуковский. — А что же нужно?

— Не знаю, право, — флегматично ответил молодой человек. — Наверное, не знаю. Вот вам, может быть, конституция нужна. А народ толком и не ведает, что это такое.

— Хорошо-с! — Жуковский укором возвышался перед столом, за которым сидел Самойлов. — В таком случае, согласитесь, прежде всего надо разделаться с ним… — И Владимир Александрович едва заметно кивнул на портрет Александра Второго. — Вы понимаете?

— Догадываюсь. — Молодой человек усмехнулся. — Что же, попробуйте.

И в комнате наступило молчание.

Его нарушил Каблиц.

— Вы принесли новую статью?

— Да, Иосиф Иванович. — Молодой человек вынул из кармана сюртука несколько листов бумаги, исписанных мелким убористым почерком. — Прошу.

Каблиц взял листки, прочитал заголовок: «Александр Дюма-отец как политический деятель», — и сказал Самойлову:

— А я ваш последний труд уже в гранках просматриваю. — Он повернулся к Жуковскому и Осипову-Новодворскому: — Господа! В статье нашего молодого друга о театре эпохи французской революции есть любопытные мысли. — Со своего стола Иосиф Иванович взял гранки. — Вот послушайте, что он пишет о французских либералах революционного десятилетия: «Боясь участвовать в борьбе, эти люди берут лишь своей меднолобой готовностью грубить и льстить по команде, хотя бы им для этого приходилось оплевывать самих себя. Задним числом они бывают удивительно смелы и развязны». — Каблиц посмотрел на Самойлова с внезапным напряжением. — Кого вы имеете в виду, милостивый государь?

— Французских либералов, — спокойно ответил Самойлов.

На этот раз вскинулся Осипов-Новодворский:

— Вы уж нас совсем за дураков-то не считайте! — В голосе Андрея Петровича прозвучала явная обида.

— Да, да! — запальчиво подхватил Жуковский. — Так все-таки кого вы имеете в виду?

— Ну, хорошо, — Самойлов скупо улыбнулся. — Я не имею в виду никого персонально и всех, кто это примет на свой счет.

И опять неловкое молчание повисло в комнате.

— Да! — вдруг воспрял Владимир Александрович. — Теперь, когда мы все в сборе… — Он понизил голос и оглянулся на дверь. — Сейчас я вам кое-что покажу… — Жуковский из своего стола извлек тонкий журнал в зеленоватой мягкой обложке и перешел на шепот: — Вот!.. Пятый номер «Народной воли». Один знакомый студент из университета презентовал. Тут интереснейшая статья некоего А. Дорошенко… Иосиф, покарауль, пожалуйста… — Каблиц поднялся со стула и встал у двери. — Целая программа политической и экономической борьбы. Очень доказательно, логично. И прямой призыв к революции. Сейчас я вам кое-что… — Владимир Александрович стал листать журнал, и рука его слегка дрожала. — Вот! Одно название чего стоит! «Политическая революция и экономический вопрос». Я тут отчеркнул… Слушайте! — Слова в шепоте зашелестели быстро и невнятно… — «Для полного ниспровержения существующего порядка необходимо одновременно городское и деревенское восстание. Действительно, самое обширное крестьянское движение при всех усилиях со стороны партии…»

— Простите, господа, — перебил чтение Самойлов, — я должен идти. Дела. Завтра или послезавтра, Иосиф Иванович, принесу статью о газетах того времени во Франции, как договорились. — Он был уже в пальто и цилиндре. — До встречи, господа.

Хлопнула дверь.

— Странный господин, — рассерженно сказал Жуковский.

— Не скажите, — запротестовал Осипов-Новодворский. — Мне он интересен. Есть в нем что-то благородно-загадочное. — И он склонился к Владимиру Александровичу. — Ну-ну? Что там дальше?

— Так-с! — Жуковский облизал высохшие вдруг губы и продолжал чтение свистящим шепотом: — «…при всех усилиях со стороны партии поддерживать и организовать его, крестьянское восстание не в состоянии совладеть с централизованным и прекрасно вооруженным врагом, если ему не будут нанесены тяжелые удары в центрах его материальной и военной силы, то есть и в столицах, и в больших городах…» — Владимир Александрович Жуковский оглянулся на портрет русского самодержца. — Каково, господа? А этому Самойлову, видите ли, неинтересно!

Между тем молодой человек, которого в редакции журнала знали как Самойлова, неторопливо шел, помахивая тросточкой, по улице, залитой солнцем, и встречавшиеся барышни оглядывались на него. Действительно, статья, цитируемая Жуковским, не интересовала его теперь, потому что это он написал ее. Настоящее имя молодого человека было Николай Иванович Кибальчич.

V

…В 1861 году — знаменательная веха отечественной истории! — Герцен, обращаясь к студенчеству своей покинутой родины, писал: «… с Дона и Урала, с Волги и Днепра растет стон, поднимается рокот — это начальный рев морской волны, которая закипает, чреватая бурями, после страшного утомительного штиля. В народ! К народу! — вот ваше место…»

Штиль тяжкой русской жизни был взорван реформами шестидесятых годов и основной из них — реформой 1861 года, отменившей постыдное крепостное право, по существу, рабство, остававшееся в Европе девятнадцатого века только в империи Романовых.

Реформы были проведены «сверху», и с того времени царя Александра Второго придворные летописцы стали называть «царем-освободителем». Таковым внедрялся он в народное сознание, вошел в мировую историю.

Между тем отмена крепостного права и другие реформы были проведены Александром Вторым и его окружением под натиском центробежных исторических сил: Россия не могла миновать стадии капиталистического развития.

Во второй половине девятнадцатого века Россия вопреки — а совсем не благодаря державной политике Александра Второго — в экономическом и духовном плане (может быть, прежде всего в духовном) выходила в число ведущих стран мира. Но с какими издержками и потерями! Как мучительно трудно!

Бедственное положение крестьян, обманутых после «освобождения», породило, по определению В. И. Ленина, второй период в революционном движении России (после дворянского, декабристского) — разночинный, или буржуазно-демократический, с 1861 года и по 1895-й, когда на исторической арене в полный голос заявляет о себе пролетариат.

Еще в сороковых годах прошлого века Александр Герцен выступил с теорией «русского социализма», основой которого после свержения царизма должна была стать крестьянская община. Эту же теорию развивал Н. Г. Чернышевский со своими соратниками; Николай Гаврилович был более последовательным демократом: призыв к крестьянской революции — вот суть его учения, недаром В. И. Ленин говорил, что от сочинений Чернышевского «веет духом классовой борьбы».

Призыв идеологов крестьянского социализма нашел горячий отклик прежде всего в молодежной среде, в студенчестве…

Четвертого апреля 1866 года Дмитрий Каракозов, член террористической группы Ишутина (идея индивидуального террора уже тогда пустила корни в революционной молодежной среде), решает самостоятельно, без ведома организации, убить Александра Второго. Он встречает царя у ворот Летнего сада, стреляет из револьвера, но промахивается. Дмитрий Каракозов на дознании был подвергнут пыткам, но никого из своих товарищей не выдал, от убеждений не отказался. Повешен в Петербурге на Смоленском поле…

В 1869 году в Петербурге группой студентов Медико-хирургической академии создается кружок, который с лета 1871 года после объединения с женским кружком сестер Корниловых и Софьи Перовской стал называться «Большим обществом пропаганды», или кружком чайковцев — по имени студента Петербургского университета, активного члена новой организации, Николая Чайковского. В это время Николай Кибальчич в Петербурге, студент: с августа 1871 года он занимается в Институте инженеров путей сообщения, с сентября 1873 года — слушатель Медико-хирургической академии.

Вначале чайковцы изучают современные социалистические теории, издают за границей произведения Чернышевского, Добролюбова, Лаврова, труд Карла Маркса «Гражданская война во Франции» (О Парижской коммуне), ведут активную пропаганду среди городских рабочих и студентов. К концу 1873 года в среде чайковцев возникает идея массового похода пропагандистов в народ, которая весной следующего года определяется окончательно.

«Хождение в народ»… Вот уж, воистину, феномен русской истории и одновременно проявление русского национального характера, «русской совести» нашей интеллигенции, выпестованной двумя веками мучительной отечественной истории. Не забудем, что этот, теперь ставший интернациональным, термин появился в России: он был введен в литературу шестидесятых годов писателем Петром Дмитриевичем Боборыкиным, притом в понятие «интеллигенция», «интеллигент» вкладывался не только социальный, но и нравственный смысл.

В народ! Нести знания, передовые идеи, пробудить к активной свободной жизни убогих и сирых, задавленных нуждой и невежеством. Сначала сотни, а потом тысячи молодых людей откликнулись на этот призыв: интеллигенты-разночинцы, дети сельских священников, городских мещан и чиновников, выходцы из дворянских семей, студенты, гимназисты старших классов.

Один из участников этого доселе неизвестного мировой истории похода, С. М. Степняк-Кравчинский, писал: «Ничего подобного не было ни раньше, ни после. Казалось, тут действовало скорей какое-то откровение, чем пропаганда… Точно какой-то могучий клик, исходивший неизвестно откуда, пронесся по стране, призывая всех, в ком была живая душа, на великое дело спасения родины и человечества. И все, в ком была живая душа, отзывались на этот клик, исполненные тоски и негодования на свою прошлую жизнь, и, оставляя родной кров, богатства, почести, семью, отдавались движению с тем восторженным энтузиазмом, с той горячей верой которая не знает препятствий, не меряет жертв и для которой страдания и гибель являются самым могучим непреодолимым стимулом к деятельности…»

Свыше тридцати губерний Российской империи было охвачено невиданным походом: Поволжье, Дон, Днепр. Шли как на битву, как на правый бой — из Петербурга и Москвы, из Киева и Одессы…

Растерявшееся было правительство скоро опомнилось: тем же летом 1874 года начались повальные аресты народников, и к зиме в тюрьмах его величества Александра Второго оказалось около тысячи юношей и девушек, обуреваемых лишь одной пламенной страстью: прийти на помощь страждущему народу. Да, самодержавие не знало других методов борьбы с оппозицией, кроме одного — карать! И в этом был исторический приговор самодержавной России, ее государственная мысль не доросла до понимания того, что любая оппозиция, каждый отдельно критически мыслящий человек — благо для отечества; не репрессии, а поиски сближения, дискуссия, разумный компромисс — вот поступательный путь вперед без крови и насилия. У верхов русской пирамиды была одна управа на нигилистов — то, что Салтыков-Щедрин определил двумя словами: «ташшить и не пущать».

…На летние каникулы 1874 года Николай Кибальчич уехал в Черниговскую губернию, на родину, и в ту пору активного участия в «хождении в народ» еще не принимал: очевидно, шел процесс осмысления нового движения и своего участия в нем. И решение пришло. Следующие летние каникулы, в 1875 году, Кибальчич проводил в небольшом имении своего старшего брата Степана, сельского врача, в местечке Жорницы Киевского губернии. Вернувшись в Петербург, он, естественно, не знал, что священником Олторжевским из того же села Жорницы в Чернигов, а потом в Киев были посланы доносы, в которых говорилось, что «студент господин Кибальчич пропагандирует среди селян противоправительственные идеи и распространяет недозволенную поганую книжицу „Сказку о четырех братьях и их приключениях“. Началось местное расследование. Кибальчича к нему ни привлекали. Наконец факты были установлены, и дело отправлено в северную столицу.

Семнадцатого октября Александру Второму в Ливадии (царь в то время находился в Крыму) был вручен доклад шефа жандармов Мезенцева. В нем говорилось.

„Начальник Киевского губернского жандармского управления получил сведения, что студент Медико-хирургической академии Николай Иванов Кибальчич, приезжавший летом прошлого года на каникулярное время в Жорницы Липовецкого уезда, распространял между тамошними крестьянами возмутительные сочинения.

Вследствие сего по требованию генерал-майора Павлова 11 текущего октября произведен был у Кибальчича в С.-Петербурге обыск, причем найдено: 1) газета „Вперед“[1], № 1, 4, 5, — всего 719 экземпляров; 2) брошюра „В память столетия пугачевщины“ — 89 экземпляров; 3) „Программа работников“ Лассаля — 12 экземпляров; 4) „Сказка о копейке“ — 3 экземпляра; 5) „Письма без адреса“ Чернышевского — 7 экземпляров и по одному экземпляру: „Сборник новых песен и стихов“, „Сказка о четырех братьях“, „История одного французского крестьянина“, „По поводу самарского голода“, записка министра юстиции графа Палена, карточка Пугачева… три письма без подписей, рукопись, озаглавленная „Нечто о граде, продавшемся антихристу“, 9 свидетельств купеческих С.-Петербургской мещанской управы на имя разных лиц.

Кибальчич арестован, и дознание продолжается“.

Так состоялось знакомство русского самодержца с Николаем Ивановичем Кибальчичем — заочно.

Что испытывал Александр Второй, читая доклад Мезенцева?

Были ли у него какие-нибудь предчувствия?..

Глава вторая

ПЕРВОЕ МАРТА 1881 ГОДА

В ВЕЧЕРНИХ ВЫПУСКАХ ПЕТЕРБУРГСКИХ ГАЗЕТ:

"Сегодня, 1 марта, 1 час 45 минут пополудни при возвращении государя императора с развода, на набережной Екатерининского канала, у сада Михайловского дворца, совершено было покушение на священную жизнь его величества посредством брошенных двух снарядов. Первый из них повредил экипаж его величества. Разрыв второго нанес тяжелые раны государю. По возвращении в Зимний дворец его величество сподобился приобщиться святых тайн и затем в бозе почил в 3 часа 35 минут пополудни. Один злодей схвачен".

ОТ ИСПОЛНИТЕЛЬНОГО КОМИТЕТА:

"…Первого марта 1881 года, согласно постановлению Исполнительного комитета от 25 августа 1879 года, приведена в исполнение казнь Александра Второго. Два года усилий и тяжелых жертв увенчались успехом. Отныне вся Россия может убедиться, что настойчивое и упорное ведение борьбы способно сломать даже вековой деспотизм Романовых. Обращаемся к вновь воцарившему Александру Третьему с напоминанием, что историческая справедливость существует и для него, как для всех. Россия, истомленная голодом, измученная самоуправством администрации, постоянно теряющая силы сынов своих на виселицах, на каторге, в ссылке, в томительном бездействии, вынужденном существующим режимом, — Россия не может жить так далее. Напоминаем Александру Третьему, что всякий насилователь воли народа есть народный враг и тиран. Смерть Александра Второго показала, какого возмездия он достоин".

2 марта 1881 года. Летучая типография "Народной воли".

I

"Итак, все кончено, — думала Софья Перовская, садясь в извозчичьи сани возле Аничкова моста, — все, все кончено…"

— Куда, барыня? — спросил извозчик, толстый, с красным обветренным лицом, которому седая борода придавала что-то иконописное.

— В Коломну, — сказала она.

— Эка даль, — засуетился извозчик, укутывая ей ноги овчинным тулупом. Было холодно, промозгло, лепил мокрый снег, косой серо-белой лавиной наполняя Невский. — Считай, край города. На шкалик бы прибавить, барыня.

— Прибавлю, — сказала Перовская, устроившись в санях. Путь предстоял действительно дальний: на окраине Петербурга, в Коломне, была давно снята квартира, строго законспирированная, на крайний случай. Сегодня в ней соберутся уцелевшие члены Исполнительного комитета.

"По существу, мы разгромлены, — думала она, закрываясь воротником от снега. — И то, что приговор приведен в исполнение, — чудо".

В январе и феврале, в самый разгар подготовки покушения на Малой Садовой, на партию "Народная воля" обрушились провалы и аресты — один за другим, и в них не было логики: испытанные, умелые конспираторы попадались, казалось, случайно: Александр Михайлов был взят в фотографии, Фриденсон — на улице. А Андрей Желябов — ее Андрей! — попался в засаду на квартире "Милорда", Миши Тригони, который совсем недавно, вернувшись из-за границы, поселился на Невском, в меблированных комнатах госпожи Мессюро.

Сани уже свернули на набережную Невы, на противоположном берегу в серое низкое небо вонзился шпиль Петропавловской крепости; сани покачивало на ухабах, и Софье Перовской казалось, что золоченый шпиль тоже покачивается.

"Может быть, Андрей там? — думала она. — Где его содержат? Родной, любимый… — Слезы подступили к горлу. — Ты бы похвалил меня, правда? Я все сделала как ты. Вчера я заменила тебя. Только, если бы не удалось… Я бы не смогла с кинжалом…"

Она вспомнила Желябова за два дня до его ареста. Тогда, на заседании Исполнительного комитета, он изложил окончательный план покушения на Малой Садовой. Андрей стоял у стола, весь напряженный, непримиримый, он был полон энергии и нетерпения, и Перовская на расстоянии нескольких шагов ощущала и эту жгучую энергию, и нетерпение. "Каким ты был прекрасным тогда!" — подумала она сейчас, глядя в широкую, неподвижную спину извозчика.

— …Подкоп на Малой Садовой готов, — говорил Андрей Желябов, — остается заложить мину. Мина Кибальчичем сделана, и она не откажет. Так что если царь поедет в манеж на развод войск по Малой Садовой, его экипаж будет взорван. Однако мы должны допустись неудачу… — Голос Желябова звенел от сдерживаемого волнения. — Они у нас были. Тогда четверо метальщиков, расставленных на всех четырех концах улицы, подбегут к карете… И тот, кто окажется возле нее первым, бросит бомбу… Метательные снаряды Коли безотказны. И все-таки… — Софья Перовская увидела, как сжались кулаки Андрея. — Если и при этом самодержец останется жив, тогда я вскочу в экипаж и кинжалом довершу приговор.

"Нет, твой кинжал не понадобился, Андрей. И погиб Котик, Игнатий Гриневицкий, он взорвал себя вместе с царем. А Коля Рысаков арестован, он первый неудачно бросил бомбу".

Софья Перовская испытала острую тревогу. Рысаков в руках властей… Вчера утром, за несколько часов до покушения, из всех метальщиков больше других нервничал Николай Рысаков; быстро ходил по комнате, вытирал рукавом вспотевшее лицо, обжигаясь, пил чай, жадно жевал бутерброды, и видно было: вкуса не чувствует.

И, подумав о Рысакове, Перовская вспомнила короткий разговор с Андреем сразу после ареста Александра Михайлова. Они сидели на скамейке в Летнем саду.

— Провалы, аресты неизбежны, — бесстрастно говорил Желябов. — Таково наше дело. Но в организации есть человек, которого мы должны сохранить во что бы то ни стало, любой ценой…

— Кибальчич? — перебила Перовская.

— Да. Совсем недавно Саша Михайлов… Господи! Как он нелепо попался! Так вот, Саша сказал: "Как только динамита и бомб будет сделано впрок и ученики Николая освоят их изготовление, Кибальчича необходимо отправить за границу".

— Да он никогда не согласится! — воскликнула Перовская.

— Это будет приказ партии, — голос Андрея Желябова звучал жестко. — Ты знаешь, что сказал мне Саша еще? Он буквально сказал: "Кибальчич — гений. Гений науки. Он принадлежит не только России, но и всему человечеству".

Андрей тогда не договорил: на аллее появились двое полицейских.

— Я тебя обниму, — тихо сказал Желябов, — а ты наклонись ко мне. — Он улыбнулся. — Пошепчи что-нибудь ласковое…

"…Как ты сейчас нужен нам всем!" — думала Софья Перовская, оглянувшись назад. Шпиль Петропавловской крепости все еще маячил в клубящейся белой мгле.

Перовская все смотрела на Петропавловскую крепость, стараясь представить Андрея в камере царского застенка.

Но Желябова не было в Петропавловской крепости — он содержался в Доме предварительного заключения.

Именно в это время, пока Софья Перовская ехала в Коломну, на окраину Петербурга, в следственной комнате печально знаменитой цитадели происходил разговор, повлиявший на дальнейший ход русской истории.

Николай Рысаков, худой, напряженный, со взмокшими светлыми волосами на лбу, прямо сидел на табуретке у казенного голого стола и все время, не замечая этого, сильно потирал руки.

Товарищ прокурора Санкт-Петербургской судебной палаты, а проще — следователь Александр Федорович Добржинский — он был в штатском, — неторопливо прохаживался по комнате, иногда останавливался перед Рысаковым, и тот замирал, переставал потирать руки. От Добржинского веяло дорогим одеколоном, здоровьем, уверенностью в завтрашнем дне.

По бокам двери замерли двое полицейских; в углу за конторкой сидел писарь, молодой розовощекий человек, на его круглом лице испуг ("Цареубийцу лицезрю!") перемешался с крайним любопытством.

— Рысаков, Рысаков! — сокрушенно, можно сказать отечески, распекал Добржинский, стоя перед табуретом, на котором нахохлившейся птицей сидел арестант. — Только жизнь началась! Девятнадцать лет! Вместо того чтобы служить отечеству — с бомбой на государя императора, на царя-освободителя. — И вдруг, наклонившись к Рысакову, гаркнул: — Будете говорить или нет? — Писарь уронил стило на лист бумаги и тут же ухватил его. — Отвечать!

Рысаков странно дернулся и прошептал:

— Не желаю…

— Он не желает! — Следователь Добржинский опять закружил по комнате. — А в петлю, милостивый государь, желаете? На эшафот? Ваши главари поумнее: таких щенков, как вы, на смерть посылают, а сами… — Он схватил со стола лист бумаги и поднес его к лицу Николая Рысакова. — Зрение как? Хорошее? Читайте подпись!

— Желябов… — Рысаков даже привстал, — Он… арестован?

— Да-с! — закричал следователь. — Арестован! И во всем сознался. Вас первым назвал! Он-то о себе позаботился. Рысаков, повторяю: чистосердечное признание…

— И меня не повесят? — перебил арестант.

— Конечно, нет! — Добржинский умело сдержал обуявшие его возбуждение и предчувствие победы. — Разумеется, полной свободы я вам не обещаю… Кроме того, Рысаков! Ваше признание облегчит участь и остальных… Ведь все равно мы их выловим. Вы им только поможете! Сейчас, когда они на свободе, от злобы, отчаяния натворят еще больших преступлений. Повторяю: вы им только поможете!

— Честное благородное? — Рысаков поднял голову, и следователь увидел его глаза. В них было одно — животный страх.

И Добржинский заорал с наслаждением:

— Мы с вами не на студенческой вечеринке! Отвечать! Кого еще вы знаете из Исполнительного комитета, кроме Желябова?

— Софью Перовскую…

— Еще! — следователь метнул взгляд на писаря. Перо судорожно скрипело по бумаге. — Еще фамилии!

— Фигнер Вера… Николай Саблин…

Лицо писаря пылало: он проникся величием исторического момента, в котором соучаствовал…

— Еще! Еще!

— Больше не знаю! Не помню…

— Как имя второго, с бомбой?

— Его называли Михаилом Михайловичем. И еще — Котиком.

— Сколько вас было с бомбами? Кто еще? Быстрее!

— Еще двое… Один Михайлов… Тимофей…

— Откуда взяли бомбы? Кто их делал?

— Кто делал, не знаю… Наверное, техник.

— Кто такой "техник"? — Добржинский навис над арестантом.

— Фамилии не знаю… Все его называли техником…

— Можете описать внешность?

— Да… Такой… С французской бородкой…

— Хорошо! — быстро, лихорадочно перебил следователь. — Где "техник" объяснял устройство снарядов? Ведь он объяснял? — Рысаков кивнул. — Адрес!

— Тележная, дом пять… Номер квартиры не помню…

— Молодцом, Рысаков! Еще один вопрос, и вы пойдете обедать. На улице, в толпе, вы бы узнали "техника"?

— Да…

…Квартира была снята в старом двухэтажном доме с мезонином. Хозяйка, полуглухая придурковатая старуха, от которой постоянно попахивало домашними ликерами, на квартирантов не могла нарадоваться: тихие, обходительные, платят аккуратно, бывают редко, а если гости наедут — все чинно, благородно, никакого шума, пьют чай, беседуют. Вот только просят беседам не мешать, не лезть то есть с вопросами-расспросами, так это пожалуйста, Пелагея Ивановна Вихорская — женщина воспитанная, молодые дела понимает.

Пелагея Ивановна и открыла дверь Софье Перовской:

— Ждут, ждут, — сказала она радостно, дыша вишневым ликером. — Сказали, барышня миленькая приедут. И впрямь миленькая, ишь личико с мороза распылалось! Дай вам бог женишка славного.

— Спасибо, — Перовская уже поднималась наверх по деревянной лестнице с высокими перилами, а сердце разрывала тоска. "Женишка славного… Андрей, Андрей…" — стучало в висках.

Софья Перовская еще не знала, что сегодня Андрей Желябов, узнав от следователя во время утреннего допроса, что покушение на Александра Второго удалось и арестованный Николай Рысаков предстанет на суде как убийца царя, подал письменное заявление на имя прокурора Петербургской судебной палаты:

"Если новый государь, получив скипетр из рук революции, намерен держаться в отношении цареубийц старой системы, если Рысакова намерены казнить, было бы вопиющей несправедливостью сохранить жизнь мне, многократно покушавшемуся на жизнь Александра II и не принявшему физического участия в умерщвлении его лишь по глупой случайности. Я требую приобщения себя к делу 1 марта и, если нужно, сделаю уличающие меня разоблачения.

Прошу дать ход моему заявлению.

Р. S. Меня беспокоит опасение, что правительство поставит внешнюю законность выше внутренней справедливости, украся корону нового монарха трупом юного героя лишь по недостатку формальных улик против меня, ветерана революции. Я протестую против такого хода всеми силами души моей и требую для себя справедливости. Только трусостью правительства можно было бы объяснить одну виселицу, а не две.

2 марта 1881 года. Дом предварительного заключения. Андрей Желябов".

— А вот и Соня! Наконец-то! — Навстречу ей шел Николай Саблин, как всегда подтянутый, казалось, веселый — он улыбался ей? — Заждались!

Они все сидели за круглым столом, под керосиновою лампою с розовым абажуром: Вера Фигнер, Григорий Исаев, Николай Кибальчич ("Хорошо, что он здесь…"), Геся Гельфман; Геся слегка наклонила голову, на ее профиль падал свет лампы, контрастно освещая половину лица, и Перовская невольно отметила яркую, библейскую красоту молодой женщины.

— Добралась без приключений?

— Что на Невском? — спросил Исаев, пощипывая бородку.

— На Невском обычная жизнь. — Перовская уже сидела за столом, перед ней стояла фарфоровая чашечка с крепким чаем, но она не притрагивалась к ней. — Магазины и кофейни открыты, полно народу, экипажи… — В голосе ее появилась дрожь. — Вчера я была на Сенатской площади, когда спускали флаг. Среди огромной толпы. Они молчали, они все молчали! Мы не разбудили их!.

— А на престоле — Александр Третий! — сказал Кибальчич.

— Ничего не изменилось? — прошептала Геся.

— Изменилось! — Вера Фигнер не смогла сидеть, она уже ходила по комнате, лицо ее пылало, в глазах появился лихорадочный блеск. Перовская знала этот блеск. — Изменилось! "Народная воля" доказала: партия — сила, мы привели в исполнение свой приговор! Народ безмолвствует? Подождите! Страна в шоке. Еще отзовется! Обязательно отзовется! И мы продолжим свою борьбу!

"Только так, Вера!" — подумала Перовская и сказала:

— Только так! Мы собрались, чтобы изложить свои требования новому самодержцу. Сейчас мы их изложим. — Она повернулась к Кибальчичу: — Коля, ты теперь у нас первый журналист…

— Все, что могу, — Николай Кибальчич перестал что-то чертить пальцем на скатерти стола. — Итак, я думаю, надо начать с главного требования… — Он придвинул к себе чистый лист бумаги, написал сверху остро заточенным карандашом: "Главное требование".

…Софья Перовская, познакомившись с Николаем Кибальчичем, узнала его вначале как журналиста. Ее Желябов привел на квартиру, занимаемую Кибальчичем в двухэтажном старом доме на Подьячевской улице, — это было, кажется, в начале 1880 года, — и она была удивлена: приготовилась увидеть "химика", "инженера", изобретателя, а оказалась в комнате именно журналиста. Книги, газетные вырезки. Пахло клеем, и стол был завален листами бумаги, исписанными мелким, убористым почерком (уже когда они возвращались, Андрей сказал, что лаборатория-мастерская оборудована во второй комнате, куда Николай никого не пускает).

В тот раз, обсудив неотложные дела, они проговорили до позднего вечера о литературе, и Софья Перовская была поражена начитанностью Николая Кибальчича: ему было знакомо творчество всех современных русских писателей, он знал всю отечественную литературу с древнейших времен, свободно говорил о философских школах Востока и Запада, притом западные источники были им прочитаны в подлинниках. Естествознание, техника, медицина — положительно, он знал все! В тот первый разговор Перовская почувствовала себя рядом с Кибальчичем робкой гимназисткой, ученицей и видела: то же испытывает Андрей Желябов.

В ту пору главный "инженер" "Народной воли" активно сотрудничал в журналах "Дело", "Русское богатство", "Слово", "Новое обозрение" — его ежемесячные гонорары были ощутимой статьей доходов в скудной партийной кассе, в которую он отдавал все заработанные литературным трудом деньги, оставляя себе лишь жесткий прожиточный минимум.

Скоро Софья Перовская познакомилась с Кибальчичем-журналистом уже на страницах подпольной литературы партии — в "Рабочей газете", в журнале "Народная воля", в листовках и обращениях, — Николай писал их по заданию организации. Свободный стиль, глубина мыслей, сжатое, сконцентрированное изложение (научное, как говорил Желябов), эрудиция и блестящее умение работать быстро, но не в ущерб содержанию — таким знали Кибальчича в качестве журналиста.

Последняя большая статья Николая в пятом номере журнала "Народная воля" — "Политическая революция и экономический вопрос" — стала событием: ее читали, о ней спорили.

…Статья Николая Кибальчича "Политическая революция и экономический вопрос" действительно примечательна. В ней дана блестящая характеристика экономического состояния России, в которое насильственно ввергло страну самодержавие, справедливо отождествляемое автором с политическим строем.

Приведем лишь три цитаты из этой во всех отношениях замечательной статьи — для русского абсолютизма они звучат пророчески.

"Политический строй, — писал Николай Кибальчич, — не удовлетворяющий теперь ни одного общественного класса, ненавидимый всей интеллигенцией, должен неизбежно пасть в близком будущем; но вместе с тем этот строй, доведший народ до голодовок и вымирания, роет могилу и для того экономического порядка, который он поддерживает. Процесс разложения существующей политической системы фатально совпал с процессом экономического обнищания народа, прогрессивно усиливающимся с каждым годом, и разрушение современного политического строя путем победоносного народного движения неизбежно повлекло бы за собой также разрушение того экономического порядка, который неразрывно связан с существующим государством".

И далее: "Мы именно думаем, что русский государственный строй характеристичен не только как система полнейшего чиновничьего произвола, но также противопоказан обществу по своей отсталости и даже противоположности с экономическими и правовыми учреждениями, привычками и воззрениями народной массы. Наше государство служит примером того громадного отрицательного значения, какое может иметь политическая система, отставшая от экономических требований народа. В Европе политический прогресс идет впереди прогресса общественно-экономического; у нас же непрерывный гнет политической системы задерживает ту экономическую, правовую и политическую реорганизацию, которая неизбежно наступила бы с падением этой системы и с возможностью свободно проявиться революционной инициативе народа. В самом деле, бесчисленный ряд исторических и современных факторов неопровержимо доказывает, что принципы народной жизни совершенно противоположны тем принципам, на которых держится существующее государство".

И еще: "…Кроме того, нужно принять во внимание, что у нас нет таких самостоятельных и прочно организованных сословий, как в Европе. Там государственная власть представляет лишь политическое выражение фактического господства известного сословия; у нас же наоборот, государство по своему усмотрению создавало или разрушало целые сословия, производило какие ему было угодно эксперименты над привилегированным классом, подавляя при этом всякие слабые, большей частью единичные, попытки сопротивления шедшие из этой среды. Стремясь быть абсолютно неограниченным, государство подавляло всякую политическую самостоятельность даже привилегированных сословий и для этого поддерживало разъединение и неорганизованность в их среде; такая политика, конечно, увеличивала централизованную силу государства, но вместе с тем она же и должна погубить окончательно в будущем существующую систему".

…Они писали письмо Александру Третьему до глубокого вечера. Потом пили чай с подогретыми пирожками. За чаем Софья Перовская, подавив волнение, сказала:

— Я должна сообщить категорическое решение Андрея и Александра Михайлова. Я его полностью поддерживаю. Николай Кибальчич обязан немедленно покинуть Петербург и пределы Российской империи. Лучше всего — Швейцария, там наши люди…

— И не п-подумаю! — перебил Кибальчич, и его бледное лицо мгновенно вспыхнуло. — Не п-подумаю! Чего ради! У меня тут работа, в-все налажено… — Он успокоился так же быстро, как вспыхнул, и продолжал, уже не заикаясь: — А вот наши дамы, точно, пусть уезжают из Питера! Пока все утихнет.

"Ну уж я-то никуда не уеду! — подумала Софья Перовская. — Я буду здесь, пока Андрей…" — Где-то рядом было решение, которого она и боялась и желала.

— Я же не могу уехать вот почему… — Теперь Кибальчич открыто, прямо, упорно смотрел на нее. "Нет, у него не серые глаза, а голубые, — подумала Перовская. — Вернее, то серые, то голубые, и в них всегда живет тайна, загадка. Что-то он знает, чего не знаем мы". — Я не могу уехать, потому что мы должны спасти Андрея. И Рысакова. И знаю одно: понадобится новое оружие…

"Мы не сумеем этого сделать, — беспощадно подумала Софья Перовская. — У нас нет сил". И тут же она поняла, почувствовала: заставить Николая уехать за границу не удастся. Он останется здесь, с партией.

— Управлять, управлять взрывной силой бомб! — Кибальчич стучал карандашом по исписанному листу бумаги. — Над этим я думаю сейчас постоянно, днем и ночью! Управлять огнем!.. Ведь взрыв — это огонь… — Могло показаться, что он говорит самому себе. — Вот странно… В раннем детстве у меня был друг, и с ним в моем сознании, как я теперь понимаю, связалось два потрясающих открытия: огнем можно управлять. И… словом, жизнь до того знакомства была гармонией, в ней все люди казались мне равными перед богом и счастливыми.

Собравшиеся в комнате зачарованно смотрели на Кибальчича.

II

…Коле шел шестой год, когда он нарушил родительский запрет не открывать калитку на улицу. В тот день он убежал из дома с новым неожиданным другом. Познакомился он с ним, можно сказать, тайно, на Деснег куда ходил со старшими братьями купаться. Однажды, забежав в кусты лозняка, Коля обнаружил там мальчика с удочкой, может быть, на год его старше, босого и в грязных рваных штанах; тот сказал ему: "Тс-с!.." Они вместе молча уставились на поплавок, но не клевало, и рыбак сказал:

— Я тебя знаю, ты младший Кибальчонок. А меня Грицьком зовут. Хочешь дружить?

— Хочу…

— Тогда я завтра за тобой приду и пойдем к нам. Согласен?

На следующее утро голова нового друга возникла над забором возле беседки, как было условлено, подмигнула и исчезла.

Коля прокрался к калитке и, победив страх и угрызения совести ("Ведь гости у нас сегодня!"), с трудом поднял засов.

…И вывела тропинка мальчиков на сельскую песчаную улицу — в Закоропье. То была окраина города, самостоятельная слободка, со своими нравами и обычаями. Жили здесь рыбаки, сапожники, гончары, кузнецы; от давних времен, когда Короп был артиллерийским центром казачьей вольницы, сохранились ремесла пиротехнические, изготовляли еще кое-где порох, могли произвести праздничный фейерверк по заказу богатых господ, раскрутить веселые шутихи.

В то жаркое майское утро тихо и безлюдно было на улицах Закоропья: спрятались в садах убогие хаты под соломой, сушились на шестах рыбацкие сети, куры, разинув клювы, купались в пыли; на плетнях красовались глиняные горшки, и на одном из них трясогузка подергивала хвостиком. Пахло дымом и вареной картошкой с луком — кое-где во дворах топились летние печи.

— Все ребята на Десну убегли, — сказал Грицько, — купаться. Пошли пока к моему батьке в кузню. Там интересно.

Мальчики прошли через тесный двор, мимо чисто выбеленной хаты, по огороду, где тыквенные плети пустили длинные усики, и впереди, на берегу Карповки, Коля увидел деревянное строение с плоской крышей. Дверь была открыта, и из нее прозрачной пеленой выплескивался дым: что-то там, в темноте, ярко горело, и, подходя ближе, Коля услышал звонкие удары: сначала тоненький — "дзинь!", а потом басовитый — "дон!".

Первым вошел в кузню Грицько и втянул за руку Колю.

Дохнуло раскаленными углями, едким дымом, сразу защипало в носу, и глаза наполнились слезами. Наверное, из-за них Коля вначале ничего не мог разглядеть. Но вот слезы высохли, глаза привыкли, и он увидел пылающий горн, наковальню, кадку с водой. На стенах висели косы, подковы, еще какие-то металлические штуки, и в них играли огненные отсветы. А у горна и наковальни стояли два человека в кожаных фартуках, и кожаных штанах, облегающих сильные ноги. Один был могучим богатырем с бородой и длинными волосами, подвязанными лентой, и на его смуглом лице под густыми бровями весело и озорно сверкали такие же, как у Грицька, карие глаза. Другой был совсем молодой, стройный, с добрым, даже каким-то женственным лицом.

— Тату, — сказал Грицько, — мы посмотреть. Это мой новый друг, Коля… Коля Кибальчонок.

— А, — сказал могучий бородач. — Нашего отца Ивана сын? Тогда давай знакомиться. Тоже Иван. Иван Тарасыч Зацуло.

Ладошка Коли утонула в огромной черной ручище. Но очень осторожно пожала эта ручища Колины пальцы.

— Что же, раз хлопцы посмотреть пришли, — повернулся Иван Тарасыч к молодому, — покажем?

— Покажем, Иван Тарасович.

— Становись, Грицько, к меху, — приказал мастер повелительно. — Ты, Михайло, к горну. Начнем, друзи.

Тяжко задышал мех: пых-пых-пых! Это Грицько качал его ногой.

