Мария Метлицкая

Все, что мы когда-то любили

© Метлицкая М., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Все, что мы когда-то любили

Он двигался так же стремительно, как и двадцать лет назад. Или почти так же. Это была походка мужчины в самом расцвете сил, а не старика за семьдесят. И только ей были заметны крошечные изменения: чуть-чуть, почти незаметно, он стал по-стариковски пришаркивать и почти исчезла прежняя легкая пружинистость, когда казалось, что он идет не по земле, а немного «над» и вот– вот взлетит.

Да, никакой пружинистости не было. А все остальное было по-прежнему. Красивое мускулистое тело – видно даже под фирменным желтым поло. Ни грамма возрастного жирка, плоский живот и бока, красивые стройные ноги – молодой позавидует, – загар, рост, густые седые волосы, в общем, красавец.

Анна сидела за дальним столиком все того же кафе, где они встречались последние несколько лет. Сидела и нервничала, как перед первым свиданием.

Свободным оказался единственный столик под высоченным раскидистым платаном, и ее, маленькую и хрупкую – воробышка, как он ее называл, – попробуй заметь.

Он остановился, прищурился и стал озираться по сторонам.

«Пижон, – усмехнулась она. – Надень нормальные очки, старый пень, ведь ни черта не видишь!»

Но нет, очки он не надел, зато снял модные дорогущие солнцезащитные и наконец увидел ее. На его красивом загорелом лице расплылась блаженная улыбка. Он радостно замахал ей и, лавируя между столиками, стал пробираться к ее столу.

– Ну наконец-то, – облегченно выдохнул он, плюхнувшись на плетеный стул. – Ты нарочно так спряталась?

Она развела руками – дескать, сам видишь, как плотно все забито! Время ланча, что поделать.

– Перекусишь или только кофе? – заботливо спросила она.

– Перекусить? – задумчиво повторил он. – Наверное, нет, только кофе. Попробую дожить до обеда.

– Доживешь, – улыбнулась она, отпивая из чашки остывший, с осевшей пенкой капучино. – Как дорога? Доехал легко?

– Без происшествий – уже хорошо! – кивнул он, ища глазами официантку. – Немного застрял в горах возле Локарно, но это обычная история.

– Устал? – спросила она, точно зная, что он ответит.

– Немного, – неожиданно ответил он.

Ее брови взлетели вверх: ого! Впервые он признавался, что устал!

И тут она разглядела его глаза, красные от усталости, и опущенные уголки красивого рта, и почти белые брови – кажется, в прошлом году они были пегими. Или он их подкрашивал? Нет, вряд ли, это совсем не его.

Официантка, совсем молодая девочка, с большими, немного коровьими глазами, ослепительно улыбнулась и угодливо заглянула ему в глаза.

– Двойной эспрессо, – сказал он.

– И все же возьми сэндвич, – посоветовала Анна. – До обеда еще далеко.

– Ладно, сэндвич с соленым лососем, – согласился он. – Только прошу, никакого майонеза! Лосось, помидор и хаса! Тьфу, салат! – поправился он.

– Сэндвичи у нас готовые, их привозят с основной кухни, и все с майонезом, простите! – растерялась девица.

– Милая! – Он поднял глаза и пару минут изучал ее. – Сделайте так, как я вас прошу! Уверен, это в ваших силах!

Окончательно смутившись и покраснев, официантка застрочила в своем блокноте.

– А ты, Марек, по-прежнему производишь неизгладимое впечатление на женщин! – рассмеялась Анна. – И наверняка тебя это радует.

Досадливо махнув рукой, он скривился:

– А, перестань! Осталось совсем мало вещей, способных меня порадовать. А уж это… – И он снова махнул рукой.

Но чудеса – минут через десять на стол аккуратно и торжественно был поставлен именно тот сэндвич, который он попросил, – тост, копченый лосось, тонко нарезанный помидор и листья салата.

Счастливая официантка вежливо поклонилась.

Как же красиво он ел! Анна всегда любовалась. Правда, он все делал красиво – ел, спал, ходил, слушал музыку, читал книгу, одевался. И откуда такой аристократизм? Непонятно. Никаких дворян, графов и шляхтичей в его семье не было. Хотя кто знает – может, когда-то и согрешила прабабка с каким-нибудь важным паном, и правнуку это передалось.

Слева от их столика пышным цветом цвела желтая акация. Справа – кустарник с белыми пахучими цветами. Как он называется, этот кустарник? Ах да, это же жасмин! Что стало с памятью, боже! Но самое интересное – все то, что хотелось бы забыть и не вспоминать, в памяти держалось так крепко и цепко, что было ясно – это с ней навсегда.

Она глянула на него – тоненький листик салата повис на нижней губе. Да, старческая неряшливость никого не минует. И она протянула ему салфетку.

– Ну, ты доволен? – улыбнулась она.

Откинувшись на спинку стула, он кивнул и посмотрел на часы:

– Ого! Через десять минут у меня первый визит к врачу!

– Успеешь, – успокоила его она. – А кстати, ты придумал, на что будешь жаловаться?

Похоже, он немного обиделся – дурачок! Не понимает, какое это счастье в их возрасте – не иметь жалоб на здоровье!

– Ты думаешь, мне не на что пожаловаться? – обиженно сказал он. – У меня, между прочим, болит плечо! – Он на секунду задумался: – Правое, да. И еще, ты знаешь, я стал уставать. Казалось бы, не с чего, а устаю.

– Это возраст, мой дорогой! – улыбнулась Анна. – И он, увы, никого не минует. Даже таких крепышей, как ты. Это нормально, Марек, зря ты расстраиваешься. Ей-богу, зря!

«Нет, все-таки он удивительное явление природы, – подумала она. – Что называется, редкий экземпляр».

– Ну я, пожалуй, пойду. – Он поднялся. – Встретимся на обеде. Кстати, качество питания осталось на том же уровне?

– Все нормально, очень прилично. Хотя повар, кажется, поменялся.

Волоокая официантка, стоящая неподалеку, смотрела на него во все глаза.

– Ну вот, – усмехнулась Анна. – Кажется, ты разбил очередное женское сердце!

Он огляделся по сторонам и недовольно буркнул:

– Хватит делать из меня престарелого ловеласа. Кажется, я им не был даже в далекой молодости!

Действительно, ловеласом и бабником он никогда не был – был верным. Хотя бабы кружились вокруг, как осы над миской с вареньем: еще бы, такая фактура! Как говорила ее сестра Амалия, помесь Жана Маре и Жана Габена. Она смотрела ему вслед. Волоокая официантка тоже.

«Дурочка! Он же старик! – качнув головой, усмехнулась Анна и тут же вздохнула: – Бедная Шира! Он говорил, что она ревнивица».

* * *

Они с Мареком встретились, когда Анне едва исполнилось восемнадцать. Ей восемнадцать, ему девятнадцать – сущие дети.

Почему он обратил на нее внимание? Красотой она не блистала, ничего примечательного, обычная девушка. Смешные рыжеватые пружинки волос, карие глаза, чуть вздернутый нос и куча веснушек, словно солнце бросило ей на лицо целую пригоршню солнечных лучиков. К тому же крошка, крохотуля, Дюймовочка – метр пятьдесят четыре. Недоросток, послевоенное дитя. Тоненькая как веточка. Ножки, ручки, шейка – все как у подростка. Кроме одного – груди. Вот грудь ей досталась солидная – третий номер при прочих параметрах!

Выглядело это немного комично, и она яростно с этим боролась – надевала тесные лифчики, распашные рубашки и платья. Но грудь, высокая и пышная, прятаться не хотела и нагло лезла наружу.

– Чем я тебе понравилась? – спрашивала она его. – Нет, ну правда! Даже Маля куда красивее, чем я! Про всех остальных я и не говорю! Помнишь Монику? Ну, ту высокую блондинку с сиреневыми глазами? А Эву Полянски? Что, тоже не помнишь? Темненькая такая, зеленоглазая, с пухлыми ножками?

– Моника? – рассеянно переспрашивал он. – Нет, не помню. А Эва твоя – никакая. К тому же кривляка. А ты, Аннушка…

У нее замирало сердце.

– А ты, – повторял он, – ты смешная, Аня! Смешная, забавная и настоящая. И еще я очень люблю кудрявых и рыжих!

Вот этого было в избытке – и рыжести ее, и кудрявости. Была ли она смешной? Немного сомнительный комплимент для девушки.

А то, что она настоящая – что он имеет в виду? Что значит «настоящая»? А все остальные – искусственные?

Ну ладно, хватит к нему приставать. Да и вообще, ей достался самый красивый, лучший парень в городе. И нечего мучиться дурацкими вопросами! Любят ведь не за что-то, правильно? Любят, потому что… Любят.

Анна знала, что он ее любит. Знала и чувствовала. Интуиция у нее была о-го-го. И она его любила. Как? Ей-богу, смешно! Все эпитеты казались ей ужасно пошлыми – до безумия, до остолбенения, до дрожи в ногах, до безрассудства, до смерти. До какой смерти, о чем вы? Они так молоды и только встретились. И впереди у них долгая, длинная и счастливая жизнь.

Анна готова была на все – уехать за тридевять земель, жить в шалаше, есть пустой хлеб, ходить в обносках, ухаживать за ним, умереть ради него – всё, достаточно?

Была весна, и любимый город пах свежестью, распустившейся сиренью, дождем, влажной листвой, масляной краской, которой обновляли скамейки. Город пах жизнью, надеждой, свободой, любовью. Потому что закончилась война, потому что весна.

Каждый вечер он ждал ее у калитки.

Семья Анны жила в крошечном собственном домике на окраине города: три комнатки плюс кухонька и сарайчик с садовым инвентарем в саду. Впрочем, какой там сад? Слишком громкое слово. Это был палисадник, и он тоже был маленьким, кукольным – две яблоньки, вишня, остальное цветы. Цветы заполняли все пространство – вдоль узенькой дорожки от калитки к крыльцу росли пионы, астры, хризантемы, флоксы, гладиолусы, мускарии и бархотки. Они щекотали коленки и голени, а после дождя мокрые цветы склоняли головы, и у Анны всегда промокали туфли и гольфы.

Цветы разводила Анна, она их обожала. Но кроме любви и удовольствия они приносили доход. Громко сказано, но девочкой Анна собирала букеты и продавала их на перекрестке. Копейки, а все же помощь – жили тяжело, голодно. Послевоенное время, вдова и две дочери. Женское царство – мама, Амалия и она, Анна. Отец погиб в сорок четвертом. Милейший, тишайший и добрейший человек. После похоронки мама замкнулась, замолчала. Нет, обязанности свои она выполняла – в доме всегда была еда и стерильная чистота. Весь дом в вышитых и вязаных скатертях и салфетках – пани Тереза постоянно вязала. «Чтобы не сойти с ума», – говорила она.

Денег катастрофически не хватало, зарплата у мамы-бухгалтера была крошечной. Окончив восьмилетку, старшая, Амалия, устроилась нянечкой в детский сад. Стало немного полегче, но по-прежнему считали каждую копейку.

Окончив десятилетку, Анна собралась на работу, но мать заставила ее поступать в институт. «Хоть одна из моих дочерей должна получить образование, – твердила пани Тереза. – К тому же ты, Анна, умница и светлая голова!»

Это была чистая правда – любой предмет давался Анне легко, будь то математика или литература. «Очень способная девочка, – говорили про Анну учителя. – Пани Малиновски, Аннушка обязана продолжить учебу».

Амалия обиделась. А кто бы на ее месте не обиделся? Ей выливать горшки и подтирать детские задницы, а младшенькая – студентка! Институт – это новая, интересная жизнь, молодежные компании и симпатичные парни, свидания и влюбленности, а дальше – хорошая работа, уважение и хорошее жалованье. А женихи? Где, скажите на милость, взять в детском саду кавалера? Будущее Амалии было туманным, скорее всего, ее ждала участь старой девы.

Мама Анной гордится, а что гордиться Амалией?

Зато Амалия развела огород. Правда, за него пришлось побороться – рыжая вредина не хотела отдавать и полметра земли! Ничего, справилась! Еще бы не справиться с этой малявкой!

Хотя огород – это смешно. Иметь настоящий площадь не позволяла. Но у забора на аккуратных, словно игрушечных, грядках росли укроп и сельдерей, клубника и огурцы, кабачки и даже картошка. И пусть всего было ничтожно мало, но Амалия с гордостью резала салат из собственной редиски и зеленого лука и со стуком ставила на стол миску с первой клубникой.

Правда, мама это не оценила – возни много, а толку чуть! Да и цветы куда красивее: цветы – удовольствие, а твоя морковка толщиной с волос. И так всегда – у маленькой все хорошо, а у нее, у старшей, все вечно не так. А ведь Амалия думает о хлебе насущном, а студентка витает в облаках, огород ее не интересует. Зато клубнику и редиску трескает за милую душу, но продолжает возиться со своими цветами! А что от них толку?

По вечерам, когда Анна торопливо выбегала на свидание, Амалия с завистью смотрела в окно.

«Счастливая, – вздыхала она. – И парень такой высоченный и, кажется, симпатичный. Правда, скромный – в дом так ни разу и не зашел. А эта дурочка влюбилась по уши – краснеет, бледнеет, кусает губы. Даже ресницы накрасила! А все равно смешная – нелепая, маленькая, как подросток. И совсем некрасивая».

– Не завидуй, – поймав завистливый взгляд старшей дочери, бросила мать. – Никто не знает, какая кого ждет судьба.

Как в воду глядела.

Все – правда. Разве мог кто-то предвидеть, что ждет беспечную, веселую и счастливую Анну? Ой, не дай бог. Не дай бог пережить то, что досталось сестрице. Бедная, бедная Анна, а все так хорошо начиналось…

Что делают влюбленные? Влюбленные гуляют по улицам, сидят в парках и скверах, едят мороженое, бегают в кино и ходят на танцы. И, конечно, без конца целуются и обнимаются.

Встав на цыпочки, Анна тянулась к любимому. Он легко брал ее на руки:

– Воробушек! Ты мой воробушек, совсем невесомая. Надо тебя покормить!

И они шли в любимое кафе, где ели бублики, булочки, запивая все это горячим кофе, но Анна все равно оставалась худышкой.

Ее любимый Марек, оказалось, из богатой семьи – ничего себе, а? Отец – известный дантист с собственным кабинетом. Жили они в самом сердце города, у рыночной площади, где селились очень обеспеченные люди. К тому же у них была домработница, а хозяйка дома, мама Марека, никогда не работала.

– А что же она делает день напролет? – удивлялась Анна. – Ей не скучно?

– Что ты, – смеялся Марек. – Ей всегда не хватает времени. Встает она не раньше полудня. Потом пьет кофе и разговаривает по телефону. Дает указания Зосе, нашей работнице. Потом едет к портнихе или в магазин. Дальше встречается в кафе с подружками, пани Маркевич и пани Вайсман. И они снова пьют кофе, едят пирожные, обсуждают наряды и сплетничают. А когда наговорятся – дело к вечеру. В общем, домой она возвращается уставшая, и ей надо срочно прилечь. Вечером приходит отец, и начинается ужин. А там недалеко и до сна. Но перед сном опять телефон, и снова пани Маркевич и пани Вайсман, просмотр журналов мод, легкое чтение и – бай-бай, матушка утомилась!

– И так каждый день? – не могла поверить Анна. – Нет, так можно рехнуться.

Он пожимал плечами:

– Она так привыкла. – Кажется, ему становилось неловко, и он добавлял: – Нет, еще они ходят в театр, в кино и в гости и иногда принимают у себя. А это, знаешь, тоже работа, – шутил он. – В общем, жизнь насыщенна и многообразна! Правда, – тут Марек хмурился, – мама часто болеет и подолгу лежит в больнице. У нее было страшное детство, погибла вся семья и родня, и это, конечно же, не прошло бесследно.

Анна сочувственно кивала: болезни – это ужасно. Ее мама приходила с работы с темными синяками под глазами и жаловалась, что слепнет от цифр – мелких, как назойливые мухи. И Анна видела, как мама устает. А мама крепкая, сильная женщина. Нет, замечательно, что мама Марека может не ходить на службу! И здорово, что пан Ванькович, его отец, хорошо зарабатывает! А пани Тереза, Аннина мама, получив жалованье, садилась за стол и с тяжелым вздохом принималась раскладывать деньги – за электричество, на новые чулки, сколько можно штопать старые, на мясо, на подарки к Рождеству. И каждый раз у нее становились мокрыми глаза.

Да, все живут по-разному, такая вот правда жизни. Но если бы был жив папа, все было бы совсем по-другому! Всё! И мама была бы веселой и неплаксивой, и они бы не покупали свиные обрезки с жилами, а покупали настоящие куски мяса и запекали бы его в духовке, как делали раньше, до войны, как любил папа – с чесноком, розмарином и мелкими картофелинами.

Нет, тушеная капуста или картошка с обрезками были тоже вкусными, но большой, истекающий соком кусок мяса Анне снился ночами.

Месяцев через восемь пани Тереза не выдержала:

– И где твой кавалер, Аннушка? И, кстати, какие у него намерения? Он что-то вообще говорит?

– Говорит, – пролепетала смущенная Анна, – говорит, что любит меня.

Амалия расхохоталась:

– Ну ты и дурочка, Анна! Мама имеет в виду совершенно другое.

Анна уставилась на сестру.

– Не понимаешь?

Амалия скривила презрительную гримасу:

– Он замуж тебя зовет или как? Или вы просто…

– Зовет, – перебила ее Анна, – говорит, что жить без меня не может и что мы обязательно будем вместе.

– Да? – желчно осведомилась сестра. – Ну знаешь, это как-то расплывчато… В этом деле, дорогая, нужна конкретность!

– Ну конечно, ты у нас самая умная и самая опытная, – не выдержала мама, видя, как потухла младшая дочь. – Раз есть разговоры на эту тему – уже хорошо. Ну не самой же Анне делать ему предложение!

Но самое смешное, что через два дня, ровно через два дня, как будто подслушал их разговор, Марек сделал ей предложение.

– Замуж? – переспросила Анна, вспыхнувшая от смущения. – А твои родители в курсе?

– Пока нет, – нарочито бодро ответил он. – Но, кажется, сначала полагается попросить руки у родителей невесты?

– Если честно, то я не знаю, – прошептала Анна. – Такое со мной в первый раз.

Марек в голос расхохотался:

– Со мной, между прочим, тоже! И опыта у меня никакого, поверь.

И вдруг Анна расплакалась.

Растерянный и перепуганный, Марек крепко сжимал ее в своих объятиях и целовал мокрое, зареванное лицо.

Чуть позже, когда она успокоилась, он отодвинул ее от себя и с тревогой спросил:

– Ну а вообще? Ты согласна?

Конечно, она была согласна, еще бы! Такого, как Марек… Таких больше нет на всем белом свете – ни одного, даже не стоит искать! В этом Анна была уверена.

В первые же выходные было назначено знакомство с мамой и сестрой. И началась суета – пани Тереза пересчитывала деньги и охала, что на хороший стол точно не хватит.

– Ой, а еще же вино! Или шампанское? Что пьют на помолвку? Или это не помолвка, а просто знакомство? Матка боска, что делать, с кем посоветоваться? – бормотала она. – С соседями или с сотрудницами? Нет, только не это. А вдруг все сорвется? Как тогда? Языки у всех с километр, понесут по знакомым: младшая Малиновски выходит замуж. Еще старшую не отдали, а тут эта малявка! А закуска, а горячее? А посуда? Сервиз совсем плох, тарелки со сколами, скатерть старая, обтрепанная – стыдоба. А он из приличной семьи! И осталось всего-то три дня! Нет, они ничего не успеют! Не успеют и предстанут перед женихом неряхами и ободранками!

Но кое-как все разрешилось. На столе лежали кружевные салфетки, сервиз одолжили у соседа, одинокого вдовца, которому было не жалко посуды: «На что она мне, милая пани?»

И отлично подошло тесто, и знаменитые пирожки с вишнями и капустой получились отменными, и картофельные клецки не расползлись, и селедка оказалась малосоленой, а свекла – сладкой. Но самое главное – мясо! Вечером в пятницу, под самый конец базара, пани Малиновски отхватила замечательный кусок свиной шеи. Это была большая удача!

И теперь, издавая немыслимый аромат, нашпигованная чесноком и морковью шея шкворчала и шипела в духовке.

Шампанское отменили, остановились на вине. В конце концов, мы не французы, да и времена сейчас не самые сытые. В общем, к приему жениха все были готовы.

Ах, как нелепо выглядел ее жених – белая узковатая рубашка, черные брюки, приглаженные влажные кудри, но самое главное – галстук! Нелепейший голубой галстук с желтыми горошинами и блестящим отливом!

Она смотрела на него и хохотала:

– Ну какой же ты смешной, Марек!

Он немного обиделся:

– Я же старался… – Но галстук с удовольствием стянул и с облегчением сунул в карман.

В руках он держал большой букет желтых тюльпанов и какой-то бумажный сверток.

– Что это? – спросила Анна.

– Кекс с изюмом к чаю, – растерялся он. – А что, не надо было?

– Сойдет, – вздохнула Анна. – Но мама готовится серьезно: и пирожки напекла, и эклеры.

Переглянувшись, они взялись за руки и наконец вошли в дом. В доме пахло праздничной, давно позабытой едой.

Анна прикрыла глаза и втянула забытые запахи – когда это было? Нет, дни рождения, разумеется, отмечали, но скромно и без размаха – пирог с яблоками или с вареньем, салатик и голубцы. В голубцы можно положить совсем немного мяса и много риса.

В прихожую вышла Амалия, в лучшем платье, с круто завитыми локонами, подкрашенными ресницами и губами. Красавица. Следом появилась и мама – ее единственное старенькое праздничное платье было прикрыто передником. От мамы пахло ванилью и тестом.

После обычных приветствий сели за стол.

Амалия с интересом разглядывала будущего родственника. В ее голубых круглых глазах читалось удивление, которое она и не собиралась скрывать, – ну ничего себе, а? Эта пигалица, эта соплячка – и ухватила такого кавалера, такого красавца? Ну где справедливость, ей-богу? Она, Амалия, высокая, стройная, длинноногая и красивая, сидит сиднем и, скорее всего, останется на бобах. А эта малявка… А Марек и вправду красавчик. Ничего не скажешь – просто писаный красавчик. И, кажется, скромный, воспитанный. Вот повезло.

Разговор почему-то не клеился. Смущаясь, пани Тереза слишком настойчиво предлагала то одно блюдо, то другое. Смущался и Марек – от настойчивости хозяйки, от слишком пристального и насмешливого взгляда сестрицы Амалии, от странных вопросов будущей тещи: «А в каком районе вы живете? А чем занимаются ваши родители?»

Анна хихикала и дергала его за руку. Они переглядывались, и больше всего им хотелось поскорее сбежать. Но Марек собрался с духом и попросил Анниной руки.

За столом воцарилось молчание.

– Рановато, конечно, – хриплым от волнения голосом сказала пани Тереза. – Даже не рановато, а рано! Второй курс, Анна совсем ребенок.

Пани Тереза громко вздохнула.

Марек испуганно глянул на Анну.

– Но раз вы решили, – снова вздохнула пани Тереза, – возражать я не стану.

Пробормотав «спасибо», Марек крепко сжал руку Анны.

Сбросив напряжение и, кажется, успокоившись, будущая теща принялась обсуждать свадьбу и считать гостей. И тут официальный жених окончательно растерялся.

– Все-все, – успокоила его пани Тереза. – Конечно, я не права: и стол, и количество гостей мы будем обсуждать с вашей матушкой, верно? Молодые тут ни при чем.

– Еще чуть-чуть, – шепнула ему Анна. – Сейчас горячее, а потом кофе – и все, мы свободны! Час от силы, не больше, терпи!

Жених удрученно кивнул.

Плавно и торжественно выплыв из кухни, пани Малиновски водрузила на стол блюдо с запеченной свиной шеей. По комнате поплыли вкуснейшие запахи жареного мяса, чеснока и трав. Анна потянула носом.

Отрезав большой, сочный, розоватый внутри и блестящий снаружи кусище, хозяйка протянула тарелку гостю. Вытянув шею, Марек посмотрел на содержимое тарелки, отпрянул, вздохнул и пробормотал:

– Простите, пани Тереза, но… Это свинина, верно?

Удивленная, пани молча кивнула.

– Простите, – повторил гость, – я свинину не ем. Я очень ценю ваши хлопоты, да и мясо выглядит просто роскошно, но сто раз простите! И, кстати, – он делано оживился, – я уже объелся! Ваши пирожки и салаты – это какое-то чудо!

За столом воцарилась мертвая тишина.

Анна с испугом смотрела на мать. Пани Малиновски пыталась взять себя в руки, но, кажется, это не получалось. Удар был нанесен в самое сердце – как ей досталось это мясо! Как отрывала она от сердца деньги, отложенные на туфли для Амалии! Как боялась, что оно пересохнет или не будет достаточно мягким! Как гордилась, что основным блюдом будет запеченная шея! Но она взяла себя в руки:

– А-а-а, – с пониманием протянула она, – у вас проблемы с желудком? Вы не переносите свинину, это слишком жирно, верно?

Ситуацию можно было спасти. Но нет, не получилось.

Неблагодарный жених покачал головой:

– Нет, уважаемая пани. С желудком у меня все нормально. Просто… – Ища поддержки, Марек коротко глянул на Анну. – В нашем доме не принято есть свинину. Мой прадед был раввином. Его я, разумеется, не помню, прадед, как и вся остальная семья, погибли в Освенциме. Мы не соблюдаем все так, как было когда-то, да и мой отец чистокровный поляк. Но свинина в нашем доме… Ее не бывает. Мама даже не переносит ее вида и запаха. Простите, но это привычка.

Анна взяла любимого за руку.

Амалия переводила взгляд с матери на сестру. Лицо пани Терезы пошло красными пятнами, но она нашла в себе силы улыбнуться.

– Теперь все понятно, – сказала она. – Слава богу, что вы здоровы! А виновата во всем, – она сурово глянула на младшую дочь, – наша Анна! Это она должна была сказать, предупредить! В конце концов, я могла запечь петуха. Если бы удалось его достать… – пробормотала она.

– Извините, – повторил Марек.

– Я не знала, – тихо проговорила Анна. – Прости, мама, но я правда не знала.

Ситуацию спасла Амалия:

– Ну вы как хотите, а лично я приступаю к горячему!

Все понемногу приходили в себя, только пани Тереза бросала на Анну укоризненные взгляды.

Потом были кофе и мамины эклеры, а вот кекс, принесенный будущим зятем, пани Тереза на стол не поставила – развернув бумагу, брезгливо отодвинула его в сторону – отомстила.

Распрощавшись, молодые выскочили на улицу. Выйдя за калитку и взявшись за руки, почему-то бросились бежать. Бежали, пока не задохнулись. Остановившись, Марек крепко прижал ее к себе.

– Подвел я тебя, а, Аннушка? Сильно подвел?

– Какие глупости! – воскликнула Анна. – Мама права: это я должна была спросить тебя, что ты любишь и вообще что ты ешь. Лично у меня от жирного ночью болит живот. Вот и отлично – в нашем доме не будет свинины. Ну что, в кино или в парк?

– Подожди, – остановил он ее, – скажи… только честно! То, что я сегодня сказал, никак не повлияет на нашу свадьбу?

– Ты о чем? – улыбнулась Анна. – О том, что ты не ешь свинину?

– Ты понимаешь, о чем я говорю, – нахмурился он. – Не притворяйся.

– Конечно, понимаю, – кивнула она. – Марек, ну конечно же, нет! Мама расстроилась из-за мяса, а не из-за того, что ты еврей. Как ты мог такое подумать? Но я тебя понимаю, – тихо добавила Анна, – у тебя есть все основания.

Они долго молчали. Спустя какое-то время он улыбнулся:

– А знаешь, мне кажется, что все равно все прошло неплохо, ну если бы не это дурацкое мясо! И мама у тебя славная, и сестра. А вот тебя, Аннушка, ждет испытание посильнее. Моя матушка дама сложная, и это мягко говоря. С отцом все проще, он очень занят и много работает. Честно говоря, ему до меня нет никакого дела. И эти разговоры про свадьбу, стол и родню… Ох, Аннушка… Не знаю, что из этого выйдет. Моя мать человек сложный и странный, в ее жизни было много горя и слез. Страшная судьба, страшная. И ее нынешняя жизнь, как мне кажется, ее праздный образ жизни – компенсация за страдания. Но в любом случае с ней будет непросто.

– Скажи, – тихо спросила Анна, – а она… не будет против того, что я не…

– Нет, – перебил ее Марек, – вот здесь точно нет! Мой отец – поляк, а не еврей. И я думаю, она специально вышла замуж не за еврея. Как-то она сказала: не хочу, чтобы мой ребенок страдал так, как я, не хочу, чтобы он носил еврейскую фамилию. Она хотела вырваться из этого горестного круга, не слышать разговоры про гетто и концлагеря, забыть все, как ужасный сон, забыть погибших близких. В общем, отдалиться от того, что с ними случилось. Ей казалось, что это возможно… Мы не отмечаем еврейские праздники, но каждую неделю у себя в комнате она зажигает субботние свечи. Не молится – во всяком случае, я этого не видел. И все же на Песах, самый главный еврейский праздник, на нашем столе лежат горькая зелень и хрен, символы горечи египетского рабства, маца, пресный хлеб, куриное крылышко и отварное яйцо. И мы выпиваем четыре бокала вина. Пожалуй, это все, что осталось от ее прошлого. Да, и еще: в нашем доме не бывает свинины – Эстер не переносит ее вида и запаха. Это все с детства, впитано с кровью. А в остальном мама вполне светская дама!

– Я понимаю, – кивнула Анна. – А когда мы пойдем к твоим?

– Я тебе скажу, – запечалился Марек. – Не думаю, что будет просто договориться.

* * *

Анна сидела в роскошном зале ресторана и посматривала на дверь. Марек опаздывал.

Отель-санаторий располагался в старинном особняке XIX века. Конечно, его перестроили, но к старине здесь относились серьезно и все, что смогли, сберегли. В холлах стояла старинная, обитая натуральным шелком мебель, узкие английские книжные шкафы с книгами на разных языках, журнальные столики на гнутых затейливых ножках. В солнечные дни стекла причудливых окон горели витражами модного в начале ХХ века ар-нуво. В ухоженном парке били фонтанчики, окруженные амурами с отбитыми носами и пухлыми, не всегда целыми пальцами.

Но самым роскошным был ресторан с мраморными колоннами, с лепниной на потолке, с инкрустированным полом. В каждом углу стояли огромные, полные свежих цветов вазы. Неслышно, словно скользящие конькобежцы, мелькали услужливые, понимающие все с полувзгляда стройные официанты.

Анна пила холодный яблочный сок и смотрела на часы. Ну вот наконец: близоруко щурясь, Марек оглядывал зал.

Анна помахала ему рукой.

Он направлялся к их столику. Анна смотрела на бывшего мужа. Да, пожалуй, не только она – пара вполне молодых, к сорока, женщин, модных и ухоженных, проводили его долгим и заинтересованным взглядом.

«Бедная Шира! – в который раз подумала Анна. – Впрочем, эти истории не про Марека. Хотя… кто его знает? Как говорится, седина в голову, бес в ребро. Но это уже не мое дело. Слава богу, что не мое».

– Ты заказала? – присаживаясь, спросил он.

– Только суп, – ответила Анна. – А уж горячее сам. Откуда мне знать, что ты захочешь?

– Аннушка, – укоризненно ответил он. – Мои вкусы не изменились, они так же примитивны и незатейливы, как и сорок лет назад.

Подошел официант и, вежливо поклонившись, поставил на стол две глубокие тарелки с горячим супом и объявил:

– Уха из трех сортов рыбы. Приятного аппетита! Да, господин, что вы желаете на горячее?

Уха была хороша. Мясо, которое выбрал господин, тоже. Анна ела курицу.

– Почему не мясо? – удивился он. – Ты же так любишь мясо!

Анна грустно усмехнулась:

– Ну какой же ты недогадливый! Не у всех в наши годы свои зубы и не все могут жевать жареное мясо.

Его брови взлетели вверх – кажется, он искренне удивился.

– Ну как твои процедуры? – спросила она. – Ты доволен?

Неопределенно пожав плечами, он сделал глоток воды.

– Доволен, недоволен – какая разница? Я приехал сюда не за процедурами.

Анна молчала.

– Я приехал сюда за тишиной, – продолжил он, – за сервисом, хорошей едой и видом Карпат из окна. И еще, – улыбнулся он, – и самое главное, чтобы увидеть тебя.

Анна смутилась, покраснела как девочка и, уткнувшись в тарелку с фруктовым салатом, сердито пробурчала:

– Вот уж истинная радость – увидеть меня! Впору позавидовать, честное слово!

Он нежно погладил ее по руке.

После обеда гуляли в парке. Немного прошлись и присели на скамейку в тени густой старой липы, неподалеку от фонтанчика с купидоном.

– Ну рассказывай, – потребовала она, – и все по порядку! Про детей, про Ширу, про бизнес. И главное – про себя!

– Сначала ты, – запротестовал он. – Ты первая!

Анна вздохнула.

– Мне нечего рассказывать, Марек. В моей жизни нет никаких изменений. Все ровно так же, как было в прошлом году. – Анна задумалась. – И ты знаешь, я очень этому рада!

Он принялся рассказывать ей про детей, сына и дочь, и был недоволен обоими: сын – бездельник и прожигатель жизни, типичный представитель золотой молодежи, на уме одни гулянки и ночные клубы, в общем, история знакомая и невеселая.

– Парень он неплохой, добрый и даже чувствительный, но стержня в нем нет, странно, правда? Ведь я и Шира… Совсем другие. В общем, вряд ли из него что-то получится. А Эстер… здесь тоже все непонятно. Никаких стремлений, понимаешь? Вообще никаких! Нет, она хорошая, но… странная она получилась – ни за руль не садится, ни карьеры не хочет. В кого она, а? Точно не в мать. Ты же знаешь, Шира – страшная карьеристка, человек жесткий, самодостаточный. А эта хочет замуж и кучу детей. Всё! В общем, Аннушка, упустили мы своих детей. Надо честно признать, что неправильно их воспитали.

– Глупости, – горячо возразила Анна. – Просто у каждого свой путь, вот и все! То, что Эстер такая домашняя, это прекрасно! А что Илан оболтус – так и это нормально! Ты же сам говоришь: парень добрый, душевный! Сердце есть, а это главное. Что бездельник – так жизнь ему позволяет! А если припрет, не дай бог, разумеется, все будет нормально, поверь! Просто у твоих детей, – Анна немного запнулась, – все было с самого детства. А это, как понимаешь, расслабляет.

– Спасибо тебе, – со вздохом откликнулся он. – Но знаешь… Я часто думаю… если бы Мальчик… Он точно бы был другим! Потому, что у него была ты.

– Оставь, – резко остановила его она. – Ради бога, оставь. Это бессмысленно.

– Прости, – кивнул Марек. – Просто я привык, что могу сказать тебе все.

* * *

Анна ожидала расспросов и укоров, но, странное дело, и мать, и сестра молчали. Амалия только хмыкнула:

– Ну и красавчика ты себе нашла! Не боязно идти за такого?

– Не боязно, – ответила Анна. – Дело в человеке, в его душе, а не во внешних данных.

Амалия усмехнулась.

Через неделю было назначено знакомство с родителями Марека.

Анна нервничала – еще бы! Во-первых, понимала: красотой она не блещет, а мать такого красавца наверняка хочет красивую невестку. Да и, наверное, каждая мать считает, что ее сыночка недостойна любая, даже самая красивая, самая умная, самая богатая, с самой лучшей родословной. А здесь ничего из этого списка не было – ни красоты, ни богатства, ни уж тем более родословной. Семья наладчика швейных машинок и бухгалтера, скромнее не бывает. А что касается ума, так наверняка светскую даму это не очень заботит, да и взгляд на этот вопрос у каждого свой.

Марек успокаивал ее и говорил, что запретить ему никто ничего не сможет, к тому же родители его живут своей жизнью, и жизнь сына их не очень заботит. Последнее утешало.

Странное дело: первое знакомство Анны с будущей свекровью произошло в кафе.

Накануне мать сказала Мареку: «В три часа я буду в кафе с Эвой, пары часов нам вполне хватит, ты же знаешь, какая она зануда, так что подходите к пяти, я уже буду свободна. А отцу скажи сам. Только вряд ли он сможет, у него вечерний прием».

– Вот видишь, – расхохотался Марек, успокаивая Анну. – Бояться тебе нечего. Их и я не очень волную, а про мою невесту и говорить нечего! В общем, Аннушка, пустая формальность, светская встреча, чашка кофе, разговор о погоде.

Обескураженная, Анна не нашла что сказать.

В дорогом и модном кафе, в которое, конечно, Анна никогда не заглядывала, было полно народу. Разговоры и смех тонули в плотном, слоистом табачном дыму. Пахло кофе, ванилью, корицей, хорошим табаком и изысканными духами. Негромко играл тапер, внимания на него не обращали.

Анна растерянно застыла на пороге. Марек вглядывался в посетителей. Увидев матушку, он взял Анну за руку и потащил за собой. Анна еле за ним поспевала.

За столиком у окна сидела моложавая, очень худая и бледная дама. На тонком, резко очерченном лице горели огромные черные глаза. Изящный, с горбинкой нос, узкие губы накрашены красной помадой. Красивой она не была, но было в ней то, что гораздо важнее красоты: ее лицо, а особенно глаза тревожили и притягивали. Черные, блестящие волосы, стянутые в плотный и низкий пучок, разделял четкий и ровный пробор. На длинной, пожалуй, слишком длинной шее была бархотка с большой грушевидной жемчужиной. Пальцы пани Эстер были покрыты кольцами, хрупкие запястья увешаны браслетами. Тонкие черные брови сведены к переносице, глаза смотрели печально и тревожно, а на красивых губах дрожала натянутая улыбка.

«Странно, – подумала Анна. – Я представляла ее совершенно иначе».

Увидев сына и его девушку, дама улыбнулась. Улыбка была натужная, светская, но, как говорится, спасибо и за это.

Анна и Марек присели за стол и заказали кофе с пирожными. «Они здесь великолепны, – отрекомендовала дама. – И мазурка, и кремувка».

Разговор не клеился. Смущенная, Анна не поднимала глаз от чашки, неловко ковыряла пирожное, не замечая его отменного вкуса, а Марек был растерян и поглядывал на дверь – ждал отца.

– Ждешь напрасно, он не придет, – усмехнулась будущая свекровь. – У него «очень важный пациент». Ну так что? – Закурив новую сигарету, пани Эстер посмотрела на Анну. – Значит, вы решили пожениться?

Вздрогнув, ища поддержки, Анна бросила умоляющий взгляд на Марека.

– Да, – слишком резко ответил он. – Мы так решили.

– Ваше право и ваш выбор. Ничего комментировать я не буду. Но у меня есть несколько пожеланий.

Анна опять уставилась в чашку.

– Итак, – продолжила пани Ванькович, – совместное проживание невозможно. Я могу не озвучивать причины? – обратилась она к будущей невестке.

Анна кивнула.

– Далее, – продолжила она. – Некую сумму мы, безусловно, вам будем давать, но только пока Марек не закончит учебу. И самое главное – никакой свадьбы не будет. Я имею в виду свадьбу с размахом, с кучей родни, рестораном и прочими дурацкими атрибутами. А с вашими родителями, – она с усмешкой посмотрела Анне в глаза, – мы познакомимся перед свадьбой без всякой помпы: чашка кофе в кафе. Вы принимаете мои условия?

Волнуясь, Анна закивала:

– Да, да, разумеется.

– Мама, – расхохотался Марек, – кажется, мы впервые сошлись с тобой во мнениях. Нам с Анной не нужны ни пышная свадьба, ни родственные отношения между вами, ни совместное проживание. Можем подписывать пакт?

Вальяжно откинувшись на стуле, пани Ванькович благосклонно отозвалась:

– Да, можно.

Через полчаса они сидели в парке – притихшая и растерянная невеста и радостный жених.

– Ты расстроилась? – поинтересовался Марек.

– Нет, я удивилась.

– Я тебя предупреждал: у меня странная семья и очень странная матушка. Но что уж есть, верно? В конце концов, здесь определенно имеется преимущество: в нашу семейную жизнь она лезть точно не будет! А это, согласись, очень много!

И Анна наконец улыбнулась.

Спустя много лет, когда пани Эстер тяжело болела и долго, мучительно уходила, она рассказала Анне, что всю жизнь бежала от кошмара, который ей пришлось пережить. Нищета в раннем детстве – семья была многодетной, отец простой сапожник, мама растила детей, – тошнотворный запах ржавой селедки и неистребимый чеснока, вечные заботы матери, как прокормить большую семью, бормотание и поклоны в молитвах отца, субботняя хала, которую ждали как манну, но доставалось всем по небольшому кусочку. В сорок первом они оказались в гетто. Война, гетто, страх поселились на всю оставшуюся жизнь. И голод, голод, который сводил с ума. И снова молитвы отца и слезы матери. А дальше было еще страшнее – началась операция «Кракау» – евреев собирали на площади Згоды и увозили в лагеря смерти.

В сорок третьем в один день не стало большой семьи Авеля Хацкеля – их увезли в Освенцим. Уцелела одна Эстер. Уцелела случайно: спустилась в подвал за остатками проросшей картошки и, услышав крики матери и детей, затаилась.

Отсидев три дня в подвале, Эстер решила бежать. Куда? Насмерть перепуганная тринадцатилетняя девочка не понимала. Добираться в маленькое местечко под Краковом, где жили их дальние родственники? Но выбраться из города не удавалось, везде были патрули. Девочка пряталась по подвалам и помойкам, умирала от голода и жажды, а потом ей несказанно повезло – умирающую, горящую в тифозном бреду, на окраине города ее нашла польская женщина по имени Марта, прислуга доктора Томашевича. Рискуя жизнью, она спрятала Эстер на чердаке, где та провела два года.

Когда все закончилось, истощенная, бледная до синевы, два года не видевшая солнечного света, еле стоявшая на ногах, дрожавшая от любого звука и шума, с вечной дорожкой слез на лице, Эстер вышла из мрака. Доктор Томашевич и его жена, пани Ольга, плача и охая, ругали Марту, что она ничего им не сказала.

Эстер поселили в комнате вместе с Мартой. Впервые за несколько лет она спала на чистом белье, ходила в туалет, а не в ведро и чистила зубы зубным порошком. Она снова училась есть из тарелок, а не из жестяной плошки и пользоваться приборами. Ее роскошные, кишащие вшами волосы Марта остригла еще на чердаке. Но теперь они отрастали.

В пятнадцать лет, придя в себя и немного набрав вес, Эстер превратилась в писаную красавицу.

Томашевичи ее обожали – от пневмонии в начале войны скончалась их младшая дочь Эрика, а единственный сын Томаш еще оставался на фронте.

В конце сорок пятого Томаш Томашевич вернулся домой и без памяти влюбился в красавицу Эстер. Влюбленные были счастливы – наконец-то началась жизнь, нормальная человеческая жизнь со всеми ее атрибутами – воскресными семейными обедами после посещения костела, ужинами по вечерам, походами по многочисленным родственникам, шитьем новых платьев и поцелуями на лестнице – украдкой, не дай бог, увидят родители! Но, узнав обо всем, родители только обрадовались – спасенная еврейская девочка была им родной. Свадьбу назначили на конец мая. А в апреле Томаш попал под поезд.

Тогда Эстер сказала:

– Теперь я поняла: счастье – это не для меня. Мое счастье, мои надежды и моя жизнь закончились в тот день, когда погиб Томаш. Двадцать третьего апреля я умерла.

Свадебное платье и длинную фату Эстер положила в гроб к жениху и дала себе слово, что замуж никогда не выйдет.

Так и не смирившись со смертью сына, вернувшегося с войны и погибшего в мирное время, через год умер доктор Томашевич, вслед за мужем ушла и пани Ольга, а за ней и старая Марта.

В доме, завещанном ей, Эстер осталась одна.

Она уже знала, что никто из ее семьи не выжил, ни один человек – все сгорели в печах Освенцима.

Утопая в своем горе и одиночестве, она год почти не выходила из дома, но однажды словно очнулась. Очнулась и решила, что будет жить – за всех них, за родителей, бабушек и дедов, за погибших сестер и братьев, за соседей с их улицы, за любимых Томашевичей, за старую Марту. За Томаша.

Она не имеет права не жить, раз так получилось.

Продав кое-что из наследства пани Томашевич, Эстер пошила себе пару платьев, купила две пары туфель и шляпку, духи и помаду и пошла в ресторан. На красивую, печальную и одинокую девушку поглядывали с большим интересом. Там, в ресторане, в первый же день она познакомилась с Вацлавом Ваньковичем, приятным и воспитанным молодым человеком, своим будущим мужем. Она его не любила, она по-прежнему думала только о Томаше, но одиночество грызло ее, как голодный волк. По ночам ее продолжали мучить кошмары – темный и сырой подвал, миска с проросшей картошкой, крик матери и плач сестер и братьев, которых уводили на смерть.

Ей снились газовые камеры, печи крематория, горы детских ботиночек и одежды, стоны и крики, и каждую ночь она умирала вместе с родными.

Что говорить, поспешное замужество вернуло ее к жизни. И эта веселая, бурная жизнь закрутила ее, как карусель. Только в чужом веселье, в чаду ресторанов, танцполов и кинотеатров она забывала про свои кошмары.

И еще она знала: если уйдет от Вацлава, точно погибнет. «Другого выхода у меня нет, – твердила она про себя. – Либо он, либо смерть».

Спустя два года она родила сына и назвала его Мареком, Марком, в честь младшего и самого любимого братика.

– Я боялась одного: остановиться, – рассказывала она. – Остановлюсь – и все, меня не будет.

К сыну приставили няню, а молодая мать вернулась в прежнюю бурную жизнь.

Она все так же не могла уснуть без снотворного. Ночь стала для нее врагом, самым главным и трудным испытанием, и, дожидаясь рассвета, она просиживала у окна.

– Как вампир, – горько смеялась она. – Только они ждут ночи, а я – рассвета.

Засыпала Эстер, когда начинало светать, и спала до полудня, а потом начинались «дела» – встречи с подругами, портнихой и косметологом, долгие походы по магазинам. Лишь бы не думать, не думать… Не думать и не вспоминать.

Семейная жизнь, которой она так страшилась, оказалась на удивление необременительной – муж, известный дантист, целыми днями пропадал у себя в кабинете, а вечерами, после ужина, читал газеты, после чего, извинившись, уходил спать. Через восемь лет брака они разъехались по разным спальням, благо жилищные условия это позволяли.

В первый год после разъезда Вацлав еще пытался сблизиться и вести интимную жизнь. Но, слава богу, скоро попытки прекратились – ни Эстер, ни ему это было не нужно.

Потом она узнала, что у него есть любовница, и с пониманием усмехнулась: обычное дело, если жена не спит с мужем.

Любовница была молода, хороша собой и полная противоположность Эстер: пухлая, розовощекая блондинка с ямочками на щеках и задорным взглядом. Все последующие женщины Вацлава были точно отлиты по одному лекалу: такие же пышные и разбитные блондинки. При этом статус-кво соблюдался: в театры и в гости они ходили вместе и крайне редко собирали гостей у себя.

Каждый раз, беря мужа под руку, Эстер отчетливо чувствовала, что этот красивый, высокий, обаятельный и успешный мужчина не просто чужой человек, а человек в ее жизни случайный.

Рождение сына ее не изменило. Марека она любила, он получился на славу, ну всем хорош: и внешностью, и сообразительностью. Только и он стоял в ее жизни как бы немного сбоку – она боялась к нему привыкать. Вырастет и уйдет, думала она. И опять я останусь одна. В общем, трепетной матерью она так и не стала.

Когда Эстер брала сына на руки, тут же перед глазами проплывали лица Моше, Бейлки, Рахель, Иосифа и маленького Марека – ее родных сестер и братьев, сгоревших в Освенциме.

А сколько было двоюродных, троюродных и совсем дальних? Сколько было соседей и жителей их района? Ее подруг, с которыми она играла в куклы, их сестер и братьев, их родителей и дедушек с бабушками, задушенных в газовых камерах и сожженных в печах крематория, закопанных в ямах, попавших под бомбежки, заваленных под руинами, умерших от голода и болезней?

«Я должна жить за них, – как мантру, повторяла она. – Я должна. Я должна радоваться, удивляться, получать удовольствие. Я должна смеяться и любить».

Должна. Но не получалось.

В общем, ни жены, ни матери из нее не вышло. А если бы Томашек не погиб? Если бы они сыграли свадьбу и родили ребенка? Если бы, если бы – дурацкое сослагательное наклонение, как же она его ненавидела!

Ладно, ей ничего не исправить и не на что жаловаться – у нее хороший, здоровый и умный сын. Богатый и уважаемый муж. У них прекрасная, большая квартира, машина, прислуга, и она может позволить себе все что захочется. И не надо гневить Господа Бога!

Вот только Эстер сомневалась, что он существует, если он смог допустить все, что произошло.

То, что ее глупый сын задумал так рано жениться и привел эту некрасивую, но милую и забавную девочку, ее не смутило. Каждый вправе набивать свои шишки. Хотя, конечно, дурак: не понимает, как важно ценить свободу.

Но это его жизнь и его дело, она лезть не будет. Да и красота мало кому приносила счастье, она это знает по себе. По большому счету, да и по малому, ей было наплевать на решение сына. Ей было на все наплевать. И на саму себя в том числе.

Главное – не участвовать во всем этом. Вот от этого точно избавьте!

* * *

После прогулки разошлись по номерам – Анна видела, что Марек тоже устал.

– Встретимся за ужином, – сказала Анна. – Только не опаздывай и не перекладывай на меня свой заказ.

Анна лежала в своем роскошном, богатом номере на прекрасной и удобной, устеленной шелковистым, прохладным бельем двуспальной кровати, но уснуть не могла. Перед глазами проплывали картины их прошлой жизни.

Ох, не забыть бы показать ему фотографии с кладбища – она была там перед самым отъездом, чтобы он увидел, как расцвели мелкие малиновые и белые розы и желто-синие ирисы, посаженные еще в той, прежней жизни. Пусть он порадуется, как густо, прикрывая резную оградку, разросся жасмин. Кладбище старое, сейчас на нем не хоронят. Даже когда умер Мальчик, там уже не хоронили, но свекровь, пани Эстер, все устроила. Она всегда могла все устроить, к тому же деньги – великая сила. А потом там упокоились все: и ее мать, и пани Эстер. Только пан Вацлав лежал на другом – его хоронила молодая жена.

Семейная могила с разрешением последующих захоронений. Как удалось пани Эстер добиться невозможного? А вскоре там ляжет она, Анна. Рядом с Мальчиком, мамой и свекровью. А Марек упокоится на горячей, сухой, насквозь прокаленной солнцем земле – там, где его новый дом. Что ж, все логично.

Пытаясь уснуть, Анна закрыла глаза. Но сон и не думал с ней встретиться…

Их скромная свадьба и нелепое, пошитое мамой, в дурацких жестких кружевах платье грязно-розового цвета из искусственного шелка. Как ей не хотелось его надевать! Но это была бы обида на всю оставшуюся жизнь. А вот от фаты она решительно отказалась, здесь была тверда как гранит. Но пани Тереза не успокоилась и в старом сундуке, стоявшем на чердаке, нашла венок из искусственных цветов, в котором сама выходила замуж.

Пожелтевший и пожухлый венок был жалок и неопрятен, и тут за сестру вступилась Амалия.

– Тогда свадебная прическа! – кричала мать. – Твои распущенные буйные кудри – это совсем неприлично!

Волосы, ее главную красоту, пришлось подобрать и заколоть гребнем.

В мэрии все прошло быстро и гладко.

После церемонии, сославшись на головную боль, сухо попрощавшись и не обняв молодых, вручив ключ от их собственного дома – щедрейший свадебный подарок, – пани Эстер уехала. За ней, пряча глаза и сославшись на прием, смущенно удалился растерянный свекор.

Свадебный стол был накрыт в маленькой гостиной пани Малиновски. Изнемогая от жесткого воротничка белой сорочки и тугого узла отцовского галстука, молодой муж был не в духе. Да и его юная жена мечтала об одном – поскорее скинуть неудобное платье и туфли, освободить из плена волосы и поскорее рухнуть в постель.

Гостей было немного: сосед, пекарь пан Ружинович с женой Софьей, соседка пани Ядя, старая дева с застывшим, словно мертвым, лицом. Мамина подруга Зузанна, бездетная вдова, и дальняя родня из Зеленой Гуры, двоюродный брат отца пан Влодимир с полной и одышливой супругой пани Марией.

Проголодавшиеся гости нахваливали свадебный стол – кулинарка пани Тереза была замечательная. Только ни Анна, ни Марек ничего не ели – кусок не лез в горло. Анна плохо понимала, что происходит, – она вышла замуж и это ее свадьба? А Марек, красавчик Марек, мечта всех девчонок – теперь ее муж? Нет, невозможно! Ее бесценный, красивый, нежный и добрый Марек – ее законный супруг?

– Еще немного, – шепнула она, легонько пожав ему руку, – еще немного, и мы сбежим, слышишь?

Марек со вздохом кивнул и удивился:

– Как это так – сбежать с собственной свадьбы?

Но через пару часов молодая чета, нагруженная коробками с подарками и свертками с едой, заботливо собранной мамой, распрощавшись с гостями, выскочила на улицу.

Мама, прощаясь, плакала, и даже Амалия, обняв сестру, хлюпнула носом.

– Так странно, – сказала она, – что тебя теперь здесь не будет.

– Не горюй, – рассмеялась Анна. – Зато теперь у тебя будет только своя комната и глупая младшая сестра больше не станет хватать твои вещи и мешать тебе спать.

Такси подъехало к их новому жилью, к их первому дому – щедрому подарку пани Эстер.

Анна стояла в маленьком дворике и сквозь наплывшие сумерки пыталась разглядеть сад и дом, отвыкшие от людей. Здесь все лохмато, заброшено, все в разрухе – и покосившийся низкий забор, и беспорядочно и нахально разросшиеся цветы, и давно не стриженные кусты.

Пышные георгины, склонившие тяжелые, словно уставшие к вечеру головы. Темные кусты у забора, дикий виноград, оплетавший крыльцо и козырек над ним. Силуэт домика в глубине сада.

Анна и Марек поднялись по расшатанным, скрипучим ступенькам и открыли входную дверь – домик издал тихий и жалобный стон. Кажется, он был не рад новым хозяевам. Все правильно, он привык к одиночеству и тишине. А чего ждать от этих?

«А сколько здесь всего было, – подумала Анна, – смеха и слез, горя и радости». Когда-то здесь звучали детские крики и плач детей Томашевичей, тихие перебранки взрослых, раздавались звуки поцелуев, здесь страдали от горя и плакали от счастья и витали запахи пирогов и горячего глинтвейна. Здесь была жизнь. А потом все исчезло и замерло. Дом давно привык к одиночеству. А они пришли и побеспокоили его.

– Извини, теперь здесь будем мы, – обращаясь к дому, прошептала Анна. – И ты уж, пожалуйста, нас прими! Мы хорошие, правда, мы тебя не обидим.

Марек обнял ее за плечи.

– Даже мне страшновато, – поежился он.

– Не страшновато, а тревожно, – возразила Анна. – Ну ничего, дом привыкнет к нам, а мы привыкнем к нему. И постараемся ему понравиться.

Марек взял Анну за руку, и они вошли в дом.

Первое, что они почувствовали, – запах сырости, старости, затхлости. Раскрыли окна. Постелили постель.

Продолжая знакомство, Анна бродила по домику – гладила стены, проводила ладонью по мебели, а дом поскрипывал, постанывал, кряхтел как старик, но ей казалось, что как-то по-доброму.

Кое-как разместив еду в стареньком, ворчащем и дребезжащем холодильнике, они наконец улеглись.

– Всё завтра, – прошептал Марек, уткнувшись ей в ухо. – Всё.

– Всё? – удивленно переспросила Анна, и они рассмеялись.

В ту ночь они сразу уснули – день был нелегким и бесконечно длинным. «Наверное, так у всех, – успела подумать Анна. – Не мы первые, не мы последние».

Утром их разбудили бесстыдно галдящие птицы и яркое, ослепительное, нагло рвавшееся в окна июльское солнце.

Анна вскочила с кровати, мельком глянула на крепко спящего мужа, счастливо улыбнулась и, как была, в одной ночной сорочке, босиком, выскочила на крыльцо. Солнце ослепило ее и, зажмурившись, она втянула в себя запахи буйно разросшегося сада и мокрой от росы травы.

Потянувшись окончательно, открыла глаза и замерла от восторга. Да, все было заросшим, неухоженным, диким: цветы, давно вырвавшиеся из огороженных клумб, старые, переплетенные кривыми, корявыми ветками вишни и яблони, которые давно следовало обрезать, изумрудная, влажная трава, бывшая когда-то аккуратным газоном, а теперь просто лугом, лужком с высокой и нежной травой. Яркие анютины глазки, фиолетовые, желтые, бордовые, проглядывали сквозь густые заросли. Алые георгины и разноцветные флоксы, розовые, малиновые, сиреневые и белые, пылали на солнце, источая неповторимый сладостный аромат. У калитки росла невысокая голубая елочка с мягкими, бархатистыми иглами.

«Господи, какая красота! – подумала Анна. – А мы еще сомневались! Какие же мы дураки! И самое главное, у меня снова есть сад! Мой личный сад, где я – полноправная хозяйка».

Поежившись от прохладной влаги, она прошлась босиком по мокрой траве и уткнулась лицом в соцветие флоксов.

«Я самая счастливая! – захлебнувшись в невероятном запахе, подумала она. – Самая-самая! У меня лучший на свете муж, самый прекрасный сад и скоро будет самый красивый и умный ребенок на свете. И наша любовь никогда не закончится. Потому что… Потому что такая любовь бывает нечасто».

Анна вернулась в дом. Марек по-прежнему спал, и она начала инспекцию дома уже при дневном свете.

Да уж… При дневном свете все было не так уж и радужно. Облупившаяся и пожелтевшая штукатурка, выцветшие и отошедшие от стен обои, желтые, в глубоких трещинах потолки, рассохшиеся, растрескавшиеся, скрипучие оконные рамы, облупившийся деревянный пол, покосившиеся, разбухшие двери. Массивный, старинный, покрытый толстым слоем пыли буфет, линялые, в густой паутине занавески, потертый, почти бесцветный ковер, шаткие венские стулья и овальный, покрытый серо-желтой скатертью обеденный стол. Когда-то за ним собиралась семья. Большая и дружная семья доктора Томашевича.

Анна открыла створку буфета. Остро пахнуло сыростью, лежалостью. Жалкие остатки сервиза, стеклянная, с отбитым краем синяя вазочка, в которой лежала обертка от конфеты, мутно-зеленый лафитник для вина, картонная коробка с настольной игрой в лото, стопка пожелтевших льняных салфеток с ришелье по краям. Остатки чужой жизни.

Во второй комнате, спальне, кровать с металлическим изголовьем, на которой счастливо похрапывал ее муж. Маленький комод с пустой коробкой от пудры и флакон с темно-желтой жидкостью – давно выдохшиеся духи. Расческа с тонким светлым волосом, полпачки раскрошившихся пилюль, коробочка со слипшимся порошком. Коврик у кровати, еще один венский стул, на котором валялось ненавистное розовое свадебное платье, и кривоватый платяной шкаф с треснутым зеркалом.

«Это к беде, – вздрогнула Анна. – Шкаф срочно выбросить! Или по крайней мере вынуть разбитое зеркало».

Следующая комната когда-то была детской. Узенькая кровать, застеленная одеялом с вышитыми медведями, наволочка с нежным кружевом – Анна провела по ней рукой. Деревянный ящик с игрушками – машинка, кубики, остатки конструктора. На подоконнике сидел плюшевый заяц – грустный, лопоухий и одноглазый. Анна погладила его по пыльной шерстке. «Как тебя звали? – подумала она. – Ежи, Влодек? А может быть, Михаль? Наверняка тебя обожал твой хозяин, и по ночам ты спал с ним в обнимку». Анна вздрогнула – на стене висела большая фотография в белой рамке. Полноватая миловидная женщина в жемчужных бусах и пышном кружевном воротнике на темном, видимо, бархатном платье и кряжистый, серьезный мужчина в чесучовом костюме и в галстуке с крупной булавкой, а между ними кудрявый мальчик лет пяти-шести, разумеется, в матроске. Все улыбались. В руках мальчуган держал знакомого зайца, тогда еще двуглазого и не облезлого.

Анна поторопилась выйти из детской.

Дальше была кухонька, крошечная, метров в пять, с поржавевшим, но работающим холодильником, белым столом и тремя белыми стульями, печкой и открытыми полками, на которых стояли пустые банки для круп. На дне одной их них сиротливо валялись несколько крупинок гречневой крупы, а в другой – пара сухих горошин черного перца. И только банка с лавровым листом была почти полной.

