Джоши С. Т.

Лавкрафт. Я – Провиденс. Книга 1

S. T. Joshi I Am Providence:

The Life and Times of H. P. Lovecraft Volume 1

Copyright © 2013 by S. T. Joshi, as published by Hippocampus Press, New York, USA

Перевод Школы перевода В. Баканова

Составитель серии Григорий Батанов

Оформление Елены Куликовой

© М. Стрепетова, перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

ПОСВЯЩАЕТСЯ

КЕННЕТУ У. ФЕЙГУ-МЛАДШЕМУ,

ДОНАЛЬДУ Р. БЕРЛЕСОНУ

И ДЭВИДУ Э. ШУЛЬЦУ

Предисловие

Разве у кого-нибудь возникнет вопрос, зачем в наши дни публиковать настолько объемную биографию Г. Ф. Лавкрафта? Этот классик американской литературы не теряет популярности у любителей жанра ужасов, комиксов, фильмов и ролевых игр и еще долгие годы будет считаться фигурой крайне интригующей. Если что и требует пояснения, так это мое решение выпустить полную версию биографии, написанной в 1993–1995 гг. и опубликованной в сокращенной форме в 1996 г. За прошедшие с тех пор пятнадцать лет[1] появилось невероятное количество новой информации о жизни, окружении и трудах Лавкрафта, поэтому некоторые разделы книги пришлось переработать. В связи с чем прежде всего хочу отметить заслуги Кеннета У. Фейга-младшего, который вместе со своими коллегами-исследователями чрезвычайно глубоко изучил родословную Лавкрафта как по отцовской, так и по материнской линии. Изыскания Стивена Дж. Мариконды, Дэвида Э. Шульца, Т. Р. Ливси, Роберта Х. Во и других также повлекли за собой доработки разной степени серьезности. Смею предположить, что на пользу книге пошли и разумные замечания критиков сокращенного варианта биографии.

Если вы читали предыдущую версию, то вполне можете задаться вопросом: что же изменилось в этом издании помимо того, что к нему добавили 150 000 слов? Теперь я и сам не смог бы дать подробный ответ. Работая над книгой, написанной в 1993–1995 гг. (объемом более 500 000 слов), я сокращал отдельные слова и предложения, иногда убирал целые разделы. Масштаб опущений можно оценить, сравнив количество сносок в полной и урезанной версиях: например, в прежнем варианте в четырнадцатой главе было 75 сносок, теперь их 98. Таким образом, я сумел представить как можно больше документальных подтверждений своим догадкам.

За последние пятнадцать лет появились важные материалы о Лавкрафте и публикации за его авторством, значительно упростившие жизнь биографа – по крайней мере в плане цитирования. Несравненную помощь оказала подборка мемуаров Лавкрафта «Lovecraft Remembered» (1998 г.), составленная Питером Кэнноном, настолько образцовая и всеобъемлющая, что вряд ли кому-то придется браться за это дело снова. Правда, у меня все же есть несколько замечаний к Кэннону: на его месте я бы не включал в книгу сокращенную версию воспоминаний Сони Дэвис, супруги Лавкрафта (отредактированную сначала Уинфилдом Таунли Скоттом, а потом Августом Дерлетом), а вместо поздней версии мемуаров Мюриэл Эдди использовал бы более раннюю. По этой причине данные источники я цитирую по другим изданиям.

Наиболее радикальные изменения были внесены в биографию в связи с публикацией важнейших материалов из переписки Лавкрафта, в частности с Августом Дерлетом, Робертом И. Говардом и Дональдом Уондри. Однако большинство отрывков я все же цитирую по изданию «Избранных писем» от «Аркхэм-хаус» (1965–1976), так как оно является наиболее распространенным и популярным собранием писем Лавкрафта.

Конкретные издания для цитат из рассказов, эссе или стихотворений Лавкрафта я не указывал. В 2008 году издательство «Барнс энд ноубл» впервые выпустило полный сборник рассказов автора, однако впечатление от первого издания было испорчено множеством опечаток. Редактор пообещал мне, что ошибки исправят (правда, возможно, не все сразу) и последующие издания приобретут более авторитетный вид. В книге, увы, отсутствуют комментарии, поэтому читателям, желающим узнать больше о рассказах Лавкрафта, рекомендую ознакомиться с моими тремя изданиями от «Пенгуин» (1999–2004), а также похожими публикациями вроде «From the Pest Zone: Stories from New York» (2003).

Подборку эссе Лавкрафта можно найти в «Избранных эссе» (2004–2006; 5 томов), а стихотворения – в сборнике «The Ancient Track: Complete Poetical Works» (2001).

Я хотел бы снова поблагодарить всех друзей и коллег, которые за последние тридцать лет существенно помогли мне в изучении жизни и творчества Лавкрафта. Спасибо тем, кто лично знал Лавкрафта или переписывался с ним: Фрэнк Белнэп Лонг, Дж. Вернон Ши, Дональд Уондри, Роберт Блох, Этель Филлипс Морриш, Гарри К. Бробст. К сожалению, все они уже скончались. Что касается исследователей, то больше всего я узнал о Лавкрафте от трех человек, которым посвящена эта книга, – от Кеннета У. Фейга-младшего, Дональда Р. Берлесона и Дэвида Э. Шульца, хотя нельзя забывать и о других, кто тоже мне помогал, а именно Дирк В. Мосиг, Стивен Дж. Мариконда, Питер Кэннон, Дж. Вернон Ши, Джордж Т. Уэтцел, Р. Боэрэм, Скотт Коннорс, Ричард Л. Тирни, Мэтью Х. Ондердонк, Фриц Лейбер, М. Айлин Макнамара, Донован К. Лоукс, Стефан Дземьянович, Т. Э. Д. Клайн, Перри М. Грейсон, Скотт Д. Бриггс, Марк А. Мишоу, Сэм Московиц, Роберт М. Прайс, А. Лэнгли Сирлз и Ричард Д. Сквайрс. Я очень признателен Доновану К. Лоуксу за подбор фотографий для книги.

Библиотека Джона Хэя в кампусе Брауновского университета остается главным хранилищем рукописей Лавкрафта и его опубликованных работ; коллекцией автора в наши дни умело заведует Розмари Каллен. Спасибо Розмари и ее коллегам за то, что предоставили мне беспрецедентный доступ к невероятному обилию материалов.

Я искренне благодарен Дэвиду Э. Шульцу за работу над оформлением книги (и многих других моих работ), а также Деррику Хасси, который не побоялся ее опубликовать.

С. Т. Джоши

Сиэтл, Вашингтон

Июнь 2009 г.

Аббревиатуры

А. Д. – Август Дерлет

Э. Э. П. Г. – Энни Э. П. Гэмвелл

К. Э. С. – Кларк Эштон Смит

Д. У. – Дональд Уондри

Э. Х. П. – Э. Хоффман Прайс

Ф. Б. Л. – Фрэнк Белнэп Лонг

Д. Ф. М. – Джеймс Ф. Мортон

Д. В. Ш. – Дж. Вернон Ши

Л. Д. К. – Лиллиан Д. Кларк

М. У. М. – Морис У. Моу

Р. И. Г. – Роберт И. Говард

Р. Х. Б. – Р. Х. Барлоу

Р. К. – Рейнхард Кляйнер

СК – «Склеп Ктулху»

ИЛ – «Исследования Лавкрафта»

ИАХ – письма Лавкрафта в издании «Аркхэм-хаус»

БДХ – Библиотека Джона Хэя в кампусе Брауновского университета

1. Чисто английская аристократия

Говард Филлипс Лавкрафт нечасто копался в своей родословной, поэтому мало что узнал о предках с отцовской стороны, не считая информации, собранной его двоюродной бабушкой Сарой Олгуд[2]. Во время дальнейшего изучения предков автора большая часть этих фактов не подтвердилась, особенно данные, касавшиеся жизни рода Лавкрафтов в начале девятнадцатого века, до переезда в Америку. Напротив, некоторые детали, имеющие отношение к предкам как по отцовской, так и по материнской линии, оказались ложными. Сейчас многие подробности уже не восстановить, а любому, кто желает проследить родословную Лавкрафта, предстоит серьезная работа.

Согласно записям Олгуд, фамилия Лавкрафт или Лавкрофт впервые встречается в письменных источниках в 1450 г. в гербовых списках, где упоминаются Лавкрофты из Девоншира, жившие близ реки Тейн. Боковые линии родства можно проследить до нормандского завоевания и даже дальше, однако прямая линия начинается лишь в 1560 г. – с Джона Лавкрафта. В его собственном изложении это звучит так: «Что ж, Джон породил Ричарда, который породил Уильяма, тот породил Джорджа, а тот – Джозефа, который породил Джона, который стал отцом Томаса, который породил Джозефа, тот породил Джорджа, а тот – Уинфилда, который и стал отцом вашего старого дедули»[3].

К сожалению, как недавно высказался по поводу материалов Олгуд Кеннет У. Фейг-младший: «Все эти записи, мягко говоря, в основном являются плодом воображения их автора»[4]. Ни Фейгу, ни его соавторам А. Лэнгли Сирлзу и Крису Доэрти не удалось подтвердить данные о вышеуказанных предках до Джозефа Лавкрафта (1775–1850), прадеда писателя. Имеется некоторая информация, указывающая на происхождение Джозефа от Джона Лавкрафта (1742–1780), а Джона от Джозефа (а не Томаса) Лавкрафта (1703–1781), но это лишь предположение. В отношении многократных заявлений Лавкрафта по поводу происхождения от других боковых линий Фейг замечает: «Лавкрафт не имел никакой связи с “великими” родами, указанными в его семейном древе. Среди его предков, по всей вероятности, не было Фулфордов, Эджкомбов, Чичестеров, Карью, Масгрейвов и Ридов»[5].

Жаль, но именно с одной из этих боковых линий, в родство с которой ошибочно верил Лавкрафт, связана по-настоящему странная легенда. Женой Джорджа Лавкрафта (деда писателя по отцу) была Хелен Олгуд, и по ее линии, как считал Лавкрафт, он являлся потомком Масгрейвов из Эденхолла в Камберленде. Ходили слухи, будто кто-то из Масгрейвов стащил у эльфов волшебный бокал, и после тщетных попыток вернуть его эльфы наложили на дом заклятье:

Будь на бокале один лишь скол,

Конец фортуне в Иден-холл.

Лавкрафт утверждал, что тот самый бокал хранится в Музее Южного Кенсингтона в Лондоне (так он назывался до 1899 г., пока его не переименовали в Музей Виктории и Альберта)[6]. Сейчас бокал (вероятно, привезенный в Англию из Сирии одним из участников Крестовых походов) высотой 16 сантиметров находится в отделе исламского искусства; семья Масгрейвов предоставила его в качестве экспоната в 1926 г., а в 1959 г. он был выкуплен музеем[7]. Легенда о бокале пересказана Лонгфелло в поэме «Удача Эденхолла»[8].

Уже в более зрелом возрасте Лавкрафт, страстно интересовавшийся астрономией, с радостью обнаружил среди предков по материнской линии настоящего ученого. В 1556 г. Джон Филд или Фейлд (1520–1587), которого называли последователем Коперника в Англии, опубликовал таблицы положения небесных тел на 1557 г., а в 1558 г. – таблицы на 1558, 1559 и 1560 гг. В этих двух изданиях впервые на английском излагалась теория Коперника[9]. Увы, возникли сомнения, что тот самый Джон Филд является родственником Джона Филда (умер в 1686 г.), одного из первых поселенцев в Провиденсе, штат Род-Айленд, от которого и прослеживается прямая материнская линия Лавкрафта. Писателя, не подозревавшего о недостоверности данных, такое открытие, естественно, воодушевило, так как он, будучи атеистом, считал, что его род «по отцовской линии слишком уж кишит священнослужителями»[10], а в целом о своих предках отзывался следующим образом: «Ни одного философа, художника или писателя – одни чертовы зануды»[11].

Лавкрафта позабавили рассказы о жизни (сохранившиеся, вероятно, благодаря Хелен Олгуд) некоего Томаса Лавкрафта (1745–1826), который, по всей видимости, вел настолько распутный образ жизни, что в 1823 г. был вынужден продать родовое поместье Минстер-Холл в Ньютон-Эбботе. Как ни странно, Лавкрафт, с неодобрением относившийся к расточительству и развращенности, почему-то питал особый интерес к этому человеку и едва ли не оправдывал утрату поместья, а также хвастался тем, что в его коллекции есть книга с надписью «То. Лавкрафт. Его книга, 1787 г.»[12]. Жаль, но родство подтвердить не удалось. «Мы не обнаружили информацию ни о каком Томасе Лавкрафте, взявшем в жены Летицию Эджкомб и являющимся хозяином поместья Минстер-Холл в Ньютон-Эбботе. В Девоне нет данных о поместье с таким названием»[13], – сообщает Фейг. Лавкрафт считал, что именно шестой ребенок Томаса Лавкрафта, Джозеф Лавкрафт, в 1827 году решил эмигрировать в провинцию Онтарио в Канаде вместе с супругой Мэри Фулфорд (на самом деле Мэри Фулл, 1782–1864) и шестью детьми: Джоном Фуллом, Уильямом, Джозефом-младшим, Аароном и Мэри. Не найдя там лучшей жизни, он перебрался в район Рочестера, штат Нью-Йорк, где в 1831 г. устроился бочаром и плотником. Подробности переезда не подтверждены, и некоторые детали кажутся неточными. К примеру, в 1828 г. Джозеф вместе с детьми еще жил в Англии. С уверенностью можно сказать лишь о том, что сведения о жизни Джозефа Лавкрафта в районе Рочестера относятся к 1830–1831 гг.

Писатель думал, что никого из Лавкрафтов в Англии не осталось, и он, похоже, был прав – если иметь в виду написание фамилии. Уже к концу девятнадцатого века появляется множество отдельных Лукрафтов (Lucraft или Luckraft)[14], и большинство из них упомянуты в свежих на тот момент телефонных справочниках Лондона[15] – это либо фамилии с другим написанием, либо довольно тесные линии родства. Сам Лавкрафт, однако, никогда не поддерживал связь с родней из Англии. Стоит заметить, что, согласно данным о переписи населения в Рочестере в 1840 г., сыновья Джозефа Лавкрафта Джон Ф. и Уильям были записаны под фамилией «Лавкрофт», а в переписи города Перу (округ Клинтон, штат Нью-Йорк) Джозеф-младший указан как Лукрофт[16].

Дед писателя по отцу, Джордж Лавкрафт, родился в 1815 г.[17]. В 1839 г. он женился на Хелен Олгуд (1820–1881) и большую часть жизнь прожил в Рочестере, где служил сбруйником. Двое из пятерых его детей умерли еще во младенчестве; выживших звали Эмма Джейн (1847–1925), Уинфилд Скотт (1853–1898) и Мэри Луиза (1855–1916). Эмма вышла замуж за Исаака Хилла, директора школы Пелхэма в Нью-Йорке[18]; Мэри стала супругой Пола Меллона, а Уинфилд Скотт женился на Саре Сьюзан Филлипс и породил Говарда Филлипса Лавкрафта. Некоторые из вышеупомянутых предков – Джордж Лавкрафт, Хелен Олгуд Лавкрафт, Эмма Джейн Хилл, Мэри Луиза Меллон и другие – похоронены на кладбище Вудлон в Бронксе[19].

Предков по материнской линии Лавкрафт прослеживал более старательно, однако его умозаключениям не всегда можно верить. В 1915 г. он утверждал, что «первый Филлипс [его] линии перебрался в Род-Айленд из Линкольншира во второй половине семнадцатого века и устроился в западной части колонии»[20]. Имени этого родственника-переселенца Лавкрафт на тот момент не знал. К 1924 г. он уже заявлял, что произошел от преподобного Джорджа Филлипса (умер в 1644 г.), в 1630 г. отплывшего из Англии на «Арбелле» и поселившегося в городе Уотертаун, в Массачусетсе (к западу от г. Кембридж)[21]. Однако есть причина усомниться в предположении Лавкрафта, что Джордж был отцом Майкла Филлипса (1630?–1686?) из Ньюпорта в Род-Айленде, который является прямым предком писателя. Так или иначе, Асаф Филлипс (1764–1829), правнук Майкла (или, вероятнее, праправнук), направился в глубь страны и около 1788 г. поселился в Фостере, в западно-центральной части штата близ границы с Коннектикутом. Невероятно, но все восемь детей Асафа и его жены Эстер Уиппл (связанной родством по боковой линии с Абрахамом Уипплом, героем Войны за независимость США) дожили до взрослого возраста. Джеремайя Филлипс (1800–1848), шестой по счету ребенок, построил в Фостере на реке Мусап водяную мельницу, которая и стала причиной его смерти 20 ноября 1848 г., когда полы его пальто зацепились за движущийся механизм, и Джеремайю затянуло внутрь. Его супруга, Роби Рэтбан Филлипс, умерла в том же году, еще до мужа, поэтому четверо их детей, Сьюзан, Джеймс, Уиппл и Эбби, остались сиротами (пятый, первенец, прожил недолго). Уиппл Ван Бюрен Филлипс (1833–1904) – дед Лавкрафта по матери.

Лавкрафт упоминает, что Уиппл посещал Академию Ист-Гринвича (тогда она называлась Семинарией Провиденса)[22], но точный период его учебы установить не получилось. Вероятно, это было еще до смерти его отца, Джеремайи, так как в 1852 г. Уиппла забрал его дядя Джеймс Филлипс (1794–1878). Мальчика увезли в город Делаван в Иллинойсе, основанный его родственниками, участниками движения за трезвый образ жизни. На следующий год Уиппл вернулся в Фостер, потому что (как говорится в его некрологе) в новом городе ему не понравился климат[23]. По-видимому, именно в то время он ненадолго увлекся, как выражался Лавкрафт, «ремеслом сельского учителя»[24]. 27 января 1856 г. Уиппл женился на своей двоюродной сестре Роби Альцада Плейс (1827–1896)[25], и они поселились в Фостере на ферме ее отца, Стивена Плейса. Через три месяца у них родилась дочка Лиллиан Делора (1856–1932), а в последующие годы – еще четверо детей: Сара Сьюзан (1857–1921), Эмелин (1859–1865), Эдвин Эверетт (1864–1918) и Энни Эмелин (1866–1941). Сара Сьюзан, мать Лавкрафта, появилась на свет на ферме Плейсов, как когда-то и ее собственная мама[26].

В 1855 г. Уиппл приобрел в Фостере магазин и держал его как минимум два года[27], затем он предположительно продал магазин вместе с товарами, получив значительную прибыль, и таким образом занялся предпринимательством и продажей земельных участков. В то время[28] он переехал в город Коффинс-Корнер, что в нескольких милях к югу от Фостера, построил там «мельницу, дом, зал собраний и несколько домиков для работников»[29]. Скупив всю землю, Уиппл дал городу новое название – Грин (в честь Натаниэля Грина, героя Войны за независимость США, который был родом из Род-Айленда). В 1926 г., когда Лавкрафт приезжал туда вместе с тетей Энни, многие постройки еще сохранились, включая дом, построенный Уипплом для его семьи. Сейчас трудно представить, что двадцатичетырехлетний мужчина практически владел целым городком, однако Уиппл был энергичным и уверенным в себе деловым человеком, который за всю насыщенную жизнь успел несколько раз приобрести и потерять целое состояние.

Как заявляет Лавкрафт, дед основал в Грине масонскую ложу, и его слова подтверждает Генри У. Рагг в «Истории франкмасонства в Род-Айленде» (1895):

«В 1869 г. брат Уиппл Д. [sic] Филлипс и еще пятнадцать братьев, почти все состоявшие в масонской ложе, объединились и испросили разрешение на основание новой ложи, которая стала бы зваться “ионической”. Досточтимый брат Томас А. Дойл представил прошение, великий мастер его одобрил и выдал разрешение от 15 января 1870 г. на создание и открытие новой ложи в деревне Грин г. Ковентри под названием “Ионическая ложа № 12”.

В соответствии с полученным разрешением первое собрание заинтересованных братьев прошло 19 марта 1870 г., где брат Уиппл Д. Филлипс выступил в качестве мастера, а братья Уоррен Х. Тиллингаст и Уильям Р. Картер – в качестве первого и второго стражей соответственно»[30].

Уиппл Филлипс занимал должности и в других масонских организациях Род-Айленда. В 1886 г. ложа разрослась до таких размеров, что Уипплу, который к тому моменту уже перебрался в Провиденс, пришлось отдать в распоряжение масонов здание «Филлипс-Холл», построенное им самим[31].

Уиппл в ту пору ненадолго увлекся политикой и с мая 1870 г. по май 1872 г. служил (согласно его некрологу) в нижней палате законодательного собрания Род-Айленда, однако предпринимательство все-таки интересовало его больше. Лавкрафт рассказывает историю взлетов и падений своего предка: «… в 1870 г. [Уиппл] не сумел избежать финансового краха, так как, будучи джентльменом, не стал отказываться от собственной подписи на векселе. В результате семья перебралась в Провиденс, и там он снова поправил свое положение…»[32]. В «Воспоминаниях о Фостере, штат Род-Айленд» (1884–1893) Кейси Б. Тайлер, кузен бабушки Лавкрафта по материнской линии[33], рассказывает о подробностях вышеописанного происшествия, упоминая, что Уиппл «все же пал жертвой печально известного искусителя Хьюгога» и потерял почти все заработанные тяжелым трудом средства. Кем был этот Хьюгог, не говорится, хотя Тайлер отмечает, что в 1869 г. и сам лишился 10 000 долларов из-за «обмана со стороны мнимого друга по имени Хьюгог»[34]. Возможно, между этими случаями мошенничества есть связь. Так или иначе, Тайлер не мог сказать о Хьюгоге ничего хорошего: «Во всем Фостере лишь один человек позорит наш город, и хотя нечестным путем он нажил немалое богатство, пусть его простят и забудут, и да пусть имя его канет в Лету и никогда его не вспомнят будущие поколения»[35]. Желание Тайлера, судя по всему, сбылось.

Ферму Плейсов к тому времени, должно быть, продали, так как в 1870 г., согласно утверждению Лавкрафта, семье она уже не принадлежала[36]. Переезд в Провиденс, скорее всего, состоялся в 1874 г.[37]. Несколько раз сменив место жительства, примерно в 1876 г. Уиппл поселился в доме по адресу: Бродвей, 276, в западной части Провиденса – то есть на западном берегу реки Провиденс, где ныне располагается деловой район города, – ведь именно там находились его конторы (главным образом у реки по адресу: Кастом-хаус-стрит, 5). В городском справочнике от 1878 г. он указан как владелец предприятия с «бахромной машиной», на которой обшивали бахромой шторы, покрывала и, вероятно, одежду. Одна любопытная деталь связана с поездкой Уиппла во Францию. В 1878 г. он отправился на Всемирную выставку в Париже по делам своего «бахромного» производства, но ему не повезло – в официальном отчете о выставке неправильно указали его имя: «Филлипс (М. Д.) и др., Провиденс, Род-Айленд»[38]. Лавкрафт отмечает, что его дед был «культурным человеком и большим любителем путешествий», а также упоминает о его «знакомстве со всеми чудесами Европы, которые он увидел собственными глазами»[39]. Поездка в Париж стала лишь первой (если до нее не было других) в череде путешествий Уиппла по Европе; в его некрологе также говорится о «длительном деловом визите» в Лондон и Ливерпуль в 1880 г.

На тот момент Уиппл Филлипс явно был человеком обеспеченным, и, помимо строительства дома по адресу: Энджелл-стрит, 194, в 1880–1881 гг., он взялся, пожалуй, за самое свое амбициозное дело: учреждение «Земельной и ирригационной компании Овайхи» в округе Овайхи на юго-западе штата Айдахо, «целью которой являлось сооружение плотины на реке Снейк и ирригация близлежащих фермерских и плодоводческих регионов»[40]. Кеннет У. Фейг-мл. проделал невероятную работу, раздобыв подробности об этом предприятии, и мне остается лишь обобщить полученные им данные[41].

Фирма была зарегистрирована в Провиденсе под названием «Снейк-Ривер» в 1884 г., Уиппл числился ее главой, а его племянник Джеремайя У. Филлипс (сын его брата Джеймса У. Филлипса) – секретарем и казначеем. Изначально компания работала в сфере «земель и домашнего скота» (согласно объявлению в городском справочнике Провиденса от 1888 г.), но вскоре Уиппл заинтересовался строительством плотины – только не на реке Снейк, как полагал Лавкрафт, а на ее притоке, реке Бруно. В октябре 1889 г., как рассказывает Лавкрафт, фирму преобразовали в «Земельную и ирригационную компании Овайхи» и зарегистрировали в штате Мэн[42], а в 1892 г. она вновь сменила имя и стала «Род-Айлендской корпорацией».

К сооружению плотины приступили осенью 1887 г., и к началу 1890 г. работы были завершены. Следуя своей привычке давать названия городам, в 1887 г. Уиппл приобрел паромную переправу Генри Дорси и основал на реке Снейк, близ переправы, город Гранд-Вью. (Согласно переписи населения 1880 г., в этом городке в тридцати милях к югу от Бойсе проживало 366 человек.) Также Уиппл построил там отель «Гранд-Вью» и доверил управлять им сыну Эдвину.

Вскоре произошло несчастье. 5 марта 1890 г. плотину, на строительство которой было потрачено 70 тысяч долларов, полностью смыло из-за паводков. В газете «Овайхи эваланш» (Owyhee Avalanche), издаваемой в Силвер-Сити, оптимистично заметили: «Мистер Филлипс, управляющий компанией, не из тех, чей дух может сломить подобное происшествие. Не пройдет и пары лет, как он обязательно построит новую плотину взамен разрушенной – и куда лучше». Прогнозы газеты вполне оправдались, и возведение новой плотины началось уже летом 1891 г., а завершилось в феврале 1893 г.

Уиппл не мог постоянно присутствовать на месте строительства и посещал его лишь изредка. Далее мы узнаем, что, находясь за пределами Айдахо, он тратил почти все свое время и силы (особенно после апреля 1893 г.) на воспитание единственного на тот момент внука, Говарда Филлипса Лавкрафта. Как сообщалось в Owyhee Avalanche, Уиппл Филлипс приезжал в Айдахо в июне и октябре 1891 г. и в июле 1892 г. После этого наверняка были и другие поездки, так как Лавкрафт получал от деда письма с почтовым штемпелем городов Бойсе, Маунтин-Хом и Гранд-Вью[43]. Как ни странно, самое первое известное письмо, полученное Лавкрафтом от Уиппла (19 июня 1894 г.), было отправлено из города Омахи в штате Небраска, письмо от 20 февраля 1899 г. – из Гранд-Вью и еще одно от 27 октября 1899 г. – из Скрэнтона в штате Пенсильвания[44].

Около 1900 г. на долю «Земельной и ирригационной компании Овайхи» выпали некоторые финансовые затруднения. В тот год фирма в последний раз упоминалась в городском справочнике Провиденса и 12 марта 1901 г. была продана с торгов в Силвер-Сити. Уиппл Филлипс оказался одним из пяти покупателей, однако 25 мая 1900 г. общую стоимость имущества компании оценили всего в 9430 долларов, и более половины из них пришлось на оросительный канал. В начале 1904 г. плотину вновь смыло, что и стало решающим ударом. Как говорит Лавкрафт, повторное разрушение дамбы «практически разорило семью Филлипсов и приблизило смерть дедушки, который скончался от инсульта в возрасте 70 лет»[45]. Уиппл Филлипс умер 28 марта 1904 г. После его смерти «Земельную и ирригационную компанию Овайхи» приобрели три новых владельца, переименовавших ее в «Ирригационную компанию Гранд-Вью». Позже мы еще вернемся к этой теме.

В последние годы жизни проект в Овайхи занимал Уиппла больше всего, хотя, судя по многочисленным поездкам, у него также имелись интересы в Провиденсе и других городах. Получив доступ к семейным документам Филлипсов, Артур С. Коки обнаружил бумаги, в которых Уиппл числился владельцем отеля «Вестминстер» по адресу: Вестминстер-стрит, 317, в Провиденсе, однако ни дата приобретения, ни период владения не указаны[46]. Несмотря на потерю крупной суммы из-за плотины в Айдахо, складывается впечатление, что Уиппл Филлипс был не только крайне талантливым предпринимателем – смелым и немного опрометчивым любителем нововведений, – но и человеком высокой культуры, заботившимся о финансовом, интеллектуальном и личном благополучии всех своих родственников. Далее мы увидим, как эти его черты проявились во время воспитания маленького внука.

О Роби, супруге Уиппла Филлипса, известно очень мало. Согласно Лавкрафту, она училась в институте Лапхэма (писатель называет его «семинарией Лапхэма») в Северном Сичьюите в штате Род-Айленд[47], что примерно в пятнадцати милях к северо-востоку от г. Грин, но годы обучения не приводятся. Институт был основан в 1839 г. Ассоциацией баптистов доброй воли Род-Айленда как институт Смитфилда[48], и Роби Плейс предположительно стала одной из его первых студенток. Сам факт ее учебы в этом заведении указывает на крайнюю религиозность Роби, как и ее вступление вместе с тремя выжившими дочерями в Первую баптистскую церковь в 1880-х, в списках которой как минимум Роби и Сьюзи числились до конца своей жизни[49]. В одном из ранних писем Лавкрафт так описывает бабушку: «Спокойная, невозмутимая женщина старой закалки»[50].

Лиллиан Делора Кларк, старшая тетя Лавкрафта, посещала женскую семинарию Уитон (ныне – колледж Уитон) в Нортоне в Массачусетсе как минимум в период с 1871 по 1873 г.[51]. Нортон – небольшой город на юго-востоке штата, примерно в десяти милях от границы с Род-Айлендом. Неизвестно, почему Лиллиан и Сьюзи не отдали в школу поближе к дому. Лавкрафт утверждает, что она «также училась в педагогическом колледже и какое-то время работала учительницей»[52], однако документального подтверждения этого места учебы не обнаружено. Лавкрафт гордился творческими талантами матери и ее сестры и писал, что «картины Лиллиан взяли на выставку в художественный клуб Провиденса»[53].

О своем дяде, Эдвине Эверетте Филлипсе, Лавкрафт рассказывает мало, так как они были не очень близки. Некоторое время Эдвин помогал отцу с плотиной в Айдахо, но в 1889 г. вернулся в Провиденс и сам попытался заняться бизнесом, впрочем, особо не преуспел. В 1894 г. он женился на Марте Хелен Мэтьюс, через какое-то время развелся и в 1903 г. вступил во второй брак. За свою жизнь Эдвин перепробовал множество различных профессий, служил то представителем фабрики, то агентом по продаже недвижимости, то сборщиком арендной платы, нотариусом или торговцем монетами, а приблизительно в начале 1910-х основал «Рефрижераторную компанию Эдвина Э. Филлипса». Лишь единожды он серьезно соприкоснулся с жизнью Лавкрафта и его матери, и, как позже станет ясно, это не принесло им ничего хорошего.

Энни Эмелин Филлипс, младшая тетя Лавкрафта, родилась на девять лет раньше Сьюзи. Лавкрафт отмечает, что она «была еще очень юна, когда я только начал осмысленно наблюдать за окружающим миром. Она считалась довольно популярной в кругах молодежи и вносила значительную нотку веселья в нашу консервативную домашнюю обстановку»[54]. О ее образовании ничего не известно[55].

Наконец-то мы можем сосредоточиться на Саре Сьюзан Филлипс, которая родилась 17 октября 1857 г. на ферме Плейсов в Фостере. К сожалению, о ранних годах ее жизни сохранилось мало информации. В тетради, куда она в юности записывала школьные уроки, данные о своей родословной и многое другое, нашлось трогательное воспоминание о ее сестре Эмелин, скончавшейся от дифтерии в 1865 г., не дожив до шести лет:

«Малютка Эмма подавала большие надежды, ее многообещающий интеллект пробуждал приятные ожидания среди друзей, а за простоту манер и добродушный характер ее обожали не только родители, но и все вокруг.

Во время болезни она проявила невероятную стойкость, хотя сильно мучилась из-за того, что ей было трудно дышать, и однажды по-детски непосредственно сказала матери: “Вот бы я ненадолго перестала дышать, чтоб хоть немножко отдохнуть”. В другой раз Эмма, проснувшись, заявила: “Мама, Библия наставляет детей”»[56].

Лавкрафт пишет, что Сьюзан, как и Лиллиан, посещала женскую семинарию Уитон, однако данный факт подтверждается только на один учебный год, с 1871-го по 1872-й[57]. С этого момента и вплоть до замужества в 1889 г. о Сьюзан нет никаких записей, кроме упоминания в переписи населения США в 1880 г., где было указано, что она проживает с отцом по адресу Бродвей, 276. Клара Хесс, подруга семьи Лавкрафтов, так описывала Сьюзи в конце 1890-х: «Она была очень симпатичная и привлекательная, с необыкновенно белой кожей – ходили слухи, что ради этого она ела мышьяк, но я не знаю, верить ли в это. Она казалась чрезвычайно нервной девушкой»[58]. Понятия не имею, насколько правдива история с мышьяком и связана ли она как-либо с дальнейшими проблемами Сьюзи, как физиологическими, так и психологическими. Позже Хесс добавляет: «Меня завораживала необычная форма ее носа, который придавал Сьюзи крайне любопытное выражение лица. Говард был очень на нее похож»[59].

Немногочисленные факты о жизни Уинфилда Скотта Лавкрафта до женитьбы удалось узнать благодаря исследованию Ричарда Д. Сквайрса из библиотеки Уоллес в Технологическом институте Рочестера[60]. Уинфилд родился 26 октября 1853 г., вероятно, в доме Джорджа и Хелен Лавкрафт по адресу Маршалл-стрит, 42 (позже номер изменился на 67), в Рочестере. Назвали его в честь генерала Уинфилда Скотта, тем более что мальчик появился на свет почти ровно через год после того, как Скотт, тогда выдвинутый кандидатом в президенты от партии вигов, посещал Рочестер (14 октября 1852 г.). Джордж Лавкрафт в то время служил коммивояжером в крупной рочестерской фирме «Питомник Эллвангера и Барри». Семья ходила в Епископальную церковь (сейчас церковь Святого Павла). Эти факты важны для описания жизни Уинфилда, ведь он был торговцем и женился в Епископальной церкви Святого Павла в Бостоне, хотя его невеста принадлежала к последователям баптизма.

В 1859 г. у семьи указан другой адрес: Гриффит-стрит, 26, в Рочестере, через улицу от дома на Маршалл-стрит. (Здание на Гриффит-стрит, в отличие от дома на Маршалл-стрит, не сохранилось.) Неизвестно, где именно учился Уинфилд; предположительно он посещал одну из начальных школ Рочестера. Около 1863 г. Джордж Лавкрафт уехал в Нью-Йорк «разведать» обстановку – он планировал перевезти туда всю семью, – и в течение года Уинфилд вместе с матерью, сестрами и дядей Джозефом-младшим жил по адресу: Аллен-стрит, 106. Приблизительно в 1870 г. они действительно перебрались в Нью-Йорк, но Уинфилд остался в Рочестере и с 1871 по 1873 г. работал кузнецом на крупной фабрике по производству карет «Джеймс Каннингем и сын». В тот период Уинфилд жил у другого дяди, Джона Фулла Лавкрафта, в доме на Маршалл-стрит. К 1874 г. Уинфилд Скотт Лавкрафт перестает упоминаться в каких-либо официальных записях в Рочестере.

В 1915 г. Лавкрафт заявлял, что его отец «получил образование и частное, и в военном училище, а его специальностью были современные языки»[61], а уже два года спустя писал, что Уинфилд «любил все связанное с военным делом и отказался от места в военной академии Вест-Пойнт только по просьбе матери»[62]. Так получил Уинфилд военное образование или нет? В списке выпускников Вест-Пойнта он не значится, однако, возможно, он посещал не официальное военное училище (подобных в то время было не очень много), а школу с уклоном в военную подготовку. В любом случае Уинфилд, скорее всего, учился в какой-нибудь местной школе в штате Нью-Йорк, вероятно, неподалеку от Рочестера, хотя, согласно Сквайрсу, такого рода учебных заведений там не имелось. Если он и учился где-либо, то еще до того, как поступил на службу кузнецом, а военное училище, очевидно, являлось аналогом средней школы.

В какой-то момент Уинфилд переехал в Нью-Йорк – именно этот город указан в качестве места жительства в его свидетельстве о браке. Хотя его имя не числится в городских справочниках Манхэттена или Бруклина (справочники по Квинсу или Бронксу в предполагаемый период его проживания в Нью-Йорке не выпускались). Впрочем, в справочнике Манхэттена можно найти одну интересную персону: на протяжении большей части 1880-х там указывался Фредерик А. Лавкрафт (1850–1893), сын старшего брата Джорджа Лавкрафта, Аарона, который приходился Уинфилду двоюродным братом. Возможно, как раз у Фредерика Уинфилд жил до вступления в брак. Квартирантов в городских справочниках обычно не указывали (имя самого Лавкрафта, квартировавшего по адресу: Барнс-стрит, 10, с 1926 по 1932 г., в тот период не упоминалось в справочнике Провиденса), а других вероятных вариантов пребывания Уинфилда в Нью-Йорке я представить не могу.

По всей видимости, он устроился на работу в фирму «Горэм и др., кузнецы» из Провиденса, которую в 1813 г. основал Джабез Горэм[63] и которая долгие годы оставалась одним из крупнейших предприятий города. Факт его трудоустройства подтверждается не заявлениями Лавкрафта, а, насколько мне известно, словами его жены Сони, которая в 1948 г. отметила: «Его отец, Уинфилд Скотт Лавкрафт, одно время служил коммивояжером в компании “Горэм, кузнецы Соединенных Штатов Америки”»[64]. Хотелось бы верить, что она узнала об этом от Лавкрафта. Артур С. Коки, изучавший данный вопрос в начале 1960-х, писал: «Поскольку записи о сотрудниках компании “Горэм” хранятся только за последние сорок лет, трудно определить, когда его приняли на службу»[65]. Возможно, эта информация не так уж точна, потому что, как мне сообщили, данные о торговцах хранились в нью-йоркском офисе фирмы «Горэм»[66]. Неизвестно, как и когда Уинфилд начал работать на Горэма (если он действительно там работал) и почему, будучи коммивояжером, он числился жителем Нью-Йорка на момент бракосочетания 12 июня 1889 г. Не знаю, имеет ли к этому отношение тот факт, что в городском справочнике Манхэттена за 1889–1890 гг. Фредерик А. Лавкрафт записан как «ювелир»: может быть, он каким-то образом помог Уинфилду устроиться в «Горэм»? Это всего лишь гипотеза, однако в отсутствие фактов нам остается только строить предположения.

История о том, как Уинфилд познакомился с Сарой Сьюзан Филлипс и как они полюбили друг друга, тоже представляет собой загадку. Сьюзи, в отличие от своей сестры Энни, не была «светской барышней», а Уинфилд не занимался подомовыми продажами и не мог встретить ее на службе, а даже если и встретил бы, то общественные нравы тех времен вряд ли позволили бы им сблизиться, ведь Филлипсы принадлежали к аристократии Провиденса.

Не знаю, стоит ли искать нечто примечательное в том факте, что брак заключили в Епископальной церкви Святого Павла в Бостоне. Семья Уинфилда, как нам уже известно, принадлежала к Епископальной церкви, и хотя в Провиденсе имелось много подобных церквей, где могла бы пройти свадебная церемония, Уинфилд, видимо, планировал переехать с семьей в Бостон, поэтому и выбрал церковь Святого Павла. Для девушки из Провиденса, прочно ассоциировавшегося с баптистской верой, вероятно, было странно выходить замуж в местной епископальной церкви. В связи с этим я не рассматриваю версию о том, что родители Сьюзи не одобряли ее брак, так как этому нет никаких подтверждений. Хотя на тот момент ей был тридцать один год, Сьюзи вышла замуж первой из дочерей Уиппла Филлипса. Она все еще жила с отцом, который вряд ли одобрил бы ее брак с человеком, если б тот был ему не по душе.

Будучи сторонником расовой чистоты, Лавкрафт любил заявлять, что «его предки были из чисто английской аристократии»[67], и если взять валлийский род (Моррисы) по отцовской линии и ирландский род (Кейси) по материнской линии, то его утверждение будет правдивым. Родословная Лавкрафта по матери действительно намного более разнообразная, чем по отцу, и среди предков Сьюзи Лавкрафт и ее отца Уиппла Ван Бюрена Филлипса можно найти Рэтбоунов, Мэтьюсонов, Плейсов, Уилкоксов, Хазардов и другие старинные семьи Новой Англии. А вот кого мы среди них не найдем, так это людей интеллектуальных и творческих, о чем так часто сокрушался Лавкрафт. Ему не досталась деловая хватка Уиппла Филлипса, зато литературно одаренный Говард интересовался жизнью матери, отца, деда и других близких и дальних предков.

2. Истинный язычник (1890–1897)

В апреле 1636 г. Роджер Уильямс уехал из Колонии Массачусетского залива и отправился на юг. Сначала он поселился на восточном берегу реки Сиконк, а позже, когда Массачусетс заявил о территориальных правах на этот район, перебрался на западный берег. Это место он назвал Провиденсом. Уильям искал новое место жительства прежде всего из соображений религиозной свободы, поскольку его баптистские убеждения шли вразрез с пуританской теократией Колонии Массачусетского залива. Вскоре после этого Род-Айленд привлек еще двух религиозных диссидентов из Массачусетса: Сэмюэла Гортона, который приехал в Провиденс в 1640 г., и антиномистку[68] Энн Хатчинсон (предка Лавкрафта с материнской стороны по боковой линии), которая в 1638 г. основала колонию Покассет на северной оконечности острова Акуиднек в заливе Наррагансетт. Религиозный сепаратизм, сопутствовавший зарождению Род-Айленда, привел к тому, что в штате надолго сохранилось политическое, экономическое и социальное разделение общества[69].

Хотя Роджер Уильямс договорился с индейцами о приобретении участка земли в Провиденсе, впоследствии коренному населению Род-Айленда пришлось несладко. Война Короля Филипа (1675–1676) оказалась опустошительной для обеих сторон, но в особенности для индейцев (наррагансеттов, вампаноагов, саконнетов и ниантиков), которых практически уничтожили. Жалкие остатки племен сбились в резервацию близ Чарлстауна. В Провиденсе и других городах восстановление разрушенных поселений белых шло медленно, но уверенно, и с тех пор белых колонистов беспокоила не религиозная свобода или борьба с индейцами, а экономическое развитие. В восемнадцатом веке четверо братьев Браун (Джон, Джозеф, Николас и Моисей) станут основными предпринимателями в колониях. Однако с этим связано и пятно на истории Род-Айленда, одного из главных штатов по работорговле как до, так и после Американской революции. На торговых судах (в том числе на разбойничьих каперах) из Африки вывозили сотни тысяч рабов. Лишь немногие из них попадали в сам Род-Айленд, а если и попадали, то работали на крупных плантациях на юге штата[70].

К досаде Лавкрафта, противника отделения американских колоний от Англии, Род-Айленд был в авангарде Революции, а местные жители, в отличие от других колоний, почти единогласно выступали за независимость. Стивен Хопкинс, служивший губернатором Род-Айленда бо́льшую часть времени в период с 1755 по 1768 г. и чей дом (1707 г.) на пересечении улиц Бенефит и Хопкинса так нравился Лавкрафту, был одним из тех, кто подписал Декларацию независимости. При этом, до последнего оставаясь сепаратистским штатом, Род-Айленд отказался отправлять делегатов на Филадельфийский конвент и последней из тринадцати колоний утвердил федеральную конституцию.

В 1638 г. Роджер Уильямс основал в Род-Айленде первую в Америке Баптистскую церковь. Более двух веков штат оставался преимущественно баптистским, и даже Брауновский университет (тогда Королевский колледж) основали в 1764 г. при содействии баптистов, однако со временем появились и другие религиозные течения: квакеры, конгрегационалисты, унитаристы, методисты, члены Епископальной церкви и так далее. Еврейское сообщество существовало здесь с семнадцатого века, хотя было немногочисленным и старалось не выделяться среди остальных. Католики заявили о себе только в середине девятнадцатого века, зато их ряды быстро пополнились иммигрантами: во время Гражданской войны – франко-канадцами (они плотнее всего обосновались в городе Вунсокет на северо-востоке штата), после 1890 г. – итальянцами (эти выбрали район Федерал-Хилл в западной части Провиденса), а вскоре еще и португальцами. В девятнадцатом веке, что неудивительно, среди давних жителей Новой Англии, к сожалению, возросла социальная исключительность и презрение к иностранцам. В 1850-х в штате господствовала партия «Ничего не знаю», настроенная против приезжих и католиков. К началу 1930-х Род-Айленд оставался политически консервативным штатом, и родные Лавкрафта всю жизнь голосовали за республиканцев. Если Лавкрафт и ходил на выборы, то до 1932 г. тоже поддерживал именно Республиканскую партию. Главное издание штата «Журнал Провиденса» (Providence Journal) и по сей день остается консервативным, хотя с 1930-х штат стал в значительной степени демократическим.

Ньюпорт на южной оконечности острова Акуиднек быстро превратился в один из важнейших городов будущего Род-Айленда, и Провиденс потеснил его только после Войны за независимость. К 1890 г. Провиденс с населением в 132 146 человек являлся единственным крупным городом штата и занимал двадцать третье место в списке самых больших городов США. Основные топографические черты Провиденса – это расположение на семи холмах и реке Провиденс, которая разделяется на реки Сиконк на востоке и Мошассак на западе в районе Фокс-Пойнт. Между двумя реками расположился Ист-Сайд, старейшая и одна из самых престижных частей города, в особенности район Колледж-Хилл, возвышающийся на восточном берегу Мошассака. С холма спускаются основные северные и южные улицы – Мэйн, Бенефит, Проспект и Хоуп, а Энджелл и Уотерман охватывают Ист-Сайд с востока и запада. К западу от Мошассака находится Вест-Сайд, центральная часть города и более современный жилой район. На севере можно найти пригород Потакет, на северо-западе – Норт-Провиденс, на юго-западе – Кранстон, а на востоке, на другом берегу Сиконка, пригороды Сиконк и Ист-Провиденс.

На вершине холма Колледж-Хилл красуется Брауновский университет, который в последнее время отхватывает себе все больше и больше окружающей территории. Это старейшая часть города, если говорить о сохранившихся в наши дни зданиях, хотя все они построены не раньше середины восемнадцатого века. Лавкрафт, по праву гордившийся колониальной архитектурой родного города, любил рассказывать о ней тем, кому не так повезло с местом жительства:

«Колониальный дом 1761 г., здание колледжа 1770 г., кирпичная школа 1769 г., здание рынка 1773 г., первая баптистская церковь с самым изящным шпилем во всей Америке 1775 г., многочисленные частные дома и особняки с 1750 г., церковь Святого Иоанна и Круглая церковь ок. 1810 г., гостиница “Голден-Болл” 1783 г., старые склады вдоль реки Грейт-Солт 1816 г. и т. д. и т. п.»[71].

Гостиницы «Голден-Болл» (в которой останавливался Вашингтон) уже не существует, а еще Лавкрафт горько сокрушался по поводу сноса старых складов в 1929 г., однако все остальные здания сохранились. Более того, Лавкрафта очень порадовала бы грандиозная реставрация колониальных домов в Колледж-Хилл, которой с 1950-х занимается Общество Провиденса за сохранение архитектуры (сейчас оно расположено в том самом здании школы 1769 г. по адресу: Митинг-стрит, 24). Благодаря реконструкции Бенефит-стрит теперь считается лучшим образцом колониальной архитектуры в Америке. В самом конце жизни Лавкрафт застал открытие музея в доме Джона Брауна (1786 г.), где теперь находится Историческое общество Род-Айленда.

К востоку от Колледж-Хилл можно увидеть целую массу жилых домов, построенных как минимум в середине девятнадцатого века, – они до сих пор впечатляют своим видом и ухоженной территорией. Именно эта часть города, а не район колониальной застройки, считается истинной родиной аристократии и плутократии[72] Провиденса. Близ восточной границы вдоль реки Сиконк тянется бульвар Блэкстоун с роскошными домами, в которые некогда вкладывали свои деньги жители Новой Англии. На севере бульвара стоит больница Батлера для душевнобольных, открытая в 1847 г. на деньги Николаса Брауна, члена знаменитой семьи коммерсантов восемнадцатого и девятнадцатого веков, в честь которой в 1804 г. был назван Брауновский университет, и Сайруса Батлера, который и дал больнице свое имя[73]. По соседству, с северной стороны больницы Батлера, протянулось кладбище Суон-Пойнт, возможно, слегка уступающее по живописности кладбищу Маунт-Оберн в Бостоне, тем не менее считающееся одним из самых красивых в стране.

Говард Филлипс Лавкрафт родился в 9 часов утра[74] 20 августа 1890 г. в доме по адресу: Энджелл-стрит, 194 (в 1895–1896 гг. перенумерован в 454) на тогдашней восточной окраине Ист-Сайда Провиденса. Хотя в 1885 г. в Провиденсе открылся родильный дом[75], Лавкрафт появился на свет «в доме Филлипсов»[76] и всю жизнь был страстно привязан к месту своего рождения, особенно сильно тоскуя по нему после переезда в 1904 г. В одном из поздних писем Лавкрафт отмечает, что имя «Говард» начали использовать не только как фамилию лишь около 1860 г., так что «к 1890 г. оно стало модным». Далее он указывает несколько причин в пользу выбора данного имени: 1) в семье, жившей по соседству и дружившей с Филлипсами, мальчика звали Говардом; 2) прослеживалась родственная связь с судьей Дэниелом Говардом из Говард-Хилл в Фостере; 3) Кларк Говард Джонсон был лучшим другом и душеприказчиком Уиппла Филлипса[77].

В 1925 г. Лиллиан, тетя Лавкрафта, рассказала ему о том, как он вел себя, будучи младенцем, и он ответил так: «Значит, я размахивал руками, словно радовался возможности попасть в новый мир, да? Как наивно! Мог бы и догадаться, что впереди меня ждет скука. Хотя, возможно, мне просто снилась какая-то причудливая история, и тогда мой энтузиазм вполне оправдан»[78]. В ту пору в Лавкрафте еще не развился цинизм и интерес к «странной прозе», однако и то и другое придет к нему довольно рано и останется с ним надолго.

Из-за отсутствия документальных доказательств информация о переездах семьи Лавкрафтов и местах их проживания в период с 1890 по 1893 г. предстает довольно спутанной, а в словах самого писателя встречается много неясностей и противоречий. В 1916 г. Лавкрафт, прежде утверждавший, что появился на свет «в доме семьи моей матери», заявил, что «на самом деле в то время родители жили в Дорчестере, штат Массачусетс»[79]. Дорчестер – пригород в четырех милях к югу от Бостона. Место их жительства в Дорчестере обнаружить не удалось, и вскоре станет понятно, что, скорее всего, оно было съемным. За неимением хотя бы противоречивых данных остается предполагать, что Уинфилд и Сьюзи Лавкрафт переехали в Дорчестер сразу после бракосочетания, состоявшегося 12 июня 1889 г., или же по возвращении из медового месяца, если таковой у них состоялся.

В еще одном из ранних писем (1915 г.) Лавкрафт говорит: «Вскоре после этого [после его рождения] чета Лавкрафтов обосновалась в Оберндейле, штат Массачусетс»[80]. Сейчас Оберндейл является частью Ньютона и расположен на самом западе среди пригородов Бостона, примерно в десяти милях от его центра, однако в 1890-е он наверняка считался далекой окраиной. С этого момента и начинается путаница. Так когда Лавкрафты жили в Дорчестере, а когда – в Оберндейле? Какой период подразумевается под «вскоре после этого»? В письме от 1916 г. Лавкрафт сообщает: «Когда мне было два года – или полтора, если быть точнее, – родители переехали в Оберндейл и жили в одном доме с известной поэтессой Луиз Имоджен Гини…» Но в письме 1924 г. дается уже другая информация: «В раннем возрасте, когда ему было всего несколько месяцев от роду, будущий литературный мастер переселился в Провинцию Массачусетского залива, взяв с собой родителей в связи с тем, что его отец, как бы банально это ни прозвучало, горел желанием вести дела в Бостоне»[81]. И наконец, в одном из поздних писем (1931 г.) Лавкрафт приводит список штатов, в которых он жил или побывал, и первым из них на 1890 г. указан Массачусетс[82].

Возможно, в действительности здесь нет никаких противоречий. Я подозреваю, что Лавкрафты начали жить в Дорчестере ближе к концу 1890 г., а в 1892 г. перебрались в Оберндейл. Вполне вероятно, что они успели временно пожить и в других пригородах Бостона, ведь в 1934 г. Лавкрафт рассказывает:

«Мои самые ранние воспоминания относятся к лету 1892 года, незадолго до моего второго дня рождения. Родители поехали отдохнуть в Дадли, штат Массачусетс, и я помню тот дом с ужасающим баком для воды на чердаке и лошадкой-качалкой, что стояла наверху у лестницы. Помню, как в лужи клали дощечки, чтобы было легче ходить после дождя, помню поросший лесом овраг и мальчика с игрушечной винтовкой, который разрешал мне понажимать на спусковой крючок, пока меня держала мама»[83].

Дадли находится в центрально-западной части Массачусетса, примерно в пятнадцати милях к югу от Вустера и к северу от границы с Коннектикутом.

Главный вопрос заключается в том, когда и при каких обстоятельствах семья Лавкрафтов жила под одной крышей с поэтессой Луиз Имоджен Гини (и жила ли вообще)? Похоже, в письмах Гини к Ф. Х. Дэю, с которыми Л. Спрэг де Камп ознакомился в Библиотеке Конгресса, есть некий намек на Лавкрафтов:

«[30 мая 1892]: На лето приедут ЖИТЬ два проклятых язычника.

[14 июня 1892]: Их даже не два, а два с половиной. Как я и говорила, мерзкие обыватели, ненавижу их всей душой. [25 июля 1892]: Хвала Господу, в следующем месяце наши чертовы жильцы съезжают. [30 июля 1892]: Те самые уехали, и мы снова сами себе хозяйки»[84].

Благодаря дополнительным исследованиям Кеннету У. Фейгу-мл. удалось установить, что вышеупомянутыми «жильцами» были какие-то немцы, а не Лавкрафты[85]. Сам Лавкрафт заявляет, что «мы провели [у Гини] зиму 1892–1893 гг.»[86], и, рассматривая дальнейшие доказательства, полагаю, мы вынуждены пока что принять данный факт на веру. Судя по медицинским документам Уинфилда Скотта Лавкрафта (1893–1898), он числился жителем Оберндейла[87], и Лавкрафты вполне могли недолгое время проживать у семьи Гини, пока не нашли другое жилье (естественно, съемное) и не начали строить собственный дом. Лавкрафт ясно дает понять, что его родители к тому моменту уже приобрели в Оберндейле участок земли – он называет его «местом под дом»[88], но из-за болезни отца в апреле 1893 г. «недавно купленную там землю пришлось продать»[89]. Таким образом, выстраивается следующая последовательность мест, где жили родители Лавкрафта:

Дорчестер, штат Массачусетс (12 июня 1889? – середина августа? 1890);

Провиденс, штат Род-Айленд (середина августа? 1890 – ноябрь? 1890);

Дорчестер, штат Массачусетс (ноябрь? 1890 – зима? 1892);

Дадли, штат Массачусетс (начало июня? 1892 [возможно, отдых всего на несколько недель]);

Оберндейл, штат Массачусетс (у Гини) (зима 1892/93);

Оберндейл, штат Массачусетс (съемное жилье) (февраль? – апрель 1893).

Лавкрафт говорит, что Гини (1861–1920) «училась в Провиденсе, где много лет назад и познакомилась с моей матерью»[90]. Здесь все понятно: Гини на самом деле училась в Академии Святого Сердца, расположенной по адресу Смит-стрит, 736, в районе Провиденса, называвшемся Элмхерст. Она посещала эту школу с момента ее открытия в 1872 г.[91] до 1879 г.[92], а вот Сьюзи, как нам известно, в 1871–1872 гг. училась в семинарии Уитон в Нортоне, штат Массачусетс. Хотя Генри Дж. Фэйрбэнкс, исследователь жизни и творчества Гини, утверждает, что в Академию Святого Сердца принимали и протестантов и католиков[93], я сомневаюсь, что Сьюзи отдали именно туда, тем более что школа находилась по направлению к Норт-Провиденсу, вдалеке от дома Филлипсов на Бродвей, 276. Впрочем, Фейг высказал очень правдоподобное предположение о том, что Сьюзи могла познакомиться с Гини через кого-то другого – например, через семью Бэниган. Джозеф и Маргарет Бэниган были соседями Лавкрафтов в Провиденсе с тех самых пор, как в 1880 г. Уиппл Филлипс построил свой дом на Энджелл-стрит, 194 (454), а две дочери Джозефа Бэнигана учились в Академии Святого Сердца одновременно с Гини. Весьма вероятно, что знакомство Сьюзи с Гини относится именно к тому времени[94].

Конечно, Лавкрафт мог и преувеличить степень близости его матери с Гини, или же так сделала сама мать автора, рассказывая сыну о дружбе с поэтессой. Возможно, Сьюзи упоминала о ней в связи с тем, что Лавкрафт занялся писательством. Лавкрафты наверняка некоторое время снимали комнату у Гини, готовясь искать отдельное съемное жилье, а впоследствии строить дом на купленной земле.

Луиз Имоджен Гини и сама по себе представляет некоторый интерес. Будучи своего рода вундеркиндом от литературы, она опубликовала первый сборник стихов «Песни начала» (1884), когда ей было всего двадцать три года. Затем последовало еще немало сборников поэзии и эссе. Окончив в 1879 г. Академию Святого Сердца, Луиз вместе с матерью переехала в Оберндейл, затем какое-то время пожила в Англии (1889–1891) и вернулась в свой дом на Виста-Авеню в Оберндейле. На момент приезда Лавкрафтов ей был примерно тридцать один год, а миссис Лавкрафт – на четыре года больше.

У Лавкрафта сохранилось множество отчетливых воспоминаний о жизни в Оберндейле, и особенно в доме Гини:

«Ясно помню Оберндейл в 1892 году спокойным тенистым пригородом. Что интересно, в таком юном возрасте меня почему-то больше всего поразил мост над четырехколейной железной дорогой Бостон – Олбани и протянувшиеся под ним рельсы… Мисс Гини держала у себя целую стаю сенбернаров, и все ее собаки были названы в честь писателей и поэтов. Больше всего я сдружился с лохматым джентльменом по имени Бронте, повсюду следовавшим за моей коляской, когда мама гуляла со мной по улицам. Бронте не кусал меня, если я засовывал ему в рот кулак, и, желая защитить, рычал на подходивших ко мне незнакомцев»[95].

Эти сенбернары, кстати, тоже успели прославиться. В статье из «Воскресной трибуны Чикаго» (Chicago Sunday Tribune) от 3 декабря 1893 г. пишут: «С помощью огромного сенбернара, своей матери и небольшой коллекции книг она устроила в Оберндейле почтовую контору… Сенбернара назначили заместителем начальника, и он возглавил отдел перевозок»[96]. О том, что у Гини было несколько собак, автор, похоже, не знал. Всех собак, включая Бронте, изобразили по заказу поэтессы на портретах, которые она повесила в гостиной[97]. По иронии судьбы, как обнаружил в 1977 г. Дональд Р. Берлесон, дом Гини давным-давно снесли, а на его месте построили новый, однако сохранился старый сарай и задний двор, где похоронены собаки, и могила Бронте до сих пор четко просматривается.

Еще одно яркое воспоминание Лавкрафта связано с живописной картиной, открывшейся ему с моста над железной дорогой. В своем письме от 1930 г. он четко относит его к зиме 1892/93 г.: «Помню, как в два с половиной года я стоял на мосту над железной дорогой в Оберндейле, штат Массачусетс, и, глядя на деловую часть города, чувствовал неизбежность какого-то чуда, которое не мог ни описать, ни полностью постичь, и после этого ни один час моей дальнейшей жизни не проходил без схожих ощущений»[98]. Если Лавкрафт не ошибается насчет возраста, значит, этот вид открылся ему в конце 1892-го или начале 1893 г. К этому же периоду относятся его первые литературные начинания:

«В возрасте двух лет я уже быстро болтал, знал алфавит по кубикам и книжкам с картинками и был совершенно без ума от стихотворного ритма! Читать я еще не умел, зато мог повторить любой простенький стишок, отчетливо выдерживая ритм. Больше всего мне нравились “Стишки Матушки Гусыни”, и мисс Гини постоянно просила меня прочитать оттуда наизусть какой-нибудь отрывок. Не то чтобы декламация в моем исполнении была особенно примечательной, зато мой юный возраст придавал выступлению оригинальность»[99].

В других источниках Лавкрафт утверждает, что это его отец, любитель военного дела, научил его рассказывать стихотворение «Поездка Шеридана» Томаса Бьюкенена Рида, пока они жили у Гини, и декламация Лавкрафта «вызывала громкие аплодисменты и болезненно раздувала его самомнение». Гини, по-видимому, тоже привязалась к малышу, и на ее вопрос: «Кого ты любишь?» Лавкрафт тоненьким голоском отвечал: «Луиз Имоджен Гини!»[100]

Лавкрафт определенно гордился связью своей семьи с поэтессой и даже в 1930 г. говорил, что Гини «является одной из ключевых фигур американской литературы»[101]. И он не преувеличил ее значимость: после смерти Гини в 1920 г. опубликовали по крайней мере две посвященные ей книги – одну написала ее подруга Элис Браун (1921), вторую – английский критик Е. М. Тенисон (1923). В 1926 г. издали два тома писем Гини. Ее творчеством восхищались Эндрю Лэнг, Эдмунд Госс и многие другие выдающиеся критики. В 1962 г. появилась еще одна книга о Гини, написанная сестрой Марией Адоритой, а книга Генри Дж. Фэйрбэнкса вышла в серии Twayne’s United States Authors, посвященной американским авторам, в 1973 г., спустя шестнадцать лет после того, как в этой же серии выпустили книгу о Лавкрафте. Правда, трудам Гини Лавкрафт дал следующую откровенную оценку:

«Говорят, что ее “стихи” что-то значат, но мне все некогда узнать, что же именно! И все-таки доктор Оливер Уэнделл Холмс однажды предсказал ей блестящее будущее. Она написала много книг, ее печатают в лучших журналах, однако я сомневаюсь, что потомки когда-либо поставят ее на одно место с тем же доктором Холмсом… Он следовал традициям Поупа, и его даже называли “современным Поупом”. А вот мисс Гини поклонялась довольно безобразным литературным божествам, по большей части мильтоновскому духу хаоса»[102].

У Лавкрафта не было сборника ее стихов (опубликованного в 1909 г. под названием «Счастливый конец»; дополненное издание вышло в 1927 г.), но имелась книга «Три героини романов Новой Англии» (1895) с длинным биографическим очерком Гини «Марта Хилтон». Эту книгу, скорее всего, приобрела мать писателя.

Сам Лавкрафт пересекался с Оливером Уэнделлом Холмсом; с юного возраста и на протяжении всей жизни он будет водить знакомства с выдающимися писателями: «Оливер Уэнделл Холмс довольно часто посещал этот дом [Гини], и однажды, по слухам, держал будущего любителя “Странных историй” (Weird Tales) у себя на коленях, хотя тот ничего об этом не помнит»[103]. Холмс (1809–1894), близкий друг Гини (именно ему она посвятила свои «Записки гусиным пером»), на тот момент уже достиг почтенного возраста, поэтому неудивительно, что ему не запомнилось общение с будущим мастером странных историй. Зато более памятной для Холмса оказалась давняя встреча с одним из родственников Лавкрафта, его дядей доктором Франклином Чейзом Кларком, который учился у Холмса в Гарвардской медицинской школе. Лишь в 1935 г. к Лавкрафту попало письмо Холмса, в котором он поздравляет доктора Кларка с публикацией статьи в медицинском журнале[104]. Однако на тот момент доктор Кларк еще не был знаком с Лавкрафтами: он женился на Лиллиан Д. Филлипс только в 1902 г. Отчасти именно благодаря этой давней связи с Холмсом Лавкрафт так высоко оценил его роман «странного» жанра «Элси Веннер» (1861). У Лавкрафта также имелась подборка очерков Холмса «Автократ за завтраком» и сборник его стихов.

Переезды в детстве Лавкрафта были, конечно же, связаны с работой его отца. В медицинских записях тот указан как «коммивояжер», и Лавкрафт неоднократно подтверждает, что именно торговые дела отца удерживали их в Бостоне в 1890–1893 гг. Нет причин сомневаться в словах Лавкрафта о том, что «я помню его очень смутно»[105], ведь писатель прожил с отцом лишь первые два с половиной года жизни, а возможно, и того меньше, поскольку отец, по всей вероятности, надолго уезжал в командировки.

О болезни, поразившей Уинфилда Скотта Лавкрафта в апреле 1893 г. и приковавшей к койке в больнице Батлера до конца его дней в июле 1898 г., стоит рассказать подробнее. Вот что указано в записях из больницы Батлера:

«В последний год проявляются некоторые симптомы психического расстройства: временами пациент говорит странные вещи и совершает странные поступки, сильно похудел и побледнел. Несмотря на это, продолжал работать, пока 21 апр. в Чикаго с ним не случился нервный срыв. Он выбежал из комнаты с криками, будто на него напала горничная, а в комнате наверху какие-то мужчины насилуют его жену. Два дня подряд вел себя буйно, но наконец успокоился благодаря снотворному, после чего его привезли сюда. Данные о каких-либо прежних болезнях отсутствуют».

После смерти Уинфилда в 1898 г. в документах поставили диагноз «прогрессивный паралич», а в свидетельстве о смерти указано «паралитическое слабоумие»[106]. В 1898 г. (да и до сих пор) эти термины считались практически взаимозаменяемыми; в «Психиатрическом словаре» (4-е изд., 1970) Лиланд Э. Хинси и Роберт Джин Кэмпбелл пишут: «Слабоумие, паралитическое… То же, что и прогрессивный паралич, паралитическая деменция, болезнь Бейля; наиболее серьезная форма (третичного) нейросифилиса, состоящая в прямом проникновении паренхимы в мозг, что приводит к появлению психических и неврологических симптомов»[107]. А вот о связи между «прогрессивным параличом» и сифилисом в 1898 г. еще не знали – спирохету, бактерию, вызывающую сифилис, обнаружили только в 1911 г. Артур С. Коки отказывался верить в то, что у Уинфилда был сифилис, и в подтверждение цитировал слова доктора С. Х. Джонса, администратора Медицинского центра Батлера, который в 1960 г. рассказал ему:

«…в 1898 г. данный термин [прогрессивный паралич] использовался обобщенно и бездумно. В следующем десятилетии установили, что у значительной части пациентов, проявлявших симптомы прогрессивного паралича, действительно был сифилис, но многие другие заболевания дают те же симптомы… Я могу вам с ходу назвать как минимум двадцать органических заболеваний мозга»[108].

При этом доктор М. Айлин Макнамара, изучавшая медицинские записи Уинфилда, пришла к выводу, что третичный сифилис – весьма вероятный в этом случае диагноз:

«Вряд ли это была первичная опухоль мозга, например глиобластома, или метастазы в мозгу, иначе он скончался бы намного быстрее. В случае вирусного или бактериального менингита он прожил бы от силы пару дней. Туберкулезный менингит также приводит к быстрой смерти. Фокальные судороги служат подтверждением того, что у У. С. Л. не было маниакальной депрессии и шизофрении. Уинфилд Скотт Лавкрафт почти наверняка умер от сифилиса»[109].

У Уинфилда проявлялись почти все симптомы третичного сифилиса, описанные Хинси и Кэмпбеллом: «(1) Обычная деменция самого распространенного типа, которой сопутствует спад умственной, эмоциональной и социальной деятельности; (2) параноидальная форма с бредом преследования; (3) обширная или маниакальная форма, которой сопутствует мания величия или (4) депрессивная форма, связанная с абсурдным бредом отрицания»[110]. В медицинских записях отмечены по крайней мере три из вышеперечисленных симптомов: (1) 28 апреля 1893 г. «утром пациент… вырвался и начал с криками бегать туда-сюда по отделению, напал на охранника»; (2) 29 апреля 1893 г. «сказал, что в комнате наверху трое мужчин, включая одного чернокожего, пытаются изнасиловать его жену»; 15 мая 1893 г. «думает, что ему дают отравленную еду»; 25 июня 1893 г. «считает врачей и обслуживающий персонал своими врагами, обвиняет их в краже вещей, часов, облигаций и т. д.»; (3) под заголовком «Психическое состояние»: «хвалится большим количеством друзей, успехами в работе, семьей и больше всего своей невероятной физической силой – попросил посмотреть на его идеальные мышцы». Насчет четвертого симптома, депрессии, записи не позволяют высказать какие-либо предположения.

Если у Уинфилда на самом деле был сифилис, встает вопрос: как он им заразился? Конечно, сейчас невозможно что-либо с точностью утверждать. Макнамара напоминает, что «латентный период между заражением и развитием третичного сифилиса составляет от десяти до двадцати лет», поэтому Уинфилд «мог заразиться в возрасте от восемнадцати до двадцати восьми, задолго до вступления в брак в тридцать пять лет». К сожалению, о том периоде жизни Уинфилда ничего не известно. Выходит, он подцепил сифилис либо от проститутки или от других сексуальных партнеров еще до женитьбы, либо во время учебы в военной академии, или же, несмотря на усмешки Коки над «торговыми агентами, ставшими мишенью тысяч шуток о вагоне для курящих»[111], во время работы коммивояжером, если он и правда заразился этой болезнью еще в двадцать восемь лет. Возможно, высказывать догадку о том, что Уинфилд был своего рода развратником и Казановой, стало бы преувеличением, однако два зарегистрированных случая его галлюцинаций, когда ему привиделось изнасилование жены, определенно указывают на некоторую форму сексуальной одержимости. По поводу расистской составляющей его видений я расскажу чуть позже.

Примечательно, что через несколько месяцев после Уинфилда, 8 ноября 1898 г., его кузен Джошуа Эллиот Лавкрафт (1845–1898) тоже скончался от «прогрессивного паралича»[112]. Его положили в больницу в Рочестере, штат Нью-Йорк, 10 апреля 1896 г., и он умер два с половиной года спустя. Ричард Д. Сквайрс сумел откопать медицинские записи Джошуа и сообщает о пугающем сходстве между симптомами Уинфилда и его кузена. В обоих случаях упоминается «атактическая» походка (то есть отсутствие координации движений), а «предполагаемой причиной» болезни Джошуа, как это ни удивительно, считают «деловые заботы», в точности как у Уинфилда. Похоже, причиной смерти Джошуа тоже стал сифилис. Хотя нам мало известно о жизни Джошуа и мы не можем сказать что-то конкретное о его отношениях с Уинфилдом, схожая участь наводит на определенные мысли.

Характер болезни Уинфилда неизбежно вызывает вопросы о его сексуальных отношениях с супругой. Вряд ли у нас есть какие-либо основания для высказывания догадок по этому поводу, ведь у пары родился сын, и если бы Уинфилд не заболел, возможно, они бы завели больше детей. Женщины из семьи Филлипсов были довольно плодовитыми, хотя Лиллиан, старшая сестра Сьюзи, потомства не оставила, а двое детей младшей сестры Энни не дожили до взрослого возраста. В 1969 г. Соня Х. Дэвис, жена Лавкрафта, предположила следующее: «По моему мнению, старший Лавкрафт, работая коммивояжером в компании “Горэм”, повсюду искал сексуальные удовольствия, так как его жена была “недотрогой”. У Г. Ф. не было братьев и сестер, и его неудовлетворенная мать, вероятно, изливала на единственного ребенка всю свою любовь и ненависть одновременно»[113]. Полагаю, Соня лишь строила догадки, ведь она не знала мать писателя лично (они с Лавкрафтом познакомилась через шесть недель после смерти Сьюзан) и уж тем более его отца, и я сомневаюсь, что она могла услышать что-либо из вышеперечисленного от самого Лавкрафта. Сьюзи, вероятно, оставалась девственницей до вступления в брак и после смерти мужа воздерживалась от сексуальных контактов. Она забеременела через полгода после свадьбы, что указывает на вполне нормальные сексуальные отношения с учетом их социального положения, нравов тех времен и в особенности постоянных разъездов ее супруга.

Развитие болезни Уинфилда представляет собой ужасающую картину. В первые месяцы его пребывания в больнице часто говорится о том, что он ведет себя «буйно и агрессивно»; 29 апреля 1893 г. его успокоили с помощью небольшой дозы морфия. К 29 августа Уинфилду вроде бы стало лучше: «Несколько дней назад пациент оделся, и ему разрешили пройтись по отделению и выйти во двор», однако это длилось недолго. В ноябре его постоянно мучили судороги, которые иногда затрагивали только левую часть тела (по словам Макнамары, «это указывает на повреждение правого полушария мозга»), а вот к 15 декабря намечается «заметное улучшение».

Затем записи в медицинской карте становятся нерегулярными, с промежутками до шести месяцев. 29 мая 1894 г. Уинфилду разрешили выйти в холл и подышать воздухом во внутреннем дворике, хотя его поведение «время от времени было очень буйным». К 5 декабря состояние Уинфилда пошло на спад, участились судороги. Казалось, он близок к смерти, но вскоре он немного поправился. 10 мая 1895 г. его физическое состояние описывали как «заметно улучшившееся с момента последней записи», однако «в психическом плане стало только хуже». Далее на протяжении полутора лет почти никаких перемен. 16 декабря 1896 г. у Уинфилда на пенисе появилась язва, возможно, из-за мастурбации (подобные язвы служат первым признаком сифилиса, но начальная стадия заболевания у него уже давно прошла). Весной 1898 г. его состояние явно ухудшилось, появились кровь и слизь в стуле. К маю Уинфилд уже страдал запором, и раз в три дня ему требовалась клизма. 12 июля у него подскочила температура (39,5°), резко увеличился пульс (до 106 ударов), снова участились судороги. 18 июля «его без конца били судороги», и на следующий день Уинфилд умер.

Трудно представить, какими мучительными стали эти пять лет для Сьюзи Лавкрафт, когда врачи понятия не имели, как лечить Уинфилда, а временное улучшение состояния, после которого и физическое, и психическое здоровье еще больше ухудшалось, лишь давало ложную надежду. В 1919 г. уже сама Сьюзи попала в больницу Батлера, и ее врач Ф. Дж. Фарнелл «обнаружил расстройство, которое проявлялось на протяжении пятнадцати лет, а в общей сложности существовало не менее двадцати шести лет»[114]. Неудивительно, что началось это «отклонение» как раз в 1893 г.

Вот что интересно: в медицинских записях Уинфилд числится жителем Оберндейла, тогда как у его супруги указан адрес Энджелл-стрит, д. 194. Не знаю, стоит ли делать из этого какие-либо выводы, однако есть предположение, что Уинфилд и Сьюзи почему-то расстались, и она переехала обратно в дом отца в Провиденсе задолго до указанной Лавкрафтом даты – апрель 1893 г. Впрочем, запись могла просто сообщать о том, что Сьюзи (вместе с Говардом) вернулась в Провиденс сразу после того, как заболел Уинфилд, ведь оставаться в Оберндейле не имело смысла: приобретенный ими участок под дом быстро продали. У нас не хватает информации, чтобы высказать какие-либо предположения по данному вопросу, и уж точно мы не можем ничем подтвердить умозаключение, что Уинфилд и Сьюзи поссорились. Полагаю, остается лишь поверить на слово Лавкрафту, если не появятся весомые доказательства в пользу обратного.

Мало кого интересует вопрос, почему на момент срыва Уинфилд оказался в Чикаго. Мне стало известно, что компании «Горэм» принадлежала треть серебряной мастерской «Сполдинг и компания»[115] в Чикаго, и можно предположить, что Уинфилда (если он действительно работал в «Горэм») отправили туда на встречу торговых агентов или какое-то подобное мероприятие. Он не мог уехать туда насовсем, иначе в медицинской карте местом жительства не был бы указан Оберндейл. Лавкрафт не упоминает о поездках отца в Чикаго или другие города за пределами окрестностей Бостона, хотя, возможно, он не знал всех подробностей разъездов Уинфилда.

Главный вопрос заключается в том, что именно знал сам Лавкрафт о характере и степени серьезности заболевания отца и знал ли вообще. Когда отца положили в больницу, Говарду было два года и восемь месяцев, а когда тот скончался, ему исполнилось семь лет и одиннадцать месяцев. Раз уж в два с половиной года Лавкрафт вовсю декламировал стихи, то он как минимум должен был осознавать, что произошло нечто странное, иначе почему он вдруг переехал с матерью обратно в ее родной дом в Провиденсе?

Из слов Лавкрафта становится ясно, что от него намеренно скрывали детали, связанные с болезнью Уинфилда. Возможно, всех подробностей не знала и сама Сьюзи. Лавкрафт впервые упоминает о болезни отца в письме 1915 г.: «В 1893 г. из-за бессонницы и перенапряжения нервной системы отца разбил паралич, и он попал в больницу, где провел оставшиеся пять лет жизни. Он так и не пришел в сознание…»[116] Вполне очевидно, что в этом отрывке нет почти ни капли правды. Упоминая «паралич», Лавкрафт либо пересказывает ложь, которой ему объясняли болезнь Уинфилда (что его отец парализован), либо делает неверные выводы из поставленного отцу диагноза («прогрессивный паралич») или на основе услышанных от кого-то фактов. В медицинской карте действительно упоминается переутомление («Несколько лет активно занимался торговыми делами, последние два года работал на износ»), и Лавкрафт, несомненно, тоже об этом знал, а ложь о том, что Уинфилд якобы не приходил в сознание, могла служить отговоркой, чтобы не водить мальчика в больницу. Тем не менее Лавкрафт наверняка догадывался, что с отцом что-то неладно, поскольку он знал, что в больнице Батлера лечат не простые физические заболевания, а психические расстройства.

Дальнейшие упоминания болезни отца Лавкрафтом являются вариациями письма 1915 г. В 1916 г. он пишет: «В апреле 1893 г. отца полностью парализовало из-за того, что его голова была чересчур обременена деловыми заботами. Пять лет он прожил в больнице, но уже не мог пошевелить ни руками, ни ногами и не промолвил больше ни звука»[117]. Эти домыслы особенно примечательны, и я полагаю, что Лавкрафт снова всего лишь пытается прийти к какому-либо заключению на основе намеков и откровенной лжи, которую ему рассказывали об отце. Я ни в коем случае не критикую мать Лавкрафта за то, что она скрывала от сына подробности заболевания Уинфилда: о таком точно не рассказывают трехлетним и даже восьмилетним детям. Более того, Лавкрафт вовсе не был обязан откровенничать, даже с близкими друзьями и адресатами его писем, когда речь заходила о такой деликатной теме.

Думаю, Лавкрафт не очень много знал о болезни и обстоятельствах смерти отца и наверняка хотел узнать больше. Наиважнейший вопрос заключается в том, навещал ли он отца в больнице Батлера. Никаких однозначных указаний на это нет, однако ближе к концу жизни Лавкрафт заявляет, что «до 1924 года ни разу не переступал порог больниц»[118], то есть он был уверен (или говорил так другим), что не приходил к отцу в период его болезни. Существуют предположения, что Лавкрафт все-таки навещал отца[119], но документальных подтверждений тому нет. Эта догадка может быть основана на том, что Уинфилда дважды – 29 августа 1893 г. и 29 мая 1894 г. – выпускали «во двор», однако вряд ли в тот момент кто-либо, в том числе трех– или четырехлетний Лавкрафт с матерью, его посещал.

Неразрешимой остается еще одна существенная проблема, она связана с провокационным заявлением из медицинской карты: «В последний год проявляются некоторые симптомы психического расстройства: временами пациент говорит странные вещи и совершает странные поступки». Такое врачам больницы Батлера мог рассказать тот, кто сопровождал Уинфилда во время госпитализации, то есть либо сама Сьюзи, либо Уиппл Филлипс. Возникает вопрос: насколько сам Лавкрафт осознавал, что отец странно себя ведет? Если вышеупомянутые симптомы проявились в апреле 1892 г., то они относятся к тому времени, когда семья еще жила в Дорчестере (если они на самом деле жили там в указанный период) и не перебралась к Гини. Допустим, последние два года Уинфилд «работал на износ» (то есть примерно с начала 1891 г.), тогда отпуск в Дадли, вероятно, стал возможностью взять столь необходимую передышку? Опять же, нам остается только предполагать.

Пожалуй, важнее всего то, каким Лавкрафт запомнил отца и какие вещи сохранились на память о нем. Начнем с того, что ему досталось отцовское двухтомное издание «Войны и мира», о чем Лавкрафт с иронией писал: «Некоторые страницы в книге порезаны, однако форзац цел, значит, отец ее прочитал. Правда, он мог просто сидеть как-нибудь вечером и развлекаться, водя по книге ножом для бумаги»[120]. Это единственный раз, когда Лавкрафт упоминает об отце в шутливом тоне, во всех остальных случаях он говорит о нем серьезно или просто нейтрально.

У него сохранился отцовский экземпляр «Словаря английского языка» Джеймса Стормонта (первое издание выпущено в 1871 г., у Лавкрафта было дополненное издание 1885 г.), который, по словам Лавкрафта, «учился в Кембридже» и «высоко ценился отцом как консервативный авторитетный специалист»[121]. Это еще раз подтверждает утверждения Лавкрафта о том, что отец старался сохранить в себе английское происхождение. Отмечая, что «в Америке род Лавкрафтов выделялся на фоне гнусавых янки», он продолжает: «… отец намеренно избегал в речи типично американских слов, презирал вульгарный стиль одежды и провинциальные манеры, в связи с чем его, уроженца Рочестера, штат Нью-Йорк, почти все вокруг считали англичанином. До сих пор помню его четкий и утонченный британский акцент…»[122] Думаю, не стоит дальше объяснять, почему и сам Лавкрафт сильно увлекался Англией, гордился Британской империей, предпочитал британский вариант написания слов и стремился развивать культурные и политические связи между Соединенными Штатами и Англией. Он пишет:

«Моего отца зачастую называли “англичанином”… Тетушки помнят, что уже в три года я выпрашивал себе британский красный мундир и расхаживал в каком-то непонятном одеянии ярко-красного цвета, которое раньше служило верхней частью не самого мужественного костюма, а уж в живописном сочетании с килтом и вовсе делало меня похожим на представителя Королевского полка Шотландии. Правь, Британия!»[123]

Примерно в шесть лет, «когда дедушка рассказал мне про Американскую революцию, я поразил всех, приняв совсем другую сторону… Дед поддерживал Гровера Кливленда, я же был предан Ее величеству Виктории, королеве Соединенного королевства Великобритании и Ирландии и императрице Индии. “Боже, храни королеву!” – без конца повторял я»[124]. Не станем преувеличивать и предполагать, будто отец Лавкрафта побудил сына вступиться за британцев в Американской революции, однако вполне очевидно, что родственники с материнской стороны, гордые янки, подобных взглядов не разделяли. Уинфилд Таунли Скотт сообщает, что один «друг семьи» называл отца Лавкрафта «напыщенным англичанином»[125]. Похоже, речь идет об Элле Суини, учительнице, которая была знакома с Лавкрафтами еще с момента их отпуска в Дадли, а ее слова Скотту передала Майра Х. Блоссер, подруга Суини[126]. Чересчур «английское» поведение Уинфилда раздражало не только его ближайших родственников, но и людей за пределами семейного круга.

Интерес вызывает одно неподдельно искреннее воспоминание писателя о Уинфилде: «Прекрасно помню отца, как всегда в черном жакете, жилетке и серых брюках в полоску. Он выглядел безупречно. У меня была глупая привычка шлепать его по коленям и кричать: “Папа, ты совсем как молодой!” Не знаю, откуда взялась эта фразочка, но я любил производить впечатление на взрослых и повторять то, что им нравилось слышать»[127]. Описание одежды Уинфилда – «безупречный черный сюртук с жилеткой, широкий аскотский галстук и серые брюки в полоску» – встречается и в более раннем письме, где Лавкрафт трогательно добавляет: «Я и сам иногда ношу его аскотские галстуки и стоячие воротнички, сохранившиеся в идеальном состоянии в связи с его внезапной болезнью и смертью…»[128] На фотографии семьи Лавкрафтов, сделанной в 1892 г., как раз можно увидеть Уинфилда в вышеописанном одеянии, а сам Лавкрафт запечатлен в отцовских вещах на снимке, который в 1915 г. попал на обложку сентябрьского выпуска журнала «Объединенный любитель» (United Amateur).

Уинфилд Скотт Лавкрафт был похоронен 21 июля 1898 г. на участке Филлипсов на кладбище Суон-Пойнт в Провиденсе. Есть все основания полагать, что Говард ходил на похороны отца, хотя в краткой заметке в Providence Journal не говорится, кто конкретно присутствовал[129]. То, что Уинфилда похоронили именно там (как отмечает Фейг[130]), указывает на великодушие Уиппла Филлипса и, возможно, является подтверждением тому, что сам Уиппл и оплачивал лечение Уинфилда. После смерти Уинфилда его имущество оценили в довольно значительную сумму, 10 тысяч долларов[131] (для сравнения – имущество Уиппла оценивалось всего в 25 тысяч), и вряд ли ему удалось бы сохранить такое состояние, если бы оно использовалось для оплаты постоянного пребывания в больнице на протяжении более пяти лет.

Госпитализация Уинфилда Скотта Лавкрафта привела к тому, что на Говарда, которому на тот момент было два с половиной года, стали сильнее всего влиять его мать, две тети (будучи незамужними, они еще жили в доме на Энджелл-стрит, 454), бабушка Роби, и особенно дедушка Уиппл. Естественно, на первых порах самое серьезное влияние на него оказывала мама. Лавкрафт отмечает, что она «была все время убита горем»[132] из-за болезни мужа, хотя невольно возникает вопрос, не примешивались ли к ее горю стыд и отвращение. Нам уже известно, что примерно в то же время и у самой Сьюзи начались проблемы с психикой. В городском справочнике Провиденса с 1896 по 1899 г. Сьюзи почему-то записана как «мисс Уинфилд С. Лавкрафт» – будь это ошибкой, вряд ли она встречалась бы в издании четыре года подряд.

Уиппл Ван Бюрен Филлипс неплохо сумел заменить Лавкрафту отца, которого тот почти и не знал. Все становится понятно после простых слов писателя: «Мой любимый дедушка… стал центром всей моей вселенной»[133]. Уиппл помог внуку избавиться от страха темноты, заставив в возрасте пяти лет пройти через несколько темных комнат в доме на Энджелл-стрит, 454[134], он показывал Лавкрафту предметы искусства, привезенные из Европы, писал ему письма из командировок и даже рассказывал мальчику сочиненные на ходу странные истории. Подробнее об этом я расскажу позже, сейчас же просто хочу показать, что в понимании Лавкрафта Уиппл полностью вытеснил Уинфилда. В 1920 г. Лавкрафту приснился сон, вдохновивший его на написание судьбоносного рассказа «Зов Ктулху» (1926). Во сне он создал барельеф и отнес его в музей, где на вопрос смотрителя о том, кто он такой, Лавкрафт ответил: «Меня зовут Говард Лавкрафт, я внук Уиппла Филлипса»[135]. Он не представился как «сын Уинфилда Скотта Лавкрафта». Уиппл Филлипс умер за шестнадцать лет до того, как Лавкрафту приснился этот сон.

Итак, Уиппл практически заменил ему отца, и Говард с матерью начали жить вполне нормальной жизнью. Уиппл еще был при деньгах и обеспечил Лавкрафту счастливое детство, часто баловал внука. Лавкрафт уже в ранние годы обратил внимание на место своего жительства и не раз подчеркивал его сходство с тихой деревенькой, ведь тогда дом располагался на самой окраине развитой части города:

«… я родился в 1890 г. в небольшом городке, в той его части, которая в моем детстве находилась не далее чем в четыре кварталах (к северо-востоку) от первозданной сельской местности Новой Англии: бескрайние луга, каменные стены, колея от повозок, ручейки, густые леса, таинственные ущелья, высокие обрывы над рекой, засеянные поля, старинные фермы, амбары и коровники, сады с сучковатыми деревьями, величественные и одинокие вязы – все истинные признаки деревенской обстановки, ничуть не изменившиеся с семнадцатого и восемнадцатого веков… Мой родной дом, однако, был городским, к нему прилагался большой земельный участок. Стоял он на мощеной улице неподалеку от поля, огороженного каменной стеной… У нас росли гигантские вязы, дедушка сажал кукурузу и картошку, а за коровой присматривал садовник»[136].

Приведенные воспоминания Лавкрафта относятся к возрасту трех-четырех лет, не раньше. В одном из поздних писем он говорит: «Когда мне было три года, я ощущал странное волшебство и очарование (к которым, правда, примешивалась легкая тревога и чуточка страха) в старинных домах на почтенном холме Провиденса… Все эти веерообразные окошки над входными дверьми, перила вдоль лестниц и кирпичные дорожки в саду…»[137]

Мало кто обращает внимание на то, что возвращение из Оберндейла в Провиденс позволило Лавкрафту вырасти истинным уроженцем Род-Айленда, а не Массачусетса, чему он сам придает большое значение в одном из ранних писем, говоря, что переезд в дом Филлипсов «заставил меня вырасти настоящим род-айлендцем»[138]. Тем не менее в Лавкрафте сохранилась и любовь к Массачусетсу с его колониальным наследием: писателю нравились города Марблхед, Салем и Ньюберипорт, а также сельские районы в западной части штата. Однако из-за пуританской теократии, так сильно отличавшейся от религиозной свободы в Род-Айленде, Массачусетс стал для писателя «другим» и в географическом, и в культурном плане – он считал этот штат одновременно привлекательным и отталкивающим, знакомым и чужим. Немного забегая вперед, стоит отметить, что в рассказах Лавкрафта действие намного чаще происходит в Массачусетсе, нежели в Род-Айленде. К тому же с ужасами, творящимися в Род-Айленде, обычно удается покончить, тогда как в Массачусетсе страшные существа мучают людей на протяжении многих веков.

Лавкрафт ясно дает понять, что еще с раннего возраста питал любовь к старинным местам родного города:

«… как же я таскал за собой маму по древнему холму, когда мне было около четырех или пяти лет! Не знаю, что именно я там искал, но вековые дома производили на меня очень сильное впечатление: все эти веерообразные окошки, дверные молотки, лестницы с перилами и окна с мелкой расстекловкой… Я понимал, что этот мир значительно отличается от окружавшего меня с рождения викторианского стиля с мансардными крышами, зеркальными стеклами, бетонными тротуарами и широкими газонами. В этом волшебном мире за пределами привычного мне района чувствовалась истинность»[139].

Как тут не вспомнить молодого Чарльза Декстера Варда из рассказа Лавкрафта, чьи «знаменитые прогулки начались», когда он был совсем еще маленьким мальчиком и «сначала нетерпеливо тащил за руку свою няню, потом ходил один, предаваясь мечтательному созерцанию»? Сочетание удивления и ужаса, с коим юный Лавкрафт познавал Провиденс, наводит меня на мысль об одном письме от 1920 г., в котором он пытается определить основы своего характера: «… я назвал бы свою натуру тройственной, так как мои интересы относятся к трем параллельным и не связанным между собой категориям: а) любовь ко всему странному и фантастическому, б) любовь к абстрактной правде и научной логике, в) любовь ко всему древнему и постоянному. Различными комбинациями этих интересов, пожалуй, и можно объяснить все мои причуды и необычные вкусы»[140]. Это действительно очень удачное описание, и далее мы увидим, что интересы из этих трех категорий проявились в первые восемь-девять лет его жизни. Внимания заслуживает именно идея о «сочетании» интересов, а точнее, вероятности того, что третья черта (которая, если верить Лавкрафту, зародилась в нем прежде остальных) и прямо, и косвенно привела к развитию первой.

В частности, уже в раннем детстве Лавкрафт стал четко ощущать время «как своего особого врага»[141], который постоянно хочет нанести поражение, поставить в тупик или вовсе уничтожить. Порой он пытался понять, куда уходит корнями это чувство, и в одном письме перечислил некоторые варианты: иллюстрации в какой-то книге, которые он внимательно рассматривал в возрасте двух с половиной или трех лет, еще до того, как научился читать; старинные дома и башни Провиденса, а также «пленительное уединение с книгами восемнадцатого века на темном чердаке без окон»[142] – похоже, все это сыграло определенную роль. Лавкрафт рассказывает о том, как впервые отчетливо осознал ход времени:

«Когда я увидел на газетах напечатанную яркими чернилами дату: ВТОРНИК, 1 ЯНВАРЯ 1895 г. 1895 год! Для меня 1894-й казался целой вечностью, такой далекой от 1066, 1492, 1642 или 1776 года, и мысль о том, что я пережил эту вечность, невероятно меня поражала… Никогда не забуду ощущение того, что я сам двигаюсь сквозь время (если можно вперед, то почему не назад?), возникшее у меня при виде даты с новым, 1895 годом»[143].

В поздние годы Лавкрафту частенько хотелось вернуться в прошлое, и это желание отображено во многих его рассказах, где герои попадают даже не в восемнадцатый век, а в доисторический мир на сотни миллионов лет назад.

«Темный чердак без окон» в доме на Энджелл-стрит, 454, как раз и стал для Лавкрафта проводником к поразительному интеллектуальному развитию, которое с ранних лет включало интерес не только ко всему старинному, но и к загадочным историям, художественной литературе и науке. Лавкрафт не раз повторял, что научился читать в возрасте четырех лет, и одной из его первых книг стали «Сказки братьев Гримм». Неизвестно, какое именно издание сказок у него было (точнее, у его семьи), но он определенно читал версию с купюрами, предназначенную для детей. Мы также не знаем, почерпнул ли Лавкрафт что-нибудь у братьев Гримм; однажды он просто отметил, что «сказки составляли мой типичный рацион, и я почти все время жил в средневековом мире фантазий»[144]. Некоторые из них крайне своеобразны, например, в «Сказке о том, кто ходил страху учиться» рассказывается о молодом человеке, который ничего не боялся и пошел в замок с привидениями, где невозмутимо дал отпор разным сверхъестественным существам. К концу истории он так и не научился испытывать страх. Эти образы могли стать вдохновением для Лавкрафта, хотя нельзя с точностью утверждать, что данная сказка имелась в том самом издании.

На следующий год, в возрасте пяти лет, Лавкрафт открыл для себя «Книгу тысячи и одной ночи», ставшую основополагающей в его художественном развитии. Информация о том, какое издание он читал, довольно противоречива. В его библиотеке хранился экземпляр под редакцией Эндрю Лэнга (Лондон: Longmans, Green, 1898), который Лавкрафту подарила мама; на книге есть дарственная надпись ее почерком: «Говарду Филлипсу Лавкрафту от мамы на Рождество 1898 г.». Получается, в возрасте пяти лет он не мог читать данное издание, переведенное Лэнгом (и наверняка сокращенное) с французского перевода Галлана. В то время вышло несколько разных изданий «Тысячи и одной ночи», и среди самых популярных было шестнадцатитомное в знаменитом переводе сэра Ричарда Бертона (1885–1886). Эту книгу Лавкрафт тоже вряд ли читал, поскольку она печаталась без цензуры и, как и некоторые предыдущие издания, показывала, что «Книга тысячи и одной ночи» на самом деле довольно непристойное произведение. (Интересно, что в нескольких сказках с возмущением упоминаются случаи сексуальных отношений между чернокожими мужчинами и женщинами-мусульманками, а Лавкрафт в дальнейшем придерживался расистских взглядов.) Могу предположить, что он читал какое-то из этих трех переводных изданий:

«Арабские ночи: шесть историй». Под редакцией Сэмюэля Элиота, перевод Джонатана Скотта. Одобрено для использования в школах Бостона. Бостон: «Ли энд Шепард»; Нью-Йорк: «Си Ти Диллингтон», 1880.

«Тысяча и одна ночь», Чикаго и Нью-Йорк: «Бедфорд, Кларк энд Ко», 1885.

«Арабские ночи». Под редакцией Эверетта Х. Хейла; [перевод Эдварда Уильяма Лейна]. Бостон: «Гинн энд Ко», 1888.

Перевод Лейна выдержал множество переизданий, однако это не самое важное. Важно то, какое впечатление произвела книга на Лавкрафта:

«… хотел бы я знать, сколько воображаемых арабов породила “Книга тысячи и одной ночи”, потому что в пять лет я и сам был одним из них! Тогда я еще не был знаком с греко-римскими мифами, и именно книга Лейна открыла для меня великолепный мир чудес и свободы. Я придумал себе новое имя – Абдул Альхазред – и попросил маму сводить меня в магазин восточных сувениров, чтобы обустроить в комнате арабский уголок»[145].

Здесь мы встречаем как минимум два ложных утверждения. Во-первых, как я уже отмечал, в том возрасте Лавкрафт точно не мог читать издание Лэнга. (А в 1898 г. Сьюзи подарила ему эту книгу на Рождество как раз потому, что Говарду она очень нравилась.) Во-вторых, он по-разному объясняет происхождение имени Абдул Альхазред. В самом значительном автобиографическом очерке «Кое-какие заметки о ничтожестве» (1933), написанном примерно за два года до процитированного выше письма (в котором говорится, что имя он придумал сам), Лавкрафт сообщает, что имя Абдул Альхазред ему «сочинил кто-то из взрослых как типичное арабское имя». В другом письме дается более подробное разъяснение: «Точно не знаю, откуда взялось это имя Абдул Альхазред. Если верить смутным воспоминаниям, его мне подсказал кое-кто из старших, а именно наш семейный поверенный, только не помню, то ли я попросил его придумать для меня арабское имя, то ли предложил оценить уже имевшийся у меня вариант»[146]. Семейным поверенным был Альберт А. Бейкер, остававшийся законным опекуном Лавкрафта до 1911 года. Если имя действительно выдумал он, то с точки зрения арабской грамматики оно звучит совершенно неудачно, так как Бейкер использовал артикль два раза подряд (Абдул Аль хазред). Более правильным был бы вариант Абд эль-Хазред, однако звучит не так красиво. В любом случае, как известно всем читателям Лавкрафта, выбранное имя осталось с ним надолго.

Может, «Тысяча и одна ночь» и не направила Лавкрафта прямиком к миру «странной прозы», но уж точно не мешала его интересам развиваться в этом направлении. Мало кто отмечает, что лишь в небольшом количестве сказок из этого цикла присутствует нечто сверхъестественное, и даже прославленная история о Синдбаде, по сути, представляет собой лишь рассказ о морских приключениях. Конечно, там упоминаются могилы, пещеры, заброшенные города и многое другое, что оставило свой след на воображении Лавкрафта, но это все же легенды, в которых потустороннее показывается не ужасающим отклонением от законов природы, а скорее чудом, на которое обращают не так уж много внимания.

Окончательно подтолкнуть Лавкрафта к миру «странного» могла неожиданная находка: в возрасте шести лет он обнаружил в доме у друга семьи «Сказание о старом мореходе» Кольриджа с иллюстрациями Гюстава Доре. По всей вероятности, американское издание поэмы («Сказание о старом мореходе», Нью-Йорк: «Харпер энд бразерс», 1876), которое выдержало много последующих тиражей. Вот какое впечатление произвела поэма вместе с рисунками на юного Лавкрафта:

«… представьте величественную викторианскую библиотеку с высокими шкафами в доме, куда я ходил в гости вместе с мамой или тетушками. Мраморная каминная полка, плотный ковер в виде медвежьей шкуры и бесконечные полки с книгами… Там собирались одни только взрослые, поэтому мой интерес, естественно, сразу привлекли книжные полки, огромный стол и камин. Вообразите, как я был рад увидеть на каминной полке огромную, размером с атлас, книгу в подарочном оформлении с позолоченной надписью на обложке “С иллюстрациями Гюстава Доре”. Название книги меня не волновало, потому что я уже был знаком с волшебными и мрачными рисунками Доре по книгам Данте и Мильтона. Я открыл ее, и моему взору предстал совершенно жуткий корабль-призрак с рваными парусами в тусклом свете луны! Перевернул страницу… Боже! Снова этот фантастический полупрозрачный корабль, а на палубе скелет с мертвецом играют в кости! К этому моменту я уже улегся на медвежьей шкуре и был готов целиком пролистать всю книгу… о которой раньше ничего не слышал… Морские воды, кишащие разлагающимися змеями, страшные костры, пляшущие в темноте… войска ангелов и демонов… безумные, умирающие, изуродованные существа… гниющие трупы безжизненно возятся с промокшими снастями обреченного судна…»[147]

Как такому не поддаться? Если Лавкрафт читал книгу Кольриджа в шесть лет, то, скорее всего, в период между августом 1896 г. и августом 1897 г. Возможно, речь идет о доме Теодора У. Филлипса, кузена Уиппла, который жил неподалеку на Энджелл-стрит, в доме № 256 (позже стал № 612), однако Лавкрафт называет его домом «друга» (имея в виду друга семьи), а под «другом» он вряд ли мог иметь в виду двоюродного деда. Итак, хотя «Сказание о старом мореходе» оказало значительно влияние на развитие интереса Лавкрафта ко всему странному, повлияло на него и печальное событие, коснувшееся его лично.

Дед Лавкрафта по отцу умер в 1895 г., но это никак не затронуло будущего писателя и его семью; более того, он утверждает, будто никогда не виделся с дедушкой по отцовской линии[148], что, вероятно, указывает на степень отстраненности Лавкрафтов от Филлипсов, в особенности после госпитализации Уинфилда Скотта Лавкрафта (или же их отношения всегда были таковыми). А вот то, что произошло 26 января 1896 г., серьезно сказалось на мальчике, которому тогда было пять с половиной лет: в тот день умерла Роби Альцада Плейс Филлипс, его бабушка по матери.

На Лавкрафта, вероятно, подействовала даже не горечь от потери родного человека, ведь он не был особенно близок с бабушкой, а состояние остальных членов семьи: «…после смерти бабушки наш дом пришел в уныние, от которого больше не оправился. Меня так сильно пугали и отталкивали черные одеяния мамы и тетушек, что я тайком прикалывал к их юбкам лоскуты яркой ткани или кусочки бумаги, и тогда мне становилось хоть немного легче. И перед выходом на улицу или к гостям им приходилось внимательно осматривать свою одежду!» Хотя спустя двадцать лет после того события Лавкрафт вспоминал его в полушутливом тоне, все равно очевидно, что случившееся произвело на него глубокое впечатление. Последствия были кошмарны в прямом смысле слова:

«А затем от моего прежде приподнятого настроения не осталось и следа. Мне начали сниться самые что ни на есть отвратительные кошмары, населенные существами, которых я прозвал “ночными мверзями” – сам придумал это слово. Проснувшись, я частенько их рисовал (возможно, на мое воображение повлияли иллюстрации Доре из “Потерянного рая”, на эту книгу я однажды наткнулся в гостиной в восточном крыле). Во сне существа кружили меня с такой скоростью, что становилось дурно, и при этом толкали меня своими мерзкими трезубцами. Прошло уже целых пятнадцать лет – или даже больше, – с тех пор как я последний раз видел “ночного мверзя”, но когда меня одолевает дремота или мысли уносятся к детским воспоминаниям, я по-прежнему ощущаю некий страх… и инстинктивно стараюсь проснуться. В 96-м каждую ночь я молился лишь о том, чтобы не заснуть и не встретиться с “ночными мверзями”!»[149]

Вот так и начался путь Лавкрафта в качестве одного из величайших фантазеров или, если быть точнее, выдумщика кошмаров в истории литературы. Лишь спустя десять лет с момента написания этого письма и целых тридцать лет после увиденных им кошмаров Лавкрафт упомянет «ночных мверзей» в своем произведении, но уже становится ясно, что в его детских фантазиях содержалось множество идей и образов, ставших основой для его работ: космический контекст, крайне необычная сущность злобных созданий (в одном из поздних писем он описывает их так: «тощие кожистые существа черного цвета без лиц, зато с оголенными шипастыми хвостами и крыльями, как у летучих мышей»[150]), которые заметно отличались от привычных демонов, вампиров и призраков, а также беспомощность главного героя и жертвы, столкнувшегося с силами куда более могущественными по сравнению с ним. Конечно, на развитие теории и практики «странной прозы» у Лавкрафта уйдет немало времени, но с учетом того, какие сны он видел в детстве – а в последний год жизни он признался, что кошмары продолжали его мучить, «хотя самые ужасные из них не сравнятся с 1896-м»[151], – Лавкрафту, похоже, было суждено стать писателем в жанре ужасов.

Однако родные Лавкрафта, и особенно мать, сильно переживали за его физическое и психическое здоровье, когда начались эти кошмары, и мальчик частенько пребывал в подавленном состоянии. Позже Лавкрафт не раз упоминает о поездке на запад Род-Айленда, состоявшейся в 1896 г., но не говорит, какова была ее цель. Нетрудно догадаться, что путешествие по родным местам предков семьи отчасти стало попыткой избавить Говарда от кошмаров и поправить его здоровье. Опять же, возможно, и всей семье: скорбящему вдовцу Уипплу и Лилли, Сьюзи и Энни, дочерям Роби, – тоже нужно было развеяться. (Они не собирались хоронить Роби в Фостере: она упокоилась на семейном участке Филлипсов на кладбище Суон-Пойнт.)

Лавкрафт рассказывает о посещении фермы Джеймса Уитона Филлипса (1830–1901), старшего брата Уиппла, на Джонсон-роуд в Фостере, где он провел две недели[152]. Не совсем понятно, кто именно ездил туда вместе с Лавкрафтом, но наверняка там была его мать и, вероятно, обе тетушки. Старинный дом, расположившийся у подножия холма близ луга, прорезанного извилистым ручейком, не мог не порадовать Лавкрафта, любителя сельских просторов и вековых строений, однако самое большое впечатление на него оказало другое событие, связанное с его, вероятно, первой основательной победой над личным врагом по имени Время:

«В 1896 г., когда мне было шесть, мы поехали на запад Род-Айленда, откуда родом мои предки по материнской линии, и там я познакомился с одной престарелой леди, дочерью мятежного офицера, восставшего против законной власти Его величества. Миссис Вуд не без гордости отмечала свой столетний юбилей. Она родилась в 1796 году и научилась ходить и говорить примерно в то время, когда Джордж Вашингтон сделал последний вдох. И вот я общаюсь с ней в 1896 году, с женщиной, которая застала мужчин в париках и шляпах-треуголках и учебники со старой орфографией! Хотя я был совсем еще мал, осознание этого помогло мне ощутить вселенскую победу над Временем…»[153]

Близкое общение с человеком, жившим в горячо любимом Лавкрафтом восемнадцатом веке, не повлияла бы на него так сильно, если бы он не заинтересовался той эпохой благодаря книгам с «темного чердака без окон» в доме на Энджелл-стрит, 454. И все же не совсем ясно, в каком именно возрасте Лавкрафт стал постоянно наведываться на чердак. Должно быть, ему было лет пять или шесть. В 1931 г. он говорил, что «я, наверное, единственный из ныне живущих, для кого язык прозы и поэзии восемнадцатого века является практически родным», и вот чем он это объяснял:

«Дома все книжные шкафы в библиотеке, гостиных и столовой были забиты викторианской чепухой, а “старичков” в коричневых переплетах… отправили в ссылку на чердак без окон на третьем этаже. И что же мне оставалось? Ничего, кроме как вооружиться свечой и керосиновой лампой и, оставив позади залитую солнцем лестницу века девятнадцатого, отправиться в этот мрачный тайник, где я путешествовал по концу семнадцатого, восемнадцатому и началу девятнадцатого века, листая бесконечные тома всех размеров и жанров: журналы и газеты “Спектейтор”, “Тэтлер”, “Гардиан”, “Айдлер”, “Рэмблер”, книги Драйдена, Поупа, Томсона, Янга, Тикелла, Гесиода в переводе Кука, Овидия в разных переводах, Горация и “Федру” в переводе Фрэнсиса и так далее…»[154]

Просто чудо, что пользовавшийся свечой и керосиновой лампой Лавкрафт не сжег весь дом. «К счастью, все эти книги сохранились в моей скромной библиотеке и составили ее основу», – добавлял он. Действительно, его коллекция книг, изданных в восемнадцатом веке или ему посвященных, впечатляет. Исходя из вышеупомянутого списка и с учетом книг из библиотеки Лавкрафта можно сделать вывод: больше всего среди литературы восемнадцатого века его интересовала поэзия и документальные труды. Он также часто отмечал, что не очень-то жаловал ранних романистов, мол, в изображении восемнадцатого века Филдингом «есть нечто такое, что сильно огорчает мистера Аддисона, доктора Джонсона, мистера Купера, мистера Томсона и всех моих лучших друзей»[155]. Что в молодом, что в более взрослом возрасте Лавкрафта не радовали ни сексуальная откровенность Филдинга, ни шутовство Смоллетта, ни Стерн с его низвержением рационализма восемнадцатого века.

Увлечение тем периодом, и в особенности поэзией восемнадцатого века, косвенным образом пробудило в Лавкрафте еще более важный литературный и философский интерес к классической античности. В шесть лет[156] он прочитал «Книгу чудес» (1852) и «Тэнглвудские истории» (1853) Готорна и заявил, что «восхищался греческими мифами даже в германизированной форме» («Исповедь неверующего»). Здесь Лавкрафт лишь вторит самому Готорну, который писал в предисловии к «Книге чудес»: «В этой версии [мифы], возможно, утратили свое истинное лицо… и приняли более готический или романтический облик»[157]. Эти истории переданы в разговорном стиле, каждый миф детям рассказывает студент колледжа Юстас Брайт. В «Книге чудес» есть мифы о Персее и горгоне Медузе, короле Мидасе, Пандоре, золотых яблоках Гесперид, Филемоне и Бавкиде и о Химере. В «Тэнглвудских историях» упоминаются Минотавр, пигмеи, зубы дракона, дворец Цирцеи, зерна граната и золотое руно. Хотя многие из этих мифов имеют греческое происхождение, Готорн, по всей вероятности, во многом полагался на подробности из «Метаморфоз» Овидия, в которых, например, впервые была рассказана история о Филемоне и Бавкиде.

От Готорна Лавкрафт вполне логично перешел к «Веку сказаний» (1855) Томаса Булфинча, первой в серии из трех его книг с упрощенными пересказами мифов, которая вместе с последующими – «Веком рыцарства» (1858) и «Легендами о Карле Великом» (1863) – составляет «Мифологию Булфинча». Сомневаюсь, что Лавкрафт читал второй и третий тома, поскольку период Средневековья его никогда не интересовал. Экземпляр «Века сказаний» из его библиотеки был опубликован в 1898 г., значит, он читал более раннее издание, а эту книгу приобрел (или получил в подарок) позже.

Неудивительно, что после прочтения книги Булфинча Лавкрафт заинтересовался греко-римской мифологией, ведь простота его изложения очаровывает даже по прошествии полутора веков, а набожность кажется наивной и бесхитростной: «Проблема сотворения мира вызывает самый живой интерес у людей, этот мир населяющих. У древних язычников, не обладавших информацией, которую мы можем почерпнуть со страниц Библии, был свой взгляд на эту историю…»[158] Лавкрафт, надо думать, и вовсе не принимал это во внимание. Большую часть мифов Булфинч тоже взял из «Метаморфоз» Овидия и даже подражал его манере изложения, используя настоящее время в кульминации сюжета.

Примерно в то же время Лавкрафт ознакомился и с самими «Метаморфозами» Овидия, в которых так удачно объединились его зарождавшаяся любовь к классическим мифам и уже развившийся интерес к поэзии восемнадцатого века. В библиотеке его деда сохранилось издание Овидия в потрясающем переводе 1717 г., собранном сэром Сэмюэлем Гартом из отрывков ранее изданных переводов (Драйден целиком перевел Книги I и XII и частично остальные; Конгрив сделал перевод отрывка из Книги X). Заполнить пробелы в переводе Лавкрафт призвал как выдающихся (Поуп, Аддисон, Гей, Николас Роу), так и менее известных (Лоуренс Эйсден, Артур Мейнуоринг, Сэмюэл Кроксолл, Джеймс Вернон, Джон Озелл) поэтов. Сам Гарт, будучи не менее талантливым поэтом – у Лавкрафта хранился экземпляр его медицинской поэмы «Аптека для бедных» (1699), – перевел Книгу XIV и часть Книги XV. Результатом стало пышное изобилие изящных двустиший, написанных пятистопным ямбом, которые вместе составили тысячи бесконечных строк. Неудивительно, что «даже десятисложный стих не оставил меня равнодушным, и тотчас же я стал преданным поклонником этого размера…»[159]. Судя по всему, Лавкрафт читал двухтомное издание Овидия («Харпер энд бразерс», 1837), во второй части которого (только она и хранилась в библиотеке писателя) были опубликованы «Метаморфозы» и «Письма героинь» («Героиды»).

Знания об Античности Лавкрафт черпал не только из книг. В одном из поздних писем он рассказывает о самых разных вещах, повлиявших еще в детстве на его интерес к древней истории:

«… так вышло, что в одной детской книге, которую я проглотил в шесть лет, был очень красочный раздел, посвященный Риму и Помпеям, а еще совершенно случайно года в три-четыре меня невероятно впечатлил железнодорожный виадук в Кантоне, что по дороге из Провиденса в Бостон, впечатлили его массивные каменные арки, смахивающие на древнеримские акведуки… в связи с этим мама рассказала мне, что подобные арки начали повсеместно сооружать как раз древние римляне, она описала, как выглядели эти громадные акведуки… а позже я увидел их на картинках…»[160]

Уиппл Филлипс тоже внес свою лепту в развитие страстного интереса Лавкрафта к Риму: «Он любил поразмышлять среди руин древнего города и привез из Италии множество мозаик… картин и других предметов искусства, в основном связанных с Древним Римом, а не с современной Италией. Он все время носил мозаичные запонки, на одной было изображение Колизея (крошечное, но вполне достоверное), на другой – римского форума»[161]. Из поездок Уиппл привозил домой старинные монеты и картинки с изображением римских руин: «Невозможно передать тот благоговейный трепет и странное чувство близости, что я испытывал при виде монет, изготовленных настоящими граверами на древнеримских монетных дворах, монет, которые двадцать веков назад переходили из рук в руки древних римлян»[162]. В гостиной на первом этаже дома на Энджелл-стрит, 454, на позолоченном пьедестале стоял полноразмерный древнеримский бюст. Разумеется, в том числе и по этой причине Лавкрафт всегда предпочитал древнеримскую культуру древнегреческой, хотя на его предпочтения повлияли и другие философские и эстетические аспекты, а также черты его характера. В 1931 г. писатель признался в письме Роберту И. Говарду, великому стороннику варварства: «Я понимаю, что римляне были крайне простым народом, питавшим слабость ко всем практическим принципам, которые я презираю; куда им до греческих гениев и чарующих северных варваров. И все же, представляя себе жизнь до 450 г. н. э., я думаю исключительно о Древнем Риме!»[163]

Чтение Готорна, Булфинча и Овидия в переводе Гарта быстро привело к тому, что «я совершенно забыл о своем багдадском имени и обо всем, с ним связанном, ведь волшебство ярких арабских шелков меркло перед благоухающими священными рощами, перед сумрачными лугами, которые населяли фавны, перед манящей голубизной Средиземного моря» («Исповедь неверующего»). В итоге все это привело к тому, что Лавкрафт стал писателем.

Трудно сказать, к какому году относятся первые литературные труды Лавкрафта. Он утверждает, что начал заниматься сочинительством в шесть лет: «В моих стихотворных пробах пера, первые из которых я предпринял в возрасте шести лет, теперь появился грубый внутренний ритм, свойственный балладам, и я воспевал деяния Богов и Героев»[164]. Таким образом, можно сделать вывод, что сочинять стихи Лавкрафт начал еще до знакомства с Античностью, однако именно страстный интерес к древним временам побудил его снова взяться за поэзию, на сей раз сделав выбор в пользу классических тем. Ни одно из этих произведений до нас не дошло, а самой ранней из сохранившихся поэтических работ является «второе издание» «Поэмы об Улиссе, или Одиссеи: в пересказе для детей». В этой аккуратно сделанной книжечке есть предисловие, сведения об авторских правах и титульный лист, на котором написано:

УЛИСС,

или Одиссей

В ПЕРЕСКАЗЕ ДЛЯ ЮНЫХ ЧИТАТЕЛЕЙ

Эпическая поэма,

написанная простым староанглийским размером

Автор: Говард Лавкрафт

Данное издание, судя по отметке в предисловии, относится к 8 ноября 1897 г., а «первое» было написано чуть раньше в том же году, еще до седьмого дня рождения Лавкрафта 20 августа 1897 г.

На странице со сведениями об авторских правах Лавкрафт указывает: «По мотивам “Одиссеи” в переводе Поупа, “Мифологии” Булфинча и “Книг на полчаса” от “Харперс”». Затем он любезно добавляет: «Первым эту поэму написал Гомер». В серию «Книги на полчаса» от издательства «Харперс» входили небольшие сборники очерков, стихов, пьес и других произведений малого объема, каждый из которых можно было прочитать за полчаса. Такие книги продавали по двадцать пять центов. Впрочем, ни «Одиссея», ни другие произведения Гомера в данной серии не издавались, поэтому могу предположить, что речь идет об «Основах греческой литературы» Юджина Лоуренса (1879), где, возможно, кратко пересказывался и сюжет «Одиссеи». В «Исповеди неверующего» Лавкрафт говорит, что это была «тоненькая книжка из личной библиотеки моей старшей тетушки» (Лиллиан Д. Филлипс). Если к семи годам Лавкрафт и правда уже целиком прочитал «Одиссею» в переводе Поупа, то это поразительно (правда, неизвестно, упоминал ли он Поупа как первоисточник в «первом издании» своей поэмы), но если прочитать творение Лавкрафта, состоящее из восьмидесяти восьми строк, сразу станет ясно, что ни его стихотворный размер, ни сюжет на переводе Поупа (объемом в четырнадцать тысяч строк) не основаны. Вот так начинается поэма Лавкрафта:

Была ночь темна! Читатель, постой!

Узри флот Одиссея!

Трубы гремят, спешит он домой,

Надеясь на встречу с женой[165].

На Поупа это вовсе не похоже, но напоминает что-то другое.

Меж снежных трещин иногда

Угрюмый свет блеснет:

Ни человека, ни зверей, –

Повсюду только лед[166][167].

А вот и наш давний друг, старый мореход из поэмы Кольриджа. Лавкрафт даже переплюнул оригинал и добавил в написанный пятистопным ямбом стих серединную рифму (тогда как Кольридж местами вольничает и пропускает ее или же вставляет через раз). Также Лавкрафт, в отличие от Кольриджа, не разделяет свою поэму на строфы. Хотя писатель на удивление часто упоминает «Поэму об Улиссе» в своих очерках и письмах, он ни разу не говорит, что подражал стихотворному размеру Кольриджа. В 1926 г. Лавкрафт отмечал: «Я знал наизусть так много стихов, что прекрасно понимал, насколько плохи были “вирши”, написанные мной в возрасте шести лет», после чего он добавляет, что улучшить навыки стихосложения ему помогла книга Абнера Олдена «Читатель» (1797). Лавкрафт изучал третье издание данного труда (1808) и позже заявил: «Как раз нечто подобное я и искал, поэтому набросился на книгу практически с диким неистовством»[168]. Примерно через месяц после этого он сочинил «Поэму об Улиссе».

Эта его работа примечательна, по меньшей мере, своей лаконичностью, ведь Лавкрафт в восьмидесяти восьми строках сумел пересказать «Одиссею» Гомера объемом в двенадцать тысяч строк. Даже пересказ Булфинча в прозе занимает тридцать страниц (в издании «Modern Library»). Лавкрафт сократил поэму, ловко опустив несущественные элементы сюжета, а именно первые четыре песни (посвященные Телемаху) и, как ни странно, одиннадцатую песнь о путешествии в мир мертвых. Что важнее всего, он пересказал историю в хронологическом порядке, начиная с отплытия Одиссея из Трои до его возвращения на Итаку, тогда как в оригинальной поэме Гомера события изложены довольно запутанно. Много лет спустя данное различие между последовательностью событий и последовательностью повествования станет основой произведений Лавкрафта, и остается лишь поражаться тому, в каком раннем возрасте он освоил этот прием. Даже если он стащил сию уловку из «Книг на полчаса», пользоваться ею Лавкрафт научился мастерски.

Читать «Поэму об Улиссе» – одно удовольствие, несмотря на встречающиеся кое-где грамматические ошибки, а также использование псевдоархаизмов и неполных или неточных рифм. Вот отрывок, рассказывающий о победе Одиссея над циклопами:

Хитрой уловкой

Он сбивает с толку глупого гиганта,

Выколол ему один глаз

И сбежал под жуткие вопли негодяев.

А вот о том, как Одиссея разгневала Цирцея, превратившая его спутников в свиней:

Не рад он видеть их

В свинском блаженстве.

Обнажил меч и в гневе обратился

К стоявшей там Цирцее:

«Освободи моих бойцов,

Верни им прежний облик!!»

Если Лавкрафт видел серединную рифму в строке «He’ll ne’er roam far from Ithaca» («Он никогда не уйдет далеко от Итаки»), то мы можем представить, каким было его новоанглийское произношение.

Пожалуй, наибольший интерес в «Поэме об Улиссе» представляет собой приложенный к ней перечень «Классики Провиденса» от «Провиденс пресс». Вот этот список:

МИФОЛОГИЯ ДЛЯ ДЕТЕЙ 25 ц.

ОДИССЕЯ ДЛЯ ДЕТЕЙ В СТИХАХ 5 ц.

ДРЕВНЕЕГИПЕТСКИЙ МИФ

ДЛЯ САМЫХ МАЛЕНЬКИХ 5 ц.

ГОТОВЯТСЯ К ИЗДАНИЮ

ИЛИАДА ДЛЯ ДЕТЕЙ В СТИХАХ 5 ц.

ЭНЕИДА 5 ц.

МЕТАМОРФОЗЫ ОВИДА 25 ц.

Получается, на тот момент «Мифология для детей» и «Древнеегипетский миф» уже были написаны, однако, насколько известно, эти произведения не сохранились. Более содержательный перечень можно найти в конце «Маленьких стихотворений, том II» (1902), где упоминаются все три работы из раздела «Готовятся к изданию». Первые две из них, изложенные, скорее всего, по Булфинчу, утрачены. К тому же не стоит забывать, что Лавкрафт мог прочитать «Илиаду» в переводе Поупа и «Энеиду» в переводе Драйдена. О «Метаморфозах» Овидия мы поговорим чуть позже.

Судя по стоимости в 25 центов, «Мифология для детей» была произведением объемным. Это первое сочинение Лавкрафта в прозе, представляющее из себя пересказ Булфинча. В тридцать четвертой главе «Века сказаний» кратко упоминаются некоторые египетские мифы, а больше всего внимания уделено мифу об Изиде и Осирисе, поэтому смею предположить, что именно он и стал источником «Древнеегипетского мифа». Видимо, произведение было очень коротким, раз Лавкрафт оценил его в 5 центов. В перечне 1902 г. указывается некое произведение под заголовком «Египетские мифы» стоимостью в 25 центов – возможно, Лавкрафт дополнил свою первоначальную работу.

Подготовка «Поэмы об Улиссе» к «изданию» потребовала немало труда, в том числе создание иллюстраций, оформление титульной страницы и сведений об авторском праве, составление перечня работ и назначение цен. Все это говорит о том, что уже в возрасте семи лет Лавкрафт намеревался стать писателем. В постскриптуме, следовавшем за предисловием, указано: «Качество будущих работ улучшится, как только автор получит больше опыта». Пользоваться копировальным аппаратом под названием «гектограф» Лавкрафт еще не научился, поэтому, если он и «продавал» свои произведения в нескольких экземплярах (ближайшие родственники наверняка желали поддержать его стремления и вполне могли приобрести его первые «книги»), то, видимо, каждый раз переписывал их заново.

Впрочем, классическая Античность интересовала Лавкрафта не только с литературной точки зрения, она также пробуждала в нем даже близкое к религиозному любопытство. Он с удовольствием вспоминал о том, как в 1897–1899 гг. посещал музей Род-Айлендской школы дизайна (у подножия Колледж-Хилл, неподалеку от Бенефит-стрит). В 1897 г.[169] музей как раз только открылся, и Лавкрафт рассказывал, что его «самым неподходящим образом разместили в подвале главного корпуса» на Уотермен-стрит, 11 (в 1914 г. оно было снесено при строительстве автобусного тоннеля), однако, несмотря на это, музей

«… привел меня в восторг, это была настоящая волшебная пещера, где я увидел всю изысканность Греции и все великолепие Рима. С тех пор я посетил немало других музеев искусств, да и сейчас нахожусь на расстоянии платы в пять центов от одного из величайших музеев в мире [музей «Метрополитен» в Нью-Йорке], и все же ни один из них не оказал на меня такого же сильного впечатления, ни один не дал возможности так близко соприкоснуться с Древним миром, как тот скромный подвал с убогими гипсовыми скульптурами на Уотермен-стрит!»[170]

Разумеется, водили его туда либо мама, либо дедушка. В другом письме Лавкрафт говорит: «Вскоре я побывал во всех основных музеях классических искусств Провиденса и Бостона»[171] (имея в виду Музей изящных искусств в Бостоне и Музей Фогга в Гарварде) и добавляет, что начал собирать коллекцию небольших греческих скульптур из гипса. Это привело к страстному увлечению Античностью, а затем и к своего рода религиозному откровению. Пусть Лавкрафт сам расскажет об этом в своей неподражаемой манере:

«Лет в семь-восемь я был истинным язычником – меня так сильно дурманила прелесть Древней Греции, что я вроде как начал верить в древних богов и духов природы. Я воздвигал самые настоящие алтари Пану, Аполлону, Диане и Афине, а когда спускались сумерки, пытался разглядеть в лесах и полях дриад и сатиров. Я не сомневался, что однажды узрел этих лесных существ танцующими под осенними дубами, и этот “религиозный опыт” стал для меня не менее достоверным, чем для какого-нибудь христианина – его исступленный восторг. Если христианин скажет мне, что ощутил присутствие Иисуса или Иеговы, я, в свою очередь, поведаю ему о встрече с богом Паном с копытами вместо ног и сестрами Фаэтусы» («Исповедь неверующего»).

Таким образом, Лавкрафт опровергает слова Булфинча, который в самом начале «Века сказаний» мрачно заявляет: «Религии Древней Греции и Рима устарели, и среди ныне живущих не осталось ни одного человека, поклоняющегося так называемым олимпийским богам»[172].

Вышеупомянутым отрывком Лавкрафт явно хотел показать, что в нем с ранних лет развивался скептический и антиклерикальный настрой, хотя, возможно, он слегка преувеличивает. Ранее в этом же очерке он пишет: «В возрасте двух лет мне читали Библию и житие Николая Чудотворца; и то и другое я слушал с безразличием, не проявляя особого интереса или понимания услышанного». Ближе к пяти годам, как затем добавляет Лавкрафт, он узнал, что Санта-Клауса не существует, и в связи с этим задался вопросом: «А может, Бога тоже придумали?» «Вскоре после этого», продолжает он, его отдали в воскресную школу при Первой баптистской церкви, однако Лавкрафт проявил себя таким страстным иконоборцем, что ему разрешили бросить занятия. Правда, в другом письме он утверждает, что это произошло, когда ему было двенадцать[173]. Если проследить философское развитие Лавкрафта, то можно сделать вывод, что случай с воскресной школой все-таки относится к более позднему возрасту двенадцати лет, а не пяти. Однако его определенно и раньше принуждали к церковному обучению, которое шло вразрез с его растущим интересом к Древнему Риму:

«Когда учителя в воскресной школе старались показать Древний Рим с неприглядной стороны – жестокость Нерона, гонения на христиан, – я не мог разделить их точку зрения. Мне казалось, что один добрый древнеримский язычник стоил десятков раболепствовавших ничтожеств, фанатично принявших чужую веру, и искренне сожалел о том, что религиозные предрассудки так и не удалось искоренить… Я полностью поддерживал карательные меры, введенные Марком Аврелием и Диоклетианом, и не испытывал ни капли сочувствия к христианскому сброду. Сама мысль о том, чтобы вообразить себя на их месте, казалась мне нелепой»[174].

За этим следует чудесное признание: «В семь лет я стал зваться Л. ВАЛЕРИЙ МЕССАЛА и представлял, как пытаю христиан в амфитеатрах»[175].

К семи годам Лавкрафт уже много читал – «Сказки братьев Гримм» в четыре, «Тысячу и одну ночь» в пять, античные мифы в шесть-семь лет, – успел сменить два вымышленных имени (Абдул Альхазред и Л. Валерий Мессала), начал писать стихи и документальную прозу, а также на всю дальнейшую жизнь заразился любовью к Англии и к древности. Однако его творческие аппетиты росли, и уже зимой 1896 г. у Лавкрафта появился новый интерес – театр. Первой увиденной им постановкой стала «не самая известная работа Денмана Томпсона»[176], пьеса под названием «Солнце Парадайз-элли», в которой его больше всего поразила сцена в трущобах. Вскоре он посмотрел «хорошо поставленные» пьесы Генри Артура Джонса и Артура Уинга Пинеро[177], а на следующий год после похода в оперный театр Провиденса, где ставили шекспировского «Цимбелина», вкус Лавкрафта сделался еще более утонченным. В 1916 г. он все еще помнил, что в 1897 г. рождественский дневной спектакль выпал на субботу[178]. У себя в комнате Лавкрафт обустроил миниатюрный кукольный театр, вручную нарисовал декорации и несколько недель подряд сам с собой разыгрывал «Цимбелина». На протяжении следующих пятнадцати-двадцати лет его интерес к театру то утихал, то снова оживлялся. Примерно в 1910 г. в Провиденсе он ходил на «Короля Иоанна» в постановке Роберта Мантелла, где Фоконбриджа играл молодой Фриц Лейбер-старший[179]. Лавкрафт также довольно рано увлекся кинематографом, и некоторые фильмы оказали значительное влияние на его самые известные работы.

В то время как и физическое, и психическое состояние его отца, лежавшего в больнице Батлера, ухудшалось, юный Говард Филлипс Лавкрафт начиная с трех лет непрестанно развивал свой разум и воображение, чему сначала способствовала колониальная архитектура Провиденса, потом «Сказки братьев Гримм», «Тысяча и одна ночь» и «Сказание о старом мореходе» Кольриджа, затем художественная литература восемнадцатого века, театр и пьесы Шекспира и, наконец, Готорн, Булфинч и мир Античности. В какую поразительную последовательность выстроились эти интересы, многие из которых пребудут с Лавкрафтом всю жизнь! Осталось упомянуть еще одно страстное увлечение, повлиявшее на его дальнейшее развитие как человека и писателя: «А потом я открыл для себя ЭДГАРА АЛЛАНА ПО!! Голубой небосвод Аргоса и Сицилии заволокло ядовитыми парами гробниц, и я пропал!»[180]

3. Мрачные леса и загадочные пещеры (1898–1902)

Большой интерес вызывает история жанра «странной прозы» вплоть до 1898 г., и наиболее тщательно эту историю проследил сам Лавкрафт в эссе «Сверхъестественный ужас в литературе» (1927). Конечно, применение элементов «сверхъестественного» в западной литературе берет начало еще от «Илиады», в которой боги вмешивались в дела смертных, однако, как справедливо утверждает Лавкрафт, «странная проза» могла зародиться лишь в тот период, когда большинство людей перестали верить в существование потусторонних сил. В «Гамлете» призрак пугает окружающих не словами или поступками, а одним своим присутствием, олицетворяя нарушение неизменных законов природы. Поэтому не стоит удивляться тому, что первое каноническое произведение в сверхъестественном жанре было написано в восемнадцатом веке, в эпоху Просвещения, и написано человеком, не подозревавшим, что сочиненный им за два месяца роман по мотивам сна о средневековом замке сыграет важную роль в ниспровержении рационализма, идеи которого автор всячески поддерживал.

Однако мало кто задумывается о том, что выход романа «Замок О́транто», напечатанного Хорасом Уолполом на Рождество 1764 г. в собственной типографии в Строберри-Хилл, не вызвал незамедлительных перемен в мире литературы. В 1777 г. Клара Рив, подражая истории Уолпола (и отчасти осуждая его), написала роман «Старый английский барон», но стать по-настоящему популярным в 1790-е готическому жанру помогло развитие немецкого романтизма. Именно в это десятилетие вышли книги Анны Радклиф «Роман в лесу» (1791), «Удольфские тайны» (1794), «Итальянец» (1797), и на какое-то время она стала самым читаемым автором в англоязычном мире. В тот же период появился роман «Монах» (1796) двадцатилетнего Мэтью Грегори Льюиса, немногим позже Чарльз Роберт Метьюрин опубликовал свой первый роман «Семья Монторио» (1807), а в 1820 г. написал одно из самых известных произведений готического жанра – роман «Мельмот Скиталец». Уолпол, Радклиф, Льюис и Метьюрин – самые выдающиеся авторы английской готической литературы, чьи произведения, подобно буму киножанра ужасов в 1980-е, породили множество подражаний и пародий. По данным Фредерика С. Фрэнка, к 1820 г. появилось 422 романа в готическом стиле, и большинство из них давным-давно канули в Лету[181]. (Причудливую повесть Уильяма Бекфорда «Ватек» [1786] трудно целиком отнести к данному жанру, поскольку она скорее наследует традициям арабских сказок и «Истории Расселаса» Сэмюэла Джонсона, а не романа Уолпола.)

В «Сверхъестественном ужасе в литературе» Лавкрафт, хоть и почерпнувший немало информации о готическом жанре в знаковой работе Эдит Биркхед «История ужаса» (1921), умело выделяет «новые атрибуты повествования», введенные Уолполом и его последователями:

«…в первую очередь это старинный готический замок громадных размеров, частично заброшенный или разрушенный, с отсыревшими коридорами и тайными подземельями, замок, окутанный страшными легендами, которые и лежат в основе нагоняемой тревоги и дьявольского ужаса. Вдобавок необходим деспотичный аристократ на роль злодея, праведная и обычно довольно безжизненная героиня, на чью долю выпадают все основные ужасы и с чьей точки зрения сочувствующий читатель следит за историей, затем безукоризненный доблестный герой знатного происхождения, но в скромном обличье, несколько второстепенных персонажей со звучными иностранными именами, чаще всего итальянскими, а также бесконечный реквизит в виде странного сияния, тайных люков в полу, гаснущих ламп, загадочных, покрытых плесенью манускриптов, скрипящих дверей, трясущихся занавесов и тому подобного».

Из описания становится ясно, что Лавкрафт понимал, как быстро готический «реквизит» превратился в избитый литературный прием, потерявший весь свой смысл и способный вызвать лишь ухмылку, а не трепет. Примером тому служит роман Джейн Остин «Нортенгерское аббатство» (1818). Несмотря на выход новаторского романа Мэри Шелли «Франкенштейн», который показал, что наука может вселять не меньше ужаса, чем средневековые суеверия, к 1820 г. литература находилась в поисках нового направления, и пришло оно, что вполне уместно, из новой, молодой страны.

Чарльз Брокден Браун, автор «Виланда» (1798) и других романов, пытался подражать книгам Анны Радклиф, перенеся действие в Америку, однако успеха не снискал. Уже в 1829 г. Уильям Хэзлитт поднял вопрос о творчестве Брауна, а заодно и американской готической литературе в целом, что отчасти повлияло и на Лавкрафта:

«… смеем заверить, что в Северной Америке не водятся призраки. Они не расхаживают здесь средь бела дня, а порождающие их невежество и предрассудки были искоренены задолго до того, как Соединенные Штаты гордо подняли голову над волнами Атлантики… И в этой упорядоченной и спокойной атмосфере безопасности одного из героев по воле мистера Брауна мучает и преследует демон, но откуда ему тут взяться? Американские читатели не склонны к суевериям, что вынуждает автора компенсировать отсутствие предрассудков беспрестанным хвастовством и кривлянием»[182].

Возможно, Хэзлитт и преувеличивал, говоря о рациональности американского разума, но он выявил истинную дилемму сюжета: если вся «причуда» (как сказал бы Лавкрафт) готического жанра заключается в том, чтобы пробудить средневековые сверхъестественные силы, то как они могли проявиться в стране, которая в Средние века еще даже не существовала?

Решить эту проблему сумел Эдгар Аллан По (1809–1849), который не только перенес действие своих рассказов в Старый Свет, он еще и придумал вымышленную страну, неопределенную, но с тщательно проработанными деталями, в результате чего ощущение страха не привязывалось к месту, а росло только в воображении. Не стоит забывать о том, что творчество По пересекается с последними годами расцвета готического жанра: его первый рассказ «Метценгерштейн» был опубликован в 1832 г., всего через двенадцать лет после выхода «Мельмота». Как считал Г. Р. Томпсон, в этом рассказе По пародирует готические традиции[183], однако нельзя не заметить, что множество образов взято из английской и немецкой готической литературы, в особенности у Э. Т. А. Гофмана. Вспомним, как По защищался от нападок критиков, считавших его рассказы чересчур «германизированными», и отстаивал оригинальность своих работ: «Пусть основной темой множества моих сочинений является ужас, я уверяю вас, что этот ужас исходит не из Германии, а из человеческой души»[184]. По одному этому предложению ясно, что в рассказах По произошло коренное смещение акцентов, что и комментирует Лавкрафт следующим образом:

«До появления По авторы “странной прозы” двигались вслепую, на ощупь, не понимая, что в основе притягательности жанра ужасов лежит психология. Их работе препятствовали и некоторые литературные условности, такие как обязательный счастливый конец, вознаграждение добродетели и бессодержательные по своей сути нравоучения… В то время как По осознал беспристрастность истинного творца и понял, что у художественной литературы простое назначение – выражать и истолковывать события и ощущения как есть, независимо от того, окажутся они хорошими или плохими, приятными или отвратительными, вдохновляющими или гнетущими. В этом случае автор всегда выступает в роли отстраненного “летописца”, который не высказывает своего мнения, не сочувствует герою, не дает ему наставлений».

Нельзя сказать, что смещение акцента с ужаса внешнего на внутренний было повсеместным, ведь даже в некоторых рассказах самого По однозначно действуют потусторонние силы, хотя иногда их бывает сложно отличить от расстройств психики (например, когда главный герой рассказа «Черный кот» видит «громадную фигуру кота, точно вырезанную на белой стене в форме барельефа»[185]; что это – призрак или галлюцинация?). Творчество По повлияло не только на Лавкрафта, но и на многих писателей, которые вдохновлялись его многогранным стилем, упором на психические расстройства и, самое главное, теоретическим и практическим доказательством того, что жанру ужасов больше всего подходит короткая литературная форма рассказа. До сих пор не удалось получить удовлетворительного ответа на вопрос о том, можно ли вообще написать «роман ужасов», а не просто роман с элементами ужасного и сверхъестественного.

Сложно проследить непосредственное влияние Эдгара По на «странную» литературу, ведь и Англия, и США расхлебывали «последствия готической прозы», как выражался Лавкрафт, почти до конца девятнадцатого века. Вышли работы Фредерика Мариетта («Корабль-призрак», 1839), Эдуарда Булвер-Литтона («Лицом к лицу с призраками», 1859; «Странная история», 1862), Уилки Коллинза и многих других. Вскоре после этого ирландский писатель Джозеф Шеридан Ле Фаню (1814–1873) опубликовал произведения, поразительно похожие на творчество По, хотя вовсе не стремился ему подражать; данное сходство главным образом заметно в рассказах «Зеленый чай» и «Кармилла», тогда как его романы, среди которых особенно выделяется «Дядя Сайлас» (1864), продолжают устоявшиеся готические традиции. На рубеже веков творчество Ле Фаню кануло в безвестность, и Лавкрафт мало что читал из его работ, да и прочитанное ему не очень нравилось. Зато он прилежно освоил рассказы и романы Натаниэля Готорна и назвал его «Дом о семи фронтонах» «величайшим достижением Новой Англии в области “странной литературы”», хотя Готорн придерживался более ранних традиций. Тем не менее его творчество подсказало Лавкрафту еще одно решение проблемы, сформулированной Хэзлиттом, поскольку вымышленный мир Готорна, который, по словам Мориса Леви, отличается от большинства других американских произведений «странной прозы» «исторической глубиной»[186], основан на мрачном наследии пуританской культуры Новой Англии.