Запылали в горне угли — все ярче, ярче! Словно маленькое солнце горит.

Взял Михайло длинными щипцами бесформенный кусок металла, сунул его в горн — заалел металл по рваным краям, побежали по нему искорки, стал раскаляться все сильнее, вот уже и не отличить его от углей пылающих.

— Пора, Михайло!

И уже на наковальне огненный кусок.

А по нему Иван Тарасыч молотом — бом! И искры в стороны. Еще молотом — искры по всей кузне солнечными брызгами.

Теперь на наковальне лепешка раскаленная.

А удары по ней все осторожнее, тише да бережнее.

И в руках у Ивана Тарасыча теперь другой молот, поменьше.

А Михайло одной рукой щипцы держит, ими блин красный переворачивает, в другую, правую, молоточек маленький взял.

— Наводи, Михайло!

Маленький молоточек — дзинь! — по лепешке металлической, расплавленной. И куда молоточек показал — молот: дон!

И происходит на глазах завороженного Коли чудо: под волшебными ударами превращается блин раскаленный в серп, сначала только наметился он, потом ясно обозначился и вот уже точно серп, каким жито жнут, только сейчас он на месяц похож в черном украинском небе, потому что цвет у него лунный.

— Дзинь-дон! Дзинь-дон! — все осторожнее, все тише.

— Готово, Михайло!..

Вытирает пот с лица Иван Тарасыч рушником вышитым.

А Михайло месяц-серп с наковальни щипцами — и в кадку!

Шипение, бульканье, пар — ничего в кузне не видно!

Только слышен голос Ивана Тарасыча:

— Вот, хлопци, дела какие. Огонь — друг наш. Только надо управлять им научиться. И он таких дел людям наделает — радостных.

"Огонь — друг наш…" — повторяет Коля и видит другой огонь, беспощадный и страшный, тот, что сжег 67 целую улицу напротив его дома и лютой смертью казнил невинную корову Пётренок.

…Пар рассеялся, и держит в щипцах Михайло выкованный серп, до поры покрытый окалиной, совершенный по своим формам.

— Грицько, где ты? — послышались голоса.

— Хлопци с Десны пришли, — сказал Грицько. — Побигли!

Весь день, забыв про дом и гостей, Коля Кибальчич провел в Закоропье, с новыми друзьями. Обедали в хате Грицька вместе с Иваном Тарасычем, его женой Марией и пятью братьями и сестрами Грицька — ел из общей миски суп с галушками, макал зеленый лук в крупную серую соль, и еще смутные, неясные мысли терзали его: "Почему так бедно живут эти добрые, веселые люди? А у нас или у Сильчевских во время обеда…" И дальше трудно было думать ему. Потом опять играли, теперь в "казаков-разбойников", и, спасаясь от погони, "разбойник" Коля Кибальчич, преодолевая высокий плетень, порвал штаны нового матросского костюма. Потом — а дело уже шло к вечеру — были прятки, и какое, оказывается, это наслаждение: под огромными лопухами, в зеленоватом сумраке распластаться на влажной жирной земле, замереть, почти не дышать и видеть у самого своего носа, как навозный жук катит круглый шарик.

Под лопухом и обнаружил Колю брат Степан и, ахнув, потеряв дар речи, повел в привычную жизнь — на экзекуцию.

Коля возвращался домой, как во сне, счастливый, переполненный впечатлениями, и совсем не боялся встречи с отцом. За испытанную радость можно и пострадать.

Дом был еще полон гостей, слышались громкие голоса, вкусно пахло едой, уже горели свечи. Кто-то играл на гитаре, и Коля узнал мамин голос. Она пела свою любимую песню:

Как по морю синему

Плыла лебедь с лебедятами,

Со малыми со дитятами…

Степан провел его на кухню, и здесь наймычка Парася, чуть не выронив блюдо с горячими пирожками, залилась слезами: перед ней стоял не ее чистенький благообразный паныч, а чумазый оборвыш с расцарапанными коленками. Парася кинулась за чистой одеждой, налила в таз теплой воды — может, обойдется. Не заметят?

Но именно в это время в кухню вошел отец, посмотрел на Колю и, даже не изменившись в лице, сказал ровным голосом:

— Вымыться, переодеться — и к гостям. А завтра — на полдня в угол.

На следующий день Коля, отстояв в углу, после обеда убежал в Закоропье. Отец первый раз взял в руки ремень. Но, встретившись с глазами сына, усомнился в положительном результате наказания.

Несколько дней подряд всеми правдами и неправдами Коля убегал в Закоропье, возвращаясь оттуда грязным, возбужденным, счастливым.

В тот вечер он вошел в кабинет отца с ремнем в руке, протянул его Ивану Иосифовичу, тихо сказал:

— Б-бей…

Отец положил ремень на письменный стол рядом с Библией, которую читал перед этим, провел по голове сына, по его спутанным густым волосам тяжелой рукой.

— Упрям, — задумчиво произнес Иван Иосифович. — В кого бы? Ну ладно. Кто там из закоропских твой лучший друг?

— Грицько Зацуло.

Грицько был приглашен в дом Кибальчичей. Он робко вошел во двор, и все домашние обступили его..

— Какой грязный, — сказала сестра Катя.

Грицько нахмурился.

— Сразу видно — атаман, — сказал с крыльца Иван Иосифович, но голос его был одобрительный.

Грицько повеселел и посмотрел на всех смелей.

— У тебя голуби есть? — спросил Федя, средний из братьев Кибальчичей (он в ту пору начал разводить голубей).

— Два сизаря, — сказал Грицько и, похоже, совсем освоился.

— Вот что, — сказала мама, — мы тебя, Грицько, вымоем, а наденешь костюм Феди, прошлогодний, он из него вырос. Согласен?

Грицько угрюмо молчал, поглядывая на Колю.

— Вымойся, — сказал Коля. — Что тебе стоит?

На крыльцо он вышел неузнаваемый: чистенький, подстриженный, робкий какой-то, только лукаво светились карие глаза.

— Пошли Грицька учить играть в кегли! — сказал Степан.

Грицько оказался на редкость способным учеником — и в кегли и в крокет он научился играть сразу и внес в благопристойное общество детворы Кибальчичей буйство, нетерпение, размах.

В этот день все дети так были увлечены играми, что даже не заметили лохматые головы закороп-ских ребят над забором…

Прощаясь с Грицьком, Коля спросил:

— Завтра придешь?

— Приду! — Мальчику очень понравилось у Кибальчичей.

Он действительно пришел на следующий день, но какой-то подавленный, молчаливый. Чистый костюм изрядно потерял свою свежесть, одна штанина была даже разорвана и неумело зашита белыми нитками. Под правым глазом у Грицька красовался порядочный синяк.

— Кто это тебя? — спросил Коля.

— Ерунда! Дома об угол печи ударился, — беспечно махнул рукой Грицько. — Ну, чего? Давайте в эти… в егли играть.

Только под вечер гость загрустил, присмирел немного, похоже было, не очень-то хочется ему идти домой. Коля заподозрил неладное.

— Я тебя провожу!

— Нет!

— Провожу! — упрямо сказал Коля.

Грицько вздохнул. Они вместе вышли за калитку.

По дороге мимо плетней и палисадников шагали молча, и, взглянув на Грицька сбоку, Коля увидел, как мальчик весь напрягся, даже пот выступил у него над верхней губой.

Уже знакомая тропинка привела мальчиков к старым осокорям, за которыми начиналась улица Зако-ропья.

Грицько вдруг замедлил шаг, остановился.

— Я говорил тебе, — прошептал он, — не надо было со мной.

Коля тоже остановился — со всех сторон их окружали закоропские ребята.

— Добрый вечер, — сказал Коля, удивившись звонкости своего голоса.

Ему никто не ответил.

— Кибальчонка не бейте, — сказал Грицько. — Он маленький.

"Бить меня? — потрясенно подумал Коля. — За что?.."

Вперед вышел самый старший из ребят, сказал, глядя Коле в глаза с непонятной ненавистью:

— Ты! Паныч белопузый! Отойди!

Вокруг Грицька сомкнулся круг. И Коле стало страшно.

— Ну? — спросил кто-то там, в живом круге. — Сладко тебе живется на поповских харчах?

И посыпались насмешливые, злые вопросы:

— С чем они пироги едят?

— А в палки играть интересно?

— Когда тебе штаны в полоску дадут?

— А поповская дочка, Катька, тебе невеста?

Красный свет вспыхнул перед Колей, и каждой своей клеточкой он ощутил его нестерпимый жар.

— Предатель! — кричали в ненавистном круге.

— За сколько панам продался?

— Бей!

— Бей предателя!

Все дальнейшее произошло неестественно быстро.

Круг, в котором стоял Грицько, так и не сказавший ни слова, скомкался, превратился в вертящийся клубок, замелькали в воздухе кулаки.

— Коля! Беги! — услышал он отчаянный крик Грицька.

А дальше он обнаружил себя в центре клубка, мелькнуло лицо Грицька с размазанной по рту кровью.

— Я с тобой, Грицько! Я с тобой! — кричал он.

И бил кулаками направо и налево — в лица, в пруди, в животы, куда попало, пинал ногами, кого-то укусил за руку и смутно видел все вокруг себя в жарком красном свете.

— Бей поповича!

— Смерть панам!

От удара по голове зазвенело во всем теле, на мгновение он ослеп и оглох от боли. Теперь со всех сторон сыпались на него удары, беспощадные и Жестокие, кровь текла из разбитого носа, и он почувствовал на губах ее соленый вкус, затрещала рубаха. Он шатался под ударами из стороны в сторону, уже не чувствуя боли, весь охваченный лишь бешеной ненавистью, и бил, кусался, рвал чьи-то рубахи и, оказывается, не слыша себя, кричал: "Нате! Нате! Нате!"

И все это длилось лишь несколько мгновений.

Коля очнулся у себя в кровати и сразу вспомнил драку. Болело все тело. Рядом на стуле сидел отец.

— За что они нас били? — спросил Коля, и обида, жестокая обида наполнила его глаза слезами. — Папа, за что они нас били?

Промолчал Иван Иосифович, осторожно погладил сына по мокрой от слез щеке.

— Я все равно пойду в Закоропье к Грицьку, — сказал Коля. Он закрыл глаза, с силой сжал веки, чтобы справиться с нахлынувшей яростью. — Я б-буду драться с ними со всеми…

— Поправишься, — сказал отец, — и поедешь к крестному в Ксендзовку, погостишь у него.

Отец поднялся. Коля, не открывая глаз, слышал, как под его грузными шагами скрипят половицы.

Наверное, он заснул, потому что был уже в кузнице Ивана Тарасыча Зацуло и стоял у наковальни с молотом в руках, а Грицько держал раскаленный кусок металла длинными щипцами. Пылали угли в горне, и тот укрощенный огонь был другом Коли Кибальчича. Легко, свободно поднимался молот в сильных Колиных руках, летели золотые искры, а кусок металла под умелыми ударами превращался в звезду, и потом эта звезда непонятным, непостижимым образом перелетела на черное небо и поселилась там среди других звезд, слева от Луны, ближе к смутному горизонту.

А за горизонтом вспыхивали зарницы, наверное, оттуда шла гроза.

Ночью Коля проснулся от грома, вспышек молний, стука дождевых капель, в окна.

III

…"Хождение в народ" закончилось знаменитым "процессом 193-х". В 1875 году в двадцати шести губерниях России было уже арестовано около четырех тысяч человек, принявших участие в этом походе; в Третьем отделении собственной его императорского величества канцелярии скопилось огромное количество следственных дел, тысячи, десятки тысяч томов. Дожидаясь суда, большинство подследственных сидели в тюрьмах, некоторые уже четвертый год. За это время в царских застенках умерли девяносто три человека, многие сошли с ума, почти все получили различные болезни. Характерно высказывание шефа жандармов Мезенцева: "Пусть умирают. Я приказал уже заказать гробы" (с сим изречением и вошел в историю). Как говорится, не прошло и трех лет — и процесс весной 1878 года все-таки начался, к суду было привлечено всего сто девяносто три человека. (Среди них были Андрей Желябов и Софья Перовская.)

"Процесс 193-х" — особая глава русской истории и не предмет нашего повествования. Но о нем необходимо знать, постигая личность и судьбу Николая Ивановича Кибальчича.

Расчет правительства одним ударом покончить с "нигилистами" и революцией провалился: передовое общественное мнение России было на стороне подсудимых. Приговор суда оказался неожиданно мягким (благодаря поведению обвиняемых, превративших зал заседаний в трибуну страстной пропаганды своих идей; благодаря блестящей защите девяносто человек были оправданы, четверо приговорены к десяти годам каторги, остальные получили от пяти до девяти лет каторжных работ или ссылки).

И тем не менее русские демократы должны были признать; "хождение в народ" не дало ожидаемых результатов: крестьянство, задавленное нуждой, неграмотностью, идей социализма не приняло. Часто крестьяне выдавали властям пропагандистов, и это было недвусмысленным крушением доктрины "русского крестьянского социализма". Для достижения цели нужна была организация, партия — с уставом, программой, железной дисциплиной, строго законспирированная.

И такая партия возникла. Она получила название "Земля и воля". В ней постепенно наметилось два крыла: "политики", сторонники активной политической борьбы, и наиболее действенная мера в ней — индивидуальный террор; и "деревенщики", которые оставались на позициях пропаганды социалистических идей в деревне, постепенной подготовки революции.

Раскол был неминуем: он завершился в августе 1879 года: возникло две партии — свою организацию "деревенщики" назвали "Черный передел"; партия "политиков" получила название "Народная воля". "Черный передел", никак не проявив себя, скоро сошел с исторической сцены.

"Народная воля" превратилась в немногочисленную (не более пятисот человек), но монолитную, спаянную, блестяще законспирированную партию.

Организация делилась на агентов трех степеней: члены Исполнительного комитета были агентами третьей степени, непосредственные исполнители решений партии стали агентами второй степени (им был, вступив в "Народную волю", Николай Кибальчич); все сочувствующие назывались агентами первой степени.

Главная цель народовольцев — свержение самодержавия. После падения царизма власть передается народу в лице Учредительного собрания, избранного на основе всеобщего избирательного права. Свобода слова, совести, печати, сходок. Постоянная армия заменяется народным ополчением. Земли, фабрики и заводы переходят в собственность народа и управляются крестьянски. ми и рабочими общинами. Все нации, входившие в состав русского государства при Романовых, получают право на самоопределение. Утопия? Может быть… Но сколько в этом любви к России и народу, сколько благородства и высокого духа свободы, какая концентрация величайших идеалов человечества!..

Характерно: зимой 1880 года на заседаниях Исполнительного комитета неоднократно — по воспоминаниям Анны Корбы-Прибылевой — обсуждался вопрос: как поступит партия, если после свержения "Народной волей" царизма Учредительное собрание, созванное в результате всеобщих свободных выборов, окажется недостаточно подготовленным, чтобы оценить республиканский образ правления. И было принято решение: "В видах избежания анархии в стране ни в коем случае не нарушать и не умалять верховной власти Учредительного собрания, а следовательно, признать даже царское правительство, в случае если оно будет восстановлено Учредительным собранием, но сохранить за партией право пропаганды республиканских идей, и это право отстаивать всеми доступными средствами".

Воля народа — вот высшая инстанция для народовольцев. Они понимали, что навязывание "сверху" идей, образа правления, удержание этого правления силой, обманом, репрессиями, лживой пропагандой приведут к позорному краху антинародного правительства. Но "Народная воля" верила, что после приведения в исполнение смертного приговора Александру Второму народ пойдет за партией, оценив республиканский строй, и поэтому ближайшей задачей было свержение царизма.

Поставленная цель должна была быть достигнута в результате практической деятельности "Народной воли", которая делится на пропагандистскую и дезорганизаторскую.

Пропагандистская деятельность была унаследована от "Земли и воли" и заключалась в распространении социалистических идей в народе" подготовке его к революции. Подпольно стали выходить журнал и листок "Народная воля", "Рабочая газета", несшие в массы идеи народовольцев.

Дезорганизаторская деятельность предполагала индивидуальный террор как самый действенный метод борьбы с самодержавием. И здесь заложены основы исторической драмы "Народной воли". Лучшие представители молодого поколения России второй половины девятнадцатого века ошибочно считали, что царизм не имеет ни материальной, ни духовной опоры в русской жизни, они как бы сбрасывали со счетов класс помещиков, дворянство, чьи интересы воплощало и защищало самодержавие.

В первом номере журнала "Народная воля" читаем: "Русское правительство — железный колосс на глиняных ногах; оно не опирается ни на чьи интересы в стране, оно живет само для себя и поэтому не имеет поддержки ни в чем, кроме грубой силы, дисциплины и пассивного повиновения в своих собственных рядах… Современная правительственная система доживает последние дни. Если не найдется никого, кто добил бы ее, она умрет и сама естественной смертью… Нам правительство может быть страшно только до тех пор, пока мы не двинемся на него всеми силами, ибо в этом случае за нами будет все, что есть мыслящее в России".

Увы, всякое правительство опирается на определенные слои в государстве, имеющие административную власть и материальные блага. Этого трагически не понимали народовольцы, и отсюда их ошибочный вывод: уничтожить "верх", десять-пятнадцать высших представительных чиновников во главе с царем, и существующий строй рухнет, помещики и буржуазия, лишившись верховной опоры, вынуждены будут отказаться от своей собственности в пользу народа. И начнется новая, счастливая эра в истории свободной Родины.

…26 августа 1879 года на своем заседании Исполнительный комитет "Народной воли" вынес смертный приговор Александру Второму.

В 1879–1880 годах Россия была потрясена, как писали газеты, "эпидемией цареубийств". Последовало одно за другим шесть покушений на Александра Второго, все неудачные, но с неизбежными человеческими жертвами, арестами и казнями народовольцев, провалами, ликвидацией провокаторов, новыми арестами и казнями, ожесточением с обеих сторон, хотя силы, мало сказать, были неравными: горстка молодых людей против всей мощи хотя и неповоротливой, тупой, но огромной глыбы русского самодержавия, опиравшегося на все подразделения государственного аппарата, на тысячи агентов полиции, тайных и явных, на миллионную армию.

Наконец кровавый поединок закончился двумя взрывами на набережной Екатерининского канала первого марта 1881 года.

Однако историческая драма продолжалась, и ее окончательная развязка была впереди…

А что же за эти годы Николай Кибальчич?

"Хождение в народ", "процесс 193-х", образование партии "Земля и воля" — все это происходило без него. Дожидаясь решения "своего дела" после ареста одиннадцатого октября 1875 года, он сидел в тюремном замке на Лукьяновке, в Киеве, куда был привезен для следствия. И следствие тянулось без малого два года восемь месяцев, чтобы наконец завершиться судом уже в Петербурге: первого мая 1878 года, где разбирательством Особого присутствия правительствующего сената был вынесен приговор: один месяц тюремного заключения. Почти три года незаконного содержания в неволе и… один месяц тюрьмы по приговору!

Необходимо заметить: Кибальчич был в курсе всех событий, происходящих на воле, а когда его привезли в Петербург двадцать шестого марта 1878 года для суда, он оказался в доме предварительного заключения, во "дворце новой инквизиции", как его называли революционеры. В доме еще оставалось большинство участников "процесса 193-х", дожидавшихся отправки в места ссылок и поселений. С ними у Кибальчича были самые прямые контакты. Вот отрывок из его письма, переданного соседке по камере, с которой завязалась "оживленная переписка": "Даю слово, что все мое время, все мои силы я употреблю на служение революции посредством террора. Я займусь такой наукой, которая помогла бы и мне и товарищам приложить свои силы самым выгодным образом для революции. Очень может быть, что целые годы придется работать над тем, чтобы добыть нужные знания, но я не брошу работы, пока не буду убежден в том, что достиг того, чего мне надо".

Выйдя на свободу, Кибальчич через несколько месяцев стал искать связей с революционерами и в конце концов попал на квартиру Н. А. Головиной, оправданной на "процессе 193-х", с которой познакомился в доме предварительного заключения. Весной 1879 года она свела его с Александром Квятковским, руководителем дезорганизаторской группы "Земля и воля". Кибальчич предложил Квятковскому свои услуги: он освоил производство динамита в домашних условиях. Через некоторое время Квятковский познакомил Кибальчича с Андреем Желябовым, а тот со Степаном Ширяевым, который организовал первую тайную динамитную мастерскую уже созданной "Народной воли" в Басковом переулке. Очень скоро Николай Кибальчич возглавил в этой мастерской группу "техников" террористической организации и в дальнейшем принимал участие во всех покушениях на царя именно как "техник" или "инженер" "Народной воли".

Таков внешний, пунктирный путь Николая Ивановича Кибальчича через драматические события русской истории в восьмидесятые годы девятнадцатого века.

Но у него был еще один путь в это время: внутренний, глубинный путь духовного развития.

IV

…Не возвращаться бы Гесе Гельфман и Николаю Саблину вечером второго марта из Коломны на Тележную улицу, 5, где была оборудована основная динамитная мастерская народовольцев. А они были "хозяевами" этой квартиры. Не возвращаться бы… Но тогда еще не было известно и о предательстве Николая Рысакова.

В ночь на третье марта отряд полиции блокировал дом.

— Где? — спросили у Рысакова, привезенного в тюремной карете. Он показал на окна второго этажа. На одном из них была отодвинута штора и виднелся куст герани: условный знак — все в порядке…

На стук в дверь и приказ: "Открывайте! Именем закона! Полиция!" — загремели выстрелы. Полицейские кубарем посыпались вниз по лестнице — погибать никому не хотелось.

Динамит и колбы с нитроглицерином были унесены в глубь квартиры — Саблин и Гельфман спасали жильцов соседних квартир: полиция могла открыть огонь, и тогда произошел бы неминуемый взрыв, который поднял бы весь дом на воздух.

Еще они успели убрать герань и выбить в окнах стекла. Потом открылась дверь, вышла Геся Гельфман, сказала:

— Сдавался. И не стреляйте. Здесь взрывчатые вещества.

В это мгновение в глубине квартиры прогремел. выстрел…

На следующий день Тимофей Михайлов, метальщик, стоявший на углу Малой Садовой первого марта в паре с Рысаковым и уже названный им следователю Добржинскому, нарушил законы конспирации: даже не взглянув на окна второго этажа, поднялся в квартиру, условно позвонил. Ему открыл полицейский пристав, вежливо сказав:

— Прошу! Заходите!

Могучий от природы Тимофей оказал отчаянное сопротивление засаде, произведя из револьвера шесть выстрелов и ранив троих. Но справиться с десятью полицейскими оказалось не под силу. К тому же он принес с собой смертоносный груз, который, дрогнув, не пустил в дело первого марта.

Десятого марта на Невском проспекте была арестована Софья Перовская, опознанная хозяйкой молочной лавки. При аресте террористка не оказала никакого сопротивления. "Означенная Софья Львовна Перовская", как докладывал следователю Добржинскому жандарм, заломивший назад руки преступнице, во время поимки даже улыбнулась ему, сказала: "Не горячись, дружок, не убегу".

"Очень странно, — рассуждал товарищ прокурора Санкт-Петербургской судебной палаты, — вместо того чтобы скрыться, попытаться уехать из города свободно, не таясь, разгуливает по городу. Чрезвычайно странно, милостивые государи!"

Следователь Добржинский, естественно, не знал — никто не знал — о решении, бесповоротно принятом Софьей Перовской после первого марта: "Андрей, я буду с тобой".

Добржинский, впрочем, мало рассчитывая на успех, все следующие дни возил Николая Рысакова в неприметной карете по центральным улицам Петербурга: а вдруг… Следователь оказался везучим до удивления! Семнадцатого марта на Лиговской улице, глядя в окно кареты, Рысаков внезапно побледнел, лицо его покрылось потом. Добржинский проследил за взглядом Рысакова — в толпе неторопливо шагал бородатый молодой человек в длинном драповом пальто, в цилиндре и с тросточкой.

— "Техник"? — быстро спросил следователь.

— Да… — прошептал Николай Рысаков.

Восемнадцатого марта 1881 года в редакционной комнате журнала "Новое обозрение" Иосиф Иванович Каблиц и Андрей Петрович Осипов-Новодворский сидели у стола, заваленного газетами, книгами, гранками, пили чай и беседовали. В комнате все было по-прежнему, только сняли со стены портрет Александра Второго, и на его месте образовался темный квадрат с мешочками серой паутины в верхних углах.

Говорили о погоде, о болезнях, о том, что надоела зима, скорее бы лето, закатиться бы в Крым или в Италию — в последние дни всем уже надоели политические разговоры, споры, взаимные упреки, все втайне понимали, что это одна болтовня, сотрясение воздуха, шиш в кармане. И все-таки Иосиф Иванович не выдержал:

— Нет, им не откажешь в умении работать!

— Кому? — тоже не выдержал Андрей Петрович.

— Полиции, охранке. — Иосиф Иванович Каблиц вздохнул вроде бы с сожалением, но тут же оживился: — Смотрите, какая последовательная цепь: в день покушения схвачен один из бомбометателей, Рысаков, второй умирает в госпитале, не назвав себя. Уже третьего марта мы узнаем из газет: разгромлена тайная квартира на Тележной, и там найдены эти… эти ужасные снаряды. Арестована Гельфман. Подпольщик, находящийся в квартире, кончает жизнь самоубийством.

— Ужасная смерть, — буркнул Осипов-Новодворский.

— Идем дальше. Третьего же на этой квартире попадает в засаду некий Тимофей Михайлов с бомбой в руках. Пятого марта открывают подкоп под Малой Садовой из лавки Кобозевых, достают мину. "Хозяева", слава богу, скрылись. Дальше: десятого арестована Софья Перовская. Как хотите, Андрей Петрович, не понимаю! Не понимаю — и все! Из дворянской семьи, дочь действительного статского советника, бывшего губернатора Петербурга, блестящее образование, жизнь обеспечена до гробовой доски и… — Осипов-Новодворский промолчал. — Ладно. Скажите, милейший, вы можете что-нибудь понять в происходящем?

— Что я должен понимать? — спросил Осипов-Новодворский.

— Почему у них провал за провалом? — перешел на шепот Каблиц. — Я вам скажу! Молчит общество! Где шествия рабочих с красными флагами? Почему бы на улицы не выйти студентам и не предъявить правительству свои требования? Почему…

— А почему бы вам, — перебил Осипов-Новодворский, — не выйти на улицу? С красным флагом? И со своими требованиями?

— Мне? — изумился Каблиц. — С какой стати, собственно, мне? Я не состою ни в какой партии, просто не знаю, как это… И вообще, Андрей Петрович, ваши шутки неуместны! — Он отпил большой глоток остывшего чая, помолчал. — Все нет Самойлова. Уж он бы нам разъяснил, что к чему. Уж он-то знает!

— Да, вторую неделю не показывается наш тихий таинственный Самойлов. — Андрей Петрович вздохнул с сожалением. — Пуст библиографический отдел. Придется за него рецензии писать. — Он взял со стола тоненькую книжицу. — Давайте-ка наваляем мы с вами. Надо раскатать вот эту дрянь…

И в это мгновение в комнату вошел Владимир Александрович Жуковский. Не вошел — ворвался, потрясая свежей газетой. Он рухнул на стул и выпалил, захлебываясь словами:

— Вот! Наконец-то! Экстренный выпуск! — Газета лихорадочно шуршала в его руках. — Наконец изловили самого главного алхимика, изготовителя бомб для первого марта. — Жуковский смотрел на собратьев по перу безумными глазами. — Вы знаете, кто он? — Владимир Александрович ткнул в тощую грудь Каблица газетой. — Это Самойлов!

— Самойлов? — Каблиц был близок к обмороку.

— Так точно-с! — В голосе Жуковского появилось непонятное торжество. — Ведь вы сами понимаете, что отсюда вытекает. В лучшем случае нас погонят в места не столь отдаленные. Он оказался на самом деле Кибальчичем. Он заскорузлый анархист. То есть, конечно, я согласен, личность героическая, во всяком случае, изобретательная, и его, разумеется, повесят, но каково нам!

— А каково нам? — спросил Осипов-Новодворский, усмехнувшись.

— Я не вижу повода для иронии! — В голосе Владимира Александровича Жуковского появились истерические нотки. — А вы, Андрей Петрович, хороши! Да, да! Хороши-с! Это вы ему писали всяческие записочки на редакционных бланках. Я только что от нашего издателя, от Федора Иваныча… И представьте, его, больного, всеми уважаемого человека, вызывали в известный вам дом на Фонтанке и предъявили две такие записочки с фирмой "Нового обозрения", и только посмотрели на него пронизывающим взглядом, и больше ничего, а от этого взгляда у Федора Иваныча душа в пятки ушла. Ну-с? Нет, надо же было писать на редакционных бланках непременно кому попало?

— Кому попало? — спросил Андрей Петрович, глядя прямо в глаза Жуковскому.

Взгляд Иосифа Ивановича ускользнул, начал блуждать по комнате, и он сказал запальчиво:

— Да, кому попало! В конце концов, они просто убийцы! Сколько крови!..

— По-моему, кто-то хотел подстрелить пару генералов? — перебил Осипов-Новодворский.

— Я не знаю, кто хотел подстрелить пару генералов! — Теперь в голосе Владимира Александровича Жуковского была явная истерика и, похоже, слезы обиды. — Да, я либерал, демократ… Господа! Вы же знаете: после выстрела Веры Засулич в Трепова я, как прокурор, отказался быть ее обвинителем на процессе. И лишился места, пострадал. Но я не сторонник крайних мер, кровавых…

А Иосиф Иванович Каблиц уже давно мерил комнату коротенькими шажками и повторял:

— Надо что-то делать. Предпринять. Что-то делать…

— Господа! — И Жуковский вдруг превратился в смущение, в одно смущение. — Давайте будем реалистами. В конце концов, если мы останемся на свободе, у нас будет возможность своим пером служить народу… Так мы больше принесем пользы отечеству…

— Верно! — с энтузиазмом подхватил Каблиц. — Совершенно верно!

— И я предлагаю. — Теперь Владимир Александрович говорил уверенно, убежденно. — Во-первых, надо повесить портрет нового государя. — Он взглянул на стену, украшенную темным квадратом. — Неудобно… Все вешают. Во-вторых… Может быть, на высочайшее имя подать адрес от редакции…

— С изъявлением верноподданнических чувств? — перебил Осипов-Новодворский.

— Батенька! — воскликнул Владимир Александрович. — Что же поделаешь?! Все пишут. И бумага все вытерпит. Мы-то с вами из-за этого адреса не изменим своим убеждениям!

— Я ваш адрес подписывать не буду! — сказал Андрей Петрович Осипов-Новодворский и демонстративно отошел к окну.

Жуковский нагнулся к уху Каблица; ухо было белое, прозрачное и волосатое.

— Подпишет, подпишет, — зашептал Владимир Александрович, брызгаясь от возбуждения слюной. — Вы текстик набросайте, а я побегу на Невский. Там в одной лавке продаются отменные портреты нового государя.

И бывший прокурор, теперь журналист, либерал и демократ, ринулся к двери.

Глава третья

"НА ЗАРЕ ТУМАННОЙ ЮНОСТИ…"

ИЗ ПИСЬМА ИСПОЛНИТЕЛЬНОГО КОМИТЕТА "НАРОДНОЙ ВОЛИ" АЛЕКСАНДРУ ТРЕТЬЕМУ:

"Ваше величество!

…Повинуясь… всесильной обязанности, мы решаемся обратиться к вам немедленно, ничего не выжидая, так как не ждет тот исторический процесс, который грозит нам в, будущем реками крови и самыми тяжелыми потрясениями.

Кровавая трагедия, разыгравшаяся, на Екатерининском канале, не была случайностью и ни для кого не была неожиданной. После всего происшедшего в течение последнего десятилетия она явилась совершенно неизбежной, и в этом ее глубокий смысл, который обязан понять человек, поставленный судьбою во главе правительственной власти. Объяснить подобные факты злоумышлением отдельных личностей или хотя бы шайки может только человек, совершенно неспособный анализировать жизнь народов. В течение целых 10 лет мы видим, как у нас, несмотря на самые строгие преследования, несмотря на то, что правительство покойного императора жертвовало всем — свободой, интересами. всех классов, интересами промышленности и даже собственным достоинством, безусловно всем жертвовало для подавления революционного движения, оно все-таки упорно разрасталось, привлекая к себе лучшие элементы страны, "самых энергичных и самоотверженных людей России, и вот уже три года вступило в отчаянную партизанскую войну с правительством.

…Это процесс народного организма, и виселицы, воздвигаемые для наиболее энергичных выразителей этого процесса, так же бессильны спасти отживающий порядок, как крестная смерть спасителя не спасла развратившийся античный мир от торжества реформирующего христианства.

…Революционеров создают обстоятельства, всеобщее неудовольствие народа, стремление России к новым общественным формам. Весь народ истребить нельзя, нельзя и уничтожить его недовольство посредством репрессий: неудовольствие, напротив, растет от этого.

…Окидывая беспристрастным взглядом пережитое нами тяжелое десятилетие, можно безошибочно предсказать дальнейший ход, если только политика правительства не изменится. Движение должно расти, увеличиваться, факты террористического характера повторяться все более обостренно; революционная организация будет выдвигать на место истребляемых групп все более и более совершенные, крепкие формы. Общее количество недовольных между тем будет увеличиваться: доверие к правительству в народе должно все более падать, мысль о революции, о ее возможности и неизбежности все прочнее будет развиваться в России. Страшный взрыв, кровавая перетасовка, судорожное революционное потрясение всей. России завершит этот процесс разрушения старого порядка.

Чем вызывается, обусловливается эта страшная перспектива? Да, Ваше величество, страшная и печальная… Мы лучше, чем кто-либо другой, понимаем, как печальна гибель стольких талантов, такой энергии на деле разрушения, в кровавых схватках, и в то время, когда эти силы при других условиях могли бы быть потрачены непосредственно на созидательную работу: на развитие народа, его ума, благосостояния, его гражданского общежития. Отчего же происходит эта печальная необходимость кровавой борьбы?

Оттого, Ваше величество, что у нас теперь настоящего правительства в истинном его смысле не существует. Правительство по самому своему принципу должно только выражать народные стремления, только осуществлять народную волю. Между тем у нас, извините за выражение, правительство выродилось в чистую камарилью и заслуживает названия узурпаторской шайки гораздо более, чем Исполнительный комитет.

Каковы бы ни были намерения государя, но действия правительства не имеют ничего общего с народной пользой и стремлением. Императорское правительство подчинило народ крепостному праву, отдало массы, во власть дворянству: в настоящее время оно открыто создает самый вредный класс спекулянтов и барышников. Все реформы его приводят лишь к тому, что народ впадает все в большее рабство, все более эксплоатируется. Оно довело Россию до того, что в настоящее время народные массы находятся в состоянии полной нищеты и разорения, не свободны от самого обидного надзора у своего домашнего очага, не властны даже в своих мирских, общественных делах. Покровительством закона и правительства пользуется только хищник-эксплоататор, самые возмутительные грабежи остаются без наказания. Но зато какая страшная судьба ждет человека, искренне помышляющего об общей пользе. Вы знаете хорошо, Ваше величество, что не одних социалистов ссылают и преследуют. Что же такое правительство, охраняющее подобный "порядок"? Нужели это не шайка, неужели это не проявление полной узурпации?

…Из такого положения может быть только два выхода: или революция, совершенно неизбежная, которую нельзя предотвратить никакими казнями, или добровольное обращение верховной власти к народу. В интересах родной страны, во избежание тех страшных бедствий, которые всегда сопровождают революцию, Исполнительный комитет обращается к Вашему величеству с советом избрать второй путь. Верьте, как только верховная власть перестанет быть произвольной, как только она твердо решится осуществлять лишь требования народного сознания и совести, вы можете смело прогнать позорящих правительство шпионов, отослать конвойных в казармы и сжечь развращающие народ виселицы. Исполнительный комитет сам прекратит свою деятельность, и организованные около него силы разойдутся для того, чтобы посвятить себя культурной работе на благо родного народа. Мирная, идейная борьба сменит насилие, которое противно нам более, чем вашим слугам, и которое практикуется нами только из печальной необходимости.

…Мы не ставим Вам условий. Пусть не шокирует Вас предложение. Условия, которые необходимы для того, чтобы революционное движение заменилось мирной работой, созданы не нами, а историей. Мы не ставим, а только напоминаем их.

Этих условий, по нашему мнению, два:

1) общая амнистия по всем политическим преступлениям прошлого времени, так как это были не преступления, но исполнение гражданского долга;

2) созыв представителей от всего русского народа для пересмотра существующих форм государственной и общественной жизни и переделки их сообразно с народными желаниями.

Считаем необходимым напомнить, однако, что легализация верховной власти народным представительством может быть достигнута лишь тогда, если выборы будут произведены совершенно свободно. Поэтому выборы должны быть произведены при следующей обстановке:

1) депутаты посылаются от всех классов и сословий безразлично и пропорционально числу жителей;

2) никаких ограничений ни для избирателей, ни для депутатов не должно быть;

3) избирательная агитация и самые выборы должны быть произведены совершенно свободно, а потому правительство должно в виде временной меры впредь до решения Народного Собрания допустить:

а) полную свободу печати,

б) полную свободу слова,

в) полную свободу избирательных программ.

Вот единственное средство к возвращению России на путь правильного и мирного развития. Заявляем торжественно перед лицом родной страны и всего мира, что наша партия с своей стороны безусловно подчинится решению Народного Собрания, избранного при соблюдении вышеизложенных условий, и не позволит себе впредь никакого насильственного противодействия правительству, санкционированному Народным Собранием.

…Мы же затем можем только просить судьбу, чтобы Ваш разум и совесть подсказали Вам решение, единственно сообразное с благом России, с Вашим собственным достоинством и обязанностями перед родной страной".

I

Александр Михайлов, член Исполнительного комитета "Народной воли", агент третьей степени, был арестован двадцать восьмого ноября 1880 года. Арестован нелепо, по дикой случайности, как он думал вначале, оказавшись в Петропавловской крепости, в каземате Трубецкого бастиона. Он, конспиратор, "главный охранитель" партии, неустанно требовавший от всех членов организации соблюдения строжайших правил подполья, сам нанимавший конспиративные квартиры, был схвачен в фотографии, куда пришел за снимками, заказанными накануне. Почему его там ждали полицейские?