Из кухоньки вела дверь в туалет. Он тоже был крошечным, не развернуться. Унитаз в ржавых подтеках, маленькая раковина, полная мертвых мух, полотенце, висевшее на крючке, и голубой тазик, прислоненный к стенке, – когда-то в нем или стирали, или мыли ноги.

«Ничего, – бодро подумала Анна, – порядок мы наведем. Подкрасим, побелим, и будет красота! Наш первый дом… Наш с Мареком дом. А главное, у маленького будет своя комната, и коляска целый день будет стоять в саду. Правда, неизвестно, как тут будет зимой. Пусть наши зимы теплые, но сырые, дождливые, влажные, а бывает и очень приличный мороз. Ладно, разберемся, до зимы еще далеко, но печку проверить надо».

Порядок навели – и покрасили, и побелили. И как могли, отмыли туалет и, спасибо маме, повесили новые шторки.

Анне не терпелось заняться садом, но осенью началась учеба, а Марек устроился на подработку.

Сейчас было главным утеплить дом и починить печь, скоро осень, а за ней и зима.

Эти бытовые мелочи их не расстраивали – еще чего! В молодости к ним относишься легко – подумаешь, потек кран или засорился слив в туалете! Правда, денег было в обрез, да что там – их всегда не хватало. Кончались они, как ни странно, внезапно. Вчера еще оставались, а сегодня пусто.

– Чу2дная у них способность, у этих денег, испаряются, как летучий газ, – смеялись они.

Тогда их все веселило и все умиляло.

Как же они были счастливы! Как они друг друга любили!

* * *

Во сколько она уснула? В пять или раньше? Какая разница? Проснувшись, посмотрела в окно и удивилась: ого!

За окном были сумерки. «Ну вы и поспали, дорогая пани! Вот она, старость». Вздохнув, Анна медленно сползла с постели. Главное – медленно и аккуратно. Сейчас, в ее возрасте, появился главный навязчивый страх – упасть.

Не упасть, чтобы не сломать что-нибудь. Главное – чтобы уцелела шейка бедра, основная напасть пожилых людей, этого Анна боялась больше всего. Все остальные многочисленные страшные и неизлечимые болезни она отодвинула. Знала: если, не дай бог, что, выход есть, и она к нему давно подготовилась. «Выход» лежал в верхнем ящике прикроватной тумбочки, запрятанный глубоко-глубоко, упакованный в непрозрачный мешочек из парфюмерного магазина и завернутый в носовой платок. Двадцать двояковыпуклых небольших желтоватых таблеток. Уточняла – да, хватит. Точно хватит. Хватит и десяти, но чтобы уж наверняка…

Прекрасная смерть – выпить все двадцать и тихо уснуть. Лучше и не придумать! Без страданий, без мук, без привлечения посторонних. Как здорово она все придумала. Нет, нет, это, как говорится, на крайний случай. Самый крайний и безнадежный, потому что огромный тяжелый грех, Анна знает. Просто не желает быть обузой. Да и кому ей быть обузой? Амалия сама еле жива, к тому же ухаживает за старым и тяжелобольным мужем. Марек… Смешно. При чем тут вообще Марек? Тыща лет как они расстались, и тридцать лет у него другая семья. Да и живет он в другой стране. Конечно, он бы точно ее не бросил, они друзья. Самые близкие друзья, родные люди. Марек не из тех, кто бросает своих. Да и любовь их, и молодость, и общую беду – разве это можно вычеркнуть из памяти? Марек оплатил бы лучшую клинику, нашел лучших врачей, устроил в хороший пансионат, нанял постоянную сиделку. Вот только Анну этот вариант не устраивал.

Она встала с кровати, и тут же раздался телефонный звонок.

– Ну где ты? – Голос недовольный и раздраженный. – Я уже полчаса в ресторане!

– Извини, – залепетала она. – Так крепко уснула! Сейчас-сейчас, – бормотала она, – через десять минут я внизу.

Умывшись холодной водой, глянула на себя в зеркало. Старуха. Сколько морщин, господи! А эти полумертвые глаза? Как у дохлой рыбы, ей-богу. А темные, тяжелые мешки под глазами? Фу, омерзительно.

Она никогда не была красавицей. Миловидной, симпатичной, забавной, не более. А старость ломает даже красавиц, что говорить про нее?

Печально вздохнув и быстро одевшись, Анна поспешила вниз, в ресторан. Там было забито до отказа. На балконе играл дуэт братьев-цыган, скрипка и фортепьяно. Работали братья в этом отеле давно, лет пятнадцать. Начинали совсем мальчишками, а сейчас это были взрослые, пополневшие и поседевшие, солидные дядьки.

Увидев ее, Марек помахал рукой. На лице по-прежнему недовольная мина.

– Извини, – повторила Анна, – сама такого не ожидала.

Он все еще злился.

– Послушай, – усмехнулась она, – и ты еще обижаешься? Я жду тебя ежедневно на завтрак, обед и ужин! И, заметь, не менее пятнадцати минут. И это еще хорошо! Но стоило мне один раз опоздать! И вообще, устраивай сцены своей жене! Можем вовсе друг друга не ждать, а питаться отдельно!

– Да я давно уже не злюсь, – испуганно ответил Марек. – Извини. Просто настроение паршивое. – В знак примирения он погладил ее по руке.

Подошел официант, и обстановка сама собой разрядилась.

После ужина пошли прогуляться в городок. Крошечный центр давно привели в порядок – туристическое место, кафешки, мороженое, сувенирные магазины, аптеки. Присели за столик знакомой и любимой кофейни. Два капучино, печенье с корицей, порция мороженого – здесь оно было отменным.

– Ну, – наконец спросила Анна, – и из-за чего у тебя паршивое настроение? Бизнес, дети, Шира? Кто провинился?

Марек махнул рукой:

– Да бог с ними со всеми! Все как всегда. Дочка собирается в Индию – местная молодежь обожает туда мотаться. А там, сама знаешь: грязь, микробы, болезни. В общем, сходим с ума. И знаешь, как у них модно? Жить в хижинах – не приведи бог в хорошем отеле, – есть на улице, шариться по самым глухим углам! И вся эта милая поездочка, называемая в народе «инфаркт для родителей», предусмотрена минимум на четыре месяца! Не на неделю, Аннушка! И не на две! А на четыре месяца! А то и на полгода! Ну скажи, как это вынести? Тем более Эти такая домашняя и совершенно не приспособлена к трудностям.

Анна сочувственно посмотрела на Марека:

– Да уж, сюрприз…

– Нет, – махнул он рукой, – никакого сюрприза. Мы с ужасом этого ждали. Обычно они срываются в эту чертову Индию сразу после службы, типа оторваться и сменить обстановку. Я все понимаю, конечно. Но разве мало на свете других интересных стран, цивилизованных, защищенных, спокойных? Так нет же, подавай им эк-зо-ти-ку! – Он с отвращением, по слогам произнес это невинное слово и с горечью продолжил: – Так вот, после армии нас пронесло. Мы думали, все, проскочили, не будет никакой Индии и никаких инфарктов. Так не же, прется, черт ее подери! Дура упрямая, каменная башка, вся в свою мать.

Анна усмехнулась:

– Ну знаешь… Ты тоже не очень сговорчивый! А Индия – интереснейшая страна. И знаешь, их можно понять. В молодости ничего не страшно, если ты помнишь, конечно. – Анна лукаво улыбнулась. – Ты прав, мир огромен, и кроме Индии есть много всего интересного, а любая экзотика опасна. Но ехать в добрую старую Европу им неохота. Вы их давно туда свозили и все показали. Разве не так?

Он молча кивнул.

– И вообще, зачем думать о плохом? Вот прямо сразу и о самом страшном? Думай о том, как ей будет интересно! Сколько необычного она повидает! Как наберется впечатлений на всю оставшуюся жизнь! Хотя, конечно. – Вздохнув, она повторила: – Я вас понимаю. И все же придется с этим смириться. Разве мы в этом возрасте слушали своих родителей? Ну! – Она потрепала его по руке. – Или у тебя Альцгеймер, Марек?

Они гуляли по главной торговой улице, рассматривали витрины, и Марек все спрашивал:

– Тебе это нравится? А это? Смотри, какой красивый жакет! Ручная работа! Красивый и теплый, ты всегда любила вязаные вещи.

– Отстань, – смеялась она. – У меня столько тряпья – до смерти не сносить! Одно утешает – там столько нового, что хватит одеть половину пансиона мерзнущих старичков!

Устав, они присели на скамейку, и она подумала, что обратный путь пройти будет не так уж и просто, так сильно разболелась нога.

Она слышала, как в кармане его брюк вибрирует телефон, и каждый раз он морщится. Шира. Да уж, она умеет достать. Ревнует. Молодая, красивая, умная. А ревнует. Дурочка. Куда он денется от нее? От нее и от всего остального? Да и к кому ревновать? К хромой, морщинистой и несчастной старухе?

«Никакая она не умная, я погорячилась. Может, в работе и умная, а в жизни полная дура. Бедный Марек. Не повезло. Хотя как сказать – Шира родила ему двух здоровых детей».

До отеля еле доплелись. Марек все пытался подстроиться под медленный шаг Анны, но сбивался и улетал вперед. У двери ее номера не выдержал:

– Послушай, ну сколько можно мучиться? Нет, я все понимаю – операция в нашем возрасте… И все же, Аннушка! Лучше пережить операцию, восстановиться и быть человеком! Господи, что я несу! Человеком ты будешь в любом случае… Прости.

Смутился. Страшно смутился.

Она рассмеялась:

– Боже, Марек! Но это же не буквально, я понимаю! Но нет и нет. Ухаживать за мной некому. Амалия и так давно превратилась в сиделку. Повесить на ее плечи еще меня? Нет, извини. А твое предложение по поводу постоянной сиделки – тоже нет, Марек! Ты знаешь, я не смогу ужиться с посторонним человеком. Не ужиться, а существовать, не так выразилась.

– Ужиться ты сможешь с любым. Если уж ты подружилась с моей матерью и даже смогла ее полюбить…

* * *

Участия в их жизни Эстер не принимала.

– Счастье, – твердила Амалия. – Свекровь не проверяет твои шкафы и не лезет в кастрюли! Знаешь, как у Боженки? Не знаешь! – торжествовала Амалия. – Эта старая сука вламывается среди дня и белым платком протирает поверхности. А потом лезет в кастрюли – все ли по правилам, все ли, что любит ее сыночек? Почему сырники подгорели? Почему тесто плохо взошло? Почему рубашка не накрахмалена? Вот и представь – ты бы это терпела?

Анна смеялась – представить Эстер, сующую нос в кастрюлю? Нет, невозможно, Амалия права.

Через полгода Анна забеременела.

С родителями мужа они встречались раз в месяц на семейном обеде. Иногда в центре города, чтобы выпить кофе. Семейные обеды проходили практически молча. Закуска, поднятые за всеобщее здоровье бокалы, первое, горячее, десерт. Позвякивали приборы, раздавались редкие просьбы передать соль или сахар. Старинная скатерть в бесценных фламандских кружевах – Анна до дрожи боялась что-нибудь капнуть или уронить, – тончайшая лиможская посуда, серебряные приборы.

Свекровь ела мало, про таких говорят «клюет как птичка». А беременную Анну пробирал жуткий аппетит. Особенно хотелось жареного мяса и сладкого. Еле удерживала себя, чтобы не попросить третий кусок сливового торта.

Свекор ел с аппетитом, увлеченно, как здоровый, полный сил мужчина. Изредка вставляя фразы про политику, кажется, только из приличия пытаясь вступить в полемику. Но и это не получалось – Эстер политика не занимала, Анна ничего в ней не смыслила, а Марек, кажется, просто не хотел говорить на эту тему. Скорее всего, из вредности. Будет спор про политику – точно выйдет раздор, и Анна его умоляла не спорить.

После вкусного, но крайне утомительного обеда свекровь уходила к себе. И каждый раз повторялась коронная фраза: «Боже, нельзя столько есть!» Все молча переглядывались и переводили взгляд в ее тарелку. Кусочек куриного крылышка, пара стеблей спаржи и пара кружков отварной моркови. Чашка кофе и чайная ложка сливового торта.

Однажды она позвала Анну к себе. Анна с тревогой посмотрела на мужа – Марек пожал плечами.

По длинному и темному коридору Анна шла почему-то на цыпочках, словно боясь поскользнуться на блестящем, как лед, недавно натертом паркете. Комнату свекрови, в которую попала впервые, пожалуй, она так и представляла – те же блестящие, словно лакированные, полы, несколько ковров – у кровати, посредине комнаты и у письменного стола. Огромный, до потолка, гардероб с поблескивающим зеркалом, два кресла с шелковой обивкой, высокая напольная ваза с увядшими розами, темные бархатные задернутые шторы, большая настольная лампа со стеклянным абажуром с рисунком и кровать – двуспальная, с высокой резной деревянной спинкой, с кучей подушек и подушечек, небрежно застеленная смятым шелковым покрывалом.

Спальня была мрачной, таинственной, загадочной, немного пугающей и, безусловно, красивой – словом, полностью соответствовала хозяйке.

– Сядь. – Свекровь кивнула на кресло и подошла в высокому, со множеством ящиков старинному комоду.

Открыв верхний ящик, Эстер достала длинный кожаный футляр на поблескивающем замке, открыла его и, словно раздумывая, долго разглядывала его содержимое. Наконец, стуча каблуками домашних туфель, подошла к Анне.

– Это тебе, – сказала она, протягивая ей темно-желтую, простого плетения, плоскую тяжелую цепочку с небольшим каплевидным ярко-красным камнем.

От смущения Анна забыла поблагодарить.

– Я тебе ничего не подарила, – напомнила свекровь, – а так не положено.

– Что вы, – залепетала Анна, – мне ничего не нужно. Вы же знаете… – Она окончательно растерялась. – Я ничего такого… я не ношу!

– А это, будь добра, надень! – усмехнулась свекровь. – И пусть это будет твоим талисманом. – Помолчав, Эстер добавила: – Это единственное, что осталось от моей матери и ее семьи. Ее наследство. До замужества мама жила в небедной семье, ее отец, мой дед, держал бакалейный магазинчик. Нет, богачами они, разумеется, не были, к тому же пять дочерей, и всем полагалось приданое. Маме досталось вот это. Единственное из той жизни, – повторила она. – Все остальное: подарки мужа, мои собственные покупки – так, ерунда. Это рубин. Похож на каплю крови, верно? – сказала свекровь. – А знаешь, как мне удалось это сохранить? Цепочку, на которой первоначально висел кулон, продали еще во время войны. А камень мамочка сохранила. Повесила его на длинный шнурок от ботинок и надела мне на шею. «Спрячь под платье, – велела она мне, – может, и не заметят». – Эстер помолчала. – Не заметили…

Вздрогнув, Анна посмотрела на нее.

– Голубиная кровь, дитя солнца, лал, – перечисляла свекровь названия камня. – Говорят, он приносит покой и избавляет от душевной боли. Хотя мне не принес. Может, тебе повезет? В общем, носи, мне будет приятно. И все, хватит мистики и рассуждений. Это твое, надевай!

Кивнув, Анна пыталась застегнуть цепочку на шее. От неожиданности и волнения дрожали руки. Свекровь решила помочь и справилась моментально. Анна только успела вздрогнуть от прикосновения ее холодных, почти ледяных пальцев, хотя в комнате было сильно натоплено.

– Спасибо, – бормотала она, пятясь к двери, – большое спасибо, но правда, не стоило…

Эстер молча махнула рукой.

Выйдя в коридор, Анна прислонилась к стене. «Как гулко бьется сердце! Неужели я так сильно ее боюсь? Какая глупость. Она не обижает меня, не лезет в мою жизнь, не поучает, не вредничает и не делает замечаний. Но почему мне так неуютно находиться рядом с ней? Ведь она просто несчастная женщина. Добрая и несчастная, и ее можно только жалеть». Подаренную цепочку с подвеской голубиной крови Анна никогда не снимала. Сорвала ее в самый страшный день своей жизни. Самый страшный. Хотя страшных дней было немало… Сорвала с диким, душераздирающим криком, навсегда перестав верить в талисманы, магическую силу, приметы и чудеса. Куда зашвырнула, не помнила, кажется, в угол, за диван, в общем, с глаз долой. И что интересно – спустя год, когда она наконец решила заняться генеральной уборкой и отодвинула тот самый диван и освободила все углы, цепочки с подвеской нигде не было. Как испарилась.

«Ну и славно, – подумала Анна. – Нет – и отлично».

* * *

Не читалось. Странное дело – книги всегда выручали. А сегодня все мимо строк. Ей показалось, что в номере душно. Анна встала, отдернула шторы и открыла балконную дверь. На улице было свежо. Чистый прохладный вечерний воздух спускался с Карпатских гор. Анна вышла на балкон, и тут хлынул дождь, короткий и бурный, воздух после него стал еще слаще, еще ароматнее.

Стало зябко, но она все стояла, не в силах уйти.

Окончательно замерзнув, вернулась в номер и включила чайник – не дай бог заболеть. С кружкой чая она улеглась в кровать, осторожно сделала большой глоток и в блаженстве закрыла глаза. И в эту минуту раздался звонок.

Ну конечно, это был Марек!

– Как ты? Я тебя не разбудил? – смущенно спросил он. – Знаешь, мне что-то тревожно. Умотал я тебя, эгоист. Мне-то что, ты знаешь, я хожу километрами. А у тебя нога… Прости меня, а? – жалобно бормотал он, повторяя: – Эгоист, да, признаю. Но ты тоже хороша – могла бы остановить меня, сказать, что тебе тяжело.

– Мне не было тяжело, мне было прекрасно. Да и потом, все врачи говорят, что надо ходить. Двигаться. А ты меня знаешь – я лучше с книжкой и на диване. Ленивая стала… Стыдно, а потом думаю: а что, не имею права? Когда, как не в старости, правда? Тем более что забот у меня не осталось, – вздохнула она. – Почти не осталось. Только сад. Но разве это забота? Это счастье и удовольствие. А вообще тут, в тишине, я философствую. И знаешь, что пришло в мою дырявую голову? В одиночестве много прелестей! Нет, правда! И оно меня совсем не тяготит. Ты не знаешь и поэтому не спорь! Во-первых, тишина. А ты знаешь, как люблю тишину. Во-вторых, все время – мое, не надо думать о домашних делах. Поверь, за всю женскую жизнь они ужасно надоедают! Как вспомню вечные мысли: что на обед и что на ужин, достать то или это. А глажка? А уборка? Ой, кошмар, честное слово! А сейчас я сама себе хозяйка, обедов и ужинов не готовлю – зачем? Бутерброд с колбасой, помидор с огурцом. Диван и книжка – вот оно, счастье! Я часто вспоминаю маму. Она никогда не сидела без дела, никогда. Даже вечером, после работы и ужина, вроде самое время просто плюхнуться на диван, посмотреть телевизор, полистать журнал! Так нет же – одним глазом в телевизор и подрубает простыню, или штопает чулки, или что-нибудь вяжет, или варит бульон, чтобы завтра его только заправить. Чем накормить, как сэкономить, как из старого платья сделать новую юбку – две девицы на выданье, нищета, вот мозг и кипит.

Однажды я посмотрела на нее спящую… Даже во сне была суровая складка на лбу, брови сведены, рот плотно сжат. Как будто продолжает считать, прикидывать. – Анна помолчала. – И только в гробу ее лицо разгладилось, представляешь? Только когда она умерла, когда ушли все хлопоты и заботы, вот тогда лицо ее стало гладким, спокойным, беспечным.

– А у моей матери? – глухо спросил он. – Наверняка даже в гробу было тревожное и беспокойное лицо. Представляешь, я ничего не помню, вообще ничего.

– Да, так и было, прости.

– Ладно, – бодрым голосом сказал он, – куда-то нас не туда понесло, да еще на ночь глядя! У нас с тобой завтра путешествие, ты не забыла? А это означает, что мы должны быть полны сил. Все, извини за звонок. Надеюсь, ты выспишься! А после завтрака двинемся в путь!

Пожелав ему спокойной ночи, Анна нажала отбой.

Да, надо уснуть. Иначе завтрашний день пойдет насмарку.

Только вот как – вопрос…

В воскресенье процедур не было, и отдыхающие беспечно валялись у бассейна, пили коктейли или отсыпались в номерах, ну а самые неугомонные отправлялись на шопинг – в пятидесяти километрах был большой аутлет.

В девять утра Анна и Марек встретились на завтраке, а потом уселись в машину и двинулись наугад, без всяких планов и задач, как говорится, куда глаза глядят.

– Наугад – это прекрасно! – улыбнулась Анна.

Они ехали вдоль чистых, аккуратных, нарядных палисадников в разноцветных и буйных кустах роз, гладиолусов и георгинов, вдоль поселков и деревушек, вдоль Карпатских гор, покрытых густым изумрудным лесом, мимо крошечных, на три столика, местных кафешек, маленьких магазинчиков, почтовых отделений, аптечных и больничных пунктов, зеленых лугов с пасущимися козами и коровами и узких, сверкающих в лучах солнца речушек. Эти пейзажи Анне были отлично знакомы – до ее родного Кракова было всего-то триста с небольшим километров. А Марек не переставал восхищаться и удивляться – европейскую природу он обожал.

– Нет, – торопливо оправдывался он, – нашу израильскую природу я тоже люблю, и у нас тоже горы, правда, сосны невысокие, разлапистые, другие. Зато какие платаны, Аннушка! А эвкалипты? А наши пустыни? Ты знаешь, пустыня – это красиво! А весной, когда цветут маки?

Анна кивала.

– А море? – продолжал он. – Что может быть красивее моря? Морской закат – чистое волшебство. Но пальмы, пальмы… Кругом одни пальмы! А я люблю липы и клены, елки люблю, березы, рябину, сирень. У нас этого нет. Зато есть бугенвиллеи – всех цветов, ну ты знаешь, – словно оправдывался он, – и розовые кусты вдоль дорог. Правда, розы почему-то не пахнут, я всегда удивлялся. А наша мимоза, – оживлялся он, – величиной с хорошую вишню. Но странное дело – тоже не пахнет…

– Ты европейский человек, – смеялась Анна, – родился и вырос в Европе. Отсюда и любовь к европейским пейзажам, и, как следствие, твоя тоска.

Он кивнул:

– Да, ты права. И странное дело – у меня как будто раздвоение личности: кто я, откуда? Какой культуре принадлежу? Что мне ближе и что роднее? Я люблю свою страну, ты не подумай! Люблю и горжусь ею. Но часто ловлю себя на мысли, что все-таки я человек европейский. Израильтяне другие. Не хуже и не лучше, просто другие: шумные, крикливые, несдержанные, все эмоции налицо. Подчас дурно воспитанные. Но если что-то случается или тебе нужна помощь, если ты в опасности, если ты… – он на минуту задумался, – скажем, голоден или что-то еще, они тут же, незамедлительно окажутся рядом! Дадут питу, бутылку воды, окажут первую помощь, отвезут куда надо. И, самое странное, будут искренне за тебя переживать, и ты это сразу почувствуешь!

Да, безумный анклав разных культур и традиций, порой невозможно друг друга понять! Но если что-то случается… В тот же миг ты, они, все почувствуют, что это их страна и вы – один народ. Несмотря на то что один – эфиоп, другой – марокканец, а третий – выходец из Испании, а четвертый – ты будешь смеяться – узкоглазый и смуглый житель Непала!

Изумленная Анна качала головой:

– Вот уж правда! Такой страны больше нет!

– И кухня, – продолжал Марек. – Знаешь, я многое там полюбил: и хумус, и фалафель, и острые хацелим, баклажаны по-нашему. Но, – улыбнулся он, – как я скучаю по капусьняку, журеку, по перогам с сыром, по нашей любимой кремувке!

– Так научил бы Ширу! – воскликнула Анна. – Нехитрое дело!

– О чем ты! У нее совершенно другие пристрастия. Восточная кухня, все острое, перченое: кускус этот, куриные оладьи с корицей! С корицей, Аннушка! И хумус, хумус, только что в кофе не добавляют, а так он везде! К тому же местные дамы не очень-то озабочиваются готовкой! Так что пришлось привыкать.

– Это не самое главное, – сказала Анна. – Главное – она родила тебе прекрасных, красивых и здоровых детей! И все же, мне не просто любопытно, ты ощущаешь себя на родине? Ну, что твои предки здесь жили и так далее?

Он долго молчал, наконец проговорил:

– Это странное чувство. Тогда, когда я уехал, это был просто побег. Плюс интерес – мне хотелось поглубже узнать эту жизнь и эту страну. И долгое, о-о-очень долгое время я ощущал себя кем-то вроде туриста или командированного. И у меня было чувство, что я обязательно вернусь обратно. Да, непременно вернусь! А потом, – усмехнулся он, – знаешь, как говорится, врос корнями. Женился, купил дом, родились дети. И это уж точно их страна и их родина. Я выучил язык, и местные говорят, что у меня нет акцента. Я стал понимать эту страну, понимать ее сущность, глубину ее патриотизма, упрямую и непоколебимую веру в будущее. Я вижу мужчин-калек и понимаю, откуда такие травмы. Бесконечные войны. И мне стыдно, что меня не было там, рядом с ними…

Я плохо переношу жару, но почти к ней привык, меня раздражает леность и неторопливость левантийцев, их наплевательство и пофигизм, совершенно непонятный нам, европейцам. Мне часто кажется, что я не могу просчитать их, понять их мысли, мы очень разные. Разные, а жену нашел из сефардов, – усмехнулся он и замолчал. – Сколько раз я хотел вернуться, не сосчитать. Уговаривал Ширу, сулил ей куда лучшую жизнь. Сколько раз хотел просто сбежать. На все наплевать и сбежать! Но постепенно раздражение уходило – я твердил себе, что мы просто разные в силу всех обстоятельств. Окончательно, кстати, я понял это после женитьбы.

Но если ты все же решил жить в этой необычной стране, рожать там детей – а для них лучше места не найти, – с этим просто надо смириться, смириться и принять. Просто принять эту разность, эти крики и эту суету, этот пофигизм. Я объяснял себе, что эти люди не желают мне зла, просто у них все по-другому. И я это принял, как и многое другое – в смысле, все остальное. И эту жару, которую я всегда ненавидел, острое и перченое, и песни, и музыку. И природу – пальмы, песок и три моря на одну крошечную страну. И вечную тревогу, что на нас могут напасть. Привык к девчонкам и мальчишкам с автоматами наперевес. А уж когда в армию пошли мои дети, тогда я окончательно понял, что здесь моя родина.

Да, ко многому я так и не смог привыкнуть, но ко многому приспособился и восхищаюсь и горжусь этой страной. Господи, как они смогли? Как смогли приехать на эту выжженную, пустынную землю, в эту непонятную Палестину? Да, это были упрямые идеалисты, пионеры и социалисты, бежавшие от нищеты и погромов. Но были и другие, успешные и небедные. Они оставили свои дома, привычки, налаженную жизнь и приехали в эти полные гнуса болота? Как, расчищая пространство, могли ворочать глыбы камней, осушать болота, вручную вырубать пни? Сажать леса и поля и подводить к ним воду для орошения? Как можно было создать эти кибуцы, построить дома, развести скот и плодовые сады? И это при всех войнах и терактах, в окружении врагов? Они работали, рожали детей и верили, верили… Энтузиазм, идеология и вера – великое дело, Аннушка! И я понял – при всех ее недостатках это великая, необычная и необыкновенная страна.

Это мой дом. Сейчас уже да. И, знаешь, я, пожалуй, не пожалел, что я уехал. К тому же я обещал матери – она мечтала об этом, повторяя, что там, в своем государстве, с нами не случится того, что случилось здесь, в Польше, ну и во всей Европе.

Анна сжала его руку.

– Но все это не отменяет моей тоски по старушке Европе! – рассмеялся он. – И каждый год рвусь сюда как оглашенный: к Европе и к тебе, Аннушка.

Остановились у маленького кафе выпить кофе.

Тут выяснилось, что Марек проголодался. В меню оказались только что вспоминаемые пероги – большие вареники с сыром. Как же он наслаждался! Причмокивал и причавкивал, постанывал и похрюкивал, а Анна радовалась и смеялась – сбываются мечты!

Дальше был старый, почти разрушенный замок с какой-то мистической страшной историей, холодный домашний лимонад в кафе, маленький магазинчик с изумительными салфетками с вышивкой, и она уговорила его купить их в подарок жене.

А потом снова дорога и снова горы и деревушки, магазинчики и кафе, и они увидели указатель на конюшню.

Марек обожал лошадей. Лошадей и собак. Впрочем, как и она. И здесь они совпадали.

Свернули к конюшне. Удивились вылизанным, ухоженным красавцам – все как на картинке! Марек спросил у работника, можно ли прокатиться верхом. Ему вывели высокую пегую кобылу. Оглянувшись на Анну, словно спрашивая ее одобрения, он светился от счастья. Обеспокоенная, Анна неуверенно глядела на него, но он уже был в седле.

Конюх вывел кобылу на улицу.

– Осторожнее! – только и успела выкрикнуть Анна, и Марек скрылся за пригорком.

В изнеможении она села на скамью.

Господи! Он уже не мальчик, не дай бог упадет, не дай бог что-то сломает! «Матка боска, не дай ему упасть, умоляю тебя!» И Анна стала молиться. Вглядываясь в даль, она вытирала уставшие и разболевшиеся глаза – ей казалось, что его не было невозможно долго, целую вечность. «Надо было его остановить, – твердила она про себя. – Какая я дура! Наверняка он упал и что-то сломал! Да где же он? Так, надо действовать!» Она решительно встала и направилась к конюхам.

У входа в конюшню обернулась и увидела Марека, он подъезжал. Спешился ловко, ладно, как опытный ездок. А какая радость была написана на его лице, как молодо горели его глаза!

«Молчи, – приказала себе она и выдавила улыбку. – В конце концов, ты ему не жена. Кстати, а кто ты ему?»

Вернулись под вечер, уставшие, еле живые. Распрощались у ее номера – он всегда ее провожал.

– Ну как ты, жива? – спросил он, с тревогой заглядывая ей в глаза. – Очень устала?

– Очень, – кивнула она. – Но я счастлива, Марек. Спасибо тебе.

И это была чистая правда.

* * *

Пани Тереза готовилась к рождению младенца – шила чепчики и распашонки, украшала постельное белье вышивкой, кружевами и ришелье. Потом принялась за вязание и раз в три дня появлялись новые шапочки, теплые пинетки и носки, рукавицы и шарфики, кофточки и рейтузы.

А у Амалии случился роман, и это тоже было событие и еще – страшная тайна. Любовник сестрицы, пан Ежи, был старше ее на пятнадцать лет и, конечно, женат. Коренастый, полноватый и кривоногий, он стоял на земле очень устойчиво. Всегда в костюме в полоску, светлой рубашке с накрахмаленным воротничком, который отчаянно резал его толстую шею, и в ярком галстуке с непременной золотой булавкой.

«Какой он пошлый! – подумала разочарованная Анна. – И этот четкий пробор, и блестящие, слишком аккуратные усики – фу, просто персонаж из какого-то комикса! Неужели в него можно влюбиться?»

– Зачем он тебе? – спрашивала она у Амалии. – Старый, некрасивый и вообще комичный.

– Не у всех молодые и красивые, – огрызалась сестрица. – Не всем так везет! Это ты у нас счастливица – оторвала молодого, красивого и богатого и сразу заимела собственный дом.

Не обращая внимания на колкости, Анна убеждала сестру, что она впустую теряет время, пан Ежи никогда не оставит семью, повторяла, что Амалия красавица и найдет себе приличного мужа. Но тщетно – сестрица и слушать ничего не хотела. Амалия все и всегда обожала делать назло.

А вскоре случилось вот что – прознав про интрижку, жена пана Ежи ворвалась в дом пани Малиновски и устроила грандиозный и непотребный скандал. Ее голос гремел на всю улицу. Испуганные соседи распахивали окна, вслушиваясь в ругань оскорбленной жены.

Амалия, гордо вскинув голову, стояла у окна. Она не проронила ни единого слова, но на ее лице была довольная и счастливая улыбка победительницы.

После визита крикливой мадам пани Малиновски слегла с высоким давлением – такого позора она не испытывала никогда. А кривоногий пан Ежи струсил и смылся на следующий же день, конечно же, избежав объяснений и извинений перед любовницей.

В тот вечер Анна узнала, что сестра беременна. Ахнув, она обрадовалась:

– Значит, будем вместе катать коляски! Как здорово, правда? Как здорово, что мама нашила и навязала так много, всем хватит, и моему, и твоему!

Амалия посмотрела на нее как на умалишенную:

– Ну ты и дура, Анна! – зло выдавила она.

Через неделю Анна узнала, что сестра сделала аборт.

Стоял теплый сентябрь, и через пару недель Анне предстояло родить.

В те дни Марек был особенно нежен и старался предугадать все ее желания и капризы. Впрочем, капризов у нее не было, а желания были минимальными, ничего особенного – например, однажды ей захотелось мятных леденцов, а в другой раз сладкую булку с соленым сыром.

В ночь на десятое октября у Анны начались схватки. Родила она только одиннадцатого, почти через сутки, намучившись так, что ей казалось, будто она умерла. Когда ребеночек вышел, измученная Анна провалилась в небытие – наверное, это был обморок. Открыв глаза, она не сразу поняла, что случилось. В родильной было тихо.

– Где мой ребенок? – закричала она. – Почему я его не слышу?

– Тихо, тихо. – Пожилая акушерка погладила ее по руке. – Сомлела ты, девочка. А ребеночек там, у врачей, – кивнула она на соседнюю комнату, – осматривают его.

– С ним все нормально? – Анна еле шевелила запекшимися губами. – Почему он не кричит?

Акушерка погладила ее по волосам:

– Отдыхать тебе надо. Такие роды – не приведи господи! – И не ответив на заданный вопрос, акушерка вздохнула: – Все будет хорошо, Аннушка! Ты еще так молода!

Анна покрылась холодным потом, ей показалось, что она проваливается в преисподнюю. «Ну и отлично!» – успела подумать она и снова потеряла сознание.

Очнулась в палате – яркий дневной свет бил в глаза. Белое постельное белье, белая сорочка, белая тумбочка, белые стены. Анну охватил ужас, и она крепко зажмурилась. Открывать глаза не хотелось.

В палате она находилась одна, вторая, соседняя, койка была пуста.

Приоткрылась дверь, заглянула нянечка.

– Проснулась, – обрадовалась она. – Есть хочешь?

– Нет, спасибо. Только пить, если можно.

Радостно закивав, нянечка бодро побежала по коридору. Через несколько минут Анна пила клюквенный морс. Кажется, такого наслаждения она никогда не испытывала. Напившись и поблагодарив, Анна попросила позвать врача. Опустив глаза, нянечка прикрыла за собой дверь.

Минут через десять в палату зашел врач. Это был молодой, симпатичный, сероглазый мужчина, раньше Анна его не видела. Представившись педиатром, он сел на стул возле Анниной кровати. По его опущенным глазам и немного дрожавшим рукам Анна почувствовала что-то неладное. Сердце остановилось.

– Что с моим ребенком? С ним все хорошо? – почти утвердительно сказала она. – Почему я его не кормлю, почему мне его не приносят?

Врач молчал.

– Почему? – закричала Анна. – Он умер?

– Он жив, – тихо ответил врач, – но…

Анне казалось, что она слышит биение своего сердца. Оно билось на всю палату. «Наверное, и доктор слышит», – промелькнуло у нее в голове.

– Что – «но»? – закричала Анна. – Что вы хотите этим сказать? Что вы тянете, что молчите? Если все так ужасно, наконец наберитесь мужества!

– Это вы, уважаемая пани, должны набраться мужества, – ответил врач. – Ваш мальчик… он родился больным. Серьезная патология развития и еще куча проблем. Извините.

– Почему? – прошептала Анна. – Почему так случилось? Это я виновата? Это из-за меня? Почему это случилось именно с нами? Почему у нас? Мы молодые, здоровые! И я ничем не болела! Совсем ничем, даже простудой! Нет, такого просто не может быть! Не может, вы слышите? – Анна кричала. – Или это ваша вина? А? Признавайтесь! Это вы виноваты, вы пропустили? Мой ребенок был здоров, я это точно знаю! Значит, это все-таки вы! Да, я уверена, это ваша ошибка! И что значит – серьезная патология развития и еще куча проблем? Что это значит? Может, вы его уронили, а сейчас вы все хотите свалить на меня? Мой ребенок был совершенно здоров, вы меня слышите? – Анна кричала до хрипоты.

Врач, в момент посеревший и постаревший, проговорил:

– Нет, пани. Мы тут ни при чем. Это сможет доказать любая комиссия. Это внутриутробная патология, генетика. Вы можете обвинять нас в чем угодно, но, поверьте…

– Кому поверить – вам? – истерически расхохоталась Анна. – Вы же убийцы! У меня был совершенно здоровый ребенок, – повторяла она, – я это чувствовала! Он переворачивался, менял положение, выпячивал ножки и ручки! Он был нормальным, вы меня слышите?

Резко встав, врач приоткрыл дверь. За дверью стояли две медицинских сестры и все та же нянечка.

– Успокоительное, – коротко бросил он, – истерика.

Одна из сестер бросилась за ампулой, через минуту обессиленной Анне сделали укол. Она почувствовала, как обмякает, теряет последние силы и, кажется, умирает. Ни руки, ни губы не шевелились. Она слышала чьи-то размытые, растянутые, как на заезженной пластинке, голоса.

– Бедная, – прошептал голос. – Такая молодая, и такое! И за что такая беда? И мать ее плачет, и муж. А муж какой славный – такой симпатичный, прямо красавчик!

– Не волнуйся, оставят, не заберут, – сказал второй голос. – Кто же такого заберет? Сначала при больнице будет, а как вырастет – в доме инвалидов. Если, конечно, доживет. Такие обычно быстро… того.

На следующий день все выяснилось.

– Мальчик болен, – сказал ей врач, – и болен серьезно, врожденная патология развития. Перспективы? Неважные. Точнее – ужасные. Ходить точно не будет, самостоятельно есть тоже. Скорее всего, твердую пищу глотать не сможет – отсутствует глотательный рефлекс. Мышечная атрофия. Наверняка разовьется гидроцефалия, при этих симптомах ее не избежать. Будет ли говорить? Вряд ли, такой букет болезней. Будет ли сохранен разум? Здесь вопрос. Полностью нет однозначно. Возможно, какие-то доли мозга работать будут, но пока непонятно. В общем, перспективы, увы, нерадостные.

Отвернувшись к стене, Анна молчала. Стена была серой, шершавой, холодной. Слушая врача, Анна не произнесла ни слова. Ей казалось, что все это происходит не с ней. Или она еще не проснулась после укола. Сон, страшный, кошмарный сон, вот что это было. С ней не могло такого произойти! Ни она, ни Марек этого не заслужили.

– Почему вы его мне не показываете? – не поворачиваясь, спросила она. – Он такое чудовище?

Врачи молчали. Лишь одна из них, лица ее Анна не видела, тихо сказала:

– Может быть, вам не надо привыкать к нему, пани Анна? Так будет проще. Мы… мы советуем вам оставить такого ребенка. Вы так молоды, вы здоровы, вы сможете родить нормального, да не одного – двух, трех! Зачем вам такие муки? Это поломанная жизнь – растить такого ребенка, вы нам поверьте! А в медицинском учреждении за ним будет хороший уход, персонал знает, как обращаться с такими детьми. Так будет лучше для всех, я вас уверяю! Да и потом… – Врач вздохнула. – Знаете ли, по опыту, мужчины не справляются с такой бедой. Они уходят. Точнее – сбегают, и мать остается одна. А одной это не сдюжить, поверьте. В общем, подумайте и примите решение. Да, это сложно. Почти невыносимо. Но мы хотим вам только добра! Такое бывает, причины неизвестны, генетика наука плохо изученная. В общем, пани Анна, мы ждем, когда вы будете готовы.

– Принесите мне моего мальчика, – прохрипела Анна. – Немедленно принесите! Это мое решение, и я его не поменяю. Да, и еще! – повернувшись, Анна привстала на локте. – Прошу вас, не пускайте ко мне родню! Я… я не готова с ними общаться…

Анна разглядывала своего сына. С виду – обычный ребенок. Хотя нет, не так, она обманывает себя. Она видела младенцев – красных, как помидоры, желтых от послеродовой желтушки, орущих, сверкающих блестящими беззубыми деснами. С открытыми глазами и закрытыми, сморщенных, спящих и бодрствующих. Пьющих из бутылочек и жадно сосущих материнскую грудь. Хватающих матерей за носы или соски. Блондинов, шатенов, лысых. Щекастых и нет. Все они были похожи, как близнецы, с первого взгляда не различить. Но матери их узнавали в ту же секунду. Каждая своего. Узнавали даже по крику.

Ее Мальчик был другим. Он не издавал никаких звуков, его ручки лежали вдоль запеленутого тела, как тряпочки, на темечке пульсировала крупная голубая жилка, глаза были полуоткрыты, а лицо похоже на застывшую маску. Он не морщился, не жмурился, не открывал, как птенец, рот. Он смирно лежал, как… предмет. Предмет, который принесли и положили. А потом перенесут в другое место. Кожа на его личике была вялой, старушечьей. Он был похож на старую поломанную куклу, которую хотелось поскорее отложить, спрятать в глубокий ящик комода. Нет, печали на его лице не было. Да и страданий тоже. На его лице вообще ничего не было – глаза, лицо ничего не выражали, словно он ничего не чувствовал. Не чувствовал жизни, ее дыхания, присутствия матери, ее теплой, пульсирующей, полной молока груди.

Анна не выпускала его из рук, прижимала к себе, пыталась засунуть в ротик набухший сосок, гладила его по головке, осторожно дотрагивалась губами до его лица и ручек – на его бледном личике не промелькнула ни одна эмоция. Спит он или бодрствует? Анна этого не понимала. Она вообще ничего не понимала. Кроме одного – она его никуда не отдаст. Никуда и никому. Никогда.

Она увидела Марека. Он то смотрел на ее окно, то, опустив голову, сидел на скамейке, то мерил шагами небольшой двор родильного дома. Ее сердце сжалось от тоски и боли, и, распахнув окно, она выкрикнула его имя. Вздрогнув, он посмотрел наверх и, увидев ее, отчаянно замахал. Вскоре он был в палате. Мальчик спал.

Марек бросился к Анне, крепко, до боли, сжал ее в своих объятиях, стал целовать лицо и руки, шептать какие-то слова, но их она не разбирала.

Вырвавшись из его крепких рук и отступив назад, Анна вскинула подбородок и указала на мальчика:

– Это мой сын, – гордо сказала она.

– Твой? – удивился он. – Мне кажется, и мой тоже!

И в ту минуту, закрыв лицо руками, она разрыдалась впервые за эти страшные дни.

Марек осторожно подошел к детской кроватке и стал разглядывать мальчика. Анна с тревогой и страхом следила за ним. Но на его лице были написаны восторг и нежность, не было ни брезгливости, ни испуга, ни жалости.

– Какой красивый, – наконец произнес он. – И, кажется, похож на меня. Как мы его назовем, Аннушка? Есть мысли на этот счет?

– Я называю его Мальчик. Мой Мальчик, – тихо ответила Анна. – А имя придумай ты, ладно?

– Я могу его… взять? – осторожно спросил он. – Подержать на руках? Ему не будет больно?

Анна улыбнулась:

– Нет. Больно ему точно не будет. Я его почти не спускаю с рук, и, мне кажется, ему это нравится.

– Ну тогда пусть привыкает к рукам отца! – И Марек осторожно, словно драгоценное старинное стекло, взял сына на руки и расплылся в улыбке. На его лице были написаны такое счастье и такая гордость, что Анна еле сдержала слезы. Только успела подумать: «Как же я его люблю! Как я могла подумать плохое? Нет, не его – их! Я люблю своего сына и своего мужа. И все у нас будет прекрасно». В эту минуту она в это верила.

* * *

До полудня набегавшись по процедурам, решили отдыхать. После ужина прогулка по роскошному ухоженному старинному парку. Минут сорок, не больше. А потом Марек пойдет смотреть футбол – начинался чемпионат мира. А Анна – с большим, надо сказать, удовольствием – улизнет к себе в номер. Там ее ждут хороший роман, чашка крепкого чая и стакан малины, купленной накануне на маленьком деревенском базарчике. Лучшее времяпрепровождение трудно придумать.

Только одно омрачало – звонок Амалии. Раз в три-четыре дня она звонила сестре и никогда этот разговор не был легким.

Амалия долго не брала трубку – обычная история. Наконец взяла. Голос был недовольным.

– Задремала перед телевизором, – хмуро сказала она. – А ты, как всегда, разбудила!

Извинившись, Анна задавала дежурные вопросы: «Как самочувствие? Как поживает Тадеуш? Приходит ли Алиция, его сестрица, обещавшая помогать и не бросать золовку в беде? Ну и вообще – какие новости?»

– У меня одни новости, – недовольно и ворчливо отвечала сестрица. – Руки болят, попробуй переверни его три раза в день. Ночью сплю отвратительно, сама знаешь, как это, вставать по пять раз. Накормить сложно, капризничает. Стирки навалом, памперсы все пропускают. А эта… – Амалия презрительно фыркнула. – Ну ты ее знаешь! Прибежит как подстреленная, выпьет подряд три чашки кофе, а потом начинает ныть и жаловаться на сердце. Помощница из нее еще та. Поохает, покряхтит у его постели, порыдает: «Бедный мой братик!» Попричитает: «И за что тебе такое досталось?» Видеть ее не могу! Нарыдавшись, заявит, что голодна: «Чашка бульона меня вполне бы устроила». Ну а потом, как обычно, бурчит про наследство: родительский дом в Тыньце надо продать, дают хорошую цену. Машину тоже – «зачем вам машина?». Ее можно отдать Збигневу, ее дорогому сыночку. В память о дяде. Как тебе? А потом так случайно, невзначай, по сто первому разу: «Тебе, случайно, не попадались мамины серьги с бриллиантами?» В общем, мне хочется ее придушить, наверное, этим и кончится.

Анна смеялась. Все-таки счастье, что при таких обстоятельствах Амалия сохранила чувство юмора, иначе и вправду не выжить.

– Ну а как у тебя? – Голос Амалии снова стал пренебрежительным, с холодком: – Как проводите время?

– Лечим старые кости, – усмехнулась Анна. – Грязевые аппликации, ванны, кислородные коктейли. Словом, всякая санаторная ерунда, обычная и довольно скучная. Гуляем по парку, пьем кофе, болтаем.

– Не наболтались еще, – фыркнула сестрица.

Эту реплику Анна пропустила мимо ушей. Амалия не одобряла, а главное, не понимала их «высоких» – сказано с иронией и даже сарказмом – отношений.

– Кто вы? – не отставала она. – Уверена, секса у вас нет. Общие интересы остались в прошлом. У всех своя жизнь. Вы скучаете друг по другу? Сложно поверить. Он по-прежнему любит тебя? Тоже нет, иначе… все было бы иначе! Сто лет назад разведенные супруги. Здесь только жалость с его стороны. Жалость, и все.

Амалия всегда была злюкой, и Анна давно научилась не реагировать на ее выпады.

– Мы друзья, – смеялась она. – Жаль, что это понятие тебе не знакомо. И еще – родственники.

– А мне не жаль! – язвила сестрица. – Мне некогда распыляться на ненужных друзей. Одна пустая трепотня. Нет у меня времени на эти глупости.

Это правда, времени на глупости у нее и вправду не было – последние годы Амалия жила тяжело.

– Это ты свободна, – часто повторяла она Анне. – Выпила свою чашу и – гуляй не хочу! Старость для тебя отпуск. А для меня…

Такие слова многие бы не простили, но Амалия была ее родной сестрой и единственной родственницей, не считая Марека. У Амалии, как ни странно, соединялось несочетаемое: злость и милосердие, нетерпимость и огромное терпение, зависть и мгновенная готовность помочь. Странным она была человеком. Странным и сложным. Да и жизнь ее ничем не порадовала – короткие и бестолковые романы, острое желание выйти замуж, связь с кривоногим и противным паном Ежи, аборт, отсутствие детей, уход за мамой и от отчаяния поздний брак с пожилым вдовцом. Тяжелые отношения с его детьми, которые ее так и не приняли, естественно, упрекнув в корысти, болезнь Тадеуша и тяжелый уход за лежачим больным.

– Что тебе привезти? – примирительно спросила Анна.

– У меня все есть, – отрезала сестра, с горечью добавив: – Даже то, что мне и вовсе не надо.

– Хочешь теплые тапочки из натурального меха? Мягкие такие, уютные! Лично я собираюсь себе купить.

– Отстань, – ответила сестра, – больно нужны мне какие-то тапки! – И Амалия нажала отбой.

Да уж, непросто с сестрицей: не привезешь подарок – обидится, привезешь – обязательно раскритикует.

Ладно, куплю ей тапочки. Люди мы пожилые, всегда пригодятся. А нет – так отнесет соседке, одинокой старушке, которую она опекает. Словом, подарок не пропадет.

* * *

Кажется, не было дня, чтобы Анну не уговаривали оставить ребенка. Главный врач, лечащий врач, педиатр, медсестры и нянечки. Все сотрудники роддома посетили ее в те черные дни.

Анна стояла насмерть. Ее пугали, что они не справятся, что молодой папаша точно уйдет, а уж такой красавчик и подавно! Пытались объяснить, что такое уход за больным ребенком. Говорили, что ее жизнь превратится в кромешный и беспросветный ад, что она хоронит себя заживо, если муж оставит ее – а это уж непременно, – нового мужчину она никогда не найдет. Кто возьмет на себя такой груз и такую ответственность? Повторяли, что будут нужны огромные деньги – курорты, массажисты, специальное питание и все прочее.

Анна в дискуссии не вступала – молчала. Молчала и улыбалась. И медики дружно решили, что она сходит с ума. А может, уже и того, да, похоже. «Ну ладно, в конце концов, мы сделали все что могли, – решили они. – Это решение может вызывать только уважение, но все-таки с головой у нее непорядок».

Пани Тереза приходила и молча, не поднимая глаз, сидела на краешке стула.

– Анна, – однажды не выдержала она, – ты все решила окончательно?

– Это не обсуждается, – отрезала Анна и отвернулась к стене.

– Я поняла, – тихо ответила мать и вышла из палаты.

Уж кто-кто, а она хорошо знала свою младшую дочь и в душе ее понимала. Задавала себе вопрос: а как бы поступила я? Ну если бы, не дай бог? Точного ответа не было. Сложно было это представить. Если бы тогда, в мирное время, до войны, когда был жив муж. Нет, он бы точно не дал ей оставить ребенка в больнице! Ей казалось, что даже слышала его слова: «Ты что, рехнулась? Чтобы наша кровиночка да на чужих руках? А как мы будем жить с этим, ты не подумала? Есть, спать, гулять, принимать гостей? И думать о том, что наш ребенок там, в интернате?» Да, он бы ни минуты не сомневался. Анна в отца, ей компромиссы незнакомы. О себе она думает в последнюю очередь. А пани Тереза – она бы подумала. Да, подумала бы. И, возможно, пожалела бы себя. Она была прекрасной женой и, кажется, не самой плохой матерью. Но дети выросли, а она постарела. Она не сможет помочь своей дочери. У нее появились возрастные недомогания и совсем мало сил. Ей хочется покоя и тишины. Прийти с работы, выпить чаю и лечь в постель. И вспоминать прежнюю жизнь, ту, счастливую, довоенную. Когда у нее был муж и достаток, две хорошенькие девочки и много чего впереди.

Но все оказалось не так. Красавица Амалия давно в списке старых дев. Казалось бы, повезло Анне. И вот такое несчастье… За что им все это? Они же хорошие люди, честные и работящие. Они никому не делали зла. Не брали чужое. Не завидовали. Нет никакой справедливости, нет и не будет. Жизнь – коварная штука, она это знает.

Амалия, разумеется, разорялась, обзывая сестру разными словами: и дура, и идиотка, и чокнутая. «Марек твой сгинет через неделю. И его семья не признает урода – зачем им урод в их красивой и респектабельной жизни?» Предрекала полное одиночество: «На меня не рассчитывай, помогать не стану, уволь! Мать стареет. Твоя свекровь? Не смеши! Останешься одна и вспомнишь, что все говорили!» На племянника глянула и брезгливо скривилась. У Анны оборвалось сердце: значит, такую же брезгливость ее Мальчик будет вызывать у всех: у родственников, знакомых, прохожих. На него будут смотреть как на бородавчатую жабу, таракана или червя. Его никто не будет жалеть. И ее тоже – что это за женщина, которая родила такого уродца? Сердобольные люди начнут причитать, а злые – плевать им вслед: зачем такому жить на этом свете? И то ужасно, и это… Она помнила, как когда-то на их улице жила женщина с ребенком-дауном. Бедняга родила без мужа, и было ей слегка за сорок. Боже, сколько ее обсуждали! Обсуждали и осуждали. Мол, так ей и надо, наверняка родила от женатого! Шипели ей вслед, как змеи. Кривили физиономии, награждали эпитетами: и урод, и дебил, и зачем таким жить. И, что самое интересное, сбежавшего папашу никто не осуждал, все осуждали несчастную мать. «Сбежал? И правильно сделал! А кто бы на его месте не сбежал? Такой позор!»

Анна холодела от этих разговоров – как они могут? В чем вина несчастной матери? В том, что она захотела ребенка? А в чем виноват бедный ребенок? Завидев несчастную пару, мамаши хватали здоровых детей и разбегались. А мальчик-даун, улыбаясь светлой и странной улыбкой, печально смотрел им вслед. Через пару лет мать с мальчиком уехали. Говорили, что на глухой хутор, туда, где никого нет. Нанялась работницей к фермеру, а когда тот овдовел, вышла за него замуж и стала хозяйкой.

«Вот вам! – торжествовала Анна. – И закройте свои поганые рты!»

Значит, и им надо уехать? А что, это мысль: купить маленький домик на краю света, завести козу и кур, посадить огород, развести цветы и жить как им хочется. И никто не укажет пальцем на ее сына, никто не покрутит пальцем у виска в ее сторону. Но врачи, медицина… Да и вряд ли Марек захочет уехать. И имеет ли она право так распорядиться его судьбой? Ему светит хорошая карьера, в городе театры и кинозалы, Марек франт и любит одеваться. У него есть друзья. И, наконец, родители, нездоровая мать, которую он не оставит. «Какое счастье, что у нас есть наш домик, – думала она. – И сад, где Мальчик будет гулять! И совсем необязательно выходить с ним в город и болтаться среди людей».

Свекровь не появлялась, как будто ее не было. Свекор в палату не зашел, но передал огромный торт и скромный букет нарциссов. К букету была приколота короткая записка: «Анна, держись! Мои сожаления». «Бред, – возмутилась она. – Как будто я кого-то хороню! – И тут же мысленно поправилась: – Ну если только себя…» Но, отругав себя последними словами, эти дурацкие мысли тут же выкинула из головы – еще чего, совсем спятила!

Их выписывали через две недели.

Накануне в палату со скорбными лицами зашли врачи, сообщив, что больше ничем помочь не могут. «Ищите специалистов, в роддоме их нет. Да, есть специальные отделения в детских больницах. Ну, вы и сама разберетесь, пани Ванькович! – натужно и криво улыбнулся врач. – Вы женщина смелая, даже отчаянная!»

Встречали ее Марек и мама, Амалия не пришла. Ваньковичи тоже не пришли, и, увидев одиноко стоящих маму и мужа, Анна расплакалась. Выходит, родители мужа считают виноватой ее, и они сразу дали понять – такой внук им не нужен.

Мальчика положили в коляску, покрытую кружевным пологом, который вышила мама, и медленным шагом пошли домой – идти было недалеко, каких-нибудь полчаса, а Анне хотелось продышаться, пройтись, хотя бы на полчаса дать себе передых.

Она понимала: дальше начиналась борьба. Понимала, но не представляла, что ее ждет, какая у них начнется жизнь, что с ними будет.

Зайдя в свой дворик, Анна улыбнулась – какое счастье! Какое счастье – этот сад, свитое на крыше гнездо, щебет стремительных ласточек, коричневая бабочка, усевшаяся на спинку скамейки и нервно подрагивающая шоколадными бархатными крылышками. И любимая скамейка с зеленой потертой подушкой, старый плед в шотландскую клетку. И запахи, запахи! Невозможные запахи любимого сада и надежды.

В доме привычно поскрипывали полы, и Анна удивилась их чистоте.

– Это Амалия, не я, – улыбнулся Марек. – Ты слишком хорошо обо мне думаешь! Два дня мыла, оттирала и костерила тебя. Ну ты знаешь ее язычок!

На кухне пахло бульоном и пирожками, и Анна поняла, что сильно проголодалась.

Мальчик спал, и, осторожно вынув из коляски, его положили в детскую кровать. Боже, каким он показался крошечным – просто потерялся в обычной детской кроватке.

После обеда измученную Анну разморило и потянуло в сон – от ощущения дома, от маминой вкусной еды, от присутствия Марека, от родных запахов, от свежести сада, заползающей в приоткрытые окна. Она дома, она рядом с ним! И они так любят друг друга.

Анну отправили спать. Уснула она моментально, не успев ни о чем и подумать. Когда она проснулась, за окнами было темно. Господи, сколько же она проспала? Глянула на часы – четыре. Как там Мальчик? В доме было подозрительно тихо, и Анне показалось, что это страшная тишина. Отчаянно забилось сердце, и она, вскочив и одернув платье, бросилась в детскую. А на пороге застыла – перед ней предстала идиллическая картина. На диване спал Марек, а рядом, под его рукой, их сын. Их Мальчик. Анна села напротив и тихо заплакала. Ее мальчики, ее дорогие, любимые мальчики…

* * *

Наутро Марек сообщил, что после процедур он отправляется в аутлет.

– Подарки, то, сё. – Он смущенно отвел глаза. – Ты же знаешь, как у нас все дорого.

– А меня прихватишь? Сто лет не была в магазинах!

Он удивился: магазины она ненавидела, к тряпкам была равнодушна, дорога была неблизкой, и там долго ходить, пока все обойдешь. Словом, поездка обещала быть довольно тяжелой. А Анна с ее больной ногой – как она справится?

Сначала Марек растерялся, пытаясь ее отговорить, но, когда она решительно ответила, что мечтает побывать в этом месте, даже обрадовался: провести еще день рядом с ней. «Ладно, как-нибудь, – успокаивал он себя. – В конце концов, посажу ее в каком-то кафе или на лавочке, а сам рысью или галопом пробегусь по магазинчикам. А может, и Анне что-то понравится». Именно эта мысль вдохновила его: вот будет здорово обновить ей гардероб. Но вряд ли, вряд ли… Если только насильно.

Ну ладно, в конце концов, еще одно небольшое путешествие, красивая дорога, красивые магазины, много зелени и цветов, куча кафе с разнообразной кухней. Они отлично проведут этот день! Умница Аннушка! И вправду, что ей киснуть одной в отеле?

Дорога была свободной и красивой, снова ехали вдоль Карпатских гор, мелких и крупных деревень, небольших городков, стоявших вдали, мимо заливных лугов с пасущимися коровами и белоснежными козами. Вдоль дороги, важно перебирая тонкими, изящными ногами, совсем не боясь ни людей, ни машин, стояли аисты, изредка вскидывая бело-черные крылья. Выскочил из леса и мелькнул крупный серый заяц – только лапы сверкали. Над полем медленно и важно кружила крупная птица породы ястребиных. Заспорили: ястреб, орел или коршун?

– Неясыть, – авторитетно и уверенно сказала Анна.

– Как-как? – переспросил Марек, и они рассмеялись.

Аутлет Анну потряс и напугал: господи, такое количество магазинов и покупателей! Марек только посмеивался:

– Неискушенная ты у меня!

– У себя, – довольно резко возразила Анна. – Я уже давно у себя, не обижайся.

Подумала: «Наверняка Шира вполне искушенная – на всех фотографиях в шикарных шмотках. И правильно, она еще молода, с хорошей фигурой и небедным мужем. Это я странный экземпляр, чудачка и дурочка. Но жизнь меня отучила думать о тряпках. Вернее, так и не научила».

Вскоре Анна устала, и, заказав ей кофе, Марек оставил ее в кафе. Спустя часа полтора, запыхавшийся и раскрасневшийся, он вернулся с кучей пакетов, и Анна тут же потребовала все показать. Он удивился: надо же, а она кое-что понимает! И согласился: коричневый цвет не для Ширы, ей идет светлое, яркое. Розовый свитер для Эти – тоже мимо. Нашитая аппликация, пайетки – дочка не будет такое носить. Передохнул, перевел дух, выпил кофе и побежал менять отбракованное.

Долго уговаривал Анну зайти в пару магазинов. Та сопротивлялась, но он победил.