В последнюю четверть девятнадцатого века хлынул настоящий поток литературы жанра ужасов. Как отмечал в одном письме Лавкрафт: «Интерес викторианцев к “странной прозе” не иссякал, и Булвер-Литтон, Диккенс, Уилки Коллинз, Гаррисон Эйнсворт, Маргарет Олифант, Джордж У. М. Рейнольдс, Г. Райдер Хаггард, Р. Л. Стивенсон вместе с бесконечным множеством других авторов исписали кипы бумаги»[187]. Десятилетие, с 1890 по 1900 г., которому предшествовало появление «Странной истории доктора Джекила и мистера Хайда» Стивенсона (1886), породило особенно много произведений, ставших классикой жанра, однако Лавкрафт познакомился с ними намного позже.

В США вышли два знаковых сборника, «Рассказы о солдатах и мирных жителях» (1891) и «Бывает ли такое?» (1893), Амброза Бирса (1842–1914?), чей первый рассказ «Ущелье призраков» был написан еще в 1871 г. В этих работах прослеживался перенятый у По интерес к психологическому ужасу, приправленный цинизмом и мизантропией. Произведения Бирса Лавкрафт начал читать только в 1919 г. Еще позже он наткнулся на ранние работы в «странном» жанре Роберта В. Чэмберса (1865–1933), хотя больше всего ему нравились сборники необычных рассказов, такие как «Король в желтом» (1895), «Создатель Лун» (1896) и другие. Забросив «странную прозу», Чэмберс вошел в новый век как автор бесконечных женских романов-бестселлеров, в связи с чем Лавкрафт называл его «павшим Титаном»[188]. Повесть Генри Джеймса «Поворот винта» (1898) считали выдающимся, но крайне нетипичным образчиком работы писателя, прочно утвердившегося в роли мудрого толкователя социальных проблем.

Тем временем в Англии Артур Мэкен (1863–1947) упрочил свою репутацию такими работами, как «Великий Бог Пан и Сокровенный свет» (1894), «Три самозванца» (1895), «Дом душ» (1906), «Холм грез» (1907). Лавкрафт ознакомился с его творчеством только в 1923 г. В 1897 г. вышел «Дракула» Брэма Стокера, однако его не сразу стали считать главным вампирским романом. Чрезвычайно значимые работы М. Р. Джеймса (1862–1936), Лорда Дансени (1878–1957) и Элджернона Блэквуда (1869–1951), которые начали публиковаться в первое десятилетие двадцатого века, Лавкрафт открыл для себя в период между 1919 и 1925 гг.

На тот момент «странная проза» не являлась преобладающим жанром (да и позже никогда не была таковым), хотя можно заметить ее подъем в последнее десятилетие девятнадцатого века. Несмотря на это, я отмечал[189], что в тот период и на протяжении многих последующих лет «странная проза» вовсе не считалась отдельным жанром. Даже Э. По справедливо не причислял себя к авторам «странной» направленности, ведь он также писал юмористические, сатирические и первые в истории литературы детективные рассказы. В предисловии к сборнику «Tales of the Grotesque and Arabesque» (1840) он с раздражением заявляет: «Допустим пока, будто в основе “фантазийных” рассказов действительно лежат немецкие традиции. Будто они написаны в немецком стиле. Возможно, завтра во мне не останется ничего немецкого, как не было и вчера»[190]. Точно так же нельзя утверждать, что произведения Ле Фаню, Стокера, Мэкена, Блэквуда и Дансени целиком относятся к «странной прозе» или что сами авторы считали их таковыми. Что касается Готорна и Стивенсона, лишь малую долю их работ можно причислить к данному жанру.

Как вы могли заметить, я не упомянул никакие журналы, посвященные «странной прозе». Все дело в том, что до появления Weird Tales в 1923 г. их и не существовало. Рассказы Э. По печатались в обычных журналах того времени (Graham’s Magazine, Godey’s Lady’s Book, Southern Literary Messenger), а в некоторых из них он также выступал в роли редактора. Бирс регулярно публиковался во многих журналах и газетах. Другими словами, никто не запрещал публиковать «странные» произведения в журналах для массовой аудитории, как это происходило в начале двадцатого века в Америке, поэтому в Англии на протяжении 1950-х Мэкена, Блэквуда и Дансени печатали в самых обычных изданиях. В 1890-х появился журнал «Манси» (Munsey), давший толчок развитию жанра, так как в нем печатали «странные» и детективные истории, а также фантастику. Вскоре журнал начали высмеивать (по большей части вполне справедливо) как дешевое «популярное» чтиво для масс, и все эти жанры перестали публиковать в обычных журналах, а с выпуском палп-журналов в 1920-х тенденция только укрепилась. Подробнее о данном явлении я расскажу немного позже.

Итак, на рубеже веков и в начале двадцатого века «странная проза» не являлась отдельным, легко узнаваемым жанром или стилем, что очень важно для понимания того, какое место в литературе занимает Лавкрафт, ведь он одним из первых стал называть себя преимущественно автором «странного жанра». Явным признаком такого положения дел было практически полное отсутствие литературной критики до выхода работы Дороти Скарборо «Сверхъестественное в современной английской художественной литературе» в 1917 г. – не самого выдающегося произведения с точки зрения критики, но первого всеобъемлющего исследования по данной теме. Интересно, что критический разбор готической литературной традиции впервые появился в 1921 г., когда вышла «История ужаса» Э. Брикхед. («История возрождения готики» Чарльза Л. Истлейка (1872) посвящена исключительно неоготической архитектуре, а не литературе. «Сверхъестественное в романтической литературе» Эдварда Ярдли (1880) – довольно поверхностное исследование потусторонних мотивов в литературе от Средневековья до романтизма.) Именно поэтому эссе «Сверхъестественный ужас в литературе» по-прежнему остается наиболее впечатляющей и переломной работой в литературной критике.

Первое прозаическое сочинение Лавкрафта, по его собственным словам, относится к 1897 г.[191], и в других источниках он упоминает, что это был рассказ «Знатный соглядатай», о котором известно совсем немного: в нем говорилось о «мальчике, ставшем свидетелем ужасного сборища подземных обитателей в пещере»[192]. Поскольку данная работа не сохранилась, пожалуй, нет смысла в поиске литературных источников, на которых она была основана, однако можно предположить, что рассказ написан под влиянием «Тысячи и одной ночи» (пещера Али-Бабы и пещеры из других историй). Еще более вероятно, что свою роль здесь сыграл дедушка Уиппл, единственный член семьи, которому, видимо, тоже нравился «странный» жанр». В одном из поздних писем Лавкрафт сообщает:

«Никто, кроме дедушки, не рассказывал мне “странных” сказок. Обратив внимание на мои вкусы в литературе, он экспромтом сочинял разные истории о мрачных лесах, загадочных пещерах, жутких крылатых существах (вроде “ночных мверзей” из моих снов, о которых я ему поведал), старых ведьмах и кипящих котлах, откуда доносились “утробные стоны”. Большинство образов он явно заимствовал из ранних готических романов Радклиф, Льюиса, Метьюрина и т. д. – эти авторы ему нравились больше, чем По или другие поздние фантасты»[193].

Здесь упоминаются некоторые идеи (загадочные пещеры, утробные стоны) из «Знатного соглядатая», однако Лавкрафт утверждает, что это единственный рассказ, написанный им до знакомства с творчеством По.

С учетом того, на какой стадии развития находилась «странная» литература в 1898 г. и сколько лет было тогда Лавкрафту, неудивительно, что рассказы Э. По стали первым образчиком жанра, с которым он познакомился. Длинные готические романы он не осилил бы, даже будучи большим любителем восемнадцатого века. К тому же со временем их стало очень трудно достать (в 1920-е Лавкрафт пришел в замешательство, узнав, что в Нью-Йоркской публичной библиотеке нет ни одного экземпляра «Мельмота Скитальца». Что касается более современных ему писателей, в 1921 г. Лавкрафт жаловался, что «девять из десяти человек даже не слышали про Амброза Бирса, величайшего американского автора рассказов после Эдгара По» («В защиту “Дагона”»). Возможно, он слегка преувеличивает, хотя к 1898 г. Бирс был широко известен только в литературных кругах Сан-Франциско, где он себя и зарекомендовал. В любом случае его страшные рассказы – не самое подходящее чтение для восьмилетнего мальчика. Работы других упомянутых мной писателей на тот момент либо вышли совсем недавно, либо считались «чересчур» взрослыми для юного читателя.

Хотя к началу двадцатого века Э. По стали считать выдающимся представителем американской литературы, ему все равно приходилось, уже посмертно, сталкиваться с критическими замечаниями. Например, в 1876 г. Генри Джеймс высказался следующим образом: «При всем уважении к оригинальному таланту автора “Таинственных рассказов” мне кажется, что воспринимать его всерьез могут только люди несерьезные. Бурный интерес к творчеству По – признак решительно примитивной стадии умственного развития»[194]. Впрочем, в защиту Эдгара По выступали Бодлер, Малларме и другие европейские писатели, поэтому и английские, и американские критики постепенно переосмыслили свое отношение к нему. Английский исследователь Джон Генри Инграм написал первую биографию По в двух томах «Эдгар Аллан По: жизнь, письма, взгляды» (1880), за которой в 1885 г. последовала книга «Эдгар Аллан По» Джорджа Э. Вудберри для серии «American Men of Letters» (в 1909 г. вышло расширенное издание «Жизнь Эдгара Аллана По»). Лавкрафт позднее приобрел биографию, написанную Инграмом, и издание Вудберри 1885 г.

Не могу с точностью сказать, какие конкретно книги По читал Лавкрафт в 1898 г. В его библиотеке имелись издания из серии «Рейвен» (5 томов, 1903) и один том («Эссе и философия») из серии «Камео» (10 томов, 1904), но в 1898 г. они еще даже не вышли. Весьма маловероятно, что у его семьи было первое коллекционное издание сочинений Э. По (Гризвольд, 4 тома, 1850–1856), иначе Лавкрафт обязательно его сохранил бы. То же самое можно сказать и о более ранних изданиях: Инграма (4 тома, 1874–1875), Ричарда Генри Стоддарда (6 томов, 1884), Эдмунда Кларенса Стедмана и Вудберри (10 томов, 1894–1895). Издание под редакцией Джеймса А. Харрисона (17 томов, 1902), остававшееся наиболее примечательным до выхода собрания сочинений под редакцией Т. О. Мэбботта в 1969–1978 гг., стало бы жемчужиной в семейной библиотеке Лавкрафта или его родных. Остается лишь предположить, что он читал однотомную подборку историй, возможно, в пересказе для детей или подростков – в то время нередко выпускались подобные версии.

На самом деле в ранних рассказах Лавкрафта трудновато выделить отчетливое влияние творчества По. Он заявляет, что первая история, написанная им в 1897 г. (название не указано, но это наверняка «Знатный соглядатай»), относится к «доэдгаровской» эпохе[195], подразумевая, что последующие рассказы написаны как раз под влиянием По, хотя я не вижу никаких признаков этого влияния в «Маленькой стеклянной бутылке», «Потайной пещере, или Приключениях Джона Ли», «Тайне кладбища, или «Мести Покойника», или «Таинственном корабле». Первый из перечисленных рассказов Лавкрафт снисходительно называл «ребяческой попыткой сочинить что-то смешное»[196].

В «Маленькой стеклянной бутылке» рассказывается о корабле под управлением капитана Уильяма Джонса, который находит бутылку с посланием (здесь можно увидеть отсылку к рассказу Э. По «Рукопись, найденная в бутылке»). Из послания, написанного торопливым почерком самого Лавкрафта (незатейливый, но эффективный способ добиться реалистичности), мы узнаем, что автора зовут Джон Джонс (с капитаном он, похоже, никак не связан) и что в указанном на обороте записки месте спрятан клад (сзади нарисована простенькая карта Индийского океана, в нижней части – неопределенные очертания материка с надписью «Австралия»). На записке указана дата: 1 января 1864 г.

Капитан Джонс решает, что «стоит добраться» до обозначенного места, и отправляется туда вместе со своей командой. Там они находят еще одну записку от Джона Джонса: «Дорогой искатель, извини, что я тебя разыграл, но теперь ты получил по заслугам за свой необдуманный поступок…» Траты моряков Джон компенсирует железной коробкой с суммой в «$25.0.00», что бы это ни значило. Прочитав послание (на котором почему-то стоит дата 3 декабря 1880 г.), капитан Джонс произносит единственную за весь рассказ смешную фразу: «Сейчас бы как оторвать ему башку».

Ни один из этих ранних рассказов, за исключением «Таинственного корабля» (он точно относится к 1902 г.), не датирован, однако все они наверняка были написаны в период с 1898 по 1902 г., причем, скорее, ближе к 1898 г., чем к 1902 г. «Потайную пещеру» Лавкрафт почти не упоминает, ведь это самая незначительная из его детских работ. В этой истории миссис Ли просит своих детей, десятилетнего сына Джона и двухлетнюю дочь Элис, «вести себя хорошо», пока «родителей не будет дома», но как только супруги уезжают, Джон и Элис спускаются в подвал и начинают «копаться в старом хламе». Элис прислоняется к стене, и та вдруг подается: дети обнаруживают тайный ход, в котором им сначала попадается большая пустая коробка, потом маленькая и очень тяжелая закрытая коробка и лодка с веслами. Внезапно они оказываются в тупике, Джон сдвигает с пути некое «препятствие», и на детей обрушивается поток воды. Элис, в отличие от брата, не умеет плавать, и она тонет. Джон с трудом забирается в лодку, прижимая к себе тело сестры и маленькую коробку. Он вдруг понимает, что «может остановить воду», и ему это удается, хотя автор не объясняет, что именно Джон сделал и почему не подумал об этом раньше. «Было очень страшно и абсолютно темно намокшая свеча потухла а рядом лежало мертвое тело». Наконец Джон выбирается обратно в подвал. Позже мы узнаем, что в коробке лежал золотой слиток стоимостью в десять тысяч долларов – «на эти деньги можно купить что угодно, но жизнь сестры не вернешь».

Не знаю, с какой целью Лавкрафт сочинил такую неприятно пугающую историю. Судя по большому количеству грамматических ошибок, писал он в спешке. В некоторых местах имя Элис написано с маленькой буквы. Вряд ли рассказ можно назвать автобиографическим, поэтому не стоит делать выводы, будто Лавкрафт хотел иметь сестру. Опять же, никакого заметного влияния По или других авторов здесь не просматривается.

О рассказе «Тайна кладбища», в котором есть целых два подзаголовка – «или Приключения Джона Ли» и «Детективная история», можно поведать намного больше. Это самый длинный из детских рассказов Лавкрафта, и в конце рукописи указано (гораздо позднее): «Написано в конце 1898-го или начале 1899 г.». Подзаголовок «Детективная история» вовсе не означает, что рассказ придуман под влиянием «Убийства на улице Морг» По или других его детективных историй, хотя Лавкрафт однозначно их читал. Он также ознакомился (об этом я расскажу далее) с первыми рассказами о Шерлоке Холмсе и вполне мог прочитать их в раннем возрасте. Впрочем, даже беглого взгляда достаточно, чтобы понять: при написании этой напыщенной и довольно увлекательной истории Лавкрафт вдохновлялся бульварным чтивом.

Первые бульварные (или десятицентовые) романы появились в 1860 г., когда фирма, позже известная под названием «Бидл энд Адамс», перепечатала роман Энн Софии Уинтерботем Стивенс «Малеска – индейская жена белого охотника» в виде 128-страничного издания в мягкой обложке размером 10 на 15 сантиметров. Суть заключалась именно в переиздании, так как компания заявляла, что продает «долларовую книгу за десять центов»[197]. «Бидл энд Адамс» оставалась главным издателем бульварных романов до 1898 г., а в 1889 г. их вытеснило издательство «Стрит энд Смит», смело вышедшее на рынок бульварного чтива. Издательский дом Фрэнка Таузи тоже выпускал подобные книги.

Не подумайте, что эти романы представляли собой сплошь динамичные триллеры (хотя таких печатали немало); были среди них также и вестерны (про Дедвуд Дика от «Бидл энд Адамс», про Даймонд Дика от «Стрит энд Смит»), детективные и шпионские истории (про Ника Картера от «Бидл энд Адамс», про Олд Кинг Брейди от Фрэнка Таузи), рассказы о жизни старшеклассников и студентов (про Фрэнка Мерривелла от «Стрит энд Смит») и даже благочестивые истории о морали и честности (за авторством Хорейшо Элджера, который написал огромное количество книг для «Стрит энд Смит» в 1890-е)[198]. Их отличительными чертами были цена, формат (мягкая обложка, объем до 128 страниц) и, как правило, динамичный стиль повествования. Самые популярные романы серии продавали по десять центов, хотя выпускали и более тонкие книжки для юных читателей, которые оценивались в пять центов, за что их прозвали «пятицентовой библиотечкой».

Один из величайших парадоксов литературной карьеры Лавкрафта заключается в том, что он поглощал такие высокохудожественные плоды западной культуры, как греческая и латинская литература, пьесы Шекспира, поэзия Китса и Шелли, и при этом не стеснялся возиться в самых дешевых экземплярах массовой прозы. На протяжении всей жизни Лавкрафт решительно отстаивал ценность «странной литературы» (в отличие от некоторых современных критиков, которые бездумно превозносят и хорошее, и плохое, хвалят и художественную изысканность, и штампованную банальность в образчиках «популярного чтения» – как будто ценность литературы определяется тем, что любят читать полуграмотные люди) и категорически отказывался (и правильно делал) считать «странные» произведения из серии бульварных романов и палп-журналов настоящей литературой, однако все равно жадно их поглощал. Лавкрафт понимал, что читает ерунду, и все-таки продолжал ее читать.

В бульварных романах теперь находят не только социологическую, но и литературную ценность, поскольку их (и популярную художественную литературу вообще) читали все слои населения. Такое мнение зародилось еще в 1929 г., когда Эдмунд Пирсон отметил в своем исследовании, что в юности многие выдающиеся писатели (Бут Таркингтон, Самюэль Гопкинс Адамс, Марк Коннелли, Уильям Лайон Фелпс) любили бульварные романы. Впрочем, не стоит забывать о том, что «десятицентовые» и «пятицентовые» романы в основном читали подростки, а также бедные и малообразованные люди. Все эти книги были устроены одинаково: любой ценой показать динамичное действие, пусть даже не очень правдоподобное, добавить в конец каждой главы захватывающий сюжетный поворот и неестественные диалоги, изобразить стереотипного героя, упростить структуру. Разве могли они позитивно повлиять на человека, стремившегося писать серьезные произведения? Когда Лавкрафт научился смотреть на книги критически и отличать хорошую литературу от плохой, то понял, что такие приемы использовать нельзя. Правда, к тому времени он прочитал уже так много бульварных романов и последовавших за ними палп-журналов, что, как сам справедливо утверждал, отчасти они повлияли на его стиль и немного его подпортили.

Лавкрафт не стремился рассказывать друзьям по переписке о том, что читал бульварные романы, но кое-где случайно об этом упоминает. В 1935 г. он пишет: «Если б я сохранил “пятицентовые” романы, которые читал тайком 35 лет назад – “Pluck & Luck”, “Brave & Bold”, истории про Фрэнка Рида, Джесси Джеймса, Ника Картера, Олд Кинга Брейди… Сейчас бы за них дали небольшое состояние!»[199] Из этого воспоминания следует, что Лавкрафт читал «десятицентовые» и «пятицентовые» романы около 1900 г., однако, возможно, он начал увлекаться ими и раньше. «Pluck & Luck» (Таузи) начали выпускать в 1898 г., «Brave & Bold» («Стрит энд Смит») – в 1903 г., Фрэнк Рид сначала появился на страницах «Библиотечки Фрэнка Рида» (Таузи, 1892–1898), а затем, с 1903 г., перебрался в еженедельный журнал «Фрэнк Рид». Истории о Джесси Джеймсе («Стрит энд Смит») стали выходить в 1901 г., а первые рассказы про Ника Картера читатели увидели еще в 1886 г. на страницах «Нью-Йорк уикли» («Стрит энд Смит»). В 1891 г. начали печатать еженедельный журнал «Детектив Ника Картера». Олд Кинга Брейди впервые увидели в журнале «Детективная библиотека Нью-Йорка» (Таузи, 1885–1899), а затем (уже вместе с его сыном Юным Кингом Брейди) – в журнале «Секретная служба» (1899–1912).

Интереснее всего, пожалуй, рассмотреть героя по имени Олд Кинг Брейди, ведь персонажа «Тайны кладбища» зовут Кинг Джон и описывается он как «известный детектив с Запада». Олд Кинг Брейди хоть и не упоминался в вестернах, зато был детективом. Первые романы об Олд Кинге Брейди в основном сочинял Фрэнсис Вустер Даути, и во многих из них, как и в «Тайне кладбища», есть намеки на сверхъестественное[200]. Если Лавкрафт продолжал читать «Секретную службу», то с этим связано наличие некоторых книг в его библиотеке: «История секретной службы Соединенных Штатов Америки» (1868) Лафайета Чарльза Бейкера и «Захват поезда: история секретной службы во время последней войны» (1885) Уильяма Питтенгера. Возможно, как раз в тот период он читал и эти книги. К тому же в начале 1890-х в издательстве «Бидл» выходила серия книг о детективе Принце Джоне (автор – Джозеф Э. Бэджер-мл.). Не могу утверждать, что в Кинге Джоне Лавкрафт соединил Олд Кинга Брейди и Принца Джона (даже в виде сочетания имен), однако его герой определенно был детективом из бульварных романов.

Да и «Тайна кладбища» – самый что ни на есть бульварный роман в миниатюре, что видно уже по его подзаголовку с типичным для первых «десятицентовых» и «пятицентовых» романов «или…». Действие развивается крайне динамично, и за двенадцать коротеньких глав (в некоторых всего по 50 слов) мы узнаем о следующих страшных событиях.

После смерти Джозефа Бернса священник по имени Добсон, выполняя последнюю волю Бернса, бросает на его могилу мяч в отмеченное буквой «А» место и исчезает. Некто Белл заявляется домой к дочери Бернса и обещает воскресить ее отца за 10 тысяч фунтов. Недолго думая, дочь звонит в полицию и кричит в трубку: «Мне нужен Кинг Джон!» Моментально появляется Кинг Джон, но Белл уже выпрыгнул из окна и скрылся. Кинг Джон преследует его до вокзала, однако Белл успевает вскочить в отъезжающий со станции поезд. К сожалению, городок Мэйнвилль, где происходит действие, не имеет телеграфной связи с «крупным городом» Кентом, куда направляется поезд (что в реальности было бы маловероятно). Кинг Джон нанимает экипаж и обещает извозчику два доллара (хотя до этого упоминалась сумма в фунтах), если тот домчит его до Кента за пятнадцать минут. Белл приезжает в Кент, встречается там со своими напарниками-головорезами (среди которых женщина по имени Линди) и уже планирует отчалить вместе с ними на корабле, когда эффектно появляется Кинг Джон и заявляет: «Джон Белл, именем Королевы я беру тебя под арест!» На судебное заседание вдруг приходит Добсон – оказывается, он провалился в тайный люк и сидел в «пышных, ярко освещенных апартаментах», пока не сделал из воска дубликат ключа. Белла приговаривают к пожизненному заключению, а мисс Добсон, «кстати говоря», становится миссис Кинг Джон.

Рассказ представляет немалый интерес. Во-первых, неожиданное исчезновение Добсона в самом начале намекает на действие сверхъестественных сил, хотя сразу становится ясно, что это какой-то трюк. Позже именно за подобное и бранил Лавкрафт романы Анны Радклиф, в которых потустороннему обычно давалось неправдоподобное приземленное объяснение. В своих взрослых работах он старательно этого избегал.

В данном рассказе Лавкрафт не очень умело пытается выстроить повествование с несколькими сюжетными линиями, прямым текстом заявляя в начале четвертой, пятой и шестой глав соответственно: «А теперь вернемся в поместье Добсонов», «А теперь вернемся в здание вокзала», «А теперь снова вернемся в поместье Добсонов». Сюжет получился довольно запутанным, и второстепенные загадки разъясняются только в последней главе.

Уже из краткого пересказа мы можем понять, что это чересчур драматизированное и насыщенное эмоциями произведение. В конце третьей главы человек восклицает: «О, ужас! Скорее на кладбище!», а в конце восьмой главы (которая на полях вполне справедливо помечена как «Длинная» – в ней целых 200 слов) читателя ждет волнующий абзац, где в одном предложении рассказывается, как Кинг Джон внезапно появляется на причале, чтобы не позволить негодяям улизнуть. Лавкрафт часто выделяет слова курсивом, например, когда Добсон эффектно входит в зал суда, мы узнаем о «фигуре Самого мистера Добсона» («Самого» напечатано большими буквами и трижды подчеркнуто).

Пожалуй, самая интересная деталь рассказа – «негр-извозчик», который разговаривает на типичном диалекте чернокожих извозчиков с проглатыванием звуков: «Н’знаю, как я туда доберусь, – сказал негр, – ведь у мня нет хор’ших лошадок…» Подобный диалект постоянно использовали в бульварных романах, и Лавкрафт, конечно, еще разовьет эту тему в своих более поздних работах.

В каталоге работ от 1902 г. (перечисленных в конце «Маленьких стихотворений, том II») указаны следующие произведения: «Таинственный корабль» (25 ц.), «Знатный соглядатай» (10 ц.), «Дом с привидениями» (10 ц.), «Секрет могилы» (25 ц.) и «Детектив Джон» (10 ц.). Любопытно, что «Знатный соглядатай» по-прежнему упоминается (и выставлен на продажу), а вот рассказов «Маленькая стеклянная бутылка» и «Потайная пещера» в списке нет. Неужели Лавкрафт к тому моменту уже «отрекся» от этих историй, как впоследствии «отречется» от многих ранних работ? Тогда удивительно, что в каталоге все еще значился «Знатный соглядатай», первый рассказ автора, еще более примитивный.

«Секрет могилы» немного сбивает с толку, хотя я подозреваю, что это всего лишь другой вариант названия (или случайная ошибка) «Тайны кладбища». В письме от 1931 г. Лавкрафт говорит: «У меня остались… те дурацкие рассказы, что я писал в восемь лет, – “Таинственный корабль” и “Секрет могилы”, мама сохранила несколько экзепляров»[201]. Цена в 25 центов указывает на то, что «Секрет могилы» – работа довольно объемная, а «Тайна кладбища» – самый длинный из сохранившихся детских рассказов Лавкрафта, он намного длиннее «Таинственного корабля».

«Детектив Джон» – предположительно еще один рассказ о Кинге Джоне. «Дом с привидениями», возможно, является первой настоящей историей Лавкрафта о сверхъестественном, хотя, следуя традициям бульварных романов, он мог только намекнуть на присутствие чего-то неизведанного, а объяснить все вполне логично. Заметьте, что из всех вышеперечисленных работ только «Знатного соглядатая» можно назвать рассказом в жанре ужасов. «Маленькая стеклянная бутылка» – юмористическая история, «Потайная пещера» – мрачный рассказ о семье, а «Тайна кладбища», «Таинственный корабль» и, вероятно, «Детектив Джон» относятся к жанру детектива или триллера, и в них присутствует лишь небольшая доля атмосферы ужаса.

«Таинственный корабль» – самое позднее из детских произведений Лавкрафта и определенно самое слабое. История состоит из девяти коротеньких глав объемом от 25 до 75 слов, и она написана так сухо и усеченно, что Л. Спрэг де Камп назвал ее «скорее наброском, а не рассказом»[202]. Что странно, учитывая, сколько сил ушло у Лавкрафта на «печать» и оформление книги. Прежде всего, это первый сохранившийся машинописный текст Лавкрафта: двенадцать страниц, собранных в брошюрку. Его он точно печатал не на «Ремингтоне» 1906 г., которым пользовался до конца жизни, а на какой-то похожей громадине, принадлежавшей деду или, может, отцу. К тому же книга обернута во что-то вроде сетчатой обложки с рисунком корабля, сделанным пером. На задней обложке тоже нарисован корабль. На титульной странице указано: «Роял-Пресс. 1902».

Лаконичностью Лавкрафт хотел прибавить рассказу драматизма, но произведение получилось просто скучным и местами непонятным. В нем однозначно нет ничего сверхъестественного, и автор никак не намекает на то, что за исчезновением людей после появления «странного брига» в разных портах стоит нечто большее, чем обычное похищение. Корабль совершает кругосветное путешествие, заходит в местечко под названием «Руралвилль» (видимо, в Соединенных Штатах), на Мадагаскар, во Флориду и по какой-то причине свозит всех похищенных на Северный полюс. Здесь Лавкрафт «считает нужным поделиться географическими знаниями» о том, что «на С. полюсе существует обширный континент, состоящий из вулканической почвы, и часть этого континента открыта для исследователей. Она называется “Ничейная земля”». Не знаю, действительно ли Лавкрафт в это верил (тогда он не очень внимательно читал книги о Северном полюсе из его библиотеки) или просто сочинил для истории. Если он все придумал, то это большая редкость для Лавкрафта, который в своих рассказах обычно придерживался научных фактов. В любом случае тайну корабля удается раскрыть, и все похищенные возвращаются домой.

Недавно обнаружился странный документ, представляющий собой, судя по всему, исправленную или дополненную версию «Таинственного корабля». Бумаги обнаружил и расшифровал Август Дерлет – наряду с некоторыми другими, теперь уже утерянными юношескими произведениями, в основном трактатами по астрономии. В этом варианте рассказа в каждой главе содержится от 75 до 100 слов, поэтому общий объем составляет около 1000 слов, что почти в два раза больше, чем в первоначальной версии. Дерлет относит исправленный вариант к 1898 г., что неверно, так как расширенная версия не могла предшествовать более короткому рассказу[203].

Обе версии «Таинственного корабля» расстраивают тем, что в них не прослеживается никакого прогресса по сравнению с более ранними рассказами. И если «Тайну кладбища» можно назвать хотя бы увлекательным чтивом в духе бульварных романов, то «Таинственный корабль» – произведение попросту нудное и глупое. В плане развития сюжета и искусства повествования это самый настоящий шаг назад. Просто загадка, как три года спустя Лавкрафт сумел написать очень даже талантливый рассказ «Тварь в подземелье». Впрочем, он все же оценил «Таинственный корабль» в 25 центов, а значит, по крайней мере, в то время считал его сочинением достойным.

Наверняка было и много других более ранних работ помимо упомянутых выше. Уже во взрослом возрасте Лавкрафт признавался, что ему очень нравился роман У. Кларка Расселла «Замороженный пират» (1887): «Я прочел его очень рано, лет в восемь-девять, и эта история меня заворожила… Под ее влиянием я и сам написал несколько рассказов»[204]. «Замороженный пират» – совершенно невероятная история героя по имени Пол Родни, который обнаружил корабль в плавучих льдинах близ Антарктиды. Все члены экипажа замерзли, но когда Родни разводит костер, один из них оттаивает и узнает, что провел в замороженном состоянии сорок восемь лет. В какой-то момент он без видимой причины вдруг стареет на сорок восемь лет за несколько дней и умирает. Примечательно, что в книге нет ничего сверхъестественного, она скорее написана в жанре научной фантастики или фантасмагории, ведь в основе событий лежит отдаленно научное объяснение, пусть и не самое правдоподобное. Вполне возможно, что и в рассказах Лавкрафта, вдохновленных «Замороженным пиратом», не действуют по-настоящему сверхъестественные силы.

В 1898 г. Лавкрафт познакомился с творчеством Э. По, начал делать первые шаги к писательской карьере, а также заинтересовался наукой, третьим компонентом его тройственной натуры: любви ко всему странному и фантастическому, любви ко всему древнему и постоянному и любви к абстрактной правде и научной логике. Пожалуй, неудивительно, что этот интерес развился в его юном уме позже остальных, и все же поразительно, что он появился так рано и вызвал столько энтузиазма. Лавкрафт увлекательно рассказывает о своем открытии:

«Химическая наука… впервые захватила меня в 1898 году от Рождества Христова, и произошло это довольно своеобразно. Со свойственным каждому ребенку любопытством я часами рассматривал картинки в конце “Большого словаря” Уэбстера и поглощал самые разнообразные знания. Ознакомившись с предметами древности, средневековыми доспехами и одеяниями, птицами, животными, рептилиями, рыбами, флагами всех стран, гербами и т. д., я наткнулся на раздел, посвященный “философским и научным инструментам”, и уже не мог оторваться. Больше всего меня заинтересовали химические приборы, и я решил (ничегошеньки не зная о науке!) устроить у себя лабораторию. Будучи “избалованным ребенком”, я быстро добился желаемого. Мне выделили просторную комнату в подвале, а старшая тетушка (изучавшая химию в школе-пансионате) отдала мне кое-какие химические приборы и книгу “Юный химик”, написанную ее знакомым, профессором Джоном Ховардом Эпплтоном из Брауновского университета… Я был в полном восторге от своих лабораторных “опытов” – точнее, игр, – у меня отлично получалось, хотя пару раз я устроил взрывы и разбил некоторые приборы»[205].

В более позднем источнике Лавкрафт упоминает, что, когда он увлекся химией, «отца уже не было в живых»[206], значит, опыты начались после июля 1898 г. Здесь также указывается, что словарь Уэбстера – издание 1864 г., сохранившееся в библиотеке Лавкрафта. Потакая интересам мальчика к химии (а ранее – к арабской культуре), родные покупали ему все необходимые приспособления. «Юного химика» (1876) Лавкрафт также хранил до конца жизни. Эпплтона он называет профессором химии из Брауновского университета и «нашим другом»[207]. Эпплтон (1844–1930) окончил Брауновский университет в 1863 г. и преподавал там вплоть до выхода на пенсию в 1914 г. Трудно сказать, с кем именно из Лавкрафтов он состоял в дружеских отношениях. В университете с Эпплтоном мог повстречаться доктор Франклин Чейз Кларк (выпуск 1869 г.), и хотя он женится на Лиллиан Филлипс (вышеупомянутой «старшей тетушке») только в 1902 г., возможно, на тот момент он уже был знаком с ней и ее семьей.

Увлечение наукой привело к тому, что хлынул целый поток литературных работ Лавкрафта. 4 марта 1899 г. он начал «выпускать» «Научный вестник» (Scientific Gazette). В первом номере, состоявшем всего из одного листа (он до сих пор сохранился, хотя прочитать написанное практически невозможно), содержится занимательное сообщение: «Сегодня в Лаборатории Провиденса прогремел сильный взрыв. Во время эксперимента взорвался калий, все присутствовавшие пострадали». Невероятно, но поначалу этот вестник выходил ежедневно, однако «скоро превратился в еженедельное издание»[208]. Единственный сохранившийся экземпляр, помимо самого первого, – «Новый выпуск: том I, № 1» (12 мая, 1902). Подробнее о нем мы поговорим в следующей главе.

Также Лавкрафт написал немало трактатов по химии, которые дошли до нас в нечитабельном состоянии. Из шеститомной серии под общим названием «Химия» (она упоминается в каталоге работ в «Маленьких стихотворениях, том II») сохранилось четыре книги: «Химия» (10 ц.), «Химия, магия и электричество» (5 ц.), «Химия III» (5 ц. [до этого зачеркнуты цены 25, 20, 19 и 10 ц.]) и «Химия IV» (15 ц. [зачеркнуто 25 ц.]). В данных трудах рассказывается об аргоне, порохе, углерод-цинковой батарее, разных газах и кислотах, теллуре, литии, взрывчатых веществах, «экспериментах со взрывами» (см. упоминание о «взрыве» выше) и тому подобном. Есть еще одна небольшая работа под названием «Хорошее обезболивающее средство» (5 ц.). Судя по тому, что все эти «книги» написаны от руки, они, скорее всего, были созданы около 1899 г. Некоторые труды, перечисленные в каталоге от 1902 г., до нас не дошли; среди них «Обработка железа» (5 ц.), «Кислоты» (5 ц.), «Взрывчатые вещества» (5 ц.) и «Статическое электричество» (10 ц.).

Если следующая история, которую У. Пол Кук узнал от одной из соседок Лавкрафта, относится к данному периоду, то рано проснувшийся в Лавкрафте интерес к науке сразу побудил его к проведению экспериментов. Это один из самых известных и очаровательных рассказов из жизни писателя. Вот как повествует о случившемся Кук в своей неподражаемой манере:

«В той части [Провиденса, где жил Лавкрафт] были одни неогороженные поля, местность довольно болотистая, домов совсем мало. Однажды соседка, миссис Уинслоу Черч, заметила, что кто-то развел костер прямо в траве, и сильно разгоревшийся огонь уже подбирался к ее территории. Она подошла ближе, увидела мальчишку из семьи Лавкрафтов и отругала его за то, что он развел такой большой костер, подвергая опасности близлежащие дома. Мальчишка решительно отозвался: “Я не разводил большой костер. Я хотел, чтобы он был размером фут на фут”. Именно в таком виде до меня дошла эта история. Мы мало что можем из нее узнать, кроме как о его стремлении к точности (которое осталось с ним и во взрослой жизни), но это история о Лавкрафте»[209].

Неизвестно, к какому году относится данное происшествие, однако упоминание «неогороженных полей» наводит на мысль, что речь идет о доме № 454 по Энджелл-стрит, так как в подростковые годы Лавкрафта этот район уже начали застраивать. В городских справочниках Провиденса указывалось, что, когда Лавкрафт был еще ребенком, Уинслоу Черч жила по адресу: Уэйленд-авеню, 292, примерно в пяти кварталах от Энджелл-стрит, 454.

К тому периоду относится еще одно необычное для юных лет открытие, совершенное Лавкрафтом. Оно имеет отношение к анатомии человека, а если быть точнее, к определенным ее аспектам, связанным с сексом. Вот как он сам об этом рассказывал:

«Что касается пресловутой “интимной жизни”, я не стал ждать каких-либо устных разъяснений и полностью изучил данный вопрос с помощью медицинского раздела семейной библиотеки (к которому у меня имелся доступ, хотя о чтении книг из этого раздела я особо не распространялся), когда мне было восемь лет. Я прочитал “Анатомию” Куэйна (с иллюстрациями и схемами), “Физиологию” Данглисона и т. д. К изучению темы меня подтолкнуло любопытство и недоумение, вызванное странными недоговорками и замешательством в речи взрослых, а также необъяснимыми намеками и ситуациями, которые встречались в литературе. Результат был прямо противоположным тому, чего обычно опасаются родители: я вовсе не начал проявлять ненормальное и преждевременное внимание к сексу (что могло бы случиться из-за неудовлетворенного любопытства), напротив, прочитанное совершенно отбило у меня весь интерес. Я узнал, что вся суть заключается в скучном механизме действий, который казался мне не очень симпатичным и даже отвратительным, поскольку взывал к животному началу в человеке и никоим образом не был связан с разумом и красотой. В этом процессе не было ничего возвышенного»[210].

Это крайне интересное утверждение. Во-первых, когда Лавкрафт говорит, что не ждал «устных разъяснений», он предполагает (возможно, сам того не осознавая), что мать не стала бы ничего ему рассказывать об «интимной жизни» – по крайней мере, точно не в восемь лет, а может, и вообще никогда. От деда, вероятно, он тоже не дождался бы никаких объяснений. Удивительно, что в таком юном возрасте Лавкрафт уже заметил «странные недоговорки и замешательство в речи взрослых» и почувствовал, что от него что-то скрывают. Далее мы узнаем, что как минимум до восьми лет, а возможно, и в дальнейшие годы он почти не общался с другими детьми и в основном проводил время в компании взрослых. И будучи большим любителем чтения (а читал он не самые подходящие для своего возраста книги), Лавкрафт уже в детстве заметил, что в литературе попадаются не очень понятные фрагменты (как знать, вдруг у него было взрослое издание «Тысячи и одной ночи» с непристойными рассказами). А что касается его заявления, что изучение вопроса совершенно отбило интерес к сексу, то, похоже, оно было правдивым, ведь именно такое впечатление о Лавкрафте сложилось у его друзей, у знакомых по переписке и даже у жены. В старших классах он не интересовался девочками и не заводил никаких романтических отношений вплоть до 1918 г. (да и эти сведения основаны лишь на догадках). Соня Грин сама проявляла инициативу, три года уговаривая Лавкрафта на ней жениться. Люди строят множество предположений о сексуальной жизни писателя, однако, я полагаю, в данном вопросе стоит доверять лишь утверждениям самого Лавкрафта и его супруги.

Так или иначе, увлечение химией и физиологией привело к тому, что позже Лавкрафт заинтересовался географией, геологией, астрономией, антропологией, психологией и другими науками, которые он будет изучать на протяжении жизни. Пусть он и не стал специалистом в этих областях (хотя обладал огромным для писателя запасом знаний, особенно по астрономии), разнообразные науки заложили прочную базу для его философских умозаключений и стали основой для самых значительных его произведений.

По словам Лавкрафта, он начал учить латынь примерно в 1898 г.[211]. В других источниках он сообщает: «Мой дедушка и раньше [то есть до поступления в школу] учил меня латыни»[212], из чего можно сделать вывод, что Лавкрафт начал изучать язык еще до того, как осенью 1898 г. поступил в школу Слейтер-Авеню. На самом деле я вообще сомневаюсь, что в Слейтер-Авеню преподавали латинский, так как среди предметов, которые Лавкрафт выбрал в школе Хоуп-Стрит в 1904–1905 гг., были «Основы латыни»[213], а значит, именно тогда он и начал систематически изучать этот язык. Вполне естественно, что ребенок, увлеченный Античностью, захотел учить латынь, однако даже в те времена, когда латинский знали многие, подобное считалось невероятным – приступить к изучению языка в таком раннем возрасте и так быстро его освоить!

У Лавкрафта хранилась довольно объемная подборка книг на латыни, которые он наверняка позаимствовал из дедушкиной библиотеки. Среди них самые известные поэты (Гораций, Ювенал, Лукреций, Марциал, Овидий, Персий, Вергилий) и авторы прозы (Цезарь, Цицерон [только избранные изречения], Ливий [избранное], Непот, Саллюстий), хотя большинство произведений представляли собой упрощенные тексты с подстрочным переводом – теперь у специалистов по Античности подобная методика вызывает ужас. Естественно, у Лавкрафта имелась и большая коллекция переводных работ, в том числе классических: Вергилий в переводе Драйдена, Тацит в переводе Мерфи, Гораций в переводе Фрэнсиса и т. д. В двухтомнике «Латинской литературы Римской империи» (1898–1899) Альфреда Гудемана есть много заметок на полях, написанных от руки. К примеру, вот занятный комментарий к «Ночному празднеству Венеры»: «Мистер Парнелл очень изящно перевел эту поэму, только он относит ее к античному периоду и считает, что ее автором был Катулл»[214]. Лавкрафт также собрал неплохую коллекцию справочных изданий по классической литературе, истории и предметам древности. Правда, некоторые из них даже тогда считались устаревшими, например, он пользовался «Латинско-английским словарем» (1854) Итана Аллена Эндрюса, а не «Латинским словарем» (1879) Льюиса и Шорта, который оставался образцовым справочником до выхода «Оксфордского латинского словаря», однако имевшиеся книги вполне удовлетворяли запросам Лавкрафта.

Далее мы узнаем, что поэзия Вергилия, Горация и Ювенала произвела на Лавкрафта неизгладимое впечатление и что эпикурейская философия в работах Лукреция оказала значительное влияние на формирование его мышления. Примером того, как античная литература повлияла на ранние сочинения Лавкрафта, являются «Метаморфозы Овидия».

Произведение Лавкрафта объемом в 116 строк – попросту буквальный перевод первых 88 строк «Метаморфоз» Овидия, написанный пятистопным стихом. К сожалению, неизвестно, когда именно Лавкрафт создал эту работу. В каталоге, приложенном к «Поэме об Улиссе» (1897), данное сочинение упомянуто в разделе «Готовятся к изданию», тогда как в списке после «Маленьких стихотворений, том II» мы с удивлением находим «Метаморфозы» в перечне «Работ Г. Лавкрафта в прозе». При этом и там и там указана цена в 25 центов, а значит, в каталог 1902 г. это произведение, возможно, попало по ошибке. К тому же рукописный текст соотносится с другими детскими работами Лавкрафта, поэтому я отнес бы его к 1900–1902 гг.

Первым делом в глаза бросается отличие перевода Лавкрафта от Драйдена (он переводил первую книгу «Метаморфоз» для издания Овидия в переводе Гарта). Вот оригинал на латинском:

In nova fert animus mutatas dicere formas

corpora: di, coeptis (nam vos mutastis et illas)[215]

adspirate meis primaque ab origine mundi

ad mea perpetuum deducite tempora carmen.

В переводе Драйдена:

Я воспеваю тела, принявшие разные формы:

Вы, боги, породившие эти чудеса,

Вселяете в мои стихи небесное тепло,

Пока моя долгая утомительная работа не будет окончена;

И добавится вечный смысл к моим строкам,

От зарождения Природы до времен Цезаря[216].

А вот перевод Лавкрафта:

Я повествую о формах, что приняли новый облик;

Это ваши деяния, о Боги,

Одарите улыбкой мои труды,

И пусть моя песнь льется бесконечно, от создания

Земли до наших дней.

Сразу видны различия: Лавкрафт, стараясь соответствовать латинскому оригиналу, делает буквальный построчный перевод (хотя Драйден использует архаичное значение слова «deduced» в качестве перевода «deducite» [прослеживать]). Сочинение Лавкрафта делится на две части: «Сотворение мира» (строки 5–84) и «Сотворение человека» (строки 85–116). Надо сказать, что подобное разделение и подзаголовки встречаются и у Драйдена, хотя первый из них («Золотой век») появляется в том месте, где поэма Лавкрафта уже заканчивается.

В целом у Лавкрафта получилось довольно удачное изложение «Метаморфоз». Во вступительной части, где Овидий, явно подражая Лукрецию, представляет нам «rudis indigestaque moles» («сырую неоконченную массу») из элементов, которые постепенно упорядочиваются «Господом и матушкой-природой» (у Овидия: «deus et melior… natura»), описываются действия космического масштаба, свойственные и более взрослым работам Лавкрафта, хотя впоследствии он с насмешкой относился к восхвалению человечества как особенного творения Природы:

Хотя звери более возвышенного происхождения

Смотрят на низменную землю притупленным взором,

Человек поднимет свой величественный лик

К звездно-голубому пространству.

Земные материи, грубые и неясные,

Изменившись, породили достойное человечество.

И все-таки, пожалуй, даже здесь прослеживается некая связь с его поздними взглядами. В 1920 г. он в споре с Рейнхардом Кляйнером о том, какую роль в жизни человека играет чувственность, с намеренной помпезностью заявил: «Обезьяна или примитивный дикарь просто бродят по лесу в поисках партнера, благородный же ариец должен обратить свой разум к космическим мирам и задуматься о связи с бесконечностью!!»[217]

Возможно, «Метаморфозы Овидия» – лишь фрагмент перевода. Рукописный текст занимает пять листов и заканчивается в самом конце пятого листа. Может быть, Лавкрафт перевел поэму Овидия и дальше, но та часть затерялась? Думаю, так оно и было, ведь в сохранившемся виде это сочинение, оцененное автором в 25 центов, не превышает по объему «Поэму об Улиссе» стоимостью в 5 центов. Вероятно, Лавкрафт мог целиком перевести первую книгу «Метаморфоз» (779 строк на латинском, около 1000 строк в переводе). Его перевод обрывается там, где в оригинальном тексте Овидий меняет тему и с восемьдесят девятой строки начинает рассказывать про четыре возраста человека, однако я все равно считаю, что до нас дошла лишь часть сочинения Лавкрафта.

1898 г. был полон событий: Лавкрафт познакомился с творчеством Э. По и увлекся наукой, начал учить латынь, пошел в школу, и у него впервые случился нервный срыв. В одном из поздних писем он называет его «подобием срыва»[218], но я не знаю, что именно он хотел этим сказать. Еще одно «подобие срыва» произошло в 1900 г. У мальчика не было никаких проблем с физическим здоровьем, никаких данных о госпитализации нет. Причины и природа нервозного состояния Лавкрафта в детстве представляются спорными вопросами, ведь мы знаем о них только со слов самого писателя, который вспоминал о случившемся много лет спустя.

Лавкрафт говорит: «Нервы мне достались не очень крепкие: ближайшие родственники с обеих сторон страдали от головных болей, нервного истощения и нервных расстройств». Далее он рассказывает о заболеваниях дедушки (которого мучили «страшные мигрени»), матери (та «недалеко ушла от деда») и отца, который, как по-прежнему считал Лавкрафт на момент написания письма (1931), скончался от «паралича» из-за перенапряжения. Потом он добавляет: «Я и сам, сколько себя помню, страдал от головной боли, нервной возбудимости и склонности к неврастении – меня, искусственно вскармливаемого ребенка, терзали необъяснимые мучения, к которым прибавлялось плохое усвоение пищи…»[219] («Мало выпало бед на долю Сьюзи, так еще ей достался ребенок с коликами», – с горькой иронией отмечает Кеннет Фейг[220].) На рубеже веков детей рано отнимали от груди, и подобная практика сохранялась еще долгое время, однако, судя по комментарию Лавкрафта, его перестали кормить грудью даже раньше, чем тогда было принято.

В одном из ранних писем Лавкрафт утверждал: «Ребенком я был беспокойным, часто плакал». Он упоминает, что бабушка по материнской линии «пыталась исправить мое хамское поведение, потому как из-за нервозности я стал неугомонным и неуправляемым ребенком»[221]. Позже Лавкрафт признавался: «В детстве мое нервозное состояние иногда напоминало хорею, хотя все же не было настолько серьезным. Время от времени лицо непроизвольно дергалось, и чем сильнее я сдерживался, тем чаще это происходило»[222]. Лавкрафт не указывает, когда именно случались эти хорееподобные приступы, однако, судя по всему, речь идет о возрасте до десяти лет. Дж. Вернон Ши в итоге заподозрил, что Лавкрафт действительно страдал от малой хореи, нервного расстройства, которое «проявляется в виде неконтролируемых лицевых тиков и гримас», но постепенно проходит к моменту достижения половой зрелости[223]. Здесь невозможно что-либо утверждать с полной уверенностью, но я полагаю, что это вполне обоснованное предположение. И хотя в вышеупомянутом письме Лавкрафт заявляет, что «со временем эти приступы исчезли» и с поступлением в школу «я сильно изменился», у меня еще будет повод вернуться к данной теме и рассказать о вероятных повторных случаях проявления хорееподобных симптомов в разные периоды жизни Лавкрафта, в том числе и во взрослом возрасте.

Итак, если в 1898 г. он на самом деле перенес некое «подобие срыва», то это с большей долей вероятности связано со смертью отца Лавкрафта, который скончался 19 июля 1898 г. Мы уже знаем, как тяжело семья переживала смерть Роби Филлипс в январе 1896 г. (Лавкрафт отмечает, что родные носили траур до конца зимы того года[224]), и хотя смерть Уинфилда не стала неожиданностью, она все равно шокировала всех его родных, и в особенности сына, которому на тот момент еще не было восьми лет. Я уже высказывал предположение о том, что Лавкрафт, вероятно, присутствовал на похоронах отца, состоявшихся на кладбище Суон-Пойнт через два дня после его смерти. Остается только догадываться, как смерть мужа, чье состояние заметно ухудшалось на протяжении последней пары лет его жизни, повлияла на мать Лавкрафта. Теперь попытаемся воссоздать всю картину отношений между Лавкрафтом и его мамой вплоть до этого периода.

Мать, несомненно, баловала сына и слишком сильно опекала, причем чрезмерная опека начала проявляться еще до госпитализации Уинфилда в 1893 г. От Уинфилда Таунли Скотта мы узнаем следующую историю:

«На летних каникулах, во время их приездов в Дадли, штат Массачусетс… миссис Лавкрафт отказывалась обедать в столовой, не желая оставлять спящего сына наверху одного. Когда ее подруга, учительница Элла Суини, повела мальчика, уже довольно высокого, на прогулку и взяла его за ладошку, мать Говарда сказала, что Суини вывихнет ему руку, если не наклонится немного поближе, хотя та была низкого роста. Когда Говард катался на трехколесном велосипеде по Энджелл-стрит, мать шла за ним, придерживая его за плечо»[225].

Скотт узнал об этом от Эллы Суини (через ее подругу Майру Х. Блоссер), жительницы Провиденса, которая стала заместителем директора в школе и познакомилась с Лавкрафтами в Дадли. Упоминание «приездов» (во множественном числе) – вероятно, ошибка, которая перешла к Скотту из письма Блоссер[226]. Лавкрафт признается: «У меня было бесконечное множество игрушек, книг и других детских развлечений»[227] – что бы он ни попросил, ему все покупали. Мы уже знаем, как Лавкрафт, увлеченный сказками «Тысячи и одной ночи», таскал маму по всем антикварным магазинам Провиденса и как быстро он получил в подарок набор для опытов, стоило ему только увлечься химией. Примерно в то же время произошел еще один случай, показывающий, что родные во всем потакали мальчику: «В детстве моим королевством был участок земли рядом с родным домом на Энджелл-стрит, 454. Я играл среди деревьев, кустов и травы, а когда мне было лет пять, кучер построил для меня огромный летний домик, довольно простенький, но такой замечательный, с лестницей, которая вела на плоскую крышу…»[228] Далее я еще расскажу, как данное событие повлияло на развитие интереса Лавкрафта к железной дороге.

Пожалуй, здесь стоит привести любопытный отрывок из воспоминаний супруги Лавкрафта. В мемуарах 1948 г. Соня Х. Дэвис пишет:

«Приблизительно… в то время появилась традиция: матери подготавливали сундуки с приданым для своих еще не рожденных дочерей, поэтому, когда миссис Уинфилд Скотт Лавкрафт ждала первенца, она надеялась, что у нее будет девочка. Однако и с появлением на свет мальчика она не перестала наполнять этот сундук, надеясь когда-нибудь передать его жене Говарда… В нежном возрасте трех лет со светлой копной кудряшек он был очень похож на чудесную маленькую девочку… К шести годам он запротестовал и потребовал стрижку, так что мать повела его к парикмахеру и со слезами на глазах наблюдала за тем, как с головы падают “безжалостно” срезанные кудри»[229].

Полагаю, эта история правдива, хотя стоит ли придавать ей так много значения – как и тому, что в раннем детстве Сьюзи наряжала сына в платьица? На знаменитой фотографии 1892 г. можно увидеть Лавкрафта в платье и с кудряшками, как и на другом снимке, сделанном примерно в то же время, где он также запечатлен вместе с родителями[230]. Вспоминая о кудрях, Лавкрафт называет их «золотистой гривой», и отчасти именно из-за прически Луиз Имоджен Гини звала его «солнышком»[231]. Впрочем, на снимке, сделанном в возрасте семи-восьми лет[232], Лавкрафт уже предстает в самой обычной для мальчика одежде и с короткой стрижкой. Таким образом, трудно сказать, когда именно Сьюзи перестала наряжать сына в платья, и если подобное продолжалось лет до четырех, то в этом не было ничего необычного.

Вдобавок можно привести еще пару историй, хотя не совсем ясно, что под ними подразумевается. В своих записках о Лавкрафте (большая их часть сделана в 1934 г., но некоторые – явно позже) Р. Х. Барлоу упоминает «рассказы миссис Гэмвелл о том, что какое-то время Г. Ф. Л. твердил: “Я маленькая девочка…”»[233] Энни Гэмвелл вышла замуж и уехала из дома № 454 на Энджелл-стрит в начале 1897 г., значит, ее комментарий относится к периоду до этого времени, а из деталей в заметке Барлоу (о том, как Лавкрафт декламировал Теннисона, стоя на столе) можно сделать вывод, что описанные события относятся, например, к 1893 г. Также в письме от 19 июня 1894 г. Уиппл Филлипс пишет Лавкрафту: «Подробнее об увиденном расскажу, когда вернусь, если ты, конечно, будешь хорошо себя вести и наденешь штаны»[234]. Последние два слова Уиппл подчеркнул. Вероятно, в этом возрасте Лавкрафту не очень нравилось ходить в брюках.

Несмотря на все вышеупомянутое, ничто в дальнейшей жизни Лавкрафта не указывает на гендерную неопределенность. Если уж на то пошло, он был решительно настроен против гомосексуалистов. Пусть Сьюзи хотела дочку и первые годы наряжала сына девочкой, Лавкрафт уже с детских лет проявил себя упрямым мальчишкой с обычными мальчишескими интересами. В конце концов, в возрасте шести лет он сам потребовал отрезать кудряшки.

Сьюзи не только чрезмерно опекала сына, но и пыталась воспитывать его на свой лад, чем вызывала только недовольство и раздражение. Около 1898 г. она хотела записать Говарда на танцы, однако у него «одна мысль об этом вызывала отвращение», и Лавкрафт, едва начавший изучать латынь, отозвался словами Цицерона: «Nemo fere saltatsobrius, nisi forte insanit!» («Почти никто не танцует трезвым, если он не безумен!»)[235]. Судя по всему, Лавкрафт преуспел в том, чтобы всегда все делать по-своему, ведь занятий танцами ему удалось избежать, как и посещения воскресной школы (вероятно, за год до этого). А вот от уроков музыки он все же не отвертелся и два года, с семи до девяти лет, учился играть на скрипке.

Правда, занятия изначально были организованы по его просьбе.

«Увлечение стихами и ритмом привело к тому, что я полюбил музыку и в нарушение правил хорошего поведения вечно насвистывал или напевал что-то себе под нос. Я очень точно попадал в ноты, и мои незрелые музыкальные начинания были настолько успешными, что в возрасте семи лет я добился желаемого: мне купили скрипку и нашли лучшего во всем городе учителя, миссис Вильгельм На́ук. За два года я добился блестящих результатов, и миссис Наук с энтузиазмом заявила, что я должен стать профессиональным музыкантом, НО к тому времени монотонные занятия утомили меня и начали плохо сказываться на моей чувствительной нервной системе. Вершиной музыкальной “карьеры”, продолжавшейся до 1899 года, стало выступление перед внушительных размеров аудиторией – я исполнял соло из Моцарта. Вскоре после этого стремления и вкусы мои внезапно переменились… и я возненавидел классическую музыку, потому что в моем понимании она была связана с мучительным трудом, – и скрипку тоже! Наш врач, зная мою натуру, посоветовал немедленно прекратить уроки музыки, что я и сделал»[236].

Дальнейшие воспоминания Лавкрафта о том случае мало отличаются друг от друга, и лишь в письме 1934 г. появляется одна любопытная деталь:

«… Из-за переутомления я страдал от нарушения сердечного ритма и таких серьезных проблем с почками, что местный врач уже готовил меня к операции по удалению камней из мочевого пузыря, но другой специалист, из Бостона, сумел поставить правильный диагноз – все это было связано с нервной системой. Мне тогда было девять лет, и я становился ужасно раздражительным из-за стресса на уроках скрипки. По совету врача от занятий пришлось отказаться…»[237]

Получается, именно специалист из Бостона, а не семейный доктор заставил Лавкрафта бросить занятия музыкой.

Попробуем предположить, что же за «соло» исполнял тогда Лавкрафт перед внушительной аудиторией. У Моцарта нет ни одного произведения для скрипки без аккомпанемента, в отличие, например, от поразительно сложных сонат и партит Баха (BWV 1001–1006), поэтому, вероятно, Лавкрафт играл одну из сонат Моцарта для скрипки и фортепиано, и на втором инструменте ему могла аккомпанировать миссис Наук. Если это верное предположение, то выбор сужается до самых ранних и очень простых сонат Моцарта (K. 6-15, в которых партия клавишных заметно сложнее скрипки). И даже из этой группы произведений мы можем вычеркнуть наиболее сложные сонаты (K. 11-15), требующие довольно продвинутого уровня игры (быстрое пересечение струн, взятие трех и даже четырех нот одновременно, быстрая последовательность трелей, тремоло, переходов на вторую и третью позицию и т. д.), которого Лавкрафт не мог бы достичь за два года занятий. Возможно, он сыграл лишь часть (медленный отрывок или менуэт, так как аллегро в ранних сонатах не подходит для начинающих музыкантов) сонаты до мажор (K. 6), ре мажор (K. 7) или си-бемоль (K. 8). Слова Лавкрафта об исполнении «соло из Моцарта» также намекают на то, что это была часть произведения.

И все же не стоит преуменьшать успехи Лавкрафта. В наши дни большинству скрипачей его возраста не дают для исполнения работы из стандартного репертуара, они практикуются по учебным пособиям с гаммами, арпеджио и тому подобным. Возможно, Лавкрафт тоже по ним занимался (в результате чего, по-видимому, и возненавидел уроки скрипки, ведь эти упражнения действительно очень монотонные и скучные), однако в девять лет исполнить хоть что-нибудь из Моцарта могут только очень талантливые музыканты. Даже если Лавкрафт не научился играть по нотам (сей вопрос остается спорным: быть может, научился, но позже все забыл), он все равно мог сыграть отрывок из Моцарта, запомнив правильный порядок прикосновения к струнам[238].

Напрашивается вывод, что второе «подобие срыва» как раз пришлось на то время, когда Лавкрафт бросил игру на скрипке, хотя он уверенно заявляет, что первый срыв случился в 1898 г., а второй – в 1900 г. Состояние сильно нервного напряжения отчасти ослабло, а отчасти ухудшилось, когда Лавкрафт пошел в школу, откуда его забрали уже на следующий год (1898–1899). В письме от 1929 г. он мимоходом отмечает, что «провел лето 1899 г. с матерью»[239] в Вестминстере, штат Массачусетс, и цель поездки вполне могла быть лечебно-оздоровительной. Согласно предположениям Фейга, они отправились отдохнуть, чтобы немного отвлечься после смерти отца Лавкрафта[240], однако с момента его кончины прошел целый год, и даже если именно это стало причиной «подобия срыва» в 1898 г., осенью того года он уже был достаточно здоров, чтобы пойти в школу. Поэтому я считаю, что поездка скорее была связана со стрессом после первого года учебы, а также с уроками игры на скрипке, которые, очевидно, завершились летом 1899 г.

Между прочим, странно, что для отдыха они выбрали Вестминстер, город в северо-центральной части Массачусетса, расположенный близ Фичберга и довольно далеко от Дадли, где Лавкрафты проводили каникулы в 1892 г. Быть может, в Вестминстере у них были родственники. О той поездке почти ничего не известно. Посетив город снова тридцать лет спустя, Лавкрафт писал: «…мы увидели “Гарвардский домик” Мозеса Вуда… сам Вуд уже умер, как и миссис Маршалл, державшая тюрьму у подножия холма, зато вдова Вуда еще жива… Было очень интересно окунуться на 30 лет назад и вспомнить лето 1899 года, когда мне так наскучила деревенская жизнь, что я мечтал поскорее вернуться в город!»[241] Вот и доказательство того, что, как бы Лавкрафт ни стремился изображать из себя деревенского помещика, в действительности он был городским мальчишкой. В качестве постоянного места жительства ему требовалось нечто среднее между нетронутой природой и какофонией Нью-Йорка. Эти противоположности как раз сочетались в Провиденсе.

Все рассмотренные нами события указывают на то, что в детстве Лавкрафт не общался почти ни с кем, кроме взрослых членов его семьи. Он читал, писал, ставил научные опыты, учился музыке и даже посещал театр – и почти всем этим он занимался в одиночестве. Друзей он завел только в начальной школе. В письмах, посвященных воспоминаниям о детстве, Лавкрафт каждый раз подчеркивает, что вел довольно уединенную жизнь:

«Моим немногочисленным товарищам [в пять лет] я не очень-то нравился, потому что все время хотел разыгрывать какие-нибудь исторические события и действовать согласно установленному плану»[242].

«Ты заметишь, что я не упоминаю друзей детства или товарищей по играм, – ведь у меня их не было! Знакомые ребята меня недолюбливали, и это было взаимно. Со взрослыми мне было ужасно скучно, но я свыкся с их обществом и разговорами, а вот с детьми я вообще не имел ничего общего. Я не понимал, почему они все время бегают и кричат. Я терпеть не мог обычные игры и возню – мне для снятия напряжения всегда требовался сюжет»[243].

Подтверждение тому мы находим в воспоминаниях Этель М. Филлипс (1888–1987), троюродной сестры Лавкрафта (в замужестве – миссис Этель Филлипс Морриш). В 1890-е Этель жила вместе со своими родителями, Джеремайей У. Филлипсом (сыном Джеймса Уитона Филлипса, брата Уиппла) и его супругой Эбби, в пригородах Провиденса (Джонстон, Кранстон), и ее приводили поиграть с маленьким Говардом, который был всего на два года младше. В интервью от 1977 г. она призналась, что не особо любила своего странного и замкнутого кузена. Этель очень злилась, так как Лавкрафт, похоже, не умел качаться на качелях. Также в ее памяти сохранился очаровательный образ четырехлетнего Говарда, который с серьезным видом, прямо как взрослый, листал какую-то громадную книгу[244].

Вот любопытный рассказ об уединенных играх юного Лавкрафта:

«Больше всего мне нравились очень маленькие игрушки, из которых можно было создать целое действо. Я отводил под это всю поверхность стола, а затем с помощью земли или глины изображал окружающий пейзаж. У меня были игрушечные деревушки с домиками из дерева или картона, и из них я строил довольно крупные и замысловатые города… К пейзажу я добавлял несметное количество игрушечных деревьев, сооружая лес (или хотя бы опушку). Из некоторых кубиков получались стены, живые изгороди и даже внушительных размеров здания… Жителей города изображали солдатики – честно говоря, они казались слишком крупными для домиков, в которых они якобы жили, но никого мельче я не нашел. Большинство фигурок я использовал как есть, а некоторым мама по моей просьбе сменила облик с помощью ножа и кисти с красками. Изюминкой моих городов были всякие необычные игрушечные здания вроде мельниц, замков и т. д.».

И вновь Лавкрафт, несомненно, заставил маму ходить по разным магазинам в поисках игрушек и затем помогать ему с покраской. Однако в своих миниатюрных городах он изображал не просто статичные сцены, а со свойственной ему любовью к сюжету и красочным зрелищам и развивающимся осознанием времени разыгрывал настоящие исторические события:

«Я организовывал все настолько географически и хронологически точно, насколько тогда позволял мой запас знаний. Естественно, большинство сценок относилось к восемнадцатому веку, хотя в результате увлечения железными дорогами и трамваями я также соорудил немало современных городков с замысловатыми железнодорожными сетями. У меня имелся потрясающий набор вагонов и разных принадлежностей – сигналов, тоннелей, станций и т. д., – хотя масштаб этой железной дороги был чересчур велик для моих деревушек. Играл я следующим образом: собирал сценку, как мне хотелось, – возможно, под влиянием какой-то книги или картинки, а потом долгое время, иногда на протяжении пары недель, придумывал всякие мелодраматичные события, наполнявшие жизнь деревни. Бывало, события затрагивали лишь небольшой период времени, например войну, эпидемию чумы или ни к чему не ведущий процесс путешествия и торговли, но порой действие затягивалось на целые эпохи, и это требовало заметных изменений в пейзаже и внешнем облике зданий. Города приходили в упадок и подвергались забвению, на их месте вырастали новые. Леса срубали, реки (через которые были перекинуты чудесные мосты) меняли русло. Конечно, я не всегда соблюдал историческую точность, ведь мои знания… были детскими и ограниченными. Подчас я пытался изобразить реальные события и сцены из истории – из Древнего Рима, из восемнадцатого века или из современности, а бывало, я просто все выдумывал. Сюжеты частенько были устрашающими, а вот фантастические или внеземные сцены (что странно) я никогда не изображал. От природы я все-таки реалист и не особо интересовался проявлениями фантазии в чистой форме. Итак, от всего этого я получал огромное удовольствие, но через неделю-другую сооружение мне надоедало, и я принимался за новое, хотя некоторые городки нравились мне так сильно, что я очень долго их не разбирал, а следующую сценку создавал на другом столе, используя материалы, не задействованные в прежней. Было что-то упоительное в том, чтобы править целым миром (пусть и миниатюрным) и определять ход его жизни. Я увлекался этим лет до одиннадцати или двенадцати, а параллельно с этим развивались мои литературные и научные интересы»[245].

Лавкрафт не сообщает, когда именно началось это его увлечение, но, скорее всего, речь идет о его седьмом или восьмом дне рождения.

Он любил уединенные игры, что вовсе не значило, что его не интересовали занятия на свежем воздухе. В 1900 г. у Лавкрафта появилось новое хобби: езда на велосипеде, и оно увлекло его на следующие десять лет. Вот что он об этом рассказывает:

«Старый добрый 1900 год, разве такое забудешь? 20 августа того памятного года, на десятый день рождения, мама подарила мне мой первый велосипед, и я сразу научился на нем кататься… правда, не умел слезать. Я просто колесил вокруг, а потом, с уязвленной гордостью, признавал, что мои способности ограниченны, – тогда я сбавлял скорость, а дедушка придерживал колесо, и я слезал с помощью подставки. Однако уже к концу года я полностью освоил железного коня и объездил на нем все дороги на много миль вокруг»[246].

Позже Лавкрафт вспоминал, что в тот период был «настоящим велокентавром»[247].

В некоторой степени все изменилось, когда он поступил в школу Слейтер-Авеню (расположенную на северо-восточном пересечении Слейтер-авеню и Юнивесити-авеню, где теперь находится частная школа Сент-Дунстан). Я не могу с уверенностью назвать точный год поступления и период обучения Лавкрафта, потому как школьные документы не сохранились (школа прекратила существование в 1917 г.[248]). По словам Лавкрафта, он впервые пошел в Слейтер-Авеню в 1898 г., чему давал следующее объяснение: «Прежде родные считали, что не стоит подвергать такого раздражительного и чувствительного ребенка какой бы то ни было дисциплинарной подготовке. Меня взяли в самый старший класс начальной школы, но вскоре мне стало скучно, ибо я уже знал все то, о чем нам рассказывали»[249]. Под «самым старшим классом начальной школы» Лавкрафт, вероятно, имеет в виду четвертый или даже пятый класс[250], то есть по уровню знаний он на пару лет опережал ровесников. В более раннем письме он упоминает: «Примерно в то время меня попробовали отдать в школу, но я не выдержал скучного распорядка»[251]. Другими словами, Лавкрафт, по-видимому, проучился в Слейтер-Авеню всего один учебный год (1898–1899).

Во всяком случае, именно в то время у него появились первые друзья за пределами семейного круга: Честер Пирс Манро (на год старше Говарда), Гарольд Бейтман Манро (на год младше) и Стюарт Коулман. Дружба с ними развивалась на протяжении нескольких лет, и подробнее об этом мы поговорим в следующей главе.

В Слейтер-Авеню Лавкрафт вернулся только в 1902 г., в начале нового учебного года. Трудно сказать что-либо по поводу его обучения в промежуток с 1899 по 1902 г.; известно лишь, что он занимался с частным учителем, но это было позже. Подозреваю, что Лавкрафт, как и прежде, по-своему удовлетворял интеллектуальное любопытство: его родные не могли не заметить любовь мальчика к книгам и позволяли ему заниматься любым предметом, который его интересовал. В одном чрезвычайно странном комментарии Лавкрафт вскользь упоминает, что в 1899–1900 гг. посещал Спортивную ассоциацию Провиденса, где впервые побывал в общественной душевой[252]. Не представляю, как он туда попал, ведь Говард никогда не интересовался спортом ни в качестве участника, ни в качестве зрителя. Возможно, мать отправила его в гимнастический зал, чтобы он выбрался из заточения на «темном чердаке без окон» и стал «нормальным» девятилетним мальчишкой? Инициатива могла исходить и от Уиппла, который, быть может, хотел, чтобы у внука появились обычные «мужские» интересы, или просто считал, что физические упражнения пойдут на пользу мальчику, чересчур увлеченному занятиями умственными. Впрочем, спорт он, судя по всему, быстро забросил, поскольку в одном из поздних писем Лавкрафт замечает: «В 9 лет я однажды упал в обморок в спортивном зале, и больше меня туда не водили»[253].

Лавкрафт не переставал много читать – в одном письме он рассказывает, как примерно в 1899 г. (вероятно, на летних каникулах в Вестминстере) мама вдруг заставила его прочитать «Маленьких женщин», которых он счел «скукой смертной»[254], – а также продолжал свои писательские опыты. Из-под его пера выходили и проза, и поэзия, и научные трактаты. Вдобавок к этому он взялся за написание исторических трудов. В каталоге от 1902 г. числятся две утерянные работы: «Становление Род-Айленда» и «Хронология прошлогодней войны с ИСПАНИЕЙ». Последняя явно относится к 1899 г., да и первая, возможно, была написана примерно в то же время. Как мы знаем, в Лавкрафте рано, в возрасте трех лет, пробудился интерес к предметам древности родного города и штата, и можно не сомневаться, что он с самого детства познавал историю штата из книг. «Становление Род-Айленда» он оценил в 25 центов, значит, работа была объемной. Источниками информации, вероятно, послужили следующие книги из его библиотеки: «В старом Наррагансетте: романтика и реальность» (1898) Элис Морс Эрл, «Мемуары Роджера Уильямса, основателя штата Род-Айленд» (1834) Джеймса Д. Ноулза и два тома из коллекции Исторического общества Род-Айленда, «Исторический трактат по гражданским и религиозным вопросам колонии Род-Айленд» (1838) Джона Кэллэндера и «Анналы города Провиденс: от первого поселения до создания городской администрации в июне 1832 г.» (1843) Уильяма Рида Стейплза. Некоторые из этих трудов сложноваты для восприятия в возрасте девяти лет, однако я не сомневаюсь, что Лавкрафт сумел в них разобраться. Если он написал «Становление Род-Айленда» в 1902 г., то мог воспользоваться и выдающейся трехтомной работой Эдварда Филда «Колония Род-Айленд и Провиденские плантации в конце века» (1902).

Нам ничего не известно о содержании трактата по Испано-американской войне, однако об этой работе можно многое рассказать. Ее значимость заключается в том, что это первый явный намек на интерес Лавкрафта к политике.

На момент рождения Г. Ф. Лавкрафта у власти находился совершенно непримечательный президент-республиканец Бенджамин Гаррисон, который, как ни странно, тоже родился 20 августа. В год рождения писателя на юге и на западе страны появилось популистское движение, которое подавило демократов, и вскоре его приверженцы основали собственную партию. Отчасти именно с их помощью в 1892 г. на выборах победил демократ Гровер Кливленд. Как мы помним, в шесть лет Лавкрафт был предан королеве Виктории, а не президенту Кливленду, которого поддерживали остальные члены семьи (скорее всего, неохотно, ведь они все наверняка были республиканцами). На выборах 1896 г. все родные Лавкрафта (по крайней мере, мужчины), без сомнения, голосовали за Мак-Кинли, а не за его оппонента Уильяма Дженнингса Брайана.

Люди не поддерживали Кливленда и демократов не только из-за экономического кризиса 1893–1896 гг., который тяжело ударил по рабочему классу, но и также из-за нежелания президента, вопреки настроениям многих американцев, выступить на стороне Кубы против Испании в Кубинской войне за независимость 1895 года. Мак-Кинли тоже не хотел вмешиваться в военный конфликт, однако после того, как 15 февраля 1898 г. в Гаванской бухте взорвался броненосный крейсер «Мэн», на борту которого погибло 260 американцев, у него не осталось выбора. Хотя Испания была готова принять ультиматумы США, общественное давление вынудило Мак-Кинли вступить в войну, которая завершилась разгромом Испании всего через десять недель (май-июль 1898 г.). Полк «Мужественных всадников» возглавлял Теодор Рузвельт. Американцы требовали предоставить Кубе независимость (в 1901 г. она стала протекторатом США) и уступить им Пуэрто-Рико и Гуам, а вдобавок Мак-Кинли решил аннексировать Филиппины. Военный триумф отчасти повлиял и на результат выборов 1900 года: при поддержке Рузвельта Мак-Кинли вновь опередил невезучего Брайана.

Не сомневаюсь, что легкая победа американских войск над Испанией воодушевила Лавкрафта, любившего разыгрывать исторические сражения с помощью игрушечных фигурок. Несмотря на англофилию, он всегда гордился политическим и культурным превосходством Америки над всеми другими странами мира (кроме Англии). Вряд ли в его работе тщательно исследовались политические или дипломатические предпосылки к войне, зато наверняка он увлекательно рассказал об основных битвах конфликта. Впрочем, если Лавкрафт не просто так выбрал слово «хронология» для названия работы, то, возможно, он действительно поведал в ней об испанском влиянии в странах Карибского бассейна или даже на обоих американских континентах – в дальнейшем данная тема вызывала у него очень большой интерес.

Если Лавкрафт на самом деле прочитал «Замороженного пирата» У. Кларка Расселла в возрасте семи-восьми лет, то этот мелодраматичный роман – вероятно, наряду с менее эмоциональной, но более изящной «Повестью о приключениях Артура Гордона Пима» Эдгара Аллана По, – мог пробудить его интерес к географии, и в особенности к Антарктиде, в результате чего он написал не только несколько рассказов, но и документальных произведений.

Лавкрафт путается, сообщая о том, когда именно он заинтересовался географией и конкретно Антарктидой: в двух письмах (1916, 1935) он говорит, что это случилось в 1900 г.[255], а в двух других (1915, 1926) – в возрасте двенадцати лет, то есть в 1902 г.[256]. Я больше склоняюсь к первому варианту, ведь в письме от 1916 г. Лавкрафт пишет: «На мое увлечение сильно повлияла экспедиция Борхгревинка, поставившая новый рекорд по достижении Южного полюса». Великий успех норвежца Карстена Эгеберга Борхгревинка заключался в том, что он первым развернул лагерь на территории самой Антарктиды. Он отправился в плавание из Англии в августе 1898 г., разбил лагерь в феврале 1899 г., провел там всю долгую полярную ночь (май – июль 1899 г.), 19 февраля 1900 г. прошел по шельфовому леднику Росса и вернулся в Англию к лету 1900 г.[257]. В письме от 1935 г. Лавкрафт объясняет: «Думаю, именно газетные статьи о второй экспедиции Борхгревингка [sic] в 1900 г. … привлекли мое внимание».

Неудивительно, что экспедиция Борхгревинка заинтересовала Лавкрафта, ведь это было первое серьезное исследование Антарктиды с 1840-х. Как раз поэтому в трех утерянных работах Лавкрафта, посвященных изучению Антарктиды, – «Морские путешествия капитана Росса, ВМФ Великобритании» (1902), «Исследования Уилкса» (1902) и «Атлас Антарктиды» (1903)[258], – рассматриваются экспедиции 1840-х годов: других на тот момент предпринято не было. Впрочем, я не уверен насчет правильности дат, приведенных Лавкрафтом в письме от 1936 г. Я отнес бы их к более раннему периоду, скажем к 1900 г., и сейчас поясню почему.

Можно справедливо отметить, что история исследования Антарктиды началась с капитана Джеймса Кука, который в 1772–1774 гг. пытался достичь Южного полюса, но из-за ледниковых полей был вынужден повернуть обратно. Во время второго путешествия (1774), двигаясь на север, он наткнулся на остров Пасхи. 30 января 1820 г. британец Эдвард Брансфилд увидел сам континент, а 29 января 1821 г. Фаддей Беллинсгаузен открыл Землю Александра I (крупный остров у берегов территории, которую теперь называют Антарктическим полуостровом). Окруженная плотными ледниковыми полями, до 1940 г. Земля даже не считалась островом, из-за чего возникали серьезные споры по поводу того, кто же на самом деле стал первооткрывателем Антарктиды.

В конце 1830-х благодаря трем разным экспедициям удалось нанести на карту некоторые участки континента. Американец Чарльз Уилкс (1798–1877) отправился в Антарктиду, как ни странно, чтобы проверить теорию о плоской земле, выдвинутую в 1818 г. Джоном Кливсом Симмсом (эту теорию Лавкрафт раскритиковал в своем письме в Providence Journal в 1906 г.). Экспедиция Симмса и Джеремайи Н. Рейнольдса, предпринятая в 1829 г., провалилась, однако несколько лет спустя Рейнольдс сумел уговорить Уилкса, тогда еще лейтенанта ВМС США, снова отправиться в плавание. Экспедиция Уилкса – 6 кораблей, 83 офицера и 345 членов команды – тронулась в путь 18 августа 1838 г. и достигла антарктического пояса в марте 1839 г. Один из кораблей попытался войти в замерзшее море Уэдделла на востоке Антарктического полуострова, далеко продвинуться ему помешали льды. Другая команда, перезимовав в Сиднее, прошла вдоль западного побережья Антарктиды и увидела сам континент 19 января 1840 г. (кстати, в тот день Эдгару Аллану По исполнился тридцать один год). К 30 января Уилкс осмотрел достаточный массив суши и, убедившись, что это действительно континент, а не группа островов или громадное замерзшее море, сделал важное заявление: «Теперь, когда мы все убедились в его существовании, я провозглашаю этот континент Антарктидой». 11 марта 1840 г. Уилкс вернулся в Сидней.

25 сентября 1839 г. англичанин Джеймс Кларк Росс (1800–1862) выдвинулся в путь из Англии, чтобы исследовать огромный шельфовый ледник, который теперь носит его имя. В ходе экспедиции он обнаружил небольшой остров в устье ледника – сейчас он известен как остров Росса, а также дал названия двум гигантским вулканам, Эребус и Террор, в честь своих кораблей. Доктор Джозеф Гукер, один из судовых врачей, ярко описывает свои впечатления в тот момент, когда он впервые увидел вулкан Эребус: «Зрелище было совершенно невообразимым… оно вызывало благоговейный трепет при мысли о нашей собственной незначительности и беспомощности по сравнению с этой громадиной и заставляло задуматься о величии нашего Творца»[259]. С первой частью высказывания Лавкрафт бы полностью согласился, а вот вторую подверг бы сомнению. Так или иначе, Росс совершил еще две экспедиции (1841–1843), но мало чего добился. Самым главным его достижением оставалось открытие шельфового ледника Росса, «суровой преграды, ставшей впоследствии вратами Антарктиды»[260]. Интересно заметить, что, по мнению Росса, Антарктида не представляла собой цельный континентальный массив, и Лавкрафт был с ним согласен. В 1930-х данное предположение опровергли.

Примерно к тому же периоду относится еще одна антарктическая экспедиция – ее возглавлял француз Жюль Дюмон-Дюрвиль (1837–1840). Он исследовал практически ту же территорию, что и Уилкс. Более того, 29 января 1840 г. две экспедиции случайно пересеклись, и участники повели себя не очень дружелюбно. Не знаю, почему Лавкрафт не написал работу, посвященную Дюрвилю: возможно, он решил преуменьшить заслуги французского исследователя из-за предвзятого отношения к англосаксам.

Лавкрафт рассказывает, что к 1902 г. «…прочитал почти все книги об Антарктиде, как художественные, так и документальные, и затаив дыхание ждал новостей из первой экспедиции Скотта»[261]. Вероятно, он имеет в виду экспедицию Роберта Скотта, которая в августе 1901 г. стартовала на «Дискавери» из Новой Зеландии. 2 ноября 1902 г. Скотт, Эрнест Шеклтон и Эдвард Уилсон попытались пересечь шельфовый ледник Росса, однако команда оказалась плохо подготовленной к такому трудному путешествию и 30 декабря была вынуждена отступить. На обратном пути они чуть не погибли.

Не думаю, что Лавкрафт на самом деле прочитал все книги об Антарктиде и тем более мемуары самих исследователей, потому как это были довольно объемные труды, которые он к тому же вряд ли мог достать. Среди них «Путешествие к Южному полюсу» (1777) капитана Джеймса Кука, «Путешествие к Южному полюсу» (1825) Джеймса Уэдделла, «Рассказ о государственной исследовательской экспедиции в 1838–1842 гг.» (1845) Чарльза Уилкса, «Открытия и исследования Южного полюса и Антарктиды» (1847) Джеймса Кларка Росса, «Первая полярная ночь» (1900) Ф. А. Кука (Кук был членом экспедиции Адриена де Жерлаша в 1898–1899 гг.) и «Первый в Антарктиде» (1901) К. Э. Борхгревинка. Хотя, возможно, с некоторыми из них Лавкрафт все же ознакомился. Из научных трудов по данной теме в его библиотеке нашлась лишь одна книга: «Антарктические земли» (1900) Карла Фрикера (но в «Истории исследования и приключений в замерзшем море» (1896) Прескотта Холмса тоже рассказывается о Северном полюсе). Помимо нее, имелись лишь художественные произведения, такие как «Реви-Лона» (1879) Фрэнка Кауэна, «Странная рукопись, найденная в медном цилиндре» (1888) Джеймса Де Милля и «За Великой южной стеной: тайна Антарктиды» (1899) Фрэнка Макензи Савиля, а также книги Э. По и У. Кларка Расселла.

Я склонен отнести три утерянных трактата Лавкрафта к 1900 г., потому что в более поздние годы он вряд ли стал бы писать об исследованиях 1840-х, когда совсем недавно прогремели экспедиции Борхгревинка и Скотта, превзошедшие к тому же предыдущие плавания. В конце 1936 г. К. Л. Мур, с которой он переписывался, видела экземпляр «Исследований Уилкса»[262], однако после смерти писателя, несколько месяцев спустя, книгу найти не удалось. «Атлас Антарктиды», должно быть, тоже являлся интересной работой и представлял собой карту континента, хотя на тот момент Антарктида была еще мало исследована, и многие ее части оставались неизвестными и не имели названия.

Лавкрафт признавался, что в детстве писал не только «“научные” труды, основанные на реальных фактах», но и «множество фантастических рассказов об Антарктиде»[263]. У нас нет никакой информации об этих рассказах, помимо тех, которые он сочинил под влиянием «Замороженного пирата». Как и трактаты, они не упоминаются в каталоге работ в «Маленьких стихотворениях, том II» (1902), что, впрочем, не значит, что они были написаны позже, ведь мы уже сталкивались с тем, что некоторые из сохранившихся сочинений того периода не были указаны в списке. Достаточно будет отметить, что Лавкрафт считал Антарктиду интересным местом действия для своих сочинений как раз потому, что на тот момент – и еще на протяжении многих лет – о континенте имелось очень мало информации. Легко было вообразить, что в таком жестоком и смертельно опасном мире льдов может произойти что угодно.

В «Исповеди неверующего» Лавкрафт говорит: «Напыщенную “книгу” “Маленькие стихотворения” я написал в одиннадцать лет и посвятил ее “Богам, героям и идеалам древности”; в ней пресыщенным разочарованным тоном рассказывалось о горестях язычника, который лишился своего античного пантеона». Возможно, он позабыл, что в «Маленьких стихотворениях» было два тома, из которых сохранился только второй, где и содержится упомянутое им посвящение, однако в предисловии значится дата «сентябрь 1902 г.», то есть работу Лавкрафт закончил вскоре после своего двенадцатого дня рождения. Сами стихи он мог написать и до 20 августа 1902 г. В письме от 1929 г. писатель сообщает, что первый том «Маленьких стихотворений» создан в 1900 г., далее же добавляет, что «опубликован» он был только в 1901 г.[264].

«Маленькие стихотворения, том II» (Poemata Minora, Volume II) – наиболее цельное и художественно изящное среди юношеских произведений Лавкрафта. В пяти поэмах просматривается сходство с его более взрослыми стихотворениями, хотя это, скорее, указывает не на высокий уровень детских стихов, а на посредственность его дальнейших поэтических творений. Примечательно, что три из них – «Ода Селене, или Диане», «Древней языческой религии» и «К Пану» – появились (правда, с другими названиями и под псевдонимами) в любительской газете «Трайаут» в апреле 1919 г. Две другие, «На развалинах Рима» и «На тщетность человеческих стремлений», тоже годились бы для публикации.

Цена за книгу от издательства «Провиденс пресс» составляла 25 центов. В предисловии указано следующее:

«Предлагаю вниманию публики эти праздные строки, надеясь, что они вам понравятся. Они входят в одну серию с моими пересказами “Одиссеи”, “Илиады”, “Энеиды” и т. д.

АВТОР

Род-Айленд, г. Провиденс, Энджелл-стрит, 454

Сентябрь 1902 г.»

Слова Лавкрафта об одной серии вызывают некоторые сомнения, ведь в каталоге, приложенном к «Маленьким стихотворениям», три работы, указанные в предисловии, числятся в категории «Книги для детей», тогда как «Отшельник», «Аргонавты» и два тома «Маленьких стихотворений» относятся к «Другим стихотворениям». Это наводит на мысль о том, что первые три произведения – пересказы реально существовавших античных поэм, а остальные – стихи или циклы стихов на классические темы. То есть вполне возможно, что «Аргонавты» (15 ц.) являются не переложением «Аргонавтики» Аполлония Родосского (Лавкрафт был не очень хорошо знаком с этой поэмой), а вольной интерпретацией истории о путешествии аргонавтов, целиком или частично взятой из Булфинча. «Отшельник» (25 ц.), вероятно, не входит в число сочинений, вдохновленных классическими мотивами. Судя по стоимости, работа была объемной.

«Маленькие стихотворения» в основном оригинальны, лишь в нескольких просматриваются намеки на классическую поэзию. Больше всего Лавкрафт любил цитировать четвертую и пятую строфы «Оды Селене, или Диане» как пример его разногласий с современным миром:

Услышь, Диана, мою скромную просьбу.

Перенеси меня туда, где я обрету счастье,

Наперекор волнам бурного течения времени,

Позволь мне в прошлом найти покой.

Впрочем, еще более серьезный социологический комментарий мы находим в третьей строфе:

Современный мир с его заботами и мучениями,

Окутанными дымом улицами, жутким лязгом мельниц,

Меркнет под твоим взором, Селена, и снова

Мы мечтаем, как пастухи Халдеи.

Не представляю, где Лавкрафт мог услышать «жуткий лязг мельниц». Да, его родной штат первым стал использовать мельницы в производстве, но это было очень давно. Тем не менее его «просьба» все равно звучит искренне.

«Древняя языческая религия» начинается с бесстрашных строк:

Боги Олимпа! Как я могу расстаться с вами

И перейти в эту новую христианскую веру?

Могу ли я отказаться от знакомых мне божеств

Ради того, кто за людей истекал кровью на кресте?

Это напоминает мне об одном высказывании из «Исповеди неверующего»: «В то время [около 1899 г.] я много читал о египетской, индийской и германской мифологиях и ставил такой опыт – по очереди притворялся, будто верю в каждую из них, чтобы понять, какая правдивее. Уже тогда я действовал как ученый и применял научные методы!» Опыт сравнения религий привел к тому, что Лавкрафт вновь уверовал в греко-римскую мифологию, ведь она намного увлекательнее мрачной христианской веры, которую исповедовала его баптистская семья. Вдобавок он стал с еще большей неприязнью относиться к христианству, в том числе под влиянием астрономии – ее Лавкрафт начал изучать позже в том же году. Правда, на тот момент его мысли занимала не проблема разделения государства и церкви, а тоска по поводу ухода античного пантеона богов в забытье:

Как в слабости своей могу я полагаться

На одного-единственного Бога, каким бы могущественным он ни был?

Почему войско Зевса не поможет

Унять мою боль и утешить в час печали?

Не сомневаюсь, что Лавкрафт на самом деле ощущал «боль», о которой он пишет в своих стихах, ведь человек, настолько пропитанный духом Античности и живущий так обособленно, что не видит, как сильно он отличается от других, наверняка мог страдать из-за осознания того, что бог Юпитер и его приспешники не являются более объектами поклонения.

«На развалинах Рима» – более традиционная жалобная песнь о кончине Римской империи. Произведение отличается любопытным размером, пятистопным дактилем, с помощью которого автор, вероятно, пытается подражать шестистопному дактилю античной эпической поэзии:

Как низко пал ты, о Рим, к ногам тевтонов,

Твои воины стали рабами и склонились под властью захватчика:

Где теперь великий город и народ, даровавший нам всем законы,

Народ, не знавший поражений, но отдавший все тем, кто напал на тебя?

«К Пану» – хорошее лирическое стихотворение, состоящее из четверостиший (с одним двустишием перед последней строфой). В нем Лавкрафт рассказывает о том, как видел бога Пана, играющего на свирели, – возможно, это отголосок того танца фавнов и дриад, который он якобы наблюдал в семь лет. В десятистрочном стихотворении «На тщетность человеческих стремлений» прослеживается влияние сразу трех авторов: Сэмюэла Джонсона (название отсылает к его «Тщете человеческих желаний»), Овидия (в первых двух строках кратко упоминается миф об Аполлоне и Дафне из «Метаморфоз» 1. 452–567) и Ювенала (чье крылатое выражение «В здоровом теле здоровый дух» перефразировано в последних двух строках: «Истинное блаженство, как мне кажется, / Найдется только в добродетели и развитом уме»). В остальном он традиционно критикует жадность и недовольство, которые неизменно сопутствуют получению некой долгожданной награды. Это единственное произведение из книги, написанное героическим двустишием.

Стоит также упомянуть иллюстрации к «Маленьким стихотворениям»: к каждому прилагается карандашный рисунок с латинским девизом. В основном в них нет ничего примечательного, в латинских словах встречаются ошибки, в целом оформление выглядит разумным и уместным. На иллюстрации к «Древней языческой религии» можно увидеть человека (предположительно язычника, хотя внешне он похож на араба), склонившегося перед алтарем Зевса, а в надписи на латыни сообщается о том, что императоры Константин и Феодосий угнетали языческую религию. Рисунок к стихотворению «На тщетность человеческих стремлений» слегка шокирует: здесь явно изображен еврей (на это намекают буквы из иврита рядом с ним), а подпись гласит: «HIC.HOMO.EST.AVARISSIMVS.ET.TVRPISSIMVS.IUDAEVS» («Этот человек – самый жадный и грязный еврей»). На иллюстрации к «На развалинах Рима» написано: «ROMA.REGINA.ORBIS.TERRARVM. DECEDEBAT. CVM.ROMANI.SVCCEDEBANTVR.A.GENTIBVS.INFERIORIBVS» («Рим, королева мира, пришел в упадок, когда на смену римлянам пришли низшие слои»). В стихотворении действительно упоминается «мы, низшие итальянцы». Интересно также заметить, что здесь в крахе Рима Лавкрафт винит тевтонца, а в дальнейшем тевтонцев он будет восхвалять. Спустя три года он напишет первый откровенно расистский стих, и мы поговорим о его юношеских расовых взглядах, когда доберемся до этого периода.

«Маленькие стихотворения, том II» – интересное произведение, полностью достойное запрашиваемых Лавкрафтом 25 центов. Первый том наверняка представлял собой не менее значительное произведение, так как в приложении ко второму тому на него также значится цена в 25 ц. Впрочем, это последняя работа Лавкрафта, целиком вдохновленная Античностью. Естественно, он еще долго будет вдохновляться античной эстетикой и философией, однако новое увлечение на время затмит все остальные и заставит его пересмотреть все свои взгляды. Итак, зимой 1902/03 гг. Лавкрафт заинтересовался астрономией.

4. Как же неизведанная Африка? (1902–1908)

«Самые мощные чувства пробудились во мне в 1896 г., когда я открыл для себя Древнюю Грецию, и в 1902 г., когда я обнаружил бесчисленное множество солнц и миров в бесконечном космосе. Иногда мне кажется, что второе открытие было даже важнее, так как мысль о величии Вселенной по-прежнему вызывает у меня неповторимый волнующий трепет. Астрономия стала главным предметом моих научных исследований, я добывал все более крупные телескопы, собрал коллекцию из 61 книги по астрономии и написал немало статей по этой теме для ежемесячных и специальных выпусков местных изданий» («Исповедь неверующего»).

Данное воспоминание, относящееся примерно к 1921 г., показывает, насколько серьезно увлечение астрономией повлияло на мировоззрение Лавкрафта. Далее мы еще рассмотрим, как изменилась его философия в связи с изучением новой науки, а пока что остановимся на его знакомстве с астрономией и появившихся в результате этого литературных произведениях. Зимой 1902 г. Лавкрафт посещал школу Слейтер-Авеню, однако, если верить его словам, с астрономией он познакомился самостоятельно. Большинство книг по данной теме он унаследовал от Роби Филлипс[265], бабушки по маминой линии, а в феврале 1903 г. впервые сам приобрел новое издание, «Уроки по астрономии и уранографии» Чарлза Огастеса Янга (испр. изд. 1902 г.)[266] (в библиотеке писателя есть и первое издание этой книги (1893), унаследованное, вероятно, от бабушки). В коллекции, которая, как утверждал Лавкрафт, в 1921 г. состояла из 61 тома, после его смерти, во время составления каталога, обнаружилось только 35 книг по астрономии, в том числе довольно старые школьные учебники начального уровня: «История звезд для широкого круга читателей» (1895) Джорджа Ф. Чамберса, «Практикующий астроном» (1846) Томаса Дика, тридцатое издание «Основ астрономии» (1871) Джозефа Гая, «Популярная астрономия» (1880) Саймона Ньюкомба, «Астрономия для любителей» (1888) Джона А. Вествуда Оливера, «Четырнадцатинедельный курс описательной астрономии» (1873) Джоэла Дормана Стила и тому подобное. Эти книги были слишком устаревшими для Слейтер-Авеню или школы Хоуп-Стрит (в любом случае в Хоуп-Стрит Лавкрафт не изучал астрономию, хотя такой предмет в школе был), и некоторые из них наверняка достались ему от Роби. Естественно, Лавкрафт, будучи страстным любителем букинистических магазинов, мог приобрести эти книги уже во взрослом возрасте.

Родные Лавкрафта, как всегда, поддержали его интерес и обеспечили мальчика всеми необходимыми материалами для изучения астрономии. Первый телескоп ему купили в феврале 1903 г. за 99 центов – заказали почтой из фирмы «Киртленд бразерс» в Нью-Йорке. Однако уже в июле того же года Лавкрафт приобрел в «Киртленд» телескоп с апертурой в два с четвертью дюйма за 16,5 доллара, а у местного мастера – штатив за 8 долларов. Затем, летом 1906 г. (и это после финансового краха, с которым семья столкнулась после смерти Уиппла Филлипса в 1904 г.), Лавкрафт купил трехдюймовый «Бардон» в «Монтгомери уорд» за 50 долларов. «К телескопу прилагался одноногий настольный штатив, но я прикрепил его к старому треножнику…»[267] Этот телескоп Лавкрафт хранил до конца жизни, а теперь предмет находится в Обществе Августа Дерлета.

Поначалу амбиции Лавкрафта, связанные с астрономией, были невелики. В письме к Альфреду Галпину от 1918 г. он рассказывает, что начал изучать звездное небо, когда установил второй телескоп, и радовался простому знакомству с Солнечной системой и созвездиями.

«Мои наблюдения… по большей части ограничивались Луной и Венерой. Почему Венерой, спросите вы, ведь ее трудно разглядеть даже при наличии более серьезного оборудования? Эта ТАИНСТВЕННОСТЬ, отвечу я вам, как раз меня и притягивала. Будучи самоуверенным мальчишкой, я воображал, будто со своим телескопом в два с четвертью дюйма смогу увидеть нечто такое, что упустили ученые, глядя в сорокадюймовый телескоп в Йеркской обсерватории! По правде говоря, больше всего меня интересовала Луна, ближайшее к нам небесное тело. Ночами напролет я рассматривал самые мельчайшие детали лунной поверхности и до сих пор могу поведать вам обо всех пиках и кратерах, ведь я знаю ту местность не хуже, чем мой родной район. И я очень злился на Природу за то, что она сокрыла от моего взгляда обратную сторону нашего спутника!»[268]

Кстати, в августе 1903 г. Лавкрафт наблюдал за кометой Борелли, первой из увиденных им комет[269].

Интересы Лавкрафта не сильно отличались от профессиональных астрономов того времени. Он увлекся наукой как раз в тот период, когда она начала преобразовываться в астрофизику, а после того как в 1905 г. Эйнштейн представил теорию относительности, еще включать в себя и философию. Нептун, восьмую планету Солнечной системы обнаружили в 1846 г., а до открытия Плутона оставалось еще почти тридцать лет. Пьер-Симон Лаплас высказал космогоническую гипотезу происхождения Вселенной в «Изложении системы мира» (1796), и описанное в данной работе формирование Солнечной системы не подвергалось сомнению вплоть до начала двадцатого века. Выдающийся астроном восемнадцатого века Уильям Гершель (1738–1822), открывший Уран в 1781 г., по-прежнему считался величайшим астрономом в западной истории. Его сын Джон Гершель (1792–1871) продолжил работу отца по исследованию туманностей, двойных звезд и тому подобного и примерно в 1835 г. обнаружил Магеллановы Облака[270]. Другими словами, карта звездного неба еще оставалась неполной, и люди пока не до конца понимали основные функции новых звезд, туманностей и Млечного Пути[271].

Как и в случае с прежними интеллектуальными интересами, увлечение Лавкрафта астрономией в итоге побудило его писать – и на сей раз количество работ оказалось просто невероятным. К написанию научных трактатов по астрономии он приступил только в конце лета 1903 г., но, едва начав, уже не мог остановиться. Одной из самых ранних работ считается «Мое мнение о лунных каналах»[272], краткое описание на удивление ровных каналов на Луне, схожих с более известными марсианскими каналами. (На тексте стоит пометка «1903 г.», правда, сделана она не рукой Лавкрафта.) Лавкрафт предполагал, что каналы – это «вещество вулканического происхождения, давным-давно излившееся из недр Луны», а значит, они представляют собой «всего лишь любопытное природное явление». Затем он отважно критикует некоторых прославленных астрономов-современников: «Касательно теории профессора Пикеринга, считавшего, что в этих каналах находятся прожилки с растительностью, могу сказать только одно: никто из здравомыслящих астрономов не счел бы эту теорию достойной внимания, ведь на нашем спутнике нет ни воды, ни атмосферы, необходимых для существования любого животного или растения. Теория Лоуэлла об искусственном происхождении каналов, естественно, тоже нелепа». В более поздние годы Лавкрафта ждала занимательная встреча с Персивалем Лоуэллом собственной персоной.

К написанным в то время трактатам относится и «Научная библиотека», девятитомное творение Лавкрафта, созданное в 1903 или 1904 г. В нем содержатся следующие работы: 1. «Селенография невооруженным глазом»; 2. «Телескоп»; 3. «Галилео»; 4. «Гершель» (исправ.); 5. «О Сатурне и его кольце»; 6. «Отрывки из “Астрономии” автора»; 7. «Луна, часть I»; 8. «Луна, часть II»; 9. «Об оптике». Из этих девяти трактатов сохранились три, под номерами 1, 2 и 5. Полагаю, что четвертое сочинение посвящено не Уильяму Гершелю, а планете Уран, которую Лавкрафт в своих ранних работах по астрономии часто называет «Гершель», хотя такое обозначение использовалось только в восемнадцатом веке.

Дошедшие до нас трактаты имеют размер 3 × 4 дюйма (примерно 7 × 10 см) и объем в 8 страниц (четыре сложенных пополам листа), и в них сочетаются интерес Лавкрафта к астрономии и его увлечение древностью, поскольку текст написан на архаичном английском, с удлиненной буквой «s». Рукописным текстом он старался имитировать печатный (включая курсив), однако строки выглядят не очень ровно. Все работы богато иллюстрированы, а к трактату о телескопе также приложено несколько замысловатых схем, разъясняющих устройство телескопов Галилея, Гюйгенса, Гершеля и других. В этом сочинении содержится реклама услуг некоего Р. Л. Аллена, продававшего телескопы стоимостью от 40 до 200 долларов по адресу: Эдди-стрит, 33 (в западной части города, на другом берегу реки Провиденс). Возможно, у него Лавкрафт и приобрел штатив. В заголовке трактата о Сатурне упоминается только одно кольцо, однако из самого текста становится ясно, что Лавкрафту известно о наличии у планеты как минимум трех колец, и третье из них при этом «прозрачное». На последней странице (задней обложке) работы по «Селенографии невооруженным глазом» приводится список всех девяти томов из «Научной библиотеки» и что-то вроде купона:

ПРИЛАГАЮ _____ Ц. В ОПЛАТУ ТОМОВ __________

ИЗ «НАУЧНОЙ БИБЛИОТЕКИ» –

Первая из трех сохранившихся работ оценивается в 1 ч. п. (четырехпенсовик?) и 0,05, вторая – в 1 ч. п. и третья (со скидкой) в 0,005, возможно, потому, что эта работа представляет собой отрывки, взятые из «Астрономии» автора.

«Луна» сохранилась только в виде копии, подготовленной издательством «Аркхэм-Хаус». Довольно объемная работа была написана 26 ноября 1903 г. и, вероятно, объединяет в себе седьмой и восьмой тома из «Научной библиотеки». Данный экземпляр является седьмым изданием от 1906 г. В предисловии к первому изданию указано: «Посредством сей скромной работы автор желает познакомить публику со всеми основными фактами о нашей Луне. Поразительно, какое невежество проявляют образованные люди, когда речь заходит об этой теме, но я надеюсь, что моя книга позволит хоть немного развеять туман, прежде окутывавший исследование Луны».

До нас дошли и девять выпусков журналов «Астрономия» (Astronomy) и «Ежемесячный альманах» (Monthly Almanack), выходившие с августа 1903 г. по февраль 1904 г., иногда в виде комбинированного издания. Эти журналы не представляют особого интереса, в них в основном указывалась информация о фазах Луны на текущий месяц, расположение и рисунки планет и т. д. В ноябрьском номере 1903 г. есть статья «Ежегодник астрономии ’03»:

«1903 год выдался удачным для астрономии, было много ясных ночей. Самое важное открытие совершено проф. Борелли, наблюдавшим комету 21 июня. Комету можно было увидеть невооруженным глазом, за исключением хвоста, с 17 июля по 2 августа… В период видимости она проделала путь от созвездия Лебедя до Большой Медведицы. 11 апреля произошло практически полное лунное затмение. Максимальная степень затмения – одиннадцать двенадцатых диаметра небесного тела. Темная часть была едва различима».

Все номера щедро проиллюстрированы.

Журнал «Планета» (The Planet) продержался всего один номер (29 августа 1903 г.). Внешне он похож на все остальные научные издания юного Лавкрафта: размером примерно 4 × 7 дюймов (около 10 × 17 см), текст разбит на длинные вертикальные колонки.

Забавно, что научная информация в журнале подавалась в сенсационном стиле, присущем бульварным изданиям, к примеру, после всех заголовков следовал восклицательный знак: «Юпитер хорошо просматривается!», «Венера исчезла!», «Телескопы!» В разделе «Примечание!» ожидаемо сообщается: «Это экспериментальный журнал. Новые выпуски не планируются».

Большинство подобных журналов размножалось с помощью гектографа. Он представлял собой плоский лист желатина в лотке, к которому для затвердения прибавляли глицерин. Оригинальную страницу требовалось либо написать от руки, используя специальные гектографические чернила, либо напечатать на особой ленте для пишущей машинки. Можно было добавить иллюстрации и использовать разные цвета. К увлажненной поверхности желатинового листа прижимали оригинальную страницу, затем эту страницу убирали, а листом, на котором отпечатался текст или рисунки, делали оттиски на чистой бумаге. Этого хватало на пятьдесят копий, после чего оттиски становились тусклыми[273]. У Лавкрафта, вероятно, имелось несколько таких листов, так как гектограф позволял копировать только одну страницу в день – чернила долго оседали на поверхности. Хотя гектограф считался относительно недорогим способом размножения информации, Лавкрафт настрочил столько всего, что ему наверняка пришлось немало потратить на чернила, копировальную бумагу, желатин, лотки и т. д. Мать и дедушка, видя его энтузиазм, несомненно, с радостью оплатили все его расходы.

Наконец-то мы добрались до самого серьезного из его журналов по астрономии, который назывался «Журнал астрономии Род-Айленда» (Rhode Island Journal of Astronomy). Даже у Лавкрафта с его бескрайней энергией наверняка возникали проблемы с написанием других юношеских трактатов и выпуском журналов, когда неумолимо приближался срок выхода Rhode Island Journal of Astronomy. Всего сохранилось шестьдесят девять номеров. Журнал выпускался каждую неделю по субботам начиная со 2 августа 1903 г. и выходил довольно регулярно вплоть до 31 января 1904 г. (конец первого тома). Следующий из сохранившихся номеров появился 16 апреля 1905 г. (начало третьего тома), затем журнал снова выходил еженедельно до 12 ноября 1905 г. (последняя страница была написана 23 ноября). С января 1906 г. журнал стал ежемесячным, а в апреле 1907 г. вышел последний номер. Существуют еще на удивление поздние выпуски, датированные январем и февралем 1909 г. Лавкрафт рассказывал, что журнал «размножался на гектографе тиражом от 15 до 25 экземпляров» («Автобиография Говарда Филлипса Лавкрафта»)[274]. Пока что мы поговорим только о выпусках с 1903 по 1904 г.

В каждом номере обычно содержались разные колонки, статьи и схемы, а также новостные заметки, объявления (с рекламой произведений Лавкрафта и книг из его коллекции, а также услуг вездесущего Р. Л. Аллена и компании «Киртленд бразерс») и короткие вставки. В журналах есть много всего интересного. Вот, например, отрывок из первой части серии статей «Как узнать больше о созвездиях», которая появилась в номере от 10 января 1904 г.:

«Знание созвездий – обязательное требование для любого астронома. Во многих научных трудах мастерски преподносится информация по данному вопросу, однако доступны они не каждому, поэтому рекомендую внимательно прочитать эту статью всем, кто хочет узнать больше о созвездиях».

Затем Лавкрафт учит читателей, как найти Полярную звезду, прилагая к статье четыре схемы. Продолжение статьи печатается в следующих трех номерах и, наверное, печаталось бы и дальше, если бы в тот момент Лавкрафт не прервал выпуск журнала более чем на год.

В номере от 20 сентября 1903 г. сообщается, что «в данном журнале теперь будут появляться МНОГОЧИСЛЕННЫЕ СЕРИИ статей в сокращенном виде. Желающим получить более полную информацию обращаться в офис [то есть дом № 454 на Энджелл-стрит], где можно целиком прочитать оригинал и рукопись (если сумеете разобрать почерк)». Далее указаны следующие серии:

Последние три работы – весьма объемные. Больше всего впечатляют «Астрономия» и «Практическая геометрия», особенно с учетом того, что Лавкрафт, скорее всего, не проходил геометрию в школе Слейтер-Авеню и начал изучать этот предмет только на втором году в Хоуп-Стрит (1906–1907).

В номере от 1 ноября 1903 г. можно найти интересное сообщение: «Вчера наш корреспондент посетил обсерваторию Лэдд». Корреспондентом, естественно, был сам Лавкрафт. Небольшая обсерватория Лэдд, расположенная на Дойл-авеню недалеко от пересечения с Хоуп-стрит, относится к Брауновскому университету, и раз туда пустили тринадцатилетнего мальчика, который на тот момент даже не учился в школе, значит, Лавкрафт сумел приобрести действительно глубокие познания в астрономии, и по большей части самостоятельно. Он рассказывает, что «покойный профессор Аптон из Брауновского, друг семьи, разрешал мне бывать в университетской обсерватории (обсерватории Лэдда), и я приезжал туда на велосипеде, когда хотел»[275]. Далее мы узнаем, что постоянное вытягивание шеи перед телескопом вызывало у него «сильную боль» и «привело к искривлению, которое и по сей день заметно, если хорошо присмотреться». Уинслоу Аптон (1853–1914) был выдающимся астрономом, у Лавкрафта в библиотеке имелся его «Звездный атлас» и, возможно, другие книги. Невольно возникает вопрос, не дружил ли он с доктором Франклином Чейзом Кларком, который в 1902 г. женился на тете Лавкрафта Лиллиан. Неизвестно, когда Лавкрафт впервые посетил обсерваторию Лэдд. В 1926 г. он вспоминал, что договаривался о встрече в университете с профессором Аптоном в апреле или мае 1903 г., но не смог пойти из-за ужасной простуды[276]. По всей вероятности, он наведывался в Лэдд летом того года. Комету Борелли в том августе Лавкрафт мог наблюдать либо из обсерватории, либо через свой телескоп. Так или иначе, во время очередного визита, состоявшегося 31 октября, он осмелился заявить, что с телескопом что-то не так. «Апертура телескопа, установленного на экваториальной монтировке, составляет 12 дюймов, однако работает он совсем не так, как должно бы позволять стекло такого размера. Основной дефект заключается в хроматической аберрации. Все лунные кратеры и любые яркие объекты окружены фиолетовым сиянием». Чтобы немного смягчить критику, Лавкрафт добавляет: «Обсерватория оборудована превосходной временной системой: трое сидерических часов, один хронограф, один телеграф, один пассажный инструмент. В великолепной библиотеке содержатся все основные труды по астрономии, а также свежие номера научных журналов».

В выпуске от 27 декабря 1903 г. можно увидеть следующее объявление:

«Несколько вечеров подряд в нашем офисе проходят лекции, посвященные Солнечной системе.

В качестве иллюстративного материала использовалось двенадцать диапозитивов, подготовленных мистером Эдвардсом из обсерватории Лэдд:

1. Солнечная система.

2. Пятна на Солнце.

3. Полное солнечное затмение.

4. Венера: два изображения.

5. Полная Луна.

6. Горбатая Луна (поврежден).

7. Марс.

8. Юпитер.

9. Сатурн.

10. Комета 1811 г.

11. Падение аэролита.

12. Лунный пейзаж.

Лекции проводятся в нашем офисе, вход бесплатный».

Присутствовали на них, конечно, ближайшие родственники Лавкрафта и, возможно, друзья из школы Слейтер-Авеню. Будучи перфекционистом, он не мог не упомянуть, что один из диапозитивов Джона Эдвардса – которого Лавкрафт в письме называет «маленьким дружелюбным англичанином»[277] – поврежден, ведь из-за этого на лекции, должно быть, вышла унизительная заминка.

Поразительно, но вдобавок к выпуску Rhode Island Journal of Astronomy каждое воскресенье и других еженедельных и ежемесячных журналов, а также написанию своих трактатов Лавкрафт возобновил работу над журналом по химии Scientific Gazette. Как я уже упоминал, следующим сохранившимся номером после первого (4 марта 1899 г.) является выпуск от 12 мая 1902 г. (под заголовком «Том XCI, № III [Новый номер, том I, № 1]). В нем сообщается: «После долгого перерыва снова выходит Scientific Gazette. Качество печати и бумаги улучшилось, цена выросла [до 2 ц.], однако в любой момент может быть снижена [.] Выпуск “Воскресного вестника” прекращается». Трехстраничный номер в основном посвящен причинам вулканизма, впрочем, есть здесь и одна странная заметка: над изображением химической колбы написано жирным шрифтом: «СОХРАНИ ЭТУ КОЛБУ!» Возможно, что-то вроде купона, которые периодически попадаются и в Rhode Island Journal of Astronomy. Трудно сказать, насколько долгим был перерыв в издании этого журнала; в последнем сохранившемся номере (январь 1909 г.) Лавкрафт сообщает, что возвращается к «плану 1899–1902 гг.». Затем журнал снова исчезает более чем на год и появляется лишь 16 августа 1903 г. (через две недели после запуска Rhode Island Journal of Astronomy) в качестве еженедельного издания. Номера регулярно выходят (вместе с некоторыми специальными выпусками) до 31 января 1904 г. Считая журналы за 1899 и 1902 гг., всего до нас дошло тридцать два экземпляра. Данное издание, как и журнал по астрономии, наверняка размножалось на гектографе. (Что касается самых первых номеров, за 1899 г. и далее, Лавкрафт «делал по четыре копии с помощью копировальной бумаги»[278]).

Уже в 1903 г. в Scientific Gazette стали печататься статьи, посвященные не только химии, но и вращению Венеры, созданию камеры-обскуры, вечному двигателю, телескопам (серия этих статей перешла сюда из Rhode Island Journal of Astronomy, но потом вернулась обратно), микроскопии и т. д. Когда в 1906 г. выпуск Scientific Gazette возобновился, в журнале по астрономии появилась его реклама, в которой издание называли «Популярным естествознанием в кратком изложении», хотя содержание журнала уже давно не ограничивалось одной только химией. Научные интересы Лавкрафта также проявлялись в его художественных творениях. Он признается, что был «большим любителем Верна» и написал «много историй под влиянием бессмертного Жюля». Затем добавляет: «В одном рассказе про ту сторону Луны, которая все время от нас скрыта, я в художественных целях использовал теорию Ганзена о том, что из-за смещенного центра тяжести на Луне все еще имеются вода и воздух. Вряд ли стоит объяснять, что эта теория давным-давно устарела, – я и сам это понимал, но хотел сочинить остросюжетный рассказ»[279]. Если бы данное произведение сохранилось, оно бы стало первой настоящей работой Лавкрафта в жанре научной фантастики. Поскольку он называет рассказ «остросюжетным», тот, по всей видимости, был написан под влиянием бульварных романов, которые Лавкрафт, известный своей обескураживающей многогранностью интересов, все еще продолжал читать.

Я уже говорил, что Лавкрафт создал большинство своих трактатов и журналов, не учась в школе. В 1898–1899 гг. он учился в Слейтер-Авеню, однако вскоре его оттуда забрали, и он вновь отправился в школу только в 1902/03 учебном году, после чего обучение опять прервалось. «В 1903–1904 гг. я занимался с частными учителями»[280], – добавляет он. У нас есть информация об одном из этих преподавателей по имени А. П. Мэй, о котором Лавкрафт, правда, был невысокого мнения. В выпуске Rhode Island Journal of Astronomy от 3 января 1904 г. можно увидеть на редкость саркастичное объявление, в котором Мэй назван «частным учителем десятого сорта», предлагающим «низкокачественное обучение за очень высокую плату». Далее значится такая надпись: «НАЙМИТЕ МЕНЯ. РАБОТАТЬ НЕ УМЕЮ, НО МНЕ НУЖНЫ ДЕНЬГИ». Наверное, Мэй пытался обучать Лавкрафта тому, что он и так уже знал. Много лет спустя писатель отзывался о Мэе более доброжелательно, пусть и немного снисходительно: «Мой странный частный учитель, скромняга Артур П. Мэй, студент богословского факультета, которого я так любил шокировать своим языческим материализмом…»[281] Неудивительно, что поток научных журналов хлынул летом 1903 г., когда у Лавкрафта, видимо, было много свободного времени.

Информации о втором периоде учебы Лавкрафта в Слейтер-Авеню крайне мало – школьные записи не сохранились. В конце каждого семестра делали общую фотографию класса[282], однако и она до нас не дошла. Об этом учебном годе нам известно лишь со слов самого Лавкрафта. Он отмечает, что в 1902 г. его отношение к школе сильно изменилось по сравнению с 1898 г., ведь за этот период он узнал, что детство обычно считается лучшей порой жизни, и был решительно настроен этого добиться. Заставлять его ходить в школу особенно не приходилось, потому что именно в том году Лавкрафт впервые завел крепкую дружбу – с Честером и Гарольдом Манро, которые жили в четырех кварталах от него на Паттерсон-авеню, 66 (на пересечении с Энджелл-стрит)[283]. Также он подружился с Рональдом Апхэмом, на два года младше[284], который проживал по адресу: Адельфи-авеню, 21[285] (примерно в трех кварталах от Энджелл-стрит), и Стюартом Коулманом[286], знавшим Лавкрафта еще по первому учебному году в Слейтер-Авеню. Еще одного друга он упоминает только по имени – Кен. Удалось установить, что это некий Кеннет Таннер[287]. Двадцать пять лет спустя Лавкрафт легко перечислял имена одноклассников: «Реджинальд и Персиваль Миллеры, Том Лиман и Сидни Шерман, “Милашка” [Стюарт] Коулман и любимчик учителя Дэн Фэйрчайлд, суровый парень “Монах” Маккерди, у которого ломался голос… Старые добрые времена!»[288] Лавкрафт также рассказывает, что дружил с тремя братьями Бэниган, жившими по соседству, хотя непонятно, учились ли они с ним в одном классе[289]. Предполагаю, что речь идет о сыновьях Джона Дж. Бэнигана, который проживал на Энджелл-стрит, 468, как минимум с 1898 до 1908 г., – не «ближайшие соседи», как утверждал Лавкрафт, но жили они совсем недалеко, через два-три дома. Эти братья были внуками Джозефа и Мэри Бэниган, а они и являются связующим звеном между матерью Лавкрафта и Луиз Имоджен Гини (как можно догадаться по исследованиям Кеннета У. Фейга-мл.).

Сложно сказать, кого из братьев Манро Лавкрафт считал более близким другом. В письме от 1921 г. он называет Гарольда «лучшим другом детства»[290], однако в отрывке из эссе 1915 г. можно прочитать следующее:

«Если, посещая начальную школу Слейтер-Авеню в Провиденсе, вы обратите внимание на парты и стены или присмотритесь к забору и длинной скамье во дворе, то среди множества имен, тайком вырезанных поколениями неугомонных детей, обязательно увидите часто повторяющиеся буквы “Ч. П. М. и Г. Ф. Л.”, так и не стершиеся за шестнадцать лет. В последующие годы два друга, чьи инициалы соединились в таком раннем возрасте, оставались родственными душами…» («Познакомьтесь с мистером Честером Пирсом Манро», Conservative, апрель 1915 г.)

В другом письме Лавкрафт отмечает: «…мы с Честером Пирсом Манро гордо выделялись среди остальных тем, что были самыми ужасными мальчишками в школе Слейтер-Авеню… Мы ничего не ломали, но вели себя аморально и надменно, выступая против переменчивого, деспотичного и чересчур требовательного руководства»[291]. Это воспоминание подтверждается в еще одном источнике: «В школе меня считали плохишом, потому что я никогда не соблюдал дисциплину. Когда учительница ругала меня за нарушение правил, я язвительно указывал ей на бессмысленность условностей, чем страшно испытывал ее терпение. Несмотря на мой упрямый нрав, она все равно была со мной на удивление добра»[292]. Уже с раннего детства Лавкрафт стал моральным релятивистом, отрицающим нравственные нормы.

Случай на выпускном вечере в июне 1903 г. – яркий пример вышеупомянутого «нарушения правил». Лавкрафта заранее попросили выступить с речью (возможно, потому что он был лучшим учеником в классе), он отказался, однако в разгар самого вечера вдруг передумал. Он подошел к своей учительнице Эбби Э. Хэтэуэй и смело заявил, что все-таки желает произнести речь. Та быстро согласилась и объявила его выход. Лавкрафт меж тем набросал краткую биографию Уильяма Гершеля и, оказавшись на подиуме, произнес, «изображая южный акцент»:

«Леди и джентльмены, прошу прощения за то, что отбираю у вас время, но, когда просыпается муза, лишь ненормальный не прислушается к ее требованиям. Говоря о музе, я вовсе не имею в виду, что собираюсь мучить вас своими ужасными стихами, – мои намерения крайне далеки от этого. Моей музой сегодня является Клио, муза истории, а поведать я хочу об очень уважаемом человеке, который был совершенно лишен внимания, но все же взлетел до заслуженных высот. Этот человек – сэр Уильям Гершель, превратившийся из ганноверского простака в величайшего астронома Англии, а значит, и всего мира!»

Он добавляет:

«Примерно такими были мои слова. Я долго держал их в памяти (от большого самомнения), а вот в письменной форме речь не сохранилась. Если я что и упустил, так это большое количество длинных слов… К моему великому сожалению, у взрослых мое выступление вызвало лишь улыбки, хотя в конце меня наградили аплодисментами, и я спускался с подиума с самодовольным видом, достойным торжествующего актера Гаррика»[293].

Лавкрафт был самым настоящим выскочкой и наглецом, и это еще мягко сказано.

Впрочем, школа не сильно занимала умы Лавкрафта и его друзей. Как и все мальчики их возраста, даже не по годам развитые, они любили играть и не отказывали себе в этом удовольствии. Как раз на то время пришелся расцвет «Детективного агентства Провиденса», о котором в 1918 г. Лавкрафт рассказывал следующее:

«От “Шерлока Холмса” я был просто без ума! Прочитал все опубликованные истории и, когда мне было тринадцать, даже открыл свое детективное агентство, нагло присвоив себе гордый псевдоним Ш. Х. Членам ДАП [ «Детективного агентства Провиденса»] было от девяти до четырнадцати лет, и все вместе мы чудесно проводили время. Ах, сколько убийств и ограблений мы раскрыли! Наш главный офис располагался в заброшенном доме на окраине густонаселенного района, и там мы разыгрывали немало страшных происшествий, а затем работали над их “разгадкой”. До сих пор помню, сколько сил ушло на то, чтобы изобразить фальшивые “следы крови на полу”»!![294]

В письме от 1931 г. мы узнаем еще больше подробностей:

«Наша группа подчинялась очень строгим правилам, и каждый носил в карманах стандартный набор предметов, состоявший из полицейского свистка, увеличительного стекла, фонарика, наручников (сделанных из бечевки, но все же наручников!), полицейского значка (мой до сих пор сохранился!!), мерной ленты (для измерения следов), револьвера (у меня был настоящий, тогда как инспектор Манро (возраст: 12 лет) носил водяной пистолет, да и инспектор Апхэм (возраст: 10 лет) тоже обходился игрушечным), а также копий статей об отъявленных преступниках, находившихся на свободе. Вдобавок ко всему этому шел журнал “Детектив”, в котором печатали фотографии и описание злоумышленников в розыске! Представляете, как топорщились и отвисали у нас карманы? Мы также обзавелись “удостоверениями”, подтверждающими надежную репутацию в агентстве. Простые дела нас не интересовали, нам подавай только ограбления банков и убийства. Мы следили за многими отчаявшимися клиентами и прилежно сравнивали черты их лиц со снимками из “Детектива”, однако полноценный арест ни разу не совершали. Эх, старые добрые времена!»[295]

Как приятно представлять Лавкрафта, увлеченного «обычными» мальчишескими занятиями, – возможно, в первый (и последний) раз за всю жизнь!

Эти воспоминания представляют большой интерес. Для начала рассмотрим связь с Шерлоком Холмсом. Если к тому моменту (ок. 1903 г.) Лавкрафт действительно прочитал все опубликованные истории о Холмсе, то они включают в себя повести «Этюд в багровых тонах» (1888), «Знак четырех» (1890) и «Собака Баскервилей» (1902), а также сборники рассказов «Приключения Шерлока Холмса» (1892) и «Воспоминания Шерлока Холмса» (1894). Рассказы, которые затем войдут в сборник «Возвращение Шерлока Холмса» (1905), начали печататься в США в журнале Collier’s Weekly, начиная с номера от 26 сентября 1903 г., так что Лавкрафт, возможно, успел прочитать некоторые из них. Истории о воскресшем Холмсе (который, позвольте напомнить, был убит в «Последнем деле Холмса», завершающем рассказе из цикла «Воспоминания Шерлока Холмса») могли сподвигнуть Лавкрафта и его друзей на подражание любимому герою. Позже Лавкрафт говорит, что не читал других произведений о Холмсе, за исключением упомянутых выше и «парочки странных (и довольно посредственных) рассказов, появившихся году в восьмом»[296], из чего можно сделать вывод, что к окончанию школы его интерес к Холмсу и детективам угас. «В 16–17 лет мои литературные вкусы были ужасно ограниченны – я не читал ничего, кроме фантастики!»[297], – утверждал он. Что ж, пожалуй, оно и к лучшему.

В то время Лавкрафт читал не только рассказы о Шерлоке Холмсе, но и другие детективные истории. Он наверняка продолжал читать бульварные романы, в которых не так уж подробно описывался поиск преступника, зато было много «следов крови на полу» и других впечатляющих деталей, восхищавших тогда Лавкрафта. В первых выпусках журналов Munsey тоже печатались истории в жанре детектива и триллера, и в 1903 г. Лавкрафт, вероятно, уже с ними ознакомился.

Естественно, в тот период он и сам сочинял детективные истории. В 1916 г. писатель вспоминал: «Я часто писал детективные рассказы, выстраивая сюжет по модели А. Конан Дойла». Вот как он описывает одно из таких произведений:

«В одной давным-давно уничтоженной истории речь шла о братьях-близнецах. Один из них убил другого, спрятал тело и попытался жить за обоих, то появляясь на людях в собственном обличье, то изображая свою жертву (они были очень похожи). Однажды, когда герой выдавал себя за брата, он внезапно скончался (от удара молнии), и его опознали по шраму, а из дневника узнали о тайне, которую он скрывал. По-моему, этот рассказ я написал до своего одиннадцатого дня рождения»[298].

Не похоже, что на эту историю сильно повлияло творчество Конан Дойла. Если Лавкрафт правильно указал время написания рассказа, то получается, что он был создан раньше, чем «Таинственный корабль», и сюжет кажется намного более увлекательным.

Стоит обратить внимание на журнал «Детектив», о котором упоминал Лавкрафт. Речь наверняка идет о журнале, издававшемся с 1885 по 1922 г. с подзаголовком «Официальный журнал полицейских властей и шерифов Соединенных Штатов». В нем появлялись фотографии страшных преступников, которых требовалось предать правосудию. Сомневаюсь, что данный журнал выписывал кто-то из родных или друзей Лакрафта. Скорее всего, мальчики рассматривали копии издания в общественной библиотеке Провиденса.

С друзьями детства Лавкрафта связывало еще одно увлечение – железными дорогами. Я уже упоминал, что кучер построил для него летний домик, когда мальчику было лет пять. Лавкрафт называл этот домик «Депо», где он сам соорудил «потрясающий локомотив… водрузив что-то вроде кипятильника на крошечную тележку». Когда кучер уехал (примерно в 1900 г.), конюшню освободили от лошадей и экипажа, и она стала новой игровой площадкой Лавкрафта: «огромное помещение, где стояла коляска, опрятный “кабинет” и просторный второй этаж с гигантским (едва ли не пугающим) зерновым хранилищем и тремя небольшими комнатами, в которых прежде обитали кучер с женой»[299].

В результате увлечения железными дорогами появилось несколько странных произведений. Во-первых, единственный выпуск журнала под названием «Обзор железных дорог» (декабрь 1901 г.), три страницы которого, как всегда, были щедро украшены иллюстрациями, однако более интересной работой кажется поэма из 106 строк (1901), озаглавленная «Рассказ в стихах об удивительных приключениях г-на Г. Лавкрафта во время путешествия по линии У-Б железной дороги НЙ-НХ-Х в январе 1901 г. в одном из самых современных видов транспорта, то есть в электропоезде». Как и у «Поэмы об Улиссе», у этого произведения тоже есть альтернативный заголовок: «Неудачное путешествие Г. Лавкрафта из Провиденса в Фолл-Ривер по железной дороге НЙ-НХ-Х».

Поэма примечательна тем, что это первые юмористические стихи Лавкрафта – и, между прочим, одни из лучших. Здесь нам потребуется небольшой исторический экскурс. К 1893 г. железная дорога Нью-Йорк, Нью-Хейвен и Хартфорд (НЙ-НХ-Х) стала главным поставщиком железнодорожных услуг в штате Род-Айленд[300]. Первые электрические трамваи появились в Провиденсе в 1892 г.[301], а в 1900 г. линии расширились до Уоррена, Бристоля (линия У-Б) и Фолл-Ривер[302]. Неудивительно, что Лавкрафт, большой любитель железных дорог, стал одним из первых постоянных пассажиров нового вида транспорта, и так появились невероятно остроумные стихи на очень актуальную тему.

Поэма начинается так:

Давным-давно, в доисторические времена

Появился герой этих нелепых стишков,

Когда некий безумец, ненавидевший паровозы,

Задумал построить электрический поезд.

Лавкрафт упоминает, что трамваи построили «на заводе “Осгуд Брэдли”» и что «Одним зимним утром, когда от холода все дрожали, / Я отправился в Фолл-Ривер на трамвае». Взбираясь на Колледж-Хилл, трамвай сходит с рельсов и врезается в «витрину овощной лавки Леонарда»! Вскоре он отправляется дальше, но на пересечении путей одна его часть хочет поехать в сторону Уикенден-стрит, а другая – на Саут-Мейн (перпендикулярно Уикенден-стрит), и «моторный вагон ошеломленно опрокидывается». Когда трамвай снова поехал, кондуктор начинает собирать плату. «Как говорил один старик: “Берите, что хотите”, / Я все верну у вас в суде – вы за ущерб платите!» Это одна из лучших стихотворных шуток Лавкрафта в его не самой выдающейся поэтической карьере. Трамвай пыхтит вверх по Брук-стрит, никак не может взобраться на холм и скатывается обратно: «Нас вывез оттуда одноконный экипаж». Через некоторое время они пересекают мост («Построенный в Средневековье мост»), и трамвай готовится к резкому развороту: «Чудовищный вагон нас покалечить готов, / Ведь на прямой угол этот странный поворот похож». Наконец он набирает скорость, проезжает мимо разных окраин, где «вслед ему смотрят с открытым ртом», а ближе к Баррингтону пассажиры узнают, что «электричества в Уоррене нет» и вагон на самом деле тянет паровоз. После очередной задержки, «с искалеченным мотором и дохлыми проводами», Лавкрафт выходит из вагона и обнаруживает такую картину:

Деревенский парень с запряженным в телегу быком,

Когда я расстался со своей мелочью,

Согласился отвезти меня куда угодно,

Если я не возражаю против медленного хода.

Таким способом он все-таки добирается до Фолл-Ривер и проводит ночь в отеле. «Назавтра с кораблем вернулся я домой» и узнал, что трамвай так и не приехал в Фолл-Ривер, а оказался в Бристоле.

Стихотворение получилось очень веселым, и не стоит искать в нем какой-либо серьезный подтекст: возможно, выбрав повозку, Лавкрафт хотел указать на превосходство прошлого над будущим, однако писателю все же полюбились железные дороги, трамваи и другие транспортные нововведения. Мы уже не в состоянии выяснить, насколько автобиографичной была поэма, хотя Лавкрафт, несомненно, ездил на трамвае и, вполне возможно, сталкивался с утомительными задержками, поломками и даже незначительными авариями. Тем не менее в поэме отчетливо просматривается комическое преувеличение.

Увлечение Лавкрафта и его друзей железными дорогами постепенно приобрело военную наклонность, и железнодорожная станция на его заднем дворе превратилась «в маленькую деревушку»:

«Огромная неприступная крепость с массивными земляными укреплениями помогала защитить новые дороги и садовые участки от индейцев (которые обитали где-то на севере). Мальчик, предложивший соорудить крепость и надзиравший за ее строительством, интересовался всем, что связано с военной тематикой… Новое поселение назвали Нью-Анвик, в честь деревни Анвик на Аляске, о которой я как раз примерно в то время узнал из книги Кирка Манро “Снегоступы и сани”»[303].

В других письмах Лавкрафт рассказывает, что читал и другие произведения Манро: «Рик Дейл: история северо-западного побережья» (1896) и «Зуб морского котика: история приключения на Аляске» (1894)[304]. «Снегоступы и сани» (1895) – это как раз продолжение «Зуба морского котика». Кирк Манро (1850–1930) был плодовитым автором приключенческих романов для мальчиков: он написал не менее тридцати семи книг, в основном в период с 1887 по 1905 г. Во многих романах действие происходит в разных интересных местах США (в национальном парке «Эверглейдс», на Аляске, в Калифорнии и Техасе), а иногда – в далеких странах (в Китае, Японии, Вест-Индии). Не думаю, что писатель приходился родственником Честеру и Гарольду Манро.

Рассказывая о юношеских увлечениях Лавкрафта, нельзя не упомянуть про военный оркестр «Блэкстоун». Да, уроки скрипки оказались полной катастрофой, но это было нечто совершенно другое. Вот что он сам об этом говорил:

«В 11 лет я выступал в военном оркестре “Блэкстоун” (все юные члены которого виртуозно играли на так называемом зобо, медном рожке с мембраной, превращавшей гул в поразительные металлические звуки!), и благодаря моей уникальной способности держать ритм меня быстро определили в барабанщики. Это вызвало трудности, ведь я считался еще и мастером сольной игры на зобо, однако данную преграду удалось преодолеть: в магазине игрушек нашелся зобо из папье-маше, который я с легкостью удерживал без рук, зубами. Освободив руки, я мог играть на барабанах, при этом одной ногой стучал по механической палочке для треугольника, а другой – по тарелкам или, точнее, по прутику (из второй палочки для треугольника), который громыхал по единственной горизонтальной тарелке и как раз создавал подходящую какофонию… Если б в нашей отдаленной местности имелись джаз-бенды, меня бы сразу взяли как музыканта-универсала, способного играть на погремушке, колокольчиках и любых других инструментах, если их можно удержать в двух руках, двух ногах и во рту[305].

Добавить к его словам почти и нечего. Зобо – нечто среднее между губной гармошкой и казу, духовым инструментом в форме сужающегося цилиндра. Сам Лавкрафт везде описывает его как «медный рожок с мембранным наконечником, который превращает человеческий голос в подобие оркестрового инструмента», хотя добавляет, что зобо можно сделать даже из картона[306]. Вспомним замечательный отрывок из «Бесплодной макулатуры» (1923), пародии Лавкрафта на поэму Т. С. Элиота «Бесплодная земля»:

Я сидел на пороге родного дома,

Когда мы покинули его, но еще не продали,

И играл на зобо с двумя другими мальчишками.

Мы звались военным оркестром «Блэкстоун».

Лавкрафт всегда жалел, что не интересовался классической музыкой, однако с удовольствием вспоминал о популярных песнях своего детства. Напомню, что он «в нарушение правил хорошего поведения вечно насвистывал или напевал что-то себе под нос»[307] и поэтому, пусть ненадолго, увлекся игрой на скрипке. Оказывается, насвистывал он песенки «парикмахерских квартетов» тех времен. В письме от 1934 г. Лакрафт записывает слова песни «Беделия», громкого хита 1903 г., «настоящей сенсации, чей безумный успех не забылся и в начале 1904 г.»[308]. Затем он добавляет: «Впрочем, к осени 1904-го ее уже исполняли с полной серьезностью. Потом ее ждала та же участь, что и “На берегах реки Уобаш”: песня устарела и превратилась в основу для юмористических номеров и пародий. Сразу после нее популярным хитом стала “Ты цветок моего сердца, милая Аделина” (весна 1904 г.), а в пятом – “В тени старой яблони”». Давайте же узнаем, к чему это привело.

Складывается впечатление, что Лакрафт, несмотря на раннее развитие, проблемы со здоровьем, нервозность и стремление к уединенности в детстве, все же превращался в относительно «нормального» молодого человека с типичными подростковыми увлечениями (не считая спорта и девушек, которыми он никогда не интересовался). А еще он, похоже, считался лидером в своей мальчишеской «банде». Но можно ли назвать его обычным? Стюарт Коулман позже признавался: «… мы часто виделись в период с 8 до 18 лет, так как ходили в одну школу, и я часто бывал у него дома. Не могу сказать, что хорошо знал Говарда, да и сомневаюсь, что кто-то из его ровесников мог этим похвастаться. Он однозначно не был нормальным ребенком и друзей заводил редко»[309].

В 1940-е Уинфилд Таунли Скотт общался с некоторыми друзьями детства Лавкрафта и узнал еще одну любопытную историю от Клэренса Хораса Филбрика, который окончил Хоуп-Стрит в 1909 г., а значит, несколько лет учился с Лавкрафтом в одной школе:

«Клэренс Х. Филбрик поведал мне, что в старших классах и он, и другие ребята пробовали подружиться с Говардом, но, столкнувшись с робостью или полным отсутствием интереса с его стороны, бросали попытки сблизиться. Позже он все-таки завел несколько друзей среди местных, друзей преданных – они не всегда понимали Говарда, но были поражены его исключительно широким кругом интересов, феноменальной памятью и великолепным талантом поддерживать разговор и в более тесных отношениях познали всю глубину его доброжелательности и очарования, о которых в дальнейшем рассказывали его друзья из литературных кругов»[310].

Пусть Лавкрафт не очень быстро заводил друзей, но если это все же случалось, он оставался верен человеку, и так было на протяжении всей его жизни. К тому же в переписке Лавкрафт стал более общительным и охотно тратил время на огромные трактаты в ответ на простые вопросы совершенно незнакомых людей.