"Только случайность, — думал он в первый день ареста, меряя каземат быстрыми шагами — пять шагов в угол по диагонали, пять обратно, — не мог я привести в фотографию шпиков. Может быть, они ждали кого-нибудь другого? Случайность?.."

Первые дни его не вызывали на допросы. Михайлов напряженно, неотвязно думал об одном. Нет, не случайность… Его арест в ряду других провалов. К осени 1880 года за решеткой уже оказались Александр Квятковский, Андрей Пресняков, Софья Иванова, Николай Бух, Яков Тихонов, Степан Ширяев.

Да, "Народной воле" было известно: аресты 1879 года и в начале 1880-го — результат предательства Григория Гольденберга. И были приняты все меры, чтобы на пути этого предательства поставить заслон: сменили конспиративные квартиры, паспорта почти всем членам Исполнительного комитета и активным деятелям партии.

В начале нового, 1881 года организацию ждали следующие страшные удары: двадцать девятого января арестован Николай Васильевич Клеточников, их агент в недрах Третьего отделения, куда он был устроен письмоводителем: от него организация получала ценнейшие тайные сведения о готовящихся акциях полиции.

Михайлов не находил себе места: провал Николая Клеточникова! А ведь это он способствовал внедрению агента партии в тайные тайных противника — в логово сыска, он познакомился с Клеточниковым, проверил его в деле, убедился в выдержке, хладнокровии и железной воле этого человека. Михайлов представил лицо товарища: высокий лоб, впалые щеки, под очками в тонкой оправе спокойные серые глаза, способные выдержать любой "оловянный" взгляд.

Двадцать седьмого февраля вместе с Михаилом Тригони был арестован Андрей Желябов, и, получив это ошеломляющее известие, Александр Михайлов сказал себе: "Новое предательство".

А если предательство, то кто? В каземате Трубецкого бастиона ответа на этот вопрос не было.

Теперь нависла угроза — Александр Михайлов понимал это — над главным делом партии: может не состояться покушение на Александра Второго, намеченное на март (если самодержец возобновит выезды на развод войск), не будет приведен в исполнение смертный приговор, вынесенный "Народной волей" главному виновнику всех бедствий России и ее народов. Партия обезглавлена.

И нависла угроза над человеком, спасти которого от ареста Михайлов считал своим долгом и прямой обязанностью.

"А может быть, — думал он, меряя шагами свою каменную клетку, — Кибальчич уже в безопасности? Товарищи успели придать этому решению форму приказа Исполнительного комитета?"

Неизвестность, проклятая неизвестность!

Но грянуло первое марта — ликование в казематах Петропавловской крепости, где томились народовольцы: свершилось!..

"Арестован только Рысаков, метальщик, — думал Александр Михайлов. — Остальным участникам покушения удалось скрыться. И уж теперь Николай уедет наверняка!"

Восемнадцатого марта Михайлова вызвали на допрос. После первого марта это был первый допрос. Никто из арестованных народовольцев не знал, что происходит в Петербурге. Были отменены прогулки, свидания. И допросы, до того регулярные, тоже.

Следователь, высокий старик, не отрываясь от бумаг на столе, которые методически перелистывал, сказал:

— Прошу садиться. — Михайлов сел на табурет под окном, забранным в решетку. — Вы, господин Михайлов, конечно, знаете о злодейском преступлении первого марта. — Следователь не поднимал взгляда от бумаг. — И об аресте Рысакова. Сообщаю вам… — Следователь помедлил. У Александра Михайлова потемнело в глазах. — Еще арестованы ваши сообщники… Тимофей Михайлов… Не родственник он вам? Впрочем, знаю, не родственник. Вы братья по духу, не так ли? — Александр Михайлов молчал. — Арестована некая Геся Гельфман, а человек, с которым она жила в динамитной квартире, покончил с собой… — Александр что есть силы сжал руками края табурета. — Далее. — Следователь все шуршал бумагами. — Арестована небезызвестная Софья Перовская. В вашей стае крупная птица, верно? И последнее, господин Михайлов. Не далее как вчера арестован главный ваш изобретатель, изготовитель адских бомб Николай Иванов Кибальчич, сын священника, как это ни прискорбно. Не предложить ливам, господин Михайлов, стакан воды? — Следователь не мигая смотрел "а него.

— Нет, благодарю. — Михайлов не отвел взгляда.

— Вы с Кибальчичем учились в Новгород-Северской гимназии. Только он, как я понял, на два или три класса был выше вас, не так ли? — Михайлов молчал. — Вы наверняка были знакомы еще по гимназии. Несколько вопросов, господин Михайлов.

— На любые вопросы отвечать не желаю.

— Воля ваша. — Голос следователя звучал ровно и спокойно, в его руках опять шуршали бумаги. — Заговорите! Здесь это, за редчайшим исключением, случается со всеми. Времени у нас, Александр Дмитриевич, предостаточно. Уведите арестованного.

…Он лежал в своем каземате на железной койке поверх серого солдатского одеяла. Сводчатый, и тоже серый, потолок.

"Я виноват перед тобой, Коля. Все мы виноваты. Не уберегли".

Александр Михайлов действительно познакомился с Кибальчичем в Новгороде-Северском, в гимназии, в которую Николай перевелся из Черниговской духовной семинарии после второго курса, поступив сразу в шестой класс. Саша Михайлов был в ту пору в четвертом классе, и их юношеская дружба продолжалась три года.

Потом они встретились в Петербурге, уже революционерами, членами партии "Народная воля".

Но то время! То прекрасное время, когда детство перешагнуло в юность и вся жизнь, казавшаяся бесконечной, была впереди. Уже здесь, в Петербурге, разница в возрасте не ощущалась. Но тогда, в Новгороде-Северском, он был старшим другом, примером. И не только он, Саша Михайлов, а все, знавшие Кибальчича, понимали: рядом с ними живет необыкновенный, даже во многом непонятный, таинственный человек; "химик" — такое у него было прозвище, и наверняка в науке он прославит заштатный, тихий Новгород-Северский. Таким было общее мнение.

Нелепость! Абсурд… Они казнят его. Оборвется на двадцать восьмом году жизнь, которая принадлежит человечеству… Кому объяснить, доказать? Кто знает все о Николае Кибальчиче? Может быть, до конца и знает и понимает он, один он. Для властей Кибальчич всего лишь террорист, убийца царя. Что же делать?..

Он рывком поднялся с кровати. Пять шагов в один угол по диагонали, пять — обратно. В его каменной клетке было сыро и прохладно, но Александр Михайлов ощущал только жар, непонятный сухой жар во всем теле. Бессилие и тоска терзали его.

На встрече нового, 1880 года, прежде чем Николаем на всю ночь завладел Морозов (они, уединившись на кухне, о чем-то спорили), Михайлов и Кибальчич вспоминали детство и юность.

— Ты знаешь, — оказал Кибальчич, осторожно зажигая свечи на елке, — сейчас, мысленно возвращаясь в ту жизнь, в Короп, в Новгород-Северский, я все больше понимаю: было три человека, оказавших на меня огромное влияние. Сейчас признаю — как ни жестоко это звучит — больше родителей. Это мой крестный и два деда по материнской линии, Иваницкие: Маркел Петрович и Максим Петрович.

— Ну, дедов я помню! — живо откликнулся Михайлов. — Как же! Ведь они сколько раз навещали тебя в гимназии! А вот твой крестный… Ты не рассказывал про него…

— Разве?

Александр Михайлов ярко, живо увидел лицо друга в тот момент, когда он удивленно воскликнул: "Разве?" — черты смягчились, повлажнели глаза, слабый румянец выступил на щеках.

II

…Иван Иванович Зеньков, крестный Коли Кибальчича, был личностью во всех отношениях примечательной. В селе Ксендзовка, где был его приход, почитался не только духовным отцом селян, но и судьей мирским: шли к нему и за советом, и с обидой, и чтоб ссору между соседями погасил, рассудил по чести, кто прав, кто виноват, и как скажет отец Иван, так тому и быть.

Справедлив был: бедноту крестил, венчал и хоронил даром, за что окрестные священники люто ненавидели Ивана Зенькова — пример какой подает! Но ненависть при себе держали — не поспоришь с отцом Иваном: дерзок, насмешлив, ум острый, стремительный, высмеет на всю округу и так с зеньковским прозвищем до гроба проходишь. Борьба с ним одна — доносы анонимные писали епископу черниговскому, первосвященному Сера-пиону: богохулен, мол, службы не по календарю справляет, а в великий пост скоромное ест. Мало чего можно в доносе написать!

Да и помещики окрестные по соседним селам таили злобу на Ивана Ивановича Зенькова: выезд у него был, считай, лучший по уезду — два рысака чистой ор-ловской породы, каждый мускул играет, шеи лебедями тянут, огненным глазом косят, сбруя серебром отделана, коляска на мягких рессорах с кожаным верхом, который и поднять можно, и опустить. Коляску-то эту отец Иван из Москвы выписывал. А кучер! Был во дворе Зеньковых единственный работник, Епифан, мужик огромных размеров, с лицом свирепым, разбойным, заросшим сивой бородой. Вот Епифана и наряжал Зеньков кучером, если куда ехать намеревался. Да как наряжал! Кафтан из красной парчи, соболем отороченный, сапоги хромовые с блеском ослепительным, шапка мохнатая на самые дикие глаза. Свистнет, гаркнет Епифан на козлах, кнутом с костяной ручкой щелкнет — и летят залетные по проселочному шляху, вытянувшись в струнку, солнце в серебре на сбруе играет, колясочка мягко на ухабах качается. Промчится такой выезд мимо усадьбы захудалого мелкопоместного помещика — живот от зависти сводит, вслед плюется. Зависть. Ох, черпая людская зависть! Плохие она советы дает. И помещики на отца Ивана доносами пробавлялись — губернатору черниговскому, епископу Серапиону тож: "Откуда, милостивые государи, у священника сельского прихода капиталы, чтобы такой выезд иметь? Нечистое дело".

А хозяином был Иван Иванович Зеньков, можно сказать, лютым — вот откуда капиталы. Спички дома по счету выдавал: вот тебе, жена, две утром — плиту растопить, вот тебе три к вечеру — и на свечи, и опять же плиту растопить. Хозяйство сам вел и до работы был горяч, куда мужик иной годится! Вот, к примеру, по весне клин свой вспахать выехали в поле — отец Иван волосы под шапку, рясу долой и за плугом шагает аршинными шажищами, не остановишь. На что Епифан двужильный, силой судьба не обидела — корову на плечо подымал, — а не мог с хозяином тягаться.

Лишь в страду, на косовицу и жнива, Иван Зеньков нанимал пришлых косарей. Кормил людей до отвала, за свой стол сажал, платил хорошо, не скупился, но и работу спрашивал такую, что промеж собой шептались мужики: "Три шкуры дерет".

Главный же доход в хозяйстве Зенькова давала пасека, две сотни колод. Ведал пасекой старик, с виду неприметный: сивенький, сгорбленный, глазки блеклые, будто мутной водой налитые, и звали его в Ксендзовке за глаза почему-то "каторжником". Зато пчелок очень даже понимал старикашка: каждый год от продажи меда по нескольку сотенных отвозил Зеньков в Киевский банк.

С семьей крут был отец Иван: жену и детей в строгости держал. Обида была на супругу, на молчаливую, забитую Ксению Петровну: дочек все рожала. Три дочери — старшая в Чернигове, в епархиальном училище, средняя, Маша, у Кибальчичей на домашнем воспитании, младшей, Катеньке, всего три года. Дочери… А кто же род зеньковский продлит? Кому фамилию передать?

Наверное, потому он и был так привязан к крестнику своему, к Коле Кибальчичу.

Коля тоже любил крестного, даже иногда с замиранием сердца и ужасом признавался, что любит его больше родного отца. Весь он, крестный — огромный, с сильными крестьянскими руками, постоянным запахом крепкого табака, с громовым голосом, грузным шагом (казалось, половицы гнутся), в шелковой шуршащей рясе, — был для Коли воплощением радости, веселья, силы. И потому каждый приезд в Короп отца Ивана был для Коли радостью неописуемой. Ну а поездки в Ксендзовку — праздник для обоих.

После первой в жизни Коли жестокой драки с закоропскими ребятами крестный сам приехал за Колей и всю дорогу до своего дома в восемнадцать верст рассказывал крестнику всякие смешные истории и про драку не спрашивал.

Коля слушал Ивана Ивановича, хохотал, смотрел в широкую спину Епифана, который величественно возвышался на козлах, смотрел на степь, беспредельно раскинувшуюся кругом, на коршуна, плавными кругами ходившего в жарком белесом небе, и все-таки, даже вопреки его воле, мысли возвращались к драке на околице Закоропья: Коля не мог постигнуть ее причины, ее бессмысленной — как казалось ему — жестокости. Это не давало покоя, мучило и терзало всю дорогу до Ксендзовки.

Лишь по приезде, в суете и радости встречи, тревожные мысли отступили. Все были рады его приезду: и сам Иван Иванович прежде всего, и молчаливая попадья Ксения Петровна, с лицом печальным и суровым, и маленькая Катя Зенькова; она, сидя на своем высоком стуле, не спускала глаз с Коли, даже плохо ела, получила несколько замечаний и вдруг сказала:

— Ты красивый!

— Спать будешь на сеновале, — сказал Иван Иванович, — лучше, чем на пуховиках-то. Привыкай к крестьянской жизни. Здоровее она любой барской. А на зорьке рыбу пойдем удить.

Дом Зеньковых, деревянный, добротный, под железной крышей, стоял на холме рядом с церковью, из окон была видна широкая зеленая долина, и плавными кольцами поблескивал Сейм, река степенная, неторопливая, изобиловавшая рыбой.

Широкий прорез сеновала тоже смотрелся на запад. Засыпая под жарким тулупом, Коля видел Сейм, неясную даль, наполненную ночной мглой, небо с редкими июньскими звездами. И Коля узнал свою звезду, которую отковал — правда, во сне — в кузне Ивана Тарасовича Зацуло, слева от луны, ближе к земле. Она слабо, призывно мерцала: то вспыхнет, то погаснет.

— Дядя Иван, — прошептал Коля, — вон видите звезду возле луны? Это моя.

С подушки поднялась лохматая голова крестного.

— Где? Не вижу что-то.

— Да вон, у луны, чуть пониже.

— Нет там никакой звезды, Коля. Будет фантазировать. Нам вставать чуть свет. Спи.

"Есть! Она есть!" — думал Коля, засыпая.

Его подняли чуть свет, и просыпаться ужасно не хотелось. Открыв глаза, он увидел, что долина внизу наполнена плотным розовым туманом, похожим на густые сливки, и за ним не видно Сейма. Еще прохладно, знобко. Пастухи звонко перекликаются по Ксендзовке; где-то отчетливо щелкнул кнут пастуха, слышалось мычание коров, и пахло дымом, садами, утренней первозданной свежестью.

Наскоро попили чай с теплыми ватрушками из горячего самовара — и скорее на Сейм!

Какая же это была необыкновенная ловля! Клев шел непрерывный, и скоро ведро было полно лещей и серебристой плотвы, а Епифан поймал одну стерлядь, похожую на обструганный сук дуба.

Солнце все выше взбиралось в небо, туман растаял, широко распахнулись дали, и казались они зелено-голубыми. Становилось жарко. Клев постепенно прекратился.

Решено было варить уху. Коля помогал Епифану, таскал хворост, разжигал костер (отец Иван для этого дал три спички), попробовал чистить рыбу, но ничего не получилось, только исколол руки об иглистые плавники. Епифан показывал Коле, как надо соскабливать чешую, вынимать желчь из-под жабер, вспарывать рыбьи животы. Отличался Епифан редкостной молчаливостью: если в день скажет несколько слов, то еще хорошо, зато любая работа спорилась в его руках.

От крестного Коля услышал историю этого богатыря.

Несколько лет назад был Епифан крепостным мест-ного помещика Захолоцкого. И полюбил Епифан девушку, тоже крепостную, Ганю, черноокую, красоты неописуемой. Уже и свадьба была близко, но тут увидел однажды помещик Захолоцкий Ганю — от колодца с двумя полными ведрами шла она ему навстречу. И приказал своим людям привести ее в опочивальню. Коля только догадывался, что толстобрюхий Захолоцкий хотел поступить с Ганей мерзко, отвратительно, не по-божески… А когда Ганю, безвольную, простоволосую, со смутным лицом, вели к помещику два сытых холопа с нахальными ухмыляющимися рожами, взяв ее смуглые руки в свои поганые лапы, налетел на них Епифан с колом в руках, разбросал в стороны, одному голову проломил и бросился, не помня себя, в барскую усадьбу, чтобы убить, разорвать на куски ненавистного пана. (И, вспоминая эту историю, будто услыхал Коля крик закоропских ребят: "Бей панов!")

В усадьбе накинулись на него человек двадцать верных панских слуг, бился Епифан с ними долго и, наверное, половину покалечил, а толстый помещик Захолоцкий спрятался в погребе, сидел там, дрожа от страха и обливаясь потом, сидел, пока окровавленного, истерзанного Епифана не связали по рукам и ногам. "Запороть насмерть!" — приказал Захолоцкий своим холопам. И пороли Епифана весь день за сараями, вымочив лозовые ветки в соленой воде.

Ни одного стона не услыхали холуи панские от Епифана, уже казалось им — мертвеца секут. "Готов", — сказал один из них.

Отволокли палачи кровавое тело за огороды и бросили там в густом бурьяне. "Сдохнет, — сказал помещик Захолоцкий, — туда ему и дорога, псу бешеному. Оживет — в солдаты отдам".

А над Ганей надругался пан Захолоцкий и продал ее другому помещику, далеко, в Киевскую губернию, с глаз долой.

Епифан же очнулся ночью от густой росы, хотел на бок повернуться, посмотреть, где он, — не смог. Пополз, вонзая пальцы в землю. Полз, полз, сдерживая стоны, и попал на пшеничное поле отца Ивана. Здесь и нашел его священник. Позвал Иван Иванович Зеньков свою супругу Ксению Петровну, вдвоем доволокли Епифана до дому, в горнице положили на живот — не человек перед ними, кусок кровавого мяса. "Лечить будем", — сказал отец Иван жене, а сам пошел к помещику Захолоцкому. Судом пригрозил Зеньков Епифанову мучителю. "До губернатора, — сказал, — дойду, до Петербурга". Испугался Захолоцкий, с лица спал. "Ладно, отец Иван, — через силу выдавил. — Забирай его себе. — Усмехнулся. — Дарю. Только дела не подымай". Отлежался Епифан, победило богатырское здоровье. И навсегда остался во дворе Ивана Ивановича Зенькова, только поседели волосы, черные как смоль, потухли глаза и молчаливым стал…

Наблюдая, как ловко варит Епифан уху, чистит картошку, лук режет, пшено в варево сыплет, вспоминал Коля Кибальчич историю этого человека, и теперь совсем по-иному воспринималась она, странным образом связывалась с дракой на окраине Закоропья.

За ухой сказал Иван Иванович:

— Вот что, хлопец. Через неделю травы подойдут, косовица. Будешь с нами работать. Пока ворошить сено научишься. А там, глядишь, и косу возьмешь, хлопец ты сильный. Вот Епифан и покажет. Правильно говорю? — Отец Иван повернулся к своему работнику.

— Это можно, — уронил Епифан и замолчал.

В то лето Коля Кибальчич прожил в Ксендзовке три месяца, до первых затяжных осенних дождей. Нет, тогда не сумел семилетний мальчик управиться с косой — тяжело. Но впереди было еще лето и еще… Правда, уже у деда Маркела Петровича. Все крестьянские работы постепенно познал Коля, познал и их сладость, и соленый пот, и удовлетворение от того, что видишь: каравай теплого хлеба на столе добыт твоими руками.

Крестный же, Иван Иванович Зеньков, своим примером внушил мальчику на всю жизнь: лень — враг человеческий, лучшее она в тебе сгубить может, искру божию потушит, трудом же всего достигнешь, труд — всему истинному на земле нашей основа. Только трудись не покладая рук, не разгибая спины, чтобы пот застилал глаза. И — победишь!

III

…Александр Михайлов, глядя в серый потолок своего каземата, перебирал всех товарищей по партии. Нет, никто из арестованных народовольцев не мог стать предателем!

А трагедия с Григорием Гольденбергом…

Да, это именно трагедия. Постепенно через Клеточникова Исполнительный комитет "Народной воли" узнал ее подробности.

Григорий Гольденберг был арестован на вокзале Елизаветграда 14 ноября 1879 года с полутора пудами динамита в чемодане — готовилось третье покушение на Александра Второго.

Арестованного привезли в Одессу, сопровождали его лично одесский генерал-губернатор Тотлебен, его помощник Панютин, а также прокурор Добржинский. Да, тот самый Александр Федорович Добржинский, который после удачной "работы" с Гольденбергом был переведена Петербург, и его карьера круто пошла вверх.

В камеру к Гольденбергу, когда он уже, по мнению Добржинского, был "психологически готов", подсадили "наседку" — провокатора Курицына (и специально фамилию не придумаешь). Экспрессивный, доверчивый, подогретый беспрерывными ночными "дружескими" допросами-беседами, Григорий Гольденберг рассказал Курицыну все. Все, что знал: назвал фамилии многих своих товарищей, поведал о планах готовящегося покушения на Александра Второго.

Гольденберг был экстренно перевезен в Петербургу с ним следовал Александр Федорович Добржинский. Беседы, почти в интимной обстановке, за чаем с лимоном, продолжались, правда, в Петропавловской крепости. Григорию Гольденбергу было сделано предложение:

— Возьмите на себя, Григорий Давыдович, гуманную миссию, — сказал Добржинский, — примирите власть с вашей партией. Уверен, если государь и правительство узнают истинный характер "Народной воли", ее цели и если появится возможность прямого контакта с руководителями организации, откроется путь для переговоров, в конце концов, возможен компромисс! Подумайте, какое решение трагической проблемы: народовольцы отказываются от борьбы против самодержавной власти, власть прекращает преследовать революционеров, идет на определенные демократические уступки, объявлена амнистия всем политическим заключенным, и вы, Григорий Давыдович, инициатор этого поворота в отечественной истории.

Гольденберг поверил. И стал давать откровенные показания: фамилии и адреса товарищей, планы партии, адреса квартир, где находились типография и динамитная мастерская. Он назвал около ста пятидесяти человек активных деятелей партии. Среди них было названо имя Николая Кибальчича, обрисована его роль как "динамитчика" в подготовке покушений на царя…

Драматически звучит заявление Гольденберга в конце показаний — он его сделал, когда по его доносам уже шли аресты: "Я твердо уверен, что правительство оценит мои добрые пожелания, отнесется спокойно к тем, которые были моими сообщниками, и примет против них более целесообразные меры, чем смертные казни".

Узнав от Николая Клеточникова о предательстве Гольденберга — эти сведения письмоводитель Третьего отделения передал Александру Михайлову, — партия нашла возможность через того же Клеточникова раскрыть глаза Григорию Гольденбергу на его истинную роль в "примирении" с правительством.

На очередном допросе, который велся уже без всяких церемоний и чаепитий, потрясенный Гольденберг сказал:

— Помните, если хоть один волос упадет с головы моих товарищей, я себе этого не прощу!

— Уж не знаю насчет волос, — усмехнулся Александр Федорович Добржинский, — ну а что голов много полетит, так это верно.

Пятнадцатого июля 1880 года Григорий Гольденберг, окончательно поняв суть своей "гуманной миссии" в примирении народовольцев с правительством, повесился в каземате Екатерининской куртины Петропавловской крепости.

А с двадцать пятого по тридцатое октября 1880 года в военно-окружном суде Петербурга разбиралось "дело 16-и террористов". На скамье подсудимых были те, кого арестовали по доносу Гольденберга. Пятеро из них были приговорены к смертной казни через повешение. Казнили двоих: Квятковского и Преснякова. Трое "монаршей милостью" получили бессрочное заточение. Среди них — Иван Окладский.

…Нет, не мог Александр Михайлов допустить мысль о том, что вторым предателем, и уже хладнокровным и убежденным, в рядах "Народной воли" станет Окладский. Народовольцам было известно его последнее слово, брошенное в лицо судьям:

— Я не прошу и не нуждаюсь в смягчении своей участи, напротив, если суд смягчит свой приговор относительно меня, я приму это за оскорбление!

Однако, получив жизнь из рук царя, Иван Оклад-ский "прозрел" и очень скоро отблагодарил венценосца "откровенными и чистосердечными признаниями". Забегая вперед, стоит сказать, что этот человек прожил долго, став осведомителем-профессионалом, и в тайной полиции был известен как агент Петровский. На его совести десятки, а может быть, сотни выданных властям революционеров в Петербурге, в Москве, на Кавказе. За верную службу Окладскому-Петровскому было высочайше пожаловано потомственное почетное гражданство, по старости ему назначили пенсию, достигшую в предреволюционные годы ста пятидесяти рублей в месяц. Увы, история подтверждает: власти предержащие доносчиков, провокаторов, осведомителей, людей этой, может быть, самой мерзкой и подлой профессии на земле оплачивают щедро. Но "злой гений" "Народной воли", как писали газеты, не ушел от возмездия: уже после Октябрьской революции, в 1925 году, Окладский предстал перед народным судом и понес заслуженную кару.

…А тогда, терзаясь в своем одиночном заключении вопросом: "Кто предатель?" — не мог Александр Михайлов и на мгновение подумать, что это Иван Окладский.

А между тем и сам он был арестован по доносу Окладского. И Клеточников, и Тригони, и Желябов. И те, об аресте которых Александр Михайлов еще не знал: Фриденсон, Баранников, Колодкевич, Златопольский, Тетерка…

…"Народная воля" была сокрушена четырьмя предательствами: Гольденберга, Окладского, Рысакова и Меркулова — "чистосердечные" признания последнего — оних начал давать девятого апреля 1881 года — особой роли в разгроме партии не сыграли. Однако один из участников покушения первого марта на его совести: по доносу Меркулова был арестован Иван Емельянов — четвертый метальщик снарядов.

Но не затемнят эти предатели истинный лик "Народной воли" — героический, мученический, прекрасный… Наоборот, тот факт, что почти с самого возникновения партия находилась под дамокловым мечом расправы, позволяет нам как бы в ярком луче прожектора увидеть этих людей — революционеров семидесятых-восьмидесятых годов прошлого века, народовольцев, узкий круг единомышленников, которые, несмотря на свои роковые заблуждения, потрясли основы русского самодержавия и во многом предопределили дальнейший ход истории нашего отечества. Эти люди знали, на что идут, само собой подразумевалось, что в начатой борьбе смерть на виселице неизбежна. Они были готовы к смерти, и когда она настигала кого-то из них, встречали ее хладнокровно. Ярчайший пример такого отношения к почти неминуемой развязке — политическое завещание Игнатия Гриневецкого, прямого убийцы царя первого марта 1881 года. Это его метательным снарядом был смертельно ранен венценосец. После того как неудачно брошенный Николаем Рысаковым снаряд лишь повредил царскую карету, император вышел из нее, чтобы узнать, что произошло. Вот тогда и подошел к нему почти вплотную Игнатий Гриневицкий и бросил снаряд между собой и Александром Вторым. Он шел на верную смерть. В ночь на первое марта Гриневицкий писал:

"Александр Второй должен умереть. Дни его сочтены. Мне или другому кому придется нанести страшный последний удар, который гулко раздастся по всей России и эхом откликнется в отдаленных уголках ее, это покажет недалекое будущее.

Он умрет, а вместе с ним умрем и мы, его враги, его убийцы. Это необходимо для дела свободы, так как тем самым значительно пошатнется то, что хитрые люди зовут правлением монархичеческим, неограниченным, а мы — деспотизмом.

Что будет дальше? Много ли еще жертв потребует наша несчастная, но дорогая родина от своих сынов для своего освобождения?.. Впереди много еще дорогих жертв унесет борьба, еще больше — последняя смертельная схватка с деспотизмом, которая, я убежден в том, не особенно далека и которая зальет кровью поля и нивы нашей родины, так как — увы! — история показывает, что роскошное дерево свободы требует человеческих жертв.

Мне не придется участвовать в последней борьбе. Судьба обрекла меня на раннюю гибель, и я не увижу победы, не буду жить ни одного дня, ни одного часа в светлое время торжества, но считаю, что своею смертью сделаю все, что должен был сделать…"

В дворцовом госпитале Конюшенского ведомства, куда был привезен Игнатий Гриневицкий с одиннадцатью ранами, он перед смертью только на мгновение пришел в сознание, чтобы на вопрос следователя, дежурившего в палате: "Твое имя?" — ответить: "Не знаю…"

Но никогда в кругу народовольцев не заходили разговоры о возможной, порой неминуемой гибели. Их жизнь принадлежит народу. Если потребуется, они отдадут ее в борьбе за его счастье и свободу. Это считалось естественным. Они игнорировали смерть и любили жизнь. Умели они веселиться, когда выпадал хотя бы час для отдыха и можно было собраться вместе. Но они были аскетами: большинство сознательно отказалось от личной жизни. Борьба требовала полной отдачи сил, и, кроме того, семья — это ответственность за близких, а арест, суд и смерть в любой момент могли разрушить семью и сделать жену или мужа, детей несчастными. Они все без исключения, как это ни было горько и больно, порвали с родителями, ушли из родных гнезд, жили на нелегальном положении. Народовольцы презирали материальные блага, их быт был спартанским — минимум средств из партийной кассы расходовался на еду, одежду, жилье. Развлечения исключались.

Краткая, как вспышка молнии, эпоха "Народной воли" создала новый социальный тип русского молодого революционера, доселе неведомого, оклеветанного официальной журналистикой, не сразу и не всегда верно понятого отечественной литературой, даже ее корифеями. Однако в новом поколении, особенно в студенчестве и рабочей среде, народовольцы сразу стали героями, идеалом людей, преданных родине, стали магнитом, притягивающим к себе все лучшее в молодой России.

И это красноречиво свидетельствовало о потенциальных силах русского общества конца девятнадцатого века, было залогом грядущего обновления, предвестником неминуемого краха экономической и духовной рутины, в которую погрузил страну вековой деспотизм Романовых. Молодое поколение, состояние молодых умов — барометр здоровья или недугов государства. Молодости физиологически свойственно бунтарство, стремление к справедливости, ненависть ко лжи и фарисейству, неприятие насилия и подавления свободы человеческой личности в любых формах. Если молодое поколение утрачивает эти драгоценные свойства, если его энергия обращена на что-то другое, государство, взрастившее такую молодежь, не имеет будущего, оно обречено.

На рубеже нового, двадцатого века Россия получила молодое поколение, внушавшее великую надежду. Квинтэссенцией этого поколения, его вершиной и вулканом были партия "Народная воля" и тысячи и тысячи юношей и девушек, сочувствующих народовольцам и разделяющих их взгляды и цели.

…В своей революционной деятельности, в своей повседневной — первой — жизни, как член партии "Народная воля" по поведению и действию, Николай Кибальчич был точным представителем этой блистательной плеяды.

IV

…После незабываемого лета у крестного Зенькова Коля Кибальчич — ему пошел восьмой год — оказался в селе Конятине, что в шести верстах от Коропа, где был приход его любимого деда Маркела Петровича Иваницкого.

Горе пришло в семью Кибальчичей: заболела туберкулезом жена Ивана Иосифовича, мать пятерых детей, и на семейном совете решено было сыновей и дочерей расселить по родственникам.

Колю к Маркелу Петровичу отец привез поздно вечером, и по пути мальчика сморил сладкий сон.

…Проснулся и сразу не мог понять, что с ним: низкий потолок, маленькое окно, и по стеклу ползают осы.

Он повернулся на бок и в скрытую дверь увидел: в другой комнате за столом хлопочет попадья Настасья Осиповна, а на стульях уже сидят, дожидаясь завтрака, поповы дети: Микола, младшие двойнятки Фенечка и Анюта, а наймычка Горпина по тарелкам налистники с творогом раскладывает. Маркел Петрович подошел к нему, разглаживая бороду, потрепал рукой жаркую сосна щеку.

— Вставай скорее, мой рожицу и завтракать. У нас, Коля, поживешь, пока маменька поправится.

На миг сжалось сердце: "Мама больная, а вдруг умрет?"

И остался Коля в Конятине у Иваницких. Прожил здесь два года — до поступления в Новгород-Северское духовное училище, только иногда приезжал домой в Короп на месяц-два, когда матери становилось лучше или когда она уезжала лечиться в Крым.

Маркел Иваницкий был самым бедным священником среди окрестных служителей церкви. Жил он в казенной хате, крытой соломой, и отличалась она от крестьянских лишь тем, что была побольше, а внутри раз-112 делена перегородками на четыре комнаты: кухню, спальню, маленькое зальце и кабинет Маркела Петровича. И быт крестьянский, без церемоний: перед едой утром никаких целований руки и молитвы не требуется, перекрестись на иконы да за стол. А какие веселые завтраки, обеды, ужины! Не надо сидеть букой и молчать, знаешь что смешное — расскажи, и все посмеются, наймычка Горпина сидит со всеми за столом, как равный член семьи. Еда простая, сытная. Например, завтрак — каша пшенная с молоком, творог, сметана, хлеб еще горячий, только из печи вынули. И казалось Коле: никогда в Коропе не ел он так вкусно.

Земли у Маркела Петровича тоже было небогато — две десятины пахоты да полдесятины луга. И земля казенная, из церковных фондов — "попова доля". Землю свою Маркел Иваницкий обрабатывал сам, и вид у него был типично крестьянский: поджарый, широкий в плечах, в шароварах и длинной рубахе, с выгоревшими на солнце бровями. Работы было много, и потому в страду трудились всем домом — и попадья, и наймычка Горпина, и поповы дети. В те годы Коля усвоил все крестьянские работы: научился косить траву и жито и ходить за плугом, скирдовать, бросать из торбы зерна в парующую теплую землю.

В Конятине лучшим его другом стал Микола Иваницкий, годом старше Коли. Был он хлопцем высоким, сильным, выносливым, с удивительным, точно нарисованным лицом: тонкий прямой нос, струнки черных бровей, удлиненный разрез глаз, четкая, немного капризная складка губ. Друзья были неразлучны, хотя, естественно, случались и ссоры и размолвки. Впрочем, Коля водил дружбу со всеми крестьянскими ребятами. Он естественно вошел в ребячью среду и ничем не отличался от других крестьянских детей: босоногий (оказывается, какое это счастье — бегать босиком!), в полотняных штанах и латаной рубахе навыпуск.

…Нет, вы только представьте, как заманчиво залезть в чужой сад за яблоками и грушами! Расставлены посты на углах улицы и у хаты, а двое или трое смельчаков, и рядом — обязательно — Коля и Миколка, крадутся вдоль тына, затаив дыхание, сердце бухает где-то в горле, вот-вот выскочит; темный вечер, а в небе месяц, как долька дыни, и звезды. Тихо, только где-то собаки лают, а ты крадешься, замирая при каждом звуке.

— Ложись! — шепчет первый.

Ты плюхаешься на землю, влажную от росы, и в нос ударяет запах, который потом, через много лет, шагая из угла в угол по одиночной камере, ты назовешь запахом детства: горькая полынь, мелкая ромашка, пыль со степных дорог твоей милой родины…

Вот и калитка. Смуглая рука в цыпках шарит щеколду: раз — скрипнули петли.

— Скорее!

Трое налетчиков врываются в сад, кто-то взлетает на яблоню "белый налив", трясет ветки: светлыми шарами шлепаются яблоки о землю. Так громко! Ты дрожащими руками хватаешь их, пихаешь за пазуху — рубаха предусмотрительно заправлена в штаны, вздрагиваешь от холодного прикосновения к телу, а лоб весь в поту.

Где-то хлопает дверь, тусклый квадрат света сквозь черные ветки. Отчаянный, разбойный свист.

— Ах, враженята! Розбийныкы!..

Только свист ветра вокруг, шлепанье босых ног такое, что можно подумать — картечью палят.

Но вот овраг за селом, ручей по дну лопочет. Можно отдышаться, воды попить. И грызть яблоки, хотя и вкуса-то поначалу их не чувствуешь.

— Вкусные!

— Ага, сок один!

— А как Никита засвистел! Точь-в-точь Соловей-разбойник!

На всех вдруг нападает смех: хохочут, прямо по земле катаются.

Трещат кусты, на краю оврага мелькают смутные тени: спускается к налетчикам вся компания, те, что на посту стояли.

Теперь идет дележка добычи, всем поровну. Дружный хруст яблок и сосредоточенное сопение.

Утром — неизбежное наказание: не скроешься в селе Конятине.

Стоят перед Маркелом Петровичем оба преступника, угрюмые, понурые, головы в землю подпускали.

— К Иващенкам в сад лазили?

— Лазили… — тихо говорит Коля.

— Было… — говорит Микола.

— Что ж, сынку, — говорит Маркел Петрович своему старшему, — сбегай до лозняка, выриж пару добрых лозин. Вот нож тебе.

И плетется Микола в лозняк, еле ноги переставляет.

— Швыдче, швыдче, сынку!

Потом "экзекуция". Правда, рука у Маркела Петровича легкая, наказывал больше для порядка"

Зима в Конятине, за высокими сугробами только и видны соломенные крыши хат, ослепительно сияют снега под солнцем, лес, что подошел к околице, замер, затаился, укутанный белой холодной ватой. Прыгнете ветки белка рыжим пушистым комочком, и струи снега стекают вниз, невесомой пыльцой рассеиваясь в морозном воздухе. Звонко, прозрачно над тихой землей; из труб прямыми столбами поднимаются дымы, где-то четко ухает топор, петушиная перекличка; заржала лошадь, и далеко слышен добрый мужской голос:

— Не балуй, Гнедко, не балуй…

А на крутом берегу Десны кутерьма: визг, смех, санки с седоками летят, вниз, вихри колючего снега — в разгоряченное лицо.

— Кибалка! Догоняй!