Ей ничего не нравилось и ничего не было нужно. И вдруг он поймал ее заинтересованный взгляд. Серое, по колено, пальтишко, мягчайший кашемир, отделка серой лисой. Скромно, со вкусом, для тех, кто понимает. Она отказывалась, но все же померила. Пальто пришлось в пору. Теплое, легкое, невесомое. В самый раз на краковскую зиму. Не слушая Анну, Марек вынул карту и оплатил.

Анна расстроилась.

– Такие деньги, – бормотала она. – Да и моя зимняя куртка еще вполне ничего! Зачем мне это пальто, куда в нем ходить? Я не привыкла к такой роскоши. И вообще – тебе есть на кого тратить!

Бурчала, ворчала, пока он не прикрикнул. Примолкла. Виновато сказала, что устала и проголодалась. Выбрала японский ресторан.

Плюхнулись за столик, разом ойкнули и тут же рассмеялись:

– Возраст, дорогая моя!

– Возраст, мой дорогой!

Словом, обиды и расстройства были забыты, и обед прошел в милой, дружеской обстановке. Кстати, еда в ресторане оказалась отменной.

Поздно вечером у себя в номере она вспомнила про пальто. Достала его, разложила на кровати и расстроилась. И правда, зачем оно ей? Что за дурь пришла в голову? Есть прекрасная непромокаемая теплая куртка. Почти новая. Есть любимое старое суконное пальто. Да, обшлага пообтрепались, но в магазин или на рынок вполне. А эта красота? Куда ей? Куда она ходит? В гости к Амалии? Дорогая обновка вызовет у той только раздражение, Анна хорошо знает свою сестрицу. На кладбище к своим? Ну да, похвастаться. Ох и порадуются они за меня! Да и вообще… Как она не сдержала своего восторга? Тоже модница! Скромная пенсионерка в кашемировом пальто известного бренда.

Но как же красиво и какое чудесное качество! Видимо, не зря люди платят за бренд. Ладно, что сделано, то сделано. Хотя бы порадовала Марека, уже хорошо. Слава богу, с путешествиями закончено, и так перебор. Тихий, размеренный отдых, лечение и дневной сон, раз уж ночного почти не бывает.

Звякнула эсэмэска от Марека: «Как ты, жива?» Ответила смайликом с поднятым вверх пальцем, писать не было сил.

Какое сегодня число? Восьмое. Значит, осталось четыре дня. Точнее – три с половиной. Ее автобус уходил утром, его самолет улетал поздно ночью. Расстанутся они после раннего завтрака – за ней приедет такси до Братиславы. Простятся они у машины. Марек непременно проверит, есть ли у нее бутылка воды. Израильтяне без воды на улицу не выходят. Потом они нежно обнимутся, пожелают друг другу легкого пути и, конечно, здоровья. В его глазах будут слезы, в ее… Она постарается, хоть это будет непросто, чтобы их не было. На пути в Братиславу он обычно звонит ей два раза. На второй она не скрывает раздражения:

– Марек, у меня все хорошо!

Потом он требует позвонить, когда она сядет в автобус, а уж когда доедет – это не обсуждается!

Она всегда начинала ворчать:

– Марек, ты просто еврейский папаша! Все, не мучай меня, в конце концов, тебе есть о ком заботиться!

Он обижался, но тут же перезванивал и выговаривал:

– Ты мой самый близкий друг, моя сестра, если хочешь. Не нравится – придумай что-то другое! Но все равно я от тебя не отстану!

И она знала, что с этим надо просто смириться.

Анна смеялась:

– Ой, представляю, как ты достаешь своих! Бедные дети, бедная Шира!

– Шира не бедная, – коротко бросал он и завершал разговор.

Вообще про жену он особенно не распространялся. Жалел Анну, понимал, что в любом случае ей неприятно. Наверное. Но как-то обронил:

– Знаешь, трудно признавать свое поражение. Трудно и неохота. И вообще – закон бумеранга никто не отменял.

Она долго думала про «поражение». Значит, брак с Широй не удался. Но ведь тогда он влюбился, и наверняка у них был отличный секс, то, чего он был лишен многие годы. Шира – яркая, пестрая, броская, быстрая. У нее удачная карьера, красивая внешность, прекрасная фигура. Она моложава, спортивна, у нее все получается. Она хорошо образованна, любит музыку, ходит на танцы. В такую женщину просто влюбиться. Она как пестрый, разноцветный, душистый сад. Но что там внутри, Анна не знает. Слава богу, что не знает.

И про бумеранг она уточнять не стала. В конце концов, никто никого не бросил. Просто после ухода Мальчика жить вместе стало невыносимо. Это было совместное решение, вернее, Анна это решение искренне поддержала.

* * *

К новой жизни привыкали долго. К вечеру Анна валилась без сил. Падала в кресло и начинала плакать. Мареку везло больше: утром он уходил на работу и не видел ее дня, суетливого, тяжелого физически и невозможно трудного морально.

Пока Мальчик был маленьким, обычные заботы молодой матери были не в тягость: помыть, поменять белье, накормить и вывезти во двор, раздеть после прогулки, и снова вымыть, и снова накормить.

Дождаться массажистку. Перед сном, после купания, сделать массаж самой. Потом укол, обработать кожу, дать лекарство.

Через год они уже были опытными родителями неподвижного ребенка. Мальчик рос, и все становилось сложнее: поднять, перевернуть, выкупать, накормить. Ребенок по-прежнему не хотел есть, плакал, точнее, слабо пищал, если ему что-то не нравилось, отворачивал маленькое, худое, бледное и измученное личико, молоко проливалось, жидкая кашка растекалась по подбородку, от яблочного пюре начиналась рвота.

Купаться он не любил, пищал как котенок.

Анна смотрела на него, и сердце рвалось от жалости. И в который раз задавала один и тот же вопрос: почему? Почему это произошло именно с ними? С молодыми, здоровыми, любящими друг друга?

– Потому что судьба, – сказал Марек.

Кстати, он вел себя безупречно – прибежав с работы, тут же хватал Мальчика на руки. Пытался накормить, пел песенки, ставил пластинки, рассказывал сказки. Но на маленьком личике сына не было ни единой эмоции. Хотя Анне казалось, что он ее узнает. Нет, вряд ли, ей просто хотелось так думать. Никакой радости узнавания у него не было. Правда, и испуга не было. Ничего на его личике не было – ни испуга, ни радости, ни улыбки.

Ни-че-го.

Она вспоминала соседского мальчика-дауна: тот улыбался, ходил, самостоятельно ел, громко плакал. Любил мороженое и вафли с карамелью, после которых облизывал пальцы. Он обожал мать и стремился к другим детишкам. А у них с Мареком никогда не будет и этого…

А Марек верил. Верил и надеялся, что все как-то выправится. Лучшие врачи, самые знаменитые светила, грязевые курорты, бесконечные массажи и упражнения, и все по кругу, по кругу…

– Медицина идет вперед, – храбрился он. – И я уверен…

– Пожалуйста, хватит! – перебивала его Анна. – Я не могу это слышать! Неужели ты действительно веришь? Неужели ты не понимаешь? Не понимаешь, что он… он растение!

И все-таки каждый шажок, минимальный, мизерный, они считали великой победой. Мальчик взял ложку, и ерунда, что ложка упала. Он смог удержать ее пару секунд! Не без помощи, но все равно. Мальчик поставил кубик на кубик. Мальчик полусидит в подушках и почти не заваливается. Кажется, Мальчик узнал мелодию и обрадовался. Или им показалось? Мальчик лизнул мороженое и захотел еще. Мальчик любит клюквенный кисель. Требует – показывает глазами – в кровать любимого плюшевого слоника. Это был не просто прогресс – это была победа.

На все курорты ездили вместе, Марек ни разу не отпросился в отпуск с друзьями. Не сбегал в компании, перестал ходить в кино и в гости. Зато гордо выгуливал коляску с ребенком на улице. Он не стеснялся его, а Анна… Анна терялась среди людей, тушевалась и опускала глаза.

Мама помогала. Приходила и приносила то суп, то гуляш, то кастрюлю с бигосом. Это здорово выручало. Но на руки Мальчика не брала – боялась. Или брезговала? Подойдет, глянет издали и с тяжелым вздохом отходит. На его успехи реагировала вяло. «Я рада», – отвечала она, не проявляя ни малейшей радости. Наверное, ей эти победы казались настолько незначительными, что не о чем и говорить. Когда Анна с Мареком радовались, бурно обсуждая достижения Мальчика, пани Малиновски смотрела на них с такой жалостью, с которой смотрят на душевнобольных.

Марек и Анна совсем не ссорились. Спорили иногда, но не ссорились. Видя, как она устает, он обнимал ее и целовал ее волосы.

– Как я люблю твои кудряшки! – Он гладил ее по голове. – Шелковые и нежные, как ты сама.

Она ни разу не усомнилась в нем, ни разу ни в чем не заподозрила, ни разу не заревновала. Они по-прежнему были единым целым, этакой глыбой, непробиваемой скалой, которая устоит перед всем, перед самым опасным и сложным, потому что глыба эта, эта скала, состоящая из двух молодых, усталых, замученных и неопытных людей, не имеет зазоров, разломов и трещин.

А вот в постели все изменилось – Анна не могла оставаться прежней. Она не могла горячо, как раньше, ласкать его, стонать от наслаждения, шептать «ужасные» слова. Она понимала, что ему это нужно. Он молодой и здоровый мужчина, она не может, не должна ему отказывать. Но не получалось. Он обнимал ее, а она думала о сыне. Как они могут заниматься этим, когда за стеной спит их Мальчик? Она всегда думала о Мальчике, каждую минуту. И еще – о той несправедливости, которая выпала на их долю.

Амалия приходила редко и только по вечерам, зная, что племянник уже спит. В детскую не заходила, заводила разговор ни о чем – о новом платье, о замшевых ботиках. «Цена тааакая!» – Амалия закатывала глаза. Еще она жаловалась на коллег, на мать, ставшую к старости страшно занудной, критиковала знакомых, рассказывала про новинки кино. И лишь перед самым уходом нехотя спрашивала:

– Ну а что у тебя? Все нормально?

Анна понимала: сестра боится, что она начнет жаловаться, плакать, проклинать и рассказывать про свою жизнь. Она улыбалась и повторяла за сестрой:

– Да, у нас все нормально, не беспокойся.

Можно подумать, Амалия беспокоилась! Со вздохом облегчения сестра убегала.

«Не на что обижаться, – уговаривала себя Анна. – Во-первых, Амалия есть Амалия. А во‐вторых, никто не хочет слушать про чужое горе. И видеть его – тем более».

Свекровь пришла к ним спустя год после рождения Мальчика. Пани Эстер молча подошла к детской кроватке, отодвинула полог, чуть наклонилась, чтобы получше разглядеть внука. Ее лицо исказилось гримасой боли.

– За что? – шептала она. – Ты мало у нас отнял? Тебе было мало Бейлки, Моше, Иосифа и Рахель? Ты, видно, забыл про Марека – конечно, – ему было всего три месяца! Я думала, мы с тобой давно рассчитались. А нет, ты хочешь еще! Еще и этого ребенка, все тебе мало. Я проклинаю тебя!

Анна вздрогнула.

Не снимая черного бархатного плаща и крохотной шляпки с вуалью, сидя на краешке стула и прижав к лицу руки в кружевных перчатках, Эстер повторяла, как умалишенная:

– Мало! Все тебе мало! Когда же ты успокоишься! Бедные мои дети! За что это вам? Ладно мне, но вам?

Пытаясь успокоить мать, Марек обнимал ее, совал стакан с водой, но она отталкивала его руки и продолжала причитать.

– Пани Эстер, – дрогнувшим голосом заговорила Анна. – Не стоит так реагировать. Мы… мы так любим его! И мы даже… счастливы.

– Дура, – коротко бросила свекровь. – Счастлива? А мой сын? Он тоже счастлив?

Анна посмотрела на мужа.

Тот скорчил мину, дескать, не обращай внимания! Ты все знаешь про эту актрису!

Но потом случилась странная и почти необъяснимая история. Эстер не смогла полюбить единственного сына, красавца и умницу, здорового и крепкого ребенка, а к внуку она привязалась. Почти каждый день являлась в их дом, хватала на руки Мальчика, и на ее бледном, печальном, не знавшем улыбки лице расцветала счастливая улыбка. Помощи от нее, разумеется, не было. Да ее никто и не ждал. Хотя нет, не так: то, что она полюбила Мальчика, было больше чем помощь, хотя ее ежедневные визиты раздражали даже спокойную и выдержанную Анну, что говорить про Марека. Но Анна всегда встречала ее с улыбкой: видела, чувствовала, это была настоящая, глубокая привязанность и любовь.

– Какой он милый, – без конца повторяла пани Эстер. – Нет, Анна, ты посмотри! Он меня узнает! Ты не веришь? Смотри – он улыбается!

Стараясь сдержать вздох, Анна, конечно, кивала. Улыбка… Какая улыбка? Гримаски, толкуй их как хочешь.

Возясь на кухне, она слышала нежные причитания и в который раз поражалась.

– Радость моя ненаглядная! Солнышко ясное! Ах, какой чудный мальчик! Ни у кого нет такого чудесного мальчика!

А Марек ревновал – вот дурачок! Ревновал и раздражался:

– Представляю, как она тебе надоела! Выдержать мою матушку – дело нелегкое. Очень сочувствую! – И добавлял с тяжелым вздохом: – Ну ты же знаешь, она человек нездоровый…

Все так. Но Анна искренне радовалась, что бедная Эстер была способна на чувства. Значит, не все выгорело в ее несчастной душе, что-то осталось.

Через пару лет они ко всему почти привыкли. Им выпала такая судьба, что поделать. Значит, надо жить и по возможности радоваться. Или по крайней мере стараться не падать духом. Делали вид, что у них все так же, как в обычных, нормальных семьях. Иначе никак.

Они отмечали дни рождения Мальчика, и бабушки приносили подарки. Мама пекла свои знаменитые пироги и эклеры. Иногда заезжал, вернее заскакивал, свекор – коротенько, на двадцать минут. Торопливо выпивал рюмку коньяка, закусывал пирожком, желал всем здоровья и исчезал: «Дела, извините!» На Мальчика он не смотрел. Увидев мужа, Эстер опускала голову, да и он делал вид, что ее и вовсе нет в этой комнате. После его ухода все переглядывались, понимали – отношений там нет никаких, кроме соседских.

Пан доктор все еще был очень хорош собой, подтянут, строен и моложав, всегда загорелый и модно, с иголочки одет. Словом, красавчик. Все знали, что у него молодые любовницы. Эстер это не интересовало, и она, и муж жили своей жизнью. Только раньше ее жизнь не имела смысла, а теперь в ней были и смысл, и радость – ее обожаемый Мальчик.

Именно Эстер нашла знаменитого профессора в Швейцарии, господина Бойца, специалиста по нервным болезням, списалась с ним и договорилась, что они привезут к нему ребенка.

В январе поехали в Базель. Анна, Эстер и Мальчик. Марек не смог отпроситься с работы. Швейцария поразила Анну чистотой, кукольностью, ненастоящестью, сказочной, словно нарисованной, красотой. Горы и поля, леса и реки, бесконечные озера – все казалось игрушечным. Разместившись в отеле и передохнув, они заказали такси и отправились на прием.

Профессор Бойц был немолод и нехорош собой – огромный, сизый, как слива, нос нависал над большой оттопыренной губой. Но был он мил и любезен – внимательно осматривал Мальчика, проверял на рефлексы, гугукал и улыбался, словно пытался его рассмешить. Затаив дыхание женщины ждали заключения профессора. Им казалось, что они ждут приговора. Впрочем, так оно и было – приговору швейцарского профессора можно было верить.

Наконец он уселся в глубокое, блестящее, малиновой кожи кресло, снял очки, протер их белейшим носовым платком, снова надел на толстый сизый нос и поднял глаза на двух замерших, перепуганных женщин.

Увы, его вердикт был невеселым.

– Да, малые подвижки есть, вы героические женщины, массажи и прочее продолжать, курортами не пренебрегать, но это лишь для поддержания состояния, но никак не для его улучшения. Все, что можно, вы уже сделали. И, увы, вряд ли сможете сделать что-то еще. Главное – удержать то, чего вы достигли. А достигли вы многого! Я впервые вижу такую самоотверженность и такую волю, дорогие дамы! Я выпишу вам витамины, советую купить их здесь, а не в Польше. Нашей фармакологии я доверяю больше. И еще, – он поднялся из скрипучего кресла, – я желаю вам сил. Сил и терпения. Ваш путь труден, а результат стараний, к сожалению, минимален. И все-таки рук не опускайте. Когда бессильна медицина, тогда помогает любовь, поверьте моему опыту. И можно совет?

Анна кивнула. Застывшая Эстер сидела с прямой спиной и смотрела в стену.

Профессор улыбнулся:

– Оставайтесь на пару дней в Базеле, милые дамы! Прогуляйтесь по магазинам, посидите в кафе. Как вы знаете, у нас лучший в мире шоколад. Пообедайте в ресторанчике у озера, там подают великолепную форель. Сделайте себе подарок. Поверьте, это придаст вам сил и улучшит настроение. И еще – прошу меня извинить…

– За что? – удивилась Анна.

– За то, что не смог вас обрадовать…

В Базеле они провели еще два дня, Анна торопилась к мужу.

Четко выполнили пожелания профессора – гуляли по улицам, пили кофе в маленьких кафе, ели шоколад и пирожные, пообедали в ресторанчике у озера.

Почти все время Эстер молчала. Пытаясь ее разговорить и хоть как-то оживить, Анна предлагала ей зайти в магазины.

– Ах, какая милая шляпка, а какие изящные полуботинки! – пыталась щебетать она, ни черта не понимая ни в шляпках, ни в обуви. Не глядя на витрины, Эстер проходила мимо. В поезде, уставившись в темное, почти черное окно, она даже не прилегла.

Анна с тревогой подумала, что по приезде надо обратиться к лечащему врачу. Видимо, у бедной свекрови от расстройства началось обострение. После поездки в Базель Эстер пролежала в больнице почти два месяца.

А жизнь текла своим чередом. Анна давно привыкла к ее размеренности: все четко, по расписанию. Умывание, завтрак, гимнастика, массаж. Прогулка, обед, дневной сон, книжка на ночь, колыбельная и пластинка классической музыки. Ей казалось, что Мальчику нравился Моцарт. Вернее, ей очень хотелось в это поверить.

Они давно привыкли к своей жизни. Привыкли обходиться без шумных молодежных компаний, вернее – отвыкли от них. Отвыкли ходить в гости, ездить в отпуск вдвоем. Не на детский грязевой курорт, а именно в отпуск, на море. Иногда отпускала мама, и они выбирались в кино. Но там было нервно и беспокойно – как дома, все ли в порядке? И на обратном пути они почти бежали. А так хотелось пройтись спокойным, размеренным, прогулочным шагом, в погожий день посидеть на скамейке, зайти в кафе, съесть мороженое. Как хотелось оказаться в шумной компании сверстников, среди молодежи, их громкого смеха, свежих анекдотов и новостей. Выпить вина, охмелеть и хотя бы на пару часов забыться. Забыть.

Но нет, ничего этого не было. Марек ходил на работу – какая-то передышка, общение с людьми, другая обстановка.

У Анны ничего этого не было. Спасали только книги – счастье, что она любила читать. На час или два, погружаясь в мир чужой жизни, она забывала о своей. И, конечно, цветы! Цветы тоже были спасением – пока Мальчик спал в кресле, она возилась с цветами: подрезала, окучивала, удобряла, рассаживала, пересаживала, и это давало ей силы.

После больницы Эстер вновь стала бывать у них в доме. Анне казалось, что свекровь не может смириться с тем, что ее обожаемый внук никогда не поправится, никогда не сможет ходить, самостоятельно есть, принимать душ. Не сможет понимать то, что написано в книгах, общаться с другими детьми, ходить в школу. И еще куча всяческих «никогда», которые ей не давали покоя.

Эстер продолжала искать медицинских светил, читать медицинские журналы, писать письма врачам. Анна понимала: все бесполезно. То, чего они сумели достичь, – вершина. И на этой вершине им предстояло одно – удержаться.

Сидя у кроватки Мальчика, свекровь застывала, словно спала с открытыми глазами.

В ней больше и больше проявлялись различные странности – на вопросы она отвечала не сразу, отрывисто и часто невпопад, ела меньше, чем обычно, не обращая внимания на то, что лежит у нее в тарелке. И главное – Эстер окончательно потеряла интерес к своей прежней светской жизни: оборвала связи с подругами, перестала ходить в театр и радоваться нарядам, могла неделями ходить в одном платье, чего раньше с ней никогда не было.

У Анны рвалось сердце.

– Мальчик – это все, что я люблю на этом свете, – однажды сказала свекровь.

Анна принялась ее горячо убеждать, что есть Марек, прекрасный, здоровый, красивый и умный сын, что есть она, Анна, любящая ее искренне и нежно.

Но Эстер сказала, грустно улыбнувшись:

– Вы оба в моей любви не нуждаетесь. А Мальчик… Ему она необходима, как ты этого не понимаешь?

С Мареком все было по-прежнему. Он был нежен с Анной, приходя с работы, бросался к сыну и, кажется, стал наконец жалеть свою мать.

Ночами они разговаривали. Как всегда – обо всем. Он рассказывал ей смешные истории про коллег, про дурака-начальника, про немолодую, кокетливую, мечтающую выйти замуж секретаршу, про своих товарищей – словом, про все.

Анна слушала и думала: «А ведь где-то есть жизнь, сплетни, разговоры, шутки, походы на обед и на кофе, споры о политике, о книгах и фильмах. Люди планируют покупки, отпуска, путешествия. Ходят в гости и в театры – в общем, живут. Живут все, кроме меня, даже Марек и его мать. Даже у них есть что-то личное». Но тут же стыдилась своих мыслей и ругала себя.

Она жалела себя, еще как жалела! В сотый, в тысячный раз задавая один и тот же вопрос: почему? Почему это случилось именно с ними? Ответа по-прежнему не было. Только вспоминались мамины слова:

– У всех свои беды. Ты думаешь, мне было легко, когда не стало отца? Две маленькие девочки и я без специальности. Как жить, что делать? Я ничего не понимала. Но ничего, справилась – глажку брала на дом, ходила на уборки, много чего было, вспоминать неохота. Спасибо одной доброй женщине – посоветовала окончить курсы бухгалтеров, никогда ее не забуду. Знаешь, сколько я выла в подушку – так было плохо! Одиночество, Анна. Ничего нет страшнее. А у тебя есть Марек! И это ой как много, Аннушка! А тогда всем было несладко – война. Столько вдов, столько сирот…

Анна кивала:

– Я знаю, мама. Но у тебя были две здоровые девочки! А это немного другое.

Мама разводила руками.

Да, Марек был Анне другом. Самым большим другом. Опорой и помощником. Отцом, старшим братом, любимым, мужем – он был всем. Только перестал быть любовником.

Тонкое женское устройство. Не женское – материнское.

Однажды сестрица спросила:

– Слушай, Анна. А ты спишь с мужем?

От неожиданности Анна растерялась.

– А тебя это очень волнует? – дрогнувшим голосом спросила она.

– Меня нет, – усмехнулась Амалия. – Это тебя, моя милая, должно волновать. Молодой и красивый муж у тебя, а не у меня!

– Все завидуешь, – вздохнула Анна. – Ну да, есть чему позавидовать…

– Да брось! – ответила сестра. – Завидую! Да, ты права – завидовать тебе было бы странно. Нет, Анна, я не завидую. Просто, прости, у него голодный глаз. Понимаю, тебе не до того и ты этого не замечаешь. А я-то вижу. Он и на меня смотрит, как голодная собака на кусок колбасы. Хотя у нас с ним отношения так себе, я знаю, что он меня не жалует. Это я так, по-родственному, предупреждаю, чтобы ты была осторожнее.

– По-родственному, – не сдержавшись, с сарказмом повторила Анна. – Ну да, ты же у нас красавица – самая сексапильная женщина Кракова! И самый аппетитный кусок колбасы!

Амалия пожала плечами:

– Ну смотри, дело твое. Просто все эти командировки, девицы… Сытый не устоит, а уж голодный…

Анна злилась на сестрицу, но понимала – права. И про командировки права, и про красивых девиц, которых вокруг было в избытке – польки всегда славились красотой. Только ей не повезло – красотой она не блистала. Да и никогда не считала, что это главное. Что делать, вот в чем вопрос… Изображать желание и страсть Анна не умела и считала это обманом. К тому же актрисой она была никудышной. Но над словами сестры призадумалась.

В конце концов, если у него и бывают случайные связи, она это поймет. Конечно, ей лучше не знать! Но если узнает, точно простит! Простит, потому что чувствует свою вину. А если связь окажется неслучайной? Если он влюбится? Марек порядочный, честный и ответственный человек. Но мужчинам часто сносит голову от хорошего секса, это факт известный, и никто от этого не застрахован. Ну, если случится, значит, Анна его поймет и отпустит. Да, точно отпустит, не будет удерживать.

Правда, после того разговора с Амалией она стала внимательнее – присматривалась, даже принюхивалась: не пахнет ли от него другой женщиной? Заглядывала в глаза, наблюдала. Была уверена, что что-то заметит.

Но нет, ничего этого не происходило: муж по-прежнему приходил вовремя, минута в минуту, из командировок торопился домой и всегда возвращался с букетом цветов и коробкой конфет. У двери сжимал Анну в объятиях, зарывался в ее волосы, громко вдыхая их запах, и шептал, что соскучился. Вряд ли он был хорошим актером… А уж лжецом точно не был.

Ну и вообще тему эту она скоро оставила, мудро решив, что будет как будет. Не до того ей, проблем столько… справиться бы.

* * *

На завтрак Марек опоздал. Явился хмурый, небритый, насупленный.

Анна вопросов не задавала. Наверняка что-то в семье, а значит, не ее дело. И пусть он всегда говорит, что они самые близкие люди, ближайшие родственники и Анна его лучший друг, без спросу на его территорию она не ступала. Все так, да, родственники, друзья, и все же там давно другая семья. И она, Анна, не имеет к ней отношения.

Завтрак прошел в молчании.

Выпив кофе, Марек откинулся на спинку стула.

– Шира вывихнула ногу. Сильно. – Он снова нахмурился. – Идиотка! Сколько раз я ей говорил, чтобы не надевала высокие каблуки, но нет же, какое! Сама как пожарная каланча, а тут еще каблук в десять сантиметров, чтобы на мужиков смотреть свысока, – хмыкнул он, – точно тебе говорю!

– Брось, – ответила Анна, – женщина на каблуках – это красиво. Ноги здорово удлиняет. Впрочем, твоей жене удлинять ноги не надо, – улыбнулась она, – у нее и так все в порядке.

– С ногами да, – буркнул он, – а вот с головой… Плачет от боли и тут же кричит: у меня важное собрание, мне надо было выглядеть!

– Она молодая женщина, – мягко сказала Анна, – и ее это волнует, ты должен ее понять. Ну бывает, не повезло. Наложат шину или еще что-нибудь, возьмет болеутоляющее, отлежится пару недель. Отдохнет! Поспит, почитает. А тут и нога пройдет!

– Две недели? – он вытаращил глаза. – Ты шутишь?

Анна еле сдержалась, чтобы не рассмеяться:

– Как минимум.

Марек покачал головой:

– Нет, невозможно. Две недели, господи! Да я чокнусь за две недели! – И тут же хитро подмигнул: – Не-а, не чокнусь. Придумал – уеду к Йосе в кибуц, давно собирался, а все никак! А вот и причина! – И, облегченно выдохнув, довольный своим прекрасным решением, разулыбался.

– А ухаживать за больной супругой? Подавать ей чай, бутерброд, яблоко? Ты не прав! Некрасиво. Ты должен быть рядом. А к Йосе еще съездишь, сколько там ехать? Сорок минут?

Марек махнул рукой и посмотрел в сторону.

– Что ты вообще знаешь, – проворчал он, – чтобы судить…

– А я и знать не хочу, – рассмеялась Анна. – Это твой прайд и твоя территория!

В общем, похоже, они немного поссорились. Анна ушла к бассейну, Марек, кажется, в номер.

«Не все так спокойно в Датском королевстве, – думала Анна. – Шира человек сложный, с сильным характером. Мареку непросто. Но это его выбор и его семья. В конце концов, они прожили много лет, родили и вырастили двоих детей, и коней на переправе не меняют. Так что терпи, мой дорогой, у всех своя ноша».

Встретились в обед. Марек был по-прежнему раздражен, хотя изо всех сил и пытался это скрыть. Осталось два дня! Да и ссориться с Анной? Их ссоры – вернее короткие разногласия – можно было пересчитать по пальцам. Обычно они спокойно, без криков спорили – Анна и скандал вещи несовместимые, – и все, тут же забывали. Или сделали вид, что забывали. В сердце уж точно не оставалось ни обид, ни претензий. Только сожаление, что он ее расстроил.

Анна никогда не напоминала о разногласиях, в ее лексиконе не было слов «я была права, я тебе говорила, я предупреждала». Ей были чужды эти обычные женские штучки – укорить, подцепить, задеть и напомнить. Ни разу она не напомнила о его не очень симпатичных поступках или высказываниях.

Анна великий миротворец и примиритель, Анна за мир во всем мире, а уж в семье… Это она, Анна, научила его жалеть и прощать его несчастную мать.

Более миролюбивого и мягкого человека он не встречал. Миролюбивого, терпеливого и незлопамятного.

По крайней мере он не встречал. Правда, опыт, если честно, был небольшим. Но твердо знал – таких, как Анна, нет, не бывает.

Почему так безжалостно распорядилась судьба? Почему эта чертова жизнь развела его с Анной? Почему уготовила им такие испытания? Ведь если бы все было нормально, как бы спокойно и счастливо они прожили свою жизнь – в любви и понимании, в полном единении душ. Или он сам во всем виноват? Да, скорее всего. Но ведь Анна тогда поддержала его, сказав, что он прав и она с ним согласна! Это она настояла! Если не она, он бы не уехал!

Анна сильная. А он – слабак, тряпка, легко согласился. Даже не смог сдержать выдох облегчения – как хорошо все сложилось! Но он и вправду не мог. Не мог оставаться. Не мог жить в этом доме, есть, спать. Видеть каждый день ее больные глаза, трясущиеся руки, растерянность.

Она все понимала и отпустила его.

Ее великодушие и благородство безразмерно. Как и ее самоотверженность, нравственное величие. Да, звучит выспренно, но это чистая правда. Чище человека не было в его жизни. Чище и тоньше.

А теперь он, болван, портит ей настроение, срывается, укоряет. Кретин и эгоист. Дуться на Анну – ничего глупее и отвратительнее и не придумаешь!

Пройдясь по парку и кое-как успокоившись, он пошел в город и купил огромный букет кремовых роз. Бордовые, красные и прочие она не любила. Только кремовые, кажется, они называются чайные. Пахли они восхитительно.

В номере он побрился, надел свежую тенниску, побрызгался одеколоном, взял букет и пошел в ресторан – подошло время обеда. На него оборачивались все: и официанты, и гости, провожая его удивленными взглядами.

– Я похож на человека, идущего делать предложение? – пошутил он, наклонившись к соседнему столику, за которым сидела пожилая и очевидно богатая арабская пара.

Те страшно смутились, и дама извинилась по-французски. Поклонившись, Марек ответил также по-французски, арабская дама зааплодировала. За другими столиками тоже раздались хлопки. Он глянул на Анну. Та была смущена и испугана.

– Это тебе! – галантно поклонившись, он преподнес ей букет.

Растерянная Анна оглянулась, словно ища поддержки. Кто-то снова захлопал в ладоши.

Она пробурчала:

– Вот уж не думала, что к старости ты станешь пижоном и полюбишь театральные эффекты.

Марек со вздохом развел руками.

Но в целом все получилось – настроение у Анны было прекрасным, ужин удался, и они выпили по бокалу белого вина – на горячее была рыба, а с кофе позволили себе по кусочку шоколадного торта.

– И все-таки вкуснее, чем пекла твоя мама, я ничего не ел ни во Франции, ни в Италии! Пироги пани Терезы! Со сливами, вишнями, яблоками, эклеры с шоколадным кремом и трубочки со сливочным! Это шедевры, Аннушка!

Анна вздохнула.

– Только жаль, что я не любила сладкое. А кулинаркой мама и вправду была непревзойденной.

После ужина они долго сидели в парке, не возвращаясь к сложным проблемам, болтали по пустякам.

Хватит печалей и жалоб, в конце концов, у них остался всего один день! А про свою прошлую жизнь они когда-то дали слово не вспоминать. Правда, не всегда получалось, но старались изо всех сил.

Они прошлись по парку, где потрясающе пахло свежескошенной и политой травой, кустовой розой, оплетающей ограду, жасмином и липой. С Карпатских гор тянуло прохладой, вечерней свежестью и сыростью леса. Вдоль дорожек горели фонари, а мальчики-амуры из серого гранита были, как всегда, улыбчивы и веселы.

– Расскажи мне что-нибудь еще, – попросил он, – про Краков, про нашу улицу, наш – прости, твой – дом! Про наших соседей, про твою дуру сестрицу! Про все, что мы когда-то любили. Знаешь, я так скучаю по всему этому.

– Когда-то? – растерянно повторила она. – Ну почему же? Я и сейчас все это люблю. Но что рассказывать, Марек? Я тебе все сто раз рассказала! Повторюсь – какие у меня новости? Да никаких. Старость, болячки, что интересного? Ты бы приехал! Ну и…

– Мне тяжело, Анна, – перебил ее он. – Всегда тяжело туда возвращаться. Да и дела… все уже стало непросто. – Он усмехнулся: – Сама говоришь, старость, болячки!

– Ну, это не про тебя, – улыбнулась она, поплевав через плечо. – Тьфу-тьфу, не дай бог!

Как водится, он проводил ее до номера и, привычно чмокнув в щеку, погладил по волосам.

– Завтра последний день, – сказал он, пристально глядя ей в глаза. – Как быстро все пролетело!

– Как все хорошее, – улыбнулась Анна, – но спасибо, что было, правда? И в конце концов, мы едем домой. Я в свою любимую избушку, ты – в свой прекрасный дом. У тебя еще несколько месяцев будет море, а у меня, надеюсь, теплое лето. Тебя ждет семья, а меня – покой и уединение, то, к чему я привыкла и так полюбила. Жизнь войдет в привычное русло, и это прекрасно. А на следующий год, – улыбнулась Анна, – дай бог, мы встретимся снова. Здесь или в другом месте – какая разница? Если ты, конечно, не передумаешь, – рассмеялась она. – Но я все же надеюсь.

– Анна, – хрипло сказал он. – Ну что за дурацкая жизнь? Почему мы опять расстаемся на год?

– Дурацкая? – искренне удивилась она. – Что ты, Марек! Она прекрасна, эта жизнь! Прекрасна и удивительна. О чем ты! А наши встречи? Разве это не чудо?

Словно видя впервые, он внимательно смотрел на нее:

– Нет, все-таки ты, Аннушка, удивительный человек. Это тебя прекрасней нет, моя дорогая! Щедрей и прекрасней!

Махнув рукой, Анна смущенно рассмеялась:

– О да, куда там, прекрасная! Старуха в морщинах с костылем – лучшее из того, что ты видел!

– Лучшее, – без доли иронии кивнул он. – Самое лучшее.

– Все, все, – смущенно забормотала она. – Хватит, ей-богу! Лично я – спать! А ты, – она хитро прищурилась, – ты еще можешь порассуждать о чем-то подобном, но уже без меня, извини!

Поцеловав ей руку, он развернулся и пошел к себе.

В номере Анна села в кресло. Сильно дрожали руки и ломило затылок, хорошо бы померить давление. Кажется, высоковато… Но сил не было. Скинув блузку и брюки, Анна легла на кровать.

На тумбочке в высокой прозрачной вазе, издавая тонкий и деликатный запах, стояли чайные розы. Анна осторожно погладила нежные распустившиеся бутоны. И вдруг ей остро захотелось домой. Домой, в тишину, в одиночество, в привычный и знакомый по минутам распорядок и ритм: позднее пробуждение – сколько лет она не могла себе это позволить, – завтрак с кофе и булочкой, легкая уборка и, наконец, сад. Ее любимый сад, который спасал ее, лечил, давал силы. Сад, без которого она не представляла своей жизни. Ее цветы, кустарники, деревья, которые она знала наперечет, как знают семью и самых близких, с которыми она разговаривала, здоровалась и прощалась и по которым скучала в отъезде. Да, сад, ее сад. Ну и дальше по расписанию – в среду поход в магазин, в четверг, если есть настроение, небольшая готовка дня на четыре. В субботу по плану был рынок – домашний сыр, деревенские яйца, творог, сметана. В воскресенье кофе с Амалией в любимом кафе. В середине месяца, пятнадцатого или шестнадцатого, поездка на кладбище. Редко с сестрой, чаще в одиночестве. К этому пункту надо было готовиться – морально и физически. В понедельник – пылесос и мытье полов, тяжеловато, но пока по силам. Вечерами – книги, радио, иногда телевизор. И тишина, полная тишина. И еще свобода. Как ни крути, а свобода – это, знаете, счастье…

Как хорошо, что добираться до дома недолго – три с лишним часа в очень комфортном автобусе, а там полчаса на такси, и она дома! Как хорошо, что в Европе все близко! И как хорошо, что она так любит свой дом! Спасибо Эстер.

Да, скорее бы домой.

Что говорить, даже такие путешествия для нее тяжеловаты, даже такие близкие и такие чудесные. Да все, если честно, стало непросто.

Впрочем, когда было просто? Да и кто нам это обещал?

Последний день решили провести спокойно – процедуры, бассейн, послеобеденный отдых, сбор чемоданов и максимум – максимум! – прогулка по парку и бокал легкого вина отметить прекрасный отпуск.

Сборы Анну не волновали: четыре пары брюк – юбок она давно не носила, – несколько блузок и две пары обуви собрать минут десять, не больше. Разумеется, мешочек с таблетками, кое-что из ухода за кожей. Хотя это, право, смешно – она не из тех, кто следит за новинками и покупает дорогие кремы. Лучше всего, по совету опытной сестрицы, кремы аптечные, натуральные, безо всяких отдушек и добавок. Анну не волновали вредные отдушки и добавки, ей просто было удобно покупать кремы в аптеке – аптека пана Чижика находилась напротив, две минуты ходьбы. Знакомы они были тысячу лет, с молодого возраста. Если ей нездоровилось, она звонила пану Чижику, и он, перебегая дорогу, с удовольствием приносил ей лекарства.

Кстати, когда старый друг овдовел, а случилось это лет десять назад, он пришел к Анне и заговорил о «совместном проживании, чтобы украсить и облегчить оставшиеся годы». Анна еле сдерживалась, чтобы не рассмеяться. Лысый и круглый как шар – казалось, он не идет, а катится, – вечно красный и потный пан Чижик! Вот это жених! Правда, потом стало стыдно: можно подумать, она большая красавица.

– А зачем? – осторожно осведомилась она. – Зачем нам с вами это нужно?

Утирая платком мокрое от волнения лицо, смущенный аптекарь удивленно и недоуменно захлопал глазами:

– Как же, пани Анна? А быт? А материальная составляющая? А помощь друг другу? Вдвоем всегда легче. И спокойнее, не так ли? Вам станет нехорошо – не дай бог, конечно! – я вызову «Скорую помощь». Мне – вызовете вы! Клянусь, я совсем не избалованный и не капризный, моя Зосенька, – всхлипнул он, вспомнив супругу, – готовила просто. Да и я ничего такого не требовал. Рубашки глажу сам, стиральной машиной и пылесосом пользоваться умею, в продуктах разбираюсь! Я не буду вам обузой, поверьте! Просто, – он громко вздохнул, – я совсем не переношу одиночества. Захожу в дом после работы, а там темнота. Это ужасно! И не с кем поговорить, совершенно не с кем! С сыном все коротко, он вечно занят. Друзья… Их почти не осталось. А поговорить хочется. Пожаловаться, поделиться. Человек должен общаться!

– Милый пан Чижик, – как можно мягче ответила Анна. – Это я стану вам обузой, уж поверьте. За все эти годы я так разленилась – сплю до полудня, в еде неприхотлива и почти не готовлю, целыми днями могу провозиться в саду, да и болтать – уж простите – отвыкла. По вечерам я читаю или слушаю музыку. В общем, жена из меня, – махнула рукой Анна, – так себе, честное слово. А собеседник тем более.

Казалось, пан Чижик вот-вот расплачется. И Анна поторопилась его утешить:

– Пан Чижик, – затараторила она, – вы замечательный человек и завидный жених. Обернитесь – вокруг море одиноких и тоскующих женщин! И каждая, уверяю вас – каждая! – будет счастлива составить вам пару. А меня вы простите. Я так привыкла к своему одиночеству, что не променяю его на самого лучшего мужа.

Пан Чижик все так же молча хлопал глазами. Вид у него был расстроенный.

– И я надеюсь, – вдохновенно продолжила Анна, – что вы на меня не в обиде и мы по-прежнему будем дружить.

– Что вы! – Он отчаянно замахал маленькими пухлыми ручками. – Конечно, будем, какие обиды, пани Анна? Просто… – Уголки губ опустились. – Просто я вас так хорошо знаю, вы порядочная и приличная женщина и вообще ответственный человек, а это я ценю больше всего! А искать, – он покачал головой. – Нет, дорогая. Не стану. Мало ли что? Мы с Зосенькой прожили чудесную жизнь. А тут еще нарвешься на какую-нибудь стервозу.

Нарвался. Бедный пан Чижик, все получилось как по сценарию! Как обхаживали его местные вдовушки и разведенки! Так нет, кривил рот: эта старая, эта страшная, у этой куча внуков и детей. В общем, выбрал он молодуху, немного за тридцать, работающую сиделкой у знакомой старой дамы. Узнав, что пан Чижик хочет жениться, девица изо всех сил стала его обхаживать. Еще бы – своя аптека, свой дом, машина. Ну и попался старый дурак. За год толстяк похудел на двадцать килограммов. Нет, ему это шло, да и для здоровья полезно. Постройнел «молодой», похорошел, надел джинсы, на этом дело и кончилось – женушка изменила ему с молодым и сделала ручкой.

Бракоразводный процесс длился долго. Соседи ходили на слушанья и божились, что сиделка преследовала только корыстные цели. Аптекарь нанял дорогого адвоката. Но все же молодая стерва отсудила машину и загородный дом, хорошо хоть не тронули городской дом и аптеку.

– Это ты во всем виновата, – смеялась Амалия. – Приняла бы предложение – ничего бы не случилось.

Анне смешно не было – она не Амалия, – и бедного Чижика было искренне жаль.

Господи, что за чушь лезет в голову! Да, чемодан она соберет за полчаса, это Марек пижон, обожает красивые вещи и умеет их носить, до сих пор ведь хорош, по сей день дамы смотрят вслед.

Лежали у бассейна и болтали. Настроение – Анна это чувствовала – у Марека было так себе, но он как мог это скрывал. И вправду, зачем Анне его семейные проблемы? Мужской эгоизм.

– Ты давно была у мамы? – наконец спросил он.

Анна ждала этого вопроса.

– Недавно, – ответила она. – Прибралась, положила свежие цветы. Мальчику – ромашки, а Эстер – белые лилии. Ты же знаешь, других она не признавала. Посижу, поговорю, и становится легче.

– На следующий год я обязательно выберусь, – не очень уверенно сказал он и добавил: – Да, обязательно. Давно я не был. Давно.

– Давно, – кивнула Анна. – Конечно, выберешься, – поддержала его она. – Я в этом уверена.

– Знаешь, – после долгого молчания проговорил Марек, – я ведь всегда скучаю по Кракову, сколько лет он мне снится. Старый город, наша улица, наши места. А приезжаю – и такая тоска. Вернее, печаль, так будет точнее. Но и тоска тоже, да… Сколько лет я там не живу, а не отпускает. Хотя говорят, родина там, где твой дом и твоя семья. Но ведь и там, в Кракове, мой дом, и ты тоже моя семья. Вот так и живу, сердце пополам. Всю жизнь, Аннушка, всю…

– Это нормально, – кивнула она. – Там детство, молодость. Молодые родители. Твой первый дом, друзья по школе, коллеги. Там было много хорошего.

– Там была ты, – глухо ответил он. – Ты и мы. Ладно, закончили! Пора на обед. – И он резко поднялся с шезлонга.

Вернувшись в номер, Анна в бессилии села на кровать.

Их совместное времяпрепровождение было прекрасным. Весь год она ждала этой встречи. Никого у нее ближе не было, ближе, чем он. Ближе, роднее, понятнее. Но при этом она понимала и ощущала, что эти встречи ее опустошают. Марек и их прошлая жизнь неразделимы. Их безмерное счастье и безмерное горе.

И всегда – всегда! – когда видит его, она вспоминает их прошлую жизнь. Хотя вряд ли она ее забыла – все это с ней навсегда, каждый день и каждую ночь. Да, у них был договор: на отдыхе об этом не говорить. Они и не говорили. Но это был театр, фарс. Находясь вместе, они не могли не думать об их общей жизни. Общем счастье и общей беде, которая была с ними, пока они живы, как ни крути, ни притворяйся и ни делай вид, что все в далеком прошлом.

И они знали, что это «далекое прошлое» их никогда не отпустит.

На ужине – конечно, с бокалом вина – он сообщил, что отвезет ее в Братиславу.

Анна замахала руками:

– Даже не стану об этом слушать! Приедет такси, мой автобус рано утром, твой – в ночи, и что? Тебе, немолодому человеку, болтаться туда-сюда, терять день? Нет и нет. Ты останешься здесь, поплаваешь в бассейне, отдохнешь днем, спокойно и вкусно поужинаешь и спокойно поедешь в аэропорт, сытый и отоспавшийся. Тебе и так предстоит «веселая» ночка. Марек, и думать не смей! Да и вообще, какой в этом смысл? Не люблю дурацкие поступки.

– Что-то вы раскомандовались, пани Ванькович! Разбушевались. И голос звучит о-го-го! Не ожидал от вас такой прыти! – рассмеялся он и со вздохом добавил: – Какой смысл, говоришь? Да простой, Аннушка. Побыть с тобой еще пару часов.

– Я, Марек, не люблю нелогичные поступки, – повторила она.

Кажется, он немного обиделся. Ну и ладно. В конце концов, это он раскомандовался. Пусть командует своей Широй и своими детьми.

– Ладно, – миролюбиво заключил он. – Понимаю, устала от моего общества. Старик-зануда не самый приятный партнер.

– Ты – старик? – искренне рассмеялась Анна. – Кокетничаете, пан! Это слово к тебе неприменимо. – И Анна подняла указательный палец. – Посмотри вокруг, все по-прежнему от тебя в восторге.

Он посмотрел на часы.

– Ладно, Аннушка. Осталось совсем мало времени. Может, пройдемся по парку? Вечер сегодня шикарный! – И он втянул носом свежайший горный воздух. – А завтра снова в жару. В зной. Правда, море. Это единственное, что примиряет с нашим климатом.

– Но зато у вас теплые зимы, – ответила Анна, – ни слякоти, ни снега, ни холодов!

– Ну да, – усмехнулся он, – как зарядят дожди, из дома не выйдешь. Ладно, все. Не скулю. А то вправду ворчащий и нудный старикашка.

Вечер был прохладным, и Анна быстро замерзла.

Захотелось в номер, в теплый душ и в теплую кровать. Проверить чемодан, полчаса почитать, написать эсэмэс Амелии и принять снотворное. В ночь перед отъездом без таблетки ей точно не уснуть: как-никак волнение. Дорога всегда волнение, а уж в ее возрасте… Да что говорить.

Дороги она всегда побаивалась, трусиха, заячья душа. Это Марек думает, что она великан. Какой там великан? Пожилая, одинокая, нездоровая и трусливая женщина. Вернее, старуха.

В семь утра он постучал в ее номер.

Анна сидела в полной готовности – свободные брюки, широкая майка, кроссовки. В дороге одежда должна быть удобной. На коленях сумочка с водой, лекарствами, расческой, леденцами, кошельком с деньгами и кредитные карты: одна – ее пенсионная, вторая – та, что сделал Марек и куда он ежемесячно отправлял ей довольно приличную сумму.

Сколько лет она с ним ругалась! Сколько билась! Как горячо и искренне убеждала его, что ей на все хватает. Обижалась, переставала отвечать на его звонки. Не помогало. Деньги поступали с завидной точностью. Потом силы кончились и Анна сдалась. Понимала, что бесполезно. Упрямый осел, не зря его так называла Эстер.

– Вот скажи, – говорила она, – что мне с ними делать? Тряпки мне не нужны, шкаф забит. Ем я скромно и мало, ты знаешь. Путешествовать одна боюсь, возраст не тот. Компаньонки у меня нет, Амалия не в счет, она не может уехать из-за мужа. Ну и что? Что мне с ними делать? Если только отдать на благотворительность?

– Делай что хочешь, – был ответ. – И вообще, отстань от меня с этими чертовыми деньгами. А мне куда их девать? Только не говори, что у меня дети! У этих детей есть все и даже больше! Я небедный человек, ты это знаешь. Только не знаешь, насколько небедный! В общем, так, Анна, считай, что я покупаю свое спокойствие. Такой вариант тебя устраивает?

Что оставалось делать? Только смириться.

– Готова? – улыбнулся он. – Ну что ты психуешь? Давай отменим машину, со мной тебе будет спокойнее?

Анна замотала головой:

– Нет и нет. И вообще, с чего ты взял, что я нервничаю?

– Ну да, – усмехнулся он, – ты, верно, позабыла, дорогая, что мы очень близко знакомы и что я вижу тебя насквозь. Ладно, упрямица. Выпьем кофе, и посажу тебя в машину.

Кофе выпили. От еды Анна решительно отказалась, но два сэндвича, которые Марек попросил официанта сделать в дорогу, ворча, засунула в сумку.

– А вода? – озабоченно спросил он. – У тебя есть вода?

Анна раскрыла сумку и показала ему бутылку.

Служащий взял ее чемодан, и, попрощавшись с заспанной девушкой на рецепции, они вышли на улицу. Такси стояло у входа, шофер тут же выскочил и принял чемодан, услужливо распахнул заднюю дверь – отель дорогой, публика отдыхает небедная, а значит, есть надежда на хорошие чаевые. Правда, с виду бабуля уж слишком скромная. Но это ничего не значит – миллионерши одеваются еще скромнее. В такси он давно, всякого повидал. И миллионерш в том числе.

– Ну, – сказал Марек, – будем прощаться?

Анна на минуту прижалась к нему и тут же отпрянула. Закинув голову, посмотрела ему в глаза:

– Береги себя, Марек! Это единственное, о чем я прошу!

– К тебе такая же просьба.

Потом взял ее под локоть и бережно усадил в машину. С шофером расплатился сам, не разочаровав его чаевыми. Тот едва не присвистнул и со счастливой улыбкой слишком рьяно рванул с места, но, тут же взяв себя в руки, выровнял ход, и машина плавно и величаво выехала с ухоженной территории пятизвездного отеля. Разноцветные флаги Евросоюза, России, Израиля и арабских стран мирно колыхались на ветру.

Марек стоял до тех пор, пока белое такси «Мерседес» не скрылось из вида.

Вмиг поникший и постаревший, красивый и видный пожилой мужчина по-стариковски зашаркал по выстеленным красной ковровой дорожкой ступеням. Он пошел в ресторан, но есть не хотелось: два двойных эспрессо, надкусанный круассан.

За окном начинался мелкий дождик. Анна всегда говорила, что дождь в дорогу – это прекрасно.

Марек в приметы не верил и тут же разнервничался. Скользкое шоссе, удлиненный тормозной путь. И почему в голову всегда лезут самые отвратные мысли? Почему он так устроен? Анна говорила, что это национальная особенность – повышенная тревожность. «Ваш народ пережил слишком много, немыслимо много, как ни один народ в мире. Ваша кровь навсегда отравлена беспокойством за своих родных. В ваших сердцах и памяти отпечатались такие страшные вещи, что вы не можете быть другими». Наверное, она права. Точно так было с детьми и женой – если нет связи или кто-то задерживается, у него в голове возникали самые страшные картины.

– Психопат, – говорила Шира. – Я тоже еврейка, но, когда наши дети отрываются на дискотеках, я сплю по ночам, а не торчу у окна.

– Сравнила, – возражал Марек. – Ты родилась здесь, у тебя всегда была родина. Да, история твоей и моей страны тоже невероятно трудна и кровава. И все-таки ты не сравнивай вас и нас, европейцев, переживших войну и Холокост, ты же знаешь историю моей матери и моих предков.

Он посмотрел на часы – прошло двадцать минут. Надо выдержать хотя бы еще пятнадцать, а уж потом позвонить. Шира права, он законченный психопат.

Дождь чуть покрапал, и на небо снова вывалилось огромное желтое солнце.

Анна смотрела в окно. Поля, лесочки, милые, ухоженные деревушки. Не пейзаж – услада для глаз! Ах, как хочется домой!

К своим милым и старым вещам, к пластинкам, чашке с дурацким розовым кальмаром, как хочется нарвать цветов и поставить их в любимую синюю вазу!

Хочется в свое кресло, немного потрепанное с боков, но удобнее его нет, на свою крошечную кухоньку, к своим чугункам и кастрюлькам. И еще хочется сварить холодник, настоящий холодник с огурцом, яйцом и сметаной, кисловато-сладкий, ярко-бордовый, к нему кусок ржаного хлеба с селедкой. И да, у нее припасена бутылка сладкой вишневки. Две рюмочки обязательно, за возвращение.

Как она скучает по своему шкафу с любимыми книгами и старыми журналами, по фотографиям на стенах, по картинкам, купленным у уличных художников, по фарфоровым фигуркам собак, которые она собирала когда-то.

В свой милый сад, в свое плетеное кресло! Флоксы уже отцветают, но их нежный, устойчивый запах будет держаться еще какое-то время. Не успеешь оглянуться, как придет время гладиолусов, астр и георгинов. Золотые шары почти закроют забор. Черноплодная рябина согнется под тяжестью веток, усыпанных ягодами. А яблоки? Прошлый год был слабенький, неурожайный. С одной стороны, это радовало – вечная мука с этими яблоками: пару корзин сестре, корзинку врачу, корзину пану Чижику, ну а дальше? Дальше приходилось придумывать: резать на дольки, сушить в духовке. Процесс долгий и муторный, на маленьком огне пять, а то и шесть часов! А ведь давно собиралась купить сушку для фруктов. Конечно, повидло – такое густое, хоть режь! Если есть настроение, можно испечь рогалики с повидлом, кстати, отличная штука – такое повидло вполне заменяет мармелад. А можно сделать и мармелад, и даже пастилу. Соседки варят, и получается превосходно. Но Анна не сластена, да и времени жалко. Сок, компот – тоже хлопотно. Да и кто все это съест и выпьет? Она точно нет. В общем, проблема. А яблоки у нее отменных сортов – айдорет, ее любимый лигол, декоста, чемпион. А какая вкусная груша конференц, лучший из сортов. А сливы, ренклод и венгерка? Любимое лакомство – джем из венгерки. А сочный и сладкий ренклод хорош на еду.

Анна представила свежую крку или рогалик, густо намазанные густющим сливовым джемом, и поняла, что проголодалась. Вспомнив про сэндвичи, заботливо положенные Мареком, она осторожно, словно воровка, приоткрыла сумочку и отщипнула кусок хлеба с ветчиной. Но от острого глаза шофера укрыться не удалось.

– Пани, – обратился он к ней, – хотите остановимся на заправке, и я куплю вам кофе?

Смущенная, Анна отказалась:

– Сойдет и так, большое спасибо! Кофе я выпью на автобусной станции, все равно надо как-то убить время, верно?

Он глянул на навигатор:

– Двадцать минут, пани! Двадцать минут, и мы будем на месте.

«Странно, что он не звонит, – подумала Анна. – Наверное, пошел в номер и уснул. Ну и слава богу». В первый раз он позвонил, когда она была в дороге, и еще пару раз когда уже была на автобусной станции в Братиславе. Анна злилась и отчитывала его, но он оставался непреклонен. Стоило об этом подумать, как раздалось пиликанье телефона.

– Все нормально, – монотонно отчитывалась она, – и даже отлично. Дождь? А, ну да, был. Минут десять, не больше. Сейчас ясно и сухо. Осталось совсем немного, минут пятнадцать. Послушай, занимайся своими делами! Кстати, как ты, позавтракал? Вот и иди отдыхать! Снова дождь? Замечательно! Слаще, чем в дождь, не спится! Иди в номер и ложись! А что с чемоданом? Еще не приступал? Как вы, мужчины, беспечны! Проверь все шкафы, не забудь про подарки и сейф! Все, все, отстала! Это тебе моя месть, – рассмеялась она. – Ну все, Марек, все. Нет, больше звонить не буду. Когда доберусь, напишу сообщение. Ну конечно, из Кракова, Марек! Три с половиной часа, ты о чем? Сесть, подремать, если получится, поглазеть в окно – и все, я дома! Конечно, домой на такси! С этим, слава богу, проблем нет. Да, да, все прекрасно! Голова? А почему она должна болеть? Нервничаю? Ничего я не нервничаю! Да, у меня все прекрасно, и настроение в том числе. Все, Марек, кажется, мы подъезжаем. Не волнуйся и не названивай, я тебя умоляю! Да, когда прилетишь, напиши. Сразу, слышишь? Ну все, пока. И еще раз большое спасибо! Все было чудесно!

Анне досталось место у окна, и она, задернув шторку, тут же задремала.

От дождя настроение совсем упало, и Марек окончательно расклеился.

Целый день торчать тут одному, практически до ночи. Он ненавидел одиночество. Это Анна привыкла к нему и даже получает удовольствие. А он нет – он от одиночества страдает. В номере он завалился в кровать. Скинул только кроссовки – черт с ним, с бельем, последний день.

Дождь то усиливался, то затихал. Он задремал, но вскоре проснулся. Разболелась голова, таблетки у него не было. «А надо бы, – подумал он. – Все кажусь себе молодым, а на деле… Как там Анна?» Он схватил телефон: уфф, слава богу, висело эсэмэс, что дорога была легкой, она дома и у нее все хорошо. Анна в Кракове, можно расслабиться. В городе, по которому он так скучал и в который боялся возвращаться.

* * *

Марек лежал и вспоминал картины из прошлого. Детство, мать, отец, большая и красивая квартира доктора Ваньковича.

Отец всегда безупречен: стрижка волосок к волоску, хороший одеколон, идеальные ногти, дорогой костюм и дорогие туфли – денди. Отец всегда выдержан и спокоен, никогда не повышает голоса, но почему-то маленький Марек его побаивается. Он какой-то чужой. И еще он вечно занят.

Мама… Красивая, тонкая, хрупкая. Узкие кисти рук, огромные черные глаза, тонкий нос с изящной горбинкой. Мама красавица. И большая модница. Какие у нее платья, какая обувь! Мама – сама элегантность. У нее всего в избытке: нарядов, духов, украшений. У нее есть прислуга. Мама – фея! Представить ее с веником в руках? Смешно. Мама – это ванна с душистой пеной, запах гиацинтов из ее комнаты, пушистые и легкие меха, в которые она кутает свои острые плечи. Мама – это театр, концерты классической музыки, кофе с пирожными, запах духов. Мама – это строгость, даже суровость и полное отсутствие ласки. Никаких поцелуев, никаких объятий. Мама сдержанна и строга, в этом они так похожи с отцом. Марека никто не целует, ни папа, ни мама. И еще маму почему-то все время жалко. Она красивая, богатая, но все равно какая-то несчастная – не может забыть того, что случилось с ее семьей. Мама не спит по ночам и часто болеет. Мамы часто нет в доме – мама то на курорте, то в клинике. Мама нездорова, это видно по ее глазам, печальным, тревожным, беспокойным, с навсегда застывшей тоской. Красивый сын, успешный муж, большая квартира, много денег – чего ей не хватает для счастья?

Она почти не обращает на сына внимания. В зоосад он идет с няней, а все дети с мамами и папами. По улицам тоже гуляет с няней. Няня хорошая, добрая, но ему хочется с мамой.

У них почти не бывает гостей – тогда для чего в столовой такой огромный стол?

У мамы есть несколько подружек, но эти дамы ему не нравятся – они вечно приподнимают холеными пальцами его подбородок и небрежно похлопывают по щекам.

Вечерами, после семейного ужина, проходящего в звенящей тишине, все расходятся по своим комнатам. Марек тоже плетется в свою. Там есть все – кровать, письменный стол, книжный шкаф и куча игрушек. Там пахнет мастикой от недавно натертого пола, и он ненавидит этот запах. В его комнате одиноко и грустно. Но друзей звать не разрешают – будет шумно, а у мамы часто болит голова.

Хорошо, что его отпускают к друзьям, Милошу или Йосе. И там, и там весело, шумно и светло. А у Ваньковичей же всегда горят только торшеры или настольные лампы, верхний свет мама не переносит, отец раздражается и говорит, что они как в кротовьей норе.