Клара Хесс, ровесница Лавкрафта, делится наглядным примером из воспоминаний о его увлечении астрономией:

«Говард часто выходил в поля за моим домом и изучал звезды. Как-то вечером в начале осени несколько соседских детей собрались понаблюдать за ним издалека. Мне стало его жалко, ведь он играл совсем один, поэтому я подошла и спросила что-то про телескоп, и Говард разрешил мне в него посмотреть. Однако выражался он при этом такими сложными терминами, что я ничего не поняла и вернулась к остальным ребятам, оставив его изучать небо в одиночестве»[311].

Очень трогательная история, хотя не стоит думать, что Лавкрафт всегда оставался убежденным одиночкой или сожалел об отсутствии товарищей: в его жизни преобладали интеллектуальные интересы, и ради них он был готов пожертвовать традиционным стадным чувством.

Мы не будем подробно рассматривать данный вопрос или спорить с утверждениями Лавкрафта, который часто вспоминал детство как идиллическое время беззаботных игр и приятных развивающих ум занятий. И что бы ни имелось в виду под «нормальностью», не факт, что она является каким-то невероятным преимуществом.

Однако беспечные деньки внезапно оборвались, когда «Земельная и ирригационная компания Овайхи» Уиппла Филлипса потерпела очередную неудачу – весной 1904 г. из-за паводков смыло водоотводную траншею, и у Уиппла из-за стресса случился инсульт. Он умер 28 марта 1904 г., но худшее еще ждало впереди:

«Его смерть сама по себе была печальным событием, которое вдобавок привело нас к финансовому краху… После его кончины остальные члены правления [ «Земельной и ирригационной компании Овайхи»] растеряли весь энтузиазм и смелость. Корпорацию ликвидировали, хотя дед упорно добивался бы ее сохранения, и в итоге деньги, которые должны были достаться акционерам, перешли к каким-то чужакам. Нам с матерью пришлось уехать из чудесного дома на Энджелл-стрит, 454, и перебраться в менее просторное жилище на той же улице, дом № 598, в трех кварталах от предыдущего»[312].

Пожалуй, это самый травмирующий опыт, который пережил Лавкрафт, не считая смерти его матери в 1921 г. К 1904 г. на Энджелл-стрит, 454, оставались только Говард, его мать и овдовевший дедушка – обе его тети и дядя к тому времени уже состояли в браке. После смерти Уиппла было бы совершенно нецелесообразно как с финансовой, так и с практической точки зрения продолжать жить в огромном доме вдвоем, а жилье на Энджелл-стрит, 598, наверняка выбрали из-за его близости. Правда, это был двухквартирный дом (полный адрес – Энджелл-стрит, 598–600), и Лавкрафт с матерью занимали только западное крыло небольшого строения. По его словам, в доме имелось пять комнат и чердак – вроде бы довольно неплохо для двух человек, однако покинуть родной дом оказалось очень тяжело психологически.

Кто занимал восточное крыло здания в 1904 г. – неизвестно, а вот в 1911 г. в адресном справочнике Провиденса указаны три члена семьи Меткалф: вдова Дженни Т. и два квартиранта (возможно, ее сыновья), Хоутон и Генри К., последний из них – клерк. Лавкрафт никогда не упоминал об этих людях и, как можно предположить, старался их избегать.

Конечно, смерть Уиппла Филлипса нанесла самый серьезный удар по финансовому состоянию семьи, однако еще с 1900 г. Лавкрафт начал замечать, что жизненных удобств все меньше и меньше. На момент рождения Говарда у Филлипсов имелось четверо слуг, три лошади[313] и заботившийся о них кучер. От всего этого постепенно избавлялись. Кучер ушел примерно в 1900 г., когда семья решила обойтись без лошадей и экипажа. Вот забавное воспоминание Лавкрафта, связанное с кучером и одной из служанок:

«Я ужасно скучал по кучеру Келли, бесспорному специалисту по ирландскому диалекту, который терпеливо выслушивал мои хвалебные комментарии о матушке Англии. К моменту его ухода я научился говорить с сильным ирландским акцентом, чем время от времени развлекал самого себя и всех вокруг, особенно мисс Нору ______ (забыл фамилию!), заведовавшую кухней»[314].

Потом стали расходиться слуги. Спустя двадцать лет Лавкрафт по-прежнему помнил их по именам: Нора, Делия, Свеа, Дженни, Бриджет и Делайла[315]. Всего шесть, так что, возможно, некоторые из них сменяли друг друга. Делайла (позже она работала у тетушки Лавкрафта Лиллиан) была темнокожей. Если верить Лавкрафту, последней со службы ушла Бриджет Маллейни (вероятно, ирландка)[316], однако в переписи США от 1900 г. в доме на Энджелл-стрит, 454 числится только одна проживающая с хозяевами служанка, Мэгги Коркоран. Лавкрафт ясно дает понять, что финансовое положение семьи ухудшилось еще задолго до смерти Уиппла:

«В моем кругозоре отсутствовало четкое понятие денег. Я был наподобие беспечных героев из древнегреческих мифов, но понял, что дела пошли на спад, когда мне было лет десять. Понемногу сокращалось число слуг, лошадей и других домашних помощников. Ощущение опасности и упадка зародилось во мне еще до смерти дедушки, поэтому я чувствовал родство с мрачными героями По и их сломанными судьбами»[317].

Вдобавок в 1904 г. исчез любимый черный кот Лавкрафта по кличке Негр, единственный питомец за всю его жизнь. Других животных он так и не завел, хотя перед кошачьими едва ли не преклонялся. В те времена такая кличка вовсе не считалась оскорбительной – по крайней мере, не казалась такой обидной, как сейчас. Точно не известно, когда у Лавкрафта появился этот кот. Возможно, еще в 1893 г., когда он вместе с матерью вернулся в дом № 454 на Энджелл-стрит. Уже во взрослом возрасте писатель с восхищением вспоминал про кота:

«Каким же он был замечательным! Из крошечного черного комочка он превратился в поразительно понимающее существо. Кот разговаривал со мной на своем языке, меняя интонации, и у каждого тона голоса имелось определенное значение. Учуяв запах жареных каштанов, от которых он сходил с ума, он выдавал особое мурчание. Мы с ним играли в мяч: я бросал ему большой резиновый мячик, а кот, лежа на полу, отталкивал его всеми четырьмя лапами. В сумраке летних вечеров он, точно родственная душа волшебных существ, выбегал на газон, прятался в тени кустарников и то выпрыгивал на меня из засады, то снова скрывался из виду, пока я его не поймаю»[318].

По всей вероятности, исчезновение Негра сильнее всего напоминало о потере родного дома.

Из письма 1934 г. мы узнаем, как сильно повлияли на тринадцатилетнего мальчика все эти события: смерть деда, утрата наследства (или его остатков – из оцененного в 25 тысяч долларов имущества Уиппл завещал 5 тысяч Сьюзи и 2,5 тысячи Лавкрафту[319]) и переезд в новый дом.

«… впервые я оказался в переполненном людьми доме без слуг, где под одной с нами крышей жила еще и другая семья… Мне казалось, что я полностью утратил связь со вселенной, ведь что представляет собой Г. Ф. Л. без знакомых комнат, коридоров, портьер, лестниц, скульптур и картин… без двора, прогулок, вишневых деревьев, фонтана, увитой плющом арки, конюшни, сада и всего остального? Как может старик четырнадцати лет (а я действительно чувствовал себя старым!) приспособиться к жизни в скромной квартирке, к новому распорядку и плачевному виду за окном, в котором не было ничего привычного? Я думал, что жить так дальше – чертовски бесполезная трата времени. Больше никаких частных учителей, с сентября снова в школу, где наверняка будет дьявольски скучно, ведь от старших классов уже не жди той свободы и легкости, как в Слейтер-Авеню… Вот черт! И зачем влачить дальше такое существование?»

Похоже, Лавкрафт и вправду помышлял о самоубийстве – кстати, первый и последний раз за всю жизнь (не стоит верить досужим домыслам некоторых критиков). Далее он иронично добавляет, что «единственной проблемой было выбрать способ»: яд трудно достать, вешаться позорно, кинжал не даст надежного результата, о прыжке с обрыва вообще не может быть и речи из-за «ужасного вида останков» и т. д. В качестве варианта Лавкрафт рассматривал реку Баррингтон к востоку от Провиденса, на границе Род-Айленда и Массачусетса, и летом 1904 г. часто ездил туда на велосипеде, раздумывая о том, каково будет упокоиться на дне поросшей водорослями реки. Что же его остановило? Давайте прочитаем дальше:

«И все-таки кое-что меня удержало, а именно научное любопытство и ощущение переживаний мирового масштаба. Многое во вселенной меня поражало, но я понимал, что если буду жить и учиться дальше, то сумею найти ответы на волновавшие меня вопросы в книгах. Возьмем, к примеру, геологию. Каким образом эти древние осадочные породы и расслоения кристаллизовались и вышли на поверхность в виде гранитных вершин? Или географию: что же обнаружат Скотт, Шеклтон и Борхгревинк на территории великой Антарктиды в своих следующих экспедициях… о которых я тоже все узнаю, если доживу? А что касается истории… Замышляя уход из жизни, я вдруг с неловкостью осознал, сколько всего мне еще не известно. В моих знаниях сплошь мучительные пробелы. Когда люди перестали говорить на латыни и перешли на итальянский, испанский и французский? Что творилось в мире во время мрачного периода Средневековья (я знал только о событиях в Британии и Франции)? Что находится на громадных пространствах за пределами открытых земель, в самых дальних уголках пустынь, упомянутых Мандевилем и Марко Поло… А как же Тартария и Тибет… Как же неизведанная Африка?»[320]

То был поворотный момент в жизни Г. Ф. Лавкрафта. От самоубийства его удержала не семья, не религиозные верования и даже, как мы узнали из вышеупомянутого письма, не жажда сочинительства, а научное любопытство. И пусть он не окончил школу и не получил высшее образование в Брауновском университете, чего, кстати, всегда стыдился, Лавкрафт остается одним из самых необыкновенных самоучек современной истории. На протяжении всей жизни он не только пополнял багаж знаний, но и пересматривал свое мировоззрение в свете новой информации. Пожалуй, это его качество вызывает наибольшее восхищение.

К удивлению самого Лавкрафта и его родных, учеба в старших классах, которой он так страшился, оказалась увлекательной. Школа Хоуп-Стрит с уклоном в гуманитарные предметы и английский язык располагалась на пересечении улиц Хоуп и Олни (открытое в 1898 г. здание находилось на юго-восточном перекрестке, а нынешнее, что на юго-западном углу, появилось в 1938 г.), в целой миле от дома Лавкрафтов на Энджелл-стрит, 598. Других государственных школ поблизости не было. Говард, скорее всего, ездил в школу на велосипеде, ведь он рассказывал, что в период с 1900 по 1913 г. с ним не расставался[321]. Возможно, по пути ему приходилось объезжать огромную территорию приюта «Декстер» для малоимущих (приют давно снесли, и сейчас здесь находится поле Олдрича-Декстера, принадлежащее спортивному подразделению Брауновского университета). На дорогу уходило немало времени, поэтому в первом семестре 1904–1905 гг. Лавкрафт частенько опаздывал на занятия (всего семнадцать раз за год). Также у него накопилось двадцать семь пропусков – вероятнее всего, из-за неустойчивого состояния нервной системы. Однако в целом он очень хорошо проводил время:

«Многие друзья (если их можно так назвать), знавшие о моем непокорном характере и неуправляемом поведении в Слейтер-Авеню, предполагали, что результатом столкновения моего упорства с авторитетом учителей-мужчин из Хоуп-Стрит будет настоящая катастрофа. Однако ничего подобного не случилось. В отличие от Эбби [Эбби Хэтэуэй, учительницы из Слейтер-Авеню], здесь наставники быстро поняли, каков мой нрав, и, устранив все ограничения, начали относиться ко мне как к товарищу и ровне. Я перестал думать о дисциплине и просто вел себя, как подобает джентльмену среди других джентльменов»[322].

Придется поверить Лавкрафту на слово, так как в нашем распоряжении нет воспоминаний других лиц о его учебе в старших классах.

Впрочем, в отношениях Лавкрафта с учителями не всегда царила гармония. Несколько раз он вступал в научные споры: одному преподавателю не понравилось, какой метод Говард использовал для решения алгебраических задач, хотя приходил к правильному ответу, другой сомневался в утверждении о том, что в Европе существуют две коренные расы, европеоидная и монголоидная, пока Лавкрафт не напомнил ему, что саамы относятся к монголам. Самая известная его школьная стычка – спор со «старой толстой учительницей английского» по имени миссис Блейк. Вот как он сам об этом рассказывал:

«Когда я сдал сочинение на тему “Может ли человек долететь до Луны?”, она почему-то засомневалась, что я сам его написал. Сказала, слишком уж похоже на статью из журнала. Что ж, удача в тот день была на моей стороне, потому как у меня имелось все необходимое, чтобы разыграть чудесную сценку. Отрицал ли я обвинения в краже статьи из журнала? Ни в коем случае! Напротив, я спокойно сообщил учительнице, что моя работа действительно является дословной копией статьи, появившейся всего пару дней назад в одном сельском еженедельнике, и добавил, что в этом нет ничего страшного! Бедняжка пребывала в совершеннейшем недоумении, а я в довершение всего еще и сказал, что с удовольствием покажу ей оригинал статьи в печатном виде! Я сунул руку в карман и достал вырезку из сельской газеты Род-Айленда (в которой публиковали почти все подряд) с той же самой статьей. Сложная смесь чувств проявилась на лице почтенной миссис Блейк, когда она внимательно прочитала заголовок: “МОЖЕТ ЛИ ЧЕЛОВЕК ДОЛЕТЕТЬ ДО ЛУНЫ? АВТОР: Г. Ф. ЛАВКРАФТ”»[323].

Естественно, это была его статья, напечатанная 12 октября 1906 г. в «Потаксет вэлли глинер» (Pawtuxet Valley Gleaner). И вновь, как и в своих выходках в Слейтер-Авеню, Лавкрафт проявил себя хвастуном и всезнайкой, поэтому неудивительно, что учителя то и дело пытались поставить его на место – правда, если верить его словам, безуспешно.

Давайте обратим внимание на то, какие предметы изучал Лавкрафт на протяжении трех лет учебы в Хоуп-Стрит. К счастью, выписки из его ведомостей сохранились, и в них можно найти немало интересной и наводящей на размышления информации. Учебный год длился 39 недель, большинство предметов было рассчитано на весь год, и лишь некоторые – на один семестр, то есть примерно 19–20 недель. (Далее в списке будут указаны предметы, изучаемые в течение года, если не отмечено иное.) В школе использовалась следующая система оценок: минимальный проходной балл – 70, аттестационный балл – 80. В 1904/05 учебном году Лавкрафт изучал элементарную алгебру, ботанику, английский, историю Древнего мира и латынь. По этим предметам он получил такие оценки:

Результаты вполне предсказуемые, за исключением удивительно низкого балла по английскому. За тот учебный год у Лавкрафта накопилось 18 пропусков и 17 опозданий.

В сентябре 1905 г. он снова отправился в школу Хоуп-Стрит, но, согласно ведомостям, перестал посещать занятия 7 ноября и вернулся только 10 сентября 1906 г. (в самом начале 1906/07 учебного года). Это был тот самый период «подобия нервного срыва», случившегося в 1906 г., однако о характере его болезни мало что известно. На последней странице Rhode Island Journal of Astronomy за 12 ноября 1905 г. написано: «Из-за напряженных событий выпуск журнала задержался на 11 дней и появился 23 ноября 1905 г. вместо 12 ноября 1905 г. Следующий номер появится уже 3 декабря 1905 г.». Однако после этого журнал, насколько нам известно, вышел только в январе 1906 г. Затем он регулярно выпускался раз в месяц вплоть до января 1907 г. и по сравнению с прежними еженедельными номерами стал намного объемнее и содержательнее. Интересно, что Лавкрафт не упоминает никаких «подобий срывов» в 1904 г., когда он столкнулся со смертью Уиппла Филлипса и отъездом из родного дома. Хотя в 1906 г. Лавкрафту пришлось почти на год забросить учебу в школе, его состояние было не таким серьезным, как в случае двух предыдущих срывов (в 1898 и 1900 гг.).

В 1906/07 учебном году он получил следующие оценки:

Общая алгебра (20 недель) 75

Рисование (19 недель) 85

Английский язык (19 недель) 90

Геометрия плоскости 92

Греческое чтение (19 недель) 85

Латинская грамматика (19 недель) 85

Латинское чтение (20 недель) 85

Физика 95

И опять низкий балл по алгебре – подробнее об этом я расскажу далее. Лавкрафт всегда жаловался, что не умеет рисовать, однако оценки по этому предмету получал неплохие. Высокий балл по физике – ожидаемый результат, также он стал уделять больше внимания английскому. За первый семестр зарегистрировано 6 пропусков и 25 опозданий, информации за другие периоды нет.

В последний год учебы в школе Хоуп Лавкрафт изучал только три предмета:

О пересдаче алгебры Лавкрафт отзывался так: «В первый год я еле-еле сдал алгебру и был так недоволен результатом, что решил добровольно пройти заново вторую половину семестра»[324]. В его словах кроется небольшая неточность, так как пересдавал он не элементарную алгебру с первого года обучения, а общую алгебру со второго и наконец-то получил хорошую оценку. В другом источнике Лавкрафт утверждает, что «лишь огромным усилием воли добился в школе высоких баллов по алгебре и геометрии»[325].

Согласно ведомости, он закончил обучение 10 июня 1908 г. Предположительно как раз был конец семестра, ведь по документам Лавкрафт прошел полные курсы химии и физики по 39 недель (информации о пропусках и опозданиях нет). Однако аттестат он не получил, да и закончил только одиннадцатый класс[326] – хотя и это не факт, потому что на третьем году обучения Лавкрафт изучал только два полных курса. Для получения аттестата ему пришлось бы учиться еще как минимум целый год.

Если с учителями в новой школе Лавкрафт более-менее нашел общий язык, то с одноклассниками, как всегда, особо не ладил. В Слейтер-Авеню его прозвали «Лави», а во время учебы в Хоуп-Стрит из-за публикации статей по астрономии он получил уже более серьезное прозвище – «Профессор»[327]. Лавкрафт признается, что отличался «непокорным характером» и вел себя «откровенно задиристо»:

«Любые обидные слова, особенно подвергавшие сомнению мою верность и честь как джентльмена восемнадцатого века, вызывали во мне страшную ярость, и если обидчик не брал свои слова обратно, я тут же затевал драку. Ничего хорошего из этого не выходило, потому что физически я был не очень крепок, но пощады никогда не просил. Даже проигрывая, я продолжал выкрикивать: “Сам ты пошел к черту”, пока победитель не переставал меня колотить, иначе было бы зазорно… Время от времени мне удавалось одержать победу, напугав слабонервного соперника яростным воплем: “Клянусь богом, я убью тебя!”»[328]

Итак, Лавкрафт пережил множество стычек. Интересно, был ли одним из его противников «Монах» Маккерди, семнадцатилетний хулиган из Слейтер-Авеню?

Влияние плохого предчувствия, предшествовавшего смерти деда Лавкрафта, сказалось и на его юношеских научных работах – точнее, на их отсутствии. Выпуск Rhode Island Journal of Astronomy и Scientific Gazette обрывается на номерах от 31 января 1904 г., а последняя публикация журнала по астрономии, объединенного с «Ежемесячным альманахом», относится к февралю 1904 г. Заметьте, что это произошло за месяц до кончины Уиппла. По словам Лавкрафта, оба журнала возродились в виде ежемесячников, первый – в мае 1904 г., а второй – в августе того же года, но выходили всего на протяжении нескольких недель[329]. Эти номера не сохранились. Реклама Scientific Gazette появляется в Rhode Island Journal of Astronomy в течение лета 1905 г., а в номере от 17 сентября 1905 г. сообщается, что Scientific Gazette больше не будет выпускаться. Таким образом, можно считать утерянными несколько экземпляров Scientific Gazette: с 31 января 1904 г. по январь 1909 г., когда вышел последний номер.

Хотя Лавкрафт забросил написание статей по химии, его интерес к этой науке не угас, и он продолжал ставить эксперименты и приобретать новое оборудование. Так, у него появился спектроскоп (прибор оставался у Лавкрафта и в 1918 г.) и спинтарископ для обнаружения радиоактивного излучения. В одном из писем Лавкрафт рассказывает, что в нем содержалась «мельчайшая доля радиоактивного вещества»[330]. Затем он добавляет, что на его теле есть знак в память об увлечении химией: «… безымянный палец правой руки, на ладони которой остался шрам после ожога фосфором в 1907 г. Я едва не лишился пальца, но врач, мой дядя [Ф. Ч. Кларк], сумел его спасти».

Что касается Rhode Island Journal of Astronomy, поздние выпуски (с 16 апреля 1905 г.) ничем особенно не отличаются от предыдущих. Лавкрафт начал использовать для печати журнала разные цвета, из-за чего текст в некоторых номерах разобрать почти невозможно. В выпуске от 14 мая 1905 г. он заявил, что больше не станет пользоваться разноцветными красками. Начали появляться критические статьи Лавкрафта: например, в статье про «Астрономических чудаков» (11 июня 1905 г.) он осыпает оскорблениями противников теории Коперника (в основном лидеров странноватых религиозных групп). На протяжении всего лета в журнале выходит длинная серия статей «Как построить и использовать телескоп» (вероятно, по мотивам схожей серии, печатавшейся в 1903 г. в Scientific Gazette), а также статьи по истории телескопа, древней астрономии, открытии седьмого спутника Юпитера и т. п.

Из этих номеров мы можем узнать, кто именно читал Rhode Island Journal of Astronomy. Несомненно, поначалу читателями журнала были члены его семьи, но теперь, когда с Лавкрафтом оставалась только его мать, он, возможно, решил продавать копии (по той же цене – 1 ц. за номер, 25 ц. за 6 месяцев, 50 ц. за год) живущим поблизости друзьям и родственникам. В журнале от 8 октября 1905 г. под броским заголовком «Внимание!!» указано: «Подписчики, живущие за пределами Провиденса, будут получать журнал почтой раз в месяц по несколько номеров сразу». Следовательно, у издания имелось как минимум несколько читателей из других городов, ради которых стоило поместить такое объявление. Скорее всего, среди них была Энни, тетя Лавкрафта, переехавшая с мужем в Кембридж, штат Массачусетс. Возможно, журнал приобретали и другие родные Лавкрафта.

Еще более удивительное объявление значится в выпуске от 22 октября 1905 г.: «С тех пор как начал выходить наш журнал, у него появилось множество плагиаторов. Только что вышло издание, целиком и полностью копирующее наши статьи. НЕ ОБРАЩАЙТЕ НА НЕГО ВНИМАНИЕ, покупайте только ПОДЛИННИК». Судя по всему, школьные товарищи Лавкрафта хотели таким образом ему польстить, Говард же их попыток не оценил. В подтверждение подлинности на дальнейших номерах журнала красовался штамп с надписью «ОРИГИНАЛЬНОЕ ИЗДАНИЕ».

Одним из подражателей Лавкрафта был Честер Пирс Манро, хотя ему хватало ума не соперничать с другом в сфере науки. В Rhode Island Journal of Astronomy от 30 апреля 1905 г. сообщалось о запуске «Новостей Ист-Сайда» (East Side News) под редакцией Ч. П. Манро. Цена значилась такая же, как и на журнал Лавкрафта (1 ц. за номер, 25 ц. за 6 месяцев, 50 ц. за год). На долю этого издания, которое Лавкрафт в номере от 21 мая 1905 г. описал как «газету высокого качества… где публикуются не только местные новости, но и много интересных материалов для широкой публики», выпало значительно больше неурядиц по сравнению с журналом Лавкрафта. Выпуск газеты был приостановлен на лето 1905 г. и возобновился в сентябре, когда семья Манро вернулась с отдыха. Вскоре после этого газета сменила название на «Провиденс таймс» (Providence Times), и Лавкрафт «лично рекомендует “TIMES” как лучшее издание в своем роде» (17 сентября 1905 г.). Однако к 8 октября 1905 г. появляется следующее объявление: «PROVIDENCE TIMES! ВАЖНАЯ ИНФОРМАЦИЯ! Мы потерпели неудачу и больше не сможем издавать данную газету. Надеемся, что когда-нибудь в будущем ее выпуск – или выпуск East Side News – возобновится». Объявление, скорее всего, написал Честер. В начале 1906 г. газета действительно возродилась, к июлю ее выкупил Гарольд, брат Честера, который в мае 1905 г. начал издавать «Новости Блэкстоуна» (Blackstone News). Долго ли еще выходила эта газета – неизвестно.

Осенью 1905 г. у Лавкрафта появилось новое увлечение – метеорология. Судя по объявлениям в Scientific Gazette, он начал проявлять интерес к этой науке еще в конце 1903 г. В номере от 24 января 1904 г. рассказывается о новой «климатологической станции», которая «принадлежит владельцам [sic] данного издания» и оборудована «шестью круглыми окошками с заслонками на случай сильного урагана. Некоторые приспособления для станции еще не получены… но даже в таком виде она приносит много пользы: показания штормового указателя невероятно точны, влажный термометр работает идеально». Пожалуй, именно с этим интересом связано появление еще одного журнала под названием «Наблюдения за погодой Провиденса». В одностраничном выпуске от 5 апреля 1904 г., подготовленном четвертого числа, приводится прогноз погоды на следующий день («небо будет ясным, небольшая облачность появится только на закате»).

Из-за смерти Уиппла работа над журналами приостановилась на несколько месяцев, и уже из Rhode Island Journal of Astronomy от 3 сентября 1905 г. мы узнаем, что Лавкрафт принял участие в конкурсе нью-йоркского адвоката Ф. Р. Фаста на лучший прогноз погоды. Он самодовольно добавляет, что его «прогнозы были на треть точнее местной погодной станции, начиная с октября [1904?]». Никаких упоминаний о призе нет, так что, видимо, он не выиграл. Затем Лавкрафт обещает издавать ежедневные прогнозы за 50 ц. в год после 15 октября, но в их выпуске наступает перерыв (возможно, в ноябре и декабре 1905 г. – по всей вероятности, тогда проявились первые признаки «подобия срыва», случившегося в 1906 г.), так как в Rhode Island Journal за январь 1906 г. указано, что издание прогнозов возобновляется. В феврале становится известно, что в метеорологической станции теперь есть множество новых приборов, включая барометр, максимальный и минимальный термометр, сухой термометр, влажный термометр, дождемер, волосной гигрометр, штормовой указатель и др. В апрельском выпуске 1906 г. сообщается, что Лавкрафт «совсем недавно построил новый флюгер для метеостанции. Работы завершились 28 марта, прибор работает отлично». Однако в журнале за май 1906 г. написано: «За последнее время были повреждены несколько приборов нашей метеостанции, из-за чего нарушилось составление прогнозов». По-видимому, вскоре приборы починили, а к станции также добавили квадрант, солнечные часы и магнитный компас. Судя по небольшой брошюре под названием «Третий ежегодный отчет метеорологической станции Провиденса» (от 16 января 1907 г.)[331], до этого Лавкрафт выпустил еще два таких отчета, однако они до нас не дошли.

Пополнялась и коллекция астрономических приборов: 14 сентября 1906 г. Лавкрафт приобрел трехдюймовый телескоп, а еще раньше – двенадцатидюймовый глобус звездного неба и планисферу Барритта-Сервисса. Даже в относительно стесненных обстоятельствах родные Лавкрафта – а все это покупалось мамой, тетушками или дядей – были поразительно щедры.

Также Лавкрафт занимался любительской печатью. Это увлечение зародилось еще в начале 1902 г., так как в журнале по астрономии от 3 января 1904 г. рекламируется «Печатная компания Провиденса. Печать карточек и малотиражной продукции. Основана в 1902 г.». В следующий раз печатное дело упоминается лишь в 1905 г., когда в очередном объявлении (в номере от 30 апреля 1905 г.) сообщается: «Наша компания обзавелась новым печатным станком, гарнитурой и другим оборудованием и вновь открылась на прежнем месте. Теперь мы печатаем только карточки, зато делаем свою работу намного лучше, чем в прошлом году. ВСЕ ЦВЕТА, ЦЕНЫ ТЕ ЖЕ». Из журнала от 22 октября 1905 г. мы узнаем, что «Печатная компания Провиденса» «открылась заново и выполняет заказы на двухцилиндровом печатном станке! Также предлагается печать на гектографе». В номере от 12 ноября 1905 г. рассказывается, что типографщик Г. Ф. Лавкрафт, наследник «Печатной компании Провиденса», владеет уже тремя станками и пятью новыми гарнитурами. Стоимость печати визитных карточек – всего 5 ц. за дюжину. К последней странице Rhode Island Journal of Astronomy за январь 1906 г. прикреплена профессионально оформленная карточка:

Г. Ф. ЛАВКРАФТ

ПЕЧАТЬ КАРТОЧЕК И МАЛОТИРАЖНОЙ ПРОДУКЦИИ

Основана в 1902 г. Энджелл-стрит, 598

Быстрое и высококачественное выполнение любых заказов (размером до 3 × 5 дюймов) по низким ценам.

НОВЫЙ ПЕЧАТНЫЙ СТАНОК «ЭКСЕЛЬСИОР» И ВСЕ ВИДЫ ШРИФТОВ.

ПЕЧАТЬ ВИЗИТНЫХ КАРТОЧЕК – ВСЕГО 5 Ц. ЗА ДЮЖИНУ.

Пробный заказ по договоренности.

Раз Лавкрафт активно рекламировал печатные услуги, то, по-видимому, получал заказы на малотиражную печать от родных и друзей. Однако к апрелю 1906 г. компания «окончательно прекратила свое существование» из-за каких-то «проблем с Rhode Island Journal of Astronomy», и всех постоянных клиентов Лавкрафт направлял к мистеру Реджинальду Миллеру на Ирвинг-авеню, 7, а печатные станки, гарнитуры и прочее оборудование выставил на продажу.

В то время Лавкрафт изо всех сил старался вернуться к нормальной жизни и писательству после смерти деда и переезда в другой дом. Вероятно, ему помогали друзья. Первым делом они возродили «Нью-Анвик» на пустующем участке земли по соседству:

«С визуальной точки зрения это был мой главный шедевр. Вместе с Честером и Гарольдом Манро я построил деревушку из раскрашенных домиков и своими руками соорудил все для сада. Некоторые деревья убрал, другие оставил, проложил дорожки, в нужных местах разместил кустарники и садовые вазоны, взятые из старого дома. Тропинки были из гравия, их границы я обозначил камнями, также добавил несколько стен и пирамид из камней. Меж двух деревьев поставил деревянную лавку, потом еще одну между двумя другими. Выровнял большое пространство, покрытое травой, и сделал из него газон с солнечными часами по центру. Другие части сада оставались неровными, и я постарался придать им вид загородного участка среди леса. Вода через систему каналов отводилась в вырытую лично мной сточную яму. Вот в таком райском местечке были написаны многие из моих ранних подростковых работ»[332].

Лавкрафт бросил эту затею в возрасте семнадцати лет, когда «с ужасом» осознал, что уже вырос из подобных увлечений. Свою деревушку он передал соседскому мальчишке помладше, который жил напротив участка.

«Детективное агентство Провиденса» тоже возродилось примерно в 1905 г. В Rhode Island Journal of Astronomy от 7 мая 1905 г. можно увидеть такое объявление: «“Детективное агентство Провиденса” вновь открыло свои двери. Ставки прежние. Быстрое рассмотрение гражданских и уголовных дел. Низкие цены. Детективы Г. Ф. Лавкрафт и Ч. П. Манро». Однако уже в номере от 21 мая 1905 г. появляются два отдельных объявления: «Частный детектив Г. Ф. Лавкрафт. Бывший сотрудник ДАП» и еще одно, похожее, только с именем Честера Манро. Если друзья и были в ссоре, то длилась она недолго, ведь уже в следующем выпуске (28 мая 1905 г.) напечатана реклама некоего «Детективного агентства Ист-Сайда. Организовано в мае 1905 г. (Лучшее в Ист-Сайде)». Имена не указаны, но Лавкрафт и Манро наверняка снова объединились. В журнале по астрономии за июнь 1906 г. сообщается о возобновлении ДАП: «Все как прежде. Остерегайтесь подражателей. Управляющие Картер и Брейди». Думаете, какие-то новые ребята? Вряд ли. Очевидно, Лавкрафт и Честер Манро взяли себе псевдонимы в честь самых известных детективов из бульварных романов, Ника Картера и Олд Кинга Брейди. Как и Rhode Island Journal of Astronomy, ДАП тоже породило нескольких имитаторов. В номере за июль 1906 г. находим негодующую заметку о том, что «одно низкопробное агентство пытается с нами соперничать. БУДЬТЕ ВНИМАТЕЛЬНЫ!!». Подобные объявления больше не появлялись, значит, наглых подражателей удалось усмирить.

Возобновились и выступления Лавкрафта с оркестром «Блэкстоун». В Rhode Island Journal of Astronomy от 16 апреля 1905 г. появляется реклама оркестра, в которой Г. Ф. Лавкрафт и Ч. П. Манро указаны как ведущие музыканты («Хорошая музыка за низкую цену»). Объявления печатаются вплоть до октября 1906 г., а в январе 1906 г. нам сообщают о «новом репертуаре – соло для тенора и баритона», а также «фонографических концертах». Судя по всему, Лавкрафт пробовал себя в пении, что подтверждается письмом от 1918 г.:

«Около десяти лет назад у меня появилась идея отобрать у синьора Карузо звание величайшего в мире лирического певца, так что я записал свои странные завывания на ни в чем не повинный валик для фонографа. Матери, кстати, понравилось, но мамы редко бывают беспристрастными критиками, и вскоре я позаботился о том, чтобы обличающий меня компромат был уничтожен. Затем я попытался умерить свои амбиции и сделать запись попроще, что-нибудь трогательное и печальное в духе баллад Джона Маккормака. Получилось немного лучше, хотя все равно так сильно смахивало на вой умирающего фокстерьера, что после записи я вроде как случайно выронил и повредил валик»[333].

Очень жаль, что записи не сохранились, ведь нам доподлинно не известно, как звучал голос Лавкрафта. В письме от 1933 г. он перечисляет хиты 1906 г.: «Когда козодой поет маргариткам», «Когда пересмешник поет в лесной чаще», «Я буду ждать в сумерках, Женевьева», «Золотой осенью, моя милая Элейн». Возможно, именно эти песни Лавкрафт исполнял перед публикой и записывал на фонограф. В том же письме он добавляет: «… голоса военного оркестра “Блэкстоун” сильно изменились, правда?.. Были плохими, а стали еще хуже, как мог бы осуждающе подметить сторонний наблюдатель, однако мы все продолжали вопить и выкрикивать эти чертовы песни парикмахерских квартетов!»[334]

На тот период также пришелся расцвет загородного клуба «Грейт медоу». Лавкрафт вместе с друзьями ездил на велосипеде в деревню Рехобот, что в восьми милях от Провиденса (по шоссе 44, которое прежде называлось Тонтон-Пайк), в Массачусетсе, недалеко от границы между штатами. Там они нашли небольшую деревянную хижину с каменным дымоходом и сделали к ней пристройку – «размером больше, чем сама хижина»[335], – где можно было устраивать какие угодно игры. И хижину, и дымоход построил ветеран Гражданской войны Джеймс Кей, помогавший им, вероятно, и с сооружением пристройки[336]. Вернувшись сюда в 1921 г., Лавкрафт и Гарольд Манро обнаружили, что почти ничего не изменилось: «Столы стояли на прежних местах, стены все так же украшены картинами, стекла целы. Нигде не отошла отделка, а в бетонном камине до сих пор лежали камешки в виде первых букв названия клуба “ЗКГМ”»[337]. Около двадцати пяти лет назад я и сам видел эти камни, однако во время недавней поездки обнаружил, что они разбросаны в разные стороны. Сейчас от хижины остался только каменный дымоход, да и он уже разваливается. Во времена Лавкрафта это местечко наверняка выглядело чудесно. Игры в хижине он относит к возрасту шестнадцати-восемнадцати лет; помимо братьев Манро в них участвовали Рональд Апхэм, Стюарт Коулман и Кеннет Таннер. Интересно, почему они выбрали для своих приключений именно Рехобот? Может, у кого-то из ребят поблизости жили родственники.

В том же возрасте Лавкрафт заинтересовался огнестрельным оружием. Напомню, что на момент создания первого «Детективного агентства Провиденса» он, в отличие от других мальчишек, носил с собой настоящий револьвер. Со временем он собрал довольно впечатляющую коллекцию винтовок, револьверов и другого огнестрельного оружия: «После 1904 г. я долгое время пользовался винтовками двадцать второго калибра и стрелял очень даже неплохо, пока зрение не начало меня подводить»[338]. В связи с этим Лавкрафт потерял интерес к стрельбе, и в Rhode Island Journal стали появляться объявления вроде: «Меняю новый казнозарядный карабин 50–70 на астрономические приборы» (7 мая 1905 г.). Позже в одном из номеров (8 октября 1905 г.) он добавляет, что покупал карабин за двенадцать долларов, а продает всего за два с половиной. Также для обмена предлагается целевой пистолет двадцать второго калибра «стивенс» модели «даймонд», купленный за пять долларов и «стрелявший всего два-три раза» (14 мая 1905 г.). Даже когда семья лишилась денег Уиппла, Лавкрафт все равно без вопросов получал желаемое.

Впрочем, стрельба из винтовки была единственным видом спорта, который интересовал Лавкрафта. Ко всем другим видам спорта, как командным, так и одиночным, он относился с пренебрежением, считая их недостойными интеллигентного человека. Гарольд У. Манро (еще один друг Лавкрафта из старших классов, не путать с Гарольдом Бейтманом Манро) вспоминает, что в школе они с Говардом часто спорили насчет пользы занятий спортом: «Однажды я с уверенностью заметил, что спорт благотворно влияет на тело, а это, в свою очередь, благотворно влияет и на мозг. Лавкрафт с широкой улыбкой моментально привел опровергающий мою теорию пример: успеваемость одного из самых выдающихся спортсменов школы Хоуп колебалась от неутешительной до просто жалкой». Возможно, данный рассказ связан и с другой историей, поведанной Манро: «Генри Г. Марш, квотербек и третий бейсмен, жил на Энджелл-стрит напротив Говарда. Полный энтузиазма по поводу предстоящего чемпионата, Генри однажды попытался продать Говарду билет на игру. Никакой критики не последовало, однако затея с треском провалилась. Больше Генри с билетами к нему не совался. Говард и спорт оказались несовместимы»[339]. Подобное отношение сохранялось на протяжении всей жизни Лавкрафта: предложение сыграть в карты, решить кроссворд или посмотреть матч встречалось с презрением.

Интересно, что со временем Лавкрафт начал привлекать Честера и Гарольда Манро к своим интеллектуальным занятиям и в некоторых работах даже указывал их в качестве помощников и коллег. В Rhode Island Journal за март 1906 г. сообщается, что у Гарольда дома по адресу Паттерсон-стрит, 66 открылась метеорологическая подстанция. Три месяца спустя мы узнаем о создании «Астрономического общества Провиденса», которое было сформировано еще в 1904 г., хотя в журнале прежде не упоминалось. К номеру за апрель 1907 г. прикреплено следующее объявление (его наверняка напечатал Лавкрафт):

АСТРОНОМИЧЕСКОЕ ОБЩЕСТВО ПРОВИДЕНСА

ОСНОВАНО В 1904 Г. ГЛАВА: Г. Ф. ЛАВКРАФТ

Организация, направленная на развитие изучения звездного неба.

Приглашаются все заинтересованные в астрономии, так как наше общество предоставляет полезные сведения и сотрудничество. Все дела ведутся по почте, поэтому вступать могут и лица за пределами Провиденса. Незнакомым с данной наукой предлагается обучение. От членов общества требуются только ежемесячные отчеты. ВСЕ БЕСПЛАТНО.

Хотите получить дополнительную информацию и членскую карточку прямо СЕЙЧАС?

Пишите по адресу: США, штат Род-Айленд, г. Провиденс, Энджелл-стрит, 598

В июне 1906 г. один из братьев Манро помогал Лавкрафту, выступавшему с лекцией о Солнце в Историческом клубе Ист-Сайда, и менял диапозитивы во время его речи. В журнале за июль 1906 г. сообщается, что общество успешно развивается, привлекая новых членов, и всем его участникам теперь рекомендуется вести астрономический и метеорологический дневник. Следующие лекции провели 7 декабря 1906 г. и 4 января 1907 г., для последней из них было подготовлено целых 50 диапозитивов («Лекцию посетило много слушателей»). Исторический клуб Ист-Сайда, как я полагаю, состоял из школьных друзей Лавкрафта. Позже мы узнаем, что они продолжали устраивать такие встречи на протяжении нескольких лет.

Совсем другой была лекция, с которой 25 января 1907 г. Лавкрафт выступил в Клубе для мальчиков в Первой баптистской церкви[340], серьезной организации. Правда, я сомневаюсь, что он состоял в этой церкви: если сложности с воскресной школой (см. ниже) относятся к 1902 г., то вряд ли вскоре после этого его позвали бы обратно. Однако сам факт его выступления с лекцией указывает на то, что Лавкрафт уже стал довольно известным специалистом по астрономии, тем более к тому времени его работы часто печатали в местных изданиях.

Примерно после смерти дедушки в жизни Лавкрафта, личной и интеллектуальной, появились две новые фигуры мужского пола и старшего возраста: его дяди доктор Франклин Чейз Кларк (1847–1915) и Эдвард Фрэнсис Гэмвелл (1869–1936).

Лавкрафт познакомился с Гэмвеллом в 1895 г., когда тот начал ухаживать за его тетей Энни Эмелин Филлипс[341]. Эдвард и Энни поженились 3 января 1897 г. – шестилетний Говард был шафером на их свадьбе[342] – и уехали жить в Кембридж, штат Массачусетс, где Эдвард работал редактором финансового отдела в газете «Хроники Кембриджа» (Cambridge Chronicle, 1896–1901), затем в «Трибуне Кембриджа» (Cambridge Tribune, 1901–1912), а также в «Финансовом маяке Бостона» (Boston Budget and Beacon, 1913–1915)[343]. Энни с Эдвардом часто приезжали в Провиденс, особенно после рождения Филлипса Гэмвелла, единственного кузена Лавкрафта по материнской линии, который появился на свет 23 апреля 1898 г. (Марион Роби Гэмвелл, второй их ребенок, родилась в феврале 1900 г. и прожила всего пять дней.) Лавкрафт вспоминал, что больше всех любил изображать дядю Эдварда, когда тот заходил в гости к Энни на Энджелл-стрит, 454[344]. Гэмвелл научил Говарда греческому алфавиту в возрасте шести лет, и, как утверждает Лавкрафт, именно благодаря обширным возможностям его дяди как редактора он начал издавать Rhode Island Journal of Astronomy[345].

С доктором Кларком у Лавкрафта складывались более близкие отношения, чем с Гэмвеллом, и после смерти Уиппла, который заменял Говарду отца, эта роль перешла к Кларку. В 1869 г. Франклин Чейз Кларк получил степень бакалавра гуманитарных наук в Брауновском университете (как позже, в 1894 г., и Эдвард Ф. Гэмвелл), в 1869–1870 гг. учился в Медицинской школе Гарварда (где его однокурсником, скорее всего, был Оливер Уэнделл Холмс), а после учебы в Колледже для терапевтов и хирургов в Нью-Йорке получил квалификацию врача. У него также имелась степень магистра гуманитарных наук Колумбийского университета[346]. 10 апреля 1902 г. Кларк женился на Лиллиан Деборе Филлипс. Бракосочетание предположительно прошло в Провиденсе, так как в то время он жил и вел медицинскую деятельность по адресу Олни-стрит, 80. Лавкрафт, наверное, участвовал в свадебной церемонии, хотя нигде об этом не упоминает. Судя по всему, примерно тогда Лиллиан покинула родной дом на Энджелл-стрит, 454 и стала жить с мужем. «Он написал много работ по медицине, естественной истории, краеведению и генеалогии, а в 1905 г. был избран членом Исторического общества Род-Айленда»[347], – пишет Кеннет У. Фейг о Кларке.

Хотя Кларк был человеком науки, его влияние на юного Лавкрафта в большей мере связано с художественной литературой. Кларк переводил на английский Гомера, Вергилия, Лукреция и Стация (Говард до конца своих дней хранил неопубликованные работы Кларка – переводы поэм Вергилия «Георгики» и «Энеида»[348], правда, что с ними случилось потом, – неизвестно), и когда Лавкрафт рассказывает, что дядя «помог выправить мой несовершенный стиль», он имеет в виду не только стихи, но и прозу. Затем он добавляет: «Я всегда считал и до сих пор считаю его уровень недостижимым и при этом так жаждал его одобрения, что часами сидел над своими сочинениями, лишь бы добиться немного похвалы. Я ловил каждое его слово, как Джеймс Босуэлл в разговоре с доктором Джонсоном, однако не мог избавиться от безнадежного чувства неполноценности»[349]. Влияние Кларка можно увидеть уже в самых ранних работах Лавкрафта, к примеру, в «Маленьких стихотворениях, том II» (1902).

Впрочем, хочется верить, что воздействие Кларка никак не отразилось на единственном сохранившемся поэтическом творении Лавкрафта, написанном между «Маленькими стихотворениями» и несколькими стихами в 1912 г. «De Triumpho Naturae: Триумф природы над северным невежеством» (июль 1905 г.) посвящено Уильяму Бенджамину Смиту, автору книги «Цветная линия: Краткое описание от имени нерожденных» (1905), и стало первой откровенно расистской работой Лавкрафта (и далеко не последней). В двадцати четырех строках Лавкрафт изложил основные аргументы из книги Смита: Гражданская война была трагической ошибкой, освобождение черных и наделение их гражданскими и политическими правами – глупость, и своими действиями аболиционисты лишь обеспечили вымирание расы чернокожих в Америке:

Жестокий черный, схожий с обезьяной зверь,

Слишком долго пировал.

Далекие небеса направят его народ

К мучительной смерти.

Против воли Божьей янки освободили рабов

И таким образом подписали им смертный приговор.

Не будем обращать внимания на крайне лицемерные воззвания к Богу, в которого Лавкрафт давно перестал верить. Как, по его мнению, «приказанье Бога» поможет в уничтожении чернокожих? Данный аргумент не совсем понятен, поэтому обратимся к первоисточнику. В своей книге Смит утверждает, что со временем чернокожие вымрут из-за наследственной биологической неполноценности, а также физиологической и психологической слабости. Смит приводит длинную цитату некого профессора У. Б. Уилкокса:

«Имеющиеся медицинские доказательства указывают на то, что они намного больше подвержены таким болезням, как брюшной тиф и чахотка, а также заболеваниям, вызванным сексуальной безнравственностью. Ранее я уже заявлял, что число преступлений, совершенных неграми как на севере, так и на юге, быстро растет. Вам, мои слушатели, куда лучше известно, останется ли эта раса в целом такой же счастливой, радостной и уверенной в будущем – или беспечной, – как до войны. Могу сказать лишь одно: в своих исследованиях я ни разу не столкнулся с возражениями по поводу мнения о том, что жизнерадостность этой расы понемногу исчезает, что они несут на себе чрезмерное бремя ответственности, что низшие классы негров возмущены, а те, что повыше, не уверены в оптимистичном исходе. Если данное суждение верно, могу только добавить, что эта раса, пожалуй, является пагубным источником распада и смерти нации»[350].

В результате чего Смит приходит к выводу, явно отразившемуся в стихотворении Лавкрафта:

«В каком же странном свете теперь предстает война между штатами, ее причина и конечный исход! Если отбросить в сторону вопросы политической философии, то Север хотел освободить негров, а Юг – удержать их в неволе. В качестве рабов негры вели безопасное, прямо-таки тепличное существование, и их раса процветала. Отважные защитники негров пролили немало крови и потратили немало денег, чтобы разрушить тюремные стены рабства, избавить их от душного мрака темниц и вывести на свежий воздух и солнечный свет. Однако не успели те оказаться на свободе, как вдруг под воздействием ветерка и яркого света начали чахнуть и умирать!»[351]

В защиту «De Triumpho Naturae» можно сказать лишь то, что в стихотворении Лавкрафта меньше злобы, чем в сочинении Смита.

Мы не раз будем обращаться к расистским взглядам Лавкрафта: от этой темы невозможно уклониться, но мы попробуем ее обсудить, несмотря на затруднения, без лишних эмоций и не забывая о том, какие нравы царили в его время. Вряд ли к пятнадцати годам у Лавкрафта сформировались четкие взгляды на расовую проблему. На его позицию наверняка повлияло окружение и воспитание. Вспомним, как Уинфилду Скотту Лавкрафту привиделось, будто над его женой надругался «негр»: очень вероятно, что расовые предрассудки передались его двухлетнему сыну. В 1920-х Лавкрафт крайне оскорбительно высказывался насчет чернокожих в письмах к тете Лиллиан, которая, скорее всего, разделяла его чувства, как и другие члены семьи.

Многое объясняет рассказ самого Лавкрафта о его юношеских взглядах на данный вопрос, связанных с реакцией на поступление в школу Хоуп-Стрит в 1904 г.:

«Хоуп-Стрит располагалась неподалеку от северной части города, поэтому в школе училось много евреев. Там во мне и зародилось неискоренимое отвращение к семитской расе. В учебе они достигали блестящих успехов, продуманно и схематично блестящих, однако их цели были корыстны, а манеры – грубы. Уже спустя недолгое время я прослыл в школе известным антисемитом»[352].

Последнее заявление было сделано Лавкрафтом с некой гордостью, а весь этот отрывок ставит в довольно неудобное положение тех, кто оправдывает автора по той причине, что он никогда не предпринимал каких-либо непосредственных действий против ненавистных ему расовых или этнических групп, а лишь изливал свои комментарии на бумаге. Конечно, не совсем ясно, что он такого натворил в старших классах, чтобы заслужить репутацию антисемита: возможно, речь идет о публичном проявлении враждебных настроений, пусть и только в устной форме.

Расистские взгляды Лавкрафта проявлялись по-разному, здесь же я хочу поговорить конкретно о его предубеждении против чернокожих. До конца жизни писатель верил в биологическое (в противоположность культурному) превосходство белых над черными и утверждал, что с целью предотвращения смешения рас необходимо сохранять дискриминацию. Подобное мнение стало распространяться в конце восемнадцатого века – в биологической неполноценности темнокожих были уверены и Томас Джефферсон, и Вольтер – и укоренилось на протяжении девятнадцатого. В «Следах Творения» (1843) Роберта Чемберса (эта книга имелась в библиотеке Лавкрафта) выдвигалась предарвиновская эволюционная теория, согласно которой человечество в своем развитии прошло несколько этапов, от низшей (чернокожей) до высшей (европеоидной) расы. В 1858 г. Авраам Линкольн заявлял, что «между белыми и черными существует физическое различие, из-за которого, как я считаю, эти две расы никогда не смогут жить в условиях социального и политического равенства». В 1906 г. Теодор Рузвельт утверждал в письме: «Я полностью согласен с вами в том, что в массе, как раса целиком, они сильно уступают белым». Генри Джеймс в 1907 г. упоминал «группу черномазых оборванцев, [которые] отдыхали и загорали поблизости»[353].

Я привожу эти цитаты не для того, чтобы как-то оправдать Лавкрафта, а чтобы показать, как широко были распространены подобные взгляды среди интеллигенции в 1905 году. Особенно враждебно к иностранцам и темнокожим относились жители Новой Англии – в основном по экономическим и социальным соображениям. В 1894 г. в Бостоне основали Лигу за ограничение иммиграции, и ее первым председателем стал Джон Фиске, чьими работами по антропологии позже восхищался Лавкрафт. В Провиденсе, как и во многих других крупных городах, имелся «негритянский» район с четкими границами; в детстве Лавкрафта это была территория к северу от Олни-стрит. В письме с воспоминаниями о юных годах он рассказывает о «мрачном участке лесов Коул на севере, за которыми начинался “Нигервилль”, откуда ходили [в школу Слейтер-Авеню] Клэренс Парнелл, Аза Морс, бедняки Брэнноны и белые голодранцы Тейлоры, чей отец чинил печки в школах Слейтер-Авеню и Ист-Мэннинг…»[354]

Любопытно, что оскорбительный стишок Лавкрафта появился как раз в тот период, когда на борьбу с расовыми стереотипами вышло новое поколение афроамериканских политических лидеров и представителей интеллигенции. Когда в 1903 г. был опубликован знаковый сборник эссе У. Э. Б. Дюбуа «Души черного народа», он произвел сенсацию, хотя Лавкрафта явно не впечатлил. Поэзию («Лирика скромной жизни», 1896) и романы («Забава богов», 1902) Пола Лоренса Данбара высоко оценили Уильям Дин Хауэллс и другие критики. Впрочем, работы афроамериканских писателей останутся в тени еще до расцвета Гарлемского ренессанса в 1920-х, когда о себе заявят Зора Ниэл Херстон, Клод Маккей, Джин Тумер и Лэнгстон Хьюз. Ни одного из вышеперечисленных авторов Лавкрафт не читал, хотя в пик развития этого движения находился в Нью-Йорке.

А читал он, естественно, расистскую белую литературу тех времен: воспевателей «южной ностальгии» вроде Томаса Нельсона Пейджа (он, как Лавкрафт и Уильям Бенджамин Смит, поддерживал идею об «идиллической» жизни черных рабов на плантации), открытых негроненавистников, таких как Томас Диксон-мл., и писателей наподобие Фрэнка Норриса и Джека Лондона, которые бездоказательно верили в неполноценность «примитивных» людей и моральное право белых на превосходство. Позже Лавкрафт признавался, что читал и роман («Клановец», 1905), и пьесу («Клановец: Американская драма», 1905) Диксона, на которых основан фильм «Рождение нации»[355], и, вполне возможно, ознакомился с ними, когда они только появились в печати. В библиотеке писателя имелся и другой агрессивный расистский роман Диксона, «Пятна леопарда» (1902). В Гражданской войне Лавкрафт на протяжении всей жизни занимал сторону Юга, причем сложилась эта позиция еще в детстве. По его словам, вместе с Гарольдом Манро они были «солидарными друг с другом конфедератами и постоянно разыгрывали все битвы из Гражданской войны в парке Блэкстоун»[356]. Еще в 1902 г. Лавкрафт написал коротенькое стихотворение в защиту Конфедерации «КША. 1861–1865: Звездному кресту ЮГА» и положил его на стол Эбби А. Хэтэуэй, учительницы из Слейтер-Авеню, чей отец воевал в Северной армии[357].

Работы по научному опровержению расизма начали появляться только на рубеже веков, и основными среди них были новаторские исследования Франца Боаса (1858–1942) и других исследователей данного направления. Пятнадцатилетнего мальчишку можно простить за то, что в 1905 г. он не обратил особого внимания на эту работу, а вот что насчет сорокалетнего мужчины в 1930 году? В данном случае Лавкрафт действительно заслуживает порицания, и об этом мы еще поговорим позже.

«De Triumpho Naturae» – единственное проявление данной неприглядной черты в юношеских взглядах и сочинениях Лавкрафта, в остальном же он продолжал заниматься изучением науки. Более серьезной работой, написанной в 1905 г. – вероятно, по инициативе и под руководством Франклина Чейза Кларка, – стал «Справочник по памятникам Древнего Рима». Заметка о его выходе (под названием «Указатель памятников Древнего Рима») появилась в Rhode Island Journal of Astronomy от 30 июля 1905 г. в разделе «Скоро в печати». Вот описание книги:

«Справочник по памятникам Древнего Рима, автор – Г. Ф. Лавкрафт. К книге прилагаются биографии некоторых великих римлян, в том числе Ромула, Тарквиния Гордого, Л. Квинция [sic] Цинцинната, М. Туллия Цицерона, Г. Юлия Цезаря, Г. Октавия, М. Ульпия Траяна, Т. Флавия Сабина, Ф. Юстиниана и многих других, живших в период с 1 по 1353 г. A. V. C. (с 753 г. до н. э. по 600 г. н. э.). Цена 50 ц.».

В Rhode Island Journal of Astronomy от 13 августа 1905 г. сообщается, что книга уже вышла и «будет печататься на гектографе по подписке». К сожалению, в работу не удалось включить «Жизни великих римлян», вместо этого к справочнику прилагался другой труд, «бесценный для начинающих изучать древнеримскую историю или литературу» (подробности не указаны). При стоимости в 50 центов это была самая значительная работа Лавкрафта на тот момент – по крайней мере, самая объемная. Жаль, что она не сохранилась. Для списка биографий отлично подобраны знаменитые деятели эпохи Римской республики и выдающиеся императоры. Также Лавкрафт с удовольствием пользовался римским летоисчислением (A. V. C. = «Ab Urbe Condita», от основания города) вместо навязанного христианами календаря.

Благодаря данному произведению Лавкрафт попрактиковался в написании объемной прозы, а практика ему определенно требовалась, раз уж в 1902 г. лучшим, что он смог сочинить, стал рассказ «Таинственный корабль». Сомневаюсь, что Кларк интересовался «странным» жанром, впрочем, даже если он всего лишь убедил Лавкрафта читать меньше бульварных романов и переключиться на стандартную литературу, в том имелась своя польза. За три года, прошедшие с момента написания «Таинственного корабля», определенно случилось нечто невероятное, и остается лишь сожалеть, что до нас не дошли написанные за данный период рассказы, включая те, что Лавкрафт сочинил под влиянием Ж. Верна. Так или иначе, рассказ «Зверь в подземелье» поражает читателя зрелостью и языковым мастерством.

Черновой вариант истории был написан весной 1904 г.[358], еще до переезда из дома № 454 на Энджелл-стрит, а финальная версия датирована 21 апреля 1905 г. Лавкрафт сообщает, что «целыми днями торчал в библиотеке»[359] (в общественной библиотеке Провиденса), собирая информацию о Мамонтовой пещере в Кентукки, ставшей местом действия его рассказа. Лавкрафт не сразу пришел к тому, чтобы использовать в произведениях только сведения из первоисточников.

В «Звере в подземелье» рассказывается о мужчине, который постепенно осознает, что заблудился в Мамонтовой пещере и его, возможно, никогда не найдут. Он то жаждет спастись, то покорно смиряется с судьбой. Когда герой вдруг начинает кричать, чтобы привлечь внимание гида (он попал в пещеру с туристической группой), на его зов приходит странное шаркающее существо. В темноте его не разглядеть, герой только слышит, как оно приближается. Пытаясь защититься, он швыряет в монстра камни и наконец наносит ему смертельное ранение. Мужчина бежит прочь, сталкивается с гидом и приводит того на место своей встречи с «чудовищем». Выясняется, что это был самый обычный человек, много лет назад заплутавший в пещере.

Рассказ хорошо написан, сюжет захватывает, хотя концовку можно угадать задолго до того, как о ней драматично сообщает автор («Убитое мной существо, странное чудище из загадочной пещеры, оказалось ЧЕЛОВЕКОМ!!»). Самое интересное в истории – подробное изображение рассказчика и главного героя, который от первого лица сообщает о неустойчивости своей психики, вызванной необычной ситуацией. Поначалу герой, подобно Лавкрафту, заявляет, что, несмотря на тяжелое состояние, он, как человек, «всю жизнь посвятивший изучению философии», «испытывал немало удовольствия от способности сохранять хладнокровие». И все же его флегматичная вроде бы наружность не выдерживает натиска мрачной пещеры и приближения чудовища: «Из окружавшей меня темноты, которая, казалось, с силой сдавливала мое тело, больное воображение выхватывало жуткие, омерзительные очертания». Позже герой признается, что «в его разуме поселился беспричинный суеверный страх». Внешний рациональный настрой рушится при встрече с неизвестным – в дальнейшем с этим столкнутся многие главные герои рассказов Лавкрафта.

Кульминация искусно предсказывается еще в четвертом абзаце, задолго до встречи персонажа с «монстром»:

«Я слышал о группе туберкулезников, которые поселились в гигантском гроте с якобы чистым и целительным воздухом и стабильной температурой, где в итоге их ждала странная и жестокая смерть. Проходя мимо с экскурсией, я взглянул на печальные руины их покосившихся домиков и попытался представить, какое необычное влияние могло бы оказать длительное проживание в этой огромной и безмолвной пещере на здорового и энергичного человека вроде меня».

Такого рода предзнаменования Лавкрафт будет часто использовать в своих взрослых рассказах, практически выкладывая концовку в самом начале, в результате чего главным захватывающим элементом истории становится то, как именно герои придут к финалу. Правда, в данном случае с помощью подобного предсказания автор хотел показать странную связь между рассказчиком и «чудищем», которую герой затем все время отвергает. Даже само название намекает на то, что из-за уединенного существования жертва лишилась человечности. На протяжении истории его называют то «диким зверем», то «животным», то «существом» и даже «созданием», однако главный герой осознает: что-то не так. «Поведение существа казалось весьма странным», ведь оно передвигалось то на двух, то на четырех ногах. В тусклом свете рассказчик увидел в нем черты «человекообразной обезьяны огромных размеров», а при ближайшем рассмотрении обнаружились некоторые физиологические особенности, не присущие ни одной обезьяне. Фактически нас наводят на мысль о том, что и сам главный герой мог превратиться в такое же «чудище» несмотря на то, что был «здоровым и энергичным» человеком. Более того, в момент спасения он начинает «бессвязно бормотать» подобно животному.

Хотя позже Лавкрафт называл рассказ «чересчур серьезным и напыщенным»[360], «Зверь в подземелье» – отличное произведение, существенный шаг вперед, если вспомнить, что автору было всего четырнадцать лет, и сравнить эту историю с незрелым «Таинственным кораблем». Лавкрафт верно заявлял, что «это был первый мой рассказ, достойный прочтения»[361]. Значительного влияния других авторов в нем не заметно. Возможно, история является своего рода зеркальным отражением «Убийства на улице Морг» Э. По, где, наоборот, за якобы человеческими действиями на самом деле скрывалась обезьяна. Не будем сильно вдаваться в подробности, отмечу лишь, что в этом рассказе тоже нет никаких упоминаний сверхъестественного. Стиль повествования очень старомодный, особенно для истории, которая вроде бы происходит в наши дни, а еще слегка вычурный («И никогда впредь я не узрею блаженного солнечного света, не увижу прекрасных холмов и долин чудесного мира снаружи, в моем разуме более не поселится малейшая толика неверия»). При всем том «Зверь в подземелье» – первая работа Лавкрафта, в которой заметно сходство с его будущими произведениями. Он нащупал свой слог и в дальнейшем будет его оттачивать.

В «Алхимике» снова заметен прогресс и в стиле, и в манере написания. Антуан, последний из графов де К., рассказывает о своей жизни и родословной. Все представители его древнего аристократического рода обитали в величественном замке во Франции, окруженном густым лесом, однако над домом повисло смертельное проклятие. Достигнув совершеннолетия, Антуан наконец-то узнает о вероятной причине проклятия, прочитав передаваемый из поколения в поколение документ. В тринадцатом веке в поместье обитал некий Мишель («в связи с его зловещей репутацией получивший прозвище Мове́, то есть Зло») с сыном Шарлем по кличке Колдун. Эти двое занимались черной магией и, по слухам, искали эликсир жизни. Жители считали, что именно они замешаны в исчезновении многих местных детей. Когда пропадает Годфри, младший сын графа Анри, тот нападает на Мишеля и в порыве ярости убивает его, но Годфри находят живым, и тогда Шарль, узнавший о случившемся, накладывает на семью заклятье:

Пусть ни один из семьи убийц

Не переживет твоего возраста границ!

Он бросает в лицо Анри какой-то пузырек, и тот мгновенно умирает. С тех пор все потомки графа, как и он сам, доживают только до тридцати двух лет. Проклятье не теряет силу уже сотни лет, и Антуану остается лишь жить с мыслью о том, что и его постигнет та же участь. Бродя по безлюдному и заросшему паутиной замку, Антуан находит тайный подвал, а в нем – ужасного на вид человека «в длинной средневековой тунике темного цвета и шапочке». Этот мужчина рассказывает ему о том, что Колдун Шарль сам убил Анри, а потом и Годфри, когда тот достиг возраста отца. Антуан спрашивает, каким же образом проклятие работало дальше, «ведь Колдун Шарль, естественно, давным-давно уже умер». Человек вдруг нападает на Антуана, тот бросает в него факел, и объятый пламенем незнакомец раскрывает всю правду:

«“Глупец! – вскрикнул он. – Ты так и не понял, в чем мой секрет? Не хватает мозгов, чтобы узнать того, кто целых шесть веков убивал твоих предков, исполняя страшное проклятье? Разве я не упомянул о великом эликсире жизни? Хочешь узнать, как была раскрыта тайна алхимии? Это все я! Я! Я прожил шестьсот лет ради мести, ведь мое имя КОЛДУН ШАРЛЬ!”»

Концовка рассказа тоже не удивит внимательного читателя, ведь Лавкрафт опять заранее на нее намекал, однако наиболее примечателен «Алхимик» своей атмосферой. Раз Мишель Мове был убит в тринадцатом веке, а Колдун Шарль прожил шестьсот лет, то действие происходит в девятнадцатом веке, и Лавкрафт создал убедительную средневековую обстановку. В какой-то момент главный герой даже замечает: «Мое уединенное существование никоим образом не затронула современная наука, я жил так, будто на дворе все еще Средние века».

Здесь, как и в рассказе «Зверь в подземелье», в основе истории лежат чувства повествователя. Правда, в «Алхимике» заметнее просматривается влияние Э. По, например, в зацикленности героя на своем психологическом состоянии, а многие детали заставляют вспомнить слова Лавкрафта о том, что он «чувствовал родство с мрачными героями По и их сломанными судьбами». Антуан происходит из великого и древнего рода, но «из-за нищеты, едва позволяющей сводить концы с концами, и гордого имени, представители которого не могут облегчить свою участь, занявшись какой-нибудь торговой деятельностью, потомкам не удалось сохранить поместье в его первоначальном великолепии». В результате Антуан, единственный ребенок в семье, проводит все время в одиночестве, «склонившись над старинными книгами в библиотеке, где бродят тени, и бесцельно расхаживая по замку в вечном полумраке», его не пускают играть с «крестьянскими детьми», живущими неподалеку. Это намеренно искаженное, но все равно узнаваемое описание детства и воспитания самого Лавкрафта.

Наконец, «Алхимик» – еще и первый из сохранившихся рассказов Лавкрафта, в котором открыто действуют потусторонние силы, хотя и проявляются довольно неожиданным образом. Читателя заставляют поверить в то, что сверхъестественный элемент в истории – это проклятие колдуна, из-за которого графы умирают в возрасте тридцати двух лет, а на самом деле в их смертях нет ничего загадочного, так как убийства совершал человек. А вот необычным оказывается сам убийца, Колдун Шарль, сумевший магическим образом продлить себе жизнь, чтобы отомстить за смерть отца. По концовке видно, что Лавкрафт по-прежнему не может отказаться от излишней драматичности, – кстати, с этим у него будут возникать трудности в течение всей писательской карьеры.

На последней странице рукописи «Зверя в подземелье» написано следующее:

Истории ужаса

I. «Зверь в подземелье»

Г. Ф. Лавкрафт

(Период: современный)

Обратите внимание: уже тогда, судя по оформлению, Лавкрафт планировал подготовить сборник рассказов, правда, неизвестно, какие еще истории должны были в него войти. Рукописный вариант «Алхимика» не сохранился, и мы не знаем, входил ли он в данный сборник. Если «Зверь в подземелье» – история «современная», то «Алхимика» Лавкрафт мог включить в предполагаемый раздел «старинных» историй, хотя, как я уже говорил, основное действие рассказа происходит в девятнадцатом веке.

Крайне важно отметить, что «Зверь в подземелье», насколько можно судить, – первая работа Лавкрафта, не прошедшая, в отличие от всех остальных его юношеских сочинений, через замысловатый процесс «публикации»: не указана цена, нет ни названия вымышленного издательства, ни каталога других книг. Таким образом, эта история становится первым образчиком отвлеченного и бескорыстного самовыражения, которое впоследствии станет основой художественных взглядов автора.

Остается только догадываться, какие еще рассказы написал Лавкрафт в следующие три года, ведь он заверяет, что в 1908 г. уничтожил почти все истории, написанные за последние пять лет, сохранив только две из них[362]. В более взрослом возрасте Лавкрафт обнаружил тетрадь с названием одного из утраченных рассказов – «Исчез, но куда?» (1905). «Вот так рассказец! В заголовке передана вся его судьба»[363], – иронично замечал он. Было и еще одно произведение, под названием «Картина» (1907), в котором, как пишет Лавкрафт в своей «Тетради для творческих заметок», речь шла об «ужасающей картине». В другом источнике он рассказывает следующее:

«Герой, живущий на одном из парижских чердаков, нарисовал загадочное полотно, отражающее всю квинтэссенцию ужаса. Как-то утром прямо у мольберта находят его расцарапанное и изуродованное тело. Похоже, в страшной схватке картину уничтожили, но в одном углу сохранился небольшой кусочек холста… на котором коронер, к своему ужасу, видит точную копию когтя, что нанес художнику смертельные увечья»[364].

Здесь видны смутные намеки на «Овальный портрет» Э. По, где художник, нарисовав портрет жены, забрал у нее все жизненные силы и перенес их на полотно.

Что касается еще одного рассказа того периода, нам известен его сюжет, но название не сохранилось. «Много лет назад у меня появилась идея о римской колонии в Америке, и в 1906 или 1907 году я даже начал писать на эту тему рассказ (только дело происходило не в США, а в Центральной Америке), правда, так его и не окончил»[365]. А история получилась бы интересная, ведь в ней сочетались два типа интересов, которые, по утверждению самого Лавкрафта, составляли суть его личности, – любовь к древнему и любовь к странному. Вряд ли в рассказе шла речь о чем-то сверхъестественном, и поэтому, даже если бы Лавкрафт его дописал, он не вошел бы в задуманный им сборник «Историй ужаса». Судя по описанию, история относилась к жанру исторического фэнтези и повествовала о плавании древнеримского судна, направлявшегося в Южную Америку через Атлантику, и встрече римлян с местными жителями, народом майя. Уже в ту пору Лавкрафт увлекался загадочными древними цивилизациями Центральной и Южной Америки, и этот интерес не угасал в течение всей его жизни.

К 1908 г., когда у Лавкрафта случилось четвертое за его юные годы «подобие срыва», он решил, что не будет писать серьезную прозу, а вместо этого посвятит себя научным трудам и беллетристике, и его выбор на тот момент нельзя назвать необоснованным, несмотря на талантливые рассказы «Зверь в подземелье» и «Алхимик». Сомневаюсь, что он посылал эти сохранившиеся произведения или какие-либо другие истории в журналы и издательства, а если и посылал, то наверняка получил отказ – скорее всего, из-за старомодной манеры письма. Тем не менее у Лавкрафта накопилось внушительное количество научных публикаций, и разумно предположить, что он желал стать профессионалом в этой области.

В настоящую прессу Лавкрафт впервые попал с письмом (от 27 мая 1906 г.), которое напечатали в Providence Sunday Journal от 3 июня. В письме под заголовком «Никакого прохождения Марса» (его однозначно придумал редактор) он указывает на простейшую ошибку из письма к редактору, напечатанного 27 мая, – Марс не может проходить перед Солнцем, так как он находится за пределами орбиты Земли. А то самое письмо (озаглавленное «Грядут трудные времена») написал астролог, некий Томас Хайнс-мл. из Сентрал-Фолс, Род-Айленд, утверждавший следующее: «Полагаю, что в связи с прохождением Марса и Сатурна этим летом Провиденс и Бостон пострадают от серьезных пожаров»[366]. Далее Хайнс предсказывал смерти Папы Римского Пия X (умер в 1914 г.) и императора Николая II (умер в 1918 г.) и землетрясения в Новой Англии. Лавкрафт всего этого не выдержал и перед тем, как указать на фактическую ошибку, насмешливо добавил: «Опустим тот факт, что астрология является псевдонаукой, недостойной серьезного рассмотрения…»

16 июля 1906 г. Лавкрафт отправил письмо в «Сайентифик американ», касавшееся темы поиска планет в Солнечной системе за Нептуном. К его великому удовольствию, письмо опубликовали в номере от 25 августа 1906 г. под заголовком «Транснептуновые планеты». Лавкрафт написал его не в ответ на какую-либо статью из журнала, а просто с целью предложить обсерваториям всего мира объединить силы в поиске планет Солнечной системы за пределами Нептуна, ведь многие астрономы подозревали об их существовании. Если они «сплотят усилия и будут ежеминутно делать снимки эклиптики, как это происходит при “охоте” на астероиды, то, возможно, обнаружат новые небесные тела». Любопытно, что Лавкрафт отвергает возможность поиска такого рода планет с помощью математических расчетов, а ведь именно так, по большому счету, в 1930 г. был открыт Плутон.

На этом он не остановился. Рассылка писем во имя науки продолжилась, и в Providence Sunday Journal от 12 августа 1906 г. под заголовком «Земля не полая» напечатали его письмо, написанное шестью днями ранее, в котором говорилось о гипотезе полой Земли, выдвинутой в книге Уильяма Рида «Фантомы полярных зон» (1906), ставшей основой статьи в номере от 5 августа. Лавкрафт методично опровергает аргументы в пользу этой гипотезы, приведенные в книге (точнее, в статье, ведь он признается, что саму книгу не читал): эллиптичность Земли вызвана не отверстиями на полюсах, а влиянием центробежной силы; полярное сияние – вовсе не следы извергающихся вулканов; не существует никаких «открытых полярных морей», так как суша вокруг обоих полюсов скована замерзшей водой; поверхностная гравитация сильнее на экваторе, а не на полюсах, и т. д.

Письмо, судя по всему, было напечатано целиком, и оно значительно объемнее предыдущих двух (которые, возможно, опубликовали в сокращенном виде): целых девять абзацев и пятьсот слов. Быть может, в «Провиденс сандэй джорнал» или других журналах появлялись еще какие-то его заметки, потому что на письмо о полой Земле я наткнулся совершенно случайно, когда искал что-то другое.

Примерно в то же время Лавкрафт начал вести астрономические колонки в двух местных газетах, Pawtuxet Valley Gleaner и «Трибуне Провиденса» (Providence Tribune) (утренние, вечерние и воскресные выпуски). Статьи в Gleaner начинают появляться с 27 июля 1906 г. и после месячного перерыва выходят еженедельно до конца года, в Tribune – с 1 августа 1906 г. и далее ежемесячно до 1 июня 1908 г.

В деревушке Феникс, штат Род-Айленд, которая теперь является частью города Уэст-Уорик (к юго-западу от Провиденса), выходила еженедельная газета Pawtuxet Valley Gleaner, основанная в 1876 г. Джоном Х. Кэмпбеллом и Рубеном Капроном. Позже Кэмпбелл стал единственным владельцем газеты, выступая одновременно в качестве редактора и издателя[367]. Лавкрафт описывал ее как «деревенскую газету» и утверждал, что Филлипсы читали ее еще с тех пор, как жили в Грине[368]. В другом источнике он рассказывает подробнее:

«В тех краях, откуда родом предки моей матери, эта деревенская газета считалась главным источником авторитетного мнения, и в нашем доме продолжали ее читать по старой памяти. На западе Род-Айленда фамилия “Филлипс”, словно волшебный ключик, открывает все двери, и в Gleaner с удовольствием согласились напечатать все, что пишет внук Уиппла Филлипса. Я перестал вести колонки для газеты, только когда она закрылась»[369].

Не очень понятно, как долго Лавкрафт писал для этой газеты. В процитированном выше письме он сообщает, что «с 1906 по 1908 год я заваливал Pawtuxet Valley Gleaner своими статьями», однако последний сохранившийся номер газеты датирован 28 декабря 1906 г. Судя по заметкам в конкурирующем издании, «Ежедневной газете Потаксет-Вэлли» (Pawtuxet Valley Daily Times), Gleaner действительно продолжала выходить еще как минимум в течение 1907 г. Так как письмо относится к 1916 году и в нем Лавкрафт вспоминал о событиях менее чем десятилетней давности, нам остается лишь поверить его словам о том, что газета существовала по 1908 г. и он писал для нее вплоть до закрытия.

В те годы Лавкрафт все еще продолжал выпускать Rhode Island Journal of Astronomy, поэтому неудивительно, что статьи для Gleaner он брал в том числе из своего размножаемого на гектографе журнала. К примеру, материал под названием «Есть ли жизнь на Луне?» (Gleaner, 14 сентября 1906 г.) был основан на прошлогодней серии статей из журнала по астрономии (3, 10 и 17 сентября 1905 г.), «Сумеет ли человек добраться до Луны?» (Gleaner, 12 октября 1906 г.) тоже появлялся в Rhode Island Journal в виде серии с апреля по июль 1906 г. «Луна», самая длинная из опубликованных в Gleaner статей (19 октября 1906 г.), выходила серией в Rhode Island Journal of Astronomy с августа 1906 г. по январь 1907 г. В объявлении в номере за октябрь 1906 г. сообщается, что всю серию статей «можно приобрести целиком в виде книги с картонной обложкой за 50 ц.», а значит, к тому моменту все материалы уже были написаны.

В статьях для Gleaner Лавкрафт не только предоставляет информацию об астрономических явлениях за месяц, но и старается обучить читателей основам этой науки (он еще не раз предпримет такие попытки). В данном случае он выбрал провокационные вопросы о Марсе, Луне и Солнечной системе, которые, как ему (справедливо) казалось, вызовут интерес публики. Лавкрафт осторожно назвал «не только возможной, но и вполне вероятной» гипотезу Персиваля Лоуэлла о том, что марсианские каналы имеют искусственное происхождение и были созданы для ирригации. Возвращаясь к вопросу о подобных каналах на Луне, он согласился с теорией Пикеринга, утверждавшего, что это глубокие борозды, покрытые инеем. Также он отвергал существование планеты Вулкан (расположенной предположительно между Меркурием и Солнцем)[370] и вновь отправил письмо в «Научный журнал Америки» (Scientific American), предлагая искать транснептуновые планеты с помощью астросъемки. Что касается крайне важного вопроса «Сумеет ли человек добраться до Луны?», Лавкрафт считал, что почти все трудности – нехватка кислорода, отсутствие гравитации, чрезвычайно низкая температура – преодолимы, за исключением проблемы с «движущей силой» для запуска спутника с Земли. Он рассматривал следующие три варианта:

а) запустить снаряд с экипажем из гигантской пушки;

б) поместить между Землей и выбранным средством передвижения что-то вроде щита, блокирующего силу гравитации;

в) запустить снаряд с помощью электрического отталкивания.

Наиболее вероятным Лавкрафту казался третий вариант, хотя он сомневался, что подобное путешествие «станет возможным при жизни тех, кто сейчас читает эти строки».

Статьи для Providence Tribune кажутся менее интересными, потому что в них довольно сухо рассказывается о важных небесных явлениях каждого месяца, и со временем информация начинает повторяться. Впрочем, они заслуживают внимания, поскольку были опубликованы вместе с иллюстрациями автора: к шестнадцати из двадцати статей прилагались нарисованные от руки карты звездного неба, а в одном из номеров (вечерний выпуск Tribune от 3 марта 1908 г.) вообще напечатали только рисунок без текста (тот же рисунок вместе со статьей появился в утреннем выпуске за день до этого).

По словам Лавкрафта, из-за одной такой статьи чуть не вышла крайне неловкая ситуация, когда в 1907 г. Уинслоу Аптон познакомил его с астрономом Персивалем Лоуэллом, который выступал с лекцией в Сейлз-Холл в Брауновском университете.

«Страдая в семнадцать лет от большого самомнения, я испугался – а вдруг Лоуэлл читал мои статьи? Говорил я с ним довольно уклончиво, и знаменитого исследователя, к счастью, больше интересовал мой телескоп и мои научные труды, нежели разговоры о Марсе. Вскоре профессор Аптон увел его на сцену, а я поздравил себя с тем, что сумел избежать катастрофы!»[371]

В этом воспоминании многое не сходится. Во-первых, в статьях для Tribune не упоминаются гипотезы Лоуэлла о происхождении каналов и предполагаемых обитателях Марса, во-вторых, хотя в письме Лавкрафт твердит, что «никогда не верил и ни за что не поверю в теории Лоуэлла», в статье для Pawtuxet Valley Gleaner он открыто заявляет, что считает их «вполне вероятными». Так как же на самом деле прошла встреча Лавкрафта с Лоуэллом?

Смею предположить, что приобретение подержанной пишущей машинки «Ремингтон» 1906 г., которую Лавкрафт купил за свои собственные деньги, как раз связано с публикацией статей по астрономии. Он не использовал машинку в подготовке своих научных журналов (их он всегда писал от руки) и даже, судя по всему, не печатал на ней рассказы (машинописных текстов того периода не сохранилось), значит, пишущая машинка понадобилась Лавкрафту для работы над колонками по астрономии – единственными его материалами, которые тогда публиковались. Кстати, тем самым «Ремингтоном» он пользовался всю жизнь.

Лавкрафт также утверждал, что в 1906 г. написал объемный трактат под названием «Краткий курс описательной, практической и наблюдательной астрономии для начинающих и широкой аудитории»: «Он даже был напечатан и проиллюстрирован от руки (около ста пятидесяти страниц), но ни один экземпляр не сохранился»[372]. Более того, данная работа, как ни странно, не упоминается ни в одном из номеров Rhode Island Journal of Astronomy за 1906 и 1907 гг. В письме от 1918 г. Лавкрафт говорил, что в 1906 г. «начал писать книгу – полное руководство по астрономии»[373], но не сказал, была ли она закончена. Скорее всего, Лавкрафт дописал книгу, однако до нас дошел лишь один ее раздел в виде отдельного трактата под названием «О небесных объектах для всех», в предисловии к которому указано: «Бо́льшая часть этой работы также опубликована в “Кратком курсе астрономии” того же автора». Это самое значительное из всех научных сочинений Лавкрафта.

Цитата из «Исповеди неверующего», приведенная в самом начале главы, показывает, как сильно изучение астрономии повлияло на понятия Лавкрафта о Вселенной, и это философское пробуждение мы как раз можем отнести к 1906 г. До этого речь шла только о различных конфликтах с представителями церкви в воскресной школе. Уже на первом занятии, если оно действительно состоялось в возрасте пяти или семи лет, Лавкрафт встал на сторону римлян в гонении христиан, только не с целью выступить против церкви, а просто потому что он увлекался историей и культурой Древнего Рима. По его словам, в девять лет он решил устроить нечто вроде экспериментального курса по сравнению религий: притворялся, будто следует какой-то определенной вере, чтобы понять, насколько она убедительна. Очевидно, ни одна из религий ему не приглянулась. Что и привело к заключительному конфликту в воскресной школе:

«Отлично помню споры с учителями из воскресной школы ближе к концу принудительного ее посещения! Мне было двенадцать лет, и я доводил их до отчаяния. Ответы моих благочестивых наставников никогда меня не удовлетворяли, и они сильно расстраивались, когда я говорил, что хватит принимать все на веру. В их маленьком мирке семитской мифологии не знали о существовании логических рассуждений. Наконец я осознал, что они безнадежно привязаны к своим безосновательным догмам и традициям, и поэтому перестал воспринимать их всерьез, а воскресную школу с тех пор считал лишь местом для безобидного подшучивания над праведными простачками. Мама, увидев это, больше не заставляла меня туда ходить»[374].

Я бы многое отдал, чтобы поприсутствовать на одном из тех занятий. Проходили они, скорее всего, в Первой баптистской церкви, которую по-прежнему посещала мать Лавкрафта. Трудно понять, почему она вновь решила настаивать на учебе в воскресной школе по прошествии нескольких лет и после такой неудачной первой попытки. Возможно, она все больше волновалась из-за того, что сын вел уединенный образ жизни – к тому времени он уже серьезно увлекся астрономией, – а его скептические и атеистические взгляды, которые он наверняка не стеснялся открыто выражать, вызывали у нее ужас.

Впрочем, годы астрономических исследований привели к формированию нового взгляда Лавкрафта на жизнь – космизма, который станет основой его философской и художественной мысли:

«К тринадцати годам я был совершенно потрясен мимолетностью и незначительностью человеческой жизни, а к семнадцати, когда я написал несколько работ, где особенно тщательно разбиралась эта тема, сформировались все основные аспекты моих пессимистичных взглядов в духе космизма. Тщетность бытия поражала и удручала меня, и я утратил былой энтузиазм, связанный с прогрессом человечества, который вселял надежду» («Исповедь неверующего»).

Здесь не рассказывается, почему изучение астрономии привело к развитию «пессимистичных взглядов в духе космизма», а далее в этом же эссе есть лишь намек на истинную причину такого состояния: «Я всегда был приверженцем космизма и как будто смотрел на человечество с другой планеты, считая его представителей просто интересным видом для изучения и классификации». Отвергнув веру в божество в качестве научно необоснованной (позже писатель отмечал, что «одного знания примерных масштабов видимой вселенной достаточно, чтобы навсегда избавиться от мыслей о существовании бога, который только и делает, что заботится о ничтожных жителях нашей планеты»[375]), Лавкрафт понял, что мы (скорее всего) одни во Вселенной – по крайней мере, установить контакт с внеземными расами мы не в состоянии – и что ничтожность планеты и ее населения в количественном отношении (как в пространстве, так и во времени) означает ее ничтожность и в качественном отношении. Мы еще поговорим о том, насколько подобные взгляды обоснованны, когда дойдем до момента их более серьезного развития в жизни Лавкрафта.

У философских интересов Лавкрафта было одно довольно интересное последствие: следуя инстинкту реформиста, он попытался заняться обучением народных масс – точнее, одного из их представителей:

«В библиотеке я столкнулся с подающим надежды мальчиком из Швеции: он работал в книгохранилище, и я пригласил его домой, чтобы расширить его знания (мне исполнилось пятнадцать, ему примерно столько же, хотя швед был ниже ростом и выглядел помладше). Я решил, что обнаружил нового Мильтона (он проявлял большой интерес к моей работе), и часто развлекал его в своей библиотеке, несмотря на возражения мамы. Тогда я верил в равенство и отчитывал юного шведа, если он обращался к моей матери “мэм”, ведь будущий ученый не должен разговаривать как слуга! Однако вскоре в нем открылись качества, которые мне пришлись не по душе, и я был вынужден бросить парня на произвол его плебейской судьбы»[376].

Данное воспоминание представляет для нас большой интерес. Речь идет об Артуре Фредлунде, жившем по адресу: Эдди-стрит, 1048, на другом берегу реки Провиденс, в западной части города. Лавкрафт всерьез взял друга под крыло, ведь в Rhode Island Journal of Astronomy за сентябрь 1906 г. указывается, что Фредлунд (несомненно, с помощью Лавкрафта) возродил Scientific Gazette, не выпускавшийся с сентября 1905 г., и стал редактором вестника. Если Лавкрафт позволил парню возглавить одно из своих научных изданий, значит, он действительно видел в нем большой потенциал. Подробно о случившемся Лавкрафт не рассказывал, а потому неизвестно, что за неприятные «качества» проявились у Фредлунда.

Стюарт Коулман никогда не упоминал о каких-либо «возражениях» со стороны матери Лавкрафта, так что она обычно не запрещала Говарду приводить домой остальных друзей. Почему же она не хотела видеть у себя дома Фредлунда? Вероятно, так проявлялся ее снобизм. Лавкрафт и сам, будучи новоанглийским аристократом, осознавал свою принадлежность к определенному классу, как можно судить по его комментарию насчет «белых голодранцев Тейлоров», учившихся в школе Слейтер-Авеню. На протяжении жизни он верил то в аристократию класса и происхождения, то в аристократию ума, а иногда одновременно и в то, и в другое, но постепенно склонялся в пользу второго, хотя важность родословной тоже не отрицал. В то время как мы видим, аристократия ума вышла на первый план в связи с увлечением наукой и ролью наставника для ученика, который «проявлял большой интерес» к его работе. Возможно, проявившиеся во Фредлунде «плебейские» качества привели Лавкрафта к мысли, что не надо целиком отвергать значимость классовой принадлежности.

В 1908 г. Лавкрафт стоял на пороге взрослой жизни: он довольно хорошо учился в Хоуп-Стрит, накопил огромный багаж знаний по химии, географии, астрономии и метеорологии, а также добился успехов в беллетристике как латинист, поэт и автор прозы. Казалось, ему предначертана карьера в научной области: можно, как преподаватели из Оксфорда, одновременно писать детективы, учить студентов астрономии, а в свободное время сочинять рассказы в жанре ужасов. Итак, не по годам развитому и хорошо образованному молодому человеку было гарантировано успешное будущее.

Однако из-за четвертого «подобия срыва» все планы пошли под откос, и Лавкрафт уже не вернулся к так называемой нормальной жизни. Этот срыв стал одним из самых серьезных в его жизни, и в каком-то смысле Говард так от него и не оправился.

5. Варвар и чужак (1908–1914)

Летом 1908 г. у Лавкрафта случился самый настоящий нервный срыв, причины которого он нигде не раскрывает. Подробности нам неизвестны. Вот четыре отрывка из писем с 1915 по 1935 г.:

«В 1908 г. я должен был поступить в Брауновский университет, но из-за подорванного здоровья от этой идеи пришлось отказаться. Меня тогда мучили и мучают до сих пор сильные головные боли, бессонница и слабость нервной системы в общем, в связи с чем я не могу долго заниматься каким-то одним делом»[377].

«В 1908 г. я собирался поступать в Брауновский университет, когда здоровье мое совершенно испортилось, и я был вынужден отказаться от получения высшего образования»[378].

«… в конце концов, не стоило мне идти в старшие классы. Учеба мне нравилась, однако напряжение было слишком велико для моего состояния здоровья, и в 1908 г., сразу после окончания школы, я пережил нервный срыв и не сумел поступить в университет»[379].

«Состояние здоровья не позволило мне пойти в университет, так как регулярное посещение школы привело к чему-то вроде нервного срыва»[380].

В первом, втором и четвертом письмах Лавкрафт немного недоговаривает и даже вводит своих собеседников в заблуждение, намекая, будто учеба в Брауновском университете была практически решенным делом, тогда как на самом деле он даже не окончил школу – ему понадобилось бы отучиться еще как минимум год, чтобы рассматривать возможность получения высшего образования. В третьем же отрывке Лавкрафт откровенно врет о том, что окончил школу, хотя вообще ему это несвойственно.

Мы не располагаем никакой информацией о характере его срыва, и остается лишь строить догадки о произошедшем, в чем нам помогут свидетельства со стороны. Гарри Бробст, говоривший с женщиной, которая училась в одной школе с Лавкрафтом, рассказывает: «По ее словам… у него случались ужасные тики – например, он внезапно вскакивал со стула и начинал прыгать. Кажется, это называли припадками. Из старшей школы его забрали, и дальше он, видимо, занимался только с репетиторами. Она сказала, что помнит Говарда, еще как помнит. Наверное, он перепугал других учеников до полусмерти»[381]. Из этого примечательного воспоминания можно сделать вывод, что у Лавкрафта по-прежнему проявлялись симптомы малой хореи (если он действительно страдал от этой болезни). Бробст, будучи доктором психологических наук и специалистом по уходу за психически больными, рассматривает возможность наличия у Лавкрафта «хорееподобных симптомов» и даже предполагает, что у него были истерические припадки – чисто психологическое заболевание, не имеющее физиологической причины. Теперь уже трудно установить, бросил ли Лавкрафт школу именно из-за этих припадков.

Кое-какие детали мы узнаем и от Гарольда У. Манро, который вспоминает еще один случай с Лавкрафтом:

«… строили новый дом, и это, естественно, привлекало всех ребят с округи, особенно после того, как у плотников заканчивался рабочий день. Внимательно осматривались бочонки с гвоздями, из которых щедро набирали образцы на пробу. Подниматься и спускаться можно было только по приставным лестницам, поэтому самым интересным считалось покорение верхних этажей. Это место интриговало и маленького Говарда, который, правда, ходил туда один по темноте. Потом вдруг стало известно, что какой-то мальчишка – мальчишка Лавкрафтов – сорвался (с какой высоты, никто не знал) и упал прямо на голову. Когда волнение из-за этой новости понемногу затихло, в тот же день сообщили, что голову пострадавшего “обложили льдом”»[382].

Манро не указывает, когда конкретно произошел этот случай (сам он ничего не видел, а лишь передал услышанное от одной девочки «немного помладше Лавкрафта», впоследствии ставшей супругой Манро), а далее прямолинейно добавляет: «Лавкрафт не окончил ни Хоуп-Стрит, ни какую-либо другую школу. Он хотел получить оценки, которые позволили бы ему поступить в Брауновский университет, но пошатнувшееся здоровье вынудило его бросить учебу еще задолго до окончания выпускного года». Таким образом, Манро безоговорочно связывает данное происшествие с тем, что Говард перестал ходить в школу.

Нервный срыв Лавкрафта – будь то расстройство чисто психоневрологическое или же вызванное совокупностью психических и физических факторов, – как и менее серьезный срыв в 1906 г., явно был связан с учебой в школе, однако «регулярное посещение» всего трех предметов, выбранных им на третьем году в Хоуп-Стрит, вряд ли могло спровоцировать настолько тяжелое заболевание. Лавкрафт изучал химию, физику и алгебру: по первым двум предметам он получил наивысшие баллы, а по алгебре заново проходил часть прошлогоднего курса. Вероятно, из-за неудач с алгеброй он постепенно осознал, что никогда не сможет профессионально заниматься химией или астрономией и сделать карьеру в какой-либо из этих областей. Это наверняка был серьезный удар, заставивший Лавкрафта полностью пересмотреть взгляды на будущее. Вот что он писал в 1931 г.:

«Учился я неплохо, с трудом мне давалась только ненавистная математика. Еле-еле сдавал ее на проходной балл. Правда, больше всего проблем возникало с алгеброй, а вот геометрия была полегче. Все это ужасно меня расстраивало, ведь я намеревался связать свою жизнь с астрономией, а углубленная астрономия – сплошная математика. Впервые в жизни я столкнулся с такой серьезной неудачей, впервые в жизни осознал свою ограниченность. Мне не хватало мозгов, чтобы стать астрономом, и невозмутимо проглотить эту пилюлю я был не в силах»[383].

И вновь Лавкрафт не связывает случившееся со срывом 1908 года, хотя, как мне кажется, намек вполне ясен. Повторюсь, что это всего лишь гипотеза, в отсутствие достоверных данных остается только предполагать.

Кое-что нам удается узнать от супруги Лавкрафта, по словам которой пик его сексуального влечения пришелся на девятнадцать лет[384]. Возможно, сексуальная неудовлетворенность тоже поспособствовала срыву, так как я сомневаюсь, что Лавкрафт в том возрасте поступал в соответствии со своими потребностями, однако вряд ли эта проблема стала решающим фактором, если учесть, насколько в целом пассивным было отношение Лавкрафта к половым связям.

Вот откровенный рассказ Лавкрафта о том, как срывы влияли на его психологическое состояние:

«В юные годы умственная и физическая деятельность зачастую доводила меня до такого изнеможения, что приходилось бросать учебу в школе – иногда надолго, иногда не очень. В подобные моменты мне требовался полноценный отдых от всех дел и обязанностей. В восемнадцать лет из-за очередного срыва я отказался от поступления в университет. У меня не было сил видеться с людьми, мне хотелось задернуть шторы и спрятаться от внешнего мира»[385].

В результате нам очень мало известно о жизни Г. Ф. Лавкрафта с 1908 по 1913 г. Чем он в это время занимался, с кем дружил и общался, что сочинял? Мы не знаем. Лавкрафта легкомысленно называли «чудаковатым затворником», однако данные слова справедливо использовать только для обозначения пятилетнего периода «тишины». Крупицы информации об этих годах можно собрать из его писем, написанных уже во взрослом возрасте.

Лавкрафт упорно старался не забрасывать свои научные интересы и в начале 1909 г. даже возобновил работу над Scientific Gazette, закрытым четыре года назад, и Rhode Island Journal of Astronomy, который не выпускался с 1907 г. (не считая номеров, вышедших под редакцией Артура Фредлунда). В единственном номере Scientific Gazette за этот период (январь 1909 г.) попадается интересное объявление:

МЕЖДУНАРОДНАЯ

ЗАОЧНАЯ

ШКОЛА

Основана в 1891 г.

Глава – Т. Дж. Фостер

14 курсов

по общей и технической химии

Недорого

Все необходимые приборы

и реактивы предоставляются

по низким ценам

ПОЛНЫЙ КУРС

$161.00

Учебники можно получить бесплатно

Скрэнтон, штат Пенсильвания, США

Это тот самый заочный курс, который Лавкрафт, по его словам, проходил «некоторое время»[386]. Неизвестно, как долго длилось обучение, зато я могу рассказать, откуда он узнал о вышеупомянутой организации. Если мать Лавкрафта была готова заплатить 161 доллар за курс химии, значит, она по-прежнему не ограничивала Говарда в реализации его интересов. Возможно, она даже считала, что данный курс поможет ему найти работу, хотя это казалось маловероятным. Впрочем, формальные аспекты науки вновь утомили Лавкрафта и привели к трудностям в учебе:

«В период с 1909 по 1912 г. я стремился к самосовершенствованию в области химии и с легкостью осваивал неорганическую химию и качественный анализ, ведь именно этими разделами я так увлекался в детстве. Однако органическая химия с ужасно нудными теоретическими задачами, запутанными случаями изомерии углеводородных радикалов, бензольными кольцами и тому подобным оказалась невыносимо скучной. Стоило мне позаниматься от силы пятнадцать минут, как голова раскалывалась от мучительной боли, и я лишался сил на весь остаток дня»[387].

Тем не менее в 1910 г. Лавкрафт создал серьезную работу под названием «Краткий курс неорганической химии», которую позже называл «громоздкой писаниной»[388]. Насколько я знаю, данный труд не сохранился, и его содержание нам не известно.

Два выпуска Rhode Island Journal of Astronomy (январь и февраль 1909 г.) тоже нельзя назвать особенно информативными. Лавкрафт, что поразительно, возобновляет серию статей о Луне, прерванную после номера за апрель 1907 года, как будто читатели с нетерпением ждали ее продолжения! Февральский выпуск представляет собой печальное зрелище: если на первой странице есть хотя бы четыре новостных статьи, то на второй дело не продвинулось дальше названия журнала в верхней части страницы и двух вертикальных линий для разделения пустых колонок. Скорее всего, Лавкрафт понял, что нет смысла поддерживать давнее юношеское начинание, ведь к тому моменту ему уже исполнилось восемнадцать с половиной лет.

Он пытался работать и над более амбициозным астрономическим проектом, который, правда, не предназначался для публикации. Речь идет об астрономическом блокноте – какое-то время он находился во владении Дэвида Х. Келлера, а затем использовался для коллекции «Лавкрафтиана» Грилла-Бинкина. На блокноте написано следующее: «Астрономические наблюдения Г. Ф. Лавкрафта, проживающего по адресу: США, штат Род-Айленд, г. Провиденс, Энджелл-стрит, 598, за годы 1909/1910/1911/1912/ 1913/1914/1915»[389]. По словам Келлера[390], в блокноте исписано как минимум сто страниц. На девяносто девятой странице можно найти такую запись:

«Основные задачи по изучению астрономии:

1. Ежемесячно отслеживать все астрономические явления, такие как положение планет, фазы Луны, зодиакальные созвездия, покрытие одного небесного тела другим, метеоритные дожди, а также другие необычные явления и новые открытия.

2. Накапливать практические знания о созвездиях и периодах их видимости.

3. Наблюдать за всеми планетами и т. п. через большой телескоп в период их наилучшего расположения (зимой в 19:30, летом около 21:00, дополнительно проводить утренние наблюдения).

4. Наблюдать за объектами среди звезд с помощью инструментов малого увеличения (театральный или полевой бинокль), записывать результаты.

5. Тщательно фиксировать проделанную работу за каждый вечер.

6. Каждый месяц отправлять в «Вечерние новости Провиденса» (Providence Evening News) статью по астрономии объемом 7 рукописных или 4 машинописные страницы[391] (начиная с 1 января 1914 г.)».

Впечатляющий план, хотя Лавкрафт не всегда его придерживался. Как утверждает Келлер, в блокноте нет ни одной записи о наблюдениях за 1911 и 1913 гг. Среди материалов за другие годы имеется упоминание лунного затмения 3 июня 1909 г., «многословное описание» появления кометы Галлея 26 мая 1910 г., частичное лунное затмение 11–12 марта 1914 г. и объемное рассуждение о комете Делавана от 16–17 сентября 1914 г. Мне не удалось самому ознакомиться с этим документом, поэтому я полагаюсь на слова Келлера, однако из его рассказа мы не получаем никаких сведений о том, пытался ли Лавкрафт в молодом возрасте как-то бороться со своим затворничеством и искать себе подходящее место во внешнем мире.

Позже Лавкрафт пришел к мысли, что, несмотря на отсутствие высшего образования, должен был выучиться на какого-нибудь конторского служащего, ведь это позволило бы ему найти постоянную работу, а не слоняться по дому без дела:

«В юности я не подозревал о том, что карьера в литературе не приносит регулярный доход. Мне следовало получить какую-нибудь рутинную конторскую профессию (как Чарльз Лэм или Готорн), которая приносила бы стабильный доход и не загружала бы сильно мою голову, занятую творчеством, но как человек, прежде не знавший нужды, я не задумывался о будущем – и это было чертовски глупо. Я считал, что у всех есть деньги на ежедневные нужды как нечто само собой разумеющееся, а если понадобится заработать, я “всегда смогу продать свой рассказ или стихотворение”. Увы, я сильно ошибался!»[392]

В итоге Лавкрафт был обречен на жизнь в бедности.

Что же в данной ситуации делала его мама? Трудно сказать. В ее медицинской карте в больнице Батлера (здание уже не существует), указано следующее (со слов Уинфилда Таунли Скотта): «Женщина ограниченных интересов, узнавшая о приближающемся банкротстве, что привело к травматическому психозу»[393]. Так ее состояние оценивали в 1919 г., хотя психологические проблемы наверняка появились сразу после смерти Уиппла Филлипса, ее отца, и развивались на протяжении многих лет. Она с похвалой отзывалась о творчестве сына, называя его «поэтом высочайшего уровня», однако Скотт справедливо предполагает, что, «несмотря на обожание, подсознательно она, возможно, критиковала сына, не способного заработать ни цента своим выдающимся умом». Недовольство Сьюзи тем, что Говард не смог окончить школу, поступить в университет и содержать себя, лишь осложняло ему жизнь.

Рассказывая о неизбежном ухудшении финансового положения семьи, Лавкрафт упоминает «несколько серьезных ударов, например, когда в 1911 году дядя потерял кучу моих и маминых денег»[394]. Как установил Фейг, речь идет об Эдвине Э. Филлипсе, брате Сьюзи, и я думаю, что о нем Лавкрафт и говорил[395]. Судя по самым разнообразным записям о трудоустройстве Эдвина, он с трудом держался на плаву. Как именно Эдвин потерял деньги Сьюзи и Говарда – неизвестно, однако можно предположить, что Лавкрафт имел в виду неудачные вложения, из-за которых они упустили не только проценты, но и сам капитал.

Все это наверняка плохо сказалось на Сьюзи и ее отношении к сыну. Пусть жена Лавкрафта и не была знакома с его матерью (к тому моменту Сьюзи уже скончалась), ее утверждение, что «Сьюзи изливала на единственного ребенка всю свою любовь и ненависть одновременно»[396], кажется вполне правдоподобным. Тревожный рассказ Клары Хесс о событиях, относящихся примерно к тому времени, лишь подтверждает слова Сони Дэвис:

«…когда она [Сьюзи] переехала в маленькую квартирку на первом этаже дома на Энджелл-стрит, неподалеку от пересечения с Батлер-авеню, мы с ней часто встречались в трамвае, и однажды, после множества настойчивых приглашений, я все же зашла к ней в гости. Уже тогда поговаривали, что она немного чудит. Я приятно провела время, только вот в доме царила довольно странная атмосфера, воздух был спертый, а миссис Лавкрафт все твердила о своем несчастном сыне, настолько отвратительном, что он прячется от людей и никуда не выходит, лишь бы на него не глазели.

Когда я сказала, что она преувеличивает и что мальчику не стоит бояться людей, Сьюзи посмотрела на меня печальным взглядом, как бы говоря: “Вам не понять”. В итоге я с удовольствием вырвалась из ее дома на улицу, соскучившись по свежему воздуху и солнечному свету, и в гости к ней больше не ходила»[397].

Это одно из самых скандальных воспоминаний о Лавкрафте и его матери, и я думаю, мы вполне можем поверить Кларе Хесс на слово. «Отвратительной» Сьюзи, по всей вероятности, считала его внешность, поэтому данный рассказ стоит отнести к тому периоду, когда Говарду было около 18–20 лет. В более юном возрасте он выглядел так обыкновенно, что никто, даже чудаковатая мать, не осмелился бы назвать его «отвратительным», однако годам к двадцати он вымахал до метра восьмидесяти и обзавелся заметно выступающей челюстью – сам он, кстати, впоследствии считал ее физическим недостатком. Как рассказывает Гарольд У. Манро, уже в старших классах Лавкрафт столкнулся с проблемой вросших волос на лице, хотя «жуткие порезы» на лице Говарда, как он полагал, появились от того, что тот пользовался тупой бритвой[398]. На самом деле, по признанию Лавкрафта, порезы оставались от иглы и пинцета, с помощью которых он вытаскивал вросшие волоски[399]. С этой проблемой он справился только после тридцати лет, и, возможно, она тоже сыграла свою роль в его критическом восприятии собственной внешности. Даже в феврале 1921 года, всего за несколько месяцев до смерти матери, он сообщал ей в письме о новом костюме, придающем ему «вполне приличный вид, насколько это возможно с моим-то лицом»[400].

Я ни в коем случае не поддерживаю высказывание Сьюзи и считаю, что ни одна мать не должна говорить подобное о своем сыне, даже если он действительно некрасив, хотя, возможно, за ее словами скрывается нечто большее. Многие предполагают, что Сьюзи вымещала на Говарде ненависть и отвращение, вызванные болезнью мужа, что, как мне кажется, весьма вероятно. Вряд ли ей – да и врачам тоже – было что-то известно об истинных причинах его заболевания, однако Сьюзи наверняка догадывалась, что оно как-то связано с сексом, и теперь, когда ее сын начал превращаться во взрослого мужчину, одолеваемого половым влечением, она, быть может, подозревала, что Лавкрафт станет похож на ее супруга, особенно если он в то время носил отцовскую одежду. Так или иначе, я думаю, у нас нет оснований сомневаться в том, что Сьюзи назвала Говарда «отвратительным», тем более что Лавкрафт сам (правда, всего однажды) признавался жене, что мать оказывала на него «губительное»[401] воздействие, поэтому не будем больше искать причины, объясняющие ее поведение.

И Клара Хесс, и Гарольд У. Манро подтверждают, что, бросив в старших классах школу, Лавкрафт действительно избегал общения с людьми. Когда Август Дерлет попросил Клару Хесс рассказать об этом подробнее, она написала: «Иногда я видела, как Говард ходит по Энджелл-стрит совсем один и смотрит прямо перед собой, опустив подбородок и подняв воротник пальто»[402]. «Как настоящий интроверт, он передвигался подобно сыщику – ссутулившись, глядя вперед, никого не узнавая, под мышкой вечно зажаты книги или газеты»[403], – вспоминает Манро.

До нас дошли лишь обрывки сведений о том, чем на самом деле все это время занимался Лавкрафт. По его собственному признанию, в 1908 г. он ездил в Мусап-Вэлли и в том числе посещал дом Стивена Плейса в Фостере, где родились его мать и бабушка[404]. Едва ли Лавкрафт отправился туда с целью отдохнуть, так как в прошлый раз он ездил туда с матерью еще в 1896 г., вскоре после смерти бабушки. Сохранилась фотография (вероятно, сделанная самим Говардом) Сьюзи, стоящей у родного дома[405]. Похоже, Лавкрафт хотел вернуться к своим корням, считая, что это поможет ему справиться с психологической травмой, однако ничего не вышло.

За 1909 г. нет никаких данных, за исключением астрономических наблюдений и информации о заочных курсах по химии. В 1910 г., насколько нам известно, Лавкрафт видел комету Галлея, только не в обсерватории Лэдд. В 1918 г. он писал: «Я более не посещаю ни обсерваторию Лэдд, ни другие достопримечательности Брауновского университета. Некогда я надеялся, что смогу пользоваться всем этим оборудованием, когда стану студентом, а затем, возможно, и управлять телескопом, будучи преподавателем. Однако, узнав, как говорится, всю подноготную, сейчас я уже не хочу являться туда в качестве далекого от университета варвара и чужака»[406]. Чувство отстраненности, вероятно, начало проявляться после нервного срыва в 1908 году, так что комету Галлея Лавкрафт наблюдал через собственный телескоп. Также он добавляет, что ранее в том же году упустил одну яркую комету, «потому что валялся в постели с жуткой корью!»[407]. В другом письме Лавкрафт говорит, что в схватке с корью похудел почти на двадцать пять килограммов и едва не умер[408]. При этом в 1910 г. он часто посещал театральные постановки и посмотрел много спектаклей по Шекспиру в оперном театре Провиденса[409]. Также Лавкрафт ездил в Кембридж в Массачусетсе, – скорее всего, чтобы навестить свою тетю Энни Гэмвелл и двенадцатилетнего племянника Филлипса[410]. В городе Броктон, тоже расположенном в штате Массачусетс, примерно на полпути между Провиденсом и Бостоном, он полетал на воздушном шаре[411]. Судя по этим поездкам, Лавкрафт вел не совсем уж затворническую жизнь, а в полете на шаре его, возможно, сопровождал Филлипс Гэмвелл. 20 августа 1911 г. Лавкрафт отметил свой двадцать первый день рождения, без конца катаясь на электрическом трамвае.

«Несмотря на плохое самочувствие, я устроил себе праздник и весь день катался на электрическом трамвае: сначала поехал на запад, в сторону живописной сельской местности, где жили мои предки по матери, пообедал в Патнаме, штат Коннектикут, затем отправился в Уэбстер, штат Массачусетс (с местностью близ которого связаны мои самые ранние воспоминания), после чего повернул на северо-восток к Вустеру, потом к Бостону и, намотав практически рекордный круг, ближе к ночи наконец-то вернулся домой»[412].

Быть может, таким способом Лавкрафт тоже пытался вернуться в детство, ведь он, без сомнения, помнил о поездке на трамвае в 1900 или 1901 году, послужившей основой для его забавного стихотворения «Неудачное путешествие».

В 1911-м (скорее всего, ближе к концу года) Лавкрафт видел президента Уильяма Говарда Тафта, когда тот перед выборами приезжал в Провиденс[413]. Позже он восхищался Теодором Рузвельтом и, по всей вероятности, голосовал именно за него (или высказывался в его поддержку), когда Рузвельт, разругавшись со своим протеже Тафтом, решил баллотироваться на пост президента от Прогрессивной партии, известной под прозвищем «партия лосей», и с осени 1911 г. активно включился в борьбу. Хотя в августе 1912 года, всего за два-три месяца до выборов, Лавкрафт видел Рузвельта в оперном театре Провиденса[414], спустя много лет он признавался: «Что касается Вудро Вильсона, тут все не так просто. В 1912 г. я выступал за него, потому что Вильсон, как мне казалось, олицетворял цивилизованную форму правления – в отличие от откровенно грабительской плутократии консерваторов Тафта и слепо бунтующих “лосей”. Правда, нерешительная политика в отношении Мексики почти сразу настроила меня против Вильсона»[415]. Таким образом, в выборах 1912 г. Лавкрафт оказался на стороне победителя: голоса республиканцев разделились между Тафтом и Рузвельтом, и в итоге их обошел демократ Вильсон. Упоминая Мексику, Лавкрафт имел в виду Мексиканскую революцию, в которую США периодически вмешивались на протяжении следующих трех лет. К 1912 году Лавкрафт уже мог голосовать, однако по вышеупомянутой цитате непонятно, воспользовался ли он тогда своим правом.

12 августа 1912 г. Лавкрафт составил единственное за всю жизнь завещание. Позже мы еще поговорим об этом подробнее, если вкратце, в документе указано, как следует распорядиться его имуществом и личными вещами в случае смерти, а именно передать все матери, Саре С. Лавкрафт, или, если она умрет раньше, тетям Лилли Д. Кларк (две трети) и Энни Э. Гэмвелл (одна треть) или же, если и они умрут раньше, их наследникам. Завещание засвидетельствовали Эддисон П. Манро (отец Гарольда и Честера), Честер П. Манро и Альберт А. Бейкер, поверенный Лавкрафта, который до совершеннолетия Говарда считался его опекуном.

Поддерживал ли Лавкрафт отношения с друзьями? Имеющиеся в нашем распоряжении факты довольно неоднозначны. Он наверняка чувствовал себя неудачником по сравнению со школьными приятелями, которые вступали в брак, находили работу и брали на себя обязанности, присущие взрослой жизни. Гарольд Манро женился, переехал в Ист-Провиденс и стал помощником шерифа[416]. Честер Манро, как мы вскоре узнаем, отправился в Северную Каролину. Стюарт Коулман поступил на военную службу и дослужился до майора. Рональд Апхэм стал коммивояжером[417]. Один школьный товарищ, чьи сочинения нередко правил Лавкрафт, опубликовал статью в «Трибуне Нью-Йорка» (New York Tribune)[418]. В результате в 1916 г. Лавкрафт заявлял: «Я бесконечно стыжусь своего домашнего образования, но по крайней мере осознаю, что не мог поступить иначе. Я самостоятельно занимался химией, литературой и тому подобным… Считая себя неудачником, я избегал человеческого общества и не хотел показываться на глаза людям, знавшим меня в юности и зря ожидавшим от меня больших успехов»[419].

А вот что вспоминал о Лавкрафте Эддисон Манро в беседе с Уинфилдом Таунли Скоттом:

«Он жил через несколько домов и частенько бывал в гостях у наших сыновей. Мы специально отвели мальчикам комнату в подвале под “клуб”, и Говарду там очень нравилось. В этот клуб входили соседские парнишки лет двадцати, человек шесть, и когда они устраивали так называемый импровизированный “банкет” – еду готовили сами, – Говард всегда был главным оратором и, по словам моих мальчиков, произносил великолепные речи»[420].

Видимо, речь идет об Историческом клубе Ист-Сайда, члены которого продолжали собираться даже после окончания школы. Если Манро верно указывает возраст парней, то упомянутые встречи как раз пришлись на тот период (1910 г.), когда Лавкрафт, по его собственному утверждению, «избегал человеческого общества», и особенно своих друзей. «После Хоуп-Стрит я ни разу не разговаривал с Говардом, хотя несколько раз его видел»[421], – отмечает Гарольд Манро (по всей видимости, не входивший в клуб). Впрочем, он и не был близким другом Лавкрафта. Думаю, в правдивости рассказа Эддисона Манро о времени и характере встреч клуба сомневаться не стоит. Он добавляет:

«Иногда мне выпадала возможность пообщаться с ним, и его рассуждения, такие зрелые и логичные, всегда меня поражали. Больше всего запомнился один момент: с 1911 по 1914 г. я был членом сената Род-Айленда, нам предстояло принять некоторые важные меры, и Говард, зайдя к нам однажды вечером, решил их со мной обсудить. Он оказался невероятно осведомлен в области, которую двадцатилетние парни редко находят интересной. И не просто осведомлен – такими глубокими знаниями обладал мало кто из сенаторов, участвовавших в голосовании по принятию тех самых мер»[422].

Полагаю, Манро правильно указал срок своей службы в сенате Род-Айленда, и его воспоминания точны. А вот Лавкрафт, несомненно, почерпнул знания о политике, прочитав целую подборку «Газеты Провиденса» (Providence Gazette) и «Сельского журнала» (Country-Journal) (1762–1825) в библиотеке Провиденса[423]. Кроме того, он наверняка регулярно читал Providence Journal (или, что более вероятно, вечернее издание этой газеты, на которое он затем подписался).

Стихотворения «Стихи, которые друг автора отправит шурину на Новый год» и «Мистеру Манро, по мотивам его поучительного и увлекательного рассказа о Швейцарии» (пусть и не самые выдающиеся) доказывают, что Лавкрафт поддерживал связь как минимум с одним человеком из семьи Манро. Первое не датировано; скорее всего, оно было написано примерно в 1914 г., а на рукописном тексте второго указано 1 января 1914 года. Друг автора, упомянутый в названии, – кто-то из Манро, но кто именно, мы не знаем. В другом источнике («Познакомьтесь с мистером Честером Пирсом Манро») Лавкрафт заявляет, что работу о Швейцарии на самом деле написал Честер, хотя о цели ее создания не рассказывается. Возможно, это было задание в университете. В одном из двустиший есть непредумышленный намек на затворничество Лавкрафта: «Студент-домосед, он нигде не бывал, / Из дома все горы он изучал». Мысль о поездке в Швейцарию, вероятно, казалась ему не менее фантастической, чем экспедиция в Антарктиду, ведь до 1921 г. Лавкрафт побывал лишь в трех штатах (Род-Айленд, Массачусетс и Коннектикут)[424], с 1901 по 1920 г. ночевал исключительно в собственном доме[425] и (в основном по финансовым причинам) никогда не выезжал за пределы Северной Америки.

Вот что рассказывает Лавкрафт о своем творчестве за этот «бессодержательный» период:

«В годы нездоровья я сочинял труды по химии и немного занимался историческими работами и исследованием древности, а году так в 1911-м снова вернулся к литературе и капитально переосмыслил стиль, очистив свою прозу от мерзких газетных штампов и нелепой тяжеловесности. Понемногу я осознал, что сумел выковать инструмент, которым должен был обзавестись еще десяток лет назад, – приличный стиль для выражения мыслей. Несмотря на это, я продолжал сочинять стихи и, обманывая самого себя, зваться поэтом»[426].

Примечательно, что до нас дошло крайне мало образцов его «разъяснительной прозы», написанной в период между рассказом «Алхимик» (1908) – или последней статьей для Providence Tribune под названием «Солнечное затмение в июне» (1 июня 1908 г.), смотря что появилось позже, – и работой над колонкой об астрономии для Providence Evening News, к которой Лавкрафт приступил 1 января 1914 г. В любопытном письме от 3 августа 1913 г. к редактору Providence Sunday Journal он жалуется на нехватку мест на выступлениях оркестра в парке Роджера Уильямса (судя по содержанию письма, Лавкрафт регулярно посещал эти концерты) и дает невообразимую рекомендацию – построить в городе огромный концертный зал наподобие театра Диониса в Афинах. Сохранились и другие письма, о которых я еще расскажу.

Зато в нашем распоряжении есть подборка стихов, написанных «около 1911 года» или немного позже. Лишь одно из них представляет интерес для биографии автора – «От членов мужского клуба Первой универсалистской церкви Провиденса, штат Род-Айленд, к главе клуба, отправляющемуся поправить здоровье во Флориду».

Назвать точное время написания не получится, можно лишь обозначить предполагаемый период – с 1910 по 1914 г., однако из самого стихотворения мы узнаем, что Лавкрафт состоял в мужском клубе. Первое универсалистское общество было основано в Провиденсе еще в 1821 г. и поначалу располагалось в часовне на пересечении улиц Вестминстер и Юнион (теперь там деловой центр города). Новую церковь построили в 1872 г. на углу Грин-стрит и Вашингтон-стрит[427] (на западной оконечности центра Провиденса, рядом с библиотекой), и, видимо, туда и ходил Лавкрафт на встречи клуба. Не удивлюсь, если в этом замешана мать Лавкрафта, которая дважды пробовала отдать сына на воспитание в обычную воскресную школу и теперь подумала, вдруг ему придется по вкусу менее суровое религиозное учение. Надо полагать, таким образом она пыталась вытаскивать сына из дома, чтобы он хоть иногда бывал среди людей. В стихотворении восхваляется безымянный основатель и глава клуба:

Основы клуба были заложены твоими руками,

При твоем правлении созданы основные правила,

Твои усилия помогли нам моментально набрать мощь,

Чтобы учить и развлекать.

Вдумчиво ты выправил его стратегию

С верным сочетанием серьезности и веселости,

А на частых собраниях не было нехватки

Благородного учения и занимательных увеселений.

Похоже, нам не суждено узнать подробности о деятельности клуба и цели его создания, так как в стихотворении об этом не говорится.

В других поэтических произведениях Лавкрафта, написанных в тот период, тоже затрагиваются вопросы местного значения, и, к сожалению, в них четко прослеживается тема расизма. «Провиденс в 2000 г. н. э.» – первое опубликованное стихотворение Лавкрафта, его напечатали в выпуске «Вечернего вестника» (Evening Bulletin) от 4 марта 1912 г. Оно довольно забавное, хотя в наши дни такой юмор воспринимается плохо. История его создания объясняется в прозаическом предисловии («По сообщению Providence Journal, итальянцы хотят поменять название улицы Этвелл-авеню на авеню Колумба»): с чего вдруг итальянцы из Федерал-Хилл имеют право менять название главной улицы своего района? Мол, что за нелепость, ведь это название, присвоенное уроженцами Новой Англии. (Улицу в итоге так и не переименовали.) Насмешка получилась язвительной: по сюжету в 2000 году некий англичанин возвращается в Род-Айленд, высаживается в порту залива Наррагансетт и видит, что все вокруг теперь иностранное: «Сошел я с корабля и удивленным взглядом / Окинул город с чужеземным гласом». Португальцы переименовали Фокс-Пойнт в мыс Святого Мигеля, по вине ирландцев Саут-мейн-стрит превратилась в авеню О’Мерфи, евреи назвали Маркет-сквер площадью Голдштейна, а дорогу у небоскреба «Голова Турка» – перекрестком Финкельштейна. Наконец герой добирается до итальянского квартала:

Сел я в трамвай на северо-запад

И оказался среди смуглых лиц,

Проехал мимо Ла коллина федерале,

Близ Иль пассаджо ди Коломбо.

Затем он узнает, что город Потакет теперь носит название Новый Дублин, а Вунсокет превратился в Новый Париж. В Олнивилле англичанин натыкается на дорожный знак с надписью «Всжксип?&%$ладислав» и в ужасе бежит обратно к пристани, где сталкивается с «дряхлым существом», которое считает себя «чудовищным дарованием»: «Я последний из своего рода, несчастный скиталец, / Меня зовут Смит, и я американец!» Раз стихотворение опубликовали в Evening Bulletin, значит, оно показалось смешным не только самому Лавкрафту. По крайней мере, здесь он высказывается не против конкретной расы, а критикует все этнические меньшинства Провиденса – итальянцев, португальцев, евреев, поляков, ирландцев и франкоканадцев.

Другие стихотворения Лавкрафта, относящиеся к данному периоду, куда более язвительны, к счастью, они не были опубликованы. В «Падении Новой Англии» (апрель 1912 г.), злобном высказывании из 152 строк, эпиграф к которому предсказуемо взят из третьей сатиры Ювенала (о смешении рас в Риме), рассказывается, как в некую вымышленную эпоху основы культуры Новой Англии заложили трудолюбивые и набожные англосаксонские крестьяне:

Частенько в деревню ездил добрый фермер Джон,

Чтоб запасти еды и сена для конюшни.

Средь тенистых улиц он искал лавчонку

И окликал местный люд, собравшийся у входа.

Однако в общество просочились «грубые чужаки» и начали развращать его изнутри:

Гудит деревня от похабных иностранных криков,

Близ винной лавки стоят с туманными глазами

Жуткие созданья, пародия на человека,

Осмелившиеся звать себя американцами.

Тут замешан не только дремучий расизм, но и целый ряд избитых образов и тошнотворной сентиментальности в описании счастливой жизни спокойного фермера-крестьянина. Пожалуй, ниже Лавкрафт пал только в печально известном и постыдном «На сотворение негров» (1912). Приведем целиком это стихотворение:

Когда давным-давно Бог создал Землю,

Человека сотворили по образу Зевса.

Затем появились звери,

Слишком далекие от человечества.

Чтоб заполнить сей пробел,

Хозяин Олимпа придумал хитрый план

И выковал другое существо, получеловека,

Наделил его пороками и дал ему имя – НЕГР.

В защиту сего творения можно сказать лишь одно: в отличие от «Триумфа природы» и «Падения Новой Англии», здесь Лавкрафт хотя бы не лицемерит и не прибегает к христианским образам, в которые сам не верил. Мы не обнаружили публикаций данного стихотворения и надеемся, что оно так и не было нигде напечатано. Впрочем, текст сохранился в виде гектографической копии, и Лавкрафт, вероятно, распространял его среди родных и друзей, которые наверняка одобряли его позицию или, по крайней мере, ему не возражали.

Стихотворение «О новоанглийской деревушке в лунном свете», судя по дате на рукописи, Лавкрафт сочинил 7 сентября 1913 г., а опубликовали его только в 1915-м. Все становится ясно уже по вводному абзацу: «Мирные старые деревеньки Новой Англии быстро теряют свой земледельческий дух в угоду промышленности, и место коренных северян занимают низкопробные иммигранты из Западной Азии и с юга Европы». В восьми четверостишиях Лавкрафт вновь возвращается к теме, затронутой в «Падении Новой Англии», хотя больше внимания все же уделяет спаду сельского хозяйства и соответствующего образа жизни в связи с натиском машинного оборудования, а не вторжением иностранцев. Правда, ему казалось, что эти явления взаимосвязаны.

По сравнению с «Новоанглийской деревушкой» «Парк Квинсникет» предстает довольно безобидным творением. Лавкрафт относит его к 1913 г.[428]. Парк Квинсникет (ныне – парк Линкольн-Вудс), одно из его любимых мест отдыха, находится в четырех милях к северу от Провиденса. Лавкрафт часто там гулял, читал и писал на свежем воздухе. Хвалебное описание этого уголка природы звучит банально и неестественно, однако среди 117 строк можно найти вот такой интересный отрывок:

Из заросшего тростниками озера того гляди

Появится робкая нимфа иль сатир:

Наши глаза с восторгом ищут наяд,

А уши прислушиваются к трубам Пана.

Сразу вспоминается, как в семь лет Лавкрафту привиделись «бог Пан с копытами вместо ног и сестры Фаэтусы», правда, произошло это, скорее всего, в парке Блэкстоун на берегу реки Сиконк, а не в Квинсникете.

Больше ничего конкретного о том, чем занимался Лавкрафт в те годы, нам не известно. Вполне может быть, что он с головой погрузился в свои исследования и читал множество книг, как научных, так и художественных. По-видимому, именно в тот период он набрался знаний в самых разных областях и позже изумлял коллег своей эрудированностью. Несомненно, Лавкрафт продолжал читать и «странную прозу». В 1925 г. он утверждал, что прочитал «Затерянный мир» Конан Дойла «лет пятнадцать назад»[429], однако книга вышла только в 1912 г., поэтому ознакомиться с ней раньше он никак не мог.

Также, как нам известно, Лавкрафт в огромных количествах поглощал только-только появившиеся палп-журналы. В единственном сохранившемся номере Rhode Island Journal of Astronomy (27 сентября 1903 г.) упоминается статья Э. Дж. Доджа «Сможет ли человек полететь на Луну?», напечатанная в октябрьском выпуске Munsey’s Magazine, – получается, в 13 лет Лавкрафт уже читал этот журнал. До сих пор не утихают споры по поводу того, можно ли отнести разнообразные журналы, которые публиковал Фрэнк Э. Манси, к бульварному чтиву. Будем считать, что они являлись предшественниками палп-журналов и занимали важное место в цепочке развития массовой журнальной прозы от «десятицентовых» и «пятицентовых» романов конца девятнадцатого века до самого настоящего бульварного чтива 1920-х. Лавкрафт запоем читал «десятицентовые» романы, и немудрено, что ему пришлись по нраву журналы Munsey, пусть они и были своего рода постыдным удовольствием. Впрочем, тогда он еще не предполагал, что эти журналы в корне изменят его жизнь и карьеру – в основном, но не во всем, к лучшему.

Неизвестно, как долго Лавкрафт читал «Манси» до выхода октябрьского выпуска 1903 года (который, подобно большинству популярных изданий, появился в продаже раньше указанной на обложке даты) и сколько еще продолжал читать его после. Зато у нас есть информация из следующего письма в журнал «Еженедельные истории» (All-Story Weekly) от 7 марта 1914 г.:

«Я прочитал все номера вашего журнала, начиная с самого первого, вышедшего в январе 1905 г., и считаю, что я вправе высказать вам свое одобрение и несколько замечаний по наполнению.

В наш век вульгарности и убогого реализма чтение All-Story Weekly, создаваемого по художественным принципам По и Верна, – настоящая отдушина».

В другом письме Лавкрафт рассказывал, что первый выпуск журнала за январь 1905 г. появился в газетных киосках еще в ноябре 1904-го[430]. All-Story Weekly был похож на «Аргоси» (Argosy), который в октябре 1896 г. по решению Манси превратился в полностью литературное издание[431]. Название журнала много раз менялось; с 7 марта 1914 г. он стал еженедельником, а с 16 мая 1914 г. его объединили с «Кавалеристом» (Cavalier), выпускавшимся с октября 1908 г., и журнал стал выходить под названием All-Story Cavalier Weekly. Лавкрафт, конечно, покупал и Argosy, хотя трудно сказать, когда именно он им заинтересовался. В 1916 г. он застенчиво признавался, что «в 1913 г. я обзавелся предосудительной привычкой читать дешевые журналы вроде Argosy, которые помогали немного разогнать скуку»[432], однако такое заявление кажется по меньшей мере уклончивым в свете его письма в All-Story Weekly. Вполне возможно, что Лавкрафт начал читал Argosy с 1905 г. или даже раньше, но пусть это пока останется нашим предположением. К тому же в Argosy регулярно появлялась полностраничная реклама Международной заочной школы из Скрэнтона в Пенсильвании, о которой Лавкрафт, скорее всего, узнал как раз из этого журнала примерно в 1909 году. В письме 1935 г. он сообщает, что «где-то 25–30 лет назад»[433], то есть около 1905–1910 гг., читал «Популярный журнал» (Popular Magazine) (конкурент Argosy от издательства Street & Smith), однако мы не знаем, как долго и как часто Лавкрафт покупал этот журнал, в котором публиковали значительно меньше «странной» литературы по сравнению с изданиями Munsey.

Вот еще один интересный и отчасти тревожный факт: Лавкрафт прочитал все номера «Журнала железнодорожника» (Railroad Man’s Magazine, 1906–1919)[434], то есть огромное количество статей и художественных произведений о железных дорогах. Это был первый специализированный палп-журнал из серии Munsey, и от одной мысли о том, что Лавкрафт прочитал 150 ежемесячных выпусков данного издания, становится немного не по себе. Возможно, как раз в возрасте семнадцати лет он забросил игры с деревушкой «Нью-Анвик» и стал удовлетворять свой интерес к поездам с помощью чтения.

Что же в тех журналах так привлекало Лавкрафта? Ответ на данный вопрос частично дается в вышеупомянутом письме: в них печатали много произведений в жанре ужасов, фэнтези, детектива и научной фантастики, которых становилось все меньше и меньше в глянцевых и литературных изданиях того времени. Как отмечал Лавкрафт в 1932 г.: «В целом… в изданиях Munsey публиковали больше “странной прозы”, чем в любом другом журнале начала двадцатого века»[435]. В других письмах он говорит, что «впервые обратил внимание»[436] на «Черного кота» (Black Cat, 1895–1922) примерно в 1904 г. и что благодаря этому журналу и All-Story он «впервые познакомился с современной “странной” литературой»[437]. Как человека, выросшего на произведениях Э. По, У. Кларка Расселла и других авторов девятнадцатого века, Лавкрафта вдохновляло осознание того, что в «странном» жанре пишут и его современники.

И все же я не упоминал о его запойном чтении палп-журналов Munsey до этого момента потому, что, в отличие от бульварных романов, они никак не повлияли на создание двух сохранившихся рассказов периода 1903–1908 гг. – «Зверя в подземелье» и «Алхимика». Здесь просматриваются черты Э. По, готической литературы и эссеистов августинской эпохи (в стиле прозы), что довольно странно, учитывая бурный интерес Лавкрафта к журналам Munsey. Так или иначе, теперь мы хотя бы знаем, от какого занятия Лавкрафт не отказался во время периода «затишья» с 1908 по 1913 г.: даже несмотря на нервный срыв, он не пропускал ни одного номера All-Story.

Его первое опубликованное письмо в журналы Munsey (обнаруженное совсем недавно) появилось в Argosy за ноябрь 1911 г.[438]. Раздел с письмами читателей запустили только в февральском выпуске того же года, и поначалу в журнал приходило не очень много писем, однако уже к концу года многие из них напечатали с комментариями редактора (автора обозначали только инициалами и городом проживания). В номере за ноябрь 1911 г. редактор объявляет: «А теперь передаем слово Г. Ф. Л. из Провиденса, штат Род-Айленд» – и далее приводит отрывки из письма Лавкрафта, благодаря которым мы узнаем следующее: его любимый писатель – Альберт Пейсон Терхьюн (на тот момент автор исторических романов и рассказов, еще не прославившийся историями о собаке Лесси); ему не нравится, что в некоторых произведениях используют разговорный стиль, и он предпочитает рассказы, где действие происходит в прошлом или в каком-то интересном месте, а не в настоящем. Все это вполне характерно для Лавкрафта, хотя бросается в глаза отсутствие критического взгляда на творения Терхьюна, который был всего лишь умелым бульварным писакой. Вероятно, хвалебные стихи в адрес Терхьюна («Мистеру Терхьюну, о его исторической прозе») относятся примерно к тому времени – точная дата не указана. Написаны они в форме письма к редактору Argosy, хотя в журнал он, возможно, их так и не отправил. Так или иначе, стихи там не опубликовали.

Следующее письмо Лавкрафта появилось в номере от 8 февраля 1913 г. в All-Story Cavalier, где он высказывался по поводу великолепного рассказа Ирвина Ш. Кобба «Рыбоголовый» о необычном герое – наполовину человеке, наполовину рыбе: «За последние годы вышло очень мало рассказов, которые могли бы сравниться по качеству с этим творением». Полагаю, «Рыбоголовый» произвел на Лавкрафта сильное впечатление, ведь один из его самых известных рассказов написан под влиянием данного произведения, о чем я подробнее расскажу немного позже.

Осенью того же года Лавкрафт опять начал писать письма в Argosy, но сейчас давайте вновь обратимся к письму 1914 г., которое я уже цитировал. Его объем составляет около 2000 слов на двух печатных страницах, и оно представляет своего рода обзор всего, что Лавкрафту нравилось в журнале. Высмеивая просьбу некоего Дж. У. Ф. из г. Данди (Шотландия), желающего читать более «правдоподобные» истории, Лавкрафт заявляет:

«Если уж человек неспособен создавать живых существ из неорганического вещества, подчинять лесных тварей своей воле, карабкаться с дерева на дерево вместе с обезьянами в африканских джунглях, возрождать к жизни мумифицированные трупы фараонов и инков или исследовать атмосферу Венеры и марсианские пустыни, то позвольте нам хотя бы в воображении стать свидетелями этих удивительных событий и удовлетворить жажду неизведанного, странного и невозможного, присущую каждому, кто активно мыслит».

Последние строки звучат чересчур оптимистично, ведь если бы все вокруг испытывали жажду неизведанного, «странный» жанр не оставался бы настолько непризнанной литературной формой. В начале же Лавкрафт перечисляет не только сюжеты самых известных рассказов из All-Story, но и некоторые детали, которые сам использует в своих будущих работах (или, возможно, уже использовал в не дошедших до нас произведениях 1903–1908 гг.).

Далее следует похвала в адрес наиболее популярных авторов All-Story. Кого же Лавкрафт упоминает первым? «Возглавляет список ваших писателей, без сомнения, Эдгар Райс Берроуз». Затем он выделяет такие публикации Берроуза, как «Тарзан, приемыш обезьян» (октябрь 1912 г.), «Боги Марса» (январь – май 1913 г.) и «Владыка Марса» (декабрь 1913 г. – март 1914 г.), правда, в свойственном ему духе не забывает указать на астрономические и другие фактические ошибки. Во взрослом возрасте Лавкрафт стыдился своего юношеского (или не такого уж и юношеского – на момент написания письма ему было двадцать три года) увлечения Берроузом и хотел дистанцироваться от создателя Тарзана. В 1929 г., убеждая некоего журналиста не поддаваться соблазнам литературного рынка, где процветает халтура, Лавкрафт сваливает Берроуза в одну кучу с Эдгаром А. Гестом и Гарольдом Беллом Райтом – якобы все они являют собой пример того, как «полнейший идиот и неуч может прославиться лишь благодаря везению»[439]. Вскоре после этого Лавкрафт сообщает: «Я и сам скоро обращусь к межпланетной тематике» – и сразу спешит разъяснить: «Но ни в коем случае не выберу в качестве образца Эдмонда Гамильтона, Рэя Каммингса или Эдгара Райса Берроуза!»[440] А ведь пятнадцать лет назад Лавкрафт с удовольствием читал романы из марсианского цикла Берроуза про Джона Картера.

Дальше в письме Лавкрафт хвалебно отзывается о многих писателях – Уильяме Паттерсоне Уайте, Ли Робинете, Уильяме Тиллингасте Элдридже, Уильяме Лорене Кертиссе, Дональде Фрэнсисе Макгрю и других, хотя мало кто из них действительно этого достоин. В более позднем письме (напечатанном в All-Story Cavalier Weekly от 15 августа 1914 г.) он высоко оценивает работы Джорджа Аллана Ингленда, Альберта Пейсона Терхьюна и Зейна Грея, хотя их произведения, что любопытно, вовсе не относились к «странной прозе»: Зейн Грей был легендарным автором вестернов, упоминавшийся ранее Терхьюн стал известен благодаря рассказам о собаках, а Макгрю сочинял захватывающие приключенческие истории, от которых Лавкрафт был в восторге. Говарду даже нравились юмористические рассказы из этого журнала. Получается, он ежемесячно, а затем и еженедельно прочитывал каждый выпуск – объемом в 192 или 240 страниц – от корки до корки: огромное количество массовой литературы. К тому же его подход к чтению противоречил самому замыслу подобных журналов, ведь произведения разнообразных жанров публиковались в них для того, чтобы каждый член семьи мог найти для себя интересную историю[441]. Складывается впечатление, что всем своим занятиям Лавкрафт отдавался с неконтролируемым энтузиазмом: открыв для себя Античность, он написал свои версии «Одиссеи», «Илиады» и других классических работ; в связи с интересом к химии начал выпускать ежедневную научную газету, за которой последовал еженедельник по астрономии, выходивший на протяжении многих лет, и вот теперь, познакомившись с палп-журналами, Лавкрафт стал жадно поглощать и хорошую, и плохую литературу независимо от того, соответствовала ли она его привередливым вкусам.

Возможно, весьма длинное письмо Лавкрафта опубликовали в выпуске All-Story от 7 марта 1914 г. по причине того, что тот превратился в своего рода знаменитость в масштабах всех изданий Манси. Произошло это довольно странным образом. Читая все, что печатали в Argosy, Лавкрафт все-таки выделял из общей массы некоторые произведения, которые нравились ему больше других. Вот отрывок из того самого письма:

«“Души человеческие” Марты М. Стенли – чтение крайне неприятное, тогда как “Влюбленные пилигримы” Де Лайла Ферре Касса и вовсе отвратительны, просто неописуемо тошнотворны. Господин Дж. У. С. из Чикаго считает, что Касс “учтиво обходится с очень сложной темой, повествуя о любви в восточном антураже”.

Но как бы “учтиво” автор ни “обходился” с этой темой, нам не нужны настолько пошлые истории. О “любви в восточном антураже” стоит отозваться в духе находчивого школьника-лентяя, который на просьбу учителя рассказать о правлении Калигулы ответил, что “лучше будет промолчать”».

Благодаря письму вырисовывается ход мыслей, свойственный Лавкрафту в то время: он вовсе не считал «пошлыми» захватывающие сюжеты Берроуза, однако любой, даже отдаленный намек на непристойность моментально вызывал неодобрение пуританина Лавкрафта. «Пилигримов» Касса»[442] я не читал, вполне возможно, что ситуации сексуального характера в данном произведении описывались более открыто, чем было принято в литературе того периода. Лавкрафту в любом случае не пришлась бы по вкусу подобная работа, даже если бы она относилась к высокому стилю.