Несутся сани, все быстрее, быстрее! Ах, это захватывающее чувство полета, скорости, когда все сжимается внутри, напряжен каждый мускул, и кажется, сейчас невидимые крылья поднимут тебя и понесут над беспредельной белой землей! Внизу под горой перевернулись чьи-то сани — их уже не объехать: куча мала! Идет веселая борьба, и в самой гуще Коля, Миколка, Анюта — Миколина сестренка, — в романовских кожушках, в валенках, доверху набитых снегом.

А потом вырваться из-под чьих-то жарких тел, хватить полной грудью свежего воздуха, отбежать в сторонку, упасть спиной в мягкий снег и лежать замерев. Синее небо над тобой, и нет ему конца и края, дышится широко, свободно, ребячьи голоса в отдалении. Какие вы все хорошие, друзи!.. Коля переполнен внезапно нахлынувшей любовью к людям.

Тихий, еле уловимый звон вокруг. Что это звенит? Снег? Небо? Земля?.. Как хорошо жить!..

Приходила оттепель — оседали сугробы, становились ноздреватыми; днем капало с крыш, в санные колеи наливалась прозрачная слюдяная вода, низкое серое небо повисало над землей. Теперь другие забавы: лепят огромных баб, и нос у них — морковка красная. Снежные крепости — одна против другой, и сражения: летят в обе стороны снежки белыми стаями.

Домой возвращаются уже в сумерки, мокрые, веселые, возбужденные!

— Господи! — стонет Настасья Осиповна. — На кого вы похожи, горюшко мое! Сейчас же под умывальник та в сухое переодеваться.

А в хате жарко, топится печь. Сальные свечи, потрескивая фитилями, отекают на столе. А стол уставлен мисками с маринованными опятами, с квашеной капустой, соленые огурцы поблескивают тугими боками, семга нарезана толстыми кусками (Маркел Петрович старался), каравай хлеба дышит теплом, и корочка на нем коричневая. И по всей хате пахнет блинами.

— Сидайте за стол, бисово племя!

Масленица…

У Маркела Петровича Иваницкого была страсть: вырезал из дерева кораблики, мельницы, повозки с колесиками, плел корзины из тонкой лозы, мастерил копилки. Хитрыми этими изделиями была уставлена целая полка в кабинете Маркела Петровича. Этой своей страсти даже немного стеснялся отец Маркел: детское вроде бы дело. И потому старался приобщить к необычному этому ремеслу старшего своего, Миколу. Но неусидчив Микола, нетерпелив — отлынивал, не по нему занятие.

Неожиданно нашел Маркел Петрович благодарного ученика в Коле Кибальчиче. Нравилось ему мастерить: кусок дерева, прутики тонкие, и пожалуйста превращается в твоих руках деревяшка в корму корабельную, а из прутика — парус, из другого — согнуть и склеить — рулевое колесо и ручки к нему, каждая в малюсенькую щепку, в четверть спички. Терпение нужно. Не замечал мальчик, как время бежит за полюбившимся делом. Не получалось — снова и снова принимался. Маркел Петрович только головой качал — упрям. Что же, хорошее упрямство…

Даже, случалось, друзей забывал Коля: сидит с отцом Маркелом в сарайчике, где мастерскую оборудовали. Свежей стружкой пахнет, разогретым столярным клеем. Молоточком маленьким: тук-да-по-тук! В палец иной раз стукнет, по всему телу боль полыхнет, да и руки изрезаны, в ссадинах, заусеницах.

Вздыхала Настасья Осиповна:

— Что старый, что малый. Нашли себе забаву.

А Маркел Петрович, глядя на сосредоточенного Колю, на его неторопливую работу, дивился про себя: "Золотые руки у хлопца, а выдумка истинного мастера".

И настал день: обскакал ученик своего учителя! Соорудил Коля мельницу. Да какую! Под ветром крыльями размахивает, жужжит, а формы совершенные, точные, все пропорции соблюдены.

Соседи приходили на дивную игрушку глянуть. Восхищенно цокали языками: красота!

В первое же лето в Конятине Коля научился плавать, нырять. Правда, Маркел Петрович строго-настрого наказывал без взрослых на Десну не ходить. Но разве найдешь в себе силы удержаться? Когда такая жара стоит, что земля раскалилась, сады поникли — дождя ждут. А под горой в отлогих песчаных берегах сверкает река, дышит свежестью, манит таинственными зарослями камыша на островках, корягами в затонах, под которыми живут здоровенные раки — вытащишь такое чудовище за клешню, а он так и норовит схватить тебя за палец…

На круче выставлены караулы — по жребию. Одни сторожат, другие купаются.

Однажды Микола в карауле стоял, а Коля купался. Уже все сроки истекли — пора меняться, а Коля все не идет на косогор. Спустился Микола к реке, а дружок у берега плавает, губы посинели, зубами стучит.

— Ты чего это? Вылезай!

— Н-не могу… Г-голый я…

— Так оденься!

— Нету моей одежды…

— Где же она? — ахнул Микола.

— П-потом скажу. Беги домой, принеси штаны и рубаху.

— А ты?

— Я еще п-поплаваю…

А случилось вот что. Уже дома Коля рассказал.

Только собрался Коля раздеться и в реку прыгнуть, увидел: двое по дороге у реки идут, старик слепой с мальчиком-поводырем. Около Коли остановились, как к Облонскому парому пройти, спрашивают. Коля показал поводырю, а мальчик — одногодок его, только худ до невозможности, одни косточки, личико с кулак, глаза на нем большие, грустные. И в лохмотьях хлопец немыслимых: как только на теле держатся. Разговорились. Павликом хлопца звали, а в суме нищенской у него вместе с хлебом, что люди добрые за Христа ради дали, книжки — букварь и учебник арифметики. В школу Павлик собрался, да только вот надеть нечего, сирота он, костюм справить некому. Быстро разделся Коля, нырнул в реку, а потом, высунув голову из воды, сказал: "Снимай эти… лохмотья, а мои штаны и рубаху надевай. Новые они, для школы подойдут". — "А ты?!" — оторопел Павлик. "Что-нибудь придумаю…"

— Что, дедушка Маркел, за лозиной идти? — закончил свой рассказ Коля.

Обнял Маркел Петрович внука, потрепал большой рукой спутанные густые волосы, еще мокрые, вздохнул:

— Доброе у тебя сердце, внучок. Нелегкая твоя доля будет на этом свете.

А глаза Настасьи Осиповны слез полны.

В октябре 1861 года Коле Кибальчичу исполнилось восемь лет, а Миколе Иваницкому — девять. Приехал Иван Иосифович за сыном, но встретил слезы, мольбы ("Папа, пожалуйста, я в Конятине хочу!.."). Маркел Петрович сидел мрачный, сказал:

— Раз хлопцу здесь хорошо, чего ты?.. Иль не родные мы? А на харчи, ладно, брать буду, раз тебя гордыня заела.

На том и порешили. И держали отцы семейств совет: растут сыновья, пора думать, как дальше быть. Собственно, решено давно, традиция из веку: Кибальчичи, Иваницкие, Зеньковы — кланы священников на Черниговщине, надежная опора православной веры В Новгород-Северское духовное училище пойдут отроки, по отцовской стезе. А совет рядили один: где сыновей готовить в бурсу? В Коропе или в Конятине? К зиме вернется из Крыма больная Варвара Максимовна — не помогли ни врачи, ни южный воздух, болезнь медленно, но неуклонно делала свое дело. И порешили: в Конятине оба Николая подготовятся в духовное училище.

Маркел Петрович съездил в Короп за грифельными досками и учебниками. Буквари не понадобились — оба уже хорошо читали, а Коля мог, хоть и по слогам, немецкие и французские книги для детей читать — уроки матери не пропали даром. Писать не умели, хотя Коля лихо "печатал" слова на грифельной доске, срисовывая их с книг. Теперь сели за алфавит, прописи. Очень пригодилось Колино упорство.

А по арифметике познания учеников ограничивались детскими считалками да умением разделить по справедливости яблоки, груши, добытые в чужих садах.

Вскоре математические способности Коли поразили и озадачили учителя: ум быстрый, четкий, аналитический, все хватает на лету. Говорил при встрече Ивану Иосифовичу:

— Одарен. Прямо Ломоносов. Может, неправильно мы его… Может, лучше в гимназию?

Отец Иван был тверд: его сыновья будут священниками. Но способностями младшего гордился.

К этому времени в доме Маркела Петровича появился третий ученик, Сашко Рубанюк, одногодок Коли, — он его "откопал" на улице. Сашко был светленький, застенчивый, а в математике — бог, с Колей наперегонки задачки решали — всегда побеждал. А Коля, это было заложено в его натуре, совсем не завидовал Сашку, наоборот, восхищался им, говорил:

— Вот кто Ломоносов-то настоящий! Сашко наш!

Сашка с помощью Ивана Иосифовича одели и обули "по-пански". Помещик Сильчевский, дружный с семьей Кибальчичей, пообещал: "Закончит мальчик домашнее обучение, в гимназию отдам и пансион положу".

Только не суждено было Сашку в гимназию поступить…

На третий год обучения, до покрова, отдали родители Сашка внаймы к купцу Защанскому (рыба, мясо, колониальные товары) в Короп. Все же без лишнего рта в хате, и копейку какую в семью принесет.

…И был тихий, звонкий день, какие приходят на Украину в конце сентября, когда земля отдала людям все, что вырастили они на ней своими нелегкими трудами, и незримая усталость лежит на голых полях с колючей стерней, с сухими кукурузными быльями, с коричневыми шапками уцелевших подсолнухов на межах, из которых птицы потаскали зерна. Невесомость, прозрачность, тишина, от Десны тянет осенним холодком, паутинка блестит на солнце. Бабье лето…

Коля сидел в сарайчике за хатой, в "мастерской" колдовал над деревянными обрубками — будет фрегат под парусами.

Ворвался во двор Микола, лицо ужасом искаженное:

— Купец Защанский Сашка убил!..

— Что?

А дальше было все смутно.

Везли Сашка на телеге под рогожей, только ноги торчали в стоптанных разбитых сапогах и макушку белобрысую видно. Шатало телегу на колдобинах, и голова беспомощно болталась из стороны в сторону.

За телегой шла молчаливая толпа, она все росла. Коля тоже шагал рядом с телегой, неотрывно глядя на белобрысую Сашкину макушку. И все как во сне: телега, пегая понурая лошадь, люди, синее небо, в котором слюдяно блестит паутина. И Сашко, Сашко Мертвый.

А сзади чей-то голос скрипучий: "Мешок с кофием опрокинул, а зерны-то дорогие, колониальные, ну и ударил нешибко. По голове, правда, кто ж знал, что мальчонка квелый? Да и то! Где помер-то? В лазарете! Может, от лекарств. Подумаешь, один разок по голове…" Здоровым пудовым кулачищем по Сашкиной голове… В которой жил такой удивительный мозг!

Что-то тяжелое, черное, страшное копится в груди. Даже воздуха не хватает. Ненависть. И мысль вдруг недетская, тяжелая: "Да что это творится?.."

А дальше опять смутно, как во сне: Сашка отпевают в церкви, ладан плавает над гробом, где лежит он, маленький, светлый. Дьякон невнятно шепчет. Плач за спиной. "Господи, за что?"

— А-а! — Безумный крик застревает под церковными сводами. — Сы-но-че-ек!..

Мать Сашка выносят из церкви, не в себе она, глаза по толпе шарят, а в них — так страшно! — смех: "Сашенька, карамельку куплю, встань!"

Потом кладбище, могила, и гроб в нее опускают, уже заколоченный. В нем — Сашко. Да куда же ты, Сашко? Куда ты уходишь? Куда уходят те, кто умирает?

Земля гулко стучит по гробу, невидимому там, в страшной яме.

Свежий холм на могиле. Нет Сашка. И больше никогда не будет?

Подкосились колени, кувыркнулась часовенка деревянная, и небо, и желтые деревья, и кресты. Темно. И душно.

…Коля очнулся на кровати, на жаркой перине. Лицо отца над ним, встревоженное, родное.

— Папа…

— Что ты хочешь, Коленька? (Никогда не называл так. Только мама. "Мама… И мама умрет".) Болит что-нибудь?

— Нет. Пить хочу.

Настасья Осиповна поднесла кружку с холодным морковным морсом, о край мелко стучали зубы.

Болел долго. И болезнь странная: ничего, не болит, только слабость, все спится, спится. Городится всякая ерунда, даже не поймешь толком, что там. Рожи какие-то, вепри, чудища. Шум, свист, шорох крыльев. И Сашко среди них, только не прежний Сашко — другой; ихний — страшный. То вдруг зеленый-зеленый луг увидел, и по нему цветы красные.

Как-то открыл глаза — на табурете Микола. Сказал:

— Купец Защанский откупился. Мировому в лапу дал.

Коля сжал веки. Зеленый луг с цветами красными.

Он поднялся через две недели, худой, с запавшими глазами… другой. Ноги мелко, противно дрожали от слабости. Накинул пальто, вышел на крыльцо — и зажмурился: снег падал на землю, первый, случайный снег в середине октября. Бело, чисто кругом.

Десятый год шел Коле Кибальчичу.

Что же это за страна такая, проклятая? Где можно человека убить кулачищем по голове? Безнаказанно… Или засечь насмерть за то, что невесту защищал от ирода-помещика? И все — безнаказанно…

А страна эта — Российская империя.

V

Загремел засов в двери.

— На допрос.

В следственной комнате Александр Михайлов привычно, не дожидаясь приглашения, сел на табурет в углу под окном.

— Продолжим наши беседы, господин Михайлов. — "Беседы", — усмехнулся Александр. — Понимаю… — Голос звучал монотонно, без всякой энергии. — Наши беседы — это скорее мои монологи. Однако надеюсь сегодня мы поговорим. Конкретных вопросов не будет Поговорим, Александр Дмитриевич, теоретически. Пофилософствуем. Я пытаюсь понять: откуда берутся люди вашей породы?! Почва!.. Какая почва породила "Народную волю"?

Жизнь! — не выдержал Александр Михайлов. — Если более точно — жизнь народа в Российской империи.

— Жизнь?! — Следователь усмехнулся. — И что же это за такое понимание жизни, чтобы с бомбой на государя? И когда оно у вас возникло?! Где? Здесь, в Петербурге, в стенах наших учебных заведений? — Михайлов молчал. — Или раньше, может быть, в гимназические годы? Вспомните Новгород-Северский, не встречались ли вы там с Николаем Кибальчичем, ну, допустим, какой-нибудь тайный кружок?.. Не было такого?

— Не было… — Александр Михайлов еле сдержал улыбку. И вспомнил, как в новогоднюю ночь 1880 года Николай Кибальчич рассказывал ему о своем деде, Максиме Петровиче Иваницком:

— Я в него. Я — его продолжение. Вернее… Хотел бы быть его продолжением. Знаешь, если бы спросили: был у тебя учитель, наставник, осветивший путь в жизни? Я бы ответил: был! Он — мой дед Максим Петрович.

…С отличием был окончен второй класс духовного училища в Новгороде-Северском, и в мае 1865 года Коля Кибальчич, двенадцатилетний отрок, ехал на каникулы в село Мезень, где состоял псаломщиком при церкви Максим Петрович Иваницкий, брат Маркела Петровича.

Коля упросил, умолил отца отправить его в Мезень. Ему необходимо было посоветоваться с дедом Максимом об очень важном — больше никому он не мог доверить эту свою тайну.

…Переваливается по пыльной дороге открытая бричка, глухо стучат лошадиные копыта. Вокруг майская степь — зеленая, голубая, дышащая свежестью. Ветер проносит над головой невидимые медовые волны — зацветают луга по берегам Десны и малых безымянных речушек. Простор и необъятность. Далеко еще до Мезени. Коля ложится на спину, чувствуя головой влажность травы, подстеленной на дно брички, смотрит в небо. Бездонная синь, ленивые толстые облака, трепещущая точка жаворонка.

Кто ему рассказывал это? Отец или сам Максим Петрович?

…Семнадцатый век. Казачья вольница на Днепре — Сечь Запорожская. И ходил в ту пору со своими хлопцами в набеги на поганых турок хорунжий Иваница — неустрашимый, могучий, спесивый. А у войны свои законы — судьбы людские в руках случая. Попал Иваница в полон турецкий. Впереди казнь неминуемая, лютая.

Лежал Иваница в шатре со связанными руками и ногами, храпели вокруг турки ненавистные. Ждал утра, ждал казни и силы копил: чтоб ни оха, ни стона поганые не услышали. И к богу обращался: "Помоги! Дай уйти! Отплачу. Остаток жизни положу к алтарю твоему". Тихий ветерок, прилетевший с украинской вольной степи, завернул край легкого войлока, каким вход в шатер закрывался, луна заглянула… И тускло сверкнул в ее свете нож, наполовину в землю воткнутый. Подполз к нему Иваница, изгибаясь, как змея, стал веревку на руках перерезать. Не видно за спиной, все руки поранил, но и веревка наконец пополам. "Тихо, тихо, Иваница…" Нож в кровавые руки, веревки с ног долой! И выполз из шатра. Ушел. В степк в степь!..

Вернулся Иваница в родные края, в свой хутор, который и по сей день зовется Иваницей, и сказал людям: "Чудо со мной вышло. Господь помог. И теперь моя жизнь ему принадлежит. Ухожу из мира, ничью кровь не пролью больше". — "И вражью не прольешь?" — спросили у него. Дрогнуло сердце Иваницы, но сказал твердо и со смирением: "И вражью не пролью".

С сыновьями и внуками выстроил он в своем хуторе церковь, принял сан священника, ибо грамотен был, и стал отправлять церковные службы — до гробовой доски. А когда смерть пришла к нему, призвал к себе старшего сына: "Ты от меня сан примешь сейчас же, пока еще видят очи мои. А когда закроются они, отпоешь мое тело грешное в нашей церкви".

Так в казацком роду Иваницы возникла ветвь духовенства и закрепилась фамилия за священниками — Иваницкие. Вот какова родословная дедов Николая Кибальчича.

…Прогремел мосток над речкой, камышом заросший, цапля сорвалась и, поджимая к животу длинные ноги, полетела над мокрым лугом. Вынырнули из зеленого поля купола церкви, потом верхушки тополей, потом соломенные крыши хат. Мезень…

Безлюдно село в майский день, тихо кругом, даже собаки не лают. Церковь на холме у ставка, грачи на тополях суетятся. Поповский дом под железом, добротный и важный, с крыльцом высоким. А в переулочке, у древней вербы с черным дуплом, хатка убогая под темной соломой присела рядом, подслеповатыми окошками на свет глядит. Дверь хлопнула.

— Колька! Внучок! А мы заждались!

Утонул в объятиях деда Коля Кибальчич. Ведь старый, а силы не убавляется: жилист, крепок, грудь широкая. Таким и привык его видеть: в шароварах, в вышитой украинской рубахе навыпуск (не обязательно дьяку рясу носить), запорожские усы аккуратно подстрижены, скуластое лицо смугло, глаза словно горячие угли, и усмешечка в них, и озорство, и грусть.

— Здравствуй, диду!

Запах родной, единственный: ядовитый табак, полынь, и чуть-чуть душок вяленой рыбы примешивается.

Пуста сейчас была хата Максима Петровича Иваницкого: он да жена его Мария Ксенофонтовна, молчаливая, суровая женщина. Разлетелись из родного гнезда дети — кто куда. А ведь было время — десять человек за стол садились…

Они были неразлучны в эти летние месяцы — в лес по ягоды, рыбу удить; подошли травы — на покос вместе, с ночевкой.

И вот однажды, в росную звездную ночь, не спалось обоим в зеленом шалашике, на душистой непросохшей траве. Лежали, ворочались, слушали исступленную перекличку кузнечиков.

Коля спросил:

— Диду, вот чего не пойму! Знаю я, как ты в семинарии учился, какое предложение тебе от епископа было. А ты все псаломщик. Почему? — Максим Петрович помолчал, усмехнулся в усы.

— Скажу тебе так, Николай. Вот седьмой десяток мне. Жизнь немалая. Приглядываюсь я, внук, к людскому скопищу с того давнего дня, как мысль тяжкая меня поразила: для чего все это — мир божий, огромный, непонятный? И мы в нем. Для чего? Зачем пришли люди? И откуда? Ищу ответа и по сей день. Не нашел еще. Только, может быть, приблизился. Так вот. Приглядывался к людям на долгом пути своем по свету и понял: делимся мы на две неравные доли. Одни ищут лишь благ жизни. Таких много. Их тьмы и тьмы. Другие ищут смысла жизни. Мало их, чудаков. Но, может быть, они и составляют основу человечества его наиглавнейшую суть. Я, внук, из этих. Хочу постичь смысл бытия нашего. Жажду страстно! Вот и прикинь-мог ли я предложение епископа черниговского принять?

…А предложение было вот какое.

В двадцатые годы прошлого века учился в Черниговской духовной семинарии Максим Иваницкий, сын небогатого священника. Гордость семинарии. Знания блестящи и всесторонни, ум свободный и глубокий, владеет латинским языком в совершенстве, стихи легко сочиняет, как песни поет, и музыкальные способности: на фортепьяно играет, гитара в руках в волшебницу превращается, не говоря уже о песнях — запоет, люди обо всем забывают.

Знал о редкостном семинаристе сам епископ черниговский и на выпускные экзамены пожаловал собственной персоной. Ответами Максима Иваницкого поражен был.

Такие для православной церкви — на вес золота. Тут же и предложил юноше на выбор: или должность священника при Черниговском кафедральном соборе, или рекомендацию в Киевскую духовную академию. Воспитанники семинарии, преподаватели рты поразевали — и от удивления и от зависти. Путь в высшие сферы духовенства открывается. Сразу после семинарии! Такого еще не бывало.

Поклонился Максим Иваницкий епископу черниговскому: "Благодарю, ваше преосвященство…" И… отказался от обоих предложений. Вышел в изумленной тишине из сумрачной залы под сводчатыми потолками и уехал из Чернигова. Объявился он в Полтаве. Оттуда через некоторое время прислал письмо отцу. "Попом никогда не буду, потому что церковь наша — обман и панам она служит. А моя служба — простому народу". И еще были в том письме такие слова, непонятные: "Иду я по свету искать свою истину". И стал лучший воспитанник Черниговской семинарии "бродячим актером".

— …Вот когда увидел я, Николай, как народ наш живет. В какой нужде и темноте дремучей, в каком великом обмане. Исколесили мы за два года всю Правобережную Украину. Много всего повидал я, а еще больше — передумал. И потом вернулись в Полтаву. Ждала там меня встреча — самая счастливая встреча в моей жизни…

…Давали бродячие актеры в полтавском дворянском собрании спектакль "Москаль-чаривнык", пьеса сочинения Ивана Петровича Котляревского. Максим Иваницкий исполнял роль Михайла Чупруна. После первого акта в актерских уборных переполох: автор в зале, в ложе предводителя губернского дворянства. Волновался Максим несказанно. Любимый писатель на игру его смотреть будет… А на сцене, когда раздвинулся занавес, так вошел в роль, что забыл обо всем на свете. Не Максим Иваницкий на сцене — Михайло Чупрун, весь во власти своих могучих страстей.

Очнулся Максим, когда гремели аплодисменты, цветы падали к его ногам, а рядом стоял высокий полный человек. Не разглядел вначале, только запомнил слезы в глазах… "Спасибо…" — услышал. И обнялись они.

Потом Иван Петрович Котляревский пригласил Максима к себе, расспрашивал о жизни, о том, что привело на сцену. Откровенен был Максим Иваницкий. А когда узнал знаменитый писатель, что молодой актер пишет стихи, попросил: "Почитайте". Была у Максима заветная тетрадь, в нее записывал стихи, что рождались во время скитаний, под впечатлением народной жизни. Читал всю ночь; уже утро заглянуло в окна. Взволнован был Иван Петрович, ходил по комнате, курил трубку, покусывая мундштук. Сказал: "Здесь ваше призвание, Максим. И вот что важно: у вас рядом с талантом боль за народ наш. Давайте-ка вашу тетрадочку. Попробуем издать".

И под редакцией Котляревского вышла в Полтаве маленькая книжечка стихов Максима Иваницкого Называлась она "Мои думы". Порядочно в ней было многоточий вместо строк: цензура свою свинцовую длань приложила. Понятно: были горькими думы Максима Иваницкого о нелегкой "крипатской доле", о жадности панов ненасытных, о попах, что не богу служат, а червонцу всемогущему.

Счастлив был Максим. Широко теперь его на Украине услышат, мысли его заветные узнают.

Узнали. Услышали. И в Чернигове.

Прочитал "думы" епископ черниговский и ногами затопал, в великий гнев впал: вот какую змею на своей груди пригрели, выкормили.

И последовало распоряжение владыки: блудного сына по этапу возвратить в отчий дом, сдать отцу на поруки под расписку. Запрета два: пять лет не выезжать за пределы села и пять же лет стило в руки не брать для сочинений виршей мерзопакостных.

Под кров родительский был доставлен Максим Иваницкий в жандармской коляске, сзади на облучке — на страх всему селу — блюститель порядка стоял с саблей.

Замкнулся Максим, молчаливым стал, тихим. Помогал отцу по хозяйству. Родители богу хвалы воздавали: "Одумался!" Тут и женили Максима. И никто, разумеется, не ведал, что не оставил он своей заветной мечты вернуться в театр, а стило по глубоким ночам, когда все спали в доме, при оплывающей сальной свече бежало по бумаге, торопясь за нетерпеливыми мыслями. Скоро конец высылке, а там — вольный казак. И как раз письмо пришло от Ивана Петровича Котляревского. Были в нем слова, наполнившие сердце Максима великой надеждой: "…стэжка до моей хаты николы нэ заростэ для Мыхайла Чупруна…"

Скоро — новая жизнь.

И как гром с ясного неба! За неделю до окончания срока умирает отец. Заботы об огромной семье ложатся на плечи Максима Иваницкого. Десять человек! Кроме своих детей, младшие братья и сестры, больная мать, сирота племянница. Что делать?

Тут приспела депеша от владыки — бог велел прощать грешников: вызвал епископ Максима пред свои очи. "Отпускаю грехи твои, сын мой. Бог милостив. Бери приход покойного батюшки".

Поклонился Максим: "Премного благодарен, ваше преосвященство. Но сан священника принять не могу. Недостоин. Погряз в мирских грехах. А коли, владыка, печешься о семье моей, яви милость: поставь псаломщиком в церковь какую". Знал Максим, закрыты ему дороги на службу цивильную. И еще знал: в попы посвящают навечно. Дьяк же всегда может службу оставить.

Улыбка кроткая на лице благообразном, холеном, только в голосе гвоздики перекатываются: "Что — же, Максим Иваницкий, сам ты себе долю выбрал. Быть тебе псаломщиком в селе Мезень".

Впрягся в оглобли Максим Иваницкий, повез телегу, что семьей называется. Посадил сад, завел пчел, стал рыбачить. А тут новый удар: пришла весть о смерти Котляревского. Несколько лет не мог взять пера в руки — так велико было потрясение.

А когда опять загорелась свеча в ночи, снова заскрипело перо по бумаге, явился вдруг новый поэт: стихи налились гневной силой сатиры, обрушились на панов и служителей церкви.

Посыпались в Чернигов доносы, а за ними и кара, владыкой благословленная: несколько раз отбывал Максим Иваницкий кратковременные епитимии, то бишь ссылки на "черные работы" при Рахлинском монастыре, что недалеко от Новгорода-Северского стоит.

Возвращался он неукрощенный. Только духом окрепший…

— …Душно, внук. Давай-ка на волю.

Они вылезли из шалаша и окунулись в черную влажную ночь. Небо лежало над ними звездно и бесконечно, тишина стояла такая, что Коле почудилось вдруг: никого больше нет во всем свете, только они с дедом, две крохотные пылинки в бесконечной необъятности. Тогда Николай Кибальчич еще не умел определить словами это свое состояние: космическую беспредельность окружающего мира и свою неотъемлемую причастность к нему. Встает солнце над краем земли — и это часть тебя, летит птица — и вместе с ней ты ощущаешь скорость и невесомость полета. Вселенная и ты — одно целое.

Над далеким краем земли проступила оранжевая полоска, и на ней четко нарисовались деревья, росшие недалеко от шалаша.

— Что это, диду?

— Луна поднимается. Скоро светло станет.

— Диду, а что дальше было?

— Дальше?.. Давай вот здесь сядем. Я тулуп подстелю. Поглядим, как луна взойдет. Что же дальше?..

…Трудно было на грошовый оклад псаломщика содержать большую семью, и Максим Иваницкий добился права быть учителем церковноприходской школы в селе Мезень. А еще руководил он церковным хором. Пригодились вокальные способности. Дел — с утра до ночи. Днем в свободное время в школе обучал сельских ребятишек грамоте и счету, а вечером школьная хата взрослыми наполнялась — спевка. Но не только церковному пению учил их Максим Иваницкий, но и основам счета, географии и истории. Случалось, за полночь не расходились. Раскрывал глаза людям Максим на жестокую правду жизни, от него узнавали крестьяне и о восстании декабристов, и о Герцене и Чернышевском, им он читал отрывки из бунтарской "Энеиды" Котляревского, стихи опального Тараса Шевченко. Летом для этих необычных "спевок" собирались на пасеке Максима Иваницкого, и заканчивались эти сходки пением украинских песен — под уже светлеющим небом.

Приближалась годовщина любимого писателя — семьдесят пять лет со дня рождения Котляревского. Максим решил эту годовщину отметить в Мезени постановкой "Наталки-Полтавки", народным праздником. Горячо взялся за дело: подобрал актеров из сельской молодежи, репетировал много и увлеченно, сам делал декорации.

Неистовствовал священник, писал в Чернигов донос за доносом, запрещал и разгонял сборища урядник; осуждали Максима родные: опять беду на семью накличет.

И могла бы затея Максима Петровича провалиться, да помог помещик Петр Сильчевский: выхлопотал у уездного начальства разрешение на юбилей, дал деньги на оборудование сцены, принимал участие в репетиции.

И настал тот день…

Сцена была сделана прямо в ноле, под открытым небом.

Народу собралось — тьма. Приехал Сильчевский и привез гостя, известного артиста полтавского театра (документы не сохранили нам его имени); актер был другом Котляревского, помнил еще по былым годам "юнака Максима".

Перед началом спектакля вышел на сцену Максим Петрович Иваницкий и сказал слово о любимом писателе, своем первом и единственном наставнике. Дрожал от волнения голос…

А потом — спектакль. Успех был ошеломляющий. Все слилось воедино: артисты, зрители. Знаменитый актер поднялся на сцену, обнял Максима Петровича, прочитал стихи покойного поэта про волю, про буйную Запорожскую Сечь, про время, которое непременно придет на истерзанную украинскую землю, не будет на ней панов и насильников, не станет крепостных рабов, а будут свобода и свободные люди…

В ответ вспыхнула песня. Вместе со всеми пели актеры, Максим Петрович, Сильчевский…

В то же время мчалась по пыльной дороге бричка, всхрапывали на поворотах взмыленные лошади — урядник спешил к высокому начальству с доносом.

Испокон веков тяжкая черная сила на Руси — донос…

Через несколько дней в Мезень нагрянули жандармы и следователь — разбирать дело "о недостойном поведении псаломщика Иваницкого". Все жалобы и доносы, как анонимные, так и подписанные, сходились на одном: бунтарь, подстрекатель, о власти непочтительно, с насмешкой отзывается.

Кара последовала мгновенно: заключить в тюрьму Елецкого монастыря, что в Чернигове, сроком на один год.

Не смогли друзья вызволить Максима Петровича из тюрьмы.

…Минул срок заточения. В одиночной камере, на тяжких работах закалилась и еще больше окрепла душа Максима Петровича, окончательно утвердился он: только в борьбе за счастье простых людей смысл жизни земной.

Открылись ворота темницы — у стен монастыря встречала его большая толпа: товарищи-семинаристы, односельчане, незнакомые молодые люди. Бросились обнимать, целовать, подняли на руки, понесли на Болдину гору, откуда широко виден Чернигов. Тут и подарок вручили: в кожаном переплете, переписанную от руки, еще не изданную поэму Тараса Шевченко "Сон".

А вечером собрались литераторы, артисты, молодежь. Просили прочитать стихи. Прочитал Максим те, что были написаны в тюремной камере. И были в них гнев, страсть, боль за поруганную свободу, призыв к борьбе и вера в грядущее счастье родины. "Все сделаем, — сказали новые друзья, — чтобы издать новую книгу нашего поэта Максима Иваницкого".

На следующий день — домой, в Мезень. Скорее, скорее! А во дворе хаты и на улице ждали его селяне: "Заступник наш Максим вернулся!"

А через месяц радость несказанная: пришла весть из Чернигова, что провели через все рогатки цензуры друзья Максима его рукопись, сборник стихов, стихотворных драм и комедий из народной жизни. Книга уже в наборе! На крыльях полетел в губернский град мезенский псаломщик. Близка, близка к исполнению мечта заветная! Значит, не зря просиживал ночи над листами бумаги — при сальной свече, под голос сверчка за печью, и незримо толпами стояли вокруг те, кого со сцены видел.

Вот в типографии он, в руках листы корректуры, пахнущие краской. Сбылось… И тут, у наборного станка, к уху метранпаж нагнулся, весть, как черный ворон, сообщил: арестован Тарас Шевченко.

Его взяли по пути домой, в Мезень, — окружили телегу жандармы на потных темных лошадях. Назад, в Чернигов. Обыск в знакомой тюрьме Елецкого монастыря. Обнаружили письмо одного из членов тайного Кирилло-Мефодиевского братства и много другой крамолы. Вез своим селянам правду. Взяли и корректорские листы уже готовой книги. Ознакомился с оной епископ черниговский, приказал только: "Книгу по буквам разметать… Дело же богохульника и отступника псаломщика Мезенской церкви Максима Иваницкого передать из духовного ведомства в жандармское".

Не миновать Сибири. Всем родом собрали крупную сумму, внесли в епископскую кассу… на нужды Елецкого монастыря. Можно было в письме при деньгах и по-другому означить: "На покров пресвятой богородицы". В такой деликатной форме принимал взятки владыко.

Дело погасло, утекло в песок. Однако выпустили Иваницкого из тюрьмы на поруки родных, и десять лет чтоб ни строчки, и никаких "сборищ", и выезд за пределы уезда запрещается строжайше. Отлучили от церковного хора, о школе и говорить нечего.

Начало шестидесятых годов. Одна страшная весть за другой: смерть Шевченко, смерть Добролюбова, Чернышевский в Петропавловской крепости, разгромлен "Современник" — единственный журнал, через который пробивалась к народу прогрессивная русская мысль. Казалось, жизнь потеряла смысл. Стала седой голова Максима Петровича Иваницкого, согнулась крепкая спина. Но по-прежнему живым огнем горели глаза, думы не давали покоя ни днем, ни ночью: в чем же смысл жизни?

От одной страсти он не мог отказаться — бросить писать. И была написана "Поэма", наполненная щемящей грустью по неосуществленному; была в "Поэме" скорбь по рано умершей дочери. Никакой прямой крамолы. Потому и вышла в Чернигове тоненькой книжечкой — второй литературный труд Максима Иваницкого на долгом жизненном пути. (Уже много позже, перед смертью, дрожащей непослушной рукой написал он два автографа на "Моих думах" и "Поэме" — любимому внуку Николаю Кибальчичу, который в ту пору был студентом в Петербурге.)

Именно в это тяжкое десятилетие в жизни Максима Петровича Иваницкого загорелся веселый обнадеживающий костер — появился в его бедной хате мальчик с внимательным недетским взглядом — Коля Кибальчич.

Присматриваясь к внуку, подолгу разговаривая с ним, думал старик: "Вот в ком мое продолжение. Может, он найдет ту истину, в поисках которой исходил я свои дороги".

…Уже высоко в небе стояла луна; четко обозначился далекий горизонт; роса блестела на высокой траве; перепела перекликались в тихих лугах: "Спать пора! Спать пора!"

Дед и внук сидели на тулупе, тоже повлажневшем от росы. Максим Петрович стал набивать трубку, чиркнул спичкой, окутался ядовитым дымом.

Коля решился.

— Диду, мне надо с тобой посоветоваться. Об очень важном.

— Говори, внук.

И Коля, заикаясь от волнения, поведал деду и о том, что усомнился в существовании бога, что не хочет идти дальше по отцовской дороге в Черниговскую духовную семинарию, и о том, что открыли ему науки, и о том, наконец, что после бурсы собирается поступить против воли отца в гимназию, сдав экстерном экзамены за два или даже три класса.

Максим Петрович долго молчал, потягивая трубку, думал. Потом сказал твердо:

— Правильно, внук! Раз усомнился — самый великий грех творить молитву в неверии! Иди в гимназию — благословляю. Все, что думаю, Ивану, родителю твоему, скажу. Хотя не очень-то он меня слушает.

Ликование наполнило Колю. И вдруг будто остановилось сердце и упало вниз:

— Диду!..Значит… Значит, нет бога?..

— Того бога, что панов защищает, что благословение дает сынов крестьянских, которые за волю народную поднялись, в Сибирь гнать, с именем которого на войны братоубийственные люди идут, — того бога, внук, нету и быть не может. — Суров был голос Максима Петровича. — Но погляди вокруг…

И услышал Коля Кибальчич слова, которые через годы, перед смертным часом вспомнились ему, как в миг озарения.

— Дивен мир. Все в нем разумно, с высоким смыслом. И это мой бог. Верую я в него. Он во всем: и в небе, и в былинке маленькой, и в звезде, и в дереве. И в нас с тобой. Понять его и постичь — вот цель земной жизни. И в цели этой — истина. Только не дано до конца ее разглядеть. Мне не дано… Одно понял, внук: для испытания приходим мы в этот мир, и суть его в том, чтобы пройти по земле и не опоганить душу о мирские соблазны. А возможно это при одном непременном условии: служи простым людям и обретешь в служении сем радость и счастье.

Оба они, не сговариваясь, посмотрели на небо, и было оно огромно, беспредельно, в звездных мирах, в неуловимом движении, объединенном единой, не постигнутой людьми волей.

— Диду, диду! Видишь вон ту звезду? Возле луны, чуть слева, ниже к земле?

— Вижу, Коля.

— Это моя звезда…

— Значит, ничем вы не хотите облегчить мои тяжкие раздумья о бедствиях нашего молодого поколения?

— Я весьма сожалею, господин следователь.