У Милоша веселая и добрая мама, она печет печенье с корицей и зовет их пить чай. Мама Йосика много работает, приходит усталая, но всегда приносит мороженое. И никто, никто не говорит им «потише» и не делает замечаний.

Лет в двенадцать он начинает кое-что понимать. После пережитого у мамы нервное расстройство и меланхолия, хандра и нарушение сна, маме снятся кошмары. От этого пережитого все проблемы.

У папы много работы и есть женщины. Это он узнает, приложив ухо к двери, где родители выясняют отношения. В смысле – ссорятся.

Мама говорит папе, что все знает про его «штучки», а папа отвечает, что имеет на это право.

– С такой жизнью, какую ты мне устроила, – шепотом кричит отец, – я имею право на все! И да, – охрипшим голосом говорит он, – умерь свои расходы и потребности! Второе кольцо за месяц, не многовато?

– Забери его, – спокойно и равнодушно отвечает мама, – оба забери. Мне они не нужны. Забери и сдай в магазин. И наконец спи спокойно! – И она смеется страшноватым и хриплым смехом. – Мне они не нужны, – повторяет она, – так, развлекаюсь. На пару часов хватает.

Так мама шутит. А вообще в их доме никто не смеется.

Однажды в кино он встречает отца и прячется за колонной. С отцом женщина. Наверное, именно про эти «штучки» говорила мама. Женщина молода и красива. Пожалуй, только сильно накрашена и полновата. Громко хрустя фольгой, пани ест шоколад и заливисто хохочет. На ее белых и пухлых руках много блестящих и крупных колец. Она вульгарна – он вспоминает это слово и наконец понимает, что это такое.

Отец сдержанно улыбается, что-то смахивая с ее жакета. Потом он берет ее под пухлый локоть, и они идут в зал.

Марек выскакивает на улицу – слава богу, отец его не заметил.

Он долго бродит по окрестностям, домой идти неохота. Вообще ничего неохота. На сердце такая тоска. Выходит, их семья – красивая оболочка для окружающих. А на деле никакой семьи нет. У отца любовница, у мамы… возможно, тоже есть какой-нибудь кавалер. Самое противное, что они живут во лжи. И никто друг друга не любит. Его не любят уж точно, а он… он, пожалуй, тоже. Нет, маму он жалеет. А отца… За что его жалеть? Раньше он его уважал. А сейчас, кажется, нет. Да, точно нет. Он стал ему противен.

Вокруг него одна ложь. Дешевый театр. Вечно страдающая мать и гулящий отец. Зачем они вместе, почему не разъедутся? А кстати, с кем бы он, Марек, остался? С отцом или с мамой?

Вопрос… И ответ – да ни с кем! С огромным удовольствием он бы остался один! Он им не нужен, да и сам в них не нуждается.

Потом Марек научится не обращать на родителей внимания и жить своей жизнью. Кончилась школа, начался институт.

Студенческая компания, споры и разговоры до самого утра, от выпитого и выкуренного раскалывалась голова.

Но там была жизнь. Жизнь, а не темный и мрачный склеп. Он ожил: приятели, походы, баскетбол, карты.

Он почти не думал о родителях. Мама все чаще лежала в больницах, отец пропадал по неделям. Марек знал, что он у любовниц. Ну и отлично. Его ни о чем не расспрашивали, его жизнь их не интересовала. Они были слишком увлечены своей. Карманных денег ему хватало, отец не жалел, откупался.

А потом появилась Анна. И только тогда началась настоящая жизнь.

Он влюбился в нее в ту же минуту, как только увидел ее кудрявые рыжеватые волосы, подсвеченные солнцем и от того золотистые, ее серо-зеленые глаза, удивленные, распахнутые, наивные. Тоненькую подростковую фигуру, при этом невероятно женственную и хрупкую. Вся она была сама женственность, изящество, плавность.

А как она говорила! Он замер и слушал не отрываясь. Хрустальный и чистый голос, немного растянутые гласные. И смех. Колокольчик.

Она излучала такое спокойствие и такую силу, что ему хотелось взять ее за руку и повести. Куда? Куда угодно, хоть на край света! Куда она скажет. Или пусть молчит, сама судьба их поведет куда следует, укажет дорогу. А он будет крепко держать ее тонкие пальцы и смотреть на нее. Профиль, фас – все равно. Ему нравится все: и ее редкие веснушки на чуть вздернутом маленьком носу, и ее четкие скулы, красные от волнения. И ее рот, небольшой, четко вырезанный, похожий на спелую землянику.

И еще – она отличалась от всех, была другой, необыкновенной, загадочной и в то же время очень понятной. Юной и взрослой. Смешливой и одновременно печальной.

Первое впечатление его не подвело – каким мудрецом он оказался! В дальнейшем все подтвердилось, сошлось. Анна действительно была необыкновенной. Таких больше не было.

Она была неопытной, он был ее первым мужчиной, но она чувствовала его каждой клеточкой своего тела, и это было куда важнее, чем опыт и искушенность.

Она не умела врать, кокетничать, притворяться. Она была естественной, как река, как ветер, как солнце.

Она умела быть счастливой. Она была сильной. Невероятно сильной, несгибаемой, как стальная пластина.

Она была находчивой и находила выход из любой ситуации.

Она не знала, что такое лесть и ложь.

Она жалела людей и многое им прощала.

Она была великодушной. Терпеливой. Старалась всех оправдать.

Но если человек предавал, она отрезала его от себя навсегда, не желая вникать в подробности. Предательства она не прощала.

Она умела восхищаться мелочами, могла заплакать, услышав ночного соловья.

А если приходила беда – она не плакала, она решала проблему.

Она была скрытной и откровенной.

Она была верной. Верной тем, кого любила и кто в ней нуждался.

На нее можно было положиться.

Словом, она была… просто таких больше не было, вот и все.

Как же ему повезло!

Марек был уверен, они никогда не расстанутся. Никогда. Он любил ее так, что ему становилось страшно. Страшно, что с ней что-то случится, что она заболеет или разлюбит его.

Нет, он ее не отпустит! Ни за что не отпустит. А если она увлечется – кто может это исключить? – он все ей простит. Все простит и забудет. Потому что жизни без нее у него просто не будет.

Но жизнь распорядилась по-другому.

* * *

Такси остановилось у дома – уфф, слава богу! Анна открыла калитку. От усталости дрожали руки. От усталости или от старости?

Сад дыхнул ей в лицо свежестью и знакомыми запахами.

Она медленно шла по дорожке к дому, и ее сердце наполнялось радостью и покоем. Наконец-то! Наконец-то она здесь, у себя, на своей территории. Она шла и здоровалась с садом. Шаткие ступеньки привычно скрипнули. Анна открыла дверь в дом и, войдя, присела на табуретку в прихожей. Огляделась. Все на своих местах – старый дождевик на вешалке, замызганная столетняя куртка для работ в саду, куртка новая, почти новая, ей лет пять. Зонтик в медной подставке, резиновые сапоги, кроссовки, осенние туфли и летние босоножки. На тумбочке под зеркалом цветной шелковый платочек известной фирмы – наверняка дорогой, подарок Марека.

Все, дух перевела, можно идти дальше.

Гостиная с любимым креслом и старым диваном, любимый торшер, журнальный стол, покрытый маминой скатертью, на столе серебряная резная плошка с орехами. Цела, значит, мыши, незваные гости, не приходили – их смелая Анна боялась до дрожи. Телевизор, современный, дорогущий – тоже, естественно, купил Марек. Она бы вполне обошлась старым. Ящик с пластинками, проигрыватель. Коврик с восточным орнаментом. Буфет с посудой, синяя ваза Томашевичей, в ней всегда стояли цветы.

Из гостиной вход в кухоньку. Анна открыла холодильник – пустота, но кое-что есть. Банка рыбных консервов, сыр в вакууме, масло в морозильнике. Сливовый джем, молоко долгого хранения. Значит, будет роскошный обед – сыр, кофе, печенье с джемом. Что еще надо? Сухие крекеры есть постоянно, потому что не всегда самочувствие позволяет сходить в пекарню.

После обеда она приляжет и, дай бог, уснет.

Чемодан оставим до вечера, ничего с ним не случится, и, если останутся силы, доползет до магазина за свеклой, сметаной, селедкой и яйцами для завтрашнего холодника. И, конечно же, за свежим хлебом, за любимыми булочками с кунжутом и маком.

О господи, Марек! Как она могла забыть? Совсем голова не работает. Он ответил сразу – ждал.

– Все нормально? Ну слава богу. Жива? Очень устала? Нормально? – повторял он. – Ну да, у тебя всегда все нормально! Ну да, ха-ха, спрашиваю только из вежливости! Конечно, собрался! Мне кажется, ты меня держишь за дурака. Нет, не обиделся, но обидно. Шучу. Выеду в десять, все рассчитал. Да, с запасом, конечно, с запасом! И поужинать тоже успею. И подремать. Машину сдам в аэропорту. Дома все ок, все на местах. Эстер ноет, Илан неразговорчив, Шира постанывает и корчит из себя героиню. Сейф проверю, не беспокойся. Скажи честно: признаки старичка Алоиса у меня налицо? Погода? Да так себе. Два раза шел дождь. Я знаю, что ты любишь дождь. У вас сухо? А в доме? В доме все нормально? Амалия позвонила? Нет? Не удивлен. Все, отпускаю, не злись. Да, да, конечно, ложись отдыхать! Из аэропорта напишу. И как прилечу, тоже! Все, Аннушка, все. Я рад, что ты дома. И не поверишь, я уже скучаю! Почему глупости? Ну все, все. Ложись.

Сестрица не позвонила. Впрочем, забот у нее полон рот. Забот и хлопот. И, вздохнув, Анна сама набрала ее номер.

Та разговаривала коротко, отрывисто, в голосе слышалась тревога:

– Времени нет, жду врача. Дела? Как обычно, ничего нового и ничего хорошего. Завтра зайдешь? Ну хорошо, до завтра.

Ни одного вопроса, как Анна. Как отдохнула, как добралась, как себя чувствует. Амалия верна себе. Правда, и ей не позавидуешь.

Анна забралась под одеяло и закрыла глаза.

Сегодня день лени. А завтра уже распорядок, завтра жизнь потечет по привычному графику и, дай бог, войдет в свою колею.

* * *

Анна уставала. Так уставала, что плакала от усталости. Не от того, что ей выпало, нет. Не о своей горькой судьбе. По этому поводу она давно не плакала. Не потому, что смирилась – смириться с этим было нельзя, – потому, что приняла, просто приняла, и все, и нечего рассуждать. Плакала от физической усталости. Руки, спина – все болело, как у столетней старухи. К вечеру руки висели плетьми, а спина страшно ныла.

Плакала на кухне, одна, до прихода мужа с работы. А потом умывалась холодной водой, шлепала себя по щекам, расчесывала волосы и, услышав его шаги, надевала на лицо привычную улыбку.

Докладывала:

– День прошел хорошо, Мальчик ел, долго гуляли в саду. Долго спал – еще бы, надышался! Потом читали, слушали музыку, каши поел немного, но зато съел тертое яблоко! На ужин судак и пюре, мой руки и быстро за стол!

Она разогревала ужин и кричала из кухни:

– Кто, мама? Да, заходила! Поговорила с Мальчиком, выпила кофе. Торопилась, у нее врач, кажется, гинеколог. У моих все хорошо! Ну где ты застрял? Боже, какая же ты черепаха!

Пока он ел, она тараторила, чтобы он ничего не заметил. А впереди еще был вечер, еще пару часов надо было продержаться, не клевать носом и не зевать во весь рот, чтобы он не понял, как ей тяжело и как она устает.

Ему тоже тяжело, он много работает. Рано уходит, поздно приходит. Разъезжает по командировкам. Она видела – устает, хотя иногда и завидовала – его целый день нет дома, а у нее каждый день как под копирку. Все одно и то же. Каждый божий день все одинаково, и ничего в ее жизни не происходит. Ничего. Странно, правда? Странная жизнь ей досталась.

Нет, она не жалуется, нет! Она констатирует. Удивляется. И в который раз задает вопрос «почему?».

Потому, что они были слишком счастливы? Неприлично, вызывающе счастливы, беззастенчиво и откровенно? И им казалось, что это нормально, это в порядке вещей. А что тут такого? Но кто-то там, наверху, решил, что это слишком. Все не так! Нет никаких белых и черных полос! И чаша страданий у всех тоже разная. Но тут же вспоминала Эстер. Сколько ей, девочке, пришлось пережить? А это куда страшнее. Или – нет? Ничего нет страшнее, чем родить больного, беспомощного и безнадежного ребенка?

Мама старела и слабела, и помощи от нее почти не было. Амалия продолжала крутить романы и мечтать о замужестве. Свекор был занят своей работой и женщинами. Пожалуй, Эстер единственная, кто был рядом с Анной, кроме мужа.

Она по-прежнему обожала внука, приезжала, чтобы побыть с ним, сюсюкалась, что было ей вовсе не свойственно, целовала его руки, гладила лицо и волосы и без конца повторяла, что он прекрасен.

Анна понимала, что свекровь нездорова. Ее экзальтация по поводу Мальчика не очень нормальна. Но была искренне рада – впервые у Эстер появились любимый человек и смысл жизни. Она по-прежнему часто лежала в больницах и выходила оттуда вялой, безжизненной, апатичной. Единственное, что ее возвращало к жизни, был Мальчик – при виде него у Эстер загорались глаза.

Она покупала ему самые дорогие вещи и игрушки, но скорее делала это для себя, чем для него, он по-прежнему ни на что не реагировал.

Анна не смотрела на себя в зеркало: ни желания, ни времени, ни сил на это у нее не было. Но однажды застыла перед ним, замерла. Матка боска! Голова полна седых волос, под глазами набухли темные тяжелые мешки, а у губ образовались глубокие складки, как у женщин после пятидесяти.

Сердце упало: «Боже, как я постарела! Ничего не осталось от той, прежней Анны. Совсем ничего. А глаза? В них навеки застыла печаль».

А ведь ей нет и сорока…

«Ну и черт с ним, – решила она, – никогда не была красавицей, значит, не от чего отвыкать».

Это случилось в красивый, теплый, солнечный и разноцветный октябрьский день.

С Мальчиком было что-то не то. Анна дотронулась до его лба – он горел как в огне.

Анна звала его, пыталась напоить водой, осторожно теребила и гладила, но он тихо постанывал и глаз не открывал.

Она позвонила Эстер, та тут же примчалась, перепуганная, трясущаяся, бледная. Вызвали врача, он пришел неожиданно быстро и стал настаивать на больнице – скорее всего, воспаление легких, дома не справиться, капельницы, наблюдение – а вдруг что-то пойдет не так? Тяжелый ребенок, огромные риски.

Анна отказывалась:

– Мальчик боится больниц! Там ему станет еще хуже, нет, ни за что! Я сама буду делать уколы, выпишите, и я справлюсь, поверьте! Я и не с такими ситуациями справлялась! Только не больница, умоляю!

Врач молча выписал жаропонижающее.

К вечеру стало понятно, что без больницы не обойтись.

Карета «Скорой» приехала через сорок минут, а через полтора часа Анна и Марек сидели в коридоре возле палаты Мальчика.

Марек дремал у нее на плече, а у нее – сна ни капли, ни грамма. Только страх, страх и страх.

К ночи отделение затихло, погрузилось в сон. Голубоватый приглушенный свет давал ощущение ирреальности происходящего. Оглядываясь, Анна зашла в палату к сыну. Он спал. Лоб стал прохладным. Он не стонал, спал спокойно и тихо.

Она наклонилась к его груди – дыхание хриплое, булькающее, но это нормально, так, наверное, и должно быть.

«Все будет хорошо, – как заведенная повторяла она про себя. – Все уже почти хорошо! Мальчик спокойно спит, ему лучше! А завтра станет еще лучше – антибиотики сделают свое дело и он поправится. И через неделю, ну пусть через две, мы будем дома. И снова все пойдет своим чередом, и будет сад, и книжки, и музыка, и тертое яблоко – кажется, оно ему нравится. Мальчик будет спать в своей комнате, а я – кормить мужа ужином, все будет как прежде».

Какой замечательной и счастливой была их прежняя жизнь.

Анна не заметила, как задремала прямо на стуле, положив голову на край больничной кровати, от которой шел запах дешевого мыла, резиновой клеенки и кисловатый металла, но эти запахи казались ей замечательными – рядом спокойно спал ее сын.

Она проснулась в семь утра, когда отделение ожило, захлопотало, по длинному коридору сновали сестрички, торопились врачи, хлопали двери, что-то позвякивало – металл или стекло, Анна не поняла.

Она тряхнула головой, пытаясь прийти в себя, и посмотрела на сына. Он лежал спокойно и недвижимо, а его прозрачные голубые глаза были открыты. Мальчик смотрел в потолок. На его лице было написано полное спокойствие и даже… Господи! На его лице впервые было что-то написано. Впервые его застывший взгляд ей показался осмысленным.

Анна дотронулась до его лба и все поняла.

Она не помнила ни своего дикого крика и глубокого обморока, ни Марека, ворвавшегося в палату и кричащего страшным, животным рыком.

Она не помнила, что разбила голову, разбила сильно, кафельный пол был в крови, и руки мужа были в крови. Не помнила, как начались суета, крики и охи, как в палату врывались врачи и медсестры, как кто-то положил ее на каталку и повез в перевязочную, а кто-то пытался сделать укол Мареку, но он кричал, вырывался и выл по-собачьи.

Его вой был страшен, перепуганные врачи выскакивали из палаты, а молоденькая докторица, расплакавшись, заткнула пальцами уши.

Казалось, все отделение встало с ног на голову.

В коридоре толпились перепуганные, ничего не понимающие больные.

Только Мальчик оставался на своем месте и так же спокойно и безмятежно смотрел в потолок.

Наконец кто-то сообразил и закрыл ему глаза.

Все остальное она помнила плохо: медсестру, которую нанял Марек, уколы, после которых Анна впадала в беспамятство.

Наверное, это ее и спасло.

Похороны, скомканные, короткие, словно всем хотелось поскорее с этим покончить.

Поминки, на которых были только свои: мама, сестра, Эстер и совсем коротко свекор.

Марек с неживым, застывшим взглядом.

Запах сердечных капель, пропитавших весь дом, и еще непонимание, что это всё, всё… Всё.

Она спала почти круглые сутки. Просыпалась накоротко, Марек заставлял ее съесть кусок хлеба и выпить чаю.

Анна не возражала, ей было все равно. Жевала машинально, думая об одном – скорее к себе, скорее лечь и закрыть глаза, провалиться и ни о чем не думать.

Краем уха слышала, что Эстер плохо и она снова попала в больницу.

Приходила мама, в доме начинало пахнуть супом, мама распахивала окна, чтобы впустить свежий воздух, но Анне становилось холодно, и, закутавшись в одеяло, она молила об одном: чтобы к ней в комнату никто не заходил. Никто. Ни мама, ни муж, ни свекровь.

А больше никого не было.

Потом она поняла, что ей снизили дозу успокоительных и спать она стала меньше. Пыталась ходить по дому, по стенке, шатало ужасно.

Слышала яростный шепот мамы – та выговаривала Мареку, что дочь залечили и виноват в этом он, что надо все прекращать и возвращать Анну к нормальной жизни.

– Теперь, дай бог, поживете! – говорила мама. – Отдохнете, придете в себя, и все будет как у людей! Бедная Аннушка, как ей досталось! Как она выдержала это, не понимаю!

«О чем она говорит? – думала Анна. – «Поживете, отдохнете, как у людей»?»

Мама… мама жалеет дочь, это нормально. Мама желает дочери нормальной жизни. Как у людей. Мама считала – впрочем, как и все остальные, – что Мальчик обуза, тяжелая ноша и испытание. Мама… Ее надо простить за эти слова. Просто простить и забыть.

Не ее вина, что Мальчика она так и не полюбила. Его было сложно любить, это смогла только Эстер. Эстер, которую все считали немного чокнутой, и пани Тереза в первую очередь. Мама не поняла одного: каким бы он ни был, это ее сын, ее ребенок. И то, каким он был – был, господи! – никак не уменьшает боль от потери.

Да, мыслей своих пани Тереза стеснялась, но поделать ничего не могла – за что ее дочери такое наказание? Ее Анна почти святая. И, если честно, когда родился внук, Терезина вера в Господа пошатнулась: ее Анна не заслуживала такой участи. Вот соседка напротив: пьет через день, а трое детей, и все здоровы! Где справедливость?

Но вот пришло избавление. Да, да, именно так – ее дочь еще молода и, даст бог, родит здорового ребенка. Конечно, не прямо сейчас, через год или два, время-то поджимает. Но рожают и в сорок. Правда, она слышала, что это тоже чревато, ребенок может родиться неполноценным. Но два раза в одну воронку? Нет, вряд ли.

А вообще-то – это ее мнение – не надо больше рожать! Да мало ли что? Большие риски. Для здоровья дочери в первую очередь. Анна так ослабела за эти годы. Нет, глупость – рожать. Пусть поживут для себя. Это самое правильное. Они заслужили.

Со временем Анна пойдет на работу – куда угодно, лишь бы быть на людях, в их доме появятся люди, у Марека много друзей. Живут они складно, зять оказался достойным мужчиной, кто бы еще смог выдержать такое? А он не ушел и Анну с ребенком не бросил. А ведь такой красавец, и, если уж честно, она не ожидала от него такого благородства. Анну он любит, это видно. Как он смотрит на нее, с каким сочувствием и нежностью!

Ох, грех говорить, но кто ее, мать, осудит? Дети избавились. Освободились. И Мальчик избавился. Хоть и не понимал ничего, а тоже страдал, немощь – большое страдание.

Мальчик теперь на небесах, бедное дитя, за что ему? Какая несправедливость, когда страдают невинные дети! Но, дай бог, все успокоится и начнется новая жизнь. Она, пани Тереза Малиновски, молится об этом ежедневно, и дома, и в воскресенье на службе в костеле.

И еще просит у Господа прощения за то, что засомневалась в его справедливости. Он забрал бедного Мальчика, пожалел ее дочь, значит, справедливость все-таки есть. «Прости меня, Господи, за эти мысли!»

Через два месяца, когда Анна немного окрепла, ей захотелось выйти в сад. Сад всегда был ее радостью, успокоением и спасением.

За окном стоял декабрь, все готовились к Рождеству – соседи развешивали гирлянды цветных лампочек, которые зажигались с наступлением темноты. На дверях и калитках висели рождественские гирлянды – искусственные листья, ветки, красные цветы, яркие бусины и ленты.

Анна всегда любила Рождество. Запах красного борща с ушками, тушеной капусты с грибами, жареного карпа, макового рулета. Запах елки и мандаринов.

Она накинула куртку, влезла в старые сапоги и осторожно открыла входную дверь.

На земле, укрытой упавшими бурыми листьями, на съежившихся кустах с остатками не склеванных птицами ягод, на голых и черных ветках, на траве и дорожке лежал снег. Его было совсем немного, не более сантиметра, но он освещал хмурый и темный осенний сад, обновляя, преображая и оживляя его.

Держась за перила, Анна сошла со ступенек. От свежего воздуха закружилась голова. Она медленно прошлась по дорожке, собрала пальцами горсточку снега и поднесла его к лицу. Осторожно лизнула – он показался ей сладковатым, – а потом потерла им щеки.

На улице пару раз просигналила машина, раздался чей-то громкий и радостный смех.

Распахнулась дверь пекарни напротив, выпустив не только покупателей, но и запах ванили и корицы.

Вздрогнув от неожиданности, Анна впервые почувствовала, что где-то есть жизнь.

«Как это странно, – подумалось ей. – Странно и… прекрасно!»

Она подошла к забору и, приподнявшись на цыпочках, выглянула на улицу.

Народ торопился домой. Высокий, сутулый мужчина тащил на плече перевязанную елку. Прошла женщина, волоча за собой санки с орущим ребенком. Шатаясь, громко икая и поминутно теряя пушистую шапку, шел пьяный старик.

«Потеряет, – с тревогой подумала Анна, – заснет где-то на улице и точно замерзнет». Она разглядывала жизнь с таким интересом и волнением, словно видела все впервые. «Что за бред, – удивилась она. – Меня волнует чужой пьяный старик? О чем я? Я, похоронившая сына… Наверное, я сошла с ума».

Но в дом не хотелось, хотелось дышать, дышать, вдыхать все эти запахи и осознавать, понимать, чувствовать, что ты жива.

Вскоре приехал с работы Марек и испугался, увидев ее сидящую на крыльце – замерзшую, дрожащую, но порозовевшую, живую.

Он взял ее на руки и внес в дом, раздел, уложил на диван, укутал в толстое одеяло, принес горячего чаю.

– Все хорошо, – повторяла она, – все хорошо, слышишь! Ну что ты, ей-богу? Там, на улице, так хорошо! Так красиво, что хотелось заплакать!

Но заплакал он. Он целовал ее руки, а она гладила его по лицу и улыбалась:

– Марек, ну что ты? Да не заболею я, не волнуйся! Нет, не промерзла до костей, не придумывай! Я правда в порядке. Только не обижайся, если я усну, – зевнула она, – так хочется спать… Это я надышалась, ага… – бормотала она, – только, пожалуйста, не обижайся…

Не выпуская ее руки, он сидел рядом с ней и смотрел на ее спокойное, умиротворенное лицо. Живое лицо. Впервые живое за все эти месяцы. Да нет, пожалуй, за годы.

С того дня Анна поднялась и принялась за обычные хлопоты – веник, тряпки, пол и мебель. Уставала мгновенно, но, передохнув, продолжала борьбу с собой, кто кого одолеет.

Готовила ужин: салат, запеченная картошка. Счастье, что Марек неприхотлив. Попыталась гладить, но рука уставала от тяжести утюга.

В один из выходных, страшно смущаясь и запинаясь, он предложил ей пойти в кино: отличная комедия с Бельмондо, все очень хвалят.

– Пойдем, – вздохнула Анна и тихо добавила: – Попробуем посмеяться.

После фильма зашли в кафе и взяли кофе с пирожными.

Анна оглядывалась по сторонам, робела, смущалась, словно впервые приехала в большой город, где все непонятно и незнакомо и от того страшновато. «Не слишком ли рано и рьяно я пытаюсь начать новую жизнь?» – мелькнуло у нее в голове.

Марек. Ради него она должна, обязана. Ради его спокойствия, настроения. Да просто ради него! Она справится, она сильная. Нет, в людное кафе, пожалуй что, рановато. Вот в кинотеатре все же темно, там ей легче. Но дома по-прежнему лучше всего.

В комнату Мальчика Анна не заходила. Не могла. Заметила – все его вещи: пластиковая чашка, поильник с носиком, деревянная ложка, нагрудник для еды – все было убрано. Никаких следов и напоминаний. И в комнате они разобрались и все убрали? Нет, не могли, без нее не могли! Или могли во имя ее же блага? Кто? Мама, Марек, Эстер?

Но нет, заглянуть нет сил, она пока не готова. Пусть будет как есть. В любом случае они хотели как лучше.

В тот день, после кино и кафе, вернее, в ту ночь, он ее обнял.

Анна застыла.

Нет, она не может. Она не может. Даже подумать об этом, даже представить! Как можно заниматься этим теперь? Она понимает, мужчины из другого теста. Он и так столько терпел! Значит, пересилить себя, сделать вид? Обнять его, ответить на его поцелуй, зажмурить глаза? Нет, это выше ее сил. Она не может.

– Прости, мой любимый…

Марек откинулся на спину, забросив руки за голову. Она увидела, что у него открыты глаза.

Обиделся. Не понимает. Как ему объяснить? И надо ли? Наверное, да. Но она говорила об этом не раз, когда еще был жив их Мальчик. Наверное, он думает по-другому: Мальчика нет, а жизнь продолжается. Значит, она должна…

Ничего она не должна! Все, что могла, она отдала, ее силы закончились. Не понимает – пусть ищет любовницу.

Господи, какая она все-таки дура!

Нельзя сказать, что именно после той ночи все пошло как-то не так. Но точно что-то изменилось. Марек по-прежнему тревожился о ней, звонил из командировок, приносил ей цветы. Целовал в лоб, как целуют покойников. Но что-то сломалось в их отношениях. Вернее, начало ломаться.

А однажды она поняла, что ей лучше одной. И это открытие ее потрясло – она была рада его командировкам, не грустила, как раньше, когда он задерживался, и хотела, чтобы побыстрее прошли выходные. Наверное, именно тогда она начала любить свое одиночество.

Да и Марек изменился: перестал отказывать себе в посиделках с друзьями, в пикниках на свежем воздухе, в мужских компаниях в ресторанах.

– Одни мужики, – говорил он. – Честное слово!

Как будто она не верила! Верила. Вернее, не задумывалась над этим – какая разница, мужчины, женщины? Ей стало все равно. А он под любым предлогом старался удрать из дома. И самое главное – никаких обид, всех все устраивало.

Их общая жизнь закончилась с уходом их Мальчика. При его жизни они нуждались друг в друге, в поддержке, утешении, горе их скрепляло. У них была одна беда на двоих, и они не предали друг друга. Если кто-то шатался – второй подставлял плечо, был костылем. Они были сиамскими близнецами, связанными навеки. Казалось, навеки… А сейчас они разделились. Жизнь их разделила. Вместе их не было, каждый стал сам по себе. Вместе они себя исчерпали.

Каждый жил своей жизнью, своими интересами, своими радостями. Анна – книгами и садом, Марек – компаниями и работой. Нет, они не ругались – ни одной претензии, ни одного скандала. Они беспокоились друг о друге, если кто-то заболевал. Он по-прежнему делился с ней проблемами на работе, а Анна выслушивала и давала советы. Они заходили к пани Терезе на чай. Навещали Эстер. Ездили вместе на кладбище.

Но оба знали и чувствовали, что теперь они не одно целое, теперь они порознь. Нормально, так живут многие. Живут и радуются, считаясь хорошей семьей. Закрывают на что-то глаза, пропускают мимо ушей. Приспосабливаются к недостаткам, прощают слабости. Так живут все и везде.

Только они знали, что бывает и по-другому. Как раньше было у них, когда они не могли дышать друг без друга.

Они устали от того, что пережили. От горя, друг от друга. Когда было трудно, они друг друга не отпускали. А стало легко – отпустили.

Впрочем, разве стало легко?

И однажды – Анна помнила этот погожий июньский день – она поняла, что им надо расстаться, отдохнуть друг от друга. Отпустить ситуацию, побыть в разлуке.

На время? Кто знает… Теперь она не была в этом уверена. Но она знала и чувствовала – да, им надо расстаться, просто чтобы не возненавидеть друг друга.

Анна долго раздумывала, сомневалась, спрашивала себя, а не придумала ли она все это? Может, ей кажется? Она пыталась вспомнить, как жили родители. Отец приходил с работы, долго мыл руки и наконец садился за стол. Мама принималась хлопотать, стол был накрыт заранее: скатерть, приборы, посуда, графин с компотом. Как только отец садился, начиналась суета:

– Супу, милый? Полную или не очень? Тефтели с кашей или с пюре? А на закуску? Печенье – только вот испекла, с джемом, да, положить?

Отец хмурился от материной болтовни и суетливости, отвечал коротко, утыкался в газету, и было понятно, что разговаривать ему неохота. После ужина он усаживался в кресло и начинал дремать. Газета падала на пол.

Мама выключала верхний свет и включала торшер. Укрывала отца с пледом и, делая «страшные глаза», приложив указательный палец ко рту, цыкала и выгоняла девочек из гостиной. В десять она осторожно будила его и провожала в спальню. Отец недовольно ворчал, а мама посмеивалась. Так было всегда.

В выходной иногда выбирались в парк, иногда в кино, редко ездили в Лодзь к матери отца, бабушке Михалине.

Но Анна видела – все это отца утомляло. С тяжелыми вздохами и кряхтением, шнуруя ботинки и надевая пиджак, он ворчал, укоряя жену, что не может отдохнуть в единственный выходной.

Мама снова оправдывалась:

– Ну что сидеть, как тараканы за печкой? Девочкам надо на воздух, да и развлечения не помешают! А мороженое, вафли? Они так ждут выходных!

– Я бы с большим удовольствием остался дома, – ворчал отец. – Что я вижу, кроме работы?

И все-таки шел. Когда они разговаривали, их родители? И вообще – разговаривали? Да нет, разговаривали. Спорили из-за покупок, отец, как всегда, упрекал жену в расточительстве. И мама снова оправдывалась. Анне казалось, что она постоянно оправдывалась.

Нет, отец не был плохим человеком – он был настоящим трудягой, рукастым и спорым, мог починить стул и запаять прохудившуюся кастрюлю, не капризничал за едой, не требовал ничего эдакого. Просто жизнь их была безрадостной и серой. И так жили все, кто их окружал.

Потом Анна узнала, что у отца был больной желудок и он часто мучился от изжоги и болей.

А дальше началась война…

– Ты была с ним счастлива? – спросила Анна у матери.

Та удивилась:

– Конечно! Приличный человек, все для семьи, только чтобы у вас все было. Не кричал на меня никогда, как, например, пан Валевский на пани Янину. Та, бедняга, все время рыдала. И вас он любил! И выпивал только по праздникам, да и то пару рюмок, желудком страдал с самой юности. Конечно же, я была счастлива, а почему ты спросила, Анна?

– Почему? Да просто так.

Все так, отец был приличным человеком. И его так рано не стало…

А потом приходилось выживать. Анна видела, как тяжело было маме. Позже поняла и еще одно – та овдовела совсем нестарой женщиной, но больше никогда не задумывалась об устройстве своей судьбы.

И настал тот день, когда сомнения исчезли, и Анна поняла, что разговор неизбежен.

Она подождала, когда Марек расправится с жареным карпом, и, подав ему кофе, осторожно сказала:

– Мы можем поговорить?

Кажется, он удивился:

– Что-то случилось?

Он смотрел на Анну внимательно и напряженно, как будто ждал неприятного разговора.

Анна потерялась под его пристальным и удивленным взглядом, заерзала на стуле, вытерла о передник вспотевшие руки и наконец нашла в себе силы посмотреть ему в глаза.

– Марек, – тихо сказала она, – поверь, мое решение продуманно и неспонтанно. Оно выношено и выстрадано. И мне кажется, что оно единственно правильное… – В горле встал ком, ни выплюнуть, ни проглотить.

Муж молчал.

Не отшутился, как он умел, не подбодрил ее: «Что ты там еще придумала, Аннушка?» Не торопил с продолжением, хотя всегда был нетерпелив и вопил: «Анна, не мучай меня! Ты просто садистка!»

Нет, он молчал. Аккуратно отставив чашку с кофе, откинулся на спинку стула.

– Так вот, – хрипло продолжила Анна, – мне кажется – нет, я уверена, что нам надо… расстаться.

На его вытянутом от неожиданности и растерянности лице застыла удивленная гримаса. Но он ничего не ответил. Не пошутил, не рассмеялся, не сдвинул сурово брови: «Что за бред, Анна? Что ты такое придумала?»

Марек молчал.

И она молчала.

Сколько длилось это молчание? Анне казалось, что вечность.

– Да, расстаться! – Анна взяла себя в руки. – Именно так. На время или… Не знаю. Но ты и сам понимаешь, как все изменилось. Как мы изменились. Казалось бы, мы должны были все пережить и начать жить. Первые месяцы были страшными. Но у тебя была работа, а у меня – ничего. Ничего, кроме… ну ты понимаешь. Ладно, это вообще не стоит обсуждать, мы договорились. Просто… так получилось. Виновных нет. Оказалось, что беда нас держала. Сплачивала. А когда все закончилось, осталась пустота. Да ты и сам это видишь…

Наверное, мы просто устали, и нам обоим надо что-то менять в своих жизнях. Наши дороги расходятся, Марек. Сойдутся ли? Если честно – я так не думаю. И, несмотря ни на что, – Анна твердо посмотрела мужу в глаза, – все эти годы я была самой счастливой. Потому что мы были вместе. Рядом. Без тебя бы я не справилась, Марек. Спасибо тебе, что ты до конца был со мной. Такое нечасто бывает. А теперь, – она усмехнулась, – мне надо отпустить тебя, мой хороший. Чтобы ты смог прожить свою жизнь. Без меня. Потому что Мальчик между нами будет всегда.

Мы с тобой стали братом и сестрой, мы лучшие, проверенные временем друзья. Но только не мужчина и женщина, там нас больше нет.

Он по-прежнему сидел не двигаясь, упершись глазами в стол.

Он не вскочил со стула, не стал кричать, размахивая руками, бегать по дому, как делал всегда, если считал, что она ляпнула полную глупость. Он не назвал ее глупой козой, не покрутил пальцем у виска, не назвал сумасшедшей. Ничего этого не было – Марек молчал.

Анна дрожала, как при высокой температуре.

Не выдержала.

– Что ты молчишь? – закричала она. – Скажи что-нибудь!

Он поднял голову и посмотрел ей в глаза.

– Ты права, Анна.

Она видела, с каким трудом даются ему эти слова.

– Ты права, – повторил он. – Что-то не то с нашей жизнью. Я тоже думаю об этом. Но считаю, что просто прошло мало времени. А потом все наладится. Просто не может быть по-другому! Это же ты и я, Анна! И ничего нас не может сломать.

Анна медленно покачала головой:

– Может, Марек. Просто мы с тобой… сломались позже. После всего.

– Ты гонишь меня? – тихо спросил он.

– Какое я имею на это право? – удивилась она.

– Тогда дай мне время, Анна. Время, чтобы разобраться. И еще, если честно, я думал об этом. И думал о том, что я без тебя не смогу.

– Сможешь, милый, сможешь. Это тебе так кажется. И еще проживешь вторую счастливую жизнь. Ты это заслужил.

– А ты? – усмехнулся он. – Ты тоже собираешься прожить вторую счастливую жизнь?

Улыбнувшись, Анна пожала плечами:

– Кто знает, Марек? Но в тебе я уверена! И еще я уверена, что мне не нужна эта вторая счастливая жизнь.

В ту ночь он спал на диване в гостиной, в их спальню он не пришел. Обиделся или провел окончательный водораздел между ними?

К разговору они вернулись спустя неделю, и начал его Марек:

– Ты всегда была сильнее меня, да и всех остальных. Сильнее, смелее и правдивее. Ты сказала то, о чем я и подумать боялся. А уж произнести! Нет, я бы не смог.

Анна прижала руки к груди. Сердце билось как сумасшедшее.

– В общем, Аннушка, – он отвел глаза, – ты права. Не будем ничего загадывать, но сегодня… Сегодня ты права. Спасибо, что ты нашла силы. Я бы не смог.

Анна кивнула.

– Ты молодец, Марек. Надо иметь смелость согласиться с этим. Знаешь, мне кажется… тебе надо отправиться в путешествие, все равно куда, лишь бы уехать. И хорошо бы не на неделю, а на приличный срок. Ты сможешь решить этот вопрос на работе?

Марек пожал плечами:

– Не знаю.

Но через пару минут осторожно добавил:

– А может, нам отправиться вместе?

Анна покачала головой и твердо ответила:

– Нет.

Через месяц он уехал в Израиль. На этом настояла Эстер. Во-первых, несколько лет назад в Израиле, в Реховоте, нашелся выживший после восстания в Варшавском гетто ее двоюродный брат – это было невозможным, нереальным чудом. Во-вторых, близкий, еще школьный друг Марека Йоси теперь обретался в кибуце. Ну а в‐третьих, Эстер мечтала, чтобы сын побывал на Земле обетованной, земле их предков.

– Помолись у Стены Плача, Марек! За всех погибших, за нашу семью.

– Мама, я не умею молиться, – твердил растерянный Марек. – Я не знаю ни слова молитв!

Эстер усмехнулась:

– Помолись своими словами, сынок. Попроси его, чтобы им там было спокойно.

Но когда были собраны многочисленные бумаги и документы, Марек растерялся.

Анна успокаивала его, убеждала, что он просто обязан там побывать, Эстер права: увидеть дядю Соломона, дружка детства рыжего Йоську, и он просто обязан выполнить просьбу матери. Может, ей будет легче.

О будущем не говорили. Их будущее, совместное или раздельное, было туманным и непонятным.

У калитки Анна улыбнулась, помахала. Садясь в такси, Марек оглянулся, и она увидела его перепуганные и растерянные глаза.

Анна прошлась по дому и вдруг ощутила такие свободу и легкость, с которыми была незнакома и от которых закружилась голова.

Марек писал подробные, длинные письма. Красочно и сочно описывал природу, архитектурные памятники, местных жителей, местную кухню, растения и цветы. Он был поражен, удивлен и растерян, и, кажется, не ожидал ничего подобного.

В конверт обязательно вкладывал фотографии – Марек на фоне Стены Плача, возле Масличной горы, у Иерусалимских ворот, у развалин монастырей и остатков акведуков, у храма Гроба Господня, на Виа Деларозо, последнем пути Господа. У старой синагоги, на кладбище, на фоне моря, в кафешке в старом квартале с перемазанным хумусом ртом. Марек с чашкой кофе и восточными сладостями, Марек с кальяном, Марек с огромным манго в руке. На арабском рынке, в музеях, в обнимку с рыжим Йосиком на фоне каких-то полей.

Анна вглядывалась в его лицо. Он выглядел абсолютно счастливым, и у нее щемило сердце. Нет, она за него была счастлива! Как здорово, что он отправился в путешествие! Но еще она понимала – это все, к ней он не вернется. У него начиналась новая жизнь.

«Какая же я эгоистка! – ругала себя Анна. – Разве не этого я добивалась? Разве не я мечтала остаться одной? А сейчас? Почему я несчастна? Как гнусно устроен человек! Расстраивается, видя чужое счастье! А он, дурачок, считает меня почти святой! Да уж, куда там, святая… Нет, я не завидую ему! Я просто очень скучаю».

* * *

Ужинать не хотелось, хотя времени было навалом. После отъезда Анны отель казался Мареку пустым и неприветливым. И очень хотелось домой…

Он любил свой большой и красивый дом в Герцлии, лужайку перед домом, кусты бугенвиллей у забора, закрывающие улицу. Инжирное и кумкватовое деревья, высокий платан, дающий густую тень в жаркие дни – а уж их-то хватало с избытком. Бассейн, гриль, мраморный столик, удобные плетеные кресла. Горшки с цветами, любовно посаженными женой.

Он любил свой район, район благополучных и небедных людей – врачей, адвокатов, бизнесменов. Их окружали интеллигентные и тихие соседи, с которыми было приятно поболтать и пригласить на кофе или на барбекю.

Ему нравился вид с балкона второго этажа – еще бы! Вид был на море! И каждый раз у него замирало сердце, когда он смотрел на эту невозможную, невероятную красоту. Каждый раз она потрясала, и привыкнуть к ней было невозможно.

Ему нравился город, в котором он жил. Ему нравилась страна, ставшая его домом. Он мог покритиковать ее, как же – и восточные неторопливость и разгильдяйство, и, что говорить, довольно паршивый сервис. Многое раздражало. Но он гордился этой страной и не чувствовал себя гостем – здесь он был дома. И никто здесь не мог сказать ему «убирайся, это не твоя земля». Никто и никогда не сможет огородить его улицу и назвать это гетто. И никто не сможет заставить нашить желтую звезду Давида на его пиджак. Никто. И никогда.

Здесь родились его дети. Здесь у него все сложилось с бизнесом, здесь он был успешен и уважаем. Здесь он был счастлив.

А где осталось его сердце…

Видимо, сердце имело свойство делиться надвое, бывает и так.

Он ехал по ночной дороге в аэропорт и думал о своей жизни.

А ведь он счастливец! Да, да, он везунчик! Там, в Польше, несмотря ни на что, была Анна и их любовь, их единение, общность и совпадение во всем, в каждой мелочи и пустяках. Там была Анна и их дом, маленький и уютный, в котором они были счастливы. Потом пришла беда. Горе. Такое огромное, что, кажется, не пережить. Да, глядя на Мальчика, их сердца рвались от боли и отчаяния. Но эта беда, их общее горе сделало их еще ближе, еще сплоченнее – они были вместе. Снова во всем были вместе – в огромной беде и крошечных радостях.

И что самое удивительное, даже тогда он не чувствовал себя несчастным – рядом была она, Анна.

А когда их сына не стало… Почему все полетело именно тогда, когда они стали свободны? Когда наконец можно было начать новую, счастливую и свободную жизнь, которую они заслужили?

Что сломалось тогда, почему им стало так плохо? Почему стало невыносимо?

И снова Анна приняла решение за обоих – ему бы и в голову не пришло. Он всегда знал, что она сильнее его. Сильнее, мудрее, правдивее. Анна смело смотрит в глаза обстоятельствам. Он – нет, он отводит глаза.

Да, выход предложила она, Анна. Вернее, решила за них двоих. А он почувствовал облегчение. Он не думал о том, что впереди. Просто об этом не думал. Он уезжал в увлекательное путешествие: новая страна, встреча со старым другом, с незнакомой родней. Развеяться, отвлечься, развлечься. Отоспаться.

Он звал ее с собой. Честно звал, искренне! Думал, может, там, в путешествии, у них все наладится? Появятся новые впечатления, новые эмоции? Может быть, еще все восстановится?

Она отказалась. Сказала, что дом для нее – это жизнь, лучшие впечатления и эмоции. Домоседка. Она всегда была домоседкой.

И если признаться, в ту минуту он подумал, что все складывается, ну… вполне удачно. Умница Анна! Ведь другие женщины не отпустили бы своего мужчину. Анна была особенной. Всегда, во всех обстоятельствах. И он уехал с тяжелым сердцем. Но довольно быстро совесть перестала скрести и царапать, он полностью отдался впечатлениям и эмоциям.

Время он проводил отлично – еще бы, столько впечатлений! Немыслимая концентрация невозможного, страна-артефакт.

Он вспоминал слова матери: «Там ты будешь дома! И никто, ни одна сволочь, ни один подонок не сгноит тебя в яме и не поведет на расстрел». Да, эту страну построили после Катастрофы, в которой погибли шесть миллионов. В которой погибли его малолетние тетки и дядья, его бабка и дед, вся большая семья.

Эта страна отличалась от той, где он родился. Отличалась всем – климатом, природой, людьми и отношениями между ними.

Он часто думал о тех, кто строил эту страну, осушал болота и сажал леса, распахивал поля и корчевал пни, таскал тяжелые камни, чтобы расчистить землю. За несколько десятков лет они создали лучшую армию в мире, лучшую разведку, и с ними, когда-то забитыми, тихими, покорно идущими на убой, с ними стали считаться!

За пару десятилетий они построили города и поселки, посадили леса и цветы. Их сытые, гладкие и чистые коровы лениво жевали бедную, высохшую траву и давали прекрасное, жирное и густое молоко. Их фрукты и овощи ели во всем мире.

Они развивали науку – страна без науки не может быть сильной. Они изобретали, разрабатывали, творили, корпели, придумывали, конструировали, экспериментировали, зачастую вырываясь в несомненные лидеры.

Они восстанавливали памятники и бережно относились к древностям.

Они совершали невероятные прорывы в медицине.

Они любили свою молодую страну, гордились ею и твердо знали – никто и никогда больше не посмеет с ними сотворить то, что случилось когда-то. Теперь они сильны как никогда. Не сомневайтесь, они вынесли уроки из прошлого!

Прожив три недели в кибуце у Йоси и наблюдая за тем, что там происходит, Марек захотел остаться. Конечно, там было много наивного – по сути, чистый социализм. Но как горели глаза у ребят на собраниях, как смело высказывали они свое мнение! Какие концерты устраивались в клубе, как красиво звучали песни на разных языках – польском, немецком, румынском, испанском.

Они все были разными, с разными привычками и предпочтениями, традициями и вкусами, выходцы из разных стран и культур. Но то, что объединяло их, было сильнее всего остального. Их объединяла их новая родина.

Анне Марек писал два раза в неделю. Иногда удавалось поговорить по телефону. В письмах он описывал свои приключения и делился впечатлениями. В основном они были восторженными. По телефону допытывался, как она, Анна. Он вслушивался в ее голос, пытаясь уловить грусть, тоску, раздражение. Но нет – ничего подобного не было. Она благодарила за подробные письма: «Как будто сама там побывала. И знаешь, Марек, у тебя замечательный слог!» Она радовалась его приключениям, смеялась над шутками и смешными рассказами, она оставалась верной себе – ни зависти, ни злости. Одна радость и полный восторг.

– Мне кажется, тебе хочется остаться там, в кибуце, вместе с Йоськой, – как-то сказала она и, почувствовав его растерянность, добавила: – А что, это прекрасная мысль. Физический труд на свежем воздухе среди молодежи и энтузиастов! Это же счастье, Марек, и я поддерживаю тебя!

Ошарашенный, он молчал. В ее благородстве сомнений не было. Нет, дело не в этом. И все-таки он растерялся.

– Остаться? – пробормотал он. – Ну я не знаю…

– Но это же не тюрьма, Марек, дело-то добровольное. Попробуй! А вдруг? Это же здорово – сама идея прекрасна, а уж воплощение…

– Ты так считаешь? – промямлил он. – Нет, я правда не знаю… Да и потом, сюда не всех принимают. Знаешь, какой конкурс, чтобы попасть в хороший кибуц?

Она рассмеялась:

– Ну за тебя я спокойна. Ты молодой и физически крепкий. Да и Йоська за тебя похлопочет. А как здорово, что вы будете вместе!

В общем, так все и вышло. Он подал заявку, и его приняли. Молодой, физически крепкий – все правильно, Анна оказалась права. К тому же рекомендация друга, она много значила.

Марек получил комнату, и началась новая трудовая, нелегкая, но прекрасная жизнь.

В кибуце он прожил три года. А потом захотелось на волю. Он устал от коммуны, от собраний, совместных решений, голосований, криков и споров, от поднятых рук. От сельских пейзажей, не отмывающихся от машинного масла рук, сапог и спецовок, от запаха навоза, от коллективной столовской еды. От людей.

Ему захотелось уединения, отдельного жилья, своего, личного.

Там, в кибуце, у него была девушка, англичанка Лиз – худая, рыжеватая, вся в веснушках, чем-то неуловимо похожая на Анну. Она была славной, эта Лиз. Слишком горячей в спорах, слишком активной, но нежной и милой в постели. Когда он сказал ей, что хочет уехать, Лиз не удерживала его, не уговаривала остаться.

– Как тебе везет с женщинами! – смеялся друг детства Йося. – От других так просто не отделаешься!

Ему и вправду везло. Он по-прежнему тесно общался с Анной. И, разумеется, знал, что она ухаживает за его матерью, и знал, что похоронила свою. Знал, что Анна устроилась на работу в цветочный магазин на соседней улице и что она счастлива – это было ее. Знал – вернее догадывался, – что у нее никого нет и она по-прежнему одинока.

Он скучал по ней, но ехать в Краков боялся. Боялся посмотреть ей в глаза.

Трус. Трус и подлец.

Конечно, всем давно было ясно, что расстались они окончательно, но это не обсуждалось – ему казалось, что Анна просто жалеет его.

Из кибуца он уехал в Тель-Авив. Снял квартиру, взял в банке кредит и начал свой бизнес.

Он упивался свободой – раскрепощенный и веселый, почти европейский город поглотил его целиком. Он шатался по ночным барам, пил, знакомился с девушками и парнями, находил новых друзей и был оглушительно счастлив – он был свободен.

Через два года он встретил Ширу и закрутился роман – бурный, с ссорами и жаркими примирениями, бессонными ночами и ослепительной страстью. Ее гибким, смуглым и отзывчивым телом он не мог насытиться и хотел ее все сильнее. И были путешествия, были море и дикие пляжи, походы в горы, поездки в пустыню. Как он работал тогда, как хватало сил поднимать бизнес?

Молодость. Все еще молодость и здоровье – этим наградил его отец, за что большое спасибо.

Вскоре Шира забеременела, и он понял, что разговор с Анной неизбежен.

* * *

То, что она устроилась на работу в цветочный магазин, было счастьем. Счастьем и спасением.

Анна обожала составлять букеты, и выходили они у нее нежными, элегантными, особенными, необычными. Уже через полгода ей стали поступать заказы – к помолвке, свадьбе, венчанию, к юбилеям и праздникам. Сначала она долго и кропотливо выясняла, кто заказчик и чем он занимается, сколько ему лет, что он любит.

Мужские букеты и женские отличались друг от друга. Букет пожилой даме и молодой, конечно, тоже. К выписке из роддома и к юбилею совместной жизни тем более.

О букетах Анны пошла слава по всему району, а вскоре и по городу. На свой день рождения она получила почетную грамоту от мэрии города как «лучший флорист Кракова». Было приятно. Зарабатывала она тоже прилично. Но времени на свой личный сад ей не хватало, его она запустила. Но даже такой, заросший, лохматый и кудлатый, она обожала.

Мама умерла внезапно, ничего не предвещало. Испекла свой знаменитый маковый рулет, подробно обсудили меню к Рождеству, и назавтра собирались на кладбище к Мальчику. А утром ее, бездыханную и уже остывшую, обнаружила спешащая на работу Амалия.

На похороны Анна сама сплела венок и собрала букет из желтых хризантем, любимых цветов пани Терезы.

Растерянная и подурневшая, Амалия, никак не готовая к одинокой жизни и плачущая больше по себе, чем по матери, смотрела на Анну и причитала одно и то же:

– Как же все теперь будет, Аннушка? Как же я справлюсь одна?

«Ну нет, – решила Анна. – На жалость ты, дорогая, меня не возьмешь, к себе я точно тебя не приглашу, извини! Жить с тобой – нет, невозможно! Справишься, детка. Большая девочка – в прошлом году стукнуло пятьдесят! И с голоду не помрешь, и трусы себе постираешь. Привыкла, что мама за тобой постель застилала!»

– Привыкнешь, – вздохнула Анна. – Я же привыкла.

Беспомощно хлопая глазами и поняв, что намек бесполезен, сестрица неуверенно кивнула. И через полгода Амалия вышла замуж – сбылась мечта. Как говорится, лучше поздно, чем никогда.

Конечно, комментируя это событие, все подхихикивали – ярлыки старой девы и девы гулящей снять сложно. К тому же невеста потребовала пышную свадьбу. Ну что ж, и в этом ее можно понять – пусть поздно, но дождалась.

Анна пыталась отговорить сестру от белого платья и фаты – совсем уж нелепость. Сработало только второе – в день торжества на голову невесте водрузили белую шляпку с вуалью.

Жених был вдовцом и под венец не спешил. К тому же почтенный возраст в шестьдесят пять не располагал к пышному торжеству. Но Амалия настояла – Амалия всегда умела настаивать.

Сняли ресторан и накрыли пышные столы, позвали, кажется, всех, кого вспомнила молодая.

«Доказывает, – думала Анна. – Ей всегда хотелось всем доказать».

Половину гостей Анна не знала, и, кажется, не знала сама невеста.

Быстро опьянев от волнения и возраста, утомившийся жених широко зевал, поглядывал на часы и с ненавистью смотрел на гостей.

А Амалия в пышном белом платье и шляпке с вуалью была, кажется, счастлива.

– Жаль, мама до этого не дожила, – всхлипнула она, обнимая Анну. – Она бы порадовалась!

Анне осталось лишь кивнуть в знак согласия.

Марек написал о разводе в письме, по телефону сказать побоялся. Собирался приехать в Краков.

«Зачем за этим приезжать? – ответила Анна. – Тебе предстоят такие расходы! Новая квартира – ты же не принесешь ребенка в свое холостяцкое логово? Приданое для ребенка, кроватка, коляска. Нет, неразумно! Я все оформлю и вышлю тебе заказным! Да и к тому же ты должен быть рядом с Широй, сам пишешь, что она тяжело переносит беременность».

Снова пригвоздила его благородством и разумностью. Давно привыкший к этому и отлично знающий ее, он тем не менее в который раз от этого растерялся.

К рождению ребенка все было готово, и они с Широй зарегистрировали брак.

Бизнес не пошел – полетел! Через три года они купили собственную квартиру. Через пять родилась Эстер, по-домашнему Эти.

Он богател, и наконец назрело решение купить свой дом – дети должны расти на свежем воздухе. Выбрали дом в Герцлии, у моря. Да и Шира не отставала – тоже сделала хорошую карьеру.

Она была общительной, контактной, легко со всеми знакомилась, легко заводила дружбу.

Их дом был шумным, хлебосольным, открытым, и ему это нравилось. Слишком долго они с Анной жили затворниками.

Словом, у него все сложилось.

Они с Широй много путешествовали – никаких тюленьих лежаний на море, море у них есть, вот оно, под окном! Пока есть силы, вперед и только вперед! Мексика, Перу, Кения, Исландия, Аляска и Балеарские острова. Хотелось впечатлений, ярких, разнообразных.

Рисковать Шира любила, но, как говорила сама, «я по складу характера осторожная авантюристка».

Жизнь их была полна впечатлений, бурных ссор и таких же бурных примирений.

Нет, все у него получилось. Он счастливчик, и Анна права – не он один, проблемы с детьми есть у каждого, да и в семье в каждом шкафу свои скелеты, но по большому счету ему все удалось: и дети, и бизнес, и семья.

Впервые в Краков он приехал на похороны матери.

Странно: пани Тереза, его бывшая теща, женщина вполне крепкая и здоровая, умерла нестарой, а вечно болеющая, слабая физически и душевно, полжизни прожившая в больницах Эстер сумела дожить до глубокой старости.

В последние годы Анна была рядом со свекровью. Только она, Анна, больше у Эстер никого не было. И именно тогда они по-настоящему подружились.

Бывшая невестка и бывшая свекровь, удивительны дела твои, Господи.

Помогать Анне Марек начал сразу, как только стал зарабатывать. А уж когда разбогател, стал переводить суммы крупные, внушительные, как бы она ни сопротивлялась и ни устраивала скандалы.

В тот первый приезд в Краков на похороны матери он и купил цветочный магазин в Старом городе, недалеко от Рыночной площади. Небольшой, прелестный и уютный магазинчик в таком замечательном месте – все по секрету от Анны.

Накануне своего отъезда, после посещения всех ушедших, после встреч со старыми друзьями, он пригласил ее в самый знаменитый ресторан «У Важенка», где когда-то обедали и Карл Четвертый, и два великих короля, Людовик и Казимир.

Анна долго отказывалась, ссылаясь на усталость и нелюбовь к ресторанам, но в конце концов согласилась: «Ты же репейник, Марек!»

Но перед ужином в лучшем и самом дорогом ресторане Кракова они приехали в магазин.

Растерянная, Анна теребила его за рукав:

– Что мы здесь делаем, Марек?

С загадочным видом достав ключи, он открыл дверь в магазин и включил свет. Анна ахнула от неожиданности – антикварные комоды и старинная люстра, полки и подставки для цветов, старые фарфоровые куклы с корзиночками искусственных фиалок, подсвечники и фонарики, бархатные занавеси с бомбошками, свечи и фарфоровые фигурки цветочниц и, конечно же, вазы, вазоны и вазочки.

– Что это? – шепотом спросила она. – Что за волшебное, что за сказочное место? Откуда у тебя ключи и вообще почему мы здесь и ведем себя как хозяева?

– А мы и есть хозяева, – рассмеялся он, протянув ей ключи и какую-то папку. – Это твой магазин, Аннушка! Ну как, ничего? Тебе нравится?

Закрыв лицо ладонями, Анна расплакалась.

Это был не просто подарок – это было исполнение мечты. Анна и подумать не могла, что когда-нибудь у нее будет свой магазинчик. Да не просто магазинчик – бонбоньерка, уютная и красивая, сделанная с необыкновенным, тончайшим вкусом!

– Это телефоны поставщиков. – Марек протянул ей тетрадь. – У них все дешевле, да и продукция отменная.

Анна кивала, как китайский болванчик.

– Свет, охрану и все остальное я оплатил за два года. Аренду тебе платить не надо, магазин твой. В общем, твори, Аннушка, и развлекайся, получай удовольствие! Да, и еще – пусть бухгалтерия тебя не волнует, бухгалтер у тебя уже есть, пани Данута, ее телефон тоже там. – Марек кивнул на папку с документами. – Ну? – улыбнулся он. – Тебе правда нравится, Аннушка?

– У меня просто нет слов, Марек! Спасибо тебе, ты волшебник!

Ну а потом был ресторан с важными, вышколенными официантами в перчатках и черных фраках, в белых накрахмаленных манишках.

Анна впервые была в таком заведении и страшно робела. Серые брючки, бежевый свитерок из «Теско», «пожилые» кроссовки и единственное украшение – китайский шелковый, расписанный вручную платочек, подарок Марека из Китая. Анна предполагала, что платочек не из дешевых, Марек не покупал дешевые вещи, но если бы она узнала истинную стоимость подарка, то точно упала бы в обморок.

Меню было огромным, в тяжелой, с золотым тисненым переплетом кожаной папке.

Открыв его, Анна совсем растерялась.

Справились. Заказали любимый журек, блинчики со шпинатом, оленину – Анна ела ее впервые, – запивали все это немыслимо вкусным вином. На десерт был фисташковый торт с малиновой прослойкой и кофе.