Поэтому неудивительно, что в номере за сентябрь 1913 г. Лавкрафт разгромил Фреда Джексона, одного из самых популярных писателей в Argosy. Джексон считался ключевым автором журнала, и в недавних выпусках целиком напечатали две его повести – «Первый закон» (апрель 1913 г.) и «Третий акт» (июнь 1913 г.). Так много страниц в журнале прежде не отводили ни одному автору, но Лавкрафту его творения пришлись не по душе. Ниже приведен отрывок из «Первого закона», невероятно слащавой, мелодраматичной и многословной истории об оперной певице:

«Она боролась с ним изо всех сил, негодование разрывало ее изнутри, но он был явно сильнее. Он быстро схватил ее, коснулся губами ее уха, шеи, затем подбородка и глаз и наконец впился в рот, и у нее едва не перехватило дыхание.

После этого он отстранился, а она так и осталась лежать в его руках, дрожа от ужаса – что за безумие овладело ею? Он как будто пробудил спящего внутри нее демона, неизвестное существо, жаждущее его поцелуев и объятий»[443].

Пожалуй, в наши дни из Джексона вышел бы отличный автор пародийных романов.

Правда, исследователи зачастую не обращают внимания на то, что Лавкрафта к написанию сей тирады сподвигло не только непривычное господство Джексона на страницах Argosy, но и якобы критикующее его письмо в выпуске за июль 1913 г. Впрочем, письмо от некоего Ф. В. Беннетта из Ганновера, штат Иллинойс, написано так безграмотно, что Лавкрафт считал его самопародией, истинной целью которой на самом деле являлась похвала в адрес Джексона.

«вы знаете почему я перистал читать Cavalier Это все из-за Фреда Джексона его слишком много почему я Должен платить за ARGOSY когда он занимает Почти половину журнала… Я не стану продлевать подписку на ARGOSY Если вы и дальше будете так часто Печатать его произведения потому что я их больше не читаю Просто терпеть Не могу и раз вы собрались Опубликовать еще один роман Джексона в июне то наверна это Письмо вам не Понравится».

Не зря у Лавкрафта сложилось такое впечатление, тем более сам редактор журнала иронично прокомментировал: «Нет-нет, зря вы так – это письмо мне правда понравилось».

А вот письмо самого Лавкрафта, опубликованное в сентябрьском номере 1913 г., уже никак не назовешь самопародией. Для начала он цитирует предисловие Томаса Тикелла к «Катону» Дж. Аддисона («Любовь царила долго на британской сцене, смягчив трагическую нашу ярость»), а затем высказывает свое мнение о том, что письмо Беннетта – «на самом деле хитрая попытка еще сильнее прославить вашего автора Фреда Джексона». «Со стороны кажется, что своей небывалой рекламной кампанией вы насильно навязываете читателям труды мистера Джексона, вдобавок публикуя письма с лестными отзывами о его творениях», – добавляет Лавкрафт. Действительно, в нескольких предыдущих номерах раздел читательских писем источал сплошную похвалу произведениям Джексона, и, что интересно, его поклонниками в основном были мужчины. Только вот Лавкрафт даже представить не мог, что читателям Argosy на самом деле нравился Джексон – точнее, он не задумывался о низменных вкусах любителей журнала, которые интересовались лишь дешевым развлечением. Впрочем, Лавкрафт и не говорит, что романы Джексона «совсем уж лишены достоинств», однако с иронией замечает: «Многим людям самый большой восторг приносят истории, в которых можно следить за сложными любовными приключениями воображаемых парней и девушек», в связи с чем он настойчиво возражает против засилья подобных материалов в Argosy. А Джексон, продолжает Лавкрафт, – попросту плохой автор:

«Мало того что он выбрал вульгарную тему, так еще и пишет банально, с излишней мелодраматичностью, а местами и вовсе непристойно.

…

В сердца героев, у которых эмоции откровенно преобладают над разумом, Джексон вкладывает страсти и чувства, свойственные неграм и человекоподобным обезьянам.

Слог у него слабый и зачастую слишком уж дерзкий. Он переусердствует с расщепленными инфинитивами и периодически использует странные слова вроде “обжилой” вместо “обжитой”».

И снова расистский комментарий, хотя вполне ожидаемый от человека, за год до того написавшего стихи «На сотворение негров».

Ни Мэтью Уайт-мл., ни сам Лавкрафт и представить не могли, какой будет реакция на его письмо. В номере за ноябрь 1913 г. опять появилось несколько писем, посвященных Джексону: одно (такое же безграмотное, как и предыдущее) от грозного Ф. В. Беннетта, который, очевидно, не понял, что Лавкрафт записал его в сторонники Джексона («Г. Ф. Лавкрафт Прав он понял что я Имел в виду дайте нам Отдохнуть от Джексона»; одно от «Э. Ф. У. К.» из города Парижа в Кентукки с критикой Беннетта, но без упоминания Лавкрафта, и еще два, где авторы поддерживают Джексона, осуждая и Лавкрафта, и Беннетта. В одном из них некто Т. П. Крин из г. Сиракьюс, штат Нью-Йорк, пишет: «До сих пор ломаю голову над письмом Г. Ф. Лавкрафта. Я вполне могу понять, чем Джексон не понравился нашему блестящему Ф. В. Беннетту, но мистер Лавкрафт, судя по его письму, способен отличить хорошую литературу от плохой. Из чего я делаю вывод, что своим посланием он лишь хотел продемонстрировать всем читателям Argosy богатый словарный запас…» Подобное мнение еще не раз высказывалось на протяжении всего спора, который, возможно, не принял бы особый оборот, если бы автор другого письма, Джон Расселл из г. Тампа, штат Флорида, не высказал бы свои взгляды в стихах. Его причудливое творение из четырех строф начинается так:

Считает ли Лавкрафт, что это умно –

Такими длинными словами критиковать автора,

Которого мы так высоко ценим?

Я имею в виду Фредди Джексона.

«Написано четырехстопным размером… да настолько остроумно, что я задался целью написать ответ»[444], – такова была реакция Лавкрафта. И, естественно, в январском номере за 1914 г. появился его стихотворный отклик в стиле, как ему казалось, «Дунсиады» Поупа. Поэма и правда написана очень талантливо, и в ней прослеживается язвительная сатира, одно из немногих достоинств поэтических произведений Лавкрафта.

На рукописи поэмы указано название «Ad Criticos» («К [моим] критикам»), а ниже – подзаголовок «Liber Primus» («Первая книга»), добавленный, вероятно, позже, когда Лавкрафт добавлял в данный цикл новые стихи. Опубликованный вариант носит заголовок «Лавкрафт возвращается: Ad Criticos». Поэма начинается с грозных слов:

Что за протесты мучают мой взгляд?

Это приспешники Джексона восстают в гневе!

Его страстные читатели, погрязшие в любовных сказах,

Искренне преданные своему кумиру;

Отважно защищают приторные интриги

И проклинают критика.

Лавкрафт не забывает похвалить остроумие и мастерство Расселла, после чего обращается к следующему противнику, Т. П. Крину:

По правде, слова мои вполне понятны тем,

Кто английской речи внемлет;

Но Крин, боюсь, так давно читает Джексона,

Что позабыл родной язык.

В конце он сравнивает нынешние времена с «вульгарной эпохой Карла II», когда «на сцене ставили мерзости Уичерли и Драйдена».

Впрочем, Лавкрафт подвергся резкой критике еще до публикации поэмы, в декабрьском выпуске журнала за 1913 г. По заголовкам, которые редактор придумал для некоторых писем, можно понять, какую бурю эмоций вызвали слова Говарда: «Вызов Лавкрафту» (Дж. Э. Боннер, Спрингфилд, штат Огайо), «Вирджиния против Провиденса» (мисс Э. Э. Бланкеншип, Ричмонд, штат Вирджиния), «Элмира против Провиденса» (Элизабет Э. Луп, Элмира, штат Нью-Йорк), «Бомба для Лавкрафта» (Ф. У. Сондерс, Колгейт, штат Оклахома). «Мистер Лавкрафт, вы ведете себя очень неблагородно. Как вы смеете называть романы Джексона “эрратическими” [sic]? Лично мне они кажутся очаровательными, в них столько невинности, нежности и добродушия», – писала мисс Бланкеншип; «… если читателю надоедают такого рода истории, по-моему, проблема в самом читателе, а не в авторе», – утверждал Дж. Э. Боннер, нахваливая последние два романа Джексона. Письма Лавкрафта, полные сложносоставных слов, утомили и сбили с толку Элизабет Э. Луп, которая пришла к следующему выводу: «Истории мистера Джексона я обожаю, а вот послание мистера Лавкрафта, нашего друга из Провиденса, вызвало у меня лишь неприязнь».

Самым длинным из критических писем оказалась «Бомба для Лавкрафта» от Сондерса, однако в высказываниях автора мало сути, да и к тому же он обнаруживает собственное невежество. «Мне кажется, мистер Л. противоречит самому себе, приписывая Фреду Джексону разнообразные недостатки, в том числе использование странных слов. Тогда уж мистер Л. и сам страдает сим недостатком, если его можно считать таковым», – заявляет Сондерс. Как и Элизабет Луп, он жалуется на обилие длинных слов в письмах Лавкрафта и говорит, что не нашел в своем словаре ни «джошбиллингсовский», ни «ганноверский». «Если кто-нибудь из читателей увидит у себя в словаре такие слова, пожалуйста, вырвите листок и отправьте его мне, чтобы я их “освоил”», – просит Сондерс.

Авторы двух других писем все-таки встали на сторону Лавкрафта, их напечатали под заголовком «Согласны с Лавкрафтом». В первом, которое пришло из Парижа (Франция), некто А. Миссбаум выражает очень схожие с Лавкрафтом взгляды: «… я полностью согласен… с Г. Ф. Лавкрафтом… Да, Фред Джексон отвратителен. Давайте поменьше любовных историй (годятся только те, что из реальной жизни) и побольше связанных с научными тайнами». Г. Ф. Б. из Лос-Анджелеса, автор второго письма, недоволен лишь тем, что Джексону отводят слишком много страниц в журнале, оставляя другим «первоклассным писателям» совсем мало места.

Во «Второй книге», опубликованной в номере Argosy за февраль 1914 г., Лавкрафт критикует новых оппонентов, и тон его поэмы становится более резким по сравнению с предыдущим высказыванием. Конечно, в интеллектуальном плане Лавкрафт превосходил большинство своих «жертв», поэтому нападки давались ему проще простого. Тем не менее его сатирические замечания звучат крайне уничижительно. Вот что он советует Ф. У. Сондерсу, занятому поиском непонятных слов: «Не стоит искать там сей лексикон, / Ведь в словаре толковом нет собственных имен». Накинувшимся на него женщинам Лавкрафт ответил так:

Вот и подали голос нежные созданья,

Амазонки в их безрассудной ярости.

Мадам Луп, как и Крин из Сиракьюс,

Выступает против моих сложных слов;

Если кто хочет добиться почета этой леди,

Пусть выражается односложными словами.

Не мог он пройти и мимо ошибки мисс Бланкеншип, перепутавшей слова erotic и erratic[445]:

На мелкие детали не обратит она внимания,

Раз читает «эксцентричный» вместо «эротичный»,

Но это и не важно, ведь на самом деле

Джексон и эксцентричен, и эротичен!

Начиная с упомянутого выпуска журнала, вокруг Лавкрафта собираются и друзья, и враги, хотя последних оказалось больше. А одним из самых преданных друзей вдруг стал не кто иной, как Ф. У. Беннетт, из-за которого и зародился весь этот спор. В новом, уже грамотно составленном письме (возможно, его орфографические и пунктуационные ошибки поправил редактор) он пишет «жму руку Г. Ф. Л.» и добавляет: «Мы сделали первый шаг к тому, чтобы положить конец безмозглой писанине Джексона». И Беннетт был прав: в том же номере Боб Дэвис пообещал, что «в 1914 году в журнале не будут так часто печатать Джексона…». Конечно, совсем его печатать не перестали – уже в октябрьском номере 1913 г. вышла очередная повесть Джексона «В засаде» (детективная история с романтическим налетом), в феврале 1914 г. напечатали «Окрыленных», а вот следующее его произведение «Брачные торги» появилось только в январе 1915 г. Правда, после этого Джексон вновь крепко обосновался на страницах журнала: в июле 1915 г. опубликовали «Красную зарянку», в октябре и ноябре 1915 г. – «Бриллиантовое колье», с 6 октября по 3 ноября 1917 г. – «Где эта женщина?», 24 ноября 1917 г. – «Жертву женщины», а с октября 1917 г. частями начали печатать «Молодую кровь». Похоже, редакторская политика Argosy мало изменилась в связи с письмами Лавкрафта и его сторонников. Если верить комментариям разных редакторов, произведения Джексона перестали появляться в журналах Munsey, поскольку тот взялся за написание пьес и впоследствии значительно преуспел в этом деле.

В февральском номере за 1914 г. в разделе «Ответы Лавкрафту» напечатали длинное письмо Т. П. Крина, где он заявляет: «Я восхищаюсь его знанием английского языка и поэтическим талантом». Однако дальше Крин пишет:

«Он говорит мистеру Расселлу, одному из сторонников Джексона, что его (Расселла) поэма достойна более благородного повода. Вот и мне кажется, что обширный словарный запас и легко рождающиеся стихи мистера Лавкрафта лучше бы применять не для высмеивания автора, который сочиняет интересные истории, – ведь для читателей журнала это самое главное, даже если истории не всегда идеальны».

«Пока-пока, Лави» – такими словами Крин завершает письмо, случайно использовав пренебрежительное прозвище, доставшееся Лавкрафту от ребят из школы Слейтер-Авеню.

В выпуске за март 1914 г. спор любопытным образом перетекает в новое русло. Естественно, здесь опять немало писем с нападками на Лавкрафта. Например, Клиффорд Д. Эннис из Буффало, штат Нью-Йорк, высказывает знакомый довод: «Если уж мистер Лавкрафт желает продемонстрировать свой лексикон, то пусть хвалит, а не критикует мистера Джексона». «В отличие от нашего друга, “ученого и критика из Род-Айленда” (Г. Ф. Лавкрафта), лично я не ожидал получить за пятнадцать центов литературу, тянущую качеством на пять долларов», – пишет У. Дж. Томпсон из Виннипега (Канада). Г. М. Фишер из Атланты с ехидством упоминает «чуде-есную поэму мистера Г. Ф. Лавкрафта», добавляя:

«Должно быть, мистер Лавкрафт чувствует себя намного лучше, забросив попытки сочинять свои детские стишки.

Кстати, если уж судить людей по тому, что они пишут, то мистер Джексон, как говорится, человек выдающийся. Я считаю его одним из лучших авторов ARGOSY, а мистер Лавкрафт пусть благодарит судьбу за то, что выразил свое мнение о Джексоне в письменной форме, а не лично.

И передайте мистеру Джексону пожелания успеха от человека, у которого в шкафу стоит больше книг, хоть и не сильно заумных, чем мистер Лавкрафт, наверное, прочел за всю жизнь».

Однако большую часть раздела читательских писем в том выпуске занимает длинное письмо Говарда (в прозе) под названием «Правки для Лавкрафта». Он цитирует две строки из своего первого стихотворного послания, опубликованного в Argosy за январь 1914 года: «Think not, good rimester, that I sought to shew / In my last letter, merely what I knew». У Лавкрафта во второй строке было know («знать»), но редактор, явно озадаченный британским вариантом орфографии, исправил форму глагола, считая, что shew («показывать») произносится как shoe («ботинок») и рифмуется с knew («знал»). Говард был глубоко возмущен: «…еще три недочета: 1) Нарушена рифма; 2) Значение слова know изменилось с настоящего времени на прошедшее; 3) Оставшееся неизменным shew не гармонирует с орфографией всего стихотворения». Убийственный отклик Джона Расселла появился в майском номере 1914 г.:

Лавкрафт сменил стихи на прозу,

Чтоб показать: он знает то, что знал.

А я скажу, на мой взгляд,

Мало чего он знает.

В апреле 1914 г. на Лавкрафта посыпались новые нападки. Айра Б. Форрест (Мессик, штат Вирджиния) наиболее точно проанализировал позицию Лавкрафта, заметив: «Может, мистер Лавкрафт – просто старый ворчливый холостяк, не терпящий любого проявления чувств». Не менее проницателен в своем комментарии и Э. П. Рас: «Будьте тактичнее и не забывайте, что журнал печатают для всех нас, а не для каждого лично». В конце Рас добавляет: «Побольше Джексона и поменьше Лавкрафта». Расселл отозвался саркастическими стихами:

Вот дела! В своем новом письме

Лавкрафт залез в густые дебри.

Я не в восторге от Джексона

(Его истории ничего так),

Но тот набросился на все любовное,

Говорит, что любовь – вредитель.

Что ж, возьмите лучших авторов,

Диккенса иль Фенни, Шекспира, Скотта,

У них все то же самое;

Где история, там, конечно, и любовь;

Иногда выходит лучше, а иногда и хуже.

Лавкрафт, несомненно, выступал против такого представления о литературе и изо всех сил старался выразить несогласие в собственных рассказах. Ф. У. Сондерс тоже попробовал ответить в стихотворной форме и сочинил эпическую поэму «Ruat Caelum» («Да содрогнутся небеса»), в которой откровенно пародирует стиль Лавкрафта:

Под скромные звуки труб и с полным провизии тайником

Я бреду навстречу умелому вожаку

С военной мелодией. Ступают мои ноги

На поле боя, на прекрасную Энджелл-стрит.

Поэма написана мастерски, хотя местами кажется непоследовательной.

После же происходит нечто странное: следующий отклик Лавкрафта в Argosy появляется только в октябре 1914 года. В рукописном виде сохранились еще две части его «Ad Criticos», так почему же он не отправил их в журнал? Или новые стихи не приняли? Второй вариант кажется маловероятным, ведь в редакторском комментарии под «Правками для Лавкрафта» сказано: «Мы всегда рады вам в разделе читательских писем». Итак, в «Третьей книге» Лавкрафт сначала обращается к Расселлу:

«Узри! – воскликнул он. – На страницах классики

Пляшут слащавые иллюзии любви».

Все верно, Расселл. Отдадим любви должное,

Но одной любовью сыт не будешь!

А затем к Расу:

Что за пронзительные крики терзают мои уши?

То дикие и хриплые вопли Раса.

Мой противник не знает нужды в грубой силе,

Он просто вопит, и я берусь за топор!

Упоминает он и поэму Сондерса: «Стихи его написаны по меркам Поупа (иль по моим)».

Правда, сочиняя этот ответ, Лавкрафт еще не знал, что в выпуске All-Story Weekly от 14 апреля 1914 г. появится «бомба» от С. П. Н. (Кеннет-сквер, штат Пенсильвания), в которой тот ругает длинное письмо Лавкрафта из номера за 7 марта:

«С этим джентльменом я знаком. Он прирожденный критикан и эгоист, каких свет не видывал. Ужасно самолюбивый. Его литературные потуги просто омерзительны.

Я впервые наткнулся на его письмо в All-Story и больше видеть его здесь не желаю».

И так далее еще на половину колонки («А что начнется, когда он пустит в ход свои жуткие стишки!»). Публичного ответа Лавкрафта на это ядовитое высказывание не последовало.

К лету споры начали утихать. Согласно редакторскому комментарию в номере за май 1914 года, «битва из-за Джексона продолжается как в стихах, так и в прозе», и в данном выпуске (помимо стихотворения Расселла, упомянутого выше) содержится еще несколько критических выпадов в сторону Лавкрафта в рифмованной форме. Вот довольно нескладные стихи Дж. К. Кам– мингса из Чикаго:

У него нет никаких чувств,

Раз он не испытывает любви к Джексону,

Чье творчество, в отличие от поэта из Провиденса,

Приносит удовольствие.

А вот творение Ричарда Форстера из Ротвелла, штат Вайоминг:

Будет лучше, если мы

Оставим в покое беднягу Джексона,

А Лавкрафт пусть вымещает злобу

На каком-нибудь другом несчастном.

Миссис У. С. Риттер из Кливленда недовольна тем, что «этому Лавкрафту выделяют слишком много места – лучше бы напечатали пару-тройку других интересных писем». Самый жестокий ответ в прозе пришел от Джека Э. Брауна из Келлогга, штат Айдахо: «Меня ужасно раздражают люди вроде Г. Ф. Л. Готов платить по пятнадцать центов в месяц, чтобы он перестал читать ARGOSY… Я погонщик скота, и я с удовольствием разрядил бы в этого Лавкрафта свой “Магнум”». В этом выпуске сторонников у Говарда не нашлось, хотя высказывание Г. Р. Дж. из Сидар-Рапидс, штат Небраска, звучит довольно неоднозначно: «В связи с комментариями касательно Г. Ф. Лавкрафта раздел читательских писем стал намного интереснее». Однако, когда Лавкрафт перестал отвечать (или его ответы перестали печатать), дальнейшие споры утихли. В неопубликованной «Четвертой книге» «Ad Criticos» он все же возвращается к колким замечаниям Расселла из майского номера журнала:

В своей злобной писанине он избегает вежливости

И попрекает меня в том, что я мало учен.

В изящных строках, источая яд,

Он считает мои неудачи, чтобы показать свой ум.

Остроты Расселла явно задели Лавкрафта. Что до Дж. К. Каммингса, он «достиг известности и вечной славы, / Бросаясь ненавистными именами», а неуклюжие поэтические потуги Фостера Лавкрафт и вовсе разгромил:

Поэт начинает высказывать злобу хореем,

Когда вдруг вмешивается ямб.

Еще через восемь строк он переходит к балладе,

Но в бесформенный рой врывается дактиль:

Пятнадцатая строка написана героическим куплетом

И выделяется среди прочих.

Замечание вполне разумное, ведь Фостер не использует белый стих, а старается попадать в обычный стихотворный размер, но у него ничего не получается. Затем Лавкрафт прибегает к аргументу, который еще не раз будет применять в отношении к белому стиху:

Что до остального, разве кто-то знает

Стихи это иль рифмованная проза?

Мне нет дела до чувств Фостера,

Так зачем же обсуждать то, чего нет?

В июне появляется очередное творение Расселла – стихотворение «Любовь против Лавкрафта» (в ответ на «Вторую книгу» Говарда), в котором он выдает интересное предположение:

Если по невезению прекрасная дева

Затронет его чувства,

Он должен молча вытерпеть боль

И перестать насмехаться над любовью.

Быть может, этот умник считает,

Что женщина – существо подлое,

Что любовь – это шутка,

Тогда он убежденный циник.

Письмо К. М. Тернера носит заголовок «Лавкрафта за борт», и в нем автор заявляет: «…несмотря на мнение мистера Лавкрафта, я считаю произведения мистера Джексона одними из лучших в вашем журнале, и я искренне надеюсь, что вы не станете прислушиваться к несправедливой критике мистера Лавкрафта и ему подобных… Так прошу вас, скиньте мистера Лавкрафта за борт, мистера Джексона назначьте первым помощником капитана, и пусть наш старый добрый ARGOSY плывет дальше». В этом номере напечатали много других писем от сторонников Джексона (причиной тому, вероятно, был брошенный редактором вызов: в апрельском номере 1914 г. он призвал читателей писать письма в поддержку любимого автора. «Люди не всегда готовы признать, что им что-то нравится, если только не приходится возражать другим. Поклонники Джексона, дело за вами», – написал он), однако среди них было не так уж много критики в адрес Лавкрафта.

В номере за июль 1914 г. количество представляющих интерес писем сократилось. Эд. Эллисен из Стратфорда (провинция Онтарио) просит: «Передайте мистеру Лавкрафту, если он продолжит вредничать, то пусть приезжает к нам в Канаду – тут мы найдем, куда его упечь». «…мне не нравится, что господа Лавкрафт и Расселл используют раздел читательских писем для обмена саркастическими замечаниями», – жалуется Э. М. У. из Фаллона, штат Калифорния, и в ближайшие месяцы его сетования подхватят и другие.

В августе и сентябре появляются лишь письма с высокой оценкой творчества Джексона, однако ни Лавкрафт, ни Расселл не упомянуты. Дж. Э. Боннер радуется, что у Джексона собралось больше поклонников, чем противников, впрочем, обращается он к «приятелю Беннетту», а не к Лавкрафту.

Дебатам приходит конец в октябре 1914 года. В разделе читательских писем выделили целую секцию с заголовком «Фред Джексон: за и против», и количество «сторонников Джексона» неминуемо превысило число «критиков». Никто из сторонников не адресует свои слова конкретно Лавкрафту, а вот преданный Ф. У. Беннетт защищает наставника, заодно атакуя главного противника: «Я не согласен с авторами писем, осуждающими мистера Лавкрафта, потому что мы с ним придерживаемся одного мнения по поводу этой халтуры. Насчет поезии [sic] Джона Расселла скажу только: она того же уровня, что и творения Джексона». Самое интересное здесь – поэма «Прощание критиков», подписанная именами Лавкрафта и Расселла. Нет, они не сочиняли ее вместе, просто Лавкрафт написал первую часть («Конец Джексоновской войны») героическим двустишием, а Расселл – вторую («Наши извинения Э. М. У.») энергичным и неравномерным анапестом. По словам Лавкрафта, на перемирии настаивал редактор Argosy, который «дал понять, что поэтическую битву пора заканчивать, так как, согласно жалобам читателей, ей отводится слишком много места в их любимом журнале»[446]. Тем самым редактором, как утверждал Лавкрафт, был Т. Н. Меткалф, правда, он выступал в качестве редактора одного из разделов All-Story под руководством Роберта Х. Дэвиса, тогда как журналом Argosy заведовал Мэтью Уайт-мл.[447]. Возможно, Меткалф как раз отвечал за рубрику читательских писем. Часть поэмы за авторством Лавкрафта заканчивается такими строками:

Что ж, заключим мир,

Отложим перо и прекратим злословить.

Но что за звук? Это тысячи радостных криков

Звучат в ответ нашему прощанью.

Читательский раздел в номере за декабрь 1914 г. озаглавлен «Фред Джексон возвращается!», опубликовано еще несколько хвалебных писем в адрес автора. Стэнли Х. Уотсон из Стоктона (провинция Манитоба) пишет: «Хочется верить, что кому-то наконец удалось остановить Лавкрафта с его нападками на Джексона. Он, должно быть, один из тех зазнаек, которые считают, что и сами могут писать не хуже».

Среди бумаг Лавкрафта нашлись некоторые неопубликованные произведения, связанные с дискуссией по поводу Джексона. Стихотворения «I. Frustra Praemunitus» («Напрасно вооруженный») и «II. De Scriptore Mulieroso» («Изнеженному писателю) были написаны в ответ на «Любовь против Лавкрафта» Джона Расселла (июнь 1914 г.), но, опять же, либо Лавкрафт не отправил их в журнал, либо редактор отказался публиковать стихи. В первом Лавкрафт с иронией заверяет Расселла, что если он и раскритикует «Окрыленных» Джексона, то это лишь позволит Расселлу, «придворному поэту Argosy», блеснуть умом в своем ответе. Во втором Лавкрафт откликается на обвинение, которое ему вменяли многие защитники Джексона, мол, на самом деле он просто разочарованный в любви человек, превратившийся в циника. Журнальный спор затрагивается и в двух других стихотворениях, «Sors Poetae» («Участь поэта») и «Поэт, сверженный с пьедестала»: в первом Лавкрафт открыто упоминает Джексона, а во втором высмеивает любовные романы. Скорее всего, эти стихи он даже не отправлял в журнал.

Что же эта словесная битва из-за Джексона в Argosy и All-Story в целом значила для Лавкрафта? Отчасти именно мистер Джексон (или Ф. У. Беннетт) поспособствовал дальнейшему развитию карьеры Лавкрафта, иначе, возможно, он бы еще долго жил в тепличных условиях в доме на Энджелл-стрит, 598. Лавкрафт нигде не работал, занимался только химией и астрономией и жил с матерью, постепенно теряющей рассудок, а также сочинял непримечательные стишки о родном регионе и запоем читал издания Munsey, даже не задумываясь о том, чтобы послать в эти или какие-либо другие журналы свои рассказы. Зато произведения Джексона вызвали у Лавкрафта такой гнев, что он выбрался из своего кокона и начал заваливать редакцию письмами. И хотя стихотворную перебранку первым начал Джон Расселл, Лавкрафт увидел здесь отличную возможность направить любимую сатиру Августинской эпохи против современной цели, что и сделал в 1914 году. Ему, наверное, не казалось странным взять за образец «Дунсиаду», тем более позже он честно признается: «Не осталось, пожалуй, ни одного человека, кроме меня, кому устаревший слог восемнадцатого века кажется родным языком как в прозе, так и в поэзии»[448]. С другой стороны, Мэтью Уайт-мл. (или Т. Н. Меткалф) наверняка обратил внимание на работы Лавкрафта как раз потому, что они были написаны в причудливо-старомодном стиле и взывали к полемике.

Похоже, Лавкрафт неплохо справился со всеми нападками, хотя отдельные замечания, особенно исходившие от Расселла, явно его разозлили и задели. Возможно, он прекратил отсылать работы в Argosy, поскольку начал считать затею бесполезной: мнение большинства ему изменить не удалось, а своими письмами он лишь надоедал постоянным читателям. Поразительно, насколько были жестоки и враждебны некоторые отклики любителей Фреда Джексона, угрожавших Лавкрафту в том числе физическим расправой, – к счастью, только на словах.

Любопытно, что многих читателей задел сам факт высказывания критики в адрес Джексона. Кое-какие комментарии были по существу, например, что Argosy печатают материал не для одного человека и что никто не заставляет читать журнал, если он не нравится, но большинство авторов писем раздражали любые нападки. Лавкрафта уничижительно называли «критиканом» и «придирой», считая его мизантропом, ненавидящим всех вокруг.

Как знать, породили бы слова Лавкрафта такую же бурную реакцию, выбери он мишенью другого автора? У Фреда Джексона было очень много поклонников и в Cavalier, и в Argosy, и, повторюсь, его любовные романы пользовались на удивление большим успехом у мужчин. Опять же интересно отметить нападки с переходом на личности: Лавкрафта называли и ворчливым холостяком, и брошенным супругом, не способным на выражение нежных чувств, и циником, презирающим любые проявления романтики. И пусть в них есть доля правды, все это никак не относится к достоинствам Джексона как писателя, и Лавкрафт справедливо отмечает, что его стиль небрежен, а работы слащавы и написаны с расчетом на читательские ожидания. Между прочим, сторонники Джексона в большинстве своем оказались настолько малообразованными, что не понимали: если им понравился какой-то роман, это еще не значит, что он обладает литературной ценностью. Противники автора, по большому счету, тоже проявили себя не лучшим образом.

В жизни Лавкрафта этот, казалось бы, незначительный обмен колкостями сыграл важную роль. Писатель, по-видимому, впервые столкнулся с тем, что мнения других могут радикально отличаться от его собственного и исходить от людей с другим (довольно низким, если говорить честно) уровнем образования, культуры и социально-экономическим статусом. Хотя Лавкрафт мало к кому из оппонентов испытывал уважение – кроме того же Расселла, – и хотя ему было совсем не трудно разгромить их в пух и прах, позже он станет считать подобное разнообразие взглядов среди приятелей, коллег и друзей по переписке бесценным способом расширить свой кругозор и подвергнуть сомнению устоявшиеся убеждения.

И что самое главное, благодаря дебатам в Argosy Лавкрафт открыл для себя мир любительской журналистики – или, скорее, наоборот, журналистика открыла Лавкрафта. Эдвард Ф. Даас, тогда занимавший пост главного редактора в Объединенной ассоциации любительской прессы (ОАЛП), обратил внимание на поэтическую перепалку между Лавкрафтом и Расселлом и пригласил их обоих вступить в организацию. Они согласились, и 6 апреля 1914 г. Лавкрафт стал официальным членом ассоциации. Пройдет всего несколько лет, и он заметно преобразится – и как писатель, и как человек.

6. Новая воля к жизни (1914–1917), Часть I)

Мир любительской журналистики, с которым сгорающий от любопытства Лавкрафт познакомился в апреле 1914 года, оказался своеобразным, однако весьма пленительным. Члены организации создавали газеты самого разнообразного содержания, формата, стиля и качества; издания недотягивали до уровня литературных журналов малого объема, типичных для того времени, зато значительно превосходили (и по печати, и по наполнению) появившиеся позже фэнзины с произведениями в жанрах научной фантастики и фэнтези, хотя, в отличие от фэнзинов, редко посвящались одной узкой теме. Сам Лавкрафт вкратце повествует об истории любительского журнализма в рекламной брошюре под названием «Объединенная ассоциация любительской прессы: приверженцы любительской журналистики», текст для которой он составил, когда занимал пост первого заместителя председателя ОАЛП с августа 1915 г. по июль 1916 г. В брошюре он отмечает, что любительская журналистика приобрела официальную форму примерно в 1866 г., когда издатель Чарльз Скрибнер вместе с коллегами основал свое общество. Оно было недолговечным и развалилось в 1874 г., однако уже в 1876 г. появилась Национальная ассоциация любительской прессы (НАЛП), которая существует по сей день. В 1895 г. Уильям Х. Гринфилд (которому было всего четырнадцать лет[449]) и другие люди, желавшие (как считал Лавкрафт) создать организацию, занимающуюся более серьезным интеллектуальным трудом, основали ОАЛП, куда и вступил Лавкрафт. Ассоциация бывших журналистов-любителей, называющая себя «Фоссилс» («ископаемые, старомодные»), по-прежнему регулярно издает газету «Фоссил».

Считается, что наивысшей точкой развития первоначального движения любительской журналистики стало десятилетие с 1885 по 1895 г., впоследствии названное «Безмятежными днями». Увековечил эти творения Труман Дж. Спенсер в своей антологии «Энциклопедия литературы любительской журналистики» (1891). Мало кто из выдающихся личностей того времени продолжал деятельность в юношеские годы Лавкрафта, хотя с некоторыми, а именно с Эрнестом А. Эдкинсом и Джеймсом Ф. Мортоном, он в итоге близко подружился. В период с 1916 по 1921 г. качество литературы ОАЛП вновь достигло высокого уровня, и во многом благодаря Лавкрафту. Правда, Говард единственным из «любителей» сумел добиться истинного признания в литературе, что, впрочем, не значит, что другие авторы не заслуживали того же: поэзия Сэмюэла Лавмэна и Рейнхарда Кляйнера, проза Эдит Минитер (печатавшаяся и в профессиональных изданиях), а также критические статьи Эдкинса, Мортона и Эдварда Х. Коула ничуть не уступают стандартным образцам литературы того времени. Жаль, но сейчас вряд ли кто-то обратит внимание на их произведения, кроме как в связи с изучением творчества Лавкрафта.

По сравнению с сообществом поклонников фэнтези в 1930-х и другими «фэндомами» любительская журналистика была куда более организованной и отличалась четкой иерархией: почти в каждом номере «Объединенного любителя» (United Amateur) и «Национального любителя» (National Amateur), официальных изданий соответствующих ассоциаций, печатали подробные списки участников (упорядоченные по штатам, а иногда и по городам), и у обеих организаций имелось множество отделений и служащих. К тому же размером они превосходили современные подобные ассоциации и устроены были совсем иначе: если в наши дни журналисты-любители отправляют экземпляры самиздата главному редактору для дальнейшего распространения среди членов ассоциации, то раньше они рассылали журналы сами и кому хотели. Как замечает Лавкрафт (в разделе «Поиск новых участников» статьи «Финал» [ «Бэджер» (Badger), июнь 1915 г.]), журналисты проявляли неуместную предвзятость, когда определяли, кому именно достанутся копии их изданий. А журналы, между прочим, отличались довольно высоким качеством, и благодаря низкой стоимости печати, бумаги и отправки по почте «Бродяга» (Vagrant) Пола Кука, «Серебряный горн» (Silver Clarion) Джона Милтона Сэмплса и «Консерватор» (Conservative) самого Лавкрафта, а также официальные издания ассоциаций выглядели не хуже литературных журналов того времени (хотя не всегда отличались таким же хорошим наполнением), а по сравнению с некоторыми – например, «Поклонником фэнтези» (Fantasy Fan) и «Фэнтаграфом» (Phantagraph) – даже лучше. Конечно, имелись среди них и журналы посредственного качества, размножавшиеся с помощью мимеографа и других примитивных копировальных аппаратов, а иногда встречались просто напечатанные на пишущей машинке или написанные от руки листы.

Среди журналистов-любителей было не очень много молодежи. Членам ОАЛП присваивали номер и соответствующую возрастной группе букву: «a» – до 16 лет, «b» – от 16 до 21 года, «c» – старше 21 (Лавкрафт значился как 1945с), – и третья категория оказалась самой многочисленной. В НАЛП поначалу больше ориентировались на подростков: в 1920 г. Лавкрафт рассказывал о собрании НАЛП 1915 г., на котором «Фоссилс» хотели избавиться от всех членов организации старше двадцати[450]. Попытка провалилась, однако уже тогда указывала на предвзятое отношение к большому числу юных людей среди основателей любительской журналистики.

А ведь именно молодежь, полная энергии и энтузиазма, являлась ее движущей силой. В эссе 1920 г. «Оглядываясь назад» Лавкрафт подробно рассматривает старые любительские журналы, присланные другом, и упоминает один полупрофессиональный журнал «Молодая Новая Шотландия» (Young Nova Scotia), в котором публиковалась «привычная смесь стихов, рассказов в жанре триллера, ребусов, анекдотов, статей по филателии и нумизматике, курьезных историй и фактов из сферы общих знаний». Невероятное сходство по содержанию с юношескими изданиями самого Лавкрафта! Более того, в Young Nova Scotia попадалась «реклама хроматографии, марок, антологий, объявления о знакомстве, тексты популярных песен и печатные материалы». Лавкрафт не раз отмечал, что Rhode Island Journal of Astronomy и Scientific Gazette создавались в духе любительской журналистики, о которой он, правда, тогда еще ничего не знал.

От журналистов-любителей того периода не требовалось создавать собственные журналы; то же самое правило действует и для нынешних ассоциаций. Лишь небольшая доля членов ОАЛП занималась выпуском собственных изданий, выходивших довольно нерегулярно. В большинстве случаев представители организации просто высылали свои материалы либо кому-то из редакторов существовавших тогда любительских журналов, либо в одно из двух «Бюро рукописей» (для западной и восточной части страны), а работники бюро уже распределяли труды между журналами, которым не хватало материалов. Большим спросом пользовались авторы со своим печатным аппаратом, да и НАЛП изначально служила объединением не для бескорыстных литераторов, оттачивающих мастерство самовыражения, а для юных печатников, желающих попрактиковаться в типографском искусстве. Затраты и вправду были незначительны: по словам Лавкрафта, в 1915 г. печать 250 экземпляров журнала размером 5 на 7 дюймов (примерно 12 на 17 см) обходилась в 55–60 центов за страницу, а размером 7 на 10 дюймов (примерно 17 на 25 см) – в 1 доллар 60 центов за страницу[451]. В основном выпускались журналы объемом в 4, 8 или 12 страниц, хотя некоторые достигали и 60–70.

Творчество членов ассоциации широко различалось как по форме, так и по качеству: поэзия, эссе, проза, рецензии, новостные заметки, дискуссии – все, что подходило для издания небольшого объема. Большая часть материалов действительно выходила из-под пера новичков в писательском деле, так что любительская журналистика служила пусть и скромным, но вполне надежным испытательным полигоном для будущих авторов. Некоторые «любители» впоследствии публиковались уже как профессионалы. И все-таки в поздние годы Лавкрафт подобрал верное выражение для описания уровня любительских трудов в целом: «Боже, какая чушь!»[452]

Из эссе «Оглядываясь назад» мы узнаем, что в то время члены ассоциации делились на три группы: литераторы, трудяги и политиканы. Лавкрафт считал, что именно третья группа оказывает на организацию наиболее губительное влияние, хотя породила ее как раз замысловатая политическая система любительского движения. Каждая ассоциация устраивала ежегодное собрание (у НАЛП оно проходило в начале июля, у ОАЛП – в конце июля), на котором избирались должностные лица на следующий год, а именно (в ОАЛП) председатель, первый и второй заместители председателя, казначей, главный редактор и три члена совета директоров. Остальных – историка, ответственного за конкурсы, двух заведующих рукописями и третьего и четвертого заместителей (некоторое время были и такие) – назначал сам председатель, так же как и членов отделов критики (частной и общественной), заведующего правками, официального издателя и секретаря. По названию большинства должностей понятно, чем занимались эти сотрудники: ответственный за конкурсы ежегодно присуждал награды за лучшие стихи, рассказы, эссе и редакторские колонки, глава отдела общественной критики в каждом выпуске официального журнала ассоциации писал критический отзыв о любительских журналах, вышедших за сезон, в отделе частной критики авторам помогали улучшить их работы. Неудивительно, что при наличии такой сложной иерархии некоторых членов организации интересовало только одно – продвижение к важному посту, и ради этой цели отдельные личности или целые группировки не гнушались крайне суровыми и оскорбительными предвыборными кампаниями. Вот что писал о них Лавкрафт:

«Они стремились к верхам только для того, чтобы занять высокую должность, их идеалы служили всего лишь мишурой. Эти люди не хотели решать никакие проблемы или служить на благо других, а успех в их понимании заключался в том, чтобы добиться власти, чтобы заполучить желанный пост и прилагающуюся к нему популярность. Любительское сообщество стало для политиканов легким способом применить дешевый трюк мелкого масштаба…» («Оглядываясь назад»).

Трюк и вправду был дешевым, а масштаб – мелким, ведь ассоциация всегда оставалась малочисленной. В списке United Amateur за ноябрь 1918 г. числится всего 247 активных участников, в перечне National Amateur за ноябрь 1917 г. – 227 (многие состояли в обеих организациях). Именно из-за отсутствия соперничества и политиканы, и сам Лавкрафт, преследовавший, естественно, более благородные цели и обладавший неизмеримо лучшими способностями, могли достичь здесь высокого положения.

Как раз в тот момент любительская журналистика очень кстати вошла в жизнь Лавкрафта. На протяжении следующих десяти лет он неустанно посвящал себя этому делу и не забрасывал его до самого конца жизни. В крошечном мирке журналистов-любителей Лавкрафт, оторванный от всех человек, предпочитавший уединение и не веривший в свои силы из-за того, что не сумел закончить школу и стать ученым, наконец-то сумел себя проявить. В 1921 году он, осознавая благотворное влияние любительского сообщества, написал следующее:

«…Благодаря любительской журналистике я попал в мир, которым сейчас живу. Для более широкого круга людей я типичный неудачник, нервный и замкнутый, чьи стремления во много раз превосходят наличествующие таланты. Самые обычные занятия не приносят мне радости. В 1914 году, когда сообщество любителей протянуло мне руку помощи, я не жил, а прозябал в своем уединении, точно зарытая в землю картофелина. Со вступлением в ассоциацию я обрел новую волю к жизни, новый смысл существования, а также нашел сферу, в которой мои усилия не окажутся совсем напрасными. Впервые за все время я чувствую, что мои неуклюжие потуги в искусстве – не просто слабые крики, уходящие в безразличную пустоту». («Как мы с любительским сообществом помогли друг другу»[453].)

Мало что можно добавить к его собственному анализу ситуации, хотя для восстановления полной картины и определения того, как именно произошел этот переход, понадобится множество подробностей. Чем же Лавкрафт помог сообществу журналистов-любителей? Это тоже долгая история, о которой мы обязательно поговорим.

В 1914 г., войдя в мир любительской журналистики, Лавкрафт обнаружил в нем две проблемы, создававшие неприязнь между коллегами и зря расходовавшие ценную энергию. Первой стал, естественно, раскол на Национальную и Объединенную ассоциации любительской прессы, случившийся в связи с образованием ОАЛП в 1895 г. Возможно, раскол – не самое подходящее слово, ведь часть организации отделилась лишь по той причине, что некоторые участники хотели сосредоточиться на литературе и не тратить зря время на веселое времяпрепровождение и взаимную похвалу. Как я уже упоминал, многие журналисты-любители числились в обеих организациях, да и сам Лавкрафт, неоднократно хваставшийся своей верностью ОАЛП, в 1917 г. вступил в ряды Национальной ассоциации и даже какое-то время занимал должность исполняющего обязанности председателя.

Вторая проблема существовала уже внутри самой Объединенной ассоциации любительской прессы, и то был раскол в истинном смысле слова, в связи с которым одно лишь упоминание названия организации (как с радостью отмечали некоторые враждебно настроенные члены НАЛП) приводило людей в смущение. Подробнее об этом Лавкрафт рассказывает в эссе «Псевдо-Юнайтед» (1920) и «Дело Юнайтед» (1927). (Первое было опубликовано анонимно в «Юнайтед аматер» (United Amateur) за май 1920 г., однако, когда в том же году эссе выиграло редакторский конкурс, имя автора раскрыли.) На съезде ОАЛП в Ла-Гранде, штат Орегон, в 1912 г. выборы председателя привели к жарким спорам, и в итоге сразу два кандидата, Хелен Э. Хоффман и Гарри Шепэрд, объявили себя победителями. В одной из ранних статей Лавкрафт пишет: «… к удовлетворению всех беспристрастных наблюдателей… законным председателем была избрана мисс Хоффман»; позже он делает более нейтральное заявление о том, что «в окончательном голосовании наблюдался крайне малый отрыв, все зависело от того, насколько точно истолкуют важность мнения многих участников, и поэтому даже сейчас нельзя окончательно определить, на чьей стороне по праву была победа». Возможно, к тому времени Лавкрафт уже не стремился пылко поддерживать сторону «своих» и хотел примирить враждующие группы, либо же ему стали известные новые подробности случившегося. А произошло вот что: хотя за Хоффман отдали 56 голосов, а за Шепэрда – 48 (еще 9 распределились между другими кандидатами), из-за сложных формальностей, связанных с подсчетом голосов, место председателя все же досталось Шепэрду[454].

При этом Лавкрафт никогда не упоминал, что именно группа, поддерживавшая Хоффман, не признала решение директоров НАЛП (которые подтвердили победу Шепэрда) и пожелала отделиться. Если судить о возникшем противостоянии исключительно со слов Лавкрафта, то можно подумать, что взбунтовались сторонники Шепэрда, которые и по сей день считаются главными мятежниками в сфере любительской журналистики, несмотря на их превосходство по численности и качеству литературы.

Так или иначе, приверженцы Хоффман создали свою организацию, сохранив за ней прежнее название Объединенной ассоциации любительской прессы, а те, кто принял сторону Шепэрда, продолжили работу в качестве Объединенной ассоциации любительской прессы Америки. Лавкрафт вступил в первую из них по приглашению Эдварда Ф. Дааса и тогда, скорее всего, даже не подозревал о существовании второй, так как ее деятельность была сосредоточена в Сиэтле, да и сама организация по сравнению с ОАЛП являлась немногочисленной (в сентябре 1919 г. в ней состояло всего 149 человек, а несколькими годами ранее – и того меньше) и менее важной. Несмотря на это, ОАЛПА упорно выпускали свой United Amateur на протяжении многих лет, в основном благодаря финансовой и редакторской поддержке Дж. Ф. Роя Эрфорда. С 1917 по 1919 г. у группы Шепэрда не было своего главного редактора, и в тот период она практически бездействовала, поэтому в 1917 г. Лавкрафт с оптимизмом отметил, что организацию «похоже, накрыло волной бедствий» («От редактора», United Amateur, июль 1917 г.), и призвал ее сторонников присоединяться к ОАЛП. Судя по всему, мало кто отозвался. В конце 1919 г. в ассоциации наметилось некоторое оживление, и как раз в связи с враждебным настроем кое-каких ее участников по отношению к попыткам Лавкрафта примирить стороны он написал эссе «Псевдо-Юнайтед». Ничего не утаивая, он рисует уничижительный портрет представителей этой интеллектуально замшелой группы: «Уровень их культуры неуклонно снижается, и сейчас большинство членов ассоциации – люди страшно примитивные, водопроводчики и водители грузовиков, разделяющие большевистские настроения и любящие поучать других. Их труды по “Индивидуализму”, “Реализации жизненных планов”, “Воле” и “Передаче власти лучшим”, написанные в духе школьных сочинений, очень трогательны». А ведь спустя десять-пятнадцать лет Лавкрафт и сам едва не превратится в большевика.

По иронии, «псевдоассоциация» все-таки пережила ОАЛП Лавкрафта, которая из-за неорганизованности и безразличия ее участников распалась примерно в 1926-м, тогда как ОАЛП существовала вплоть до 1939 г. Впрочем, с практической точки зрения ее существование уже почти не имело смысла, поэтому, когда в 1930-е Лавкрафта убедили вернуться к любительской журналистике, он стал работать на НАЛП и другие варианты даже не рассматривал.

Разделение ассоциации на объединенную и национальную Лавкрафт горячо поддерживал и к их примирению вовсе не стремился. Его отношение к НАЛП как было, так и осталось презрительным: он называл ее (и небезосновательно) пристанищем стариков, почивающих на своих лаврах и вспоминающих о былой юности, когда они, печатники, издатели и политики-любители, старались добиться мимолетной и бессмысленной власти в незначительной области. В эссе «Аутопсия объединения» (опубликованном в «Озерном ветре» (Lake Breeze) в апреле 1915 г. под не самым подходящим псевдонимом «El Imparcial»[455]) он критикует позицию сторонников Национальной ассоциации, «Дома престарелых», которые хотят найти понимание с ОАЛП, и пишет следующее:

«С нежностью упомянув “маленького мальчика с печатным станком”, Национальная ассоциация открыто призналась в собственном провале. В этом все ее хваленое величие. Оно связано не с литературой или образованием, а лишь с простеньким достижением в области типографии, с развитием мальчишеских идеалов. Отчасти, конечно, и это стремление достойно похвалы, но не к такому величию стремится Объединенная ассоциация. Мы бы не променяли наши литературные традиции на рекорды в объемах печати».

Здесь есть несколько любопытных деталей. Во-первых, в юные годы, когда Лавкрафт усердно делал копии Rhode Island Journal of Astronomy и других журналов на гектографе, упомянутые «мальчишеские идеалы» были близки по духу и ему, однако теперь он их высмеивает – возможно, потому, что в возрасте двадцати пяти лет понял, что должен стремиться к более высоким литературным целям. Вероятно, ответ получился настолько резким из-за осознания того, что подростковый возраст Лавкрафта затянулся и ему было необычайно трудно отказаться от своих юношеских интересов. Во-вторых, он, пожалуй, преувеличивает степень литературного превосходства ОАЛП над Национальной ассоциацией. Когда ему было лет восемнадцать, НАЛП выпускала очень даже неплохие журналы, в том числе и Vagrant Пола Кука, в который Лавкрафт отсылал немало своих рассказов и стихов, а ОАЛП с трудом держала планку. Впоследствии – и особенно в тот период, когда Лавкрафт занимал должность редактора, – United Amateur стал куда более значительным и интересным журналом, чем National Amateur, в котором предоставлялась лишь сухая информация о собраниях организации, списки участников, финансовая отчетность и тому подобное. Впрочем, основное различие в литературном наполнении двух журналов заключалось не в форме, а в его качестве.

Лавкрафт всегда с готовностью защищал свою ассоциацию от нападок соперников. В «Ответе “Линджереру”» (Tryout, июнь 1917 г.) он спешит дать отпор преподобному Грэму Дэвису, будущему главному редактору НАЛП (1917–1918), который в своем любительском издании «Линджерер» (Lingerer) обвинил United в «беспрестанном ребячестве и незрелости». На что Лавкрафт справедливо ответил: «В мире любительской журналистики все мы более-менее одинаково проявляем признаки милой ребячливости», так что «не пристало вам искать соринку в чужом глазу».

Тем не менее, спустя всего несколько месяцев Лавкрафт вступил в НАЛП, оправдываясь тем, что поступил так «во благо всей любительской журналистики». 8 ноября 1917 г. он написал Рейнхарду Кляйнеру:

«По многочисленным и настойчивым просьбам людей, утверждавших, что мое безучастное отношение к НАЛП мешает гармоничному сосуществованию организаций, где-то неделю назад я подал заявку на членство. Правда, как я четко дал понять представителям Национальной ассоциации, числиться у них я буду лишь номинально. Времени и сил мне хватает только на работу в ОАЛП, однако если упоминание моего имени в списках НАЛП хоть как-то поможет, то так тому и быть»[456].

«Многочисленные просьбы», вероятно, исходили от тех членов НАЛП, с которыми Лавкрафт к тому времени успел подружиться: Эдвард Х. Коул, Чарльз У. Смит (редактор журнала Tryout, выходившего на протяжении долгого времени) и У. Пол Кук (который многие годы метался между НАЛП и «другой» Объединенной ассоциацией). Несколько лет Лавкрафт довольствовался тем, что изредка отправлял кое-какие материалы в журналы НАЛП, и лишь зимой 1922/23 г. в связи с особыми обстоятельствами согласился стать исполняющим обязанности председателя ненавистной ему ассоциации. Впрочем, свои обязанности он выполнил превосходно.

И только в 1925 году, когда его собственная организация билась в предсмертной агонии, Лавкрафт был готов рассмотреть предложение об объединении ОАЛП и НАЛП, выдвинутое на сей раз Ч. У. Смитом. Даже в такой ситуации Лавкрафт все еще надеялся на невозможное – возрождение его ассоциации: «Быть может, новое правление сможет привлечь молодых и энергичных участников, которые положат начало новой эре активного писательства, обмена критическими мнениями и обсуждения в лучших традициях Объединенной ассоциации…» («От редактора», United Amateur, июль 1925 г.). Однако его мечты оказались несбыточны.

Мы забежали на 11 лет в будущее, а теперь снова вернемся в 1914 г., когда Лавкрафт вступил в бурно, пусть и хаотично развивающуюся организацию, состоящую из самых разных, но в целом многообещающих людей. С головой окунувшись в любительскую деятельность – он посылал в журналы эссе и стихи (а позже и рассказы), участвовал в оживленных спорах и вообще осваивался в этом маленьком мирке, – Лавкрафт постепенно пришел к выводу, что любительская журналистика – идеальный способ решения двух важных задач: во-первых, безвозмездного самовыражения и во-вторых, получения образования, в особенности для человека, лишенного возможности окончить школу. Такой вывод он сделал довольно быстро и придерживался его до конца жизни. Первая из этих задач позже стала основным принципом художественной теории Лавкрафта, а работа над ней в период его увлечения любительской журналистикой стала, пожалуй, самым значительным вкладом этого движения в литературное мировоззрение Лавкрафта. Конечно, подобные идеи о том, что литература – изящное развлечение, наверняка зародились в его голове еще раньше, иначе любительский мир не вызвал бы у него такого страстного отклика. «Джентльмену не пристало записывать все, что ему придет в голову, чтобы плебейское сборище потом таращилось на его сочинения. Если и писать, то в личных письмах другим джентльменам, способным оценить эти творения по достоинству»[457], – утверждал Лавкрафт в 1923 г., и если убрать из его слов излишний снобизм и насмешки, то они вполне годятся для описания всей его литературной карьеры.

Лавкрафт активно защищал любительскую журналистику, подчеркивая, что «любитель» – вовсе не то же самое, что «новичок» или «растяпа» (хотя подобных людей там вполне хватало, как он прекрасно понимал). «Наши любители сочиняют исключительно из любви к искусству, ими не движет цель получения прибыли. Многие являются выдающимися профессиональными писателями, но это не мешает им продолжать работу в ассоциации, где царит дружеская атмосфера, а основной валютой служит любезность» («Объединенная ассоциация любителей прессы: сторонники любительской журналистики»). Лавкрафт, конечно, во многом принимал желаемое за действительное, однако старался изо всех сил, чтобы воплотить это желаемое в жизнь. В 1916 г. он – то ли в шутку, то ли всерьез – предложил переименовать ОАЛП в «Объединенную ассоциацию по совершенствованию письма» («От редактора», «Провиденский любитель» (Providence Amateur), февраль 1916 г.), из чего можно сделать вывод, в каком направлении он мыслил. Наиболее идеалистическое из высказываний Лавкрафта содержится в эссе «К чему стремится ОАЛП?» (United Amateur, май 1920 г.):

«… ОАЛП теперь нацелена на развитие своих сторонников в сфере чисто художественного литературного восприятия и выражения посредством сочинительства, предоставления конструктивной критики и дружеской переписки между учеными и заинтересованными лицами, способными к взаимной мотивации и поддержке. Мы стремимся к возрождению антикоммерческого духа, по-настоящему творческой мысли, которая в современных условиях лишь подавляется и истребляется. Посредственность не должна быть нашей целью и стандартом. Члены нашей ассоциации должны брать пример с классических и всемирно известных творений, устремляя свой разум к прекрасному, а не к банальному».

Какие возвышенные слова! И вновь, по большей части, далекие от реальности, ведь в них выражено лишь то, что мир любительской журналистики значил конкретно для Лавкрафта. Прошли те времена, когда он брал за свои размноженные на гектографе журналы, рассказы и научные труды от одного до пятидесяти центов; теперь он желал творить искусство ради самого искусства (правда, именно такими словами Лавкрафт выразит свое намерение немного позже).

Он неустанно осуждал стремление к прибыли как в сфере любительской журналистики, так и вне ее. В разгромной статье «Предложение о создании союза авторов» (Conservative, октябрь 1916 г.) язвительно высмеивается попытка «определенного класса профессиональных американских авторов» образовать союз и вступить в Американскую федерацию труда. Лавкрафт иронично пишет о «невероятном сходстве между современным среднестатистическим писателем и поденным рабочим»:

«И тот и другой проявляют некую грубую энергичность, которая создает необычайно яркий контраст с утонченностью былых времен. К тому же оба одинаково пропитались духом прогресса и просвещения, проявляющегося в виде склонности к разрушению. Современный автор уничтожает английский язык, а современный рабочий, любитель забастовок, уничтожает общественную и частную собственность».

Как же высчитать оплату труда поэтов, если некоторые (например, Томас Грей) по семь лет сочиняют поэму длиной всего в 128 строк, тогда как «проворные работники», вроде Кольриджа и Саути, могут за вечер набросать целую пьесу? А что насчет жестокого отношения к штрейкбрехерам? Проявится ли оно в форме «сатиры или забрасывания камнями»? И так далее.

В то же время Лавкрафт восхвалял бескорыстный дух любительской журналистики и относился к этому как к тренировке перед профессиональными публикациями. Здесь нет никакого парадокса, ведь под «профессиональными публикациями» он имел в виду не заказную псевдолитературу, создаваемую только ради прибыли, а сотрудничество с авторитетными журналами и известными книжными издательствами, которое позволит изысканным плодам чьего-либо «самовыражения» предстать перед достойной читательской аудиторией. «Внешний литературный мир – естественная цель каждого писателя-любителя, и Объединенная ассоциация сможет предоставить своим членам все необходимое для перехода в профессиональную сферу» («Отдел общественной критики», United Amateur, август 1916 г.).

Достичь этих далеких целей в мире любительской журналистики можно было с помощью учебы. Вполне логично, что Лавкрафт, не закончивший школу, страстно стремился помочь с образованием другим людям, оправдывая прозвище, полученное им когда-то в старших классах, – Профессор. Обратите внимание на формулировки, которые он использовал в «К чему стремится ОАЛП?»:

«Объединенная ассоциация намерена помочь тем, для кого она является единственным источником литературного влияния. Люди без высшего образования, жители далеких краев, затворники, инвалиды, молодежь и старики – мы охватываем всех. А рядом с нашими новичками стоят опытные и образованные мастера, готовые оказать им помощь просто ради удовольствия. В нашем сообществе ваш достаток и уровень знаний не имеют никакого значения… Мы и станем вашим университетом, только без лишнего притворства и условностей, мы открыты для всех без исключения. Здесь каждый сможет проявить себя в соответствии с талантами, здесь и малый, и великий автор познает радость справедливой оценки его творчества и блаженство признания его достижений».

Звучит замечательно! Правда, одним из «великих» писателей того мирка и одним из «опытных и образованных мастеров», благодаря которому новички поднимутся на новые высоты, Лавкрафт безоговорочно считал именно себя. И дело вовсе не в его высокомерии: на тот момент Лавкрафт действительно являлся одним из ведущих деятелей любительской журналистики и пользовался там высокой репутацией. Лавкрафта захватывала идея создания своего рода университета на основе ассоциации, к сожалению, попытки претворить ее в жизнь не увенчались успехом.

Конечно, Лавкрафт был не одинок в своих взглядах, и мысль о том, что другие разделяют его мнение, тоже подпитывала его энтузиазм. В памфлете «Объединенная ассоциация любителей прессы: сторонники любительской журналистики» он цитирует статью Мориса У. Моу «Любительская журналистика и преподаватели английского», опубликованную в специальном издании «Английского журнала» (English Journal) для старших классов за февраль 1915 г. По сути, это была запись речи с собрания Национального совета учителей английского языка (по-прежнему считающегося главной организацией, объединяющей учителей), прошедшего 27 ноября 1914 г. в Чикаго, на котором рекомендовалось создавать клубы любительской прессы среди старшеклассников, – Моу и сам когда-то сформировал подобную группу в школе Аплтон в Аплтоне, штат Висконсин. О прелестях любительской журналистики он отзывается в том же духе, что и Лавкрафт: «Все усилия нацелены на развитие дружеской атмосферы и любви к сочинительству посредством переписки, взаимной критики и даже отдела личных рецензий, в котором профессионалы будут оказывать свои услуги бесплатно»[458]. По словам Лавкрафта, речь Моу «привлекла в Объединенную ассоциацию десятки учителей, которые вступили в наши ряды и открыли свои клубы по образцу самого первого клуба в Аплтоне».

Лавкрафт без устали продвигал это начинание и однажды (в «Финале», Badger, июнь 1915 г.) открыто заявил, как он сожалеет о том, что подобных организаций не было в школе Хоуп-Стрит. Говоря о себе в третьем лице, Лавкрафт пишет:

«С 1903 по 1907 год он и сам издавал любительский журнал, даже не подозревая, что тем же самым организованно занимаются его ровесники. Он предоставлял свои незрелые литературные труды на суд безразличных и воспринимающих все без критики читателей сельских газет и дешевых журналов, тогда как в дружеской атмосфере Объединенной ассоциации их приняли бы с интересом и автор получил бы справедливые замечания. Найди он экземпляр United Amateur в школе или в библиотеке, сейчас его уже не считали бы новичком – за десяток лет он успел бы воспользоваться всеми преимуществами любительской журналистики».

Эти слова были написаны в поддержку двух предложений, выдвинутых Полом Дж. Кэмпбеллом: о превращении United Amateur в ежемесячный журнал, где будут печататься и литературные произведения, и официальные статьи, а также о привлечении внимания учеников старших классов и колледжей к любительской журналистике. Первая идея приобрела форму поправки, за которую члены ОАЛП голосовали на собрании в июле 1915 г. Поправку приняли, и с августа 1915 г. United Amateur начал выходить ежемесячно. Так продолжалось до января 1917 г., пока журнал не стали вновь выпускать раз в два месяца – возможно, в связи с нехваткой средств. Отметим, что на протяжении всего этого времени объем литературных работ в журнале действительно увеличился по сравнению с официальными публикациями – и продолжил расти в последующие годы под редакцией Верны Магу, Энн Тиллери Реншоу и самого Лавкрафта. Что касается привлечения старшеклассников, будучи председателем ОАЛП (с августа 1917 г. по июль 1918 г.), Лавкрафт добился создания новых должностей, а именно третьего и четвертого заместителей председателя, которым предстояло заниматься поиском заинтересованных ребят в колледжах и школах. При Говарде четвертым заместителем был его друг Альфред Галпин, на тот момент учившийся в школе Аплтон. Трудно сказать, увеличилось ли количество членов ассоциации благодаря новым сотрудникам, ведь уже в начале 1920-х эти посты упразднили. Какое-то время в организации не было даже второго заместителя председателя.

Также Лавкрафт поддержал создание отдела обучения, в котором «будут легко и последовательно учить основам грамматики, риторики и стихосложения, а также предлагать всем желающим избранный курс чтения, состоящий из произведений лучших авторов» («Предложение о создании нового отдела: обучение для новичков», Lake Breeze, июнь 1915 г.). Интересно, что сам Говард не намеревался возглавлять этот отдел, заявляя следующее: «Любителям, не имеющим никакого отношения к сфере образования, даже при высоком уровне грамотности запрещается участвовать в работе отдела». И делалось это вовсе не из альтруистических побуждений: ранее в том же эссе Лавкрафт отмечал, что оба отдела критики (общественной и частной) завалены запросами на проверку текстов, поэтому он вполне мог высказаться в пользу создания отдела обучения как раз для того, чтобы снять с себя это бремя. В июне 1916 г. он писал: «Готовится к печати журнал с пробными произведениями, поэтому я разбираю стопки бумаг с недоработанными рукописями. Передо мной лежит все, что накопилось на проверку в обоих критических отделах»[459].

Похоже, его задумка не вызвала особого интереса. К августу 1916 г. Лавкрафт заявил, что «в нынешних условиях учреждение такого отдела не представляется возможным» («Отдел общественной критики», United Amateur, август 1916 г.). Он не объяснил, в чем именно заключалась проблема, но, скорее всего, все вновь упиралось в деньги. ОАЛП постоянно не хватало средств, членов ассоциации часто просили о пожертвованиях вдобавок к взносам на печать United Amateur и другие цели (1 доллар). Лавкрафт регулярно пополнял Фонд официального издания из своего кармана, хотя его собственное финансовое положение неумолимо ухудшалось. Так или иначе, вскоре он выдвинул очередное предложение: пусть каждый «образованный» член организации возьмет под крыло парочку начинающих и обучает их лично. Насколько мне известно, данная затея тоже провалилась.

Впрочем, к тому моменту у Лавкрафта появился более действенный способ продвижения своих литературных планов. В ОАЛП его первой работой в прозе стало небольшое эссе «Задача для журналистов-любителей» («Новый участник» (New Member), июль 1914 г.), в котором он призывал всех вовлеченных в мир любительской журналистики защищать язык от «пагубных» искажений. За чистоту языка Лавкрафт будет бороться всю жизнь: ему, как человеку, выросшему на литературе восемнадцатого века, любая современная проза, и в особенности небрежные труды малообразованных любителей, написанные в разговорном стиле, казалась отвратительной. Спустя несколько месяцев Лавкрафт организовал встречу с писателями-любителями, чтобы постараться всерьез исправить стиль их письма, а примерно в октябре 1914 г. председатель Дора М. Хепнер назначила его главой отдела общественной критики – должность освободилась в связи с уходом Ады П. Кэмпбелл, прежде занимавшей это место. Итак, Лавкрафт впервые получил пост в ассоциации и воспользовался им по полной.

Исполняя свои новые обязанности, он написал длинную статью для United Amateur, в которой раскритиковал, вдаваясь в мельчайшие подробности, все любительские журналы, присланные на рецензирование. Первая его статья вышла в ноябрьском номере за 1914 г., и за следующие пять лет он написал еще двадцать. Ознакомившись с некоторыми отрывками, мы поймем, как страстно Лавкрафт был предан любительской журналистике. Вот один показательный пассаж:

«Апрельская “Аврора” – восхитительная брошюрка от миссис Иды К. Хотон, посвященная исключительно поэзии. В первом стихотворении под названием “Аврора” изысканно описывается летняя заря, однако размер стиха заметно страдает. Больше всего пищи для критики дает разница между строфами: в таких случаях необходимо использовать единую схему рифмовки, тогда как у миссис Хотон встречаются то двустишия, то перекрестная рифма. В первой строфе нам как раз попадается перекрестная рифма, а затем вдруг – четверная. Во второй строфе одни двустишия, в третьей – сначала перекрестная рифма, затем опять двустишие, и, наконец, в последней строфе вновь царят двустишия. Единообразия недостает и в размере: автор скачет от ямба к анапесту. Конечно, это все технические помарки, не сказывающиеся на прекрасных размышлениях и образах стиха, однако при наличии ровного размера он вызвал бы еще более глубокие чувства. “На берегах старого Уэджи” – еще одно неплохое сентиментальное стихотворение, страдающее, впрочем, от тех же недостатков, что и “Аврора”. Большинства из них можно было бы избежать в процессе сочинения с помощью простого подсчета слогов в каждой строке, четкой схемы рифмовки и рекомендаций стороннего наблюдателя». («Отдел общественной критики», United Amateur, сентябрь 1915 г.).

Указание на простейшие ошибки кажется утомительным, но именно такое наставничество и требовалось писателям-любителям. Бесполезно разбирать их работы по глубине содержания, когда за многими авторами стихов и прозы надо было исправлять грамматические ошибки. Лавкрафт терпеливо давал советы, всегда стараясь найти достоинства в рассматриваемом произведении, однако чисто технических изъянов никогда не упускал.

Естественно, имелись у него и некоторые предрассудки. Уже в январе 1915 г. он обратил внимание на жалобу Лео Фриттера (адресованную не лично Лавкрафту) о том, что «некоторые критики слишком уж сурово обходятся с неидеальными творениями молодых авторов». Данное обвинение к Лавкрафту не относилось, а если он в чем и был повинен (по крайней мере, в самом начале, когда только заступил на пост официального критика), так это в предвзятости по социальным и политическим соображениям и нежелании понять, что люди не жаждут возвращения к «языковому стилю Георгианской эпохи» («Отдел общественной критики», United Amateur, август 1916 г.). Больше всего Лавкрафта задевало использование жаргонных и разговорных выражений. О «Смельчаке Дауделла» (Dowdell’s Bearcat) за авторством Уильяма Дж. Дауделла он написал следующее:

«Стиль журнала в общем и целом довольно приятный и гладкий, хотя стоит прибавить немножко внимательности, сделать слог более достойным, и “Бруно” станет изъясняться куда выразительнее. К примеру, можно опустить сокращения, свойственные разговорной речи, и отказаться от просторечных слов вроде “глухомань” и “недалече”». («Отдел общественной критики», United Amateur, май 1915 г.)

Новый шквал критики обрушился на беднягу Дауделла, когда он вставил в «Кливленд сан» (Cleveland Sun) спортивную страничку:

«Трудно что-либо сказать о “Лучшем любительском спортивном разделе”… Мы с интересом узнаем, что бывший член Объединенной ассоциации по прозвищу “Красавчик Гарри” радикально ушел от литературы и благодаря своей исключительной гениальности из непритязательного, но амбициозного автора превратился в высокопробного спортивного эксперта… Если серьезно, то мы с осуждением относимся к попытке мистера Дауделла привнести спортивный дух в ассоциацию, занимающуюся продвижением культуры и литературного творчества». («Отдел общественной критики», United Amateur, сентябрь 1916 г.)

«Разум многих наших авторов, – пишет Лавкрафт в 1916 г., – отравлен современными теориями, из-за которых они теряют изящество, достоинство и точность слога в угоду низшим жаргонным выражениям». («Отдел общественной критики», United Amateur, август 1916 г.)

Свои изначальные взгляды по данному вопросу он высказал в статье «Достоинство журналистики», опубликованной, что иронично, в Dowdell’s Bearcat за июль 1915 г. Начинается она с высокомерного нравоучения в духе Сэмюэла Джонсона[460]: «Особенный недостаток современной американской прессы заключается в том, что ее представители, судя по всему, не способны использовать все преимущества родного языка», после чего Лавкрафт устраивает разнос тем, кто в любительской журналистике грешит жаргонными словечками, и в его словах необыкновенным образом сочетается интеллектуальное и общественное превосходство:

«Мнение о том, что кишащую жаргоном литературу читать приятнее и интереснее, чем более изысканные словесные творения, схоже со взглядами итальянского крестьянина-иммигранта, считающего свой грязный платок и другие засаленные, но яркие одеяния намного более красивыми, чем безупречно белую льняную рубашку и аккуратный однотонный костюм американца, на которого он работает. Да, при неумелом использовании английский язык может звучать однообразно, и все же это не оправдывает применение диалектных выражений, характерных для воров, пахарей и трубочистов».

Лавкрафт приводил и более здравые аргументы. Опровергая заявление о том, что «сегодняшний жаргон уже завтра станет нормой», он настоятельно советовал заинтересованным читателям заглянуть «хоть в какой-нибудь из многочисленных словарей жаргонных слов и американизмов», в котором содержатся некогда общепринятые, а теперь совершенно вышедшие из употребления слова. У Лавкрафта имелось как минимум одно подобное издание, «Словарь американизмов» (1877) Джона Расселла Бартлетта, полученный Ф. Ч. Кларком от автора с дарственной надписью.

Также Лавкрафт нередко критиковал упрощенное написание слов. Его комментарии по этому вопросу кажутся чересчур жестокими – он словно бьет кувалдой по маленькому орешку, – хотя многие выдающиеся критики и грамматисты тех времен выступали в защиту упрощенной орфографии. Среди них был Брандер Мэтьюз, которого Лавкрафт остроумно высмеял в конце сатирического стихотворения «Сказ о том, кто пишет проще» (Conservative, апрель 1915 г.): «Зачем ж гневаться на нас? / Мы всего лишь подражаем профессору Б. М.!» Стихотворение получилось замечательным: в нем рассказывается о герое, «не умеющем правильно писать», но старающемся избежать критики со стороны других авторов-любителей. Проходя мимо сумасшедшего дома, он слышит возгласы человека, «который лишился рассудка от чрезмерного учения»:

«Ага! – промолвил он. – Наш язык

Создали жуткие негодяи, всех бы их повесил.

Какое нам дело до давних традиций?

Давайте уничтожим этимологию. Плюнем на орфографию, и не останется ничего, кроме звуков. Мир безумен, лишь я один в своем уме!»

В статье «Страсть к упрощенной орфографии» (United Co-operative, декабрь 1918 г.) Лавкрафт преподносит читателям ученую лекцию по истории упрощенного написания слов, начиная с «радикальной и искусственной схемы фонетического письма» сэра Томаса Смита в Елизаветинскую эпоху, «где игнорировались все законы консервативности и естественного развития», и заканчивая другими попытками упрощения, предпринятыми в семнадцатом, восемнадцатом и девятнадцатом веках. Любопытно, что его обзор заканчивается 1805 годом, и Лавкрафт не упоминает активные высказывания за «реформу правописания», свойственные уже его времени: Джордж Бернард Шоу предлагал создать новый алфавит, поэт Роберт Бриджес применял упрощенную орфографию. В конце статьи Лавкрафт взывает к коллегам по любительской журналистике: «Неужели среди нас нет толковых критиков, способных своим примером и наставлением провести систематизированную борьбу против “упрощенного” письма?»

Основным доводом, который использовал Лавкрафт – помимо желания «сберечь» традиционное применение английского языка, – была необходимость сохранить этимологическую систему орфографии, запечатленную в словаре Сэмюэла Джонсона (1755 г.; у Лавкрафта имелось двенадцатое издание 1802 г.), так как она стала единообразной и широко распространенной во всем англоговорящем мире. Как отмечает Лавкрафт, джонсоновское правописание перенесли и в Америку посредством «Букваря Новой Англии» (1760), первое издание которого досталось ему по наследству в трех экземплярах. Угроза, судя по всему, отступила, и Лавкрафт оказался на стороне правых, однако продолжал косо смотреть на вторжение «рекламного английского» и распространение искаженных форм – nite вместо night, thru вместо through и тому подобное.

Особенно заметно приверженность Лавкрафта к литературным стандартам восемнадцатого века проявляется в статье «В защиту классицизма» (United Co-operative, июнь 1919 г.), в которой он распекает некоего профессора Филипа Б. Макдональда, главу отдела частной критики и доцента инженерного английского (что бы это ни значило) из Университета Колорадо, за то, что тот принизил значимость классических авторов для развития речи стиля письма. Хотя Лавкрафт утверждал, что «я не намерен развязывать войну между современными и старинными книгами наподобие той, что случилась в библиотеке Сент-Джеймс, – об этом достоверно рассказал Джонатан Свифт», именно такую войну он и ведет в своей статье: «…не удержусь и повторю снова: по сравнению с поверхностными творениями нашей вырождающейся эпохи классическая литература имеет первостепенное значение». И это еще не все. «Греческий и римский литературный гений, развивавшийся в особенно благоприятных условиях, довел искусство и науку выражения до совершенства. В своих неспешных и глубоких работах классические авторы достигли такого уровня простоты, сдержанности и изящества вкуса, что впоследствии никто не сумел его не то что превзойти, а хотя бы с ним сравняться», – добавил Лавкрафт.

Подобная реакция вполне типична для тех, кто ознакомился с шедеврами римской и греческой литературы и счел их идеальными. И в литературном смысле утверждение Лавкрафта совершенно верно, однако, если искусство и наука выражения уже доведены до совершенства, что же остается современным писателям? Лишь подражать другим? Лавкрафт продолжил свою мысль, сказав, что «наиболее высококультурными стали те эпохи, представители которых точно следовали эталонам Античности». Правда, он не обращает внимания на то, что даже в восемнадцатом веке самую пригодную литературу породила именно адаптация классических образцов к современному миру. Прелесть «Лондона» Джонсона и «Дунсиады» Поупа заключается не в копировании сатиры, присущей римским стихам, а в использовании античных форм для яркого отображения нынешних проблем. Нечто подобное в своей поэзии пытался сделать и Лавкрафт, применяя стихотворные формы восемнадцатого века в поэмах о Первой мировой войне, но, как мы вскоре увидим, попытки его были довольно безуспешными.

Впрочем, Лавкрафт справедливо опровергал мнение Макдональда о том, что «классический стиль чересчур сдержан, ему недостает человечности», и с озорством отвечал: «Что касается сдержанности, любой зловредный комментатор с легкостью найдет в скудном и отрывистом стиле профессора Макдональда образец несоответствия между правилами и их исполнением на практике». Лавкрафт стремился дать Макдональду отпор как раз потому, что тот, советуя отказаться от классических канонов, стал бы дурным примером для других и свел бы на нет все усилия Лавкрафта, старавшегося увести писателей-любителей от использования неформального стиля, жаргона и разговорных выражений: «Я направляю все свои силы на защиту высших классических стандартов в любительской журналистике».

Неудивительно, что Лавкрафту, высказывая подобное мнение, не раз приходилось защищать и самого себя от тех, кому его нападки казались слишком суровыми и бессмысленными. В статье «Критика в адрес любительских журналов», опубликованной в Conservative (июль 1918 г.), собственном издании Лавкрафта, Филип Б. Макдональд заявляет, что «писать интересно важнее, чем писать правильно», на что Говард дает разгромный ответ в статье «Любительская критика», напечатанной в том же номере: «Простим же занудного автора, ведь эти бестолковые выпады порождены его же посредственностью. Но сумеем ли мы простить легкомысленного писаку, который мог бы избежать грубейших ошибок, уделив своему тексту лишний час внимания?» Здесь он уходит от вопроса об использовании жаргона и разговорных слов, ведь если произведение написано в традиционном стиле, в нем как минимум требуется исправить простейшие грамматические и синтаксические ошибки. Это приводит нас к другой дискуссии о «доле личного вкуса и персональных предпочтений в официальной критике»:

«… было бы глупо требовать от рецензента подавления его истинных взглядов, такое попросту невозможно. При этом ожидается, что он сможет провести черту между личными и общими суждениями и рассмотреть произведение с разных сторон. Чего он и пытался добиться в The Conservative, пока занимал пост главы отдела критики…»

Не всех удовлетворил такой ответ, и в 1921 г. вновь начались разногласия, на сей раз порожденные Джоном Клинтоном Прайором (редактором «Сосновых шишек» (Pine Cones) и, как ни странно, У. Полом Куком, близким другом Лавкрафта. Хотя к тому времени Говард перестал официально заниматься критикой (его срок на посту главы отдела общественной критики завершился в июле 1919 г.), слова Прайора и Кука задели его за живое, и Лавкрафт не сумел промолчать. Результатом стала одна из самых язвительных его статей: «Лавкрафтианские труды» (United Co-operative, апрель 1921 г.). В разделе, озаглавленном «Снова критика!», он желает доказать несправедливость нападок по поводу излишней жестокости в критике. Статья начинается циничным заявлением:

«Отделу общественной критики ОАЛП бессмысленно отвечать на ворчливые жалобы. В девяти из десяти случаев все складывается довольно просто: один посредственный автор с раздутым самомнением плюс одна честная рецензия плюс одно жалостливое заявление в отдел критики, который якобы замешан в дьявольском плане по растаптыванию зарождающегося гения. Жалобщик чаще всего открыто отвергает любую конструктивную критику, ожидая, независимо от качества работы, только лишь похвалы в обмен на свой взнос в один доллар».

И все-таки Лавкрафт признавал, что «встречаются жалобы другого рода, к которым следует отнестись совсем иначе, возражения спокойные и уравновешенные, вызванные здравым расхождением мнений; в них лишь едва заметно проскальзывают чувства по отношению к рецензенту», и утверждал, будто именно к этому виду относятся критические высказывания Прайора и Кука. Возможно, в глубине души он считал иначе, потому что его отклик на их слова был суровым. Суть обеих статей[461], как считал Лавкрафт, заключалась в «выражении личных взглядов по разным вопросам в официальных критических обзорах», и подобная практика казалась ему «тлетворной», ведь из-за нее «частные мнения публикуются под видом официальных мнений ОАЛП как единого органа».

Ответ Лавкрафта похож на то, что он уже писал в статье «Любительская критика», только теперь его слова стали резче. «Официальная критика является “официальной” лишь тогда, когда учитывается связь критикуемой работы с общепризнанными художественными стандартами», – настаивает он. Затем Лавкрафт повторяет, что «нельзя выражать собственные взгляды от имени всей ассоциации, так как ассоциация ограничивается лишь искусством». На самом деле в рецензиях критик как раз должен высказывать, а не замалчивать свою позицию по рассматриваемому литературному, философскому или политическому вопросу, поскольку она все равно неизменно проявится в настроении статьи. «Нечасто нашим критикам удается провести черту между общей и частной точкой зрения» – данное утверждение применимо почти ко всем официальным рецензиям за авторством самого Лавкрафта.

Его возражения отличаются крайне язвительным тоном в том числе и потому, что отдел общественной критики имел для него самого особое значение – с его помощью Лавкрафт старался повысить уровень письма журналистов-любителей, пока на протяжении трех сроков (1915–1916, 1916–1917 и 1918–1919) выступал в роли главы отдела. Скорее всего, свои принципы он привил и двум другим председателям, близким друзьям, сменившим его на этой должности: Рейнхарду Кляйнеру (1917–1918) и Альфреду Галпину (1919–1922). (Лавкрафт тайно выполнял обязанности Кляйнера, когда тот болел и не мог работать, так что автором неподписанных статей в январском, мартовском и майском номерах за 1918 г. является Лавкрафт.) И Кляйнер, и Галпин разделяли строгие взгляды друга на «достоинство журналистики», что могло вызвать возмущение среди членов ассоциации, придерживавшихся других позиций.

Где-то в начале 1914 года Лавкрафт приблизился к воплощению своего образовательного идеала и посодействовал развитию Клуба любительской прессы Провиденса. Идея принадлежала некоему Виктору Л. Басинету, который по совету Эдварда Х. Коула (бостонского журналиста-любителя из НАЛП) собрал такой клуб из рабочих с северной части города, посещавших вечернюю школу[462]. Коул наверняка поддерживал связь с Лавкрафтом и, скорее всего, попросил о помощи единственного члена ОАЛП, жившего в Род-Айленде. Говард решил, что в этом деле преуспеет больше, чем в попытках обучить Артура Фредлунда (с тех пор прошло восемь лет), и внес значительный вклад в работу местного клуба. Группа собиралась в конце каждого месяца[463], и Лавкрафт, несомненно, старался как можно чаще присутствовать на их встречах.

Большинство участников были ирландцами, и среди них выделялся один особенно вздорный молодой человек по имени Джон Т. Данн (1889–1983), примерно на полтора года старше Лавкрафта. В первом выпуске «Любительского журнала Провиденса» (Providence Amateur, июнь 1915 г.) председателем числится Басинет, его заместителем – Юджин М. Керн, секретарем и казначеем – Кэролайн Миллер, заведующим литературной частью – Лавкрафт, а главным редактором – Данн. Также среди работавших над номером указаны Эдмунд Л. Шиэн, Фред А. Байленд, Милдред Меткалф и Питер Дж. Макманус.

Выпуск открывается стихотворением Лавкрафта «Членам Объединенной ассоциации любительской прессы от Клуба любительской прессы Провиденса», из которого мы подробнее узнаем о том, кто все эти люди. Басинет представлен главной направляющей силой («Благодаря его гениальной идее зародился клуб»), и к его радикальным политическим взглядам Лавкрафт относится с напускной учтивостью («Бесстрашно отвергает жестокие законы, / В борьбе за народную цель выходит чемпионом»), хотя в другом источнике Говард намекал на то, что Басинет – социалист[464], с чем на тот момент вряд ли мог так легко смириться. Данн придерживался откровенно антианглийских мнений, и они с Лавкрафтом почти два года спорили по этому поводу в переписке. В стихотворении упоминаются и препирательства, связанные с историческими вопросами («Умелый спорщик, соперничества не боится, / Но вечно указывает Л. на его пробелы в истории»), однако сам Данн впоследствии утверждал, что Лавкрафт «разбирался в истории»[465], по крайней мере в том, что касалось так называемого «ирландского вопроса». Мы также узнаем, что Эдмунд Л. Шиэн был заядлым киноманом, хотя некоторые фильмы считал совершенно безнравственными, что Кэролайн Миллер сочиняла душещипательные любовные истории, некто Райли (не указанный в списке сотрудников в первом номере) писал прозу, без указания конкретного жанра, а «тихоня» Фред А. Байленд – прозу «с мощной логикой» и «притягательным стилем». Почти никто из них не публиковал свои работы в двух выпусках Providence Amateur, поэтому нам остается лишь полагаться на лестное мнение Лавкрафта о его коллегах.

Первый номер журнала, судя по всему, целиком составлен Лавкрафтом и Данном, однако авторство указано только у трех из шести работ. После вышеупомянутого стихотворения Говарда следует статья «Наш кандидат» (вероятно, им же и написанная) в поддержку Лео Фриттера на предстоящих выборах председателя ОАЛП (в итоге Фриттер выиграл), далее – «Обмен мнениями» (спустя некоторое время в кругах любительской прессы этот раздел станут называть «почтовыми комментариями») и краткие заметки о других любительских журналах, которые получал клуб (точнее, Лавкрафт), затем колонка редактора (подписанная инициалами Дж. Т. Д.) с информацией о том, что Клуб любительской прессы Провиденса относится именно к ОАЛП, а не к Национальной ассоциации, и конкретно к той ее части (в отличие от «другой» Объединенной ассоциации), «председателем которой теперь является мисс Хепнер». В «Признаниях» (снова Дж. Т. Д.) рассказывается, что Данн, будучи членом организации, все равно получает мало любительских материалов, а в статье «Айру А. Коула – в историки» (видимо, за авторством Лавкрафта) поддерживают кандидатуру Коула на указанную должность.

Данный выпуск представляет немалый интерес, ведь на последней странице отмечено, что журнал напечатан в «Линкольн-пресс» в Кембридже, а печатником почти наверняка (см. подробнее ниже) был еще один представитель любительской прессы, Альберт А. Сэндаски («Сэнди»), чьи услуги клубу, скорее всего, порекомендовал Коул. Лавкрафт упоминал, что «при печати без нашего ведома были опущены некоторые материалы» («Отдел общественной критики», United Amateur, сентябрь 1915 г.), поэтому можно предположить, что изначально в журнале планировали опубликовать больше статей (возможно, написанных другими участниками клуба). В качестве «Адреса типографии» числится дом самого Данна (Провиденс, Коммодор-стрит, 83), где, вероятно, и проходили ежемесячные собрания клуба, на которых иногда присутствовал Лавкрафт.

Вскоре после выхода первого номера Басинет отделился от клуба и, если верить письму Лавкрафта к Данну (июль 1915 г.), планировал выпускать собственный журнал под названием «Бунтарь»[466] (Rebel), однако издание так и не увидело свет. Позже Говард писал Данну, что Басинет «скоро вернется в Провиденс»[467] – он переехал и жил в Бруклине. В результате клуб пришлось возглавить Лавкрафту и Данну.

Второй выпуск Providence Amateur (февраль 1916 г.) – еще более существенная публикация, правда, очень плохого типографского качества, вновь вышедшая в «Линкольн-пресс», и Лавкрафт вряд ли выступал здесь в роли корректора. Начинается номер с мрачного стихотворения Эдмунда Л. Шиэна «Смерть». Далее следует любопытная статья «Ирландцы и феи», автор которой, Питер Дж. Макманус, утверждает, что якобы видел сказочных существ в ирландской провинции Коннахт, где он жил, когда ему было семь лет. Часть этого материала явно исправил или даже переписал Лавкрафт. «В соседнем поле я наблюдал изящную вереницу из двенадцати юных дев, чьи одеяния могли сравниться разве что с пушистыми облаками, проплывающими по лазурному небосводу» – это предложение определенно вышло из-под его пера. Впрочем, в «Колонке редактора» Лавкрафт отнес Макмануса к чудаковатым простачкам: «Современные ирландцы, как продемонстрировал нам мистер Макманус, верят в разные воплощения Природы не меньше, чем древние греки в эпоху Гомера». Однако автор статьи крайне серьезен и уверен в своих словах («И пусть никто не усомнится в том, что на Зеленом острове обитают феи»). Лавкрафт, вероятно, не стал сильно критиковать Макмануса, потому что его рассказ напомнил о том, как самому Говарду примерно в том же возрасте привиделся танец греческих богов.

Затем идет юмористическое стихотворение Джона Т. Данна «Жалобная песнь после Рождества», интересная заметка Эдмунда Л. Шиэна «Создание кинофильма» о посещении компании «Истерн филм» в Провиденсе, четырехстраничный раздел «От редактора», в котором Лавкрафт сетует на недостаток хорошей прозы в любительской прессе и призывает членов ассоциации издавать собственные журналы. В конце номера напечатаны два стихотворения Лавкрафта, «К Чарли из комиков» (без подписи) и «Невеста моря» (подписано «Льюис Теобальд-мл.»). Он также указан главным редактором, а его адрес – в качестве типографского офиса.

В интервью Л. Спрэгу де Кампу (1975) Данн поделился интересными воспоминаниями о поведении Лавкрафта на встречах клуба:

«Данн считал Лавкрафта… странным и даже сумасбродным. На собраниях тот сидел ровно и глядел прямо перед собой, и только когда к нему кто-то обращался, он поворачивал голову и отвечал низким монотонным голосом.

– Он обычно сидел вот так, глядя вперед. Ответит на чей-нибудь вопрос и снова отворачивается, – рассказал Данн. – Так явственно его помню… смотрит прямо перед собой… А в речи не выделял слова логическим ударением. Лишь кивал иногда, чтобы обратить внимание других на какое-то слово или выражение.

– Мне нравился этот парень, – продолжил Данн. – Я ничего против него не имел. Мы, конечно, много спорили, но спорили по-джентльменски, понимаете?

…

Голос у Лавкрафта был высоким, но не визгливым. Похож, по словам Данна, на его собственный голос. Лавкрафт отличался удивительным самообладанием, не выходил из себя даже в случае самых жарких препирательств.

– Он… Я никогда не видел его сердитым. Но когда он начинал писать, то брался за это дело со всем энтузиазмом, уж в этом не стоит сомневаться… И все же никогда не злился так, как мог бы разозлиться я»[468].

Немного позже мы еще вернемся к эпистолярным перепалкам Данна и Лавкрафта.

Вскоре после выхода второго номера журнала Лавкрафт отстранился от клуба, однако еще на протяжении года поддерживал связь с Данном. В письме от середины 1915 г. он говорит, что надеется помочь некоему «мистеру Райту» (Хьюберту А. Райту) с созданием подобного клуба в Потакете, но в итоге ничего не вышло. К осени 1916 г. клуб в Провиденсе прекратил свое существование, и о его распаде Лавкрафт с горестью повествует в неопубликованном стихотворении «От Клуба любительской прессы Провиденса (уже не действующего) к Афинскому клубу журналистики», написанном 24 ноября 1916 г.:

Что тут сказать, был клуб в Род-Айленде,

И вот нет его;

Не раскроются в цветок робкие лепестки,

Не зацветут на священных склонах пиерисы:

Кто стоит в стороне, беспорядочный и ослабший, И никто, кроме единственного «Консерватора» не подаст голос?

На том завершилась вторая попытка Лавкрафта по «просвещению масс».

Я уже не раз упоминал Conservative, собственный любительский журнал Лавкрафта и первое периодическое издание, в котором он выступал в роли редактора со времен закрытия Rhode Island Journal of Astronomy в феврале 1909 г. Хотя Лавкрафт числился в редколлегиях еще нескольких любительских журналов, только в Conservative он был единственным редактором. В период с 1915 по 1923 г. вышло тринадцать номеров, разделенных следующим образом:

Подшивка I: апрель 1915, июль 1915, октябрь 1915, январь 1916.

Подшивка II: апрель 1916, июль 1916, октябрь 1916, январь 1917.

Подшивка III: июль 1917.

Подшивка IV: июль 1918.

Подшивка V: июль 1919.

№ 12: март 1923.

№ 13: июль 1923.

В каждом выпуске от 4 до 28 страниц. Материалы для первых трех номеров почти целиком подготовлены Лавкрафтом, однако далее его произведений становится все меньше, за редким исключением стихов и колонки «В кабинете редактора», которая начала регулярно появляться с октября 1916 года. На восьми непронумерованных страницах самого первого журнала содержится одно стихотворение, шесть статей и отдельные заметки с новостями из мира любительской журналистики – все написал сам Лавкрафт. Чуть позже я подробнее расскажу о содержании этого и других номеров, а сейчас давайте остановимся на том, как журнал печатался и распространялся. По словам Лавкрафта, он напечатал 210 экземпляров первого выпуска[469], и к середине марта все они уже были разосланы. Конкретный типографщик не указан, возможно, кто-то из местных. Прямо под названием журнала на первой странице имеется любопытная приписка: «Заранее просим у читателей прощения за возможные ошибки в этом номере Conservative. Обстоятельства сложились так, что в последний момент пришлось сменить печатника, и в связи с заминкой журнал готовился в спешке». Не знаю, что именно Лавкрафт имел в виду, тем более что выпуск появился за пару недель до указанной на обложке даты. Экземпляры журнала он наверняка отправил всем членам ОАЛП.

Следующие четыре номера печатались в «Линкольн-пресс». 25 октября 1915 г. Лавкрафт написал Данну: «Conservative обещали привезти сегодня, но журналов пока нет. Надеюсь, Сэндаски сделает все вовремя, чтобы я разослал экземпляры за указанный в них месяц»[470]. Теперь становится ясно, что эти номера (как и два выпуска Providence Amateur) печатал Альберт А. Сэндаски, любитель из Кембриджа, штат Массачусетс, с которым впоследствии Лавкрафт несколько раз встречался. «Бестолковым печатником» («Записки любителя», Conservative, июль 1915 г.), работавшим над первым выпуском, Лакрафт был крайне недоволен, а работа Сэндаски – первый номер Providence Amateur – ему понравилась, поэтому выбор постоянного типографщика стал очевиден. Качество обычно было хорошим; для журнала Лавкрафт (или Сэндаски) использовал печать в два столбика, за исключением стихотворений.

15 августа 1916 г. Лавкрафт сообщил Данну, что «Сэндаски больше не может заниматься печатью Conservative, и я нахожусь в поиске нового специалиста по типографии»[471]. В том же письме Лавкрафт рассказывает: «Запаздывающий, к сожалению, июльский номер отправили мне срочной почтой, но доставка задерживается. Если в ближайшее время не получу посылку, то пусть Сэндаски ее разыскивает». Значит, июльский номер 1916 г. все-таки печатал Сэндаски, хотя «Линкольн-пресс» в журнале не упоминается, а гарнитура шрифта и оформление печати совсем не такие, как в предыдущих выпусках. На четырех страницах разместилась всего одна статья Генри Клэпхема Макгэвэка и вновь используется одностолбцовый формат.

Следующие три номера напечатаны в таком же стиле. 13 ноября 1916 г. Лавкрафт поведал Данну: «Октябрьским Conservative занимается местный печатник, доставить обещает сегодня»[472]. Лавкрафт добавляет, что журнал получился «самым объемным» и обошелся ему в 30 долларов, а это намного дороже, чем значилось для изданий такого размера (5 × 7 дюймов) в брошюрах для новичков. Под объемом он, скорее всего, имел в виду общее количество слов, ведь страниц было всего 12, а например, в октябрьском выпуске 1915 года – 16.

В сентябре 1917 г. Лавкрафт написал Кляйнеру, что решил в будущем печатать Conservative у своего нового знакомого У. Пола Кука из Атола, штат Массачусетс: «Желая помочь любительской журналистике, он предлагает низкие тарифы и готов полностью отказаться от прибыли. Он так заинтересован в возрождении нашего дела, что выполнит свою работу по себестоимости»[473]. Далее Лавкрафт указывает расценки, предложенные Куком:

300 экземпляров 5 × 7 дюймов = $ 0,85 за страницу.

300 экземпляров 6 × 9 дюймов = $ 1,05 за страницу.

300 экземпляров 7 × 10 дюймов = $ 1,25 за страницу.

Однако пройдет почти год, прежде чем Лавкрафт обратится к нему с заказом. Следующий номер Conservative за июль 1918 г. вышел на 8 страницах размером 5 × 7 дюймов и стоил около 6 долларов 80 центов. Кук, вероятно, поработал над этим и следующим выпуском журнала (июль 1919 г.), а вот предпоследний и последний номера печатал Чарльз А. А. Паркер.

Хотя в редакторской колонке Conservative Лавкрафт с «трепетной покорностью» заявлял, что «представляет сей первый номер на суд ничего не подозревающей публики», и в конце с грустью добавил, что «вряд ли сумеет сотворить больше одного выпуска этого скромного журнала», его определенно радовала возможность редактирования собственного издания, а не только отправки материалов в другие любительские журналы или работы на официальной должности. Таким образом, Лавкрафт не только продвигал личное представление о мире любительской прессы как о пристанище литературного превосходства и способе развития гуманитарного образования, но и бесстрашно делился своим мнением. В июльском номере за 1915 г. он рассказывает в колонке о редакторской стратегии:

«Весьма вероятно, что первостепенное значение в Conservative будут придавать литературе и литературной критике. В связи с легкомысленностью рецензентов любительской прессы появляется все больше небрежной прозы и слабых стихов, поэтому необходимо вмешательство активного, пусть и единственного в своем роде соперника. Для этой задачи как раз подходит глубокоуважаемый Conservative, журнал для авторов изысканного стиля.

…

За пределами непосредственно литературы Conservative будет сторонником воздержания, умеренного милитаризма (а не опасного и малопатриотичного ратования за мир), превосходства англосаксонской расы и других родственных рас над низшими группами людей и конституционной и представительной форм правления в противоположность пагубным и презренным программам анархии и социализма».

Грандиозное заявление, верно? Я уже упоминал о литературных разногласиях, в которые был вовлечен Лавкрафт; политические споры вызывали у него не меньше энтузиазма, и в свой черед мы о них тоже поговорим. В молодости он придерживался некоторых ужасающих взглядов и отстаивал их крайне самоуверенно и категорично, что шло вразрез с мировоззрением, свойственным Лавкрафту в более взрослом возрасте. Тем не менее всем представителям мира любительской прессы было ясно, что редактор Conservative – интеллектуальная мощь, с которой нужно считаться. Рейнхард Кляйнер рассказывает, как приняли первый выпуск журнала:

«… многие сразу поняли, что среди нас появился новый выдающийся талант. Все материалы номера, и в стихах, и в прозе, подготовил сам редактор, который определенно знал, что и каким образом хочет поведать публике. Conservative занял уникальное место среди значимых публикаций того периода и с легкостью отстаивал его на протяжении семи-восьми лет. Одним критические оценки автора пришлись по вкусу, у других вызывали возмущение, но нет никаких сомнений в том, что все относились к его взглядам с уважением»[474].

Вспоминая препирательства, связанные со статьями и стихотворениями Лавкрафта, Кляйнер добавляет: «Лишь немногим его противникам удавалось достойно выйти из спора». Однако и Говард, как мы вскоре узнаем, не всегда одерживал верх.

Карьера Лавкрафта в области любительской журналистики продвинулась, когда в июле 1915 г. его избрали первым заместителем председателя ОАЛП. Лео Фриттер (в поддержку которого Лавкрафт выступал со статьей «Лео Фриттера в председатели» в Conservative за апрель 1915 г.) снова возглавил отдел общественной критики и занимал этот пост до июля 1917 г. В обязанности первого заместителя председателя входило руководство Комитетом по привлечению новых участников, для которого Лавкрафт написал памфлет «Объединенная ассоциация любителей прессы: сторонники любительской журналистики». По всей вероятности, эта вторая личная публикация (о первой под названием «Преступление из преступлений» (1915) расскажем в следующей главе) появилась в печати в конце 1915 г. В «Отчете первого заместителя председателя» (United Amateur, ноябрь 1915 г.) Лавкрафт написал, что «давно обещанный буклет, посвященный привлечению новых участников, сейчас находится в печати в Колумбусе, штат Огайо. Создание буклета оплачено председателем Фриттером и нижеподписавшимися». Странно, что печатью официального документа занимался не Э. Э. Эриксон из Элроя, штат Висконсин, который на тот момент был главным типографом. Видимо, Фриттер решил напечатать брошюру у кого-то из местных. «Текст написан величественно и резко выделяется на фоне сенсационных рекламок посредственных ассоциаций», – с ноткой самодовольства добавил Лавкрафт. Под посредственной ассоциацией он наверняка имел в виду НАЛП.

Появились у Лавкрафта и другие официальные обязанности. Во втором «Отчете первого заместителя председателя» (United Amateur, январь 1916 г.) он упоминает о работе над «журналом пробных работ», в котором будут опубликованы произведения новых и потенциальных членов организации, желающих продемонстрировать свои литературные способности. (Пробная работа самого Лавкрафта, рассказ «Алхимик», появится лишь в United Amateur за ноябрь 1916 г.) К июню он утверждал, что «готовится к печати журнал с пробными произведениями, поэтому я разбираю стопки бумаг с недоработанными рукописями»[475]. (В его словах заключен определенный парадокс: зачем править материалы, которые должны подтвердить наличие литературного таланта у авторов?) Редактором будущего журнала назначили миссис Э. Л. Уайтхед[476], однако неизвестно, вышел ли журнал вообще. Спустя несколько лет, в апреле 1920 года, появилось издание «Пробные работы», где Лавкрафт числится заместителем редактора, однако редактором была Энн Тиллери Реншоу. Весной 1916 г. Эдвард Ф. Даас ушел с должности главного редактора ОАЛП, и место предложили Лавкрафту, но он отказался из-за «проблем со здоровьем»[477], так что редакторство принял Джордж С. Шиллинг.

На протяжении следующего срока (1916–1917) Лавкрафт занимал лишь один официальный пост – главы отдела общественной критики. Шиллинга, состоявшего в Национальной гвардии штата Огайо, призвали на службу в Мексику, и он был вынужден отказаться от позиции главного редактора. Пол Дж. Кэмпбелл, выдвигавший свою кандидатуру в председатели ассоциации, хотел, чтобы место занял Лавкрафт, однако тот вновь отклонил его предложение по состоянию здоровья. Отказался он и от продления должности первого заместителя председателя на еще один срок, порекомендовав молодого протеже Дэвида Х. Уиттиера[478]. Уиттиера избрали, но уже в октябре по какой-то причине он был снят с поста, на котором его заменил Айра А. Коул. Имя Лавкрафта все равно указали в избирательном бюллетене на выборах председателя и главного редактора ОАЛП, состоявшихся на июльском съезде. Наверное, многие члены ассоциации знали, что Лавкрафт не выдвигал свою кандидатуру, поэтому должность председателя он уступил Кэмпбеллу (38 голосов против 2), а должность главного редактора – Эндрю Ф. Локхарту (28 голосов против 1).

В конце 1916 г. Кэмпбелл назначил Лавкрафта главой Комитета по изданию ежегодника, и следующие несколько месяцев Говард собирал «биографические сведения о членах ОАЛП»[479] за 1916–1917 г. «Другая» Объединенная ассоциация уже выпустила такой сборник в 1914 г., в нем указывались в основном произведения, удостоенные наград, и список сотрудников[480]. Изданием занимался У. Пол Кук. В ОАЛП решили сделать свой ежегодник, чтобы не отставать от соперника. Изначально планировался сборник за 1915–1916 гг., но он, судя по всему, так и не увидел свет. В Conservative за январь 1917 г. появилась небольшая статья «Просьба», в которой Лавкрафт обращался к членам организации и просил прислать ему информацию об их успехах в сфере любительской журналистики. К ноябрю 1917 г. («Послание председателя», United Amateur) он объявил, что ежегодник, включающий обновленную версию памфлета «Объединенная ассоциация любителей прессы: сторонники любительской журналистики», готов – «шестьдесят три страницы машинописного текста убористым шрифтом» (речь, вероятно, идет об использовании типичного для Лавкрафта одинарного междустрочного интервала), однако он боялся, что средств из фонда ежегодника не хватит на печать. Насколько мне известно, сборник так и не был опубликован, и причиной тому действительно стал недостаток денег в фонде, который пополнялся взносами членов ОАЛП.

В июле 1917 г. Лавкрафт все-таки указан в United Amateur как главный редактор, и за этим стоит любопытная история. Эндрю Ф. Локхарт из Милбанка, штат Южная Дакота, занимавший пост главного редактора с 1916 по 1917 г., был решительным сторонником движения за трезвый образ жизни и двумя годами ранее добился в своем деле значительных успехов. Однако в мае 1917 г., по словам Лавкрафта, Локхарт «потерпел поражение под натиском своих врагов, заинтересованных в распространении алкоголя и безнравственности в Южной Дакоте, и после абсурдно бесчестного суда его отправили в федеральную тюрьму в Форт Ливенворт, штат Канзас»[481]. Судя по спискам участников ОАЛП, на протяжении 1919 г. Локхарт оставался в заключении. Председатель Пол Дж. Кэмпбелл назначил Лавкрафта главным редактором последнего номера журнала (июль 1917 г.), и тот обещал «подготовить выпуск, который надолго запомнится всем журналистам-любителям, хотя не уверен, преуспею ли я в этих начинаниях»[482].

Не знаю, получился ли он запоминающимся, но одно можно сказать точно – в том номере было очень много работ самого Лавкрафта, а именно: колонка редактора (с претенциозным заголовком «Передовица»), длинная статья в «Отделе общественной критики», новостные заметки (о журналистах-любителях, их традиционно составляет главный редактор), статья, посвященная Элеанор Дж. Барнхарт, в разделе «Экскурсии по домам выдающихся авторов-любителей» и стихотворение «Ода четвертому июля 1917 г.». В редакторской колонке Лавкрафт отражает нападки Грэма Дэвиса, заявляя о безоговорочном превосходстве ОАЛП над НАЛП:

«Подходит к концу двадцать второй год существования Объединенной ассоциации любительской прессы, которая теперь занимает господствующее положение в мире любительской литературы. Малоизвестный некогда соперник опытной, гордящейся своими достижениями организации, ОАЛП уверенно пробилась в первые ряды, действуя в благородных целях и поддерживая широту взглядов».

Лавкрафт сочинял эти строки в ожидании еще более серьезного назначения. «Меня выдвигают в кандидаты на пост председателя на следующий срок, и Кэмпбеллу кажется, что у меня есть все шансы на победу»[483]. И он не ошибся: на съезде ОАЛП в конце июля Лавкрафта избрали председателем ассоциации, а на другие официальные должности были назначены сторонники его литературной программы: Уэсли Х. Портер (первый заместитель председателя), Уинифред Вирджиния Джордан (второй заместитель председателя), Верна Магу (главный редактор), У. Пол Кук (главный издатель) и Рейнхард Кляйнер (глава отдела общественной критики). «Я брошу свой пост в отделе общественной критики лишь в том случае, если кто-то из будущих председателей откажется меня назначить»[484], – заявлял Лавкрафт в июне 1916 г., но все же не смог совмещать эту должность с обязанностями председателя и в качестве замены выбрал дотошного Кляйнера. По сути, на протяжении следующих пяти лет ОАЛП управлялась Лавкрафтом и его союзниками, в результате чего заметно выросло качество литературного наполнения изданий. Казалось, Лавкрафт сумеет достичь всех своих целей, связанных с развитием мира любительской журналистики.

В то время Лавкрафт снова начал ежемесячно писать статьи по астрономии, уже для Providence Evening News. Первая появилась в номере за 1 января 1914 г., еще до знакомства Говарда с миром любительской журналистики. Не знаю, кто именно поручил ему эту работу, но он сотрудничал с газетой вплоть до мая 1918 г., создав таким образом наиболее объемную подборку материалов по астрономии. В 1916 г. Лавкрафт говорил, что серия «перешла»[485] в Evening News из Tribune, однако сотрудничество с Tribune завершилось еще в 1908 г., да и к тому же эти издания никак не были связаны между собой. Лавкрафт загадочно прокомментировал разрыв отношений с Providence Evening News, сказав, что «новое руководство требовало изменить стиль статей, а я отказался»[486]. В другом письме он был более откровенен: «… редактор хотел, чтобы мои статьи были “простыми и понятными даже ребенку”, так что я перестал для них писать»[487]. За каждый из пятидесяти трех опубликованных материалов Лавкрафт, несомненно, получил гонорар, пусть и, скорее всего, довольно скромный.

Если прочитать подряд все статьи для Evening News, они покажутся скучными и похожими друг на друга, так как автор в основном рассказывает о самых важных небесных явлениях месяца: о фазах Луны, созвездиях, которые можно увидеть в утреннем или вечернем небе, затмениях, метеоритных дождях и тому подобном. Спустя год все эти события, естественно, повторяются. Тем не менее Лавкрафт пытался постепенно отойти от основного формата подачи информации и добавлять в статьи другие любопытные факты. Например, он объяснял происхождение греческих и римских названий созвездий, что давало повод довольно подробно пересказать мифы о Касторе и Полидевке или корабле «Арго» (одна из утерянных юношеских работ Лавкрафта называлась «Аргонавты»). Здесь ему пришлись весьма кстати все те знания, что он почерпнул из прочитанных детстве мифов в пересказе Булфинча и других авторов. Вот прелестное разъяснение касательно так называемых собачьих дней (dies caniculares, периода летнего зноя):

«С Dies Caniculares связаны очень интересные древние традиции. Во времена Древнего Египта фермеры начинали сеять зерно, когда незадолго до разлива Нила в рассветном небе появлялся Сириус. Благодаря своему важному назначению Сириус приобрел религиозную важность и стал объектом поклонения. Было обнаружено семь разрушенных храмов, возведенных таким образом, чтобы перед восходом солнца свет Сириуса попадал на огромный алтарь. Даже название звезды, как считают некоторые ученые, происходит от имени Осириса, одного из величайших египетских богов. В Азии считалось, что именно гелиакический восход Сириуса является причиной зноя в конце лета (об этом веровании неоднократно упоминает Вергилий), а древние римляне каждый год в эти дни приносили в жертву звезде собаку». («Августовское небо», 1 августа 1914 г.)

Также Лавкрафт все чаще цитирует в статьях стихотворения – и собственные, и других авторов. В статье за август 1916 г. целиком приводится стих «О получении картинки с лебедем», в статье за май 1917 г. – переработанная часть «Кошмара Поэта»; в октябре и ноябре 1916 г. цитируются стихотворения Лавкрафта, которые впервые появились именно в этих статьях. Свое авторство он, естественно, не признает, а лишь ссылается на «одного современного поэта» или «следующие строки».

Осенью 1914 г. Лавкрафта, регулярно отсылавшего свои материалы в Evening News, сильно задело появление статьи «Астрология и европейская война» некоего И. Ф. Хартманна, которая вышла в номере за 4 сентября 1914 года, всего через три дня после астрономической колонки Лавкрафта – и на том же месте (в середине последней страницы). Иоаким Фридрих Хартманн (1848–1930) родился в Пенсильвании, хотя происходил, судя по имени, из немецкой семьи. В Провиденс он переехал не позже 1912 года, в течение жизни успел поработать массажистом, продавцом в обувном магазине и даже Санта-Клаусом[488]. В 1914 г. он проживал по адресу: Эборн-стрит, 77, в центре Провиденса. Статья Хартманна начинается решительным заявлением:

«Широко распространенное предвзятое отношение людей образованных к благородной науке астрологии достойно осуждения.

Почти все специалисты по астрономии, мифологии, антропологии и философии, школьные учителя, профессора университетов и представители духовенства не желают ничего знать об астрологии, однако при этом постоянно оскорбляют, высмеивают и выставляют сию науку в невыгодном свете, намекая даже на то, что астрологи либо глупцы, либо мошенники».

Далее Хартман критикует ученых и священников за их враждебный настрой, затем дает некоторые предсказания на остаток года, взятые из астрономических таблиц Рафаэля, напечатанных в прошлом году. С учетом международных отношений, сложившихся в Европе в 1913 г., в его прогнозах нет ничего неожиданного: «В гороскопе короля Георга заметно неблагоприятное воздействие», «Кайзер находится под крайне неблаготворным влиянием, есть вероятность угрозы его здоровью и положению» и т. д.

От подобных заявлений Лавкрафт приходил в ярость. В письме к Морису У. Моу в начале декабря 1914 г. он рассказывает: «Недавно один шарлатан по фамилии Хартманн, приверженец псевдонауки астрологии, вознамерился распространять свои пагубные ложные знания посредством колонок в The News, поэтому в целях защиты интересов истинной астрономии я был вынужден ввязаться в перепалку»[489].

Лавкрафт начал с прямолинейного и довольно резкого ответа под заголовком (придуманным, вероятно, самим автором, а не редактором газеты) «Наука против шарлатанства», который опубликовали в номере за 9 сентября. Откровенно говоря, статья получилась не очень-то убедительной: Лавкрафт лишь бездоказательно заявляет о «полнейшей нелепости веры в то, что наши ежедневные занятия зависят от движения бесконечно далеких небесных тел, чье расположение и очертания, на которых основаны расчеты беспристрастной астрологии, кажутся таковыми лишь с нашей точки наблюдения во Вселенной». Лавкрафт решительно указывает на сомнительность прогнозов Рафаэля: «Войну на Балканах, беспорядки в России и революции в Центральной и Южной Африке может предсказать кто угодно». Не удержавшись, он также ссылается на свое первое появление в прессе, когда «сведущий астролог из Сентрал-Фолс, штат Род-Айленд», писавший о «прохождении Марса», утверждал, что папа Пий X (1835–1914) скончается в 1906 г.

Однако Лавкрафт недооценил противника. В выпуске от 7 октября Хартманн отразил все его нападки: он прошелся по всем заявлениям Лавкрафта и разнес их в пух и прах. Лавкрафт писал, что авторитет астрологии «подорвали лет двести назад», на что Хартманн ответил: «Почему никто не слышал взрыва? Когда и где он произошел?» Главным образом Хартманн пытался донести мысль о том, что Лавкрафт и другие астрономы просто по-настоящему не исследовали астрологию: «Если им так уж хочется доказать несостоятельность астрологии, то пусть попробуют, только с использованием научных методов». А насчет множества несбывшихся астрологических предсказаний Хартманн сказал следующее:

«А разве астрономы не ошибались? Когда-то и к астрономии относились с предрассудками. Ошибается не сама наука, а ее приверженцы, иначе все науки были бы ложными.

Только представьте, сколько ошибок в расчетах делают бухгалтеры и банковские служащие. Значит, и арифметика тоже – никудышная псевдонаука.

Плохо то правило, которое неприменимо ко всем!»

На такие мудреные рассуждения требовался более мощный и спланированный ответ по сравнению с первой реакцией Лавкрафта. И он не стал медлить.

Уже через три дня, 10 октября, напечатали его письмо, озаглавленное «Недостоверность астрологии». Новое послание, еще суровее предыдущего, начинается с утверждения о том, что «типичный современный астролог – попросту шарлатан, желающий ввести несведущих в заблуждение своей лживой ерундой», а вот Хартманн, что еще хуже, «один из тех, кто искренне верит в собственное нелепое учение и в связи с этим может подкреплять обманчивые доводы мощной силой истинного, но неуместного энтузиазма». В письме Лавкрафт заявляет, что не услышал в ответе Хартманна ничего нового, однако и сам он ничем не дополнил собственные аргументы. Правда, далее следует забавная история из жизни: «Астрология губительно влияет на репутацию астрономии, и уж с этим мистер Хартманн никак не поспорит. Не так давно один мужчина, читавший мои статьи по астрономии, поинтересовался, “не составляю ли я гороскопы или натальные карты”! Серьезному исследователю небесного пространства не очень приятно, когда его принимают за дешевого предсказателя». Я бы многое отдал, чтобы поприсутствовать при этом разговоре. Лавкрафт также делает одно важное замечание – важное, скорее, в плане философского развития, а не для конкретно данного препирательства, – которое касается антропологии:

«Астрология – наследие доисторического невежества. Наши первобытные предки замечали, что движение солнца через зодиакальные созвездия влияет на жизнь, вызывая смену времен года, и что фазы Луны и ее перемещение сказываются на ночной охоте, когда Луна то освещает им путь, то исчезает, и поэтому считали, будто небесные тела управляют их существованием… Спустя какое-то время древние люди начали искать объяснение всех земных явлений в явлениях небесных и безосновательно приписывать небесную причину любому земному происшествию».

Далее мы увидим, как Лавкрафт использует тот же самый аргумент для опровержения метафизических притязаний религии.

Не успел Хартманн ответить на новые придирки, как Лавкрафт нанес новый удар – с другой стороны. «… в итоге бестолковое упорство современного Нострадамуса вынудило меня прибегнуть к насмешкам. За прецедентами я обратился к моей любимой эпохе королевы Анны и взял за пример хорошо известные критические высказывания Джонатана Свифта в адрес астролога Партриджа, написанные под псевдонимом Айзек Бикерстафф»[490], – объяснял Лавкрафт в одном письме. В результате в номере за 13 октября появилась статья «Айзека Бикерстаффа-мл.» под заголовком «Астрология и будущее» (из-за типографических стандартов газеты в первом слове появилась опечатка – «Astrologh» вместо «Astrology»). Это прекрасное сатирическое произведение, хотя намеки в нем слишком уж прозрачны. Лавкрафт не стал слепо подражать Свифту – тот в своих насмешках сначала предсказал смерть Партриджа, после чего довольно убедительно рассказал о том, как астролог умер, так что бедолаге еще пришлось доказывать людям, что он на самом деле жив, – а лишь заявил, что астрология, в соответствии с ее принципами, должна давать предсказания на далекое будущее, а не только на ближайший год. Вот, к примеру: «Скрещенное прохождение Юпитера и Урана над поочередно радикальными Солнцем и Луной 9 марта 2448 г. – это достоверный знак того, что в тот год народное восстание, возглавляемое генералом Хосе Франсиско Артмано, свергнет американского монарха и установит новую республику, а столицу перенесут из Мехико обратно в Вашингтон». Прохождение верхней планеты, естественно, невозможно, как и упомянутое далее «секстильное противостояние Вулкана в Близнецах» – в своих астрономических колонках Лавкрафт не раз повторял, что существование предполагаемой планеты Вулкан между Солнцем и Меркурием было решительно опровергнуто. Впрочем, это еще не самое страшное:

«Последнее и самое ужасное – соумышленная четверная триада Марса, Меркурия, Вулкана и Сатурна в тринадцатом прогрессирующем доме Рака 26 февраля 4954 г., неминуемая катастрофа, которая окончательно и бесповоротно уничтожит нашу планету внезапным взрывом вулканических газов».

Однако Хартманн не сдавался. В выпуске за 22 октября появилось самое длинное из его писем, серьезная и объемная статья «Научные основы астрологии», в которой он методично и последовательно излагает «принципы» астрологической науки. «Недостоверность астрологии» Лавкрафта и остроты Бикерстаффа Хартманн никак не комментирует.

Лавкрафт, в свою очередь, в номере от 26 октября отозвался статьей Бикерстаффа «Комета Делавана и астрология», продолжая свои «предсказания»: «… рассчитанное переменное внецентровое прохождение будущей проекции кометы Делавана вокруг прогрессирующего квартильного квадрата удлиненного наклона ретроградной орбиты Сатурна моментально проясняет ситуацию, и все становится ясно и понятно: у человечества снова есть надежда, в отсутствие которой разбилось бы множество сердец». Коротко говоря, комета Делавана столкнется с Землей за пятьдесят шесть лет до взрыва планеты и унесет всех обитателей на своем хвосте на Венеру, «где они смогут жить…. в мире и достатке». Человечество спасено! Правда, кое-кто все-таки пострадает:

«К моему великому сожалению, в 4954 г. несколько фрагментов взорвавшейся Земли долетят до Венеры и нанесут серьезные травмы сеньору Нострадамо Армано, прямому потомку нашего талантливого профессора Хартманна. Огромный том по астрономии, вырвавшийся из библиотеки Провиденса, ударит мудрого астролога Армано в область черепа, и в связи с необратимыми повреждениями он не сможет более разбираться в изумительных принципах астрологии».

Грубо, зато эффективно.

Второе пародийное предсказание, видимо, ошеломило Хартманна, и следующий его ответ появился лишь в номере от 14 декабря. Теперь он открыто возмущен (и отчасти справедливо) поведением Лавкрафта и его «ложными утверждениями, презрением, оскорбительными словами и вульгарными выпадами». Приведу самый эмоциональный отрывок из его длинной тирады:

«Две недавно опубликованные статьи, написанные врагом, изображающим из себя астролога, – полная чушь, на критику которой даже не стоит тратить время.

Настоящие астрологи никогда не станут высмеивать свою священную науку, названную мистером Лавкрафтом “примитивным суеверием”».

Бедняга Хартманн, конечно, увидел пародию в статьях за авторством Бикерстаффа, но даже не догадался, что они тоже написаны его противником Лавкрафтом.

Более серьезная реакция Лавкрафта последовала в виде статьи «Крах астрологии» в номере от 17 декабря, где он дальше развивает свои доводы, связанные с антропологией, и утверждает следующее: «Крах астрологии стал неизбежным результатом интеллектуального прогресса, новых научных открытий, отточенных методов рассуждения, вдумчивого изучения истории и более внимательного рассмотрения астрологических предсказаний».

И на этом он не остановился. В выпуске от 21 декабря опубликовали (без заголовка) последнее письмо Исаака Бикерстаффа-мл., в котором пародируется одновременно неопределенность и очевидность некоторых астрологических прогнозов. За первые шесть месяцев 1915 г. ожидалось следующее: соединение Меркурия и Марса в январе означает благополучный и неудачный год; в марте Солнце войдет в созвездие Овна, поэтому весна начнется двадцать первого числа; верхнее соединение Меркурия 1 мая показывает, что погода будет теплее, чем в январе, а в июне, скорее всего, начнется лето и т. д. Бикерстафф говорит, что ужасно расстроен нападками «профессора Хартманна», и добавляет: «Как же нам, астрологам, успешно продвигать нашу славную науку, если среди коллег царит раздор?»

После этого Хартманн, судя по всему, решает сдаться. Забавно, что в газете от 23 декабря вышла его статья «Происхождение и значение Санта-Клауса и рождественской елки», однако Лавкрафт никак на нее не отреагировал, так как ее содержание не задевало его научные принципы.

Впрочем, он так и не оставил Хартманна в покое. Лавкрафт продолжал издеваться над астрологом в своих статьях по астрономии, обычно не указывая его имя. В октябре 1914 г. в самый разгар спора он раздраженно отметил:

«Автор этих строк с сожалением сообщает, что в нашем городе разразилась крайне опасная эпидемия астрологического шарлатанства. Вера в пророческую силу звезд и планет является, естественно, самым низменным видом суеверия и ужасно нелепой чертой нашего просвещенного века. От сей напасти очень сложно избавиться, и слишком уж многие малообразованные жители становятся жертвами ее обмана». («Ноябрьское небо», 31 октября 1914 г.)

И даже в мае 1915 г., рассказывая о том, как появилось название созвездия Волосы Вероники, Лавкрафт упоминает «Конона, придворного астролога [из Египта], мудростью сравнимого с нашим современным звездочетом мистером Хартманном» («Майское небо», 30 апреля 1915 г.).

Какой вывод можно сделать из вражды между Лавкрафтом и Хартманном? В чем-то она напоминала препирательства в журнале Argosy, хотя в качестве оппонента Хартманн не идет ни в какое сравнение с грозным Джоном Расселлом. Правда, Хартманна тоже нельзя назвать слабаком: он решительно отстаивал свои взгляды, чем явно сбил Лавкрафта с толку. Одержать победу в споре Лавкрафту помогли насмешки от имени Бикерстаффа, а не серьезные возражения, которые оказались недостаточно убедительными. Зато благодаря этому Лавкрафт понял, что сатира бывает эффективна как в прозе, так и в стихах, и в последующие годы он напишет немало очаровательно злобных прозаических заметок, которые занимают не самое важное, но все-таки заметное место в его работах.

Статья по астрономии для мартовского номера Evening News начинается довольно громоздко: «Многим читателям ежемесячной хроники небесных явлений определенные термины, использующиеся для описания видимых движений планет, несомненно, кажутся непонятными и бессмысленными. В связи с этим автор попытается разъяснить те из них, которые встречаются в статьях чаще всего». Это своего рода запоздалая попытка предоставить дилетантам систематическое образование в сфере астрономии, так как непонятные слова логично было бы объяснить в самом начале серии статей. Возможно, в газету обратились с жалобами на использование специальных терминов без разъяснения, и как раз по этой причине год спустя редактор потребовал, чтобы Лавкрафт писал простым языком, хотя вышеупомянутая статья оказалась единственной, где он пошел на уступки читателям.

Двумя годами ранее у Лавкрафта появился шанс более удачного запуска статей, и он сполна им воспользовался. Серия из четырнадцати статей под названием «Астрономия раскрывает тайны небес» выходила в «Новостной газете Эшвилла» (Asheville Gazette-News, штат Северная Каролина) с февраля по март 1915 г., хотя четырнадцатая статья и часть тринадцатой не были опубликованы. В итоге тем не менее получился простой, систематичный и всесторонний курс астрономии для новичков. В начале первой статьи Лавкрафт заявил следующее:

«Данная статья открывает серию, разработанную для читателей, не имеющих никаких знаний об астрономии. Информация будет подана просто и интересно. Надеемся, что данная серия немного поспособствует распространению знаний об астрономии среди читателей Gazette-News, поможет им избавиться от пагубных и зазорных суеверий, связанных с астрологическими предсказаниями, и побудит хотя бы нескольких человек к более глубокому изучению астрономической науки». («Небосвод и его содержимое», 16 февраля 1915 г.)

Стоит отметить отсылку к разногласиям с И. Ф. Хартманном, которые на тот момент завершились всего пару месяцев назад, а также довольно отчаянную попытку обойтись без специальной терминологии. В статье, опубликованной в сентябрьском номере Providence Evening News за 1915 г., Лавкрафт расскажет о преимуществах знаний в области астрономии, «освобожденных от нудных математических сложностей», которые некогда помешали ему профессионально заниматься этой наукой. Серия «Тайны небес» получилась довольно интересной, и Лавкрафт вполне мог бы стать автором научно-популярных работ, но, к счастью для мировой литературы, он не стал ограничиваться одной лишь наукой.

Как же так вышло, что Лавкрафт стал писать серию астрономических статей для газеты из Эшвилла в Северной Каролине? Ответ можно найти в одной из ранних статей «Познакомьтесь с мистером Честером Пирсом Манро» (1915), где Лавкрафт рассказывает, что друг его детства теперь «устроился в Гроув-парк-инн в Эшвилле». Не сомневаюсь, что именно Честер, желая подкинуть приятелю какую-нибудь прибыльную работенку (а статьи Лавкрафт наверняка писал не бесплатно), поговорил с редактором Gazette-News и, быть может, в качестве примера показал ему материалы Лавкрафта, написанные для Providence Evening News.

Результатом стала удачно выстроенная серия, в которой последовательно рассказывалось о Солнечной системе (в том числе отдельно о Солнце и всех планетах), кометах и метеорах, звездах, звездных скоплениях и туманностях, созвездиях, а также о телескопах и обсерваториях. Некоторые материалы были разбиты на две и больше частей и не всегда публиковались по порядку: однажды, как ни странно, после первой части статьи о внешних планетах вышла первая часть «Комет и метеоров», затем – два отрывка из «Звезд» и только после этого – продолжения статей о планетах и кометах. Отрывки печатались раз в три-шесть дней. Последняя из сохранившихся статей, «Телескопы и обсерватории», вышла в двух частях в выпусках за 11 и 17 мая 1915 г., и в конце второй части большими буквами написано «ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ», однако некоторые номера газеты, напечатанные после 17 мая, оказались утеряны, а с ними либо окончание статьи о телескопах (тринадцатой по счету), либо новая четырнадцатая статья. Подозреваю, что существовал и заключительный фрагмент тринадцатой статьи и четырнадцатая целиком, ведь в последнем сохранившемся отрывке, длинном абзаце, посвященном обсерваториям, Лавкрафт лишь поверхностно затрагивает тему.

О его материалах для Asheville Gazette-News можно сказать лишь одно: это качественные научно-популярные статьи. Лавкрафт, естественно, поднимает в них свои излюбленные вопросы, в том числе и о космизме. Рассказывая о том, что самая далекая от нас звезда, возможно, находится на расстоянии 578 тысяч световых лет, он замечает:

«Наш разум не способен осмыслить такое число… Но разве огромная Вселенная не является безграничным пространством, усеянным бесконечным числом других галактик, которые могут даже превосходить нашу в размерах? Какими же убогими и нелепыми предстают тогда пропорции нашей крошечной планеты с ее тщеславными обитателями и надменными, вечно ссорящимися народами!» («Звезды, часть II», 23 марта 1915 г.)

Как и в статьях для Evening News, здесь Лавкрафт постепенно вводил серьезные космологические понятия, такие как небулярная гипотеза и энтропия (об этом мы поговорим подробнее, когда речь зайдет о его философском развитии). В остальном статьи из Gazette-News предстают довольно сухими и не особо примечательными. Ближе к концу жизни Лавкрафт достал старые статьи из своих папок и «поразился тому, как сильно они устарели»[491]. Работая над этими материалами и занимаясь любительской журналистикой, Лавкрафт еще не осознавал, в чем заключается его истинный талант. Лишь два года спустя он вернется к написанию художественной литературы.

7. Мастер механистичного размера (1914–1917), Часть II)

Взгляды Лавкрафта на стиль прозы оставались старомодными и консервативными, а на стиль поэзии (как в теории, так и на практике) – тем более. Его юношеские рассказы, как мы уже видели, написаны специально «под старину» и в каком-то смысле кажутся еще более архаичными, чем его ранние стихи, ведь в некоторых из них (например, «Неудачное путешествие») хотя бы затрагиваются современные темы.

Лавкрафт, что интересно, с самого начала прекрасно понимал: его поэзия хороша в основном лишь четко выверенным размером и рифмой. В письме 1914 г. к Морису У. Моу, учителю английского и одному из первых коллег по любительской журналистике, он оправдывал регулярное использование героического двустишия: «Если убрать форму, то ничего не останется. Истинным поэтическим талантом я не обладаю, и от никчемности мои творения спасает только внимание к стихотворному размеру»[492]. Затем Лавкрафт добавляет:

«Теперь я осознаю, что все дело в моем абсолютно извращенном вкусе. Любой, кого ни спроси, скажет, что прелесть поэзии заключается вовсе не в четкости размера и не в визуальной красоте эпиграмм, а в богатстве образов, изысканности воображения и проницательности восприятия, которые не зависят от внешней формы и мнимого великолепия. И все же не стану лицемерить и скажу, что все равно предпочитаю старый добрый десятисложный стих за его раскатистое звучание. Поистине, мне не хватает лишь напудренного парика и старомодных бриджей».

Последнее предложение, как мы вскоре увидим, особенно показательно. Лавкрафт был увлеченным критиком поэзии, при этом неспособным следовать основополагающим ее правилам в собственных произведениях. Так зачем же он написал столько стихов (от 250 до 300), еще и в стиле восемнадцатого века, если сам считал их никчемными? В 1918 г. Лавкрафт дает вполне разумный комментарий к объемному списку своих поэтических работ, опубликованных в любительских изданиях: «Какая убогость и посредственность. Лишь внимательный глаз сумеет отыскать в этой подборке никудышных стихов что-либо достойное»[493]. Такое чувство, что самобичевание приносило ему какое-то мазохистское удовольствие.

В 1929 г. Лавкрафт дал, пожалуй, наиболее здравую оценку своим поэтическим занятиям:

«В своем послушном соблюдении стихотворного размера я был, увы, закоренелым подражателем, я позволил моей склонности к старомодному стилю взять верх над абстрактными поэтическими чувствами. В результате я уже и сам не знал, ради чего сочиняю, пока наконец не стал писать только для того, чтобы воссоздать атмосферу любимых авторов восемнадцатого века. От самовыражения не осталось и следа, и единственной мерой успеха было то, насколько удачно я использовал стиль Поупа, Юнга, Томсона, Аддисона, Тикелла, Парнелла, Голдсмита, Джонсона и других. Мои стихи утратили любой намек на оригинальность и искренность, воспроизводя лишь стандартные формы и образы Георгианской эпохи. Язык, лексикон, идеи, образы – все это подчинялось законам того мира, где носили парики и использовали устаревшую орфографию. Мира, который мне по какой-то необъяснимой причине казался совершенно нормальным»[494].

К такому анализу и добавить особо нечего. Он показывает, что для Лавкрафта поэзия служила не художественным, а психологическим средством, своего рода самообманом, благодаря которому можно было окунуться в восемнадцатый век или представлять себя самого порождением той эпохи, попавшим в отвратительные чужие времена. И если «единственной мерой успеха» Лавкрафт считал подражание стилю великих поэтов Георгианской эпохи, тогда можно откровенно сказать, что его стихи оказались полным провалом.

В библиотеке Лавкрафта имелась завидная подборка поэтов восемнадцатого и конца семнадцатого века, от «Гудибрас» Сэмюэла Батлера, поэтических работ Драйдена (включая перевод «Энеиды» Вергилия), «Аптеки для бедных» Сэмюэла Гарта (1699) и, конечно же, Мильтона до Джозефа Аддисона, Джеймса Битти, Роберта Блумфилда («Фермерский мальчик»), Томаса Чаттертона, Уильяма Коллинза, Уильяма Купера, Джорджа Крабба, Эразма Дарвина («Ботанический сад»), Вильяма Фальконера («Кораблекрушение»), Оливера Голдсмита, Томаса Грея, Джеймса Макферсона (переводы Оссиана), Александра Поупа, Мэтью Прайора, Уильяма Шенстона, Роберта Таннахилла, Джеймса Томсона, Джона Уолкота (под псевдонимом Питер Пиндар) и Эдуарда Юнга. Также в его коллекции хранилось несколько антологий поэзии восемнадцатого века и произведения американского поэта Джона Трамбалла. Знал Лавкрафт и работы Джоэла Барлоу[495], но его сборников в библиотеке не было. В перечне не указаны авторы, о которых говорилось в приведенном выше письме, однако Лавкрафт, без сомнения, читал их и других поэтов в библиотеке Провиденса или где-то еще. В общем, его можно назвать настоящим знатоком поэзии восемнадцатого века.

Не стоит думать, что своими работами с четким стихотворным размером Лавкрафт стремился подражать конкретным произведениям того периода, а если подобное и встречалось, то довольно редко и не было точной копией чужих стихов. В молодости он заявлял, что «в подробностях изучил “Дунсиаду” Поупа»[496], что и так было ясно после прочтения «Ad Criticos», хотя, возможно, в этой поэме с ее прямыми нападками в адрес отдельных личностей больше от «Мака Флекно» Драйдена. Да и вообще почти вся поэзия Лавкрафта похожа скорее на драйденовские стихи по случаю[497], чем на Поупа, с чьим лаконичным и искрометным стилем Лавкрафт не в силах был соперничать. В его «сезонных стихах» угадывается что-то от «Времен года» Томсона, хотя, опять же, Лавкрафту никогда не удавалось применять традиционные, казалось бы, описания времен года для передачи какого-либо нравственного или философского посыла, который придает немало смысла творениям Томсона. Я сумел найти лишь один пример явного подражания (да и то, быть может, неосознанного) – в первой строфе стихотворения «Закат» (1917):

Безоблачный день становится лучше к завершению:

Луга, освещенные золотыми лучами,

Мягкие тени обещают отдых в прохладе

Гладкому пейзажу и спокойному морю.

Очень похоже на начальные строки «Элегии» Томаса Грея:

Звон возвещает об окончании дня.

По полям медленно плетутся овцы,

Уставший пахарь идет домой,

Оставляя мир темноте и мне.[498]

Кстати, «Закат» напечатали – кто бы мог подумать! – в газете «Сторонник пресвитерианства» (Presbyterian Advocate) от 18 апреля 1918 г., и это была одна из самых ранних публикаций Лавкрафта за пределами узких границ мира любительской журналистики.

Поэзию Лавкрафта можно разделить на несколько категорий в зависимости от тематики. Большая часть стихотворений попадает в широкий раздел стихов по случаю: стихи друзьям и коллегам, «сезонные стихи», стихи, посвященные событиям в мире любительской журналистики, имитация классической поэзии (особенно «Метаморфоз» Овидия) и тому подобное. В период до 1919 г. Лавкрафт написал немало стихов на политические и патриотические темы, однако среди них нет почти ничего стоящего. Также есть несколько философских и поучительных стихов посредственного качества. В молодые годы он сочинял много сатирической поэзии, которая, пожалуй, заслуживает наибольшей похвалы среди его стихотворных работ. «Странные» стихи появляются только начиная с 1917 г., когда Лавкрафт снова взялся за написание прозы в «странном» жанре, поэтому о них мы поговорим позже. Эти три категории, естественно, в чем-то перекликаются: например, некоторые сатирические строки адресованы коллегам по любительской журналистике или затрагивают политику. В стихотворениях Лавкрафта за 1914–1917 гг. встречаются почти все вышеописанные типы стихов, за исключением «странных».

О его стихах по случаю вообще трудно сказать что-либо хорошее. Во многих случаях возникает лишь один вопрос: для чего Лавкрафт это написал? Зачастую они просто заменяли ему письма, и однажды он признался: «В юности я почти не писал письма, считая сие занятие суровым испытанием: я с таким трудом подбирал слова благодарности за чей-то подарок, что мне было проще сочинить пастораль на двести пятьдесят строк или трактат о кольцах Сатурна на двадцать страниц»[499]. В следующем стихотворении строк, к счастью, намного меньше, но создано оно было с той же целью:

Милостивая государыня (не смейтесь над официальным языком

Того, кто празднует ваш день рождения):

Вас поздравляет высокопарный поэт,

И вы, надеюсь, запомните не его стиль, а внимание.

Все больше радости и истинного таланта

Пусть принесет вам каждый новый день рождения,

Годов прожить желаю много, но чтоб казались молодой!

В оригинале «К дню рождения великолепной юной дамы 2 декабря 1914 г.» – акростих, и первые буквы строк складываются в имя Дорри М. Кто она такая, мне не известно. При жизни Лавкрафта стихотворение не публиковалось. К сожалению, среди его ранних работ можно найти очень много подобных стихов, даже еще длиннее и зануднее. «Преподобному Джеймсу Пайку» («Официальный ежеквартальный журнал ОАЛП» (United Official Quarterly), ноябрь 1914 г.) посвящено соседу, священнику конгрегационалистской церкви на пенсии, который (согласно короткой заметке после стихотворения) «наотрез отказывается публиковать свои работы. Он сочиняет с детства, и его лирики, трагедий, эпосов и священных поэм хватило бы на десять увесистых томов». В том, что касается печати его стихотворных трудов, Лавкрафт все-таки проявлял некоторую сдержанность.