— Вы злоупотребляете, Александр Дмитриевич, моим долготерпением. Должен вас предупредить, что скоро, когда делом займется прокурор, вам придется заговорить. Я ведь все по старинке. А эти новые энергичные люди… У них не особенно помолчишь. И вот когда за вас возьмется прокурор…

— Как вас понимать? — перебил Александр Михайлов.

— Понимать очень просто. Свершится суд над цареубийцами, и мы приступим к подготовке вашего процесса…

— Когда… — Спазм перехватил горло. — Когда их будут судить?

— Уведите арестованного. — Старый следователь смотрел в стол, в его пергаментных руках шелестели листы бумаги.

VI

"Ничего, ничего предпринять невозможно. Их всех казнят. И Николая тоже. Кто будет на скамье подсудимых по делу первого марта?.. Если бы я был на воле… Ну и что? Что? Собрать все оставшиеся силы партии и разработать план освобождения подсудимых? Силой, с оружием в руках. Если бы…"

Александр Михайлов мерил свой каземат быстрыми, нетерпеливыми шагами.

"Наверное, охраннику через этот проклятый глазок в двери я кажусь зверем в клетке. Знаешь, Коля, это не поза, поверь: если бы я мог отдать свою жизнь за твою!

А мой старый следователь с верным нюхом. Тайный кружок…"

О, он мог бы многое поведать этой высохшей мумии о Кибальчиче-гимназисте. И Александр Михайлов вдруг подумал, осознал именно сейчас: те гимназические годы, дружба с Колей и его одноклассником Микой Сильчевским были самыми счастливыми в его жизни.

…Кибальчич, сдав экзамены экстерном, был зачислен в шестой класс. И сразу стал лучшим учеником, единственным претендентом на золотую медаль. Этот не по годам взрослый юноша — ему шел шестнадцатый год, — тихий, задумчивый, всегда углубленный в свои мысли, невольно обращал на себя внимание — в классе, на улице, во дворе гимназии, где затевались шумные, бестолковые игры. Кибальчич всегда был как бы в стороне, и странно, что вокруг него все как будто умолкало: даже самые отчаянные гимназисты, казалось, боялись нарушить сосредоточенное молчание нового однокашника.

Вскоре от Мики Сильчевского Саша узнал невероятные подробности: Кибальчич перевелся из Черниговской духовной семинарии вопреки воле отца и с родителем теперь полный разрыв. Коле отказано в помощи, он без средств и живет репетиторством: принят гувернером детей местного аристократа, богача помещика Судиенко. В барском доме ему предоставлена комната с верандой и отдельным входом. Положен пансион, питание и жалованье. Тарас Николаевич Судиенко считает, что лучшего домашнего воспитателя для своих детей не сыскать в их округе.

Николаи Иванович в совершенстве знает французский и немецкий языки, начитан, выдержан, спокоен, всегда ровен и добр с детьми.

Мика Сильчевский и познакомил Сашу Михайлова с Кибальчичем. Знакомство их произошло в доме Судиенко, в комнате Коли.

…Сейчас этот сентябрьский вечер 1869 года возник в памяти так ярко, будто все происходило вчера. Комната была длинная, как коридор, с широким окном, за которым шумел дождь. Диван в углу, темный буфет; за стеклами его поблескивали тарелки и блюда золоченого фарфорового сервиза, и видно было, что хозяин комнаты к буфету не прикасался. Два стола, один у окна, другой — у двери, придвинут к стене, и на обоих горели керосиновые лампы. Стол у окна завален книгами, и Саша успел прочитать несколько названий, но они потом забылись. Зато вспомнил сразу: под лампой был раскрыт самоучитель английского языка Оллендорфа.

На втором столе были аккуратно разложены пакеты с какими-то порошками, стояло несколько мензурок с разноцветными жидкостями, были тут еще маленькие весы с двумя медными чашами и набором гирь. Стопкой лежало несколько книг и журналов, и, перелистывая книгу, оказавшуюся сверху, Саша увидел замысловатые формулы, чертежи, непонятные схемы.

— Химии принадлежит будущее, — услышал он голос Кибальчича.

А когда любопытство толкнуло Михайлова ткнуть пальцем в серый порошок, насыпанный в чашу весов, Коля сказал:

— Осторожно, порох.

— А что вы делаете? — почему-то шепотом и на "вы" спросил Михайлов.

— Ракеты, — последовал ответ. — Сделаю, приглашаю на обрыв к Десне. Я знаю отличное место. Вместе пустим.

Был в тот вечер Коля Кибальчич оживленным, приветливым, разговорчивым. В меховой поддевке, в мягких войлочных башмаках, он быстро ходил по комнате, говорил о последних достижениях химии и физики, перескакивал на литературные новинки.

— Да когда вы все успеваете? — изумленно спросил Саша Михайлов. — И… как вы распределяете время?

— Я время не распределяю, — серьезно ответил Кибальчич. — Я стараюсь тратить его рационально. После гимназии три часа занимаюсь с детьми Тараса Николаевича. А остальное время мое. Я ложусь спать в двенадцать или в час ночи. То есть получается около десяти часов — мои.

Это казалось невероятным, и сейчас Александр Михайлов вспомнил, устыдившись, что тогда не поверил Николаю Кибальчичу. А игры? И пойти погулять? Да мало ли…

Именно в тот вечер Коля сказал:

— Я просмотрел библиотеку в гимназии. Читать там нечего. Один официоз. Творения отцов церкви. У меня есть предложение: давайте создадим свою библиотеку. Тайную.

— Тайную?! — ахнул Мика Сильчевский.

— Тайную, — спокойно сказал Кибальчич. — Соберем кружок надежных друзей, человек пять-шесть, небольшие денежные взносы потребуются. Будем из Питера выписывать журналы, книги. Найдем способ доставать что нам интересно. А тебя, Мика, назначим библиотекарем, будешь хранить кассу и выдавать книги. Согласен?

— Согласен, — прошептал Мика Сильчевский, но зрачки в его глазах расширились, похоже, от страха.

"…Да, господин следователь, я бы мог вам рассказать о нашем первом тайном кружке в Новгороде-Северском".

Этот кружок объединил нескольких читателей подпольной гимназической библиотеки. Характерное было чтение: выписываемые из Петербурга журналы "Дело", "Отечественные записки", сочинения Некрасова, Добролюбова, Писарева; достали комплекты "Современника" за 1855–1856 годы с романом Чернышевского "Что делать?", журнал Лаврова "Вперед" с "Письмами без адреса" Николая Гавриловича. Появились в библиотеке комплекты герценовских изданий "Колокол" и "Полярная звезда", которые печатались в Лондоне, в Вольной русской типографии.

Интересно! Ведь, когда Кибальчич и Сильчевский, окончив гимназию, уехали в Петербург, смотрителем тайной библиотеки стал он, Александр Михайлов, а, уезжая в 1875 году в ту же северную столицу, передал свои полномочия семикласснику Владимиру Хоецкому. Может быть, и сейчас в Новгород-Северской гимназии существует та подпольная библиотека, созданная по инициативе Николая?

Рукописный журнал "Винт"… Конечно, тоже подпольный. Сколько же вышло номеров? Пять или шесть, наверное. Придумал необычное издание Коля, он, естественно, и был его редактором. Переписывал журнал лучший каллиграф, гимназист Сережа Барзиковский, а карикатуры рисовал Татаринов, одноклассник Саши Михайлова. Все были уверены, что из него получится замечательный художник! Ну и доставалось же в его карикатурах — их сюжеты придумывал редактор — нелюбимым учителям! Особенно перепадало надзирателю, шпиону-иезуиту Киселевичу, и законоучителю, магистру Киевской духовной академии, соборному протоиерею отцу Петру Хандожинскому, с которым Кибальчич находился в постоянном конфликте. Мика Сильчевский рассказывал: поднимается на уроке закона божьего Коля и спокойно, ровным голосом говорит:

— Святой отец, Петр Гаврилович. Я в недоумении. В библии сказано, что мир божий стоит шесть тысяч лет, а вот в книгах по геологии я прочитал… научно доказывается: земля наша существует миллионы лет.

Отец Петр в ответ оглушал класс цитатами из святых книг, постепенно распалялся, приходил в ярость, топал ногами, выгонял в конце концов Кибальчича из класса. Возмутительное "безбожие" лучшего ученика гимназии по настоянию слуги церкви обсуждалось на педсовете. Однако на следующем уроке снова поднимался со своей парты Николай Кибальчич и невозмутимо задавал очередной каверзный вопрос.

…Да, в журнале "Винт" был сатирический отдел, но главным, безусловно, считался второй отдел — общественно-политический, где помещались серьезные статьи. Коля Кибальчич опубликовал две свои большие работы: первую о бунтах Степана Разина и Емельяна Пугачева, вторую — о Великой французской революции. Тогда он, Саша Михайлов, пожалуй, не придавал значения этим статьям, только удивлялся, сколько всего перечитал Кибальчич, работая над ними: собрания сочинений историков Костомарева и Попова, на французском языке труды Минье и Эдгара Кинэ.

"А ведь это характерно, — думал сейчас Михайлов, — он исследовал природу, причины крупнейших народных восстаний России и самую грандиозную революцию в Европе в восемнадцатом веке".

Помнится, статьи были написаны ярко, с жаром, свободно. О журнале узнало начальство, скорее всего разнюхал о нем надзиратель Киселевич, но ни один номер "Винта" в руки преподавателей не попал. Однако подпольная редакция вынуждена была прекратить свое существование.

В последний же год пребывания Николая Кибальчича в гимназии произошли два инцидента, чуть было не кончившиеся исключением лучшего ученика из стен учебного заведения.

Учился вместе с Кибальчичем и Сильчевским Миша Слищенко, мальчик робкий, застенчивый, хотя его отец был одним из богатейших купцов Новгорода-Северского. А русскую и всеобщую историю преподавал в старших классах некто Безменов. Сочетание тупости с чрезмерным самомнением, мстительность, помноженная на скудные знания, и постоянная, почти патологическая страсть к взяткам и вымогательствам — вот общественное лицо сего педагога. И возник конфуз: попросил Безменов у отца Миши Слищенко взаймы крупную сумму денег и получил отказ. В отместку стал Безменов ставить в классный журнал робкому безответному Мише единицу за единицей, даже не вызывая его. Мальчик не протестовал — уж таковым был его характер. И вот после очередной единицы, с удовольствием и мстительной улыбкой поставленной Безменовым в журнал против фамилии Миши, поднялся со своей парты Николай Кибальчич и, прямо глядя в глаза "педагога", сказал спокойно и ровно:

— Господин Безменов! Вы ни разу не спрашивали Слищенко, а ставите ему единицы. За что? Только за то, что его отец не дал вам взаймы?

— Да как… — педагог Безменов не мог найти слов.

Кибальчич между тем продолжал:

— Это, господин Безменов, неблагородно и недостойно вас, как человека и учителя. Вы для всех нас должны быть образцом чести, а поступаете низко и подло. А потому, смею вас уверить, вы заслуживаете одного — презрения.

Тут встал из-за парты Мика Сильчевский и, слегка охрипнув от волнения и решительности, выпалил:

— Я полностью поддерживаю Кибальчича и вполне разделяю его мнение о вас.

Безменова в буквальном смысле слова сковал столбняк, потом его залило пунцовой краской, и он стремглав вылетел из класса — прямиком к директору гимназии.

Тут же был собран экстренный педагогический совет. На нем Безменов в компании с отцом Петром Хандожинским настаивали на исключении Николая Кибальчича из гимназии с "волчьим билетом". Однако за лучшего ученика заступились многие преподаватели, и прежде всего директор гимназии Павел Федорович Фрезе, который преподавал математику и познаниями и способностями Кибальчича, как он говорил впоследствии, был потрясен: подобных воспитанников на его долгов педагогическом веку не было.

Дело ограничилось семидневным карцером, куда были водворены Кибальчич и Сильчевский, мгновенно ставшие героями гимназии. Товарищи тайком таскали им провизию в карцер, а Саша Михайлов доставлял книги по списку, врученному ему Колей.

И в тот же год…

Мартовским прохладным вечером после уроков шли по Губернской улице трое друзей: Саша Михайлов, Мика Сильчевский и Коля Кибальчич, который увлеченно пересказывал последнюю статью Писарева в "Отечественных записках".

Вдруг он прервал себя на полуслове и побежал вперед.

У колодца дюжий полицейский, квартальный, избивал человека. Избивал садистски, с удовольствием, крякая при каждом ударе. Человек пытался закрыться руками, в широко раскрытых глазах были ужас, боль… и смирение…

— Не смейте! Не смейте! — Коля Кибальчич подлетел к квартальному. — Не смейте бить!

Мика и Саша уже были рядом, но все произошло так быстро, что они не успели вмешаться.

— Чего? — повернулся квартальный к Кибальчичу. Вспотевшее лицо его было дико. — А ну, пошел отсюда! — И он замахнулся для следующего удара…

Но удара не получилось: Коля схватил квартального за шиворот, повернул к себе и закатил по красной физиономии такую увесистую оплеуху, что блюститель порядка отлетел в сторону.

А Кибальчич, весь дрожа, шел на квартального и кричал яростно:

— Нельзя бить людей! Н-не имеете п-права!..

Вокруг уже собралась толпа, послышались возгласы:

— Правильно!

— Самому досталось!

— Не нас одних бить!

На педсовете Безменов и Хандожинский снова, уже в категорической форме, настаивали на исключении "неисправимого смутьяна" из гимназии, но Павел Федорович сказал:

— Кибальчич вступился за достоинство человека Конечно, пускать в ход кулаки… Я думаю так, господа: ограничимся карцером.

Большинство педагогов поддержали директора…

Однако события в последнем классе имели последствия. Лучший ученик гимназии, единственный претендент на золотую медаль, несмотря на блестящие работы и ответы на всех выпускных экзаменах, получил лишь серебряную медаль. И это была первая, уже социальная несправедливость, с которой лично, впрямую столкнулся Николай Кибальчич в родном отечестве…

…Александр Михайлов привычно мерил каземат из угла в угол по диагонали — пять шагов в одну сторону, пять — в другую. Из окна падала яркая полоса света, увеличив и четко нарисовав на стене квадраты металлической решетки. Там, на воле, стоял солнечный мартовский день.

Тот августовский вечер на обрыве Десны… Лето 1871 года. На следующий день Кибальчич и Сильчевский уезжали в Петербург держать экзамены: Коля — в Институт инженеров путей сообщения (этот выбор был сделан еще в конце шестого класса), Мика — в университет, на факультет филологии.

Они втроем Коля, Мика и он, Саша Михайлов, — пришли на любимое место Кибальчича. Внизу, под крутым высоким обрывом, делала плавный поворот Десна, широкая, многоводная, с вереницей барж, которые, казалось, не двигались, стояли на месте. Справа, уже неясно видимый во мгле, раскинулся город, поблескивая в последних закатных лучах солнца куполами всех своих тринадцати церквей, а прямо перед глазами простиралась неоглядная даль. Летел в лицо вольный тугой ветер, и было огромным темнеющее небо над головой.

Коля принес с собой длинную трубку, завернутую в бумагу, — ракету.

— Сейчас мы ее, голубушку, запустим! — сказал Кибальчич. — В честь расставания с родными пенатами! — Он стал снимать с ракеты бумагу. — Сейчас она взовьется. Между прочим, самая большая из всех, какие я делал.

— Коля, — попросил Сильчевский, — подождем, пока стемнеет.

— Что же, подождем!

Они сели на шершавый ствол поваленного ветром осокоря.

— Коля, — спросил Саша Михайлов, — скажи: почему все-таки Институт инженеров путей сообщения? Почему ты хочешь работать на железных дорогах?

И Мика и Саша чрезвычайно удивились: всегда спокойный, уравновешенный, Николай Кибальчич вскочил, глаза его вспыхнули, на щеках выступил румянец, заговорил он возбужденно, страстно, горячо:

— Неужели вы не понимаете? Для России железные дороги — все! Необходимо державу покрыть густой сетью железных дорог! В этом залог нашего расцвета и процветания! Транспорт, быстрые перевозки! Это же прямой путь к развитию новых отраслей промышленности, путь к народному богатству! — Он уже быстро ходил над самым обрывом. — Подумайте! Россия изобилует полезными ископаемыми, лесом, у нас пропасть природных богатств… А железные дороги позволяют все это умело эксплуатировать. Появятся новые заводы и фабрики, разовьется торговля. Нужны только настоящие хозяева, умные, рачительные, энергичные. А вместе с экономическим прогрессом будет развиваться народ, его просвещение и благосостояние. Цивилизация в России сделает гигантский скачок, и мы догоним передо-вые страны Западной Европы. Вот что такое железные дороги!

Уже совсем стемнело. Густая сиреневая даль лежала перед ними, и с нею сливалось, тоже густо-сиреневое, небо. В этой необъятности тускло блестела Десна и баржи на ней были уже невидимы.

— Мика! — Голос Кибальчича прерывался от возбуждения. — Давай спички! — Он установил ракету на две распорки из проволоки, чиркнул спичкой, поднес огонек к шнуру запала.

Огонь змейкой пробежал по шнуру, посыпались искры, все ярче и обильнее, зашипело, полыхнуло дымом, хлопнуло, на хвосте ракеты вспыхнул огненный язык, и ее длинное тело, вздрогнув, устремилось в сиреневое небо.

Ракета летела все вверх, тянула за собой огненнодымный хвост, сыпала искрами, стала уменьшаться…

Она уже была над Десной, и там начала терять высоту, замедлять свое скольжение по небесной сфере и вдруг, вспыхнув ярко, ослепительно, сгорела на глазах…

— Вот т-так ракета к-когда-н-нибудь… — И на всю жизнь запомнил Александр Михайлов глаза Кибальчича в то мгновение: они сияли непонятным, странным светом. — К-когда-н-нибудь ракета поднимет ч-чело-века в небо. А может быть, и к д-другим мирам!..

"…Да, это так, — думал сейчас Александр Михайлов и с отчаянием, и с тоской, и с чувством давящей вины, — тогда из Новгорода-Северского уезжал в Петербург будущий ученый, изобретатель, мыслитель".

Загремел засов в двери.

— На допрос.

Глава четвертая

PER ASPERA… [2]

(Трудные дни защитника Герарда)

ИЗ ПОКАЗАНИИ НИКОЛАЯ КИБАЛЬЧИЧА НА СЛЕДСТВИИ 20 МАРТА 1881 ГОДА:

ВОПРОС. Ваше занятие?

ОТВЕТ. Литературный труд.

ВОПРОС. Средства к жизни?

ОТВЕТ. Заработки от литературного труда.

ВОПРОС. Ваше участие в террористической организации?

ОТВЕТ. Я признаю себя принадлежащим к русской социально-революционной партии, в частности к обществу "Народная воля". Общество "Народной воли" поставило себе целью достижение тем или иным путем политического и экономического переворота, в результате которого в политическом отношении должно быть народоправство, а в экономическом отношении — принадлежность земли и вообще главных орудий производства народу.

ВОПРОС, Ваше участие в событиях первого марта?

ОТВЕТ, Я признаю, что сделал все части, как тех двух метательных снарядов, которые были брошены под карету императора, так и тех, которые были впоследствии захвачены на Тележной улице. Изобретение устройства этих снарядов принадлежит мне, точно так же, как и всех их частей: ударного приспособления для передачи огня запалу и взрывчатого вещества — гремучего студня. Все это было сделано мной одним, без помощи каких-либо других лиц, на квартире, которой я указать не желаю.

ВОПРОС. Есть ли у вас личные просьбы к следствию?

ОТВЕТ. Да. Я хотел бы, чтобы мое дело рассматривалось совместно с делом о лицах, обвиняющихся в преступлении первого марта, и назначенного к слушанию в особом присутствии сената на двадцать шестое сего марта. Я желал бы вместе с ними оказаться на скамье подсудимых и заявляю, что отказываюсь от того семидневного срока, который предоставлен обвиняемым для вызова свидетелей и избрания себе защиты и вообще для ознакомления с делом. В случае же если я изберу себе защитника и он пожелает пользоваться семидневным сроком, то я в таком случае откажусь от защиты…

21 марта 1881 года

ВОПРОС. Повлияло ли на ваши убеждения тюремное заключение 1875–1878 годов?

ОТВЕТ. Тюремное заключение, более или менее продолжительное, оказывает всегда на неустановившихся людей одно из двух влияний! одних лиц — неустойчивые и слабые натуры — оно запугивает и заставляет отречься от всякой деятельности в будущем. Других же, наоборот, закаляет, заставляет встать в серьезные отношения к делу, которое представляется теперь в их глазах главною задачей жизни. Я принадлежал к числу вторых.

ПИСЬМО НИКОЛАЯ РЫСАКОВА, ПОДАННОЕ НА ИМЯ АЛЕКСАНДРА ТРЕТЬЕГО 30 МАРТА 1881 ГОДА, ПОСЛЕ ВЫНЕСЕНИЯ СМЕРТНОГО ПРИГОВОРА ПЕРВОМАРТОВЦАМ:

"Ваше императорское величество, всемилостивейший государь!

Вполне сознавая весь ужас злодеяния, совершенного мною, под давлением чужой злой воли, я решаюсь всеподданнейше просить Ваше величество даровать мне жизнь единственно для того, чтобы я имел возможность тягчайшими муками хотя в некоторой степени искупить великий грех мой. Высшее судилище, на приговор которого я не дерзаю подать кассационную жалобу, может удостоверить, что, по убеждению самой обвинительной власти, я не был закоренелым извергом, но случайно вовлечен в преступление, находясь под влиянием других лиц, исключавших всякую возможность сопротивления с моей стороны, как несовершеннолетнего юноши, не знавшего ни людей, ни жизни.

Умоляю о пощаде, ссылаюсь на Бога, в которого я всегда веровал и ныне верю, что не помышляю о мимолетном страдании, сопряженном со смертной казнью, с мыслью о которой я свыкся почти в течение месяца моего заключения, но боюсь лишь немедленно предстать на Страшный суд Божий, не очистив моей души долгим покаянием. Поэтому и прошу не о даровании мне жизни, а об отсрочке моей смерти.

С чувством глубочайшего благоговения имею счастие именоваться до последних минут моей жизни Вашего императорского величества верноподданный Николай Рысаков".

Письмо было оставлено без последствий.

ИЗ ПОСЛЕДНЕГО ПИСЬМЕННОГО ПОКАЗАНИЯ НИКОЛАЯ РЫСАКОВА, ДАННОГО НОЧЬЮ 2 АПРЕЛЯ 1881 ГОДА ГЕНЕРАЛУ БАРАНОВУ, НАКАНУНЕ КАЗНИ:

"…Тюрьма сильно отучает от наивности и неопределенного стремления к добру. Она помогает ясно и точно поставить вопрос и определить способ к его разрешению. До сегодняшнего дня я выдавал товарищей, имея в виду истинное благо родины, а сегодня я тварь, а вы купцы. Но клянусь вам Богом, что и сегодня мне честь дороже жизни. Клянусь и в том, что призрак террора меня пугает, и я даже согласен покрыть свое имя несмываемым позором, чтобы сделать все, что могу, против террора.

В С.-Петербурге, в числе нелегальных лиц, живет некто Григорий Исаев… Где живет, не знаю, но узнать, конечно, могу, особенно, если знаю, что ежедневно он проходит по Невскому с правой от Адмиралтейства стороны. Если за ним последить, не торопясь его арестовать, то, нет сомнения, можно сделать весьма хорошие открытия: 1) найти типографию, 2) динамитную мастерскую, 3) несколько "ветеранов революции".

Теперь я несколько отвращусь от объяснений, а сделаю несколько таких замечаний: для моего помилования я должен рассказать все, что знаю, — обязанность с социально-революционной точки зрения шпиона. Я и согласен. Далее меня посадят в централку, но она для меня лично мучительнее казни и для вас не принесет никакой пользы, разве лишний расход на пищу. Я предлагаю так: дать мне год или полтора свободы для того, чтобы действовать не оговором, а выдачей из рук в руки террористов. Мой же оговор настолько незначителен, знания мои неясны, что ими я не заслужу помилования. Для вас же полезнее не содержать меня в тюрьме, а дать некий срок свободы, чтобы я мог приложить к практике мои конспиративные способности, только в ином направлении, чем прежде. Поверьте, что я по опыту знаю негодность ваших агентов. Ведь Тележную-то улицу я назвал прокурору Добржинскому. По истечении этого срока умоляю о поселении на каторге, или на Сахалине, или в Сибири…

…Видит Бог, что не смотрю я на агентство цинично. Я честно желаю его, надеясь загладить свое преступление. Я могу искренне сказать, что месяц заключения сформировал меня, нравственно поднял, и это нравственное развитие и совершенствование для меня возможнее теперь, чем прежде когда я проникался гордостью и самомнением.

Пусть правительство предоставит мне возможность сделать все, что я могу, для совершенного уничтожения террора, и я честно исполню его желание, не осмеливаясь даже и думать о каких-либо условиях, кроме тех, которые бы способствовали в агентстве. Себя вполне предоставляю в распоряжение верховной власти и каждому ея решению с благоговением покорюсь.

Николай Рысаков"

Николай Кибальчич и Рысаков… Величие духа — и духовное падение. Преданность идее — и предательство. Верность единомышленникам до последнего вздоха — и распад личности перед лицом смерти.

Увы! Революционная борьба в России, как и в других странах, на всех этапах характеризуется этими противоположными полюсами.

Но поступательный ход Истории определяют и направляют люди, верные до конца великой цели. Даже если они трагически ошибаются. Герои и мученики "Народной воли" — тому красноречивое свидетельство.

I

Защищать Николая Кибальчича на процессе первомартовцев было предложено Владимиру Николаевичу Герарду, хорошо известному в Петербурге своими передовыми взглядами, европейской образованностью, успешным ведением "дел", когда он выступал адвокатом лиц, обвиняемых в политических преступлениях, Правда, все это было до возникновения "Народной воли".

Владимир Николаевич в эту пору, приближаясь к своему пятидесятилетию, был в расцвете духовных и физических сил, на вершине адвокатской славы и на защиту Кибальчича согласился не без внутренней борьбы и колебаний. Он заранее знал: судьба первомартовцев предрешена.

К этому времени Герард полностью сочувствовал народовольцам, о чем, естественно, не мог сказать ни коллегам, ни близким. Владимир Николаевич судил русскую действительность с позиций юриста, этот суд был результатом кропотливого анализа жизненных явлений, трудных раздумий, сопоставления России с европейскими странами, и он, этот суд, гласил: самодержавие — путы на теле отечества, необходимы конституция, демократический строй, может быть, конституционная монархия — тут Владимир Николаевич еще не пришел к окончательному выводу… Словом, он готов был разделить взгляды и цели "Народной воли". Но не средства, которыми партия стремилась достигнуть этой цели. Террор, насилие в борьбе с самодержавной властью он категорически отвергал. И в то же время в тех, кто предстанет на суде, Герард видел истинных героев, мучеников отечественной истории, а не ординарных кровожадных убийц, каковыми их собирается представить русской и мировой общественности официальное обвинение.

Вечером восемнадцатого марта 1881 года — в этот день ему было сделано предложение защищать Кибальчича — Герард никого не принимал.

"И вот поэтому я должен выступать на этом "процессе века", — рассуждал Владимир Николаевич Герард, расхаживая по кабинету мимо книжных шкафов, за стеклами которых тускло поблескивали золоченые корешки книг. — Да, скорее всего, даже наверное, я не спасу от виселицы этого молодого человека. Разве что произойдет чудо. Но, во-первых, я должен сделать все, что в моих силах, этого требует мой профессиональный долг, об этом вопиет моя совесть. Во-вторых, Россия и "верхи" должны знать, что нравственно, духовно я и те кто разделяет мои взгляды, а на процессе, в освещении его прессой, это проявится, — мы с осужденными, мы в оппозиции к самодержавию. Пора все менять, господа! Все менять в прогнившем государственном механизме".

Владимир Николаевич оглянулся на дубовую темную дверь. Позвонил в колокольчик.

Бесшумно вошла горничная в белом переднике.

— Стакан крепкого чая, пожалуйста. С лимоном.

— Слушаю-с!

Горничная так же бесшумно исчезла. Владимир Николаевич подошел к высокому зеркалу в углу кабинета. "Полнею, надо последить за питанием. Волосы густы и никакой лысины, не то что у некоторых в мои годы. Здоровый цвет лица. И морщин — не очень… в меру… а глаза… Интересно, что говорят о моих глазах? Карие, внимательные, задумчивые. Ничего, ничего. Еще ничего. Есть порох в пороховницах. Есть…"

Вошла горничная с подносом.

— Извольте-с!

— Благодарю. Поставьте на стол.

Сев в глубокое кресло, Владимир Николаевич рассеянно помешал серебряной ложечкой крепкий чай, потом с блюдца подцепил щипчиками кружочек лимона.

"Все! — сказал он себе. — Я соглашаюсь".

И, как всегда, кропотливо, въедливо, приступил к делу. Сначала, до встреч с подзащитным, изучить все материалы. На это потребовалось пять дней.

В департаменте полиции Владимиру Николаевичу вручили три толстые папки — дело государственного преступника Николая Иванова Кибальчича. Первая папка: "ЗАКЛЮЧЕНИЕ нигилиста в 1875–1878 годах", прошения подследственного, показания свидетелей, перехваченные письма, суд, официальные отчеты, приговор — один месяц тюрьмы. Вторая папка: "ИСЧЕЗНОВЕНИЕ бывшего государственного преступника из Петербурга после убийства Мезенцева".

Владимир Николаевич Герард держал в руках циркуляр, отпечатанный типографским способом на плотном листе бумаги и датированный девятнадцатым декабря 1878 года.

"Сын священника Николай Иванов Кибальчич двадцатого октября отметился выбывшим в Москву, но, как видно из отзыва тамошнего обер-полицмейстера, в Москву не прибыл. Имею честь покорнейше просить Ваше превосходительство сделать распоряжение о разыскании Кибальчича во вверенной Вам губернии и в случае разыскания, учредить за ним в месте его пребывания полицейский надзор, о чем в то же время уведомить министерство внутренних дел. Приметы Кибальчича следующие: тридцать лет, роста среднего, волосы на голове и бороде русые, глаза серые.

Управляющий министерством внутренних дел статс-секретарь Маков".

"Понятно, — подумал Владимир Николаевич. — Разослано всем губернаторам империи. Мой подзащитный с октября семьдесят восьмого года перешел на нелегальное положение. Почему?"

Герард сделал пометку в блокноте. И отыскал во второй папке биографию "Н. И. Кибальчича, сына священника", записанную четким канцелярским почерком со старанием, видимо, неторопливо. Скорее всего писалось под диктовку подследственного.

…Затем Владимир Николаевич Герард, очень взволнованный, приступил к третьей папке, где уже были последние материалы: арест Кибальчича 17-го марта 1881 года, протоколы допросов, показания домохозяйки на Лиговской улице, "Соображения Добржинского А. Ф.", запись очной ставки с Рысаковым.

Он попросил материалы об остальных арестованных по делу первого марта: Рысакова, Желябова, Перовской, Гельфман, Тимофея Михайлова. В этой несколько странной просьбе ему отказано не было.

Накануне встречи со своим подзащитным адвокат Герард сделал два открытия, потрясшие его. Впрочем, первое открытие можно было бы и не считать таковым: он уже и раньше понимал это, но, лишь изучив все материалы первомартовцев, как бы суммировал свои выводы окончательно. Всех арестованных собираются судить как прямых цареубийц. Но ведь никто из тех, кто предстанет перед судом Особого присутствия правительствующего сената, не принимал непосредственного участия в убийстве Александра Второго! Есть, вернее, был лишь один убийца царя: тот, не назвавший перед смертью своего имени, кто бросил снаряд под ноги императора. Но и сам он погиб и, следовательно, наказан! Рысаков, хотя и бросил снаряд под императорскую карету, но даже не ранил венценосца, к тому же Рысакову не исполнилось двадцать лет, он несовершеннолетний, а по последнему русскому законодательству несовершеннолетние смертной казни не подлежат. Желябов был арестован до убийства царя и сам потребовал приобщения себя к "делу первого марта". Если следовать букве закона, это попросту не укладывается ни в какие юридические нормы. Кибальчич, Гельфман и Михайлов вообще не принимали участия в покушении и, следовательно, не могут считаться прямыми убийцами Александра Второго. Перовская расставляла людей, но не бросала снаряда, и она — дворянка, ее могут казнить только по указанию царя. Да, все эти люди замешаны в преступлениях "Народной воли", но по юридической логике, согласуясь со статьями уголовного кодекса Российской империи, не могут быть судимы как "цареубийцы"!

"Готовится расправа, высочайшая месть" — таков был вывод, к которому пришел Владимир Николаевич Герард, изучив и проанализировав все "дела" первомартовцев.

Второе открытие касалось подзащитного Герарда Николая Ивановича Кибальчича, и им видавший виды адвокат был ошеломлен в буквальном смысле этого слова.

Двадцать второго марта — Владимир Николаевич как раз закончил предварительное изучение материалов и готовился к первой встрече с подзащитным — Кибальчичу был вручен обвинительный акт, и по закону ему полагалось еще семь дней: для ознакомления с актом, вызова свидетелей, подготовки защиты. Слушание дела первомартовцев было назначено на двадцать шестое марта (Александр Третий торопил суд), и если бы Кибальчич воспользовался предоставленной ему неделей, он бы не попал на скамью подсудимых вместе с Желябовым, Перовской и другими. Его судили бы потом, когда страсти улеглись и жажда мести "наверху" была бы удовлетворена. И уж тогда — Герард готов был поручиться — своему подзащитному у правосудия жизнь он бы вырвал. Но еще двадцатого марта Николай Кибальчич в своих показаниях следователю отказался от этих спасающих его семи дней и потребовал приобщения его дела к преступлению первого марта.

"Почему? — в первые мгновения недоумевал Владимир Николаевич. — Как объяснить этот поступок? Этот алогичный, лишенный здравого смысла, поступок?.."

Ночь с двадцать второго на двадцать третье марта адвокат Герард провел без сна. Он неторопливо ходил по своему огромному кабинету, пил чай с лимоном, брал с книжной полки "Римское право", листал пожелтевшие от времени страницы, будто в древних латинских текстах можно было найти ответ на мучивший его вопрос…

И все-таки он нашел его! Уже утром, когда в окна заглянуло петербургское весеннее солнце и на оранжевое светило можно было смотреть не щурясь. Он сопоставил заявление Желябова второго марта, странный легкий арест Перовской — как будто она сама искала встречи с жандармами — и отказ Кибальчича от семидневного срока… Они, все вместе, сознательно идут на смерть. Вернее, на этот суд, потому что он — их последняя трибуна. Они, не сговариваясь — у них до суда нет возможности встретиться, — собираются дать бой за свои убеждения, за "Народную волю", они не позволят выставить себя в глазах мира примитивными убийцами.

"И я всеми силами и доступными мне средствами буду способствовать этому", — подумал Владимир Николаевич Герард, не мигая глядя на оранжевый шар солнца, казалось, застывшего в окне над письменным столом.

Но было еще одно, третье открытие, которое сделал адвокат, изучая материалы Николая Ивановича Кибальчича. Вернее, это еще не было окончательное открытие, а лишь приближение к нему, интуитивное ощущение, что логика рассуждений и выводов верная. Прав он или не прав, покажут личные встречи с подзащитным. Как их мало дали ему! Всего три!..

Первая встреча Владимира Николаевича Герарда с Кибальчичем должна была состояться двадцать третьего марта, в два часа дня.

II

Николай Кибальчич с двадцатого марта 1881 года содержался в одиночной камере тюрьмы при департаменте полиции (бывшее Третье отделение), куда был перевезен с Гороховой улицы из секретного отделения градоначальства.

Двадцать третьего марта в два часа дня, сдерживая волнение и поймав себя на чувстве жгучего любопытства, адвокат Герард шел по гулкому коридору за охранником и подполковником Никольским, назначенным следователем по делу Кибальчича.

Они остановились у двери с цифрой 2, написанной белой краской.

— Сколько вам нужно времени? — спросил Никольский.

— Сколько потребуется, — ответил Владимир Николаевич.

Никольский, пожав плечами, кивнул охраннику.

Загремели ключи в замке, и Герард оказался в камере. Сначала он ничего не увидел, кроме маленького зарешеченного окна под самым потолком, из которого падал белым столбом дневной свет. Дверь за его спиной громко затворилась. Глаза привыкли. К левой стене был придвинут маленький стол, и перед ним на табурете сидел бородатый человек, одетый по-домашнему. "Хорошо, что не в арестантской одежде", — почему-то подумал адвокат, рассматривая своего подзащитного. И показался ему Кибальчич гораздо старше своих двадцати семи лет, может быть, причиной тому были нездоровая бледность лица, резкие морщины на лбу. Лоб поражал громадностью; борода была именно французская ("это Рысаков определил верно"), под черными густыми бровями светились глаза — Владимир Николаевич невольно отметил их странный, пожалуй, лихорадочный, блеск. На столе лежало несколько листов бумаги, тут же стояла чернильница с прислоненной к ней ручкой. Листы были исписаны мелким убористым почерком, многое там перечеркнуто. Один лист исписан лишь наполовину и — уж не кажется ли? — какой-то чертеж? Формулы?..

Между тем арестант поднялся с табурета.

— С кем имею честь? — Голос был спокойным густым.

— Я ваш адвокат, господин Кибальчич. Герард Владимир Николаевич, к вашим услугам…

— В таком случае… — И от спокойствия Кибальчича не осталось и следа. Он сорвался с места, подошел к столу, схватил исписанные листы бумаги. — У м-меня к вам, Владимир Н-николаевич, просьба… Огромная. Они дают только два листа бумаги в день… А м-мне надо больше. Чтобы все изложить…

— Вы обращаетесь к властям с какой-то просьбой? — осторожно спросил Герард.

— Вовсе нет! — И Кибальчич мгновенно стал спокойным и сдержанным. — Я пишу "Проект воздухоплавательного прибора"…

— Как? — невольно вырвалось у Владимира Николаевича.

— Я пишу "Проект воздухоплавательного прибора", — повторил Николай Кибальчич. — А бумаги нет!

— Я договорюсь, бумага у вас будет. — Герард никак не мог победить изумление. — Однако, Николай Иванович, нам надо поговорить о деле.