Анна пьянела от необыкновенной еды, тонкого вина, от осознания, что произошло сегодня в ее жизни, и от присутствия Марека.

Как же им было хорошо вместе!

«Несмотря на то что расстались сто лет назад, мы остались самыми близкими и родными людьми», – думала Анна. И это была чистая правда.

Марек уехал, а у Анны началась новая жизнь.

Она почти перестала спать по ночам, прикидывая, где и когда брать товар, сравнивала, у кого он свежее и лучше, сопоставляла цены, смотрела на календарь с отмеченными праздниками, постепенно понимая, что и сколько к ним заказывать.

Был у нее и толстенный гроссбух, где были записаны юбилеи, дни рождения и прочие события ее постоянных клиентов.

Вставала она рано, в пять утра, выпивала кофе и спешила на автобусную остановку. В семь открывала свой магазин.

Покупателей в такое раннее время, конечно же, не было, но Анна перебирала цветы, обрезала стебли и несвежие листья, расставляла их по вазам, просматривала чеки и отчетность Дануты, звонила поставщикам, торговалась, ругалась, если ей доставляли некачественный товар.

Сама прибиралась – уборщицу она не держала. В половине девятого звонила знакомой, почти приятельнице, хозяйке кафе напротив, и просила принести ее заказ. Он всегда был одинаков – большой кофе с топленым молоком и корицей, бутерброд с творогом и острым перцем и пончик со сливовым вареньем.

Через десять минут появлялась Малгожата, дочка хозяйки, в руках у которой был круглый поднос с Анниным заказом. Расплачиваясь, Анна всегда дарила девушке цветок – гиацинт или розу, ветку сирени или букетик фиалок.

После завтрака она зажигала большую старинную хрустальную люстру, и ее магазинчик, ее волшебная шкатулка оживала – под искрящимся хрусталем вспыхивали фиолетовые гиацинты, желтые лилии, белейшие хризантемы, розовые гортензии, разноцветные, всевозможных оттенков тюльпаны. Томно высились розы – бордовые, кремовые, красные, розовые, белоснежные.

Анна стояла посреди этого великолепия и вспоминала, как продавала свои нехитрые букетики на перекрестке, разложив их на ящике, маленькая девочка в стоптанных ботиночках, скрученных чулочках и вязаном капоре, из-под которого выбивались непослушные рыжие кудри. И те копеечки, те жалкие злотые, которые ей удавалось выручить за свои георгины и астры, и мамины слезы: «Спасибо, Аннушка! Теперь мы богачи!» И личико девочки расплывалось в счастливой улыбке.

Подвядшие цветы она раздавала знакомым: хозяйке кафе, где брала завтрак, хозяйке сувенирного магазинчика, хромой красавице Янине, славной и милой пани, хозяину бара пану Завитовскому – он всегда относил их жене, старенькой пани Иржине, хозяйке ателье, где плели прекрасное кружево.

Анна дружила со всеми.

Спустя пятнадцать лет стало тяжеловато, и Анна продала свое любимое дело. Уже было непросто нервничать и не спать по ночам, добираться до Старого города, возвращаться вечером.

Теперь ей все было непросто – возраст напоминал о себе ежедневно. Ей трудно далось это решение, но в итоге она его приняла. И Марек поддержал ее.

И в который раз она благодарила его за невероятный подарок, который не просто скрасил ей жизнь, но дал ей прожить эти годы счастливо.

Деньги от продажи пыталась отдать дарителю, но понимала, что разговор бесполезен – Марек только посмеялся над ее решением.

Продав магазинчик, Анна окончательно стала пенсионеркой. Но пенсионеркой богатой, с внушительной суммой на личном счете.

«Странно устроена жизнь, – думала Анна. – Есть время, есть свобода, я не связана никакими обязательствами, ни за кого не отвечаю, у меня полно денег. Казалось бы, живи не хочу! Путешествуй, покупай все что хочется, любые наряды, любые деликатесы. Но наряды и деликатесы мне не нужны, а путешествия, самое прекрасное из того, что может быть в жизни, мне уже не по силам. Во всем виноваты этот поганый возраст и все прибавляющиеся болячки». Воистину в молодости нет денег, а в старости нет сил, чтобы их тратить.

И все равно она была счастлива – снова занималась любимым садом и цветами, много читала, моля Бога, чтобы он подольше не лишал ее зрения. Анна слушала музыку, смотрела телевизор, иногда ездила в центр в кафе, где теперь вместо матери командовала Малгожата, и они вместе пили кофе, болтая о пустяках…

Заезжала к Амалии – бедная сестра валилась с ног.

Ее муж, пожилой, больной и малоприятный старик, стал ей и мужем, и сыном, и братом, и всю свою нерастраченную любовь и нежность Амалия отдавала ему.

Раз в месяц Анна по-прежнему ездила на Раковицкое кладбище:

Мальчик, мама, Эстер… Самые любимые люди. Она прощалась с ними, своими любимыми, гладила их фотографии и медленно брела к воротам кладбища.

Марек звонил раз в неделю. Рассказывал новости, выспрашивал ее.

Она отвечала одно и то же:

– Ну какие у меня новости? Выкопала луковицы георгинов. Подрезала сирень. Прикрыла от мороза розы. Купила новое зеркало в ванную. Или домашние тапочки? О чем ты, Марек? Поверь, мне совершенно не о чем тебе рассказывать! Жизнь моя однообразна и похожа на День сурка. Хорошо это или плохо, ей-богу, не знаю. Ну нет, наверное, хорошо. Ну все, все, рассказывай, что у тебя!

Он рассказывал всегда в мельчайших подробностях. Спрашивал у нее совета, искал утешения.

И все получал – и советы, и утешения. Как всегда.

И она чувствовала, что ему становилось легче.

Эта традиция – совместный отдых раз в год – возникла лет десять назад. Предложение последовало от него:

– Встречаемся в Европе, в хорошем спа-отеле или санатории, я беру машину, и мы путешествуем. Заодно ты лечишь ногу и все остальное. В общем, разбавляем скучные процедуры приключениями. И болтаем, болтаем! Ну как всегда! Как тебе? По-моему, я гениален!

– Вне всяких сомнений, – смеялась Анна. – Вот только вопрос – а как твоя жена отнесется к этому плану? Как думаешь, ей понравится?

– Шира в курсе, – коротко бросил он. – Я ей рассказал, и она, представь, это одобрила! Анна, Шира громкая, взрывная, несдержанная, но, поверь, женщина она добрая и хорошая!

– Марек, я понимаю, что Шира ко мне не ревнует – какая ревность к старухе на костыле. И все-таки мне кажется, что это ей будет не очень приятно. Ну, как любой женщине, понимаешь?

Но снова и снова он с упрямой горячностью убеждал ее, что она не права: Шира – умница, «и вообще, она возмущается, что ты так и не побывала у нас в гостях».

Нет, в дом Ширы она не собиралась. Да и путешествие было неблизким и не та это страна, чтобы сидеть на месте – там надо ездить, путешествовать, впитывать.

В стране, где каждый камень и каждая тропка что-то да значат.

Через несколько дней она согласилась:

– Ну ладно, Марек. Давай попробуем. Мне и вправду хорошо бы принять какие-нибудь процедуры. А одна я не рискну, ты это знаешь.

За эти годы они объездили всю Европу – Чехию, Германию, Францию, Румынию, Австрию, Швейцарию, Италию и Словакию. А вот душой прикипели к Словакии: и старинный отель, стоящий на термальных источниках, был прекрасен, и комплекс процедур, и обслуживание. Были уже знакомые врачи, которым не надо рассказывать про свои проблемы, знакомые медсестры, официанты, обслуга – здесь им всегда были рады. И до ее любимого Кракова рукой подать, каких-то триста с небольшим километров. Хочешь – автобус, а можно и поездом. Впрочем, в Европе все близко.

Признаться, она ждала этих поездок. Очень ждала, потому что не переставала скучать по нему все эти годы.

* * *

Марек уехал, и только потом Анна узнала, что ее бывший свекор, муж Эстер и отец Марека, развелся с Эстер, когда та находилась в больнице. Развод состоялся на основании справок о ее душевном недуге.

Разведясь, пан Ванькович, недолго думая, переписал на себя все имущество. Спустя три месяца он женился, и в квартиру Эстер заселилась молодая, полноватая и румяная девушка по имени Марыля, отныне его законная жена.

Его можно было бы понять при одном условии – если бы сделано это было по-человечески: с согласия жены, с уведомлением сына, со справедливым разделом имущества. Но нет, все сделано было по-тихому, втайне, гнусно и мерзко.

Да, пан Ванькович не был счастлив с Эстер. Приноравливался как мог, терпел ее депрессии, смену настроения. Знал, что она его не любила. Но он же старался – много работал, искал хороших врачей, возил ее на консультации! Он делал все что мог. Пока любил ее. А потом разлюбил и зажил своей жизнью – кто может его осудить? Кто был в его ситуации, кто столько терпел? Да, ее, бедную, ему было ужасно жаль. Сначала жаль, а потом… Потом все надоело и стало жалко себя.

Последней каплей был внук, этот уродец. Брррр! Даже не хочется называть его внуком, а она, эта чокнутая, всей душой его полюбила! Как она умилялась над ним! Как была готова на все! Сколько денег вложила в это чудовище! А ведь всем было ясно – никогда. Никогда и ни за какие деньги он не сможет стать человеком.

У пана Ваньковича была только брезгливость. Ах да, еще обида, страшная обида! Почему у его сына, красавца и умницы, родилось такое? За что?

Он не смог побороть брезгливость и недоумение. Не смог, не захотел, как угодно. Он испытывал только чувство стыда. Да, ему было стыдно – перед знакомыми, перед соседями. За что ему столько: сначала чокнутая жена, потом калека-внук? Разве он заслужил?

Тогда он окончательно отдалился от них – от жены, от сына. Пусть умиляются без него, для него это слишком. В конце концов, его жизнь тоже к закату. Имеет он право? Имеет. И пусть кто-нибудь возразит.

А сына он не обидел – сделал все что мог: дал образование, помогал деньгами, устроил на хорошую работу. А потом он, паршивец, уехал. Это его решение, да. Голос крови? Смешно! Марек наполовину поляк, родился здесь, в Польше. Учился, женился, имеет друзей. Куда он рванул, этот чокнутый? В пустыню, в постоянную войну, в немыслимую жару? Ну и черт с ним, пусть поднимается сам! Он сильный и умный, справится. А его отец немного поживет для себя – что там осталось?

И совесть пана Ваньковича не мучила.

Из последней больницы Эстер забирала Анна. Тогда, слава богу, была долгая ремиссия. Похожая на тень, существующая где-то между землей и небом, Эстер тихо лежала в комнате Мальчика и смотрела в окно.

Всегда малоежка, есть почти перестала, Анна с трудом скармливала ей ложку каши или бульона. Эстер уходила и понимала это сама. Медленно уходила, спокойно.

И кажется, ей было совсем не сложно покидать этот мир – мир, в котором она так много страдала.

Она почти замолчала, и Анна ее не мучила. Иногда читала ей Чехова или ставила пластинку любимого Брамса. Сидела рядом и держала ее за тонкую, полупрозрачную руку.

Анна настаивала на враче, но Эстер отказалась:

– Хватит меня мучить, Аннушка. Я устала. Устала жить. Если это можно назвать жизнью… У меня к тебе два разговора, вернее, две просьбы. Первая – хочу лежать вместе с Мальчиком.

Кивнув, Анна погладила ее по руке.

– И вторая… – Она замолчала. Было видно, что каждый жест и движение ей давались с трудом, сухие, побелевшие губы едва выталкивали слова. – Анна, вот ключ и бумаги. – Эстер достала из-под подушки тонкую синюю папку. – Это ключ от банковской ячейки и доверенность на тебя. Я всегда хорошо понимала, что мой муж… – Эстер усмехнулась. – Черт с ним, не будем о нем. В общем, я все собрала и положила туда, в хранилище. Чтобы это досталось вам, а не его новой жене, – снова усмехнулась она. – Это вам, тебе и Мареку. Это мое, я никого не ограбила. В общем, заберете и решите, как поделить. Несложные просьбы, да, Аннушка? И еще! – Эстер тихо вздохнула. – Когда это произойдет… ждать недолго, ты понимаешь, Мареку не говори, хорошо? Что его беспокоить? Пусть он обустраивается, налаживает жизнь. Зачем лететь четыре часа? Чтобы посмотреть на мертвую мать? То еще зрелище. Сделаешь, Анна? Справишься? Прости, что перекладываю все на тебя. И еще… спасибо тебе. За все, дорогая.

– Смотри, как прекрасны осенние клены! – улыбнулась Эстер. – И как пахнет дивно цветами. Это хризантемы, Аннушка?

Анна молча кивнула.

Она все сделала так, как просила Эстер, только не смогла не сказать Мареку – понимала, этого он никогда не простит. Сказала и про отца.

На это он ничего не ответил.

Сказала про ключ и документы. Он ответил, чтобы она все забрала себе.

Она отказалась:

– Ну нет, я не согласна. Я к этому не имею никакого отношения. И потом, ты же знаешь, мне ничего такого не надо. А у тебя дочь, будет невестка! И дай бог, будут внуки!

Себе на память Анна оставила одно кольцо, свекровь его любила. Скромное колечко с темно-синим сапфиром. Все остальное Марек увез в Тель-Авив.

Обручальное кольцо матери Марек носил на длинной цепочке.

Едва успев насладиться жизнью с молодой и веселой женой, умер пан Ванькович. Марек на похороны отца не приехал. Не пошла и Анна, но спустя какое-то время цветы на могилу все-таки принесла.

Их ежегодные путешествия и частые звонки продолжались.

Анна жила своей тихой, размеренной жизнью.

Его дети выросли и, как всегда, не очень оправдывали надежды.

С Широй все было по-прежнему: бурно, ярко, динамично – и немного утомительно.

В общем, шла жизнь.

* * *

Он позвонил ей к вечеру, лежа в своей спальне и любуясь интерьером. Отчитался, что полет прошел легко и он даже поспал.

– Конечно, у нас жара, а кто ожидал другого? Да, душновато, но это нормально. Завтра поеду на море. Как ты, Анна? Как себя чувствуешь? Как нога и все остальное? Рада, что дома? Ох, как я тебя понимаю! Ну все, дорогая. Привет нашему саду и всему, что мы когда-то любили. Обнимаю тебя – и спасибо! Как за что? За все, Аннушка, абсолютно за все.

Он и вправду был рад оказаться дома – он любил этот дом.

Он соскучился по детям – по их нытью, жалобам друг на друга, обидам, шумным ссорам и всплескам смеха.

Он с удовольствием смотрел на жену, все еще молодую и стройную, интересную и яркую, с горящими глазами и знакомой скептической усмешкой на красивых и чувственных губах.

И еще – он очень скучал по Анне.

С той самой минуты, когда с ней расстался.

И жили они долго и счастливо…

С утра полил дождь. С одной стороны, ничего удивительного, дождь в мае совсем не редкость. Майский дождь прибивает пыль, смывает остатки зимнего безобразия в виде окурков, огрызков, фантиков и собачьих экскрементов. Дождь – это свежесть, озон. Дождь – это омытая молодая зелень, чистый асфальт. Словом, дождь – это прекрасно. Если ты вчера не помыл машину… А Даша помыла.

«Ладно, – вздохнула Даша, глядя в окно. – То, на что мы повлиять не можем, надо просто принять».

Суббота, выходной день, май, начало дачного сезона. А впереди целое лето. Даше этот сезон и старая дачка по барабану – молодость прошла, а вместе с ней исчезли шумные компании с шашлыками и вином, сидение до рассвета, опухшие от поцелуев губы и обещания, которые, как правило, оказывались пшиком.

Потом дача – это Полинка. Ее розовая коляска под яблоней, недовольный писк, торчащие из коляски ножки в вязаных пинетках. Бутылочки, соски, погремушки и, конечно, бессонные ночи. Полинкина дача – это запах пригорелого молока и манной каши, поносы от тайно съеденной с грядки клубники, разборки с подружкой Наташкой, ор на всю улицу и любопытные соседи, выглядывающие из-за забора.

Дача – это мама в полосатом шезлонге с напряженным выражением на лице и в голубом сарафане, с книгой или с журналом. Дети ее достают, и мама скрывается в доме. Ее комната на втором этаже. Самая тихая, самая уютная и самая красивая. Ее оборудовал папа. Нет, слово «оборудовал» здесь не подходит – папа ее сочинил, придумал и в конце концов осуществил свои замыслы. Потому что папа маму боготворил. Такое бывает. Вот к Даше никто и никогда так не относился: ни папа, ни тем более мама. Ни муж и ни дочь – еще чего! Дашу любили, но как-то спокойно, разумно, без всяких экзальтаций и пылких восторгов.

Она была обычным ребенком, училась средне, талантами не блистала, красотой не отличалась – чего ее боготворить?

А мама была богиней. Мама была и остается красавицей – высокая, с роскошной фигурой даже после рождения дочки, длинноногая, с пышными светлыми волосами, черными глазами, изящным носом и пухлым, соблазнительным, как говорил папа, ртом.

Она ничуть не уступала звездам мирового масштаба – ни нашим, ни зарубежным.

На маму оборачивались на улице, маме делали комплименты, в маму влюблялись юнцы и отцы семейств, маме предлагали руку и сердце, а в придачу квартиры в центре Москвы, непременно с прислугой, машины с водителем, дачи на гектарах земли и прочие, тогда еще не очень распространенные блага.

Маму приглашали сниматься в кино и на полном серьезе умоляли прийти в дикторский отдел Центрального телевидения. Мама знала себе цену, и это нормально. А уж если человеку твердить об этом с утра до вечера… Чем, собственно, занимались все, но главное, папа.

Мама долго не выходила замуж. Для того поколения двадцать шесть – уже старая дева. Года три, не теряя надежды, папа ходил вокруг мамы кругами. «Выходил, – смеялась мама. – Доконал».

Вообще мама смеялась редко – она была царевной-несмеяной. Много читала, много размышляла и мало говорила. Маму не интересовали сплетни, у нее не было близких подруг, и она говорила, что бабская трепотня ей не интересна и вполне достаточно общения с близкими. В общем, мама была вещью в себе.

Даша отличалась от мамы всем – обычная девочка, милая, но не красавица, болтушка и сплетница, имеющая кучу подруг и обожающая шумные компании.

Мама была королевой, центром вселенной, а папа и Даша – челядью, обслуживающей императрицу.

Даша восхищалась мамой, гордилась и хвасталась. Идти с мамой по улице – восторг и счастье. Дашу не обижало, когда она слышала: «Надо же, чтобы у вас, Лариса Владимировна, и такая обычная дочь!»

И папа… Папа свое восхищение мамой не скрывал: «Ларочка, как ты сегодня прекрасна!», «Ларочка, как тебе идет это платье!», «Ларочка, какая у тебя прическа!».

Ларочка, Ларочка, Ларочка.

Всю жизнь только «Ларочка, любимая, моя девочка, ты самая-самая, второй такой нет, и как же мне повезло».

Но кроме слов и обожания было еще и дело – папа всегда все брал на себя: ходил за продуктами, относил белье в прачечную. Варил суп и делал жаркое. Чистил маме яблоко на ночь и ставил блюдце на тумбочку. Папа пылесосил, вытирал пыль, мыл окна. Словом, все нудные домашние дела, утомляющие женщин, делал папа. А прекрасная Ларочка царствовала и правила.

К тому же отец хорошо зарабатывал, не гнушаясь дальних и тяжелых командировок: три года в отдаленной провинции в Индии, два в Туркмении, в вагончике посредине степи и палящего солнца. Ездил в Томск, Иркутск, Магадан, на Дальний Восток. И все это для того, чтобы заработать и украсить Ларочкину жизнь. Сапфиры из Индии, песцовая шуба из Нерюнгри, банки красной икры и крабов с Дальнего Востока, туркменские ковры, чтобы было приятно ногам. Хурма, персики, виноград с самаркандского базара. Платок из Оренбурга, настоящий тончайший шелк из Ташкента.

Даше тоже привозил подарки – например, финский комбинезон из далекой Туркмении.

– Ну не идиоты? – смеялся папа. – В горном ауле, где ни черта не понимают, еще и по такой цене! Ну и лежат эти комбинезоны, бери не хочу!

И игрушки привозил отовсюду, и настоящее сари из Индии, в котором Даша произвела фурор на новогоднем вечере в школе.

Но мама всегда была на первом месте. Всегда.

Даша слышала, как пьют и гуляют, проматывая зарплату, чужие отцы, и удивлялась: вот как бывает! И в который раз понимала, какая она счастливая. У нее в семье лад, любовь и благополучие.

Папы не стало, когда Даша училась на первом курсе. Сердце, скоропостижная смерть. И обе женщины застыли в растерянности – как им теперь жить? Как и на что? Папа был всем, папа за все отвечал. Они были спокойны, беззаботны и счастливы. Но это все в прошлом. Теперь они одинокие, растерянные, насмерть перепуганные, бестолковые, ни к чему не способные клуши. Они ничего не умеют и совершенно беспомощны.

Через полгода после папиной смерти пришло грозное уведомление, что их долг по квартплате и коммунальным услугам дает право жэку подать на них в суд. Господи, они просто забыли! Забыли, что за квартиру надо платить. К тому же ни свет, ни газ они считать не умели, так же как и заполнять платежные квитанции.

«Нелепые, – думала Даша, – какими же мы оказались нелепыми!» Мама не плакала. Глядя в окно, молча пила утренний кофе, теперь безо всяких гренок и блинчиков, которые ей делал к завтраку папа. Выпив кофе, мама причесывалась, надевала первое, что попадалось под руку, и шла на работу. Краситься она перестала.

Мама служила в канцелярии медицинского института. Придя с работы, молча переодевалась, пила чай «с чем придется» и уходила к себе. Даша ее не тревожила. Мама не убирала квартиру, не готовила обед и не ходила в магазин.

– Даша! – Она возникала в дверном проеме. – Ты хлеб купила? А молоко? С чем я завтра буду пить кофе?

Даша одевалась и шла в магазин. Что поделать, мама привыкла, что о ней заботятся… Теперь, как могла, это делала Даша.

Спустя время Даша думала: «А ведь мы после ухода папы так ни разу и не поговорили! Не поплакали, не обняли друг друга, не утешили – ничего! Две осиротевшие, растерявшиеся женщины. Как-то это неправильно…»

Но мама есть мама, ее не изменишь. В общем, жили как хорошие соседки – ни скандалов, ни обид, ни претензий: «Привет. Привет. У тебя все нормально? А у тебя? У меня все хорошо. И у меня все нормально». И расходились по своим комнатам. Но Даша была молода, и у нее была куча дел и делишек! В конце концов, у нее был роман. Да, да, настоящий взрослый роман! И вообще – она собиралась замуж!

Мишка. Любимый. Самый лучший. Нет, правда! Он так понимает ее, так жалеет! Вот, например, когда она провалилась в глубокий снег в лесу и набрала полные сапоги, Мишка тут же стянул их вместе с промокшими носками, растер руками красные озябшие ступни, дышал на них и даже пару раз чмокнул. От смущения она завизжала. А Мишка снял свои сухие носки, надел на Дашины ноги, вытряхнул и протер своим шарфом ее сапоги и, убедившись, что все в порядке, наконец успокоился.

Мишка занимал очередь в буфете и, если она не успевала, брал ей винегрет, ореховую булочку и сладкий чай – все, что Даша любила. Мишка подарил ей большого серого медведя с черными влажными и печальными глазами. «Правда похож на меня?»

Даша смеялась.

Медведя Даша тут же одела: ползунки, майка, ботиночки, шарфик. И новый любимец прочно занял место на ее кровати. Засыпала она с ним в обнимку.

Летом в каникулы они поехали путешествовать – Кострома, Ярославль, Плес, Суздаль, Владимир. Когда на автобусах, когда на попутках. Ночевали в лесу или просились в деревенские избы. И это было счастьем. Как хорошо им было вместе, вдвоем. И ни разу – ни разу! – они не поссорились.

Из того путешествия Даша вернулась беременной.

– Отлично, – воскликнул Мишка. – Значит, буду отцом! Ну а ты, Дашка, матерью!

– Какой матерью, каким отцом, – рыдала Даша. – Нам по восемнадцать, мы сами дети с соплями под носом. Два нищих студента. Вот где, например, мы будем жить? У тебя? Нет, извини! Жить со свекровью? У меня? Ты вообще знаком с моей мамой? А тут пеленки на веревках, коляска в коридоре, крики младенца! Не-е-ет. – Даша мотала головой. – Да она нас и не пустит. Ларисе Владимировне главное тишина и покой. И меня на всех вас не хватит – на нее, ребенка и тебя.

Мишка нес околесицу: «Пойду работать, снимем квартиру». Наивный дурак. Ничего он не понимает и ничего не представляет, ничего.

О господи, настоящий, живой ребенок! А институт? Даша бросит институт, останется неучем?

– Нет, никакого ребенка. Мы просто не справимся. Ты даже не представляешь, что такое младенец.

– А ты представляешь? – смеялся Мишка.

«Или совсем дурак, или святой, – думала Даша. – А может, и то и другое».

Потом он привел ее к своей маме. Жили они вдвоем, Мишкин папаша сбежал вскоре после рождения сына. Мама, Елена Семеновна, стоматолог в районной поликлинике, Даше понравилась. Интеллигентная, скромная, милая женщина.

– Помогу, – просто сказала она, – о чем речь! Это мой сын и мой внук. Почему внук? А может, внучка, какая разница? – рассмеялась будущая свекровь. – И, Дашенька, – строго добавила Елена Семеновна: – Никаких, детка, абортов! Ты что, моя девочка? Убить свое дитя? Вы с Мишей любите друг друга, у вас полнейшее взаимопонимание! Да, слишком рано. Да, не ко времени. Но раз так случилось, будем рожать.

Квартира, в которой жили Поляковы, была маленькой, скромной – две комнаты, Елены Семеновны и Мишкина. Мишкина проходная.

– Отдам свою, – решительно сказала Елена Семеновна. – Вам там будет лучше.

Ну вот, теперь понятно, в кого Мишка – в маму! Тоже святая и тоже… с приветом. Отдать свою комнату и поселиться в проходной! Это значит, что по ночам они будут шастать через нее.

Спустя два месяца, когда тянуть уже было нельзя, Даша сказала маме. Та посмотрела на нее как на умалишенную. А что, Лара права. Даша и сама думала так же.

– Ну рожай, – проговорила Лара, – твое решение. Только… Только ты понимаешь, что я здесь ни при чем.

«Еще бы, – подумала Даша. – А то я с тобой не знакома! И кстати, я на тебя не рассчитывала. Можешь расслабиться».

Все понимала, а обида осталась. Тут же сравнила – будущая свекровь и родная мать. Какие разные женщины.

В декабре поженились. Никаких пышных торжеств – ни денег, ни желания. Плюс токсикоз. Расписались – в загсе их было четверо: жених и невеста, свекровь и Ларочка, теща. На Ларочкином лице застыла гримаса брезгливости. Ну что ж, спасибо, что пришла.

К кафе возле загса подъехали Мишкин двоюродный брат Гриша из Химок, друг Женька с девицей и две Дашины подружки, школьная Машка и дачная Наташка. Та, с которой все детство ругались. Прощаясь – Даша ловила Ларе такси, – та усмехнулась:

– Ну удачного начала семейной жизни!

Даша смотрела вслед уходящей машине и плакала. Кажется, Ларе будет только лучше, что дочка ушла. Вспомнила Ларины слова:

– Ничего страшного в одиночестве нет. Уединение – счастье. Не понимаю людей, не умеющих себя занять. Мне никогда не бывает скучно с самой собой, для меня это радость.

Вот и радуйся, мама! Только не забудь покупать хлеб, сыр и молоко. И да, наконец научись включать пылесос и стиралку! Теперь иначе никак.

Обида, конечно, была. И переезжать из любимой квартиры совсем не хотелось, но пришлось, куда деваться.

После родной родительской, из трех больших комнат, кухни в одиннадцать метров и потолков под четыре, в маленькой пятиэтажке было ужасно. Потолок висел на голове, на крошечной кухоньке еле умещались втроем, в ванной было не развернуться, а в прихожей двоим не разойтись.

Но свекровь оказалась женщиной доброй и славной и к неожиданно возникшей жиличке относилась с нежностью и вниманием, хотя Даша понимала, что и ей непросто. Токсикоз прошел к четвертому месяцу, животик был маленький, аккуратный, почти незаметный. Только все время хотелось есть. Мишка прибегал к ее аудитории и ждал с пакетом булочек, вафель и пирожков.

Даша жадно и быстро съедала все, что приносил муж, и на пару часов ее отпускало.

Вроде все было неплохо, но в каждом дому по кому. В проходной у туговатой на уши Елены Семеновны до одиннадцати как резаный орал телевизор. Даша затыкала уши ватой, накрывала голову подушкой, кряхтела и вздыхала, а уснуть не могла. Видя ее муки, Мишка не выдерживал, выскакивал в комнату и просил мать убавить звук. Елена Семеновна обижалась.

Было еще много дурацких моментов, совсем ерундовых и незначительных – то Даша забыла поставить суп в холодильник и он прокис, а его после работы варила уставшая Елена Семеновна. То, торопясь, не помыла посуду. То замочила в тазу белье и задвинула тазик под ванну, а потом и вовсе о нем позабыла. То Даше не понравились котлеты, то показался кислым кисель.

– Мама! – Мишка умолял мать не обижаться. – Дашка беременна, а ты знаешь, как у беременных меняются вкусы. И вообще, разве можно обижаться на беременную женщину? Ты же сама говорила, меняется гормональный фон.

Обстановка накалялась, все раздражались и прятали друг от друга глаза.

«А скоро еще родится ребенок, – думала Даша. – Какие же мы дураки».

Поражало вот что: все нормальные и даже хорошие люди, воспитанные, интеллигентные, скандалы не вспыхивают – так, тихое фырканье и легкое недовольство друг другом. А жить в такой обстановке сложно, почти невыносимо… Что это, почему? Почему не находится компромисс, почему исчезает терпимость? Да, все понятно – бытовые условия. Именно так, а вовсе не потому, что кто-то плохой и не уважает территорию другого. Ну не могут жить три взрослых разновозрастных человека на площади в сорок два метра. И не может быть двух хозяек на кухне в пять с половиной квадратов. И что будет через два месяца, когда появится ребенок?

Даша плакала, теребила мужа: ну должен же быть какой-нибудь выход. Они цапались, дулись друг на друга, правда, потом сладко мирились, но снова возвращались к этому разговору.

Наконец Мишка не выдержал – Даша видела, что этот разговор он продумывал долго и все не решался начать. И вот пришло время.

– А твоя мать? – отведя глаза, начал он. – Даш, пойми меня правильно, Лариса Владимировна одна в огромной квартире. В которой, кстати, прописана и ты!

Даша уставилась на мужа:

– И что ты предлагаешь? Жить с моей мамой? Нет, Миш. Поверь, это еще хуже.

Мишка смущенно пожал плечами:

– Зачем жить? Ее просто надо разменять. Не маму, а квартиру, – жалко улыбнулся он. – Ох, прости за дурацкую шутку.

Даша молчала. А ведь Мишка прав – квартира большая, мама одна. Простор, тишина и вольница. А они здесь как сельди в бочке. И да, Даша тоже имеет право, все верно, она там прописана. Но… Она и представить не могла, что с ее мамой, с Ларой, можно вообще начать подобный разговор. Ее передернуло – брррр! Нет, ни за что, нет и снова нет.

Ночью, лежа на разложенном диване, слушая Мишкино похрапывание и приглушенные звуки телика из соседней комнаты – Елене Семеновне опять не спалось, – она с трудом выбралась из постели и раскрыла форточку, душно было невыносимо. Даша стояла у окна и думала, думала. Вернее, пыталась решиться, настроиться. Ну и решилась.

Решив, что откладывать дело гиблое, до выходных так себя изведет, что всем будет не до квартиры.

Лара открыла дверь и с удивлением уставилась на дочь:

– Что-то случилось?

Не глядя Ларе в глаза, Даша скинула сапоги и пальто.

Пошли на кухню. Лара ужинала – два кружка колбасы, увядший огурец, несколько сушек и кружка чая.

«Опять хлеб купить забыла», – подумала Даша.

– Мам, ты испортишь желудок!

Лариса Владимировна махнула рукой:

– Желудок! Смешно.

Даша налила себе чаю и села напротив.

Родная кухня… какая же просторная, светлая, какая красивая – папа постарался! Кухню делали на заказ из настоящего темного дерева, с бронзовыми витыми ручками и цветными стеклышками. Люстра тоже с разноцветными стеклышками – папа отрыл ее в Дании на блошином рынке. Кружевные занавески с вышитыми маками – ткань тоже привез папа, кажется, из Польши. В шкафчике под стеклом, на видном месте, папина любимая кружка – пол-литровая, синяя, обливная, тяжелая. «Устойчивая, – говорил папа, – Ларочка не снесет». Мама вечно била посуду. После его ухода Даша убрала кружку под стекло, от греха подальше.

Папа. Все папа. Ну почему так рано, а? Какая несправедливость.

– Ну? – с легким сарказмом спросила мама. – Как замужняя жизнь?

Даша пожала плечами:

– Нормально.

Она замолчала – начать этот разговор было невозможно. Но взяла себя в руки.

– Слушай, мам, – хриплым от волнения голосом сказала Даша, – тут… такое дело. – Говорить было трудно, как будто рот был набит камнями.

– Ну? – Лара смотрела с усмешкой. – Говори, говори, чего оробела?

– В общем, – со вздохом начала Даша, – нам очень сложно. Всем, понимаешь? И Елене Семеновне, и Мишке. И мне. Трудно и тесно. Ну ты знаешь, что там за квартира.

Красивые соболиные Ларины брови взлетели вверх:

– А ты не догадывалась, что тебе будет сложно в чужой паршивой квартире с чужой женщиной? Скажите, какое открытие!

Опустив голову, Даша молчала – что тут скажешь, что возразишь.

– Не догадывалась? – повторила мать. – Ну тогда, – она откинулась на спинку стула, – тогда, прости, ты полная идиотка! Вот скажи, – мать наклонилась к дочери, – тебя кто-то заставил? Кто-то гнал отсюда? Или тебе здесь было так плохо? – Она снова откинулась на спинку стула и развела руками: – Кажется, нет! А теперь, надо же, ты спохватилась! Как будто не знала, не ведала, что тебя ждет! Ты, моя милая, – задохнувшись от возмущения, мать замолчала. – Ты, моя милая, – повторила она, – сама, добровольно и безо всякого насилия полезла в эту историю. Сама, слышишь? Сама! А вот теперь ты опомнилась! Пришла в себя. И поняла, во что вляпалась.

– Я ни во что не вляпалась, – мертвым голосом ответила Даша.

– Тогда что ты хочешь? С каким разговором ты заявилась? А, я догадываюсь! Ты хочешь, чтобы я разменяла квартиру. Ну что, я права?

Не поднимая глаз, Даша кивнула.

Мать резко встала со стула, швырнула в мойку чашку и развернулась к столу.

– Ни за что, ты меня слышишь? Ни за какие коврижки! Нет, вы только подумайте, – возмущенная мать обратилась к неизвестному собеседнику, – квартиру ей разменять! Квартиру, которую папа… – Закрыв рот ладонью, она замолчала.

– Мам, – начала Даша.

Но мать ее перебила:

– Даже не думай, забудь! Не будет меня – делай что хочешь. Разменивай, дели, продавай! Но пока я здесь, на этом свете, нет и нет.

– Я тоже, – просипела Даша, – имею право. Я здесь прописана.

– Право ты имеешь? – взвилась Лариса Владимировна. – Ты имеешь право на одно – добровольно калечить свою судьбу! Вот это – пожалуйста! А меня в это не втягивай, слышишь? Если ты идиотка, то я – нет, извини. Эту квартиру, – всхлипнула мать, – обустраивал папа. Всю, от начала и до конца. Со всего мира по нитке собирал: замки, ручки, шторы, коврики! Нет, я не мещанка, ты знаешь! Но здесь все – папа. Его труд, его руки, его задумки! Как он старался! Чтобы мы, чтобы ты и я… А теперь ты хочешь все это разрушить? Зачеркнуть всю мою жизнь? Нашу с ним жизнь? Нет, моя дорогая! Не выйдет.

Даша медленно поднялась со стула. Тянуло низ живота. Скорее бы домой, лечь и накрыться одеялом. Заткнуть уши ватой и никого, никого не слышать – ни Елену Семеновну, ни любимого мужа. Никого! А главное – поскорее бежать отсюда, чтобы не слышать родную мать.

Лихорадочно натягивая пальто и сапоги – руки дрожали ужасно, – Даша услышала последнее.

– Да, – из кухни кричала мать, – у тебя, кстати, есть выход – подать в суд! И наш справедливый суд разделит все по закону! Ты ж тут прописана, правда?

– Спасибо за совет, – крикнула Даша и выскочила за дверь.

Заплакала она только на улице. Плакала громко, навзрыд, испуганные прохожие замедляли шаг. Что делать? Ехать в метро и реветь? Слезы не прекращались. Нет, ни за что.

Даша открыла кошелек и пересчитала деньги – на такси хватит. А там… там наплевать. Пусть думает Мишка. В конце концов, он мужчина.

В такси зарылась в шарф и постаралась успокоиться. В дом зашла мертвая. Не было сил даже раздеться. Перепуганная свекровь суетилась – предлагая поесть, выпить чаю, сходить в душ. Даша молчала. Прошла к себе и, не снимая свитера и брюк, легла на диван. Слава богу, Мишка еще не вернулся. Во-первых, не было сил говорить. А во‐вторых, Даша представила, что она скажет любимому мужу. В общем, везунчик, что не попал под горячую руку.

Почти до самых родов Ларе она не звонила. Но все же не выдержала, поехала. Открыла своим ключом и застыла на пороге. Дверь в гостиную была открыта, и мать спала в кресле. То, что увидела Даша, ее потрясло: перед ней сидела старуха. Нет, все не так – в кресле спала очень пожилая, очень усталая, замученная и истерзанная женщина. Мать была «не в порядке» – без привычной косметики, без укладки, в домашнем халате и тапках. Поразило ее лицо – серое, в глубоких морщинах. Господи, и когда они появились? А седина в волосах? Раньше Даша ее не замечала. Но главное – выражение лица. Нет, все понятно – спящий человек не контролирует свою мимику, но чтобы так? Чтобы такая гримаса страдания и боли? И руки – руки не были расслаблены, как бывает во время сна, – побелевшие Ларины кисти были плотно сжаты в кулаки.

В изнеможении Даша опустилась на пуфик в прихожей. Мама, мамочка. Бедная, бедная Лара! Ей хуже всех. У Даши есть муж и скоро будет ребенок. Есть свекровь, хорошая, мудрая, добрая женщина. У Лары нет никого. Нет, есть дочь, конечно, есть дочь! Но дочь живет отдельно, и у нее своя семья и свои заботы. И никакая самая лучшая дочь никогда не заменит ей мужа. Такого мужа, каким был папа и после ухода которого жизнь Лары потеряла всякий смысл.

Одиночество. Беспросветное одиночество и печаль были написаны на ее лице. А она ведь не старая – что такое под пятьдесят? И как всегда, у нее полно кавалеров – Лара со смехом рассказывала про ухажера на работе, между прочим, самого замдекана, вдовца и приличного человека, про какого-то юношу, украдкой подкладывающего ей конфеты.

Ну почему, например, ей не сходить с этим вдовцом в кино или в театр? Почему надо себя запереть, отрезать от остального мира, уйти в свой личный монастырь? Ведь можно жить, снова научиться радоваться и получать от жизни удовольствие?

Даша плакала и ругала себя. Теперь она поняла: эта квартира – последнее, что осталось от папы. Здесь он везде. Это храм папы, памятник их счастливой жизни. Все, все. Точка. Какая же она, Даша, дура!

Да, еще была дача – дачка, как они ее называли. Дачку тоже построил папа. Конечно, не своими руками, но! План дома и план участка – все папа. Плетеные кресла, зеленый абажур над овальным дубовым столом, узкая горочка с посудой, плетеные коврики у кровати, некрашеные, покрытые лаком деревянные полы, веранда, на которой они пили чай, антоновка из питомника, слива ренклод, кусты селекционной малины у забора, сирень, белая, сиреневая, темно-лиловая. Розовые кусты, белые, сиреневые, малиновые флоксы, любимые Ларины цветы. Все это папа. Для них, для своих девочек.

Вот только дачу Лара не очень любила: два-три дня – и в Москву, «я городской человек». Ни в лес – комары, ни на озеро Лару было не затащить. («Я плаваю только в море, ты знаешь».) И папа расстраивался.

Возле Лариной кровати всегда стояли цветы – их ставил папа.

Даша захлюпала носом, и мама открыла глаза.

– Господи, ты! – смутилась она и поправила волосы. – Я тебя не ждала.

Даша подошла и обняла ее. Странное дело – Лара, не терпящая «телячьих нежностей», из объятий не вырывалась. Это был первый вечер, когда они разговаривали. Разговаривали как мать и дочь, как самые близкие люди, как две подруги, как сестры.

Говорили обо всем, вспоминали папу, плакали и смеялись, и Дашино сердце плавилось от любви и нежности.

В тот вечер Даша осталась у Лары. Вернее – в своей родной комнате. Ах, как спалось ей в своей кровати! Как сладко спалось.

Даша родила через две недели. Имя для дочки придумала давно – Полина. Полинка, Полька, Полюшка – вариантов полно.

И началась новая жизнь. Как оказалось, сложнее, чем предыдущая. Но все были счастливы – Елена Семеновна взяла отпуск, изо всех сил помогала, и помощь ее была неоценимой.

Вечером, после частных уроков – английский, история – прилетал взъерошенный муж и бестолково крутился под ногами: чем помочь? Постирать, погладить? Пропылесосить? Мишку гнали, толку от него – одна суета.

Приезжала и Лара, всегда с кучей подарков – ползуночки и чепчики, пинетки и платьица, игрушки и красивые соски, пирожные для взрослых и рыночные фрукты для внучки. Полинка ей нравилась – еще бы, блондинка с карими глазами, копия ее самой!

– Третье поколение, – твердил Мишка. – Все самое лучшее через поколение, вы что, не знали?

– То есть меня миновало? – обижалась Даша.

Все смеялись, но Даша видела – маме приятно. К тому же не влюбиться в Полинку было невозможно – улыбака, сплошной позитив. И хитрюга – все это на людях, что называется, в обществе. Капризы и слезы начинались потом, когда народ расходился. В общем, с рождения манипулятор.

Теперь, когда наладились отношения с мамой, Даша перестала переживать. Во-первых, конфликт и недоговоренности всегда плохо влияют на психику, а во‐вторых… Во-вторых, Даша была уверена – сейчас папа спокоен.

Мама… Сложный она человек. Закрытый и скрытный, некоммуникабельный, человек-одиночка. Но еще мама – одинокая, немолодая и несчастная женщина.

И именно Даша несет за нее ответственность.

* * *

Допив кофе, Даша вымыла чашку и убрала в холодильник сыр и сливки. Ну все, откладывать нельзя. Теперь – вперед! На следующие выходные была запланирована трехдневная поездка в Питер с Германом, на его машине. Автомобильные путешествия Даша обожала. Это не поезд и не самолет, когда вы зависите от всего – от времени выезда и вылета, от времени прибытия, от соседей и окружающих, где вы подчиняетесь правилам, а не делаете то, что вам хочется.

На машине совсем другая история – выезжай когда хочется, останавливайся где пожелаешь, пей кофе и перекусывай хоть на симпатичной полянке, хоть в понравившемся придорожном кафе. По пути можно заехать в интересные места, попутные города, поселки, музеи и заповедники. Можно переночевать в маленьком мотеле на опушке леса – словом, ты – хозяин положения!

Выезжать решили в пятницу утром, а что там получится – по желанию. Можно заехать в Псков и Печерский монастырь, посмотреть на Труворов крест, можно заскочить в Вышний Волочек – Дашу всегда умиляло это название. А можно и зарулить в Святые Горы, поклониться Александру Сергеевичу. Правда, как все успеть… Хотелось бы еще прогуляться по любимому городу, сменить обстановку, декорации.

И по всему выходило, что поездка на дачу только сегодня, потому что впереди майские и мама решила поехать с ночевкой. Полька собралась с компашкой на шашлыки, и надо же – Лара не возражала! Да, да, не сказала ни слова! И это Лара с ее нетерпимостью к шуму, беспорядку и ночным бдениям! А все потому, что Польку она любила до самозабвения. Еще бы, Полинка – копия бабушки!

На даче требовалось снять ставни и открыть окна, чтобы проветрить дом. А еще вынести подушки и одеяла и разложить их на улице с той же целью. Подмести и желательно вымыть полы. Протереть и включить холодильник. Ну а уж все остальное: перемыть посуду после зимы, протереть поверхности, вымыть окна и постирать шторы, вымести двор и вытащить из сарая пластиковую уличную мебель – это все ты, дорогая Полина! Ты со своими балбесами.

То, что Даша сегодня ехала в одиночестве, было объяснимо, – у Полинки важный коллоквиум, Герман в Туле по делам, мама, понятное дело, в списках не значилась. Просить подруг, например Маринку или Светку, не хотелось. Маринка сачок, и ее цель – сесть во дворе и распить бутылочку белого. Светка трудяга, но Светка после операции, какой из нее помощник.

Бывший муж исключался, хотя Даша знала – он бы не отказал.

Но видеть Мишку, смотреть в его больные глаза, разговаривать с ним… Это было невыносимо. Конечно, застряла при выезде на Кольцевой – пробка такая, мама дорогая. Но все предсказуемо – начало мая, первые теплые дни, впереди воз дачных забот, посадки, уборки и прочее. Да и не испугаешь москвичей дурной погодой – все равно все рванули на дачи. Подышать, пожарить первый шашлычок, попить вина и просто поспать на свежем воздухе.

Москвичи обожали свои дачи и дачки, свои лесные гектары и шестисотковые огородики с палисадниками. Всем хотелось вырваться из гулкого, шумного, перегруженного и сумасшедшего города, от которого все уставали.

На трассе все немножко выровнялось и вошло в привычную, нудноватую колею – машины смиренно тащились друг за другом, возмущенно сигналя тем, кто, переваливаясь на обочинах, пытался объехать смиренных.

«Ну и ладно, – вздохнула Даша, – лично я никуда не тороплюсь. Дел у меня часа на три, а там и обратно. А захочу – переночую! Правда, неохота в сыром доме и на волглом белье».

Дождь то усиливался, то успокаивался, но небо понемногу светлело. Свернув на местную, как ее называли, дорогу, Даша остановилась у маленького магазинчика. Это стало традицией.

В магазинчике покупался кирпичик серого местного хлеба с невероятно вкусной корочкой, колесико краковской местного же заводика и местная ряженка – густая, как сметана, оставляющая во рту чувство блаженства. Расплачиваясь, Даша поняла, что проголодалась. Поела тут же, в машине. Да черт с ними, с приличиями, главное – удовольствие.

Поселок приветствовал ее дымом костров – сжигали старые листья и хлам, – настежь открытыми калитками, дверями и окнами, копошащимися людьми. Все готовились к сезону.

Даша остановилась у своего забора, открыла окна и пару минут сидела с закрытыми глазами, наслаждаясь свежим воздухом, запахом земли, прелых прошлогодних листьев, молодой зелени и леса.

Зайдя на участок, громко вздохнула:

– Да уж, работы невпроворот. Листья, опавшие шишки и ветки, прошлогодние бурые поникшие мокрые цветы.

С трудом отперев дверь в дом – за зиму она разбухала, – Даша зашла в прихожую. Запахло старой одеждой, резиновой обувью, веником, пылью и сыростью. Даша бодро взялась за дело. Первым делом распахнула ставни – слава богу, это было легко. Потом открыла окна и двери. Дальше взялась за веник и тряпки. Увидела, что кровати застелены. Полинка была последней, кто приезжал на дачу перед зимой. Ведь просила ее снять белье, хотя бы снять и убрать! Теперь все сложнее – наверняка следы мерзких мышей, уютно устроившихся на зиму под одеялом, – брррр! Натянув резиновые перчатки, Даша сняла белье. Уф, следов грызунов не обнаружила. Уже хорошо.

Протерла холодильник, вымыла раковину и даже замочила посуду в тазу с жидким мылом. Вот какая я! Все для вас, дорогие родственники! Вернее, для мамы, дочка не заслужила.

Выглянула в окно – серые тучи раздвинулись и наконец показалось солнце.

Отлично! Теперь одеяла и подушки, только бы снова не пошел дождь.

Вымыла полы и поняла, как устала. Да уж, знаете ли, сорок – это не двадцать.

Даша достала из шкафа чистую наволочку, чистый плед и, не раздеваясь, прилегла на диван.

На соседнем участке залаяла собака – ага, значит, приехали Петраковы. «Посплю и зайду, – решила Даша, – выпью с ними кофе».

Даша проснулась от того, что сильный дождь забарабанил по крыше и подоконникам. Подушки! И одеяла! Она бросилась на улицу. Промокли, но не слишком, успела – уже хорошо. А дождь зверел, набирал силу. На улице было темно, как в глубокие сумерки, а на часах всего половина пятого.

Нет, в такой дождь ехать нельзя. Надо переждать. Валяться не хотелось, шариться в телефоне тоже. И читать не хотелось. А что хотелось? Даша почувствовала, что замерзла. Включила электрические батареи, закрыла окна. Снова легла, закутавшись в плед. Но остывший за зиму дом тепло набирал плохо, лениво. И ей захотелось в Москву – в теплую квартиру, в удобную кровать, в большую, красивую ванную, к огромному телевизору с чашкой горячего сладкого чая. Но за окном по-прежнему истерично колотил и бесновался дождь. Не дождь – настоящий озверевший дождина. И до Петраковых не добежать – вымокнешь до нитки!

Даша вспомнила, что давно хотела перебрать старые дачные вещи, наверняка надо что-то выбросить, что-то взять домой постирать – словом, разобрать и навести порядок. И Даша открыла свой шкаф.

* * *

Через год после рождения дочери Даша вернулась в институт. С Полинкой сидели свекровь и соседка, неожиданно ставшая няней. Денег у них не было, но соседка, дай бог ей здоровья, готова была брать продуктами – одна курица в неделю, килограмм докторской колбасы, полкило российского сыра, полкило сливочного масла, желательно вологодского развесного, овощи, картошка, морковь, свекла, капуста, два кило яблок, остальное по сезону. И да, кофе, чай и скромные сладости – мятные пряники, вафли «Артек» и карамель «Клубника со сливками».

Увидев список, они долго смеялись. Но все исполняли в точности, чтобы Вериванна была довольна. Как бонус шли «Подарочный» или «Трюфельный» тортик и апельсины с бананами.

Вериванна брала Польку к себе – читала ей книжки, рассказывала сказки, гуляла во дворе, пекла любимые блинчики. В общем, им повезло: не нянька, а золото. В три года дочка отправилась в сад.

Мишка работал в юридическом отделе Министерства транспорта. Платили копейки, а пробиваться наверх, делать карьеру, заискивать он не умел.

Даша оканчивала институт и была нацелена на карьеру. Кто-то в семье должен зарабатывать?

Она дулась и упрекала мужа в бездействии – неужели нельзя найти другую работу? Мишка обижался и на пару дней замолкал. Елена Семеновна старалась изо всех сил, брала дополнительную нагрузку, но денег катастрофически не хватало.

У Даши износилось пальто, требовались новые сапоги, в конце концов, хотелось в театр, а билеты стоили денег. Еще хотелось в кафе, в гости, да просто в отпуск на море – она сто лет не была на море! А уж вывезти Полинку было просто необходимо.

Но ни на какое море не было денег. Как ни старались скопить, не получалось. Всегда залезали в хилую заначку. Да и разве это заначка, смешно…

Летом сидели на даче: Даша с Полинкой, Елена Семеновна в отпуске, Лара по настроению. Мишка приезжал на выходные. Да и погодка в Подмосковье не всегда радовала – то нестерпимая жара, то постоянные дожди и холод. Тогда дачу Даша возненавидела. Все по расписанию, каждый день как предыдущий, сплошной День сурка. Завтрак с манной кашей, прогулка по улице, куличики в песочнице, треп с наседками-мамашами: «А как у твоего желудок? А мой ест овощной суп, только обязательно клади кабачок и репу, репа страшно полезна!» Одно и то же и каждый день – дети, сопли, поносы, запоры, полезный кефирный грибок, диатез, прививки, мужья, свекрови, ягодные муссы и кисели. Дашу мутило от подобных разговоров. И еще просто до дрожи хотелось на работу: надеть новый костюм и туфли на каблуках (хорошо бы все это иметь), сделать модную стрижку, маникюр, побрызгаться французскими духами (ага, как же!). И – вперед, на покорение новых вершин!

Она ждала пятницы и Мишкиного приезда. Скучала. Нет, мужа она любила по-прежнему, но к любви примешивалось постоянное раздражение: разве это мужик? Разве настоящий мужик не должен обеспечивать семью? Мишка порядочный и замечательный человек, прекрасный муж и нежный, заботливый отец. Он не отказывается ни от каких дел и обязанностей. И все-таки…

Даша чувствовала, что переросла этот брак. Ей хотелось другого. Чего-то большего. Только чего – вряд ли она могла сформулировать.

Когда на дачу приезжала свекровь, Даша чувствовала необъяснимое раздражение и на нее, чудесную, добрую и очень усталую женщину. Как было мерзко, как она ненавидела себя! Как стыдилась своих мыслей и чувств! «Просто мы друг от друга устали, – оправдывалась она, – столько лет в такой тесноте! Выход один – разъезжаться, тогда сохранится семья».

Но как и куда? Только тогда, когда она, Даша, начнет зарабатывать. А по-другому никак. Мамино «эту квартиру я хочу сохранить для тебя и для Поли, и я уверена, что папа думал бы так же» разговоры о размене исключало. Выходит, надо ждать. Ждать Дашиных успехов. А будут ли они – вопрос. Да и сколько их, этих «успехов», придется ждать?

Все было грустно. И снова мелкие ссоры и придирки с ее стороны. Понимая причину ее раздражения, Мишка комплексовал и обижался. И оба отчетливо понимали, что они отдаляются друг от друга.

Мишка, самый родной человек. Самый близкий и верный друг, лучший собеседник, лучший товарищ. Лучший любовник. Лучший отец. И почему все катится в тартарары?

Даша вспоминала, как Мишка рассказывал сказки, если ей было грустно, если она не могла долго уснуть, если просто хандрила. Сказочник из него был еще тот! Но от этого было еще смешнее. Мишка все перевирал, переиначивал известные сюжеты, сочетал несочетаемое – словом, сплошной цирк. Ну вот, например, Золушка выходила замуж за папу Карло, переезжала в его каморку, и вместе они воспитывали непослушного Буратино. Правда, у Буратино вскоре появлялась сестра. Нет, не Мальвина, о чем вы, – Золушка рожала Герду из «Снежной королевы». Или вот так – Красная Шапочка выходила замуж за Кая, а Дюймовочка – за Гулливера.

Даша делала вид, что злится, но тут же начинала смеяться – слишком нелепыми, хоть и забавными были герои и сюжеты Мишкиных сказок.

А кончалось всегда как обычно.

– И жили они долго и счастливо, – почему-то вздыхал Мишка.

– Кто? Дюймовочка и Гулливер? Когда он был обычного роста? Ты извращенец, мой друг! – вопила Даша и швыряла в мужа подушку. – И вообще, – делано возмущалась она, – ты можешь хоть один раз рассказать сказку нормально?

Теперь возмущался он:

– А что здесь ненормального? Лично мне кажется…

И в него снова летела подушка.

– И кстати, – с сарказмом говорила Даша, – откуда ты знаешь, как они жили? Все сказки заканчиваются на том, что они поженились, а про дальнейшую жизнь никому ничего не известно!

– Я автор, и мне все известно, – отвечал муж и умоляющим голосом добавлял: – Давай, Дашка, спать. Устал до чертей.

Когда это было? Сто лет назад. Давно она не просила рассказать ей сказку на ночь. Да и Мишка не торопился. Страдали все. И свекровь все понимала, и Лара, приезжая в Бирюлево, видела, что не все спокойно в Датском королевстве и далеко не все благостно. Однажды со вздохом сказала:

– Ну что делать, переезжайте ко мне.

– Ничего не изменится, – ответила Даша, – потому что все уже изменилось.

– Это нормально, – кивнула мать, – ранний студенческий брак. А потом кто-то один хочет вырваться вперед и все изменить. Недаром я замуж вышла так поздно. Разборчивая была, все присматривалась. И дождалась твоего отца. Увидела и поняла – подарок небес.

– Тебе повезло, – вздохнула Даша. – Но у всех все по-разному. Ладно, мам. Не переживай, что-нибудь прояснится.

– Не вижу особой уверенности, – грустно усмехнулась Лара. – Ну ладно, ты уже взрослая, как-нибудь, ты права.

– А если, – мать помолчала, – если только вы вдвоем, ты и Полинка, к нам на Фрунзенскую?

– Мам, я еще не готова, – честно ответила Даша. – Знаешь, это так долго зреет… А потом, в один день – по крайней мере так говорят, – в одно прекрасное или непрекрасное утро ты понимаешь, что все, тупик и надо решать.

– И потом, – вздохнув, продолжила Даша, – проблема в том, что я Мишку люблю. Мы не перестали быть близкими людьми, понимаешь? И поэтому принять решение мне страшно сложно, поверь, хотя я понимаю, что все изменилось и все давно не так. Мы устали друг от друга, мы раздражаем друг друга, и я без конца ищу причины, чтобы к нему прицепиться. Мне обидно, что он меня разочаровал – ну нельзя быть таким бесхребетным. Он не может пробиться, постоять за себя, через что-то переступить. Но это не оттого, что он трус и чистоплюй, понимаешь? Он так воспитан, и это не его время, мам. И мне понятно, он обречен, обречен на такое существование. Он никогда не сделает карьеры, не станет нормально зарабатывать. Такое воспитание, такое вот дурацкое интеллигентское воспитание.

Лариса Владимировна усмехнулась:

– Не знаю… Мне кажется, тебе хочется его оправдать. Это понятно, и все же… Наш папа тоже из хорошей семьи. Но его близкие, жена и дочь, всегда должны были иметь лучшее. Он к этому стремился. Вспомни его командировки в Африку и Индию – разве там ему было сладко? Наверняка нет. Но он хотел сделать квартиру, построить дачу, купить машину. Шубу любимой жене, дубленку дочке. Хотел, чтобы я не стояла в очередях, а в холодильнике всегда были хорошие продукты, мясо, свежие овощи, фрукты. А это в то время только по блату или на рынке, а на рынке цены! Знаешь, Даш… – Лариса Владимировна помолчала. – Я всегда думала, как сложится у тебя. Как тебе будет сложно после того, что ты видела нашу жизнь и папино отношение к нам, к работе, к деньгам, в конце концов. Я понимала – ты всегда будешь сравнивать. А такого, как папа, ты не найдешь. Потому что таких больше нет.

– Да, мам, все так, – грустно сказала Даша. – И да, Мишка не стремится, и тут еще папин пример. Мне так сложно, когда я думаю, как бы поступил папа. Нет, Мишка не лентяй, он вроде старается. А вот получается плохо. А эти его репетиторства, занятия с абитуриентами? – усмехнулась Даша. – И смех и грех! Иванов объявил, что у него денег нет, но Михаил Витальевич занятия не отменил – не повод ведь, правда? Иванов мальчик способный, просто родители бедные. А Сидорова деньги потеряла. Такая беда, представляешь? Шла, шла с конвертом за месяц и потеряла! Ну что поделать – беда! Сидит бедная Сидорова и рыдает: «Вы только родителям не говорите!» И он, мама, верит! Ну как тебе? А эта дрянь Сидорова деньги наверняка прогуляла, или шмотки купила, или в кафе просидела. Или вот Петров. Петров у нас учится в долг. А что, добрый Михаил Витальевич это может себе позволить! Нет, Петров честный – по утрам моет подъезды. И собирает деньги для Михалвиталича. И, конечно, отдаст, Михалвиталич в этом уверен. А я – нет. Может, и отдаст, а может, и нет, кто его знает, этого Петрова. Вот такая, мама, у нас халтурка. Бесценная просто, надо держаться обеими руками.

И кстати, что изменится, если мы переедем к тебе? В смысле все трое? Да ни-че-го не изменится! Он не изменится. Ну да, площади будет побольше, воздуха. Зато тебе жизнь испортим – мы часто ругаемся. К тому же ты же привыкла одна. Вот и подумай – а стоит?

– Решай сама. Вернее, сами решайте, – ответила Лара.

Больше на эту тему разговоров не было – Лара есть Лара. Ну и на этом спасибо.