Сохранилось немало стихов, связанных с любительской журналистикой. Лавкрафт любил выражать поддержку отдельным авторам или клубам любительской прессы, особенно состоявшим из молодежи. Стихотворение «Членам клуба “Перышки” в честь успехов их организации и выпуска нового издания “Перышко”» появилось в первом номере «Перышка» (Pin-Feather, ноябрь 1914 г.). Судя по всему, это был женский клуб («Поприветствуем ученых дам, собравшихся, чтоб защищать / Гуманитарные науки от незаслуженного забытья»), и больше никакой информацией я не располагаю. В неопубликованном стихотворении «К “Писцам”» (1915) отдается дань уважения клубу, который, вероятно, возглавлял Эдвард Ф. Даас, так как Лавкрафт упоминает Милуоки, где и жил Даас. «Сэмюэлу Лавмэну, о его поэзии и пьесах, написано в елизаветинском стиле» (Dowdell’s Bearcat, декабрь 1915 г.) посвящено поэту и некогда журналисту-любителю, с которым тогда Лавкрафт еще не был знаком. Позже Лавмэн станет одним из его самых близких друзей.

Что можно сказать о «сезонных стихах»? Крайне мало. Лавкрафт сочинил стихотворения почти о каждом месяце и о всех временах года, все они банальны, механистичны и неискренни. Недавно обнаруженное стихотворение «Новая Англия» было опубликовано вместе с «Флоридой» Джона Расселла (перепечатанной из «Тампа таймс» (Tampa Times) в Providence Evening News от 18 декабря 1914 г. под общим заголовком «Жар и холод». Благодаря этому мы можем узнать, что Лавкрафт поддерживал связь со своим вечным противником из All-Story. В самом стихотворении нет ничего примечательного, не считая очень длинных строк, написанных ямбом. У «Весны» (Tryout, апрель 1919 г.), появившейся немного позже, интересное происхождение: в подзаголовке сообщается, что оно написано «на основе прозы Клиффорда Реймонда из Chicago Tribune». Статью Реймонда я не искал, но стихотворение напоминает о словах Лавкрафта из одного раннего письма: «Писать стихи экспромтом или “на заказ” легко, только если подходить к делу с хладнокровно прозаическим настроем. Будучи мастером механистичного размера, я могу без проблем уложить нужную тему в правильный ритм, выдавая формальный поэтический стиль за вдохновенный полет мысли»[500]. Одно из ранних стихотворений под названием «Осень Миссисиппи» (Ole Miss’, декабрь 1915 г.) он так и подписал: «Говард Филлипс Лавкрафт, мастер стихотворного размера». Как-то Лавкрафт заметил, что десятистрочный стих «О получении картинки с лебедем» (Conservative, январь 1916 г.) он написал минут за десять.

Одну во многих смыслах героическую работу стоит рассмотреть подробнее. Это «Старое Рождество» (Tryout, декабрь 1918 г.; написано в конце 1917 г.[501]), самое длинное стихотворение Лавкрафта, состоящее из целых 332 строк. Если вы ничего не имеете против воссоздания типичного рождественского вечера в Англии времен королевы Анны, то вам наверняка понравятся эти веселые четверостишия. В некоторых местах он так старается сохранять радостный дух, что слегка уходит от темы, например при описании семьи, собравшейся в старом особняке:

А вот и вереница молодых и старых:

Тети, дяди, кузены, кто отважная, кто скромная родня.

Изобильный ужин рассеет все невзгоды,

И все гости проведут вечер в согласии.

Такое мог написать лишь человек, редко бывающий на семейных встречах. Однако добродушие стиха все же подкупает, если вы сумеете продраться сквозь старомодный язык. Кое-где встречается и самопародийный юмор («Помоги мне, веселая гастрономическая муза, пока я / Благородно воспеваю свинину и рождественский пирог!»), и даже когда Лавкрафт, вопреки своим взглядам, чествует христианство («Новый год смешивает языческое ликование / С радостными обрядами Рождества Христова», он аккуратно подрывает сцену, изображая гостей, которым не терпится сесть за стол («Торопится толпа занять праведное место, / Что занял добрый сквайр, читающий молитву»).

Много лет спустя это стихотворение похвалил канадский коллега, Джон Рейвенор Буллен, долгое время проживший в Англии. Комментируя работу Лавкрафта, присланную им в 1921 г. в англо-американскую группу по переписке «Трансатлантический круг», Буллен назвал ее «английской по всех смыслах» и дал следующую общую оценку поэтическим трудам Лавкрафта:

«Позвольте отметить, что поэты каждой эпохи пишут в соответствии с нравами и духом времени, однако мистер Лавкрафт намеренно придает своим стихам “несокрушимую вычурность”, свойственную его предшественникам, и таким образом идет на серьезный риск. Быть может, современные методы на его проницательный взгляд кажутся низменными и недолговечными. Да, из-за преданности стилю королевы Анны нынешним критикам его сочинения представляются неестественными и напыщенными, однако благодаря невероятному красноречию (очаровывающему использованием ассонанса, аллитерации, звукоподражательного ритма и слов, а также определенного оттенка речи) мистера Лавкрафта можно назвать истинным поэтом, а “Старое Рождество” – образцом поэтической структуры, которая обязательно пройдет проверку временем»[502].

Буллен дал хвалебную и в целом точную оценку творения Лавкрафта. В более взрослом возрасте Лавкрафт напишет своим друзьям и родным прекрасные рождественские стихи, простые и короткие, зато самые искренние среди всех его поэтических работ.

Многие стихи Лавкрафта, как мы уже узнали, публиковались в любительской прессе, и он вовсю старался, чтобы снабдить различные журналы копиями своих произведений. В любительских кругах недостаток материалов был извечной проблемой, которую Лавкрафт всеми силами пытался разрешить. Именно по этой причине он написал «О ковбоях Запада» для журнала своего коллеги Айры А. Коула «Житель равнин» (Plainsman, декабрь 1915 г.). Лавкрафт, разумеется, не был лично знаком ни с одним ковбоем, а все необходимые сведения, предположительно, получил из переписки с Коулом, поэтому позволил себе вообразить, что в них (как утверждается в подзаголовке стихотворения) «заключен традиционный для античного мира дух поклонения природе». Коул, что интересно, согласился с поэтическим образом, созданным Лавкрафтом, и в заметке, которую напечатали после стихотворения, написал:

«Мистер Лавкрафт, бесспорно, с великолепной точностью описал бесстрашных и беспечных мужчин, товарищей моего детства… Я бы и сам не придумал лучшего сравнения, не подобрал бы для них более подходящего названия. “Дети” – да, они были детьми, они были юными божествами, они были героями… Только ребята вроде меня, тогдашние мальчишки, теперь могут поведать их историю, и в роли связующего звена между той эпохой и нашими днями для меня стало большой честью вдохновить такого достойного поэта [sic], как Говард Ф. Лавкрафт, на сочинение этих строк»[503].

Из-за подобного написания стихов по заказу в них может встречаться некоторая непоследовательность, особенно когда Лавкрафту приходится с напускной искренностью говорить о чуждых ему мыслях и взглядах, а иногда дело доходит и до откровенного лицемерия (как в «Строках на двадцатипятилетие Providence Evening News, 1892–1917», где он называет газету «другом всех людей» и «избранным глашатаем демократии», хотя сам в демократию никогда не верил). Стихотворение «Мудрость» (Silver Clarion, ноябрь 1918 г.) начинается с предисловия: «Двадцать восьмая глава Книги Иова про добытчиков золота, изложенная по буквальному переводу доктора С. Холла Янга с иврита». Это действительно стихотворное переложение двадцать восьмой главы из Книги Иова, где ценность золота, серебра и драгоценных камней сравнивается с ценностью мудрости. Заканчивается оно так:

Тогда Он узрел и нашел, а затем провозгласил

Высшую истину, которую только Он один мог выразить:

«Узрите! – кричит Он смертной толпе,

– Вот Мудрость, что вы так долго искали:

Почитайте Бога и сойдите с неверного пути!»

Будучи атеистом, Лавкрафт никогда бы не написал подобное по собственному желанию. Однако у него, похоже, развилось отчасти снисходительное дружелюбие к Джону Милтону Сэмплсу, редактору Silver Clarion, чья простодушная набожность чем-то затронула Лавкрафта. В заметке «Комментарий» (Silver Clarion, июнь 1918 г.) Лавкрафт дал оценку журналу Сэмплса, отметив, что издание является «искусным образцом литературной умеренности и нравственности, за которые в мире профессиональной прессы отвечают “Молодежный компаньон” (Youth’s Companion) и религиозные публикации более высокого уровня». Несколько «нравственных» стихов Лавкрафта как раз появилось в этом журнале.

Наиболее удачные его стихи по случаю связаны с книгами и писателями. Здесь Лавкрафт чувствует себя как рыба в воде, ведь в детские годы книги были всей его жизнью, а вся его жизнь была наполнена книгами. Одно из самых ранних и лучших среди этих стихотворений, «Книжная лавка» (United Official Quarterly, январь 1916 г.), посвящено Рейнхарду Кляйнеру. Воображение Лавкрафта «взывает к давним благородным дням», отказываясь от современности:

Скажи, о бдительная муза, где лучшие эпохи,

Где рассказывают истории о забытых временах,

Где иссохшие усталые педанты

Обкуривают письма фимиамом,

Где потрескавшиеся тома на стонущих полках

Сбрасывают утерянные века о нас.

В этом стихотворении он упоминает крайне любопытные книги из его библиотеки: «Пересчитать зодиакальные светила с помощью Уитти» – отсылка к «Изучению небес» (1681) Роберта Уитти, старейшей на тот момент книге в коллекции Лавкрафта; в строчке «Едва не задремав над страницами Мэзера» он намекает на доставшийся по наследству экземпляр «Магналия Кристи Американа» (1702) Коттона Мэзера, а самое восхитительное – «Пойди нюхни лекарств в “Аптеке” Гарта!», где он ссылается на «Аптеку для бедных» (1699) Сэмюэла Гарта. Эта последняя строчка лучше всех остальных его старомодных стихов, вместе взятых. Не обошлось и без трогательного восхваления кошек:

На полу в лучах бога Солнца

С юношеским задором играет угольно-черная кошечка,

Есть ли символ древнее,

Чем кошка, давний спутник Человека?

Египтяне поклонялись кошачьим,

И римские консулы слышали жалобное мяуканье:

Блестящая шерстка привлечет взгляд ученого,

И замрут мудрецы посмотреть, как резвится котенок.

Если бы Лавкрафт писал больше стихотворений в таком духе, то мы могли бы возразить Уинфилду Таунли Скотту, который сурово, но довольно справедливо назвал его поэзию «устаревшей ерундой»[504].

Еще одно стихотворение подобного рода – «К мистеру Кляйнеру, на получение от него поэтических работ Аддисона, Гея и Сомервиля» (на рукописи указана дата: 10 апреля 1918 г.), при жизни Лавкрафта, судя по всему, не опубликованное. К тому времени Говард вел переписку с Клянейром уже три года и все равно чувствовал себя обязанным отправить тому стихотворную благодарность за приятный и нужный подарок. (После смерти Лавкрафта эту книгу не обнаружили среди его вещей, поэтому в библиотечном перечне она не числится.) Вот еще одно чудесное описание античных авторов, чахнущих в мрачной книжной лавке:

Темная пещера, в глубинах которой

Собрались остатки блестящего прошлого:

Где дремлют древние, свободные от современных споров,

Там грубые педанты охотно пробуждаются к жизни!

Далее Лавкрафт уместно повествует о поэтических заслугах Джозефа Аддисона, Джона Гея и Уильяма Сомервиля.

О подражаниях классике и философской поэзии Лавкрафта стоит упомянуть лишь вкратце. Он мог без конца штамповать унылые копии «Метаморфоз» Овидия («История Гиласа и Мирры», Tryout, май 1919 г.; «Мирра и Стрефон», Tryout, июль 1919 г. и др.), одного из первых произведений в стихах, которое ему полюбилось. Из философских стихов лишь два заслуживают внимания. Первое из них – «Вдохновение» (Conservative, октябрь 1916 г.), изысканное стихотворение в двух строфах о том, как неожиданно иногда к писателю приходит вдохновение, и самая первая профессиональная публикация Лавкрафта за пределами местных газет: в ноябре 1916 г. стихотворение напечатали в «Национальном журнале Бостона» (National Magazine of Boston). На протяжении следующих лет в этом журнале напечатали еще несколько стихов Лавкрафта. Не знаю, полагался ли ему гонорар, но он однозначно утверждает, что издание было не любительским, поэтому хотя бы символическую плату он наверняка получил. «Братство» (Tryout, декабрь 1916 г.) – еще одно философское стихотворение, заслуживающее искренней похвалы. Поразительно, что оно вообще появилось в тот период его творчества. Мы уже не раз видели социальный снобизм Лавкрафта, так что начальными строками нас не удивишь:

С ликующим презрением глядел я на походку фермера,

Шагающего неуклюже по дороге и мшистой тропе.

И как я мог не посмеяться издалека

Над грубым неотесанным деревенщиной?

Рассказчик заявляет, что он «таким не ровня», однако потом с изумлением замечает, как фермер осторожно обходит цветы, чтобы не наступить на них, и приходит к выводу:

Пока я глазел, мой дух возвысился,

И с грубым мужиком я увидел связь,

Нежнейший порыв благородной расы

Показал, что мужлан утонченней меня!

Другой вопрос – насколько искренни слова Лавкрафта? Еще не скоро он сумеет отбросить различия по классу и происхождению, а в каком-то смысле, даже будучи социалистом, так от них и не откажется. Несмотря на это, «Братство» – очень трогательное стихотворение.

По прошествии лет читателям любительской прессы стало очевидно (а сам Лавкрафт понял это уже давно), что в его поэзии старомодный стиль сочетается с превосходным стихотворным размером, но по-настоящему лирических чувств в ней нет. Даже У. Пол Кук, побуждавший Лавкрафта к написанию прозы, в 1919 г. выразился о его стихах следующим образом: «Я не могу высоко оценить Лавкрафта как поэта… Лично мне большинство его стихов кажутся слишком строгими, неестественными и высокопарными как по форме, так и по слогу»[505]. В итоге Лавкрафт начал сам над собой подтрунивать, и одним из самых чудесных примеров таких насмешек стало стихотворение «На смерть критика поэзии» («Любительский журнал Толедо», (Toledo Amateur), июль 1917 г.), в котором сатира допускает двойное толкование. Повествуя о смерти некоего Мейсера, рассказчик использует восьмисложный размер (предпочитаемый Сэмюэлем Батлером и Свифтом, а также Рейнхардом Кляйнером и Джоном Расселлом):

Любопытный человек своего времени,

Поклонник старых книг и стихов,

Вечно что-то пишущий,

Из тех, что отвергают эпоху и сочиняют для забавы.

Бывает остроумен,

Но половина его работ из рук вон плоха,

Размер четко держит,

Блистает красноречием,

Однако так много болтает о прошлом,

Что всегда остается старомоден!

И данный отрывок, и последующие строки («Размер он четко выверял, / Но души у него не было!») показывают, что Лавкрафт полностью осознавал недостатки своих стихов. Впрочем, ближе к концу стихотворение принимает неожиданный оборот. Здесь он пускает в ход свое умение исправлять плохие стихи – к тому времени Лавкрафт, вероятно, уже занимался литературной правкой (подробнее об этом позже), – и рассказчик начинает запинаться. Он должен написать элегию Мейсеру для газеты Morning Sun, но кто ему в этом поможет? Стихотворный размер начинает хромать:

Он был дружен со многими начинающими,

На него полагались опытные поэты,

С его смертью замрет не только его перо,

Да куда же он подевался?

Теперь он в лучшем мире – или в худшем.

(А кто исправит это стихотворение?)

В более позднем стихотворении, «Мертвый Книжныйчервь» (United Amateur, сентябрь 1919 г.) рассматривается та же тема, только здесь высмеивается некто по фамилии Книжныйчервь – «сторонник воздержания – тот еще глупец!», который «ни в чем не преуспевал, / Потому что был полуживой».

Что ж, теперь все кончено! (Привет, Джек!

Хорошо съездил? Рад, что ты вернулся!)

Да, Книжныйчервь скончался. Что-что?

Помедленнее? Ты думал, он умер год назад?

И тому подобное. Нетипичное для Лавкрафта веселое стихотворение со множеством разговорных выражений, возможно, было написано под влиянием альбомных стихов Рейнхарда Кляйнера, несправедливо забытого мастера этой легкой стихотворной формы.

Лавкрафт с удовольствием пародировал не только себя, но и других. Его страшно раздражал один поэт-любитель по имени Джеймс Лоуренс Кроули, и он разнес его в пух и прах в «Отделе общественной критики» (United Amateur, апрель 1916 г.): «“Мой милый южный цветок”… слащавое и слезливое стихотворение, напоминающее о балладах, что были популярны лет десять тому назад или больше. Главный его недостаток – банальность, и каждый нежный образ наш проницательный критик мистер Моу назвал бы “избитым штампом”». Этого ему оказалось мало, и Лавкрафт спародировал Кроули в стихотворении «Моя потерянная любовь», написанном в конце весны 1916 г.[506]:

Когда спустятся вечерние тени,

Мои фантазии начнут блуждать

Вокруг старого домика у тропы,

Где в давние времена

Жила моя возлюбленная,

Жила моя чудесная милая Джейн!

(Припев)

О, моя дорогая гордость моя,

Не смогла ты стать моей невестой,

Ведь одним летним днем тебя забрали ангелы.

Но мое сердце верно тебе,

И я люблю тебя, да, люблю,

И буду оплакивать до конца своих дней!

До… конца… своих… дней (первый тенор).

Подобные песенки наверняка когда-то распевал сам Лавкрафт вместе со школьными товарищами. Кстати, «Мою потерянную любовь» он не опубликовал, но сочинил еще несколько стихов под пародийным псевдонимом «Еймс Дорренс Роули», одно из которых – «Лаэта. Элегия» (Tryout, февраль 1918 г.) – тоже является пародийным, хотя и более сдержанным, чем упомянутые ранее. Несколько лет спустя Лавкрафт сожалел о своих насмешках над Кроули и в итоге исправил его стихи – скорее всего, бесплатно[507].

В некоторых случаях мы имеем дело скорее не с пародиями, а просто с ответными стихами на творения других поэтов. На «От современного дельца к его любимой» (Tryout, октябрь 1916 г.) Олив Дж. Оуэн Лавкрафт отозвался «Ответом нимфы современному дельцу» (Tryout, февраль 1917 г.):

Твои шелка и сапфиры будоражат мое сердце,

Но я могу проникнуть в твое искусство –

Мой седьмой муж надурил мой вкус

Поддельными шелками и камнями!

«К Мэри из кинофильмов» (Piper, сентябрь 1915 г.) Рейнхарда Кляйнера вдохновило «К Чарли из комиков» Лавкрафта. Кляйнер написал «Кинозвезде», а Лавкрафт в ответ – «Госпоже Софии Симпл, королеве кинематографа», и оба стихотворения были опубликованы в United Amateur за ноябрь 1919 г. Позже мы рассмотрим их подробнее.

Это приводит нас к сатирической поэзии Лавкрафта, которая не только затрагивает широкий спектр тем, но и является единственной значимой категорией его стихов помимо «странных». Клянейр говорит об этом в «Заметке о поэзии Говарда Ф. Лавкрафта» (United Amateur, март 1919 г.), первой критической статье о его творчестве:

«Многим из тех, кому не по вкусу более объемные и претенциозные творения мистера Лавкрафта, решительно понравятся его легкие и юмористические стихи. Следуя примеру сатирических строк, написанных Батлером, Свифтом и Поупом, он становится, как это ни парадоксально, самим собой. В его сатире чувствуется особая живость. В этих стихах раскрывается вся глубина и сила убеждений мистера Лавкрафта, а остроумие, ирония, сарказм и юмор подтверждают его полемические способности. Неутомимая жестокость всюду смягчается грубоватыми шутками, которые не раз вызовут у читателя смех, когда речь зайдет о нападках на человека или принципы, вызвавшие недовольство мистера Лавкрафта»[508].

Анализ получился проницательным, да и сам Лавкрафт в 1921 г. утверждал: «Ничто не веселит меня так, как сатирические стихи…»[509]

Объектом его критики часто становились коллеги по любительской журналистике, дававшие немало поводов для насмешек. Одной из первых жертв стал некий У. Э. Гриффин, приславший легкомысленную статью под названием «Флирт – мое любимое хобби» в «Камень красноречия» (Blarney-Stone) за май-июнь 1914 г. Лавкрафт с его пуританскими взглядами на женщин и сексуальность не мог промолчать. Сначала он написал короткое стихотворение «О современном Лотарио» (Blarney-Stone, июль-август 1914 г.), в котором раскритиковал Гриффина («Десятки лиц он видит каждый день, / Краснеющих от девичьей робости»), а затем сочинил стихи подлиннее: «Gryphus in Asinum Mutatus, или Как Гриффин стал ослом», использовав фамилию противника для игры слов. У этого стихотворения есть подзаголовок «(в манере “Метаморфоз” Овидия)», и это один из немногих случаев, когда подражание Овидию получилось искусным и незаурядным. Не могу сказать точно, отражено ли в этом произведении какое-либо реальное событие – здесь грифон обращает внимание на девственную богиню Диану, а та превращает его в осла, – но сатира получилась очень едкой. Дата не указана, однако можно предположить, что стихотворение написано в конце 1914 г. Насколько мне известно, оно так и осталось в рукописной форме – видимо, Лавкрафт счел его чересчур язвительным для публикации.

Нередко он высмеивает литературные ошибки и модернизм в литературе (что для Лавкрафта, по сути, одно и то же). Когда Чарльз Д. Айзексон в своем любительском журнале «На минорный лад» (In a Minor Key) провозгласил Уолта Уитмена «величайшим американским мыслителем», Лавкрафт написал испепеляющее опровержение в прозе под заголовком «На мажорный лад» (Conservative, июль 1915 г.), включив в свой ответ неопубликованное стихотворение об Уитмене:

Узрите великого Уитмена, чьи аморальные строки

Восхищают распутников и греют души мерзавцев,

В его лихорадочных причудах нет размеренности,

И он копирует всю грязь из Овидия, не обладая его изяществом.

В то время Лавкрафт ненавидел Уитмена – и не только за презренный отказ от традиционного стихотворного размера, но в основном за его откровенные рассуждения по поводу секса, в том числе и гомосексуальности. Трудно сказать, какие именно произведения Уитмена читал Лавкрафт: у него имелось издание избранных работ Selections from Whitman, правда, выпущенное в 1927 г. В статье «На мажорный лад» Лавкрафт говорит, что памфлет, посвященный Уитмену, он «написал несколько лет назад для одного эссе о современных поэтах». Мне бы очень хотелось ознакомиться с этой работой, которая, как мне кажется, представляет собой смесь прозы и стихов. Как раз оттуда взято еще одно сатирическое стихотворение о Браунинге (Лавкрафт цитирует его в письме):

Твоя лирика, одаренный Браунинг, чарует слух,

В ней есть все признаки классического блеска.

Нежным восторгом они наполняют сердце,

Вселяют загадочный трепет в душу и разум:

Но их ритмическая магия была б еще сильнее,

Сумей понять мы, что в виду имелось![510]

В данном высказывании, в отличие от спора насчет Уитмена, автор бьет точно в цель.

Айзексон, между прочим, не пропустил нападки Лавкрафта на Уитмена мимо ушей и устроил ему сокрушительный разгром, раскритиковав архаичный литературный стиль Лавкрафта:

«Мистер Лавкрафт пишет хорошо рифмованные стихи, направленные против Уитмена.

Я вынужден спросить, читал ли мистер Лавкрафт что-нибудь из Уитмена?

…

Я уже говорил, что произведения мистера Лавкрафта пропахли библиотечным духом. Они заумные, они из воображаемого мира. В сочинениях из Conservative все совершенно нереальное.

Мистеру Лавкрафту не помешало бы вернуться в реальную жизнь и сделать глубокий вдох. Тогда он обязательно найдет себя»[511].

Ближе к концу 1914 г. Морис У. Моу убеждал Лавкрафта отказаться от героических стихов и попробовать другие стихотворные формы, на что тот ответил:

«Я писал восьмистопным ямбом, как Свифт, десятисложными четверостишиями, как в “Элегии” Грея, писал старинным балладным размером в стиле “Баллады о Чеви Чейзе”, сочинял белые стихи в духе Юнга и Томсона и даже использовал анапест, как в «Отшельнике» Джеймса Битти, но лишь строгими двустишиями Драйдена и Поупа я могу по-настоящему выразить себя. Однажды я пытался подражать современным поэтам, однако, почувствовав неприязнь, забросил это дело»[512].

Не все из экспериментов со стихотворным размером сохранились, в некоторых же случаях Лавкрафт, похоже, ссылается на стихи, написанные в совсем юном возрасте. «Ода Селене, или Диане» и «Древней языческой религии» (из «Маленьких стихотворений, том II», 1902) – десятисложные четверостишия, под «старинным балладным размером» Лавкрафт, скорее всего, имеет в виду «На развалинах Рима», а «Frustra Praemunitus» (неопубликованное сатирическое стихотворение о Джоне Расселле) написано восьмистопным ямбом. Однако до декабря 1914 г. нет ни одного примера белого стиха или анапеста. Также мне не известно, о каких «подражаниях современным поэтам» идет речь, но это точно не вышеупомянутое «эссе», так как стихотворения, критикующие Браунинга и Уитмена, написаны не в стиле этих поэтов, а по примеру сатиры Поупа.

Итак, дискуссия с Моу в итоге привела к написанию серии из четырех стихотворений под общим названием «Извращенная поэзия, или Современный размер». Вошедшие в него стихи – «Введение», «Невеста моря», «Борец за мир» и «Летний закат и вечер» – появились вместе только в O-Wash-Ta-Nong за декабрь 1937 г., а отдельно второе и третье стихотворения печатали в 1916 и 1917 гг. соответственно. Не знаю, задумывались ли они как единый цикл, и если да, то когда именно? «Морская невеста» цитируется в письме к Рейнхарду Кляйнеру от 30 сентября 1915 г.[513] под следующим заголовком:

Унда,

Или Невеста моря.

–

С уважением посвящается г-ну

МОРИСУ УИНТЕРУ МОУ (без его разрешения)

–

Докучливый, Доставучий Дактилический Делирий в Шестнадцати Сумасбродных Сентиментальных Строфах

–

Награда в 5000 долларов за задержание живым или мертвым человека или группы лиц, способных доказать, что автором этой работы является

ГОВАРД ФИЛЛИПС ЛАВКРАФТ

В письме, как и в первой публикации в Providence Amateur за февраль 1916 г., стихотворение приводится без «Эпилога», написанного героическими двустишиями, который можно найти в публикации в O-Wash-Ta-Nong. Без эпилога (и без помпезного и самопародийного подзаголовка, также отсутствовавшего в Providence Amateur) уже трудно понять, что на самом деле это пародия на романтические баллады Байрона или Томаса Мура. «Летний закат и вечер» с подзаголовком «В размере (но в стиле) “Полиольбиона” г-на МАЙКА ДРЕЙТОНА» вряд ли можно назвать пародией на «современную» форму, ведь «Полиольбион» Майкла Дрейтона (1563–1631) – географическое стихотворение Елизаветинской эпохи. «Борец за мир» – уже вовсе не пародия, а сатира на пацифизм, а вот «Введением» автор пытается связать все три последующих стихотворения:

Мудрый доктор Моу предписал мне

Сменить рифму,

Так пусть прочтет каждый стих,

Не сочетающийся с другим.

Что до моих любимых эпических поэм,

Растопчите их, если можете, сэр!

Эти глупые стихи и безумные рефрены –

Всего лишь ответ вашей жертвы.

Еще один любопытный образец подобного рода стихов – «Натикана». Написано оно, вероятно, не позже 1920 г., хотя впервые появилось лишь в сильно задержавшемся последнем выпуске Vagrant (весна 1927 г.) У. Пола Кука. Лавкрафт позже называл стихотворение «нашей с Галпиной давней шуткой, пародией на бессмысленные стилистические избытки»[514]. Совместная работа была создана под псевдонимом Альберт Фредерик Уилли, происхождение которого Лавкрафт объясняет в том же письме: «В основе лежит имя Галпина – Аль(берт) Фред(ерик), а Уилли – девичья фамилия его матери». Сейчас сложно определить, чьему авторству принадлежат части стихотворения, но в общем и целом оно оказывается пародией на Э. По с типичными для него звучными повторами:

И вот, средь завитков тумана

Увидел я божественную Натикану,

С венком на голове, белую Натикану,

Стройную черноволосую Натикану,

Синеглазую, с красными устами Натикану,

Милую, с мелодичным голосом, Натикану,

В светлых одеждах, любимую Натикану.

Вне контекста стихотворение предстает абсурдным, однако, как позже замечал коллега Лавкрафта (Дональд Вандрей): «Это редкое и любопытное литературное чудачество, сатира настолько мощная, что она не просто пародирует, а превосходит оригинал»[515].

Неприятные ему литературные тенденции Лавкрафт обычно не высмеивал с помощью пародий, а откровенно осуждал. Например, в забавном стихотворении «Состояние поэзии» (Conservative, октябрь 1915 г.) он критикует плохую (необязательно современную) поэзию. Здесь он остроумно насмехается над неполной рифмой:

Как можно восхвалять чудесные строки,

Если хромает их стихотворный размер!

Едва в сердце читателя разгорается огонь,

Как сразу тухнет, если рифмуют «пламя» и «храма»,

И нелегко прийти в восторг,

Когда рифмуются «травы» и «бравый»!

Лавкрафт не раз высказывался по этому поводу в «Отделе общественной критики», но все напрасно. В памфлете «Журнальный поэт» (United Amateur, октябрь 1915 г.) высмеиваются авторы, пишущие на заказ:

Современный поэт сдерживает чувства,

Чтобы вместить стихи на четверть страницы.

Кто оценит его талант, вкус и силу,

Когда стихи оценивают по длине?

Полет эмоций нужно поумерить

И воспевать пастушку строго по дюймам.

Впрочем, самое замечательное из подобных стихотворений Лавкрафта – «Амисса Минерва» (Toledo Amateur, май 1919 г.). Стивен Дж. Мариконда составил подробный комментарий к данному произведению, где разъяснил его отличительные черты[516]. Крайне сжато пересказав историю поэзии от Гомера до Суинберна, Лавкрафт нападает с критикой на современное стихотворчество, упоминая имена Эми Лоуэлл, Эдгара Ли Мастерса, Карла Сэндберга и других. (Опознать не удалось только некоего «Гулда»; возможно, речь идет о Джоне Гулде Флетчере, хотя тогда непонятно, почему Лавкрафт называет его по второму имени.) Вот отрывок из стихотворения:

Повсюду видишь ты старинную реку,

Что растекается по долине. Здесь появляются либристские, кубистские, скектристские формы, Зловонные испарения покрывают ясное небо

Или, ведомые мимолетным безумием, раздирают воздух

Криками блаженства и отчаянными стонами.

Лавкрафта поражают темы, к которым обращается современная поэзия («Лишенный разума, каждый олух тратит чернила, / Воспевая ванны или кухонные раковины»), а также отказ от традиционной рифмы и размера. В переписке «Клейкомоло» как раз можно найти стихотворение (не опубликованное при жизни Лавкрафта) «Ad Balneum» («К ванне»).

С поэтическим радикализмом он столкнулся еще за несколько лет до этого. «В последнее время развлекаю себя чтением популярной ныне “имажинистской” чуши, – писал он в августе 1916 г.[517] – Как образец болезненного явления – очень любопытно». Вот и подтверждение негативного мнения Лавкрафта о белых стихах в общем и имажинизме в частности. Не знаю, какие именно произведения читал в то время Лавкрафт – как вариант, что-нибудь из трех антологий под названием «Труды поэтов-имажинистов», выходивших в период с 1915 по 1917 г., которые он мог обнаружить в библиотеке Провиденса. В письме он продолжает:

«В их излияниях нет абсолютно никакого художественного принципа; здесь уродство вытесняет красоту, а хаос заменяет место здравого смысла. Правда, кое в чем можно разглядеть суть, если читать на манер прозы. Что до большей части таких работ, то их бесполезно и даже невозможно критиковать. Это плоды безнадежно увядшего вкуса, вызывающие не презрение, а печаль и сочувствие».

Те же самые доводы Лавкрафт высказал в статье «Эпидемия белого стиха» (Conservative, январь 1917 г.). Тут он проводит черту между двумя видами радикализма: радикализмом обычным и радикализмом мыслей и идеалов. В качестве примера для первого вида он цитирует Энн Тиллери Реншоу, коллегу по любительской журналистике, чьим энтузиазмом по отношению к их общем делу он бесконечно восхищался, не упуская при этом шанса раскритиковать ее поэтические убеждения. Лавкрафт часто отмечает, что, несмотря на всю новизну стихотворного размера, ее работы все равно скатываются до традиционных форм. В «Систематичности размеров» (Conservative, июль 1915 г.) он пересказывает теорию Реншоу («поэт с истинным вдохновением должен выражать свои чувства независимо от формы или языка, позволяя каждому порыву менять ритм стиха и слепо отдаваясь “прелестному безумию” без оглядки на здравомыслие»), изложенную в ее любительском журнале Ole Miss’ за май 1915 г., после чего заявляет: «“Язык сердца” должен быть понятен другим сердцам, иначе суть его сумеет познать лишь сам автор». Одним этим предложением Лавкрафт высказал главную претензию к тенденции, царившей в поэзии двадцатого века.

О втором, более пугающем виде радикализма – радикализме мыслей и идеалов – он высказывается еще жестче. В «Эпидемии белого стиха» Лавкрафт заявляет, что данное направление представлено «Эми Лоуэлл в худших ее проявлениях»: «Разномастное полчище истеричных и полоумных краснобаев, главный принцип которых – писать о своем преходящем настроении и психопатических явлениях любыми бессмысленными и бесформенными фразами, какие только срываются с их языка или из-под пера в момент припадка вдохновения (или эпилепсии)». Полемизировать Лавкрафт умеет, хотя его доводам не хватает убедительности. При этом он все равно утверждает: «Впечатления, которые они испытывают и записывают, ненормальны, их нельзя передать людям со здравым рассудком, так как в подобных излияниях нет ни капли истинного искусства или даже намека на художественный порыв. Мысленные и эмоциональные процессы, вдохновляющие этих радикалов, не имеют отношения к поэзии». В результате Лавкрафт приходит к следующему выводу: «Их никоим образом нельзя назвать поэтами, а их творения, совершенно далекие от поэзии, не стоит приводить как пример упадка стихотворчества». Получилось умно, но это всего лишь хитрый риторический ход, о чем Лавкрафт наверняка и сам догадывался. Заявляя, что у имажинизма и у белого стиха в целом нет будущего, он, возможно, лишь тешил себя иллюзиями, хотя в то время большинство поэтов все еще придерживались традиционных стихотворных размеров. Борьбу против авангардной поэзии Лавкрафт будет вести на протяжении всей жизни, однако годам к тридцати поймет, что битва напрасна. Несмотря на это, Лавкрафт останется предан традиционной поэзии, правда, позже значительно пересмотрит свои взгляды и будет придерживаться идеи о том, что поэзия должна быть простой, но изящной и связной, и говорить с читателем на современном языке.

Интересно, что и самого Лавкрафта обвиняли в небрежности, только связанной с рифмой, а не с размером. В майском номере своего любительского журнала Piper за 1915 г. Рейнхард Кляйнер заметил, что критические высказывания Лавкрафта «иногда чересчур снисходительны к “допустимым” рифмам, в соответствии с нормами ушедших дней». По поводу «Сказания о простом писаре» он добавил, что «… слово “art” рифмуется с “shot”, а это не должно считаться “допустимым” даже в самом свободном толковании поэтом собственной теории»[518].

Лавкрафт не мог промолчать в ответ, хотя, будучи другом Кляйнера, не хотел обращаться с ним слишком сурово. Лавкрафту было известно, что «допустимая рифма» являлась отличительным признаком поэзии Драйдена и его последователей, а единообразие рифмы, о котором говорил Кляйнер, стало типичным только в поколении Сэмюэла Джонсона, Оливера Голдсмита и далее среди всех поэтов девятнадцатого века. О чем он и повествует в статье «Допустимая рифма» (Conservative, октябрь 1915 г.), где, как и в «Страсти к упрощенной орфографии», представлена история вопроса и справедливо подчеркивается, что благодаря драйденовской реформе стихотворного размера в английском языке использование допустимой рифмы стало не таким страшным проступком, как во времена его предшественников. Заканчивает Лавкрафт призывом к снисходительности по отношению к нему самому: «Однако стоит сделать исключение для тех немногих, кто, впитав атмосферу давних времен, всем сердцем стремится к величавому ритму классических стихотворений». Вот уж действительно: «Что в прозе, что в стихах я – пережиток восемнадцатого века»[519].

Ранее я упоминал, что Лавкрафт использовал псевдоним «Еймс Дорренс Роули», пародируя в стихотворении «Лаэта. Элегия» работы Джеймса Лоуренса Кроули. (Как ни странно, еще три стихотворения, написанные под этим псевдонимом, – «Генерал-майору Омару Банди, США», «Слово последнего язычника» [= «Древней языческой религии»] и «Доброволец», – не имеют никакого отношения к пародиям на Кроули.) Псевдонимы Лавкрафта – вообще тема для отдельного разговора: астролога И. Ф. Хартманна он критиковал, называясь Айзеком Бикерстаффом-мл., в статьях по любительской журналистике подписывался «El Imparcial», но в остальном под псевдонимами писал только стихи. Всего обнаружено около двадцати псевдонимов, а где-то среди любительской прессы, возможно, затерялась еще парочка. Правда, регулярно Лавкрафт использовал лишь несколько из них: Хамфри Литтлвит, Генри Паже-Лоу, Уорд Филлипс, Эдвард Софтли и, самый популярный, Льюис Теобальд-мл. За некоторыми из выдуманных имен вполне отчетливо проступает личность Лавкрафта. К примеру, Льюисом Теобальдом он, несомненно, назвался в честь горе-исследователя Шекспира, которого Поуп выставил на посмешище в первой версии (1728) «Дунсиады».

Иногда Лавкрафт прибегал к псевдонимам лишь по той причине, что направлял в любительскую прессу, особенно в Tryout Ч. У. Смита, огромное количество своих работ, но не желал создавать впечатление, будто его произведения незаслуженно занимают слишком много места. В других случаях он просто хотел скрыть имя из-за необычного содержания стихов, поэтому «Мудрость», затрагивающая религиозную тему, была напечатана под псевдонимом Арчибальд Мейнуоринг, в котором лишь специалисты по поэзии восемнадцатого века, знающие о том, как сильно Лавкрафт увлекался тем периодом, увидят отсылку к малоизвестному поэту Артуру Мейнуорингу, переводившему часть «Метаморфоз» Овидия для издания Гарта. Некоторым его псевдонимам трудно дать какую-либо характеристику, поскольку Лавкрафт, судя по всему, пользовался ими по прихоти, не задумываясь о создании подлинной личности для нового имени, даже если под ним публиковалось большое количество работ[520]. Отдельные псевдонимы, придуманные для дальнейших произведений, мы еще разберем подробнее.

Во многих ранних стихах Лавкрафта затрагивались политические темы. С учетом его взглядов на расовый вопрос, социальные классы и милитаризм политические события 1914–1917 гг. предоставили немало поводов для дебатов. Примкнув в апреле 1914 г. к сообществу журналистов-любителей, Лавкрафт и не догадывался, что всего четыре месяца спустя начнется Первая мировая война. Понимая, что США не планируют вмешиваться в военные действия на стороне его любимой Англии, Лавкрафт пришел в ярость. В Conservative он преимущественно критиковал международную ситуацию в прозе, а многочисленные стихи на эту тему появлялись в самых разных любительских изданиях.

Еще до начала Первой мировой внимание Лавкрафта привлекло другое событие – Мексиканская революция, вдохновившая его на написание язвительного сатирического стихотворения «Генералу Вилье» (Blarney-Stone, ноябрь-декабрь 1914 г.). По словам Лавкрафта, оно было написано летом «с целью бросить вызов тем, кто обвиняет автора в педантизме и напыщенности» («Отдел общественной критики», United Amateur, март 1915 г.). И тут уж не поспоришь: за исключением вступительной части «’Tis», стихотворение звучит современно, и в нем даже используются разговорные выражения («Читать ты не умеешь, имя свое не напишешь, / Но, Санта-Мария! сражаться ты мастер»). Как добавляет Лавкрафт, в связи «с переменами и революциями» последняя строфа стала казаться «прискорбно старомодной»:

Итак, пока хитрый старый Уэрта, напившись плохого бренди,

Все еще цепляется за трон, на другом берегу далекой Рио-Гранде

Именно вам наш друг Брайан окажет помощь:

Si, генерал Вилья, так и будет – на расстоянии.

Речь идет о том, что Викториано Уэрта, ставший президентом после убийства Франциско И. Мадеро в феврале 1913 года, был свергнут 15 июля 1914-го, в результате чего разразилась борьба за власть между Панчо Вильей и Венустиано Карранса. Президент Вильсон действительно недолгое время «оказывал помощь» Вилье, но после того как в 1915 г. Вилья проиграл битву при Селае, Вильсон встал на сторону Карранса. В ответ в начале марта 1916 г. Вилья вторгся в Нью-Мексико. Несколько месяцев спустя в Providence Evening News от 23 июня 1916 г. опубликовали стихотворение «Призыв к миру и справедливости» некоего Генри Ф. Томаса, которое Лавкрафту показалось оскорбительным. Как он утверждал, «автор счел, что это “позор” для Америки – готовиться к нападению мексиканских бандитов»[521]. Возможно, Лавкрафт по-своему понял суть данного произведения, ведь в остальном это просто сентиментальный стишок, взывающий к пацифизму и третейскому суду («Давайте строить, а не разрушать, / Лишь тогда в мире будет радость»). Никакие конкретные враги, с которыми нельзя воевать, не упоминаются. В любом случае Лавкрафт не мог вынести такие глупости и написал ответное стихотворение «Прелести мира» (Providence Evening News, 27 июня 1916 г.):

Пусть кровожадный Вилья захватывает техасскую равнину,

Пусть коварный Карранса оскверняет все права,

Протянем руку диким полчищам

И встретим захватчика как дорогого друга:

И неважно, что вчера он убил твоих братьев.

Будем благочестивы, ведь воевать – плохо!

Эту тему он постоянно затрагивал на протяжении первых трех лет Первой мировой, пока в 1917 г. Америка не вмешалась в войну. Лавкрафт никак не мог смириться с тем, что американцы не вступились за своих собратьев-англичан в борьбе против немцев, и его приводило в бешенство не только то, что правительство отказывалось вмешиваться в европейскую войну, но и то, что американское общество в большинстве своем было настроено решительно против подобного вмешательства. Даже после затопления британского лайнера «Лузитания» 7 мая 1915 г., на борту которого погибло 128 американцев (а общее количество жертв достигло 1200 человек), люди не сразу переменили свое мнение о Германии. Под впечатлением от трагедии Лавкрафт написал громогласное полемическое стихотворение «Злодеяние из злодеяний: “Лузитания”, 1915 г.»:

Обезумевший от недавно пролитой бельгийской крови,

Жестокий пруссак залег на дне океана,

Несчастный трус затаился в царстве Нептуна

И творит против мира свое привычное зло.

Лавкрафт, несомненно, писал о случившемся со всей искренностью, однако из-за старомодного размера и стиля трудно воспринимать стихотворение всерьез. Оно невольно приобретает легкомысленный, даже самопародийный оттенок, что характерно для многих стихов Лавкрафта на политические темы.

«Злодеяние из злодеяний» примечательно тем, что это первая из работ Лавкрафта, вышедшая отдельным изданием. Стихотворение появилось в валлийском любительском журнале «Интересные вещицы» (Interesting Items) за июль 1915 г., и примерно в то же время Артур Харрис из Лландидно (Уэльс), редактор Interesting Items, выпустил его в виде четырехстраничного памфлета. Сейчас эта публикация считается одной из редчайших среди произведений Лавкрафта, до нас дошло всего три экземпляра. Неизвестно, каким образом Лавкрафт вступил в контакт с Харрисом; возможно, он отправил ему первый выпуск Conservative. Так или иначе, Лавкрафт всю оставшуюся жизнь периодически поддерживал связь с Харрисом.

Происшествие с «Лузитанией» стало поводом для известного высказывания президента Вильсона: «Бывают люди чересчур гордые для того, чтобы сражаться». Лавкрафт страшно разгневался и непрестанно напоминал Вильсону о его словах при любой возможности, особенно в стихотворениях. Он опубликовал много антипацифистских стихов («Военная песнь пацифиста-1917», Tryout, март 1917 г.; «Борец за мир», Tryout, май 1917 г.) и статей («Возрождение мужественности», Conservative, октябрь 1915 г.), а также довольное большое количество ужасных стихотворений о преданности Англии («1914», Interesting Items, март 1915 г.; «От американца к матушке Англии», Poesy, январь 1916 г.; «Роза Англии», Scot, октябрь 1916 г.; «Britannia Victura», Inspiration, апрель 1917 г.; «От американца к британскому флагу», Little Budget, декабрь 1917 г.). Неудивительно, что одно из стихотворений Лавкрафт посвятил посредственному американскому поэту Алану Сигеру, который в самом начале войны вступил во французский Иностранный легион и умер в июле 1916 года. «Послание Америке» Сигера написано почти так же плохо, как и стихи Лавкрафта на эту тему:

Я знаю, у тебя есть мужество и стойкость,

Ты готов ответить ударом на удар,

Ты смел, уперт, готов сражаться,

Но твоя честь ограничена твоим задним двором…[522]

А вот «К Алану Сигеру» (Tryout, июль 1918 г.) Лавкрафта:

Но пока ты спишь в почтенной могиле,

Под галльской сволочью, которую спасал своей кровью,

Пусть твоя душа увидит разрушенные равнины

И скажет тебе, что ты пал не напрасно…

Годы спустя в рассказе «Герберт Уэст, реаниматор» (1921–1922) Лавкрафт опишет главного героя и его помощника как двух «из множества американцев, которые раньше своего правительства ввязались в великую битву», вступив в канадскую армию.

Впрочем, первоначальная реакция Лавкрафта на войну была необычной. Его не волновало, каковы ее причины и кто виноват, больше всего он беспокоился насчет губительной гражданской войны между двумя сторонами «англосаксонского мира». Здесь расистские взгляды Лавкрафта выходят на первый план:

«Намного важнее сербских заговоров против Австрии и пренебрежительного отношения немцев к нейтральности Бельгии, намного важнее, как бы это ни было печально, уничтожения невинных жизней и имущества злодеяние куда более страшное, идущее не только против общепринятой морали, но и против самой природы, – осквернение расы. В неестественном союзе разных рас, сплотившихся в борьбе, мы видим нарушение антропологических принципов, которое не принесет ничего хорошего для нашего будущего».

Это отрывок из «Преступления века», одной из ряда обвинительных статей в первом выпуске (апрель 1915 г.) Conservative. Война шокирует Лавкрафта, по его мнению, Англия и Германия (равно как и Бельгия, Голландия, Австрия, Скандинавия и Швейцария) ни в коем случае не должны воевать друг против друга, ведь все они принадлежат к тевтонской расе. Даже будучи политическими врагами, Англия и Германия все равно представляют единое целое в расовом смысле:

«Тевтон – вершина эволюции. Чтобы разумно определить его место в истории, нужно отбросить широко принятое значение, из-за которого происходит путаница между “тевтонами” и “немцами”, и рассмотреть его не с точки зрения национальности, а с точки зрения расы, отнести его к высоким “ксантохроям” со светлой кожей, голубыми глазами, желтыми волосами и вытянутой головой, как их описывал Гексли. Среди них и возникла группа языков, которую теперь мы называем “тевтонскими”, и сегодня эти люди составляют большинство тевтоноговорящего населения мира.

Хотя некоторые специалисты по этнологии заявляют, что только тевтонов можно считать истинными арийцами и что языки и обычаи других номинально арийских рас появились исключительно на основе совершенной тевтонской речи и традиций, нам необязательно соглашаться с этой дерзкой теорией, чтобы признать превосходство тевтонов над остальным человечеством».

Мы уже знаем, что предрассудки против чернокожих проявились у Лавкрафта еще в возрасте четырнадцати лет, но откуда взялись эти мысли по поводу превосходства тевтонов? Ответ можно найти как раз в вышеупомянутом отрывке: из работ Томаса Генри Гексли. Его труды нельзя назвать откровенно расистскими, и к вопросам расового превосходства и меньшинства он подходил с осторожностью, однако в «Преступлении века» Лавкрафт ссылается на два эссе Гексли, «О методах и результатах этнологии» (1865) и «Об арийском вопросе» (1890), включенные в сборник «Место человека в природе и другие эссе по антропологии» (1894). В первой из данных работ Гексли использует придуманный им термин «ксантохрои» (расы с желтыми волосами и светлой кожей) для описания жителей Северной Европы, дальних потомков «нордических» варваров. Как и меланхрои (люди со светлой кожей, но темными волосами), жившие на островах Средиземноморья и Ближнем Востоке, ксантохрои были и остаются вершиной цивилизации: «О цивилизации этих двух великих рас даже излишне упоминать. Именно им мы обязаны всеми великими достижениям в области науки, искусства, права, политики и механики. Общественный порядок в мире сейчас находится в их руках, и от них зависит дальнейшее его развитие»[523].

Хотя из заявлений Лавкрафта становится ясно, что, восхваляя тевтонов, он основывался на теориях эволюции, почти в течение века действительно популярными были идеи о превосходстве тевтонов, англосаксов, скандинавов и арийцев (термины довольно расплывчаты и часто применялись равнозначно по отношению к данным народам). Больше всего мысль о совершенстве английской (а значит, и американской) и немецкой политических систем, зародившихся благодаря тевтонам или англосаксам, пришлась по вкусу английским и американским историкам, начиная с «Развития и прогресса английского Содружества» (1832) сэра Фрэнсиса Пэлгрейва, чьи идеи затем подхватили такие выдающиеся ученые, как Эдуард А. Фримен, Дж. Р. Грин, Френсис Паркман, Уильям Х. Прескотт и Джон Фиске[524]. Лавкрафт читал работы многих из этих авторов, их книги были у него в библиотеке. Вполне логично, что он вторил расовым теориям таких авторитетных специалистов, пусть и в своей резкой и напыщенной манере.

Восхваление Лавкрафтом тевтонов кажется парадоксальным, если вспомнить о его страсти к Античности. Чем он объяснит то, что после варварского вторжения Рима цивилизация пала на многие века? В «Преступлении века» Лавкрафт пытается выкрутиться, сказав, что по крайней мере тевтоны не дали ситуации ухудшиться еще больше: «Когда Римская империя начала терять свою мощь, именно тевтоны отправились в Италию, Галлию и Испанию и помогли спасти эти страны от полного краха». Давние друзья Лавкрафта – Юм и Гиббон – явно не разделяли его мнения, считая варварские набеги прямой угрозой для цивилизации. Тут расовые предрассудки Лавкрафта взяли верх над его преданностью Георгианской и Античной эпохам.

Если тевтоны, арийцы или англосаксы являются вершиной цивилизации, то получается, что все остальные расы низшие и должны, по мнению Лавкрафта, ради своего же блага и ради цивилизации позволить народам высшим собой управлять. Касательно вопроса о том, следует ли США удерживать контроль на Филиппинами, Лавкрафт заявляет: «Трудно сохранять терпение с идиотами от политики, которые выступают за отказ, в ближайшее время или в будущем, от права Соединенных Штатов на архипелаг. Местные жители, полукровки с преимущественно малайскими корнями, никогда не смогут самостоятельно поддерживать цивилизованные условия жизни». Далее в той же статье он пишет:

«По вопросу о том, как белые люди обращаются с индейцами в Америке, лучше всего процитировать слова сэра Роджера де Коверли: “Много чего можно сказать с обеих сторон”. Хотя оттеснение коренных жителей оказалось действительно жестоким и деспотичным, такова уж судьба англосаксов – сметать со своего пути низшие расы. Мало кто настолько любит индейцев, чтобы выступать за возвращение этого континента к его первоначальному состоянию, когда он был населен дикими кочевниками, а не культурными колонистами». («Отдел общественной критики», United Amateur, июнь 1916 г.)

Лавкрафт, разумеется, к таковым не относился.

И вновь возникает вопрос: на основе чего зародились подобные взгляды Лавкрафта? Конечно, на него повлияли антропологические эссе Гексли и других авторов, сыграли свою роль, несомненно, и убеждения его родных. Будучи представителем протестантской аристократии Новой Англии, Лавкрафт вполне ожидаемо пришел к такому мнению и уже в юном возрасте высказывал его со всей страстью и непоколебимой уверенностью. Как утверждает Л. Спрэг де Камп[525], на Лавкрафта сильно повлияла книга «Устои девятнадцатого века» Хьюстона Стюарта Чемберлена, опубликованная на немецком в 1899 году и переведенная на английский в 1911-м. Впрочем, среди бумаг Лавкрафта я не нашел ни единого упоминания Чемберлена, и даже беглое изучение его принципов расизма позволяет увидеть, что они очень далеки от взглядов Лавкрафта. Согласно одному исследователю, Чемберлен «взялся за примирение христианства, основанного на покорности и прощении, с агрессивным немецким национализмом»[526], а Лавкрафта подобное никогда не интересовало. Как мы увидим, его антихристианские настроения проявятся лишь около 1918 года, когда он откроет для себя Ницше. Чемберлен также превозносил тевтонских варваров, свергнувших Рим, и называл их носителями «истинного христианства» (то есть «строгого» христианства, лишенного жалости и терпимости), с чем Лавкрафт тоже не мог бы согласиться, ведь до конца своих дней он считал, что «для меня Римская империя навсегда останется главным эпизодом в человеческой истории»[527]. В этих и других аспектах расизм Лавкрафта значительно отличался от расизма Чемберлена, поэтому влияние этого автора может быть лишь отдаленным, особенно учитывая полное отсутствие каких-либо документов, подтверждающих знакомство Лавкрафта с трудами Чемберлена.

Более вероятным источником его взглядов представляется «Конец великой расы» Мэдисона Гранта, книга, ставшая бестселлером сразу после выхода в декабре 1916 г.[528] И все-таки есть заметные различия между убеждениями Гранта и Лавкрафта. Основная идея Гранта заключается в том, что Европу населяют три расы: нордическая, альпийская и средиземная, что не соотносится с высказываниями Лавкрафта; к тому же все работы Лавкрафта по данной теме, процитированные здесь, были написаны еще до появления книги Гранта, следовательно, к тому времени взгляды Лавкрафта уже сформировались. Информации о том, какие еще расистские труды читал Лавкрафт, не так уж много: благодаря посвящению в «De Triumpho Naturae» нам известно, что он ознакомился с «Цветной линией» (1905) Уильяма Бенджамина Смита, а в остальном его взгляды формировались под воздействием множества разных факторов (влияние семьи, чтение определенных книг и общепринятые мнения в его кругах и общественном классе). И стоит подчеркнуть, что многие его убеждения со временем менялись.

Позже, в 1915 г., снова был поднят вопрос темнокожих. Я уже рассказывал, как Лавкрафт раскритиковал Чарльза Д. Айзексона, сторонника Уолта Уитмена, в его любительском издании In a Minor Key. По большей части в своей газете Айзексон призывал к расовой терпимости, особенно по отношению к афроамериканцам. Он крайне сурово высказывался по поводу «Рождения нации» Д. У. Гриффита, считая, что в фильме представлен ложный взгляд на отношения между темнокожими и белыми после Гражданской войны и что он призывает к расовой ненависти.

В своей статье «На мажорный лад» (Conservative, июль 1915 г.) Лавкрафт делает поразительное заявление: «Взгляды мистера Айзексона на расовые предрассудки… слишком субъективны, чтобы считаться непредвзятыми» (будь Лавкрафт тогда знаком с теорией Фрейда, он назвал бы это «проекцией»). Он сообщает, что еще не видел «Рождение нации» (позже он посмотрит этот фильм[529]), но прочитал и роман («Член клана») Томаса Диксона-мл., и его адаптацию в виде пьесы, на которых основан фильм. Затем Лавкрафт предсказуемо принимается восхвалять ку-клукс-клан, «благородную, но оболганную группу южан, спасших половину нашей страны от разрушения в конце Гражданской войны». Поразительно, что его заявления как раз совпали с возрождением клана на юге под предводительством Уильяма Дж. Симмонса, правда, организация набрала силу лишь в 1920-х. Лавкрафт, как ни странно, совсем не комментирует тысячи случаев расправы над чернокожими, происходившие в первые десятилетия двадцатого века, а ку-клукс-клан он вновь упоминает уже в более взрослом возрасте и отрекается от него. При этом в статье «На мажорный лад» он пытается объяснить призыв Айзексона к расовой терпимости следующим образом:

«Возможно, ему не по нраву более-менее открытая антипатия к сынам Израиля, переполнившим христианский мир, однако человек такой проницательности должен уметь различить это недалекое чувство, религиозную и общественную вражду одной белой расы по отношению к другой, тоже белой и равной по интеллекту, от естественного и научно справедливого негативного отношения к тому, что уроженцы черной Африки засоряют белокожее население Соединенных Штатов. Негры по биологическому существу стоят ниже всех белых и даже монголоидных рас, а северным народам необходимо периодически напоминать о том, насколько опасно предоставлять чернокожим общественные и государственные привилегии».

Здесь комментарии Лавкрафта по поводу евреев еще довольно толерантны, однако позже мы увидим, что он выражался на эту тему и более резко. И хотя вышеприведенный отрывок отвратителен и невежествен, Лавкрафт продолжал придерживаться мнения о чернокожих как о биологически низшей расе (распространенного в конце девятнадцатого и начале двадцатого века) всю жизнь, несмотря на то, что в 1920-е и 1930-е годы появились серьезные доказательства обратного.

Впрочем, как и в случае с надоедливым астрологом И. Ф. Хартманном, Лавкрафт недооценил противника. Во втором номере In a Minor Key (дата не указана, напечатан в конце 1915 г.) и Айзексон, и Джеймс Фердинанд Мортон наносят сокрушительный ответный удар, который стоит процитировать полностью. В «Касательно Conservative» Айзексон пылко заявляет: «Во время чтения Conservativе появляется заплесневелый запах, как от старых книг», а затем продолжает:

«… хотя я уверен, что сам он не поймет, пока ему тщательно не растолкуют…

Он против свободы слова.

Он против свободы убеждений.

Он против свободы печати.

Он против терпимости к цвету кожи, вероисповеданию и равенству.

Он за монархию.

Хотя он не раз с пиэтетом [sic] высказывался по поводу ума и духовности евреев, он каждый раз старается отделить этот народ от других и объясняет идеи, возникающие у человека, его религией. Для человека, который гордится своей страной и происхождением, неподобающе по-прежнему цепляться за консерваторские нравы тори и игнорировать истинный дух Америки, отказываясь из-за разницы в вероисповедании признавать национальность американца, родившегося здесь от родителей-американцев, честного терпимого гражданина, готового служить своей стране!»[530]

Комментарий по поводу свободы слова связан с возмутительным заявлением Лавкрафта о том, что публикация статьи «Великая храбрость», в которой Айзексон призывал к отказу от военной службы, – «это преступление коренного американца арийской крови, заслуживающее серьезного наказания». Лавкрафт противопоставляет «мистера Айзексона и его сторонников-пацифистов, родившихся за пределами США», «настоящим американцам», на что Айзексон замечает, что он не менее «настоящий» американец, чем Лавкрафт.

Ответ Мортона оказался еще более зубодробительным. Джеймс Фердинанд Мортон (1870–1941) был, как признает Лавкрафт в письме того периода[531], человеком выдающимся. В 1892 г. он одновременно получил в Гарварде степень бакалавра и магистра и стал решительным борцом за равенство чернокожих, свободу слова, единый налог и отделение церкви от государства. Он написал множество памфлетов и большинство из них опубликовал либо сам, либо через журнал «Искатель истины» (The Truth Seeker Co); среди них «Права периодики» (1905?), «Проклятие расовых предрассудков» (1906?) и другие[532]. В 1896–1897 гг. он был председателем НАЛП, а позже стал главой Ассоциации естественной истории Томаса Пейна и заместителем председателя Ассоциации эсперанто Северной Америки. Завершит карьеру он в должности куратора музея Патерсона в Нью-Джерси (1925–1941). Благодаря всем этим достижениям Мортон попал в знаменитый каталог биографий «Кто есть кто в Америке», а вот Лавкрафт такой чести не удостоился.

Статья Мортона «“Консерватизм” сходит с ума» начинается с пророческого заявления: «Я полагаю, что мистер Г. Ф. Лавкрафт… человек еще молодой, но однажды он улыбнется, вспоминая о том, с каким безапелляционным упорством устанавливал свои порядки». Далее следуют упреки по поводу расистских взглядов Лавкрафта:

«Немудрено, что “консерватор” вроде мистера Лавкрафта не стесняется поощрять чувства, лежащие в основе расовых предрассудков. И место довода вновь занимает его догматизм. Будучи противником демократии, мистер Лавкрафт считает, будто уже при рождении определяется социальный статус человека, будто цвет кожи должен значить больше, чем уровень интеллекта. Он не приводит аргументы в пользу своих реакционных заявлений, что и не удивительно. Расовые предрассудки нельзя оправдать никакими аргументами… У Лавкрафта нет научных оснований утверждать, что расовые предрассудки по сравнению с любыми другими – скорее, “дар природы” или существенный фактор в социальной эволюции. В действительности же это последствие конкретных исторических событий, не очень-то связанное с человеческой природой. С данным пороком, как и с другими, можно справиться, приняв разумную точку зрения на вопрос».

По поводу того, что на Айзексона нужно надеть намордник за его непатриотичные высказывания, Мортон возражает: «Человек, не признающий Билль о правах из нашей Конституции, вряд ли может принимать авторитетные решения насчет чьего-либо патриотизма». В заключение Мортон делает еще одно мудрое предсказание:

«Из рассматриваемого отрывка в газете становится ясно, что господину Лавкрафту необходимо еще побыть в скромной должности подмастерья, прежде чем он станет мастером и будет громогласно высказываться из-за лекторской кафедры. Он, несомненно, искренен в своих мнениях, и это единственное, что можно сказать в его пользу. Однажды он поймет, как важно принимать во внимание искренние убеждения других людей, тем более лучше разбирающихся в каких-либо вопросах, и тогда он станет менее ограниченным и нетерпимым. С таким мощным стилем, если направить его на более четкие и осмысленные идеи, из него получится великий писатель»[533].

Именно благодаря подобным высказываниям Лавкрафт в итоге примирился с Мортоном, который впоследствии стал одним из его самых близких друзей.

Впрочем, это случится еще через несколько лет, а в то время Лавкрафт не помышлял ни о чем другом, кроме сокрушительного опровержения. Правда, что интересно, дальнейших споров не последовало. Лавкрафт ожидал увидеть возражения Айзексона в Conservative за октябрь 1915 г., заметив в статье «Conservative и его критики», что в случае «ожидаемых ответных действий» тот увидит – соперник «готов, как обычно, отреагировать ударом на удар». В одном письме Лавкрафт говорит об Айзексоне следующее: «Он заявляет, что мысли мои поверхностны, грубы и примитивны, что мне недостает образования и хорошего вкуса, что я ужасно заносчив и нетерпим, полон жестоких предрассудков и т. д. и т. п. Но ответ мой тоже будет суровым и всеобъемлющим»[534]. Однако, несмотря на угрозы, Лавкрафт никак не отреагировал на двойную атаку Айзексона и Мортона. В Conservative за октябрь 1915 г. он опубликовал очередную статью с критикой в адрес Айзексона («Похвала в In a Minor Key»), но она была написана еще до ответа Айзексона и Мортона. После этого попадается лишь вполне очевидный намек на Айзексона в редакторской колонке (Conservative, октябрь 1916 г.) под заголовком «Симфонический идеал»: «… год назад весь его [Лавкрафта] литературный стиль признал негодным один сведущий еврей, который с семитской проницательностью заявил, что эти страницы с их почтительным отношением к прошлому отдают “театральностью”». Конечно, данные слова относятся к нападкам Айзексона на литературные труды Лавкрафта, а не на его политические или расовые взгляды.

Кое-что по мотивам этих препирательств Лавкрафт все-таки сочинил – прекрасное стихотворение «Айзексонио-Мортониада», написанное примерно в сентябре 1915 г.[535], однако ни в каком любительском журнале он его не опубликовал и, вероятно, вообще никому не показывал[536]. Это великолепные сатирические стихи, не менее остроумные, чем некоторые произведения из «Ad Criticos». Лавкрафт с легкостью придирается к любому, даже самому мелкому промаху Айзексона – например, к тому, что тот сделал ошибку в слове «пиетет» и что неверно приписал фразу «Honi soit qui mal y pense» французскому королевскому двору – и систематически старается опровергнуть его идеи о политическом равенстве: «“Все люди равны! Не надо нам королей!” / (Как банально звучит это избитое предложение)», а также утверждения Айзексона о «необходимости ограничить все то, что ведет к появлению предрассудков» (своего рода предзнаменования современных прений касательно политкорректности):

Пока бравые семиты громко воспевают свободу,

Против этой свободы он забывчиво изрекает:

Просит бессрочное разрешение для себя,

Но хочет ограничить деяния соперника,

С такой силой он бросается в атаку,

Что мог бы запретить газету The Jeffersonian!

К тому времени Лавкрафт узнал, что Мортон является сторонником нового атеизма[537], поэтому обращается к нему куда более уважительно:

Гремят трубы, просыпаются барабаны,

Въезжает бесподобный Мортон на своей колеснице!

Правитель темноты, ниспровергатель церкви,

Презренно злорадствует со своего возвышенного насеста!

Стихотворение заканчивается забавным выводом: «Хотя однажды он бросится на нас быком, / Завтра он боднет Билли Сандея!» Видимо, Лавкрафт не знал, что Мортон уже раскритиковал Сандея, бейсболиста и ярого приверженца евангелизма, в памфлете «Дело Билли Сандея», опубликованном в The Truth Seeker Co. в 1915 г., где высказал свои упреки под заголовком «Открытое письмо духовенству». Позже Мортон отверг атеизм и принял веру бахаи.

Как утверждал Лавкрафт, нападки Мортона показались ему не обидными, а, напротив, лестными («За яростным порывом, что послан на землю с целью уничтожать, / Наблюдать приятно глазу»), но он все равно был ошеломлен и не мог так просто о них позабыть. Не считая вышеупомянутого стихотворения, которое семьдесят лет оставалось в рукописном виде и было напечатано только после смерти автора, Лавкрафт больше не затрагивал тему препирательств с Айзексоном и Мортоном. Правда, эта дискуссия, к сожалению, никак не повлияла на его расовые взгляды.

Побочной проблемой войны, которая в 1915 г. привлекла внимание Лавкрафта, стал ирландский вопрос, вполне ожидаемо затронутый в жаркой переписке с Джоном Т. Данном. Лавкрафт обменивался письмами с Данном как раз в самый критичный период современной истории Ирландии (1915–1917). В конце девятнадцатого века ирландские политики и избиратели разделились на три основные группы: первые (как Лорд Дансени в начале двадцатого века) поддерживали союз с Англией при условии представительства Ирландии (довольно скромным количеством) в британском парламенте, вторые выступали за самоуправление страны, то есть создание отдельного ирландского парламента, имеющего власть над множеством аспектов жизни в Ирландии, но все-таки подчиняющегося Британской короне, а третьи требовали полной независимости от Англии. Лавкрафт, естественно, придерживался одной крайности, а Данн – другой.

В последние годы девятнадцатого века ирландские и английские политики двигались в сторону второго варианта с самоуправлением, и в сентябре 1914 г. наконец-то был принят Акт о правительстве Ирландии, в который не вошли шесть графств Ольстера, ярых сторонников союза с Британией, однако из-за войны действие акта приостановилось, а отношения между Англией и Ирландией стали еще более напряженными, когда радикальные группировки, в том числе «Шинн Фейн», Ирландское республиканское братство (позже превратившееся в Ирландскую республиканскую армию) и Ирландские добровольцы, начали выступать за немедленное отделение от Англии.

Обсуждая эту проблему с Данном, Лавкрафт лишь усугубил ситуацию, старательно нарисовав в начале первого из сохранившихся писем (от 20 июля 1915 г.) развевающийся британский флаг. В остальном же, не считая язвительной шутки, он убедительно доказывает собеседнику свою точку зрения:

«Как ирландец по крови, вы выступаете против и перечисляете все ошибки, которые совершала в прошлом Англия, управляя Ирландией. Но разве вы не видите, что со временем Англия смягчилась? Не видите, что все усилия направлены на то, чтобы воздать ирландцам должное и передать земли отсутствующих арендодателей народу? Что Акт о правительстве скоро вступит в силу?»[538]

«Как я понимаю, вы относитесь к Англии еще более враждебно, чем те, кто по-прежнему живет в Ирландии», – справедливо замечает Лавкрафт, зная, что американские ирландцы действительно были настроены радикальнее своих соотечественников на родине. В 1850-е среди ирландских иммигрантов в Нью-Йорке и Чикаго[539] зародилось движение фениев, боровшихся с предрассудками против ирландцев, порожденными партией «Ничего не знаю» (которая, кстати, в то время обрела мощную поддержку в Род-Айленде[540]).

Касательно Ирландии Лавкрафта больше всего волновало то, что во время войны страна сохраняла нейтралитет, а это могло, по его мнению, привести к тому, что Ирландия встанет на сторону Германии, и тогда враг окажется прямо на пороге у Англии. Лавкрафта сильно задевало поведение американских ирландцев, которые не только открыто выступали за независимость Ирландии, но и поддерживали Германию либо высказывали неприязнь по отношению к Союзникам. В Conservative за апрель 1916 г. появились жестокие сатирические стихи «Баллада Патрика фон Флинна, или Ирландско-немецко-американский ненавистник Англии», грубые, но действенные. В стихотворении, написанном пародийным ирландским диалектом, рассказывается о банде американских ирландцев, которые в пух и прах разносят Англию вместе с американскими немцами. Когда они начинают тесно общаться и вместе выпивать («И все стали дружить, Макналти с фон Боном, / О’Донован с Мюнстенбергом, фон Бюлов и Мэлоун»), с ирландцем происходят странные перемены:

Эх! Эх! Где это я теперь? В какой влез конфликт?

Где мне место, в Дублине иль в старом Берлине?

Неделю назад родился сын, скоро его крестить,

И как мне его назвать, Майк или Фридрих Вильгельм Хофф?

Лавкрафт также наносит несколько неплохих ударов насчет мнимого отсутствия нейтральности в Соединенных Штатах («Они все обвинили президента и отказались от американских законов, / Потому что они недостаточно нейтральные, чтобы помогать Германии»). Лавкрафт рискнул отправить стихи Данну, заметив с поразительной наивностью: «Я от всей души надеюсь, что вы не сочтете “Балладу Патрика фон Флинна” за личное оскорбление…»[541] От Данна последовал ожидаемый ответ: «Я… не сомневался, что баллада окажется малоприятной»[542].

«Балладу Патрика фон Флинна» опубликовали в то же время, когда случилось Пасхальное восстание 1916 г. Движение, намеревавшееся в Пасхальное воскресенье захватить власть в Дублине с помощью присланного Германией оружия, организовала небольшая беспорядочная группа политиков, революционеров и поэтов, среди которых были Патрик Пирс, Джозеф Планкетт, сэр Роджер Кейсмент и другие. В отсутствие мощной поддержки они были обречены на грандиозный провал: британский военно-морской флот перехватил немецкий грузовой корабль с оружием, и восстание удалось подавить за неделю силами британской армии. С обеих сторон последовало много потерь (450 человек среди революционеров и гражданского населения, более 100 человек из британских солдат), а главных зачинщиков казнили за государственную измену.

Лавкрафт почти не обсуждает восстание с Данном, хотя в последнем на тот момент номере Conservative (предположительно за апрель 1916 г., где и вышла «Баллада») появляются такие слова: «Я был вынужден отреагировать на оскорбления тех, кто называет мою расу “убийцами” и при этом стремится лишь к подавлению мятежей»[543]. Он продолжает спорить с Данном насчет того, почему Ирландия должна, по крайней мере на время войны, поддерживать союз с Англией. В октябре 1916 г. Лавкрафт опубликовал в Conservative статью «Старая Англия и иностранцы», снова взявшись за проблему американских ирландцев и других американцев иностранного происхождения, которые распространяют в Штатах антианглийскую пропаганду:

«Прусские пропагандисты и безответственные ирландцы с их провальными попытками использовать Соединенные Штаты в качестве орудия мести Великобритании неожиданно пылко ухватились за лозунг, придуманный для противодействия их собственным вероломным махинациям, и начали бросаться банальными призывами “Америка превыше всего” в лицо каждому американцу, не способному разделить их ребячливую ненависть к Британской империи».

Англию, как заверяет Лавкрафт, нельзя считать чужой страной, «да и настоящая любовь к Америке невозможна без любви к британскому народу и идеалам, на основе которых и создавалась Америка». К этому эссе, где Лавкрафт отвергает идею смешения наций, так называемого плавильного котла, мы еще вернемся.

В конце сентября президент Вильсон отправил «довольно язвительную телеграмму»[544] Джеремайе А. О’Лири, радикальному американскому ирландцу, который пытался помешать Америке в оказании помощи Британии. Лавкрафта это порадовало. Дело происходило на последних стадиях избирательной кампании Вильсона (он выдвигался на второй срок), и О’Лири поклялся за него не голосовать, на что Вильсон ответил: «Я почувствовал бы себя глубоко униженным, если бы за меня голосовали люди вроде вас. Я, в отличие от вас, не общаюсь с американцами-предателями, так что сами передайте им мои слова»[545]. Таким образом, Вильсон все более открыто выступал в поддержку Союзников, хотя Лавкрафту наверняка не понравилось, что в ноябре его переизбрали после кампании со слоганом «Он избавил нас от войны».

К началу 1917 г. Лавкрафт согласился на предложение Данна объявить «перемирие, прекращение огня или постоянный мир»[546] в дискуссии по поводу ирландского вопроса, правда, несколько месяцев спустя спор неминуемо разгорелся вновь. В конце февраля 1917 г. Соединенные Штаты перехватили телеграмму, отправленную из Германии в Мексику, в которой мексиканцам обещали отдать Техас, Нью-Мексико и Аризону, если они вступят в войну, после чего американское вторжение стало неизбежным. 2 апреля 1917 г. Вильсон объявил войну Германии перед конгрессом, и через два дня сенат одобрил военную резолюцию, а еще два дня спустя согласие дала и палата представителей. Законопроект подписали 18 мая, и с 5 июня должен был начаться военный призыв.

В начале июля Лавкрафт выразил изумление насчет «нынешнего отношения к войне»[547] Данна, сказав: «Я искренне считаю, что ваши мнения извращены длительной преданностью предвзятой прессе». На этом переписка резко обрывается. Что же произошло? В одном из писем за следующий год Лавкрафт объясняет: «На него [Данна] плохо повлияла война, он десятками слал послания, полные изменнических идей. Когда начался призыв, он не захотел идти воевать, и его арестовали правительственные агенты. В июле его все-таки призвали, Данн не явился, и его предали военному суду и приговорили к двадцати годам в федеральной тюрьме Атланты – полагаю, там он до сих пор и томится. С Данном покончено!»[548] На самом деле Данн пробыл в тюрьме всего два года, и вскоре после окончания войны его отпустили. Он стал священником в католической церкви и служил в епархии штата Огайо в течение сорока лет до своей смерти в 1983 году. Прямо как Бертран Расселл, он протестовал и против Первой мировой, и против войны во Вьетнаме![549]

Для нашего повествования важнее будет рассказать о том, как к призыву отнесся сам Лавкрафт. 16 мая 1917 г. он сообщил Данну: «… недавно я пытался взять на себя долю ответственности, что легла на нас всех, добровольно записавшись на службу в Национальной гвардии, несмотря на мое болезненное состояние. Попытка не увенчалась успехом: меня и вправду сочли чересчур хилым для военной службы, но я, по крайней мере, доказал, что сопротивляюсь пацифизму не только на словах»[550]. Правда, многие комментаторы упустили одну деталь: Лавкрафт подавал заявку в Национальную гвардию Род-Айленда (НГРА) еще до того, как Вильсон подписал закон о призыве (18 мая 1917 г.) и был открыт набор солдат. Видимо, сразу после объявления войны Лавкрафт решил, что должен попытаться и сам исполнить патриотический долг и принять участие в военных действиях.

Трудно понять, по какой причине он пришел к такому решению. В 1915 г., ожидая обвинений со стороны Чарльза Д. Айзексона насчет того, почему Лавкрафт, сторонник милитаризма, до сих пор не пошел на войну, Говард замечает: «Я не стану унижаться до объяснений своего болезненного состояния. Будь я в силах, обязательно пошел бы сражаться за Британию…»[551] Подобные слова часто повторяются в его письмах и эссе за тот период. Вот наиболее подробный рассказ о его попытке записаться в НГРА:

«Некоторое время назад, ошарашенный своей бесполезностью, я решил пойти на военную службу, несмотря на мое тяжелое состояние. Подумал, что если выберу полк, который готовится к отправке во Францию, то моей нервной устойчивости хватит, чтобы продержаться какое-то время, пока от меня окончательно не избавятся с помощью пули или шрапнели. Так вот, я пошел в призывной пункт НГРА, представился и подал заявку, сказав, чтобы меня записали в ту часть, которую первой отправят на фронт. В отсутствие технического образования и спецподготовки меня не пустили в легкую артиллерию, отбывающую быстрее всех, зато выдали бланк заявки в береговую артиллерию – ее тоже готовились отправить после небольшого периода предварительной службы в одном из фортов залива Наррагансетт. Мне задавали совершенно неадекватные вопросы и по физическим требованиям наверняка признали бы хроническим больным, однако меня спрашивали о всяких специфических болезнях – такими я никогда не страдал и даже о них не слышал. Во время медицинского осмотра учитывались только серьезные органические заболевания, которых у меня не было, и вскоре меня официально приняли (как я думал) рядовым девятой роты НГРА!»[552]

Из письма можно узнать много важных вещей. Во-первых, если бы Лавкрафт действительно вступил в НГРА, его не отправили бы за границу на поле боя, а разместили бы на базе неподалеку от дома (в более позднем письме сообщается, что девятая рота береговой артиллерии была приписана к форту Стэндиш в Бостонской бухте[553]) в качестве вспомогательных сил. Во-вторых, медосмотр, пусть и беглый, не выявил у Лавкрафта никаких серьезных проблем. В другом письме он добавляет: «Медосмотр в Гвардию… проводили в закрытом кабинете с чистым полом и приемлемой температурой. Кстати, самого врача, майора Огастаса У. Кэлдера, который меня осматривал, только что признали физически непригодным для службы»[554]. Запись об осмотре не была найдена, однако из его результатов можно сделать вывод, что все «болезни» Лавкрафта в основном были «нервного характера», то есть психосоматическими.

Почему же он не служил в НГРА, если прошел медкомиссию? Вот что Лавкрафт сам об этом рассказывает:

«Как вы могли догадаться, я пустился в свое отчаянное и рискованное предприятие, не уведомив матушку, и, как вы тоже могли догадаться, дома мне устроили невероятный скандал. От этой новости у нее буквально подкосились колени, ведь она понимала, что такой слабый человек вроде меня не выдержит суровых полевых условий. Ее стараниями моей военной карьере пришел конец. Всего пара слов от семейного врача по поводу моего нервного расстройства, и меня исключили из списков, хотя, как сказал военврач, подобное случается крайне редко, и вообще это против правил… итак, мой окончательный статус – “Не годен по состоянию здоровья”»[555].

Здесь тоже встречается немало любопытных деталей. Интересно, что именно рассказали Сьюзи и семейный доктор служащим НГРА? Быть может, врач поведал им, что Уинфилд Лавкрафт страдал от паралича. В 1911 г. уже установили связь между параличом и сифилисом, так что и Сьюзи, и доктор, скорее всего, понимали истинную причину смерти Уинфилда. Впрочем, медосмотр, вероятно, показал, что у Лавкрафта нет ни паралича, ни сифилиса, поэтому не совсем ясно, как в таком случае могла помочь информация о болезни Уинфилда. Думаю, стоит поверить рассказу Лавкрафта, согласно которому его признали негодным в связи с «нервным расстройством».

Сам он признавался, что чувствовал себя подавленным и разочарованным: «Говорят, неделя лагерной жизни, и мое здоровье будет подорвано окончательно, но пока не попытаешься – не узнаешь, верно? К тому же, что значат жизнь и здоровье одного слабака, когда за несколько месяцев убьют и покалечат тысячи крепких молодых ребят?»[556] Лавкрафт часто высказывал подобные мысли, ничуть не беспокоясь о собственной смерти. Чуть позже он пишет:

«На гражданке ощущаю себя одиноким и покинутым. Почти все мои знакомые поступили на службу, в основном в Платсберг или НГРА. Вчера одного из моих самых близких друзей взяли в медицинскую… службу регулярной армии. Проверка на пригодность в этот род войск очень простая, и, несмотря на отказ от береговой артиллерии, я тоже попытался бы вступить туда, если б моя мать не сходила с ума от волнения. Каждый раз как я выхожу из дома, она умоляет меня: “Только не записывайся на военную службу!” И все же обидно оставаться мирным жителем среди множества гордых новобранцев»[557].

Лавкрафт снова почувствовал себя брошенным. Не окончив школу и не поступив в университет, он наблюдал за тем, как его друзья получают образование и находят хорошую работу в области журналистики, торговли и правопорядка. Теперь они отправились на войну, а он все так же продолжал сочинять для любительской прессы.

5 июня Лавкрафт записался на военную службу, как был обязан по закону, а в качестве рода деятельности указал: «Писатель». «Даже если я не пройду медосмотр, меня все равно могут призвать на срочную военную службу»[558]. Однако его так и не призвали, а документы о постановке на учет мы найти не смогли.

В самом начале карьеры журналиста-любителя у Лавкрафта появился еще один общественно-политический интерес – воздержание от алкоголя, – уходящий корнями в далекое детство. В 1916 г. он рассказывает: «В тот мрачный 1896 год [после смерти бабушки по материнской линии] я обнаружил старый экземпляр “Солнца и тени” Джона Б. Гофа и все время читал его и перечитывал. С тех пор я всегда знал, как высказаться против алкоголя!»[559] Гоф (1817–1886) – сам по себе личность интересная. Будучи второсортным актером, он все сильнее злоупотреблял алкоголем, пока не познакомился с членом так называемого Вашингтонского движения (организация, выступавшая за трезвость; появилась в 1840-х и использовала Джорджа Вашингтона в виде морального символа правильной жизни). В 1842 г. Гоф дал обет воздержания и, несмотря на несколько рецидивов, через несколько лет стал абсолютным трезвенником и объездил всю страну с лекциями. Публика была от него в восторге[560]. В 1880 г. вышла книга Гофа «Его солнце и тень, или Факты о труде моей жизни». Раз она была в библиотеке Филлипсов, значит, кто-то из членов семьи поддерживал движение за трезвость. Долго гадать не придется, поскольку город Делаван, штат Иллинойс, был основан предками Лавкрафта по материнской линии как «город воздержания», и в 1850-х молодой Уиппл Филлипс провел там не меньше года.

Самому Лавкрафту выпал шанс публично высказаться на данную тему только в 1915 г. Он узнал, что один его страстный коллега по миру любительской журналистики, Эндрю Фрэнсис Локхарт из Милбанка, штат Южная Дакота, борется с «зеленым змием», и посвятил статью «Больше Chain Lightning» (United Official Quarterly, октябрь 1915 г.) стремлениям Локхарта в движении за трезвенность. Chain Lightning («Дешевый виски») – так назывался профессиональный журнал, где работал редактором Локхарт, который, по словам Лавкрафта, «в прошлом апреле опустошил все бары Милбанка, как законные, так и подпольные».

Лавкрафт понимал всю сложность дела: «Повсеместное введение “сухого закона” – задача не из простых, но все добродетельные люди должны стремиться к краху спиртного». Осознавал он и то, какие деньги, власть и влияние стоят за торговлей алкоголем и как непопулярна идея воздержания среди большой прослойки общества, считающей, будто нет ничего страшного в том, чтобы выпить время от времени в компании друзей. Лавкрафта особенно задела хитрая рекламная кампания, запущенная «печально известной пивоваренной корпорацией из Сент-Луиса», где отцы-основатели изображались умеренно пьющими людьми. И подобную рекламу, как раздраженно заметил он, печатают в «приличных вроде газетах, в том числе и самых престижных, вроде Providence Daily Journal и Evening Bulletin».

Из процитированного комментария можно сделать вывод, что в Род-Айленде мало кто поддерживал движение за трезвый образ жизни по самым разным причинам. Поправку к Конституции о «сухом законе» приняли в 1885 г., однако уже через четыре года отменили. В Род-Айленде Восемнадцатую поправку не утвердили[561]. Баптисты, к которым относились многие предки Лавкрафта по матери, давно выступали за отказ от алкоголя, но новое движение за трезвость выросло на основе Прогрессивного движения 1890-х и укрепило позиции в первые пятнадцать лет двадцатого века. Неудивительно, что Лавкрафт поддерживал эту идею, поскольку движение имело мощный классовый и расовый подтекст. Как отмечает один историк, его возглавляли «старые протестантские семьи американцев среднего класса»[562], которые с ужасом смотрели на чрезмерно пьющих иммигрантов, в особенности немцев и итальянцев. Лавкрафт невольно подтверждает такое предвзятое отношение в рассказе о лекции по «сухому закону», прочитанной священником в Провиденсе в октябре 1916 г.:

«… не менее интересны, чем сам оратор, были собравшиеся вокруг него отбросы общества. Могу честно сказать, что никогда раньше не встречал столько оборванцев в одном месте. Я повидал в жизни много разных людей с лицами, которые напугали бы даже Хогарта с его реалистичными портретами, и ненормальной походкой, явно указывающей на их родство с обезьянами. Даже на открытом воздухе от них страшно разило виски. Это дьявольское зелье, я уверен, и служит причиной их убожества. Многие представители сброда были вовсе не иностранцами: я насчитал как минимум пять американцев, на чьих раздувшихся красных лицах еще проступали следы былого величия»[563].

В последнем предложении подразумевается, что под действием алкоголя даже «американцы» могут пасть до уровня «иностранцев». Лавкрафт, как мы видели, уже не раз высказывался об иммигрантах в Новой Англии, которые «близ винной лавки стоят с туманными глазами» («Падение Новой Англии»), и упоминал о пристрастии ирландцев к алкоголю в «Балладе Патрика фон Флинна» (1916).

Лавкрафт никогда не упускал возможности выступить в защиту трезвенности или раскритиковать ее противников. Он еще сильнее возненавидел Вудро Вильсона, когда новый госсекретарь Роберт Лансинг отменил указ Уильяма Дженнингса Брайана и снова разрешил подавать вино на правительственных обедах. В язвительной статье «Спиртное и его друзья» (Conservative, октябрь 1915 г.) Лавкрафт саркастично цитирует слова миссис Лансинг: «Мы с мистером Лансингом не сторонники крайних мер в движении за трезвость» – и отстаивает моральный облик Брайана, не похожего на «своего преемника, пьяницу и приспособленца». В случившемся он видит «сознательное пренебрежение естественным законом и нравственностью, страшное пренебрежение, которое со временем разрушит цивилизацию».

В «Поразительном документе» (Conservative, июль 1917 г.) Лавкрафт хвалит статью Бута Таркингтона о воздержании, опубликованную в «Американском журнале» (American Magazine) за январь 1917 г. и перепечатанную в официальном журнале движения за трезвость «Национальный опросник» (National Enquirer) от 12 апреля. В статье попадаются интересные философские размышления, о которых мы еще поговорим.

Лавкрафт выступал за воздержание и с помощью поэзии. Первым критическим стихотворением на данную тему стало «Сатира о силе вина», впервые появившееся в Providence Evening News от 13 января 1915 г., а позже вышедшее в Tryout за апрель 1916 г. и National Enquirer от 28 марта 1918 г. Некоторые сатирические приемы здесь довольно эффективны:

Юный Том с силой, как у Диониса,

Прошлой ночью подстерег и ограбил старого еврея,

А шатающийся Дик, впав в безудержную ярость,

В шутку застрелил своего лучшего друга.

Пожалуй, это самое благожелательное упоминание евреев среди всех ранних работ Лавкрафта. Ближе к концу стихотворения появляются фантастические и пугающие образы:

Кричит от восторга, корчится в дьявольском веселье,

С каждым глотком рождается очередной грех,

Бьет черными крыльями, скачет на раздвоенных копытах,

Жуткими обрядами встречают друзья Хаоса!

Приспешники ада злодейски распевают вместе

И восхваляют Силу вина!

«Песнь воздержания», опубликованная в «Стороннике Юга» (Dixie Booster) за весну 1916 г., оказалась менее успешной. Стихотворение в пяти строфах с рефреном нужно было петь на мотив популярной песни «Флаг Бонни Блу». Приведем первую строфу:

Мы – собратья,

Боремся против зеленого змия

Всеми силами,

Пока не наступят лучшие времена.

В оригинале в третьей строке использована серединная рифма, которая, как ни странно, отсылает нас к «Поэме Улисса». В некоторых стихах, написанных в тот же период, но неопубликованных, Лавкрафт продолжает выступать против пьянства, однако среди них есть лишь одно примечательное произведение, где он ловко вставил в стихотворный размер названия химических соединений разных видов алкоголя. Вот, к примеру, третья строфа «Упадок и крах бывалого человека»:

C_17H_19N

O_3 + H_2O

Несчастный юнец то и дело принимал

И познал горе де Куинси.

«Дорога к гибели» существует в двух вариантах, в виде двух строф и одной, и в обеих версиях рассказывается о том, что случилось, когда «Юный Сирил /… впервые из любопытства отведал / C_2H_6O».

«Сухой закон» утвердили 15 января 1919-го, он должен был вступить в силу спустя год, но уже 1 июля 1919 г. правительство запретило производство и продажу алкоголя, и, вероятно, именно по этому поводу Лавкрафт написал «Погребальную песнь покойному королю Алкоголю», которую напечатали в Tryout за август 1919 г. По сути, в ней повторяются мысли, высказанные в «Силе вина» («Меньше шуток, чепухи и смеха, / Меньше головной боли на следующее утро!»).

Почему же Лавкрафт так увлекся движением за трезвость? «Я никогда не пробовал хмельных напитков и не собираюсь»[564], – любил заявлять он, хотя в поздние годы, теоретически по-прежнему выступая за «сухой закон», начал сомневаться в его эффективности и к его отмене в 1933 г. отнесся с циничным смирением. За такой позицией явно стоит какая-то философская установка, например, когда Лавкрафт утверждает: «На мой взгляд, от него [алкоголя] люди только деградируют, становятся грубыми и похожими на животных»[565], и далее мы к этому еще вернемся. Впрочем, когда Лавкрафт рассказывает, что «даже отдаленный запах любого спиртного вызывает у меня тошноту»[566], сразу вспоминается его отвращение к рыбе – возможно, такая сильная физиологическая и психологическая реакция была вызвана каким-то событием из детства или юности. О склонности к алкоголизму среди ближайших родственников Лавкрафта нам ничего не известно, и даже отец, подвластный, вероятно, другим пагубным привычкам, не был замечен в склонности к спиртному. В связи с этим безответственно и несправедливо высказывать какие-либо догадки на сей счет. Воздержание было единственным аспектом общественной реформы, который в молодом возрасте поддерживал Лавкрафт, что, кстати, не согласуется с его «космической» философией – согласно ей, в нашем земноводном мире нужно придерживаться внешнего безразличия к судьбам «вшей, живущих на мушиных фекалиях»[567].

Как я уже отмечал, благодаря миру любительской журналистики Лавкрафт сошелся с людьми, разделявшими его взгляды (или противоречившими ему). Это увлечение позволило Лавкрафту, который в 1908–1913 гг. жил практически отшельником, постепенно вернуться в общество – сначала опосредованно (через переписку и обсуждения в журналах), потом напрямую. Понадобится еще несколько лет, чтобы он комфортно почувствовал себя среди людей, но перемена определенно случилась, и некоторые из коллег по любительской журналистике остались на всю жизнь его ближайшими друзьями.

Странно, что Лавкрафт не особо сдружился с Эдвардом Ф. Даасом, который и привел его в эту сферу. По словам Говарда, примерно в феврале 1916 г.[568] Даас перестал принимать активное участие в жизни любительской прессы, однако осенью 1918 г.[569] он вернулся, а в июне 1920 г. навещал Лавкрафта[570]. В интеллектуальном плане, как признается Лавкрафт, у них было мало общего («наши вкусы не очень-то сходятся»[571]). При этом Лавкрафт регулярно переписывался с давним соперником из Argosy Джоном Расселлом, хотя письма найти не удалось. Даас связывался с Расселлом, но тот не стал сразу вступать в ОАЛП, однако затем Лавкрафт представил его в своей статье «Познакомьтесь с мистером Джоном Расселлом» (Conservative, июль 1915 г.).

Лавкрафт ожидаемо убедил своего друга детства Честера Пирса Манро вступить в ОАЛП. Рассказывая в статье «Познакомьтесь с мистером Честером Пирсом Манро» (Conservative, апрель 1915 г.) о том, что Честер «всегда обладал литературным вкусом», Лавкрафт замечает: в юные годы Честер написал несколько рассказов, «а позже стал автором нескольких неопубликованных романов». Первая работа Честера, стихотворение «Мысли», вышла в Blarney-Stone за март-апрель 1915 г., затем появлялись и другие – «К Флавии» (United Amateur, май 1916 г.), «К Хлориде» (Amateur Special, июль 1916 г.; его также напечатали в Providence Evening News от 2 января 1917 г.), «Сумрак» (в журнале Лавкрафта Conservative за октябрь 1916 г.). Стихотворение «К Флавии», к сожалению, опубликовали с опечаткой: вместо «Милая дева…» оно началось со слов «Малая дева…». Также Честер написал стихотворение «Мой друг, Г. Л.: поэт старой закалки», которое вышло в Tryout за март 1917 г. Честно говоря, получилось у него неважно, и стихи наверняка правил сам Лавкрафт. Заканчиваются они довольно трогательно:

Мир еще мало тебя знает,

Но знаю я, друг мой!

И когда они встретят твое имя,

Твой талант засияет.

Когда наконец настанет это время,

Я буду рад гордиться,

Что знал великого Г. Л.,

Моего давнего друга![572]

Как долго Честер состоял в ОАЛП, мне не известно: в списках членов ассоциации он значится по меньшей мере до июля 1920 г. Своих журналов он не издавал.

В самом начале своей работы в любительской прессе Лавкрафт, пожалуй, больше всего сблизился с тремя коллегами: Морисом У. Моу, Эдвардом Х. Коулом и Рейнхардом Кляйнером. Моу (1882–1940) был учителем старших классов в школе Аплтон в Аплтоне, штат Висконсин (позже в школе Вест-дивижн в Милуоки), и одним из самых выдающихся представителей любительской журналистики в тот период, хотя должностей занимал не так уж много. Из-за набожности Моу у них с Лавкрафтом постоянно возникали разногласия, и, возможно, в связи с этим у Лавкрафта сформировалось еще более враждебное отношение к религии. На Моу же сокрушительные доводы коллеги никак не повлияли.

Эдвард Х. Коул (1892–1966) тоже был высоко почитаемым человеком в любительской журналистике, однако он являлся ярым приверженцем НАЛП и враждовал с ОАЛП. В 1911–1912 гг. он занимал должность главного редактора НАЛП, в 1912–1913 гг. – председателя ассоциации. Его журнал «Олимпиец» (Olympian) – настоящая жемчужина любительской прессы с отличным содержанием и качеством печати (правда, после 1917 г. его перестали издавать, и журнал возродился лишь два десятилетия спустя). Как мы уже знаем, именно Коул заставил Джона Т. Данна, который занимался организацией Клуба любительской прессы в Провиденсе, связаться с Лавкрафтом. Возможно, как раз под влиянием Коула Данн задумался о вступлении в НАЛП, о чем Лавкрафт сразу резко отозвался: «… жаль слышать, что вы рассматриваете возможность назвать местный клуб в честь Национальной ассоциации… Я, будучи приверженцем ОАЛП, не смогу больше поддерживать любительский клуб Провиденса, если он присоединится к НАЛП»[573].

Не считая членов Клуба любительской прессы в Провиденсе, Коул был одним из первых журналистов-любителей, с кем познакомился Лавкрафт. Он проживал на разных окраинах Бостона и в конце ноября 1914 г. пришел на собрание клуба в Норт-Провиденсе[574]. В том же году – скорее всего, еще до встречи с Коулом – Лавкрафт увиделся с Уильямом Б. Стоддардом, тоже представителем любительской прессы, в отеле «Краун» в Провиденсе[575]. Подробности этих знакомств неизвестны, но с Коулом Лавкрафт стал регулярно переписываться, а вот со Стоддардом дальнейшее общение не сложилось, возможно, потому, что тот раскритиковал первый номер Conservative[576]. В последующие годы Лавкрафт всегда навещал Коула, если оказывался в Бостоне. Вопреки неприязни к ОАЛП в 1917 г., Коул женился на Хелен Э. Хоффман (которая была председателем ОАЛП в 1913–1914 гг., когда в организацию вступил Лавкрафт) и заставил себя записаться в члены Объединенной ассоциации. Ранние письма к Коулу отличаются очень строгим и формальным стилем, но со временем Лавкрафт немного расслабляется и перестает быть чересчур робким. Когда в 1919 г. у Коула родился сын, Э. Шерман Коул, Лавкрафт отправил ему замечательные письма с сентиментальными словами.

Рейнхард Кляйнер (1892–1949), живший в Бруклине, связался с Лавкрафтом, когда в конце марта 1915 г. получил первый номер Conservative. Между ними сразу началась многословная переписка, и Кляйнер, конечно же, отправил Лавкрафту несколько экземпляров своей нерегулярно выходившей газеты Piper. Они встретились лично 1 июля 1916 года, когда Кляйнер и несколько других человек, в том числе недавние соперники Лавкрафта, Чарльз Д. Айзексон и У. Э. Гриффин, проезжали через Провиденс по дороге на собрание НАЛП в Бостоне[577]. С тех пор Лавкрафт и Кляйнер близко подружились, особенно когда в 1924–1926 гг. Говард жил в Бруклине.

Летом 1916 г. Моу предложил Лавкрафту сформировать из членов ОАЛП группу по переписке, и тот быстро согласился, хотя и так уже был завален корреспонденцией. В качестве третьего члена группы Лавкрафт посоветовал взять Кляйнера, а Моу добавил еще и четвертого – Айру А. Коула, журналиста-любителя из Базина, штат Канзас, редактора журнала Plainsman. Коул (с Эдвардом Х. Коулом он никак не связан) был довольно своеобразным человеком. Вот как его описывал Лавкрафт в 1922 г.:

«Айра А. Коул, какая странная и примечательная личность – совершенно безграмотный фермер и бывший ковбой из Западного Канзаса, но с проблеском гениального поэтического дарования… Такого живого и необычного воображения я еще ни у кого не встречал. Правда, чрезмерные фантазии и эмоциональность в итоге его и погубили. Под влиянием одного активного и причудливого пятидесятника[578] Коул “приобщился к религии” и стал абсолютно невыносимым фанатиком. У него даже начались галлюцинации: чужие голоса якобы передавали ему божественные послания на неизвестных языках. Теперь он стал проповедником пятидесятничества и мелким фермером и живет в Боулдере, штат Колорадо»[579].

Однако мы забегаем в будущее. Стихи Коула «Мечта о золотом веке» и «In Vita Elysium» Лавкрафт опубликовал в Conservative за июль 1915 г. и июль 1917 г. соответственно. Зародилась группа по переписке «Клейкомоло», придуманная Моу по первым слогам фамилий ее членов. (В современных исследованиях Лавкрафта ведутся споры насчет того, как правильно произносить название группы – с ударением на третий или на второй слог.) Каждый писал письмо и отправлял его трем другим адресатам, пропуская в обращении слог из своей фамилии (например, Лавкрафт обращался к остальным «Дорогие Клейкомо», Кляйнер – «Дорогие Комоло» и т. д.). Первоначальным замыслом было возродить преданное забвению искусство переписки. Не знаю, преуспели они в этом или нет, зато Лавкрафт с интересом взялся за обмен корреспонденцией, который помогал развивать его философские идеи. Высказывания Лавкрафта мы рассмотрим позже, а пока обратим внимание на статью «Клейкомоло», опубликованную без указания автора в United Amateur за март 1919 г. Кто-то считает, что статью написал Лавкрафт, однако, на мой взгляд, это вовсе не его стиль. Мне кажется, что ее автор Кляйнер. В статье указана краткая информация о всех членах группы по переписке, а затем описывается само устройство «Клейкомоло»:

«Клей пишет Ко, тот добавляет что-то от себя и посылает письмо Мо. Мо делает то же самое и отправляет его Ло, а Ло дополняет статьи и шлет обратно Клею, который достает свое письмо, пишет новое и заново начинает круг. Когда в группу вступил Гал [Альфред Галпин], и остальные авторы постепенно к нему привыкли, на полный круг переписки стало уходить от шести до десяти месяцев. Один из членов [Моу?] хотел хранить полноценный экземпляр всей переписки и каждый раз начинал с того, что делал копии проходящих через него писем. Вскоре это стало практически невозможным, так как на переписывание уходило много времени, и этого человека избрали архивистом, которому все отправляли копии посланий на копирке. Так что в будущем кто-нибудь вполне сможет увидеть лучшие отрывки “Клейкомоло” в виде отдельной книги»[580].

Очень хотелось бы увидеть такую книгу, но мы не знаем, что произошло с другими частями «Клейкомоло», помимо писем Лавкрафта. Если Моу, как я подозреваю, стал архивистом, то он передал Августу Дерлету и Дональду Вандрею только отрывки Лавкрафта для публикации в «Избранных письмах». Даже о местонахождении оригиналов этих писем ничего не известно. В любом случае именно с этого решительно началась «карьера» Лавкрафта как автора писем.

Более далекий его коллега, Эндрю Фрэнсис Локхарт, примечателен тем, что написал первую настоящую статью о Лавкрафте. Долгая, но нерегулярная серия статей под названием «В гостях у выдающихся авторов» возродилась в United Amateur за сентябрь 1915 года, где напечатали биографическую заметку Локхарта о Лавкрафте. В ней рассказывается о том, как много Лавкрафт добился за полтора года в мире любительской журналистики с момента, когда о нем впервые написали в этой рубрике. Локхарт не встречался с Лавкрафтом лично, но часто с ним переписывался. Статья получилась несколько сентиментальной и отчасти хвалебной, хотя подобного следовало ожидать: «Чем он так затронул глубочайшие мои чувства? Загадка. Возможно, здравомыслием своих идеалов или замкнутым образом жизни, состоящим из чтения античных книг, может быть, физическими недостатками или любовью ко всему прекрасному в Жизни, страстной борьбой за трезвость, чистотой или безукоризненностью – не знаю»[581]. Из этого отрывка мы узнаем, что вокруг Лавкрафта уже создался четкий образ: отшельник, зарывшийся носом в книги, человек хрупкого здоровья, которому не под стать суетной внешний мир. Что же автор имеет в виду под «физическими недостатками»? Далее говорится, что, когда Лавкрафт собирался поступать в университет, «его и так слабое здоровье ухудшилось, и он стал нетрудоспособным, практически инвалидом». Не знаю, насколько правдивы эти слова, но Лавкарфт явно хотел, чтобы Локхарт (и вся ОАЛП) в них верил.

На обложке вышеупомянутого издания United Amateur появилась фотография Лавкрафта, и тот вернул Локхарту должок, написав его биографию (под псевдонимом «El Imparcial») во втором выпуске «В гостях у авторов» в United Amateur за октябрь 1915 г. В пятой статье в серии, опубликованной в июле 1917 г. также под именем «El Imparcial», рассказывается о молодой журналистке-любительнице Элеанор Дж. Барнхарт. Лавкрафт возлагал на нее большие надежды, причисляя к лучшим авторам прозы, однако Элеанор покинула ассоциацию вскоре после появления этой статьи.

Тем временем в семейной жизни Лавкрафта происходили значительные изменения. С 1904 г. он жил с матерью в доме № 598 на Энджелл-стрит, когда же Уиппл Филлипс умер, младшая тетя Энни вышла замуж и переехала в Кембридж, штат Массачусетс, а старшая, Лиллиан, тоже нашла мужа и осталась жить в Провиденсе, но довольно далеко, атмосфера в доме стала замкнутой. «В доме царила довольно странная атмосфера, воздух был спертый» – так описывала их жилище Клара Хесс. Затем, 26 апреля 1915 г., в возрасте шестидесяти семи лет умер дядя Лавкрафта Франклин Чейз Кларк, проживший в браке с Лиллиан тринадцать лет.

Трудно сказать, насколько Лавкрафт был близок с Кларком, не считая подростковых лет Говарда. После смерти Уиппла Филлипса в 1904 г. Кларк стал единственным взрослым мужчиной, которого Лавкрафт мог воспринимать в качестве отцовской фигуры. Другой его дядя, Эдвард Фрэнсис Гэмвелл, был намного моложе доктора Кларка и к тому же проживал в другом штате. Эдвина Э. Филлипса Лавкрафт вообще не упоминает. Не стоит оценивать отношение Лавкрафта к дяде по «Элегии на смерть д-ра Франклина Чейза Кларка» (опубликовано в Providence Evening News через три дня после смерти Кларка), поскольку более топорного, безжизненного и механистического стихотворения просто не найдешь. Оно заметно отличается от более позднего «Братства», поскольку в нем нет ни капли искренних чувств, лишь оскорбительные намеки на классовое сознание:

Не рассказывай, что там в пустоте за дверью Смерти,

И великие, и простые здесь одинаковы,

Но может ли грубое отродье равняться

В жизни с высоким разумом?

Примерно полтора года спустя, в последний день 1916 г., в возрасте восемнадцати лет от туберкулеза умер кузен Лавкрафта, Филлипс Гэмвелл. Он был единственным ребенком Энни Э. Филлипс Гэмвелл и Эдварда Ф. Гэмвелла, дожившим до взрослого возраста, и единственным ровесником Лавкрафта среди его родственников мужского пола. Судя по высказываниям Лавкрафта, он тесно дружил с Филлипсом, хотя виделись они, только когда тот приезжал в Провиденс или когда Говард бывал в Кембридже. Как отмечает Лавкрафт, в возрасте двенадцати лет (т. е. в 1910 г.) Филлипс «превратился в автора чудесных писем, готовый обсуждать различные литературные и научные темы, возникавшие в нашем нерегулярном личном общении»[582], и именно в связи с этим он около пяти лет переписывался с кузеном. Лавкрафт также отмечает, что в 1915 г. он пытался заниматься с Филлипсом математикой, но обнаружил, что знает предмет не лучше своего ученика[583]. На следующий год Лавкрафт вместе с Филлипсом и Энни Гэмвелл осматривали церковь Троицы в Ньюпорте[584]. Примерно в то же время Говард подарил Филлипсу свою коллекцию марок[585].

В октябре 1916 г. Энни возила сына на лечение в Розуэлл, штат Колорадо, но стадия туберкулеза была уже настолько серьезной, что 31 декабря 1916 г. Филлипс там и умер. «Элегия на смерть Филлипса Гэмвелла», опубликованная в Providence Evening News за 5 января 1917 г., получилась примерно такой же, как и стихи про доктора Кларка: «Таким был юноша, чей безупречный ум и сердце / Сочетали в себе лучше из Природы и Искусства…» После смерти Филлипса Энни вернулась в Провиденс, где, судя по всему, жила с братом Эдвином до его смерти 14 ноября 1918 г. (интересно, что Лавкрафт не упоминает об этом ни в одном письме за тот период), потом до начала 1919 г. обитала на съемных квартирах, а затем переехала к Лавкрафту в дом на Энджелл-стрит, 598.

В то время, насколько мне известно, Лавкрафт не занимался почти ничем, кроме писательства, зато обнаружил увлекательный способ отдохнуть – сходить в кино. Его интерес к театру ослабел примерно в 1910 г., как раз когда фильмы стали популярным, хоть и не самым выдающимся с художественной точки зрения развлечением. К 1910 г. по всей стране уже появилось 5000 дешевых кинотеатров, которые, правда, считались потехой для рабочего класса[586]. Первые киносеансы в Провиденсе, как сообщает Лавкрафт, прошли в марте 1906 г., и хотя он «прочитал достаточно книг и пьес, в сравнении с которыми движущиеся картинки кажутся дешевой ерундой», все равно ходил смотреть фильмы, «так же, как читал дешевые романы про Ника Картера, Олд Кинга Брэди и Фрэнка Рида»[587]. Создается впечатление, что просмотром фильмов Лавкрафт заполнял «пустой» период 1908–1913 гг., о чем рассказывает в письме от 1915 г.: «Как вы догадываетесь, я поклонник кинематографа, ведь я могу посещать любые сеансы, а вот договариваться о точных встречах или заблаговременно покупать билеты в театр мне в связи с моим состоянием здоровья бывает трудно. Сейчас выпускают довольно стоящие фильмы, а когда я только начинал их смотреть, то делал это лишь ради того, чтобы убить время»[588]. И все же Лавкрафт не отвергал мысль о том, что однажды кинематограф станет средством художественного изображения: «При должном представлении у кинофильмов есть безграничные литературные и художественные возможности, и, заняв уже определенное место в нашей жизни, они обязательно сумеют передать искусство множеству людей, его лишенных» («Отдел общественной критики», United Amateur, май 1915 г.). Прошел почти век, а мы все ждем, когда же это произойдет.

Когда Рейнхард Кляйнер написал в Piper за сентябрь 1915 г. статью «К Мэри из кинофильмов», Лавкрафт вскоре ответил своей «К Чарли из комиков» (Providence Amateur, февраль 1916 г.). Неудивительно, что два поэта решили выразить признательность Мэри Пикфорд и Чарли Чаплину, первым настоящим звездам киноиндустрии. Непримечательное стихотворение Лавкрафта выделяется лишь относительной современностью темы и стиля, а также использованием восьмисложных четверостиший:

Я видел тебя, как редкого артиста,

С палеткой, измазанной красками,

Я видел, как ты разгоняешь пустой воздух

Огромным молотком.

Я видел, как ты ухаживаешь за миловидной феей

(Ты для нее просто мечта),

Но никогда не замечал я тебя

Без трости и котелка!

Стихотворение заканчивается возмутительной рифмой «rouse us / trousers» («возбуждать нас / брюки»), которая, как признавался Лавкрафт Кляйнеру, борцу за четкую рифму, «не должна быть идеальной, а лишь допустимой»[589].

Лавкрафту явно нравился Чаплин, поскольку он утверждал: «Чаплин невероятно смешной, иногда он даже слишком хорош для своих пошлых фильмов, и я надеюсь, что в будущем он станет представителем более изящной комедии»[590]. Дуглас Фэрбенкс «таким гениальным талантом не обладал», но Лавкрафту понравились его фильмы, «потому что в них есть некая благотворность, отсутствующая иногда в картинах Чаплина»[591].

Впрочем, о сомнениях по поводу художественного содержания фильмов Лавкрафт говорит в стихотворении «Госпоже Софии Симпл, королеве кинематографа», которое было написано еще в августе 1917 г., судя по дате на рукописи, а опубликовано только в ноябре 1919 г. в United Amateur, где его напечатали вместе со стихотворением Кляйнера «К кинозвезде», коим Лавкрафт и вдохновлялся. В этой изысканной сатире в четверостишиях удачно высмеиваются вялые киногероини:

Твои глаза, клянусь, превосходят звезды,

Твой рот, словно лук Купидона,

На твоих розовых щеках ни одной морщинки,

Так почему же ты так прелестно глупа?

Это подводит нас к одному интересному событию, которое произошло в январе 1917 г. В кинотеатре Фэя, расположенном в центре Провиденса на углу улиц Юнион и Вашингтон, предлагали приз в 25 долларов за лучший отзыв на фильм «Создатель образа» (в справочниках указано именно такое название, Лавкрафт же пишет, что фильм назывался «Создатель образа Фив»). Согласно афишам в газетах, его показывали с 22 по 24 января 1917 г. Ничем особо не занятый Лавкрафт решил посмотреть фильм и поучаствовать в конкурсе. Фильм на пяти катушках, в котором рассказывалось о супругах из современной Флориды, которые постепенно узнают, что являются реинкарнацией древних египтян, оказался даже хуже, чем ожидал Лавкрафт: «Грубая любительская поделка, слабо и банально обращающаяся с темой перевоплощения. Ни в сюжете, ни в постановке, ни в актерской игре вы не найдете искусности или технического мастерства»[592]. Отчаявшись претендовать на выигрыш, он написал злостную рецензию на четырех страницах «в моем привычном стиле ОАЛП, то есть, выражаясь проще, разгромил этот фильм»! И, к его изумлению, выиграл конкурс!

Нам бы хотелось ознакомиться с этой кинорецензией, единственной, насколько мне известно, статьей Лавкрафта подобного жанра. В 1977 г. мы с Марком А. Мишоу пытались откопать документы, связанные с кинотеатром Фэя (его снесли в 1951 г.), однако наши труды оказались напрасны. Фильм «Создатель образа» снял Эдгар Мур, в нем снималась Вальда Валькириен, так называемая Баронесса Девитц. Сегодня об этой ленте никто и не вспомнит (ни одной копии не сохранилось), но в свое время его хорошо приняли. По рецензии из New York Dramatic Mirror можно догадаться, почему фильм совсем не понравился Лавкрафту: «“Создатель образа” придется по вкусу любителям Романтики в кино, Романтики с большой буквы… В сюжете много увлекательных приключений, которые порадуют даже самых пресыщенных зрителей, а у любовной линии, к всеобщему удовольствию, будет счастливый конец… Этот фильм для массовой аудитории, и ни один кинотеатр не пожалеет, если решит его показать»[593].

Эта история интересна лишь тем, что в дальнейшем Лавкрафт будет все более критично отзываться о фильмах. Как мы уже видели, он прекрасно может разглядеть в ленте художественный потенциал, однако вскоре после победы в конкурсе Лавкрафт сказал Данну:

«За исключением нескольких картин студий “Трайэнгл”, “Парамаунт”, “Витаграф”, все фильмы, что я смотрел, – полная чушь, правда, иногда чушь безвредная и забавная. Хуже всего дела обстоят с сериалами, чьи авторы – похоже, те самые бедняги, что прежде кропали бульварное чтиво. Я еще не видел фильма в нескольких сериях, стоившего потраченного на него времени – или сна. Десятилетние дети и то могли бы снять лучше»[594].

В 1921 г. он сказал матери: «В плане декораций кинематограф, конечно, превосходит театральную сцену, однако этого недостаточно, чтобы компенсировать отсутствие звука и цвета»[595]. Даже с приходом звукового кино в 1927 г. Лавкрафт не изменил своего мнения, а некоторые из ранних фильмов ужасов, снятых по его любимым произведениям, и вовсе его раздражали. На протяжении всей жизни мало какие фильмы смогли ему понравиться.

За три года Лавкрафт написал множество эссе, стихов и отзывов для любительских изданий. Вернется ли он к написанию художественной прозы, такой многообещающей вплоть до 1908 г.? В 1915 г. Лавкрафт писал Дж. У. Маколею, одному из журналистов-любителей: «Хотел бы я писать прозу, но это кажется практически невозможным»[596]. Маколей утверждает, что «горячо возражал ему», и не потому, что читал работы Лавкрафта в прозе, а потому, что, прислав ему свой рассказ на проверку, получил проницательный и тщательный анализ, из-за чего был уверен – у Лавкрафта настоящий талант к сочинению рассказов. Критика прозы в общем и прозаических произведений – две разные вещи, но Лавкрафт так часто подмечает недостатки рассказов, публикуемых в любительской прессе, что в нем зарождается желание доказать: он может лучше. Проза всегда была слабым местом любительских изданий, и не только в связи с тем, что это более сложная форма по сравнению со стандартными эссе. Из-за ограниченного места в любительских журналах обычно печатались только небольшие очерки.

В следующем отрывке, где анализируется рассказ Уильяма Т. Харрингтона, хорошо заметен основной сдвиг в предпочтениях Лавкрафта:

«В этой истории мистер Харрингтон проявляет очень сильное стремление писать. Если направить его энергию в нужное русло, он может стать одним из ведущих авторов прозы. Но пока что мы не согласны с его выбором темы и стиля. В качестве эталона он наверняка не использовал классические образцы, а его идеи о том, что возможно, а что нет, небезупречны. Оттачивая мастерство повествования, лучше всего… отбросить мысль о замысловатых сюжетах и волнующих кульминациях, а начинать с простого описания событий, знакомых автору… А прежде всего нужно читать классическую прозу, воздерживаясь целиком и полностью от журналов вроде “Еженедельные истории с Дикого Запада” (Wild West Weeklies). («Отдел общественной критики», United Amateur, март 1915 г.)

Итак, «замысловатые сюжеты и волнующие кульминации» бульварных романов теперь под запретом! Хотя в то время Лавкрафт все еще читал Argosy, All-Story и другие ранние палп-журналы, Харринтона он призывал читать Скотта, Купера и По. В произведениях этих авторов тоже много всего «волнующего», но они считаются классикой, поэтому Лавкрафт их одобряет. Примерно год спустя он в подробностях раскритиковал оригинально названную «Историю» Дэвида Х. Уиттиера, подростка, которого Лавкрафт хвалил в статье «Современная молодежь» (Conservative, октябрь 1915 г.). В частности, ему не понравилось использование совпадений: «В художественно составленной истории разные ситуации развиваются естественно из первоначального события, которое в конце и приводит к кульминации…» И Лавкрафт не мог удержаться от колкого замечания: «Такие… совпадения в рассказах, конечно, встречаются и у самых выдающихся и широко рекламируемых “кузнецов” современной профессиональной прозы» («Отдел общественной критики», United Amateur, июнь 1916 г.).

Через два с половиной года после того, как Лавкрафт вошел в мир любительской журналистики, он наконец-то позволил опубликовать в United Amateur за ноябрь 1916 г. свой первый рассказ «Алхимик». Вполне ожидаемо он сам раскритиковал его в «Отделе общественной критики» (United Amateur, май 1917 г.):

«В ноябрьском выпуске появилась мрачная и тяжелая история под названием “Алхимик”, вышедшая из-под нашего же пера. Это давний неопубликованный рассказ, первый и единственный материал в прозе, который мы представляем на рассмотрение проницательной публике, и в связи с этим просим всю Ассоциацию отнестись к скромному, но целеустремленному новичку с милостивой снисходительностью».

Упоминая о «целеустремленности», Лавкрафт, вероятно, намекает на то, что хотел бы продолжить сочинять прозу, если данный рассказ, пусть и недооцененный им самим, получит благожелательные отклики. Рассказ понравился читателям, однако пройдет еще не менее полугода, прежде чем Лавкрафт снимет самопровозглашенный девятилетний запрет на сочинение прозы. Летом 1917 г. он один за другим написал рассказы «Усыпальница» и «Дагон», в основном благодаря поддержке У. Пола Кука из Атола, штат Массачусетс, который в дальнейшем сыграет значительную роль в жизни Лавкрафта.

8. Мечтатели и фантазеры (1917–1919, Часть I)

У. Пол Кук (1881–1948), который появлялся в любительской прессе также под именем Уиллис Тет Кроссман, долгое время оставался «гигантом» мира любительской журналистики. Кука можно считать истинным уроженцем Новой Англии: родился в Вермонте, был, как любил подчеркивать Лавкрафт, прямым потомком колониального губернатора Беннинга Вентворта из Нью-Гэмпшира и большую часть взрослой жизни провел в Атоле, штат Массачусетс. Одним из его первых любительских журналов стал «Ежемесячник Монаднока» (Monadnock Monthly), названный в честь горы в Нью-Гэмпшире, что неподалеку от его дома в Атоле. Долгие годы Кук возглавлял печатное отделение «Атол транскрипт» (Athol Transcript) и благодаря доступу к типографскому оборудованию и преданности любительской журналистике стал истинным филантропом, печатая журналы практически по себестоимости. Как мы уже знаем, в 1917 г. он начал печатать Conservative. Будучи председателем ОАЛП, Лавкрафт назначил Кука главным типографом, и тот занимал эту должность три года подряд (1917–1920) и потом еще три года, в 1922–1925 гг. Что интересно, в то же время Кук был главным редактором в НАЛП (1918–1919) и возглавлял Национальную ассоциацию (1919–1920)[597].

После первой встречи с Куком в сентябре 1917 г. (далее мы поговорим о ней подробнее) Лавкрафт описал его следующим образом: «Не назвал бы его особо начитанным, но он обладает острым умом, саркастическим юмором, а также бескрайними энциклопедическими знаниями о событиях и личностях любительской журналистики, как нынешних, так и прежних»[598]. Правда, здесь Лавкрафт не упоминает, что Кук был страстным поклонником «странной» прозы, а позже он признает: «Библиотека Кука – потрясающая коллекция фантастики и книг другого жанра, собранных в одном месте. Подобного я раньше не видел»[599]. Он частенько брал у Кука редкие книги, которые больше нигде не мог достать. Не сомневаюсь, что во время встречи Кук с Лавкрафтом обсуждали этот их общий интерес. Точно не известно, но, возможно, именно тогда Кук и убедил Лавкрафта напечатать его давний рассказ «Зверь в подземелье», появившийся в журнале Кука Vagrant (издание НАЛП) за июнь 1918 г.

Лавкрафт четко дает понять, что без поощрения Кука не вернулся бы к написанию работ в «странном» жанре:

«В 1908 г., когда мне было 18, я ужасно взбесился из-за отсутствия у меня практического опыта [написания прозы] и сжег все свои рассказы (а их было бесчисленное множество), кроме двух, твердо решив (забавно, правда?) в будущем писать только стихи. Затем, несколько лет спустя, я опубликовал эти два уцелевших рассказа в любительской прессе, где их приняли так хорошо, что я начал подумывать, а не вернуться ли мне к прозе. Наконец, редактор и критик любительской прессы У. Пол Кук… подтолкнул меня к этому делу, и в результате появился неуклюжий рассказ “Усыпальница”. После этого я написал “Дагона”…»[600]

С хронологией Лавкрафт немного ошибся: «Зверя в подземелье» опубликовали значительно позже лета 1917 г., когда он вновь занялся написанием прозы. Так или иначе, Лавкрафт нашел свое дело, хотя тогда, вероятно, еще об этом не догадывался. «Усыпальницу» он сочинил в июне 1917-го, «Дагона» – в июле[601]. Кук поддержал его в хвалебной статье «Проза Говарда Ф. Лавкрафта», которую опубликовали в Vagrant за ноябрь 1919 г. в качестве предисловия к «Дагону»:

«Говард Ф. Лавкрафт широко известен в любительских кругах как поэт, чуть меньше – как автор эссе и редакторских колонок. Он сочиняет еще и рассказы, но об этом мало кто знает: отчасти потому, что у него пока не очень много опубликованных работ в прозе, а отчасти потому, что он не считает себя умелым рассказчиком. Его первый рассказ “Алхимик” появился в любительском журнале United Amateur, и уже по нему можно понять, что перед нами последователь По с его необычным, мистическим и даже болезненным взглядом на мир без намека на яркие краски реальной жизни. Второй рассказ, “Зверь в подземелье”, опубликованный в Vagrant, оказался хуже во всех отношениях, хотя в пользу мистера Лавкрафта можно засчитать современное место действия. Самым примечательным в этом довольно слабом произведении стало мастерство автора, с которым он создавал атмосферу.

В “Дагоне”, напечатанном в этом номере Vagrant, мистер Лавкрафт отлично проявляет себя в качестве автора прозы. Когда читаешь его рассказ, на ум сразу приходит пара-тройка имен других авторов. Во-первых, вспоминается По, и мистер Лавкрафт, несомненно, первым признает свою верность американскому мастеру. Во-вторых, Мопассан, и вот тут мистер Лавкрафт точно будет отрицать любое сходство с великим французом.

“Дагон” – не последнее произведение Лавкрафта для любительской прессы в прозаическом жанре. Конечно, он все равно будет писать больше стихов, чем рассказов, однако мы можем с уверенностью ожидать от него работ, которые даже превзойдут высокую планку, заданную “Дагоном”.

Я не могу назвать Лавкрафта великолепным поэтом… Но как автор рассказов он прекрасен. На данный момент из всех писателей-любителей он один достоин не только вежливой похвалы»[602].

Почти все утверждения из данного отрывка правдивы, за исключением, пожалуй, влияния Ги де Мопассана, которого Лавкрафт в то время, скорее всего, еще не читал (в будущем произведения Мопассана в «странном» жанре покажутся ему интересными). Хвалебная статья – ничего подобного в любительской прессе раньше не встречалось, даже если брать в расчет колонки Лавкрафта, где он представлял друзей и коллег, присоединившихся к ассоциации, – не могла не порадовать Лавкрафта, которому требовалось дружеское одобрение, чтобы преодолеть прочно укоренившуюся неуверенность в качестве своих рассказов. В данном случае похвала была заслуженной.

Большинство рассказов Лавкрафта до 1923 г. написано под значительным влиянием Э. По. Правда, в самых ранних произведениях сходство с По едва прослеживается, хотя в 1898 году, впервые ознакомившись с его работами, Лавкрафт был в восторге от автора. Ситуация резко меняется, начиная с рассказа «Усыпальница», в котором отчетливо видны заимствования у По. При этом и «Усыпальницу», и «Изгоя» (1921), которые больше всего похожи на рассказы Э. По, нельзя назвать просто стилизациями, однако именно Эдгара По Лавкрафт взял за образец стиля и построения рассказа. В начале многих из ранних историй Лавкрафта – да и даже поздних – читателю сообщается о какой-то страшной истине, а дальнейшие события повествуют о том, как она была открыта. Вспомним начало рассказа По «Береника»: «Печаль разнообразна. Убожество нашей планеты принимает множество форм»[603]. Сам По, возможно, позаимствовал такой псевдодокументальный прием у эссеистов восемнадцатого века, повлиявших на него не меньше, чем на Лавкрафта, и оба автора использовали его для создания атмосферы «мистификации», выдавая рассказ за реальное происшествие.

В поздние годы Лавкрафт отрицал прямые стилевые заимствования у По. Комментируя рассказ Ричарда Ф. Сирайта, вдохновленный, по мнению некоторых, произведениями Лавкрафта, он отмечает:

«… ярко выраженного сходства я не вижу. Скажу только, что вы попросту выбрали ту же лексику, которую предпочитаю я – и предпочитали сотни других писателей еще задолго до моего рождения. Многие считают, что мой стиль взят исключительно у По, и это (несмотря на то, что По на самом деле сильно на меня повлиял) еще одна типичная ошибка несведущего модернизма. Такой стиль не является особой приметой По, это всего лишь традиционная манера английской прозы. Если я где его и позаимствовал, так, скорее, у авторов восемнадцатого века, а не у По…»[604]

Думаю, здесь есть определенная доля риторики. Да, стиль прозы Лавкрафта действительно являет собой смесь эссеистов восемнадцатого века и Эдгара По, но к моменту написания вышеупомянутого письма (1935) он уже довольно далеко ушел от прямого подражания По. А вот слог Лавкрафта, знакомый нам еще с ранних рассказов – местами трудный, слишком эмоциональный, с устаревшими и непонятными словами, не самым реалистичным изображением героев, с многословным описанием и повествованием, почти без диалогов, – очевидно, взят у Э. По и вовсе не считается «традиционной манерой английской прозы», как можно увидеть по произведениям Готорна, Теккерея или Джозефа Конрада.

В других источниках Лавкрафт все же честно признает влияние По: «Поскольку из всех писателей в жанре ужасов наиболее сильное воздействие на меня оказал По, мне все время кажется, что рассказ начат как-то неправильно, если в нем не хватает признаков его стиля. Я никогда не смогу сразу нырнуть в гущу событий, как популярные авторы. На мой взгляд, сначала необходимо задать обстановку и направление движения, а уже потом переходить к главному»[605]. Здесь он как раз имеет в виду то самое полудокументальное вступление, которым неизменно пользовались и По, и Лавкрафт, прежде чем начать повествование об основных событиях. Лавкрафт так часто рассказывал о влиянии По на свои произведения, что иногда уходил в другую крайность, как, например, в известном жалобном отрывке из письма 1929 г.: «Есть у меня рассказы под “По” и есть рассказы под “Дансени”, но, увы, где же рассказы под “Лавкрафта”?»[606]

Самая заметная стилистическая черта, присущая и Лавкрафту, и По, – использование прилагательных. В случае Лавкрафта это стали иронично называть «прилагализмом», как будто существует строгое ограничение по числу прилагательных на квадратный сантиметр текста, и самое малое превышение данного показателя становится поводом для осуждения. Подобного рода критика – всего лишь пережиток устаревшего реализма, сторонники которого превозносили упрощенный язык Хемингуэя или Шервуда Андерсона, считая его единственным приемлемым образцом для английской прозы. На Лавкрафта, как мы видели, преимущественно оказал влияние «малоазиатский» стиль Джонсона и Гиббона в отличие от классического стиля Свифта и Аддисона, и мало кто теперь, особенно когда богатство структуры современной английской прозы восстановилось благодаря авторам вроде Томаса Пинчона и Гора Видала, обвинит Лавкрафта в напрасном использовании такого стиля.

Впрочем, если говорить конкретнее, его критиковали за использование слов, которые должны вселять ужас. Эдмунд Уилсон высказывает мнение большинства, говоря, что:

«Один из худших недостатков Лавкрафта – его бесконечные попытки накалить атмосферу россыпью таких прилагательных, как “ужасный”, “страшный”, “пугающий”, “ужасающий”, “зловещий”, “странный”, “запретный”, “нечестивый”, “порочный”, “кощунственный”, “адский” и “дьявольский”. А среди главных правил написания успешного рассказа ужасов – ни в коем случае не использовать подобные слова…»[607]

Если бы авторы неотступно следовали наставлениям Уилсона, до наших дней не дошло бы ни одного рассказа в жанре ужасов. Во-первых, Лавкрафт явно позаимствовал такой стилистический прием у По. Вот, например, отрывок из рассказа Э. По «Низвержение в Мальстрем»: «Направо и налево, куда ни падал взгляд, бастионами простирались ряды ужасающе черных отвесных скал, которые казались еще мрачнее, когда накатывал воющий прибой с пугающей белой пеной»[608]. Только в самых слабых произведениях Лавкрафт злоупотребляет таким приемом. Во-вторых, мало кто из исследователей обратил внимание на то, что данный метод, особенно при повествовании от первого лица, помогает указать на психологическое состояние героя и таким образом становится элементом описания персонажа.

И все-таки, как я считаю, можно утверждать, что большую часть своей карьеры в качестве автора прозы Лавкрафт старался избежать стилистического влияния Э. По или в лучшем случае усовершенствовать его стиль, ведь в последние десять лет жизни он часто говорил о необходимости упрощения речевых оборотов и в пример приводил свою более позднюю «научную» манеру изложения.

Лавкрафт и правда многим обязан Э. По в том, что касается стиля и структуры, но не теории и практики построения рассказа. Я пока что не стану рассказывать о лавкрафтовской теории «странной» прозы, поскольку она сформировалась только ближе к 1921 году, однако с самого начала он интуитивно усваивал множество принципов выстраивания рассказа, которые (как Лавкрафт сам отмечает в эссе «Сверхъестественный ужас в литературе»), по сути, изобрел и применял в своих произведениях По – «в том числе поддержание единого настроя и достижение единого впечатления в рассказе, а также сокращение совпадений до минимального количества – оставлять нужно лишь те, которые непосредственно влияют на сюжет и будут важны для кульминации». Подобное «сокращение» применимо и к выбору слов, и ко всей структуре произведения, и далее мы увидим, что все рассказы Лавкрафта и даже повести соответствуют данному принципу.

Итак, у нас не остается сомнений в том, что По в целом повлиял на раннее творчество Лавкрафта, и, когда мы будем анализировать рассказы Лавкрафта, я укажу, из каких именно работ По он черпал вдохновение. Также стоит рассмотреть и авторов, оказавших влияние на Лавкрафта ближе к 1917 г., когда он вновь взялся за написание прозы. В его библиотеке обнаружили две книги, посвященные мастерству написания рассказов: «Факты, мысли и воображение: как правильно писать» Генри Зайделя Кэнби, Фредерика Эрастуса Пирса и У. Х. Дарема (1917 г.) и «Как писать рассказы» Дж. Берга Эсенвейна (1909 г., у Лавкрафта было издание 1918 г.). Приобрел он их, судя по всему, в самом начале своего пути как автора рассказов, желая получить теоретические и практические рекомендации по жанру литературы, с которым он не имел дела почти десять лет.

Книга Кэнби, Пирса и Дарема – формальное исследование компонентов рассказа и целей их применения. Нам будет интереснее всего рассмотреть главу «Воображение», написанную У. Х. Даремом. Утверждая, что в основе любой истории, которая «не просто захватывает или смешит читателя», лежит «попытка успешно передать какую-то мысль», Дарем отмечает: «Каждый автор прозы, воспринимающий свою работу всерьез, пытается зафиксировать жизненные впечатления», поэтому рассказ должен быть реалистичным[609]. Важно понять, что в книге не делают акцент на реализме в узком смысле слова, в подтверждение чего приводится «Рассказ о трубном гласе» Г. Дж. Уэллса как один из примеров эталонного рассказа. Возможно, после прочтения этой книги у Лавкрафта и зародилась идея о том, что «странный» рассказ может стать серьезной формой выражения, а не просто развлекательной халтурой, как в журналах Munsey.

Эсенвейн же подготовил практическое руководство с конкретными указаниями по написанию и продвижению рассказов и с рекомендациями, как перепечатать рукопись, как составить сопроводительное письмо, куда можно направить разные виды работ и другими банальными подробностями. Его не так сильно интересует художественная составляющая вопроса, как Кэнби и соавторов, зато здесь указано главное отличие рассказа от романа: «Рассказ производит единое впечатление, что невозможно в случае романа»[610]. Данный принцип, очевидно, позаимствован у По, чего Эсенвейн и не скрывает, приводя далее цитату из канонического отрывка эссе По с отзывом на произведения Готорна, где он впервые был изложен. Эсенвейн перечисляет семь элементов рассказа: 1. Одно основное происшествие; 2. Один основной герой; 3. Воображение; 4. Сюжет; 5. Краткость; 6. Организованная структура; 7. Единство впечатления. В общем, ничего нового, все это тоже взято у По. Лавкрафт использовал многие из этих элементов, хотя они настолько обобщены, что он мог вывести их самостоятельно, проанализировав рассказы По.

Еще один источник влияния, вызывающий сомнения в современных исследованиях, – журналы Munsey. Лавкрафт наверняка продолжал читать подобные журналы и после скандала в Argosy в 1913–1914 гг., однако доказательства, которые ранее приводились в подтверждение сего факта, оказались безосновательными. Лавкрафт часто упоминает, что сохранил выпуск All-Story с чудесной повестью А. Меритта «Лунная заводь» (22 июня 1918 г.), а значит, он продолжал читать журнал как минимум до 1918 г., а то и до 1920 г., когда его объединили с Argosy (24 июля 1920 г.). Мнение о том, что Лавкрафт читал и сам Argosy до 1919 или 1920 года, основывалось на письмах, якобы опубликованных им в этом журнале под псевдонимом «Огастас Т. Свифт». Два таких письма были обнаружены в номерах от 15 ноября 1919 г. и 22 мая 1920 г., но они почти наверняка – фальшивка.

В то время в колонке Argosy с читательскими письмами перестали печатать полный адрес авторов, ограничившись лишь указанием города. Да, оба послания присланы из Провиденса, однако стоит только заглянуть в городской справочник Провиденса за 1919–1920 гг., как мы найдем учителя по имени Август Т. Свифт, проживавшего по адресу: Рошамбо-авеню, 122. В письмах есть едва уловимый лавкрафтовский тон (автор жалуется на излишек «объятий и поцелуев» в некоторых рассказах), а вот по содержанию и слогу они совсем другие, особенно второе письмо, в котором Свифт комментирует рассказ некоего Рейнольдса о китобойном промысле: «Как уроженец Нью-Бедфорда, штат Массачусетс, я с малых лет слышал немало историй об охоте на китов и, несмотря на это, с необычайным интересом читал подробные описания заполярных сцен». Так с чего бы Лавкрафту вдруг называться «уроженцем Нью-Бедфорда, штат Массачусетс»? Вряд ли это был он.

Возникает другой вопрос: почему эти письма вообще кто-то приписал Лавкрафту? Виновником путаницы стал Ларри Фарсаки, редактор фэнзина «Золотой атом» (Golden Atom). В номере за декабрь 1940 г. Фарсаки, известный коллекционер ранних палп-журналов, опубликовал два вышеупомянутых послания вместе с подлинным письмом Лавкрафта (из All-Story от 15 августа 1914 г.). В другом разделе выпуска он привел список псевдонимов Лавкрафта, взятых в основном из ранее напечатанного перечня Р. Х. Барлоу, и включил туда имя «Август Т. Свифт» с пометкой: «Последнее добавлено по мнению редактора»[611]. В результате данным «псевдонимом» заинтересовались многие исследователи творчества Лавкрафта и библиографы, которым стоило просто внимательно изучить приписываемые ему послания. Появились даже вымышленные «толкования» данного «псевдонима» («Август» – в честь Августовской эпохи, «Свифт» – в честь героя приключенческих романов Тома Свифта или писателя Джонатана Свифта). Надеюсь, доказанное существование настоящего Августа Т. Свифта положит конец спорам.

Если признать письма фиктивными, то, получается, у нас нет никаких доказательств того, что Лавкрафт читал Argosy вплоть до 1914 г. Произведения А. Меррита, которые так нравились Лавкрафту, выходили именно в этом журнале, хотя многие из них появились намного позже («Обитатели миража» – в 1932 г., «Ползи, тень» – в 1934 г.). «Металлическое чудовище» печатали по частям в 1920 г., но Лавкрафт прочитал этот роман только в 1934-м. Влияние Лавкрафта и Меррита друг на друга – интересная тема, которую мы еще рассмотрим подробнее. Более того, в двух своих письмах Август Т. Свифт бурно расхваливает Фрэнсиса Стивенса (псевдоним Гертруды Беннетт), правда, будучи уверенным, что автор – мужчина. Романы Стивенса «Цитадель страха» (выходил частями в 1918 г.) и «Забранное» (выходил частями в 1920 г.) – примечательные работы, которые могли бы понравиться Лавкрафту, однако доказательств того, что он их читал, у нас нет. (С этим связан еще один конфуз: оба романа Стивенса вышли в мягкой обложке с аннотациями, взятыми из посланий Свифта, приписываемых Лавкрафту!)

У меня по-прежнему нет точного ответа на вопрос, почему именно в те годы Лавкрафт вернулся к написанию прозы. Может, потому что в любительской прессе его стихи ругали за старомодность и отсутствие искренних чувств? Если Лавкрафт ожидал, что его прозу хорошо примут, то в целом его ждало разочарование. Коллеги в своих кратких заметках, естественно, пели ему дифирамбы, а вот читателям любительских журналов, совершенно безразличных к «странному» жанру, рассказы Лавкрафта понравились еще меньше, чем его стихи. «Усыпальницу» он написал где-то через месяц после того, как безуспешно пытался записаться на военную службу, – возможно, между данными событиями есть связь? Не стоит подаваться в «диванные аналитики», когда у нас совсем мало аргументов. Скажем лишь одно: литература определенно выиграла от того, что Лавкрафт все-таки предпочел писать прозу, а не стихи или эссе. Первые его рассказы оказались очень многообещающими и задали тон выдающимся произведениям, написанным за последние десять лет жизни.

В «Усыпальнице» повествование ведется от первого лица, и герой рассказывает о своей тихой и одинокой жизни: «Меня зовут Джервас Дадли, и с самого раннего детства я был мечтателем и фантазером». Мы сразу начинаем сомневаться в его версии событий, ведь, по признанию Дадли, он ведет свой рассказ из психиатрической больницы, надеясь, что читатели поверят ему и его убежденности в том, что «между реальностью и вымыслом нет особенно четкой границы». В лесной лощине рядом с домом Дадли обнаружил усыпальницу, где покоятся останки семьи Хайд, жившей в особняке неподалеку. Особняк сгорел дотла после удара молнии, но в пожаре погиб лишь один член семейства. Дадли необъяснимо влекло к склепу, он стал часами бродить вокруг него. Усыпальница была заперта, однако дверь «оказалась зловеще приоткрытой, ее удерживали лишь мощные железные цепи да замки в соответствии с жуткими традициями полувековой давности». Дадли решает попасть внутрь любой ценой, но он слишком юн и слаб, чтобы взломать замок (тогда ему было всего десять лет).