— Пожалуйста! Устраивайтесь. — Кибальчич показал рукой на узкую кровать у второй стены под серым грубым одеялом. — Только, если можно, Владимир Николаевич, сегодня недолго. Я бы хотел закончить. — Он быстро взглянул на стол с исписанными листами и чернильницей. — А потом, сколько угодно. Я весь буду в вашем распоряжении. — Кибальчич усмехнулся. — В оставшееся мне время.

— Что ж, извольте. — Герард, подавив обиду, сел на кровать, которая под его большим телом недовольно заскрипела. — В таком случае, Николай Иванович, сегодня я задам лишь несколько вопросов… Уточним кое-что из вашей биографии, все, что касается учебы.

Я понял так: с самого начала вы стремились в гимназию. Верно?

— Да, это так.

Тогда почему после бурсы вы поступили в Черниговскую духовную семинарию и проучились там два года?

— Я уступил отцу. Ему было очень тяжело тогда. Умерла от туберкулеза мать. Произошел разрыв со старшим сыном Степаном: он бросил ту же духовную семинарию, уехал в Питер, учиться на врача. И вот… Впрочем, меня хватило только на два года.

— И тоже разрыв с отцом?

— Да, Владимир Николаевич. И примирение, надо сказать, неполное, вынужденное, что ли, произошло только через несколько лет, когда я был уже студентом.

— Простите, Николай Иванович, в вашей биографии не сказано… Ваш батюшка жив?

— Нет. Он умер в 1878 году, когда я находился в заключении в Киеве. Мой арест наверняка сократил жизнь отцу. Но, поверьте, другого было не дано. Я не мог стать священником…

— Понимаю. Вернее, стараюсь понять. Николай Иванович, уж коли вы заговорили о первом аресте. Тот тюк запрещенной литературы, который при обыске обнаружили под кроватью, был ваш?

— Нет. Вернее, наш. Его принесли ко мне буквально на сутки. На следующий день должны были забрать. Литература только что прибыла из-за границы. Я даже не знал, что там.

— Однако вернемся к вашей учебе. Меня, Николай Иванович, буквально мучает один вопрос. Скажите… Вы собирались стать инженером на железной дороге, блестящие успехи в Институте инженеров путей сообщения. Я интересовался. Тогда объясните, почему вы проучились там всего два года и в сентябре 1873-го перевелись в Медико-хирургическую академию?

— К этому времени я уже составил… Или, вернее, почти составил себе социалистические убеждения. Они явились следствием трех обстоятельств. Во-первых, русской действительности, жизни народа, которую я знал еще с детства. Во-вторых, чтение соответствующей литературы, как проникающей в Россию из-за границы, так и некоторых цензурных сочинений. В-третьих… Это студенческая среда, наша тогдашняя жизнь. Я был активным участником некоторых кружков, о которых вам наверняка известно. Споры, дебаты. Еще не родились эти слова: "Хождение в народ". Но идея витала над нашими головами: приобретать профессии, прежде всего необходимые для помощи и просвещения народа: учителя, врача, и идти в народ, жить среди него, служить. Вот по этим соображениям я и решил стать врачом. И наверняка принял бы участие в "хождении", если бы не арест в октябре семьдесят пятого года.

— Значит, из тюрьмы вы ушли уже с определенными социалистическими взглядами?

— Да, это так.

— Но ведь вы попытались восстановиться в медицинской академии?

— И что из этого вышло? Мне отказали.

— Еще один вопрос, Николай Иванович. Последний, последний! Что вынудило вас перейти на нелегальное положение?

— Помилуйте, Владимир Николаевич! Что же оставалось? Вспомните: в августе семьдесят восьмого года убивают шефа жандармов Мезенцева. Между прочим, туда ему и дорога. — "Туда ему и дорога", — подумал адвокат Герард и тут же удивился своей мысли. — В ответ правительство издало указ, вам он наверняка известен: всех, кто раньше находился под судом или следствием по политическим делам, высылать из столицы в административном порядке в сельскую местность окраинных губерний под надзор полиции. Кстати, именно тогда я еще раз попытался вернуться в академию, и мне вторично отказали в категорической форме. Что оставалось, Владимир Николаевич? Искать связей со своими единомышленниками, переходить на нелегальное положение. Что я и сделал.

— Николай Иванович, я понимаю: социалистические убеждения… Но… Простите, борьба с правительством посредством террора, это…

— Владимир Николаевич! — Оказывается, Кибальчич уже давно прохаживался по камере, нетерпеливо поглядывая на стол. — Давайте продолжим завтра. И бумагу, вы обещали…

— Да, да! — Герард поднялся с кровати. — Простите, я несколько увлекся. С бумагой сейчас же все улажу. Я с вами прощаюсь до завтра. — Уже в дверях Владимир Николаевич, обернувшись, спросил: — А этот ваш летательный аппарат… Вы придумали его… сейчас?

— Сейчас?! — воскликнул Кибальчич. — Это мечта и цель всей моей сознательной жизни!

III

".Когда же это было? Первый год учебы в бурсе? Или второй? Пожалуй, второй.

Коля приехал в Короп на зимние каникулы. Мать в Крыму на лечении. Все дни Коля на улице. Опять с Грицько Зацуло сдружился, И со всеми закоропскими ребятами. Драка на окраине Закоропья забыта, выросли все, другими стали отношения, новые, серьезные.

— Ребята, айда на ярмарку!

Три ярмарки собирались в Коропе каждый год: на масленицу, в троицын день и на покров. Со всей округи тянулись на эти ярмарки возы с товарами, запряженными лошадьми и волами.

Именно так: ярмарки были не только пестрым торжищем, но и праздником, народным гулянием с балаганами, с выступлением заезжих артистов, с каруселью, с цыганами, которые разбивали свой шумный табор за городом у старицы Десны, а на ярмарку вели на цепи ученого медведя, и он, бедняга косолапый, потешал толпу за пятаки медные, плясал на задних лапах под удары бубна, с ненавистью поглядывал на своего хозяина, старого цыгана с коричневым лицом, в красной шелковой рубахе под меховой поддевкой, с золотой серьгой в левом ухе.

Самая же многолюдная веселая ярмарка — после рождества, на масленицу, как сейчас. Собирается она на главной улице города, на площади вокруг Успенской церкви.

Морозец слегка щеки пощипывает — невелик, и ветра нету: над хатами из труб — дым прямыми столбами. Да и разве замерзнешь здесь, в горячем людском столпотворении, в толкотне немыслимой?

Шныряют ребята по ярмарке — удивлению и радости конца нет.

Чего только здесь не продают!

По одному ряду — фрукты и овощи, и вроде зимы нет: краснобокие яблоки в тугих мешках, тыквы желтые, громадные, кое-какие на две части разрезаны, кавуны соленые, и к полосатым бокам смородиновый лист прилип; опять яблоки, теперь в кадках, моченые, с хрустом, откусишь — зубы холодом зайдутся; орехи грецкие коричневыми шариками, капуста квашеная, и в ней крапинки моркови, как вспышки огня; из кадок с огурцами укропом пахнет, лук желтый гроздями висит, чесночный дух с тонким ароматом перемешался; груши на прилавке разложены, с боками подопрелыми, опилки к ним пристали, потому как в опилках и хранили груши — до масленицы.

А рядом — мясной ряд: туши свиные, коровьи, телячьи. На прилавках головы скотины лежат тусклыми глазами на вас смотрят; овцы обреченно в загончике бегают из угла в угол; поросячий визг. Отворачивается Коля: жалко… Гуси, потрошеные утки, индейки; топоры стучат, теплым мясом пахнет, чуть тошнотворно. Гвалт, крик. Тут же горячие пироги продают с лотка, пар над ними: пироги и с телятиной, и с требухой, и с печенкой; здоровый мужик, пьяный уже, барана на спину взвалил, через толпу проталкивается, а у барана глаза голубые, и тоска в них смертная. Опять отвернулся Коля…

За мясным рядом сразу — балаганы. Карусель крутится, девки повизгивают, цветные юбки — по ветру. А рядом гармоника пиликает печально немного, по ширме Петрушка прыгает длинноносый, с щеками красными и толстого господина в шляпе кулаками почем зря тузит да еще приговаривает что-то смешное — толпа хохочет, по бокам себя от удовольствия хлопает.

Свисток полицейский. Господин в шляпе за ширму канул, а Петрушка на все стороны раскланивается, потом умолкнул, гармоника вдарила, и давай Петрушка "Барыню" наяривать — не остановишь. Пять шагов в сторону — на щите деревянном аршинными буквами "Женщина-змея. Младенец о двух головах. Илюша-богатырь, самый тяжелый человек на земле. Вход 20 копеек". У щита дверца в шатер, и толстый дядька в дохе до полу, с носом пористым, фиолетовым, билеты продает. Как на грех денег ни копеечки. Что там, под шатром кожаным? Больше всего поражен Коля младенцем о двух головах. "Да как же такое быть может?.."

Через толпу лоточники продираются. И сладости тебе всякие предлагают: и орехи в меду, и рахат-лукум, еще тепленький, в розовой дымке сахарной пудры, и яблоки, маком набитые и в углях запеченные. Каждый свой товар на разные лады хвалит. Цыган с зеленым попугаем, и клетка с птицей заморской одеялом драным накрыта, чтобы не погибла от мороза малороссийского, — гривенник гони, и попугай тебе, квокнув, бумажку из ящика вытянет, а в бумажке вся твоя судьба расписана…

Вдруг: крик, брань, драка, вроде кого-то бьют. А шинок тут, оказывается, на скорую руку сколоченный: изба не изба, хата не хата, а крыша над головой есть, вывеска, извольте: "Питейное заведение", и самовар — от пара фыркает — почему-то изображен на вывеске, но пьют там, в недрах заведения темных, видать, не чай: мужики тут же, у стен, валяются, другие с песнями из дверей вываливаются, а земля-то, кормилица, их не держит: из стороны в сторону качает, горемычных. И опять драка, в снегу натоптанном кровь уже красными маками…

— Уйдем! — толкает Грицька Коля. — Не люблю пьяных.

Ушли — и пожалуйста: в рыбный ряд попали. Осетрина поленьями висит, и жир по коричневой спине янтарными шариками выступил, белуга, что тебе кит какой, целый прилавок заняла, лещи свежие лопатами один к одному сложены, чешуей посверкивают, и тут же лещи копченые с запахом неописуемым, и тарань, и всякая вяленая рыба — извольте, а плотва серебристая, окунь полосатый, красноперка и прочая мелкая рыбешка из Десны-матушки целыми кучами прямо на снег свалена: бери — не хочу! А рядом — солености: красная икра в бочке, черная икра с духом сырым, утробным. И опять-таки в бочках сельдь всех сортов, но лучшая сельдь — залом черноморский, со спинкой толстой, серенькой, мясо белое, во рту само тает, жевать не надо… А продает залом детина волосатый, поверх тулупа фартук длинный, от рассола мокрый, задубелый, а над кадушками с заломом этим самым вывеска кривыми веселыми буквами написана: "Сам ловил, сам солил, сам привез, сам продаю".

Устали уже хлопцы от впечатлений, если признаться.

К тому же — и не заметили! — сумерки на ярмарочную площадь опустились. И сумерки-то, представьте, синие! Как будто все тихо так, незаметно, потонуло в синем: купола Успенской церкви, хаты, что площадь обступили. Синими стали понурые лошади и волы, мордами кто в сено, кто в торбы с овсом зарылись. Синь поползла меж торговых рядов, еще многолюдных. Лампами и цветными китайскими фонариками вдруг освещены стали балаганы, а в шатре, где младенец о двух головах — через открытую дверь видно, — свет малиновый, зловещий, как в преисподней.

И вдруг! Трах-тара-рах! Затрещало, фыркнуло, быстрее посыпало искрами. Огненное колесо закрутилось — все быстрее, быстрее, быстрее! Шутихи разлетелись в разные стороны, брызгаясь цветными огнями. Баба какая-то завизжала, то ли от страха, то ли от восторга. Ракеты с грохотом и дымом вверх — и расцвели над синей ярмаркой цветы огненные, радуга заходила в небе над головами изумленных людей. Фейерверк!

Новые ракеты летят вверх, крутятся огненные колеса, пишет в небе живой послушный огонь всеми цветами радуги таинственные письмена, все освещено волшебно, все в цветном движении, и кажется: не жизнь это, а волшебный сон, который вот-вот кончится.

"Не кончайся! Не кончайся! — Коля завороженно смотрит вокруг, с грохочущим сердцем, шепчет, как молитву. — Не кончайся!.."

Но растаяла в вышине последняя ракета, цветок на серой длинной ножке, — и кончилось все разом: сон, волшебство, сказка. И оказывается, совсем стемнело, уже и мир освещен только зыбким светом снега.

Затихает ярмарка, расходится…

Молча отправились по домам. Коля ничего не мог говорить, он думал: человек заставляет огонь делать такие чудеса, человек приручил его, как дикого зверя.

Огонь в фейерверке не враг людской. Укрощенный он. Вот в чем дело… Когда прощались на Облонской улице, Грицько сказал:

— А ведь эти ракеты для фейерверка, шутихи всякие, сосед наш делает, Кирилл Даруйко. У него мастерская пиро… это, пиротехническая.

— Грицько… А ты можешь познакомить меня с ним?

— А чего же? Конечно!

Рано утром Коля Кибальчич уже был в Закоропье. Кирилл Даруйко оказался молодым веселым дядькой с казацкими длинными усами-кольцами в стороны.

— Моему делу обучиться хочешь? — даже обрадовался он. — Пожалуйста! Сыны мои что-то не очень до пиротехнического дела охочи.

…Теперь Коля до глубокого вечера просиживал в мастерской Кирилла Васильевича, постигая хитрую премудрость, пропах селитрой, прожег штаны, опалил брови, голова болела от зловонных смесей, но он, как во всем, за что брался, был упорен, терпелив, учитель только изумлялся: "Башковитый хлопец!" Домой Коля приходил усталый, валился спать, и ему снился фейерверк.

…Свою ракету он сделал за день до отъезда в Новгород-Северский, все до последней детали своими руками.

Вечером втроем они вышли за околицу города: Коля, Грицько и Кирилл Васильевич. Вечер был морозный, ясный, в небе висела луна, вокруг нее был слабо светящийся круг. Великая снежная тишина лежала над украинской степью. В Коропе лаяли собаки.

— Ну, Коля, — сказал Кирилл Васильевич, — с богом!

Коля чиркнул спичкой, дал ей разгореться, поднес огонек к запалу — огненная живая струйка побежала к взрывателю. Вспыхнуло ярко, ракета вздрогнула всем своим длинным телом и, шипя, рванулась вверх.

— Полетела! Полетела!

"Моя ракета!"

Его первая ракета…

Сыпя искрами, ракета описала крутую дугу и, погаснув еще в полете, упала где-то в снегах.

Коля смотрел в беспредельное небо над своей головой…

IV

"Итак, картина ясна. — Владимир Николаевич Герард неторопливо прохаживался по своему кабинету. За темными окнами стояла ночь. Весеннее небо было в редких звездах. — Для меня ясна: правительство само создает революционеров, толкает этих молодых людей на путь борьбы. На путь вооруженной борьбы…"

Адвокат подошел к письменному столу, машинально отпил глоток остывшего чая, сел в кресло и, открыв папку, начал перелистывать — в который раз! — разномастные листы.

"Во всяком случае, с моим подзащитным именно так".

Занимаясь делом Кибальчича, Владимир Николаевич изменился: потерял покой, тревога поселилась в душе, пропал аппетит. Он просыпался в середине ночи и уже долго не мог заснуть. Поднимался осторожно с постели, чтобы не разбудить жену, накидывал теплый халат, совал ноги в меховые туфли, шел в кабинет. Притягивали, манили папки с "Делом Кибальчича Николая Иванова".

"Что же, попытаемся выстроить все это в логический ряд. Новгород-Северскую гимназию заканчивает, притом блестяще, восемнадцатилетний юноша, отправляется в Петербург, поступает в институт по призванию — собирается стать инженером путей сообщения. На первых курсах проявляет себя чрезвычайно способным. Увлекается социалистическими идеями, "хождением в народ"… Да, мой подзащитный наверняка натура честная, свободолюбивая, ранимая несправедливостью в любой форме. Нет, не увлечение, а неотвратимая тяга служить народу. Поэтому — перевод в медицинскую академию. Потом — лето 1875 года. Он принял решение, но действует один. Или, может быть, со своим товарищем Тютчевым, с которым, судя по материалам, вместе приехал в село Жорницы к брату Степану. Но на следствии говорить категорически отказывался. Вообще характерно: и на том следствии, и сейчас он очень осторожен в показаниях, когда речь заходит о его друзьях или соратниках. Никого не выдать случайно ни словом, ни намеком, ни полунамеком — вот железное правило Николая Кибальчича.

Хорошо, хорошо, что же дальше?"

Владимир Николаевич уже в волнении, машинально листал том Петровских судебных указов. Если предположить, что правительство не ответило бы на этот порыв нашей молодости — "хождение в народ" — немедленными репрессиями… Отнестись бы терпимо: гласно, не ожесточаясь, вступить в полемику, пойти на определенные демократические уступки, может быть, ввести в стране конституцию, ведь предлагал же Лорис-Меликов! Все это необходимо России, в этом правы народовольцы. Ведь есть примеры таких компромиссов в европейских странах, примеры поисков сближения верховной власти с социалистами и другими оппозиционными партиями. И в результате на наших глазах, например в Скандинавских странах, в Англии, Пруссии, рождается новый социальный строй, демократический, в правительствах представители разных партий, даже с сохранением кайзеров и королей. Но это случается, когда сами короли понимают историческую необходимость и неизбежность сближения с инакомыслящими. А у нас? Наш самодержец и его окружение? В каталажку! Другого разговора с "нигилистами" на Руси не знают. И нигилисты с книжками о "четырех братьях" и сочинениями Бакунина превращаются в революционеров в террористов со смертоносными снарядами. В самом деле… Если самодержавная власть пошла бы по другому пути! Не было бы повальной облавы по всей империи на народников в 1874–1875 годах, позорного "процесса 193-х", смертей и сумасшествий в тюрьмах, выстрела Веры Засулич в петербургского градоначальника Трепова, первых террористических актов против провокаторов и доносчиков. И в конечном итоге не было бы Первого марта 1881 года…

"И не арестовали бы моего подзащитного по доносу священника Олторжевского за распространение среди крестьян наивной "Сказки о четырех братьях и их приключениях".

Адвокат Герард переворачивал листы "Дела". Ладно, арестовали, так не держите же под следствием почти три года! Судите сразу!"

А что значили эти три года, вернее, два года и восемь месяцев, незаконного заключения — до суда — для Николая Ивановича Кибальчича? Конечно, проще всего предположить: ожесточился, озлобился, проникся жаждой мести. Такова примитивная точка зрения и подполковника Никольского, и этого иезуита Добржинского.

Но это не так. Конечно, общение с другими арестованными народниками способствовало углублению социалистических убеждений. Но те семена падали на подготовленную, удобренную почву. И Николаю Кибальчичу было чуждо озлобление и жажда мести. Сие слишком мелко для него. Да, в тюрьме, в Киеве, он много читал. Постоянно читал. Впрочем, похоже, как всегда и везде. Или вот еще…

Владимир Николаевич держал в руках лист бумаги. "Прошение к министру юстиции": "Дозвольте мне, если возможно, поступить в качестве фельдшера или солдата в ряды Армии, где я могу оказать услугу Русскому государству, которое ниспровергнуть путем пропаганды я будто бы имел стремление".

В ту пору на Кавказе и на Балканах разразилась русско-турецкая война.

"Здесь вот что важно: значит, пятого августа 1871 года, когда писалось это прошение, мой подзащитный не помышлял о свержении самодержавия революционным путем. Он был увлечен социалистическим учением, намеревался работать в народе, служить его просвещению — и только". Адвокат Герард стоял у окна. Уже бледный рассвет простерся над петербургскими крышами.

"Кибальчич — выдающийся человек, по складу своего ума он философ и ученый. Он родился не для революции и террора. Где это письмо к Елене Кестельман?"

Владимир Николаевич вернулся к столу, опять стал переворачивать листы бумаги.

"Вот оно!"

Письмо, заинтересовавшее Герарда, действительно много дает в понимании духовного мира Николая Кибальчича того времени. История этого письма такова: киевские народники попытались облегчить участь заключенного — у него появилась "невеста", девятнадцатилетняя Елена Андреевна Кестельман, фиктивный брак с ней давал возможность взять Кибальчича на поруки. Между "молодыми" завязалась оживленная переписка, все — и тюремное начальство было в курсе — шло к свадьбе, запрос на ее разрешение отправился в Третье отделение и попал в руки царю… (Второе заочное знакомство Александра Второго с Кибальчичем.) Ответ в Киев пришел через семь месяцев: "Ввиду высочайшего повеления бракосочетание арестанта Кибальчича с Кестельман ныне не подлежит разрешению".

Впоследствии Елена Кестельман была арестована в Петербурге, и при обыске у нее обнаружили письмо, которое сейчас Владимир Николаевич Герард держал в руках:

"14 февраля 1878 года.

Итак, все наши хлопоты пошли прахом. И у да ничего, жениться всегда успеем, была бы охота. Досадно только, что все это стоило хлопот и суетни и при том не дало результатов…

Вы, вероятно, теперь скоро уедете в Питер. Исполните там следующее мое поручение: сходите к моей квартирной хозяйке, которая жила по следующему адресу: Петербургская сторона, набережная Большой Невы, д. № 6, кв. № 43; фамилия ее Анна Евсеева, если не ошибаюсь, впрочем. У нее остались на сохранении некоторые из моих вещей, а именно: книги, лампа, керосиновая кухня, гимнастические гири, коньки, небольшой саквояж, подушка, анатомические инструменты…

Вот список книг, которые я Вам советую непременно прочитать: чтение их расширит Ваш умственный кругозор и будет весьма полезно для Вашего развития:

1) История, этнография, социология, критика: Кольб. "История культуры"; Бокль. "История цивилизации"; Луи Блан. "История Французской революции"; Минье. "Французская революция"; Шерр. "Комедия всемирной истории"; Тэн. "Париж и провинция"; В ер морель. "Деятели 48–51 годов"; Миртов. "Исторические письма"; Костомаров. "Русская история"; Мордовцев. "Политические движения русского народа"; его же "Гайдаматчина"; Тиссо. "Страна миллиардов"; Мэкри. "Американцы у себя дома"; Жакольо. "Порт в человечестве"; Трэнч. "Очерки ирландской жизни"; Тэн. "Очерки Англии"; Спенсер. "Изучение социологии"; его же "О воспитании"; Милль. "О свободе", Милль "Подчинение женщины"; Лавеле. "Первобытная собственность"; Сочинения Добролюбова, Писарева, статьи Михайловского в "Отечественных записках". Из журналов: "Отечественные записки", "Слово".

2) Естествознание и медицина.

Дарвин. "Происхождение видов", "Происхождение человека"; Сеченов. "Физиология растительных процессов"; Тиндаль. "Теплота", "О свете" и др.; Mocco. "Слуги желудка"; Португалов. "Вопросы общественной гигиены"; Жюль Сир. "О питании"; Реклам. "Популярная гигиена".

Достаточно на первый раз и это прочитать. Желаю, чтобы Вам возвратилось Ваше прежнее веселое настроение, а также и счастливого пути… Пишите про свое житье-бытье, про свои планы и пр. Я на днях послал прошение в комиссию Сената о том, чтобы меня выпустили на поруки… Будь мой брат теперь в России[3], я надеюсь, что он выхлопотал бы мне поруки.

До свидания! Ваш преданный друг — Николай Кибальчич".

Поразительное письмо для двадцатичетырехлетнего человека, находящегося в заключении и ожидающего многолетней ссылки на северную каторгу, — такой приговор суда пророчили ему киевские следователи. Нет, невозможно до конца постигнуть этого человека!

Во-первых, тон: спокойный, шутливый, чуть-чуть иронический. Чувствуются сила и уравновешенность духа. Никакого сомнения, ни тени страха. И нет даже намека на ожесточение или тем более жажду мщения. Характерно, что на прогулках в тюремном дворе Лукьяновского замка у заключенных, уже побывавших в ссылке, Николай Кибальчич интересовался одним: есть ли на каторге возможность доставать нужные книги, заниматься практической медициной и производить химические опыты. Судя по всему, в ссылке он намеревался осуществить программу "хождения в народ".

Во-вторых, какой круг интересов! И каков накал интеллектуальной работы!

Вряд ли перечисленные книги Кибальчич читал в заключении, во всяком случае, большинство из них им были основательно проштудированы (он все делал основательно) до ареста, в Петербурге, и он называет их по памяти. Из этого перечисления можно точно вывести, что интересовало и волновало будущего "техника" "Народной воли" в те годы. Прежде всего история и социология с проекцией в кульминационные моменты исторического процесса, революции и народные восстания (тут следует, очевидно, вспомнить, о чем писал гимназист Коля Кибальчич в журнале "Винт": бунты на Руси под предводительством Разина и Пугачева).

Притом грозные события анализируются на примерах ведущих стран мира: Франции, Англии, США, России. Анализируются и ищут философского осмысления как у материалистов, так и у мыслителей идеалистического толка. Второй интерес Кибальчича в приведенном списке — мораль и личность; личность в истории. Наконец, профессиональный интерес — медицина. Нет сомнения: Николай Кибальчич по-прежнему намеревается стать врачом.

Наконец, третье. Очень интересно упоминание в письме о гимнастических гирях и коньках. Во многих воспоминаниях современников, написанных и сразу после драматических событий, о которых рассказывается в этой повести, и по прошествии многих лет, Николай Кибальчич выглядит не приспособленным к жизни, физически слабым. Вряд ли это соответствует действительности. Скорее всего современников вводило в заблуждение внешнее поведение Кибальчича. Он всегда — это надо трижды подчеркнуть — всегда! — был погружен в свои размышления, работа мысли шла непрерывно, не прекращаясь ни на секунду, отсюда полное отсутствие интереса к "мелочам жизни", замедленность реакций на внешние раздражители, от которых обычные люди заводятся, как говорится, с полуоборота. На самом деле Николай Кибальчич был физически сильным человеком, с детства он овладел всеми видами крестьянских работ и любил их. Он понимал, что для напряженной умственной деятельности нужны силы, и поэтому всегда заботился о своем физическом развитии, с удовольствием занимался гимнастикой, любил дальние прогулки, и, можно предположить по письму, катание на коньках и упражнения с гирями в режиме его жизни тоже были регулярными…

…В кабинете уже было светло.

"Нет, письмо писал не террорист, не изготовитель адских снарядов. Письмо это — мыслителя, ученого, философа. Да, да! Именно так! Где же момент перелома? В доме предварительного заключения, куда Кибальчич привезен для суда? На самом суде, когда оглашается этот смехотворный приговор: один месяц заключения? Но ведь, выйдя на свободу, Николай Иванович делает две — две! — попытки восстановиться в Медико-хирургической академии!

Вот! Прошение Кибальчича на имя начальника академии Быкова о восстановлении в студентах. И что же Быков? Немедленно — а как же? — запрос в Третье отделение: "Бывший студент Медико-хирургической академии Николай Кибальчич обратился ко мне с просьбой о принятии его вновь в число студентов… Имею честь покорнейше просить Третье отделение почтить меня уведомлением — нет ли препятствий к удовлетворению просьбы означенного лица". Резолюция Мезенцева: "Едва ли удобно разрешить?"

Колебался, что ли? Почему резолюция в вопросительной форме? Перестраховка? Зато следующая резолюция на запросе Быкова второго лица, секретаря Мезенцева, человека решительного: "Отвечать отрицательно".

И вот готов официальный ответ за подписью третьего лица, чинуши-исполнителя: "Господин главный начальник Третьего отделения собственной его императорского величества канцелярии признает со своей стороны необходимым отклонить ходатайство сына священника Николая Кибальчича о принятии его снова в число студентов Медико-хирургической академии".

Ах, тупицы! Безмозглые, озлобленные и трусливые тупицы!

Вот и второе прошение Кибальчича о восстановлении в академии. Все по проторенной дорожке: запрос Быкова в Третье отделение, оттуда, судя по датам, быстрый категорический ответ: "Отказать согласно резолюции генерал-адъютанта Мезенцева".

Владимир Николаевич быстро ходил по своему кабинету. В окна уже заглядывало утреннее солнце.

"Если бы, господа, вы восстановили Кибальчича в академии, сегодня он и другие не оказались на скамье подсудимых, возможно, был бы жив ваш обожаемый монарх, а мне не пришлось бы защищать Николая Кибальчича. Судить же, господа, надо вас! Да, милостивые государи, — вас!"

Но еще не все знал адвокат Герард о своем подзащитном…

V

Второе их свидание двадцать четвертого марта состоялось рано утром, в семь часов тридцать минут, — так было назначено подполковником Никольским.

— Вот! — Не поздоровавшись, Кибальчич протянул Герарду несколько листов исписанной бумаги. — Мой проект. Спасибо, Владимир Николаевич, что договорились с начальством о бумаге. Без вашей помощи… Берите, берите! — Герард взял листы и прочитал заголовок, подчеркнутый жирной чертой: "Проект воздухоплавательного прибора". — И у меня к вам, Владимир Николаевич, вторая настоятельная просьба. — Щеки Кибальчича пылали, под глазами означились тени, резче проступали морщины на лбу. — Последняя просьба. Мой проект нужно немедленно передать экспертам-специалистам. Очевидно, необходимо создать комиссию, Владимир Николаевич! Это надо сделать сегодня, завтра… Это очень важно. Для меня. — Николай Кибальчич помедлил. — И для человечества.

— Я исполню все, что от меня требуется, Николай Иванович. — Однако в то мгновение адвокат Герард не понимал своего подзащитного. Послезавтра начинается суд, а он… проект!

— Я должен знать мнение специалистов, — сказал Кибальчич, — до исполнения приговора над нами.

Его голос звучал спокойно. Однако по спине Герарда пробежал холодок. Чего-то он не мог постичь во всем происходящем. "Проект! При чем тут!.. Когда нужно делать все возможное, чтобы спасти жизнь!"

— Однако, Николай Иванович, давайте вернемся к делу.

— Теперь я весь в вашем распоряжении. — И Кибальчич легко, радостно улыбнулся. — Располагайтесь, Владимир Николаевич, поудобней.

Герард сел на кровать.

— Я возвращаюсь к вчерашнему вопросу. Борьба с правительством посредством тактики террора… Когда вы пришли к этому?

Окончательно я уяснил для себя, что террор — единственное средство борьбы с самодержавием, весной 1878 года. Я был доставлен для суда из Киева в Питер, в дом предварительного заключения. Кстати, как сообщил полковник Никольский, меня и, очевидно, всех моих товарищей по процессу сегодня переводят в этот знаменитый дом…

— Каким образом уяснили? — перебил Герард. — Можно поточнее?

— Каким образом? Я… Не только я, мы все еще с семьдесят пятого года поняли: власть, Александр Второй не пойдут ни на какие демократические уступки, не допустят мирной пропаганды наших идей среди народа. Преследования и аресты начались сразу. Моя судьба — вам пример….

— Но ведь в своей агитации вы призывали к насильственной борьбе, к революции!

— Да. И практика показала: крестьянство не готово пойти за нами. Вот вам, Владимир Николаевич, две причины, приведшие нас к террору: ответ на репрессии правительства и стремление малой кровью, убийством царя и крупнейших сатрапов империи, разбудить народ для достижения конечной цели.

— И что же, — не удержался Герард, — разбудили? — Он увидел застывшее бледное лицо Кибальчича и, устыдившись, заговорил быстро: — Простите, Николай Иванович, вы и сейчас думаете, что террор… дает результаты, к которым вы стремились?

— Увидим. — В голосе Кибальчича послышалась непреклонность. — После первого марта страна еще в шоке. Отзовется, Владимир Николаевич. Мы изложили свои требования Александру Третьему. Быть или не быть террору в дальнейшем — решать царю и правительству. Что же касается самой тактики террора… Ее считают единственно правильной все члены Исполнительного комитета, вся "Народная воля". А я член партии и подчиняюсь ее дисциплине.

И все-таки, Николай Иванович… Вы и сейчас сторонник тактики террора?

— Сейчас? — Кибальчич быстро прошелся по камере. — У меня появились сомнения. Впрочем, не сегодня, не после первого марта.

— Вот как? — вырвалось у адвоката Герарда. — Когда же?

— К нашему делу, Владимир Николаевич, это не имеет никакого отношения. Это только мое. Что вас еще интересует по существу моей защиты на суде?

Развивать тему о тактике террора дальше Кибальчич отказался.

"Почему?" — недоумевал Герард.

Они проговорили еще около часа. Владимир Николаевич, уже контурно выстроив в уме свою защитительную речь, уточнял частности и детали.

— Не забудьте о моей просьбе, — сказал на прощание Кибальчич. — Приговор специалистов о проекте для меня важнее, чем приговор суда.

— Все сделаю, Николай Иванович. — Но снова адвокат Герард не понимал своего подзащитного. "Как можно сие говорить? При чем тут сейчас какой-то проект? Или поза?.."

"Что получается? Двадцать седьмого марта 1878 года Кибальчича привозят из Киева в Петербург, помещают в камере дома предварительного заключения, а первого мая уже суд. Значит, тридцать четыре дня…"

Владимир Николаевич, сидя в кресле своего кабинета и рисуя на листе гербовой бумаги остро заточенным карандашом веселых чертиков, не хотел верить в то, что ему открылось.

"Выходит, чуть больше чем за месяц в мировоззрении моего подзащитного происходит этот губительный переворот: он отказывается от тактики мирно просвещать народ, жить и работать среди него и встает на позиции террора. Все это за время пребывания в доме предварительного заключения? Но так не бывает…"

Между тем адвокат Герард был абсолютно прав.

Как уже говорилось, к моменту появления Кибальчича в северной столице "процесс 193-х" закончился, но почти все, кто оказался на скамье подсудимых, оставались в доме предварительного заключения, дожидаясь высылки в места заключения. Администрация под давлением общественности пошла на некоторые уступки, и на короткое время в тюрьме установился "республиканский строй". Кибальчич сказался в центре жарких дебатов и споров. Он, пожалуй, единственный еще тут верил в "мужика-коммуниста" и возможность мирной пропаганды в народе. Все прошедшие через "процесс 193-х" отказывались от старой тактики, были разочарованы в самой идее "хождения в народ" — и главное, все сходились на том, что мирно и свободно работать среди крестьянства не даст правительство: в этом все они убедились на собственном опыте. И значит, новая тактика — политическая борьба с правительством и как самая действенная мера этой борьбы — террористические акты. Идея "малой крови" в достижении цели…

Трудно, мучительно, хотя по времени действительно "быстро", Кибальчич переходил в новую веру.

Если бы история сохранила нам эту переписку!

У Кибальчича появился оппонент в спорах, жилец соседней камеры — Екатерина Константиновна Брешко-Брешковская, приговоренная к каторжным работам на пять лет и убежденная сторонница тактики террора. Между ней и Кибальчичем завязалась переписка-полемика. Несколько десятков писем, длинных и обстоятельных, написал Екатерине Константиновне Кибальчич, отстаивая свои позиции и постепенно отступая под натиском аргументов в пользу новой тактики. Наверняка влияла на Николая Ивановича вся атмосфера дома предварительного заключения в тот переломный в его жизни месяц…

Впоследствии Брешко-Брешковская говорила в своих воспоминаниях об этой необычной тюремной переписке: "…Разбирая эволюцию своего миросозерцания, перебирая хотя и постепенную, но крупную душевную ломку, оставляя позади себя теорию мирной пропаганды и склоняясь все больше и больше в сторону чисто революционной борьбы, Кибальчич, как человек с глубокой натурой, переживал тогда очень трудный, очень тяжелый и потому всецело захвативший его период развития… По мере того как Кибальчич отвоевывал своей упорной работой мысли одно положение за другим, он становился все ближе к нам".

Уже приводившиеся слова Николая Кибальчича были в последней короткой записке, которую получила от него Екатерина Константиновна перед отправкой на каторгу. Помните? "Даю слово, что все свое время, все мои мысли я употреблю на служение революции посредством террора".

Выбор был сделан. Решение принято бесповоротно…

…Двадцать пятого марта третья — и последняя — встреча Владимира Николаевича Герарда со своим подзащитным состоялась уже в доме предварительного заключения. Адвокату и раньше приходилось бывать у своих подзащитных в этой главной политической тюрьме России, появившейся на Литейном проспекте в середине семидесятых годов, когда старые тюрьмы Петербурга уже не могли вместить всех арестованных за революционную деятельность.

И всегда этот дом угнетал Владимира Николаевича, угнетал своими огромными размерами, металлическими гулкими лестницами, висячими коридорами, вереницей десятков окованных железом дверей на каждом этаже черной краской, которой были покрыты полы и стены камер.

И когда в такой камере Герард увидел Николая Кибальчича в арестантской одежде, сердце его на мгновение замерло, он окончательно ощутил теперь: передним смертник, обреченный, и ничего сделать невозможно… Чудес не бывает.

А Кибальчич встретил его радостно, полный непонятного возбуждения, порыва, нетерпения. В таком состоянии своего подзащитного Владимир Николаевич видел впервые.

— Как? Что? — буквально набросился на него Кибальчич. — Говорите скорее!

— Простите, Николай Иванович… Вы о чем?

— Как о чем?! — воскликнул в крайнем изумлении Кибальчич. — О моем проекте. Что эксперты? Когда я буду знать их мнение?

— Ах, вот в чем дело… — И только сейчас Владимир Николаевич Герард вдруг понял все до конца. — Ваш проект, Николай Иванович, — заговорил он теперь с твердой убежденностью, — через шефа жандармов генерала Комарова передан… будет передан на рассмотрение технической комиссии, которая и даст свое заключение…

— Когда же? Когда? — нетерпеливо, страстно перебил Кибальчич.