Конечно, Елена Семеновна слышала их перепалки – еще бы! Стены в квартире такие, что гвоздь забиваешь, а он в соседней комнате оказывается. Страдала, искала причину в себе.

А однажды…

В общем, Даша вернулась с работы и увидела записку: «Дорогие дети, Дашенька и Миша, поймите меня правильно и не судите. Это единственный выход, чтобы спасти вашу семью».

Ну и дальше – в общем, уехала святая Елена Семеновна в Калугу к родной сестре Танечке на ПМЖ. Перебралась, чтобы не мешать детям. Собрала потихоньку вещи – и сбежала. Именно сбежала, наплевав, как всегда, на себя. Даша сидела на кухне в полной растерянности и вертела в руках письмецо. Что получается? Что она выжила свекровь из родного дома? И кто она после этого? А что дальше, что теперь? Как воспримет это муж? И как жить после этого здесь, в ее квартире?

Калужская тетя Таня была человеком прекрасным, нечего говорить: добрым и одиноким, с трагической женской судьбой – кажется, был муж, который сбежал по-тихому, подло и некрасиво, когда Танечка носила ребенка. После его предательства у нее случился выкидыш. Окончательно потеряв веру в мужчин, замуж Татьяна Семеновна больше не вышла. Так и жила в одиночестве в маленькой двухкомнатной квартирке на окраине Калуги, тихая и скромная учительница математики. Теперь они будут вдвоем, две сестры с неудавшейся личной жизнью. Только одна одинока, а у второй сын, невестка и внучка. Которые выперли ее из квартиры. Да, именно так, давайте называть вещи своими именами!

Мишка долго перечитывал записку, а потом сел на стул и закрыл лицо руками.

– Хорошие мы с тобой детки, а, Даш?

Даша кивнула.

В субботу решили ехать в Калугу – возвращать мать. Не получилось – Полинка заболела гриппом. Следом за ней слег и Мишка, еще две недели.

Елена Семеновна звонила и разговаривала вполне бодрым голосом:

– Все у нас хорошо, Танюшка хлопочет на кухне, я через пару недель пойду устраиваться на работу, по вечерам гуляем, здесь рядом чудесный парк, а потом смотрим телевизор или слушаем музыку. Тетя Таня – Миш, ну ты помнишь, – обожает симфонические концерты. В общем, не беспокойтесь, все у нас просто прекрасно. А по Москве совсем не скучаю – да ну ее, вашу Москву! Здесь и воздух другой, и народ.

«А может, и правда? – думала Даша. – Может, и правда все хорошо? Никаких скандалов, кривых физиономий, ночных бдений? Тишина и покой».

После поездки в Калугу они немного успокоились – кажется, все и вправду было неплохо: сестры были дружны и близки, у каждой по комнате, по утрам убегали на работу, вечерами гуляли и разговаривали, вспоминали общее детство.

Но, как говорится, осадочек остался, и червячок Дашу точил. Но стало просторнее – у Полинки появилась своя комната.

Только отношения между Дашей и Мишкой совсем не улучшились, а даже наоборот – Даша понимала, что в переезде Елены Семеновны муж винит ее. И наверное, он прав.

В общем, нехорошая картинка получалась – на старости лет выгнали мать из квартиры… Хороши детки, что тут сказать. Соседки провожали Дашу взглядиками и шепотком. Ну с этими клушами все понятно, а вот с ними и с их семьей…

* * *

Господи, ну сколько же барахла! Сколько барахла человек накапливает за свою жизнь! А самое главное – не решается с этим барахлом расстаться. И это она, Даша! Молодая и современная женщина, уж никак не Коробочка и не жадина, а туда же! Куча старых свитеров, пар шесть брюк, несколько юбок. Ну кто надевает узкие офисные брюки на даче? А куртки, которые давно пора выкинуть? И сколько курток нужно здесь? Ну максимум две, а не пять. А колготки с поехавшими петлями? А тонкие строгие блузки? Ох, стыдоба. И, схватив большой черный пластиковый мешок, Даша с остервенением принялась скидывать в него вещи с полок. Все на свалку, позор! Тем более что в холодное время на дачу они не приезжают. А если прохладно, она надевает современный и теплый спортивный костюм, а не твидовые брюки и севшие кашемировые свитера!

А вот теплый бархатный синий халатик жалко – когда-то Даша его обожала и сносила буквально до дыр. Халатик привез из-за границы папа. Нет, его она точно не выбросит, но постирать в Москву возьмет – после зимы вещи всегда пахнут сыростью.

Даша встряхнула любимый халат, и из него посыпались фантики от карамелек «Мечта», носовой платок, смятая салфетка и какая-то бумажка. Даша взяла ее в руки.

«Дашка, любимая! Девочка моя золотая! Снова разлука на пять чертовых дней! До пятницы как до Луны, и я снова буду скучать. Невероятно буду скучать, я это знаю! Спать на твоей подушке, нюхать твою ночнушку (не думай, я не извращенец!), точно открою твой крем, чтобы услышать твой запах.

Я идиот, да? Не спорю. Любимая моя девочка! Ну что я разнылся? Пять дней пролетят, и мы снова будем вместе! И кстати, это чертово лето тоже закончится – скоро август! А в конце августа, обожаю его, вы вернетесь в Москву! Все, лечу, опаздываю на электричку!

Смотрю на тебя спящую… И думаю, как ты хороша…

С приветом, твой придурочный муж Михаил Поляков».

Даша опустилась на стул, перечитала записку и разревелась.

Он часто писал ей записки – и в Москве, и на даче. Оставлял на тумбочке. Проснется – прочтет. Прочтет и улыбнется.

Господи, ну зачем она взялась перебирать эти дурацкие вещи? Висели себе и висели! А все этот дождь!

Выкинуть. Порвать и выкинуть. Другая жизнь. Прошлая жизнь. Но… Даша сунула записку в карман джинсов. Зачем? На этот вопрос нет ответа. Да и вряд ли стоит на него отвечать. Ладно, надо успокоиться. Впереди дорога. А завтра путешествие, поездка в Питер. В общем, живем и радуемся жизни!

Даша всхлипнула и подошла к книжным полкам. Кроме старых вещей, на дачу свозились и книги. Например, из Дашиного и Полинкиного детства, папины гидрогеологические, по специальности – выкинуть их не поднималась рука, – какие-то кулинарные, в далекие «замужние» времена увлекавшие молодую хозяйку Дашу. Неподъемные талмуды по юриспруденции, ну и некоторые подписные, которые не помещались в московской квартире.

Иногда Даша копалась на полках и находила что-то ностальгическое, любимое и прихватывала с собой: Гончаров, Лесков, сборник поэтов Серебряного века. Маршак, Чуковский, Даниил Хармс, Льюис Кэрролл, Агата Кристи, Даниил Корецкий – папа любил детективы.

А, вот! Александра Бруштейн, любимая книга детства. Когда-то Даша знала ее наизусть. Да, пожалуй, ее – и Даша вытащила толстый, сероватый, поблекший том с пожелтевшими страницами.

Ну что еще? Чтобы окончательно не впасть в детство? Ну вот, например, Бунин, «О любви». Кажется, лучше никто ничего так и не написал.

Даша сняла с полки книгу, и взгляд ее упал на две пластмассовые фигурки лисят, желтую и оранжевую. Чемпионы. Они называли их чемпионами. Жаркий июль, Черное море, тир в городском парке, и Мишка, стреляющий по мишеням. Все мимо. Всё! Даша заливалась от хохота:

– Ну ты и мазила! Эй, Робин Гуд, пошли, а? Хватит позориться!

Красный как рак Мишка упорно не уходил. За попадание выдавались призы – пластмассовые и мягкие игрушки, жвачка местного производства, похожая на кусок резины, и еще какая-то муть, совсем мелочовка. Так сказать, утешительные призы для «особо одаренных». Среди этих утешительных оказались лисята размером со средний палец.

Ценный приз, куда там! Уставшая работница тира смотрела на неудачливого стрелка с нескрываемой жалостью. Выпендривается перед девчонкой, а умения – ноль.

– Уступите другим, – недовольно сказала она и, пошарив по полкам, нехотя сняла с нее разноцветных лисят.

Как Мишка обрадовался! Просто как будто выиграл сундук с драгоценными камнями!

– Смотри, Дашка, какие ребята! – повторял он. – Классные, правда? А я все-таки выиграл!

– Дурачок ты, – вздохнула Даша. – Классные, ага. И цена им копеек двадцать. Ладно, Миш. Пошли спать, я устала.

Больше в тир не ходили, и Даша сразу забыла по лисят.

Увидела их только в Москве и удивилась:

– Миш, ну зачем ты тащил эту муть?

Мишка обиделся:

– Это не муть, а память. Память о нашем отпуске, о Черном море, ну и вообще.

Даша усмехнулась: «Да уж, романтик. Но тащить с собой такую фигню…» А Мишка поставил лисят на полку и почему-то назвал их чемпионами. Почему – Даша не спрашивала. Пожив в московской квартире, чемпионы перебрались за город, на дачу.

Увидев, Мишка обиделся:

– И чем они тебе мешали дома? Места вроде не занимали.

– Им тоже полезно дышать свежим воздухом, – ответила Даша. – Мишка, ну какой же ты сентиментальный!

Даша взяла чемпионов в руки.

Желтый и рыжий, черные точечки глаз, хвостики с черными кончиками. Лисята стояли, касаясь друг друга передними лапками. Даша заметила, что у оранжевого откололся кусочек хвоста. Кусочек хвоста… А у кого-то жизнь раскололась… Она со вздохом поставила чемпионов на место. И снова зачесалось в носу. Да уж, видимо, сентиментальность заразная штука. Но тут же вспомнились ночные купания, теплый арбуз с воткнутой ложкой, сладкий запах южных кустарников, обгоревшие плечи и Мишкины слова… слова, руки, губы…

Как они были счастливы, глупые дети.

* * *

Нет, отъезд Елены Семеновны ничего не исправил. Все больше и больше отдалялись они друг от друга, и никакого ренессанса, увы, не случилось. Зато появилась долгожданная работа – Даша пришла в частную нотариальную контору в самом центре Москвы. Контора выглядела очень уютно – три комнаты в старом особнячке на Ордынке, мягкие диваны, настольные лампы, дубовые столы, темные шторы, цветы.

Скоро Даша узнала, что у хозяйки, Марго, как ее за глаза называли, был ооочень состоятельный муж-чиновник. Отсюда и особняк в самом центре, и дорогая, солидная мебель.

Маргарита Кольцова, высокая, полноватая и очень ухоженная, как и положено бизнес-леди и нотариусу, дамой была непростой и серьезной, строгой, но не вредной и справедливой. Могла так отчитать за оплошность, что Даша боялась грохнуться в обморок.

Но понапрасну Марго не придиралась, и Даша понимала: начальница права, в бумагах, заверенных нотариусом, все должно быть не просто максимально выверено и сто раз проверено, там не должно быть ни неправильной точки, ни неправильной запятой.

И Даша старалась. Очень старалась. И Маргарита это ценила. Через три года Даша, Дарья Олеговна Полякова, стала помощником нотариуса Кольцовой и ее заместителем.

Вскоре появились и деньги, и Даша купила свою первую машину.

На права сдали оба, но Мишка к машинам был равнодушен, и за руль села Даша. И надо сказать, водителем она оказалась способным, лихачила будь здоров.

Как же ей нравилось зарабатывать деньги и ни от кого не зависеть! Одеваться в дорогих магазинах, покупать роскошную французскую косметику и духи, ужинать в хороших ресторанах и позволять себе путешествия. Но главное – понимать, что все это заработала ты сама, это было самым приятным.

А Мишка, похоже, с успехом жены еще больше обрастал комплексами. Ну да, закономерно, но обидно. Мужик должен что-то пытаться изменить. Хотя бы пытаться! Нет, пару раз он пытался, но лучше бы этого не было. В те годы началось безумие, называемое бизнесом, а на деле – купи-продай. Продавали все, от составов с нефтью до мягких игрушек, от красной ртути (что это такое, никто, кажется, и не знал) до истребителей и колготок.

На эту удочку попадались многие, резко почувствовав себя бизнесменами, – доктора и инженеры, юристы и архитекторы. Всем хотелось быстро и сказочно разбогатеть.

А дальше все было печально – на «бизнесменов» наезжали бандиты, требовали отдать заемные деньги, грозили разобраться с семьей, ну и частенько отбирали квартиры.

Как она уговаривала его не лезть в эти аферы, как умоляла! Высмеивала, пыталась объяснить, что бизнес и он, Мишка, несовместимы, плакала, устраивала скандалы.

Но муж упрямо повторял:

– Я должен попробовать, обязан. Жизнь дает мне шанс, понимаешь? И вообще – сколько я могу сидеть у тебя на шее и чувствовать себя полным ничтожеством?

Пыталась и по-другому:

– Миша, не у всех получается зарабатывать. Не все умеют. Давай разделим обязанности – на тебе дом, магазины, Полинка, уроки, кружки и прочее. На мне – деньги. Это нормально, сейчас так у многих!

– Выходит, ты окончательно на мне поставила крест? Неужели я такое ничтожество? И как ты, Даша, с таким ничтожеством живешь?

– Почему сразу ничтожество, я же тебе объяснила!

Даша плакала и приводила примеры. Мишка сидел с каменной физиономией. И вдруг тихий, спокойный и послушный Мишка, сузив глаза, проговорил не своим, жестким и страшным голосом:

– Я сказал, что попробую. Сказал? Значит, попробую. А ты… Ты не смей меня останавливать, слышишь?

Испуганная Даша покрутила пальцем у виска:

– Ну давай пробуй. Дурак.

С того дня они почти перестали разговаривать: «Да, нет. Кефир купил? Спасибо». Два слова по делу, три слова про дочь.

В Калугу теперь Мишка ездил один. Ну и отлично, Даша отдыхала. От всего отдыхала, от работы, от мужа, от его глупостей. Но переживать не переставала, слыша, как он кому-то звонит из ванной, что-то скрывает, то ходит мрачнее тучи, то веселится как дурачок.

Даша предчувствовала беду, как умеет предчувствовать женщина. Но что поделать – он замкнулся и не шел на контакт.

«Переговоры», – коротко бросал он и исчезал. А Даша ждала неприятностей. И они, как водится, ждать себя не заставили. На Мишку наехали через три месяца после их с Дашей разговора. Требовали денег.

– Сколько ты должен? – кричала Даша. – Отвечай, сколько!

Мишка молчал. Он вообще был как не в себе, ходил словно зомби, почти не ел, оброс бородой, надевал одну и ту же рубаху.

– Все, надоело! – орала Даша. – Не слушал – выпутывайся как можешь! Я тебя, идиота, предупреждала! И вообще, ты мне надоел! Я ухожу, ты меня слышишь?

Не поднимая головы, Мишка кивнул.

У Даши сжалось сердце.

Нет, она не уйдет. Сейчас не уйдет. Сначала поможет ему. Надо во всем разобраться – кто наезжает, каков долг, ну и все остальное. Он утверждает, что сам деньги не брал. Брал партнер. Что за партнер, где он его взял, и вообще – откуда у Мишки партнер?

Конечно, попросила помощи у Маргариты. Та не отказала, но посмотрела так, что Даше захотелось провалиться сквозь землю. Во взгляде читалось: «И где ты, милая, нашла такого кретина?»

Маргарита помогла. Низкий поклон. Квартиру не отобрали и от Мишки отстали.

Длилось все это довольно долго, почти полгода, и за это время Даша чуть не рехнулась.

А потом Мишка свалился с депрессией. С дивана почти не вставал, окончательно замолчал и почти перестал есть. И Дашин уход опять отложился.

Сначала надо было вытянуть мужа. Смотрела на него, и раздирало от злости и жалости, от раздражения и обиды: родной человек, больной человек, как сейчас его можно оставить?

Кормила с ложки бульоном, вечерами выводила на улицу подышать.

– Как собачку, – усмехался он.

А однажды сказал:

– Опять ты меня, Дашка, спасла.

– Тебя это унижает? – тут же взвилась она. – Унижает твое мужское достоинство?

– Что? – по-стариковски, скрипуче рассмеялся муж. – Мужское достоинство? А оно у меня есть, как ты думаешь?

– А ты бы меня не спас? – тихо спросила она. – Знаю, что спас бы.

– Уходи от меня, Дашка. Уходи. Зачем тебе эти кандалы, этот хомут? Ты достойна другого. Другой жизни, другого мужика, сильного, умного, ловкого. Успешного. Ей-богу, я от чистого сердца.

Даша ничего не ответила.

Мишка поднялся через три месяца. Придя с работы – а работы было вагон! – Даша увидела его побритым, одетым в чистое, пахнущим одеколоном.

В квартире было прибрано, посуда помыта, а на плите шипели котлеты.

Господи, неужели? Неужели они все прошли, все пережили и теперь есть надежда на новую жизнь? Мишка, милый, родной! Да какой там успешный и сильный? Да никто мне не нужен, все чужие, понимаешь? Только ты родной. Мы так срослись за эти годы, не разделить! Ты, я, Полинка. Мы семья. Мы знаем друг друга до мелочей, понимаем друг друга по взгляду, по жесту, по вздоху – и ты говоришь «уходи»? Нет, мой милый! Миленький мой, я буду рядом. Как там – и в горе, и в радости? Горе кончилось, Мишка. Теперь только радость. И все у нас будет нормально, ты слышишь? Все у нас будет прекрасно!

Однако ничего прекрасного не было. Мишка пытался устроиться на работу, но безуспешно. Предлагали крошечную зарплату, такую, что смешно и говорить, – сторож на парковке получал столько же.

– Может, мне лучше сторожем? – горько говорил Мишка. – А что? Теплый вагончик, телик, чайник, раскладушка. Хочешь – читай, хочешь… что хочешь. Заварю доширак, потом чайку и бразильский сериал. А, Даш? А что, класс! Юристом в контору – полтора часа езды в другой конец города, пахнущая пылью и мышами душная комната, десять нервных, замученных теток – ты думаешь это лучше?

Какой сторож, какой доширак? И Даша начинала кричать. Полинка демонстративно хлопала дверью и уходила на улицу.

– Достали! – шипела она.

Дашу раздирали и злость, и жалость, и ненависть, и любовь.

Но почему так случилось? Конечно, слышала, что мужики ломались как спички: институты и конторы позакрывались, по длинным коридорам бегали крысы и гудел ветер. Кто-то пробовал преподавать, но рынок был перенасыщен выкинутыми на обочину умными, интеллигентными и образованными. Кто-то торговал. Счастливчики сдавали «лишнюю», доставшуюся от родни квартиру. А кто-то – кто-то спивался и пропадал.

Мишка не пил.

– Если бы пил, было бы легче, – однажды бросил он. – А что, Даш? Если пойду сторожем на стоянку, будешь презирать еще сильнее? Ну да, такая успешная дама – и муж-сторож, понимаю.

Даша не отвечала. Дело тут было не в ней. Она хотела спасти его, вытянуть, вытащить на поверхность, а он яростно отбивался. Однажды удалось уговорить пойти на собеседование – помогла Маргарита. Требовался юрист в какое-то ООО, совместное предприятие, торгующее чем попало, какая разница? Зарплату предлагали приличную. Но главное – работа была по специальности. С собеседования он вернулся злой, как цепная собака. Не решаясь начать расспросы, Даша молча грела обед, резала хлеб и наконец села напротив.

– Ничего не хочешь сказать? – не выдержав, спросила она.

Мишка отложил ложку.

– Хочу, и как! Ты даже не представляешь!

Она впервые видела его таким – злым, колючим, глядящим на нее с ненавистью.

– Что, Даш? Деньги не пахнут?

Ничего не понимающая Даша молчала.

– Для твоей Маргариты – наверняка. Для ее муженька – ну тут вообще смешно! Деньги – все для таких, как они, эти твои новые знакомцы! Или уже друзья? Не удивлюсь! Так вот, дорогая! – Мишка перегнулся через стол, и Даша увидела его глаза, налитые бешенством и злобой.

Испуганная, она вздрогнула и отпрянула.

– Да что случилось? – закричала она. – Это что за концерт?

– Что случилось? – переспросил муж. – Да слава богу, пока ничего, потому что я просто ушел. Но знаешь, что меня поразило? Не то, что там все понятно. Не то, что там рулят бандюганы. Не то, что там левые схемы, отмывание денег и все остальное. Не это! А то, что ты, моя жена, моя Даша, хотела меня туда пристроить. Нет, я все понимаю – ты не хотела меня подставить. Тебе… тебе просто все равно, как зарабатываются деньги. Я прав, Даш? Тебе ведь все равно, а? А скажи, тебе вообще бывает страшно?

– Да пошел ты! – резко встав, ответила Даша. – Перчатки белые надень, чистоплюй, не забудь, когда пойдешь устраиваться сторожем на стоянку.

Но с Марго цапанулась. Та высокомерно ответила:

– Дарья, какой был запрос? Приличная зарплата, верно? И что не так?

Пару недель они с Мишкой не разговаривали. Даша убегала рано, возвращалась поздно, то возилась с бумагами, то заходила в кафе и долго ужинала или пила чай, смотря в запотевшее окно на вечерний город.

Могла пройтись по магазинам, но ничего не хотелось, совсем ничего. Бродила по знакомым улицам, оттягивая возвращение домой. Работа отвлекала. Целый день дома да со своими мыслями, пожалуй, можно было сойти с ума.

Неужели все кончилось? Теперь, когда все есть: деньги, машина, тряпки и прочие удовольствия? Когда они могут поехать в Европу и на море? Когда наконец нищета в прошлом и Даша встала на ноги?

Все есть, кроме покоя. Все, кроме семьи. Да и с Полинкой отношения хуже некуда – Даша видела, что дочь на стороне отца. Она всегда на стороне обиженных и несчастных. Нет, конечно, это прекрасно и говорит о большом и добром сердце. Но разве она не видит, как старается и как пашет мать? И как ведет себя отец?

Неужели не видит, что все это, все эти радости и удовольствия даются матери с огромным трудом? Не видит ее внезапно появившейся и тщательно закрашенной седины, морщин под глазами, отекших ног после рабочего дня на каблуках? Да в чем Даша виновата? В том, что вытащила семью? В том, что пашет как лошадь? А эта малолетняя стерва не смотрит в ее сторону. «Папа, пойдем погуляем! Папа, ты будешь мороженое? Папа, сбегать за журналами?» Да, обстановочка… Разве Даша не заслужила хотя бы уважения и понимания? За что ей объявлен бойкот?

Ну и не выдержала, сорвалась. Орала как резаная:

– Не любишь благодеяний? Это твои проблемы! А что бы ты делал на моем месте? Когда ты влип, да, я подключила нужных людей. И что тут такого? Зато мы сохранили квартиру. И жизнь сохранили. Это ты мне не можешь простить? А, ну да, еще собеседование! Не в ту фирму, да, Миш? Там все нечестные, все аферисты. Да и вообще все кругом аферисты. Все, кроме тебя! Это ты у нас кристальной честности человек! Это ты не идешь на компромиссы! А в жизни так не бывает! Поверь, я немного в курсе. Если хочешь жить по-человечески, принимай законы нынешнего времени и реалии и не строй из себя диссидента! Не оправдывай свою трусость и лень! Не делай меня виноватой в своих неприятностях. Я уж точно старалась тебе помочь. Ах, как удобно все свалить на другого! И еще – избавь меня от своих комплексов! Знаешь, как бы вел себя настоящий мужчина? Нет, не знаешь? Он бы гордился. Гордился успехами жены, гордился ее карьерой! Да всем бы гордился! А ты? Ты… – Даша задохнулась от возмущения.

– Я горжусь, Даш, – спокойно ответил муж. – Честное слово, горжусь.

Он встал, помыл за собой чашку и бросил через плечо:

– Спокойной ночи.

Даша сидела как побитая. Все, обратного пути нет. Сейчас она сказала столько… После этого нормальные люди расходятся.

Нервы не выдержали. Сорвалась. Ну так, значит, так. В конце концов, она живой человек. Но разве когда-нибудь она хотела ему плохого?

Даша зашла в их комнату.

– Миш, это край. Я так не могу. Не знаю там про любовь, но про уважение знаю. А если уже и его нет, тогда все, кранты. Ты согласен?

Мишка ответил спокойным, монотонным и равнодушным голосом:

– Да я давно со всем согласен, Даша. Со всем и на все. И прошу тебя, не продолжай. Мне завтра рано вставать на работу. Я устроился сторожем. По крайней мере, там я не буду чувствовать себя ублюдком. А ты, Дашка, поступай так, как считаешь нужным. Ты всегда права. Скидывай ненужный балласт и начинай новую жизнь. Ну правда, что дальше мучиться?

– Значит, на стоянку. Спать, смотреть телик и есть доширак. Отлично. Снова ни черта не делать. Такая тихая, незаметная борьба с системой. Понятно. Но в этой системе живут все, понимаешь?

– Даш, – произнес он так, словно она ему до чертей надоела, – ну уж как есть. И да, на компромиссы я не готов. Трус и бездельник, все верно. И еще, Даш. Поверь, в этой самой системе живут не все.

Сейчас или завтра? Сейчас.

Даша быстро оделась, бросила в портфель нужные документы, зашла в комнату дочери:

– Полина! Я ухожу.

Полинка валялась на кровати в наушниках, ничего не ответила. Только посмотрела на мать, внимательно и равнодушно.

– Я еду к Ларе, – добавила Даша. – К завтрашнему вечеру, пожалуйста, соберись! Мы переезжаем на Фрунзенскую! – Не дожидаясь ответа, Даша вышла из комнаты.

Увидев дочь на пороге, Лара ничего не спросила.

«Вот повезло, – подумала Даша, – другая на ее месте всю душу бы вытрясла! А Лара: «Чай будешь? Нет? Ну и ладно. Бери постель, и спокойной ночи». Вот ведь характер: никакого любопытства. Вообще никакого! Не обняла, не пожалела. Только тихо сказала в спину: «Утро вечера мудренее. Иди, Даша, спать».

Днем позвонила Полинке:

– Папа на работе? Отлично. Я буду через два часа, и, сделай милость, за это время собери свои вещи.

– Мам, – недовольно проговорила Полинка, – опять менторским тоном?

Дома Даша увидела дочь на том же месте, где распрощалась с ней вчера: на кровати, в домашнем костюме, с наушниками, – Полинка слушала музыку. И никаких чемоданов и пакетов с вещами.

Даша села напротив. Попробовала по-хорошему.

– Поль, мне и так сейчас сложно. Очень сложно, пойми. Не усугубляй, ладно? Быстро соберись, и поедем. И я пока соберусь. В общем, полтора часа на все про все, слышишь? Да сними ты с головы эту хрень!

Дочь смотрела на нее как на умалишенную – сочувственно, с жалостью и с брезгливостью, даже с презрением. Она медленно стянула наушники и спокойно сказала:

– Мама. Я. Никуда. Не поеду. До тебя не дошло? Я остаюсь здесь, с отцом. Это мой дом, и мне здесь хорошо. Да и зачем я тебе? У тебя и так все в порядке. А папе я нужна. Оставить его одного? Как ты себе это вообще представляешь?

Ошарашенная и растерянная, Даша забормотала:

– Он мужчина, взрослый мужчина, здоровый и работоспособный. Как это – зачем ты мне нужна? Ты моя дочь, и я…

– Если что, я и его дочь, – перебила Полинка. – И вообще, мам, прости, но разговор окончен – я не передумаю. Вы там с Ларисой вдвоем, а мы с папой здесь. Кажется, все по-честному? Иди, не теряй времени. Вдруг папа вернется – зачем вам лишние разговоры?

Вот так. И Полинка туда же. Даша швыряла в чемодан все подряд и обливалась слезами.

Вчера у нее было все: муж, дочь, семья. Сегодня у нее ничего. Господи, как же так получилось?

* * *

С Ларой жили мирно. Та в душу не лезла, видела, что у дочки и так настроение хуже некуда. Видела, как Даша переживает.

С Полинкой общались, встречались в кафе, в магазинах. Даша предлагала все, что дочка пожелает, но Полинка была на удивление скромна и ничего такого не требовала. Про Мишку докладывала скупо:

– Все нормально. Да, мам, я научилась готовить, баба Лена научила – теперь и бульон варю, и щи, и гороховый. Картошку жарю, макароны там, гречку. Иногда ходим в «Макдоналдс». На каникулы поедем в Калугу к старушкам. Не волнуйся, у нас правда все хорошо!

На предложение поехать в июне на Мальорку ответила спокойно и с достоинством:

– Посмотрим. Мам, сколько еще времени впереди!

Через полтора года у Даши случился роман.

Герман пришел в их контору заверять документы. Сорок пять лет, разведен, имеет дочь, красив, строен. Теннис, бассейн, горные лыжи. Квартира на Чистых прудах, загородный дом, джип для путешествий и охоты, седан БМВ для передвижений по городу.

Не жених – мечта любой женщины. Через полгода Даша переехала на Чистые пруды. О браке не говорили – зачем? И ее, и его все устраивало. Да и зачем торопиться?

Кстати, с Мишкой они так и не развелись. Времени не было, и потом Даша представить не могла эту встречу в суде. А главное – как они с Мишкой посмотрят друг другу в глаза.

От Полинки знала – та докладывала с удовольствием: Мишка преподает в институте, купил подержанную машину, собираются к лету делать ремонт. Есть женщина – тетенька, как сказала Полинка, – хорошая, симпатичная, «работает в школе училкой». «У тетеньки сын и однокомнатная квартира. Жениться не собираются, зачем? Да и вы вроде бы не развелись? Короче, все хорошо и всех все устраивает! У тетеньки – ее зовут Оля – есть домик на Селигере, прикинь? Да, летом туда собираемся. Откуда? Бывший оставил. Ага, благородный. Для сына. Да там, мам, и делить нечего – в домишке две комнатки, но все равно класс».

В общем, отменялись и Мальорка, и Тенерифе, и Европа, и Америка.

Ненавязчиво и осторожно Даша пыталась выстроить отношения с дочерью и иногда уговорить Полинку удавалось. В Венеции дочка даже расщедрилась и рассказала Даше про свой роман. С тем, что Полинка осталась с отцом, Даша давно смирилась. Бывает по-разному. Так, значит, так. Грустно, но человек ко всему привыкает.

Она радовалась за Мишку и… скучала по нему. И, если признаться, чуть-чуть, самую малость, ревновала его к этой тетеньке, к Ольге. Смешно…

С Германом было все хорошо, он нравился Даше. Да и как он мог не нравиться? Красивый, успешный, небедный. Парень из провинции, достигший всего самостоятельно: Плехановский, Академия внешней торговли. Шаг за шагом, медленно, но верно он шел к своей цели – стать успешным и обеспеченным, каким и должен быть настоящий мужчина.

У них не было скандалов и принципиальных расхождений, не было споров, претензий, обид. Хороший, добротный секс, компании таких же успешных друзей, путешествия, рестораны и театры. Да, все у них было прекрасно.

Но того, что когда-то с Мишкой, не было даже близко. Та жизнь, их любовь, молодость, счастье, понимание и разногласия, нищета и раздражение, распри, претензии и обиды – все осталось в далеком прошлом.

Теперь у нее новая жизнь – обеспеченная, налаженная, спокойная. Она состоялась, она – успешная женщина. И рядом с ней достойный мужчина.

А первая любовь и студенческий брак… Это всегда проходит, это закономерно. И да, главное – не надо никогда ни о чем жалеть. Это она хорошо усвоила.

* * *

Раздался звонок. Лара.

Даша канючила как маленькая:

– Мам, а можно я в погреб не полезу? Да, боюсь, а что тут такого? Ну мало ли? Мыши там, пауки… Холодно. А может, еще и лампочка перегорела! Нет, не уверена, не проверяла. Но все может быть. – Но спорить с матерью было бесполезно, и в конце концов Даше пришлось согласиться: – Ладно, я поняла. Три банки джема, яблочного и сливового. И яблоки, да. Мам, неужели ты думаешь, что они еще живы? Ну хорошо, хорошо! Посмотрю! Да, все проветрила, все помыла. Холодильник включила, белье собрала. Полинка, засранка, ничего не сняла, представляешь? Нет, так навскидку помета не видела. Ну хорошо, еще посмотрю. Да знаю я, как ты мышей ненавидишь! Можно подумать, я их люблю! Все, мам. Пошла. В погреб и сразу обратно. Дождь? – Даша выглянула в окно. – Нет, дождя нет. Все, мам, побежала. Пока он не начался.

Чертыхаясь, открыла крышку погреба. Оттуда остро пахнуло сырой землей, холодом и плесенью. Ох, Лара, тебя бы туда. Свет, слава богу, горел. Взяв фонарик, она стала осторожно спускаться по лестнице. Папочка, какой же ты молодец! Ступеньки широкие, перила удобные!

Два ящика с антоновкой, банки с вареньем и повидлом, банка компота из вишен. Потрогала яблоки – надо же, живы! И пахнут! Какая удивительная штука эта антоновка! И до весны долежали, и запах остался! Ссыпала яблоки в захваченный пакет, прихватила банки с вареньем – достаточно и двух – и стала выбираться.

По дому тут же поплыл запах яблок.

Даша прошлась по комнатам, отнесла вещи в машину, умылась, вздохнула, что маникюру кранты, еще раз проверила, все ли отключено, забрала пакет со своими вещами, закрыла дом и пошла к машине.

«Все, мэм. Задание выполнено! Но эта негодяйка Полинка у меня огребет!»

Даша села в машину и завела мотор. Бросила прощальный взгляд на дом и участок. Почему-то сжалось сердце и запершило в горле. Но хватит сентиментальностей – у них все хо-ро-шо! И кстати, в июле они с Германом едут в Италию. А лучше Италии пока ничего не придумали.

И Даша медленно поехала по раскисшему гравию. В Москву, домой. В душ и в постель! Ну какая же она сентиментальная дура…

На шоссе зарядил дождь. На скользком, опасном асфальте машины сбавляли скорость и медленно тащились в образовавшейся пробке. Темное, хмурое небо хорошего не предвещало. Навигатор показывал время в пути – два часа двадцать минут. Ничего себе. Обычно дорога занимала часа полтора. Ну что ж, когда не можешь что-то изменить – просто прими и не дергайся.

Даша включила музыку. Очень хотелось спать – еще бы, надышалась, наработалась, наревелась.

Раздался звонок от матери. Лара говорила тихим, встревоженным голосом.

– Надо было бы тебе остаться на даче, – осторожно сказала она. – Прогноз отвратительный, к дождю обещают молнии с громом.

– Люблю грозу в начале мая, – хихикнула Даша. – Мам, не волнуйся. Все еле тащатся, никому на тот свет неохота.

– Буду звонить, – предупредила Лара и попросила: – Не раздражайся.

От тихой и медленной музыки в сон клонило сильнее, и Даша нашла что-то громкое, забубенное. Не ее тема, но только бы не уснуть. Хоть как-то тащившаяся пробка замерла окончательно. Водители выглядывали из окон, выходили на шоссе, дружно матерились, проклиная погоду и подмосковного губернатора.

Даша высунулась из машины, тут же промокла и залезла обратно. Добавила печку. Бр-р-р, ну и погодка…

Откинувшись на подголовник, Даша прикрыла глаза. Засунула руки в карман, достала письмецо.

А может, порвать и выкинуть? Самое милое дело. Зачем она взяла его и сунула в карман, для чего везет домой? Перечитывать? Ой какая глупость! Да, порвать и выкинуть. Она же сумела порвать и выкинуть свою прежнюю жизнь. А тут кусок смятой бумаги! Кого ей жалко? Мишку или себя?

Пробка неожиданно ожила и тронулась. Сначала медленно, почти незаметно, а потом, надо же, сорвалась, развив скорость аж километров в тридцать! Ну хотя бы так. Все ближе к дому.

Километров пятнадцать еще тащились, а потом поехали, разогнались! Прямо стритрейсеры, усмехнулась Даша.

Впереди появились очертания города. Пока далеко, пока въедешь, но все же Москва была рядом.

Приободренная, Даша позвонила Ларе:

– Все, мам, уже близко. Не волнуйся, еще минут сорок, и я дома. Нет, здесь еще льет. У вас стало потише? К тебе завтра, сегодня домой. Ну в смысле, к Гере. Мам, сама подумай, это ближе, какой смысл ехать к тебе? Да и он завтра возвращается. Все, мам. Отбой.

Это последнее, что она помнила.

Дальше – удар. Сильный, несильный – Даша не поняла.

Она открыла глаза, застонала от невыносимой боли в руке и в шее.

Сквозь густую пелену дождя и тумана слышались угрожающие раскаты грома, гудки автомобильных сирен, крики, суета, общий гвалт. Черное небо разрезали зарницы. Грохотало и ухало, ворчало и бухало, словно наступал конец света.

Авария? Она попала в аварию? Она виновата или кто-то другой? Господи, только бы не она! И только бы… только бы все были живы! Боль оказалась нестерпимой, словно проваливаешься в бездонную черную яму.

«Наверное, обморок», – успела подумать она, и в эту минуту дверцу сильно дернули.

– Вы в порядке? – сурово спросил мужчина в синей форме «Скорой».

– Не очень, – призналась Даша и заплакала. – А что там случилось?

– Авария случилась, – раздраженно ответил врач и коротко бросил: – Ждите!

– Это из-за меня? – крикнула она.

Он обернулся и сморщился:

– При чем здесь ты? Мудак один впереди. Восемь машин пострадало. – И он со злостью сплюнул на землю.

Потом ее попытались извлечь из машины. От боли она закричала.

– Сиди, – приказал медик. – Сейчас будет легче. И говори четко: где больнее всего? – Он осторожно ощупал ее руку, потом шею, голову, нажал на грудь. Стянул со здоровой руки рукав куртки, закатал свитер и, сделав укол, повторил: – Сейчас будет легче. И вообще тебе повезло – кажется, перелом руки и ушибы, легко отделалась. Есть кому приехать, чтобы помочь? Или будем на носилки и в карету?

– Куда? – заливаясь слезами, переспросила Даша. – В какую карету?

– В скоропомощную. А дальше в больничку, милая. Рентген, томография. Ну и все остальное.

Даша заревела в полный голос.

– Дура, – бросил он. – Там три трупа, а ты слезы льешь.

Когда боль чуть отступила, Даша здоровой левой рукой с трудом достала телефон и позвонила Мишке.

– Что? – кричал он. – Даш, повтори! Какая авария? Где? Ты в порядке? Все, успокойся! Я выезжаю! Дашка, не реви! Сама говоришь, ничего страшного! Все, жди, не теряем времени.

Кажется, она все-таки уснула. Сколько спала – десять минут, двадцать, час? Время перестало быть временем – четким, размеренным, определенным. Сквозь полусон-полуобморок-полуморок Даша слышала автомобильные гудки, захлебывающиеся сирены, крик, мат, рыдания, ругань. На улице за окном беспрерывно гудели машины, бегали люди, подъезжали «Скорые», кто-то надрывно кричал, слышался детский плач.

Услышав Мишкин голос, она открыла глаза – он с кем-то ругался. Господи, как он орал! Она и не представляла, что тихий, интеллигентный Мишка знает такие слова.

– Я здесь, – бросил он ей и куда-то рванул.

Вернулся с медиками.

Дашу осторожно, долго и бережно вытаскивали из машины и укладывали на носилки. В машине «Скорой помощи» снова сделали укол, и Даша крепко уснула. Теперь она совсем ничего не слышала.

Очнулась она в больнице, в приемном отделении. Ее везли на каталке. Везла молодая, похожая на китаянку сестричка. Мишка шел рядом и с кем-то разговаривал по мобильному – резко, настойчиво, требовательно. Увидев, что Даша открыла глаза, он улыбнулся. Улыбка вышла кривоватой.

– Все нормально, – с преувеличенной радостью сообщил он. – Сломано одно ребро, но это фигня! Ну и рука, два перелома. Запястье и локоть. Но это тоже фигня! Ждем томограмму, а сейчас гипсуемся – и в палату! Ты как, Дашуль? – Он наклонился над ней.

– Хорошо, – одними губами ответила она. – Дай мне попить, все пересохло.

Радостно закивав, Мишка рванул за водой.

– Мелкими глоточками, – приказала «китаянка», – а то может вырвать.

И правда, после воды затошнило и вырвало. Мишка заохал и принялся вытирать. Даша расплакалась.

Потом ей наложили гипс, поставили капельницу, через пару часов сделали томограмму, сказав, что ничего страшного нет. Ну а дальше повезли в палату, в отделение травмы.

Острая боль отступила, и Даше снова хотелось спать. И еще – очень крепкого, сладкого чаю.

Мишка деловито поправил подушку и одеяло, проверил, хорошо ли закрыто окно, заглянул в туалет, потребовал у санитарки туалетную бумагу, сбегал за чаем, и чай был именно такой, о котором Даша мечтала – крепкий, цвета густой бронзы, и сладкий. К чаю прилагалась булочка с орехами. Она выпила чай и даже съела половину булочки.

Мишка сидел на стуле возле ее кровати и, отламывая по кусочку от булочки, приговаривал:

– Вот так, моя милая. Вот так, девочка.

– Посплю? – проглотив слезы, спросила Даша. – А ты иди, езжай домой. И спасибо тебе пребольшущее! Ой, – вспомнила она, – надо же позвонить маме. Она там, наверное…

Мишка ее перебил:

– Не волнуйся, Лариса Владимировна в курсе, я позвонил. Завтра приедет. Хотела сегодня, но поздно, ночь на дворе. Так что завтра.

– Ночь? – спросила Даша. – Ну да, ночь, конечно. Мишка, езжай! Теперь я справлюсь, спасибо. Большое спасибо, – повторила она и, чтобы он не видел ее слез, отвернулась.

– Да, скоро поеду, – согласился он. – А ты, Дашка, поспи.

Всхлипнув, она кивнула:

– Ага. Ты меня извини, ладно?

И Даша уснула.

Проснулась от телефонного звонка. Вздрогнула, испугалась.

Увидела, что Мишка сидит на прежнем месте. Сидит и смотрит на нее.

Он протянул ей телефон.

Герман. Значит, мама. Ему сообщила мама.

– Да, – тихо сказала Даша, – привет. Не кричи, у меня все нормально! Честное слово, нормально! Ну вот видишь, раз ты звонил и тебе все рассказали! Подумаешь, рука! Ну да, хорошо отделалась. Зачем поехала? Послушай, Гера. Это семейные дела. Наши семейные дела, понимаешь? И что тут такого? Что ты кричишь? Утром перевезешь? Нет, не надо. Я никуда не поеду. Потому, что здесь нормально. Да, районная больница, и тем не менее! Палата на двоих, пока вторая койка свободна. Да, могут положить кого угодно. Но пока я одна! Еда? Да нормальная еда, я уверена! И вообще – при чем тут еда? Внизу есть кафе, все нормально. И персонал хороший, и врачи. Послушай, никуда перевозить меня не надо! Ты меня слышишь? Ни в какую частную клинику! Я вообще думаю, что через пару дней выйду. Операция? Пока молчат. Слушай, прошу тебя! Мне пока тяжело говорить. И еще я очень устала. Давай не будем, окей? – Даша посмотрела на Мишку. Тот, хмурый и злой, смотрел в окно. – Все, Гер, все. Умоляю! Я хочу спать. На сегодня достаточно.

Мишка взял у нее трубку. От растерянности Даша икнула.

– Послушайте, – сказал он и тут же переспросил: – Кто? Муж. Законный муж, если вам угодно. Не знали? Ну вот, теперь вы в курсе. Все, Даша устала. Ей нужен покой. И, пожалуйста, – Мишка скривился, как от зубной боли, – оставьте нас в покое. Мы разберемся, поверьте.

На том конце трубки кричали.

– Не кипеши, – тихим, уверенным и каким-то загробным голосом сказал Мишка. – Ты меня понял?

«Ого, – от удивления Даша снова икнула, – Мишка знает такие слова! А, наверное, из телевизора!» Она посмотрела на него.

Закончив разговор, Мишка положил телефон на тумбочку.

– Так кто тут у нас законный муж? – хмыкнув, спросила она.

– Да вот он, перед тобой. Если ты не забыла, мы так и не развелись. Сама виновата.

– Ага, сама. А я и не спорю. – Даша взяла его за руку. – Все время хочется спать. Уколы, как думаешь? Миш, расскажи мне сказку, – попросила она. – Только с хорошим концом!

– Сказки всегда с хорошим концом, – усмехнулся все еще законный муж.

– Только не ври слишком много. В смысле, не перевирай! А то я тебя знаю, – у тебя все жили долго и счастливо! – строго сказала Даша.

– Ну это уж как получится, – усмехнулся он. – И да, они жили долго и счастливо. Так оно и было, ты что, сомневаешься?

Свадьба

Уснуть не давала муха. Мало того что мерзко жужжала и крутилась над самым ухом, еще и норовила присесть на щеку, лоб и, что самое мерзкое, на губу. Журавлев открыл глаза, яростно выругался и стал выбираться из гамака. В двух метрах от него стояла Тамрико и с удивлением и интересом наблюдала за его действиями.

– Муха, – буркнул он, проходя мимо хозяйки. – Я в дом.

Тамрико засеменила за ним.

– Слышишь, Игорь, там душно, сваришься. Иди лучше в беседку, под купол.

– А там, под куполом, не сварюсь? – желчно осведомился он, как будто именно Тама была виновата в жаре, духоте и истории с мухой.

– Там вентилятор, – осторожно напомнила Тама.

– Ага! – окончательно разгневался Журавлев. – Да твой вентилятор трещит и дребезжит, как… – Он задумался, но ничего умного в голову не приходило. – Как последняя сволочь! – наконец нашелся он. – Завтра куплю новый, и не один, а два.

Тамрико пожала плечами:

– Хоть три, Игорек, дело хозяйское.

Журавлев зашел в дом, и в первую минуту ему показалось, что там прохладнее, чем в саду. Но это был обман: в доме стояла такая же невыносимая духота.

В своей комнате он лег на диван и закрыл глаза. «Не усну, – подумал он. – Распсиховался. Буду валяться, ворочаться, думать о всякой фигне, но не усну. И в результате встану с больной головой».

Громко крякнув, Журавлев встал с дивана и вернулся на улицу.

Тамрико сидела на своем любимом месте, под старой кривой алычой, за древним, но все еще крепким столом, сколоченным пятьдесят лет назад ее свекром.

Длинный, широкий, на могучих, крепких ногах, стол назывался рабочим. Без него и вправду были немыслимы бесконечные хозяйственные дела.

– Хозяйство теперь-то совсем небольшое, что мне одной надо? – вздыхала Тамрико. – А раньше… Если б ты, Игоречек, видел! Здесь, в саду, за этим столом, делали все: варили варенье и пастилу, перебирали фрукты – что на компоты, что на сушку. Когда резали скотину, здесь разбирали мясо. Кости на бульон, мякоть на шашлык, отдельно на котлеты, отдельно на жаркое. Здесь же ощипывали курей и травы разбирали и перевязывали в пучки – укроп, кинзу, сельдерей, петрушку. Свекровь, царство небесное, в лечебных тоже хорошо разбиралась. Душицу, чабрец, зверобой, черную бузину, бадан и толокнянку перебирали и тоже сушили, а к зиме в полотняные мешочки или в банки складывали. Тесто здесь ставили на хачапури и пирожки, а потом и раскатывали. Детей здесь купали! – оживляясь, вспоминала Тамрико. – Ванночку ставили и купали! А что, удобно. Короче, не стол, а вся жизнь! Тут и гроб стоял со свекровью.

– Гроб? – удивился Журавлев. – А разве так… можно?

– А чего нельзя? – Тамрико пожала плечами. – Гроб ведь, не чан с дерьмом. Ну подстелили, конечно, простыню, одеяло старое. И поставили маму. За этим столом она ведь всю жизнь, понимаешь? Всю жизнь здесь проработала, здесь же всегда с соседками кофе пила, здесь же болтали, плакали, сплетничали.

– Ты любила ее, – поинтересовался Журавлев, – свою свекровь?

Тамрико удивилась:

– Конечно, любила! Как не любить? Невредная она была, меня жалела. Как мой дурак выпьет, она его в сарай гнала. У меня не получалось, а у нее получалось! Как даст граблями или лопатой! – Тамрико засмеялась. – Я, здоровая кобыла, не могла, а ее, маленькую, худенькую, все боялись, и муж, свекор. И Ванька, Вано, старший брат моего мужа, и мой дурак Жорка. А я не боялась. Я ее жалела – такое горе пережила, дочку похоронила. Нет, она ко мне хорошо относилась. Все Тама, Тама, – вздыхая, вспоминала Тамара, – жизни учила. И всему остальному. Сыну на меня не наговаривала. Детей моих обожала и помогала растить. Жорку ругала Все говорила: как тебе с Тамой повезло, а ты не ценишь! Умная была женщина. – Вспоминая, Тамрико задумалась. – Свекор мой, дядя Иракли, тот еще был ходок. По молодости шлялся, ну чистый котяра. Она все знала и молчала – куда деваться? Во-первых, трое детей, тогда еще Мананочка была жива. А, во‐вторых, позор. Развод – это позор, Игорек! Это не то что сейчас: свелись – развелись, никто и не заметил. А тогда, да в селе! Вот она и молчала. А однажды к ней заявилась девица. Из поселка приехала. Беременная я, говорит, от вашего мужа.

А моя? Вместо того чтобы гнать ее со двора, запела: «Ой, милая! Да ты проходи, проходи! Ты ж мне небесами послана! Ты же спасение мое!»

Девица, конечно, в шоке. Ну, думает, повезло: жена-то у моего чокнутая, значит, Иракли быстрее сбежит.

А мама усаживает ее за стол, кофе несет, сладости и продолжает: «Спасительница ты моя! Как хорошо, что пришла! Прямо Господь тебя мне послал, дорогая!» В общем, чуть ли не в губы ее целует. А та вся прям съежилась, сморщилась, перепуганная сидит, а ведь зашла смелая, грудью калитку открыла. Ну а моя, – Тамрико рассмеялась, – спектакль свой дальше играет: «Болезнь у меня тяжелая, деточка. Неизлечимая. Жить мне осталось три месяца. Но я же мать, не о себе, горемычной, думаю, а о детках! А их у меня трое, ты знаешь! Вано, Жора и Мананочка. И что с ними будет, когда я уйду? Куда их девать? И как бедный Иракли? Одному ему не справиться, мужчина. В детский дом он их не отдаст. Значит, родственники разберут. Нет, это, конечно, не самое худшее… И золовка моя женщина неплохая, и тетушка мужа… И все-таки, милая, зачем забирать детей из родного дома? Зачем увозить от отца?»

Девица сидит ни жива ни мертва.

«А тут мне тебя Господь посылает, да еще и беременную! Родишь им братика или сестричку, дом у меня хороший, хочешь, покажу? Идем, милая! Все покажу – где белье, где скатерти, где посуда. Где приданое детям. А как же, ты все должна знать! Передам тебе из рук в руки как будущей хозяйке. Ну идем? А, погреб еще покажу и сарай. Расскажу, кто что любит! Иракли, например, обожает хинкали. Ты готовишь хинкали?» – И строго так смотрит на дурочку.

А та молчит, только глазами хлопает.

«Ладно, научу, – вздыхает свекровь и продолжает: – Жорик обожает харчо и аджапсандал. Ну ты что с лица спала? Научу, не волнуйся! Подумаешь, наука! Так, дальше. Вано. Этот по мясу. Ни хачапури ему не надо, ни хинкали – только чистое мясо и три раза в день! Ну с этим просто – натушишь казан на три дня, делов-то! А вот дочка, Мананочка… – тут пауза. – Ей, детка, диета нужна. Кишки у нее нездоровые. С желудком проблемы – то понос, то запор. Это она в отца, в Иракли нашего! Если запор, чернослив и абрикосы сухие будешь заваривать. Если понос, чернику и груши сушеные. Они в сарае, в наволочке. Каши ей хорошо, овсяную, манную. Пюре картофельное. Тефтели прокрученные. Короче, строгая диета, как я говорила. Ну ничего там сложного нет!»

Девица глазами лупает и на калитку посматривает. Перепугалась, взмокла как мышь.

И только свекровь зашла за чем-то в дом – той и след простыл. Навсегда. Больше ее никто не видел. В том числе и Иракли. Ну как тебе, а?

– Гениально, – согласился Журавлев. – Нет, правда, гениальная тетка!

– Чихиртму буду варить, – кивнула Тамрико на зелень, лежащую на столе. – Куренка уже зарубила. Любишь чихиртму?

– Я все люблю, Тама, все, что из-под твоих гениальных рук. Ты же знаешь.

Тамрико счастливо зарделась.

– А кому готовить, Игорек? Некому. Была семья, старики, дети. Муж. Тогда было в радость. Хозяйство какое было: две коровы, бараны, кур немерено. Гуси, утки. Сад, огород – еще бы, такая большая семья! А сейчас? Девки мои разлетелись, свекры и муж на том свете. Вано с женой в городе, внуков мне привозят на два месяца, а сами, заразы, через три дня сваливают: «Мама, мы тоже хотим отдохнуть!» Ну что, правильно, я их понимаю. Жизнь сейчас трудная, суетливая. Тем более в городе.

– А у тебя, Тама, была нетрудная? Такое хозяйство, такая семья!

– Нормальная, – отозвалась Тамрико. – Нормальная жизнь. Было бы для кого… Знаешь, я раньше, когда уставала как черт, мечтала: вот бы их всех разогнать хоть на пару дней. Просто чтобы было тихо. Чтобы мне отдохнуть. И вот оно наступило, это тихо. И что ты думаешь? Я радуюсь? – Она покачала головой. – Нет, дорогой. Я плачу. По ночам плачу, по утрам. От тишины этой проклятой плачу. – Тама захлюпала носом.

Журавлев знал, как ее развеселить. Попросил принести альбом с фотографиями. Это Тамрико обожает – хвалиться дочками, внуками, зятьями.

Про мужа говорила коротко и небрежно: «Да ну его, на что там смотреть?» И Журавлев понимал, что счастья с этим пузатым, лысоватым, бровастым грузином Тамрико видела немного. Но больше всего она обожает демонстрировать себя, себя молодую. Она и вправду была хороша, его хозяйка: высокая, грудастая, с тонкой талией, с шикарной косой, большими, яркими глазами.

– А ты была красоткой, Тама, – искренне говорил он, – глаз не оторвать. Я говорю это не только как мужик, но и как фотограф.

– Что толку? – махала рукой она. – Что мне дала моя красота? Может, счастья? – И тут же заливисто смеялась: – Ну да, не зря же Тимур по мне сох! Ей-богу, чуть весь не высох! И представь, эта дура Нанка до сих пор меня к нему ревнует. Вот глупая баба!

«Что делает с людьми чертово время», – думал Журавлев, косясь на нынешнюю Тамару, полную, отечную, с распухшими, больными ногами, седую, в мелких возрастных родинках, которыми были густо усеяны ее дряблая шея и морщинистое лицо. Но главное глаза – потухшие, наполненные тоской и печалью.

Одиночество.

Журавлев знал, что такое одиночество. И знал различие между ним, этим чертом, и прекрасным, целительным уединением.

Их знакомство, а потом и дружба с Тамрико началась случайно.

Очередной отпуск он решил провести вдали от шумных курортных городков, переполненных пляжей, оголтело гремящих танцплощадок и аттракционов, от забитых народом набережных, тесных каморок, пьяных соседей и коммунальных кухонь.

Выходит, море исключалось. Дикие пляжи и пустынные берега остались в прошлом, сейчас таких мест почти не было. А если и встречались, то походник из него еще тот. Да и палаточные радости, еда всухомятку были не для него. Минимум, но комфорт. Да и отдых в одиночестве не предполагал палатку на берегу. Кемпинги и палаточные лагеря были теми же коммуналками, только с непроходящими запахами шашлыка, ночными попойками, криками, разборками и любовными стонами. Пансионат тоже не подходил – в компанию стариков и больных ему не хотелось, как не хотелось белкового омлета (хуже гадости он не видел), творожной запеканки и паровых котлет.

Неужели в такой огромной, разнообразной стране он не найдет то, что хочет? Журавлев долго разглядывал карту. Он давно мечтал о Байкале. Нет, далековато. Да и старенькая «бээмвуха» может не выдержать.

Грузия, Армения – прекрасно! Но это визы и деньги, и деньги немалые. А их было в обрез. Выходило, что надо скромнее. Краснодарский или Ставропольский край, короче, Россия.

Тогда и всплыл этот благодатный, теплый и зеленый край. Во-первых, две тысячи километров. Во-вторых, недалеко море, всего-то пара часов езды. Если захочется – можно рвануть и искупнуться. В-третьих, горы. Горы он обожал. В-четвертых, наверняка дешево – туристов маленькие станицы и деревушки в горах интересовали мало.

Горные дороги, горный воздух, природа.

С жильем наверняка проблем не будет. Снимет комнатуху, не понравится – съедет. Когда ты за рулем, ты свободен.

В общем, решился. Ночевка в машине, равнинные чистые села, реки с прохладной и прозрачной водой, даже была мысль остановиться, кинуть якорь. Но нет, поехал дальше – решил же, что горы.

Это село ему сразу пришлось по душе. Чистое, словно вылизанное. На пятачке магазинчик, небольшой, на пять торговок, рыночек, кафешка, у кафешки шашлычник. Две улицы – одна центральная, конечно же, имени вождя пролетариата, никто даже не думал менять название, – вторая потише, поуже. Почему-то имени Циолковского. Это было смешно, но спасибо, что не отца народов. На такой улице он бы точно не остановился.

Село обступали горы. Домишки были чистые, покрашенные, заборы ровные, дорожки заасфальтированы, палисадники в розах, а запахи, запахи!

Журавлев постучался в первый попавшийся дом и сразу наткнулся на Тамрико. Восседая за знаменитым столом, хозяйка чистила абрикосы.

Услышав звук остановившейся машины, Тамрико встала и медленно, по-утиному переваливаясь, пошла к забору. Так и познакомились.

Сдать комнату согласилась сразу, правда, смущенно спросила паспорт. Долго разглядывала его, листала страницы, остановилась на штампе о разводе, тяжело вздохнула и наконец выдала:

– Ну заходи, Игорь Алексеевич Журавлев! Гостем будешь. Но учти – баб ко мне не таскать! Все можно, только не это. Ты съедешь, а мне здесь жить. А уши, парень, здесь повсюду, поверь.

Он рассмеялся:

– Какие бабы, уважаемая Тамара? Я, можно сказать, от них и сбежал.

Усмехнувшись, хозяйка кивнула.

Договорились и о кормежке – выходили такие копейки, что Журавлев растерялся.

Подружились они в первый же день, когда Тама накрыла стол:

– Сегодня бесплатно – ты гость!

Под аджапсандали и восхитительные хинкали распили бутылочку домашнего красного. С дороги, усталости и вкусной еды его разморило, а хозяйке хотелось поговорить.

Выдержал он минут сорок, потом извинился, ушел. Рухнул на кровать, успев уловить сладкий запах чистейшего накрахмаленного белья. Спасибо, Тамара.

Утром был подан роскошный завтрак, к чему Журавлев не привык – обычно обходился чашкой крепчайшего кофе и куском сыра, если тот был. Хлеб он всегда покупать забывал. Холостяцкая жизнь, что поделать. Сейчас же на керамической сковородочке-кеци пузырился жареный домашний сулугуни, яичница из-под своих, разумеется, домашних наседок, домашнее сливочное масло невероятного желтого цвета, вяленая домашняя бастурма («Нет, это не я, сосед, Тимур», – честно призналась Тамара). А еще желтый сладчайший инжир, варенье из белой черешни, восхитительный, смолотый на ручной кофемолке кофе и теплый, вкуснейший лаваш.

– Ну Тамрико! – Он откинулся на стуле и громко вздохнул. – Если так будет каждый день… Ну я не знаю… В машину точно не влезу – останусь у тебя навсегда.

– А как иначе? – искренне удивилась она. – Кусок колбасы кинуть, как собаке? Так у нас даже собаки магазинную колбасу не едят. А ты гость! Мы всегда так завтракали, не будем нарушать обычаи, – рассмеялась Тамара.

У нее вообще было хорошо с эмоциями – и со смехом, и со слезами. Но самое главное, с юмором, а это Журавлев в людях очень ценил.

Распорядок дня был совершенно бессовестным – спал он до полудня, потом плотно завтракал и был уверен, что уж сегодня после такого обильного завтрака есть точно больше не будет.

Как же…

После завтрака он валялся в гамаке, читал книги и старые, пожелтевшие журналы, коих в сарае было великое множество. А потом засыпал. И эти минуты были наисладчайшими.

Вот оно, счастье – свобода! Не надо торопиться, думать о делах, о том, что кому-то надо звонить – Кире, Алке, дочке или заказчикам. Он спал, но сквозь сон слышал тихие шаги Тамрико, кухонные звуки, вслед за которыми появлялись и запахи – Тамара готовила обед.