Постепенно у Дадли проявляются разные странности, например, он знает о всяких древностях много такого, чего не мог прочитать в книгах. Как-то ночью, лежа под деревом у склепа, он вдруг слышит голоса изнутри: «Все оттенки новоанглийского диалекта, от грубых слогов колонистов-пуритан до четкой речи, что была привычна пятьдесят лет назад, слышались в этом мрачном разговоре…» Герой не сообщает, о чем велась беседа, но, вернувшись домой, он идет прямиком на чердак и достает из потрепанного сундука ключ от усыпальницы.

Дадли часто проводит время в склепе, и тогда у него появляется еще одна необычная черта: если прежде он был отшельником, то теперь по возвращении из гробницы он окунается в «непристойное веселье». В одном эпизоде Дадли с «очевидной развязностью» распевает застольную песню, «не записанную ни в одной книге». Также он начинает бояться грозы.

Родители Дадли, обеспокоенные его все более странным поведением, нанимают «шпиона», чтобы тот следил за сыном. Однажды Дадли показалось, будто шпион заметил, как он выходит из усыпальницы, но следящий сообщил родителям, что Дадли провел ночь под деревьями у склепа. Дадли, уверенный, что находится под защитой каких-то сверхъестественных сил, регулярно заходит в гробницу, ничего не опасаясь и не осторожничая. И вот одной ночью, во время грома, он идет к склепу и видит старый особняк, каким он был в лучшую пору. Вечер в самом разгаре, на каретах приезжают гости в напудренных париках. «Свинскую пирушку» прерывает раскат грома, начинается пожар. Дадли пытается сбежать, его ловят двое мужчин: мол, они видели, что парень провел всю ночь возле усыпальницы, и в подтверждение слов указывают на ржавый запертый замок. Дадли увозят в сумасшедший дом. Слуга, «которого я очень любил в младые годы», отправляется к склепу, ломает замок и находит внутри миниатюрный фарфоровый портрет с инициалами «Дж. Х.». Лицо на портрете – будто двойник Дадли. «На плите в нише он обнаружил пустой старый гроб, на потускневшей крышке которого читалось всего одно слово: “Джервас”. В том гробу и в той усыпальнице меня и обещали похоронить».

Лавкрафт интересно рассказывает о том, что подтолкнуло его к написанию рассказа:

«… одним июньским днем 1917 г. мы с тетушкой прогуливались по кладбищу Суон-Пойнт и увидели потрескавшуюся надгробную плиту с изображением черепа и скрещенных костей на синевато-серой поверхности. Я увидел дату – 1711 г. – и сразу задумался: здесь же есть связь с моей любимой эрой париков, здесь покоится человек, который носил длинный завитой парик и, быть может, держал в руках оригинальные выпуски газеты “Спектейтор”. Человек, живший во времена Аддисона, человек, который вполне мог повстречать на улицах Лондона мистера Драйдена! Почему же мне не суждено с ним поговорить, приблизиться к жизни лучшей для меня эпохи? Почему дух оставил его тело, и теперь мы не сможем пообщаться? Я долго рассматривал его могилу, а потом вернулся домой и начал работу над первым из новой серии рассказов, “Усыпальницей”…»[612]

Донован К. Лоукс определил, что могила принадлежала некоему Саймону Смиту (1662–1711), далекому предку Лиллиан Д. Кларк.

«Усыпальница» – во многом не самый типичный рассказ Лавкрафта. Прежде всего, нам не совсем ясно, идет ли здесь речь об ужасе внешнем или внутреннем, сверхъестественном или психологическом: в Джерваса Дадли вселился дух предка Джерваса Хайда, точной его копии, или же он все это выдумал? Полагаю, стоит все-таки принять сверхъестественное объяснение событий, иначе откуда Дадли мог узнать столько всего о прошлом (например, что в 1711 г. сквайра Брюстера похоронили заживо) и об особняке: «Как-то раз я уверенно отвел изумленного селянина к неглубокому погребу, о существовании которого мне было известно, несмотря на то, что погреб был скрыт из виду и забыт многими поколениями». Главная идея заключается в том, что это Джервас Хайд, сгоревший при пожаре в особняке, сквозь века наконец-то нашел тело, которое заполнит его пустой гроб в усыпальнице Хайдов.

Но как тогда объяснить целый замок и то, что человек, следивший за Дадли, якобы видел его только снаружи усыпальницы? Может, Дадли (как он считал) действительно защищали какие-то «потусторонние силы». И все же, если он заходил в склеп, то как в конце замок оказался ржавым и запертым? Слуге пришлось его взламывать. Возможно, телом Дадли и правда оставался под деревьями у гробницы, а его душа пробиралась внутрь.

Еще одна необычная черта рассказа – серьезный психологический анализ, которому подвергается герой. Тут очевидно влияние По и его «типичного протагониста… мрачного, красивого, гордого, меланхоличного, умного, крайне чувствительного, раздражительного, уединенного, любящего покопаться в себе и иногда слегка безумного джентльмена из древнего богатого рода» (так его описывал Лавкрафт в «Сверхъестественном ужасе в литературе»). В одном из первых абзацев встречаются отголоски «Береники» Э. По («В нашем роду всегда были одни мечтатели»[613]). Автобиографические черты в герое «Усыпальницы» нужно рассматривать с осторожностью. В словах Дадли о том, что он был «обеспечен более, чем надобно», можно увидеть подсознательное желание Лавкрафта беззаботной в финансовом плане жизни, однако богатство героя – важный элемент в развитии повествования. Лавкрафт тоже «натурой оказался непригоден ни для учебы, ни для развлечений в кругу приятелей», но, опять же, такой склад характера необходим и для персонажа. Тем не менее в широком смысле в рассказчике отражается любовь Лавкрафта к Георгианской эпохе и ощущение несоответствия своему времени.

Психика рассказчика исследуется здесь намного подробнее, и по сравнению с другими героями Лавкрафта Джервас Дадли больше склонен к самокопанию и самоанализу своего эмоционального настроя. Впрочем, таково требование сюжета, ведь именно по отклонениям от нормального состояния мы можем догадаться о коварном вторжении души Джерваса Хайда. Некоторые его размышления очень трогательны: «Я уже не был молодым, хотя всего двадцать одна зима проморозила мое тело». Мало за кого из других персонажей Лавкрафта мы так переживаем.

Хотя Лавкрафт ясно дает понять, что события происходят в Новой Англии, в «Усыпальнице» содержится совсем немного топографических деталей, поэтому место действия может быть любым. Важно, однако, что творится все это в регионе, заселенном уже на протяжении нескольких веков, где призрак из прошлого способен повлиять на настоящее. Странно, что Лавкрафт не сделал выбор в пользу Англии, где происходит действие ранних его рассказов, поскольку так автор сумел бы добиться более яркого контраста между нынешним спокойствием рассказчика и его не в меру оживленным поведением, когда в него вселялся дух Хайда. Герой, кстати, отмечает, что в измененном состоянии «исписывал форзацы книг легкими импровизированными эпиграммами в духе Гея, Прайора и веселых стихоплетов XVII–XVIII веков».

Это приводит нас к так называемой застольной песне из «Усыпальницы». Четыре строфы приводятся прямо в самом рассказе – данный прием Лавкрафт, вероятно, позаимствовал не столько у готической литературы (где вставки редко составляли единое целое с остальным текстом), сколько у По, который включал стихи в рассказы «Падение дома Ашеров» и «Лигейя», причем стихи не просто запоминающиеся, а крайне необходимые для логического развития истории. «Застольную песнь» стали считать самостоятельным произведением, особенно после того, как ее напечатали в «Сборнике стихотворений» отдельно от рассказа (Collected Poems, 1963 г.). Т. О. Мэбботт, снисходительно заявлявший, что вся поэзия Лавкрафта «написана левой рукой», цитирует прекрасную строку «лучше валяться под столом, чем в земле» как пример того, каким замечательным поэтом мог бы стать Лавкрафт[614]. Стихи получились и правда отличными:

У Анакреонта, говорят, был красный нос,

Так что с того, если ты рад и весел?

Чтоб меня! Уж лучше буду красным, пока жив,

Чем белоснежным – и мертвым уж с полгода!

Так что, Бетти, моя дорогая,

Целуй меня,

В аду не встретишь такой красавицы!

«Песнь» справедливо считают самостоятельным произведением, потому что она была написана предположительно еще за несколько лет до рассказа, и Лавкрафт мог включить ее в повествование просто из мимолетной прихоти. В Библиотеке Джона Хэя стихи сохранились в рукописном варианте: они представляют собой часть письма, скорее всего, так и не отправленного (на пятой странице текст обрывается, послание не дописано). Первые две страницы не уцелели, поэтому неизвестно, кому предназначалось письмо. Подозреваю, что Лавкрафт оставил его себе, так как ему понравилась сочиненная им «Застольная песня», и он придумал, как можно использовать ее в будущем.

Значимая для нас часть письма начинается следующим образом: «Что до “Гаудеамуса”, скажу лишь, что чересчур эпикурейская тема этой песни сильно устарела, да и вариант получился посредственным. Не сочтите за недостаток скромности, но я, по-моему, и то мог бы написать получше. Вот, например…» И далее следует застольная песня под заголовком «Гаудеамус». Лавкрафт, вероятно, упоминает стихотворение «Гаудеамус», написанное некой мисс Реннинг или Роннинг (подпись неразборчивая) для любительской прессы. Точную дату назвать не смогу, но, судя по юношескому еще почерку, письмо относится примерно к 1914 г.

По словам Уилла Мюррея, Лавкрафта могла вдохновить похожая песня из «Новоанглийского Ханаана» или «Нового Ханаана» Томаса Мортона (1637)[615], но это лишь одна из множества таких песен, которые знал Лавкрафт, и из письма становится ясно, что он пытался подражать застольным песням Георгианской (а не Яковетинской) эпохи. Таким образом, более вероятным источником (если уж его искать) можно назвать песню из «Школы злословия» (1777) Шеридана, которую Лавкрафт точно читал (у него был сборник пьес Шеридана 1874 г.):

За робкую пятнадцатилетнюю девицу,

За вдову пятидесяти лет,

За экстравагантную распутницу

И за бережливую домохозяйку. Хор: Скажем тост,

Выпьем за девушку,

Уверен, она того стоит[616].

Впрочем, Уильям Фулвайлер справедливо указывает и на отсылки к другим произведениям в «Усыпальнице»[617]. Фамилия Хайд – явный намек на «Странную историю доктора Джекила и мистера Хайда» Р. Стивенсона и наличие двойников. Тему одержимости духом, к которой Лавкрафт еще не раз вернется, он, скорее всего, позаимствовал из «Лигейи» По, где дух скончавшейся жены главного героя коварным образом проникает в тело его второй супруги и даже возвращает себе прежний облик.

Несмотря на все заимствования, «Усыпальница» – превосходное произведение для двадцатисемилетнего автора, который за девять лет не написал ни строчки в прозе. Даже в более взрослом возрасте Лавкрафту все равно нравился этот рассказ, хотя ко многим своим ранним работам он относился очень критически. Благодаря беспокойной атмосфере, смеси ужаса и чувствительности, тонким намекам на проявление сверхъестественных сил, психологическому анализу рассказчика и смешной застольной песне, которая не сбивает пугающий настрой, рассказ «Усыпальница» получился на удивление успешным.

Еще одна достойная похвалы история – «Дагон», хотя она сильно отличается от своего предшественника. Здесь мы также имеем дело с героем, чье здравомыслие вызывает сомнения: записав рассказ, он планирует покончить с собой, потому что у него не осталось денег на морфий, с помощью которого он пытается забыть о пережитом. Повествование ведется от первого лица безымянным рассказчиком, моряком, служившим во время Первой мировой войны на судне, захваченном немецким рейдерским кораблем. Пять дней спустя герою удалось бежать на шлюпке. Он дрейфует по морю, не встречая ни суши, ни других кораблей, и впадает в отчаяние, думая, что никто его не спасет. Как-то ночью он просыпается от ощущения, что его затягивает в «липкую трясину страшного черного болота, по бескрайней поверхности которого вздымались волны». Видимо, пока он спал, из-под воды поднялся остров. Через несколько дней грязь высохла, и рассказчик смог обойти огромную территорию. Он направился к холму вдалеке, а когда достиг его, то обнаружил, что смотрит внутрь «гигантской впадины или каньона». Спустившись по склону, герой замечает «необычный большой предмет», гигантский монолит, «массивная глыба которого имела следы искусной обработки и когда-то, вероятно, служила объектом поклонения разумных существ».

Пораженный мыслью о существовании доселе неизведанной цивилизации, рассказчик осматривает монолит и находит на нем отвратительного вида барельефы в виде морских существ и разные надписи. На глыбе изображены крайне необычные существа: «Настолько гротескные, что их не мог бы придумать По или Булвер, они были до жути человекоподобными в общих очертаниях, несмотря на перепончатые руки и ноги, пугающе широкие и дряблые губы, стеклянные выпученные глаза и другие не самые приятные особенности». Затем героя ждет еще более серьезное потрясение, когда среди волн появляется живое существо: «Громадный, как Полифем, омерзительный, он бросился, подобно гигантскому чудищу из кошмаров, к монолиту, обхватил его большими чешуйчатыми лапами и преклонил перед ним свою отвратительную голову, издавая при этом какие-то размеренные звуки». «Тогда я, наверное, и сошел с ума», – делает вывод рассказчик.

Он убегает и каким-то образом оказывается в больнице в Сан-Франциско, его спас американский корабль. Однако его душевное здоровье подорвано, герой не в силах забыть об увиденном, и лишь морфий ненадолго облегчает его состояние. В конце он вдруг выкрикивает: «Боже, эта рука! За окном! За окном!»

Несмотря на сходство в завязке – безумный или психически неуравновешенный герой рассказывает свою историю уже после случившегося, – в «Дагоне» мы видим значительно меньше психологического анализа персонажа по сравнению с Джервасом Дадли из «Усыпальницы». Сделано это для того, чтобы показать здравомыслие героя до его встречи с монстром, ведь тогда мы не только будем склонны принять его слова на веру, но и поймем, что какое-то по-настоящему ужасное событие (а не просто сон или видение) привело его к наркотикам и помышлению о самоубийстве. «Дагон» – первый из множества рассказов, в которых психическое расстройство персонажа вызвано неким знанием. В конце герой мучительно отмечает:

«Я не могу думать о глубоком море, не вздрагивая при мысли о безымянных тварях, которые прямо сейчас ползают и барахтаются на его скользком дне, поклоняясь древним каменным идолам и вырезая свой отвратительный облик на подводных обелисках и пропитанном водой граните. Я мечтаю, что наступит тот день, когда они поднимутся над волнами, чтобы схватить своими мерзкими когтями и утащить на дно остатки слабого, истощенного войной человечества, когда вода накроет сушу и мрачное дно океана возвысится среди вселенского ада».

Да, чужая раса представляет собой потенциальную опасность, но рассказчика сводит с ума одно то, что он знает о ее существовании. Не стоит делать поспешных выводов, будто Лавкрафт, всегда страстно стремившийся узнать что-то новое, враждебно относился к познанию. Речь здесь идет о слабости нашего психологического состояния: «Рационализм стремится преуменьшить ценность и важность жизни, отнимая часть радости из общей суммы. Во многих случаях правда может привести к депрессии или мыслям о самоубийстве»[618]. Не подумайте, что Лавкрафт слишком уж подчеркивает силу правды в ее влиянии на эмоции – вышеупомянутые утверждения взяты из обсуждения религии, и он утверждал, что правда, какой он ее видит (то есть отсутствие Бога, управляющего Мирозданием), способна принести непоправимый ущерб тем, кто не примет сей факт. И опыт показывает, что в этом он был прав.

В «Дагоне» рассказчика глубоко взволновала неожиданно открытая им истина о существовании не просто одного страшного чудовища, а целой чужеродной цивилизации, некогда обитавшей на дне моря. Как давно заметил Мэтью Х. Ондердонк, настоящий ужас рассказа заключается в «пугающей древности земли и незначительности времени, что на ней живет человек»[619]. Ондердонк прав: это главная тема во всех работах Лавкрафта, которая получит более глубокое и всестороннее развитие в десятке поздних рассказов.

Рассмотрим некоторые детали сюжета. Уже в самом начале два неправдоподобных события подрывают нашу веру в слова героя: во-первых, ему слишком легко удалось сбежать от немцев («их океанская флотилия тогда еще не дошла до самой низшей точки деградации, так что с нами… обращались обходительно, с уважением, как и подобает обращаться с пленными моряками»), а во-вторых, остров вздымается из океана, пока рассказчик спит, что почему-то его даже не потревожило. Впрочем, это еще мелочи. Основной вопрос возникает ближе к концу истории: что же такое видел рассказчик – и видел ли вообще? Гнался ли за ним монстр, поклонявшийся монолиту? И может ли подобное чудовище оказаться на улицах Сан-Франциско и каким-то образом узнать, в какой больнице лежит наш персонаж. Звучит нелепо, и все же многие читатели склонны верить рассказу главного героя, хотя нас заставляют думать, будто это галлюцинации. Подтверждение тому можно найти в отрывках из двух писем. «Оба [ «Усыпальница» и «Дагон»] представляют собой анализ странной мономании, вызывающей страшные видения»[620], – рассказывал Лавкрафт в августе 1917 г., через месяц после написания рассказа. Единственная галлюцинация в «Дагоне» – рука монстра за окном, которую герой увидел в самом конце. (А в «Усыпальнице» видения связаны с участием в балах восемнадцатого века, где герой якобы появляется, одержимый духом предка.) В 1930 г. Лавкрафт писал: «В “Дагоне” я показал ужас, который может проявиться, но пока дремлет»[621]. Если бы он хотел, чтобы мы поверили, будто со скользкого дна действительно поднялся монстр, вряд ли он стал бы так говорить.

Я по-прежнему до конца не уверен, есть ли тут связь с богом филистимлян по имени Дагон, который изображался с головой человека и телом рыбы. Лавкрафт называет имя бога ближе к концу рассказа, а дальше мы уже сами должны делать выводы. Дагон снова появляется в псевдомифологии Лавкрафта, однако является ли он тем самым богом-рыбой – точно не известно.

«Дагон» примечателен уже тем, что сильно отличается от «Усыпальницы» по тону, тематике и месту действия. Лавкрафт, страстный поклонник восемнадцатого века, вдруг нашел вдохновение в современном событии, Первой мировой войне, и, пожалуй, не случайно написал рассказ всего за пару месяцев до того, как в конфликт вмешалась Америка. Общее влияние Э. По все еще заметно, но это уже значительно усовершенствованный стиль, а к многословности автора больше не примешивается архаичность языка. Упоминание «Пилтдаунского человека», обнаруженного на тот момент совсем недавно, в 1912 г., – признак научной своевременности, который в дальнейшем станет фирменной чертой прозы Лавкрафта. Иногда он будет в последний момент исправлять рассказ, чтобы сделать его как можно более точным с научной точки зрения. В итоге такого рода реализм стал основным компонентом лавкрафтовской теории «странного» и привел к комбинации между рассказом о сверхъестественном и зарождающимся жанром научной фантастики. «Дагона» можно считать предшественником научной фантастики, поскольку описанное в нем явление не идет вразрез с нашими представлениями о реальности, а скорее их расширяет.

В целом «Дагон» – произведение значимое. В нем затрагиваются темы, к которым Лавкрафт еще обратится в более поздних рассказах, а стремительное, напряженное повествование сглаживает неправдоподобные моменты и приводит нас к завораживающей концовке. «Я все время что-то напевал, а когда не мог петь, начинал странно смеяться», – рассказывает герой о том, как пытался сбежать, увидев монстра. Никогда прежде Лавкрафт так выразительно не описывал беспокойство, вызванное неким страшным открытием. Он продолжал считать «Дагона» хорошим рассказом и в более поздние годы, что вполне справедливо.

По словам Лавкрафта, на написание «Дагона» его отчасти вдохновил сон. Джон Рейвенор Буллен, писавший в «Трансатлантическом круге» об этом рассказе, отмечал: «Нам рассказывают, что [герой] заполз в брошенную лодку (стоявшую вдалеке где-то на берегу). Но как он мог до нее добраться, если утопал в болоте?» На что Лавкрафт ответил: «… да, герой утопал в болоте и все-таки сумел ползти! Он вытягивает сам себя из мерзкой топи, хотя она упорно к нему липнет. Уж мне ли не знать: я сам полз так во сне и до сих пор ощущаю, как меня засасывает отвратительное болото!» («Защита снова открывается!», 1921 г.). Основан ли и весь остальной рассказ на том, что он увидел во сне, Лавкрафт не говорит.

Поскольку действие происходит в современном мире, на рассказ, возможно, повлияли и современные литературные источники. Думаю, Уильям Фулвайлер[622] верно подмечает общее сходство с «Рыбоголовым» Ирвина Ш. Кобба, историей о жутком человеке, похожем на рыбу, который появляется в уединенном озере. Рассказ вышел в Argosy от 11 января 1913 г., и Лавкрафт хвалил его в письме к редактору. Более того, «Рыбоголовый» повлиял и на многие поздние работы Лавкрафта. Фулвайлер указывает и некоторые другие произведения из All-Story – «Приключения в недрах Земли» и «Пеллюсидар» Эдгара Райса Берроуза, «Морские демоны» Виктора Руссо, – где задействован подземный мир или человекоподобные амфибии, хотя я не уверен, что эти произведения непосредственно повлияли на рассказ Лавкрафта.

У. Пол Кук взял «Усыпальницу» в Vagrant еще в середине июня 1917 г., и Лавкрафт ожидал ее появления в декабрьском номере, но напрасно[623]. Затем он думал, что рассказ выйдет в Monadnock Monthly[624] Кука в 1919 или 1920 г., однако и там его не напечатали. Рассказ наконец-то появился в Vagrant за март 1922 года. «Дагона» приняли в любительском журнале «Финикиец» (Phoenician, редактор Джеймс Мазер Моузли)[625], хотя в дальнейшем не опубликовали. Вышел он в Vagrant в ноябре 1919-го.

Примерно в 1923 г. Лавкрафт показал «Дагона» Кларку Эштону Смиту, а тот передал рассказ своему другу и наставнику Джорджу Стерлингу. Стерлингу история понравилась, и он лишь посоветовал немного оживить концовку: мол, пусть монолит перевернется и насмерть придавит собой монстра. Как писал затем Лавкрафт, такая рекомендация «наводит меня на мысль, что поэты должны сочинять стихи и не лезть в чужие дела…»[626].

Как мы позже увидим, из этих двух историй зародились многие дальнейшие, более успешные рассказы Лавкрафта: «Усыпальница» стала основой для «Случая Чарльза Декстера Варда» (1927), а «Дагон» – для «Зова Ктулху» (1926) и «Тени над Иннсмутом» (1931). Подобное будет часто повторяться с его художественными произведениями. Лавкрафт наверняка придумал множество различных сюжетов, но воплотил на бумаге лишь малую их долю, так как перерабатывал и развивал старые идеи. Впрочем, и этому нельзя не радоваться, ведь его задумки достигли высокого уровня выражения.

Третий рассказ того периода «Воспоминания о докторе Сэмюеле Джонсоне», предположительно написанный в 1917 г., зачастую оставляют без внимания. Рассказ появился в United Amateur за сентябрь 1917 г. подписанный псевдонимом Хамфри Литтлвит, хотя Лавкрафт редко публиковал рассказы под вымышленным именем. Даже если считать, что он был написан незадолго до выхода в журнале (а так, скорее всего, и было), Лавкрафт мог сочинить его еще до «Усыпальницы» и «Дагона», тем более что United Amateur нередко выходил на пару месяцев позже указанной на обложке даты. Это нетипичная для Лавкрафта история, в связи с чем ее, очевидно, и упускают из виду, и при том один из самых замечательных его комических рассказов.

«Воспоминания о докторе Сэмюеле Джонсоне» не относятся к «странному» жанру, если не воспринимать буквально информацию о том, что рассказчик родился 20 августа 1690 г. и ему исполняется 228 лет. Лавкрафт/Литтлвит приводит известные и не очень «воспоминания» о Великом хане литературы и его кружке – Босуэлле, Голдсмите, Гиббоне и других, и все это написано на безупречном английском образца восемнадцатого века. Большинство деталей явно взято из «Жизни Сэмюела Джонсона» за авторством Босуэлла и из работ самого Джонсона, коих у Лавкрафта имелось впечатляющее количество, включая журналы «Айдлер» (Idler) и «Рэмблер» (Rambler), «Жизнеописание поэтов», «Историю Расселасса», «Путешествие к западным островам Шотландии» и двенадцатое (1802) издание толкового словаря английского языка.

Рассказ чудесен от начала до конца. Лавкрафт решил дерзко позабавиться над бесконечными насмешками коллег по любительской журналистике, говоривших, что он уже два века как вышел из моды.

«Хотя многие читатели порой заметят признаки старомодности в моей манере письма, мне польстило бы показаться нынешнему поколению молодым человеком, заявляя, будто я родился в 1890 году в Америке. Теперь же я все-таки намерен сбросить с себя бремя сей тайны, которую я прежде хранил, боясь, что мне никто не поверит. Я намереваюсь сообщить народу всю правду о моем истинном возрасте, чтобы удовлетворить их потребность в подлинной информации об эпохе, когда жили те известные личности, с кем я был дружен».

Литтлвит, подобно Джонсону с его журналами Idler, Rambler и Adventurer, тоже выпускает периодическое издание и, как Лавкрафт, известен тем, что любит править чужие стихи. Когда Босуэлл, «навеселе от вина», пытается сочинить язвительный памфлет о Литтлвите, тот распекает Босуэлла, мол, «пусть не высмеивает его поэтический талант». И это приводит нас к одному из самых замечательных моментов во всем рассказе, понятных лишь тем, кто читал «Жизнь Джонсона». Джонсон показывает Литтлвиту никудышный стишок, написанный слугой на свадьбу герцога Лидса:

Когда герцог Лидса женится

На милой юной леди высокого класса,

Как же счастлива будет эта дама

В компании его светлости герцога.

Это стихотворение действительно приводится в «Жизни Джонсона» как пример того, что Джонсон «хранил в памяти как мелкие банальности, так и важные мысли»[627]. А вот оно же, исправленное Литтлвитом:

Когда любезный ЛИДС благополучно женится

На целомудренной деве из древнего рода,

Как возрадуется она от гордости,

Что заполучила себе такого супруга!

Естественно, таким образом Лавкрафт сам усовершенствовал не самые удачные стихи восемнадцатого века. Получилось неплохо, но Джонсон справедливо заявляет: «Ритм вы, сэр, исправили, но не добавили в эти строки ни остроумия, ни лирики».

Рассказ «Воспоминания о докторе Сэмюеле Джонсоне» очень забавный, и по живости юмора с ним могут сравниться лишь более поздние «Прелестная Эрменгарда» и «Ибид». Он определенно развенчивает миф о том, что у Лавкрафта не было чувства юмора или что он воспринимал себя слишком серьезно, а при виде идеального георгианского стиля начинаешь задумываться: может, Лавкрафт все же ошибался, заявляя: «Я, наверное, единственный из ныне живущих, для кого язык прозы и поэзии восемнадцатого века является практически родным»[628]. И, возможно, этот рассказ не так уж сильно отличается от других его произведений: разве он не затрагивает, как и «Усыпальница», искреннее желание Лавкрафта окунуться в жизнь восемнадцатого века? Разве в нем не воплощено то, что Лавкрафт в «Заметках о сочинении фантастической литературы» называл доминирующей темой всех своих работ в «странном» жанре», а именно «конфликт с временем»?

Следующий рассказ он напишет только спустя год, из чего можно сделать вывод, что в тот момент написание художественной литературы еще не вышло для него на первый план. «Полярис» – очень коротенький рассказ, одним своим существованием подталкивающий к интересным размышлениям. В этой истории безымянному рассказчику снится сон, где он поначалу является бестелесным духом, рассматривающим какую-то воображаемую страну под названием Ломар. Главному городу Олатоэ угрожает наступление Инутов, «низкорослых злобных врагов с желтой кожей». В последующем «сне» рассказчик узнает, что у него есть тело и он один из ломарцев. Он «слаб и из-за тягот и невзгод подвержен странным обморокам», поэтому его не принимают в армию защитников, но дают важное задание – стоять на страже в башне Тапнен, так как «зрение у меня было самое острое в городе». К сожалению, в наиболее ответственный момент ему подмигивает Полярная звезда – Полярис, – накладывая на героя сонное заклинание. Просыпается он в комнате, за окном которой виднеются «жутко раскачивающиеся деревья сонного болота» (его жизнь во время «бодрствования»). «Я все еще сплю», – убеждает себя рассказчик и пытается проснуться, но напрасно.

Можно подумать, что это душераздирающая история о человеке, который не способен отличить сон от реальности, хотя на самом деле здесь рассказывается не о фантазиях, а, как и в «Усыпальнице», о случае одержимости духом далекого предка, что следует из стихотворения, которое приводится в рассказе. Герой считает, что с такими словами к нему обращается Полярная звезда:

Спи, часовой, пока планеты

Не пройдут по орбитам

Двадцать шесть тысяч лет,

И тогда я вернусь туда, где сейчас сияю.

Видимо, речь идет о так называемом великом годе, то есть периоде, за который созвездия вернутся на изначальную позицию, совершив полный круг, – правда, в древности считалось, что на это уходит около пятнадцати тысяч лет. Другими словами, дух героя унесся на двадцать шесть тысяч лет назад и связался с духом предка. Получается, Ломар – вовсе не вымышленное место, а реально существовавшая в доисторическую эпоху страна, расположенная где-то в Арктике, так как, согласно повествованию, современные эскимосы – потомки тех самых инутов. (Название народа из рассказов должно отсылать нас к инуитам – именно так на Западе называют эскимосов. В единственном числе один представитель инуитов зовется инук.) Многие рассказы Лавкрафта воспринимаются как истории о снах, а в действительности к таковым можно отнести лишь «Селефаис» (1920) и «Сомнамбулический поиск неведомого Кадата» (1926–1927), да и то с натяжкой.

«Полярис» же примечателен тем, что необъяснимым образом перекликается с произведениями Лорда Дансени, которые Лавкрафт прочитает только спустя год. В 1927 г. он и сам говорил об этом сходстве:

«Интересно, что “Полярис” я написал в 1918 г., еще до прочтения каких-либо работ Лорда Дансени. Кому-то трудно в это поверить, но я могу не просто гарантировать, что так и было, но и предоставить несомненные доказательства. Просто у нас одинаковые взгляды на столкновение человека с неизвестным и похожие знания в области мифологии и истории. Отсюда и параллели в атмосфере, выдуманных терминах, рассмотрении темы сна и т. д.»[629].

Сходство и правда потрясающее, отрицать не стану, однако приведу и другие аргументы для его объяснения. Прежде всего, с точки зрения стиля и на Дансени, и особенно на Лавкрафта, большое влияние оказал По. В своей автобиографии Дансени признается, что с самого детства тоже был очарован его историями: «Однажды я взял в школьной библиотеке сборник рассказов Э. По и прочитал его целиком. После этого еще многие годы заброшенный и мрачный регион Уир, окутанный туманами, казался мне самым зловещим местом…»[630] Если Лавкрафта сильнее впечатлили истории в жанре чистого ужаса, такие как «Лигейя», «Падение дома Ашеров», «Черный кот», то Дансени скорее вдохновлялся фантастическими творениями По и его стихами в прозе («Тишина», «Тень. Парабола», «Маска Красной смерти»), которые в совокупности с чтением Библии короля Якова и могли породить высокопарный красочный стиль, присущий его ранним работам. Сам Лавкрафт отмечает в «Сверхъестественном ужасе в литературе», что в этих рассказах По «применял архаичный стиль с восточными нотками и развесистыми фразами, почти библейскими повторами и возвратом к одной и той же мысли», стиль, который позднее повлиял «на таких писателей, [как] Оскар Уайльд и Лорд Дансени». Впрочем, стихи в прозе Лавкрафт тоже оценил, и их отголоски видны в некоторых его произведениях.

Не все заметили, что больше всего при написании «Поляриса» Лавкрафт вдохновлялся не рассказами По или каких-либо других авторов, а философской дискуссией с Морисом У. Моу. В письме к Моу за май 1918 г. Лавкрафт подробно описывает недавно увиденный сон, ставший основой «Поляриса»:

«Несколько дней назад мне приснился странный сон о необычном городе, где много дворцов и золотых сводов в низине между жуткими серыми холмами… Как я уже сказал, я находился прямо в этом городе и одновременно видел его со стороны, как будто у меня не было телесной оболочки… Помню, меня очень заинтересовало увиденное, и я мучился, пытаясь откопать в памяти название города, ведь мне казалось, что прежде я очень хорошо его знал и что если я сумею вспомнить, то унесусь далеко-далеко в прошлое, на тысячи лет назад, когда случилось нечто ужасное. На мгновение мысль об этом вызвала у меня страх, хотя я не понимал, что такое должен вспомнить. А потом я проснулся… Я рассказал про этот сон так обстоятельно, потому что он сильно меня впечатлил»[631].

Рассказ, вероятно, был написан вскоре после этого, и в нем присутствуют многие детали из сна: бесплотное состояние героя («Поначалу я довольствовался положением бестелесного наблюдателя…»), связь с далеким прошлым, страх осознания чего-то неизвестного («Тщетно пытался я побороть дремоту и найти объяснение странным словам со знаниями о небесах, которые я почерпнул из Пнакотических манускриптов»).

Письмо к Моу в основном представляет собой спор на тему религии: Лавкрафт хочет понять «разницу между жизнью во сне и в реальности, между кажущимся и действительным». Моу утверждал, что религиозная вера, независимо от того, насколько она истинна или обманчива, важна для поддержания социального и нравственного порядка, на что Лавкрафт, поведав о сне, отвечает: «… согласно вашим прагматическим взглядам, этот сон был не менее реальным, чем то, что сейчас я сижу за столом с ручкой в руке! Будь истинность или обманчивость наших убеждений и впечатлений несущественна, то я и правда мог бы стать бесплотным духом, парящим над молчаливым древним городом где-то среди безжизненных серых холмов». Подобное доведение до абсурда встречается и в самом рассказе:

«…теперь у меня появилось желание определить свое отношение к [увиденному] и поведать свои мысли серьезным людям, которые каждый день беседовали на городских площадях. “Это не сон, – сказал я себе, – иначе как тогда я сумел бы доказать, что реальна все-таки та, другая жизнь в доме из камня и кирпича к югу от зловещего болота, кладбища и низкого холмика, где в мое северное окно еженощно заглядывает Полярная звезда?”»

В конце создается впечатление, что рассказчик окончательно перепутал реальность и мир бодрствования (на самом деле его нынешнюю жизнь и прошлое воплощение). Может быть, таким образом Лавкрафт решил еще раз доказать Моу необходимость проводить такую грань в реальной жизни.

Несмотря на краткость, «Полярис» с его мелодичным ритмом и эмоциональностью – успешный пример стихотворения в прозе. Критики придирались к «прорехе» в сюжете, мол, почему рассказчика, страдающего обмороками, назначили единственным стражем башни? Впрочем, лишь самые упертые буквалисты считают эту деталь серьезным недостатком. Рассказ впервые опубликовали в единственном выпуске любительского журнала Альфреда Галпина «Философ» (Philosopher, декабрь 1920 г.).

Еще одно произведение, которое можно однозначно (или нет?) отнести к 1918 г., до нас не дошло. В письме к Рейнхарду Кляйнеру от 27 июня 1918 г. Лавкрафт рассказывает о рукописном журнале «Гесперия» (Hesperia):

«Журнал будет критическим и образовательным, однако первый номер я “приукрашу” последней частью “Тайны Мердон-Гранж”… Выпускается она согласно первоначальному плану: каждая новая часть под одним из моих псевдонимов – Уорд Филипс, Еймс Дорренс Роули, Л. Теобальд и т. д. Было приятно отвлечься на это занятие. Наверное, из меня мог бы выйти неплохой автор бульварных романов!»[632]

В письме 1921 г. к Лонгу, похоже, упоминается второй номер Hesperia: «Я вышлю… два журнала с совместными работами, которых вы еще не видели. Hesperia – рукописный журнал, который я рассылаю по Великобритании»[633]. Цитата в чем-то проясняет вышеупомянутый отрывок, а в чем-то еще больше сбивает с толку. Нам известно, что это был, выражаясь языком любительской прессы, «рукописный журнал» – так они называли издание, отпечатанное на пишущей машинке[634] и разосланное определенному кругу людей. Лавкрафт распространял его среди журналистов-любителей в Соединенном Королевстве. Валлиец Артур Харрис, печатавший «Злодеяние из злодеяний» Лавкрафта, точно входил в список рассылки, поскольку в номере Interesting Items есть единственное известное упоминание Hesperia кем-то, кроме самого Лавкрафта: «Снова появились рукописные журналы… Вторым получил Hesperia под редакцией Г. Ф. Лавкрафта из Америки. Издание хорошо напечатано и заслуживает внимания. Чудесный рассказ “Зеленый луг”, стихи и редакторская колонка – в общем и целом получился отличный выпуск»[635]. Отсюда мы можем узнать, что во втором номере, который Лавкрафт рассылал в 1921 г., появился «Зеленый луг» (написанный им в соавторстве с Уинифред Вирджинией Джексон). По поводу первого выпуска (1918) Лавкрафт говорил Харрису: «Главным материалом будет компетентный ответ мистера [Эрнеста Лайонела] Маккига на статью мистера Темпла по социологическому вопросу»[636]. Значит, в Hesperia выходили не только работы Лавкрафта.

Дальше ситуация запутывается еще сильнее: недавно обнаружили первый отрывок «Тайны Мердон-Гранж», но написал его не Лавкрафт. В рождественском выпуске журнала «Морская пена» (Spindrift) за 1917 г. под редакцией Эрнеста Лайонела Маккига из г. Ньюкасл-апон-Тайн в Англии содержится фрагмент рассказа «Тайны Мердон-Гранж» (который, судя по всему, писали по частям разные авторы), подписанная «Б[енджамином] Уинскиллом», британским журналистом-любителем тех времен. К тому же сам Лавкрафт в колонках «Отдела общественной критики» (без подписи) за январь, март и май 1918 г. сообщает, что первую главу (издание не указано) написал Джозеф Паркс, вторую (опубликованную в номере за декабрь 1917 г.) – Берил Мэппин, третью – Уинскилл (из рождественского выпуска 1917 г.), а четвертую (в январском номере за 1918 г.) – Маккиг. Из всего вышесказанного можно заключить, что Лавкрафт действительно написал только «концовку» рассказа, напечатанную летом или осенью 1918 г. Но если последняя часть вышла в Spindrift, почему же Лавкрафт говорит, что она появится в Hesperia вместе с другими главами, написанными под его псевдонимами? Может, ему не нравилось, как остальные авторы развивают историю, и он решил ее улучшить? Вопрос по-прежнему остается загадкой.

Также к 1918 г., вероятно, относится рассказ «Зеленый луг», написанный в соавторстве с Уинифред Вирджинией Джексон. Он впервые появился лишь в многократно откладываемом финальном выпуске (осень 1927 г.) Vagrant, но Лавкрафт, сообщая в письме об этой истории и еще одном рассказе, созданном вместе с Джексон («Хаос наступающий»), говорит, что сон, ставший основой для «Хаоса», «приснился ей в начале 1919 г.», тогда как сон, вдохновивший Джексон на написание «Зеленого луга», приходится «на более раннюю дату»[637], то есть она могла увидеть его еще в 1918 г., а рассказ написать немного позже. И правда, Лавкрафт признавался, что закончил рассказ только через несколько месяцев после «нервного срыва»[638] матери (ее положили в больницу в марте 1919 г.), значит, произведение обрело окончательную форму ближе к маю-июню 1919 г. Сон Джексон, как добавляет Лавкрафт, «поразил невероятным сходством с моим сном, только мой длился не так долго. Едва я пересказал мисс Дж. свой сон, как она поведала о точно таком же, но более детальном. Первый абзац “Зеленого луга” я написал на основе собственного сновидения, однако в остальные части рассказа уже добавлял те подробности, что узнал от мисс Дж.»[639]. В другом письме Лавкрафт рассказывает, что Джексон составила «карту» места действия «Зеленого луга», а он добавил «полуреалистичное… вступление из собственных фантазий»[640].

Откровенно говоря, «Зеленый луг» – жалкая пародия на рассказ, вся сила которого зря расходуется на расплывчатые образы. Историю опубликовали с подписью «Переведено Элизабет Невилл Беркли и Льюисом Теобальдом-мл.» под псевдонимами соавторов. В громоздком вступлении Лавкрафта утверждается, что представленный далее текст обнаружили в записной книжке внутри метеорита, упавшего в море близ побережья штата Мэн. Записная книжка была сделана из какого-то неземного материала, а текст написан на «классическом греческом чистой воды». Идея, по-видимому, состояла в том (как объясняет Лавкрафт в письме), чтобы выдать рассказ за «повествование древнегреческого философа, сбежавшего с Земли на другую планету»[641], хотя в тексте не хватает намеков, чтобы прийти к такому выводу.

В самой истории рассказывается о человеке, который оказался (или оказалась – не уточняется, мужчина это или женщина) на полуострове рядом с шумящим потоком воды. Он не знает, кто он такой и как сюда попал. Полуостров отрывается от массива суши и плывет по реке, которая постепенно стачивает почву по краям только что образовавшегося острова. Вдалеке рассказчик видит зеленый луг, «необычайно меня взволновавший», откуда доносится странное пение, но когда он подходит ближе, чтобы рассмотреть «источник песнопения», герой вдруг приходит к страшному осознанию: там хранилось «омерзительное решение всех мучивших меня проблем». После некоторых уклончивых намеков текст становится неразборчивым, так как еще вначале авторы заявили, что «на нескольких последних страницах записной книжки текст почти полностью размылся…».

Непонятно, чего Лавкрафт и Джексон хотели добиться этим рассказом. Такое чувство, что они просто пытались зафиксировать впечатления из своих на удивление похожих снов, настоящей истории из них не получилось – лишь смутный набросок. Сам текст (несомненно, целиком написанный Лавкрафтом, ведь, как он говорил, «навыков письма ей не хватает, поэтому идеи может развивать только в сотрудничестве с каким-нибудь специалистом»[642]) довольно неплох – он гладкий, чарующий, в меру витиеватый, – однако сюжет ни к чему не приводит и ничего не проясняет. Например, когда рассказчик оборачивается и видит «странные и ужасные вещи»: «В небе причудливо парят туманные темные формы…», читателю очень сложно представить, что за формы могут подойти под это описание.

В рассказе «По ту сторону сна», написанном в начале 1919 г., Лавкрафт уже исправился. Это история о Джо Слейтере, жителе Катскилских гор, помещенном в 1900 г. в психиатрическую больницу за страшное убийство. Слейтер кажется безумцем, страдающим от необычных видений, которые он даже не может толком описать на своем «вульгарном наречии». Рассказчик, стажер психбольницы, проявляет особый интерес к Слейтеру, потому что в его мечтах и фантазиях есть что-то «за гранью моего понимания». Он собирает «космический приемник», надеясь с его помощью установить мысленный контакт со Слейтером. После множества тщетных попыток долгожданный контакт наконец-то установлен: играет странная музыка, появляются невероятной красоты образы. Оказывается, всю жизнь тело Слейтера занимало некое внеземное существо, страстно желающее отомстить звезде Алголь (звезде Демона). Слейтера ждет неминуемая смерть, а существо освободится и сможет осуществить желанную месть. 22 февраля 1901 г. сообщают о появлении новой звезды рядом с Алголь.

В рассказе встречаются отличные задумки, хотя общее впечатление подпорчено напыщенным слогом, путаницей в основных сюжетных поворотах и агрессивным классовым сознанием. Прежде всего нам предстоит найти ответ на вопрос, почему Лавкрафт выбрал Катскилские горы в качестве места действия. На тот момент он лично ничего о них не знал, да и не узнает в будущем, хотя посетит колониальные районы Нью-Палц и Херли к югу от Катскилла. Впервые об этом регионе он, скорее всего, услышал от пожилого поэта-любителя Джонатана И. Хоуга (1831–1927), о котором узнал примерно в 1916 г. Начиная с 1918 г. Лавкрафт писал стихи на день рождения Хоуга. Тот жил в г. Трой, штат Нью-Йорк, и поздравительные стихи Лавкрафта одновременно появлялись в разных любительских изданиях, в том числе и «Трой таймс» (Troy Times), выходившей в родном городе поэта. Однако сам Лавкрафт заявляет, что рассказ был «написан спонтанно после того, как я прочел о выродках с Катскилских гор в статье из N.Y. Tribune о полиции штата Нью-Йорк»[643]. Речь идет о статье Ф. Ф. Ван де Уотера «Как полиция нашего штата добилась известности», опубликованной в «Нью-Йорк трибюн» от 27 апреля 1919 г. В объемном материале упоминается жившая в глуши семья по фамилии Слейтер или Слатер (что отражается и в рассказе, когда Лавкрафт пишет: «По документам он был Джо Слейтер или Слаадер»).

В действительности Лавкрафт, скорее всего, выбрал местом действия именно этот регион, чтобы показать высокомерное отношение к людям другого класса, места жительства и интеллекта. Безумные фантазии Слейтера требуют сверхъестественного объяснения, ибо никак не вяжутся с дикарем из глуши. Лавкрафт рисует суровую картину местности и ее обитателей:

«Внешность [Слейтера] была типичной для обитателя Катскилских гор, отвратительного потомка примитивных колониальных деревенщин, которые почти три века уединенно живут среди малолюдных холмистых земель и в итоге опустились до уровня первобытных варваров, в отличие от более удачных собратьев из густонаселенных районов. У этих странных людей, точно соответствующих южному понятию “белого отребья”, нет ни законов, ни морали, а их умственное развитие стоит, пожалуй, на ступень ниже коренных американцев».

Сколько бы Лавкрафт ни рассказывал, что вырос практически в деревне, в вышеупомянутом отрывке он с презрением относится к грубым и невежественным селянам как истинно городской житель. Слейтера он вообще едва ли считает за человека: умирая, он, будто дикий зверь, обнажает «мерзкие гнилые клыки».

Еще одна проблема – внеземное существо, занявшее тело Слейтера. Как оно изначально туда попало? Лавкрафт не дает ответа на данный вопрос. Существо лишь сообщает рассказчику: «Уже сорок два ваших земных года я мучаюсь в заточении» – и добавляет, что неспособно осуществить долгожданную месть из-за «телесных затруднений». Однако почему это происходит, нам тоже не объясняют.

Рассказ завершается нравоучительной цитатой из Гарретта П. Сервисса: «22 февраля 1901 г. д-р Андерсон из Эдинбурга обнаружил прекрасную новую звезду неподалеку от Алголь. Ранее никаких звезд в этой области не наблюдалось. Не прошло и суток, как она своим светом затмила Капеллу, но через пару недель заметно потускнела, а спустя пару месяцев и вовсе стала неразличима невооруженным глазом». Это дословная цитата из книги Сервисса «Астрономия невооруженным глазом»[644], которая имелась у Лавкрафта в библиотеке, и теперь становится ясно, почему события рассказа происходят в 1900–1901 гг. Появление новой звезды поистине стало выдающимся эпизодом в современной астрономии, поскольку прежние открытия важных звезд относились аж к годам 1054-му и 1572-му[645]. Произошло это еще до того, как юный Лавкрафт увлекся астрономией, однако событие наверняка широко обсуждалось в первом десятилетии двадцатого века. Правда, как утверждали специалисты, звезда зажглась еще задолго до 1901 г., ведь Алголь находится на расстоянии множества световых лет от Земли.

Есть в рассказе и несколько сильных сторон, которые Лавкрафт еще будет развивать в дальнейших произведениях. Не считая «Дагона», это первая по-настоящему «космическая» история, где вся Вселенная становится фоном для повествования о низком злодеянии. «Брат света», вышедший в конце на контакт с рассказчиком, сообщает: «Мы еще встретимся – быть может, в сияющих туманах Меча Ориона или на плоскогорье в доисторической Азии. Быть может, сегодня ночью во сне, который не останется в памяти, или в какой-то еще форме бесконечности, когда исчезнет Солнечная система». В оригинале в последнем предложении Лавкрафт использует форму будущего совершенного времени, которая уже тогда редко встречалась в английской прозе, но очень кстати добавила идее космизма архаичной величавости.

Мотив сна связывает рассказ с «Усыпальницей» и «Полярисом», ведь мы снова сталкиваемся не с истинными сновидениями, а скорее с видениями из других миров. Поэтому еще в самом начале рассказчик размышляет: «Я частенько задавался следующим вопросом: человечество хоть когда-нибудь задумывается о колоссальной важности снов и о том, как мало они изучены?» Большинство снов – «всего лишь причудливое блеклое отражение нашей жизни во время бодрствования», однако бывают и такие, «чья необычайность и изысканность не поддаются простому толкованию». Возможно, в подобных случаях мы «временно пребываем в бестелесной форме, далекой от привычного нам существования». И герой «Поляриса» согласился бы с выводом рассказчика о том, что «иногда мне кажется, будто эта нематериальная жизнь и есть настоящая, будто наше тщетное пребывание на земном шаре – явление вторичное или даже вымышленное».

«По ту сторону сна» – первый из рассказов Лавкрафта, который отчасти можно отнести к научной фантастике. Отчасти – потому что жанр тогда еще не сформировался, до его развития оставалось лет десять. Тем не менее присутствие внеземного существа в рассказе не объясняется никакими потусторонними силами, а значит, история становится важным предвестником более поздних работ, в которых вместо сверхъестественного речь идет о «сверхнормальном»[646] (термин придуман Мэтью Х. Ондердонком).

Рассмотрим возможные источники литературного влияния. Как замечает Лавкрафт[647], в 1919 г. с подачи Сэмюэла Лавмэна он познакомился с работами Амброза Бирса, и в его сборнике «Бывает ли такое?» (1893) есть рассказ «За стеной», однако это, скорее всего, случайное совпадение, поскольку у Бирса мы видим традиционную историю о призраках, никак не связанную с произведением Лавкрафта. Более вероятным источником влияния кажется повесть Джека Лондона «До Адама» (1906), хотя нет никаких доказательств в пользу того, что Лавкрафт ее читал. (В его библиотеке, правда, был роман Лондона «Межзвездный скиталец».) В этой повести рассказывается о наследственной памяти: современному герою снятся сны о жизни его далекого предка из первобытных времен. В самом начале персонаж Лондона замечает: «Никто… из человеческого рода не смог пробиться сквозь стену моего сна»[648]. Здесь это выражение используется в таком же смысле, как и у Лавкрафта. Позже герой повести заявляет:

«… первый закон сновидений… [таков]: во сне человек видит лишь то, что пережил во время бодрствования, или некую смесь событий из его реальной жизни. Однако во всех моих снах сей закон нарушался. Мне никогда не снилось то, о чем я знал прежде. Моя жизнь во сне разительно отличалась от жизни при свете дня, и единственным связующим звеном между ними был я сам»[649].

Получается, история Лавкрафта – зеркальное отображение повести Лондона: если в «До Адама» рассказчиком является современный (цивилизованный) человек, которому видится первобытное прошлое, то Джо Слейтер, наоборот, – «первобытный» мужчина с видениями, «способными зародиться только в исключительном мозгу», как утверждал Лавкрафт.

«По ту сторону сна» опубликовали в любительском журнале Pine Cones (под редакцией Джона Клинтона Прайора) за октябрь 1919 г. Журнал печатался на мимеографе, поэтому машинописный текст выглядит не очень аккуратно, а название и вовсе написано сверху от руки. Впрочем, ошибок в тексте, что удивительно, почти нет. Для дальнейших публикаций Лавкрафт, как это часто случалось с его ранними произведениями, немного исправил рассказ.

Эксперименты с художественной литературой продолжились небольшим стихотворением в прозе «Память» (United Co-operative, июнь 1919 г.), в котором можно увидеть отголоски стихов в прозе Э. По. Точная дата неизвестна – по всей вероятности, оно было написано незадолго до первой публикации. В «Памяти» нам встречается Демон Долины, беседующий с «Джинном из лунного света» о прежних обитателях долины Нис, через которую течет река Тэн. Джинн не помнит о тех существах, но Демон заявляет:

«Я есть Память, и я хорошо знаю прошлое, однако я слишком стар. Эти существа были необъяснимы, как воды реки Тэн. Деяния их забылись, ибо были они мимолетны. Внешность припоминаю смутно, смахивали они на обезьян, сидящих на дереве. Зато имя их я помню отчетливо, ведь оно рифмовалось с названием реки. Эти создания из прошлого звались Мэн – Человек».

Звучит довольно банально, и позже Лавкрафт научится более изящно намекать на идеи космизма и незначительности человека. Короткий рассказ явно написан под впечатлением от творчества Э. По: в его «Тишине» тоже есть Демон, «долина Нис» упоминается в «Долине тревоги» (которая изначально называлась «Долина Нис»[650], хотя Лавкрафт мог об этом и не знать), а в «Разговоре между Эйросом и Хармионой», где можно найти похожий диалог, рассказывается об уничтожении всего живого из-за пожара, вызванного прохождением кометы близ Земли. И все же, как подмечает Лэнс Арни, это первое произведение Лавкрафта, в котором говорится не просто о незначительности человечества, а о его вымирании[651]. На планете почти не осталось следов жизни человека, что также указывает на ничтожность нашего рода, о которой Лавкрафт еще не раз вспомнит в дальнейших рассказах.

Рассказ «Перевоплощение Хуана Ромеро», написанный, судя по дате на рукописи, 16 сентября 1919 г., так и не опубликовали при жизни Лавкрафта. Это любопытная история о происшествии 1894 г. на Северном руднике (где-то на юго-западе страны, хотя точное место автор не указывает). Повествование ведется от имени англичанина, который в связи с некоторыми «трудностями» уехал из родной страны (до этого много лет прожив в Индии) и устроился разнорабочим в Америке. На Северном руднике он подружился с мексиканцем по имени Хуан Ромеро, странно привязанным к своему индийскому кольцу. Однажды в шахтах решают взорвать динамит, чтобы сделать новый проход, и в результате взору рабочих открывается неописуемо глубокая пещера. Той же ночью начинается буря, однако среди шума ветра и дождя можно различить и другой звук, который напуганный Хуан Ромеро называет «el ritmo de la tierra – ПУЛЬСАЦИЯ ЗЕМЛИ!». Рассказчик тоже слышит громкий ритмичный стук из пропасти. Словно направляемые туда невидимой силой, герои спускаются в пещеру, и Ромеро вдруг убегает вперед рассказчика и проваливается в бездну, после чего раздается страшный крик. Англичанин осторожно заглядывает через край и что-то замечает: «Боже! Я не осмелюсь поведать вам, что я увидел!», а затем бежит обратно к лагерю. Наутро обоих находят в койках, только вот Ромеро мертв. Остальные шахтеры клянутся, что ночью из лачуги никто не выходил. Позже рассказчик узнает, что кольцо Хуана пропало.

Сюжет интересный, а вот рассказ получился путаным и сбивчивым. Позже Лавкрафт считал, что портит свои истории чересчур подробными объяснениями, однако, подобно «Зеленому лугу» и некоторым другим произведениям, «Перевоплощение Хуана Ромеро» страдает от излишней расплывчатости. Почему рассказчик не хочет поведать нам о том, что увидел в пропасти? Возможно, Лавкрафт и сам не знал, что он мог там обнаружить. В одном из поздних писем он советует Дуэйну У. Раймелу: «В вашей голове должно быть четкое понимание того (необязательно целиком делиться им с читателями), что и почему происходит, и тогда история получится убедительной»[652]. В «Перевоплощении Хуана Ромеро» Лавкрафт своей рекомендации не последовал.

В рассказе есть намеки на то, что Ромеро на самом деле не мексиканец, а потомок ацтеков, тем более что при падении в бездну он выкрикивает имя ацтекского бога Уицилопочтли. «Позже я нашел это слово в работах одного великого историка и ужаснулся», – говорит рассказчик. В сноске Лавкрафт ссылается на книгу Прескотта «Завоевание Мексики», в которой есть следующий отрывок об упомянутом божестве:

«Во главе всего стоял ужасный Уицилопочтли, мексиканский бог войны наподобие Марса, хотя несправедливо будет сравнивать героического античного бога с этим кровожадным монстром. Он был главным национальным богом ацтеков и изображался со множеством пышных орнаментов. В его честь строили величественные храмы, возвышавшиеся среди других зданий, а его алтари в каждом городе империи были залиты кровью человеческих жертвоприношений. Влияние такого идолопоклонничества на характер людей могло быть только пагубным»[653].

Впрочем, четкая связь все равно не просматривается. На что именно намекает Лавкрафт? На распространение цивилизации ацтеков вплоть до юго-запада Америки? И при чем тут индийское кольцо? «Сомневаюсь, что его украли руки смертного», – заключает рассказчик, хотя трудно понять, что конкретно он имеет в виду.

Ромеро чем-то похож на Джо Слейтера, только здесь Лавкрафт, к счастью, не так категоричен в классовых различиях. Хотя Ромеро называют «одним из огромного стада неряшливых мексиканцев», позже рассказчик отмечает: «На ум приходил не испанский конкистадор и не американский первопоселенец, а древний и благородный ацтек, когда этот молчаливый рабочий вставал рано утром и зачарованно смотрел на солнце, поднимающееся над восточными холмами, протягивая к нему руки, будто исполнял некий не до конца ему понятный обряд». Джо Слейтер тоже обладал какими-то непостижимыми знаниями, но про Ромеро рассказчик говорит, что у того был «неотесанный, но живой ум», и в конце мы сочувствуем Хуану, хотя не испытывали подобных эмоций по отношению к Слейтеру.

Лавкрафт почти сразу признал «Перевоплощение Хуана Ромеро» не самым удачным рассказом и отказывался публиковать его даже в любительской прессе, в связи с чем в некоторых списках его произведений он даже не числится. Лавкрафт никому не показывал рассказ, пока в 1932 г. Р. Х. Барлоу не выпросил у него рукопись для подготовки машинописной копии. «Перевоплощение Хуана Ромеро» впервые напечатали в журнале «Заметки на полях» (Marginalia, 1944 г.).

Стивен Дж. Мариконда отмечал[654], что первые пять сохранившихся рассказов Лавкрафта, «взрослых» рассказов в «странном» жанре – «Усыпальница», «Дагон», «Полярис», «Зеленый луг» и «По ту сторону сна», – эксперименты с разной тональностью, настроением и обстановкой. Если добавить в этот список «Память» и «Перевоплощение Хуана Ромеро», хотя они сильно отличаются от остальных рассказов и друг от друга, то получим еще большее разнообразие. Вспомним про две юмористические истории («Воспоминания о докторе Сэмюеле Джонсоне» и «Старый Сумасброд»), и тогда первые девять рассказов взрослого периода творчества Лавкрафта, написанные за два года, представляют собой невероятное многообразие. Он пробовал свои силы в литературе, пытаясь понять, какой жанр ему близок и какими методами лучше всего выражать то, что он хочет донести до читателя. Все девять рассказов примерно поровну делятся на два жанра: сверхъестественный реализм («Усыпальница», «Дагон», «Перевоплощение Хуана Ромеро») и фантастику («Полярис», «Зеленый луг», «Память»), а «По ту сторону сна» становится первым экспериментом Лавкрафта в области зарождающейся научной фантастики. Тематические связки между рассказами – сон как средство доступа к другим мирам, чрезмерное влияние прошлого на настоящее, ничтожность человечества в масштабах Вселенной и последующее стирание с лица планеты – дают общее представление об идеях, которые в будущем станут основополагающими в творчестве Лавкрафта. С точки зрения стиля на эти первые работы больше всего повлиял Эдгар По, однако лишь в двух рассказах, в «Усыпальнице» и «Памяти», видны как стилистические, так и сюжетные черты По. Лавкрафт постепенно становился оригинальным и искусным мастером прозы.

Впрочем, осенью 1919 г. Лавкрафт попал под влияние ирландского фантазера Лорда Дансени и почти два года только и делал, что подражал своему очередному наставнику. Во многом это было позитивное влияние: Лавкрафт нашел новые способы передачи идей космизма и выражения мыслей, особенно в виде изящных стихотворений в прозе, хотя кое в чем он сделал шаг назад, сойдя на время с пути топографического и исторического реализма, который впоследствии станет его фирменным признаком. Пройдут годы, прежде чем Лавкрафт приспособит влияние Дансени к своему стилю, зато когда это случится – а между тем он познакомится с работами таких авторов, как Артур Мэкен и Элджернон Блэквуд, – он будет готов перейти к самой важной и характерной фазе творчества.

За этот период Лавкрафт также научился выражать «странные» идеи в стихах. Если до 1917 г. его поэзия носила исключительно георгианский характер, теперь он начал понимать, что стихи существуют не только для передачи атмосферы восемнадцатого века. Естественно, самое сильное воздействие на его ранние стихи в «странном» жанре оказал Э. По. Читал он и других представителей «кладбищенской поэзии» конца восемнадцатого века, в том числе «Медитации и размышления» Джеймса Херви (1746–1747) и «Ночные мысли» Эдуарда Юнга (1742–1745), однако существенного влияния они не оказали.

Одним из предвестников стихотворений в «странном» жанре стала поэма «Кошмар По-эта» в 302 строках, написанная в 1916 г.[655] В сохранившемся виде она представляет собой некую мешанину: 72 строки героических двустиший, потом основная часть нерифмованным пятистопным ямбом с подзаголовком «Aletheia Phrikodes» («Пугающая правда») и чудесной выдуманной фразой на латыни (Omnia risus et omnis pulvis et omnia nihil = «Все смех, все пыль, все ничтожно»), за которой следует заключительная часть из 38 строк героических двустиший. Основная суть поэмы заключается в своего рода ироничном нравоучении, на что намекают и подзаголовок самой поэмы («Басня»), и эпиграф из Теренция (Luxus tumultus semper causa est, то есть «Беспорядок всегда вызван избытком»). Мы знакомимся с Лукуллом Лэнгвишем, некогда «изучавшим небеса» и «ценителем гренок с сыром и сладких пирожков», который хочет сочинять грандиозную поэзию, но вечно отвлекается из-за ненасытного аппетита. Выбранное имя, как подчеркивает Р. Боерем[656], хорошо подходит герою: Лукулл – явная отсылка к римскому военачальнику Луцию Лицинию Лукуллу, который прославился своим обжорством, а Лэнгвиш намекает на Лидию Лэнгвиш, героиню пьесы Шеридана «Соперники», такую же «простодушно-романтичную», по словам Боерема, как и Лукулл Лэнгвиш.

Будучи «поэтом по призванию», Лукулл на самом деле служит бакалейщиком. Однажды ему попадается сборник работ Э. По, и, очарованный «увлекательной жутью», он принимается за сочинение стихов в жанре ужасов. Правда, стихи выходят так себе, пока однажды Лукулл не переедает, после чего ему снится страшный кошмар, который он пересказывает белым стихом. Комическое вступление с добродушной сатирой в адрес голодного рифмоплета получилось довольно остроумным. Вот описание пищи, вызвавшей «кошмар По-эта»:

Хотя слишком банально рассказывать,

Что конкретно он ел

(Такие длинные описания обычно пропускают,

Как известный список кораблей у Гомера),

Одно скажем точно: ближе к концу

Со стола исчез громадный торт!

Появляется здесь и чудесная пародия на шекспировского Отелло: «… предупредить того, / Кто ел неразумно, но безмерно».

С переходом на нерифмованный ямб настроение меняется – пожалуй, чересчур резко. Лукулл от первого лица рассказывает, как его душа улетает в космос и встречает там духа, который обещает раскрыть тайны Вселенной. Таким образом, у Лавкрафта появляется возможность напрямую выразить идеи космизма:

Один в космосе, я видел мелкий проблеск

Серебристого света, обозначивший то малое,

Что смертные зовут бескрайней Вселенной.

С каждой стороны, как крохотная звезда,

Сияют миры куда больше нашего,

Полные разнообразных форм жизни,

Хотя мы и не приняли бы их за живых существ,

Связанные земными представлениями о человеческом облике.

Космический дух рассказывает Лукуллу, что «все Вселенные, на мой взгляд, / Лишь крупицы в бесконечности…». Основной посыл этой части поэмы – о бескрайности Вселенной в контексте времени и пространства, о существовании других разумных форм жизни, которые мы не воспримем за живые создания, – часто встречается в ранних письмах Лавкрафта. Далее Лукулл размышляет о нашей планете:

Направил мысли на крупинку,

С которой началось мое телесное существование,

И эта крупинка, едва появившись, должна умереть

За одну короткую секунду, эта хрупкая земля,

Этот жестокий эксперимент, вселенский спорт,

Которым мы гордимся, раса клещей

И смертных паразитов, самонадеянные вредители,

Чье невежество скрывается за внешним богатством,

Давая ложные намеки на благородное достоинство…

Лукулл (и Лавкрафт) начинает презирать человечество, которое «самонадеянно» считает себя важнейшим элементом Вселенной. Схожие идеи высказываются и в письме за август 1916 г.:

«Как это надменно с нашей стороны, со стороны мимолетных созданий, появившихся лишь в результате эксперимента Deus Naturae, приписывать себе бессмертное будущее и значительный статус!.. Откуда нам знать, что атомно-молекулярная форма под названием “жизнь” является высшей? Может, на самом деле самое главное существо, наиболее разумное и богоподобное, – какой-нибудь невидимый газ!»[657]

В этой части «Кошмара По-эта» Лавкрафт высказывает свои ранние космические взгляды как никогда лаконично. Итак, увиденное пугает Лукулла – для него это по-настоящему «пугающая правда», но дух предлагает раскрыть еще более великую тайну:

Изменив свой внешний облик, он заставил посмотреть

На широкий разлом в стенах космоса,

Заставил искать его край,

Заставил найти долгожданную Правду,

Заставил взглянуть в лицо неописуемому,

Главной Истине движущегося существа.

Во сне Лукулл в страхе убегает, а его дух «вопит в тишине что-то бессвязное».

Затем Лукулл просыпается, и стихи вновь сменяются героическими двустишиями с повествованием от третьего лица. Рассказчик громоздко излагает усвоенный Лукуллом урок: «Он клянется всему Пантеону, высшему и низшему, / Что больше не будет есть торты и пироги и читать По». Теперь он рад быть простым бакалейщиком, и рассказчик предупреждает остальных плохих поэтов (которые «воют на Луну странными новыми голосами»), что надо думать, прежде чем писать: «Подумай, пока не воззвал к музе, / Вдруг из тебя выйдет хороший продавец или слесарь…»

Получилось остроумно, хотя, на мой взгляд, последний отрывок так сильно идет вразрез с предыдущей «космической» частью, что на его фоне она выглядит чуть ли не пародийной. Обратите внимание на строки, где Лукулл «благодарит звезды, иль Вселенную, иль им подобных, / Что вырвался из хватки страшного кошмара». Полагаю, Лавкрафт перестарался, пытаясь вместить в поэму и пугающие идеи о бескрайности мироздания, и сатиру на рифмоплетов. Вместе все это как-то не лепится, и позже Лавкрафт сам осознал свою ошибку. Ближе к концу жизни, когда Р. Х. Барлоу решил включить в сборник стихов Лавкрафта «Кошмар По-эта», Говард посоветовал ему убрать из поэмы комическое обрамление[658].

Стоит добавить, что в «Кошмаре По-эта» мы не найдем сходства с работами Эдгара По. Конечно, Лавкрафт обожал его творчество, но со временем понял: у наставника совершенно отсутствовало чувство космизма и лишь малую долю его поэзии можно отнести к жанру ужасов или фантастики. Поэтому в таком объемном применении белого стиха нет никаких параллелей с По. Если кто и повлиял на центральную часть поэмы, так это Лукреций, что заметно в некоторых строках: «…кружатся небеса в водоворотах рек, / Горячая сырая материя зарождающихся миров». Хотя размышления о бесконечности космоса вызывают у Лукреция (с его пылким описанием атомной теории и создания миров, особенно в Книгах I и II поэмы «О природе вещей») не страх, а лишь благоговейный трепет, оба поэта считают, что необозримость Вселенной доказывает несостоятельность уверенности человечества в собственной важности. При рассмотрении философии Лавкрафта становится ясно, что основы материализма и космизма он отчасти унаследовал от древних сторонников атомной теории, начиная с Левкиппа и Демокрита и заканчивая Эпикуром и Лукрецием.

Зачатки будущих «странных» стихов, пусть и не такие успешные, видны в недавно обнаруженном «Неизвестном». Точнее, стихотворение уже давно было опубликовано в Conservative (октябрь 1916 г.) под именем Элизабет Беркли (псевдоним Уинифред Вирджинии Джексон), однако лишь сейчас удалось установить, что написал его Лавкрафт. Позднее в одном из писем он объясняет, что разрешил напечатать этот стих (а также «Борца за мир» в Tryout за май 1917 г.) под псевдонимом Джексон «в попытке озадачить читателей, публикуя разные работы одного и того же автора»[659], а в еще более позднем письме Лавкрафт однозначно признает это произведение «одной из моих давних проб пера в “странной” поэзии»[660]. Коротенькое стихотворение из трех строф написано разновидностью ямба, которую Лавкрафт использовал в первый и последний раз, и представляет собой чисто имажинистскую зарисовку с «бурлящими небесами», «испещренной луной» и «разбегающимися облаками». Завершается оно так:

Сквозь щель удар

По бледной грации луны.

О боже! Что за пятно На ее поверхности!

Получился интересный эксперимент с настроением и стихотворным размером, но не более того.

В дальнейших стихах, как и в «Кошмаре По-эта», Лавкрафт старается объединить нравоучения с элементом ужасного. В некоторых из них даже без упоминания идей космизма чувствуется ничтожность и даже мерзость человеческого рода. К сожалению, во многих стихотворениях автор использует шаблонные образы и напускные страхи. В «Изъезженной дороге» (Tryout, январь 1917 г.) рассказывается о человеке, который, подобно Лукуллу Лэнгвишу, боится, что в конце изъезженной тропы его ждет какое-то откровение: «Что ждет впереди мою изнуренную душу? / Почему я не хочу этого знать?» Однако предшествующие строфы настолько бессодержательны, что очень трудно догадаться, о каком таком откровении идет речь. Точно так же в «Астрофобосе» (United Amateur, январь 1918 г.) рассказчик надеется обнаружить в небе «миры неизведанного счастья», но вместо этого по неизвестной причине находит лишь ужас и печаль. Даже к самому известному из ранних стихов Лавкрафта в «странном» жанре («Заклятый враг», написано «в мрачные предрассветные часы после Хеллоуина» в 1917 г.[661], впервые опубликовано в Vagrant, июнь 1918 г.) можно придраться – опять же, по поводу расплывчатых и поверхностных образов ужасного. Вот как Лавкрафт описывает заложенную в стихотворение суть: «В нем представлена общепринятая для правоверных идея о том, что кошмары посылаются душе в наказание за грехи прошлых воплощений, совершенные миллионы лет назад!»[662] Не знаю, насколько эта идея общепринята, Лавкрафту же она служит очередным поводом поговорить о космизме:

На заре я кружился вместе с землей,

Когда небо пылало туманным пламенем,

Я слышал зевок мрачной Вселенной,

Где черные планеты вертятся бесцельно,

Вертятся, не замечая ужаса, без знания, имени и света.

Перед нами предстают довольно яркие образы, и Лавкрафт не зря использовал данные строки в качестве эпиграфа к одному из поздних рассказов «Скиталец тьмы» (1935), но в чем все-таки их суть? «Пугать – не лучшая цель поэзии»[663], – вынес ему жестокий приговор Уинфилд Таунли Скотт, раскритиковавший как «Заклятого врага», так и другие стихи Лавкрафта.

К счастью, под это описание попадают не все его поэтические работы. В «Эйдолоне» (Tryout, октябрь 1918 г.) на поверхности видны отсылки к Э. По (Лавкрафт рассказывает о поиске «Эйдолона под названием Жизнь», а у По в «Стране сновидений» упоминается «Эйдолон по имени Ночь»[664]), однако в остальном, помимо использования восьмисложного стиха, сходство с По минимальное. «В неизвестный ночной час» рассказчик воображает, будто рассматривает прекрасный пейзаж:

Гора чудесна, не выразить словами,

У подножия окружена лесом,

Вниз по склону блестящий ручеек

Танцует в призрачном свете.

Каждый город на вершине

Хочет превзойти других

Резными колоннами, сводами и храмами,

Нарядно сияющими над равнинами.

Однако при свете картина становится зловещей:

На востоке пылает отвратительный свет

С примесью крови, слепящая яркость,

А жуткая серая гора

Наводит ужас на все вокруг.

Лавкрафт осторожно намекает, что речь идет не просто о призраке или страшном лесе:

Наверху ползет свет знаний,

Пятная осыпающиеся стены города,

Через которые нескладно прорываются войска

Зловонных ящериц и червей.

После такого ужасного зрелища рассказчик хочет увидеть «торжество жизни – Человека!», а его взору предстает нечто еще более омерзительное:

Дома изрыгают на улицы

Страшный мор, сборище

Созданий, что я не осмелюсь назвать,

Настолько они отвратительны и позорны.

В «Эйдолоне», как и в «Кошмаре По-эта», просматриваются нигилистические взгляды, хотя вселенского масштаба поэмы ему не хватает. И снова (подобное уже встречалось в «Дагоне») знание, которое здесь символизирует дневной свет, становится источником ужаса и трагедии. Эта же идея представлена и в стихотворении «Откровение» (Tryout, март 1919 г.). «В долине света и смеха» рассказчик хочет получше рассмотреть «неприкрытые небеса Юпитера», а в результате становится «мудрее и печальнее» от осознания своей низменности среди устройства мироздания. Пытаясь вернуться на землю, он понимает, что и она теперь отравлена этим пагубным открытием:

Возвращаясь, я глянул вниз

И съежился от страха:

Склоны мучительно пылают,

Ручей ужасен,

А лес, лишенный тени

Моей оскверняющей рукой,

Горит под обнаженным небом,

Как потерянная проклятая земля.

Тему невозможности получить удовольствие от существования, когда тебе известны все ужасы Вселенной, Лавкрафт еще не раз затронет в своих рассказах.

Другие «странные» стихотворения этого периода не так примечательны, хотя почитать их тоже интересно: трилогия «Цикл стихов» («Океан», «Облака» и «Мать Земля», Tryout, июль 1919 г.), «Дом» (Philosopher, декабрь 1920 г.; написано 16 июля 1919 г.[665]) и «Город» (Vagrant, октябрь 1919 г.), в котором используется такой же размер, как и в «Заклятом враге» (взятый из «Герты» Суинберна). Стихотворение «Дом» Лавкрафт сочинил под впечатлением от того самого дома по адресу: Бенефит-стрит, 135, который позже вдохновил его на рассказ «Заброшенный дом» (1924).

Стоит обратить внимание на длинную (312 строк) поэму «странного» жанра под названием «Psychopompos: рифмованный рассказ». Лавкрафт приступил к ее написанию осенью 1917 г., однако завершил только в мае-июне 1918 г.[666]. В отличие от всех написанных прежде «странных» стихов, на эту поэму – вторую по длине среди всех поэм Лавкрафта (она немного короче «Старого Рождества» и чуть длиннее «Кошмара По-эта») – повлиял не Э. По, а баллады сэра Вальтера Скотта, хотя среди произведений Скотта не нашлось ничего похожего на «Psychopompos». Пожилая леди, матушка Аллард, рассказывает историю о супругах Деблуа, живущих в далеком замке в регионе Франции под названием Овернь. За ними закрепилась плохая репутация, поскольку ходят слухи, будто супруги не поклоняются богу христиан, а у госпожи Деблуа дурной глаз и змеиная походка. Однажды на Сретение Жан, сын земского главы, заболел и умер, после чего вспоминают, что на днях мимо него проходила госпожа Деблуа («Не понравилась им улыбка, с которой появились / Новые дурные черты на ее мрачном горделивом лице»). Той ночью, пока родители оплакивают сына, вдруг появляется огромная змея и бросается к телу мальчика, но жена земского главы быстро реагирует: «Схватив топор, пронзает голову змеи», – и смертельно раненная рептилия уползает.

Вскоре люди замечают, что в поведении господина Деблуа что-то переменилось. Услышав о происшествии со змеей, он «уехал, / И потом его не видели много дней». Госпожу тем летом находят среди кустов – ее голова разрублена топором. Тело относят к замку, и господин Деблуа забирает его «не то что с гневом, а как бы с удивлением». На следующее Сретение земской глава и его родные с ужасом видят, что их дом окружила стая невероятно умных волков. Вожак прыгает в окно и нападает на жену главы, тот атакует волка с тем же топором, которым убили мерзкую рептилию. Волк падает замертво, однако стая все приближается к дому под звуки надвигающейся бури. Увидев блестящий крест на дымоходе, все волки «валятся на землю и внезапно исчезают»!

Слушатель, утомленный запутанным рассказом матушки Аллард, думает, что две истории – про супругов Деблуа и про стаю волков – переплелись в одну, но пожилая леди добавляет: «И после этого господина Деблуа… / Никто больше не видел».

Читатели сего «рифмованного рассказа» куда быстрее поймут, что змеей, которую убила жена земского начальника, была госпожа Деблуа, а вожаком волчьей стаи – господин Деблуа, и оба, по сути, являлись оборотнями. Это единственное произведение, в котором Лавкрафт использовал элементы известного мифа о людях, способных превращаться в других существ, и благодаря средневековой атмосфере стихотворение походит на готический рассказ. Какое значение он вкладывал в название, точно не известно: психопомпы (от греческого psychopompos – «проводник мертвых» (в подземное царство)) встречаются в некоторых рассказах Лавкрафта, но оборотни к ним никогда не относились. Что интересно, сам Лавкрафт относил данное произведение к прозе, поскольку во многих списках оно числится как рассказ.

В целом, как уже упоминалось, в поэме заметно влияние Скотта, хотя можно увидеть и отсылки к другому автору. Перед основной частью поэмы (написанной героическими двустишиями) идут два замечательных четверостишия:

Я тот, кто воет в ночи,

Я тот, кто стонет в снегах,

Я тот, кто никогда не видел света,

Я тот, кто появляется снизу.

Я еду на поезде Смерти,

Лечу на крыльях ужаса,

В моем дыхании – холод северного ветра,

Я охочусь на холодное и мертвое.

Это явные отголоски первой строфы стихотворения «Бессонница» Уинифред Вирджинии Джордан (позже – Джексон), опубликованного Лавкрафтом в Conservative за октябрь 1916 г.:

Я есть то, что мчится в Ночи,

Хватается за крылья Сна,

Я есть то, что на ярком солнце

Быстро раздражается,

Я есть то, что раздвоенным ножом

Пронзает утомленный мозг

И рычит, когда Удовольствие стремится к жизни

Среди моей Боли.

Возможно, Лавкрафт правил стихи Джексон, хотя она была талантливой поэтессой и вряд ли нуждалась в его помощи. Подметим еще одну деталь: имя Деблуа взято с надгробных камней на кладбище у Епископальной церкви Святого Иоанна в Провиденсе, где Лавкрафт часто бывал.

Независимо от источников литературного влияния и простоты сюжета, «Psychopompos» – настоящий успех, искусное и мастерски написанное произведение. Поначалу мы как будто немного сочувствуем живущим в затворничестве Деблуа, ведь злые слухи часто возникают про людей, которые (как Лавкрафт) не придерживаются традиционной веры и живут уединенно:

Так и жила пара,

Прячась от толпы и чужих взглядов,

Они смеялись над сомнениями крестьян

И просили только одного – чтоб их оставили в покое!

Будучи неверующим, Лавкрафт все же использует крест против волков как типичный для «странного» жанра символ защиты от потусторонних сил.

Печаль родителей маленького Жана показывается вполне убедительно:

Вокруг тела горели свечи,

Скорбящие вздыхали, родители убиты горем,

Потом, один за другим, подошли к его скромному ложу

И оставили одинокую мать наедине с мертвецом.

Сочувствие автор высказывает даже господину Деблуа, который осматривает тело убитой жены: «Предательски лишена жизни ударом убийцы».

Стихотворение появилось в журнале Кука Vagrant за октябрь 1919 г. Как мы уже знаем, Кук не очень-то жаловал поэзию Лавкрафта в георгианском стиле, однако «странные» рассказы и стихи ему понравились, и многие из них, в том числе «Psychopompos» и «Кошмар По-эта» (июль 1918 г.) он тоже напечатал в своем журнале. Комментариев по поводу «странной» поэзии Лавкрафта в любительской прессе почти не встречалось, но этот жанр – вместе с его сатирическими стихами – заслуживает наибольшей похвалы из всех поэтических работ Лавкрафта.

В тот период он уделял написанию «странной» прозы и поэзии не так много времени, как деятельности любительской прессы, политическим событиям, отношениям с матерью и постепенному уходу от затворнического образа жизни. К этим темам мы и обратимся в следующей главе.

9. Бесконечное бумагомарание (1917–1919, Часть II)

Тем временем внимание Лавкрафта не переставали привлекать политические события. Пусть он не смог сам принять участие в Первой мировой, но он пристально следил за ходом военных действий, и в особенности за ролью Америки, запоздало вступившей в конфликт. Лавкрафт ожидаемо написал целый ряд стихотворений в честь того, что Штаты присоединились к «матушке» Англии в борьбе против Германии: «Iterum Conjunctae» (Tryout, май 1917 г.), «От американца к британскому флагу» (Little Budget, декабрь 1917 г.), «Связующее звено» (Tryout, июль 1918 г.), а также стихи с поддержкой в адрес британских солдат: «Britannia Victura» (Inspiration, апрель 1917 г.) и «Ad Britannos, 1918» (Tryout, апрель 1918 г.). Некоторые из них перепечатали в профессиональном издании National Enquirer, однако особенно примечательных работ среди этих произведений нет.

В нескольких политических стихотворениях того периода Лавкрафт обращается к более интересным темам. Например, «К Греции, 1917» (Vagrant, ноябрь 1917 г.) – град упреков в сторону греков, которых он призывает бороться против вторжения Германии. В начале Первой мировой Греция еще не определилась с планом действий, поэтому автор критикует короля Константина I за сохранение нейтралитета («Позор тебе, Константин! Не правь ты больше, / Второй Гиппий аттических берегов!»). Зато он хвалит греческого премьер-министра Элефтериоса Венизелоса, вступившего на должность в 1909 г., – он принял сторону союзников и в 1916 г. организовал собственное правительство, вынудив Константина бежать из страны:

Не говори, что твоя страна лишена героев,

Не плачь, что Клисфен не оставил наследников,

Зол тот язык, что порочит

Греческую землю, пока жив ВЕНИЗЕЛОС!

В стихотворении есть запоминающаяся строчка о том, как в Фермопилах греки «спасли младую Европу от персидской могилы». Написано оно было, скорее всего, еще до того, как в июне 1917 г. Греция все-таки вступила в войну на стороне союзников.

«На поле боя в Пикардии» (National Enquirer, 30 мая 1918 г.) – трогательная поэма о разрушительном состоянии Франции:

Здесь все мертвы.

Призрачный легион

Не может найти покоя,

Куда ни глянь, кругом лишь серость,

Грязь

И красные пятна,

Там, где отважные бойцы пролили кровь за свободу.

И по знойному небу

Летят вороны-падальщики,

Ищут гниль на пустой земле.

А ночью выходит рогатая Астарта,

Проливая свой злостный свет.

Как видно из этого и некоторых других стихов, Лавкрафт мог бы стать замечательным (или, по крайней мере, уважаемым) поэтом, если б в юности не увлекся так сильно героическими двустишиями. Чуть менее успешное стихотворение – «Медсестрам Красного Креста» (написано в 1917 г.[667], но при жизни Лавкрафта не опубликовано), сентиментальная история о «мощной силе», которая «облегчает муки… и ослабляет боль» солдат на поле сражения.

Самым перепечатываемым стихотворением Лавкрафта стал «Доброволец», который впервые появился в Providence Evening News за 1 февраля 1918 г., а затем его опубликовали в National Enquirer (7 февраля 1918 г.), Tryout (апрель 1918 г.), Appleton Post (очевидно, с подачи Мориса У. Моу), St. Petersburg Evening Independent (возможно, через Джона Расселла) и Trench and Camp, военной газете из Сан-Антонио, штат Техас. Даты печати в последних трех изданиях точно не установлены. Лавкрафт сочинил его в ответ на другое стихотворение, «Всего лишь доброволец» сержанта Хэйеса П. Миллера из 17-й воздушной эскадрильи США, вышедшее в National Enquirer за 17 января 1918 г. и также в Providence Evening News. Ни одну из этих двух работ нельзя назвать выдающейся: Миллер жалуется, что с ним, волонтером, обращаются хуже, чем с призывниками («… вся честь тем, кого призвали, / А работу выполняет доброволец!»), Лавкрафт же возражает, называя добровольца настоящим патриотом, чьи заслуги будут признаны народом:

Мы чтим ряды новобранцев,

Ведь мы знаем – они обычные люди,

Слесари и продавцы, оторванные от работы

И брошенные в логово дракона.

Они благородно несут свою ношу,

Зачем над ними глумиться?

Но почетные лавры и звание патриота

Достанутся добровольцу!

Сравним его с любопытным стихотворением «Призывник», написанным около 1918 г., но тогда еще не опубликованным. Здесь мы представляем себя на месте обычного призывника («Я простой рабочий, / Я не умен и не силен…»), который понятия не имеет, почему его «заставляют… писать свое имя / В списке смертников»:

Я ни к кому не испытываю ненависти,

А мне говорят сражаться и убивать,

Страдать день ото дня,

Чтобы удовлетворить желание господина.

Довольно нетипичные для Лавкрафта заявления, если только он не подразумевал тут некую пародийность или цинизм. Суть стихотворения уловить сложновато, как и смысл последней строфы:

Силы духа на пределе,

Я делаю глоток пьянящего вина,

Все так странно, что я могу лишь

Смеяться, смеяться и еще раз смеяться!

Значит ли это, что призывник вдруг осознал, какова его роль в этой великой машине войны? По какому поводу и с какой целью написано данное стихотворение – неизвестно.

В декабре 1917 г. Лавкрафт сообщал: «Вчера прислали опросный лист, я обсудил его с главврачом в местной призывной комиссии». По совету врача, друга семьи и далекого родственника, Лавкрафт зачислил себя в группу V, раздел G («совершенно не годен»[668]), хотя сначала собирался поставить отметку в группе I. «Не очень приятно, когда второй раз за последние полгода мне напоминают о моей полной никчемности», – с грустью замечал он, однако соглашался с доводами врача о том, что «из-за плохой выносливости я стану лишь обузой там, где требуется строгая дисциплина и соблюдение расписания».

По поводу самого хода войны Лавкрафт писал следующее: «В общем и целом ситуация приводит в уныние. Как бы не понадобилась вторая война, чтобы все исправить». Этот случайный, но по-своему пророческий комментарий относится к тому времени, когда на союзников обрушилась череда неудач: пока не мобилизовали новые войска из Америки, немцы значительно продвинулись вперед и, казалось, вот-вот победят. Возможно, именно о таком варианте развития событий думал Лавкрафт, говоря о «второй войне», которая помогла бы восстановить границы стран в том виде, в каком они существовали до 1914 г. Что интересно, мне не удалось найти ни одного высказывания Лавкрафта из того периода, когда война действительно завершилась, хотя письма за 1918–1919 гг., конечно, могли затеряться или быть уничтожены.

Судя по тяжеловесному эссе «Лига» (Conservative, июль 1919 г.), посвященному Лиге Наций, Лавкрафт внимательно следил за мирной конференцией в Версале. Эссе появилось всего через два месяца после того, как 28 апреля 1919 г. был заключен Версальский мир. По сути, оно представляет собой критическое высказывание о неизбежности войны и бессмысленности заключения мирных договоров для ее предотвращения. Эссе начинается с высокопарных псевдофилософских размышлений, прямо как из его рассказов («Бесконечно легковерие человечества»), затем Лавкрафт добавляет: «Испытав неописуемые опустошения, вызванные жадностью и вероломством недостойной доверия нации, которая застала цивилизацию врасплох, человечество намерено снова принять курс на легковерие и опять положиться на “клочки бумаги”, так называемые договоры или соглашения…» Он высказывает три критических замечания Лиге Наций: во-первых, по его мнению, она неспособна предотвратить войну, ведь если народ чего-то очень сильно хочет, он будет сражаться за это независимо от последствий, во-вторых, полное разоружение, к которому стремится Лига, опасно, так как нет возможности проверить, вдруг некоторые страны тайком запасают оружие, и в-третьих, если серьезный конфликт все-таки разразится, авторитет Лиги быстро «подорвут десятки других подпольных лиг» в зависимости от приоритетов замешанных стран.

В замечаниях Лавкрафта здравый смысл смешивается с консерваторской паранойей. Основное средство, с помощью которого Лига могла бы «предотвратить» войну в одной непримиримой стране, – наложение экономических санкций. Лавкрафт, несомненно, очень обрадовался, когда в начале 1920 г. Соединенные Штаты отказались одобрить вступление Америки в Лигу Наций, о котором помышлял ненавистный ему президент Вильсон, только он не понимал, что это сводило к нулю угрозу санкций со стороны величайшей в мире экономической державы, ведь США всегда могли проигнорировать штрафные меры против страны, которую они поддерживали. Довод Лавкрафта по поводу полного разоружения справедлив, тем более что международная конференция по разоружению, проводившаяся Лигой несколько раз в конце 1920-х, потерпела неудачу, когда с приходом 1930-х не сумела решить вопрос, связанный с требованием Гитлера о перевооружении. Заявление о «других подпольных лигах» никак не связано с историей существования Лиги Наций. Напротив, в 1920-х ей удалось разрешить несколько мелких конфликтов, а к концу десятилетия Штаты начали не совсем официально принимать участие в делах Лиги. Лавкрафт рекомендовал основным силам (Штатам, Великобритании, Франции и Италии) заключить «простой и практичный союз», чтобы не дать Германии или другой агрессивно настроенной стране развязать очередную войну, и теоретически это была неплохая идея, только он еще не знал, что три года спустя Муссолини укрепит свои позиции и поведет Италию совершенно другим курсом, далеким от планов союзников. Лавкрафту нравилось представлять себя суровым политическим реалистом, так что человек, который в 1923 г. скажет, что «самая здравая сила в мире – сила волосатой мускулистой правой руки»[669], точно не был готов проявить снисходительность к организации, которую считал бестолковой и к тому же левацкой.

Вот интересный отрывок из «Лиги»: «Говорят, Лига соберется хорошая, полная борцов против обычной войны – правда, ей не хватает борцов против большевизма». Итак, в послевоенный период Лавкрафт ожидаемо поддерживал антикоммунистическую идеологию «Красная угроза». Комментариев времен Октябрьской революции найти не удалось, хотя замыслы социализма в России проявились как раз после войны. В эссе «Большевизм», опубликованном в Conservative за июль 1919 г., Лавкрафт беспокоится из-за «тревожной тенденции нашего времени… все растущему безразличию к установленным законам и порядкам». И безразличие это, как он считает, отчасти вызвано «дурным примером малоразумной толпы из России». Упоминает он и более близкие к истине причины:

«… длинноволосые анархисты выступают за общественный переворот, а это ни много ни мало возвращение к дикарству и средневековому варварству. Даже среди этого традиционно дисциплинированного народа собралось столько открытых и тайных большевиков, что требуются немедленные меры по восстановлению порядка. Многочисленные необоснованные забастовки важных работников, проводимые с целью вымогательства, а не для повышения зарплаты, – угроза, с которой необходимо считаться».

Спустя десять лет мнение Лавкрафта стало прямо противоположным. Вряд ли он лично был знаком с кем-то из большевиков, а не являясь рабочим, понятия не имел об ужасных условиях труда во многих отраслях производства. Лавкрафт лишь повторяет высказывания консерваторов, считавших, что трудовые беспорядки вызваны иностранными социалистами, и снова действует будто наивный, полный предрассудков «диванный аналитик», совершенно не понимающий, как на самом деле обстоят дела в стране.

Его слова о «возвращении к дикарству» намекают на основной принцип политической философии, которой Лавкрафт придерживался в то время, да и, пожалуй, на протяжении всей жизни, хотя впоследствии выражалась она уже не так преувеличенно. «Меня волнует только цивилизация, только уровень развития и организации, способный удовлетворить сложные психологические, эмоциональные и эстетические нужды высокоразвитых и чувствительных людей»[670], – утверждал он в 1929 г., и данное заявление могло послужить основой политической мысли Лавкрафта. Возможно, под «цивилизацией» он понимал состояние общества, при котором было бы удобно жить людям вроде него самого, хотя большинство философских и политических течений действительно пекутся лишь о собственных интересах, так что в этом Лавкрафт не одинок. Главным образом он стремился предотвратить крах цивилизации, вероятность которого сильно беспокоила Говарда после окончания войны, особенно с учетом того, какого неважного мнения он был о человечестве.

В статье «У корней» (United Amateur, июль 1918 г.) Лавкрафт заявляет, что мы совсем недалеко ушли от первобытных людей: «Мы должны понимать, что в основе каждого животного под названием “человек” лежит дикость и желание вернуться к древним, более разумным принципам жизни и защиты своего народа. Мы должны понимать, что природа человека не изменится, покуда он остается человеком, что цивилизация – это просто тонкая оболочка, под которой чутко спит зверь, готовый пробудиться в любой момент». К краху могут привести многие вещи – алкоголь, война, большевизм, поэтому общество необходимо выстраивать таким образом, чтобы избежать подобного распада. В то время (а на самом деле всю жизнь, даже когда он стал придерживаться умеренно социалистических взглядов) Лавкрафт считал, что есть только один выход – аристократия.

Подробнее об этом мы поговорим немного позже, а сейчас давайте вернемся к его расистским предрассудкам. Наплыв иностранцев, неспособных, по мнению Лавкрафта, соответствовать его культурным стандартам, он считал угрозой англосакской цивилизации Новой Англии и США в целом, о чем рассказывается в эссе «Американский характер» (United Amateur, июль 1919 г.). Для Лавкрафта американский характер – не что иное, как «продолжение англосаксонских традиций»: «Это дух Англии, пересаженный на землю широких просторов и разнообразья, взращенный первопоселенцами так, чтобы усилить его демократические черты, не повредив при этом основополагающим достоинствам… Это проявление наивысшей в мире расы в самых благоприятных социальных, политических и географических условиях». Такие заявления, как мы уже знаем, были типичны для людей, занимавших то же экономическое положение в обществе, что и Лавкрафт. То же самое можно сказать и о полном отвержении идеи «плавильного котла»:

«Самое опасное и обманчивое из заблуждений об американском характере касается так называемого плавильного котла из рас и традиций. Да, в нашу страну съехалось много неанглоязычных иммигрантов, желающих воспользоваться свободами, которых потом и кровью добивались наши британские предки. Да, те из них, кто относится к тевтонской или кельтской расе, могут ассимилироваться с английской расой и стать ценным приобретением для населения. Но это не значит, что будет какая-то польза от примеси по-настоящему чужеродной крови или идей, – она нанесет один лишь вред… Наверное, иммиграцию нельзя полностью остановить, так что чужаки, выбирающие Америку в качестве места жительства, должны принимать наш язык и культуру, а не навязывать свои собственные или пытаться изменить наши устои».

Повторюсь, что в то время в его словах, сейчас звучащих оскорбительно, не содержалось ничего необычного – такого мнения придерживались многие представители социального класса Лавкрафта. Не станем обращать внимание на вопиюще ложное утверждение о том, что иммигранты якобы хотят лишь воспользоваться «свободами», ради которых непреклонно трудились англосаксы, ведь Лавкрафт понятия не имел о том, через какие трудности добровольно проходят иммигранты, чтобы обосноваться в Америке. Главная идея его высказывания – ассимиляция, то есть перебравшиеся в Штаты иностранцы, как считал Лавкрафт, должны отбросить свое культурное наследие и принять традиции преобладающей (англосакской) цивилизации. В современных взглядах тоже решительно отвергается идея «плавильного котла», только уже по другой причине. Израэл Зангвилл в пьесе «Плавильный котел» (1909) представлял, что в будущем смешение разных культурных потоков в Америке породит новую цивилизацию, не похожую ни на какие другие, будь то европейские, азиатские или африканские. Сейчас многие выступают за сохранение традиций этнических и культурных групп, в результате чего общество станет разноцветной «радугой», хотя серьезный раскол американского общества по этническим соображениям пока что привел лишь к обострению межнациональных конфликтов и отсутствию общей цели. Во времена Лавкрафта ожидалось, что иммигранты «уподобятся» местным жителям. Как отмечал один современный историк: «От приезжих [в начале двадцатого века], независимо от места их рождения, ждали соответствия моделям англосакского поведения»[671]. Если в вопросах Первой мировой войны и Лиги Наций Лавкрафт придерживался крайне правых взглядов, то на проблемы ассимиляции иммигрантов он смотрел как центрист.

Лавкрафт, несомненно, поддерживал принятые в тот период законы об ограничении иммиграции: введение проверки на грамотность в 1917 г., ограничение иммиграции из Европы, Австралии, Ближнего Востока и Африки до 3 % от населения каждой нации, проживающей на территории США, в 1921 г. и, самое важное, сокращение этой доли до 2 % в 1924-м, правда, на основе данных переписи населения за 1890 г., из-за чего сильно снизилось число приезжих из Восточной и Южной Европы, так как в 1890 г. в США было еще не очень много иммигрантов оттуда. Об этих законах Лавкрафт ни разу не упоминает, да и вообще почти ничего не говорит об иностранцах в 1920-х (за исключением того периода, когда он жил в Нью-Йорке), из чего можно сделать вывод, что предпринятые правительством меры его устраивали. В относительно спокойные республиканские 1920-е политика становится для Лавкрафта скорее поводом для теоретических размышлений, а не для критических высказываний. Именно в тот период развивались его идеи об аристократии и «цивилизации»: они значительно преобразятся с приходом Великой депрессии, сохранив, однако, свои основные черты – те самые, которые вскоре приведут к расцвету «фашистского социализма».

В молодые годы Лавкрафт быстро стал значимой фигурой в крошечном мирке любительской журналистики. Заняв должность председателя ОАЛП на срок с 1917 по 1918 г., он был готов реализовать свою программу, которая одновременно станет средством продвижения литературы и получения образования. Когда место главного редактора заняла Верна Магу (и продержалась на нем два срока, с 1917 по 1919 г.), ОАЛП превратилась в настоящую литературную организацию, однако в воздухе уже витало беспокойство. В январе 1917 г. Лавкрафт опубликовал в Conservative статью «Любительские стандарты», и ему пришлось защищаться от нападок на литературные ориентиры ассоциации. Статья начинается оглушительным заявлением: «Любительская журналистика всегда была полем битвы между теми, кто, осознавая ее возможности, стремится отточить свое литературное мастерство, и теми, кто считает ее простым способом развлечься, приняв участие в псевдовражде, притворных политических интригах и дешевых легкомысленных мероприятиях». Так Лавкрафт с самого начала различал литераторов и политиканов. Далее он замечает, что «в качестве оппозиции прогрессивному курсу [нынешнего руководства] появилось реакционное движение, ужасно вульгарное и ребячливое, поэтому Conservative вынужден выступить против проявления бессмысленной злобы и инфантильной раздражительности, которую проявляют некоторые предательские личности». Речь, конечно же, идет о руководстве 1916–1917 гг., когда председателем был Пол Дж. Кэмпбелл. Кое-какие действия «оппозиционеров» всерьез задели Лавкрафта: «Один из этих нарушителей спокойствия противится усовершенствованию ОАЛП, утверждая… что ассоциация стала поставщиком “скучной писанины”…» Именно к такому «усовершенствованию» Лавкрафт и стремился, и номер United Amateur за июль 1917 г., возможно, стал скрытым ответом на подобные обвинения. Объектом его нападок, как я полагаю, являлся Уильям Дж. Дауделл и другие члены «группировки» из Кливленда, штат Огайо.

А пока Лавкрафт дальше продвигал свои идеи. На съезде 1917 г. приняли поправку об открытии должностей третьего и четвертого заместителей председателя для привлечения в ассоциацию студентов и старшеклассников. Третьим замом Лавкрафт назначил Мэри Генриетту Лер, а к ноябрю 1917 г. четвертым замом стал Альфред Галпин[672]. Набор участников в школах и колледжах, как считал Лавкрафт, поможет значительно повысить общий уровень грамотности среди членов организации в противовес безграмотным «мальчишкам-печатникам» из НАЛП и начинающим авторам, как молодым, так и старым, которые использовали любительскую прессу только как способ хоть где-нибудь опубликовать свои плохонькие работы.

Верна Магу придумала для United Amateur регулярную колонку «Список чтения», где простым языком рассказывалось бы о величайшей мировой литературе и «самых важных книгах» западной культуры[673]. Реализовать задумку удалось не сразу, но в сентябрьском номере 1918 г. Магу сама опубликовала статью о древнегреческой литературе, а в ноябре 1918 г. Лавкрафт принял эстафету и написал про литературу Древнего Рима, восхищаясь любимыми римлянами, которые всегда были ему ближе, чем греки. Он открыто признается:

«Рассматривая Древний Рим и историю его творчества, мы сталкиваемся с субъективностью, которой нет места в случае Древней Греции или любого другого древнего народа. Если эллины с их странным поклонением красоте и неполноценными нравственными идеалами одновременно вызывают восхищение и сострадание, подобно ярким, но далеким видениям, то римляне с их практичностью, мужеством и любовью к закону и порядку кажутся нам “своим народом”».

Под «неполноценными нравственными идеалами», видимо, скрывается намек на гомосексуальность, о которой упоминали многие древнегреческие авторы. Статья получилась чересчур длинной, поскольку некоторые отрывки из нее напечатали мелким шрифтом лишь в самом конце номера без указания авторства, и целиком ее перепечатали только во втором издании «Collected Essays» (2004).

Более поздняя статья, «Литературное произведение» (United Amateur, январь 1920 г.), не относилась к циклу «Список чтения», хотя в ней Лавкрафт все равно пытался обучить коллег-любителей основам литературного мастерства. Статья представляла собой довольно упрощенный обзор правил грамматики и синтаксиса и основ написания прозы. Судя по уклону в сторону художественной литературы и многочисленным цитатам из По, Бирса и Лорда Дансени как образцов стиля и повествования, Лавкрафт уже начал постепенно отходить от эссе и поэзии, о которых он обещал рассказать в последующих публикациях, но они так и не появились. В статье раскрываются старомодные предпочтения Лавкрафта в грамматическом и синтаксическом плане, например, он выступает против использования «варварских составных существительных» (таких как viewpoint или upkeep), ставших уже довольно привычным явлением для английского языка тех времен. Впрочем, Лавкрафт совершенно справедливо критиковал неправильное использование слова like (подобно) вместо as (как) или as if (как будто), хотя теперь разница между ними практически стерлась из-за невежества якобы образованной широкой публики. В качестве примера он приводит фразу: «Я стремлюсь писать подобно Поупу».

Для развития любительской деятельности Лавкрафт также продвигал идею выпуска совместных изданий, для которых несколько человек объединили бы и финансовые, и литературные ресурсы. В «Послании председателя» за март 1918 г. он объявил, что сам возглавит этот процесс, а расценки будут таковыми: «Полтора доллара за одну страницу 7 × 10 дюймов, и каждый, кто сделал взнос, может взять сколько угодно страниц по данной ставке». Однако уже в следующем «Послании председателя» (май 1918 г.) он сообщает, что «получил не очень много откликов по поводу совместных газет», значит, запуск проекта прошел не так, как ему хотелось.

Разумеется, Лавкрафт пытался подавать людям пример и сам участвовал в создании подобного журнала United Co-operative, издав три выпуска: в декабре 1918 г., в июне 1919-го и в апреле 1921 г. В каждом из номеров появлялись его материалы: «Страсть к упрощенной орфографии» (3 страницы) и стихотворение «Тщеславие» (полстраницы) в декабре 1918 г., «В защиту классицизма» (3 страницы), стихотворение «Джон Олдхэм, ответчик» (полстраницы) и стихотворение в прозе «Память» (полстраницы) в июне 1919 г., рассказ «Хаос наступающий» (написанный в соавторстве с Уинифред Вирджинией Джексон, 6 страниц) и статья «Лавкрафтианские труды» (8 страниц) в апреле 1921 г. Джексон выступала еще и в роли одного из редакторов.

Лавкрафт также входил в редколлегию издания «Шляпка» (Bonnet), печатного органа Объединенного женского клуба прессы Массачусетса, где главным редактором была Уинифред Вирджиния Джексон. Насколько мне известно, вышел только один номер (июнь 1919 г.) с материалами без указания авторства – редакторской колонкой «Украшения» и стихотворением «В память о Хелен Хоффман Коул: 1893–1919», – которые явно написал Лавкрафт. Как уже упоминалось, он занимал должность помощника редактора в Credential (апрель 1920 г.), а прежде – как минимум в одном выпуске Badger (июнь 1915 г., под редакцией Джорджа С. Шиллинга) и в памятном номере (апрель 1917 г.) Inspiration (под редакцией Эдны фон дер Хайде).

Когда летом 1918 г. срок председательства Лавкрафта подошел к концу, новый председатель, Рейнхард Кляйнер, назначил его на прежнюю должность главы отдела общественной критики. С 1919 по 1920 г. Лавкрафт не занимал никаких постов, хотя, без сомнения, с удовольствием выиграл призы за лучший рассказ, эссе и редакторскую колонку года («Белый корабль», «Американский характер» и «Псевдо-Юнайтед» соответственно). Зато летом 1920 г. его избрали главным редактором, и в этой должности Лавкрафт находился следующие четыре года, получив еще больше возможностей контролировать содержание United Amateur, чем он воспользовался сполна – в журнале печатались труды многих его давних и новых коллег. К тому же он сам писал редакторские колонки почти для всех номеров, а также заведовал «Новостными заметками», где рассказывалось о деятельности разных журналистов-любителей, в том числе и его самого.

Примерно в то же время некоторые члены ассоциации начали высказывать недовольство. В июле 1919 г., порекомендовав Энн Тиллери Реншоу на пост главного редактора (который она в итоге и заняла), Лавкрафт был вынужден выступить против «буйного типа из Кливленда» и прямым текстом раскритиковать Уильяма Дж. Дауделла, конкурента Реншоу на выборах, и его газету «Солнце Кливленда» (Cleveland Sun):

«Мистер Дауделл умен и при желании мог бы многого добиться в литературе, впрочем, пока что его интересуют успехи лишь крайне низкого культурного уровня, а именно уровня коммерческой бульварной журналистики. Никакого истинного творчества он еще не породил. Пожалуй, не будет преувеличением сказать, что его Bearcat и Sun при нынешнем руководстве – неплохие примеры официальных печатных органов мистера Дауделла, если он, конечно, до них снизойдет. Что тут еще добавить? Предупрежден – значит вооружен!» («Энн Тиллери Реншоу – в главные редакторы», Conservative, июль 1919 г.)

В ноябре 1920-го, когда Лавкрафт уже сам стал главным редактором, ему пришлось объясняться:

«На протяжении нескольких лет противники упрекали нас за чрезмерную централизацию власти, утверждая, что в нашем сообществе установился то ли олигархический, то ли монархический режим, при котором почти все влияние сосредоточено в руках небольшого числа человек. Мы все отрицали, поскольку у наших руководителей и мыслей не было о диктаторском захвате власти, но враги продолжали заявлять, мол, даже если и обошлось без деспотизма и тирании, груз административной работы все равно по всеобщему согласию лег, пусть неохотно, на плечи малой, но верной группы». (Редакторская колонка United Amateur, ноябрь 1920 г.)

Теперь уже трудно понять, насколько достоверны слова Лавкрафта. С 1917 по 1922 г. основные должности в ОАЛП действительно занимали одни и те же люди: Уинифред В. Джексон была вторым замом председателя в 1917–1920 гг., Верна Магу с 1917 по 1919 г. занимала пост главного редактора, официальным типографом в 1917–1920 гг. был У. Пол Кук, а с 1920 по 1922 г. – Э. Э. Эриксон, Альфред Галпин в 1919–1922 гг. возглавлял отдел общественной критики, а Лавкрафт, как упоминалось ранее, с 1920 по 1922 г. был главным редактором. Такое чувство, будто члены ОАЛП оставались безразличны к тому, что все эти люди годами не уходили со своих должностей. Выпуск отдельных изданий пошел на убыль, даже Conservative Лавкрафта, занятого делами ассоциации, в 1918 и 1919 гг. появлялся лишь раз в год, а потом и вовсе исчез до 1923 г.

Не могу с уверенностью сказать насчет его коллег, но в поведении самого Лавкрафта проявлялись некоторые признаки деспотичного поведения. Раздраженный медленным ходом литературного развития многих членов организации, он изо всех сил призывал их к самосовершенствованию. Как мы уже видели, Лавкрафт просил редакторов объединиться в борьбе против упрощенной орфографии («Отдел общественной критики», United Amateur, май 1917 г.) и умолял отдел образования править неграмотные материалы, поступающие от журналистов-любителей. В лекции «Любительская журналистика: возможные нужды и способы усовершенствования» (которую он, вероятно, прочитал 5 сентября 1920 г. на съезде любителей в Бостоне)[674] Лавкрафт предложил организовать «некий централизованный отдел для доброжелательного, надежного и практически незаметного руководства в области художественных и творческих вопросов». Его план был таков:

«Некоторые компетентные члены ассоциации должны взять на себя новую ответственность – предлагать помощь авторам и издателям, а именно обращаться к незрелым писателям, чьи работы подают надежды, и издателям, в чьих газетах виден энтузиазм, и помогать им с вычиткой материалов, чтобы в публикуемых статьях и журналах не было ни стилистических, ни печатных ошибок».

Предвидя возражения со стороны «какого-нибудь крайне добросовестного идеалиста», который может увидеть в данной затее «склонность к олигархии», Лавкрафт заметил, что во все великие периоды в литературе – Век Перикла, правление Августа в Древнем Риме, Англия восемнадцатого века – существовал «господствующий круг лиц». Видимо, терпение Лавкрафта, начитавшегося спортивных страничек, плохих стихов и бессмысленной критики, было на исходе, однако его план так и не осуществился.

Когда Лавкрафта критиковали люди вроде Дауделла, он без труда отражал их нападки, теперь же начались выпады со стороны более важных лиц. Представляю, как был ошеломлен Лавкрафт, когда в «Лесной пчеле» (Woodbee) за октябрь 1921 г. ему устроил разнос Лео Фриттер, давний член ОАЛП, чью кандидатуру Лавкрафт поддерживал на выборах председателя в 1915 г. Фриттер сообщил о «растущем недовольстве» редакторской политикой Лавкрафта в United Amateur и обвинил того в том, что он пытается загнать членов ассоциации в рамки своих стандартов. Лавкрафт возразил, что «слышал многочисленные мнения совсем иного толка», и вновь поведал о том, каких идеалов стремится достичь в ОАЛП:

«Существование ОАЛП как отдельной организации возможно благодаря ее более высокому творческому и интеллектуальному уровню, а также стремлению к безоговорочному превосходству, которое, кстати, не стоит истолковывать как дискриминацию по отношению к незрелым новичкам, тоже желающим достичь этой цели… Мы должны представить себе истинную шкалу ценностей и разработать модель настоящего совершенства, к которой и будем стремиться». (Редакторская колонка, United Amateur, сентябрь 1921 г.)

«Данный вопрос в итоге придется решать голосованием», – сделал вывод Лавкрафт, и его слова, как мы вскоре увидим, стали пророческими.

Тем не менее в тот период Лавкрафт постепенно превратился из затворника в человека общительного и способного найти свое место в компании людей со схожими интересами. К нему наконец-то стали приезжать друзья, в основном из мира любительской журналистики, да и сам он начал выбираться из дома и совершать небольшие поездки.

В 1917 г. в гости к Лавкрафту приезжали два журналиста-любителя, и эти встречи оказались разительно непохожими. В середине сентября 1917 г. У. Пол Кук, совсем недавно познакомившийся с Лавкрафтом, навестил его в Провиденсе. Вот как об этом рассказывает сам Кук:

«Наша первая встреча с Говардом едва не сорвалась… Я ехал в Бостон из Нью-Йорка и специально запланировал пересадку в Провиденсе, чтобы повидаться с Лавкрафтом. Добирался я поездом, поэтому заранее сообщил ему, во сколько прибываю, – с точностью до нескольких минут. Когда я нашел нужный дом на Энджелл-стрит (позднее его адрес станет самым известным среди всех журналистов-любителей), меня встретили мать и тетя Говарда. Сам он ночь напролет занимался и сочинял и только что лег поспать, наказав ни в коем случае его не будить, поэтому не мог бы я снять номер в отеле “Краун” и немного подождать, они обязательно позвонят мне туда, когда Говард проснется. Слава богу, что я обладаю неплохим, пусть и слегка извращенным чувством юмора! Мне нужно было тем же вечером попасть в Бостон, и я мог пробыть в Провиденсе не больше трех часов, и если б я поторопился, то успел бы на поезд, уходящий всего через полчаса. Представил, как я шатаюсь по городу в ожидании момента, когда Его величество соблаговолит меня принять! Много лет спустя мы с миссис Кларк частенько смеялись, вспоминая этот случай. Я уже ступил на тротуар, а дверь за мной почти захлопнулась, как вдруг появился Говард – в халате и тапочках – и начал бранить маму с тетушкой, мол, это же У. Пол Кук, надо было сразу его ко мне проводить. “Стражи ворот” сразу затащили меня в дом и провели в кабинет Говарда»[675].

В рассказе Кука о трех часах, проведенных с Лавкрафтом – обсуждали они, естественно, любительскую журналистику, – нет почти ничего примечательного, за исключением одной детали, о которой будет упомянуто позже. Вот как Лавкрафт рассказывал об этой встрече в письме Рейнхарду Кляйнеру:

«Всего неделю назад личным визитом меня порадовал мистер У. Пол Кук… Я был удивлен его внешнему виду: он выглядел простовато и не очень ухоженно, хотя от человека его уровня я ожидал совсем другого. Честно говоря, его старый котелок, мятые вещи, истрепанный галстук, желтоватый воротничок, плохо причесанные волосы и не самые аккуратные руки напомнили о моем давнем друге Сэме Джонсоне… Зато беседой компенсируются любые внешние недостатки Кука»[676].

Прежде чем проанализировать эти воспоминания, давайте поговорим о встрече Лавкрафта с Рейнхардом Кляйнером, которая также произошла в 1917 г. – возможно, после приезда Кука, поскольку в вышеупомянутом письме Лавкрафт говорит, что раньше виделся лично только с Уильямом Б. Стоддардом и Эдвардом Х. Коулом (в 1914 г.) и ничего не упоминает про Кляйнера. «У двери дома № 598 по Энджелл-стрит меня встретила его мать, женщина чуть ниже среднего роста, с седеющими волосами. Главное сходство с сыном я увидел в ее глазах. Она приняла меня очень радушно и сразу проводила в комнату к Лавкрафту»[677], – рассказывает Кляйнер. Почему же Сьюзан по-разному отреагировала на появление Кука и Кляйнера? Полагаю, основной причиной стал ее снобизм: неопрятный Кук им с Лиллиан не понравился, поэтому они не хотели пускать его в дом. В одном письме Лавкрафт честно признается: «О любительском мире она [Сьюзи] была не очень высокого мнения, так как из-за повышенной эстетической чувствительности замечала его явную неотесанность, что ее сильно раздражало»[678]. Из другого источника мы узнаем, что Лиллиан тоже недолюбливала мир любительской журналистики, «за радикальный демократизм и разнородность которого мне иногда приходилось извиняться»[679]. Если причины негативного настроя Лиллиан и вправду были таковы, как описывает Лавкрафт, значит, социальные факторы имели для нее большое значение, хотя под «радикальным демократизмом и разнородностью» наверняка понималось лишь то, что в любительском движении принимали участие люди всех слоев населения и уровней образования.

Кляйнера, элегантного и очаровательного уроженца Бруклина, встретили радушно, поскольку Сьюзи сочла его как минимум ровней сыну. Вот что Кляйнер рассказывает дальше:

«Едва мы надумали пойти прогуляться, я машинально достал трубку, но вдруг почувствовал, что в этом доме вряд ли одобрят курение, и убрал ее обратно в карман. В этот самый момент на пороге снова появилась его мать, заметившая, как я возился с трубкой. К моему удивлению, она радостно воскликнула и попросила, чтобы я убедил Говарда попробовать трубку, ведь это поможет ему “расслабиться”. Возможно, так у жителей Новой Англии принято проявлять учтивость, чтобы скрыть смущение гостя, однако я даже не стал пытаться приучать Лавкрафта к курению трубки!»

К курению Лавкрафт относился почти так же предосудительно, как и к распитию алкоголя. Утверждение Кляйнера о том, что он не пробовал приучить Говарда к трубке, не совсем верно, так как в их переписке несколько раз всплывает тема курения. Лавкрафт признается ему, что «курил лет в двенадцать, просто чтобы выглядеть по-взрослому, но бросил, как только стал носить длинные штаны»[680], а затем добавляет: «И что люди находят приятного в том, чтобы пыхтеть как паровоз?»[681] И опять наиболее интересная деталь связана с поведением в обществе: Кляйнер инстинктивно ощутил, что в их доме курить не принято, а Сьюзи, оценив его тактичный поступок, хотела скрыть «конфуз» с помощью предложения, которое ее сын непременно бы отверг.

Из этих воспоминаний мы можем многое узнать о жизни Лавкрафта и его отношениях с матерью в тот период. И Кук, и Кляйнер сходятся в том, что Сьюзи и Лиллиан проявляли чрезмерную заботу о Лавкрафте. «Мать Говарда или его тетя то и дело заглядывали к нему в комнату, иногда вместе, чтобы проверить, не стало ли ему плохо, не переутомился ли он…» – рассказывает Кук. Еще более примечательно то, что увидел Кляйнер: «Примерно раз в час мать приносила ему стакан молока, который он незамедлительно выпивал». Сьюзи и Лиллиан обращались с ним как с ребенком, из-за чего в Лавкрафте, несомненно, и зародилось чувство собственной «беспомощности».

Кляйнер предложил прогуляться, и Лавкрафт повел его на стандартную для приезжих гостей «экскурсию» по колониальному Провиденсу, неустанно хвастаясь живописными зданиями восемнадцатого века в своем родном городе. Впрочем, из рассказа Кляйнера становится ясно, что Лавкрафт не очень-то понимал, как себя вести в обществе:

«На обратном пути, пока мы еще были в центре, я предложил зайти куда-нибудь и выпить по чашечке кофе. Он согласился, хотя сам заказал молоко, а за тем, как я уплетаю пирог с кофе, наблюдал с неким любопытством. Позже я осознал, что посещение закусочной, причем самой что ни на есть скромной, стало для него разительно новым опытом по сравнению с привычным укладом жизни. И дело было не только в плачевном финансовом положении семьи, но и в затворничестве Лавкрафта, который, несмотря на растущие объемы общения по переписке, рестораны практически не посещал».

Кстати, именно по почте в тот период Лавкрафт начал общаться с двумя примечательными людьми, которые затем станут его друзьями на всю жизнь, а именно с Сэмюэлем Лавмэном и Альфредом Галпином. Лавмэн (1887–1976) дружил лично и в переписке с тремя выдающимися американскими писателями (с Амброзом Бирсом, Хартом Крейном и Г. Ф. Лавкрафтом), также был знаком с Джорджем Стерлингом и Кларком Эштоном Смитом. Можно подумать, что он был всего лишь надоедливым поклонником великих авторов, однако в действительно Лавмэн писал отличные стихи – намного лучше Лавкрафта и всех в его окружении, за исключением разве что Кларка Эштона Смита. В нерегулярно выходившем любительском журнале Лавмэна «Сатурнийский стих» (Saturnian) появлялись его чудесные стихи в неогреческом и модернистском стиле, а также переводы Бодлера и Гейне. Он запросто отдавал свои поэтические произведения в другие любительские или мелкие журналы, не сохраняя даже их копий, и в 1920-х Лавкрафт убедил Лавмэна прочитать вслух несколько его стихов, чтобы Говард мог записать их на бумаге. Самое важное его произведение – длинная поэма «Гермафродит» (написанная, вероятно, еще в юные годы и опубликованная У. Полом Куком в 1926 г.), в которой воскрешается дух классической Древней Греции:

Я прошептал: «Три тысячи лет

Сказывается этот сказ, и все же горькие слезы

Текут по лицу – как ухватить

Изящный восторг тех,

Кто исчез не по моей вине.

Твои яркие далекие друзья,

Как это было давно! Другой говорит,

Что в Пиерии долгое время

Сквозь осенний туман виноград

Блистал пурпуром среди аметистов,

А среди лоз золотистым вечером

Ходил измученный бог,

Без сомнения, Дионис[682].

Одно из последних писем, которые Бирс отправил перед тем, как исчезнуть в Мексике в конце 1913 г., адресовано Лавмэну: «Пишу вам, чтобы попрощаться. Через несколько недель отправляюсь в Южную Америку, когда вернусь – не знаю»[683].

Как утверждает Лавкрафт, он напрямую связался с Лавмэном в 1917 г.[684], когда тот находился на военной базе Кэмп-Гордон в штате Джорджия, где служил в роте H 4-го пехотного полка. Согласно спискам членов ОАЛП, Лавмэн оставался там до середины 1919 г., пока не вернулся в родной Кливленд, однако в период примерно с 1910 по 1915 г. он жил в Калифорнии, где и подружился со Смитом и Стерлингом. (А вот Бирс, долго проживавший в Сан-Франциско, на момент переписки с Лавмэном [1908–1913] в основном обитал в Вашингтоне, округ Колумбия.) «Благодаря мне Лавмэн восстановил свое положение в ОАЛП»[685], – заявил Лавкрафт уже в ноябре 1917 г. Лавмэн активно участвовал в любительском движении с 1905 по 1910 г., но потом куда-то пропал, и в своем первом письме к нему Лавкрафт просто хотел узнать, жив ли он вообще:

«Суть послания была такова: автор оказался давним поклонником моей поэзии и так радовался появлению моих стихов, что осмелился поинтересоваться, где я нахожусь. По его словам, он уже почти отчаялся меня найти, как вдруг появилась информация о моем возможном местопребывании. Поэтому он и написал, чтобы спросить – жив ли я еще?»[686]

Лавмэна очаровал и немного рассмешил старомодный стиль письма (который он пародирует в данном отрывке), так что он развеял сомнения Лавкрафта по его вопросу.

В своем письме Лавкрафт продолжает: «Неважно, еврей или нет, я рад поспособствовать его второму пришествию в Ассоциацию». Роберт Х. Во[687] указал на забавную ошибку в предложении: оно составлено так, что непонятно, кто именно еврей – Лавмэн или Лавкрафт. Хочется верить, что Лавмэн впоследствии помог Говарду избавиться от этого предрассудка, однако, по мнению Лавкрафта, Лавмэн был идеальным «иностранцем», отказавшимся от культурной связи с иудаизмом и превратившимся в настоящего американца. Трудно сказать, насколько его предположения правдивы, поскольку о религиозных и культурных предпочтениях Лавмэна ничего не известно, сам же Лавкрафт явно не сомневался в своих догадках. Кроме того, Лавкрафту импонировали черты неоклассицизма и атмосфера спокойных размышлений в поэзии Лавмэна. Несколько лет они общались только по переписке, в 1922 г. встретились в Кливленде, а в 1924–1926 гг. стали близкими друзьями уже в Нью-Йорке.

Совсем другое дело – Альфред Галпин (1901–1983). Этот выдающийся человек, одаренный интеллектом не меньше, чем Лавкрафт – чувствительностью к прекрасному, со временем станет философом, композитором и учителем французского, хотя будет так часто менять области деятельности, что ни в одной из них не проявит истинного величия. О Галпине Лавкрафт услышал в конце 1917 г., когда его назначили на новую должность четвертого зама председателя, ответственного за привлечение в любительскую журналистику старшеклассников. Кандидатуру, скорее всего, предложил Морис У. Моу, так как Галпин был одним из лучших учеников школы Аплтон, и особенно блистал в школьном клубе прессы Моу. Первое из сохранившихся писем Лавкрафта к Галпину относится к январю 1918 г., и на тот момент они уже стали добрыми друзьями по переписке.

Пожалуй, сильнее всего Галпин повлиял на Лавкрафта в философском плане, так как уже в августе 1918 г. Лавкрафт заявлял, что «его система философских взглядов… очень близка моим убеждениям»[688], а в 1921-м он писал:

«Ум у него в точности как у меня, только уровнем интеллекта он значительно меня превосходит: именно таких высот я мог бы достичь, если б мне хватило мозгов. Умы наши сделаны из одного теста, но его – более отточенный. Он в одиночку способен понять направление моих мыслей и развить его. И вот мы вместе ступаем по темным тропам знания, шаркающий старик и проворный мальчик с факелом впереди, освещающий дорогу…»[689]

Написано это было как бы в шутку, хотя Лавкрафт явно вкладывал в слова долю правды. Возможно, Галпин действительно сумел придать форму тогда еще расплывчатым философским идеям Лавкрафта, побудив тридцатиоднолетнего «старика» довести свой механистический материализм до совершенства. Однако мне хотелось бы обратить ваше внимание на то, как Галпин повлиял на литературные труды Лавкрафта и какие забавные стихи появились в результате.

Конечно, Лавкрафт посвящал стихи самому Галпину, особенно в честь его дня рождения («К восьмому ноября», Tryout, ноябрь 1919 г.; «К Альфреду Галпину», Tryout, декабрь 1920 г.; «К молодости», Tryout, февраль 1921 г.). «К восьмому ноября», где он поздравляет Галпина с семнадцатилетием, напечатали с опозданием на год (8 ноября 1918 г.). Примерно в то время в Клуб прессы школы Аплтон вступила Маргарет Абрахам, чей день рождения приходился на ту же дату (она была на год моложе Галпина), поэтому в 1919 г. Лавкрафт поздравил их вместе в «Праздничных строках к Маргфред Галбрахам». При его жизни это стихотворение не публиковалось.

Точно не известно, испытывал ли Галпин какие-либо чувства к Маргарет Абрахам, но его однозначно интересовали многие другие ученицы старших классов, над чем Лавкрафт частенько потешался. В воспоминаниях о Лавкрафте Галпин коротко упоминает «мелкие события из школьной жизни, включая мое увлечение девушками, к которому Лавкрафт проявлял ярко выраженный интерес, сочиняя о них стихи»[690]. Подробнее об этом он не рассказывает, поэтому обратимся к поэзии Лавкрафта того периода и его письмам к Галпину за 1918 г.

Рассмотрим стихотворения «Дамон и Делия: пастораль» (Tryout, август 1918 г.), «К Делии, избегающей Дамона» (Tryout, сентябрь 1918 г.), «Ода Дамону» (United Amateur, май 1919 г.), а также «Гилас и Мирра» (Tryout, май 1919 г.) и «Мирра и Стрефон» (Tryout, июль 1919 г.) – возможно, последние два тоже относятся к Галпину. В Дамоне отчетливо узнается Галпин, имя персонажа взято у пастуха из восьмой эклоги Вергилия (Дамон встречается и в первой из пасторалей Поупа). А Делия – настоящий человек? Похоже на то, хотя ее имя тоже отсылает нас к греко-римской пасторали: так звали второстепенную героиню в третьей эклоге Вергилия. Говоря об ироничных любовных стихах, включенных в письмо к Галпину от 21 августа 1918 г., Лавкрафт приходит к выводу: «Уж они-то должны растопить сердце прекрасной упрямой Делии!»[691] Вероятно, это та самая «ирландская Хлоя»[692], упомянутая в предыдущем письме. Так о ком же идет речь? В списке членов ОАЛП, напечатанном в United Amateur за ноябрь 1918 г., указано пять девушек подходящего возраста (возрастная категория «b»: от 16 до 21 года) из Аплтона: Гертруда Л. Меркел, Мюриэл П. Келли, Матильда Э. Хэрримэн, Рут К. Шумахер и Хелен Миллс. Делией могла быть Мюриэл П. Келли, однако более позднее упоминание «Делии-Маргариты»[693] наводит на мысль о том, что под Делией имелась в виду Маргарет Абрахам. Возможно, девушка вообще не состояла в ОАЛП. Судя по всему, она отвергала все попытки Галпина завязать знакомство, и в большинстве стихов именно над этой ситуацией смеется Лавкрафт. Стихотворение «К Делии, избегающей Дамона» начинается со вступительного примечания: «Старый поэт Титир обращается к прекрасной упрямой нимфе от лица юного влюбленного друга Дамона и угрожает поднять ее на смех, ежели она не будет добра к молодому кавалеру», после чего он сразу начинает прямолинейно упрекать Делию:

Бесчувственное создание! Так отвергать

Человека умного и благородного!

В будущем Дамона

Станут почитать,

И если ты не с ним,

Безрадостна твоя участь – твое имя забудут!

Что ж, пророчество Лавкрафта сбылось. Стихи получились довольно забавные, хотя прочтение сотен подобных строк немного утомляет.

В мае 1918 г. Галпин увлекся еще одной девушкой из школы Аплтон, которую Лавкрафт называл «прекрасным талантом-подобием Мильтона и Шекспира»[694]. Видимо, она была французского происхождения, так как позже Лавкрафт упоминает ее как «мадемуазель Шекспир». Установить ее личность тоже не удалось, поскольку в списках членов ОАЛП из Аплтона не содержалось ни одной девушки с французским именем, хотя, быть может, она и не состояла в ассоциации. В августе Лавкрафт отправил ей письмо, в котором нахваливал Галпина:

«Расписывая прелести Галпина, я старался избегать чрезмерной лести, утверждая лишь, что мистер Галпин – замечательный молодой человек, который, несмотря на юный возраст, стал одним из важнейших лиц в любительской прессе и которого ждет большое будущее. Обратите внимание на эту последнюю фразу: предсказывая ему великое будущее, я, естественно, намекаю на то, что человеку, разделившему с ним это будущее, очень повезет!.. Слава Теобальду-своднику!!»[695]

Лавкрафт поспешил назваться сводником: Галпин женился лишь через несколько лет, и, по странному совпадению, супруга его оказалась француженкой.

К октябрю Галпин, вероятно, вновь обратил внимание на Делию, так что его новая пассия (Лавкрафт окрестил ее «крылатой Элеанорой»[696]) сместилась на второе место, а мадемуазель Шекспир – и вовсе на третье. Вероятно, речь идет об Элеанор Эванс Уинг, которая в ноябре 1919 г. числилась в списке участников ОАЛП под категорией «a», значит, ей было меньше шестнадцати лет. Лавкрафт призывает Галпина уделять больше внимания двум другим, а не Делии, которая может похвастаться только красотой, но не обладает живым умом, в отличие от Элеанор и мадемуазель Шекспир. Лавкрафт также считал Делию строптивой и вздорной.

Эта забавная ситуация породила несколько чудесных пародийно-любовных стихотворений Лавкрафта, которые встречаются в его письмах к Галпину. Например, в послании от 27 мая 1918 г. можно найти «Пасторальную трагедию Аплтона, штат Висконсин». Какая-то другая девушка, вероятно, не очень привлекательная, сама увлеклась Галпином, и Лавкрафт советовал приятелю ответить на ее знаки внимания, чтобы вызвать ревность Делии: «Так всегда поступают в романах». В стихотворении он описывает данный вариант развития событий: погубленная Гекатисса, которой Стрефон воспользовался, дабы возбудить ревность Хлои, бросается «с отчаянными намерениями / В быструю реку Фокс!». После этого следует неожиданный постскриптум:

Ее лицо увидел речной бог

И ощутил резкую боль,

Отказался принять ее в свои невесты

И выбросил обратно на берег!

В письме от 21 августа 1918 г. содержится несколько пародийных любовных стихов для «женского альбома» – в ответ на настоящее стихотворение, написанное для подобного альбома Рейнхардом Кляйнером. Лавкрафт ставит под стихами смешные псевдонимы: Клейнхард Ряйнер, Анакреонт Микроцефал и (мой любимый) А. Сэпхед, то есть «олух», «глупец». Вот стихотворение Сэпхеда:

Был бы голубой цвет моря и цвет неба

Таким же прелестным и чистым, как твои голубые глаза,

Были б ароматы полей и напоенного цветами воздуха

Такими же насыщенными, как аромат твоих золотистых волос,

(ореховых

иссиня-черных

серебристых

темно-рыжих)

Тогда мир стал бы раем, а я в блаженстве

Без конца сочинял бы такие стихи!

«Это чудесное творение можно посвящать дамам с самым разным цветом волос. Голубые глаза, правда, ничем не заменишь, но в поэзии глаза всегда голубые», – добавляет Лавкрафт и дает Галпину разрешение использовать «все предложенные варианты, если представится случай…».

Последнее высказывание Лавкрафта по поводу мальчишеских увлечений Галпина – чудесная двухактная пьеса «Альфредо: трагедия», написанная пятистопным белым стихом. В рукописи авторами значатся «Бомон и Флетчер», а судя по указанной дате (14 сентября 1918 г.), в лице двух главных героев – Ринарто, короля Кастилии и Арагона, и принца-регента Альфредо – Лавкрафт изобразил Кляйнера и Галпина, поскольку в 1918–1919 гг. Кляйнер занимал должность председателя ОАЛП, а Галпин был его первым заместителем. Среди других легко узнаваемых персонажей можно встретить кардинала Маурисио (Морис У. Моу), премьер-министра Теобальдо (Лавкрафт) и трех основных героинь: Маргариту (Маргарет Абрахам, предполагаемую Делию), Гипатию (мадемуазель Шекспир) и Гекатиссу (некрасивую девушку, влюбленную в Галпина).

Если прочитать ранние стихи Лавкрафта о Дамоне и Делии, то в плане сюжета здесь мы не узнаем ничего нового. Альфредо пылает страстью к Маргарите, та его отвергает. Теобальдо рекомендует притвориться, будто ему нравится Гекатисса, чтобы Маргарита заревновала, однако Альфредо отказывается от этой затеи. Тем временем Теобальдо узнает, что Альфредо близко дружит с Гипатией, в которой сочетаются красота и любовь к книгам, и поэтому Теобальдо убеждает его забыть Маргариту и взять в жены Гипатию. Альфредо следует его совету, чем вызывает гнев со стороны Маргариты и Гекатиссы. Перед свадьбой собираются поставить пьесу, написанную Теобальдо, но Гекатисса, родом с Востока, подготовила смертельный яд, который Альфредо и Гипатия, сами того не осознавая, выпивают во время спектакля. После этого герои начинают убивать друг друга из мести, и в конце мало кто остается в живых.

«Альфредо» напечатали только в 1966 г. Несмотря на шутливость, в ней попадаются прекрасные детали, например, теперь уже привычное осуждение педантичности Лавкрафта (Гипатия называет его «старым болтуном Теобальдо, / От одного взгляда на него мрачнеет счастье молодости»). Благодаря песням и другим вставкам, разрывающим пятистопный стих, Лавкрафту удается поймать дух трагедии или даже трагикомедии Елизаветинской эпохи, а белый стих, как и в «Кошмаре По-эта», позволяет вольно обходиться с переносами:

АЛЬФ. Чудесные нимфы,

Приветствую вас всех! Не видел я более прекрасной толпы,

Танцующей на бархатистой земле среди весенних цветов

С тех пор, как Цитерия, сразу после Пафоса,

Повела своих последователей по лугам Аркадии!

Персонажи, за исключением Альфредо и Теобальдо, не наделены никакими отличительными чертами: например, в характере Ринарто ничто не указывает на Кляйнера. В конце пьесы выживает только Маурисио и сходит со сцены, читая молитву по четкам, – Лавкрафт не удержался от возможности подшутить над религиозностью Моу.

Не думаю, что в насмешливые любовные стихи о Галпине стоит вкладывать какой-либо дополнительный смысл, хотя любимые поэты Лавкрафта Георгианской эпохи как раз специализировались именно на такого рода поэзии, одним из самых известных примеров которой является «Похищение локона» А. Поупа. Добавлю только, что, высмеивая романтические отношения, Лавкрафт защищался от того, чтобы и самому не попасть под влияние любовных переживаний. Конечно, вероятность подобного была относительно невелика, но Лавкрафт не хотел рисковать. Когда в 1914–1916 гг. он принимал участие в работе Клуба любительской прессы Провиденса, кто-то из участников решил устроить довольно жестокий розыгрыш: одну девушку из клуба попросили подойти к Лавкрафту и предложить, чтобы он сводил ее на свидание. «Мне надо спросить у матери», – рассудительно отозвался Говард, на чем, естественно, все закончилось[697]. В письме к Галпину он мимоходом замечает: «Насколько мне известно, еще ни одна чудачка женского пола не обратила внимания на мой выдающийся и превосходящий других ум»[698]. Немного позже мы еще поговорим о том, так ли это было на самом деле.

Галпин вдохновил Лавкрафта и на написание любопытного рассказа «Старый Сумасброд». Тоже довольно легкомысленная вещица, правда, посвященная теме алкоголя, к которой Лавкрафт обычно относился со всей серьезностью. Перед тем как в июле 1919 г. в силу вступил «сухой» закон, Галпин решил попробовать спиртное, купил бутылку виски и бутылку портвейна, а затем выпил их (неужели целиком?) в лесочке за полем для гольфа в Аплтоне. Каким-то чудом он дотащился домой, не привлекая к себе лишнего внимания, и потом рассказал о случившемся в письме Лавкрафту. Так и появился «Старый Сумасброд».

Действие происходит в 1950 г. Оборванец по кличке Старый Сумасброд все время пропадает в бильярдной Шихана. Хоть он и пьяница, в нем видны черты былой утонченности и интеллекта, и никто не знает, почему он постоянно носит с собой старую фотографию милой элегантной женщины. Однажды в бильярдную приходит молодой парень по имени Альфред Тревер, чтобы «увидеть жизнь такой, какая она есть». Альфред – сын адвоката Карла Тревера и женщины, которая пишет стихи под псевдонимом Элеанор Уинг (вспоминается Элеанор Эванс Уинг из клуба прессы в школе Аплтон). Когда-то Элеанор была супругой Альфреда Галпина, блестящего ученого с «пагубными привычками, развившимися еще тогда, в лесу, после первого глотка алкоголя». Из-за этих привычек жена и бросила Альфреда; Галпин еще какое-то время купался в лучах славы благодаря своим работам, но потом пропал. Между тем Старый Сумасброд, слушавший рассказ Альфреда Тревера о его семье, вдруг вскакивает и отнимает поднятый бокал от губ парня, в процессе разбивая несколько бутылок. (В тот момент «многие мужчины – или то, что от них осталось, – бросились на пол и стали слизывать пролитое спиртное…») Старый Сумасброд умирает от перенапряжения, а у Тревера все случившееся вызывает такое отвращение, что он больше не желает пробовать алкоголь. Естественно, когда Треверу передают тот самый снимок, он понимает, что на нем изображена его мать.

На самом деле история не такая мрачная, как звучит в пересказе, хотя предугадать концовку можно уже после прочтения пары первых абзацев. Лавкрафт даже умудряется посмеяться над самим собой (посредством Сумасброда) в суровых нравоучениях: «Старый Сумасброд, покрепче ухватив швабру, начал орудовать ею как македонский пехотинец копьем и вскоре расчистил вокруг себя довольно много места, выкрикивая при этом какие-то несвязанные цитаты, среди которых часто повторялось что-то про “дьявольское отродье, испорченное дерзостью и вином”». Неплохо он сымитировал и речь низших классов: «“Вон твое пойло”, – весело объявил Шихан, увидев поднос с бутылками и стаканами. “Старое доброе ржаное виски, боле жгучего не найдешь во всем Чикаго”». Как отмечает Галпин, в конце рассказа Лавкрафт добавил приписку: «Ну что, теперь бросите эти глупости?»