— Я думаю, скоро… На этих днях…

Дело в том, что вчера, выйдя от Кибальчича с его проектом, адвокат, перед тем как передать эти пять листов бумаги, исписанных твердым, убористым почерком, подполковнику Никольскому вместе с просьбой своего подзащитного, лишь бегло пробежал их, особо не вникая в суть. Показалось все это странным, даже нелепым: летательный аппарат, как поднять человека в атмосферу, какие-то цилиндры, медленно горящий спрессованный порох… Чудачество? Бравада? Может быть, какое-то нарушение психики? И только сейчас он понял, почувствовал, осознал: эти пять страниц "Проекта воздухоплавательного прибора" — дело жизни Николая Кибальчича. Ведь так он и сказал ему в их первую встречу.

"Тогда почему-то я не придал значения этим словам…"

— Николай Иванович, мне надо задать вам еще несколько вопросов по существу нашего дела. Времени почти нет: на встречу дан час. И все-таки… Растолкуйте мне в двух словах суть вашего проекта.

Через час дверь камеры открылась. В ее проеме стояли охранник и подполковник Никольский.

— Господин адвокат, — в голосе подполковника было плохо скрытое раздражение, — время аудиенции истекло.

Владимир Николаевич медленно шел за охранником, в широкой спине которого ощущались тупость, грубая сила, несокрушимость данности бытия, ниспосланного свыше в дом предварительного заключения.

В сознании адвоката Герарда звучали слова Николая Кибальчича: "Через всю свою жизнь, через сомнения, препятствия, нехватку времени — проклятую нехватку времени! — через все тернии я шел к этой идее, к материализованному воплощению этой идеи. Она не должна исчезнуть вместе со мной".

"Она не исчезнет! — думал под грохот металлических шагов Владимир Николаевич Герард. — Она не исчезнет…"

Глава пятая

…AD ASTRA! [4]

ИЗ ПИСЬМА ЛЬВА НИКОЛАЕВИЧА ТОЛСТОГО АЛЕКСАНДРУ ТРЕТЬЕМУ 15 МАРТА 1881 ГОДА:

с…Знаю я, как далек тот мир, в котором мы живем, от тех божеских истин, которые выражены в учении Христа и которые живут в нашем сердце, но истина — истина, и она живет в нашем сердце и отзывается восторгом и желанием приблизиться к, ней… дерзко и безумно мне, исполненному зла человеку, требовать от Вас той силы духа, которая не имеет примеров, требовать, чтобы Вы, русский царь, под давлением всех окружающих, и любящий сын после убийства отца, простили бы убийц и отдали бы им добро за зло; но не желать этого я не могу, не видеть того, что всякий шаг Ваш к прощению есть шаг к добру, всякий шаг к наказанию есть шаг к злу, — не видеть этого я не могу…

…Государь! По каким-то роковым, страшным недоразумениям в душе революционеров запала страшная ненависть против отца Вашего, ненависть, приведшая к страшному убийству. Ненависть эта может быть похоронена с ним. Революционеры могли — хотя и несправедливо — осуждать его за погибель десятков своих. Но Вы чисты перед всей Россией и перед ними. На руках Ваших нет крови. Вы — невинная жертва своего положения. Вы чисты и невинны перед собой и перед богом. Но Вы стоите на распутье. Несколько дней и, если восторжествуют те, которые говорят и думают, что христианские истины только для разговоров, а в государственной жизни должна проливаться кровь и царствовать смерть, Вы навеки выйдете из того блаженного состояния чистоты и жизни с богом и вступите на путь тьмы государственных необходимостей, оправдывающих все и даже нарушение закона бога для человека.

Не простите, казните преступников, — и Вы сделаете то, что из числа сотен Вы вырвете 3-х, 4-х, и зло родит зло, и на месте 3-х, 4-х вырастут 30, 40, и сами навеки потеряете ту минуту, которая одна дороже всего века, — минуту, в которую Вы могли бы исполнить волю бога и не исполнили ее, и сойдете навеки с того распутья, на котором Вы могли выбрать добро вместо зла, и навеки завязнете в делах зла, называемых государственной пользой".

ИЗ ПУБЛИЧНОЙ ЛЕКЦИИ ФИЛОСОФА ВЛАДИМИРА СЕРГЕЕВИЧА СОЛОВЬЕВА 28 МАРТА 1881 ГОДА В КРЕДИТНОМ ОБЩЕСТВЕ:

"Несомненно, для народа царь не есть представитель внешнего закона. Да, народ видит в нем носителя и выразителя всей своей жизни, личное средоточение всего своего существа. Царь не есть распорядитель грубою физическою силою для осуществления внешнего закона. Но если царь действительно есть личное выражение всего народного существа, и прежде всего, конечно, существа духовного, то он должен стоять твердо на идеальных началах народной жизни: то, что народ считает верховной нормой жизни и действительности, то и царь должен ставить верховным началом жизни.

Настоящая минута представляет небывалый дотоле случай для государственной власти оправдать на деле свои притязания на верховное водительство народа. Сегодня судятся и, вероятно, будут осуждены убийцы царя на смерть. Царь может простить их, и если он действительно чувствует свою связь с народом, он должен простить. Народ русский не признает двух правд. Если он признает правду божию за правду, то другой для него нет, а правда божия говорит: "Не убий!" Если можно допустить смерть как уклонение от недостижимого идеала, убийство для самообороны, для защиты, то убийство холодное над безоружным претит душе народа. Вот великая минута самоосуждения и самооправдания. Пусть царь и самодержец России заявит на деле, что он прежде всего христианин, а как вождь христианского народа он должен, он обязан быть христианином.

…Царь может их простить. Царь должен их простить".

ИЗ ПИСЬМА ОБЕР-ПРОКУРОРА СВЯЩЕННОГО СИНОДА К. П. ПОБЕДОНОСЦЕВА АЛЕКСАНДРУ ТРЕТЬЕМУ 30 МАРТА 1881 ГОДА:

"…Государь! Сегодня пущена в ход мысль, которая приводит меня в ужас. Люди так развратились в мыслях, что иные считают возможным избавление осужденных преступников от смертной казни. Уже распространяется между русскими людьми страх, что могут представить Вашему величеству извращенные мысли и убедить Вас к помилованию преступников. Может ли это случиться? Нет, нет и тысячу раз нет! Этого быть не может! Чтобы Вы перед лицом всего народа русского в такую минуту простили убийц отца Вашего, русского государя, за кровь которого вся земля требует мщения и громко ропщет, что оно замедляется.

Если бы это могло случиться, верьте мне, государь, это будет принято за грех великий и поколеблет сердца Ваших подданных… В эту минуту все жаждут возмездия. Тот из злодеев, кто избежит смерти, будет тотчас же строить новые ковы. Ради бога, Ваше величество, да не проникнет в сердце Ваше голос лести и мечтательности".

ИЗ ПИСЬМА АЛЕКСАНДРА ТРЕТЬЕГО ПОБЕДОНОСЦЕВУ 31 МАРТА 1881 ГОДА:

"…Будьте спокойны, с подобными предложениями ко мне не посмеет придти никто, и что все шестеро будут повешены, за это я ручаюсь".

I

В замке загремел ключ, дверь открылась.

"Неужели опять допрос? — подумал он. — Ведь все, кажется, сказано! Что же еще?"

В камеру вошел подполковник Никольский, как всегда, подтянутый, официальный, непроницаемый.

— Господин Кибальчич, — голос звучал торжественно, — следствие по вашему делу окончено, и, поскольку вы отказались от семидневного срока, вас будут судить согласно вашему желанию вместе с Желябовым, Перовской и другими. Я вручаю вам обвинительный акт для ознакомления. Прошу! — Никольский положил на стол картонную папку. — Больше до суда мы вас не потревожим. — Слабая улыбка промелькнула на лице жандармского подполковника. — Вам только предстоят встречи с защитником.

— Мне необходимы бумага и чернила, — перебил Кибальчич, ощутив, как быстрее забилось сердце и жар хлынул к лицу. — Побольше бумаги!

— Согласно правилам, — невозмутимо, спокойно сказал подполковник Никольский, — вам полагается два листа бумаги в день.

Хлопнула дверь, загремел ключ в замке.

Кибальчич остался один.

"Все! Я свободен! Больше меня ничто не отвлечет. Время есть! Еще время есть…"

Он быстро ходил по камере, не замечая этого, и лицо его пылало.

Сегодня двадцать второе марта. Третий день он в тюрьме при департаменте полиции. Идет пятый день, как его взяли на квартире, и двадцать первый с момента убийства царя.

За все это время он лишь один раз прорвался к тому, что считал главным в своей жизни. Все, больше он ничем не связан. Семнадцатого марта, в день ареста, когда его везли по петербургским улицам в карете с задернутыми шторами на окнах, а по бокам сидели молчаливые настороженные жандармы, он ощутил это всеохватывающее ликующее чувство свободы: "Все, что могли, сделали. Теперь, в оставшееся время до смерти — меня, конечно, повесят, — надо успеть. Отныне я принадлежу только себе".

Все его помыслы после первого марта были заняты одним: второго марта — как спасти Рысакова, потом, когда были арестованы другие, — как спасти Рысакова, Гесю Гельфман, Желябова, Тимофея Михайлова, Перовскую… Он предложил Исполнительному комитету план вооруженного нападения или на здание, где будет проходить суд, или попытаться освободить товарищей на улице, когда их будут везти к месту казни.

Оружие… Понадобится безотказное оружие. Такое, чтобы, когда оно будет пущено в ход, пострадало как можно меньше невинных людей.

Дни и ночи он работал над конструкциями метательных снарядов и мин различных типов, прикидывая многие варианты, и эта лихорадочная работа поглощала все время, которое, впрочем, не ощущалось. Кое-что он придумал новое, неожиданное. Предстояло материализовать, воплотить конструкции, жившие в его голове.

Николай Кибальчич тогда смутно представлял, какими силами обладает "Народная воля" для такого невероятного предприятия, как спасение арестованных, он верил в свое оружие.

Семнадцатого марта у себя на квартире, на Лиговской улице, Кибальчич ждал к пяти часам Михаила Фроленко, чтобы с ним обсудить, где и как быстро изготовить новые снаряды и мины.

…В полицейской карете Николай Кибальчич ужаснулся: на подоконнике квартиры он не выставил — не мог выставить: арест произошел внезапно — условный знак опасности, цветок герани. Наверняка в его квартире оставлена засада, и Михаил может в нее попасть!..

Он так и не узнал, что его опасения были верными: того же семнадцатого марта Михаил Фроленко был арестован, когда пришел в назначенный час.

Однако лишь на несколько минут мысли Николая Кибальчича тогда отвлеклись этим ужасным предположением. Он ничего не мог сделать с тем возбуждением, ликованием, подъемом духа, которые вопреки всему до краев переполняли его: "Свобода! Принадлежу только себе. Пора! Пора!.."

И на удивление жандармам, сидевшим по бокам террориста, арестованный вдруг тихо засмеялся.

Жандармы переглянулись: уж не помутился ли рассудок у этого странного молодого человека?

Но теперь арестованный сидел неподвижно, черты лица его застыли, он прикрыл глаза. Огромное напряжение мысли отразилось на этом бледном лице с высоким лбом, покрытым бисеринками пота.

Тогда же, семнадцатого марта 1881 года, как только Николай Кибальчич в камере тюрьмы при секретном отделении градоначальства на Гороховой обнаружил, что его оставили в своей одежде, а в кармане оказался ключ от квартиры, он, достав этот ключ, подошел к стене…

Стражник, заглянувший в глазок двери, с удивлением и некоторым страхом увидел: только что доставленный преступник чертит на стене ключом какой-то чертеж или рисунок. Рядом возникла непонятная формула. Стражник побежал докладывать дежурному по этажу.

Вскоре открылась дверь, прозвучал бесстрастный голос:

— На допрос.

…Начались бесконечные допросы; произошла высокая встреча с градоначальником Барановым в присутствии вездесущего Александра Федоровича Добржин-ского, подполковника Никольского и других чинов в штатском — подобной чести удостаивались особо важные "государственные преступники"; опять допросы, допросы… Очная ставка с Николаем Рысаковым. Увидев перед собой этого юношу, жалкого, странно постаревшего, с потухшим взглядом, Николай Кибальчич понял: "Сломали. Выдает". Надо было напрягать всю волю, чтобы случайной оговоркой, обмолвкой не поставить под удар товарищей, оставшихся на воле.

Двадцатого марта его перевели в эту тюрьму, при департаменте полиции. Допросы продолжались. Вчера, двадцать первого, перекрестный допрос вели Добржинский и Никольский, с перерывом на обед в продолжение десяти часов… Увы, все эти дни и ночи Николай Кибальчич не принадлежал себе…

И вот — наконец-то! — его, кажется, оставили в покое.

Кибальчич размеренно ходил по камере из угла в угол.

Открылась дверь, вошел охранник в черной угнетающей форме, положил на стол два листа дешевой бумаги, поставил чернильницу, прислонил к ней ручку.

— Мне понадобится много бумаги! — волнуясь, сказал Кибальчич.

— Больше не положено.

Так! Ладно, пусть два листа. Тратить экономно… Пора! Пора!

И как бы горн протрубил в камере тюрьмы департамента полиции, где содержался Николай Кибальчич, инженер "Народной воли", "главный террорист", по утверждению петербургских газет. Торжественно зазвучала величественная музыка — Бетховен, Девятая симфония? — и разъялись тюремные своды, открылось бездонное небо в мириадах звезд, и дуга Млечного Пути одним своим концом упала к подножию стола, за которым сидел Кибальчич.

Он быстро писал бисерными буквами, строка к строке, зачеркивал. Возникали на листе бумаги формулы, крохотные чертежи, столбцы цифр. И многое тоже зачеркивалось. Он быстро ходил по мировому пространству, прислушиваясь к величественным раскатам музыки, вглядываясь в беспредельность звездного неба. Опять садился к столу, повисшему во Вселенной, писал, зачеркивал, спорил с собой и силой земного тяготения, весь был во власти озарения, прозрения: истина открывалась ему. Время получило иной отсчет. Или остановилось? И вообще — что такое время? Оно движется? Нет, время — вечность, оно стоит на месте, это мы проходим через него…

Между тем, оказывается, минули земные сутки, пошли вторые.

…Когда же сверкнула ему эта идея? Эта захватывающая, невероятная идея?

Новгород-Северский, последний, седьмой класс гимназии. Любимое развлечение — пускать с деснянской кручи ракеты. Вовлечены в их изготовление Мика Сильчевский и Саша Михайлов. Ракеты становятся все больше по размеру, длина их полета увеличивается. И однажды — была ранняя весна, — наблюдая за летящей ракетой, которая тянула длинный хвост над многоводной Десной в рваных пятнах льда, он вдруг замер от этой мысли: "Она может, может поднять в небо человека! Только надо… Что? Чтобы ракета летела вверх и вверх, ей необходимо все время придавать ускорение. Еще что? Нужна сила, могучая сила какой-то энергии, способной поднимать все выше и выше и саму ракету, и человека".

В тот весенний вечер он ничего не сказал друзьям. Слишком фантастической, несбыточной, невероятной казалась и ему эта открывающаяся перед человечеством возможность. Но, возникнув, эта мысль, эта идея уже не давала ему покоя ни днем, ни ночью. Коля Кибальчич не мог все время носить ее в себе: она мучила его, терзала, разрывала на части и в памятный вечер перед отъездом в Петербург прорвалась:

Вот т-так ракета к-когда-нибудь поднимет ч-чело-века в небо. — Три друга смотрели на ракету, пересекающую пространство над Десной, которую запустил Коля в честь расставания с родными пенатами. — А может быть, и к д-другим мирам!..

…В Институте инженеров путей сообщения, увлеченный новой жизнью, захваченный политическими страстями, бушевавшими в студенческой среде, постигая последние достижения науки в области различных систем двигателей, Николай Кибальчич не расставался с идеей полета человека на ракете, однако понимал: не здесь надо искать ту энергию, которая необходима. Для его замысла ни сила пара, ни электродвигатели непригодны.

Как это ни парадоксально, приближение к решению проблемы возникло в его сознании, когда он встал на путь революционной борьбы с самодержавием, превратился в "инженера" "Народной воли". Изготовление кустарным способом динамита, мин, метательных снарядов, их испытание… Энергия взрывчатых веществ, сила огня при взрыве… Что, если его растянуть, придать ему растяженность?..

У Николая Кибальчича не было времени на обдумывание этой вдруг возникшей ошеломляющей идеи. Не было ни дня, ни часа, ни мгновения, начиная с осени 1879 года, когда через Александра Квятковского он предложил свои услуги "Народной воле", и до ареста семнадцатого марта 1881 года, вернее, до двадцать второго марта. Все его время без остатка принадлежало партии и исходу ее смертного поединка с Александром Вторым.

Чтобы понять Николая Ивановича Кибальчича в последние дни его жизни и феномен "Проекта", необходимо это уяснить до конца: на свое гениальное изобретение у него на свободе не было времени. Не только физического, но и времени мыслить: думать, думать только об одном, ни на что постороннее не отвлекаясь, полное сосредоточение во вселенской тишине и молчании… Силою обстоятельств Николай Кибальчич был лишен этого времени мышления, принадлежащего только ему и его идее.

Кибальчич урывками, часто ночами все-таки пытался заниматься: первые расчеты, опыты с цилиндриками, обдумывание конструкции летательного аппарата. Надо признать: это его "странное увлечение" не находило поддержки у народовольцев, у членов Исполнительного комитета порой вызывало раздражение; его торопили: скорее! Скорее работать над изготовлением нового оружия. Нельзя отвлекаться ни на что другое. То лько два человека до конца понимали его: Александр Михайлов и Николай Морозов.

…И вот — наконец-то! — у Николая Кибальчича появилось свое время — время мышления. Пробил звездный час: все, казалось, легко выстраивалось в логическую систему: сам прибор, его схематическая конструкция, топливо, которое даст необходимую энергию, способ его постоянного употребления, наконец, движение прибора и воздухоплавателя в нем в небесном пространстве, маневрирование, зависание в одной точке…

Физического времени не существовало, а между тем промелькнули вечер двадцать второго марта, ночь, проведенная Кибальчичем под раскаты бетховенской музыки, среди мерцающих звезд, в центре мироздания. Где-то уже текли часы и минуты двадцать третьего марта.

Четыре листа желтоватой бумаги были исписаны с обеих сторон. Там, на этих страницах, еще были хаос, столкновение стихий, сопротивление могучего притяжения земли, несколько вариантов одного и того же решения. Однако в мозгу все сложилось в законченную стройную систему, все решения найдены… Теперь только записать. А бумаги нет!

Кибальчич покинул стол, который, потеряв парение во Вселенной, прочно встал на каменный пол; померкли звездные миры, и небесные своды, молниеносно сужая пространства, обратились в сумрачный потолок. Обозначился квадрат зарешеченного окна, и из него столбом падал дневной свет. Замерла торжественная музыка, но тишина галактик сохранилась, и теперь ее нарушали мерные шаги охранника по коридору.

И в это мгновение в замке загремел ключ, дверь открылась, и охранник пропустил вперед полного пожилого мужчину с благородным напряженным лицом, в темном костюме и бархатном галстуке, голова с шапкой густых каштановых волос была горделиво закинута назад.

Хлопнула дверь за охранником. Кибальчич, возвращаясь в реальность, подошел к незнакомцу, спросил:

— С кем имею честь?

— Я ваш адвокат, господин Кибальчич. Герард Владимир Николаевич, к вашим услугам…

Они проговорили недолго. Адвокат ушел, и скоро появился в камере подполковник Никольский, положил на стол порядочную стопку бумаги, сказал усмехнувшись:

— Чудите, милостивый государь. Ничего вас не спасет, никакие проекты.

Оставшись один, Николай Иванович Кибальчич скорее всего под влиянием слов жандармского подполковника вдруг осознал, почувствовал весь ужас своего положения: через два дня суд, а там — казнь. Но ощущение холодного смертного ужаса длилось недолго.

Он сел к столу, придвинул лист бумаги, обмакнул перо в чернила… Написал крупно: "Проект воздухоплавательного прибора".

Подчеркнул, подумал. Написал: "Бывшего студента Института инженеров путей сообщения Николая Ивановича Кибальчича, члена русской социально-революционной партии.

Находясь в заключении, за несколько дней до своей смерти я пишу этот проект. Я верю в осуществимость моей идеи, и эта вера поддерживает меня в моем ужасном положении.

Если же моя идея после тщательного обсуждения учеными специалистами будет признана исполнимой, то я буду счастлив тем, что окажу огромную услугу родине и человечеству. Я спокойно тогда встречу смерть, зная, что моя идея не погибнет вместе со мной, а будет существовать среди человечества, для которого я готов был пожертвовать своей жизнью. Поэтому я умоляю тех ученых, которые будут рассматривать мой проект, отнестись к нему как можно серьезнее и добросовестнее и дать мне на него ответ как можно скорее.

Прежде всего считаю нужным заметить, что, будучи на свободе, я не имел достаточно времени, чтобы разработать свой проект в подробностях и доказать его осуществимость математическими вычислениями. В настоящее же время я, конечно, не имею возможности достать нужные для этого материалы. Следовательно, эта задача — подкрепление моего проекта математическими вычислениями — должна быть сделана теми экспертами, в руки которых попадет мой проект… Насколько мне известно, моя идея не была предложена никем".

…И снова исчезла камера, исчезли подполковник Никольский, реальность смерти. Были Земля, Пространство, Вселенная, Космос и Человек, проникающий в иные миры.

На желтоватые листы бумаги ложились спокойные, уверенные строки, возник на третьей странице чертеж — схематическое изображение "летательного прибора", на пятой чертеж, подтверждающий маневренность прибора в пространстве, способность двигаться и горизонтально и вертикально.

На весь проект понадобилось пять страниц — спокойный, без всяких эмоций стиль изложения, деловой, суховатый. Работа ученого, постоянно следящего за главным: четко, предельно сжато, доказательно изложить суть изобретения, обратить внимание на то, что требует специальных математических вычислений и лабораторных опытов.

Первый вопрос, который ставит Кибальчич: какая энергия приведет в движение и поднимет вверх воздухоплавательный аппарат? Ответ: "Такой силой, по моему мнению, являются медленно горящие взрывчатые вещества". Медленно горящие… Таким веществом может служить спрессованный порох.

Впервые в истории техники высказывается мысль, что для замедления горения пороха его необходимо бронировать.

Далее Кибальчич делает предположение, что в качестве топлива для летательного аппарата могут быть употреблены другие медленно горящие взрывчатые вещества, "в состав которых входят тоже селитра, сера, уголь, как и порох, но только в другой пропорции или с примесью еще других веществ… может быть, какой-нибудь из этих составов окажется еще удобнее прессованного пороха".

Итак, принцип реактивного двигателя и реактивного топлива для него! Такой двигатель — и это предполагал Кибальчич — позволяет создать корабли, которые могут двигаться в безвоздушном космическом пространстве, то есть открывается путь к иным мирам. Да, на этом пути возникает могучий барьер — земное притяжение, которое надо преодолеть. Но если летательный аппарат может двигаться в разряженном воздухе, а потом в безвоздушном пространстве… Первый шаг. Первый гениальный шаг на пути к многоступенчатой ракете. Если бы у двадцатисемилетнего изобретателя впереди была жизнь!..

Далее идет схематическое описание "воздухоплавательного прибора". Вот уж воистину все гениальное — просто!

"В цилиндре А, имеющем в нижнем дне отверстие С, устанавливается по оси ближе к верхнему дну пороховая свеча К (так я буду называть цилиндрики из спрессованного пороха). Цилиндр А посредством стоек N прикреплен к средней части платформы R, на которой должен стоять воздухоплаватель… Представим теперь, что свеча К зажжена. Через очень короткий промежуток времени цилиндр А наполняется горючими газами, часть которых давит на верхнее дно цилиндра, и если это давление превосходит вес цилиндра, платформы и воздухоплавателя, то прибор должен подняться вверх". И это — принципиальная схема современного космического корабля на первых стадиях полета после старта, когда преодолевается земное притяжение.

Затем Кибальчич разрабатывает принцип действия двигателя "летательного прибора", способы подачи топлива в цилиндр, обосновывает возможность замедлять или ускорять движения "прибора" во время полета или неподвижно зависать на месте, анализирует возможности "прибора" двигаться вертикально, наконец, — плавно совершать посадку.

Одно гениальное прозрение следует за другим, свободно, с могучим напором, лишь в изложении спокойно и даже хладнокровно. Но какое титаническое напряжение уникального интеллекта в этих пяти страницах!

Да, все — или почти все — высказанное на этих пяти страницах требует экспериментального доказательства и подтверждения опытным путем. Это прекрасно понимает Николай Кибальчич. "Проект" заканчивается прозаическим абзацем: "Верна или неверна моя идея — может окончательно решить лишь опыт. Из опыта же можно лишь определить необходимые соотношения между размерами цилиндра, толщиной пороховых свечей и весом поднимаемого аппарата. Первоначальные опыты могут быть удобно произведены с небольшими цилиндриками даже в комнате" (такие опыты втайне от соратников он уже проводил в динамитной мастерской).

Под "Проектом" поставлена дата: 1881 года 23 марта.

Итак, более ста лет назад в мире была высказана и гениально обоснована идея космического корабля с реактивным двигателем, который перекинет для человечества мост во Вселенную. Сегодня, в конце двадцатого столетия, мы можем сказать: "Ваша великая идея, Николай Иванович, была верна".

1881 года 23 марта…

Двадцать два года до публикации Константином Эдуардовичем Циолковским в журнале "Научное обозрение" работы "Исследование мировых пространств реактивными приборами", где научно разработана теория космических многоступенчатых ракет с реактивным двигателем.

Восемьдесят лет до первого полета человека в космос…

…На следующий день, двадцать четвертого марта 1881 года, Николай Кибальчич вручил свой проект Владимиру Николаевичу Герарду.

Двадцать пятого марта уже в доме предварительного заключения защитник Герард сказал ему:

— Ваш проект, Николай Иванович, через шефа жандармов передан… будет передан на рассмотрение технической комиссии, которая и даст свое заключение.

"Что же, остается ждать, — подумал, успокоившись Николаи Кибальчич. И еще подумал как о чем-то второстепенном: — Завтра суд".

II

Двадцать шестого марта 1881 года в десять часов тридцать минут утра в камере Николая Кибальчича 'появился стражник с узлом:

— Ваша одежда. Переодевайтесь. Сейчас за вами придут.

"Я увижу своих!" — Сердце учащенно забилось, отдаваясь каждым ударом в висках. Он едва успел переодеться, как в камере возник жандармский офицер с саблей наголо.

— Следовать впереди меня. Оборачиваться назад запрещено. Разговаривать запрещено.

В коридоре уже стояли: Рысаков, за ним офицер с обнаженной саблей; Тимофей Михайлов, за ним офицер с обнаженной саблей; Геся Гельфман, за ней офицер с обнаженной саблей…

Николай Кибальчич видел только их спины. Тускло поблескивали клинки сабель в руках офицеров.

Сзади послышались легкие шаги, и Кибальчич быстро обернулся. Его взгляд встретился со взглядом Софьи Перовской, и они улыбнулись друг другу.

— Не оглядываться!

"Как она бледна! Как она бледна… Ни кровинки в лице".

Тяжелые, неторопливые, странно-уверенные шаги сзади.

"Андрей!" — Но Кибальчич не оглянулся, однако услышал горячий, быстрый шепот Желябова:

— Я с тобой, Соня!

— Господа! Последний раз предупреждаю! Никаких разговоров!

Из тюрьмы по подземному ходу их вели в зал суда…

И зал, мрачноватый, с высокими потолками, с длинними во всю стены окнами, с помпезными колоннами, был уже переполнен. Процесс первомартовцев считался открытым, однако в зале находилась избранная публика, попавшая сюда по специальным билетам: министры, высокопоставленные чиновники, военные высоких рангов, светские дамы, не упустившие случая продемонстрировать туалеты последней парижской моды и драгоценности. Ложа печати была занята журналистами, представителями официальных газет и журналов и иностранных агентств, тщательно отобранных и утвержденных "наверху".

Владимир Николаевич Герард сидел в ложе защиты среди своих коллег и неотрывно смотрел на дверь, из которой их должны ввести в зал.

Все напряжение его ума и воли было сосредоточено на подзащитном, на Николае Кибальчиче. Герард знал это свое, может быть, особое свойство: во время суда все отодвигалось на второй план, было лишь фоном — зал и люди в зале, посторонние мысли, другие обвиняемые, если разбиралось коллективное дело. Мозг цепко выхватывал и мгновенно подвергал анализу лишь то, что касалось его подзащитного.

Владимир Николаевич вынул из кармана жилета часы-луковицу, щелкнул крышкой. Без одной минуты одиннадцать.

— Встать! Суд идет!

В зале задвигались, умолк тихий гул голосов. Все встали.

Из боковой двери справа появились сенаторы во главе с первоприсутствующим, сенатором Е. Я. Фуксом, величественным сухим стариком, которому пенсне на золотой цепочке и длинные седые баки придавали что-то патриархально-мирное. Фуксу, близкому приближенному Александра Третьего, было поручено вести процесс.

Заняли свою ложу сословные представители.

Появился наконец прокурор, Николай Владимирович Муравьев, стройный, подтянутый мужчина — ему шел тридцать второй год, — напряженный, сосредоточенный; высокий крутой лоб, нос с горбинкой, черная борода и густые брови, под которыми блестели зоркие, умные, хищные глаза, — все это невольно привлекало к нему внимание зала. Муравьев сел к маленькому столу возле своей кафедры.

Уселся в кресле первоприсутствующий, заняли свои места сенаторы и сословные представители, журналисты, защитники…

— Введите подсудимых… — Голос у первоприсутствующего Фукса был спокойным, даже будничным.

По залу прокатилась волна, все головы повернулись к двери в левой стене, рядом с пустующей скамьей подсудимых.

Вначале появился офицер в железной каске прусского образца и с саблей наголо, открыл боковую дверцу на скамью подсудимых.

Первомартовцы занимали места один за другим. Все взгляды присутствующих были обращены к ним, на них нацелились монокли, лорнеты, театральные бинокли.

Владимир Николаевич Герард уловил вздох… Как точно определить его? Вздох разочарования — так, пожалуй, будет точно. Нет, не похожи эти люди на кровожадных, тупых убийц, жаждущих крови.

Однако адвокат Герард ясно, отчетливо, контрастно видел лишь лицо своего подзащитного. "Спокоен, сосредоточен, выдержан. Однако что-то новое есть в нем. Что?"

Зал был наполнен шепотом, тихими возгласами, движением.

Но вот поднялся первоприсутствующий Фукс, и мгновенная тяжелая тишина повисла в воздухе.

— Во исполнение высочайшего повеления особое присутствие правительствующего сената приступает к рассмотрению… — Голос звучал размеренно и торжественно.

Тут Владимир Николаевич Герард увидел, что Николай Кибальчич наклонился к Перовской, что-то шепнул ей на ухо, и слабая, мгновенная улыбка мелькнула на лице молодой женщины.

И дальше, пока читался длиннейший обвинительный акт, пока отвечали на вопросы первоприсутствующего Рысаков, Гельфман, Желябов и другие, Кибальчич если и слушал, то только своих, а Фукса невнимательно, во всяком случае, Герард так воспринимал своего подзащитного: Кибальчич переговаривался с товарищами, о чем-то сосредоточенно думал, водя пальцем по широким перилам скамьи, иногда с явным интересом осматривал присутствующих в зале.

…Лишь после перерыва, в пятом часу дня, когда в обвинительном акте речь пошла непосредственно о нем, Николай Кибальчич, откинувшись назад и замерев, стал слушать с напряжением.

— Подсудимый Кибальчич, вы обвиняетесь в том, — голос первоприсутствующего Фукса звучал по-прежнему монотонно, и в нем чувствовалась усталость… — что, принадлежа к партии тайного сообщества, называемой социально-революционной партией, и действуя для достижения ее целей, вы пришли к соглашению с наличными подсудимыми и другими лицами лишить жизни государя императора Александра Николаевича, во исполнение какового умысла: первое. Вы принимали участие в приготовлениях взрыва царского поезда, в котором следовал император девятнадцатого ноября 1879 года близ города Александровска. — Первоприсутствующий отпил большой глоток воды из стакана. — Вто-рос… Принимали участие в приготовлении такого же взрыва царского поезда в том же 1879 году на одесской железной дороге. Третье… Изобрели, изготовили и приспособили четыре метательных снаряда, из которых два были употреблены в дело и одним из них был произведен взрыв, причинивший его величеству тяжкие поранения, за которыми последовала кончина государя императора. — По залу прокатился рокот ужаса и негодования. Сенатор Фукс помедлил, вздохнул. — Признаете ли вы себя виновным?

Николай Кибальчич поднялся, и Герард увидел: и следа не осталось от флегматичности, отрешенности, апатии, которые он видел в своем подзащитном в первой половине дня. Вот то новое, что с самого начала присутствовало в его подзащитном и лишь ждало своего часа.

Зал был буквально скован полной гипнотической тишиной. Все, не отрываясь, смотрели на главного "алхимика" "Народной воли", приготовителя адских снарядов.

— Прежде чем ответить на вопрос, — голос Кибальчича звучал спокойно, — я позволю себе определить главные задачи, поставленные перед собой партией, к которой я себя причисляю…

— Для суда представляют действительный интерес, — быстро перебил Фукс, — только ваши убеждения и задачи.

— В таком случае, — невозмутимо продолжал Кибальчич, — я имею заявить следующее. В 1874 году и в 75-м, когда преобладающим настроением в партии явилось желание идти в народ, слиться с народными массами, отречься от той среды, в которой мы были воспитаны, я тоже сочувствовал и разделял взгляды этого направления. И если бы не арест в семьдесят пятом году, который я считаю несправедливым, если бы нестрогие меры властей по отношению к деятелям, которые пошли в народ, то я был бы до сих пор там, в народе. — "Я правильно понял вас, Николай Иванович, — подумал адвокат Герард, чувствуя спазм, сжимающий горло. — Я не ошибся". — Если бы власти отнеслись к "хождению в народ" лояльно, — а цель у нас была одна: просвещение крестьянства и воспитание в нем социалистических идеалов, — если бы не было преследования партии, то ни крови, ни бунта, конечно, не было бы. Мы все не обвинялись бы сегодня в цареубийстве, а были бы теперь среди городского и крестьянского населения. Ту изобретательность, которую я проявил по отношению к метательным снарядам, я, конечно, употребил бы на изучение кустарного производства, на улучшение способа обработки земли, на улучшение сельскохозяйственных орудий…

— Простите! — В голосе первоприсутствующего было плохо скрытое раздражение. — Все это прямого отношения к делу не имеет. Для суда необходимо знать, приготовляя динамит и снаряды, вы знали, для какой цели они предназначены?

— Да, конечно, это не могло не быть мне известно.

Герард вытер носовым платком вспотевший лоб. "Что вы делаете, Николай Иванович! Вы мне не оставляете никакой возможности, никакой крохотной зацепки!.."

— Я знал, — повторил Кибальчич, — и не мог не знать.

Фукс нетерпеливо подался вперед, пенсне слетело с глаз и повисло на золотой цепочке.

— Вы могли бы уточнить эту мысль? — В голосе первоприсутствующего были азарт и нетерпение.

— По-моему, я высказался ясно. — Кибальчич усмехнулся. — Но если суду нужны уточнения, пожалуйста. Когда началось обострение борьбы правительства с партией, мне стало ясно: нам придется прибегнуть к таким средствам, на которые партия раньше не решалась. Имею в виду тактику террора. — По залу прокатился ропот. — И я поставил перед собой цель: запастись теми техническими и химическими сведениями, которые для этого нужны. Я прочитал все, что смог достать на русском, французском, немецком и английском языках, касающееся литературы о взрывчатых веществах. В напряженной тишине зала явственно прозвучал чей-то возглас изумления. — И все время, пока велась эта борьба, я следовал в этом отношении партии, вместе с другими лицами принимая участие в изготовлении динамита, мин и метательных снарядов.

Двадцать восьмого марта с утра зал суда был переполнен: ждали обвинительной речи прокурора.

Заседание началось в десять часов утра.

— Встать! Суд идет!

Все заняли свои места, и в напряженной тишине первоприсутствующий Фукс сказал:

— Обвинительную речь имеет честь произнести исполняющий обязанности прокурора при особом присутствии господин Муравьев!

Муравьев поднялся на кафедру. Его высокий лоб пересекла волевая глубокая морщина, он медленно раскрыл кожаную папку, в которой лежали листы плотной бумаги.

Затянулась томительная пауза.

— Господа сенаторы! Господа сословные представители! — Голос был полон скорби и пафоса. — Призванный быть на суде обвинителем величайшего из злодеяний, когда-либо совершавшихся на русской земле, я чувствую себя совершенно подавленным скорбным величием лежащей на мне задачи… — В зале послышался истерический женский вскрик, и дама под черной вуалью во втором ряду упала в обморок; двое офице-ров быстро вынесли ее в боковую дверь. — Перед свежей, едва закрывшейся могилой нашего возлюбленного монарха, среди всеобщего плача отечества… — Герард увидел, как Кибальчич нагнулся к Желябову, что-то сказал ему, Желябов кивнул, и на его лице промелькнула ироническая улыбка. — …потерявшего так неожиданно и так ужасно своего незабвенного отца и преобразователя, я боюсь не найти в своих слабых силах достаточно яркого и могучего слова, достойного великого народного горя, во имя которого я являюсь теперь перед вами требовать правосудия виновным, требовать возмездия, а поруганной ими, проклинающей их России удовлетворения…

…Обвинительная речь Н. В. Муравьева продолжалась пять часов. Прокурор сделал все, чтобы опорочить первомартовцев, партию "Народная воля", ее идеалы и борьбу за них. Он призвал на помощь все свое красноречие, чтобы втоптать в грязь этих молодых людей, прошедших по жизни короткий, воистину героический, полный трагизма путь. Но не одни верноподданнические чувства руководили прокурором Муравьевым. Верный слуга трона понимал, что от произнесенной речи на этом "процессе века" зависит его собственная карьера. На свое обвинение он делал точную ставку. И Муравьев не ошибся: скоро он стал обер-прокурором Судебной палаты, а затем и министром, преклонные годы вельможи от юстиции украсил титул посланника с окладом в семьсот тысяч рублей в год.

Герард видел, что все пять часов его подзащитный слушал прокурора с напряженным вниманием. Однако особенно внимательным стал Николай Кибальчич в конце обвинительной речи. Он даже несколько подался вперед, стараясь не пропустить ни одного слова.