Часа в три он шел на прогулку в горы. Найдя полянку или место под раскидистым дубом, ложился и закрывал глаза. Слушал пение птиц, жужжанье стрекоз, отдаленный звук пилы, мычание стада. Он вдыхал густой, словно медовый, запах полевых и горных растений и снова уплывал в сладкую дрему.

По возвращении они снова садились за стол, и все его мысли, что сегодня больше ни-ни, исчезали как не было. Потому что отказаться от нежнейших, тончайшего теста, хинкали было невозможно, как и от острого, обжигающего огненным перцем ярко-красного харчо. И от сациви, и от жареной форели, которой делился сосед-осетин Тимур, который когда-то был влюблен в Тамрико. И от стакана домашнего красного вина, терпкого, пощипывающего язык, пахнущего смородиной и почему-то орехами, тоже было не отказаться.

Когда Журавлеву надоедало безделье и перемещение от гамака к кровати, он садился за стол и помогал Тамрико – чистил миндаль, сливу на соус ткемали, лущил горох, или вынимал косточки из абрикосов, или рубил мясо на хинкали. И все это время они болтали. Точнее, болтала Тамара, он слушал. Журавлев был не из болтливых.

Тама держалась изо всех сил, но любопытство, которое она всячески старалась скрыть, все-таки прорывалось. Тогда начинались вопросы. Почему расстался с первой женой? Как общается с дочкой? Дает ли деньги и сколько? Почему расстался со второй? Не были расписаны, гражданский брак? А почему? Некрасиво, женщина должна быть спокойна. И почему там не было детей? Детей должно быть много.

Он старался отвечать коротко:

– С первой до некуда банально – она мне изменила. А что тебя так удивляет? Хорош собой и хороший человек? Брось, Там! Что ты про меня знаешь. Изменила, и правильно, я ее понимаю. Нашла хорошего мужа, спокойного и обеспеченного. А что бы она видела со мной? Нищету, пьянки, гулянки? Нет, конечно, сейчас все не так, но тогда, по молодости… Ты мне поверь, что мне на себя наговаривать? С дочкой общаемся мало. Сначала страдал, потом привык. Знаешь, когда ребенка не растишь, от него отвыкаешь. Так мы, мужики, устроены. Козлы, что говорить.

А вторая, гражданская – он имел в виду Киру – сложно там было. Все сложно. Но человеком она была прекрасным! Была и, слава богу, есть. Мы до сих пор общаемся – как друзья, разумеется. А все остальные… Не о ком говорить.

За столом Тамрико непременно покрикивала:

– Ты что полкартошки срезаешь? Поросятам? Они не голодные! Ты как чистишь орехи? Весь пол в скорлупе – ты что, криворукий?

Вечером перебирались в дом, к телевизору. Смотрели кино. Иногда он засыпал, и тогда она с раздражением его тормошила:

– К себе иди! Смотреть мешаешь! Тут та-а-акое началось, а ты хрюкаешь!

Он смеялся:

– Все, все! Извини!

И с радостью уползал к себе.

Ее главный рассказ был про дочек – Манану, в честь умершей сестры мужа, Тину, в честь свекрови и Эку, потому что нравилось. Гордиться было чем – все три красотки. И все улетели из родного гнезда.

Когда уехала первая, Манана, Тамара пережила. Когда Тина, было сложнее, но оставалась младшая, Эка. На ту и была вся надежда. Да и парень у нее завелся здешний, соседский. И сама Эка из деревни не рвалась. И надо же, муженек уговорил! Сказал, что здесь делать нечего, а в Москве карьера.

Не обманул – жили богато. Все обещания исполнил – зарабатывал отлично, машина, квартира, Эка одета как куколка. Но дочь все равно тосковала по дому и матери. А две старшие – нет! Прижились как свои – прям москвички, куда там.

С мужьями старшим повезло меньше, но жили, куда деваться.

Тина работала на телевидении, как говорила, гостевым редактором. Что это такое, Тамрико не очень понимала, но дочкой гордилась: еще бы, редактор в самом «Останкино»!

Манана была парикмахером. Зарабатывала неплохо, но с таким мужем, как ее Резо, денег не скопишь, а вечно будешь в долгах. Любил погулять зятек, пыль в глаза пустить.

– Замученная она, Манана, – вздыхала Тамара. – Тощая, как потерявшаяся коза. И глаза злые. – Уж как такое матери сказать, но Тамара не выдержала, сказала: – Да брось ты его, бездельника, хватит его кормить.

– А дети? – кричала Манана. – Детям нужен отец!

Какой там отец! Смех и грех, а не отец.

Тинин Вахтанг не был гулякой, зато постоянно болел.

– То одно, то другое, – раздраженно говорила Тамара. – Кажется мне, что он симулянт, – оглядываясь и шепотом, как будто кто-то может услышать, говорила: – Болеет и болеет, а ведь молодой мужик! И знаешь, здоровый такой, прям буйвол с виду! И кишки ноют, и печень. И сердце жмет. А какое сердце в тридцать три? Нет, ты скажи! Не верю. – Тамара поджимала губы. – Моя дура верит, а я не верю! Ну и пусть мучается, раз безмозглая. «Люблю, люблю, жить без него не могу!» Тьфу, слышать противно. Что там любить? – Спрашивала она и тут же сама отвечала: – Нечего, правильно! Знаешь, что я тебе скажу, – говорила Тамара Журавлеву, – дети – это, конечно, счастье. Только странное оно какое-то, это счастье. Очень странное. Вот смотри, вся наша женская жизнь. В тринадцать лет начались обычные женские дела, и отец тут же решил меня сватать. Нет, не под венец, мы не дикари, но сосватать положено, выросла.

Нашел моего будущего, Жорика. Ну как нашел? На него он и не смотрел. На родителей смотрел, на семью. Так у нас принято. А семья хорошая, трудовая, небедная. Свекор мой хоть и гулял, но всю жизнь пахал, семью обеспечивал. Свекровь женщина чудесная, ну я тебе уже говорила. Сад, огород, скотина, хозяйство, крепкий дом. Нет, правда, хорошая семья, я отца понимаю. А что Жорик дурак – так он про это не думал. Молодой еще, образумится. А нет. Нет мозгов – на базаре не купишь.

В шестнадцать меня отдали. А я совсем девочка. Глупая, наивная, растерянная. В чужой дом идти не хочу, хочу к маме. Стоять у котлов не хочу – дома все делала мама. С сестрой расставаться не хочу, плачу все время. В общем, шла как на каторгу. Нет, хуже – как на расстрел.

Хорошо свекровь меня жалела, царствие ей небесное! А мой? Он у меня первый. Да и он не сильно опытный. Вот и представь, что получилось. Опять слезы. Слезы и боль. И страх прибавился – теперь так будет каждую ночь? Веришь, думала утопиться.

Но, слава богу, не каждую. Я все старалась делами заниматься, чтобы он уснул. То двор мету в пятый раз, то еще что-нибудь.

Свекровь смотрела и вздыхала, все понимала. Жалела меня. А я ее – Мананка, дочка ее, уже начала сильно болеть, свекровь с ней по больницам, а на мне вся семья – стирка, уборка, готовка, посуда. Ну и все остальное. А вскоре Мананочка умерла от рака крови. От горя свекровь чуть не чокнулась. Каждый день на могилу ходила. Бедная… Днями лежала, все в потолок смотрела и бормотала что-то. А потом ничего, поднялась – видела, как я загибалась. Да и семья, куда денешься.

А через три месяца я залетела. Ходила тяжело, но хоть Жорик меня не трогал. Рожала тоже тяжело, вот тебе и широкий таз! Вранье, дело не в этом.

Ни одной ночи эта засранка мне спать не давала! И так два года. Я тогда высохла вся, об углы билась.

А потом опять залетела и через три года опять все по новой. Ну а потом третья, малая, Эка моя, любимица.

Трое и почти подряд. У одной сопли – остальные тут же подхватывают. Ладно сопли – а инфекции? Коклюш, ангины, ветрянки. Качаешь одну, вторая орет. А там и третья не забывает.

Жорик ушел спать в сарай – ну и бог с ним, все одно помощи никакой. Лишь бы не слышать его ворчание.

А рано утром дела – вывести корову, помочь с обедом, сад, огород, скотина.

Потом мой начал погуливать – а мне все равно было, лишь бы не приставал. А он как в раж вошел. Приедет от бабы и ко мне лезет. Говорю тебе, сволочь.

Девки растут, то ссорятся, то мирятся, то опять орут. Сложно с ними.

Вано, брат мужа, женился. Взял такую цацу – ох! Ничего не делала, только ногти полировала и брови щипала.

Слава богу, они быстро в город уехали – доконала его эта цаца, добила нашего Ваньку.

Потом свекор болел, долго, тяжело, ходил под себя. Потом мама слегла, свекровь. Опять все на мне. Тут и девки дурить начали – кавалеры пошли! У нас с этим строго, но времена наступили другие – вот и стою у калитки, караулю. То одну, то другую, то третью. Потом замуж побежали, боялись опоздать, дуры.

Три свадьбы подряд – как это вынести, где денег набраться? Заняли. Потом пять лет отдавали. У нас знаешь как? Свадьбы эти – пыль в глаза. Чтоб столы ломились, чтоб платье, фата. Кольца широкие, толстые, тяжелые. Ну и приданое. А как же? От постельного белья до мебели, представляешь? И золото, и телевизор, и сервизы, и кастрюли, и отрезы. Что поделать, такие обычаи. А может, и правильно – молодые с готового жить начинают, всем обеспечены. А как родителям – это второй вопрос… Ну ладно, выдали девочек, приданое дали. Казалось бы, живи не хочу. А тут у меня, прости, Игорек, климакс пришел.

Рано, в сорок. Да какой! То в жар, то в холод. Знаешь, как спала? На полу одеяло и простыня. То знобит, как при температуре, – накрываюсь одеялом. А то потом заливает – одеяло на пол и простыню натягиваю, а она через десять минут мокрая. И опять трясет, как в лихорадке. И так десять лет. Утром встаю – сил нет вообще. Как куча тряпья, руки трясутся, ноги не держат. Есть не хочу, на еду смотреть не могу. Давление мучить начало, сахар поднялся, зрение рухнуло. Всю жизнь как орлица была, такое зрение. А теперь? Зубы посыпались, варикозы-шмарикозы. Короче, все и сразу. А кое-что постепенно. А отдыхать некогда. Готовить надо и себе, и скотине. И все остальное тоже надо: и постирать, и варенье сварить – фрукты пропадают. И компоты закрыть, и помидоры. И ткемали – мы без ткемали никуда. И аджику. В восемь вечера падаю, жизнь не мила. А тут мой нарисовывается. И, конечно, голодный. Вот думаю: ты ж у бабы был, что ж она тебя не накормила? Жадная, что ли? Нет, не жадная, безрукая.

– Ты ее знала? – удивился Журавлев.

– Эх, парень, – вздохнула Тамара, – у нас тут ветер разносит. Горный ветерок. И горное эхо. Слышал про такое? В одном селе скажут, в другом отдается. Все я знала. Донесли. Баба из соседнего села, Любка Разведенка, бездетная. Бездетная и безрукая. Вот муж и ушел. Тридцать пять, ничего так, фигуристая. Я-то к тому времени давно расплылась. И говорили про нее, что на передок слабая, мужиков прям насильно затаскивает. Мне, если честно, к тому времени было вообще все равно. Надоел мне Жорик хуже горькой редьки – век бы не видеть.

Но смотрю – нет, к ней насовсем не торопится. Зачем? Дома чисто, вкусно, привычно. Как в санатории – все подадут, чистое и глаженое в шкафу. Я прям мечтала, чтобы он к ней ушел. Веришь, мечтала! Но нет, не уходит. А выгнать его не могу – дом-то его, родительский.

И климакс этот меня замучил, и пухла как на дрожжах, и ноги отекали, и сердце прихватывало, и давление.

Как-то я резко превратилась в старуху. Смотрю на себя и глазам не верю: а ведь еще не старая, а старуха. Ничего не хочу, только покоя.

А тут дети стали мне внуков рожать. Одна за другой. Ну и на лето ко мне. И правильно, а куда же еще, как не к родной бабке в село на воздух да на все свежее?

И тут мой свалился. Допрыгался, сволочь. Инсульт. Ногу тянет, рука болтается, речь – как корова мычит, ни черта не разобрать.

Ну, думаю, вали к своей Любке! Пусть она за тобой ходит. Все, развожусь! И за что мне такое? Как же, развелась! – Тама горько вздохнула. – Ага. Во-первых, девки мои, дуры, ор подняли: «Это наш отец, это твой законный муж! Это, то… Ты, мама, должна, ты обязана. А если бы такое случилось с тобой?» Ну рассмешили! Говорю тебе – дуры. В папашу. Со мной! Да если б такое со мной, он бы в тот же день меня в больницу сдал и ни минуты бы не раздумывал! А они, мои дочки? Думаешь, забрали бы к себе?

Журавлев растерянно пожал плечами.

– Не знаю, Там. Честно, не знаю.

– Зато я знаю, – оборвала его Тамрико. – Наверняка знаю! Горько мне об этом, но тебе могу – не взяли бы, Игорек. Ни за что бы не взяли. Одна на другую перекидывали бы, ругались как собаки, а не взяли бы, нет. Другие они, понимаешь? Совсем другие. Вроде и бабушку видели, и меня наблюдали. А нет. А может, и правильно? Зачем свою жизнь кому-то под ноги? Как я, например? Что я, счастливая стала от этого? Или Господь мне за мое благородство счастья, здоровья подкинул? Ага, как же. – Тамрико замолчала, вытерла сухой глаз ладонью. – Ну, в общем, ходила я за мужем почти четыре года. А Любка эта, – Тамрико усмехнулась, – не появилась ни разу. Хотя кто ее ждал, ты ж понимаешь. Похоронила я его и, прости господи, выдохнула. Освободилась. Все, руки развязаны, долг отдала, живи для себя, Тамара! Живи и радуйся. Только вот радоваться не получалось, понимаешь? Совсем. Потому что сил не осталось. Ни на горе, ни на радости. Болячки одни – вот что осталось. Болячки и обиды. За что со мной так?

Вот такие, парень, дела. Грустно, да?

– Да ладно, Там, – попытался утешить ее Журавлев. – Уверен, не все так мрачно. Ну было же что-то хорошее? Не могло не быть. Жизнь так устроена! Черно-белая жизнь. Дочки у тебя красавицы, внуков вон сколько, и все чудесные. Дочери обеспечены, все замужем. Дом какой – загляденье! Сад какой! Волшебство, а не сад. А природа вокруг? А горы, а реки? Опять же свобода. А как ты о ней мечтала? Шаркаешь еще, банки свои крутишь! Кстати, а сколько тебе?

– Все мои, – кокетничала Тамара, цифры не называла. Смешная. – Было хорошее, – задумчиво проговорила она. – Наверное, было. Но пересчитать можно по пальцам одной руки, парень. Поверь! Вот Тимур был в меня влюблен. Сосед. Тот, что делает бастурму. Все смотрел на меня, пялился. Краснел как рак, – хитро усмехнулась Тама. – И стеснялся. Хороший был парень, не то что мой дурачок. Жил он с матерью, отца не было. Беднота. Мать и пошла к моим родителям свататься. А мои отказали. Отец отказал. Сказал, что заике меня не отдаст! Ну как тебе? Да, Тимур заикался. И сейчас заикается. Зато смирный и работящий, непьющий и негулящий. Жила бы я с ним как у Христа за пазухой. Как Нанка-дура живет, жена его. Ни мозгов, ни внешности, а счастливая. Вот такие, мой милый, дела.

Да и мне Тимур нравился – подумаешь, заикается! Но отца ослушаться не могла, не принято. Тогда еще было не принято. А сейчас… сейчас, кажется, все принято.

Мои старики давно на кладбище. Сестру забрал сын – он далеко, в Каунасе. Хороший парень получился, заботливый. А сестра мне все завидовала: у тебя, Тамка, три девки! Повезло! Одна не останешься. А у меня один сын. И невестка будет – какая? Бог знает… А видишь, как получилось – и сын отличный, и невестка прекрасная. Эля, литовка. Заботливая, добрая.

Ну ладно! Что я тебе все это вываливаю! Нет, мне сейчас хорошо. Правда хорошо! Что может быть лучше свободы? Весь год сама себе хозяйка. Хочу – лежу перед теликом, хочу – сплю, хочу… Что хочу, то и делаю! И ни перед кем не пляшу, не приседаю. А летом внуков привозят, хлопотно, но я ж, считай, целый год дурака проваляла, силенок подкопила. Правда, в этом году мои на море рванули, в Турцию… Море, говорят, детям необходимо… Может, и так, может, правы…

Тина с Мананкой на море вместе, а Эка в Тбилиси, к родственникам мужа своих повезла. Ну так – значит, так.

Долго грустить Тамара не умела – поплачет, повспоминает и давай хохотать. Смешная тетка. Хорошая, добрая и смешная.

Покрикивала на Журавлева:

– Эй ты, лежебока! Смотри, в джинсы не влезешь! Совсем обленился! Давай топай в горы, за каперсами!

– Какими еще каперсами? – раздражался он. – Ты, Там, о чем?

– О каперсах, – смеялась она. – Ты что, каперсы не видел?

Он мотал головой.

– А зачем? Я в Москве без них обхожусь, и ничего.

– Без каперсов никак, – терпеливо объясняла она. – Они и в солянку идут, и в соус с горчицей, и к рыбе, и к мясу – да ко всему! А полезные какие! От ревматизма помогают, от щитовидки. А ты говоришь! Давай, давай, собирайся! Мне это уже не под силу, а тебе в самый раз. Вот, банку держи! Ремень на шею, и вперед! – На горле странной, широкой банки крепился ремень. – Еще свекор мой делал, царствие ему небесное.

Тамара подробно объяснила, как растут каперсы.

– Только с молочаем чины не перепутай, они похожи. Но чина ядовитая, слышишь?

Журавлев отмахнулся:

– Да слышу я, слышу.

А Тама продолжила свой ликбез:

– Кустарник колючий!

– Еще и колючий, – возмутился Журавлев.

– Колючий, – кивнула она. – В метр высотой. Листья такие мясистые, стелющиеся стебли. Ну и цветы – белые или чуть розоватые. А ты бери нераспустившиеся, бутоны – ну что, понял? Ладно, сейчас покажу. – И принесла из кладовки банку с остатками засоленных прошлогодних.

Журавлев потащился к горе. Кустарник нашел быстро, стал обрывать зеленые бутоны, но широкая банка никак не наполнялась, только дно было еле прикрыто.

Устал, разморило. Лег на теплую землю и под жужжание толстого мохнатого шмеля блаженно уснул.

Вот тебе и каперсы.

Тама, принимая из рук смущенного гостя почти пустую банку, вздохнула и хмыкнула.

Он уговаривал ее поехать на море, но она все отказывалась.

– Что я там не видела, я там сто лет не была, два часа туда и два обратно, а меня укачивает, и море твое мокрое и соленое!

Но Журавлев не отставал.

– На кой я тебе? – удивлялась она. – На кой тебе в попутчицы бабка? Ты меня знаешь – болтаю без умолку! За год одиночества так намолчусь, что заткнуться не могу. Буду тебе голову морочить своими глупостями. Нет, и не уговаривай – не поеду! Озолоти, а не поеду.

Конечно, уговорил. Собирались накануне – вернее, собиралась Тамара. Шаркала по дому, бубнила:

– Вот дура, зачем согласилась? Затылок болит, давление поднялось! А все из-за тебя, из-за твоих причуд. Не хочет он без меня, видите ли, скучно ему! Нашел себе компанию – старую болтливую тетку! Еще взмолишься, чтоб замолчала! А я нет, буду трещать, назло тебе буду трещать.

Журавлев лежал у себя и посмеивался:

– Трещи, моя дорогая! Трещи на здоровье.

Утром отправились в путь. С собой взяли замаринованное в кастрюльке на шашлык мясо, аромат которого витал по всему салону. Только что сорванные помидоры, тоже только что с грядки, еще колючие огурчики. Бутыль холодного кизилового компота, пакет со сливами и персиками, лаваш, завернутый в полотенце, сулугуни в фольге. В общем, пир на весь мир. Только что без вина – Журавлев за рулем, а Тама из солидарности. Вообще выпить рюмашку-другую домашнего винца она не отказывалась.

По дороге, конечно, болтала, но он не слушал – так, мимо уха, это у него получалось. Был в своих мыслях, куда от них денешься.

Приехали на дикий пляж – Тама знала места.

Никого. Совсем никого! Господи, какая же благодать и какая красота! Узкий галечный берег, расщелина между двумя горами. Дно каменистое, но вода такой прозрачности, какую он раньше не видел.

Тень от горы, там и расположились. Тамара на старом шезлонге, откопанном в сарае, Журавлев на полотенце.

Зайдя в море, он испытал давно позабытый, почти детский восторг. Прохладная вода слегка обжигала, но, поплыв, он быстро согрелся. Плавал он хорошо. Заплыл далеко, обернулся и увидел силуэт стоящей на берегу. Тамара махала рукой и, кажется, что-то кричала.

«Волнуется», – усмехнулся он и поплыл к берегу. А там и получил по полной. В общем, картина «Мать и дитя».

Стал собирать старенький, почти развалившийся, хлипкий мангал на шатающихся ножках. Разжег костерок, и через полчаса запахло жареным мясом. Ах, какие запахи поплыли по бережку!

Кряхтя, Тамара накрывала поляну – на старой клеенке раскладывала овощи, лаваш, аджику для мяса, расставляла щербатые тарелки – хорошие жалко – и стаканы для компота.

Кажется, так вкусно ему никогда не было, да и Тамара была довольна.

После обеда Журавлев уснул, задремала и она, а проснувшись, он увидел, что Тамара прикрыла его своей вязаной кофтой.

На дорожку он уговорил ее «помочить ноги». Она сопротивлялась, но он уболтал.

В воде Тамара пищала как девочка:

– Холодно, веди меня обратно.

Однако, не прекращая ворчать, минут десять все-таки выдержала. На обратном пути, сладко причмокивая и похрапывая, тут же уснула. Он посмотрел на нее и улыбнулся. Бывает же, а? Совсем недавно, пару недель назад, он и не знал о ее существовании. А сейчас эта старая, смешная, болтливая женщина была ему самой родной.

При подъезде к селу резко и сразу, минуя сумерки, как бывает только на юге, их накрыла темнота южной ночи – чернильная, плотная, с мириадами ярких, пронзительных звезд.

С охами и кряхтеньем Тама, известная драматическая актриса, вылезла из машины. Журавлев довел ее до кровати.

Напоследок она сказала:

– Спасибо тебе, сынок. Что сказать… здорово было!

Он закрыл за собой дверь и чуть не расплакался.

«Сынок». Как давно он не слышал этого слова. Как давно!

До отъезда в Москву оставалось три дня. Вот уж воистину – все хорошее заканчивается быстро. В столицу совсем не хотелось. Не хотелось снова оказаться в каменных серых джунглях, дышать загазованным воздухом, смотреть с балкона на соседний дом, находящийся в непозволительной близости, когда невольно наблюдаешь за чужой, странной жизнью, а глаза отвести некуда.

Справа дымят трубы ТЭЦ, как говорилось, совсем не опасные, но настроения их угрожающий вид точно не поднимает. Небо, и без того серое, мрачное, низкое, смешивается с густым паром от труб, накрывая этой субстанцией близлежащие дома и деревья.

Ужасный район. Кошмарный, люмпенский – кругом одна алкашня. Спитые, мрачные серые лица, пустые, налитые водкой глаза. Дети с печатью обреченности на бледных личиках. Школьники с сигаретами в зубах, смачно сплевывающие слюну и точно копирующие отцов и старших братьев. И женщины, замученные, безрадостные, бедно одетые и дурно причесанные, сильно и безвкусно накрашенные или совсем без косметики, с «голыми», тоскливыми лицами. Усталые, издерганные, орущие на детей. В руках тяжеленные сумки или пакеты. Они присаживались на лавочки у подъездов, пристраивали свои кульки и, тяжело вздыхая, начинали жаловаться на жизнь.

Стараясь не смотреть им в глаза, он кивал и быстро проскакивал мимо, спиной чувствуя их тяжелые, осуждающие взгляды. Он жил по-другому. Холостовал, водил женщин, не запивал на недели, да и его старенькая «бээмвуха» сигнализировала: «Ого, иномарка! Чужой».

Конечно, это его не волновало. Но как же хотелось вырваться из этого места! Ему казалось, что он постепенно, почти незаметно превращается в них, в обитателей этого страшного района, понемногу становясь таким же, как они, эти люди. Нет, они не обязательно плохие, но они зомби, без желаний и планов, без надежд и устремлений, поломанные роботы, изношенные старые агрегаты, которым давно пора на помойку. Они бесполезны. Они не живут, а проживают. Их дни, как близнецы, одинаковые, серые, безнадежные. Как же ему хотелось поменять среду обитания – уехать туда, где живут нормальные люди, с живыми глазами, с живыми улыбками, умеющие радоваться, строить планы, разговаривать, мечтать. Где бабушки читают внукам книжки и рассказывают сказки, а внуки эти розовощеки и красиво одеты. Где есть обязательные семейные ужины и воскресные обеды, гости по выходным, где на красиво накрытом столе лежат приборы и стоят хрустальные бокалы для морса, красуется запеченный гусь или утка и пахнет пирогами и кофе. Где есть разговоры о том, что всех волнует.

Где обсуждаются книги и фильмы, где тихим фоном играет классическая музыка. Так было и в его детстве, у мамы и у бабули: тяжелый дубовый буфет, полный посуды – парадной и каждодневной, – стопки накрахмаленных скатертей, тоже парадных, гостевых, праздничных и ежедневных. Льняные салфетки с мережкой, тяжелые серебряные приборы – «остатки прежней роскоши», как говорила бабуля. На столе стояли вишневая наливка, которую делала бабушка, и обязательно кагор, который она считала целебным, «пользительным» для желудка и сердца.

Он помнил круглый обеденный стол, и венские стулья, и гардины с бомбошками – пылесборники, как говорила мама и все пыталась их сменить на легкие шторы. И прикроватные коврики, потертые, выцветшие. И старую люстру с синим, треснутым плафоном, и бабулино трюмо с лилиями. «Арт-нуво, еще твой дед подарил», – важно говорила она. На трюмо стояли хрустальная пудреница с серебряной крышечкой, флакон с резиновой грушей, в который бабуля наливала духи «Красная Москва». И шкатулочка с «драгоценностями» – коралловыми и малахитовыми бусами, крупным малахитовым же перстнем, колечком с янтарем и янтарным браслетом.

Золотую цепочку с крестиком бабуля снимала, только когда купалась.

– Все мое богатство, – вздыхала она. – А знаешь, сколько было? Серьги с бриллиантами, подарок родителей. Кольцо с изумрудом, кольцо с настоящим рубином, – перечисляла она, – и два золотых браслета. Один тяжеленный, с сапфирами, а второй тонкий, в виде змеи.

– И где они? – спрашивал внук. – Это ж такие богатства!

Бабуля смеялась:

– Уж прямо такие! Разве ж это богатства, Игоречек. Это так, ерунда. Где, говоришь? Проели, мой милый. Что-то продала, когда деда посадили, на передачи. Носила, носила, а потом узнала, что носить было некому – его сразу по пятьдесят восьмой на Бутовском полигоне. А они, гады, молчали. А остальное в войну, в эвакуации. Сменяла на мешок фасоли, на муку, на пшено – это тогда было куда ценнее, чем цацки.

На Новый год Журавлев с мамой наряжали елку. Каждый шарик и каждую фигурку из хрупкого стекла он знал наизусть. Это был ритуал, таинство – фанерный ящик доставали с антресолей, аккуратно ставили на стол и оттуда извлекали все это чудо. Под елкой всегда лежали подарки. В Деда Мороза Журавлев верил лет до десяти.

Справляли и Пасху – тогда в доме вкусно пахло куличами, свечками и ванилью.

Бабуля была мастерицей – куличи у нее получались высокими, пышными, украшенными цукатами из апельсиновых корочек и изюмом. Делала бабуля и пасху из сладкого творога. Молоко для творога покупала на рынке – «настоящее», как она говорила.

На Пасху приходили гости – двоюродные сестры бабули, Ника и Мока, смешные старушки, старые девы. Племянник, Василий Васильевич, сын погибшего брата Ильи, – важный, пухлый, кажется, чиновник, Геннадий Петрович, высокий, статный, полноватый, в шляпе и шелковом галстуке, с тростью в руках, похожий на актера или оперного певца. Мама смеялась, что Геннаша – бабушкин кавалер. Бабуля сердилась и почему-то смущалась. А еще бабушкина подружка Олечка, мелкая как мышка, с тихой улыбкой на маленьком, сморщенном личике.

Олечка жила на Арбате, и они часто ходили к ней в гости. Олечка преподавала игру на фортепьяно, и полкомнаты занимал черный блестящий рояль. У Олечки был сын Гриша, и Журавлев понимал, что обе старушки страстно хотели свести двух своих одиноких детей, Гришу и маму, но не получалось. Мама влюбилась в журавлевского отца, а Гришу «терзала отвратная баба».

Женщины пили чай с покупным тортом – готовить Олечка не умела, – а маленький Журавлев играл в мраморных слоников, стоящих на деревянной полке в изголовье дивана.

На обратном пути покупали мороженое и пирожки с повидлом. Это был праздник!

Такой была его среда обитания. Как он, Игорь Журавлев, оказался выброшен на чужой, враждебный и непонятный остров? Но так получилось – на более приличное его квартира при разводе не делилась.

Конечно, выбирала Алка, она оставалась с ребенком, с их общей дочерью Милкой. Алка и Милка уехали в приличное Кунцево, а ему досталось Очаково. Процесс размена тянулся так долго и нудно, что он был готов на все, лишь бы скорее все это закончилось.

«Какая разница, – думал он. – Главное, что закончились распри и я буду свободен». В принципе, так оно и было. Он был свободен. Но быстро понял, что попался: ноги домой не несли. Нет, не так, не домой – квартира его вполне устраивала. Ноги не несли в это место. Надо было искать другое жилье. Но как? А только с приличной доплатой. Найти какого-нибудь маргинала, полубомжа, алкаша и предложить ему денег. Знакомые уверяли, что таких море, только надо найти.

Найти не проблема, хотя… Он не очень представлял себе эти поиски – ходить по квартирам и предлагать деньги? Вот их-то и не было, этих чертовых денег.

Зарабатывал Журавлев неровно, от случая к случаю. И алименты платил так же неровно. Алка ворчала, но все понимала. Знала, что Журавлев честный, заработает – уж точно принесет. Причем все сразу, за все пропущенные месяцы.

Так и было, если случалось хорошо заработать, – вроде и сумма на руках оказывалась приличная, но с учетом набежавших долгов – гроши: алименты, долги друзьям и знакомым, коммуналка, кое-что из одежды. Ремонт старой иномарки – это вообще сжирало огромные суммы, но очень хотелось повыпендриваться. Ну и девушки, да. Девушки требовали внимания. Не то чтобы он подбирал капризных и избалованных, нет. Такие, как правило, в его сети не попадались. Но цветы на Восьмое марта, на дни рождения, подарок на Новый год, поездка в Питер или в любимую Ригу – это было необходимо. В конце концов, отпуск, где сплошные кафе и рестораны.

Все понятно, денег всегда не хватает. Сколько раз он давал себе слово копить, откладывать, делать заначку. Но не получалось. Журавлев расстраивался, злился и с делом этим закончил. «Ну не умею, – оправдывал он себя. – Это надо уметь, это черта характера».

С дочкой он встречался два раза в месяц, по выходным. Кино, кафе-мороженое – обычный набор воскресного папаши. Но, час оттрещав, Милка скучнела, начинала поглядывать на часы, и он понимал, что ей хочется к подружкам.

– Совсем нет у меня с ней контакта, – жаловался он бывшей жене. – Совсем.

– А ты что хотел? – усмехалась Алка. – Два часа в месяц, мороженое и кинцо? Журавлев, ты наивный или дурак? Возьми ее с собой в отпуск. Ты ездишь в такие интересные места – на Байкал, на Белое море, в Прибалтику, на Кавказ. Не шлюх своих возьми, а родную дочь. Там и наладите контакт, уверяю тебя! Но тебе ж неохота с ребенком возиться. Какая от этого радость: кормить, следить за здоровьем, развлекать разговорами. Нет, лучше с бабой. Лучше и проще. И даст, и покормит. Логично.

Он обижался, но понимал – Алка права. Все именно так. Да и побаивался он брать Милку – вдруг и вправду заболеет, вдруг ей не понравится, вдруг запросится к маме?

К двенадцати годам Милка превратилась в вымогательницу и хитрюгу – клянчила тряпки и прочие девичьи штучки. Он понимал – отношение к нему потребительское. Дай – или надутые губы и слезы в глазах. Откупался, куда денешься. Так и таяла ненадежная заначка.

С Алкой, Милкиной матерью, когда-то была любовь. Точнее – страсть, притяжение молодых тел. Им казалось, что это главное – быть вместе ночью. Хилое основание для брака, но по молодости вполне. К тому же дурой она не была, наоборот, очень практичной и очень земной, знала, что да как, умела дружить, заводила нужные связи. Но через два года они уже вовсю ссорились, громко скандалили и били посуду. Правда, в то время все еще сладко мирились.

На третий год родилась Милка. Стыдно сказать, но совсем не ко времени, им обоим уже было понятно, что они себя исчерпали. Однако делать аборт Алка отказалась: «Еще чего! Я, между прочим, замужняя женщина!»

Да он и не предлагал, наивно полагая, что рождение ребенка может все изменить. Ерунда. Рождение дочки только добавило взаимных претензий и скандалов. Измученные, издерганные, почти ненавидящие друг друга, они наконец развелись.

– Ничего путного из тебя, Журавлев, не выйдет, – заявила жена, – ни муж, ни отец, ни добытчик. Лучше сейчас разбежимся. Зачем друг друга мучить? Пока я еще молода и красива, ты ж понимаешь, мне надо устраивать жизнь.

– Устраивать? – с сарказмом переспросил он.

Алка кивнула.

– А что тут такого? Именно так, с головой. А с любовью я, Журавлев, не без твоей помощи завязала, потому что наелась. До тошноты, до отрыжки.

Через два года она вышла замуж и, кажется, довольно удачно. Новый муж был добытчиком – однажды Журавлев наблюдал, как он выгружает из багажника сумки с продуктами.

– Ого, – удивлялся Журавлев, – а он у тебя хозяйственный!

Алка загадочно улыбалась.

– Как дядя Коля? – осторожно спрашивал он у дочки.

Милка пожимала плечами:

– Нормально. Мама, конечно, его грызет, она по-другому не может. Но это так, для порядка, чтобы не расслаблялся, – хихикала дочка. – А так ничего. Да, пап, представь, он готовит и гладит! Нет, честно! Не веришь? Борщи там варит, мясо запекает, даже пироги печет, как тебе?

Ее почему-то это сильно веселило.

– Ну и отлично, – кивал Журавлев, – здорово даже. И маме помощь.

– Ага, но все равно как-то странно: мужик, а готовит. Хотя и неплохо, если по правде.

Через три года после развода Журавлев встретил Полину, и она показалась ему лучом света в темном царстве – как же, интеллигентная, образованная девочка из хорошей семьи! Полина училась в музыкальном училище и мечтала играть в Большом симфоническом оркестре или в оркестре Большого театра. Тоненькая фигурка со скрипичным футляром его умиляла. Скромная, вечно чем-то смущенная, глаза долу. Разговаривает так тихо, что он переспрашивает. Берет в руки скрипку, пристраивает ее на узком плечике и закрывает глаза. Ест как воробей, спиртного не пьет, носит пышные юбки и закручивает на затылке толстую косу. В общем, тургеневская девушка, не иначе. Таких типажей почти не осталось – реликвия, антиквариат. Так ему, дураку, это виделось.

Ему казалось, что он влюблен в это чистое, светлое, почти неземное создание. А как иначе. Про постель и не думал, сдерживая себя изо всех сил.

Но когда-нибудь это должно было случиться. Случилось, под бурные слезы, бесконечные «нет, я прошу тебя», «не сейчас, мы еще так мало знаем друг друга».

Потрясение его было велико – его святая возлюбленная девственницей не была. Да нет, это его не взволновало – какая разница, господи! Это его удивило. Потрясло – она же святая, его Полина! После обнаружения этого факта у нее началась настоящая истерика – она умоляла Журавлева простить ее, говорила, что это было страшной, ужасной ошибкой, которую она себе никогда не простит. Ее почти изнасиловали, точнее – склонили, принудили. Склонил педагог, взрослый и уважаемый человек, для нее почти бог, да нет, не почти – именно бог! И ей, маленькой и глупой девочке, не хватило сил ему отказать.

– Если бы ты знал, как я страдала! Я даже пыталась покончить с собой. Ты простишь меня? Простишь? – без конца повторяла она.

Тогда ему впервые показалось, что он смотрит какое-то дешевое дурацкое кино.

– За что? – хрипло спросил он. – Мне не за что тебя, Поля, прощать. Это жизнь. Довольно банальная история – педагог совращает ученицу. Об этом писали классики.

– Банальная? – взвилась она. – Да как ты можешь? Это моя душевная травма, это… – Она захлебнулась истерическим кашлем. – Это мои страдания, моя истерзанная душа! А ты про каких-то классиков! Игорь, это бесчеловечно и страшно!

«Боже мой, – думал он. – Кажется, я здорово влип». Так и было. Влип он тогда по полной – почти год не мог от нее отвязаться, даже спрашивал совета у Алки, своей бывшей, неглупой и хваткой жены.

– Так тебе и надо! – смеялась она, выслушивая его опасения. – Такая может спокойно и заявить на тебя, и повеситься перед твоей дверью. Хотя вряд ли – эти истерички отличные манипуляторы. Кстати, а что она хочет? Журавлев, пойми, это главное. Не знаешь? Наверное, любви? Ну ты и дурак! – веселилась бывшая. – Она психопатка, экзальтированная сумасшедшая. И что ей придет в голову, не знает никто. Ладно, подумаю. Но какой ты болван! Тургеневская девушка, чистота и наивность! Таких сейчас нет, понимаешь? Исчезли как класс. И слава богу – в нынешнем мире таким не выжить. Ладно, не дергайся. Я уверена, что она состоит на учете. Как где? В ПНД! Ну ты и придурок! Короче, надо попасть к ее психиатру. Да, и еще! Это важно – надо все разузнать про ее семейку. Про родственничков. Ты меня понял?

Да понял он, понял! Но как разузнать про семейку и как попасть к ее врачу? Если он вообще существует. Конечно, в ПНД говорить с ним не стали – все правильно, медицинская тайна.

А вот преподавательница в училище оказалась болтливой:

– Да, девушка со странностями, несовременная, скромная, тихая. Нервная очень. Чуть что, в слезы. Подвержена истерикам. Сложно с ней очень, поверьте. Талантливая, но видно, что с неустойчивой психикой. Ну да, творческий человек, я понимаю… Но! Здесь, в училище, все у нас творческие. Но далеко не все истерики и психопаты. А что до семьи – кажется, да, была там история. Вроде бы больная мать и нездоровый странный старший брат, но точно не знаю. Так, разговоры.

Почти целый год Полина его мучила – два раза в неделю он доставал из почтового ящика письма, в которых она то клялась в вечной любви, то обвиняла его во всех страшных грехах: в разбитой жизни, в окончательном неверии людям, – то грозила отомстить, то намекала на самоубийство.

Ее было немного жалко и еще смешно, но, кстати, и страшновато за себя. А в целом – противно. Комедия. Комедия с элементами драмы. Это могло бы тянуться бесконечно, но тут вступила Алка – подкараулила Полину у журавлевского подъезда и доходчиво объяснила, что она жена, когда-то бывшая, а теперь снова действующая, у них общая дочь, и они решили сойтись.

– А если ты, гадина. – Алка с шипением выпустила в нежное личико струю дыма, если ты еще раз побеспокоишь его и влезешь в нашу с ним семейную жизнь, можешь пофантазировать, чем это кончится.

Насмерть перепуганная шантажистка бросилась наутек.

Как Журавлев смеялся тогда, как веселился!

– Алка, кинематограф и театр потеряли в твоем лице большую актрису. Нет, тебе надо менять профессию! А ты что, веришь, что эта… ну, в общем, больше не появится?

– Уверена, – кивнула она, – уверена, что больше никогда. Ты б ее видел!

Короче, бывшей сплошные благодарности и восхищение, потому что чокнутая девица действительно больше не появилась – как волной слизало, никаких писем и никаких звонков.

– А тебе, Журавлев, мой совет, – закуривая, сказала Алка, – больше не ищи большой и светлой любви. Сам знаешь, чем это кончается. Уж лучше со своими шалавами, Игорек. И точно безопаснее. И, кстати, тебе они больше подходят. Ну скажи, какой нормальной бабе ты нужен? Молчишь? И правильно делаешь! Я тебе скажу: только чокнутой или шалаве.

Но Журавлев на Алку не обижался. Во-первых, спасибо, что помогла. А во‐вторых, она права. Жениться он больше не собирается. Денег у него – кот наплакал. Алименты. Квартира паршивая, машина облезлая, он эгоист и прирожденный мытарь, человек, неприспособленный и негодный для семейной жизни.

После этой безумной Полины очухивался долго, почти год. Был так напуган, что ни о какой связи и подумать не смел. Но, как говорится, думай – не думай…

Появилась Лиана. Белая Лилия. Что говорить, хороша была эта Лиана – залюбуешься. Густые, прямые, ниже талии белые волосы, большие голубые глаза, точеная фигура, длинные ноги. Но он чувствовал, что здесь что-то не так, совсем не так, как она говорит. Так и оказалось: она все время врала – говорила, что родом из Прибалтики, латышка по матери, оттого и русская фамилия Петракова, из семьи потомственных медиков. В Риге квартира, доставшаяся от дедушки-профессора – огромная, больше ста метров. Ну и все остальное – паркет с инкрустацией, старинная мебель, ковры, люстры. Словом, обычная профессорская квартира. Почему уехала в Москву? Надоела опека родителей. Захотелось свободы. И еще есть мечта – стать актрисой. Два раза недобирала ничтожные баллы. «А что делать, сам знаешь, какой там конкурс, да и без блата никуда. Но ничего, я своего добьюсь. Ну да, и еще прописка. Ты же знаешь, как тяжело без прописки». Но она гордая, помощи от родителей не ждет, потому что конфликт. Ссора из-за ее отъезда. Она хочет все сама, им назло заодно, поэтому и пошла в официантки, чем не работа?

– Работа, – соглашался Журавлев. – но как-то… Пьяные клиенты, уставшие ноги, тяжелые подносы, хамство и наглость.

– Мне некуда деваться, – отрезала Лиана. – Я здесь одна и должна сама о себе позаботиться.

Через три месяца ее выгнали из съемной квартиры. Идти ей было некуда, и Журавлев ее пожалел – предложил переехать в Очаково, а что делать? Спишь с женщиной – отвечай. Хоть как-то отвечай, хоть чем-нибудь.

– Живи, – бросил он коротко, – пока не найдется приличная комната.

Но комната все никак не находилась: то дорого, то на выселках, то плохие соседи. В общем, Лиана застряла у него на целый год. Почти ежедневно заводила разговоры о прописке и намекала, что неплохо бы сходить в загс. Журавлев включал дурака и вскоре почти перестал скрывать, что тяготится ее присутствием. Как сожительница она была бесполезна: ни разу не подмела и не сварила даже картошки, валялась на диване, красила ногти, болтала по телефону.

Кстати, из ресторана она скоро уволилась. На вопрос «почему?» залилась слезами:

– Лучше не спрашивай.

Она напоминала ему красивую и ленивую домашнюю кошку – толку ноль, одна шерсть и грязь, никакой привязанности к хозяину, сплошное равнодушие. В общем, любить не за что, только если ты – отъявленный кошатник. Кошатником Журавлев точно не был.

Говорить с ней было совершенно не о чем. Вообще! Ни одной общей темы, ни одного совпадения.

Ушло и последнее – желание. А она все жила, не уходила. Обижалась, плакала, а не уходила.

И вот тут появилась ее мамаша. Крашеная пергидрольная блондинка с хриплым, скандальным голосом и повадками базарной торгашки. Мамаша приехала навести порядок. Какие там потомственные врачи, какой дедушка-профессор, какая квартира в старой Риге! Жили они в пограничном Себеже, в однокомнатной квартирке на окраине городка. Жили вдвоем, никакого папаши не наблюдалось. Пергидрольная мамаша трудилась в задрипанном кафе официанткой – династия! Красавицу дочку отправила в столицу за лучшей жизнью. Цели были самые простые: найти москвича с хорошей квартирой и хорошей зарплатой, обженить и обосноваться в этой самой квартире. А там уж как сложится.

Бабой она была ушлой, с перекалеченной судьбой, приспосабливающейся выживать, а куда деваться?

Никому не верила, всех ненавидела, считая виновными в своей несчастной судьбе, подворовывала на работе, спала за небольшие деньги с местными рыночными кавказцами, да и вообще с кем придется. Словом, готова была на все, никакой морали и брезгливости для нее не существовало. Узким и злым умишком быстро поняла, что подросшая дочка – красавица и именно на этом – наконец-то! – можно выехать, да еще и как! Если, конечно, с головой.

Но вот последнего у Лианы (кстати, по паспорту она оказалась Лидией), увы, не наблюдалось. Совсем.

– Дура, дура! Совсем нет мозгов! Вся в своего папашу-урода, тот тоже был слабоумным, – кричала мать в трубку, когда дочь принималась трещать про какого-то фотографа.

– Он хоть с квартирой?

– Ну конечно, с квартирой, мам, ты что, дура? Какая квартира? Обыкновенная! Ладно, отстань! Хорошо зарабатывает? Да хорошо, мам, успокойся! В рестораны? Конечно, ходим! Подарки? Ой, мам, ты мне надоела! – Дочка вешала трубку.

Почуяв неладное – «Знаю я эту дуру», – мать взяла три дня отгулов и поехала навестить свою кобылу и заодно глянуть на женишка. Чуяло сердце, чуяло, что там что-то не то!

И оказалось, так и есть – тот еще женишок! Во-первых, разведенный и с алиментами. Во-вторых, квартира ничем не лучше, чем ихняя, себежская! Говно, а не квартира. И райончик соответственный – пьянь да срань, она с этим хорошо знакома, всю жизнь бок о бок. Да и сам – смурной, неприветливый, то ли с похмела, то ли просто говнюк. По хате и по самому видно – денег нет ни хрена, нищета. Да еще и морду кривит. Типа не нравится – съезжайте!

Одну ночь переночевала, а там свою дуру под мышки, и вперед. Нашла комнату по объявлению и в тот же день заселились. Прибралась, продуктов купила, холодильник забила – мать есть мать, – с соседями и с хозяином разобралась, предупредила – чтоб ни-ни, ясно? Если кто мою дочку обидит, дело будет иметь со мной!

А Лидка, дура, ревет. Не понимает, что этот, с позволения сказать, фотограф ею только пользовался! Пары трусов не подарил, цветочка не принес, жлоб проклятый! В общем, вывезла свою дурочку, пристроила, устала так, как будто три вагона разгрузила.

Обратно ехала и думала: «Надо перебираться. В столицу эту гребаную, к Лидке поближе. И там жизнь налаживать, дуру свою пристраивать. Последний шанс ее Лидка. Лиана! Ну ладно, пусть будет Лиана, не в имени дело. Дело в мозгах. А их у ее Лианы нет как не было. Хоть красотой бог не обидел, и за это спасибо. Правда, что красота без мозгов… Ну ладно, у Лидки красота, а у нее мозги. И кстати, надо на работу хорошую девку устраивать – секретаршей к большому начальнику или там… В общем, надо подумать. А для этого есть мать. Я и подумаю».

«Дай бог здоровья этой отвратительной тетке! – ликовал Журавлев. – Дай бог удачи и процветания! Заодно и девочке этой, красивой и глупой, пусть будет счастлива. Пусть у нее все получится, зла я ей не желаю. А то, что пожалел и пустил к себе, сам виноват. При чем тут она, эта дурында?»

Он даже Алке о Лиане не рассказал – стыдно. Опять понесет его и будет права! Алка всегда права, потому что умная. Это он идиот.

«Но все, все, проехали, – с облегчением думал Журавлев. – Освободились. А ты, Игорек, все-таки думай. Мальчик-то взрослый, пора, друг. Пора».

Кира появилась месяцев через восемь после освобождения от Лианы. Кира, Кирюха.

* * *

Пытаясь уснуть, Журавлев лежал в гамаке, но Тамара чем-то гремела в сарае. «Вот ведь приспичило, – злился он, – неужели попозже нельзя?»

Но если Тама что-то вобьет в свою упрямую голову, отговаривать ее бесполезно. Нагремелась и пошаркала к забору. Калитка хлопнула. Ага, пошла по соседям. Тимур с Наной и Оксана – самые близкие и единственные, с кем Тама общалась.

Тимур, который коптил бастурму, в юности был влюблен в Таму, Нана – его ревнивая жена, а Оксана – просто подружка.

С Тимуром и Наной все исключительно по делу, накоротке. Нана злится, так зачем нервировать хорошую женщину? А Оксана – подружка, с ней – новости и сплетни, жалобы на жизнь и здоровье, воспоминания о молодости, в общем, душевное общение. Оксана была одинокой, пьющий сын утонул лет двадцать назад, осталась внучка, которую Оксана не признает, – непохожа. Дура, конечно. Признала, была бы одна родная душа. А так никого. Чего рогом уперлась?

Сейчас Тама с Оксаной выпьют чашки по три кофе, съедят полторта, а вечером Тама станет жаловаться на давление и высокий сахар.

Во дворе стало тихо.

«Да, – подумал Журавлев, – совсем неохота в Москву. Навалится все и сразу, все неразрешенные дела, долги, душевные и моральные, выяснение невыясненного и давно выясненного, а это Кира и Лола, чтоб ее».

А еще Алкины справедливые жалобы на дочь. Но помочь ей Журавлев не может. Милка человек взрослый, живет по своим правилам, упрямая как осел, и это в него, как утверждает Алка. И спорить с ней глупо, он и сам знает, что упрямый осел. В Москве работа, по которой он совсем, увы, не соскучился. И снова поиск халтуры, чтобы хватило и Милке, и Кире, и немножко ему. И снова этот двор и подъезд, пропахший мочой и скандалами, пустые глаза, смотрящие ему вслед, и холодный шепоток осуждения. Гремящий по ночам холодильник, который давно пора заменить, но неохота. Ничего неохота. Все опостылело, все. И осень, и бесконечная нескончаемая зима, и хлюпающая грязь под ногами, и тянущийся холодок из-под рассохшихся рам, и крики соседей, и вечная бубнящая муть по телевизору.

Кусок колбасы и подгоревшая яичница, всегда переваренные, развалившиеся пельмени, и крепкий чай, от которого потом не уснуть. Да нет, не спит он не из-за чая, тоже мне причина! Не спит он из-за себя. Потому что жизнь до смешного предсказуема, бессмысленна и неинтересна, скучна и тосклива. Он знает все наперед, и ничего не изменится, ничего. Слаб он в коленках, как говорила Алка, такой характер. А главное – нет у него воли. Да, воли и желаний. Он трус и сам это знает. Ему всегда было легче махнуть рукой и послать все подальше – пусть катится, как катилось, лишь бы не трогали, не доставали.

Остаться еще на неделю, на две? И что это изменит? Ничего. Остаться навсегда? А что, это мысль! Тамара ему не откажет. Нет, у Тамы на первое время, а там он снимет угол, комнату, часть домика. Правда, тут нет работы… Работы по его профессии. Хотя, как говорил учитель Моисей Семенович, хороший фотограф всегда заработает на кусок хлеба. А умный фотограф – на кусок хлеба с маслом. Да, если покрутиться, постараться, наладить контакты и связи, устроиться можно. Только ему неохота крутиться и налаживать связи, вот в чем проблема.

Можно заняться чем-то другим. Но он безрукий и очень ленивый. Как Тимур, кормиться хозяйством? Тимур продает вяленое мясо, копченых кур, баранину, перепелов. Нана варит сыры. А какой из него хозяин? Хозяин из него как из говна пуля. Он человек городской, московский. Что он будет делать здесь, в деревне? Ходить в горы? Ну это только если погода. А зимой? Зимой здесь бывают и снег, и морозы – горная местность. А значит, дрова и печь. Нет, какой из него сельский житель – смешно. Это так, для веселья, для развлечения заезжих гостей – собрать каперсы, почистить орехи, натрясти вишен. Так что собирайтесь, Игорь Алексеевич, в путь-дорогу! И наконец усвойте, поменять жизнь вам слабо. Не того вы, сударь, калибра.

«Завтра проверю колеса, масло и все остальное. Накануне заправлюсь. Еду наверняка соберет Тама. Покупать что-то готовое – нарваться на скандал и смертельную обиду. Да, Тамрико просила почистить фундук и снять груши. Это ерунда, пару часов, я все успею. Напоследок – тоже завтра с утра – схожу в горы. Попрощаюсь. Может быть, навсегда. Да, еще не забыть взять Тамарины рецепты на лекарства и купить их в Москве, здесь таких нет. Там же, в столице, куплю Таме подарки – духи, красивый платок, теплый халат. Кстати, какой у нее размер? Спросить неудобно. Ладно, я все-таки фотограф, у меня же глаз.

Обидно, что книжку не успел дочитать – любимую детскую книжку, «Кортик». Попросить у Тамары с собой? Да нет, неудобно – у нее внуки, а тут я, взрослый дурак».

Журавлев продолжал себя ругать.

А что он успел в своей жизни? Да ничего. Дочка? Ну да. Правда, сил на нее он потратил немного. Хорошие отношения с бывшей женой? Это заслуга Алки, а уж точно не его, это она друг и умница. Кира? А разве он ей чем-то помог? У своих на кладбище не был три года… сволочь.

Когда-то его называли талантливым и перспективным фотографом, прочили славу фотокорреспондента. Он даже пять лет проработал в хорошем журнале. Хвалили его репортажи. Пару раз он участвовал в фотовыставках. Его имя тогда прозвучало. И что? Какой выхлоп? Да никакого.

Да, фотограф он неплохой. Был неплохим. А сейчас обычный халтурщик: детские сады, школы, выпускные, свадьбы, юбилеи. А ведь когда-то колесили по стране, искали интересное! Он и вправду повидал почти всю страну – огромную, такую разную! Байкал, Якутия, Уральские горы. Магадан, Белое море. Ставропольские степи, Поволжье, Дальний Восток, Хабаровск, Приамурье. Было дело по молодости. Был интерес. Кайф был, стимул – вот что было! Все увидеть, запечатлеть, показать другим. А сейчас ничего нет – ни кайфа, ни стимула. А есть только лень и тоска.

Ладно, прочь дурацкие мысли. Как баба, разнюнился. Стыдоба. Все, собрался, встал – и вперед! Что там у нас? Груши, фундук? Отлично! Тама придет, а он вон какой молодец! Порадует свою старушку-подружку, сорвет парочку аплодисментов и слов восхищения.

А большего он и не стоит.

* * *

Киру он встретил через несколько лет, после дурацких историй с Полиной и Лианой.

Первое, что пришло в голову: какое странное, необычное лицо! Вроде светлоглазая блондинка, а скулы и глаза азиатские. Выяснилось, Кирина бабка – калмычка, отсюда и высокие скулы, и небольшая раскосость. Вкупе со светлыми глазами и волосами выглядело это забавно и необычно.

Веселая, хохотушка, острая на язык. Образованная – еще бы, редактор в крупном издательстве! Смеясь, закидывала голову и отбрасывала непослушную челку. Волосы прямые, густые, жесткие, азиатской структуры, хоть и светлые, тоже от бабки-калмычки. Разведена, есть сын Кирилл. Нет, ну как такое могло прийти в голову? Кира и Кирилл! Шутники.

– А разве не смешно? – удивлялась она. – А мы с мужем так веселились!

Довеселились. Развелись через два года после рождения сына.

А сын оказался проблемным, и даже очень, но проявилось это не сразу. А когда проявилось, начала исчезать веселая Кира. И через пару лет от нее прежней ничего не осталось – другой человек.

Сначала было все хорошо. Умница Кира, остроумница Кира. Легкая, веселая, бесшабашная Кира, согласная на любые приключения. «Только бы вместе, да, Журавлев?»

Как хорошо им было вдвоем! Близкий, родной человек.

А потом… потом все изменилось. Когда начались проблемы с ребенком, Кира замкнулась. «Зачем тебе знать подробности? Это мои проблемы, и только мои!»

Он очень жалел ее, очень. Понимал, что это конец, что надо уйти, никаких перспектив, никаких. Но уйти насовсем, разорвать отношения? Нет, он не мог. Друзей в беде не бросают. Впрочем, и помощником он был никаким – так, просто выслушать. Выслушать, когда ее пробивало и не было мочи больше терпеть. Выслушать и пожалеть.

Странные теперь у них были отношения. Они и сами посмеивались над этим.

– Кто мы с тобой друг другу? – спрашивала Кира. – Друзья, брат с сестрой или бывшие любовники?

– Почему бывшие? – усмехался Журавлев. – Как же бывшие, если сейчас мы с тобой… лежим тут, в кровати?

– Раньше все было не так! – грустно возражала Кира.

Это правда. Тогда, девять лет назад, когда они встретились, все было не так. Он был влюблен, хотя матримониальных планов не строил. Кира и не настаивала, ей с лихвой хватило первого замужества и тяжелейшего развода.

Да, влюбленность была. С Кирой было весело. Они постоянно над чем-то смеялись, чаще всего над собой. Еще с ней было интересно – таких глубоких философских разговоров он не вел ни с одной женщиной. У нее был точный, логичный мужской ум. И при этом она оставалась истинной женщиной – в меру кокетливой, в меру капризной, в меру вредной. И не в меру нежной и трепетной, страстной и тревожной, разумной и безрассудной.

С ней все было здорово – заниматься любовью, молча лежать, обнявшись, читать вслух книги, а потом спорить, не соглашаться, доказывая свою правоту. Она умела отстаивать свое мнение.

С ней было чудесно бродить по сырому осеннему лесу, прислушиваясь к уханьям совы и считая ненадежные обещания кукушки, лежать на траве и смотреть в небо. Собирать грибы, а потом чистить их на ее кухне. Покрякивая от удовольствия, есть грибную поджарку с картошкой и пить холодную водку. Смотреть сложное и мудреное артхаусное кино. Гулять по старым московским улицам и слушать ее бесконечные рассказы про старую Москву. Сидеть на скамейке в Пушкинском перед картинами великих – в импрессионистах Кира была большим знатоком.

Они бродили по старым кладбищам, ездили за город по разрушенным монастырям и церквям, ловили мелких окуньков и плотву с мостика мелкой речушки. А однажды умчались в Карелию, догоняя ее друзей, походников и байдарочников. И там, в Карелии, они провели свои лучшие дни.

Журавлеву нравилось делать ее портреты – Кира в профиль, Кира анфас, Кира в лодке, Кира у зеркала. Кира в резиновых сапогах чистит рыбу на берегу. Кира в нарядном платье в фойе Большого. Кира на катке, Кира у плиты, спящая Кира, заспанная, немного опухшая. Кира у раскрытого окна, Кира в сугробе, раскинув руки в красных варежках. Кира с венком из ромашек, Кира в смешной вязаной шапочке и в платке, завязанном по-деревенски, по самые глаза.

Она не всегда получалась красивой, но всегда получалась естественной: тревожной, печальной, смущенной, застенчивой. Живой, как сама жизнь.

Узнав об измене мужа, ушла сразу, на следующий день. Варианты прощения и перемирия не рассматривались:

– Ты что? Я же его любила! И вообще, как после этого жить?

Он пожимал плечами:

– Живут же. И не после такого живут. Прощают, стараются не вспоминать и живут. Сохраняют семью.

– Зачем? – искренне удивляясь, повторяла она. – И какая семья, если было предательство?

Максималистка. Дура. Ушла с маленьким сыном почти в никуда – на квартиру старенькой, требующей ухода тетки. Та приняла не из гуманных побуждений, из корыстных. Ей нужен был уход, одна она не справлялась. И Кира принялась ее обихаживать. Та, как и положено, капризничала, мотала нервы и тыкала благородством – дескать, приютила тебя, дуру, да еще и с ребенком.

Пару раз Кира порывалась уйти. Но куда? С родителями отношений не было – сложная история, тянущаяся из детства. В общем, пахала как лошадь, уставала как лошадь и волокла все на себе тоже как лошадь.

Но Бог ее пожалел и через два года вредную тетку прибрал. Кире досталась квартира, маленькая, неудобная, но две комнатки, восемь и десять, кухонька, к тому же отличный район – Маяковка, центр Москвы.

Выстроить отношения с Кириным сыном у Журавлева не получалось. Мальчик смотрел на него как на врага. За столом глаз не поднимал, вопросы оставлял без ответов, никаких тебе «спасибо» и «добрый день». В общем, чудаковатый сынок оказался у его подруги.