Хотя Лавкрафт утверждал, что сблизился с Галпином в основном благодаря схожим философским взглядам, в их дружбе также сыграл свою роль интерес Галпина к «странной» прозе, правда, увлекался он такой литературой недолго. В мемуарах он рассказывал, что в старших классах «некоторое время любил По и все “странное”». Пусть его интерес быстро угас, Галпин все же успел попробовать себя в «странном» жанре, написав стихотворение «Селенайо-Фантазма» (Conservative, июль 1918 г.) и рассказ «Болотное безумие: кошмар» (Philosopher, декабрь 1920 г.), опубликованные под псевдонимом Консул Гастинг. «Селенайо-Фантазма» – талантливая стилизация под стихотворение Лавкрафта «Заклятый враг»:

Когда среди неземных сновидений

Появятся первые лучи света

И вернут мою унесенную душу своим сиянием,

Наделяя блеском все вокруг,

Я проснусь на рассвете в состоянии, схожем с безумием сумрака.

В названии рассказа «Болотное безумие» уже раскрывается его сюжет: герой потерялся среди странных, как будто разумных болот. Повествование получилось очень атмосферным, хотя не сильно тянет на рассказ и переполнено прилагательными еще больше, чем произведения Лавкрафта. Рассказ был написан в августе 1918 г. и высоко оценен Лавкрафтом, поскольку в письме к Галпину от 29 августа 1918 г. он указал получателем «Эдгара А. По» и заявил, что «рассказ соответствует вашим высоким стандартам, хотя в некоторых отношениях проигрывает вашему предыдущему творению “Падение дома Ашеров”».

Мир любительской прессы оставался средоточием деятельности Лавкрафта, однако при этом он понемногу – быть может, по настоянию матери – пытался искать варианты профессионального трудоустройства. Из-за презрительного отношения к коммерческой журналистике он не посылал работы в журналы, где платили за публикации, а те немногие стихотворения, что появились в National Magazine, прежде уже выходили в любительских журналах, откуда их и брали для повторной публикации в профессиональных изданиях (сам их Лавкрафт не посылал). Как же ему зарабатывать на жизнь, если он не готов писать за деньги? Наследство Уиппла Филлипса, часть которого разошлась на неудачные вложения, медленно, но неумолимо истощалось, и даже Лавкрафт, наверное, понимал, что не сможет вечно оставаться писателем из высшего общества.

О первых попытках самостоятельно заработать деньги Лавкрафт упоминает в письме к Джону Т. Данну в октябре 1916 г. Объясняя, почему он не может посвящать больше времени любительской журналистике, Лавкрафт сообщает: «В связи с литературным агентством “Симфония”, через которое сейчас проходит огромное количество стихов, у меня появилось множество дел за пределами ассоциации»[699]. В прежних посланиях к Данну он не упоминал данное агентство, значит, занялся этой работой совсем недавно. Агентство предлагало услуги правки и написания текстов за других лиц, в нем трудились Лавкрафт, Энн Тиллери Реншоу (редактор любительского журнала Symphony) и миссис Дж. Г. Смит, коллега Реншоу (не состоявшая в ОАЛП), которая, как и Энн, проживала в Коффивилле, штат Миссисипи. Три года спустя в статье «Энн Тиллери Реншоу – в главные редакторы» (Conservative, июль 1919 г.) Лавкрафт рассказывал, что теперь Реншоу преподает в колледже Пенсильвании, не упоминая о литературном агентстве, – возможно, потому, что оно никак не было связано с ее деятельностью в любительской журналистике, либо потому, что агентство уже не существовало.

Если наши предположения верны, то именно тогда Лавкрафт нашел единственную работу, которая будет давать ему настоящий доход, – правка и написание текстов. Постоянной прибыли она все равно не приносила, так как заказы он брал только от коллег, а объявления с предложением своих услуг размещал редко. Во многом это была самая неподходящая для Лавкрафта работа: во-первых, слишком схожая с его собственным творчеством, из-за чего у него не оставалось ни физических, ни умственных сил на написание собственных произведений, а во-вторых, за свои труды он брал очень мало денег, хотя вкладывал в них много усилий, зарабатывая в итоге намного меньше, чем мог бы в какой-либо другой области.

Тем не менее эта деятельность зародилась на основе любительской журналистики, и в особенности его работы в должности главы отдела общественной критики, а также редактирования Conservative и помощи с изданием сборника «дебютных работ» в 1916 г. (который, возможно, так и не вышел в свет): «Готовится к печати журнал с пробными произведениями, поэтому я разбираю стопки бумаг с недоработанными рукописями. Передо мной лежит все, что накопилось на проверку в обоих критических отделах. Задача исполинская, поэтому, боюсь, номер выйдет с запозданием»[700]. Впоследствии именно такой работой Лавкрафт будет заниматься за деньги. Что касается редактирования Conservative, он правил почти все присылаемые работы, а в ином случае появлялись комментарии об отсутствии правок: например, в «Отделе общественной критики» за июль 1917 г. Лавкрафт отметил, что стихотворение Айры А. Коула «In Vita Elysium» напечатано «практически без исправлений». Несомненно, занимая пост редактора, он дорабатывал и все то, что присылали в два номера Providence Amateur и также в United Amateur. Сейчас такое занятие назвали бы «техническим редактированием», и жаль, что Лавкрафту не удалось получить должность редактора в каком-нибудь издательстве. Он пытался найти похожую работу, когда жил в Нью-Йорке, однако безрезультатно.

Странно, что в октябре 1916 г. Лавкрафт упоминает литературное агентство «Симфония», ведь в дальнейших письмах оно нигде не значится, и лишь в более позднем послании к Данну он сообщает о «растущем объеме профессиональной работы, которую я выполняю для писателей вне Ассоциации»[701]. Эта тема вновь всплывает лишь в начале 1920 г., когда Лавкрафт пишет: «Только что оправился от убийственной головной боли, вызванной тем, что весь день я корпел над ерундой Буша»[702]. Буш – самый надоедливый из клиентов Лавкрафта по редактуре, преподобный Дэвид Ван Буш (1882–1959), священник и популярный психолог, ездивший по своему округу с лекциями, а также строивший из себя великого поэта. В «Новостных заметках» из United Amateur за май 1922 г. Лавкрафт так описывал человека, который терзал его на протяжении нескольких лет:

«В этом году д-р Дэвид Буш, вступивший в Ассоциацию в 1916 г. по приглашению Эндрю Фрэнсиса Локхарта, снова присоединится к нам и расскажет о достигнутых успехах. Д-р Буш читает лекции по психологии в крупнейших городах страны и собирает невероятную по численности публику. Он опубликовал несколько сборников стихов и книг по психологии, продажи которых побили все рекорды».

Заметка смахивает на рекламную публикацию, но из нее все равно можно узнать несколько важных деталей. Прежде всего, Буш явно вышел на Лавкрафта через знакомых журналистов-любителей. В письме от 28 февраля 1917 г. Буш запрашивает у литературного агентства «Симфония» информацию «о расценках м-ра Лавкрафта за правку 38 страниц стихов»[703]. Большой объем заказов от Буша Лавкрафт получил немного позже, поэтому пока отложим эту тему.

Загадочное упоминание возможной оплачиваемой работы можно найти в серии эссе 1921 г. «В защиту “Дагона”». Как отмечает Лавкрафт, за одним из его «стихотворений про Америку и Англию», опубликованном в профессиональном бостонском издании National Magazine, «последовало предложение (пусть и неосуществимое) от издательства “Шерман, Френч и партнеры”». О каком стихотворении (возможно, имеется в виду «Ода четвертому июля 1917 г.» – единственное из поэтических произведений Лавкрафта, появившееся в National Magazine, где можно увидеть намек на тему отношений Америки и Англии) и о каком «предложении» идет речь, точно не известно. Может, к нему обратились за написанием книги с патриотической пропагандой? Издательство вполне могло предложить Лавкрафту напечатать сборник его стихов – за его же деньги, поэтому он его и отклонил, назвав «неосуществимым».

В августе 1919 г. Лавкрафт и Морис У. Моу вступили в «новое профессиональное литературное партнерство» – наемное писательство. В письме к Кляйнеру Лавкрафт описывает их план:

«Моу долго уговаривал меня попробовать писать профессионально, а я отказывался по причине того, что мои вкусы не соответствуют эпохе. Впрочем, теперь Моу предложил новую идею сотрудничества, где его современная личность сочетается с моей старомодностью. Я буду писать материал, в основном художественную литературу, потому что хорошо придумываю сюжеты, а он – править мои сочинения так, чтобы они соответствовали условиям нынешнего рынка, с которыми Моу знаком лучше меня. Затем, ЕСЛИ он сумеет пристроить какой-нибудь рассказ в журнал за оплату, мы поделим прибыль на двоих.

Наши совместные труды мы будем предлагать на продаже под псевдонимом, составленным из наших полных имен: Горас Филтер Мокрафт»[704].

Звучит занимательно, и Лавкрафт, несомненно, считал затею очень веселой, однако никаких результатов «партнеры» не добились, поскольку, скорее всего, даже не пытались претворить свой план в жизнь. В более поздние годы Лавкрафт высмеивал идею написания текстов для конкретной аудитории, а одним из столпов его художественных взглядов стала необходимость «самовыражения» без оглядки на читателя. Совместная работа давалась Лавкрафту нелегко, он никак не мог добиться удовлетворительной «смеси» своих задумок с мыслями соавторов. Одно из величайших достоинств Лавкрафта заключается в том, что он не опускался до «халтуры», даже когда его положение становилось все более бедственным. «В конце концов, писательство – это все, что у меня осталось, и если я лишусь способности или возможности сочинять, то мне незачем будет влачить мое жалкое существование»[705], – проникновенно писал он в 1924 г.

Как в это время складывалась жизнь у родных Лавкрафта? После смерти мужа, Франклина Чейза Кларка, в 1915 г. тетя Лиллиан жила на съемных квартирах, но, судя по рассказу У. Пола Кука, который приезжал к Говарду в 1917 г., много времени проводила у сестры и племянника. Тетушка Энни разошлась с Эдвардом Ф. Гэмвеллом (примерно в 1915 или 1916 г.), в конце 1916 г. умер ее сын Филлипс, после чего она уехала из Кембриджа и, вероятно, стала жить в Провиденсе у своего брата Эдвина. Ни в одном из сохранившихся писем Лавкрафта нет упоминаний о смерти Эдвина Э. Филлипса (14 ноября 1918 г.), что говорит о многом, даже несмотря на небольшой объем корреспонденции, относящейся к тому периоду. Из чувства долга Лавкрафт наверняка присутствовал на его похоронах на кладбище Суон-Пойнт, хотя с Эдвином его связывали наименее близкие отношения среди всех выживших потомков Уиппла Филлипса.

Сам же Лавкрафт по-прежнему жил с матерью в доме № 598 по Энджелл-стрит, куда они переехали в 1904-м, однако о том, какие между ними складывались отношения в период с 1904 по 1919 г., известно мало. Как мы уже видели, и Сьюзи, и Лиллиан были неодобрительно настроены к любительской журналистике в целом и к страстному увлечению ею Говарда в частности. Да, сын Сьюзи быстро стал важным человеком в сей крошечной области, но это никак не помогало финансовому положению семьи, неумолимо скатывающейся в нищету. Судя по немногочисленным попыткам заработать деньги редактированием и боязни превратиться в «наемного писаку», Лавкрафт не очень серьезно относился к данной проблеме, которая, кстати, сильно беспокоила Сьюзи. После периода затворничества в 1908–1913 гг. он начал общаться с людьми, хотя все равно не интересовался женщинами, что не сулило ничего хорошего для продолжения рода Лавкрафтов в Америке.

В общем и целом отношения Говарда и Сьюзи были не самыми благотворными. Лавкрафт почти не выезжал за пределы города и в отсутствие постоянной работы целыми днями сидел дома. При этом Клара Хесс, жившая по соседству на протяжении двадцати пяти лет, с тревогой подмечает: «Если подумать, я, кажется, никогда не видела миссис Лавкрафт вместе с сыном, не слышала, чтобы они разговаривали друг с другом. Наверное, так у них было заведено, но со стороны выглядело довольно странно…»[706]

Затем, в мае 1917 г., Лавкрафт пробовал записаться в НГРА и чуть позже в регулярную армию, а Сьюзи, пустив в ход свои связи, на корню пресекла все его попытки. Впрочем, как отмечал Говард в письме к Кляйнеру, «от этой новости у нее подкосились колени»[707], значит, ее ужасно пугала мысль, что она потеряет единственного сына на войне (хотя, надо признать, Лавкрафта вряд ли отправили бы воевать за границу). «Мать пригрозила, что ни перед чем не остановится, наймет юриста или еще кого-то, если я скрою от комиссии какие-либо заболевания, делающие меня непригодными для службы», – рассказывает Лавкрафт в том же письме. «Знай я, что это принесет ей такие страдания, не стал бы лезть из кожи вон, чтобы попасть в новобранцы», – добавляет он, и если его слова искренни, то получается, что в его отношениях с матерью имелась огромная нехватка общения и сопереживания. Сьюзи наверняка замечала милитаристский настрой Лавкрафта, обрадовавшегося вступлению США в войну на стороне Англии, однако его желание пойти на войну застало ее врасплох – напомню, что Говард решил записаться на службу еще до того, как президент Вильсон возобновил всеобщий призыв. Сьюзи пришлось уступить, но уже тогда было понятно, что если Лавкрафта и возьмут, то лишь в качестве конторского служащего, а в итоге ему отказали даже в этой должности.

Кеннет У. Фейг-мл. справедливо замечает, что «состояние Сьюзи резко ухудшилось… после смерти брата»[708] в ноябре 1918 г. Эдвин был ближайшим родственником мужского пола из ее поколения, поскольку с двоюродными братьями (сыновьями Джеймса Уитона Филлипса, брата Уиппла Филлипса) ситуация обстояла следующим образом: Джеремайя У. Филлипс умер в 1902 г., а о местонахождении Уолтера Х. Филлипса, который не пытался поддерживать связь со Сьюзи или ее сестрами, никто толком не знал[709]. Таким образом в плане доходов Сьюзи, Лиллиан и Энни целиком полагались на наследство Уиппла Филлипса и (в случае Лиллиан) Франклина Ч. Кларка. (Энни ушла от своего мужа, Эдварда Ф. Гэмвелла, однако официально они не разводились и она могла получать какие-то средства от него, хотя это маловероятно.) Единственным возможным кормильцем в семье остался Лавкрафт, а он не пытался содержать даже себя самого, не говоря уже о матери и тетушках.

Печальный конец был неизбежен: зимой 1918/19 г. Сьюзи все-таки не выдержала давления из-за вечных беспокойств о финансах. 18 января 1919 г. Лавкрафт писал Кляйнеру: «Матери не становилось здесь лучше, и она уехала к моей старшей тете, чтобы побыть в полном покое, оставив младшую тетушку самодержцем нашего жилища»[710]. Не совсем понятно, где на тот момент проживала Лиллиан: в городском справочнике за 1917 г. указан адрес Додж-стрит, 144 (Вест-Сайд, в нескольких милях от дома № 598 по Энджелл-стрит), а затем она вовсе исчезает из списков, и лишь в переписи населения 1920 г. появляется информация о том, что Лиллиан живет с некой миссис К. Х. Бэббит в доме № 135 по Бенефит-стрит в Ист-Сайде[711], но тогда она уже была компаньонкой при миссис Бэббит, так что вряд ли Сьюзи могла переехать к ней в начале 1919-го. 13 марта Сьюзи, «не подающую признаков выздоровления»[712], отправили в больницу Батлера, где более двадцати лет назад умер ее муж и где она сама пробудет два года вплоть до самой смерти[713].

В январском письме к Кляйнеру Лавкрафт сообщал, что «подобная болезненность и вялость для нее просто невиданны», однако из воспоминаний Клары Хесс мы вновь узнаем тревожные подробности:

«Помню, миссис Лавкрафт рассказывала, будто в темноте из-за домов выползают всякие странные существа, и, говоря об этом, она вздрагивала и оглядывалась по сторонам.

Последний раз мы с ней виделись в трамвае на Батлер-авеню. Миссис Лавкрафт казалась чересчур взволнованной и, похоже, не осознавала, где находится. Все на нее смотрели, и мне стало ужасно неловко, потому что обращалась она исключительно ко мне»[714].

Подобные эпизоды, как я полагаю, случались как раз незадолго до ее срыва, хотя еще в 1908 г. (когда Сьюзи назвала сына «отвратительным») Клара Хесс, наконец-то побывавшая у Лавкрафтов в доме № 598 по Энджелл-стрит, замечала: «Уже тогда поговаривали, что она немного чудит». Опять же, если Лавкрафт не замечал, что здоровье матери постепенно ухудшается, значит, он с ней практически не общался.

И все-таки Говарда до глубины души поразило нервное расстройство Сьюзи. В январе он писал Кляйнеру:

«…уж вам хорошо известно, как на человеке сказывается болезнь и отсутствие матери. Я не могу есть, почти все время лежу. Писать ручкой или печатать на машинке тоже не в силах, эти занятия сводят меня с ума, поэтому без конца мараю бумагу карандашом – хоть какая-то отдушина… Каждый день она присылает мне оптимистичные письма, и я стараюсь отправлять ей в ответ не менее жизнерадостные послания, однако у меня все равно не получается “взбодриться”, нормально поесть или выйти на улицу, как она просит».

Одним из результатов «бумагомарания» стало стихотворение «Отчаяние», которое Лавкрафт включил в письмо к Кляйнеру от 19 февраля 1919 г. В общей атмосфере и отдельных формулировках отчетливо прослеживается сходство с одним из последних стихов Э. По «К Энни», но даже несмотря на это «Отчаяние» можно причислить к самым сильным поэтическим работам Лавкрафта. «Однажды, – говорит рассказчик, – что-то такое мне помнится… Было на свете блаженство», а теперь осталось только «Смертельная дремота духов». Чем же все закончится?

Тогда живые, одинокие и плачущие,

Испытывающие страдания,

Вместе с мерзкими Фуриями

Забирают у ночи и дня покой.

Но за стонами и скрежетом

Гнусной Жизни ждет

Милостивое Забвение

После долгих лет бесплодных поисков.

Никогда прежде Лавкрафт не выражал идеи «космического пессимизма» в такой сжатой форме.

Он определенно был близок с матерью, даже если они с трудом друг друга понимали. У нас нет оснований считать реакцию Лавкрафта на болезнь Сьюзи слишком эмоциональной, напротив, она кажется вполне закономерной, ведь прежде любые изменения в семейной обстановке вызывали у него серьезное расстройство. После смерти бабушки в 1896 г. Лавкрафту снились «ночные мверзи», смерть отца в 1898 г. привела к «подобию срыва», а в 1904 г. из-за смерти Уиппла Филлипса и переезда из родного дома он и вовсе помышлял о самоубийстве. Даже не самые трагические события сильно влияли на Лавкрафта: очередное «подобие срыва» становится результатом учебы в школе в 1898–1899 гг. и уроков скрипки, а еще один случай расстройства был вызван (или стал причиной) невозможностью окончить школу, что привело к длительному периоду затворничества.

О состоянии здоровья самого Лавкрафта в тот период остается только гадать, поскольку вся информация нам известна только с его слов. Никакими физическими недугами он, судя по всему, не страдал, так как беглый медосмотр в НГРА проблем не выявил. В 1915 г. Лавкрафт сообщал Артуру Харрису: «Я могу встать с постели часа на три-четыре в день, не более, да и эти три-четыре часа обычно загружены делами любительской журналистики, с которыми я едва справляюсь»[715]. В письмах к Джону Данну и Альфреду Галпину за 1915–1918 гг. полно намеков на его мнимую нетрудоспособность:

«Мне предложили должность главного редактора [в ОАЛП в июне 1916 г.], но я был вынужден отказаться из-за проблем со здоровьем»[716].

«…довольно трудно понять, чем я могу помочь [во время военных действий], поскольку из-за слабого здоровья мне нельзя поручать ответственную работу»[717].

«Я жив только наполовину – почти все силы уходят просто на то, чтобы сидеть или ходить. Нервная система разрушена, я пребываю в полной апатии и скуке, за исключением тех случаев, когда что-то вдруг сильно меня заинтересует. И при этом меня по-настоящему интересует многое… так интересует, что о желании умереть я никогда не задумывался…»[718]

Последнее его утверждение, строго говоря, не совсем верно, если всерьез относиться к рассуждениям Лавкрафта о самоубийстве в 1904 г. Возможно, здесь присутствует и некое позерство, так как он, похоже, находил (пусть и неосознанно) какое-то извращенное удовольствие в том, чтобы представать перед всеми человеком слабым и болезненным. В целом же из этих отрывков мы невольно узнаем, что почти все проблемы Лавкрафта со здоровьем были психологического характера – вероятно, вызванные, как уже отмечалось, чрезмерной заботой со стороны его матери и тетушек, – однако, увлекшись интересной темой, он моментально забывал о своих «проблемах со здоровьем» и отдавался новому занятию со всеми силами. Самое время обратиться к воспоминаниям довольно беспристрастного свидетеля, Джорджа Джулиана Хутейна, который встретился с Лавкрафтом в Бостоне в 1920 г.:

«Лавкрафт искренне верит в свою слабость, верит, что унаследовал нервозность и хроническую усталость. А по его крупному, хорошо сложенному телу и не скажешь, что с ним что-то не так. Одного взгляда достаточно, чтобы подумать: стоит ли ввязываться в драку с таким крепышом…

Многие из нас, как и Лавкрафт, считают, будто получили по наследству что-то плохое, и не знают, как от этого избавиться. Мы всегда реагируем на внушение – или лучше назвать это проклятием? Где это видано, чтобы великолепная физическая форма пала жертвой умственного повеления, отдающего команду быть подверженным нервным расстройствам и усталости, или, наоборот, чтобы прекрасное мышление глупо шло на уступки телу»[719].

Лавкрафт ответил на это в письме к Фрэнку Белнэпу Лонгу:

«Если бы Хутейн знал, как часто я страдаю от мучительной головной боли, приступов головокружения и проблем с сосредоточенностью, которые наступают на меня со всех сторон, и как лихорадочно я использую любой момент хорошего самочувствия для работы, он не стал бы называть мои болезни воображаемыми. Я называюсь больным вовсе не из-за унаследованных нервных расстройств. Проблемы мои видны невооруженным глазом, а единственное объяснение, которое я им нахожу, – это наследственность»[720].

Не стоит сбрасывать доводы Лавкрафта со счетов, хотя на деле оказалось, что Хутейн был ближе к истине, и Говард со временем это понял:

«Мои утверждения не удивили Лавкрафта. Более того, он к ним прислушался. Я пришел к выводу, что он очень хотел преодолеть свою болезнь и смог бы с ней справиться, если б ближайшие родственники позволили ему забыть об этой наследственной нервозности. Даже в таком состоянии – и вопреки ему – Лавкрафт остается человеком выдающимся как в физическом, так и в умственном плане. Осмелюсь предположить: сумей он отбросить все мысли о передаваемой по наследству болезни, выйти в свет и окунуться в безумную толпу, он стал бы литературной фигурой национального масштаба и вошел бы в историю современной литературы. Скажу больше, его имя знал бы каждый по всей стране!»

Хутейн, конечно, немного преувеличивал, но в общем его прогнозы оказались довольно точными – к удивлению и Лавкрафта, и самого Хутейна. О том, как Лавкрафт вырвался – в интеллектуальном, творческом и личном смысле – из-под давящего влияния дома № 598 по Энджелл-стрит и стал известным нам писателем и мыслителем, мы узнаем из последующих глав.

10. Циничный материалист (1919–1921, Часть I)

Первое время после отсутствия Сьюзи в доме № 598 на Энджелл-стрит Лавкрафта терзали смешанные чувства: то он вообще не мог ничем заниматься из-за «нервного перенапряжения»[721], то энергия била из него ключом: «Недавно я за один вечер целиком составил мартовский отчет по критике [для «Отдела общественной критики» за март 1919 г.], а сегодня утром нашел в себе силы писать письма, хотя всю ночь не спал»[722]. Через месяц после того, как Сьюзи попала в больницу, Лавкрафт сообщал: «Ее физическое состояние немного улучшилось, но с нервами дела по-прежнему плохи»[723], а два месяца спустя – «состояние здоровья матери не меняется, поэтому в моих текущих планах появилась некая доля стабильности»[724]. В каком-то смысле, особенно с учетом заверений докторов, утверждавших, что физическому состоянию Сьюзи ничего не угрожает, сложившаяся ситуация облегчила жизнь Лавкрафта, поскольку мать не мешала его повседневной жизни.

Медицинская карта Сьюзи сгорела во время пожара в больнице Батлера несколько десятков лет назад, поэтому трудно сказать, от чего именно ее лечили. Впрочем, Уинфилд Таунли Скотт успел ознакомиться с записями, пока они еще были целы, и пересказывает их содержание следующим образом:

«Она периодически страдала от физического и умственного истощения. Часто плакала, испытывая эмоциональное напряжение. Другими словами, она полностью утратила самоконтроль. В разговоре делала упор на финансовые проблемы и рассказывала… что сделала все возможное ради “поэта высшей пробы”, то есть своего сына. В заметках психиатра упоминается эдипов комплекс, своего рода “психосексуальный контакт” с сыном, однако врач указывает, что подобное расстройство обычно сильнее влияет на ребенка, чем на родителя, поэтому эту тему он дальше не развивает.

Предполагалось, что миссис Лавкрафт страдает от “комплекса неполноценности”, вызванного ухудшающимся финансовым положением, которое осложнялось еще и тем, что ни она, ни ее сын не приносили в дом никакого дохода. Несмотря на обожание, Сьюзи, возможно, подсознательно критиковала Говарда, человека с блестящим умом, однако неспособного их обеспечивать. Или же она понимала, что не сможет изменить ни его, ни себя, поэтому осознание собственной беспомощности и привело к срыву»[725].

Второй абзац, судя по всему, представляет собой выводы, которые сделал из прочитанного сам Скотт, а не врач Сьюзи. Наиболее примечательная деталь – упоминание «психосексуального контакта», наличие которого, правда, невозможно вообразить между двумя людьми, в сексуальном плане придерживавшимися строгих викторианских нравов. Думаю, основной причиной срыва Сьюзи действительно можно считать беспокойство из-за финансовой ситуации: напомню, в наследство от Уиппла Сьюзи и Говарду досталось всего 7500 долларов, также небольшой доход, по 37,08 доллара дважды в год, в феврале и августе[726], им приносил карьер в Провиденсе («Щебень и песок Провиденса» под управлением Мариано де Магистриса). В возрасте двадцати восьми лет Лавкрафт по-прежнему не проявлял способностей и желания себя обеспечивать, поэтому тревогу Сьюзи можно понять.

Скотт добавляет еще некоторые интересные подробности: «[Лавкрафт] навещал мать в больнице, но ни разу не зашел в само здание; обычно они встречались “у грота” и гуляли по лесу у реки. Она постоянно с гордостью рассказывала пациентам о сыне, однако лично они его так и не увидели. Ближе к концу, когда болезнь окончательно приковала ее к кровати, Лавкрафт уже не приходил». Вряд ли стоит придавать этим словам много значения, ведь многие не любят бывать в больницах – и особенно те, кто в юном возрасте часто болел, как Лавкрафт, – а территория вокруг больницы Батлера до сих пор остается ухоженной и располагает к прогулкам. Неудивительно и то, что Говард не заходил к матери незадолго до ее смерти, поскольку состояние Сьюзи долгое время не считалось опасным.

Итак, Лавкрафт ограничивался тем, что гулял с матерью вокруг больницы, а также писал ей письма и сочинял стихи на день рождения и Рождество, которые она, вероятно, показывала другим пациентам, не встречавшим Лавкрафта лично, в подтверждение того, что ее сын – «поэт высшей пробы». Первые поздравительные стихи («17 окт. 1919 г.») – восемь строк, которые заканчиваются пожеланием «пусть следующие дни рождения / Превзойдут этот, как день превосходит ночь!» Наверняка в тот год он сочинил для нее и рождественское поздравление, но оно не сохранилось. На следующий день рождения Лавкрафт написал «К С. С. Л. – 17 октября 1920 г.» и подарил его вместе с коробкой шоколадных конфет, которые должны были «показать, что как бы ни повернулась жизнь, / Среди дурного всегда найдешь что-то приятное». «С. С. Л.: Рождество 1920 г.» он написал вдобавок к «простым праздничным сувенирам» – каким именно, не сообщается. Как ни странно, из их переписки сохранились только два послания от Лавкрафта к Сьюзи (за февраль и март 1920 г.), остальные письма утеряны.

В отсутствие матери у Лавкрафта появилась некоторая свобода действий. Его, как важную фигуру мира любительской журналистики, все чаще приглашали на самые разные любительские съезды, как в Провиденсе, так и в других городах, и когда он все-таки согласился в них поучаствовать, период его «чудаковатого затворничества» подошел к концу. В октябре 1919 г. (подробнее об этом вы узнаете в следующей главе) он вместе с несколькими коллегами-любителями отправился в Бостон, чтобы послушать Лорда Дансени, своего нового литературного кумира. Вечером 21 июня 1920 г. в Провиденс приехал Эдвард Ф. Даас, человек, который познакомил Лавкрафта с любительской журналистикой и на тот момент занимал должность первого заместителя председателя ОАЛП. Лавкрафт встретил его на вокзале Юнион-стейшн в 9 часов вечера, после чего они пошли домой к Говарду и проговорили до полуночи. На следующее утро они встретились в центре города, и Лавкрафт показал Даасу основные достопримечательности. В 14:20 Даас сел на поезд до Бостона, где у него была назначена встреча с членами Бостонского клуба (группы НАЛП)[727]. Тем летом и осенью Лавкрафт три раза самостоятельно ездил в Бостон на различные встречи журналистов-любителей.

Первая встреча состоялась по адресу Уэбстер-стрит, 20, в Аллстоне, пригороде Бостона. Сейчас этот дом, где совместно проживали Уинифред Джексон, Лори А. Сойер и Эдит Минитер, уже не существует (снесли весь квартал), однако в то время именно здесь чаще всего собирался Бостонский клуб, поскольку участники решили: раз они не могут посещать национальный съезд НАЛП в Кливленде, то устроят собственное собрание – продолжавшееся, кстати, почти две недели. Лавкрафт прибыл в понедельник 4 июля вместе с Рейнхардом Кляйнером, который за день до этого заезжал в Провиденс в компании других журналистов-любителей из Нью-Йорка, включая Э. Дороти Маклафлин и Джорджа Джулиана Хутейна. Впервые с 1901 г. Лавкрафт ночевал за пределами своего дома[728] – у Элис Хэмлет в Дорчестере на Гринбрайар-стрит, 109, и в этом, между прочим, не было ничего предосудительного: в отчете о съезде в издании Epgephi за сентябрь 1920 г. тактично сообщалось, что «он просто попросил себе “отдельную тихую комнату”» и что за ним и Хэмлет присматривали Майкл Оскар Уайт и некая миссис Томпсон[729]. На следующий день компания из Дорчестера вернулась на Уэбстер-стрит, 20, чтобы продолжить собрание, а вечером Лавкрафт уехал домой на поезде. В память о встрече он написал для Epgephi забавную статью «Завоевание Бостонского клуба», в которой сообщил, что клуб «был захвачен» преданными членами ОАЛП, в том числе им самим и Уинифред В. Джордан.

Самой выдающейся литературной фигурой на собрании, пожалуй, стала Эдит Минитер (1869–1934). В 1916 г. она опубликовала реалистический роман «Наши соседи Натупски», который получил хорошие отзывы, в профессиональных журналах часто печатали ее рассказы. Несмотря на успехи в мире серьезной литературы, Эдит оставалась верна любительской журналистике: она вступила в НАЛП еще в 1883 г. и до конца жизни оставалась членом ассоциации, в 1895–1896 гг. занимала должность главного редактора, а 1909–1910 гг. – председателя. Эдит выпускала несколько любительских журналов: «Итоги» (Aftermath), обычно выходивший после съездов и содержавший интересные заметки о встречах, «Разнообразный год» (Varied Year) и «Приверженец» (True Blue). В апреле 1921-го она также подготовила как минимум один номер журнала «Торговец выпечкой» (Muffin Man), где появился замечательный рассказ «Фалько Оссифракус: от мистера Гудгайла», пародирующий Лавкрафта. Скорее всего, это первое произведение такого рода, поэтому оно заслуживает внимательного рассмотрения.

Пародия явно основана на рассказе Лавкрафта «Показания Рэндольфа Картера» и начинается так: «Любые попытки понять смысл этого бесполезны. Окажите любезность и заприте меня навечно в тюрьме, и все, что я сейчас расскажу, снова повторится». Минитер удачно высмеивает типичную для Лавкрафта атмосферу ужаса и трепета («На земле лежали черепа и скрещенные кости, и картину дополняли надгробные таблички, обрывки саванов и мотыги, принадлежавшие копателям могил»), его вычурный слог («Мне очень жаль, однако я вынужден просить вас удалиться») и даже привычку латинизировать имена друзей («изначально его звали Джон Смит, но я всегда любил придумывать друзьям другие имена – чем нескладнее, тем лучше»). Лавкрафт воспринял рассказ с юмором и в воспоминаниях 1934 г. о Минитер рассказывал о ее «очень смешной пародии… не вызывающей при этом враждебного отношения»[730].

Минитер пригласила Лавкрафта на пикник Бостонского клуба 7 августа, и Говард согласился приехать – в основном потому, что надеялся встретить там своего бывшего врага Джеймса Ф. Мортона, но того вызвали в Нью-Гэмпшир. На пикнике собралась компания давних любителей, которые активно занимались журналистикой еще на рубеже двадцатого века. Когда они прогуливались по парку Мидлсекс-Феллс, Минитер сплела Лавкрафту лавровый венок и настоятельно попросила надеть его за ужином. Лавкрафт уехал поздним поездом с вокзала Саут-стейшн и прибыл в Провиденс в 1:30 ночи, через полчаса добрался домой и «проспал мертвым сном до полудня»[731].

Третий раз Лавкрафт отправился в Бостон 5 сентября. Он прибыл на Уэбстер-стрит, 20, в 12 часов дня и встретил там Мортона – на сей раз Лавкрафт не ожидал, что тот приедет. «Никогда прежде я не встречал настолько эрудированного собеседника. К моему удивлению, свои невероятные знания он излагал радушно и с дружелюбием. Очень жаль, что мы с ним не можем встречаться чаще, поскольку он полностью завладел моим вниманием»[732]. Судя по всему, от прежней злобы, связанной с препирательствами в журнале Айзексона «На минорный лад» (и выраженной Лавкрафтом в неопубликованном стихотворении «Айзексонио-Мортониада»), не осталось и следа. Во время двухлетнего пребывания в Нью-Йорке Лавкрафт еще не раз повстречается с Мортоном. Днем на встрече он прочитал лекцию «Любительская журналистика: возможные нужды и способы усовершенствования», которая, по его словам, «была принята с большим уважением»[733], а поздно вечером вновь уехал в Провиденс на поезде.

Через несколько месяцев, в самом начале 1920-го, Лавкрафт познакомился с Фрэнком Белнэпом Лонгом (1901–1994) – человеком, которой сыграет очень важную роль в его жизни. Лонгу, уроженцу Нью-Йорка, тогда было всего лишь восемнадцать лет[734], и осенью он собирался поступать в Университет Нью-Йорка на факультет журналистики, а два года спустя перевелся в Колумбийский. Лонг происходил из довольно обеспеченной семьи (отец был известным в Нью-Йорке стоматологом) и жил в комфортной квартире на Манхэттене в Верхнем Вест-Сайде по адресу: Вест-Энд-авеню 823 (здание не сохранилось). В юности Лонг читал книги о волшебнике страны Оз, романы Ж. Верна и Г. Уэллса и заинтересовался «странным» жанром, сам пробовал писать и прозу, и поэзию. Он открыл для себя мир любительской журналистики, когда выиграл конкурс «Мальчишеский мир» и в качестве награды его пригласили вступить в ОАЛП. Лонг стал членом ассоциации примерно в конце 1919-го.[735] В неподписанной статье «Творчество Фрэнка Белнэпа Лонга-мл. (United Amateur, май 1924 г.) Лавкрафт называет его первый опубликованный в любительском журнале рассказ «Цена доктора Уитлока» (United Amateur, март 1920 г.) «откровенно ребячливый и простой». История о сумасшедшем ученом действительно получилась слишком вычурной и нелепой, чего нельзя сказать о следующем рассказе Лонга «Глаз над каминной полкой» (United Amateur, март 1921 г.).

Это тоже не самое зрелое произведение, хотя по-своему поразительное. Ритмично-распевная проза местами напоминает Дансени, хотя атмосфера всеохватывающего ужаса определенно создавалась под влиянием Э. По. В «Глазе над каминной полкой» рассказывается о гибели человечества и о «сверхлюдях», которые придут на смену прежним жителям Земли. Естественно, Лавкрафта привлек такой сюжет, ведь он уже сталкивался с подобной темой в «Памяти». В United Amateur за май 1922 г. Лавкрафт также опубликовал короткое стихотворение в прозе Лонга «У дома Эдгара По», посвященное домику Э. По в Фордхэме, а в Conservative за июль 1923 г. появилось изысканное «Фелис: стихотворение в прозе», на написание которого Лонга вдохновил его кот. Разве мог Лавкрафт, большой любитель кошек, пройти мимо такого отрывка?

«Однажды я утону в море кошек. Пойду ко дну, сдавливаемый их объятиями, чувствуя на лице их теплое дыхание, глядя в их большие глаза, слушая их нежное мурлыканье. Я буду медленно опускаться вниз сквозь океаны шерсти, мириады когтей, бесконечное количество хвостов, и я отдам свою грешную душу самолюбивому и ненасытному кошачьему богу».

Неудивительно, что Лавкрафт быстро подружился с Лонгом и нашел в нем сходство с другим своим юным последователем, Альфредом Галпином. Быть может, Лонг и не обладал блестящим философским умом Галпина, зато он был эстетом, а также сочинял прозу и поэзию. Приблизительно в то время и сам Лавкрафт начал уходить от старомодных стихов и эссе в сторону «странной» литературы. В письме Кляйнеру, где он рассказывает о своем общении с Лонгом, Лавкрафт замечает: «Со сменой литературной сферы у меня появились новые протеже и клиенты – начинающие авторы рассказов»[736]. Ранние работы Лонга в стиле По уступали схожим подражаниям Лавкрафта, но при этом помогли убедить Говарда в том, что он выбрал потенциально благодатное направление.

В плане характера и интеллекта Лонг с Лавкрафтом сильно различались, поскольку Лонга привлекала эпоха итальянского Возрождения и французская литература девятнадцатого века. Как и подобает страстному юноше, он приходил в восторг то от литературной утонченности авангарда, то от средневекового католичества (хотя считал себя агностиком или даже атеистом), то, несколько лет спустя, даже от большевизма. Лавкрафт наблюдал за внезапной сменой интересов Лонга с цинично-веселым настроем. Увлечения друга повлияли и на самого Лавкрафта, породив многословную полемическую переписку, которая помогла Говарду более четко выразить свои собственные эстетические, философские и политические убеждения. Вполне возможно, что именно благодаря Лонгу значительно изменились художественные взгляды Лавкрафта.

Впрочем, поначалу их связал интерес к «странной» прозе, и Лонг нередко удостаивался чести первым прочитать рассказы Лавкрафта в рукописном виде. Знали они тогда, что останутся близкими друзьями на целых семнадцать лет?

Ближе к концу 1919 г. Лавкрафт и Кляйнер вступили в бессвязную дискуссию, касающуюся женщин, любви и секса. Кляйнер всегда был восприимчив к соблазнам женской красоты, а у Лавкрафта его интрижки вызывали смешанное чувство легкого удивления с ноткой надменного презрения. Однажды он заметил:

«Конечно, я не знаком с феноменом влюбленности, если только не считать беглого изучения темы посредством литературы. Я всегда считал, что мужчина должен ждать, пока не встретит красавицу, разительно отличающуюся от всех других представительниц ее пола, без которой дальнейшая жизнь будет немыслима. Затем, как мне представлялось, он шаг за шагом завоевывает ее сердце и ни перед чем не останавливается, пока не завладеет ею либо пока не получит сокрушительный отказ»[737].

По вопросам секса Лавкрафт высказывался не менее решительно: «Сексуальное желание относится к низменным инстинктам, оно более свойственно животному, нежели благородному человеку… Дикари и обезьяны первым делом ищут самку, а возвышенный ариец должен поднять глаза к небу и задуматься о бесконечности мироздания!!» Из-за двух восклицательных знаков и напыщенного стиля отрывка можно подумать, что Лавкрафт пародирует самого себя, однако он продолжает:

«Романтические отношения и любовь никогда не вызывали у меня ни малейшего интереса, в отличие от неба с его захватывающими рассказами о прежних и будущих вечностях и невероятным множеством вселенных. Такой и должна быть естественная установка аналитического склада ума, не правда ли? Что есть прекрасная нимфа? Она состоит из углерода, водорода, азота, чуточки фосфора и других элементов – и все они быстро разлагаются. Но что есть мироздание? В чем секрет времени, пространства и всего того, что лежит за их пределами?»[738]

Что ж, вопрос можно считать исчерпанным. Однако неужели Лавкрафт и правда был «незнаком с феноменом влюбленности» и не испытывал «ни малейшего интереса» к романтическим отношениям? Все не так уж однозначно, и в его словах нас заставляет усомниться женщина по имени Уинифред Вирджиния Джексон (1876–1959), которая несколько раз упоминалась в предыдущих главах.

Согласно исследованиям Джорджа Т. Уэтцела и Р. Алена Эвертса, примерно в 1915 г. Джексон вышла замуж за афроамериканца Хораса Джордана. В то время она жила в пригороде Бостона под названием Ньютон-Сентр (штат Массачусетс) в доме № 57 по Мортон-стрит. Как считают Уэтцел и Эвертс, в начале 1919 г. Джексон развелась с мужем[739], хотя в списках членов ОАЛП она числится под фамилией мужа вплоть до сентября 1921 г. К январю 1920 г. она проживала в Аллстоне на Уэбстер-стрит, 20, вместе с двумя коллегами женского пола по любительской журналистике.

Джексон вступила в ОАЛП в октябре 1915-го[740], и вскоре после этого с ней наверняка связался Лавкрафт (возможно, по почте), ведь уже в январском номере Conservative за 1916 г. появились два ее стихотворения (подписаны именем Уинифред Вирджинии Джордан), «Песнь северного ветра» и «Галилей и Сваммердам». Еще три ее стихотворения – «Апрель», «На лугах Морвена» и «Ночной ветер опустошил мое сердце» – были напечатаны в Conservative за апрель 1916-го. Еще два, «Бессонница» и «Озерцо», появились в номере за октябрь 1916 г. В этом же номере, как уже отмечалось, вышло стихотворение Лавкрафта «Неизвестное» под псевдонимом Джексон «Элизабет Беркли», и ситуация повторилась в мае 1917-го, когда «Борца за мир» опубликовали под тем же псевдонимом в Tryout.

Джексон и Лавкрафт часто сотрудничали, занимаясь делами любительской журналистики. Сама она издала лишь один номер журнала «Эвр» (Eurus, февраль 1918 г.), в котором появилось стихотворение Лавкрафта, написанное к восемьдесят седьмому дню рождения Джонатана И. Хоуга, а в должности председателя женского клуба прессы ОАЛП в Массачусетсе помогла издать один выпуск журнала Bonnet (июнь 1919 г.). Вместе с Лавкрафтом и другими коллегами Джексон редактировала и готовила к печати три номера United Co-operative (1918–1921), а также была помощником редактора Silver Clarion, пока Лавкрафт уделял внимание этому журналу. Когда Лавкрафт занимал пост председателя (1917–1918) ОАЛП и главы отдела общественной критики (1918–1919), Джексон три года подряд (1917–1920) оставалась вторым заместителем председателя ассоциации.

Затем Джексон и Лавкрафт вместе написали два рассказа. Об одном из них («Зеленый луг», 1918/19) мы уже говорили, а второй под названием «Хаос наступающий» (1920/21) тоже основан на сновидении Джексон и получился довольно слабым. Его напечатали в United Co-operative за апрель 1921-го. Из всего этого можно сделать вывод, что Лавкрафт и Джексон часто обменивались письмами, однако за 1920–1921 гг. до нас дошло всего пять посланий Лавкрафта, да и те в виде копий, сделанных Р. Х. Барлоу. Письма от Джексон к Лавкрафту, насколько мне известно, не сохранились.

Складывается впечатление, что Лавкрафт и Джексон были просто коллегами, которые много работали вместе, однако из комментариев Вилламетты Кеффер, чуть позже присоединившейся к миру любительской журналистики и в 1950-е общавшейся с Джорджем Т. Уэтцелом, мы узнаем новые подробности. По словам Кеффер (Уэтцел пересказывает ее письмо), «все журналисты-любители думали, что Лавкрафт женится на Уинифред Джордан». Также Кеффер утверждала: «Один давний член НАЛП, знакомый и с Г. Ф. Л., и с Уинифред Вирджинией, рассказывал мне, что у них “роман”»[741].

Пока непонятно, какие из этого можно сделать выводы. Лавкрафт лично встретился с Джексон не позже лета 1920 г., когда она жила на Уэбстер-стрит, 20, в Аллстоне, где он бывал как минимум дважды, однако, что странно, в рассказах о поездках в Бостон он ни разу не упоминает Уинифред. Впрочем, в United Amateur за март 1921 г. появилась его хвалебная статья «Уинифред Вирджиния Джексон: “другая” поэтесса», а на Рождество 1920 г. Лавкрафт написал милое стихотворение о полученном от нее подарке – фотографии самой Джексон. «На получение портрета миссис Беркли, поэтессы» – очаровательная вещица, в которой Лавкрафт воспевает и красоту, и поэтический дар Джексон:

Хотя по внешней красоте она стоит в одном ряду

С привлекательной Венерой,

В ее прекрасной голове сокрыт такой талант,

Что не сравнится и с Палласом.

Джексон и вправду считалась женщиной привлекательной, и даже разница в четырнадцать лет (она была старше) не могла бы помешать их отношениям, однако здесь следует учитывать другую деталь: хотя к тому моменту Джексон развелась (по данным Уэтцела и Эвертса), у нее продолжался роман с темнокожим поэтом и критиком Уильямом Стэнли Брейтуэйтом (1878–1962), чьей любовницей она будет оставаться на протяжении многих лет[742]. Знал ли об этом Лавкрафт? Скорее всего, нет, поскольку он так серьезно относился к необходимости соблюдать «цветной барьер», запрещающий сексуальные отношения между черными и белыми, что моментально отказался бы от сотрудничества с Джексон, если бы услышал о ее связи с афроамериканцем. Возможно, не знал он и о том, что ее муж Хорас Джордан тоже был темнокожим. О Брейтуэйте, который к тому моменту стал самым выдающимся критиком-афроамериканцем в США, Лавкрафт, естественно, слышал и в 1930 г. даже некоторое время с ним переписывался. Будучи литературным редактором влиятельной газеты «Бостонские записи» (Boston Transcript) и редактором ежегодной «Антологии журнальных стихов» (1913–1929), Брейтуэйт являлся грандиозной фигурой в американской поэзии того периода. Лавкрафт мимоходом упоминает, что стихи Джексон опубликовали в Boston Transcript[743] и также перепечатали в нескольких антологиях Брейтуэйта – и вовсе не потому, что она была любовницей редактора. Стихи Джексон действительно очень хороши, они куда сильнее всей ранней поэзии Лавкрафта. В своей статье 1921 г. Лавкрафт писал, что ее «стихотворения навевают мощный ужас и мрачные мысли», и высоко их ценил. Вряд ли он помогал Джексон сочинять или править стихи, хотя в 1916 г. он рассказывает, что вычитывал для нее одно стихотворение[744]. В «Апреле» Джексон (Conservative, апрель 1916-го) чувствуется изысканность, которой не удается достичь Лавкрафту:

Власть зимы

Прошла

Под светом голубого неба,

Из ниоткуда вдруг

Появляется

Золотистый рай!

Есть и другие свидетельства, которые помогут разобраться в отношениях между Лавкрафтом и Джексон. Сохранилась фотография Джексон, снятая Лавкрафтом на побережье (вероятно, в 1921 г.), а в 1967 г. Соня Грин, супруга Говарда, рассказывала Р. Алену Эвертсу, что «украла Г. Ф. Л. у Уинифред Джексон»[745]. Как именно это произошло, вы узнаете из следующей главы, а этот роман, если его можно так назвать, обеими сторонами поддерживался крайне вяло. В отличие от Сони, которая часто приезжала к Говарду, хотя жила намного дальше (в Бруклине), Джексон ни разу не бывала в Провиденсе, и после того, как Соня его «украла», имя Уинифред больше не упоминается ни в любительской прессе, ни в письмах Лавкрафта. Джексон опубликовала всего два сборника стихов: «Backroads: Maine Narratives, with Lyrics» (1927) и «Selected Poems» (1944, совместно с майором Ральфом Темплом Джексоном).

А что насчет других женщин из мира любительской журналистики, которые в то время общались с Лавкрафтом? Насколько известно, в Бостон на лекцию Лорда Дансени он ездил в компании Элис Хэмлет, которая и познакомила его с ирландским литературным мастером, однако после этого она нигде не упоминается. В течение 1921 г. Лавкрафт несколько раз навещал в Нью-Гэмпшире Мирту Элис Литл, также сохранилось одно его длинное и бессвязное письмо к Мирте. Еще одна загадка – Анна Хелен Крофтс, единственная женщина, кроме Джексон, с которой Лавкрафт сотрудничал в написании художественных произведений (а не только правил материал без указания своего имени). Результатом их работы стал причудливый рассказ «Поэзия и боги» (United Amateur, сентябрь 1920 г.). Подробнее об отношениях Лавкрафта с разными женщинами мы поговорим в должное время, хотя уже сейчас можно сказать, что они вряд ли были романтическими – по крайней мере, со стороны Говарда. Сам он, многого добившись в тесном мирке любительской журналистики, вполне мог привлечь к себе внимание девушек, однако за исключением истории с Джексон, у нас нет информации о других подобных случаях.

Тем временем Лавкрафт продолжал путешествовать и в начале 1921 г. два раза съездил в Бостон на встречи журналистов-любителей. Бостонская конференция прошла 22 февраля в одном из общежитий Гарварда, в Куинси-хаус. На дневном собрании, которое началось в 14 часов, Лавкрафт прочитал речь «Как мы с любительским сообществом помогли друг другу», написанную за день до этого[746]. Как уже упоминалось, он рассказывал о том, какую пользу принесла ему любительская журналистика: Лавкрафт познакомился с другими людьми и таким образом расширил свой кругозор, а также получил возможность представить свои труды аудитории, способной их оценить. Лавкрафт справедливо, хоть и не без скромности, отмечает собственный вклад в общее дело: благодаря ему отделы общественной и частной критики начали предоставлять авторам подробный и конструктивный критический анализ, с 1915 по 1919 г. он издавал свою газету Conservative, хотя «обстоятельства вынудили меня приостановить ее выпуск» (в 1923 г. издание газеты ненадолго возобновится), он отправлял большое количество произведений в другие журналы и выполнял «свою долю официальной и неофициальной административной тягомотины». Заявление получилось красноречивым и самоосмысленным. «Удивительно, но во время моей речи много аплодировали, и я, естественно, был очень доволен»[747], – писал Лавкрафт матери.

Он по-прежнему оставался приверженцем ОАЛП, поэтому на конференции, где большинство участников были представителями Национальной ассоциации, Лавкрафт в основном держался в компании Уинифред Джексон и миссис С. Лилиан Макмаллен (Лилиан Миддлтон), «скромного меньшинства истинных сторонников ОАЛП»[748]. Понемногу зарождался его талант к остроумному парированию в беседе, который в 1924–1926 гг. достигнет расцвета на встречах Клуба «Калем» в Нью-Йорке. Когда Лори А. Сойер, преданная участница НАЛП, отметила, что ее ассоциация старше и крупнее, Лавкрафт выдал следующую биологическую аналогию: динозавр тоже старше и крупнее человека, а еще медленнее и глупее!

После банкета Лавкрафт должен был произнести речь по заранее выбранной теме – «Лучший поэт», однако он не стал читать ее с листа слово в слово, а вместо этого сделал несколько импровизированных ремарок, которые «вызвали оглушительные аплодисменты»[749]. Лавкрафт не рассказывает о содержании речи, хотя можно предположить, что позже она вышла в United Amateur за март 1921 г. в виде эссе «Уинифред Вирджиния Джексон: “другая” поэтесса».

Затем Лавкрафт участвовал в разнообразных дискуссиях, в основном с У. Полом Куком и Джорджем Джулианом Хутейном, но петь отказался – хотя, по всей вероятности, пел на другой встрече, которая была организована в сентябре 1920 г.[750] Печальный тенор вновь ему пригодился! Вечерним поездом он отправился в Провиденс, однако из-за аварии на железной дороге попал домой на Энджелл-стрит, 598, только в 3:30 утра.

Месяц спустя, 10 марта, Лавкрафт вернулся в Бостон на съезд любителей, приуроченный к Дню святого Патрика и проходивший в доме № 20 на Уэбстер-стрит[751]. Все расселись в гостиной в круг и по очереди зачитывали свои литературные сочинения. Лавкрафт прочитал рассказ «Болото Луны», написанный специально к собранию. Многие ему аплодировали, но главный приз он не получил. Потом он вступил в философские рассуждения с новым членом ассоциации доктором Джозефом Гомером (по данным списков ОАЛП, он был жителем Роксбери) – спора не случилось, поскольку их взгляды во многом были схожи, однако беседа «привлекла большое количество слушателей, которые смотрели на нас широко раскрытыми глазами; возможно, двое или трое из них даже поняли, о чем шла речь»[752].

Лавкрафт оказался единственным гостем, приехавшим из другого города, и его оставили на ночь, так что разговор затянулся допоздна. До 1:30 он беседовал с Уинифред Джексон и Эдит Минитер, после чего ушел в гостевую спальню. На следующий день (в пятницу, 11 марта) Лавкрафт большую часть времени обсуждал что-то с коллегами и играл с пугливой кошкой по имени Тэт, которая, ко всеобщему удивлению, позволила Говарду взять себя на руки, а затем устроилась у него на коленях и мурчала. Лавкрафт опять сел на вечерний поезд и вернулся домой к 1:30 ночи.

В начале июня он собирался поехать в Нью-Гэмпшир, чтобы навестить Мирту Элис Литл в Хэмпстеде, неподалеку от Уэствилла (близ границы Массачусетса, в нескольких милях к северу от Хейверилла). Неизвестно, как именно Лавкрафт познакомился с мисс Литл. Она вступила в ассоциацию не позже сентября 1920 г. и, возможно, была подругой Чарльза У. Смита (Tryout) из Хейверхилла, которого Лавкрафт знал по переписке с 1917 г. По словам Лавкрафта, Литл раньше преподавала в университете, а теперь пробовала себя в качестве профессионального писателя[753]. Несмотря на долгий путь, он планировал остаться всего на одну ночь, так как во время поездок с ночевкой в Бостон (в июле 1920 г. и в марте 1921 г.) на второй день он чувствовал себя очень уставшим. Таким образом Лавкрафт собирался приехать к Литл 8 июня, остаться на ночь, а затем 9 июня отправиться на съезд Бостонского клуба. В 1890 г. Лавкрафта возили в Род-Айленд и Массачусетс, в 1903 г. он ездил в Коннектикут (об этом путешествии нам ничего не известно), и Нью-Гэмпшир стал бы всего лишь четвертым штатом, в котором он побывал, однако единственное сохранившееся послание к Литл от 17 мая 1921 г. было написано всего за неделю до самого трагичного события в жизни Лавкрафта: 24 мая умерла его мать. Как это произошло и как Лавкрафт справлялся со смертью Сьюзи, мы узнаем из последующих глав.

В «Исповеди неверующего» Лавкрафт сообщает, что его философская мысль укрепилась в послевоенный период: «Мирная конференция, Фридрих Ницше, Сэмюэл Батлер (современник), Г. Л. Менкен и многие другие отточили мой циничный настрой, который развивается все сильнее с наступлением зрелых лет, когда человек избавляется от слепых предубеждений, тогда как в молодости мы цепляемся за банальное иллюзорное представление о том, что “с миром все в порядке”, просто потому что нам очень хочется, чтобы так все и было». Этические, политические и социально-философские взгляды Лавкрафта складывались под влиянием самых разных личностей. Однако он не упоминает здесь две важные работы, воздействовавшие в то время на его метафизические взгляды, – я имею в виду «Загадку Вселенной» Эрнста Геккеля (1899; издание в английском переводе 1900 г.) и «Современную науку и материализм» Хью Эллиота (1919). Это вовсе не значит, что метафизика Лавкрафта складывалась исключительно под влиянием упомянутых книг. Многие аспекты его взглядов можно проследить у досократиков, Эпикура и ученых девятнадцатого века, хотя именно данные работы, с которыми Лавкрафт, вероятно, ознакомился в 1918–1919 гг., помогли придать форму его мыслям на ближайшие годы, пока они не приняли совершенно другое направление.

Нельзя сказать, что в качестве источников метафизических убеждений Лавкрафт целенаправленно выбирал работы выдающихся личностей. Эрнст Геккель (1834–1919) действительно был известным биологом, зоологом и антропологом, а также, наравне с Томасом Генри Гексли, одним из главных сторонников дарвиновской теории эволюции. Лавкрафт читал его «Эволюцию человека» (1903; перевод издания «Anthropogenie» 1874 г.). В «Загадке Вселенной» (перевод книги «Die Welträthsel») рассказывается об основных течениях мысли, развивавшихся в девятнадцатом веке в области биологии и физики, но раздел по биологии получился более основательный, поскольку всего пять лет спустя теория Эйнштейна поставила под сомнение все изложенное в разделе по физике. Геккеля теперь уже не особо почитают как философа, а английского автора Хью Эллиота (1881–1930) и тем более никогда не относили к таковым, так как он был всего лишь популяризатором данной темы, но сам ничего нового в нее не привнес. Он написал еще несколько книг, включая «Современную науку и иллюзии профессора Бергсона» (1912) и «Герберта Спенсера» (1917). Насколько мне известно, Лавкрафт читал только его «Современную науку и материализм», и в этой работе доктрина чистого материализма излагалась настолько компетентно, что Лавкрафт смог четко вынести из нее основные правила своей метафизики.

Эллиот выделяет три принципа механистического материализма:

1. Единство законов.

2. Отрицание телеологии.

3. Отрицание любой формы существования, не предусмотренной законами физики и химии, но имеющей ощутимые материальные характеристики и качества[754].

Лавкрафт придерживался этих принципов до конца жизни, считая, что даже революционные открытия, связанные с теорией относительности и квантовой теорией, по сути не идут с ними вразрез. Рассмотрим подробнее каждое из правил:

1) Единство законов означает, что причинно-следственная связь постоянна во Вселенной, начиная с мельчайшей субатомной частицы и заканчивая крупнейшим квазаром или туманностью. Это и есть «механистическая» составляющая материализма. Вселенная – механизм, работающий согласно непреложным законам природы. Нам не обязательно знать обо всех законах – многие материалисты даже считают, что это невозможно, – но теоретически такая вероятность существует. Только вот и Эллиот, и многие другие материалисты девятнадцатого века не обращали внимания на то (или специально уходили от этой мысли), что единство законов является не исходным фактом физики (как первым заявил Юм), а выводом из всех накопленных физических знаний. До появления квантовой теории никто не замечал никаких нарушений в причинной связи, поскольку физике, химии и биологии удавалось все более досконально объяснять чисто механическое функционирование всего сущего. И даже с учетом квантовой теории можно в некотором смысле «сохранить причинную связь».

2) Отрицание телеологии обычно относится к отрицанию того, что мироздание как единое целое движется в каком-то направлении, особенно (в религиозной метафизике) под управлением некоего божества. Более узкое представление о том, что человечество стремится к определенному (предположительно лучшему) существованию, не является чисто метафизической концепцией, даже в религиозном смысле, так как здесь могут приниматься в учет этические и политические соображения. По мнению многих религиозных и околорелигиозных мыслителей, данное понятие связано с тем, что под божественным управлением человечество движется к более возвышенному духовному состоянию.

3) Данный принцип Эллиот сформулировал не очень удачно, поскольку как раз религиозные люди и спиритуалисты верят в «других сущностей», которые не имеют «ощутимых материальных характеристик», то есть души или духа. Тем не менее отрицание духа – или любой другой нематериальной сущности – основной принцип и определяющий параметр материализма. Можно отказаться от первых двух правил Эллиота (большинство современных физиков отклонят первый принцип, по крайней мере в теории, а второй принцип отвергали философы восемнадцатого века, верившие в способность человеческой расы к совершенствованию) и по-прежнему оставаться материалистом, однако третий принцип отклонить нельзя.

Механистический материализм как философское направление, естественно, уходит корнями к досократикам, в особенности к Левкиппу и Демокриту, сооснователям атомистической теории и строгим приверженцам детерминизма. Эпикур был последователем метафизики Демокрита, но отрицал его этические взгляды, поддерживая свободу воли, которая становится теоретически невозможной, если строго соблюдать принцип «единства законов». Римский поэт Лукреций просто изложил философию Эпикура в стихах, однако сделал это с такой захватывающей уверенностью, что познакомил с правилами Эпикура весь Римский мир и эпоху Возрождения.

Лавкрафт читал всех вышеперечисленных древних мыслителей, но откуда у него взялась эта информация? Из трудов Левкиппа, Демокрита и Эпикура сохранились только отдельные фрагменты. Отрывки произведений первых двух авторов опубликовали в знаковом сборнике Германа Дильса «Die Fragmente der Vorsokratiker» (1903), однако Лавкрафт не настолько хорошо знал греческий, чтобы осмысленно изучить эту работу. Все части произведений Эпикура собрали только в издании Сирила Бейли 1926 г., а к тому времени Лавкрафт давно называл его одним из автором, повлиявших на его убеждения. Возможно, он читал (в переводе) «Жизни философов» Диогена Лаэртского, где довольно подробно рассказывается об их взглядах, хотя многие из этих биографических заметок написаны чересчур разговорным стилем и иногда предоставляют ненадежную информацию. Лавкрафт точно читал Лукреция на латыни: у его было издание Якова Бернайса 1879 г., а в 1927-м он даже процитировал строку из Лукреция во сне. В то время почти не издавались справочники по древней философии, хотя какие-то из них он предположительно изучал еще в юном возрасте – может быть, в период затворничества в 1908–1913 гг. Имелось у него и другое неплохое издание 1824 г. (переводное) по данной теме – «Жизни древних философов» Франсуа Фенелона.

Среди современных мыслителей материализм активно развивался в семнадцатом (Гоббс), восемнадцатом (Гельвеций, Ламетри, Гольбах) и девятнадцатом веках, отчасти посредством повторного открытия идей древних материалистов, а во многом благодаря научному прогрессу. Однако на Лавкрафта философия восемнадцатого века не оказала серьезного влияния. Да, большую роль в его развитии сыграла литература того периода (а именно английская), но с великими мыслителями данной эпохи он почти незнаком – даже с близкими ему по духу философами. Лавкрафт бросается такими именами, как «Ламетри, Дидро, Гельвеций, Юм и десятки других… из в высшей степени рационального восемнадцатого века»[755], хотя нигде не говорит, что разделял их мысли.

Больше всего в философском плане на Лавкрафта повлияли представители века девятнадцатого – Дарвин, Гексли, Геккель и другие ученые, чья новаторская работа в области биологии, химии и физики принесла много открытий. И его нельзя за это осудить, ведь Лавкрафт, как человек творческий, вовсе не был обязан становиться ходячей энциклопедией по истории философии и в целом избрал себе очень даже здравомыслящих наставников.

Вернемся к трем принципам Эллиота и посмотрим, как к ним относился Лавкрафт. Первый из них – о единстве законов – в его времена стал аксиомой науки, и Лавкрафт, естественно, воспринимал его как нечто само собой разумеющееся. Именно из-за того, что он безоговорочно признавал данный принцип и сделал его основой не только своей метафизики, но и определенных аспектов этики и даже эстетики, ему было так сложно примириться с квантовой теорией. И все же Лавкрафт принимал идею Эллиота, согласно которой люди не способны познать все «законы» природы по причине неизбежной ограниченности наших чувств. Эллиот дерзко заявляет:

«Давайте сначала зададимся вопросом, почему все прежние попытки решить важнейшие загадки не увенчались успехом и почему они до сих проваливаются. Главная причина заключается в том, что все знания основаны на ощущениях и в связи с этим не могут выходить за пределы того, что воспринимают наши органы чувств. Человек обладает всего пятью или шестью чувствами, и все они развились из первоначального чувства осязания… А теперь представим, что у нас появилась тысяча чувств вместо пяти, и тогда наши понятия о Вселенной сильно изменятся. Мы не можем предполагать, будто Вселенная характеризуется всего пятью качествами только потому, что мы располагаем пятью чувствами. Напротив, мы должны считать, что количество ее параметров может быть бесконечным, и чем больше у нас чувств, тем больше мы сумеем узнать о Вселенной». (2–3)

Мы еще вернемся к этой ошеломляющей идее, которая явно поразила воображение Лавкрафта и побудила самого Эллиота с редким для него цинизмом написать: «Наши достижения подобны шуршанию мышки у подножия горы» (27). «С нынешним чувственным и умственным оснащением человек способен получать знания лишь до определенного предела», – писал Лавкрафт в 1921 г. в серии эссе «В защиту “Дагона”», и в его словах видны отклики концепции Эллиота. Из данного утверждения можно сделать вывод, что в будущем у человечества появится возможность развить свои чувства и разум, однако Лавкрафт, наверное, вовсе не это имел в виду. В любом случае эпистемология (раздел философии о теории познания) была самым слабым звеном его философской мысли, поскольку он не уделял ей много внимания или не считал, что она этого внимания достойна.

Наибольший энтузиазм у Лавкрафта вызывал второй принцип Эллиота об отрицании телеологии. Его космизм, к которому привело изучение астрономии, низвел всю историю человечества до незначительной наносекунды в рамках бесконечного космоса и времени, и в ответ на любое предположение, метафизическое или этическое, о том, что люди все-таки могут иметь некую космическую (в отличие от земной) важность, Лавкрафт пускался в долгие споры. В борьбе с телеологией он также рассматривал доктрину Ницше о вечном возвращении, согласно которой в связи с бесконечностью космоса, времени и материи все существа и события во Вселенной неизбежно повторяются бесконечное число раз. Ницше, как и Лавкрафт, использовал данный аргумент, отрицая религиозные теории создания Вселенной Богом, чтобы населить ее людьми. Уже в 1918 г. – возможно, еще до того, как он ознакомился с трудами Ницше, – Лавкрафт писал: «Я склонен считать, что все сущее развивается циклично и что рано или поздно все начнет повторяться»[756]. В эссе «В защиту “Дагона”» он высказывается более осмотрительно:

«Что касается происхождения предполагаемого божества: если оно всегда существовало и всегда будет существовать, как ему удается развивать сущее от одного конкретного состояния до другого? В таком случае возможен только цикл – цикл бесконечной перестройки. Это и имел в виду Ницше, говоря о ewigen Wiederkunft. В абсолютной вечности нет ни начальной точки, ни конечного пункта».

Впрочем, со временем Лавкрафт был вынужден отказаться от идеи вечного возвращения в пользу более научно обоснованной концепции энтропии, согласно которой вся энергия космоса в итоге распадается до состояния излучающего свет тепла. Здесь он отдает предпочтение Эллиоту, так как Геккель, приверженец теории бесконечности космоса, отрицал энтропию и не мог представить, что однажды от всей материи ничего не останется. Эллиот ему возражает:

«Если трансформация материи и энергии полностью обратима и с легкостью происходит в любом направлении, то Вселенную в нынешнем состоянии необходимо считать постоянной сущностью… [Но] трансформации не происходят одинаково легко во всех направлениях, они очевидно стремятся к деградации материи и энергии. Вселенная замедляет свой ход, и однажды, окончательно замерев, она станет неподвижной и “безжизненной”». (61)

Еще в 1915 г. Лавкрафт излагал схожую концепцию в одной из своих статей по астрономии: «Угрюмая бескрайняя Вселенная, пристанище полуночной темноты и вечного арктического холода – по ней прокатятся мрачные холодные солнца с ордами замерзших планет с прахом несчастных смертных, которые погибнут, как только их господствующие звезды исчезнут с небосвода. Такова печальная картина будущего, слишком далекого для точных расчетов» («Скопления и туманности», часть II, Asheville Gazette-News, 6 апреля 1915 г.). По сути, это не энтропия, поскольку солнц и планет не останется вовсе, но идея похожа. Отчасти она отражается и в некоторых его рассказах, где Лавкрафт представляет, будто солнце постепенно остыло и вся жизнь на планете и во всей Солнечной системе вымирает. Нельзя с уверенностью сказать, что Лавкрафт был сторонником теории энтропии, ведь его тоже привлекала идея о вечности и бесконечности Вселенной, с помощью которой он доказывал незначительность человечества. Поэтому к понятию Эйнштейна об искривленном пространстве Лавкрафт относился с неким беспокойством.

Лавкрафт не разделял убеждений Геккеля, который расширил очень разумный принцип – теорию эволюции Дарвина – до космических пропорций. Как и Лавкрафт, Геккель нашел в размышлениях Дарвина орудие против земной телеологии:

«Дарвин первым отметил, что “борьба за существование” – это бессознательный регулятор, контролирующий взаимные действия наследственности и адаптации при постепенной трансформации видов. Это великая “избирательная божественная природа”, которая посредством “естественного отбора” создает новые формы, не имея замысла, как и избирательный человек создает новое “искусственным отбором” по определенному замыслу. Это помогло найти решение великого философского вопроса: “Как целенаправленные задумки могут порождаться чисто механистическими процессами без образца?” Таким образом мы избавились от трансцендентального “замысла” из телеологической философии, который был самым серьезным препятствием на пути развития рациональной и монистической концепции природы»[757].

Религиозный «аргумент от разумного замысла» – то есть представление о том, что все существа так хорошо приспособлены к своей среде обитания, поскольку их создало некое божество, – опровергали еще эпикурейцы задолго до вольтеровского «Кандида», указывая на недостатки мира, противоречащие данной идее. Научное обоснование появилось лишь с приходом теории Дарвина, а Геккель пошел еще дальше и предположил, что принцип эволюции – неотъемлемая часть всего мироздания: «Верно, некоторые философы говорили об эволюции еще тысячу лет назад, однако лишь в девятнадцатом веке стали признавать, что этому закону подчиняется вся Вселенная и что мир является бесконечной «эволюцией вещества”» (4). Забавно, но в эссе «В защиту “Дагона”» Лавкрафт доказывает несостоятельность данного аргумента, критикуя некоего мистера Уикендена, который выдвигал какой-то схожий религиозный довод:

«[Уикенден] видит процесс эволюции в действии в один конкретный момент в одной конкретной точке космоса и сразу беспричинно предполагает, что все мироздание постепенно движется в одном направлении к определенной цели. Более того, ему кажется, что все это необходимо к чему-то приравнять, и он находит подходящее, на его взгляд, название – “героизм и великолепие”! Итак, когда показывается, что жизнь на нашей планете скоро (относительно) вымрет из-за остывания солнца, что в космосе полно других погибших миров, что человеческая жизнь и Солнечная система сама по себе совсем недавно появились в вечном космосе и что, следовательно, материя и энергия постепенно распадаются, а это в итоге сведет к нулю все результаты эволюции в любом уголке космоса, мистер Уикенден в ужасе отшатывается и… выкрикивает, мол, не может быть, все это чепуха!! Какова же на самом деле вероятность такого будущего, если отбросить ничтожные желания человека? Если мы не способны доказать, что Вселенная ничего не значит, то как мы докажем, что она значит что-то – и о каком замысле тут может идти речь при полном отсутствии каких-либо доказательств?»

Лавкрафт разделял и третий принцип Эллиота об отрицании духа, и здесь его мнения сходятся с Эллиотом, Геккелем и даже Ницше. В «Загадке Вселенной» (204–5) Геккель приводит шестиступенчатый довод, задействующий аргументы из области физиологии, гистологии, патологии, онтогенеза, филогенеза и экспериментальной науки для опровержения идеи о существовании бестелесного духа. В эссе «В защиту “Дагона”» Лавкрафт ему вторит:

«Кто-то спросит, чтобы привести в замешательство утверждающих, будто у человека, в отличие от животного, есть “душа”… каким образом в эволюционирующем организме появляется душа, когда он из высокоразвитой обезьяны превращается в примитивного человека? Трудно поверить в “душу”, тем более что ее существование ничем не подтверждено, а вся “внутренняя” жизнь человека не сильно отличается от животных, у которых, как предполагается, души нет. Все это звучит очень несерьезно. Изучая онтогенез и филогенез, мы узнаем, что и в личностном, и в расовом плане человек развивается из одноклеточного состояния… И развитие это происходит как до рождения, так и после, и за ним можно внимательно проследить – в том числе у животных с помощью сравнительной анатомии и биологии».

Здесь Лавкрафт во многом полагается на теорию эволюции. Не знаю, читал ли он Дарвина, так как его книг в библиотеке писателя не нашли (как, впрочем, и трудов Эллиота, Геккеля и Ницше), и хотя в эссе «В защиту “Дагона”» Лавкрафт упоминает «Происхождение видов» и «Происхождение человека», по его словам не чувствуется, что он был хорошо знаком с данными трудами. Скорее всего, он изучал эволюцию по книгам Томаса Генри Гексли и Геккеля.

Интересно отметить, что и Эллиот, и Геккель частично разделяют мысль Лавкрафта о незначительности человека во Вселенной. Геккель называл ошибочное мнение, будто человечество играет важную роль в мироздании, «антропизмом»: «Под этим термином я имею в виду “общемировой набор неверных убеждений, противопоставляющих человеческий организм всей остальной природе, согласно которым человек является предопределенным венцом органического сотворения, отличной от всего сущностью, богоподобным существом”» (11; Геккель цитирует одну из собственных ранних работ). Эллиот тоже высказывается довольно однозначно:

«Дикарь считает, что вся Вселенная создана специально ради блага его племени, а более цивилизованный человек предполагает, что она и вовсе ему подчиняется, поэтому в самых трудных проблемах философии наши аргументы искажаются под влиянием этого элемента субъективности, и в итоге мы ищем особый смысл во внешней природе человеческих интересов и свойственных нам эгоцентрических привычках». (167)

Этот отрывок примечателен тем, что в 1916 г. Лавкрафт уже высказывал похожую мысль:

«Наша философия по-детски субъективна – мы воображаем, что благополучие человечества невероятно важно, тогда как на самом деле само ее существование может помешать предопределенному развитию всех вселенных бесконечности!»[758] Неудивительно, что книга Эллиота сильно впечатлила Лавкрафта: ему наверняка казалось, что он и сам мог такое написать.

Лавкрафт считает, что подобный «антропизм» используется в большинстве религиозных представлений Вселенной, и в 1918 г. опровергает его в споре с Морисом У. Моу:

«Что я такое? Какова природа моей энергии, как она на меня влияет? Пока я не видел никаких доказательств в пользу того, что космическая сила – это проявление ума и воли, подобных моим, но бесконечно увеличенных, что это мощное и целенаправленное самосознание, взаимодействующее напрямую с несчастными обитателями крошечной точки на задворках микроскопической Вселенной и почему-то решающее именно сюда, в этот гнилой нарост, направить своего единственного Сына, чтобы он искупил грехи мерзких вшей, которых мы зовем человеческими существами, – что за чушь!! Извините за «чушь», я бы написал это слово даже несколько раз, но из вежливости остановился на одном. Все это звучит крайне глупо, и я не могу не возражать против философии, которая “кормит” меня такой ерундой»[759].

Честно говоря, толковой аргументации в данном отрывке почти нет, и Лавкрафт, прекрасно это понимая, намеренно использует уничижительные выражения («с несчастными обитателями», «гнилой нарост» и т. д.). Если его рассуждения и можно счесть за аргумент, то только за аргумент от вероятности. И все же Лавкрафт понимал, что никаким другим способом не докажет отрицательное суждение (о том, что Бога не существует). Приведем цитату из более позднего письма, где поднимается тот же философский вопрос:

«Я полагаю, что единственная разумная позиция – это абсолютный скептицизм, смягченный склонностью к той идее, которая кажется наиболее вероятной в свете имеющихся доказательств. Я хочу сказать лишь одно: существование некой главной вселенской силы, загробного мира и вечной души чертовски маловероятно. Это самые нелепые и необоснованные догадки, касающиеся Вселенной, и я без лишнего притворства могу сообщить, что считаю их сущим вздором. Теоретически я отношу себя к агностикам, но в отсутствие разумных доказательств на практике меня можно временно причислить к атеистам. В моем представлении шансы теизма на истинность так микроскопически малы, что мне нет смысла лицемерить и называться кем-то другим»[760].

Одним из самых мощных средств борьбы Лавкрафта против религиозной метафизики (и, раз уж на то пошло, этики) стала антропология. По его мнению, антропологическая мысль конца девятнадцатого века так убедительно прослеживала естественное происхождение религиозных верований, что больше не требовалось никаких объяснений по поводу того, почему они возымели такую силу над человеком. В эссе «В защиту “Дагона”» Лавкрафт пишет: «Разъяснение “духовных” чувств – важнейший из всех аргументов материализма, и его вескости достаточно, чтобы показать: развитие человека не могло произойти без приобретения ложных впечатлений». Эту идею он описывает более детально в эссе «Размышления об идеализме и материализме», опубликованном в National Amateur за июль 1919 года. Впрочем, эссе, вероятно, было написано намного позже, так как выход данного номера (напечатанного У. Полом Куком) задержался почти на два года, и журнал появился только летом 1921-го вскоре после выборов в НАЛП[761]. Работу Лавкрафта можно назвать своего рода модернизированной версией «естественной истории религии»:

«Неискушенному разуму идея обезличенного действия кажется невероятной, и поэтому все природные явления наделялись целью и индивидуальностью. Если начинается гроза, значит, молнии на землю бросает какое-то невидимое существо с неба. Если река впадает в море, значит, какое-то невидимое существо ее туда направляет. И поскольку единственными источниками действий люди считали себя, в их воображении эти невидимые существа, несмотря на сверхъестественные способности, принимали человеческий облик. Так и появились внушающие страх антропоморфные боги, властвующие над своими же создателями».

Данную мысль – о том, что примитивные люди, грубо говоря, оказались неважными философами, неправильно понявшими истинный характер явлений, – развивали многие выдающиеся антропологи конца девятнадцатого века. Хочется верить, что Лавкрафт читал «Примитивную культуру» (1871) Эдуарда Бернетта Тайлора, важнейшую работу в данной области, которая до сих пор высоко ценится, но доказательств в пользу этого предположения у нас нет. Впрочем, в рассказе Лавкрафта «Шепчущий во тьме» (1930) Генри Уэнтуорт Экли упоминает Тайлора среди прочих авторитетных фигур из области антропологии, а в других историях мелькает информация, которую Лавкрафт стащил из посвященной Тайлору статьи в Британской энциклопедии (у него в библиотеке имелось девятое издание), однако это еще ни о чем не говорит. С большей долей уверенности можем сказать, что знания по антропологии религии Лавкрафт почерпнул из книг Джона Фиске «Мифы и мифотворцы» (1872) и сэра Джеймса Джорджа Фрэзера «Золотая ветвь» (1890 г. и далее), которые он точно читал (хотя с работой Фрэзера, вероятно, ознакомился чуть позже). Книга Фиске имелась в его библиотеке. Как и Геккеля, Джона Фиске (1842–1901) подзабыли, хотя в свое время он считался выдающимся антропологом, философом и (в поздние годы) историком. У Лавкрафта были и две другие его книги: «Американские политические идеалы с точки зрения всеобщей истории» (1885) и «Зарождение Новой Англии, или Пуританская теократия в аспекте гражданской и религиозной свободы» (1889).

Вот что писал Фиске о происхождении религии:

«Та же мощная сила воображения, которая теперь, направляемая и ограниченная научными принципами, приводит нас к открытиям и изобретениям, преступала все границы в мифологических выдумках, объясняющих природные явления. Ничего не зная о физических силах и о стабильности причинно-следственной связи, первобытные люди толковали все по аналогии с собственными действиями. Они были знакомы с единственной осознанной силой – силой воли, и поэтому представляли, что внешний мир тоже ею наделен и именно волей и управляется. Люди всему вокруг придавали человеческий облик – небу, тучам, грому, солнцу, луне, океану, землетрясению и урагану»[762].

Далее Фиске утверждает, что на основе страха смерти и снов зародились идеи о нематериальной душе, которая продолжит существовать и вне тела, и Лавкрафт разделяет эту мысль во многих эссе и письмах. А как только религия установилась в раннем цивилизованном обществе, ее прививали детям с помощью «запудривания мозгов». (У Лавкрафта и Ницше почти не встречается заявлений о том, что религию насаждали циничные священнослужители, заинтересованные в сохранении власти и положения в обществе.) Интересно, что Лавкрафт, осознавая вездесущность религии, в ранние годы иногда высказывал оптимистические надежды на ее крах:

«Я считаю, что со временем научный прогресс… положит конец распространению спиритуализма среди образованных и даже малообразованных людей… Одного только знания о приблизительных размерах видимой Вселенной достаточно, чтобы навеки избавиться от идеи божественности»[763].

«Д-р Зигмунд Фрейд из Вены, чью систему психоанализа я начал изучать, возможно, разоблачит идеалистическую концепцию мышления»[764].

Здесь, как и во многих других утверждениях, Лавкрафт особенно подчеркивает важность здравого рассудка для формирования убеждений и управления действиями человека. Данная идея появится и в его художественных произведениях, только в слегка измененном виде. Немного позже, набравшись опыта, Лавкрафт придет к другому взгляду на религиозные верования:

«Я придерживаюсь того мнения, что религия все еще полезна для народа, поскольку лишь ей под силу дисциплинировать толпу и дать людям эмоциональное удовлетворение, подобного которому они нигде больше не получат. Раньше с этими двумя задачами религия справлялась куда лучше, но и сейчас в данном плане ничто бы не смогло ее заменить. В грубом животном по имени человек живут неискоренимые суеверия, и на это есть свои биологические и исторические причины. С научной точки зрения существование неверующего варвара просто невозможно. Рациональные концепции Вселенной включают в себя мысленное преодоление наследственных эмоций, а слаборазвитый интеллект на такое не способен. Агностицизм и атеизм не имеют никакого значения для крестьянина или рабочего. Мистическое и телеологическое олицетворение сил природы передается ему по наследству, и он не может представить себе мироздание (то есть Землю, единственный воспринимаемый им мир) в отрыве от них. Заберите у простого человека христианского Бога и святых, и он начнет молиться кому-нибудь другому»[765].

Здесь Лавкрафт, с учетом его цинизма, очень близок к истине, и я боюсь представить, что бы он сказал о возрождении крайне невежественных фундаменталистских убеждений, которые мы наблюдаем в последние тридцать лет. И все-таки, возможно, он был прав, отмечая, что существует раскол между интеллигенцией, поддерживавшей агностицизм, и набожной «толпой» и что с развитием науки разница между этими группами людей станет еще заметнее. Историк Джеймс Тернер связал развитие агностицизма в Америке после Гражданской войны с ослаблением трех главных доводов религиозного верования: 1) существования Библии (которая должна служить «словом Божьим», но чью роль поставила под сомнение историческая критика середины девятнадцатого века в связи с пугающими несоответствиями в Ветхом и Новом Заветах); 2) аргумент от разумного замысла (опровергнутый Дарвином) и 3) наличия «души» у людей (объясняется психологией и антропологией)[766]. В эссе «В защиту “Дагона”» Лавкрафт с неким снисходительным сочувствием анализирует анонимную статью «Куда дальше?» из Atlantic Monthly за март 1915 г., в которой автор жалуется на то, что все меньше людей верят в Бога:

«В рассуждениях анонимного автора не нашлось ни одного важного аргумента, однако в его жалобе чувствуется такая печаль по поводу ухода давних иллюзий, что статья представляет собой занимательное чтение. Современные научные знания непременно шокируют и приведут в замешательство разум, привыкший к слепо принимаемым традициям. Нельзя отрицать, что старые верования развлекали и мотивировали среднестатистического человека, ведь воображаемый мир наших предков, несомненно, был искусственно созданным раем для посредственности… Стадия примитивной аллегории ушла в прошлое, и мы должны использовать сложившуюся ситуацию наилучшим образом. Если сейчас мы начнем верить в Бога, то поймем, что это обман, и будем сами себя презирать, потому что мы теперь более разборчивы – как маленький мальчик, узнавший всю правду о “Санта-Клаусе”».

Давайте же наконец вернемся к интересным заявлениям Лавкрафта из эссе «Исповедь неверующего», где он рассказывает о своем «циничном материализме» и «пессимистичных взглядах в духе космизма», – они помогут нам изучить ранние этические взгляды Лавкрафта. Откуда здесь взялись цинизм и пессимистичность? Какие аспекты материализма и космизма привели его к такой этической позиции? Если обратиться к чистой логике, то никакие: в материализме и космизме как принципах метафизики этические выводы просто отсутствуют, и в связи с этим нам самим придется выяснять, как и почему Лавкрафт к ним пришел. Рассмотрим некоторые его утверждения, сделанные в период 1919–1920 гг.:

«Есть некое успокоение в том, что, если верить в науку, мало что имеет значение, что единственная разумная цель человечества – сократить мучения большинства и получить, насколько это возможно, удовольствие от применения своего ума в поисках истины»[767].

«Секрет настоящего удовлетворения… заключается в достижении космической точки зрения»[768].

И вновь подчеркнем, что ни один из данных этических принципов не является прямым следствием космизма. Скорее, они представляют собой психологический отклик Лавкрафта на осознание незначительности человека в бесконечной Вселенной. В сущности, это странноватая смесь эпикурейства и философии Шопенгауэра. Прямо перед вторым из процитированных выше отрывков Лавкрафт написал: «Наслаждаться спокойствием и помогать найти спокойствие другим – вот высшее из наслаждений. Такова была доктрина Эпикура, главного этического философа в мире». Однако затем Лавкрафт утверждает:

«Человек должен понимать, что жизнь – всего лишь комедия тщетных желаний, в которой стремящиеся к чему-то выглядят клоунами, а настоящие счастливчики – те, кто спокойно и бесстрастно наблюдает за попытками клоунов чего-то добиться. Беспристрастный наблюдатель прекрасно осознает напрасность всех человеческих стремлений, ведь могила зевает и иронично нам улыбается!.. Если кто-то теряет интерес к жизни, то пусть поможет другим в схожем состоянии, и тогда интерес вернется».

Данные размышления, вероятно, навеяны отрывком из «Исследований пессимизма» Артура Шопенгауэра, единственной его книги, которую читал Лавкрафт: «Лучшим утешением в любой неудаче или горе станет мысль о других людях, которые находятся в еще более затруднительном положении, и такой способ утешения доступен каждому. Но какую же страшную судьбу сей метод уготовил человечеству!»[769]

Далее в том же письме встречаются одни из самых трогательных этических высказываний Лавкрафта раннего периода. Он открыто связывает эпикурейство, философию Шопенгауэра и космизм в единое (хоть и не очень логически обоснованное) целое:

«Примерно в то время, когда я вступил в ОАЛП, меня не сильно волновало собственное существование. Мне было двадцать три года, и я понимал, что из-за болезненного состояния не сумею добиться каких-либо успехов. Я чувствовал себя ничтожеством и не возразил бы, если б меня просто стерли из жизни. Однако позже до меня дошло, что и успех ничего не значит. Даже будучи неудачником, я все равно буду лежать в сырой земле или гореть на погребальном костре вместе со всеми, как великими, так и мелкими. Поэтому не стоит с презрением относится к временной незначительности. Успех – понятие относительное, и победа мальчика в детской игре может быть равнозначна победе Октавиана в сражении при мысе Акций, если сравнивать их в масштабах бесконечности мироздания. Итак, я стал наблюдать за другими посредственными и неполноценными людьми вокруг меня, помогал им словом или делом, если получалось, и это приносило мне удовольствие. Осознавая, что могу обрадовать старика, больную женщину, хмурого подростка или человека, которому в силу обстоятельств не удалось получить образование, я начал считать себя не таким уж бесполезным, что в каком-то смысле заменило успех, которого мне уже не достичь. Конечно, никто не узнает о моих трудах, если они касаются только больных и посредственных, – ну и что с того? Ведь это же прекрасно – осчастливить человека, которому не повезло в жизни, и тот, кто относится к собратьям по несчастью с добротой, услужливостью и терпением, привносит в мир не меньше спокойствия, чем тот, кто, будучи одаренным, способствует зарождению империй и развитию цивилизации и знаний человечества».

Звучит очень проникновенно, но как же все это соотносится с утверждениями Лавкрафта, относящимися к 1921 г. («Я ничего не ожидаю от людей и отрекаюсь от нашей расы… Лучше насмехаться над человеком, глядя на него из-за пределов Вселенной, чем оплакивать его, стоя рядом»[770]) и к 1923 г. («Если честно, моя ненависть по отношению к человеку-животному растет день ото дня и становится тем сильнее, чем чаще я наблюдаю за этими проклятыми паразитами и результатами их злорадных и садистских психологических процессов»[771]). Впрочем, возможно, здесь и правда нет никакого противоречия, ведь Лавкрафт никогда не был настоящим пессимистом или мизантропом, но все же обращал внимание на недальновидное и презренное поведение людей. Приведенный выше отрывок поможет нам понять, почему первоначально Лавкрафт черпал пессимизм из космизма. Несмотря на его многочисленные заявления об обратном, я подозреваю, что он все-таки испытал что-то вроде разочарования, когда задумался о несметном числе миров в бесконечном космосе. Сначала он, вероятно, пришел в восторг, но уже вскоре ощутил тщетность и незначительность всех человеческих усилий в масштабах мироздания. А затем Лавкрафт обратил пессимизм в свою пользу, защищаясь с его помощью от мелких несчастий собственного существования: он считал себя неудачником из-за того, что не окончил школу и не поступил в университет, не мог найти работу, да и с писательством дела продвигались не очень успешно, однако для бесконечной Вселенной все это совсем не важно. В следующие десять лет Лавкрафт практически отказался от шопенгауэровского пессимизма в пользу так называемого «индифферентизма», подробнее об этом мы поговорим позже.

Я уже несколько раз говорил, что на Лавкрафта повлияли труды Ницше, но какие именно из его книг читал Лавкрафт, сказать сложно. Еще в 1916 г. в «Отделе общественной критики» за июнь 1916 г. он мимоходом упоминает Ницше как «немецкого иконоборца», хотя из эссе «Исповедь неверующего» становится ясно, что Лавкрафт начал читать его только после войны. Первая отсылка относится к сентябрю 1919-го: «После Ницще я вынужден признать, что у человечества нет никакой цели, что мы – лишь ненужное пятно в неизмеримых водоворотах бесконечности и вечности»[772]. Насколько мне известно, Ницше нигде о таком не писал, а Лавкрафт, вероятно, сделал не самое верное заключение из всех его прочитанных работ. В письме от 1921 г. он использует ту же игру слов, связанную с именем Канта (фамилия «Kant» созвучна со словом «cant», что значит «лицемерный»), что и Ницше (на английском) в «Сумерках идолов» (а Э. По – в «Как писать рассказ для “Блэквуда”»). В том же письме Лавкрафт продолжает:

«Не подумайте, что я возвожу в идолы Ницше, как иные – Канта, я не все его утверждения принимаю на веру. Его этическая система смехотворна и смахивает на мечту поэта, что по сути одно и то же. А вот его метод, объяснение исходного происхождения и истинного взаимоотношения между существующими идеями и стандартами и делает Ницше выдающейся фигурой современности и родоначальником неприкрашенной искренности в философской мысли»[773].

Здесь мысли Лавкрафта сформулированы не очень четко, и я затрудняюсь сказать, что он имел в виду, говоря о смехотворности этической системы Ницше, впрочем, далее он явно ссылается на разные труды немецкого философа, в основном на «Генеалогию морали», где автор пытался найти естественное (в отличие от божественного или объективного) происхождение понятий справедливости, демократии и равенства в условиях примитивных социальных обычаев. Данные идеи отражены в одном предложении из цикла эссе «В защиту “Дагона”» («И тогда из принципа бартера зародилась иллюзия “справедливости”»), а также в его дальнейших философских взглядах. В краткосрочной перспективе влияние Ницше на Лавкрафта проявлялось в основном в области социальной и политической теории, о чем мы еще поговорим в других главах.

Как же убежденный детерминист, отрицающий свободу воли, может придерживаться каких-либо моральных принципов? Данное противоречие не сильно волновало Лавкрафта, как и прочих приверженцев детерминизма, начиная еще с Демокрита. В остальном Лавкрафт строго следовал идеям этого философского учения и в 1921 г. обсуждал его с Рейнхардом Кляйнером:

«Детерминизм – то, что вы называете Судьбой, – неизбежно правит миром, хотя не в личном смысле, как вы себе представляете. У нас нет предопределенной участи, которую мы могли бы избежать, поскольку борьба против участи тоже стала бы ее компонентом, как и конец жизни. На самом же деле каждое событие во Вселенной вызвано действием предшествующих и окружающих сил, поэтому все наши неосознанные действия – неминуемое порождение Природы, а не нашей собственной воли. Если действие совпадает с нашим желанием, значит, это желание зародилось в Природе, которая и обеспечила его осуществление»[774].

Лавкрафт, конечно, понимал, что между детерминизмом и традиционной этикой возможен конфликт, и в более позднем эссе «Некоторые причины самопожертвования» (1931) утверждает:

«Естественно, детерминисты признавали, что за любой непосредственной основой должно стоять постоянное изменение вселенной, будь оно простое или сложное, то есть при последнем анализе каждое действие человека может являться неизбежным результатом каждого предшествующего и окружающего условия в вечном мироздании. Однако это не мешало мыслителям продолжать поиски непосредственной основы или основ и размышлять о нитях, за которые дергают людей-марионеток».

Возможно, Лавкрафт просто пытается усидеть на двух стульях, однако он также хочет доказать, что «свобода воли» (в традиционном ее понимании, то есть осознанные нравственные решения за или против определенного порядка действий) в большинстве случаев – или даже во всех – является вымыслом как раз из-за «предшествующих и окружающих условий», которые приводят к определенной этической ситуации и побуждают каждого человека принимать то или иное решение.

Лавкрафт, что интересно, одно время все-таки верил в свободу воли. В «Исповеди неверующего» он замечает, что среди преимуществ философских дискуссий с коллегами по любительской журналистике было и следующее: «Я перестал строго соблюдать принципы Эпикура и Лукреция, неохотно отказавшись от свободы воли в пользу детерминизма». Причины таких изменений не сообщаются, и косвенно о них можно узнать только из одного письма 1921 г.: «Как и эпикурейцы, прежде я верил в свободу воли. А теперь, однако, я вынужден признать, что для нее нет места. Эта идея в корне противоречит всем законам причинной связи, которые подтверждаются всеми природными явлениями»[775]. Единственное, что мы можем отсюда вынести (несмотря на заявления Лавкрафта): от идеи свободы воли он отказался не после общения с журналистами-любителями (если только речь не идет об Альфреде Галпине, приверженце Ницше), а в результате прочтения работ великой тройки – Ницше, Геккеля и Эллиота, которые придерживались одинакового мнения по данному вопросу. Кстати, упоминая «строгое» соблюдение эпикурейских принципов свободы воли, Лавкрафт вряд ли имеет в виду находчивую затею, с помощью которой Эпикур (и Лукреций) пытались сохранить свободу воли. Эпикур неблагоразумно ушел от идей Демокрита, заявив, что первоначально атомы не летали во всех направлениях, а просто падали вниз в пространстве, а затем, что еще хуже, предположил (исключительно с целью сохранения идеи свободы воли), будто произвольное «отклонение» атомов и привело к созданию материальных объектов, каким-то образом обеспечив свободу воли. Еще в древности такое представление стало поводом для насмешек, хотя сейчас в нем заметно неожиданное сходство с квантовой теорией. Сомневаюсь, что Лавкрафт соглашался с теорией «отклонения», а под «строгим соблюдением» принципов Эпикура он, скорее всего, подразумевает всего лишь условное принятие идеи о свободе воли без лежащей в ее основе аргументации Эпикура.

Здесь уже не раз упоминалась серия эссе «В защиту “Дагона”» (название придумал Р. Х. Барлоу), состоящая из трех частей: «Защита снова открывается!» (январь 1921 г.), «Защита остается открытой!» (апрель 1921 г.) и «Заключительные слова» (сентябрь 1921 г.). Лавкрафт рассылал эссе через «Трансатлантический круг». В этих текстах он, наверное, впервые отстаивал всю свою метафизическую, этическую и художественную философию, и они получились очень увлекательными и эффективными в риторическом плане, заметно превосходя топорную и педантичную работу «Идеализм и материализм». Связь Лавкрафта с данной группой по переписке неправильно оценивают, поэтому необходимо детально рассмотреть этот вопрос.

«Трансатлантический круг» иногда считали своего рода любительским журналом, тогда как в действительности он представлял собой неофициальную организацию журналистов-любителей из Англии и США, которые обменивались рукописными рассказами и стихотворениями и критически их оценивали. Лавкрафт вступил в группу в июле 1920-го, в каком году она была основана – неизвестно. Некоторые ошибочно полагают, что организацию основал сам Лавкрафт, однако это не так. Неверно и предположение, будто «Круг» распался в сентябре 1921 г. с уходом Лавкрафта (ему на смену пришли новые участники).

Также нет точной информации о том, кто пригласил Лавкрафта в «Трансатлантический круг». Возможно, Джон Рейвенор Буллен, журналист-любитель из Канады, возглавлявший организацию и единственный человек из группы, с которым Лавкрафт продолжил общаться после своего ухода. Мог ли он познакомиться с Булленом еще в 1920 г.? Что ж, вполне возможно. Буллен впервые появляется в списках членов ОАЛП в июле 1920-го, после чего, вероятно, связался с Лавкрафтом, который тогда занимал должность главного редактора ассоциации. Лавкрафт опубликовал стихотворение Буллена в Conservative за июль 1923 г., хотя этот номер могли подготовить намного раньше указанной даты. В 1927 г. Лавкрафт редактировал сборник стихов Буллена «Белый огонь», изданный посмертно, и написал предисловие к изданию.

Из сохранившихся писем с комментариями от других членов «Трансатлантического круга» можно узнать, когда и какие произведения им посылал Лавкрафт. Первым в июле 1920 г. он отправил рассказ «Белый корабль», затем в ноябре 1920 г. – «Дагон» и «Старое Рождество», в январе 1921 г. – «Дерево», «Заклятый враг» и «Psychopompos», в июне 1921 г. – «Безымянный город», «Госпоже Софии Симпл, королеве кинематографа», «О религии» и «Парк Квинсникет», а в сентябре 1921 г., перед выходом из «Круга», – «Рок, покаравший Сарнат». Также Лавкрафт посылал «Трансатлантическому кругу» как минимум одно оригинальное эссе (по всей видимости, до нас не дошедшее), так как в «Защита снова открывается!» он ссылается на «возражения Уикендена по поводу моих философских взглядов». Это письмо предположительно относится к ноябрю 1920 г. Возможно, авторские рукописи трех сохранившихся эссе – черновики, которые Лавкрафт напечатал на пишущей машинке для отправки «Кругу». Письма и эссе самого Уикендена утеряны, так что мы не знаем, о ком идет речь и где этот человек жил, однако, судя по письмам других членов группы, комментировавших рассказы и стихи Лавкрафта, Говард посылал им очень много произведений. В ответ на критические замечания «Круга» он исправил стихотворение из рассказа «Полярис» и последние две строчки «Psychopompos».

Уикенден был главным оппонентом Лавкрафта в философских рассуждениях, но не самым сообразительным – он слишком часто давал повод опровергнуть свои откровенно ложные и плохо сформулированные теистические взгляды. Иногда Лавкрафт реагировал чересчур сурово, однако до оскорблений дело никогда не доходило, да и вообще он воспринимал убеждения Уикендена серьезнее, чем стоило. Пытаясь раскрыть Уикендену глаза на миф о бессмертии, Лавкрафт делает одно из самых благородных заявлений:

«Смена веры не приглушит цвета и волшебство весны, не ухудшит состояние человека, пышущего здоровьем, ведь вкусовые ощущения и интеллект – источники бесконечной отрады. Избавить разум от мыслей о разбитых мечтах, связанных с бессмертием, очень легко. Дисциплинированный ум ничего не боится и не требует “подслащения” ситуации, он способен принимать жизнь такой, какая она есть, и всеми силами служить обществу. Лично меня совсем не волнует бессмертие. Нет ничего лучше забвения, поскольку в забвении не остается невыполненных желаний. Мы же не жаловались до момента рождения? Так зачем плакаться, если мы вернемся туда, откуда пришли? Для меня это все равно что рай».

По всей вероятности, именно данным принципом и руководствовался Лавкрафт в своей жизни.

В тот период его занимала философия, но не только. Что еще важнее для его будущей карьеры, Лавкрафт начал – или, по крайней мере, попытался – отходить от любительской журналистики и посвящать себя написанию художественной литературы. Теперь мы наконец-то можем рассмотреть влияние Лорда Дансени и многих других произведений в жанре сверхъестественного ужаса, заложивших основу дальнейших, более серьезных работ Лавкрафта.

11. Изучение творчества Дансени (1919–1921, Часть II)

Эдвард Джон Мортон Дракс Планкетт (1878–1957) стал восемнадцатым Лордом Дансени в 1899 г. после смерти отца. Он проследил свою родословную до двенадцатого века, однако мало кто из его англо-норманнских предков демонстрировал способности к литературе. Да и сам Дансени в раннем возрасте литературой не увлекался. В юные годы он жил то в разных домах в Англии, то в замке Дансени в ирландском графстве Мит. Учился в Итоне, потом служил в Королевской военной академии в Сандхерсте, участвовал во Второй англо-бурской войне и был готов занять не самое выдающееся место среди англо-ирландской аристократии в качестве спортсмена, охотника и светского человека. В 1904 г. он женился на Биатрис Вильерс, дочери графа Джерси, и в том же году безуспешно баллотировался в парламент Англии от партии консерваторов.

Лорд Дансени никак не проявлял литературный талант, не считая посредственного стихотворения «Стихи окраин», опубликованного в Pall Mall Gazette за сентябрь 1897 г., а затем в 1904 взял и написал сборник рассказов «Боги Пеганы». Дансени, как совершенно неизвестному автору, пришлось самостоятельно заплатить за выпуск книги лондонскому издателю Элкину Мэтьюзу. Впрочем, то был первый и последний раз, когда он печатал работу на собственные средства.

«Боги Пеганы» начинаются громогласно:

«Еще прежде, чем царили боги на Олимпе, и прежде, чем Аллах был Аллахом, Мана-Йуд-Сушаи завершил свои дела и отдыхал.

В Пегане есть Мунг, Сиш и Киб, а еще создатель всех малых богов – это Мана-Йуд-Сушаи. Также мы верим в Руна и Слида.

И давно говорилось, что все создано малыми богами, кроме Мана-Йуд-Сушаи, который сам создал богов, а после этого предался отдыху.

И никто не молится Мана-Йуд-Сушаи, а только богам, которых он создал»[776].

Ритмичная проза и тематика мироздания, осознанно позаимствованные из Библии короля Якова и, как признается Дансени в своей чудесной автобиографии «Проблески солнца» (1938), из греческих мифов, которые он изучал еще в школе[777], – для литературы это было что-то новенькое. В последние десятилетия девятнадцатого века появились сказки Оскара Уайльда, а также эпичная проза и поэзия Уильяма Морриса, однако рассказы Дансени сильно от всего этого отличались. Он создал целую группу богов, только не для выражения религиозного пыла (Дансени, вероятнее всего, был атеистом), а для подтверждения незабвенного изречения Оскара Уайльда: «Художник – тот, кто создает прекрасное»[778]. В «Богах Пеганы», как и в других работах Дансени, немало провокационных философских намеков, служащих в основном просто для создания красоты – красоты языка, красоты идей и образов. И читатели, и критики благосклонно отреагировали на изысканные творения Дансени, в которых плавно смешиваются наивность и мудрость, архаичность и современность, тонкий юмор и мрачный ужас, пугающая отдаленность и тихая печаль. Появились положительные отзывы, в том числе от поэта Эдварда Томаса, и литературная карьера Дансени пошла в гору.

Когда Лавкрафт открыл для себя Дансени, тот уже успел выпустить множество сборников рассказов и пьес, которые принесли ему известность и даже преклонение по обе стороны Атлантики: «Время и боги» (1906), «Меч Веллерана» (1908), «Рассказы сновидца» (1910), «Книга Чудес» (1912), «Пять пьес» (1914), «Пятьдесят одна история» (1915), «Новейшая Книга чудес» (1916), «Пьесы о богах и людях» (1917). В самом конце 1919 г. вышли «Сказания трех полушарий», обозначившие завершение данного творческого периода. К тому времени Дансени добился безумной популярности в Америке, отчасти благодаря тому, что в Бостоне его работы издавал Джон У. Люк. В 1916 г. каждая из «Пяти пьес» готовилась к постановке в отдельном «маленьком» театре, и Дансени стал первым драматургом, у которого в Нью-Йорке одновременно шло пять спектаклей. Его произведения печатали в самых высокоинтеллектуальных журналах – Vanity Fair, Smart Set, Harper’s и (немногим позже) в Golden Book. К 1919 г. Дансени наверняка считали одним из десяти величайших современных англоязычных писателей. В Bookman за ноябрь 1923 г. вышла статья Шоу Десмонда «Дансени, Йейтс и Шоу: волшебная троица», где Дансени занял место среди двух выдающихся фигур, теперь уже классиков литературы.

Даже ранние работы Дансени охарактеризовать довольно трудно, не говоря уже о романах, рассказах и пьесах, написанных им в последующие сорок лет. Он намекает на суть своих произведений в автобиографии «Проблески солнца», рассказывая, как в детстве увидел в саду зайца: «Если я и писал о Пане так, будто действительно его видел, то всегда вспоминал об этом зайце. Если бы я считал себя одаренным человеком, черпающим вдохновение исключительно за пределами земли и всего привычного, то мне не стоило бы писать эту книгу, но лично я верю, что самый безумный полет фантазии все равно связан с нашей родной планетой…»[779] Лавкрафта ошеломило бы подобное заявление, ведь поначалу его захватила именно кажущаяся отдаленность вымышленных миров Дансени, никак не связанных с миром людей. И, что странно, Лавкрафт был недоволен тем, что в более поздних работах Дансени этой отдаленности становилось все меньше, хотя и сам в произведениях 1920-х и 1930-х шел по тому же пути, стремясь к топографическому реализму и описанию земной жизни.

Однако многих читателей можно простить за подобное отношение к раннему творчеству Дансени, поскольку из-за экзотичности и отсутствия каких-либо упоминаний «реального» мира складывалось впечатление, что все это – плоды нечеловеческого воображения. Мир Пеганы (который упоминается только в сборниках «Боги Пеганы» и «Время и боги») совершенно отличается от мира «реального», и хотя с первых слов рассказа «Боги Пеганы» кажется, что Мана-Йуд-Сушаи относится к греко-римским или исламским богам, больше мы не встретим никаких отсылок к «реальности». В автобиографии Дансени отмечает, что писал первые рассказы, «представляя себя жителем абсолютно иной планеты»[780], и Лавкрафту, как приверженцу космизма, такая идея наверняка была близка, однако уже к сборнику «Меч Веллерана» Дансени не удержался и задействовал настоящий мир, к которому впоследствии будет обращаться все чаще и чаще. В том числе благодаря смешению реального и нереального «Меч Веллерана» и «Рассказы сновидца» считаются одними из самых примечательных работ среди всех произведений Дансени.

Впрочем, не стоит думать, что все его ранние рассказы одинаковы по смыслу и по качеству. К моменту выхода «Рассказов сновидца» Дансени, похоже, значительно исчерпал свое воображение, а большинство историй из сборника «Книга Чудес» написаны на основе рисунков Сидни Х. Сайма, который создавал иллюстрации почти для всех ранних работ Дансени, и, к сожалению, рассказы эти частенько скатываются до самопародии и чересчур заумного юмора, а также сарказма и дешевой сатиры, что так непохоже на его первые серьезные произведения. В одном из поздних писем Лавкрафт точно уловил суть проблемы:

«Повзрослев и набравшись мудрости, он утратил былую новизну и простоту. Дансени стыдился собственной наивности и начал отдаляться от своих историй, наблюдать за их развитием с улыбкой. И вместо того чтобы, подобно истинному фантазеру, оставаться ребенком в детском мире грез, он изо всех сил хотел показать, что на самом деле он взрослый, притворяющийся ребенком. Он очерствел, и проявилось это, наверное, в “Книге Чудес”…»[781]

Лавкрафт верно подмечает результат, но, как мне кажется, неправильно определяет причину: дело вовсе не в «наивности» ранних работ Дансени, поскольку он уже тогда осознавал символическое назначение вымышленной истории для передачи философских концепций, просто автор решил избавиться от иллюзий наивности, присущих ему в период написания «Богов Пеганы». Некоторые рассказы из «Новейшей Книги чудес» были написаны в самом начале войны и местами похожи на его ранний стиль, а вот «Сказания трех полушарий» – пожалуй, самый слабый из сборников Дансени, в котором вышли пустячные и легко забывающиеся рассказы. Хорошо, что через несколько лет в своих первых романах Дансени выбрал новое направление.

Анализ ранних рассказов и пьес Дансени выявляет множество сходных с Лавкрафтом черт в плане тематики и философии, таких как космизм (по большей части в «Богах Пеганы»), возвеличение Природы, враждебность по отношению к индустриализму, сила мечты, придающая обычному миру невероятно диковинную красоту, благоговейная роль Времени в человеческих и божественных делах и, конечно, выразительный язык. Неудивительно, что одно время Лавкрафту казалось, будто Дансени уже все за него сказал как в литературном, так и в философском смысле.

Лавкрафт не мог не знать о популярности Дансени и признается, что слышал о нем еще до того, как в 1919 г. ознакомился с его произведениями, но тогда он отнес Дансени к авторам причудливых, но нестрашных фантазий вроде Дж. М. Барри. Сначала Лавкрафт прочитал не первый сборник «Боги Пеганы», а третий, «Рассказы сновидца», который, благодаря разнообразию жанров и нескольким впечатляющим историям в жанре ужасов («Бедный старина Билл», «Бедное тело», «Бетмора»), можно назвать лучшим у Дансени. «Книгу мне порекомендовал человек, чей вкус я не очень-то высоко ценю…»[782], – признавался Лавкрафт, имея в виду Элис М. Хэмлет, коллегу по любительской журналистике из Дорчестера, штат Массачусетс, которая, вероятно, входила в писательский кружок Уинифред Вирджинии Джексон. Несколько месяцев спустя Лавкрафт выразил благодарность Хэмлет в стихотворении «К экземпляру сказок Уайльда» (июль 1920 г.):

Мадам, в которой милостивые боги соединили

Талант к фантазии, мелодии и острый ум,

Обогатила мою жизнь, познакомив меня

С великим геликонским сиянием ДАНСЕНИ…

Преподнесенный в подарок сборник сказок Уайльда стал скромным вознаграждением за то, что Хэмлет открыла Лавкрафту чудесный мир Дансени. Даже в поздние годы Лавкрафт не раз повторял, что Дансени «из всех ныне живущих авторов повлиял на меня сильнее всего»[783]. «Рассказы сновидца» с первого же абзаца «поразили меня будто ударом тока, и, едва прочитав две страницы, я уже стал поклонником Дансени на всю оставшуюся жизнь»[784].

Хэмлет дала Лавкрафту сборник «Рассказы сновидца» в преддверии лекции, которую Дансени должен был прочитать 20 октября 1919 г. в Копли-плаза в рамках своего обширного американского тура. Лавкрафт прочитал книгу примерно за месяц до мероприятия, так как упоминает, что познакомился с работами Дансени в сентябре[785]. В письме к Рейнхарду Кляйнеру от 9 ноября Лавкрафт, рассказывая о лекции, говорит: «Л. Теобальд в компании мисс Х[эмлет], ее тети и юного Ли отправились на великое событие»[786]. О личности «юного Ли» ничего не известно. Перед лекцией в Бостоне Лавкрафт встретился и с другими людьми, в том числе с Кляйнером. Вдвоем они написали серию легкомысленных стихов, которые я объединил под общим названием «О сотрудничестве» (по заголовку одного из стихотворений). Вот один из них, адресованный Верне Магу:

Мадам, взгляните изумленно

На удивительный источник чудес:

Двое ваших скромных слуг

Сегодня увидят Л-да ДАНСЕНИ!

Под «источником чудес», вероятно, имеется в виду сборник Дансени «Книга Чудес». По всей видимости, Кляйнер не смог пойти на лекцию, иначе Лавкрафт не стал бы рассказывать ему о мероприятии в письме. Итак, компания заняла места в самом первом ряду, «почти вплотную» к Дансени – больше ни к одному из литературных кумиров Лавкрафт не подберется так близко, потому что будет слишком робок, чтобы переписываться или встретиться лично с Мэкеном, Блэквудом или М. Р. Джеймсом. Лавкрафт подробно описывает Дансени: «Стройным телосложением похож на Галпина, рост 6 футов 2 дюйма[787]. Лицо красивое и приятное, хотя немного испорчено тонкими усами. Держится по-мальчишески живо и слегка неловко, улыбка обаятельная и заразительная. Волосы светло-каштановые. Голос мягкий и хорошо поставленный, отчетливый британский акцент». Поведав о своих литературных принципах, Дансени прочитал прекрасную короткую пьесу «Враги Королевы» (из сборника «Пьесы о богах и людях»), а затем – отличный самопародийный рассказ «Почему молочник вздрагивает, когда приходит рассвет» (из «Новейшей Книги чудес»). После лекции «Дансени окружили охотники за автографами. Подбадриваемая тетушкой, мисс Хэмлет вроде бы набралась смелости попросить автограф, но в последний момент стушевалась… Мне же его подпись не нужна, поскольку я презираю раболепие перед великими». Сам же Дансени во второй автобиографии «Пока спали сирены» посвятил лекции всего пару предложений: «В большом зале под названием Копли-плаза в Бостоне лекцию открыл мистер Бейкер, преподаватель драматического искусства из Гарварда… Потом мистер Эллери Седжвик, редактор Atlantic Monthly, развлекал нас в американском, так сказать, стиле»[788]. Дансени и не подозревал, что долговязый джентльмен с длинным худым лицом, сидевший в первом ряду, станет самым верным его последователем и поспособствует сохранению его работ.

Элис Хэмлет никак не могла выбросить из головы мысль об автографе и отправила Дансени личное послание, вложив в качестве подарка оригинал письма Авраама Линкольна. Тот с любезностью его принял («Какое величественное письмо и, что самое главное, сколько в нем доброты! Сомневаюсь, что кто-либо из нас мог бы достичь таких высот»[789]). Возможно, именно поэтому Дансени согласился выступить в качестве почетного судьи конкурса поэзии ОАЛП в период с 1919 по 1920 г. Занимая эту должность, он наверняка читал стихи Лавкрафта, опубликованные в то время, но в письме к Мэри Фэй Дерр, председателю ОАЛП, он не упоминает никаких произведений Лавкрафта, зато хвалит стихотворение Артура Гудинафа, занявшего в конкурсе первое место (второе досталось Джону Милтону Сэмплсу, третье – С. Лилиан Макмаллен). Также он отмечал работы Рейнхарда Кляйнера и Уинифред Джексон[790].

Также Хэмлет подарила Дансени выпуск журнала Tryout за ноябрь 1919-го, где было опубликовано одно из двух стихотворений Лавкрафта, посвященных Дансени. Скорее всего, Лавкрафт написал «К Эдварду Джону Мортону Драксу Планкетту, 18-му барону Дансени» (Tryout, ноябрь 1919 г.) вскоре после посещения лекции. Стихотворение получилось ужасно неповоротливым, что еще раз доказывает – не стоит использовать георгианский стиль для несоответствующих ему тем:

Как солнце появляется над темной пустошью

И превращает мрак в золото,

Освещает своими волшебными лучами покрытые росой сады

И пробуждает к жизни чуткие веселые цветы,

Так и над мирами, где царит сумрачная тусклость,

Засияет блестящий ирландец!

И далее в том же духе на протяжении шестидесяти строк. Дансени же в письме, напечатанном в Tryout, доброжелательно назвал стихи в его честь «великолепными» и добавил: «Я крайне признателен автору за его теплые и щедрые слова, облеченные в стихотворную форму»[791].

Однако через несколько месяцев Лавкрафт сочинил куда более удачное стихотворение «По прочтении “Книги Чудес” Лорда Дансени» (Silver Clarion, март 1920 г.), состоящее всего из трех четверостиший. Вот последнее из них:

Комната больше не пуста,

Ведь взору с помпой открываются

Храмы и города, парящие в воздухе,

И сияющие нимбы, один над другим.

Эти стихи Дансени, судя по всему, так и не увидел.

Лавкрафт быстро приобрел и прочитал почти все опубликованные книги Дансени: «Боги Пеганы» (этот сборник ему подарила мама[792]), два издания «Modern Library», в одном из которых напечатали вместе «Рассказы сновидца» и «Меч Веллерана» (1917), а в другом – «Книгу Чудес» и «Время и боги» (1918), «Пять пьес», «Пятьдесят одна история», «Новейшая Книга чудес», «Пьесы о богах и людях», «Сказания трех полушарий» и сборник «Далекие бедствия» (1919), в котором Дансени размышляет об окончании войны. У Лавкрафта имелось издание «Пяти пьес» 1923 г., хотя, скорее всего, он прочитал их раньше. «Рассказы о войне» (1918), никак не связанные с жанром фантастики, Лавкрафт не приобретал, но, вероятно, читал их. Всю жизнь Лавкрафт продолжал приобретать (или, по крайней мере, читать) почти все выходившие книги Дансени, хотя поздние работы кумира уже не вызывали у него прежнего восторга.

Многое в произведениях ирландского фантазера привлекало Лавкрафта, считавшего его кем-то вроде своего духовного близнеца: и тоска по прошлому, где не было всеобщей механизации, и чисто художественное создание выразительного суррогата мифологии, и «ясная певучая проза» (как Лавкрафт незабываемо назвал ее в эссе «Сверхъестественный ужас в литературе»). Даже в 1923 г. он все еще утверждал: «Дансени – это я сам… Я живу в созданной им вселенной, я наблюдаю за красотой лунного света на причудливых древних крышах с той же отдаленностью и бесстрастностью, что и он»[793]. Можно предположить, что и сама позиция Дансени – независимого обеспеченного аристократа, который пишет что хочет, не оглядываясь на ожидания публики, – притягивала Лавкрафта, ведь, по сути, Дансени был автором-любителем, добившимся грандиозной популярности и успехов, писателем, сочетавшим в себе аристократию крови и аристократию ума.

Конечно, сильнее всего на Лавкрафта воздействовал стиль ранних рассказов Дансени – именно ему, даже больше чем философским взглядам или темам автора, он поначалу старался подражать. «Никто не может писать, как Дансени, хотя все, кто его читал, неизменно пытались»[794], – справедливо замечает К. Л. Мур. Первым рассказом Лавкрафта, написанным специально «под Дансени», стал «Белый корабль», скорее всего, относящийся к октябрю 1919 г. «Как вы можете догадаться, на рассказ “Белый корабль” отчасти повлияло мое изучение творчества Дансени»[795], – писал Лавкрафт Кляйнеру. Влияние ирландского автора он признает лишь «отчасти», и в этом Лавкрафт прав: имитируя поэтическо-прозаический язык кумира, он все равно создает философскую аллегорию, отражающую во многом мировоззрение самого Лавкрафта, а не Дансени.

В «Белом корабле» рассказывается о Бэзиле Элтоне, «смотрителе маяка “Норд-Пойнт”», который однажды «ступая по воде… переходит по мосту из лунного света» на Белый корабль, приплывший с юга. Капитаном на нем служит старый бородатый мужчина. Они отправляются в разные фантастические миры: в страну Зар, «где обитают все мечты и мысли о красоте, что раньше приходили в голову людям, но потом забылись», в Таларион, «город тысячи чудес, где живут все тайны, которые человек тщетно пытался разгадать», в Зур, «страну Недостижимого блаженства» и наконец в Сона-Нил, где «нет ни времени, ни пространства, нет страданий и смерти». Элтон с удовольствием проводит там «целую вечность», но со временем начинает мечтать о Катурии, стране надежд, что находится за базальтовыми столбами Запада. Эта страна, как надеется Элтон, будет еще чудеснее, чем Сона-Нил. Капитан его отговаривает, однако Элтон непреклонен – он заставляет капитана вновь отправиться в путь. За базальтовыми столбами они обнаруживают «чудовищный водоворот, в котором все океаны мира уходят в бездонное небытие». Корабль разрушен, и Элтон вдруг приходит в себя – он снова у маяка. Белый корабль ему больше не является.

На поверхности сюжет явно взят из «Праздных дней на Янне» (сборник «Рассказы сновидца»), но сходство здесь неглубокое, поскольку в чудесном рассказе Дансени повествуется только о воображаемом плавании героя на корабле «Речная птица», который попадает из одного волшебного мира в другой, – правда, за этими мирами не стоит никакой философский смысл и их основное предназначение заключается в том, чтобы показать читателю фантастические красоты. (Дансени сочинил рассказ в ожидании путешествия по Нилу.) А вот история Лавкрафта, в которой излагаются некоторые важнейшие аспекты его философской мысли, требует аллегорического или символического толкования.

Основной посыл «Белого корабля» в том, что глупо отказываться от эпикурейской цели атараксии, то есть полного спокойствия (в смысле отсутствия боли). Бэзил Элтон достиг спокойствия в стране Сона-Нил, но покинув ее, получил заслуженное наказание – не смерть, а грусть и недовольство. О том, что Катурия не существует, можно догадаться еще в стране Таларион, воплотившей в себе «все тайны, которые человек тщетно пытался разгадать», и поэтому ее теперь «населяют только демоны и безумные существа, давно переставшие быть людьми». Такие тайны никто не должен раскрывать, а все надежды на их разгадку (ведь Катурия – страна надежд) глупы и напрасны. Элтон не только безрассуден, но еще и эгоистичен: приближаясь к базальтовым столбам Запада, он воображает, будто слышит «певучий голос и звуки лютни, куда благозвучнее самых прекрасных мелодий с Сона-Нил, как будто воспевающие мне хвалу».

Стоит отметить, что «Белый корабль» – не сновидческая фантазия. И ранние истории Дансени, и лавкрафтовские подражания ему легкомысленно причисляют к рассказам о снах, хотя на самом деле лишь немногие произведения обоих авторов можно отнести к данной категории. Одно из них – как раз «Праздные дни на Янне». Рассказчик сообщает капитану корабля, что он родом «из Ирландии, что в Европе», считая такое объяснение необходимым – вдруг команда не слышала об этой стране? А «капитан и все моряки засмеялись и сказали: “Во всем мире нет места с таким названием”»[796]. При этом в большинстве рассказов Дансени нет четкой границы между сном и реальностью, например в отсутствие каких-либо других миров вымышленный мир Пеганы – это и есть «реальность». То же самое верно и для многих историй Лавкрафта, только он развивает смутные намеки Дансени на то, что эти фантастические миры обладают временным приоритетом над настоящей жизнью, так как существовали в далеком прошлом реального мира. Это ясно показано в рассказе «Полярис», а в «Белом корабле» нам неизвестно, где находится маяк «Норд-Пойнт», хотя подразумевается, что он существует в реальности. Миры же, в которые попадает Белый корабль, так очевидно символичны, что автор ничем не дает понять возможность их существования в реальной жизни, да и логика истории того не требует.

«Белый корабль» впервые опубликовали в United Amateur за ноябрь 1919 г. Альфред Галпин, глава «Отдела общественной критики», добродушно отозвался о рассказе, похвалив возвращение Лавкрафта к написанию прозы («жизнь естественным образом направляет его на более подходящий путь») и саму историю («Любители литературы о снах найдут все желаемое в поэтичном языке, простом повествовании и внутренней гармонии “Белого корабля”»). «Если такая переменчивая преданность другим богам в итоге поможет мистеру Лавкрафту найти свой собственный голос, то это будет событие, которые выйдет далеко за пределы любительской журналистики»[797].

Также по двум причинам хотелось бы рассмотреть рассказ «Улица» (Wolverine, декабрь 1920 г.), хотя это, пожалуй, худшее из всех произведений Лавкрафта. Во-первых, он тоже был написан в конце 1919 г., через некоторое время после «Белого корабля»[798], а во-вторых, на его создание Лавкрафта косвенно могла вдохновить одна из притч Дансени, особенно из сборника «Рассказы о войне». Эта история лишь в малой степени относится к «странному» жанру, а по сути, является вполне очевидным и грубым рассказом о расизме. Повествование начинается с тяжеловесных слов: «Одни говорят, что у вещей и мест есть душа, другие не разделяют этого мнения. Сам я спорить не стану, а лучше расскажу вам об Улице».

Лавкрафт явно описывает улицу из Новой Англии, ведь ее строили «люди большой силы и чести… отважные люди нашей крови, приехавшие сюда с Благословенных островов». Это были «серьезные мужчины в конических шляпах» с «женами в чепчиках и благоразумными детьми», им хватало «смелости и добродушия», чтобы «осваивать леса и вспахивать поля». Прошло две войны: после первой не осталось индейцев, а после второй «они убрали старый флаг и повесили новый, звездно-полосатый». Однако вскоре обстановка стала зловещей: с реки доносились «странные крики и хлюпанье», и «воздух был уже не таким чистым, как прежде», хотя, к счастью, «атмосфера не изменилась». Но вот пришло «время зла», когда «многие, знавшие Улицу раньше, не узнавали ее, а те, кто не видел раньше, знали теперь». Дома разрушались, деревья вырубили, а на их месте возвели «страшные дешевые здания». Грядет очередная война, однако на Улице царят лишь «страх, ненависть и невежество», потому что ее населяют «дурные темнокожие» люди. На Улице появились неслыханные места: пекарня Петровича, Школа современной экономики имени Рифкина и кафе Свободы.

Прошел слух, что в домах «поселились лидеры крупной террористической группировки», которые в назначенный день начнут «массово убивать американцев и все давние, любимые Улицей традиции», и для пущего шума случится этот переворот четвертого июля, в День независимости. И вдруг, о чудо: «Без предупреждения в ранние предрассветные часы все разрушения и ураганы сошлись воедино, и от Улицы ничего не осталось, кроме двух старинных дымоходов и куска крепкой кирпичной стены. Ничто живое из-под руин не выбралось». Судя по всему, это доказывает, что улицы все-таки обладают душой. О задумке данного рассказа Лавкрафт говорит в письме:

«На идею меня натолкнул прошлогодний мятеж бостонской полиции – ужасающего размаха и серьезности. Той осенью было непривычно видеть город без полицейских, вместо которых по улицам решительно вышагивали солдаты Национальной гвардии – как будто во время военной оккупации. Одетые в форму цвета хаки, они ходили парами, точно символизируя борьбу цивилизации с чудищем беспорядков и большевизма»[799].

Полиция Бостона объявила забастовку 8 сентября 1919 г. и продолжала бастовать около месяца. Несомненно, это стало очень волнующим событием, однако в то время рабочий класс, желающий добиться повышения зарплаты и улучшения условий труда, почти не имел других вариантов действий, кроме объединения в профсоюзы и забастовок.

Мы в подробностях рассмотрели эту безумную расистскую фантазию, чтобы показать, каким ужасным мог быть Лавкрафт, взявшийся за свою излюбленную тему краха Новой Англии из-за наплыва иностранцев. «Улица» – прозаическая версия его ранних стихотворений вроде «Падения Новой Англии» и «О новоанглийской деревушке в лунном свете»: Лавкрафт вновь наивно прославляет прошлое, приписывает все зло «чужакам» (которые с удивительной легкостью вытеснили отважных англосаксов из родного края) и даже сглаживает сокрушительные экономические и социальные последствия индустриальной революции. В конце 1920 г. он хотел опубликовать рассказ в каком-нибудь профессиональном журнале[800], но, видимо, не приложил к этому никаких усилий, а со временем включил его в список произведений, от которых он «отрекается». При этом Лавкрафт позволил дважды опубликовать рассказ под своим именем в любительской прессе (сначала в Wolverine, а год спустя в National Amateur за январь 1922 г.), а значит, на момент написания он был готов признать эту историю и все выраженные в ней взгляды.

Совсем иначе обстоят дела с «Роком, покаравшим Сарнат», следующим рассказом Лавкрафта, написанным под влиянием Дансени (3 декабря 1919 г.). В философском плане он не так интересен, как «Белый корабль», но в целом из этой истории получилось нечто большее, чем обычная стилизация. Рассказчик повествует о Земле Мнар, где «десятки тысяч лет назад» близ огромного спокойного озера стоял каменный город Иб. В городе жили «не самые приятные на вид существа»: «зеленые, как само озеро и витающие над ним туманы… с выпученными глазами, отвислыми губами и странными ушами, а также не умевшие говорить». Множество лет спустя в Мнар пришел новый народ и основал здесь город Сарнат. То были первые человеческие существа, появившиеся на этой земле, «смуглые пастухи со своими шерстяными стадами». Они возненавидели прежних обитателей Иба и уничтожили город вместе с жителями, сохранив лишь «каменного идола цвета морской волны, похожего на Бокруга, водную ящерицу». Сарнат стал процветать и превратился в «чудо света и гордость всего человечества». Каждый год в память об уничтожении Иба устраивали празднество, и на тысячную годовщину планировали устроить особенно роскошный пир. Но во время торжества Сарнат захватила «толпа неописуемых немых зеленых существ с выпученными глазами, отвислыми губами и странными ушами». Сарнат был разрушен.

В этой довольно незамысловатой истории о мести все заимствования из Дансени видны на поверхности. Лавкрафт считал, что сам придумал название для города Сарнат, а затем утверждал, что позже обнаружил его в одном из рассказов Дансени. Вероятно, он спутал его с Сардатрионом – этот город много раз упоминается в рассказе «Время и боги» из одноименного сборника Дансени. Кстати, в Индии на самом деле есть город Сарнат, хотя Лавкрафт вряд ли об этом знал. Зеленый идол Бокруг напоминает зеленых богов из прекрасной пьесы Дансени «Боги Горы» (из сборника «Пять пьес»). Трон, «выкованный из цельной слоновой кости невиданных размеров», – отсылка к знаменитому отрывку из «Праздных дней на Янне» (Лавкрафт отмечает его в эссе «Сверхъестественный ужас в литературе») о воротах из слоновой кости, «вырезанных из цельного куска!»[801]. По стилю «Рок, покаравший Сарнат» тоже лишь поверхностно напоминает Дансени, показывая при этом, что ни Лавкрафт, ни многие другие подражатели толком не понимали, откуда Дансени черпает свой чарующий поэтическо-прозаический язык. В описаниях Сарната Лавкрафт использует богатый, приукрашенный стиль, совсем не похожий на Дансени: «Дворцы полнились колоннами из цветного мрамора с превосходной резьбой. В большинстве дворцов пол был выложен мозаикой из берилла, лазурита, сардоникса, карбункула и других камней, расположенных так, что видом своим они напоминали клумбу экзотических цветов». Видимо, Лавкрафт не догадывался, что наиболее поразительных эффектов в своих рассказах Дансени достигал не с помощью такого рода «густых» описаний (похожих, скорее, на сказки Уайльда), а путем невероятно смелого использования метафор. Вот как описывается донкихотский поход армии короля Карнита Зо, решившего взять Время осадой:

«Как только передние воины ступили к подножью горы, Время отбилось от них пятью годами, и эти годы пронеслись над головами солдат, но армия, уже постаревшая, двигалась дальше. И королю, и его воинам склон начал казаться немного круче, и дышать они стали с трудом. А Время схватило еще несколько лет и, один за другим, обрушило их на Карнита Зо и на всех его солдат. И у людей Карнита свело от боли колени, отросли и поседели бороды…»[802]

Ничего подобного Лавкрафту в его подражании Дансени добиться не удавалось.

Зато у «Рока, покаравшего Сарнат» есть другие преимущества. Хотя мораль истории проста, Лавкрафт показывает, что Сарнат заслужил свою участь, ведь новые обитатели предвзято отнеслись к жителям города Иб («их изумление смешивалось с отвращением, поскольку они полагали, что не подобает таким уродливым созданиям разгуливать среди сумрака в мире людей») и жаждали наживы (Сарнат основали «на том месте, где в земле обнаружили залежи драгоценных металлов»). Со временем Сарнат становится все более неестественным, одновременно имитируя природный мир и отказываясь от него. В каждом доме есть «хрустальное озерцо», напоминающее о настоящем «огромном спокойном озере», с помощью которого жители Сарната избавились от обломков Иба. Сады Сарната не подчиняются смене времен года: «Летом они охлаждались легким душистым ветерком с помощью опахал, а зимой их согревали скрытым огнем, чтобы в садах всегда была весна». Сначала автор восхваляет достижения города (или, по крайней мере, заставляет читателей подивиться), затем показывает, что как раз несметные богатства Сарната, безрассудная ненависть к Ибу и порочная религия, основанная на ненависти (священники Сарната «часто проводили тайные древние ритуалы, направленные против омерзительного им Бокруга»), и привели его к краху.

Лавкрафт также явно дает понять, что действие рассказа происходит в примитивном реальном мире, а не в воображаемой стране или во сне. Город Иб построили, «когда мир только зарождался», но нам ничего не известно о его обитателях, так как человек «мало что знает о самых древних жителях». В самом конце в страну приходят «смелые золотоволосые и голубоглазые люди, которые не были потомками жителей Мнара», что говорит о появлении новой расы. Такой схеме будут следовать многие рассказы Лавкрафта в стиле Дансени.

«Рок, покаравший Сарнат» впервые появился в шотландском любительском журнале Scot (под редакцией Гэвина Т. Макколла) за июнь 1920 г. В то время Макколл, житель г. Данди, был единственным представителем Шотландии среди членов ОАЛП. За несколько лет до этого Лавкрафт, желавший развивать любительскую деятельность и по ту сторону Атлантики, написал ему письмо с хвалебными словами в адрес журнала (отрывок из послания опубликовали в Scot за март 1916 г.).

«Страшный Старик» (написан 28 января 1920 г.) обычно не считается историей «под Дансени», тем более что действие не относится к вымышленному или Древнему миру. Здесь однозначно повествуется о современной Новой Англии, хотя некоторые заимствования из Дансени все равно прослеживаются. Рассказ начинается с гнетущего абзаца:

«Именно Анжело Риччи, Джо Чанек и Мануэль Сильва решили навестить Страшного Cтарика, жившего в одиночестве в старинном доме на побережье, на Приморской улице. Его считали человеком невероятно богатым и при этом совсем немощным, что создавало очень благоприятные условия для людей той профессии, которой занимались господа Риччи, Чанек и Сильва, ведь занимались они не чем иным, как грабежом».

Страшный Старик живет в Кингспорте где-то в Новой Англии. В «далекие дни позабывшейся молодости» он служил капитаном на корабле и собрал впечатляющую коллекцию испанских монет, золотых и серебряных. Теперь же он стал весьма чудаковатым человеком, который часами разговаривает с бутылками, к каждой из которых на веревке подвешен кусочек свинца. В ночь запланированного ограбления в дом старика проникают Риччи и Сильва, а Чанек ждет снаружи. Изнутри доносятся крики, но на улицу никто не выбегает – Чанек думает, что напарникам пришлось убить старика, чтобы тщательно обыскать дом в поисках сокровищ. Однако из дома вдруг выходит сам Страшный Старик, «опирающийся на сучковатую тросточку и с мерзкой ухмылкой на устах». Позже приливом на берег выносит три неопознанных тела.

Грубый сарказм истории наводит на мысли о многих рассказах из «Книги Чудес», в которых речь также идет о серьезных попытках ограбления, плохо заканчивающихся для злоумышленников. Вот как начинается рассказ Дансени «Вполне вероятное приключение трех поклонников изящной литературы»: «Когда кочевники прибыли в Эль-Лолу, у них кончились все песни, и во всем величии перед ними предстал вопрос о краже золотой коробочки. С одной стороны, многие пытались искать золотую коробочку, хранилище (как известно всем эфиопам) невероятно ценных поэм, и об их гибели до сих пор ходили слухи по всей Аравии»[803]. Действие происходит в вымышленном мире, но уже начиная с «Висельника» и «Родни эльфийского народа» (из сборника «Меч Веллерана») в работах Дансени появляются черты реальности. В «Страшном Старике» не совсем понятно, где именно находится выдуманный город Кингспорт, и лишь позже из рассказа «Праздник» мы узнаем, что в виде Кингспорта Лавкрафт выписал г. Марблхэд, штат Массачусетс. Также в «Старике» говорится, что трое грабителей «родом были не из Кингспорта, они из чужаков, чья жизнь лежит за пределами узкого круга новоанглийских традиций».

Данный комментарий вновь приводит нас к вопросу расизма, хотя он допускает двойное толкование: и в качестве сатиры на социальную обособленность жителей Новой Англии, и в качестве критики приезжих иностранцев. Риччи, Чанек и Сильва – представители трех основных этнических меньшинств Провиденса, а именно итальянцев, поляков и португальцев. Лавкрафту, несомненно, было приятно расправиться в своем рассказе с этими преступниками.

Но есть ли в истории элементы потустороннего? Пожалуй, да. Страшный Старик выглядит дряхлым, так откуда у него взялись силы, чтобы одолеть двух молодых и энергичных воришек? Возможно, старик не только обладает сверхчеловеческой мощью, но и является необычайным долгожителем, ведь, судя по старинным испанским монетам, ему должно быть несколько сотен лет, тем более что «никто не помнит его молодым». Вспомним и о бутылках с маятниками, которые Страшный Старик называет по именам – Джек, Лицо Со Шрамом и Долговязый Том. Когда он с ними разговаривает, «маленький свинцовый маятник внутри будто вибрирует в ответ». Быть может, в бутылках заточены души его бывших напарников по плаванию?

«Страшный Старик» – самый короткий из рассказов Лавкрафта в жанре ужасов (не считая стихов в прозе) и довольно простой, несмотря на попытки одного критика усмотреть в нем мифические и психоаналитические мотивы[804]. Рассказ впервые вышел в журнале Ч. У. Смита Tryout за июль 1921 г.

Следующая из историй Лавкрафта в стиле Дансени – «Дерево». Произведение создано в первой половине 1920 г. и в хронологии рассказов обычно значится между «Страшным Стариком» (28 января) и «Кошками Ултара» (14 июня). В нем повествуется о конкурсе, который «Тиран Сиракуз» устроил для двух скульпторов, Калоса и Мусидоса, чтобы увидеть, кто из них создаст самую красивую статую богини Тахе для города Тирана. Двое творцов были близкими друзьями, но вели совершенно разный образ жизни: Мусидос «ночами кутил и развлекался в Тегее», Калос же в основном сидел дома и размышлял. Они приступили к работе над статуями, однако Калос внезапно заболел и вскоре умер, хотя Мусидос неустанно за ним ухаживал. Мусидос по умолчанию выигрывает конкурс, но через какое-то время погибает, когда странное дерево оливы, растущее на могиле Калоса, вдруг падает на дом Мусидоса, убивая его и разрушая созданную им статую.

В рассказе явно подразумевается, что Мусидос, изображавший преданного друга, на самом деле отравил Калоса, и его настигла сверхъестественная кара. Спустя год после написания истории Лавкрафт подтверждает эту версию в «Трансатлантическом круге»:

«Насчет “Дерева” – мистеру Брауну кульминация показалась недостаточно мощной, но я считаю, что подобному рассказу не нужна более очевидная разгадка. Кульминация заключается в прямом намеке на то, что за простыми событиями скрывается нечто более серьезное, что Мусидос совершил преступление, а Калос покарал его за это после смерти. Концовка показывает читателю: природные силы насквозь видят человеческое лицемерие и ощущают низость даже за внешней благодетельностью. Все вокруг считают Мусидоса образцом дружеской преданности, когда в действительности он отравил Калоса, побоявшись с ним соперничать. Разве тегейцы не возвели храм в честь Мусидоса? А деревья, вопреки всему, шепчут – мудрые деревья, священные для богов – и раскрывают всю правду полуночному искателю, повторяя снова и снова: “Oida! Oida!” “Мне ведомо!”) Другой кульминации у этой таинственной легенды и быть не может». («Защита остается открытой!»)