— Русской почве чужды и лжеучения социальнореволюционной партии, и ея злодеяния, и она сама. Не из условий русской действительности заимствовала она исходные точки и основания своей доктрины. Социализм вырос на Западе и составляет уже давно его историческую беду. У нас ему неоткуда взяться, у нас не было и, слава богу, нет до сих пор ни антагонизма между сословиями, ни преобладания буржуазии, ни традиционной розни и борьбы общества с властью. Многомиллионная масса русского народа не поймет социалистических идей…

Еще вчера обвиняемым по их просьбе было разрешено иметь бумагу и карандаши, теперь Владимир Николаевич Герард видел, что Кибальчич что-то быстро, торопливо записывает.

— Сторонниками нового учения являются у нас люди, которым без социализма некуда преклонить голову, нечем заниматься, нечего есть, не о чем думать. — Голос прокурора был полон желчи и насмешки. — Огромные движения, умственные, общественные и экономические, вызванные великими реформами великого царя-мученика, подняли и повернули все элементы русской жизни, взволновав ее со дна и до поверхности. Но, процеживаясь и оседая, движение дало никуда не годные отбросы, от старого отставшие, к новому не примкнувшие и на все готовые. Явились люди, могущие за неимением или нежеланием другого дела только "делать" революцию. — Зал наполнился негодующими возгласами. Николай Кибальчич быстро писал. У него сломался карандаш, и ему отдал свой Желябов. — Отрицатели веры, бойцы всемирного разрушения и всеобщего дикого безначалия, противники нравственности, беспощадные развратители молодости, всюду несут они свою страшную проповедь бунта и крови, отмечая убийствами свой отвратительный след. Дальше им идти некуда: первого марта они переполнили меру злодейств.

— Смерть! Смерть! — вырвался из зала мужской голос.

Но остальные молчали. Ни одного движения среди присутствующих. "Все это похоже на гипноз", — подумал адвокат Герард.

…Довольно выстрадала из-за них наша родина которую они запятнали драгоценной царской кровью! И в вашем лице, господа судьи, Россия совершит над ними свой суд. — И только здесь гипноз кончился, и будто волна прокатилась по залу. — Да будет же убиение величайшего из монархов последним злодеянием их земного преступного поприща. Людьми отвергнутые, отечеством проклятые, перед правосудием всевышнего бога пусть дадут они ответ в своих злодеяниях, а потрясенной России возвратят мир и спокойствие. Россия раздавит крамолу и, смирясь перед волею промысла, пославшего ей тяжкие испытания, в пережитой борьбе почерпнет новые силы, новую веру в светлое будущее…

— Почерпнет! — отчетливо прозвучал голос Андрея Желябова. — В пережитой борьбе — почерпнет!

Зал завороженно молчал…

Прокурор Муравьев далее потребовал смертной казни всем подсудимым. Свою обвинительную речь он закончил так:

— С корнем вырвет русский народ адские плевелы русской земли и, тесно, дружно сомкнувшись несчетными рядами благомыслящих граждан, бодро последует за своею несокрушимою, единою священною надеждой, за своим, ныне вступившим на царство, августейшим вождем!

И в зале разразилась долгая овация — с выкриками, восклицаниями, вскакиваниями с мест, возгласами в честь Александра Третьего, с объятиями и рукопожатиями.

О подлый, слепой дух верноподданничества! Сколько исторических бед и народных страданий под твои фанфарный бум свершалось на Руси!..

После перерыва двадцать восьмого марта выступили защитники, и было предоставлено последнее слово обвиняемым.

В своей речи адвокат Герард, в частности, сказал:

— Справедливый приговор, помимо оценки содеянного подсудимым, обязан оценить личность последнего. Я обращаю ваше внимание, господа сенаторы и сословные представители, что в лице подсудимого, а в моем подзащитном Кибальчиче вы имеете перед собой личность выдающуюся. — По залу прокатилась волна негодующих возгласов. — Семнадцати лет Кибальчич заканчивает гимназию с медалью, — спокойно и твердо продолжал Герард, — что указывает на человека, который был одарен от природы прилежанием и способностями, выходящими из ряда. Затем мы видим его студентом Института путей сообщения. В 1873 году он переходит в Медико-хирургическую академию, где отмечен блестящими успехами. Но в 1875 году следует арест за хранение нелегальной литературы. Сколь незначительная была вина моего подзащитного, говорит приговор суда — одни месяц лишения свободы. Но, дожидаясь этого приговора, Кибальчич просидел в тюрьмах Киева и Петербурга два года и восемь месяцев! Вот там-то он и встретился с социалистами. Семена их учения падали на благодатную почву — Кибальчич был ожесточен несправедливым заключением. — Боковым зрением Герард увидел, что его подзащитный при этих словах усмехнулся, передернув плечами. — Так само общество толкнуло его на путь борьбы с правительством. — Зал зашумел, и непонятно было: чего больше в этом шуме — осуждения или поддержки. — После суда — продолжал Владимир Николаевич, — Кибальчич не смог вернуться в Медико-хирургическую академию — двум его прошениям о возврате было отказано. И наконец, третье роковое обстоятельство. В августе 1878 года в Петербурге было совершено убийство генерал-адъютанта Мезенцева. В ответ последовала странная административная мера: высылка из Петербурга всех лиц, которые когда-либо привлекались в качестве обвиняемых по политическим процессам, независимо от того, были ли они обвинены или оправданы Я не буду говорить о несправедливости этой меры, полагая, что она уже осуждена…

— Это не подлежит нашему обсуждению! — поспешно, нервно перебил первоприсутствующий Фукс.

— И вот эта мера, — в голосе адвоката были твердость и убеждение, — толкнула Кибальчича на путь нелегального положения. А отсюда всего один шаг до всяких крайних теорий, даже до террора… Так внешние обстоятельства действительности толкнули моего подзащитного в объятия социально-революционной партии. Но деятельность Кибальчича в качестве "техника" была лишь частью, внешней частью его существования. У Кибальчича было еще две жизни, и, по моему глубокому убеждению, они составляют существо его личности. Я обращаю внимание высокого суда на ответы подсудимого во время следствия на вопросы о роде занятий. Они были такими: "Занятие — литературный труд. Средства к жизни — заработки от литературного труда". То есть перед нами — журналист, который при других обстоятельствах, возможно, целиком посвятил бы себя литературе. Литературе и науке. Да, господа сенаторы и сословные представители, — науке! Я убежден, что в лице Кибальчича перед нами будущий крупный ученый… — Шум в зале заглушил голос Герарда. Сенатор Фукс постучал карандашом по стакану. Наконец стало тихо. — Если у него будет это будущее. Во что мне очень хочется верить! — Владимир Николаевич смотрел в зал и видел лица, искаженные страхом и ненавистью. — Когда я явился к Кибальчичу как назначенный ему защитник, меня прежде всего поразило, что он был занят совершенно иными делами, ничуть не ка-сающимися настоящего процесса. Он был погружен в изыскание, которое делал о воздухоплавательном снаряде, он жаждал, чтобы ему дали возможность написать свои математические изыскания об этом изобретении. Вот с каким человеком вы имеете дело. Я далек от мысли сказать какое-нибудь слово в оправдание цареубийства, в оправдание террора — нет! Как то, так и другое вполне отвратительно, но я должен сказать вам, господа, что то наказание, назначить которое вам предлагает господни прокурор…

— Наказание — компетенция суда, — перебил Фукс.

— Но за обвинением следует наказание! — Голос Герарда был полон страсти. — И я говорю об обвинении. Господин прокурор, требуя наказания, видит в нем лечение от того зла, с которым нам всем нужно бороться. А я говорю, что это наказание только и будет наказанием, а не лечением!..

Герард покинул кафедру при абсолютном молчании зала.

— …Господин Кибальчич, вам предоставляется последнее слово.

Он поднялся, подошел к перилам скамьи подсудимых, посмотрел в зал, чувствуя на себе сотни взглядов.

— О своем фактическом участии в событии первого марта я говорил уже раньше. — Николай Кибальчич был спокоен, сосредоточен, голос звучал ровно, казалось, не окрашенный никакими эмоциями. — Теперь, пользуясь правом голоса, мне предоставленным, я скажу о своем нравственном отношении к происходящему, о том логическом пути, по которому я шел к известным выводам. Я и числе других социалистов признаю право каждого человека на жизнь, свободу, благосостояние и развитие всех нравственных и умственных сил человеческой природы. С этой точки зрения лишение человека жизни, и не только с этой, но вообще с человеческой точки зрения, является вещью ужасною… — В зале стояла мертвая, физически ощущаемая тишина… — Господин прокурор в своей пространной речи, блестящей и красивой… — Герард отметил ироническую улыбку на лице своего подзащитного, — …заявил сомнение на мое возражение, высказанное раньше, что для меня лично и для партии вообще желательно прекращение террористической деятельности и направление работы партии исключительно на мирные цели. Он выставил, в частности, меня и вообще партию лицами, проповедующими террор для террора. — Теперь голос Кибальчича был полон сарказма. — Какая это странная, невероятная любовь к насилию и крови! Мое личное желание и желание других лиц, как мне известно, мирное решение вопроса…

— Я приглашаю вас касаться только вашей защиты, — перебил сенатор Фукс.

Первоприсутствующий, ведя процесс, чувствовал особое напряжение, когда слово предоставлялось Кибальчичу.

— Господин прокурор говорил, — продолжал между тем Николай Кибальчич, снова спокойно и, казалось, бесстрастно, — что весьма важно выяснение нравственной личности подсудимого. Я полагаю, что то, что я говорю, относится к характеристике моей нравственной и умственной личности, если я заявляю свое мнение об известных существенных вопросах, которые теперь волнуют всю Россию. — Адвокат Герард видел, с какой гордостью и любовью смотрят на Кибальчича Софья Перовская и Андрей Желябов. — Еще я имею сказать следующее: господин прокурор так определяет причину революционного движения: произошли реформы, все элементы были передвинуты, в обществе образовался негодный осадок, этому осадку нечего было делать, и, чтобы приобрести дело, этот осадок изобрел револю-цпю. Вот отношение господина прокурора к этому вопросу. Выход из создавшегося положения господин прокурор видит один: не давать никаких послаблений, карать и карать. Я глубоко убежден: на этом пути правительство не придет к желанному результату. — В зале кто-то испуганно ахнул. — Теперь, уже по частному вопросу, я имею сделать заявление насчет одной вещи, о которой уже говорил мой защитник. Я написал проект воздухоплавательного аппарата. Я полагаю, что. этот аппарат вполне осуществим. Я представил подробное изложение этого проекта с рисунком и вычислениями. Может случиться так, что я не буду иметь возможности выслушать взгляда экспертов на этот проект и вообще не буду иметь возможности следить за его судьбой… — "Сегодня же, сейчас, — казня себя за промедление и невнимательность, думал Герард, — я займусь этим. Прослежу, сам пойду…" — Вполне допустима такая случайность, что кто-нибудь воспользуется этим моим проектом. И поэтому теперь я публично заявляю: проект мой и эскиз его, составленный мною, я передал господину Герарду с просьбой через него ознакомить с проектом компетентных ученых-экспертов — Николай Кибальчич помедлил и вдруг воскликнул громко и страстно: — Совесть моя перед Россией чиста!..

…Приговор был объявлен тридцатого марта в четыре часа дня.

Все шестеро подсудимых приговаривались к смертной казни через повешение.

Тридцать первого марта в пять часов дня истекал суточный срок, данный на обжалование приговора. Ни один из осужденных кассационной жалобы не подал. Рысаков и Тимофей Михайлов подали на имя Александра Третьего прошения о помиловании, которые были оставлены без последствий. Геся Гельфман написала заявление о своей беременности, и после медицинского освидетельствования казнь ее была отсрочена до рождения ребенка. Через несколько месяцев она погибла в тюрьме, лишенная медицинской помощи при родах…

III

Двадцать девятого марта, то есть до оглашения приговора, который как бы заживо вычеркивал осужденных из общества, Кибальчич получил записку от Герарда (ее передал стражник, приносящий еду): "Н. И.! Ваш проект генералом Комаровым передан в департамент полиции министерства внутренних дел. Я был там, и мне указали, что о проекте доложено министру Лорис-Меликову[5], который распорядился создать технический совет для рассмотрения Вашего изобретения. Это все, что я смог. Прощайте! В. И. Записку уничтожьте!"

Он ждал.

Вечером тридцатого марта после оглашения приговора в камере появились офицер и солдат. На любые вопросы они не отвечали. Через десять часов произошла смена: офицер и солдат.

"Понятно, они в наших камерах, камерах смертников, будут дежурить все время, до казни".

И таяла надежда…

На следующий день, тридцать первого марта, Кибальчич не выдержал — написал прошение:

"Министру внутренних дел графу Лорис-Меликову.

По распоряжению Вашего сиятельства мой "Проект воздухоплавательного аппарата" передан на рассмотрение технического комитета. Не можете ли, Ваше сиятельство, сделать распоряжение о дозволении мне иметь свидание с кем-либо из членов комитета по поводу этого проекта не позже завтрашнего утра или, по крайней мере, получить письменный ответ экспертизы, рассматривавшей мой проект, тоже не позже завтрашнего дня. Прошу еще, Ваше сиятельство, дозволить мне предсмертное свидание со всеми моими товарищами по процессу или, по крайней мере, с Желябовым и Перовской.

Николай Кибальчич". Ответа на это прошение не последовало. Между тем судьба проекта была такова.

Начальник департамента полиции, получив "Проект воздухоплавательного прибора" от начальника петербургского жандармского управления генерала Комарова с сопроводительной запиской последнего, начертал резолюцию: "Приобщить к делу 1 марта. Давать это на рассмотрение ученых теперь едва ли будет своевременно и может вызвать только неуместные толки". Очевидно, с этой резолюцией проект попал в руки графа Лориса-Меликова, который, надо понимать, с резолюцией согласился. Во всяком случае, никакой "технический комитет" не был создан; "Проект" попал скорее всего по распоряжению министра внутренних дел в Главное инженерное управление военного министерства, которое свое заключение, невразумительное и некомпетентное, дало лишь в 1883 году. С этим заключением проект вернулся в департамент полиции и оказался в "Деле цареубийцы — Николая Ивановича Кибальчича". Здесь гениальное изобретение ученого-народовольца мертвым грузом пролежало тридцать семь лет и было обнародовано лишь после Октябрьской революции в журнале "Былое", номера четвертый и пятый за 1918 год, когда тайные архивы царской охранки стали явными.

…Ничего этого, естественно, не знал Николай Кибальчич.

Меряя камеру из угла в угол, встречая настороженные взгляды молчаливой охранки, он еще надеялся.

Был объявлен день казни — третье апреля 1881 года. Можно лишь представить степень нравственных мук Николая Кибальчича в эти последние дни и ночи его жизни.

Наконец он понял: ждать бесполезно. Судьбу своего проекта он не узнает. И Николай Иванович Кибальчич успокоился. Ему необходимы были спокойствие и ясная голова — для завершения одного дела. Эти его мысли должны вырваться из тюремных стен, дойти на волю. Написать брату Степану? Но письмо обязательно будет прочитано тюремными властями. И не выйдет отсюда. Значит, остается последнее…

Он попросил вызвать начальника тюрьмы. Тот явился немедленно.

— Я пожелал бы написать последнее письмо, — сказал Николай Кибальчич, глядя прямо в глаза начальника тюрьмы, в которых ему почудилось сочувствие.

— Кому?

— Государю императору.

— Прошение?

— Д-да… — Кибальчич не смог преодолеть крайнего волнения. — Д-для прошения государю я желал бы получить письменные п-принадлежности…

Ему принесли бумагу, чернила, ручку.

Кибальчич сел к маленькому столу, вделанному в стену, обмакнул перо в чернила…

"Ваше Императорское Величество.

Не как человек партии, прибегающий ради партийных интересов к преувеличениям и неправде, а как человек, искренне желающий блага родине, искренне ищущий мирного выхода из теперешнего евозможного положения, имею честь обратиться к Вашему Величеству с этим письмом; я считал бы себя счастливым, если бы мог надеяться, что мое заявление хоть в самой слабой степени посодействует выходу из того заколдованного круга, в котором очутилась наша страна…"

Николай Кибальчич писал и писал, отрывался, думал, искал нужные слова. На письмо ушла первая половина ночи со второго на третье апреля 1881 года… Если бы у него была возможность обратиться с этими мыслями к "Народной воле", к единомышленникам, общественному мнению России! Но сейчас был единственный человек, к которому из камеры смертников могло дойти его послание, — русский самодержец. И это письмо, адресованное царю, стало политическим завещанием Николая Кибальчича.

IV

Новый император России, тридцатишестилетний Александр Третий, грузный, с вялым полным лицом, тяжело ходил по своему кабинету в Аничковом дворце. Адъютанту было сказано: "Никого не допускать, кроме Константина Петровича".

Царь проснулся рано, завтракал один без всякого аппетита, выпил большую рюмку французского коньяка, но облегчения не почувствовал. Царь нервничал.

Часы в золотом футляре с двумя маятниками пробили одиннадцать. За окнами сияло яркое весеннее утро, солнце отражалось в лужицах на аллеях парка. Под деревьями еще лежал голубоватый снег. Было третье апреля 1881 года.

В дверь дважды громко постучали.

Александр Третий знал этот стук.

— Да! Прошу! — нетерпеливо сказал русский самодержец.

В кабинет вошел обер-прокурор Священного синода Константин Петрович Победоносцев, высокий, худощавый, очень подвижный для своих пятидесяти четырех лет, с бледным лицом фанатика, на котором в глубоких глазницах выделялись глаза — острые, с расширенными зрачками. Их медленный, неотпускающий взгляд, странным образом завораживающий, вызывал у царя невольный трепет. Победоносцев был воспитателем Александра Александровича с ранних юношеских лет и имел на своего воспитанника огромное, подавляющее влияние.

Победоносцев осенил самодержца крестным знамением.

— Ну, Константин Петрович? Как?

— Они казнены, ваше величество! — спокойно ответил обер-прокурор Священного синода.

— Вот! Вот! — Нервное возбуждение охватило Александра Третьего. — А вы сомневались в моей твердости! Я сказал вам: они будут повешены! И они повешены. Отец отмщен!

— Повешено пятеро, ваше величество.

— Знаю, знаю. — Царь тяжело заходил по кабинету. — И как только эта еврейка… Как ее?

— Гельфман, ваше величество.

— Да, Гельфман. Как только родит — ребенка в приют, а ее — на виселицу.

— Ваша твердость, государь, придает мне веры и надежды.

— Сядем, Константин Петрович. — Оба сели на мягкий диван возле горячего бока кафельной печи. — А что народ?

Победоносцев усмехнулся, растянув тонкие губы.

— Народ безмолвствует. И он ждет, ваше величество. — В голосе Победоносцева прорвались страстность и нетерпение. — Ждет вашего твердого, самодержавного слова.

— Какого? — Александр Третий знал, какого слова от него ждет не русский народ — обер-прокурор Священного синода, его учитель. И он в душе склонялся же произнести это слово, но ему нужна была поддержка.

— Россия ждет вашего манифеста, государь! Каким курсом поведете вы своих чад? В гибельную бездну западных демократий, куда влекут всех нас Лорис-Меликов, Валуев и еже с ним, или к сияющим вершинам русского национального духа, по испытанной столбовой дороге вседержавного управления вашей богом данной власти? О государь! Ничего не осталось от выдержки Победоносцева: он вскочил с дивана, быстро заходил по кабинету, глаза его пылали. — Я боюсь, что вы поймете меня превратно, в сих словах вам почудится кощунство… Но, ваше величество! В трагическом событии первого марта свершился не только дьявольский умысел, но был и промысел, ниспосланный свыше государству российскому.

— Это как? — прошептал Александр Третий, не веря своим ушам.

— Вспомните, государь, — и теперь в голосе Победоносцева звучали твердость и непреклонность, — какой повергающий в ужас документ утвердил для опубликования в "Правительственном вестнике" в бозе почивший Александр Николаевич, давший себя увлечь антихристам, врагам веры, престола и отечества? Утвердил утром первого марта?..

И здесь необходимо сделать два небольших экскурса в историю — назад и вперед.

После назначения графа Лорис-Меликова на пост председателя Верховной распорядительной комиссии по охране государственного порядка и общественного спокойствия прошло около года, и казалось, благодаря энергичной деятельности графа и его сторонников в государстве действительно настало умиротворение: новых покушений на царя и других террористических актов со стороны "Народной воли" не было.

Главная цель жизни Лорис-Меликова — введение конституции в России, — похоже, была близка. Двадцать восьмого января 1881 года Михаил Тариелович подал Александру Второму "Всеподданнейший доклад министра внутренних дел", который вошел в историю как "Конституция графа Лорис-Меликова". Это был проект "общей комиссии", члены которой должны быть выбраны на местах, и комиссии предоставлялось право разработки новых законопроектов, утверждавшихся в последней редакции царем. В записке были подробно перечислены конкретные проекты, которыми предстоит заняться комиссии, и они, разработанные представителями общества, уже конституционно должны были как бы завершить "великие реформы" Александра Второго. Царь одобрил этот воистину примечательный документ[6], передав его на рассмотрение кабинета министров.

Шестнадцатого февраля 1881 года "особое совещание" кабинета министров обсудило докладную записку Лорис-Меликова о созыве всеобщей законодательной комиссии и тоже одобрило ее всем составом — девятью подписями. Среди них стоит росчерк цесаревича Александра, который через двенадцать дней станет Александром Третьим. Очевидно, тогда он не мог в полном одиночестве идти против течения, и не было рядом поддерживающей силы Победоносцева — обер-прокурора Священного синода на совещание не пригласили. На следующий день, семнадцатого февраля, на этом документе появилась резолюция Александра Второго: " Исполнить".

Затем по приказанию царя в министерстве внутренних дел под руководством графа Лорис-Меликова был разработан "Проект правительственного сообщения" — для публикации в "Правительственном вестнике". Собственно, это был тот же текст "Всеподданнейшего доклада", лишь отредактированный для печати. Проект был представлен Александру Второму утром первого марта 1881 года. В двенадцать часов тридцать минут он получил высочайшее одобрение и был возвращен в министерство внутренних дел с предложением после доклада на совете министров четвертого марта обнародовать проект публикацией в "Правительственном вестнике".

Но… Часы истории приближались к одному часу сорока пяти минутам пополудни. Граф Петр Александрович Валуев, председатель кабинета министров, сторонник введения конституции в России, хотя во многом не соглашавшийся с Лорис-Меликовым, в своем дневнике записал первого марта: "Утром государь прислал за мной, чтобы передать проект объявления, составленный в министерстве внутренних дел, с поручением сказать о нем свое мнение и, если я не буду иметь возражений, созвать совет министров в среду, 4-го числа. Я давно, очень давно не видел государя в таком добром духе, и даже на вид таким здоровым и бодрым. В 1-м часу я был у графа Лорис-Меликова (чтобы предупредить, что я возвратил проект государю без замечаний), когда раздались роковые взрывы…"

…Именно этот "повергающий в ужас" документ имел в виду утром третьего апреля 1881 года обер-прокурор Священного синода, появившись в кабинете Александра Третьего после казни первомартовцев.

И теперь нам предстоит забежать вперед лишь на двадцать шесть дней — до двадцать девятого апреля 1881 года.

Вечером первого марта, вступивши на русский престол, Александр Третий в короткой аудиенции подтвердил графу Лорис-Меликову, что он'намерен идти во внутренней политике курсом отца и доведет все его начинания до конца. Но уже среди ночи, с первого на второе марта, новый русский царь послал Лорис-Меликову приказ задержать обнародование проекта — до него дошел ложный слух, что в типографии "Правительственного вестника" набирается этот документ, призванный в корне изменить государственную машину России.

Намеченное на четвертое марта обсуждение "Проекта правительственного сообщения" в совете министров было отменено.

Шестого марта 1881 года Лорис-Меликов представил Александру Третьему новую редакцию проекта. В нем сохранялась вся прежде намеченная программа, только документ шел как бы от нового императора, продолжающего дело отца. На докладной записке, сопровождающей проект, появились две резолюции Александра Третьего: "Проект составлен довольно хорошо" и "О созыве министров переговорю с вами".

Совет министров обсуждал новый проект восьмого марта. На этот раз по инициативе царя на обсуждение был приглашен Победоносцев, который яростно обрушился на проект. И вообще на весь курс во внутренней политике, предлагаемой "новыми людьми". Присутствовали на обсуждении и другие министры — противники Лорис-Меликова. (Состав совета предложил сам русский самодержец; за его спиной серой тенью стоял обер-прокурор Священного синода.) Всего в этом обсуждении принимало участие четырнадцать человек, и в итоге голоса распределились так: за проект и его скорейшую публикацию — девять, против — пять.

Казалось, граф Лорис-Меликов и его единомышлен-ники могли торжествовать победу. Однако царь все не давал и не давал санкции на публикацию проекта наконец лишь девятого апреля заговорил с Лорис-Меликовым о необходимости перед публикацией такого ответственного документа еще раз провести совещание министров, чтобы окончательно выработать курс внутренней политики, уточнить, конкретизировать, поставить все точки над "и". В результате двенадцатого апреля "Всеподданнейший доклад" графа Лорис-Меликова был подан на имя императора. В нем министр внутренних дел детально конкретизировал предстоящую программу деятельности, аргументировал необходимость выборов "всеобщей комиссии", лишь особо подчеркнув, зная позиции Александра Третьего, подогреваемые Победоносцевым, что предполагаемое народное законодательство ни в коей мере не подрывает основ самодержавия.

Этот доклад был обсужден в Гатчине, в узком кругу (всего восемь человек), под председательством самого царя, но тон задавал Константин Петрович Победоносцев. Ничего конкретного решено не было, главным образом из-за внешне неопределенной позиции Александра Третьего. Он лишь сказал, что дальнейшее обсуждение насущных дел должно проходить на совещаниях министров, а его по всяким частностям беспокоить не следует.

Первое такое совещание министров состоялось двадцать восьмого апреля, а двадцать девятого сего месяца грянул гром: в "Правительственном вестнике" был опубликован царский манифест, провозглашавший курс внутренней политики нового царя. Манифест по согласованию с Александром Третьим за спиной кабинета министров был написан обер-прокурором Священного синода Победоносцевым. В эти дни в частном письме он признавался: "…в настоящем случае пора было, ибо все одни с восторгом, другие с ужасом, ждали манифеста о конституции. Вся Россия в смятении. Необходимо было прекратить все толки твердым словом. Имя мое в ушах всей здешней интеллигенции с проклятием с пеною у рта "отверзаше мя уста свои".

Царский манифест двадцать девятого апреля 1881 года остановил все конституционные начинания Лорис-Меликова, провозглашая единоличную, ничем не ограниченную самодержавную власть царя основой русской государственной жизни, — как встарь, ныне и на века. Через два года, окончательно утвердившись в истинности избранного пути, Александр Третий писал все тому же Победоносцеву: "Я слишком убежден в безобразии представительного выборного начала, чтобы когда-либо допустить его в России в том виде, как оно существует во всей Европе".

Чувствовал ли Александр Третий, что, вняв Победоносцеву, он своим манифестом подписал смертный приговор царской власти в России? Ведь манифест от двадцать девятого апреля 1881 года похоронил идею ненасильственным путем ввести в России конституционный образ правления. Отныне дальнейшее мирное развитие русской государственности стало невозможным. Впереди были очистительные бури трех революций, под натиском которых рухнет трехсотлетий абсолютный деспотизм династии Романовых.

…Сразу после двадцать девятого апреля подали в отставку "новые люди" — сторонники конституционной монархии в России: министр внутренних дел граф Лорис-Меликов, министр финансов Абаза, военный министр граф Милютин, через несколько месяцев оставил свой пост председатель кабинета министров граф Валуев.

На долгие годы первым лицом у царского трона России стал обер-прокурор Священного синода Победоносцев, одна из самых мрачных фигур отечественной истории.

…Но вернемся в Аничков дворец, в кабинет царя Утро третьего апреля 1881 года перешло в день: яркое солнце прямыми лучами било в широкие окна и резкие тени от рам легли на паркетный пол и ковер возне письменного стола.

Победоносцев продолжал быстро ходить по кабинету.

И вот теперь, государь, — с горячим убеждением говорил обер-прокурор Священного синода, — вместо этого преступного проекта конституции верноподданная Россия должна узнать ваш манифест, где вы провозгласите незыблемую основу нашей государственности — самодержавие, помноженное на православие!

— Но, Константин Петрович, — неуверенно возразил царь, — не слишком ли круто? А как же Лорис-Меликов? И все, кто с ним?

— Лорис-Меликов? — Победоносцев оглянулся на дверь и понизил голос: — Прогоните эту лису, ваше величество, и вы вернете России потерянный мир.

— Я подумаю, — безвольно сказал царь.

— Помните, государь, за Лорисом и его людьми — неправда. — Победоносцев остановился перед царем и смотрел прямо ему в глаза. — России не нужны никакие европейские штучки: конституция, так называемая свобода слова, всяческие выборные комиссии, народовластие. Ваш народ — младенец. И одновременно — дикарь, охочий до бунта и крови. Его надо держать в узде и страхе перед богом.

— Но начнут шуметь наши либералы, — возразил было Александр Третий.

Победоносцев усмехнулся, растянув тонкие губы.

— Эти пустобрехи? Эти бунтари за рюмкой водки? Да на них только державно прикрикнуть! Пару посадить в каталажку, другую столкнуть интеллигентными лбами. И они сами перегрызут друг друга, засыплют департамент полиции доносами. Нет, ваше величество, в России либералы никогда не будут угрозой державной власти и всего того, что будет делать эта власть. Другое дело — революционеры…

— Да, да, Константин Петрович, — перебил царь, — я согласен, революционеры. — Русский самодержец тяжело поднялся с дивана, подошел к столу, взял с него несколько листов бумаги, исписанных четким, напористым почерком. — Вот, передали сегодня утром. От этого… Кибальчича. Я прочитал. Теория. Ничего нового нет. Фантазия больного воображения, и видна во всем фальшивая точка зрения, на которой стоят эти социалисты, жалкие сыны отечества. И ни слова о помиловании. Гордый господин. Но там есть одно место. Я подчеркнул. — Александр Третий передал Победоносцеву исписанные листы. — Вы прочитайте, прочитайте!

Победоносцев прочитал вслух:

— "Возможны лишь два пути выхода из настоящего положения: или поголовное истребление всех террористов, или свобода, которая является лучшим средством против насилия. Но истребить всех террористов немыслимо, потому что ряды их постоянно пополняются свежими силами, готовыми на всякое самопожертвование для целей партии. Остается лишь путь свободы".

— Каков, а? — воскликнул царь, и в его голосе Победоносцев услышал страх. — Что это? Угроза?

— Ну, если это и угроза… — обер-прокурор Священного синода взглядом своих гипнотизирующих глаз успокаивал царя, — то с того света, вернее, из преисподней. Я убежден, что после процесса и сегодняшней казни "Народной воли" как реальной силы не существует, Вы можете спать спокойно, ваше величество!

V

ИЗ ПИСЬМА НИКОЛАЯ КИБАЛЬЧИЧА АЛЕКСАНДРУ ТРЕТЬЕМУ 2 АПРЕЛЯ 1881 ГОДА:

"…Я глубоко убежден, что если бы с самого начала социалистического движения, то есть с 1873 года, была бы предоставлена пропагандастам полная свобода слова, то от этого выиграли бы все общественные элементы нашей страны: и социально-революционная партия, и народ, и общество, и даже правительство.

В самом деле, партия выиграла бы потому, что теперь она была бы численно больше, имела бы прочные связи и пользовалась бы несомненным влиянием среди деревенского и городского населения, сделалась бы народной партией в действенном значении этого слова. Народ выиграл бы потому, что социалистическая молодежь при подобных условиях внесла бы в его миросозерцание и жизнь массу света, массу знаний и высоких нравственных примеров, народ узнал бы о существовании дружественной ему части интеллигенции, полюбил бы ее и признал бы ее своей защитницей и руководительницей. Общество было бы избавлено от той массы страданий, которую причинила бы ему гибель нескольких тысяч его детей, сосланных и засаженных в тюрьмы, оно не пережило бы тех ужасов, какие ему доставила казнь двух десятков лиц… Правительство выиграло бы потому, что тех ужасных террористических актов, которые совершила революционная партия, наверное, не было бы, если бы, во-первых, не было бы воздвигнуто против партии целого ряда непрерывных преследований, а во-вторых, не был бы поставлен целый ряд препятствий для деятельности партии в народе.

…Революция вызывается целым рядом исторических причин общей совокупности хода исторических событий, между которыми сознательная деятельность революционной партии является лишь одним из факторов, имеющих большее или меньшее значение, смотря по силам партии. Поэтому и у нас социально-революционная партия при полной свободе своей пропагандной деятельности в народе вызвать революцию или восстание никоим образом не могла бы. Все, что она могла бы сделать при всех своих усилиях, — это внести большую сознательность и организованность в народное движение, сделать его более глубоким и менее кровопролитным, удерживая восставшую массу от частных насилий, словом, партия может лишь до известной степени направить движение, а не вызвать его! И мне кажется, что, смотря даже с точки зрения привилегированных классов и правительства, раз народное восстание неизбежно, то гораздо лучше, если во главе его явится сознательно народная революционная интеллигенция, так как без умственного и нравственного влияния революционной интеллигенции на восстание оно может проявиться лишь в той же дикой, стихийной и беспощадной форме, в какой оно проявилось в восемнадцатом веке.

Итак, с какой бы точки зрения ни посмотреть на преследования социалистов, эти преследования принесли всем один лишь неисчерпаемый вред. Поэтому первое практическое заключение для русских государственных людей, желающих блага родине, может быть только следующее: нужно навсегда оставить систему преследования за пропаганду социалистических идей, нужно вообще дать стране свободу слова и печати.

".История показывает, что самые крайние по своим идеям партии, прибегавшие к насилию и убийству, когда их преследовали, делались вполне мирными и даже более умеренными в своих задачах, когда им дозволяли свободу исповедования и распространения своих идей. Я убежден, что если бы всем лицам нашего образованного общества было предоставлено высказать свободно свои мнения, то большинство ответов вполне сходились бы с высказанной мною мыслью.

…Одна воля Вашего Величества может сделать то, что в других государствах может быть достигнуто лишь путем страстной борьбы, насилий и крови. Против царя — социального реформатора — немыслима никакая крамола. Царь, силою своей власти осуществляющий в действительности народные желания и интересы, имел бы в революционерах не врагов, а друзей. И социальная партия, вместо работы разрушительной, сделавшейся ненужной, принялась бы тогда за работу мирную и созидательную на ниве своего родного народа".

ОТ ИСПОЛНИТЕЛЬНОГО КОМИТЕТА:

"Третьего апреля между девятью и десятью часами утра на Семеновском плацу в Петербурге приняли мученический венец социалисты: крестьянин Андрей Желябов, дворянка Софья Перовская, сын священника Николай Кибальчич, крестьянин Тимофей Михайлов и мещанин Николай Рысаков. Суд над мучениками творили царские сенаторы, приговор диктовал император Александр Третий, он же и утвердил его.

Итак, новое царство вполне обозначилось — престол орошен кровью борцов за народные права. Пусть так! Со своей стороны над свежей могилой наших товарищей мы подтверждаем всенародно, что будем продолжать дело освобождения России. На этом пути не остановят нас виселицы, как не остановили они в прошлое царствование целый ряд бойцов. Судя по событию третьего апреля верховная власть выбрала путь управления страной — путь обращения к палачу. Пусть так!.. Исполнительный комитет заявляет теперь же, что реакционная политика, по традициям Александра Второго, неизбежно приведет к последствиям, еще более для правительства пагубным, чем первое марта.

Исполнительный комитет обращается с призывом ко всем, кто не чувствует в себе инстинкта раба, кто сознает свой долг перед страждущей Родиной, — сомкнуть свои силы для предстоящей борьбы за свободу и благосостояние Русской Земли!

4 апреля 1881 года. Летучая типография "Народной воли".

Минутко И. А. М 62 Три жизни: Кибальчич. — М.: Мол. гвардия 1986. — [239] с., ил. — (Пионер — значит пер вый).

50 к. 100 000 экз.

ИБ № 4763

Редактор Ольга Снегова

Художник Михаил Петров

Художественный редактор Борис Федотов

Технический редактор Галина Варыханова

Корректор Ирина Ларина

Сдано в набор 24.01.86. Подписано в печать 16.05.86. А0771

Формат 70Х108 1/32. Бумага типографская Хе 1. Гарнитура "Лг тературная". Печать высокая. Усл. печ. л. 10,5. Усл. кр

Учетно-изд. л. 10,5. Тираж 100 000 экз. (50 001-

100 000 экз.). Цена 50 коп. Заказ 2559.

Ордена Трудового Красного Знамени издательств ЦК ВЛКСМ "Молодая гвардия". Адрес издательства и типе график: 103030, Москва, К-30, Сущевская, 21,

Примечания

1

Газета "Вперед" издавалась в Швейцарии чайковцами.

2

Peraspera (лат.) — сквозь тернии.

3

В это время старший брат Николая Кибальчича, Степан, врач по специальности, был в действующей армии на турецком фронте.

4

Ad astra (лат) — к звездам.

5

6 августа 1880 года Верховную распорядительную комиссию упразднили, а 15 ноября граф Лорис-Меликов был утвержден министром внутренних дел.

6

В 1890 году, сдавая в государственный архив "Всеподданнейший доклад" вместе с другими документами Лорис-Меликова, Алек сандр Третий начертал на нем, очевидно, в назидание будущим русским царям: "Слава богу, этот преступный и спешный шаг к конституции не был сделан, и весь этот фантастический проект был отвергнут в совете министров весьма незначительным меньшинством".

Content

Игорь Минутко
Три жизни

Глава первая ЧЕТВЕРТОЕ ПОКУШЕНИЕ

Глава вторая ПЕРВОЕ МАРТА 1881 ГОДА

Глава третья "НА ЗАРЕ ТУМАННОЙ ЮНОСТИ…"

Глава четвертая PER ASPERA… (Трудные дни защитника Герарда)

Глава пятая …AD ASTRA!

Примечания