«Ревнует, – думал Журавлев. – Но вроде не я стал причиной развода. И не подтаскиваю сюда свои шмотки. Не остаюсь на ночь, если он дома. Только когда он у отца».

Пробовал и так, и эдак. Только ради Киры – ему, если честно, было по барабану. Но нет, не получалось. Плохой из него педагог, тот еще Песталоцци. В конце концов отступил. «Есть этот волчонок и есть, пусть будет здоров, зла я ему не желаю». Но зарубку сделал: никакого совместного проживания. С этим мальчиком он точно не уживется.

Кира все понимала и ни разу не попрекнула любовника. Ей самой, родной матери, было с ним сложно.

– В отца, – коротко бросила как-то она, – в моего отца. Тот тоже был не из контактных. У нас и дома никогда гостей не было. Мать было жалко, но сама виновата – прогнулась. Да так, что не разогнуться. Ладно, их дело, их жизнь. Слава богу, что меня там нет. Хотя видишь, – она усмехнулась, – вот они, гены! Оттуда сбежала, а здесь нагнало. Судьба…

– Может, он ревнует? – спрашивал Журавлев. – Ну хорошо, попробую с ним не встречаться.

– Да нет, дело не в этом. Гены, я же тебе говорю!

– Ну а если отправить его к папаше? Там вроде контакт? Ну если ты не справляешься?

– Брось, – усмехалась Кира. – Нужен он этому папаше, да еще с такими сложностями. Там новая семья, новый ребенок. Да и жена – вот скажи, какая баба такие проблемы возьмет на себя? К тому же при живой матери?

Кира менялась на глазах. Сникала, становилась плаксивой и нервной, часто срывалась, и было понятно, что думала она об одном. Стало тяжело. Иногда просто невыносимо. Но Журавлев не уходил, был рядом.

Лет в одиннадцать парень стал убегать. Кира и Журавлев вместе искали его по больницам и моргам, по ментовкам и случайным друзьям. Находили. Отмывали, откармливали. Читали нотации. Просили по-хорошему, пугали плохим. Бесполезно: парень продолжал убегать на три дня, на пять. На неделю.

«Сукин сын! – злился Журавлев. – Во что превратил бедную мать, ее жизнь! Да и мою заодно».

Издерганная бессонными ночами, Кира превратилась в законченную неврастеничку.

– Знаешь, что он мне наговорил? – кричала она. – Нет, не скажу! Потому что умру от стыда! Понимаешь, сдохну, если повторю!

В пятнадцать начались наркотики, трава, какая-то химия, клей. Несколько раз мальчика клали в больницу. Папаша как испарился – рядом был Журавлев. Испарились и их с Кирой отношения – из любовников они превратились в друзей.

– Если бы не ты, – твердила она, – меня бы давно уже не было.

Как он мог уйти от нее, как мог оставить? Вот и звонил почти каждый вечер: что да как, какие дела? Если было совсем плохо – срывался и ехал. Среди ночи, под утро. Боялся, что она что-то с собой может сделать. В очередной раз спасал. Иногда подкидывал денег. Жалел бесконечно, потому и не уходил. Иногда они спали. Понимал, что это неправильно, глупо, нечестно. Но это ее успокаивало:

– Неужели ты меня еще хочешь, Журавль?

А потом появилась Лолита. Господи, ну и имя! Что там в голове у родителей, когда называют так дитя?

Хорошенькая, с точеной фигуркой, с такой грудью, что закачаешься. Глупая челка, круглые, наивно распахнутые, хлопающие глаза. Девочка-кукла, он и купился. Ага, как же. На деле оказалось, акулка с мелкими зубками. Акулка из мутной воды. Она хотела устроиться и этого не скрывала.

– Ну, это не со мной, – смеялся Журавлев. – Не теряй драгоценного времени!

Лолита, понимая, что он прав, собирала манатки и уходила. А потом возвращалась – через месяц, через полгода.

– Что, неудачно? – притворно вздыхая, спрашивал он. – Не склалось?

Усаживаясь поглубже и поудобнее в кресле, она со вздохом кивала:

– Ага. Такой сволочью оказался, ты даже не представляешь!

– А сюда зачем? – желчно осведомлялся Журавлев. – Здесь не гостиница.

– А куда мне идти? – И наивно так глазками хлоп, хлоп. И слезки, слезки. Текут не переставая. Актриска из дешевого сериала. – У тебя есть что-то покушать? – всхлипывала она. – Меня от голода просто тошнит!

– Поесть, – зло бросал Журавлев и шел на кухню.

– Что? – переспрашивала Лолита.

Нет, здесь не было жалости – какое! Все про нее понимал. Знал, она тут же свалит, если на горизонте появится что-нибудь стоящее. Не обольщался, но… хотел. Смотрел на ее бесконечные ноги, на высокую грудь и сглатывал слюну. Сто раз давал себе слово: да ни за что! Стелил ей на кухне: раскладушка, подушка, одеяло. И прислушивался к ее шагам. Уф, в туалет, слава богу. Как же. Вскоре она возникала у его кровати.

– Иди к себе, – отворачиваясь, бурчал он. – Иди, слышишь?

– Слышу, – хихикала Лолита. – Я не глухая. – И забиралась к нему под одеяло.

«Как можно меня уважать, – думал он, косясь на ее шею и грудь, – если я противен себе? Но как же хороша, стерва! Вот и ведусь как пацан».

Но как же потом было противно, мерзко и стыдно, как будто вляпался во что-то липкое, склизкое, чрезмерно сладкое и оттого тошнотворное.

Ну да, отказаться от нее он не мог, мечтал об одном: чтобы однажды она насовсем исчезла. Ах, как он желал ей богатого и надежного спутника!

* * *

Почистив гору фундука – ох и ничего себе, сам удивился, – ушел к себе. Взял «Кортик» и блаженно вздохнул: теперь счастье не на дни, как в начале отпуска, а на часы и минуты. Значит, будем ловить минуты. Открыл книгу и не заметил, как задремал. Проснулся от деликатного покашливания и покрякивания за дверью. Шаркающие Тамарины шаги то приближались, то удалялись вместе со вздохами и похекиванием. Не выдержав, она постучала в дверь.

– Да не сплю я, не сплю! – гаркнул Журавлев. – Что ты там шуршишь! Заходи, коль разбудила.

Дверь осторожно приоткрылась, и в проеме показалось перепуганное, встревоженное и растерянное Тамино лицо.

– Кофе не хочешь? – заискивающе спросила она.

– Я-то хочу, – ворчливо ответил он, – а ты еще не напилась? Небось у Оксаны дали неслабо? Давление померяй, наркоманка!

Тама что-то залопотала, заохала и потопала на кухню.

Журавлев вышел во двор и со смаком вдохнул свежий, бодрящий вечерний воздух. Как же хорошо, господи! Вдали голубели и зеленели горы, пахло сушеной ромашкой и свежескошенной травой, кофе и сыроватой землей, пахло покоем и счастьем.

Он пил сладкий кофе, заедая его тонко нарезанным сулугуни: сладкое и соленое, любимые сочетания. А Тамара, подперев голову руками, сидела напротив и шумно вздыхала. В глазах ее плескались испуг и тоска.

– Слушай, Там, – не выдержал он, – у тебя что-то случилось?

Тамара не ответила.

– Нет, правда, – разозлился он, – я же вижу, что ты сама не своя! С Оксаной поругалась? Или с Тимуром? Или что-то с девочками?

Скорбно вздыхая, она продолжала молчать.

– Ну как знаешь! – разозлился он, со стуком поставив на стол пустую чашку. – Все интригуешь, актриса погорелого театра! Я прогуляться.

– Игоречек! – Его догнал тихий, отчаянный вопль. – Подожди! Клянусь, сейчас все объясню! Честное слово!

– А что сразу не рассказала? – желчно осведомился он.

– Скромность, – потупив глаза, ответила Тама.

И тут Журавлев от души рассмеялся.

Дело и вправду оказалось непростое. А для него так и вовсе неподъемное. Завтра в соседнем селе, пятьдесят, между прочим, километров, играли свадьбу Тамарины родственники.

– Дальние, совсем дальние, но ты же знаешь, как у нас с родней! Так вот, Тимур, сукин сын, заболел – давление у него, видите ли! Лежит плашмя, и Нанка орет, что никуда его не отпустит. Ну мне ли не знать эту стерву – это из-за меня, я тебе говорила! Я оказалась в труднейшем, Игорек, положении! – продолжала Тамара. – Не поехать не могу, будет смертельная обида. А поехать не на чем – автобусом тяжело и с двумя пересадками, а на такси – сам знаешь, во сколько встанет. В общем, спасай, выручай, на тебя, сынок, вся надежда!

– Нет, Там. – Журавлев пытался говорить твердо. – Все что угодно, но только не это. Сто верст туда и обратно, да еще в последний день перед отъездом! Правда – не обижайся! Но это совсем не ко времени, мне послезавтра в дорогу. Да еще на какую-то свадьбу, к незнакомым людям. Нет, дорогая, прости.

Тамара понимающе закивала:

– Конечно, конечно, я все понимаю! Это ты меня прости, о чем ты! Сама понимала, о чем прошу! Но тут еще одно дело. – Тамара запнулась. – Фотограф у них… в общем, пропал… Ну тот, что должен был снимать свадьбу. Три дня найти не могут, наверное, где-то запил. Он запойный, этот Гарик. Сволочь, конечно. А тут ты, Игоряша! Профессиональный фотограф, московский! Куда этому чучелу Гарику? Вот я и подумала. И денежки, а? Они хорошо заплатят, не сомневайся! Еще бы – столичный фотограф! А ты вкусно поешь, на обычаи наши посмотришь! Свадьба богатая, сын начальника милиции женится!

– Полиции, – машинально поправил он, – сейчас это полиция.

– Да какая разница! Как были взяточники, так и остались! Полиция, шмилиция! Как ни назови, одно жулье!

– Ну и зачем нам с тобой к жуликам на свадьбу? – усмехнулся Журавлев.

– Так это те жулики, со стороны жениха! А мы со стороны невесты. Там все честные, потому что беднота! И невеста красавица. Та-а-акая девочка – съесть захочется!

– Хорошая логика, – вздохнул Журавлев. – Честные, потому что бедные… А ведь ты, Тама, права. И все-таки извини! Честно, ну так неохота!

Обиженно поджав губы, Тамара кивнула и принялась убирать со стола.

Гулять расхотелось, и раздраженный Журавлев плюхнулся в гамак. Он видел, как она ковыляет на своих опухших, отекших ногах, и, не выдержав, крикнул:

– Черт с вами, поеду! К ментам этим вашим, к красавице! К родне твоей! Сколько же ее развелось! Куда ни глянь, всюду твоя, Там, родня!

Тамара помалкивала. Жизнь научила – когда мужчина гневается, лучше всего не возражать. Получилось, правда, не сразу. Столько лет отвечала, объясняла, оправдывалась, пыталась объяснить. Да разве им, мужикам, объяснишь? Во время скандалов мудрая свекровь молча подносила указательный палец к губам, и глаза ее кричали: молчи!

Да разве по молодости слушаешь? Только потом поняла – чего спорила? В последние годы, скорее всего устав, а не набравшись мудрости, только посмеивалась: ори, дурак, ори! И продолжала делать свои дела. Уходила в хлев или шла в магазин. Правда, ее молчание раздражало и заводило дурака Жорика не меньше, чем возражения. Зато ее нервы оставались в порядке.

– Ладно, Игореша! Не разоряйся, не трать здоровье. Я ж понимаю, как тебе неохота! И понимаю, что ты не обязан. Правда, лично я всегда делала то, что мне неохота, – не сдержалась она и быстренько исчезла в доме.

Журавлев устыдился: «И правда, чего разоряюсь? Трудно мне, что ли? Сколько Тамара, еще три недели назад незнакомая женщина, делала для меня! И готовила, и стирала, и подавала. И развлекала! Нет, все-таки Алка права. Я – ленивая сволочь и эгоист».

Он зашел в ее комнату и обнял за плечи:

– Прости меня, Тама!

Всхлипнув, Тамара кивнула.

Вечером она шуровала в шкафах и в буфете, гремела посудой, чем-то швырялась и, конечно же, чертыхалась – Тама есть Тама. Что ей приспичило, да еще на ночь глядя? Но Журавлев молчал, ситуацию не обострял. Так и уснул с подушкой на голове.

Утром все стало ясно – Тама искала подарок.

– Не счесть алмазов в каменных пещерах! – пропел он, глядя на гору нового постельного белья, лежащую на диване, на упаковки со скатертями, на плюшевые накидушки на диван и кресла, популярные в этих местах, на хрустальные вазы в старых картонных помятых коробках, на огромного монстра – кухонный комбайн, мечту всех женщин, быстро, однако, понявших, как все это громоздко и катастрофически неудобно.

Тама застыла над коробкой с кофейным сервизом, подделка под знаменитую «Мадонну». Размазанные фигурки дам в кринолинах и кавалеров в париках, много растекшегося, небрежно положенного фальшивого золота и потертого перламутра. Вспомнил – весь импорт делают на Малой Арнаутской.

Тамара восседала посередине комнаты, заваленной барахлом, как царица среди сокровищ, и хмуро, внимательно и раздраженно разглядывала свое добро. Выбирала, прикидывала, что жалко, а что не очень, что прилично, а что нет.

Оглянувшись, Журавлев пристроился на краешке стула – все остальное было завалено.

– Ну что, Там? Проблема века? Давай помогу.

Тамара махнула рукой – дескать, какой от тебя толк, что вы, мужики, соображаете?

– Ладно, – миролюбиво предложил Журавлев, – я варю кофе и жду-пожду тебя. Позавтракаем, а там и разберемся. Согласна?

Тамара снова не ответила. «Какая сосредоточенность, – усмехнулся он, – просто вопрос жизни и смерти. Но размеры запасов впечатляют! Вот уж Тама настоящая Коробочка, не ожидал!»

В его семье про накопительство и не слыхивали – жили легко и беззаботно. Нет, бабушка еще старалась дочку охолонить, но охолонить его мать было невозможно. Синеглазая красавица с лучезарной улыбкой и девичьей талией, она шла по жизни легко. «Вприпрыжку», – как говорила бабушка. В день зарплаты приносила свертки с вкусными вещами, обязательно торт и шампанское. И непременно игрушку Журавлеву, ну и что-то себе.

Мама обожала комиссионки и была там завсегдатаем. «Девочки» откладывали ей импортные товары – узкие клетчатые брючки, туфли на платформе, батники, курточки, юбки плиссе. Она и была похожа на иностранку – к ней пару раз обращались на английском.

Мама… как он ею восхищался! Не восхищался – боготворил. Знал, что его мама красивее всяких там зарубежных звезд – ей-богу, красивее! Красивее Софи Лорен, та вон какая длинноносая, а все восхищаются! Анни Жирардо вообще некрасивая, хотя симпатичная, милая, не поспоришь. А Брижит Бардо ему не нравилась – курносая и нахальная, сразу видно. И Мэрилин Монро не нравилась – лицо широкое, глупое, но с хитрецой. Мама была похожа на французскую Анжелику, актрису Мишель Мерсье. И немножко на Джину Лоллобриджиду.

Зарплату профукивали за неделю. И бабушка начинала ворчать. Нет, свою пенсию – пенсион, как она говорила, – бабуля придерживала. «Иначе все мы давно бы умерли с голоду». Но что там бабулина пенсия? Заплатить за квартиру, и немного останется.

– Я коплю Игоряше на зимнюю куртку! – ругалась она с дочерью. – А ты? Мне снова открыть свой резерв?

«Интересно, – думал он, – а где у бабули этот резерв? И сколько там, в этом резерве?»

– Я собираю деньги на море для Игоря! Он весь год болел! Ты стрекоза, которая пропела лето! – ругалась бабуля. – Ты безответственный и безалаберный человек! Ты, Лена… ты, Лена, не мать!

В ответ мама смеялась – ругаться она не умела.

Как он любил воскресенья! Воскресенье был их с мамой день. Они ехали в центр, бродили по улицам, сидели на лавочках, заходили в книжные, в универмаги, где Журавлев зависал в отделах игрушек, а мама бежала в отделы обуви и готового платья. После прогулки и магазинов они шли обедать, и это тоже был праздник. Салат на закуску – оба любили «Столичный». На горячее – котлету по-киевски или шашлык, а на десерт пирожное или мороженое. Но чаще и то, и другое.

– Не говори ба про новое платье, – шептала в лифте мама, – сам знаешь, чем это кончится.

– Все равно увидит, память у нее – ты же знаешь!

– Увидит, да будет поздно! – Мама подмигивала и смеялась. – Я ее не то чтобы боюсь! Нет, Горохин! Я не хочу нотаций и выволочек.

Она называла его Горохиным: Игорь, Игорек, Игорехин, Горошек, Горохин.

Когда заканчивались деньги и бабушка начинала скандал, хлопая дверцами кухонных шкафов, мама бодро докладывала:

– Так! Да у нас всего и навалом! Гречка есть, – перечисляла она, – рис, ура! Пшено! Мам, а изюм?

Бабушка молча вздыхала.

– Нет и не надо, – тут же соглашалась мама, – пшенную в другой раз сварим, когда купим изюм. О, вермишелька, любимая вермишелька! Вермишелька и сыр, что может быть лучше!

– Сыра нет, – гробовым голосом сообщала бабуля.

– Ничего, купим плавленый! Сырок «Дружба», пятнадцать копеек! Да, Игорек? А еще можно постный плов – рис, лук и морковка! В холодильнике есть и то и другое!

– Растущему организму необходимо мясо, белки. – Бабушка говорила хорошо поставленным голосом.

– Убоину? – подмигивая сыну, мама делала трагическое лицо. – Нашему мальчику – и убоину?

Они начинали смеяться.

– Идиоты, – заключала бабуля, – смотреть на вас не хочу. – И уходила к себе.

Мама… Мама умерла, когда ему было пятнадцать. Обширный инфаркт. Упала прямо на улице. «Скорая» не успела. Никто ничего не понимал: как? Как такое могло случиться? Ведь молодая здоровая женщина!

Журавлев тогда жил как во сне – услышав это известие, два дня до похорон, во время похорон, после. Года три после. Не мог осознать, не получалось. Каждый вечер ему казалось, что вот сейчас щелкнет замок и в квартиру ворвется запах знакомых духов, запах свежести и легкости – мама. И он услышит: «Ау! Я дома! Я пришла. И почему меня не встречают?»

Он бросался в прихожую. Мама! Горько плакал, уткнувшись в ее пальто. Под подушкой лежал мамин платок. Какое-то время он пах мамой. Потом запах исчез.

После смерти дочери бабуля сдала. Сидела на кровати и беззвучно плакала. Почти не ела, он заставлял ее съесть бутерброд. Иногда заговаривала про маму. Что-то рассказывала про мамино детство, про довоенную Москву и их комнату на Арбате, про эвакуацию и возвращение, про туфли из холстины, покрашенные мелом, в которых мама пошла в первый класс.

– Я только потом поняла, – всхлипывала бабушка, – почему Ленка так любит тряпки. Она наверстывала. Ничего у нее в детстве не было. Два платья, валенки и холщовые туфли. Кофточка вязаная, старушечья, кто-то отдал. Темный, тоже старушечий, платок. И это все девочке да такой красавице! Господи, Игоряша! А я еще ее ругала за тряпки!

Глядя на фотографию мамы, он часто думал: ну должны же были быть у нее мужчины! Он видел, как они разглядывали ее, как оборачивались ей вслед. Но никогда ничего не замечал – ни малейшего намека на отношения или роман.

Однажды спросил у бабули.

– Не было, – подтвердила та. – Во всяком случае, я про это не знаю. А ты знаешь, мы были близки. – И через минуту добавила: – Ленка отца твоего очень любила. А он… в общем, не оправдал. Грошовым был человечком, мелким, разменным. Не ее калибра, понимаешь? Я думаю, что она понимала. Но это не обсуждалось – табу. И слова плохого о нем никогда не сказала. И мне не давала.

Про отца Журавлев никогда с мамой не говорил. Вернее, так:

– Конечно, был, я же не Богоматерь. Был и сплыл, Горохин, не о чем говорить.

После ухода матери пытал бабушку. Та долго отмахивалась, но наконец сведения дала:

– Курочкин Алексей Викторович, москвич, прописан был в Последнем переулке, по специальности, – бабушка презрительно хмыкнула, – артист цирка, жонглер. Смешно, правда? В общем, циркач, и этим все сказано.

Жонглер Курочкин. И вправду смешно.

И как хорошо, что он Журавлев, а не какой-то там Курочкин.

Жонглера Курочкина он нашел через справочное. Двадцать пять копеек, полчаса – и адрес жонглера Курочкина Алексея Викторовича у него в руках. Нет, в Последнем переулке он давно не проживал. А проживал, вернее, был прописан, на улице Бутлерова в доме номер 15.

Бабушке он ничего не сказал. Поехал сам в пятницу вечером, когда, как правило, все уже дома. Забыл, что Курочкин артист и у него могло быть выступление.

Дверь открыла плотная, широкоплечая женщина в халате и с бигуди на голове. Женщина хрустела яблоком.

– Кого тебе? – спросила она. – Алексея Викторовича? А зачем, кто он тебе?

Журавлев наврал, что он сын его друга, приехал из Когалыма (почему Когалым, черт его знает!), зашел передать письмо, ну и привет.

– Давай письмо, – вытерев руки о халат, сказала женщина.

– Из рук в руки, – помотал головой Журавлев. – Так было велено.

Усмехнувшись, она кивнула:

– Ну тогда жди на улице! Через пару часов заявится. Он во втором отделении работает, в самом конце.

Поблагодарив, Журавлев пошел вниз по лестнице. За спиной хлопнула дверь. А если бы это все было правдой – что он сын друга из Когалыма? Не предложить зайти, обождать, выпить чаю? И некрасивая какая – здоровенная, как борец. Лицо плоское, невыразительное. Губы узкие, злые. Несвежий халат и сношенные потертые тапки. И на нее он променял маму?

Ждать папашу расхотелось, видеть тем более. История с жонглером Курочкиным была закрыта. Только однажды, проходя мимо цирка, остановился, чтобы рассмотреть афиши. Одна фотография подходила – высокий, худой, седоватый мужчина в расшитом блестками костюме подбрасывает кегли. Афиша была старая, блеклая, выгоревшая на солнце. Лицо жонглера почти не проглядывалось. Так, общий вид. Общий вид был ничего. Вполне возможно, лет шестнадцать назад жонглер Курочкин был красив и обаятелен. А все остальное… Да черт с ним! Не было его в журавлевской жизни и не надо.

У него есть бабуля.

Бабуля умерла через четыре года после мамы, и Журавлев остался один – богатый жених с трехкомнатной квартирой. Свободный от обязательств и совершенно несчастный – никого у него не было. Никого. На всем белом свете.

* * *

Все утро Тамара нервничала: что надеть, как причесаться, что вдеть в уши и что нацепить на пальцы, уместен ли огромный, дутый браслет красного золота или уже не по возрасту? А толстенная золотая цепочка?

Журавлев возражал:

– Безвкусица, Там! Извини, если расстроил. Ну правда колхоз.

Обиженная Тамрико ворчала:

– Ну да, вы ж у нас городские, столичные! Как же! Колхоз! Да что ты понимаешь в ювелирных изделиях!

– Ничего не понимаю. Но ты же спрашиваешь совета.

Поругались они в то утро раз пять. Ей-богу, как малые дети. Тамара то дулась, то смеялась, то обвиняла его в непонимании, но в итоге со всем соглашалась. И вместо «нарядного» и «самого лучшего» платья из золотого люрекса, колючего, стоящего как кол, была надета белая блузка с кружевом и темно-синяя юбка плиссе.

– Как пионерка, – злилась Тамара. – Я же не на линейку иду!

И были накрашены губы, и подведены глаза, и на голове шелковый легкий платок, и даже ногти накрасили. Красил Журавлев, у Тамы дрожали руки. Старый лак давно засох и тянулся, как резиновый жгут. Но все же справились.

Журавлев беспечно натянул джинсы и светлую тенниску. Увидев его, Тамара всплеснула руками:

– Ты что, спятил? На такое торжество – и как оборванец?

Растерявшись, Журавлев принялся было оправдываться, а потом разозлился:

– Какие черные брюки и белая рубашка? Ты что, Тама, спятила? Я в жизни такое не носил! У меня и дома нет белой рубашки и строгих черных брюк. А уж в отпуске тем более! В общем, так: довожу тебя до дома и жду в машине! Мне и так это все надо как собачке здрасте, а тут еще ты со своими претензиями.

Испугавшись, Тамара тут же замолчала.

В качестве подарка выбрали сервиз «фальшивая мадонна» и к нему приложили шелковую праздничную скатерть.

– Нормально? – каждые десять минут спрашивала Тамара. – Нет, ты скажи честно – нормально?

Сорок километров по трассе, а потом еще десять по местной дороге, ведущей к селу.

Как же он костерил начальника полиции! Сволочь, даже к своему дому не мог сделать нормальный подъезд! Ну все разворовали, гады!

На всякий случай Тамара в дискуссию не вступала, помалкивала, но кивала и громко вздыхала. «Ох, не дай бог что-нибудь ляпнет! – думала она. – Он такой, мой Игорек! Ему-то что, завтра уедет, это мне оставаться».

При подъезде к селу услышали музыку, которая гремела из огромных динамиков.

«Подготовились, – подумал Журавлев. – Лучше бы с дорогой разобрались. Не дай бог сорву глушитель – вот тогда будет полная задница!»

По центральной улице шел нарядный народ. Бегали и кричали дети, на калитках болтались надувные шары, и повсюду пахло жареным мясом. Вдоль дороги были припаркованы украшенные шарами и разноцветными лентами машины – старые побитые «Жигули», подкрашенные принаряженные «Волги» и, конечно же, иномарки – все старых моделей, но тюнингованные: лишние подвески, порожки с других моделей, декоративные диски, дополнительная оптика и даже врезанные люки – такого Журавлев в Москве не видел. Короче, цирк, да и только.

Остановились напротив трехэтажного дома из силикатного кирпича. Дом выделялся новыми пластиковыми окнами, хорошей крышей из металлочерепицы и бетонным забором с резной верхушкой. Да уж, сразу видно, где живет местная знать.

Ворота были распахнуты, и с участка начинались столы, которые выезжали на улицу, на проезжую часть. Кусок дороги у дома был зацементирован, у подъезда был уложен асфальт. Дополняли картину два мощных фонаря, явно унесенных из общественных мест.

«Ну ничего не стесняются, вот же гады, и никого не боятся! Да уж, местная власть! И как меня сюда занесло? Просто противно».

Журавлев оглянулся и увидел Тамару, оживленно беседующую с женщинами. Как они все были похожи, эти молодые и немолодые женщины: пестрые платки на головах, куча золота на пальцах и в ушах, блестящие платья, широкие юбки, светлые кофты. И золотые, горящие на солнце зубы.

Праздник. Ну что ж, это надо просто пережить. Пе-ре-жить. Местный колорит, Тама права: когда еще он побывает на подобном мероприятии?

Дымили два огромных мангала, которыми лихо управляли молодые мужчины в белых поварских куртках. Столы, покрытые белыми же скатертями, были уставлены угощениями.

У Журавлева потекли слюнки – еще бы! В огромных тазах горы жареных цыплят и шашлыки, только что снятые с мангалов. Огромные хачапури и лаваши, свежие овощи, сыры, баклажаны с орехами. Да уж, голодным с такой свадьбы не уйти, это правда.

Чередуясь с едой, стояли высокие глиняные бутыли с вином и прозрачные с чачей.

За главным столом сидели мужчины. Женщины, как понял Журавлев, усаживались за второстепенный, стоящий чуть поодаль, ближе к забору.

Люди вставали и говорили тосты, длинные, бесконечные, тогда музыку чуть приглушали.

Журавлева усадили на свободное место в конце стола и тут же принялись угощать, подкладывать в тарелку и наливать спиртное.

Он вспомнил Тамин наказ: «Не отказывайся, отказываться нельзя, просто подноси ко рту, а потом можешь тихонько, не дай бог, кто заметит, вылить под стол!» «Манипуляции, однако», – усмехнулся Журавлев, но последовал совету.

Вдруг музыка оборвалась, и все обернулись. Из дома вышли молодые. Жених, низкорослый и кривоногий, лысоватый, пузатый и красномордый, с мелкими, наглыми, свинячьими глазками, со сверкающими золотыми коронками и крупным перстнем на пухлой руке, в белой шелковой, распахнутой на брюхе рубахе, нагло ухмыляясь, держал за руку суженую.

И тут у Журавлева перехватило дыхание.

Как же она была хороша! Ему довелось видеть немало красивых женщин. Но здесь… Он растерялся. Обомлел. Застыл, как жена Лота. Ее красота обескураживала, парализовывала, смущала и тревожила. Среднего роста, с узкой, как у кувшина, талией, длинной, беззащитной шеей, высокой грудью, утянутой в белые кружева. Но лицо! Таких лиц он не видел. Высокие скулы, аккуратный, нежный, чуть заостренный подбородок, тонкий и ровный нос, длинные, черные, словно нарисованные, брови. Яркий и сочный небольшой рот, губы, похожие на ягоды крупной малины. Но самое главное – глаза: огромные, черные, как южная ночь, удлиненные, с тяжелыми длинными веками, с пушистыми, густющими ресницами, тень от которых лежала на бледных щеках. Печальные, грустные, полные тревоги и страха.

Темные, с медным отливом волосы были собраны в косу толщиной с руку, перекинутую через узкое, изящное плечо.

Настоящая восточная принцесса.

Приветственно помахав гостям, жених принялся обходить приятелей и с каждым поднял стакан. Беспомощно оглядывалась растерянная невеста – в ее прекрасных глазах закипали слезы.

У Журавлева сжалось сердце.

Бедная девочка! Вся дрожит. Она и это мурло – как такое возможно?

Наконец какая-то женщина усадила невесту и что-то зашептала ей на ухо. Не поднимая глаз, та кивала. К еде она не притронулась, отпивая мелкими глотками простую воду.

А пошатывающийся женишок продолжал мотаться между гостями. За стол, не без усилий, его усадил отец, тот самый суровый начальник полиции. Похожи они были как две капли воды, только золота во рту у папаши было побольше, да пузо побольше, и наглости тоже через край. Как же, хозяин жизни! Всех может купить, припугнуть или прижать. В общем, моя полиция меня бережет.

Есть расхотелось. Журавлев искал глазами Тамару – та сидела за женским столом, с аппетитом ела и болтала.

Он вышел на улицу, закурил. По-прежнему гремела музыка, носились и кричали дети, подходил нарядный народ с коробками и пакетами с подарками.

«Подношения, – усмехнулся Журавлев. – Как же, ведь надо произвести впечатление».

Он пошел вниз по улице, удаляясь от невыносимых звуков и назойливых запахов. Но скрыться от них не получалось – все гремело и пахло, казалось, на весь белый свет.

В конце села, присев на лавочку у скромного, покосившегося домишки, он вспомнил Тамин рассказ. Там, в машине, он особенно и не прислушивался, неинтересно: отбыть номер, сделать подружке приятное – и тю-тю, местные баре!

И да, никаких фото я делать не буду, увольте! Потому что противно. Да, деньги пахнут. И девочка эта несчастная… Как такое снимать?

Все, до свидания! До свидания, чужая, непонятная жизнь – завтра он уезжает. До свидания, горы, покрытые голубоватыми соснами, фруктовые сады, ломящиеся от изобилия южных даров. Пышные палисадники в розах и георгинах, жара, пыль, летящая с разбитых дорог, чистый, звенящий воздух, темный стол и скамьи, неистребимый запах кофе, прохладная узкая комнатка со скрипучей кроватью, огромная подушка с кружевной наволочкой, вкуснейшая, ломящая зубы вода, жалостливый вой шакала в ночи, свежий ветерок, колеблющий занавеску – все, прощай и прощайте! И ты, Тама, прощай. Прощай, дорогая. Спасибо тебе. Ты стала родной. Вот как бывает. Мы подружились. И, надеюсь, чуть скрасили друг другу одинокие дни. Спасибо тебе за твое тепло, за твою теплоту. За твою заботу – ей-богу, так обо мне сто лет никто не заботился! За твое понимание, чуткость, нелюбопытность. За твой такт спасибо – ты всегда чувствовала, что и когда. В общем, спасибо за дружбу, душевность и материнскую ласку.

В Москве я все сделаю, не сомневайся – куплю лекарства и теплый ажурный оренбургский платок – твой совсем износился, весь в штопках. Куплю тебе хорошие духи – ты их любишь, а у тебя одни остатки. Московских конфет – «Трюфелей», «Столичных», «Белочку», что там еще? Зефир в шоколаде – ты очень любишь зефир, а здешний, прости, мерзковат – сахар скрипит на зубах.

Я все куплю и отправлю, а вот увидимся мы с тобой вряд ли. Вряд ли я вернусь сюда, Тамрико, извини. У меня ведь охота к перемене мест, а этих новых, неизведанных мест – жизни не хватит. Вот, например, я очень хочу в Калмыкию. И в Хакасию. И в Бурятию.

И еще хочу проехать всю Прибалтику, потому что очень ее люблю, а был там сто лет назад! В Тарту хочу, в Палангу. В любимый Таллин – просто выпить кофе в Пирите, глядя на спокойный, серебристый залив. Ох как хочу! В общем, надеюсь, ты меня, Тама, подружка моя дорогая, уже поняла!

Как ты сказала? Вечный мытарь? Ну да, ты права! Так и буду по жизни болтаться, такая планида. А ты, моя добрая подруга, уговариваешь меня жениться. Остепениться, как ты говоришь. Смешно… Найти молодую и не испорченную столицей девушку, создать семью, родить ребенка, а лучше двух. Только где ее найдешь, эту наивную, чистую и неиспорченную? Таких уже нет. А если и есть – зачем ей я, немолодой, нищий и неустроенный дурак? Со своими проблемами, депрессиями, меланхолией, неверием и горьким опытом? С душой, травленной молью? Зачем? Зачем портить ее молодую жизнь своим дурацким, занудным и вредным характером? Знаешь, какой я в быту? Ну да, частично знаешь, и тебе довелось хлебнуть.

Нет, Тамрико. Я по старинке, как уж привык.

А завтра будет дорога, от которой станут болеть глаза и кружиться голова, постепенная смена пейзажей: сначала исчезнут горы, которые сменят степи, а потом и равнины. Потом появятся поля, густые хвойные леса и светлые березовые пролески. Все мало-помалу станет другим – и деревушки с домиками в три окна, и скромные палисадники, и покосившиеся, сто лет не крашенные заборы, и мальчишки у обочин, торгующие грибами, и местные старушки с ведрами яблок. Потом появятся города, сначала небольшие, потом побольше. А впереди будет Москва, огромная, бестолковая, суетливая, шумная. Она огорошит спешащим народом, бесконечными гудящими машинами, отравленным воздухом, высокими домами, зелеными скверами, знакомыми названиями улиц и вывесками магазинов и кафе.

И я пойму, что это мой город. Со всей его суетой и вечной спешкой, со всем плохим и хорошим, недобрым и добрым, приятным и не очень. Мой. Знакомый до боли, раздражающий, но все же родной и любимый. Соскучился ли я по нему? Конечно, соскучился! Там мой дом. Я там родился, а значит, там и пригодился… Правда, кому?

Так что она там говорила про эту дурацкую свадьбу и про молодых? А, ну да, невеста из бедной семьи, за душой ни гроша, папаша-неудачник угробил рабочий «КамАЗ», был вроде выпивший. Короче, статья. Но добрый начальник полиции дело прикрыл, сделал все шито-крыто, потому что его мерзкий сынок давно запал на красавицу дочь этого горе-водилы, который, не раздумывая (а может, и раздумывая), ее продал. Продал принцессу Будур. Продал в эту мерзкую, гнусную семейку. Прикрыл свой зад. А что? Там все богато, сытно, красиво! И будет его кровиночка в полном порядке, в шелках и в золоте. Если не удавится или не утопится через полгода.

Да нет, вряд ли. Кавказские бабы приучены к послушанию. Будет терпеть. Рожу эту пьяную, гнусную. Сивушную вонь. Пьяный храп, вонючие ноги. Толстые короткие пальцы, пересчитывающие деньги. Обжорство. Рыганье после обеда.

Сжав зубы, будет лежать под этой тушей и давиться слезами – не дай бог увидит, тогда изобьет, отлупит до синяков, у него же на морде написано – тварь и садюга. И будет ловить свой кайфец от того, что такая красавица – и в его власти. Да все в его власти! Все и всё! Потому что боятся. Страх – страшное дело! И она будет бояться. И ноги ему будет мыть, в самом буквальном смысле, и хинкали лепить. А он будет рыгать – смачно, нарочно: на, получи! А что, было вкусно! И изменять ей будет. Ей, небесной принцессе, с шалавами, обслуживающими дальнобойщиков. Да с кем угодно! Ну да, Тама сказала, что у него в соседнем селе двое детей – двое незаконнорожденных детей от какой-то немолодой разведенки. А она, принцесса Будур, станет терпеть. Рта не откроет, не принято. Все терпеть: и побои, и баб. Впрочем, скоро, совсем быстро, она перестанет быть принцессой – жизнь поломает. Отберет невозможную красоту, согнет тонкую спину, изуродует изящные ладони, искривит нежные пальцы. Лет через пять или раньше от ее красоты ничего не останется. Ничего! Кавказские женщины рано стареют. А тут еще сельская жизнь и хозяйство. А главное – отсутствие любви. И свекровь ее будет пинать, жизни учить – так тоже положено.

Кто ее будет любить? Родители? Нет, они ее продали, а значит, не любят. Дети? Ну да, эти будут. До времени будут, пока не улетят из родного гнезда.

Что делать – такова жизнь, дорогая принцесса.

Ладно, хорош! Надо двигаться. Найти Тамрико – и вперед. Завтра не поваляешься, завтра в дорогу. Собраться, подкачать колеса, залить бензин – и в путь.

Ну где она там, моя толстуха и болтуха? Где ее носит?

Тамару он нашел все за тем же столом.

Начала его распекать:

– И где ты был, и где тебя носило? Невеста та-а-ак танцевала, а ты все пропустил! Иди сделай хоть пару фоток, ну хоть мне на память. Мы же с тобой договаривались!

Он обернулся – съехавший со стула, с раскрытым ртом и тяжелым храпом, спал пьяный в доску жених.

Невеста сидела все там же, с понурой спиной, опущенными глазами и дорожками подсохших слез.

Сердце сжалось. Ну все, хватит, все.

– Кого снимать-то? – Он посмотрел на Тамару.

Неуверенно, со вздохом Тамара кивнула в сторону невесты:

– Ну хотя бы ее!

Выругавшись сквозь зубы, Журавлев достал фотоаппарат.

Подошел к столу, за которым сидела принцесса.

Попытался улыбнуться – вышло кривовато.

Кивнул на фотоаппарат: дескать, можно?

Не утирая слез, не поправляя прически и даже не попытавшись улыбнуться, девушка неуверенно и равнодушно пожала плечом.

Крякнув, Журавлев навел объектив.

Пару раз щелкнув, оглянулся на Таму. Та стояла невдалеке, внимательно следя за процессом.

– Спасибо, – сквозь зубы пробурчал Журавлев, не поднимая на девушку глаз.

Всхлипнув, та только кивнула.

Все, хорошо, им надо домой. Да и Тама устала. Доехать бы без происшествий, не пробить колесо. И почему он так устал? Ведь ничего не делал, а устал.

Злясь на себя, на Тамару, на весь этот мир, несправедливый, кошмарный и жалкий, Журавлев курил в машине. А Тамрико еще долго прощалась, целовалась с женщинами, жала руку мужчинам, с кем-то обнималась, всплакнула, потом засмеялась и наконец поковыляла к машине, где ее ждал Журавлев. Шумно усевшись, вздохнула:

– Дай отдышаться!

– Довольна? – недобро усмехнулся он.

– А то! Сто лет всех не видела, а тут повидалась и с родней, и с подружками. Хорошо! А как тебе? Понравилось? Ой, а ты кофе так и не выпил! А сладкое? Сладкое тоже не ел? – расстроилась Тамара.

– Все нормально, Там. Не беспокойся. И пил, и ел. И по усам текло. Да в рот не попало.

– Да ну тебя! – Тамара махнула рукой. – Ну как тебе наша свадьба?

Он долго молчал. А потом не выдержал, не сдержался и заорал:

– Дичь, Там! Полная дикость! В двадцать первом веке и продать дочку за разбитый грузовик! Как в кошмарном сне, Тамар, как в фильме ужасов! Такая девочка – и такому скоту! Он же урод, мразь – разве не видно? И что он сделает с ней, тоже понятно! Угробит за милую душу. Сломает через колено. Нет, не понимаю. Извини. Какой-то феодальный строй, ей-богу! Ну просто до слез ее жалко! А тебе – нет? – спросил он, посмотрев на Тамрико.

Та грустно отозвалась:

– Да всех жалко. Всех. Особенно женщин. Ты много видел счастливых? Лично я – нет. Семейка та еще, ты прав. Но просватали, куда денешься. Здесь, в селах, еще родителей слушают, так у нас принято. Что ж она, Лалечка, родного отца под тюрьму подставит? И я бы так же поступила! Все-таки отец.

– Вот именно, отец! Хотя не отец, а трус и сволочь.

– Вот я часто думаю, – неожиданно сказала Тамара, – может, зря я за Тимура не вышла? Как думаешь?

Он рассмеялся:

– Актуально! Ох, Тама! Ну какая же ты смешная!

Уснуть Журавлев не мог. Думал о Лале. До чего же дурацкие мысли ломились в голову! Первая брачная ночь, пьяный, вонючий хряк Гия и нежная, хрупкая, трясущаяся от страха Лале.

Картинки рисовались такие яркие и натуралистичные, что он застонал, прогоняя, как надоедливых мух, навязчивые мысли.

Мерзость. Несправедливость. Бедная девочка, как ей сейчас паршиво и страшно!

За стеной мирно храпела Тамара.

Подъем был в четыре утра. Сколько ему удалось поспать? Час, два? Отложить отъезд, нормально выспаться и тогда в путь-дорогу?

Соблазн был велик. Но нет, взял себя в руки. «В конце концов, прижмусь на обочине, заеду в лесок и там, на свежем воздухе, пару часов задавлю».

Он не любил менять свои планы. К тому же все было рассчитано – где заночевать, когда пробки. Пробки начинались часов в семь утра. Хотелось их проскочить.

На кухне уже хлопотала Тамара. Кофе пили молча. Грустно.

Расставание – всегда печаль, особенно для человека немолодого.

Тамара смотрела на него, как смотрят на сына, уходящего в армию.

– Ладно, Там, брось! Ну я же не на войну, я домой еду. В самый прекрасный город земли. Э-хе-хе… – вздохнул он.

Он посмотрел на гору, примыкающую к селу, – сколько раз он туда поднимался? Сколько раз спал под густым, сладко пахнувшим кустом шиповника? Сколько раз собирал для Тамары лесной фундук, землянику, дикую сливу?

Он поднял глаза на голубое, чистейшее небо, в котором парили два сокола – такого неба в Москве точно не будет.

Ладно, по коням! Хватит разводить сопли.

Во дворе стояли ящики и коробки.

– Открывай багажник! – скомандовала Тамара.

Растерянный и обалдевший, он замер:

– Тама, ты что, дорогая? Спятила?

– Открывай, – сурово повторила она, – и чтоб без разговоров, понял?

– Да ничего не влезет! – заорал он. – Ты что, не понимаешь? Это для кузова грузовика, а не для легкового автомобиля! И вообще, – он продолжал возмущаться, – Там, ну ей-богу! Куда? Нет, ты ответь, куда? Куда мне все это? Я же один, Тама! И машина просядет. Любая кочка, ямка – и все, трындец!

– Ну что ты пылишь? – мягко сказала Тамара. – Попробуем! А что не влезет, значит, не влезет. Какой ты скандалист, Игорек! Ну хуже моего Жорика!

С ней не сладить. Тамара упряма как старый осел. И все равно не отвяжется.

И он со вздохом открыл багажник:

– Ну что стоишь? Давай начинай! Хамство, конечно. Но вот ей-богу!

Засуетившись и закивав, Тамара принялась расставлять банки.

– Что это? – настороженно спрашивал он.

– Варенье из алычи, – услужливо сообщила Тамара. – А это – соус из сливы, ты сам собирал, помнишь?

Она заискивала перед Журавлевым. Ему стало стыдно.

– Ладно, спасибо, – смущенно буркнул он, – но можно хотя бы под моим контролем? Там, ты не сердись! Просто я действительно боюсь за машину.

– Компот из персиков, – воодушевленно перечисляла воспрявшая Тамара, – варенье из грецких орехов, компот из абрикосов, варенье из абрикосов, маринованные помидоры, соленые огурчики. Смотри, какие крохотусенькие! Меньше мизинца!

Он молча кивал.

– Сушеные груши, – продолжала Тамара, – и на компот, и просто погрызть. Знаешь, какие сладкие? Вкуснее конфет!

– Тамара! – взмолился он. – Ну какие сушеные груши? Какой компот? Я буду варить компот?

– Тут веса вообще нет, пух, – бормотала Тамара. – Не о чем говорить. А тут, Игоряшка, ткемали, зеленое и красное, в мясо, к курице, в харчо и просто на хлеб, как ты любишь! А это аджика, ты тоже любишь на хлеб!

Багажник был почти полным, но Тамара ловко продолжала рассовывать по бокам и расщелинам, не переставая смущенно бормотать:

– Кизил, варенье. Такая прелесть! Джем из персика – ах! Лаваш, три штуки. Сулугуни, два круга. Свежайший! Бастурма от Тимура – тоже свежайшая! Ну и орехи: миндаль, грецкие, лесные. Все, мой дорогой! Теперь я спокойна. – И, шумно дыша, она опустилась на стул, но тут же вскочила: – Ой, старая дура! А покушать в дорогу? Ты не волнуйся, я все собрала: хинкали сварила, еще горячие. Упаковала, не беспокойся! Миска, три слоя фольги, полотенце и старая вязаная шапка, кажется, Экина! – рассмеялась она. – Ну и картошечка с укропом, форелька жареная, Тимурка дал. А как же? Поесть-то придется раза четыре, не меньше! Но сначала хинкали, ты понял? – строго спросила она.

Журавлев обреченно молчал.

– Так, – продолжала она, – огурчики, хлеб. В общем, не заголодаешь! А что, есть на трассе, чтоб отравиться? Не-е-ет, – она покачала головой, – этого я не позволю!

– Господи, Тама, – процедил он сквозь зубы, – нет, конечно, тебе огромное спасибо! Но хинкали, рыбка с картошкой – это же все не доедет! Испортится до того, как я проголодаюсь! И что, все в помойку? Весь твой труд – и в ведро?

Она уверила его, что ничего не испортится и он все съест. Ну что с ней делать? Только смириться…

– Ну, – дрогнувшим голосом сказал он, – будем прощаться?

Сделал шаг и обнял ее, эту пожилую женщину, чужую еще несколько недель назад. Обнял и почувствовал ее родной запах – кухни, вчерашних духов, облетевшей пудры, волос, пахнущих травяным шампунем.

Тамара заплакала.

Журавлев гладил ее по голове и говорил давно позабытые нежные слова.

– На следующий год приедешь? – спрашивала она. – Ну ладно, не ври, понимаю! Но ты постарайся, слышишь? А вдруг сложится? И звони, слышишь? Хоть раз в три месяца, а?

Он кивал.

– И не забывай мои слова, женись! Нельзя мужчине без женщины, без семьи, неправильно это. Возьми молодую, неиспорченную. Найдешь, если захочешь! Найдешь! Ну какой ты старый, дурачок? Ты парень красивый, видный! Фигура какая! Просто не там искал, поверь старой Тамрико! Она ведь не дура. А то совсем захиреешь, – повторяла она.

Он снова кивал, смеялся, уверял ее, что она самая умная, умнее он не встречал. И лучше он не встречал! Потому, что своя. Родная. Мудрая, добрая. Светлая.

– Ты светлый человек, Тамрико! Спасибо судьбе за эту встречу, нет, честно, спасибо! Обещаю, буду звонить. – Он сам в это верил. – И да, постараюсь приехать. Нет, честно! И лекарства вышлю тут же, не беспокойся! Ну и вообще… буду скучать. А ты уж, моя дорогая, – он посмотрел ей в глаза, – постарайся не болеть, не нервничать и побольше отдыхать. И не расстраиваться из-за своих девчонок. Сама знаешь – они хорошие, просто такая жизнь.

– Давай, сынок, – всхлипнув, сказала Тамрико. – Позвони, как доберешься! Слышишь, обязательно позвони! Все равно спать не буду.

Журавлев поцеловал ее в щеку, в горле застрял тугой, напряженный комок. Сел в машину и двинулся. Он ненавидел прощаться. Из окна помахал. Закивав, Тама замахала в ответ. Он смотрел в зеркало и видел ее полную фигуру в цветастом халате, пока не повернул за угол.

«Ну все, теперь все. Теперь только дорога. Пару часов, а там и поспать, – зевнув, подумал он. – Все, все, сосредоточиться!»

Небо засинело, и начинало набирать силу солнце. Тепло, красота. А завтра к вечеру будут дожди, в Москве всего-то пятнадцать – он слышал сводку погоды. Ну и ладно, что делать! Такой вот климат на его родине, в родной средней полосе.

По дороге ползли грузовички, пролетали подержанные иномарки и старые, видавшие виды «Жигули».

Женщины трясли одеяла, выбивали подушки, в палисадниках стояли коляски с младенцами, слышались шум электропил, мычанье коров, блеянье овец. По полю отчаянно тарахтел старенький трактор.

Он глянул на часы – шесть утра. Жизнь просыпается. Впереди показался указатель с названием села. Что-то знакомое. А, это же вотчина полицейского царька, место, где вчера была свадьба. Свадьба… Как там она, принцесса Будур? Изломанная, измученная, перепуганная… Бедная девочка…

Ладно, все. Хватит. Чужая жизнь, чужие проблемы. Ему бы со своими разобраться.

В сентябре должна быть халтура – школа, детские садики. Свадьбы. Ну это уж жирный кусок.

С Милкой надо встретиться, подкинуть деньжат. А их почти нет… Значит, займет. Хорошо бы поделиться Тамиными дарами с Алкой, завести им с Милкой вкусностей.

Съездить на кладбище к маме и бабуле, покрасить оградку – три года не красил, позор. Послать подальше Лолиту. Окончательно и бесповоротно. Грубо и доходчиво.

Залечить дырку в зубе – он потрогал ее языком.

Да, купить осенние ботинки – старые протекают.

Сдать в химчистку зимне-осеннюю куртку.

Съездить к ребятам в гараж, посмотреть, что с машиной. Наверняка надо что-то подделать.

В общем, дел навало2 м, как говорит приятель Гришка. Вот именно навало2 м. А он о чужой невесте. В смысле жене.

И он прибавил газу, чтобы поскорее проскочить знакомое село. Чем скорее все это вылетит из головы, тем лучше.

Он выехал из села, проехал еще минут двадцать, вдруг перед ним, как черт из табакерки, выскочила худая фигурка подростка в джинсах и кроссовках, в большой, явно с чужого плеча, широкой майке и в бейсболке.

Журавлев резко затормозил, громко выматерился и, высунувшись в окно, заорал:

– Тебе что, жить надоело?

Подросток сделал шаг к машине, открыл дверь и плюхнулся на пассажирское сиденье.

От такой наглости Журавлев обалдел. И тут же увидел, что это не парень, а девушка – за спиной у наглячки болталась толстенная, распушившаяся коса.

Молчали.

– Ну? – Журавлев смотрел перед собой. От неожиданности и злости тряслись руки. – Ну и что дальше? Тебе пора выходить.

Девушка сорвала бейсболку и уставилась на Журавлева.

– Вы меня не узнаете? – тихо спросила она.

Он повернул голову.

– Это… вы? – спотыкаясь, произнес он. – В смысле ты? Вчерашняя невеста? Кажется, Лале?

Кивнув, она опустила голову.

– Я…

Журавлев заерзал на сиденье.

– Прости, но что это значит? Ты вроде… – И, окончательно растерявшись, он замолчал.

– Я сбежала, – прошептала она, натягивая бейсболку, – рано утром сбежала. Пока все спали. И этот спал. Почти до утра его не было. С дружками напивался. А под утро пришел. Упал в кровать и захрапел. Свинья, – зло сказала она, – мерзкая, жирная, потная и вонючая свинья.

Журавлев присвистнул.

– Дела… Ну и что дальше? Ты решила сбежать?

Лале кивнула.

– Ну да, а что мне оставалось?

– Понимаю, – ответил он. – Я сам вчера удивлялся, как тебя – и такому?

Девушка вздохнула.

– Его папаша мою семью шантажировал. Обещал, что посадит отца. Тот… в общем, попал в плохую историю.

– Знаю, – вздохнул Журавлев. – Нехорошо. Как продали тебя. Ужасно. Все-таки двадцать первый век на дворе. А у вас все еще феодальный строй. Ужас какой-то.

– Ужас, – согласилась она. – Но договариваются родители. Сватают. Уж сколько я плакала, а ничего! Я плачу, мать с отцом плачут. А что делать? Если откажемся – он же нас уничтожит! Отца посадит, и нам жить не даст. Он мстительный, этот Цуладзе. И сынок его, Гия. В общем, я точно знала, что сбегу. Только не знала, как и когда. Но мне повезло! Мне должно было повезти! – упрямо сказала она. – Должно, понимаете? Потому… потому, что я жить не хотела. Думала, дотронется до меня, и я… сначала его, а потом себя, понимаете?

– Убила бы? – Журавлев испугался. – Неужели бы смогла?

– Запросто, – кивнула она. – И рука бы не дрогнула! Но повторяю – мне повезло! Все спали, одежду я давно припасла. Вылезла в окно – и вперед. Они даже калитку и ворота не заперли. А замки у них будь здоров!

– Ну ты даешь! – проговорил Журавлев и тут же вскрикнул: – Но тебя же будут искать! И вообще – куда ты собралась?

Лале пожала плечами:

– Куда дорога приведет. Вот вы куда едете?

– Я? – опешил он. – Я в Москву, домой. Отпуск кончился.

– Возьмете меня в Москву? – сдвинув брови, спросила она.

– В Москву? – растерянно переспросил он. – Не, не возьму, ты там пропадешь. С твоей красотой да с твоим воспитанием! О чем, девочка? Ты знаешь, что такое Москва? Нет, она прекрасна… Но для таких, как ты, она убийца. Растопчет тебя и сожрет. Ты мне поверь.

– Хуже не будет, – угрюмо буркнула девушка, – хуже, чем здесь.

– А что ты в Москве будешь делать? Да, и паспорт! Паспорт у тебя есть?

Радостно кивнув, она вытащила из кармана джинсов паспорт.

– Ну, – повторил он, – не слышу ответа! Что будешь делать, где жить, как зарабатывать? У тебя там вообще кто-то есть?

– Никого, – прошелестела она. – Но я пойду работать кем угодно, я все умею: уборщицей, нянечкой в сад. Санитаркой в больницу. Помощницей на кухню, официанткой. В Москве ж есть работа, я слышала! И даже полно!

– Полно, – вздохнул он. – Но какая… А жилье? Где будешь жить? На вокзале? Да и потом, сейчас, – он глянул на часы, – твои родственнички проснутся и объявят план-перехват. Менты-то везде свои! И сцапают нас за милую душу! Тебя, беглянку, вернут. А меня, дурака, в лучшем случае отделают под орех. Или посадят – подкинут наркотики и тю-тю! Как тебе такой вариант?

Она рассмеялась:

– Не поймают! Я написала записку, что еду к брату в Тихорецк. А первый автобус в пять сорок!

– Умница, – буркнул он. – А о брате подумала? Они же рванут к нему и станут трепать, как тузик грелку.

– Брата я предупредила, – сказала она, – он уехал. Далеко уехал, в Рустави, к родне. Они его не найдут.

– Наивная, – вздохнул Журавлев, – не найдут. Еще как найдут, не сомневайся! Это же у вас кровная обида, правильно? Позор семьи! Тем более для таких, как эти… Землю перевернут, а найдут. И брата, и тебя. Да, а про родителей ты подумала? Что сделают с ними? Отца теперь точно посадят.

– Мне наплевать, – зло сказала она. – Они со мной так, и я с ними так же! Да не посадят, не беспокойтесь! Охота им с ним возиться!

– Все рассчитала, – хмыкнул Журавлев. – А ты хитрюга! Слушай, а давай я тебя в Краснодар? Или в Геленджик, на море? Или куда-нибудь еще? Все не Москва, все полегче.

– Я жизнь свою спасаю, понимаете? – нахмурившись, сказала она. – А там найдут, – вздохнула она, – там точно найдут. Нет, мне только в Москву, там я затеряюсь! Вы не волнуйтесь, я устроюсь! Устраиваются же другие! Чем я хуже?

– Ты – лучше. Вот в чем проблема… – ответил он и посмотрел на нее. – Слушай, а может… вернешься? Нет, не к нему, к родителям. Бросишься в ноги, пригрозишь чем-нибудь. Скажешь, что написала в газету. Обещали разобраться, что за дикость в наше-то время! А это правда идея! На телевидение можно, там любят такие темы! Это разумно, поверь!

Лале заплакала.

– Нет, не вернусь. Не хотите связываться – высадите меня где-нибудь. Только подальше, пожалуйста! Я сама до Москвы доберусь!

«Доберешься ты, – подумал он, – как же! Изнасилуют на первом же километре! Или с собой заберут. А там продадут богатому дяде. Или в бордель. Короче, пропадешь по-любому».

– Кстати, – сказал он, – на этой дороге нас точно сцапают! Не сейчас, так через час. Или раньше. Ты об этом подумала?

Лале радостно закивала:

– А как же! Вы сами сказали – я хитрюга! Есть старая объездная дорога, через горы. Не очень, конечно… Но проехать можно.

– Проехать-то можно. Вопрос только – как, если старая и разбитая?

Опустив голову, Лале молчала. Молчал и он. Думал. «Хватит быть трусом, Журавлев, хорош. Всю жизнь ты чего-то остерегался: любви боялся, поступков. Ленился, оправдывался перед собой. Лишь бы поменьше хлопот, лишь бы не трогали. Лишь бы потихоньку, помедленнее. И без забот. И вот жизнь подбросила шанс – быть человеком. Мужиком. Хоть один раз в жизни. Принять на себя. Спасти невинную душу. А ты? Обделался, да? Снова в кусты? Поймают, побьют, подбросят! А с девчонкой что будет? Подумал? Сволочь ты, Журавлев. Трус и сволочь. Никому и никогда ничего хорошего. А ты мужик! Не Бэтмен, конечно, но все же мужик. Ну реши наконец. Сделай впервые доброе дело. Ты же еще вчера, еще этой ночью, думал о том, как спасти ее. А как до дела… так все. Не о себе сейчас, не о себе! У тебя квартира, какие-то связи. Ты должен, обязан помочь! Хотя бы раз в жизни, слышишь, придурок? Не о себе и о своем спокойствии, о другом человеке! И бескорыстно, слышишь? Совсем бескорыстно».

Пару минут он молчал. Потом громко проговорил:

– Косу спрячь. Под кепку, что ли? – И подмигнул: – Ну что, рванули?

И втопил по газам.

Что там впереди? Да кто же знает. Никто. И это здорово.

Он знал одно – впереди у них длинная дорога. Остановки и привалы. Перекусы – кстати, как там Тамарина еда? – сон где-то в лесу, посередине пути. Да, и еще – осторожность! Адреналин, мать его! Ну просто голливудское кино! Си-ту-а-ция! В такую он еще не попадал.

Ну что, как говорила Алка, когда-нибудь надо начинать!

Только бы проскочить этот край, а там, дальше… Там будет проще. Там, впереди, дожди и московская осень. Брррр…

Москва. Столица нашей родины. Добрая и злая. Щедрая и жадная. Вредная и благородная. Разная, кому как повезет. А он, Журавлев, сделает все, чтобы этой девочке повезло. А кем она ему станет – дочерью, которой он точно недодал, сестрой, которой у него не было и о которой он так мечтал, или… Всё, всё! Заткнись, Журавлев! Как говорится, бойся своих желаний и просто попробуй хоть раз быть человеком. Хорошим человеком, бескорыстным, великодушным и благородным. Разве это так сложно? Попробуй хотя бы из интереса. А вдруг понравится? Вдруг ты сам понравишься себе, Журавлев?

Он закурил.

Надвинув поглубже бейсболку, Лале спала. «Надо же, – подумал он. – Вот тебе и тихая, пугливая горная девушка. Вот ведь выкинула такое!»

И он понял, что попробует.

По крайней мере постарается.

Ну что, принцесса? Вперед?

Content

Мария Метлицкая
Все, что мы когда-то любили

Все, что мы когда-то любили

И жили они долго и счастливо…

Свадьба