Лавкрафт, конечно, понимает, что такая потусторонняя кара даже в метафорическом плане далека от жизни:

«Что касается сюжета “Дерева”, он зародился в результате довольно циничных размышлений по поводу того, какие мотивы могут скрываться за самыми, казалось бы, величественными поступками человека. Развивая эту мысль, я придумал рассказ, в основе которого лежит идея древних греков о божественном правосудии и возмездии (идея замечательная, но, к сожалению, невыполнимая!) с примесью восточных верований о переселении душ»[805].

Рассказ почти никак не связан с творчеством Дансени, ведь Лавкрафт придумал его сюжет еще за год до того, как познакомился с работами ирландского автора. В письме к Альфреду Галпину за август 1918 г. Лавкрафт вкратце описывает задумку истории, добавляя, что «она давно уже вертится у меня в голове, но я все никак не могу придать этой идее литературную форму»[806]. Он откладывал написание рассказа, потому что считал, что тема «живого дерева» уже исчерпана в «Болотном безумии» самого Галпина. В письме пересказаны все основные события истории, только вот в конце «дерево лежит, вырванное с корнем, как будто намеренно перестало цепляться за землю, а под его мощным стволом – раздавленное тело преданного скорбящего с выражением неописуемого ужаса на лице».

Правда, тогда еще Лавкрафт не указывал, что действие будет происходить в Древней Греции, хотя и этот элемент он вряд ли позаимствовал у Дансени – если только неосознанно, потому что многие из его ранних работ атмосферой напоминали Грецию и другие страны Древнего мира. Такое место действия он открыто использовал только в двух пьесах, «Александре» (посвященной Александру Македонскому; написана в 1912 г., но впервые опубликована только в 1925 г. в сборнике «Александр и три маленькие пьесы», поэтому Лавкрафт не мог прочитать ее еще до того, как написал «Дерево») и «Врагах королевы» (в 1916 г. издана отдельно, а на следующий год – в составе сборника «Пьесы богов и людей»), в которой рассказывается о египетской царице Нитокрис и страшной (но вовсе не потусторонней) мести, настигающей ее врагов. Напомню, это произведение среди прочих Дансени читал во время своей лекции в Бостоне.

Откуда бы здесь ни взялась греческая атмосфера, Лавкрафт умело ее использует: благодаря давнему изучению истории Древнего мира рассказ получился интересным и изящно написанным. Уместно придуманы имена скульпторов: Калос означает «красивый» или «прекрасный», а Мусидос – «сын музы». Тахе переводится как «шанс» (или «судьба»). Культ этой богини зародился в Греции после 371 г. до н. э., поэтому можно довольно точно определить период, к которому относится история: Тираны правили в Сиракузах (Сицилия) примерно с 485 по 467 г. и с 406 по 344 г., а с культом Тахе совпадает второй из упомянутых отрезков времени. Другая деталь поможет определить время еще точнее: могила Калоса была «даже красивее, чем гробница Мавсола», то есть речь идет о мавзолее сатрапа Мавсола, построенном в 353 г. Таким образом мы приходим к выводу, что действие в рассказе «Дерево» происходит в период с 353 по 344 г. до н. э., когда Тираном Сиракуз был Дионисий II[807].

«Дерево» впервые опубликовали (к сожалению, с опечатками) в Tryout за октябрь 1921 г. Позже Лавкрафт с презрением относился к этому и некоторым другим рассказам, заявляя, что «из них вышла бы отличная подкладка для полок, будь они напечатаны на хорошей бумаге»[808]. Да, история, возможно, получилась слишком прямолинейной, зато в ней Лавкрафт проявил талант к написанию произведений в исторической обстановке.

«Кошки Ултара» (15 июня 1920 г.), напротив, всегда оставались одним из самых любимых его рассказов, быть может, потому что повествование сосредоточено на кошках. В этой истории прослеживается больше заимствований из Дансени, чем во всех остальных подражаниях. Рассказчик пытается объяснить, почему в городе Ултар приняли «необычный закон», согласно которому нельзя убивать кошек. Однажды там жила пара злобных стариков – они ненавидели котов и жестоко разделывались с ними, если те осмеливались зайти на их территорию. Однажды в Ултар прибывает караван «смуглых странников», среди которых маленький мальчик Менес с крошечным черным котенком. Когда котенок вдруг исчез, убитый горем мальчик, узнав о страшных пристрастиях котоненавистников, «начал молиться на языке, непонятном никому из местных». Той ночью все кошки города разом пропали до самого утра, а вернувшись, целых двое суток отказывались от еды и питья. После этого кто-то заметил, что злобные старик со старухой давно не показывались на людях. Зайдя к ним в дом, жители обнаружили два обглоданных скелета.

Заимствования из Дансени здесь тоже довольно поверхностны: имя Менес, возможно, взято из пьесы «Король Аргименес и Неведомый Воин» (из сборника «Пять пьес»), а «смуглые странники» отсылают к «странникам… странному смуглому племени», которое упоминается в конце рассказа «Праздные дни на Янне»[809]. Однако сам сюжет – вновь умышленно простая история о мести – скорее всего, вдохновлен схожими историями из «Книги чудес».

Изображал ли Лавкрафт самого себя в трогательном образе сироты Менеса, «находящего утешение в оживленном дурачестве черного котенка»? Вспоминал ли про своего единственного питомца, кота по кличке Негр? О задумке рассказа он поведал Кляйнеру еще 21 мая[810], а написал его лишь спустя три недели. История впервые была напечатана в Tryout за ноябрь 1920 г.

Пройдет еще несколько месяцев, прежде чем Лавкрафт сочинит следующий рассказ в духе Дансени, зато он станет одним из лучших и наиболее значительных его произведений. «Селефаис» был написан в начале ноября 1920 г.[811], однако в печати появился только в журнале Сони Грин «Радуга» (Rainbow) за май 1922-го. Герой по имени Куранес (в реальной жизни его зовут иначе) сбегает от скучной жизни Лондона с помощью сна и наркотиков. В измененном состоянии он попадает в город Селефаис в долине Оот-Наргай. Этот город снился ему в детстве, и там «его дух обитал всю вечность давнего летнего часа, когда он сбежал от няни и уснул под шум теплого морского ветерка, глядя на облака с утеса близ деревушки». Автор описывает мир чистой красоты:

«Когда он вошел в город через бронзовые ворота и ступил по ониксовым мостовым, торговцы и погонщики верблюдов встретили его как давнего знакомого. То же самое произошло и в бирюзовом храме Нат-Нортат, где жрецы в венках из орхидей поведали, что в Оот-Наргай время замерло, и его жители остаются вечно молодыми. Потом Куранес прошел по Колонной улице к крепостной стене у берега моря, где собрались торговцы, моряки и чужаки из дальних краев, где небо встречается с морем».

Однако Куранес просыпается у себя на чердаке в Лондоне и понимает, что больше не сможет вернуться в Селефаис. Ему снятся другие чудесные места, но среди них нет нужного ему города. Куранес принимает все больше наркотиков, у него кончаются деньги и его выселяют из квартирки. Бесцельно бродя по улицам города, он встречает процессию рыцарей, «величественно скачущих по холмам Суррея» и словно исчезающих в прошлом. Они прыгают с обрыва, и их медленно уносит в Селефаис, где, как уверен Куранес, он всегда будет королем. Тем временем в реальном мире в Инсмуте приливом выносит на берег труп бездомного, а «невероятно толстый и неприятный миллионер-пивовар» покупает старинный особняк Куранеса и «наслаждается купленной атмосферой вымирающей знатности».

По словам Лавкрафта, история родилась из простой записи в его «Тетради для творческих заметок» (см. подробности далее): «Полет над городом во сне». Это всего лишь образ, не наводящий ни на какие философские или художественные задумки, которые затем появятся в рассказе. Произведения Лавкрафта часто развивались на основе обрывочного и безобидного на первый взгляд образа, почти незаметного в законченной истории, и мы еще не раз столкнемся с подобным. «Человек попадает в прошлое или в воображаемый мир, покинув свою телесную оболочку» – эта запись из «Тетради», вероятно, тоже послужила задумкой одного из рассказов.

А что же вдохновило Лавкрафта на написание «Селефаиса»? За ответом далеко ходить не придется, поскольку идея рассказа очень похожа на «Коронацию мистера Томаса Шапа» Дансени (из сборника «Книга Чудес»), где главный герой, предприниматель, воображает себя королем Ларкара и бесконечно витает в этом вымышленном городе, тогда как в реальном мире дела его идут все хуже и хуже, а в конце он и вовсе попадает в сумасшедший дом. Менее значимые детали тоже взяты у Дансени, например часто повторяющиеся слова «где небо встречается с морем» отсылают нас к «где небо встречается с океаном» из рассказа «Когда боги спали»[812] (из сборника «Время и Боги») и другим подобным фразам. Даже описание Куранеса, проносящегося «мимо темных бесформенных невиданных снов и тускло сияющих сфер, которые могли быть отчасти увиденными снами», – отсылка к начальным страницам «Богов Пеганы», где все боги и отдельные миры оказываются всего лишь снами Мана-Йуд-Сушаи. А образ лошадей, парящих над обрывом, возможно, позаимствован из кажущегося фантастическим, но на деле вполне реалистичного рассказа Амброза Бирса «Всадник в небе» (из «Сказаний о солдатах и мирных жителях»), в котором герой, выстрелив во всадника, видит, будто тот парит в небе, а в действительности убитый оказывается его отцом.

Тем не менее в «Селефаисе» Лавкрафт затрагивает очень важные темы. В самом начале истории трудно не заметить в Куранесе черты самого автора:

«… он был последним в своем роду и таким одиноким среди миллионов равнодушных жителей Лондона… От денег и земель ничего не осталось, и его совершенно не волновали нравы окружающих его людей, ведь Куранес предпочитал проводить время в мечтах, а потом писать о них. Люди смеялись над тем, что он сочинял, поэтому вскоре он перестал показывать им написанное… Куранес был старомоден и мыслил совсем по-другому. Если другие писатели желали сорвать с жизни таинственные завесы и показать ее настоящую, во всем обнаженном безобразии, то Куранес, напротив, стремился к одной лишь красоте».

В этом отрывке полно сентиментальности и жалости к самому себе, однако автор явно хочет, чтобы мы посочувствовали Куранесу, который не вписывается в окружающую его обстановку. В последнем предложении отрывка Лавкрафт выразил свои художественные взгляды, присущие ему в тот период, и эту деталь мы еще рассмотрим подробнее. Впрочем, в «Селефаисе» он стремится не только создавать красоту, ведь суть истории заключается в уходе от «стонов и скрежета / Гнусной жизни» (как он выражался в стихотворении «Отчаяние») в мир чистого воображения, взятый из «туманных воспоминаний о детских сказках и мечтах». Человек, написавший в январе 1920 г., что «взрослая жизнь – это ад»[813], нашел у Лорда Дансени образец для воссоздания моментов юности, по которым он все время тосковал.

«Селефаис» – невероятно ностальгическое стихотворение в прозе, одна из лучших работ Лавкрафта в стиле Дансени. Интересно сравнить ее с более поздним произведением, которое также написано под влиянием (но лишь поверхностным) Дансени. В повести «Сомнамбулический поиск неведомого Кадата», созданной уже после того, как Лавкрафт пожил в Нью-Йорке, мы видим резкую перемену во взглядах автора на понятие красоты, и появляющийся здесь персонаж Куранеса (вместе с его воображаемым миром) будет уже совсем другим.

«Искания Иранона» (28 февраля 1921 г.) – пожалуй, самая замечательная из всех фантазий Лавкрафта на тему Дансени, хотя в поздние годы он забраковал этот рассказ, назвав его чересчур слезливым. Вскоре после написания истории Лавкрафт довольно точно подметил: «Недавно я взялся за совершенно новый стиль, в котором сочетаются печаль и ужас. Наилучшим результатом пока что стал рассказ “Искания Иранона”. Лавмэн говорит, что язык получился очень мелодичным и плавным, а сюжет и вовсе заставил выдающегося поэта расплакаться – не из-за того, что он был недоработан, а потому что ему стало грустно»[814]. К «новому стилю», вероятно, также относится и «Селефаис», так как ни в каких других рассказах этого периода Лавкрафт не сочетал печаль с ужасом. В «Исканиях Иранона» грустного даже больше, чем страшного. Юный певец Иранон ищет свой далекий родной город Айра, где он был принцем, а приходит в каменный город Телот. Обитатели Телота, в жизни которых нет ничего прекрасного, недобро смотрят на Иранона и заставляют его помогать сапожнику. Он знакомится с мальчиком по имени Ромнод, который тоже мечтает о «теплых рощах и далеких землях, где много красоты и песен». Ромноду кажется, что расположенный неподалеку город Оонай, знаменитый лютнями и танцами, и есть тот самый Айра. Иранон не верит ему, но все равно отправляется туда вместе с Ромнодом. Это совсем другой город, не Айра, хотя жители радушно принимают двоих юношей. Иранона хвалят за пение и игру на лире, Ромнод познает низменные удовольствия в виде распития вина. Проходят годы, Иранон совсем не стареет и все надеется однажды найти Айру. Спиртное в итоге прикончило Ромнода, а Иранон уходит из города и вновь отправляется на поиски. Увидев «жалкую хижину старика-пастуха», Иранон подходит к нему и спрашивает про Айру, а старик, с любопытством взглянув на юношу, отвечает:

«О чужестранец, я и вправду слыхал про Айру и другие названия, что ты произнес, но было это уже очень давно. Слыхал я их еще в детстве от одного друга, сына попрошайки, который видел странные сны и сочинял длинные истории о луне, цветах и западном ветре. Мы над ним смеялись, потому что знали его с самого детства, а он все твердил, мол, я сын короля».

В сумерках какой-то дряхлый старик спокойно идет прямо к зыбучим пескам. «Той ночью в Древнем мире погибло нечто молодое и прекрасное».

Да, в истории есть некая сентиментальность и также намек на социальное неравенство – Иранон не вынес мысли о том, что он не принц, а всего лишь сын попрошайки, – однако основной посыл, крушение надежд, подан очень трогательно и изящно. В некотором смысле «Искания Иранона» являются зеркальным отображением «Селефаиса»: Куранес погибает в реальности, чтобы унестись в мир детских воспоминаний, тогда как Иранон умирает из-за невозможности сохранить иллюзию придуманной им жизни.

Изображение города Телот – едкая сатира на христианство и в особенности на трудовую дисциплину протестантов. Когда Иранон спрашивает, почему он должен работать сапожником, глава города отвечает: «В Телоте все должны усердно трудиться… таков закон». «Но с какой целью вы трудитесь, ежели не для того, чтобы жить счастливо? И ежели вы работаете только ради самой работы, как же вам найти счастье?» – не унимается Иранон, а глава в ответ говорит: «Твои речи богохульны, поскольку боги Телота решили, что усердный труд – это хорошо. Боги обещают, что после смерти мы попадем в прекрасное место, где всегда будем отдыхать и жить среди такого холода, что разум наш не побеспокоит ни одна мысль, а глаза не отвлекутся на красоту… Здесь же мы должны служить, а тратить время на песни – глупо».

Пожалуй, «Искания Иранона» – самое оригинальное из всех произведений Лавкрафта в духе Дансени, так как ирландского автора оно напоминает только мелодичным слогом. Рассказ долго не появлялся в печати. Лавкрафт хотел опубликовать его в Conservative (последний выпуск которого был датирован июлем 1919 г.), но следующий номер вышел лишь в марте 1923 г., и к тому времени Говард, видимо, передумал печатать эту историю в своем журнале. Она хранилась в рукописном виде вплоть до 1935 г., когда наконец-то появилась в Galleon за июль-август.

Последнее откровенное подражание Дансени мы встречаем в рассказе «Другие боги» (14 августа 1921 г.). «Боги земли» покинули свою любимую гору Нгранек и ушли к «неведомому Кадату, что стоит в холодной пустыне, где не ступала нога человека». Случилось это после того, как некий Барзаи Мудрый из Ултара попытался взойти на гору Нгранек, чтобы взглянуть на богов. Барзаи был человеком ученым, читал «Семь тайных книг Хсана» и «Пнакотические рукописи далекого и холодного Ломара» и так много знал про богов, что очень хотел увидеть, как они пляшут на горе Нгранек. Он пускается в отважное путешествие вместе с другом, священником Аталем. Несколько дней они взбираются по зазубренному склону горы, и вот, ближе к окутанной облаками вершине, Барзаи кажется, что он слышит голоса богов. Прибавив скорость, он уходит далеко вперед от Аталя и кричит ему:

«Туман вовсе не густой, луна отбрасывает тени на склон, а голоса богов звучат высоко и пугливо – они боятся прихода Барзаи Мудрого, который сильнее, чем они… Свет луны мерцает, это боги танцуют в его лучах, скоро я увижу очертания пляшущих под луной богов… Свет тускнеет, богам страшно…»

Но при виде богов Барзаи испытывает ужас, потому что это «Другие боги! Другие боги! Боги преисподней, охраняющие слабых богов земли!» Барзаи уносится куда-то ввысь («Милостивые боги земли, я ведь падаю в небо!») и пропадает.

«Другие боги» – типичная и не самая интересная история о высокомерии. Дансени в своих работах не раз обращался к этой теме, к примеру в «Бунте речных божеств» (из сборника «Боги Пеганы») робкие домашние боги Эймес, Занес и Сегастрион заявляют: «Теперь мы играем в игры богов и убиваем людей ради удовольствия, теперь с нами не сравнятся даже боги Пеганы»[815]. Однако зазнавшихся богов ждет печальная участь от рук богов Пеганы.

При этом рассказ «Другие боги» интересен явными отсылками к другим произведениям Лавкрафта в стиле Дансени. Упоминание «Пнакотических рукописей» отсылает к «Полярису», написанному еще до знакомства Лавкрафта с творчеством Дансени, Ултар связывает историю с «Кошками Ултара», как и герой по имени Аталь – точно так же в том рассказе звали сына трактирщика. Большинство историй данного периода связаны друг с другом: в «Исканиях Иранона» говорится о Ломаре («Полярис»), а также о городах Траа, Иларнек и Кадатерон (из «Рока, покаравшего Сарнат»). Подобная взаимосвязь отсутствует лишь в «Белом корабле» (явная аллегория), «Дереве» (место действия – Древняя Греция) и «Селефаисе», где суть истории заключается в разнице между реальным миром Суррея и Селефаисом (плодом воображения Куранеса).

Получается, действие всех историй в стиле Дансени (и «Поляриса») происходит в едином вымышленном мире, однако этот мир нам показывают существующим в далеком прошлом на Земле, а не в чьем-то воображении, ведь ни один из рассказов этого периода, за исключением (в некотором роде) «Поляриса» и «Селефаиса», не относится к «сновидческим». Как уже говорилось ранее, судя по упоминанию «шести и двадцати тысяч лет», действие в «Полярисе» можно отнести к 24 000 г. до н. э. То же самое справедливо и для других произведений, вдохновленных Дансени: город Иб (из «Рока, покаравшего Сарнат») построили, «когда мир только зарождался»; в «Других богах» говорится о Ломаре и Ултаре, а значит, город Ултар (и рассказ «Кошки Ултара») относится к доисторической эпохе, как и «Искания Иранона», где тоже появляется Ломар и города из «Рока, покаравшего Сарнат» (еще раз обратите внимание на последнее предложение из «Исканий Иранона»: «Той ночью в Древнем мире погибло нечто молодое и прекрасное»).

Такого рода взаимосвязь, возможно, тоже заимствована у Дансени, хотя в ранних историях Лавкрафт использует даже больше отсылок к другим своим произведениям, чем его ирландский кумир. В сборниках «Боги Пеганы» и «Время и боги» действие чаще всего происходит в Пегане, но ни с какими другими рассказами этот вымышленный мир не связан. У «Праздных дней на Янне» есть два продолжения: «История вторая: Лавка на Проходной улице» и «История третья: Отмщенный Педондарис», а «Любитель гашиша» – вторая часть «Бетморы», причем не самая удачная, на этом перекрестные отсылки в работах Дансени заканчиваются.

В рассказах Лавкрафта, написанных уже в другом стиле (начиная с «Безымянного города», 1921 г.), все равно упоминаются места и артефакты из вселенной Дансени – с намеком на их существование в далеком прошлом. Однако вся эта схема становится еще более запутанной и парадоксальной, когда Лавкрафт сочиняет повесть «Сомнамбулический поиск неведомого Кадата», которую уже по одному названию можно отнести к «сновидческим» произведениям.

Интересно оценить степень интертекстуальной связи между рассказами Лавкрафта, которая не исчезнет и в более поздних историях. Редкость, чтобы автор так часто ссылался на собственные работы. Во всем творчестве Лавкрафта, включая прозу, поэзию, эссе и письма, несомненно, чувствуется тематическое и философское единство, однако не стоит прослеживать эту взаимосвязь на уровне сюжета – даже при наличии множества беглых упоминаний одних и тех же имен, персонажей и городов. И все же данный феномен нельзя не назвать уникальным, поэтому далее мы еще тщательно его проанализируем.

Чему же Лавкрафт научился у Дансени? Ответ, возможно, не так уж очевиден, ведь понадобилось несколько лет, чтобы Лавкрафт усвоил все «уроки» ирландского мастера, поэтому наиболее интересные и важные аспекты его влияния проявились в рассказах, на первый взгляд совершенно не похожих на труды Дансени. «Красота, а не ужас играет главную роль в творчестве Дансени», – вот так довольно просто охарактеризовал Лавкрафт своего кумира в эссе «Сверхъестественный ужас в литературе». У Лавкрафта же все эксперименты с прозой до 1919 г. (не считая «Поляриса» и таких далеких от «странного» жанра рассказов, как «Воспоминания о докторе Сэмюеле Джонсоне») были связаны с упоминанием потустороннего ужаса, а теперь он разнообразил свою художественную палитру историями, полными томной красоты, изящества и печали. Естественно, не обошлось в них и без доли «ужасного», но из-за фантастического места действия, даже если речь идет о доисторической эпохе на Земле, ужас воспринимается отдаленным и не таким пугающим.

В этом отношении слова Лавкрафта из письма за март 1920 г. кажутся наиболее проницательной оценкой влияния Дансени на его творчество: «Полет воображения и пасторальную или природную красоту можно изобразить как в прозе, так и в стихах – и в прозе зачастую куда лучше. Именно этому меня научил несравненный Дансени»[816]. Комментарий относился к обсуждению поэзии Лавкрафта, и вовсе не случайно после 1920 г. он стал намного реже сочинять стихи. С тех пор как он снова начал писать рассказы, между его прозой и поэзией появилось некое противостояние: каким образом истории о сверхъестественном ужасе могут быть связаны с бессодержательными, но внешне «красивыми» георгианскими стихами? Дилемма разрешилась или, по крайней мере, потеряла свою важность, когда Лавкрафт стал все больше предпочитать прозу поэзии, а поиск чистой красоты нашел выражение в его рассказах. Неудивительно, что уже в январе 1920 г. он заметил, что «раз уж от всех вредных привычек надо со временем избавляться, то я поборю свою привычку писать стихи»[817].

Более того, у Дансени Лавкрафт научился изложению в прозе философских, художественных и моральных принципов, а не просто упоминанию идей космизма, как это было в «Дагоне» и «По ту сторону сна». Тема связи между сном и реальностью, которую он только нащупывал в «Полярисе», исчерпывающе и пронзительно раскрыта в «Селефаисе», в «Белом корабле» и «Исканиях Иранона» Лавкрафт поведал о потерянных надеждах, а в «Дереве» уделил внимание проблеме предательства в дружбе. Все произведения Дансени, как ранние, так и поздние, – по сути простые, но впечатляющие притчи, затрагивающие основные человеческие проблемы, а сборник «Время и Боги» Лавкрафт называл «наполненным философией»[818]. Со временем проза Лавкрафта станет всеохватывающей и разнообразной, и он научится выражать свои философские взгляды более сложными способами.

В самом начале же Лавкрафта привлекал лишь один аспект философии Дансени – космизм. В «Сверхъестественном ужасе в литературе» он, преувеличивая, утверждал, что Дансени «истинно придерживался взглядов космизма как никто другой из писателей любой эпохи», хотя позже его мнение сильно изменилось. Поэтому немного странно, что в подражаниях ирландскому кумиру Лавкрафт почти не затрагивает тему космизма (единственное исключение – рассказ «Другие боги») и редко упоминает взаимодействие «богов и людей», типичное для ранних произведений Дансени. Возможно, Лавкрафт просто не хотел копировать стиль и тему «Богов Пеганы» (и правильно сделал), однако позже мы увидим проявление идей космизма в рассказах о реальном мире, где скрыты самые разнообразные метафизические и художественные смыслы.

В дальнейшем станет ясно, что влияние Дансени распространяется далеко за пределы рассказов-подражаний Лавкрафта. В поздних работах мы увидим много черт этого воздействия, как важных, так и незначительных, а также в должное время проанализируем знаменитое утверждение Лавкрафта о том, что свою собственную псевдомифологию он создал по мотивам вымышленного пантеона богов в «Богах Пеганы». В одной из последующих глав мы также обратимся к тому, какую роль сыграл Дансени в серьезном изменении художественной позиции Лавкрафта.

Его фантазии в духе Дансени – не просто стилизация под почитаемого мастера (хотя сам Лавкрафт утверждал обратное): заимствования видны лишь на поверхности, а задумки довольно оригинальны. Да, быть может, Лавкрафт никогда не сочинил бы все эти рассказы, если бы не опирался на пример Дансени, но уже тогда он даже в подражаниях пытался найти собственный голос, а стиль и манера кумира лишь помогали ему выразить мысли. Интересно, что Дансени и сам пришел к такому же выводу, когда прочитал работы Лавкрафта, опубликованные уже после его смерти. Он признался, что эти произведения «вызвали у меня необычайный интерес, так как некоторые рассказы, оригинальные по сюжету, написаны в моем стиле, хотя никаких прямых заимствований я не обнаружил – только схожесть в манере письма и выбранной теме»[819]. Лавкрафт был бы рад узнать, что кумир высоко оценил его творчество.

А пока что Дансени оставался для Лавкрафта главным «Божеством прозы», сменив в этой должности Эдгара По. В конце 1922 г. Лавкрафт напишет увлекательную, но не очень глубокую лекцию «Лорд Дансени и его работы», а в мае 1920-го, после того как в United Amateur опубликуют эссе «Литературное произведение», назовет Дансени и Бирса образцовыми авторами рассказов. В 1921 г. Лавкрафт посетует, что «Дансени принимали довольно холодно и равнодушно» («Защита снова открывается!»). Кстати, он имеет косвенное отношение к тому, что в 1970-х творчество Дансени вновь привлекло внимание: Август Дерлет заметил хвалебные отзывы Лавкрафта в «Сверхъестественном ужасе в литературе» и предложил ирландскому автору написать что-нибудь для изданий «Аркхэм-хаус» («Четвертая книга Джоркенса», 1948), а благодаря этому его заметили такие писатели-фантасты, как Артур Кларк, Урсула Ле Гуин и Лин Картер, и ранние рассказы Дансени опять начали публиковать. Несмотря на это, он по-прежнему остается сильно недооцененным автором – как у себя на родине, так и среди любителей фантастики, которых Дансени либо пугает, либо вовсе не интересует. Наверное, людям еще предстоит изучить и оценить все разнообразие и содержание его работ, и ранних, и поздних. Будем надеяться, что интерес к Дансени не угаснет, даже если обращать на него внимание станут в связи с творчеством Лавкрафта[820].

12. Чужак своей эпохи (1919–1921, Часть III)

Лавкрафт, конечно, не перестал сочинять рассказы в жанре сверхъестественного ужаса – и сочинял их все более мастерски. Интересная история связана с «Показаниями Рэндольфа Картера». Этот рассказ, как утверждал Лавкрафт, он написал по мотивам сна, увиденного в начале декабря 1919 г. Во сне Говард пошел вместе с Сэмюэлом Лавмэном на зловещее старинное кладбище, и Лавмэн в одиночку спустился в усыпальницу, где его постигла страшная и загадочная участь. История оформлена в виде показаний, которые Рэндольф Картер (Лавкрафт) дает полиции в связи с исчезновением Харли Уоррена (Лавмэна).

Нам предстоит разобрать три составляющие: 1) сам сон; 2) письмо к «Галломо» (группе по переписке наподобие «Клейкомоло», только ее участниками были Альфред Галпин, Лавкрафт и Морис У. Моу) от 11 декабря 1919 г., в котором Лавкрафт пересказывает сновидение[821] и 3) рассказ, написанный ближе к концу декабря. Правда, в нашем распоряжении только письмо и рассказ, и это важное замечание, поскольку уже в письме Лавкрафт начал приукрашивать свой сон, чтобы из него получилась интригующая и напряженная история, которая завершается кульминационным возгласом (в письме – «ГЛУПЕЦ! ЛАВМЭН МЕРТВ!», в рассказе – «ГЛУПЕЦ! УОРРЕН МЕРТВ!»). Теперь уже трудно понять, насколько описанный в послании к «Галломо» сон отличался от увиденного, а потому нам остается лишь рассмотреть сходства и различия между письмом и самим рассказом.

Самое явное отличие, как уже отмечалось выше, связано с именами героев: Г. Ф. Лавкрафт и Сэмюэл Лавмэн превратились в Рэндольфа Картера и Харли Уоррена. По всей вероятности, изменилось и место действия, хотя как в письме, так и в рассказе нет четких указаний на то, где происходят события. В письме Лавкрафт намекает, что речь идет о каком-то старом новоанглийском кладбище. Помня, что обращается к уроженцам Среднего Запада, он объясняет: «В Висконсине, наверное, нет ничего подобного, но у нас в Новой Англии полно старых кладбищ с причудливыми буквами и изображениями черепа с костями на надгробиях». Позже Лавкрафт добавляет: «На написание рассказа “Усыпальница”…меня как раз вдохновило подобное место». В «Усыпальнице» действие определенно происходит в Новой Англии, но в письме не говорится, относятся ли события сна к этому же региону.

Всего два географических объекта упоминаются в «Показаниях Рэндольфа Картера»: пик Гейнсвилл и болото Биг-Сайпресс. Важную роль играют и имена персонажей, так как доводы Джеймса Тернера[822] убедили меня, что действие все-таки относится к Флориде: Лавкрафт просто неправильно записал название известного города Гейнсвилл (правильное написание «Gainesville», у Лавкрафта «Gainsville»), а кипарисовые болота действительно чаще встречаются на юге страны, чем в Новой Англии. Если черпать информацию из более поздних рассказов, то можно заметить, что в «Серебряном ключе» (1926) Харли Уоррена называют «человеком с юга», а во «Вратах серебряного ключа» (1932–1933) – «мистиком из Южной Каролины». Напомню, что во время войны Лавмэн служил на военной базе Кэмп-Гордон в штате Джорджия – возможно, в письмах к Лавкрафту он описывал эту местность.

А вот имя Рэндольфа Картера дает нам неоднозначные сведения. В Новой Англии было много Картеров, да и Лавкрафт с детства слышал о Джоне Картере, который в 1762 г. основал первую газету Провиденса. В то время Лавкрафт, вероятно, уже знал (как он утверждает в письме от 1929 г.), что Джон Картер происходил из знаменитого рода Картеров из Вирджинии: «Меня всегда интересовал переход рода из Вирджинии в Новую Англию, поэтому в моих рассказах часто встречается персонаж по имени Рэндольф Картер»[823]. В связи с этим можно подумать, что в «Показаниях Рэндольфа Картера» действие все же происходит в Новой Англии, тем более что именно к данному региону относятся события всех остальных историй о Рэндольфе Картере («Неименуемое», 1923; «Серебряный ключ», 1926; «Сомнамбулический поиск неведомого Кадата», 1926–1927; «Врата серебряного ключа»). Правда, в более поздних рассказах Картер становится жителем Бостона. Обычно Лавкрафт открыто показывает, что действие связано с Новой Англией, и даже в «Усыпальнице», где не говорится о четкой привязке к местности, автор все равно упоминает «новоанглийский диалект» и «бостонских аристократов», так что отсутствие такого рода деталей в «Показаниях Рэндольфа Картера» бросается в глаза. Вероятно, Лавкрафт пытался сохранить в рассказе атмосферу сна, ведь даже в показаниях Картера много пробелов и провалов в памяти, как будто и ему самому все приснилось.

При этом многие детали и даже языковые выражения перекочевали из письма в рассказ в неизменном виде. Этот сон, как считал Лавкрафт, приснился ему после длительного обсуждения «странной» прозы, во время которого Лавмэн порекомендовал большое количество книг и авторов (возможно, в том числе Бирса?), неизвестных Лавкрафту. К сожалению, переписку между Лавмэном и Лавкрафтом за этот период обнаружить не удалось, поэтому суть их дискуссии нам неизвестна. Так вот, в письме к «Галломо» Говард сообщает, что во сне не понимал, зачем они пришли на кладбище: «По некой ужасающей, но неведомой нам причине мы оказались на очень странном и древнем кладбище… Он [Лавмэн], видимо, прекрасно понимал, что ему предстоит сделать, да и я вроде бы догадывался, но никак не мог вспомнить!» В письме также сообщается, что во сне Лавмэн получил какие-то тайные знания из «старинных книг», и тут Лавкрафт поясняет: «У Лавмэна, как вы знаете, огромная коллекция редких первых изданий и других сокровищ, милых сердцу библиофила». Харли Уоррену приписывается то же самое (Картер рассказывает о его «обширном собрании странных и редких книг на запретные темы»). Впрочем, в истории Лавкрафт все-таки решил объяснить, почему герои отправились на кладбище: «Помню, я вздрогнул, увидев выражение его лица за ночь до того, что произошло, когда он без конца твердил о своей теории, согласно которой некоторые трупы не подвержены разложению – тысячи лет они лежат в гробницах, твердые и мясистые, как при жизни».

Картер заявляет, что узнал об этом из «демонической книги, которую… он получил издалека и носил с собой в кармане». Многие считают, что речь идет о «Некрономиконе», знаменитой вымышленной книге запретных знаний, однако это маловероятно. Картер также говорит, что прочитал все книги из библиотеки Уоррена на известных ему языках, из чего можно сделать вывод, что Картер, помимо английского, знал как минимум латынь, греческий, французский и немецкий, а некоторые издания были еще и на арабском. Что касается «демонической книги», по словам Картера, она была «написана неизвестными мне символами», то есть не на арабском или другом языке из тех, которые он знал. Затем Картер сообщает, что книга эта из Индии. Позже Лавкрафт признавался, что существовало всего четыре варианта «Некрономикона» – на арабском, греческом, латыни и английском, значит, у Картера была какая-то другая книга.

Если сравнить отрывки с описанием кладбища, станет ясно, что Лавкрафт заимствовал части рассказа прямо из письма (вероятно, по памяти):

«Вот что привиделось мне во сне – жуткая низина, поросшая омерзительного вида травой, длинной и жесткой, из которой торчали надгробия и разлагающиеся таблички. На склоне холма виднелось несколько совсем обветшалых захоронений. Мне показалось, что до нашего с Лавмэном прихода ни одно живое существо многие века не ступало по этой земле».

«Мы пришли на древнее кладбище, такое древнее, что от вида множества признаков разложения меня затрясло. Оно располагалось в глубокой сырой низине, заросшей травой, мхом и странными ползучими сорняками. Мое воображение связало едва уловимое зловоние с гниющими надгробиями. Повсюду были признаки запустения и обветшалости, и я никак не мог отделаться от мысли, что до нас с Уорреном несколько веков никто не вторгался в эту мертвую тишину».

Описание из письма уже вызывает страх, а сам рассказ – тем более. Такие параллели можно проследить на протяжении обеих работ, вплоть до бесконечного упоминания «тускнеющего полумесяца». И в письме, и в рассказе Лавмэн-Уоррен и Лавкрафт-Картер останавливаются у одной старинной гробницы, лежащей прямо на земле; у Лавмэна-Уоррена не получается вскрыть ее лопатой, и Лавкрафт-Картер пробует ему помочь. Под крышкой обнаруживаются уходящие далеко вниз ступени, но ужасная вонь заставляет их обоих на мгновение замереть на месте (во сне Лавкрафта явно были задействованы все органы чувств). Лавмэн-Уоррен заставляет Лавкрафта-Картера остаться наверху (как в письме, так и в рассказе говорится, что у Лавкрафта-Картера не самые крепкие нервы), а сам спускается в усыпальницу. Напарник возражает, но Лавмэн-Уоррен непреклонен и грозит бросить всю затею, если Лавкрафт-Картер будет упрямиться. В письме Лавмэн угрожал заменить Лавкрафта неким «доктором Берком», в рассказе ничего такого нет. Также в письме можно найти еще одну примечательную деталь, не вошедшую в историю: «Здесь не место тому, кто даже военную медкомиссию пройти не может», – сказал в какой-то момент Лавмэн Лавкрафту. К тому времени прошло уже два с половиной года с тех пор, как в НГРА и армии США отклонили кандидатуру Лавкрафта, а его подсознательно все еще мучил отказ. Тем не менее двум главным героям удается оставаться на связи с помощью какого-то устройства на основе телефонного кабеля, и в обоих источниках Лавмэн-Уоррен заявляет: «Проводов у меня столько, что можно обвить всю землю!» Звучит не очень правдоподобно, однако в атмосфере повествования на это почти не обращаешь внимания.

Спускаясь в склеп, Лавмэн-Уоррен с изумлением докладывает Лавкрафту-Картеру о том, что он видит. В рассказе восклицания Уоррена детально проработаны и занимают несколько выделенных курсивом абзацев, однако его удивление сменяется ужасом, когда он сталкивается с безымянным существом и кричит оставшемуся наверху другу: «Сматывайся!» Это слово несколько раз повторяется и в письме, и в рассказе, и в кои-то веки Лавкрафт отказался от своего характерного напыщенного стиля, чтобы продемонстрировать весь ужас ситуации. Получилось куда удачнее, чем в случае Джо Слейтера, который в «По ту сторону сна» простым языком поведал о том, что в него вселилась неземная сущность, ведь в том произведении мы в основном узнавали обо всем через слова грамотного рассказчика. Очень быстро Лавкрафт научится применять типичное для захолустных мест Новой Англии наречие, с помощью которого легче вызвать чувство омерзения к персонажу, чем высокопарным слогом с чередой нанизанных друг на друга прилагательных. Также он стал использовать характерный для Дансени поэтически-прозаический стиль, поэтому тяжеловесный язык ранних работ в духе Джонсона сменился более подвижной и разнообразной прозой.

В остальном «Показания Рэндольфа Картера» очень схожи по стилю с пересказом сна из письма. Естественно, Лавкрафт не объясняет, кто произносит последнюю фразу (и тем более на английском), а на протяжении всего рассказа переполненный эмоциями Картер называет его просто «существом». Это слово повторяется много раз и наводит на мысль, что речь определенно идет о материальном создании, а не о привидении или духе, таким образом косвенно подтверждается, что Лавкрафт был сторонником материализма. Некоторых читателей может расстроить отсутствие каких-либо объяснений по поводу странного существа, однако Лавкрафт желал сохранить присущую кошмару атмосферу, а во сне он понятия не имел, что это за создание.

Лавкрафт всю жизнь считал «Показания Рэндольфа Картера» одним из своих любимых рассказов, возможно потому, что с помощью этой истории ему удалось зафиксировать очень яркий и запоминающийся сон, а не просто добиться успехов в «странном» жанре. Рассказ впервые опубликовали в журнале У. Пола Кука Vagrant в мае 1920 г.

Вскоре после «Показаний Рэндольфа Картера» Лавкрафт взялся за проект, который вновь обозначил заметный сдвиг в его системе художественных взглядов от поэзии и эссе к прозе. Примерно в начале 1920 г. он завел «Тетрадь для творческих заметок», о цели и содержании которой так рассказывал в кратком предисловии к самой тетради в 1934 г.: «Здесь содержатся идеи, образы и цитаты, записанные на бегу для последующего использования в “странной” прозе. Полноценных сюжетов среди заметок почти не найдешь – только намеки или случайные впечатления, которые должны были задействовать память или воображение. Источники совершенно разные – сны, прочитанные книги, повседневные события, праздные размышления и так далее». Дэвид Э. Шульц подготовил выдающееся издание «Тетради» с комментариями и показал, что почти все записи Лавкрафта (а всего их было 222) нашли свое отражение в его рассказах и даже в «странной» поэзии. Источники некоторых заметок до сих пор неизвестны, но многие были установлены и подтверждают слова Лавкрафта об их разнообразии: практически каждая книга, сон или событие в личной жизни оставляли свой след на воображении Лавкрафта.

Существуют разногласия по поводу того, когда Лавкрафт начал вести тетрадь. Впервые она упоминается в письме к «Галломо», через несколько месяцев после того послания, в котором Говард описывал сон, вдохновивший его на создание «Показаний Рэндольфа Картера». Август Дерлет опубликовал данное письмо (вероятно, относящееся к апрелю 1920 г.) в сборнике «Сны и наваждения» (1962), но не целиком, а в редакторском примечании добавил: «В этом длинном и путаном письме… Лавкрафт упоминает “простые”, по его словам, сновидения, которые он “записал в свою тетрадь для заметок, чтобы потом на их основе сочинить рассказы”»[824]. О тетради говорится и в посланиях к Кляйнеру от 23 января и 10 февраля 1920 г. «Недавно я… начал собирать идеи и образы для последующего использования в прозе. Впервые в жизни я завел “тетрадь для заметок” – если можно так назвать мою коллекцию мрачных фантастических мыслей»[825], – сообщал Лавкрафт в первом письме. До этого он последний раз писал Кляйнеру 27 декабря 1919 г., значит, Лавкрафт завел тетрадь где-то в период между этой датой и 23 января 1920 г. В письме от 10 февраля уже цитируются некоторые из первых записей в тетради (из заметок с первой по двадцать первую).

Я утверждал, что Лавкрафт начал вести тетрадь либо в самом конце 1919 г., либо в начале 1920-го. Сам же он между записями № 24 и № 25 указал год 1919-й, но сделал это только в 1934 г. по просьбе Р. Х. Барлоу, который подготавливал печатную копию тетради. Хотя Лавкрафт поразительно четко помнил некоторые события из раннего детства, его память все же нельзя назвать безошибочной, поэтому указанные в «Тетради для заметок» даты стоит считать примерными, а в кое-каких случаях и вовсе ошибочными. Записи № 150 и № 151 без сомнения относятся к 1928 году, однако сам Лавкрафт пометил их годом 1926-м. Заметка № 6 определенно взята из «Праздных дней на Янне» Дансени, и все-таки я полагаю, что она связана не с первым прочтением этого рассказа из сборника «Рассказы сновидца» в сентябре 1919-го, а с повторным, когда история появилась в «Сказаниях трех полушарий» (примерно в начале 1920 г.). Этот сборник издал Джон У. Люк в ноябре 1919-го[826], а Лавкрафт прочитал его не раньше, чем в начале следующего года. Запись № 24 отсылает к «Лавке на Проходной улице», продолжению «Праздных дней на Янне» из сборника «Сказания трех полушарий». По всей вероятности, большую часть заметок Лавкрафт сделал в первые несколько недель после того, как завел тетрадь, а на все остальное время приходится лишь малая доля записей.

Так или иначе тетрадь стала настоящим «месторождением» образов и мыслей, на основе которых Лавкрафт сочинял рассказы, ставшие основной формой его творческого выражения. В тетради нет ни одной заметки, связанной с эссе, и всего пару записей он использовал для стихотворений. Очевидно, что в дальнейшем Лавкрафт будет все реже писать эссе и стихи.

В 1920 г. он удачно разминал свои «прозаические мышцы» и в марте сообщил: «Сейчас у меня в голове полно идей, в том числе для жуткого романа под названием “Клуб семи сновидцев”»[827]. Это произведение больше нигде не упоминается, поэтому я подозреваю, что Лавкрафт так за него и не взялся – да и не был еще готов к созданию настолько объемной работы. Впрочем, можно предположить, что он задумывал не роман, а серию рассказов, в которых повествование ведется от лица разных персонажей – тех самых «семи сновидцев» из заголовка. Задумка похожа на сборник Э. По «Рассказы Фолио-клуба», в предисловии к которому (впервые издан в 1902 г. в собрании сочинений По под редакцией Джеймса А. Харрисона) автор утверждает: «Число участников клуба ограниченно и не превышает одиннадцати человек»[828]. Можно отметить и отсылку к «Еще семь историй клуба» (1900) Джона Осборна Остина, где рассказывается о странных происшествиях в Род-Айленде. Эта книга была в библиотеке Лавкрафта, и она состоит из семи историй, поведанных разными персонажами, чаще всего видными деятелями Род-Айленда семнадцатого века. Лишь несколько рассказов относятся к «странному» жанру, да и те представляют собой всего лишь простенькие истории о привидениях, однако Лавкрафта мог заинтересовать именно формат изложения.

В тот момент Дансени все еще был на вершине творчества, и даже если брать в расчет «Страшного Старика», то первую историю в жанре сверхъестественного ужаса, но не в стиле Дансени Лавкрафт сочинит лишь где-то полгода спустя. В собственной хронологии Лавкрафт поместил рассказ «Храм» между «Кошками Ултара» (15 июня 1920 г.) и «Селефаисом» (начало ноября). Предположу, что он был написан в конце лета. На тот момент «Храм» объемом около 6000 слов стал самым длинным рассказом Лавкрафта и, несмотря на серьезные недостатки, представляет для нас интерес.

Немецкая подлодка под управлением прусского аристократа Карла-Генриха, графа фон Альтберг-Эренштейна, потопила британское грузовое судно. Спустя некоторое время находят тело матроса с затопленного корабля – мертвец вцепился в поручни подлодки, а в кармане у него нашли «очень странную статуэтку – голову юноши в лавровом венке, вырезанную из слоновой кости». В ту ночь весь немецкий экипаж плохо спал и видел дурные сны, кому-то казалось, что мимо иллюминаторов проплывают трупы. Некоторые члены команды в безумии твердят, что на них наложили проклятие. Альтберг-Эренштейн убивает их, чтобы восстановить дисциплину.

Через несколько дней подлодка стала неисправна из-за взрыва в машинном отделении, затем начался бунт – моряки хотели еще сильнее повредить судно, и капитан вновь убивает виновных. Наконец в живых остаются лишь двое, сам Карл-Генрих и лейтенант Кленце. Подлодка погружается все глубже. Кленце тоже сходит с ума и кричит: «Он зовет! Он зовет! Я его слышу! Пора уходить!» Он бросился за борт. Когда подлодка все-таки достигает дна океана, капитану открывается поразительное зрелище:

«А увидел я обширную и замысловатую массу разрушенных зданий разной степени сохранности, построенных в величественном, но неизвестном мне стиле архитектуры. Многие, кажется, были из мрамора и в лучах прожектора сияли белизной. В целом все это выглядело, как останки огромного города на дне узкой впадины со множеством храмов и домов на крутых склонах».

«Увидев Атлантиду, которую прежде считал всего лишь мифом», Альтберг-Эренштейн замечает один очень крупный храм в склоне горы, а позже видит, что высеченная на нем голова выглядит точь-в-точь как на той статуэтке, взятой у погибшего британского моряка. Последнюю запись о своих морских приключениях капитан делает 20 августа 1917 г. (в двадцать седьмой день рождения Лавкрафта), после чего отправляется осмотреть храм, внутри которого виднеется какое-то причудливое свечение. «Итак, я аккуратно надену водолазный костюм и отважно взойду по ступеням этой первобытной святыни, молчаливо хранящей тайны неизмеримых вод и бессчетных лет».

Как и в «Дагоне», в «Храме» действие происходит в современном мире, во время Первой мировой войны, что могло бы стать плюсом рассказа, если бы не ужасно грубая и неловкая сатира, направленная против немецкого капитана, который в повествовании от первого лица постоянно выдает какие-нибудь нелепые фразы вроде «деяния нашей победоносной Германии», «наша великая немецкая нация», «моя немецкая сила воли» и т. д. Не очень понятно, зачем Лавкрафт вдруг решил высмеять Германию, когда после войны прошло уже два года, тем более что командир оказывается персонажем, достойным уважения за его храбрость перед лицом неизвестного: «Хотя я понимал, что смерть уже близко, любопытство мое не отступало…» В будущем Лавкрафт еще не раз наделит героев подобными качествами.

Еще один серьезный недостаток истории заключается в излишней сверхъестественности. В рассказе чересчур много аномальных явлений, не складывающихся в единую систему: почему мертвый британский моряк уплывает от судна после того, когда его руки отцепили от поручней? Почему стая дельфинов следует за подлодкой на самое дно, если им нечем там дышать? И как все это связано с подводным городом и храмом? Такое чувство, что эти детали просто должны прибавлять рассказу «странности», хотя в отсутствие какого-либо объяснения главное «странное» явление теряет силу.

Впрочем, это самое явление – не столько находка Атлантиды (в существование которой Лавкрафт не верил), сколько целой неизвестной цивилизации – и компенсирует все недостатки «Храма», становясь лейтмотивом многих последующих рассказов Лавкрафта, где герои обнаруживают человеческие или внеземные цивилизации, существовавшие задолго до всех нам известных народов, на фоне которых наше физическое и культурное превосходство выглядит мимолетным и несерьезным. Одна деталь вызывает особый интерес: живопись и архитектура подводного города, как замечает капитан, «феноменально безукоризненны, задумкой напоминают искусство Древней Греции, но в них чувствуется странная индивидуальность. Они выглядят ужасно древними, как будто были созданы задолго до древнегреческой эпохи». Автор намекает, что обнаруженная цивилизация является прародителем всего западного искусства, а в нашей современной культуре заметен печальный уход от «феноменально безукоризненного» стиля этого народа. По свечению в храме можно предположить, что, хотя город лежит в руинах, некоторые представители расы все-таки выжили, но в одном письме Лавкрафт отмечает, что «пламя, увиденное графом фон Альтберг-Эренштейном, было ведьминым костром, который разожгли древние духи»[829]. Интересно, как читатели должны об этом догадаться, если в тексте нет никаких подсказок?

Лавкрафту нравился рассказ «Храм», однако он так и не появился ни в одном из любительских журналов (возможно, из-за большого объема) и впервые был напечатан в Weird Tales за сентябрь 1925 г.

Еще одно произведение, которым по праву гордился Лавкрафт, – «Некоторые факты о покойном Артуре Джермине и его семье». Рассказ написан вскоре после «Храма», вероятно, осенью того же года. В коротенькой истории, очень лаконичной по сравнению с витиеватым языком некоторых его ранних рассказов, автор поведает нам о том, почему сэр Артур Джермин однажды ночью окунулся в масло и поджег себя. Он был родом из уважаемой, но странноватой семьи. В восемнадцатом веке сэр Уэйд Джермин считался «одним из величайших исследователей Конго», но попал в сумасшедший дом, когда заявил о существовании «доисторической белой конголезской цивилизации». Из Конго он вернулся с женой – по слухам, дочерью португальского торговца, – которую никто никогда не видел. Его потомки обладали очень своеобразной внешностью и умом. В середине девятнадцатого века некий сэр Роберт Джермин убил почти всю свою семью и коллегу по изучению Африки, который привез из региона исследований Уэйда множество причудливых историй (и, возможно, кое-что еще).

Артур Джермин хочет восстановить доброе имя семьи, продолжая работу сэра Уэйда и отстаивая его взгляды. Исследуя сообщения о белой обезьяне, которая стала богиней первобытной африканской цивилизации, в 1912 г. он находит старые развалины, но подтверждение истории о белой обезьяне получает лишь от бельгийского ученого, приславшего в дом Джермина ящик с мумией. На полуразложившемся теле сохранился медальон с гербом семьи Джермин, а лицо невероятно похоже на самого Артура. Увидев все это, Артур обливает себя маслом и поджигает.

Эта вроде бы прямолинейная история – сэр Уэйд женился на богине-обезьяне, на чьих потомках отразились и физические, и психические особенности такого неестественного союза, – в действительности сложнее, чем кажется на первый взгляд. Вспомним оглушительное начало рассказа, один из самых известных отрывков из прозы Лавкрафта:

«Жизнь – отвратительная штука, а среди наших познаний о ней временами проступают такие дьявольские оттенки истины, что она кажется после в тысячу раз отвратительнее. Наука, угнетающая нас своими поразительными открытиями, возможно, в итоге и уничтожит человечество, если мы еще останемся отдельным видом, ведь разум смертного не способен познать бесконечные запасы ее невообразимых ужасов».

Основной смысл здесь заключен в словах «если мы еще останемся отдельным видом»: довольно обобщенное утверждение, поскольку вывод о «нечеловечности» людей не следует из единственного случая смешения рас. Теперь вернемся к «доисторической белой конголезской цивилизации», описываемой так: «Эту местность населяли существа, наполовину родом из джунглей и наполовину – из невероятно древнего города, поразительные создания, которых даже Плиний не смог бы описывать без скептицизма, твари, родившиеся после того, как гигантские обезьяны заполонили умирающий город со всеми его стенами и колоннами, склепами и странными орнаментами». В этом и заключается вся суть рассказа, поскольку Лавкрафт наводит на мысль, что обитатели города не только стали «недостающим звеном» между обезьяной и человеком, но и положили начало всей белой цивилизации. Для расиста вроде Лавкрафта подобное пострашнее любого отдельного случая смешения рас. Естественно, «белая обезьяна», на которой женился сэр Уэйд, не принадлежала к давно вымершей первоначальной белой расе, а оказалась помесью обезьян с потомками данной цивилизации. Иначе с чего бы этой обезьяне вдруг быть «белой»?

В рассказе подразумевается, что вся белая цивилизация зародилась на основе этой первобытной африканской расы, погубившей себя из-за смешения крови с обезьянами. «Если б мы знали, кто мы такие, то лучше поступили бы так же, как сэр Артур Джермин [то есть покончили бы с собой]», – заявляет рассказчик в самом начале истории, и его словам можно дать лишь одно объяснение: пусть среди наших ближайших предков нет белой обезьяны, все мы являемся результатом кровосмешения. В более широком смысле Лавкрафт хотел показать, что разница между людьми и обезьянами не так уж велика – и не только в случае семьи Джерминов, но и для всех нас. Вспомним отрывок из его статьи «У корней» (1918): «Мы должны понимать, что в основе каждого животного под названием “человек” лежит дикость… цивилизация – просто тонкая оболочка, под которой чутко спит зверь, готовый пробудиться в любой момент».

Из двух комментариев автора мы можем узнать, как зародилась идея данного рассказа. «Единственная моя история, которую будут публиковать частями, это “Артур Джермин”, и я написал ее как раз для такой формы»[830], – сообщал он в письме Артуру Харрису. Рассказ писался специально для журнала Wolverine (под редакцией Хораса Л. Лоусона), где вышел в номерах за март и июнь 1921 г. Повествование аккуратно делится на две части: первая посвящена истории рода Джерминов, вторая – истории от лица самого Артура. Второй комментарий дает еще больше информации:

«Идея [“Артура Джермина”] пришла ко мне необычным образом, никак не связанным с той атмосферой, которая создается в рассказе. Кое-кто долго уговаривал меня почитать работы мятежных современников – молодых ребят, которые выведывают все вокруг, раскрывая мерзкие скрытые мотивы и тайные пороки, и я едва не уснул над робким пустословием Андерсона в его “Уайнсбург, Огайо”. Прославленный Шервуд, как вам известно, обнажил мрачную область в жизни многих белых поселений, и я вдруг подумал, что в своем “странном” жанре мог бы придумать какой-нибудь секрет, связанный с происхождением человечества, по сравнению с которым самые страшные разоблачения Андерсона покажутся всего лишь ежегодным отчетом воскресной школы. Вот так и появился “Артур Джермин”»[831].

Именно в то время (возможно, под влиянием Фрэнка Белнэпа Лонга) Лавкрафт старался осовременить свои произведения и для этого изучал творчество модернистов. Судя по приведенному выше отрывку, Лавкрафт начал осознавать, что «странная» литература может быть не менее удачным способом общественной критики, чем самый мрачный реализм. В «Артуре Джермине» он только понемногу нащупывал эту новую идею, а окончательно развил ее уже в «Тени над Иннсмутом».

Как упоминалось ранее, «Некоторые факты о покойном Артуре Джермине и его семье» напечатали частями в Wolverine за март и июнь 1921 г. После этого рассказ впервые вышел под оригинальным названием (в соответствии с сохранившимся машинописным текстом) лишь в недавнем исправленном издании. В колонке «Вивисектор» за ноябрь 1921 г. появился хвалебный отзыв Альфреда Галпина:

«В рассказе мистера Лавкрафта “Некоторые факты о покойном Артуре Джермине и его семье” мы видим еще одну сторону его мрачного, но могущественного таланта. Рассказ превосходно написан, лаконичен, а вводный и заключительный абзацы, как всегда, эффектны. Сама история, пожалуй, уступает другим фантазиям мистера Лавкрафта, но бесспорно является оригинальной – здесь вы не найдете заимствований из По, Дансени и других его любимых авторов. Если и искать сходство, то лично я поставил бы этот рассказ на одну полку с лучшими работами Бирса, ничуть не опасаясь за репутацию представителя ОАЛП»[832].

Сравнение с Бирсом кажется слегка натянутым, поскольку сходство можно проследить только в относительной простоте стиля и мрачном пессимизме вступительной части рассказа. Насчет «бесспорной оригинальности» тоже есть некоторые сомнения. Никаких прямых заимствований я действительно не обнаружил, однако в апреле 1912 г. в Cavalier (журнале из серии Munsey) появился роман Патрика Галлахера «Обезьяна у штурвала», в котором, по словам Сэма Московица, рассказывалось, как «корабль остался без первого помощника капитана, и вместо него взяли получеловека-полуобезьяну с острова»[833]. Не мог ли этот роман вдохновить Лавкрафта на написание «Артура Джермина»? «Я читал все номера Cavalier»[834], – утверждал Лавкрафт, значит, «Обезьяна у штурвала» тоже не прошла мимо него. Сам я этот роман не читал, поэтому могу отметить лишь общее сходство задумки с рассказом Лавкрафта.

На очереди у нас рассказ «Поэзия и боги», опубликованный в United Amateur за сентябрь 1920 г. Авторами были указаны «Анна Хелен Крофтс и Генри Паже-Лоу». Помимо двух историй, написанных вместе с Уинифред Вирджинией Джексон, это единственный случай сотрудничества Лавкрафта с женщиной-писателем, результат которого опубликовали за его подписью (под псевдонимом). Кто-то считает, что и Анна Хелен Крофтс – тоже выдуманное имя, однако оно числится в списках ОАЛП вместе с адресом (Вест-мейн-стрит, № 343, в г. Норт-Адамс, штат Массачусетс, ближе к северо-западной границе штата). Как Лавкрафт связался с Крофтс и почему решил написать совместный рассказ – неизвестно. Ни сама история, ни соавтор не упоминаются ни в одном письме.

«Поэзия и боги» – довольно сентиментальная история о девушке по имени Марсия, которая «внешне выглядела как типичное дитя современной цивилизации», хотя ощущала, что не соответствует своей эпохе. Она берет журнал и читает белые стихи – и вдруг уносится в сон, в котором Гермес переносит ее на гору Парнас, где проводит собрание Зевс. У Корикийской пещеры сидят шесть человек: Гомер, Данте, Шекспир, Мильтон, Гёте и Китс. «Этих посланников отправил Бог, чтобы люди узнали – Пан жив, он просто спит, а Господь обращается к человеку через поэзию». Зевс обещает показать Марсии «самого юного из наших посланников», чья поэзия восстановит порядок в хаосе современной жизни. Позже она встречает этого «молодого поэта, к ногам которого пал весь мир», и его стихи вызывают у Марсии радостный трепет.

Это один из самых необычных рассказов Лавкрафта, затрагивающий нетипичную для него тематику. Кто побудил его сочинить такую историю? В подписи имя Крофтс стоит первым, но это еще ничего не значит – Говард мог просто по-джентльменски уступить даме. Язык здесь однозначно лавкрафтовский, так что же тогда в рассказ привнесла Крофтс? Стиль отчасти напоминает произведения Дансени, особенно с учетом объемных речей Гермеса, обращенных к Марсии, хотя на самом деле этот отрывок похож на перевод из греческой или латинской литературы. Сделать главным героем женщину, возможно, решила Крофтс, да и описание ее наряда («в вечернем черном платье с глубоким вырезом») вряд ли придумал такой далекий от действительности Лавкрафт.

В рассказе встречается длинный белый стих – не Крофтс ли его написала? В любительской прессе, помимо этой истории, нашлась лишь одна работа от ее имени, одностраничный рассказ «Жизнь» (United Amateur, март 1921 г.). Впрочем, она могла публиковать поэзию и в других журналах. Лавкрафт, естественно, не отказал себе в удовольствии посмеяться над этим: «Всего лишь стихи, написанные верлибром, жалкий компромисс для поэта, который выходит за границы прозы, но забывает о волшебной мелодии стихотворного размера…» Правда, далее он добавляет: «Но в них была вся естественность музыки поэта, который живет и чувствует и в восторге хватается за неразоблаченную красоту. Лишенные четкости, они все-таки содержали в себе безумную гармонию спонтанных летящих слов, гармонию, которой не хватает традиционным стихам». В поэтическом отрывке, довольно эффектном с точки зрения имажинизма, нет никакой самопародийности. Авторы, вероятно, подразумевали, что его сочинил тот самый «молодой поэт», повстречавшийся Марсии. Общение героини с Гомером и другими поэтами немного сбивает с толку, так как каждый из них читает банальный отрывок из своих работ, который Марсия высоко оценивает, хотя не знает ни греческого, ни немецкого, ни итальянского и поэтому слова трех из шести собравшихся поэтов ей просто непонятны. В целом «Поэзия и боги» – любопытная вещица, которая будет представлять интерес для читателей, только если у нас появится больше данных о ее написании и о соавторе Лавкрафта.

Рассказ «Из глубин мироздания», написанный 16 ноября 1920 г. (указано на рукописи), – более типичная для Лавкрафта история. Как и в большинстве его ранних произведений, в нем полно недостатков, однако здесь видны прообразы тем, которые получат более серьезное развитие в дальнейших работах. Это драматичная история об ученом Кроуфорде Тиллингасте, который изобрел машину, «разрушающую границы» пяти чувств, ограничивающих наше восприятие. Он показывает своему другу, рассказчику, «странное бледное свечение или смесь цветов» и приходит к выводу, что это ультрафиолетовое излучение, обычно невидимое человеческому глазу. Тиллингаст продолжает эксперимент, и рассказчик видит, что прямо перед ним в воздухе кружатся бесформенные желеобразные предметы – «проплывают мимо меня, а иногда и проходят прямо сквозь мою плоть». Эксперимент становится все более причудливым, Тиллингаст в безумии выкрикивает что-то о существах, контролируемых с помощью его аппарата, а рассказчик вдруг стреляет в машину из пистолета и разрушает ее. Тиллингаст умирает от апоплексии.

История впервые появилась в Fantasy Fan за июнь 1934 г., и перед публикацией Лавкрафт внес в рассказ некоторые изменения, которые не отмечены в сохранившейся рукописи. Во-первых, он изменил имя ученого на «Генри Эннсли», посчитав его менее вычурным, ведь Кроуфорд Тиллингаст – сочетание фамилий двух знаменитых родов Провиденса (в «Случае Чарльза Декстера Варда» упоминаются «…огромные суда, принадлежавшие Браунам, Кроуфордам и Тиллингастам»), намекающее на то, что действие происходит именно в его родном городе: Тиллингаст живет в «одиноком старинном доме в дальнем конце Беневолент-стрит», на Колледж-хилл рядом с Брауновским университетом. Быть может, это просто тонкая историческая шутка, поскольку в восемнадцатом веке домами на одной стороне улицы владел Джозеф Кроуфорд, а на другой – некий Дж. Тиллингаст[835]. Еще одна любопытная деталь заключается в объяснениях рассказчика по поводу того, откуда у него взялся револьвер: «Я всегда ношу его с собой после темноты с тех пор, как меня ограбили в Ист-Провиденсе». Насколько мне известно, ничего подобного с Лавкрафтом никогда не случалось, однако он часто навещал автора «странных» рассказов К. М. Эдди и его супругу, которые как раз проживали в Ист-Провиденсе, в районе, который до сих пор пользуется дурной славой.

Однако истинный смысл истории заключается в захватывающей идее расширения чувственного восприятия, что позволит нам увидеть обычно скрытое от глаз. Если внимательно изучить стиль формулировок в рассказе, то станет ясно, что Лавкрафт опирался на некоторые идеи из «Современной науки и материализма» Хью Эллиота. Эта книга помогла Лавкрафту не только доработать его ранние метафизические взгляды, но и дала толчок его воображению. В «Тетради для заметок» есть следующие три записи, очень похожие на утверждения из работы Эллиота:

«№ 34 Удаляться от Земли быстрее скорости света, когда перед твоими глазами разворачиваются события прошлого, – ужасное открытие.

№ 35 Особые существа из далеких Вселенных с особыми органами чувств. Приход новой вселенной.

№ 36 Распад всей материи на электроны и, в конце концов, пустота, а также вырождение энергии до излучающего свет тепла. Случай ускорения – человек превращается в космос».

Первая запись относится к давней идее (опровергнутой теорией относительности) о том, что можно передвигаться быстрее скорости света и таким образом вернуться в прошлое. Третья заметка – просто мысли на тему энтропии. Для нас же наибольший интерес представляет вторая из этих записей, так она отсылает нас к отрывку из книги Эллиота (который приводился ранее), где автор высказывает смелое предположение о том, как мы воспринимали бы Вселенную, если обладали бы тысячей чувств. Сравните эту мысль со словами Тиллингаста почти в самом начале «Из глубин мироздания»:

«Что нам известно о вселенной и мире вокруг? – спросил он. – Органов чувств у человека до нелепости мало, да и представления об окружающих нас предметах крайне ограниченны. Мы видим вещи так, как это задумано, и не способны постичь их абсолютную сущность. Мы лишь обманываемся, считая, что пятью ничтожными чувствами можем познать весь безгранично сложный космос, при этом другие существа с более мощным и широким диапазоном чувств могут воспринимать все совершенно иначе, но также видеть и изучать целые миры материи, энергии и жизни, которые существуют совсем рядом с нами, однако неподвластны нашему скудному набору чувств…»

Показывая рассказчику странное свечение, Тиллингаст спрашивает: «Знаешь, что это такое?.. Это ультрафиолет». И снова отсылка к книге Эллиота, где тот замечает: «У нас так мало органов чувств, и предел их действия тоже сильно ограничен», а в качестве примера невидимого нашему глазу явления приводит как раз ультрафиолетовые лучи.

Самое очевидное заимствование из Эллиота связано с главным «странным» явлением рассказа – все частицы окружающего нас мира населены массой омерзительных существ, которые могут проходить сквозь человеческое тело. Это всего лишь пугающее представление вполне обыденного факта о том, что большая часть материальных предметов в основном состоит из пустого пространства. Эллиот подробно об этом рассказывает:

«Теперь давайте… посмотрим, как выглядит материя, если увеличить ее, скажем, в тысячу миллионов диаметров, чтобы содержимое наперстка стало размером с нашу планету. Даже при таком мощном увеличении отдельные электроны все равно будут слишком малы и невидимы невооруженным глазом… Первая поразительная деталь заключается в том, что почти вся структура материи состоит из пустого пространства между электронами… Поэтому нет ничего удивительного в том, что рентгеновские лучи могут проходить сквозь материю».

Впрочем, рассказ «Из глубин мироздания» неудачно задуман и плохо написан. Здесь снова используется до карикатурности банальный сюжет о сумасшедшем ученом (который вошел в «странную» литературу еще с появлением «Франкенштейна»): «Страшно видеть некогда здорового человека внезапно исхудавшим, а еще страшнее замечать, что его обвисшая кожа становится желтовато-серой, под ввалившимися глазами видны темные мешки, лоб исчерчен морщинами и вздутыми венами, а руки все время дрожат». Напыщенные речи Тиллингаста звучат абсурдно, и ближе к концу он приходит к необъяснимому выводу: «Я обуздал тени, сеющие смерть и безумие по всем мирам… Космос принадлежит мне, слышишь?» Некоторые детали сюжета и вовсе непонятны. Например, от чего умерли слуги Тиллингаста? Их убили чудовища, пробужденные машиной ученого, или Тиллингаст сам от них избавился? В рассказе немало противоречивых моментов.

При этом «Из глубин мироздания» представляет собой существенный этап в творчестве Лавкрафта, поскольку в данном рассказе он впервые обратился к теме расширения чувственного восприятия (в более поздних историях неземным существам приписывается большее количество органов чувств по сравнению с человеком), странного «свечения или смеси цветов» (вероятно, отсюда взята задумка для «Цвета из иных миров») и попытке вообразить, каким стал бы мир при наличии сверхчувствительности. Таким образом рассказ «Из глубин мироздания» является важным произведением, которое поспособствовало дальнейшему становлению автора. Здесь, как и в «Полярисе», Лавкрафт открыто использовал свои философские взгляды для развития сюжета в жанре ужасов[836].

Рассказы «Ньярлатхотеп» (стихотворение в прозе) и «Хаос наступающий» (написанный в соавторстве с Уинифред Вирджинией Джексон) мы рассмотрим вместе, и вскоре я объясню почему. «Ньярлатхотеп» появился в United Amateur за ноябрь 1920 г., однако журнал выходил с опозданием на два-три месяца, поэтому трудно определить точную дату написания этого стихотворения в прозе. Впервые он упоминается в письме к Рейнхарду Кляйнеру от 14 декабря 1920 г.[837], но где именно Кляйнер прочитал «Ньярлатхотепа» – то ли в приложенной к письму рукописи, то ли в задержавшемся номере United Amateur, – неизвестно. Скорее всего, Лавкрафт сам отправил ему рассказ, так как в письме можно найти рассуждения касательно нескольких новых произведений, которые он посылал Кляйнеру.

«Ньярлатхотеп» интересен как сам по себе, так и историей своего возникновения. Подобно «Показаниям Рэндольфа Картера», он основан на сне, но, что еще любопытнее, вступительный абзац, как сообщал Лавкрафт Кляйнеру, был написан даже до того, как он окончательно проснулся. Вряд ли под вступительным абзацем он имеет в виду самую первую строку обрывочных предложений («Ньярлатхотеп… Наступающий хаос… Я последний… Я поведаю внимающей пустоте…»). Скорее, речь идет о более длинном абзаце, что следует сразу за вступительным, иначе замечание Лавкрафта, что он изменил в этом отрывке всего три слова, было бы не таким уж примечательным. Сон вновь был связан с Сэмюэлом Лавмэном, который якобы прислал Лавкрафту записку: «Обязательно сходи посмотреть на Ньярлатхотепа, если он будет в Провиденсе. Он ужасен – ужаснее всего, что ты только можешь вообразить, – но при этом изумителен. Его потом долго не выбросишь из головы. Я до сих пор вздрагиваю, вспоминая об увиденном». Лавкрафт утверждает, что имя «Ньярлатхотеп» он взял из сновидения, хотя оно могло появиться и под влиянием Дансени – в «Горечи поиска» (сборник «Время и Боги» упоминается малое божество Минартхитеп, а в «Богах Пеганы» – пророк Алхирет-Хотеп. «Хотеп» – определенно египетский корень, тем более что в рассказе говорится: Ньярлатхотеп «родом из Египта, принадлежал к древнему местному роду и выглядел, как фараон». Во сне Ньярлатхотеп был кем-то вроде «разъездного артиста или лектора, чьи представления внушали всем страх и порождали споры». Показывал он «ужасные и, возможно, пророческие кинокадры», а затем «необычные эксперименты с научными и электрическими аппаратами». Лавкрафт решил сходить на его выступление, и после этого сюжет рассказа почти во всем совпадает с увиденным сном вплоть до финала, когда лекция Ньярлатхотепа вызывает какое-то коллективное помешательство, и группы людей бесцельно разбредаются и пропадают.

«Ньярлатхотеп» – откровенная аллегория на падение цивилизации и первое размышление Лавкрафта на данную тему в прозе (впоследствии он еще не раз обратится к данной мысли). В рассказе мы попадаем в «череду политических и общественных беспорядков», и люди «шепчут предупреждения и пророчества, которые никто не осмеливается повторить». Что за «тень» видит рассказчик, когда Ньярлатхотеп запускает кинопленку? «И видел я, как мир сражается с мраком, с бурлящими волнами разрушения, дошедшими до нас из глубин космоса, как борется он в лучах тускнеющего остывающего солнца». Падение цивилизации предвещает и крах всей планеты, которая умрет, когда погаснет солнце. Мир начинает рушиться:

«Взглянув на тротуар, мы увидели, как среди расшатанных камней пробивается трава, а там, где раньше были трамвайные пути, теперь оставались лишь тонкие полоски ржавого металла. Вот и одинокий вагон трамвая без окон, полуразрушенный и завалившийся набок. На горизонте мы не могли рассмотреть третью башню у реки и заметили, что верхушка второй башни обломилась».

Это стихотворение в прозе получилось одной из самых впечатляющих коротких зарисовок Лавкрафта, которая показывает, как глубоко в нем засела смесь ужаса и притягательности, вызванная падением Запада. Если Ньярлатхотеп «появился из мрака двадцати семи веков», значит, он принадлежал к четвертой династии Древнего царства – либо при правлении Хуфу (Хеопса) в 2590–2568 гг. до н. э., либо при Хафре (Хефрене) в 2559–2535 гг. до н. э. Считается, что Хафре построил сфинкса, поэтому Лавкрафт, возможно, таким образом хотел привлечь внимание к извечной тайне этого загадочного сооружения[838].

Есть ли у Ньярлатхотепа настоящий прототип? Уилл Мюррей[839] высказал дерзкое предположение, что этот «разъездной артист» списан с Николы Теслы (1856–1943), эксцентричного ученого и изобретателя, который на рубеже веков произвел сенсацию своими странными экспериментами с электричеством. Тесла упоминается в одном из писем Лавкрафта, где он высказывал спонтанные ассоциации с событиями 1900 г.: «Никола Тесла сообщает о сигналах, полученных с Марса»[840]. Внешне Тесла совсем не был похож на Ньярлатхотепа: один биограф описывает ученого как «странного, похожего на аиста человека во фраке и белом галстуке» ростом «почти семь футов»[841] из-за пробковой подошвы на обуви, которая помогала обезопасить его во время выступлений с электричеством[842]. А вот между выступлениями Теслы и Ньярлатхотепа прослеживается некоторое сходство, ведь оба они вселяли в зрителей ужас и беспокойство. Поскольку рассказ все же вдохновлен сновидением, Теслу можно считать лишь неосознанным прототипом главного героя.

В более поздних произведениях мы еще не раз повстречаем Ньярлатхотепа, который станет одним из главных «богов» вымышленного пантеона Лавкрафта. Правда, он все время принимает разные формы, поэтому невозможно приписать ему какую-то однозначную символику. Некоторые критики называют Ньярлатхотепа «оборотнем» (Лавкрафт нигде на это не намекал), но такое обозначение лишь указывает на смену его физического облика и не связано со значимостью раскрываемой им темы. Что бы на самом деле ни «обозначал» Ньярлатхотеп, свой самый впечатляющий выход он совершает в одноименном рассказе.

Рассказ «Хаос наступающий», как вы теперь понимаете, необходимо рассматривать в связке с «Ньярлатхотепом», поскольку его название, очевидно, взято из первой строки стихотворения в прозе. Правда, сам Ньярлатхотеп в «Хаосе» не появляется. «Я взял название “Х. Н.” из наброска про Ньярлатхотепа… Мне просто понравилось, как оно звучит»[843]. «Хаос наступающий» был написан после «Ньярлатхотепа», то есть не раньше декабря 1920 г. Рассказ опубликовали в United Co-operative за апрель 1921-го за авторством «Элизабет Беркли и Льюиса Теобальда-мл.». О задумке этой истории он упоминает в письме за май 1920 г., где также рассказывается о его предыдущем сотрудничестве с Джексон («Зеленый луг»): «Прикладываю описание сна в духе Джексон (необходимо вернуть), который я увидел в начале 1919 г. Постараюсь на его основе сочинить рассказ в жанре ужасов…»[844] Не совсем понятно, послужил ли именно этот сон вдохновением для «Хаоса наступающего», однако в отсутствие иных совместных работ с Джексон того периода предположение кажется вполне вероятным.

Некоторыми внешними признаками сюжет «Хаоса наступающего» удивительно схож с «Зеленым лугом», хотя в целом «Хаос», пусть все еще довольно «сырой», получился интереснее своего предшественника. От рассказчика мы узнаем, что, когда врач случайно вколол ему слишком большую дозу опия в качестве обезболивающего, он почувствовал, будто падает, но в этом падении «что любопытно, не ощущалось ни действие гравитации, ни направление движения». Потом он оказался в «странной и прекрасной комнате, куда сквозь множество окон проникал свет». Героя вдруг пугает шум – откуда-то снизу доносятся монотонные удары. Он выглядывает в окно и видит, что звук исходит от гигантских волн, которые накатывают на берег, смывая клочок земли, где стоит дом. Островок становится все меньше и меньше. Рассказчик выбегает из дома через заднюю дверь и попадает на песчаную тропинку, затем ложится отдохнуть под пальмой. С дерева неожиданно падает невероятной красоты ребенок, после него появляются еще два человека – «бог и богиня, как мне показалось». Они уносят героя по воздуху вместе с поющим хором других небесных созданий, которые хотят отправить его в чудесную страну Телоэ. Их полет нарушает шум моря, и рассказчик наблюдает за тем, как рушится мир. Описание конца света схоже с образами из «Ньярлатхотепа» («Сквозь небеса я видел по-прежнему вращавшуюся ненавистную Землю со ее злобными бурными морями, что пожирали дикие берега и швыряли пену на расшатанные крепости заброшенных городов»).

Недостатки «Хаоса наступающего» компенсируются апокалиптической концовкой, а сам текст до этого представляет собой путаную и многословную сновидческую фантазию, расплывчатую и бессистемную. Некоторые детали истории (неловкое упоминание Редьярда Киплинга как «античного» автора) указывают на то, что это не сон и не галлюцинация, а на самом деле рассказчик предвидит далекое будущее. Однако финальный отрывок впечатляет сам по себе, как отдельный эпизод, и является единственным связующим звеном со стихотворением в прозе, из которого взято название рассказа. Очевидно, что вся история написана Лавкрафтом. Как и в случае с «Зеленым лугом», вклад Джексон, вероятно, ограничился образами из ее сновидения, послужившими основой для вступительных абзацев.

Альфред Галпин снова написал положительный отзыв: «… Я призываю любителей обратить внимание на недавний рассказ “Хаос наступающий”, написанный Уинифред Вирджинией Джексон и Г. Ф. Лавкрафтом и опубликованный под псевдонимами. Мощное повествование, яркие образы и лиричность истории перевешивают некоторые мелкие огрехи, связанные с композицией и структурой»[845]. Впрочем, не все разделяли энтузиазм Галпина. В «Новостных заметках» (United Amateur, январь 1922 г.) Лавкрафт со злорадным весельем сообщает о враждебной реакции одного журналиста-любителя: «… порицая лавкрафтовские рассказы, [он] заявил: “Мы больше не выдержим. Этот “Хаос наступающий” перешел все границы. Его попытки сочинять истории в стиле По приведут его…”» Я не в курсе, о ком идет речь; Лавкрафт лишь с насмешкой описывал этого человека как «известного политика, у которого “странные безумные истории” Г. Ф. Лавкрафта вызывают неприязнь».

Совсем другое дело – рассказ «Картина в доме», тоже написанный в конце 1920 г. (12 декабря). Это одна из самых выдающихся историй Лавкрафта раннего периода. Вот ее знаменитое начало:

«Любители ужасного стремятся к странным далеким местам – катакомбам Птолемеев, мраморным мавзолеям кошмарных стран. В лунном свете они взбираются на башни полуразрушенных рейнских замков, неуверенно спускаются в склепы забытых азиатских городов по мрачным ступенькам, обвитым паутиной. Они поклоняются мрачным лесам и одиноким горам, бродят по необитаемым островам среди зловещих валунов. Но истинные поклонники ужасов, для которых главная цель и смысл бытия заключаются в том, чтобы ощутить трепет от невыразимой жути, больше всего любят старые заброшенные фермы в глухих районах Новой Англии, поскольку именно там царят темные силы одиночества, абсурда и невежества, составляя вместе идеальную смесь ужаса».

После такого оглушительного абзаца можно упустить из виду факт, что рассказчик вовсе не считает себя «поклонником ужасов». Он просто занимается «поиском определенных генеалогических данных» и, путешествуя на велосипеде, вынужден укрыться от дождя под крышей ветхого дома в «Мискатоникской долине». Герой стучит в дверь, ему никто не открывает, поэтому он входит сам, но вскоре появляется и хозяин дома, который спал наверху.

«В дверном проеме стоял человек крайне необычной внешности – не будь я хорошо воспитан, я б не выдержал и вскрикнул. Хозяин дома, всклокоченный старик с белой бородой, всем своим видом внушал уважение, к которому примешивались нотки изумления. Он был высоким и, несмотря на почтенный возраст и очевидную нищету, выглядел крепким и сильным. Лицо, скрытое под длинной бородой, покрывавшей все щеки, казалось необыкновенно здоровым и даже не очень сморщенным. Лоб прикрывала копна поредевших белых волос. Глаза, чуточку покрасневшие, горели необъяснимо проницательным взглядом. Если бы не ужасно неряшливый вид, старик вполне мог бы сойти за фигуру важную и впечатляющую».

Хозяин дома, безобидный на первый взгляд фермер, говорящий на «старинном новоанглийском диалекте, который считался давно исчезнувшим», замечает, что гость взял с полки очень старую книгу «Regnum Congo» Пигафетта, «отпечатанную во Франкфурте в 1598 г.». Эта книга постоянно раскрывается на двенадцатой иллюстрации, где изображена «в жутких подробностях лавка мясника-каннибала Анзика». Старик говорит, что приобрел книгу много лет назад у одного моряка из Салема. Продолжая бормотать на своем наречии, которое звучит все более отвратительно, хозяин признается: «Прирезать овцу – это как-то повеселее, но все равно не приносит удовлетворения. Странно, когда тебя охватывает такая жажда… Если вы, молодой человек, любите Господа нашего, то поклянитесь молчать. Сейчас я скажу вам правду – только гляну на эту картинку, как внутри у меня поднимается голод, хочется пищи, которую я не могу ни вырастить, ни купить…» В этот момент прямо на картинку с потолка что-то капает. Рассказчик думает, что это дождь, только вот «дождь не бывает красным». «Я не закричал, не дернулся с места, а просто закрыл глаза». От удара молнии дом разрушается, старик погибает, однако главному герою каким-то образом удается выжить.

В этой короткой истории объемом в 3000 слов так много всего интересного, что я даже не знаю, с чего начать. Рассказ известен тем, что именно в нем впервые упоминается самый известный вымышленный город Лавкрафта – Аркхэм. Судя по намекам автора, город расположен в Мискатоникской долине, поскольку рассказчик «оказался на заброшенной дороге, через которую решил срезать путь до Аркхэма». Не совсем понятно, где именно расположена сама выдуманная долина, однако у нас нет оснований предполагать (как это сделал в серии провокационных статей Уилл Мюррей, чьи выводы затем опроверг Роберт Д. Мартен), будто в то время Аркхэм еще не являлся вымышленным аналогом прибрежного города Салем, как позже утверждал Лавкрафт. Заявление Мюррея о том, что название является отсылкой к городу Окхем в центральной части Массачусетса или к старинному поселению Аркрайт в штате Род-Айленд[846], кажется не очень правдоподобным. В отсутствие твердых доказательств мы пока что остаемся в неведении об истинном происхождении города Аркхэм.

«Картина в доме», что немаловажно, – первый рассказ, где Лавкрафт не просто использует Новую Англию как подлинное место действия, но и заимствует детали из ее причудливого наследия, в особенности из истории Массачусетса. Как житель Род-Айленда (который провел ранние годы в штате Массачусетс и остался бы там жить, если б отца не подкосила болезнь), Лавкрафт смотрел на «пуританскую теократию» Массачусетса с ужасом и даже некой снисходительностью, а в рассказе он рисует яркую картину безобразия подавляемых колониальных традиций:

«Многие поколения странных людей жили в таких домах, подобных которым мир прежде не видывал. Под покровом своих мрачных и фанатичных верований, что вынудили их отдалиться от всех остальных, предки этих людей искали дикие места, где могли бы обрести свободу. В таких местах потомки их процветали, не ограниченные тяготами покинутых собратьев, однако скованные мерзкими цепями невежества, пресмыкались перед зловещими призраками их собственного разума. Отделившись от просвещенной цивилизации, пуритане направили свою силу по необычайным каналам, и в уединении, где их чувства были подавлены и где они боролись за жизнь с безжалостной природой, люди эти развивали в себе таинственные мрачные черты, присущие их первобытным предкам, жившим на холодном севере. Жизнь вынудила их быть практичными и сурово смотреть на мир, посему народ этот был далеко не прекрасен в своих грехах. Им было свойственно ошибаться, как и всем смертным, и прежде всего, в соответствии с жесткими правилами своего народа, они стремились все скрыть, а вскоре начали и вовсе забывать, что именно они скрывают».

Подобное отношение Лавкрафт будет высказывать на протяжении всей жизни, хотя, возможно, уже без лишних преувеличений. Из процитированного отрывка становится ясно, что, по мнению атеиста Лавкрафта, главной причиной трудностей пуритан была их религия. Обсуждая в 1930 г. «Картину в доме» с Робертом И. Говардом, он отмечает: «Стоит только собрать вместе людей, объединенных рьяными религиозными чувствами, и гарантированно начнутся злодеяния, извращения и безумства»[847]. В письме к Фрэнку Белнэпу Лонгу на ту же тему в 1923 г. Лавкрафт заявлял (опять же, немного преувеличивая): «Пуритане были истинными сатанистами и декадентами, потому что ненавидели жизнь и презирали банальное утверждение о ее ценности»[848].

Независимо от того, насколько обоснован такой взгляд на жизнь первых пуритан Новой Англии, Лавкрафт сумел пропитать Массачусетс семнадцатого века атмосферой ужаса, что сыграет огромную роль в его творчестве. Морис Леви справедливо замечает, что американским традициям фантастики в долавкрафтовскую эпоху «недостает единства и глубины», после чего сравнивает европейскую и американскую «странную» литературу:

«Для создания истинной атмосферы фантастической истории нам нужны старинные дома и средневековые замки, которые создают иллюзию присутствия прошлого, дома, которые на самом деле можно найти только на старом континенте. Также понадобится основа в виде древней легенды, тайных верований или старомодных суеверий и тысячелетия истории с поразительным количеством накопленных фактов и бессчетных преступлений для необходимого вдохновения и выведения общей формулы. И, что самое главное, нам нужна история, ставшая мифом, чтобы фантастическая история могла зародиться посредством вмешательства мифа в историю»[849].

Леви утверждает, что Лавкрафт создал своего рода заменитель исторической традиции, черпая идеи в колониальном прошлом – единственном «древнем» периоде (не считая индейцев) в США. История Америки, которая быстротечно менялась во времена Лавкрафта, не говоря уже о нашем времени, исчисляется не тысячами лет, а всего двумя-тремя веками – однако и этого достаточно для того самого «вдохновения и выведения общей формулы». Сам Лавкрафт еще об этом не догадывался, но он нашел средоточие ужаса прямо у себя под носом. На тот момент он относился к колониальному прошлому как к чему-то «чужому», не имеющему никакой связи с ним, жителем Род-Айленда, сторонником рационализма восемнадцатого века. Только после того как Лавкрафт пожил в Нью-Йорке, он начал принимать это прошлое как свое собственное и смотреть на землю, ее обитателей и историю одновременно с трепетом и ужасом.

Возвращаясь к «Картине в доме», стоит добавить, что это не просто «довольно убедительная история о садизме»[850], как отмечал Колин Уилсон. Да, в каком-то смысле старика можно назвать садистом или человеком, страдающим от некоего психологического расстройства, однако в рассказе есть элементы не только жестокости, но и сверхъестественности – предполагается, что с помощью каннибализма старику удалось значительно продлить свою жизнь. Сам он заявляет: «Говорят, мясо – это и есть наша плоть и кровь, оно дает новую жизнь, вот и я подумал, что человек может жить дольше, если станет есть то же самое…» Рассказчик узнает имя моряка из Салема, который привез старику книгу «Regnum Congo», как участника Войны за независимость.

С упоминанием «Regnum Congo» Филиппо Пигафетта (1533–1604) связано одно неловкое упущение со стороны Лавкрафта. Книгу действительно напечатали в 1598 г. во Франкфурте, но первое издание было не на латыни, а на итальянском («Relatione del reame di Congo et della cironvicine contrade», Рим, 1591 г.). Затем, еще до появления латинской версии, ее перевели на английский (1597) и немецкий (1597), и именно в немецком (а также латинском) издании появились иллюстрации братьев де Бри. Лавкрафт, похоже, об этом даже не подозревал, так как взял информацию о книге из эссе «Об истории человекоподобных обезьян» Томаса Генри Гексли из сборника «Место человека в природе и другие антропологические эссе» (1894). Скорее всего, Лавкрафт прочитал книгу Гексли еще до 1915 г., ведь именно оттуда (из эссе «О методах и результатах этнологии») он позаимствовал термин «ксантохрои», упоминавшийся в «Преступлении века» (Conservative, апрель 1915 г.). Более того, Лавкрафт никогда не видел настоящих иллюстраций де Бри – лишь не очень точные эстампы в приложении к эссе Гексли. В результате Лавкрафт неверно описывает картинки, к примеру, туземцы кажутся старику слишком уж белокожими, а на самом деле иллюстратор Гексли просто сделал неудачную копию рисунка. Так что Лавкрафт и сам прибегал к так называемым «знаниям из чужих рук»[851], за которые позже бранил Э. По[852].

И как понимать концовку в духе «бога из машины»? Лавкрафта часто критиковали за использование данного приема, однако очень кстати разразившаяся гроза явно взята из «Падения дома Ашеров» По, где удар молнии приводит к тому, что «едва заметная трещина» в стене дома расползается все дальше и дальше, отчего рушится весь дом. По крайней мере, у Лавкрафта эта деталь занимает не самое важное место в рассказе, который главным образом примечателен огромным разнообразием затрагиваемых тем и взглядов.

Стоит прокомментировать и диалект новоанглийской глуши, на котором разговаривает старик. Рассказчик считал его наречие «давно исчезнувшим», и это еще один намек на то, что хозяин дома, возможно, живет здесь уже сотни лет. Но откуда же Лавкрафт позаимствовал этот причудливый диалект, который он еще не раз использует в более поздних рассказах, в том числе в «Ужасе Данвича» (1928) и «Тени над Инсмутом» (1931)? В 1929 г. он признавался, что в современной ему Новой Англии такой диалект не существовал:

«Как ни странно, я не замечал, чтобы язык фермеров-янки сильно отличался от моего, поэтому никогда не выделял их в отдельную группу со своим особым говором. Ежели б я во время частых летних прогулок поздоровался с кем-нибудь на диалекте, то на меня бросили бы ледяной взгляд или спросили б, из какого театра я сбежал!»[853]

Далее мы увидим, что летом 1928 г. у него появятся причины изменить свое мнение. Если это наречие не существовало или устарело, то где Лавкрафт мог его услышать? Джейсон К. Экхардт указывает на довольно правдоподобный источник – «Записки Биглоу» (1848–1862) Джеймса Расселла Лоуэлла[854]. Лавкрафт точно был знаком со многими его работами, у него имелись стихи Лоуэлла, а «Записки Биглоу» он прочитал еще в августе 1916 г.[855] В предисловии к первой части «Записок» Лоуэлл как раз обращает внимание на «диалект янки», который он использовал в стихах, заявляя, что многие речевые обороты взяты из языка первых колонистов. Также он приводит знаменитый отрывок о «Зиме тревоги нашей» из пьесы Шекспира «Ричард III» в диалектном варианте.

У Лавкрафта встречаются не совсем такие же, но похожие фразы, так что он мог просто взять стихи Лоуэлла за основу. Как проницательно добавляет Экхардт, этот диалект считался устаревшим еще во времена Лоуэлла, что лишь подтверждает догадку о неестественно долгой жизни старика из рассказа.

«Картина в доме» вышла вместе с эссе «Размышления об идеализме и материализме» в номере National Amateur за «июль 1919 г.», который на самом деле появился только летом 1921-го. Эта история Лавкрафта выдержала больше всего переизданий. Более поздние варианты печатаются по исправленной версии – автор внес в нее несколько любопытных изменений. В частности, он сделал описание старика более детальным, добавив к тексту из National Amateur следующие строки: «На почтенной бороде проступали отвратительного вида пятна, напоминающие кровь». Таким образом читателям преждевременно выдавали концовку, и впоследствии Лавкрафт принял мудрое решение и вычеркнул предложение.

Прежде чем обратиться к рассказам, написанным в начале 1921-го, рассмотрим еще несколько историй, предположительно относящихся к 1920 г. Одна из самых интересных вещиц и немногих «утерянных» историй Лавкрафта, отсутствие которой мучает уже несколько поколений исследователей его творчества, – «Жизнь и смерть». Попробуем собрать воедино кусочки головоломки и начнем с записи № 27 из «Тетради для заметок»:

Жизнь и смерть

Смерть – ее разорительная сила и ужас – суровые места – дно моря – мертвые города. Но Жизнь – величайший ужас! Огромные неслыханные рептилии и левиафаны – мерзкие твари из первобытных джунглей – бурная растительность – дурные инстинкты древнего человека – Жизнь страшнее смерти.

Отрывок взят из серии заметок 1919 г., однако, как уже отмечалось ранее, Лавкрафт ставил даты много лет спустя, поэтому информация может быть неточной. Лично я считаю, что он завел тетрадь даже не в конце 1919-го, а в начале следующего.

Перед нами встает вопрос – был ли рассказ вообще написан? Ведь десятки записей из тетради так и остались просто записями, правда, среди них почти не попадались настолько длинные и подробно расписанные отрывки. Не считая следующей заметки (для «Кошек Ултара»), эта была единственной, для которой Лавкрафт придумал заголовок, хотя над записью по «Кошкам» стоит отметка «использовано», а возле «Жизни и смерти» такой отметки нет. Существовала ли все же эта история? Появлялась ли в любительском журнале?

Первое доказательство в пользу того, что рассказ был написан, можно отыскать в самой ранней библиографии Лавкрафта, составленной Фрэнсисом Т. Лейни и Уильямом Х. Эвансом и опубликованной в 1943 г. В списке рассказов есть следующий пункт: «“ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ” (ок. 1920 г.) (D) Не опубликована?» (Буквой D отмечались не признанные автором произведения.) Библиографию составляли с помощью многих друзей и коллег Лавкрафта, в том числе Р. Х. Барлоу, которому Говард мог поведать о рассказе в личной беседе (в переписке с Барлоу он не упоминается). «Ничего не могу сообщить насчет произведений, о которых вы спрашиваете… Кажется, я один раз видел “УЛИЦУ” и “ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ”»[856], – писал Барлоу Августу Дерлету в 1944 г.

Впрочем, самое важное свидетельство мы находим в знаменитой библиографии 1955 г., над которой работал Джордж Т. Уэтцел. В эссе «Исследования библиографа» он писал:

«Будучи в Филадельфии [в 1946 г.], я показал черновой вариант списка Освальду Трейну… Как раз в то время я обнаружил рассказ Лавкрафта “Жизнь и смерть”, но страница из библиографии с названием любительского журнала и датой публикации куда-то пропала, когда я был дома у Трейна. В следующий свой визит я попытался ее отыскать, однако, по всей видимости, приложил недостаточно усилий. Она до сих пор где-то там, и, быть может, однажды ее найдет более удачный человек, у которого будет больше средств на исследования, чем у меня»[857].

Прогнозы Уэтцела не оправдались. Его первоначальная работа по изучению произведений Лавкрафта, напечатанных в любительской прессе, велась при содействии Ассоциации бывших журналистов-любителей, которая тогда располагалась в Институте Франклина в Филадельфии. Позже его труды перенаправили в Библиотеку Фейлс при Университете Нью-Йорка, где я их изучал в 1978-м. К сожалению, к тому моменту библиография пострадала от рук вандалов – кто-то вырезал многие сведения бритвенным лезвием. Я просмотрел почти все основные базы любительских журналов США, но так ничего и не нашел.

Наверное, нет смысла строить предположения о сюжете «Жизни и смерти», тем более мне кажется, что произведение под этим названием все-таки не вышло и исследователи спутали его со стихотворением «Забвение», относящимся к тому периоду. Оно вышло в United Amateur за март 1921 г. под псевдонимом (что случалось нечасто) «Уорд Филлипс». В этой горькой и безрадостной фантазии («Когда пришли мои последние дни и неприятные мелочи жизни стали сводить меня с ума, точно капли воды, без конца падающие в одно и то же место на теле мученика, мне полюбилось озаряемое светом убежище сна») рассказывается о человеке, который ищет в своих снах разные необычные миры, чтобы справиться с обыденностью повседневной жизни. «Когда одинаковые в своей серости дни бодрствования становились все более невыносимыми», он начинает принимать наркотики, чтобы сделать ночные видения ярче. В «призрачном городе Закарионе» он находит написанный на папирусе текст с изречениями некогда обитавших здесь мудрецов и узнает из него про «высокую стену с небольшими бронзовыми вратами», которые, возможно, ведут к бесчисленным чудесам. Решив, что «никакие новые ужасы не могут быть страшнее дневной пытки банальностью», рассказчик повышает дозу наркотиков, чтобы найти эти врата. Наконец-то он подходит к ним и видит, что дверь приоткрыта:

«Но когда ворота распахнулись пошире и с помощью колдовской силы наркотика и сновидения мне удалось сквозь них пройти, я понял, что дальше не будет никаких чудес и красот, ведь в этом новом мире не было ни суши, ни моря – лишь белая пустота бескрайнего космоса. И чувствуя себя невероятно счастливым, я снова растворился в этой знакомой бесконечности чистого забвения, из которого дьявольская Жизнь призвала меня всего на один короткий и безрадостный час».

Как вы видите, здесь точно выражена мысль о том, что «жизнь страшнее смерти», которая должна была воплотиться в рассказе «Жизнь и смерть». Конечно, в этом стихотворении в прозе использовано не так уж много образов из соответствующей записи в «Тетради для заметок» (никаких «неслыханных рептилий и левиафанов»), однако мы уже сталкивались с тем, что не все элементы заметки попадают в оконченное произведение. В «Завбении» также иносказательно выражаются душераздирающие слова из «В защиту “Дагона”» (правда, там автор осознавал все многочисленные удовольствия жизни): «Нет ничего лучше забвения, поскольку в забвении не остается невыполненных желаний». Сочетание мощного философского посыла с ритмичным и мелодичным, при этом довольно сдержанным языком, пожалуй, делает «Забвение» лучшим среди четырех сохранившихся стихотворений в прозе, хотя по значимости для всего творчества Лавкрафта первое место все же занимает «Ньярлатхотеп».

Еще одно необычное произведение – рассказ «Прелестная Эрменгарда, или Сердце селянки» (под псевдонимом Перси Симпл), единственная работа Лавкрафта, точный год написания которой по-прежнему неизвестен. Рукописный вариант был создан на бумаге от компании «Эдвин Э. Филлипс рефриджирейшн», существовавшей примерно в 1910 г., однако в рассказе упоминается отрывок из Восемнадцатой поправки к Конституции США, значит, он не мог появиться раньше 1919-го. Эдвин Филлипс, дядя Лавкрафта, умер 14 ноября 1918 г., и, по всей вероятности, вскоре после этого Говарду и досталась его бумага. Впрочем, это вовсе не означает, что история появилась именно тогда. Судя по почерку, она относится к 1922 или 1923 г. Псевдоним тоже может послужить подсказкой: в единственном сохранившемся письме Лавкрафта к Мирте Элис Литтл (17 мая 1921 г.) содержится коротенькая пародия на истории из воскресной школы под заголовком «Жертва Джорджа. Автор Перси Вэкьюм, 8 лет». «Прелестная Эрменгарда» тоже является пародией, только на рассказы Хорейшо Элджера (Лавкрафт, возможно, читал их в формате «бульварных романов» на рубеже двадцатого века). Вспоминается любопытный постскриптум из письма Лавкрафта в Argosy за март 1914 г.: «У меня есть идея для романа, который развлечет читателей, жалующихся на недостаток творений Фреда Джексона. Он будет называться “Первобытная страсть, или Сердце Растуса Вашингтона”». Вполне возможно, что и в «Прелестной Эрменгарде» Лавкрафт высмеивает Джексона, и в частности его излишне сентиментальный роман «Первый закон» с неправдоподобным сюжетом. Этот рассказ – настоящий шедевр комизма, в котором серьезные ситуации представлены ужасно нелепыми. По сюжету и даже по атмосфере и языку «Прелестная Эрменгарда» удивительным образом предвосхищает появление «Кругленькой суммы» (1936) Натанаэла Уэста.

Эрменгарда Стаббс – «прелестная белокурая дочка» Хирама Стаббса, «бедного, но честного фермера-бутлегера из Хогтона, штат Вермонт». Она утверждает, что ей шестнадцать лет, и «отвергает все лживые заявления о том, будто ей все тридцать». За ней ухаживают двое мужчин, намеревающихся взять Эрменгарду в жены: «богатый и пожилой» Кавалер Жердяка, который к тому же имеет закладную на дом Эрменгарды, и Джек Мужик, друг детства, человек бедный и слишком робкий, чтобы сказать возлюбленной о своих чувствах. Со временем Джек все-таки осмеливается сделать Эрменгарде предложение, и она с готовностью его принимает. Жердяка в ярости требует ее руки у отца, угрожая лишить их дома (Кавалер случайно обнаружил, что в земле Стаббсов зарыто золото). Узнав об этом, Джек отправляется в город, чтобы заработать денег и спасти ферму.

Жердяка, не желая рисковать, нанимает двух сомнительного вида сообщников, которые похищают Эрменгарду и запирают в сарае, оставив под надзором «противной старухи» Матери Марии. Размышляя над происходящим, Жердяка вдруг задумывается: зачем он вообще возится с девчонкой, если ему нужна только ферма и золото? Он отпускает Эрменгарду и продолжает угрожать потерей дома. Тем временем на территорию Стаббсов случайно забредает группа охотников, и один из них, Элджернон Реджинальд Джонс, находит золото, но не сообщает об этом ни своим товарищам, ни хозяевам участка. Элджернон притворяется, будто его укусила змея, и идет на ферму, где с первого взгляда влюбляется в Эрменгарду и покоряет ее своей городской утонченностью. Неделю спустя Эрменгарда убегает с Элджерноном, однако в поезде у него из кармана выпадает клочок бумаги – Эрменгарда с ужасом понимает, что это любовное письмо от другой женщины, и выталкивает Элджернона из окна вагона.

К сожалению, Эрменгарда не забрала у Элджернона бумажник, поэтому в город прибывает без денег. Неделю подряд она, ночуя в парке на скамейке и стоя в очередях за бесплатным питанием, пытается отыскать в городе Джека Мужика, но все напрасно. Однажды Эрменгарда находит кошелек без денег и решает вернуть его владелице, некой миссис Ван Итти. Аристократка, пораженная честностью «несчастной бродяжки», берет Эрменгарду под свое крыло. Позже миссис Ван Итти нанимает нового шофера, которым, к изумлению Эрменгарды, оказывается Элджернон! «Он выжил – уж это было сразу видно». Элджернон женился на той, что прислала ему любовное письмо, но потом бросила и сбежала с молочником. Униженный Элджернон просит у Эрменгарды прощения.

Эрменгарда, занявшая место давно пропавшей дочери миссис Ван Итти, возвращается на старую ферму, чтобы выкупить закладную у Жердяки, и тут в деревню приезжает Джек с молодой женой, «прекрасной Бриджит Золотушкой». Миссис Ван Итти, сидевшая в автомобиле, вдруг замечает Ханну, мать Эрменгарды, и кричит: «Это ты! Ты, Ханна Смит, я тебя узнала! Двадцать восемь лет назад ты была нянькой моей малышки Мод и выкрала ее прямо из колыбели!!» Она понимает, что Эрменгарда и есть ее пропавшая дочь. А вот Эрменгарда задумалась: «Как теперь говорить людям, что ей шестнадцать лет, ежели ее украли двадцать восемь лет назад?» Помня про золото на ферме, она отрекается от миссис Ван Итти и заставляет Жердяку отказать фермеру в праве выкупа закладной и жениться на ней – иначе она подаст на него в суд за прошлогоднее похищение. «И несчастный болван согласился».

Сама манера повествования в этой истории с невероятно запутанным и нелепым сюжетом (объемом всего 3000 слов) показывает, насколько абсурдны были пародируемые здесь сентиментальные романы. Местами Лавкрафт использует ребяческий юмор («Ростом она была метра полтора и тринадцать сантиметров, весила пятьдесят два килограмма и триста граммов как на отцовских весах, так и вне весов и слыла красавицей среди всех деревенских парней, что восхищались фермой ее отца и его спиртным урожаем»), хотя в основном шутки довольно удачные. Шаблонный персонаж Жердяки, «который в свободное время больше всего любил скрежетать зубами и рассекать воздух хлыстом», просто великолепен. Когда Джек сделал Эрменгарде предложение, она воскликнула: «Джек, ангел мой, наконец-то! В смысле, все это так неожиданно и странно!» Кончается любовная сцена следующим диалогом:

– Эрменгарда, любовь моя!

– Джек, мой дорогой!

– Моя любимая!

– Мой навеки!

– Боже мой!

Когда Джек обещает Стаббсам, что «вы получите старый дом вместе со всем добром», рассказчик вынужден добавить в скобках: «[он вовсе не имел в виду алкогольную продукцию фермера, хотя высоко ценил ее]».

Очень жаль, что Лавкрафт даже не пытался опубликовать эту смелую пародию, – возможно, считал всего лишь шуткой, цель которой состояла просто в ее написании. Вместе с «Воспоминаниями о докторе Сэмюеле Джонсоне» и «Ибид» рассказ «Прелестная Эрменгарда» составляет трилогию комических шедевров Лавкрафта.

Первым рассказом, написанным в 1921 г. (в середине или конце января), стал, судя по всему, «Безымянный город». В письме к Фрэнку Белнэпу Лонгу от 26 января 1921 г. Лавкрафт сообщает, что он «только что завершен и напечатан»[858]. Эта история, которая почему-то всегда нравилась Лавкрафту, – худшее из его произведений в «странном» жанре, о чем автор и сам бы мог догадаться, ведь рассказ на протяжении многих лет не брали ни в одно профессиональное издание. Он ожидаемо появился в любительской прессе (Wolverine, ноябрь 1921 г.), а уже после этого – в полупрофессиональном фэнзине «Причудливые истории» (Fanciful Tales) за осень 1936 г. Как и многие ранние работы Лавкрафта, ценность этого творения состоит не в его содержании, а в том, какую основу оно заложило для дальнейших произведений.

Крайне взволнованный археолог ищет безымянный город, лежащий «далеко в Аравийской пустыне». Именно это место снилось сумасшедшему поэту Абдулу Альхазреду в ночь перед тем, как он сочинил «необъяснимое двустишие»:

То, что существует вечно, не мертво,

А в странных бесконечностях даже смерть может умереть.

Археолог раскапывает засыпанные песком ходы, ведущие к более крупным строениям города. Его тревожат причудливые пропорции храма, в который он заползает, – потолок слишком низок, и он не может выпрямиться, даже стоя на коленях. По гигантской лестнице рассказчик спускается в недра земли и находит большой, но все равно очень низкий зал со странными ящиками вдоль стены и фресками на стенах и потолке. В ящиках находятся крайне необычные существа:

«Они смахивали на рептилий, очертаниями тела напоминая то ли крокодилов, то ли тюленей, а то и вовсе каких-то фантастических существ, о которых не слышал ни один натуралист или палеонтолог. Размером они были с низкорослого человека, а передние конечности завершались изящными и очень гибкими стопами, очень похожими на человеческие ладони с пальцами. Причудливее всего выглядели головы, одним своим видом противоречащие всем известным биологическим законам. Не знаю, с чем можно их сравнить – в одно мгновение перед глазами пронеслись совершенно разные образы: кошка, бульдог, мифический сатир и человек».

Хотя именно эти странные создания и изображены на фресках, рассказчик каким-то образом убеждает себя, что они всего лишь служили тотемными животными для людей, построивших безымянный город, и что сцены на фресках – метафора истинной (человеческой) истории данного места. Однако утешительная иллюзия разбивается, когда герой чувствует дуновение холодного ветра из конца коридора, где из-за открытых бронзовых ворот появляется необыкновенное свечение. Из этой яркой пропасти вдруг вырывается целая толпа этих существ, но рассказчику удается сбежать и поведать нам эту историю.

Из-за множества абсурдных и неправдоподобных деталей, а также чересчур эмоционального повествования рассказ занимает весьма незначительное место в творчестве Лавкрафта. Откуда взялись существа, построившие безымянный город? Ничто не указывает на их внеземное происхождение, но если это всего лишь первобытные люди, почему они так странно выглядят? Их тела как будто составлены из частей разных животных, что не соответствует ни одной известной эволюционной схеме. Каким образом они продолжают жить в недрах земли? Рассказчик кажется очень глупым, когда не понимает, что создания из ящиков и есть основатели города. Видимо, детали рассказа Лавкрафт не продумал.

Он признавался, что история основана на сне, а тот, в свою очередь, вдохновлен фразой из «Книги Чудес» Дансени «неописуемый мрак бездны» (последняя строчка рассказа «Вполне вероятное приключение трех поклонников изящной литературы»). Лавкрафт добавляет, что дважды брался за написание «Безымянного города», но был недоволен результатом, и лишь «с третьего раза поймал нужную атмосферу»[859]. Более определенным источником, пожалуй, можно считать статью из Британской энциклопедии (у Лавкрафта хранилось девятое издание), посвященную Аравии. Он переписал часть статьи в «Тетрадь для заметок» (запись № 47), в том числе про «Ирам многоколонный… предположительно, возведен Шаддадом, последним адитским царем, в регионе Хадрамаут и после полного уничтожения жителей остается, как говорят арабы, невидимым невооруженному глазу, но изредка его может увидеть какой-нибудь путник, которому благоволят небеса». Лавкрафт мимоходом упоминает в рассказе Ирам, говоря, что безымянный город был даже древнее этого старинного города. Связь с Ирамом, вероятно, лежит в основе «необъяснимого двустишия» («То, что существует вечно, не мертво, / А в странных бесконечностях даже смерть может умереть»), приписываемого Абдулу Альхазреду, который впервые появляется именно в этом рассказе Лавкрафта. Более поздняя запись из тетради (№ 59) однозначно описывает сон, на котором основана история: «Человек в странной подземной комнате – толкает бронзовую дверь – на него обрушивается поток воды».

«Безымянный город» примечателен тем, что ровно десять лет спустя Лавкрафт взял из него основу сюжета – ученый исследует заброшенный город и пытается расшифровать барельефы на стенах – и написал не только правдоподобную, но и невероятно впечатляющую повесть «Хребты безумия». Здесь мы даже сталкиваемся с тем же отчаянным самовнушением, когда главный герой старается убедить себя, что существа (на сей раз внеземного происхождения), изображенные на барельефах, – не основатели города, а некие символы, нарисованные человеком, однако и данный момент проработан более убедительно и психологически тонко.

«Болото Луны», как уже известно, было написано специально к собранию любителей в Бостоне в честь Дня святого Патрика, и это вполне традиционная история о сверхъестественной мести. Деннис Бэрри приезжает из Америки в Килдерри (Ирландия), чтобы выкупить родовой замок, и решает осушить болото на своей территории: «Несмотря на всю его любовь к Ирландии, Америка сильно повлияла на Бэрри, и он не мог вынести мысли о том, что земля под торфом пропадает зря». Сельские жители отказываются ему помочь, боясь побеспокоить болотных духов, поэтому Бэрри нанимает приезжих рабочих, и те быстро берутся за дело, хотя их мучают странные тревожные сны. Однажды ночью рассказчик, друг Бэрри, просыпается и слышит звуки свирели, «безумную причудливую мелодию, напомнившую мне о танцах фавнов на далекой Менало» (любопытная отсылка к «Дереву»). Рабочие танцуют, словно под гипнозом, вместе с «необычными призрачными существами в белом, если на кого и похожими, так на бледнокожих задумчивых наяд из источников, питающих болото». На следующее утро они ничего не помнили о событиях прошлой ночи. Снова приходит ночь, и события достигают кульминации: опять слышны звуки свирели, и рассказчик видит «облаченных в белое болотных духов», скользящих в сторону глубокой части болота, а за ними – завороженные рабочие. Вспыхнул луч лунного света, и «на этой мертвенно-бледной тропе, как представилось моему разгоряченному воображению, начала медленно извиваться какая-то тень, будто сражавшаяся с невидимыми демонами». Тенью оказался Деннис Бэрри, которого забрали духи, и больше его никто не видел.

Из-за сверхъестественной кары в «Болоте Луны» – духи природы мстят за надругательство людей над их святыней – история кажется очень заурядной, хотя языковый стиль здесь выразительный и при этом довольно умеренный. Как ни странно, спустя двенадцать лет Лорд Дансени напишет роман «Проклятие мудрой женщины» (1933), основанный, по большому счету, на той же идее, но более удачный по структуре и глубине проработки темы. Рассказ Лавкрафта, до его смерти публиковавшийся лишь один раз в Weird Tales за июнь 1926 г., естественно, никак не мог повлиять на Дансени.

Последним рассказом, который мы рассмотрим в этой главе, будет «Изгой». Считается, что это классическое произведение Лавкрафта, отражающее всю его жизнь и взгляды, однако я в этом сомневаюсь. Данную историю очень часто переиздают, поэтому ее сюжет хорошо известен. Странный герой провел свою жизнь в полном одиночестве, не считая присматривавшего за ним старика, и вот он решает покинуть старинный замок и перелезть через самую высокую его башню, чтобы увидеть мир. С большим трудом он забирается на башню и испытывает «истинное наслаждение: сквозь узорную железную решетку спокойно блестела полная луна, которую я прежде видел лишь во снах и неясных видениях, что недостойны зваться воспоминаниями».

Однако герой вдруг испытывает ужас, потому что находится не высоко над землей, а на уровне «твердой поверхности». Ошеломленный, он бредет по парку среди деревьев, где стоит «древний, увитый плющом замок», который кажется ему «до безумия знакомым и все же удивительно чужим». Изнутри доносятся звуки шумного веселья. Рассказчик проникает в замок через окно, но в этот момент «произошло нечто совершенно ужасное»: все присутствующие разбежались кто куда, словно увидели нечто отвратительное, и герой остается один на один с чудовищем, напугавшим толпу людей. Ему кажется, что он уже встречал это существо «за золотым арочным проходом, ведущим к еще одной знакомой комнате», и герою наконец-то удается получше его рассмотреть:

«Не осмелюсь даже описать это создание, в котором смешалось все самое жуткое, нечистое и омерзительное. Отвратительный призрак древности, разложения и одиночества, гниль пагубной раскрытой тайны, жуткое разоблачение, которое матушка-природа обычно старается скрыть от чужих глаз. Видит бог, оно не принадлежало нашему миру, – или принадлежало, но очень давно, – хотя, к моему собственному ужасу, в его изъеденной плоти и торчащих костях я заметил гнусную пародию на человеческий облик, и от его заплесневелого и разлагающегося вида стало еще страшнее».

Герой пытается сбежать от монстра, но вместо того чтобы сделать шаг назад, случайно подается вперед и касается «гнилой вытянутой лапы монстра, стоявшего под золотой аркой». Только тогда он замечает, что арка «на ощупь как холодная и твердая поверхность зеркала».

С точки зрения сюжета «Изгой» – рассказ довольно бессвязный. В каком таком замке обитает герой? Если он действительно находится под землей, как герою удается гулять по «бескрайним лесам» вокруг него? Учитывая эти и некоторые другие расхождения (если придерживаться стандартов строгого реализма), а также эпиграф из «Кануна Святой Агнессы» Китса («Той ночью Барону снились многие несчастья, / И всех его гостей… / Мучили кошмары»), Уильям Фулвайлер предполагает, что действие рассказа происходит во сне[860], что могло бы объяснить кажущиеся «нелогичными» детали истории. Однако на этом сложности сюжета не заканчиваются. По тому, с каким замешательством герой смотрит на современный облик увитого плющом замка (и на тропинку, «где лишь обломки напоминают, что прежде здесь пролегала всеми позабытая дорога»), можно понять, что Изгой – давно умерший предок нынешних обитателей замка. Раз он появился на самой высокой башне подземного замка, значит, до этого находился в комнате «с большими мраморными полками, на которых стояли отвратительные продолговатые ящики пугающих размеров», то есть в усыпальнице, расположенной под домом. Если Изгой на самом деле является давним предком нынешних жителей, то непонятно, как ему удалось выжить или восстать из мертвых спустя столько времени.

Финал истории, когда Изгой касается зеркала и понимает, что он и есть чудовище, вряд ли удивит читателя, хотя Лавкрафт ловко откладывает раскрытие тайны до самого конца, а перед этим кратко отмечает, что произошло с героем дальше: он забывает все случившееся, но не может вернуться в подземный замок и теперь «летает среди ночных ветров вместе с насмешливыми и дружелюбными демонами, а днем играет в катакомбах Нефен-Ка в скрытой долине Хадата близ Нила». Однако именно кульминационный момент прикосновения к зеркалу справедливо считается символичным для многих работ Лавкрафта. Дональд Р. Берлесон пишет:

«Этот гнилой палец, касающийся зеркала, запускает колебание, которое отразится разной тональностью и интенсивностью во всех остальных прозаических творениях Лавкрафта… Главная тема душераздирающих последствий самопознания – основополагающая идея, которая будет подпитываться другими мыслями, как море подпитывается реками»[861].

Многие исследовали пытались найти литературный источник, повлиявший на этот образ. Колин Уилсон[862] видит сходство с классической историей Э. По о двойниках «Вильям Вильсон» и сказкой Уайльда «День рождения инфанты», в начале которой двенадцатилетнюю принцессу описывают как «самую прекрасную и красиво одетую», а затем выясняется, что она «ужаснейшее чудовище на свете со странными нечеловеческими пропорциями, горбом на спине и перекошенными конечностями, огромной болтающейся головой и гривой черных волос»[863]. Джордж Т. Уэтцел[864] предполагает заимствование из любопытного рассказа Натаниэля Готорна «Фрагменты из дневника одинокого человека», где во сне герой обнаруживает следующее: «Не успел я сделать и шага вперед, как заметил зеркало в глубине ближайшей лавки. При первом же взгляде на собственные очертания я проснулся с ощущением ужаса и омерзения от самого себя. Неудивительно, что все в городе от меня разбегались! Я прогуливался по главной улице в погребальном саване!» Не стоит забывать и о знаменитом отрывке из «Франкенштейна»:

«Я восхищался идеальным видом селян – их изяществом, красотой и нежной кожей, а увидев себя в прозрачном озерце, пришел в ужас! Отпрянул поначалу, не в силах поверить, что на самом деле вижу собственное отражение, потом все-таки осознал, что я и есть чудовище, и меня переполнило чувство отчаяния и досады»[865].

Заимствование из Мэри Шелли кажется более вероятным, тем более что сцена, в которой Изгой проникает в замок через окно и пугает собравшихся там людей, тоже напоминает «Франкенштейна»: «Зашел я в один из лучших [домов], однако едва ступил внутрь, как закричали дети, а одна женщина и вовсе упала в обморок»[866]. Менее известным источником влияния могла стать история Лиллиан Б. Хант «Человек в зеркале», опубликованная в All-Story Weekly от 2 сентября 1916 г. В этом рассказе герой тоже узнает о своей ужасной внешности, только когда видит себя в зеркале.

И все же в первую очередь «Изгой» – дань уважения Эдгару По. Август Дерлет часто говорил, что произведение могло бы сойти за утерянный рассказ По, а сам Лавкрафт в письме 1931 г. к Дж. Вернону Ши высказывает другое, более верное, на мой взгляд, мнение:

«Другие… согласятся с вами, им тоже понравился “Изгой”, однако я не могу разделить их мнение. С моей точки зрения, этот рассказ, написанный десять лет назад, слишком механистичен в своей кульминации, а напыщенный язык вызывает комичный э ф– фект. Перечитав его, я все не могу понять, как я мог позволить себе пускаться в такие причудливые и многословные разглагольствования всего десяток лет назад. Получилось буквальное, хотя и неосознанное подражание По»[867].

И он был прав, ведь начальные строки рассказа удивительным образом напоминают первые четыре абзаца «Береники», хотя на тот момент влияние Э. По, вероятно, действительно проявлялось неосознанно.

В 1934 г. Лавкрафт предоставил интересную информацию о композиции истории. Согласно воспоминаниям Р. Х. Барлоу, Лавкрафт утверждал: «“Изгой” – последовательность кульминационных моментов, которая изначально должна была завершиться эпизодом на кладбище, но затем он подумал, почему бы не показать монстра другим людям, и добавил вторую кульминацию, а в итоге решил – пусть и Чудовище увидит самого себя!»[868] Некоторые, в том числе У. Пол Кук, считают, что в рассказе слишком много «кульминаций»:

«Впервые увидел “Изгоя” в виде напечатанного на машинке экземпляра, и внизу страницы были слова: “Мои пальцы коснулись гнилой вытянутой лапы монстра, стоявшего под золотой аркой”. Казалось бы, тайна раскрыта, и я подумал, что это конец истории. Рассказ восхитил меня своей художественной сдержанностью, и я уже начал писать хвалебное письмо Лавкрафту, когда, подняв листок, обнаружил – то был вовсе не конец. Сдержанность исчезла, и автор стал наслаждаться собственным многословием. Дальше пошли только лишние фразы, “вода”, разрядка напряженной атмосферы. Я написал ему, что история должна была завершиться тем предложением, и до сих пор так считаю»[869].

В этом несколько ворчливом отрывке есть зерно справедливости – концовка рассказа действительно уже не удивляет читателя, однако если бы он завершился в соответствии с предпочтениями Кука, то финал получился бы совершенно неоднозначным. Впрочем, Кук, любивший ранние, чисто сверхъестественные истории Лавкрафта, частенько критиковал его поздние работы.

«Изгой» навсегда останется популярным произведением, и свою славу он в принципе заслужил: языковой стиль, пусть и слегка напыщенный, привлекает яркостью с примесью азиатских ноток, предсказуемая кульминация умело размещена в самой последней строке, а главный герой вызывает одновременно ужас и сожаление (пожалуй, здесь вновь просматривается сходство с «Франкенштейном»). Рассказ не печатался в любительской прессе: он должен был выйти в первом (и, как оказалось, единственном) номере «Затворника» (Recluse) Кука[870], однако Лавкрафт убедил того отказаться от публикации, и «Изгой» появился в Weird Tales за апрель 1926 г., где произвел сенсацию.

Что ж, теперь пора рассмотреть вопрос о том, является ли главный герой автобиографическим. Рассказ начинается словами: «Несчастен тот, кому воспоминания о детстве приносят лишь страх и печаль», а ближе к концу Изгой говорит: «Я знаю, что всегда буду изгоем, чужаком своей эпохи и чужаком среди тех, кто еще остается людьми», и в этом предложении, как считается, Лавкрафт описывает свою жизнь, жизнь «причудливого затворника», который и умом, и чувствами, и духом принадлежал к восемнадцатому веку. Данное утверждение кажется мне преувеличенным, ведь мы уже достаточно узнали о Лавкрафте, чтобы понять: несмотря на его искреннюю любовь и даже ностальгию по восемнадцатому веку, он очень даже вписывался в свое время и «чужаком» являлся лишь для простых людей, ведь многие писатели и интеллектуалы считают себя далекими от народа. Детство Лавкрафта вовсе не было несчастливым, напротив, он часто вспоминал его как спокойное и беспечное время, полное приятных стимулов для умственного развития и близких отношений с небольшой группой сверстников.

Так можно ли сказать, что в «Изгое» Лавкрафт изобразил самого себя, человека, всегда считавшего себя безобразным – как и его собственная мать, назвавшая однажды лицо сына «отвратительным»? Подобное толкование кажется мне довольно поверхностным, и в его свете история предстает излишне сентиментальной и жалостливой. Разобраться точнее мы смогли бы при наличии точной даты написания «Изгоя», особенно если удалось бы установить, что рассказ создан примерно после смерти Сьюзи 24 мая 1921 г. Однако ни в одном письме за 1921–1922 гг. «Изгой» не упоминается, а говоря о нем в дальнейшем, Лавкрафт нигде не указывает время его написания. В списках рассказов он обычно числится между «Болотом Луны» (март) и «Другими богами» (14 августа). Думаю, не стоит приписывать «Изгою» слишком важное автобиографическое значение, поскольку в связи с большим количеством возможных литературных источников оно, скорее, похоже на эксперимент со стилизацией, а не на выражение глубоких душевных проблем.

Описывать произведения этого периода, написанные не в стиле Дансени, довольно трудно. Лавкрафт по-прежнему экспериментировал с разными оттенками, стилями, настроениями и темами, чтобы понять, как добиться наилучших результатов. И снова отметим отсутствие «космических» историй, хотя в эссе «В защиту “Дагона”» Лавкрафт открыто заявлял, что с презрением относится к «гуманоцентричной» позиции. Только стихотворение в прозе «Ньярлатхотеп» можно по-настоящему отнести к космизму. При этом многие темы, которые получат развитие в дальнейших творениях Лавкрафта, зародились именно в рассказах данного периода: смешение рас («Артур Джермин»), существование внеземных существ в тайных уголках Земли («Храм», «Безымянный город»), скрытый ужас старых домов Новой Англии («Картина в доме»), выход за пределы чувственного восприятия («Из глубин мироздания»).

Пожалуй, самая важная деталь заключается в том, что большинство упомянутых рассказов было написано по мотивам сновидений. В письмах Лавкрафта за 1920 г. часто упоминаются невероятно странные сны, и некоторые из них послужили основой для историй, созданных много лет спустя. Легко предположить, что такие причудливые ночные видения появились из-за беспокойства Лавкрафта по поводу здоровья матери, хотя на самом деле не стоит торопиться с выводами, тем более что состояние Сьюзи в некоторой степени улучшилось и долгое время оставалось стабильным, – совсем плохо ей стало всего за несколько дней до смерти. К тому же за 1920 г. Лавкрафт написал рекордное количество рассказов – более десятка, что указывает на сдвиг в его художественном диапазоне. Сам Лавкрафт, еще не осознавая того, начал заниматься делом всей своей жизни.

13. Высшая точка моей жизни (1921–1922)

Сара Сьюзан Лавкрафт умерла 24 мая 1921 г. в больнице Батлера, где находилась с 13 марта 1919 г. Смерть ее, впрочем, была связана не с нервным срывом, а с операцией на желчном пузыре, после которой она не оправилась. О случившемся кратко рассказывает Уинфилд Таунли Скотт, успевший ознакомиться с медицинскими записями Сьюзи до того, как они сгорели при пожаре в больнице: «Она перенесла операцию на желчном пузыре, которая, как считалось, прошла успешно. Пять дней спустя медсестра услышала от пациентки, что та хочет умереть, потому что “вся ее жизнь – сплошные мучения”. На следующий день ее не стало…»[871] В свидетельстве о смерти причиной смерти значится «холецистит, холангит», то есть воспаление желчного пузыря и желчных протоков.

Реакция Лавкрафта была ожидаемой:

«Последние несколько дней я быстро отвечаю на письма, поскольку у меня нет ни сил, ни желания заниматься чем-то другим. Смерть матери, скончавшейся 24 мая, нанесла мне серьезный удар, и я не могу ни на чем сосредоточиться. Внешне мои эмоции никак не проявляются – я не плачу и не ношу банальных траурных одеяний, – но чисто психологически я сломлен. Беда пришла неожиданно, и теперь я не сплю и не работаю»[872].

Позже в том же письме, написанном через девять дней после смерти Сьюзи, Лавкрафт добавляет тревожные слова:

«На протяжении двух лет она не мечтала ни о чем другом [кроме смерти], вот и я не мечтаю ни о чем, кроме забвения. Как и я, она была агностиком и не верила в бессмертие… Пожалуй, я не стану ждать естественной смерти, ведь больше не осталось никаких причин продолжать мое существование. Пока мать была жива, я понимал, что мой добровольный уход из жизни принесет ей только страдания, теперь же я могу самостоятельно распоряжаться собственной жизнью, никому не причиняя несчастья…»

Своих тетушек он, видимо, в расчет не брал. Впрочем, угнетенное состояние скоро прошло, и три дня спустя Лавкрафт писал Фрэнку Лонгу: «Настоящего спокойствия, истинной эпикурейской атараксии, можно добиться лишь принятием объективной внешней точки зрения, с которой мы наблюдаем за происходящим, не принимая все близко к сердцу. Это и есть триумф разума над чувством»[873].

Какими же на самом деле были отношения Лавкрафта с матерью? После ее смерти он писал: «Думаю, только мать полностью меня понимала – за исключением разве что Альфреда Галпина»[874]. Трудно сказать, правда ли это, но интересно отметить, что именно так считал сам Говард. Биографы Лавкрафта придерживались не самого высокого мнения о Сьюзи, ведь ее недостатки легко заметить: она была собственницей, страдала от нервного расстройства, не задумывалась (как и Лавкрафт и другие его близкие родственники) о том, что Говарду все-таки нужно получить образование, иначе он не сможет зарабатывать на жизнь, и негативно влияла на психику сына, называя его отвратительным. Примечательно, что в одном из двух сохранившихся писем к матери (от 24 февраля 1921 г.) Говард, рассказывая о поездке в Бостон, подробно описывает свой внешний вид: «Новый костюм, надетый в первый раз, был просто произведением искусства и придавал мне вполне приличный вид, насколько это возможно с моим-то лицом, и даже само лицо при этом смотрелось неплохо».

Однако не стоит выносить Сьюзи однозначно суровый вердикт. Кеннет У. Фейг-мл. справедливо замечает: «Острой художественной чувствительностью и трезвостью суждений Лавкрафт, несомненно, в чем-то обязан влиянию, которое еще в детстве оказала на него мать… Чудесный дом № 454 по Энджелл-стрит, где в 1890-х Сьюзи жила с сыном вместе с родителями и сестрами, был просто великолепен…»[875] Кому-то может показаться, что мать слишком уж баловала Говарда – по первому желанию покупала ему книги и приборы для занятий химией и астрономией, но именно благодаря этому развились интеллектуальные и художественные интересы Лавкрафта, заложив основу его дальнейшему творчеству.

Главный вопрос заключается в том, понимал ли сам Лавкрафт, как сильно на него влияла мама – иногда положительно, а иногда отрицательно. Как в ранних, так и в поздних письмах он всегда отзывается о ней с похвалой и уважением. Во многих письмах 1930-х гг., вспоминая юность, он отмечает: «Примерно в 1920–1921 гг. мое здоровье заметно улучшилось, хотя никакой видимой причины тому не было»[876], из чего, вероятно, можно сделать вывод, что после смерти матери Лавкрафт в некотором смысле обрел свободу. Но правда ли, что сам он ничего подобного не осознавал? Я уже приводил слова Сони о том, что однажды Лавкрафт признался – Сьюзи оказывала на него «губительное» воздействие. Еще одно любопытное свидетельство можно найти не в письме, не в эссе и даже не в мемуарах кого-то из друзей Говарда, а в его рассказе.

«Тварь на пороге» (1933) – история об Эдварде Дерби, единственном ребенке в семье, который «страдал от множества болезней, чем печалил своих любящих родителей, вынужденных постоянно за ним ухаживать. Его никуда не выпускали без сиделки, и мальчику редко удавалось поиграть с другими детьми без присмотра». Возможно, именно такими запомнились Лавкрафту летние каникулы 1892 г., проведенные в Дадли, штат Массачусетс, когда Сьюзи просила Эллу Суини, гулявшую с Говардом, наклониться пониже, чтобы не вывихнуть ему руку?

В рассказе Лавкрафт продолжает: «Мать Эдварда умерла, когда ему было тридцать четыре года, и на долгие месяцы его вывело из строя некое душевное расстройство. Отец повез его в Европу, и Эдвард сумел избавиться от своего странного недуга без каких-либо видимых последствий. Впоследствии им овладела излишняя оживленность, будто он отчасти избавился от незримых уз». В последнем предложении мы и находим необходимое доказательство: Лавкрафт все же понимал (по крайней мере, к 1933 г.), что смерть Сьюзи в некотором смысле позволила ему свободно жить дальше. Интересно, что в 1921 г. он не упоминает никаких «подобий нервного срыва», мучивших его начиная с 1898 г.

Сразу после смерти матери Лавкрафт принял самое разумное в такой ситуации решение – продолжать нормальную жизнь. Он, конечно, не ездил в Европу, как Дерби, зато побывал в Нью-Гэмпшире. Лавкрафт хотел отказаться от приглашения в гости к Мирте Элис Литтл, которая звала его в Уэствилл на 8–9 июня, но тетушки (Лиллиан Кларк на тот момент переехала в дом № 598 по Энджелл-стрит к своей сестре Энни Эмелин Филлипс Гэмвелл, проживавшей там с марта 1919 г.) заставили его поехать, и Говард их послушался. Утром 9 июня Литтл с Лавкрафтом отправились в Хейверхилл, штат Массачусетс, чтобы навестить Чарльза Смита, и старик (Смиту тогда было шестьдесят девять лет) заворожил Говарда, точно мальчишку. Его журнал Tryout «славился» самым большим количеством опечаток в истории любительской прессы, однако бесперебойно выходил каждый месяц на протяжении тридцати четырех лет (с 1914 по 1948 г. опубликовано 300 номеров). Смит, придерживавшийся старых идеалов НАЛП о «мальчике-печатнике», сам набирал шрифт в сарае за собственным домом на Гроувленд-стрит, № 408. Лавкрафт искренне признавался:

«…Он очень сильно мне понравился, ведь в своем почтенном возрасте он по-прежнему был простым, неиспорченным, бесхитростным и очаровательным мальчишкой. Смит так и не вырос, и жизнь его была лишена банальных сложностей, типичных для взрослого возраста – он активно занимался изданием журнала, собирал марки, играл с котом, гулял по лесу. В общем, идеальный старик Дамэт, о котором с удовольствием написал бы Феокрит»[877].

Лавкрафт чудесно описал поездку в статье «Съезд в Хейверхилле» (Tryout, июль 1921 г.). Он уже сочинял причудливое стихотворение для Смита – «Плач по исчезнувшему пауку (Tryout, январь 1920 г.), а уже после встречи, когда 15 ноября 1921 г. умер кот Смита, Говард написал трогательную элегию «Сэр Томас Трайаут» (Tryout, декабрь 1921 г.):

Многие взгляды заполняют ночь,

Многие грустные мысли,

Все это для того, кто исчез из виду

Под ноябрьским дождем.

В августе Лавкрафт снова приехал в Нью-Гэмпшир; 25-го числа он навещал Смита в Хейверхилле, 26-го ходил в музей Исторического общества Хейверхилла вместе с Миртой Элис Литтл и ее матерью – благодаря знакомству семьи Литтл с директором их пустили в музей, хотя в тот день он был закрыт. Домой Говард вернулся на следующий день[878].

Стоит ли делать какие-либо выводы из того, что он два раза подряд приезжал в гости к Литтл? Вскоре после этого она исчезла из жизни Лавкрафта, не считая одного визита летом 1922 г. Даже если здесь и был (в чем я сомневаюсь) некий намек на романтические отношения, он быстро угас, и вскоре нам станет ясно почему.

В августе Лавкрафт много путешествовал: 8-го числа Гарольд Бейтман Манро вытащил его из ванной в 9:30 утра, чтобы съездить в загородный клуб «Грейт медоу» в Рехоботе. Манро, ставшего предпринимателем и помощником шерифа, вызывали по работе в город Тонтон, а на обратном пути он хотел вспомнить ушедшие юные годы вместе с другом детства. (В поездке их сопровождала какая-то женщина – ее имя не называется, но, как отмечает Лавкрафт, вела она себя спокойно и ненавязчиво.) Говарду, всегда готовому окунуться в идиллию детства, этот день принес много впечатлений, тем более что домик, в котором они не бывали уже пятнадцать лет, оказался практически целым и невредимым:

«Он не разрушился, следов вандализма тоже не было. Столы стояли на прежних местах, стены все так же украшены картинами, стекла целы. Нигде не отошла отделка, а в бетонном камине до сих пор лежали камешки в виде первых букв названия клуба “ЗКГМ”. Ничего не исчезло, кроме костра и нашего юношеского честолюбия и энтузиазма, – их уже не вернешь. Вот так два невозмутимых джентльмена среднего возраста на мгновение вернулись в яркое и радужное прошлое и потосковали о былых деньках»[879].

За двенадцать дней до своего тридцать пятого дня рождения Лавкрафт уже называл себя человеком «среднего возраста», однако в тот день вовсю наслаждался воспоминаниями о прошлом. Гарольд даже предлагал возродить ЗКГМ и проводить ежемесячные собрания с Рональдом Апхэмом и Стюартом Коулманом, все еще жившими в Провиденсе, но спустя полторы недели Лавкрафт разумно заявил: «Г. Б. М. наверняка уже обо всем позабыл. Он не тоскует по юности так, как я». Оно и к лучшему: после смерти матери Лавкрафту не хватало только вернуться в детство и вести себя безрассудно. Нет, ему следовало двигаться дальше и познавать мир.

17 августа Лавкрафт снова поехал в Бостон на встречу с журналистами-любителями. Из-за нарастающего напряжения между ОАЛП и НАЛП получились накладки, Лавкрафт был вынужден собраться вместе со своей группой ОАЛП в среду 17-го числа вместо того, чтобы принять участие в съезде Бостонского клуба (состоящего в основном из членов НАЛП) на следующий день. Вдобавок Элис Хэмлет, ненавидевшая НАЛП и не желавшая пересекаться с кем-либо из ее участников, пригласила Лавкрафта к себе в Дорчестер, но он опоздал на одиннадцатичасовой поезд до Бостона и уехал только в 12:25, поэтому в Дорчестер прибыл в 13:44, а к тому времени Элис со своей компанией уже уехала в Куинси навестить одного друга в доме инвалидов. «Честно говоря, меня не сильно огорчило, что я упустил эту поездку, тогда как жители Дорчестера были крайне расстроены… Мисс Х. восприняла сбой с расписанием чуть ли не как всеобщую катастрофу»[880]. Судя по всему, в их отношениях именно Элис Хэмлет проявляла больше внимания к Лавкрафту.

Приехав в Бостон, он отправился в Школу самовыражения Карри на Хантингтон-авеню близ площади Копли и там впервые лично встретил Энн Тиллер Реншоу, давнюю участницу любительского движения, чью кандидатуру Лавкрафт всегда поддерживал на различных официальных должностях. Она прибыла из Вашингтона, округ Колумбия, где возглавляла английскую кафедру в Исследовательском университете. «Тучная и простоватая на вид, она оказалась приятным, умным и образованным собеседником, философом, поэтом и профессором английского, драмы и ораторского искусства», – так описывал ее Лавкрафт. Днем они с Реншоу вели спор по философским вопросам, а позже присоединились к общему сбору у Лилиан Макмаллен в доме № 53 на Мортон-стрит в Ньютон-сентр, где уже собрались Уинифред Джексон, Эдит Минитер и другие. Весь вечер Лавкрафт возился с серым котенком, которого принес кто-то из журналистов-любителей. Петь он снова отказался, а вот Макмаллен и Реншоу выступали. В какой-то момент Реншоу предложила Лавкрафту написать учебник английского, что иронично, ведь впоследствии она сама подготовит никудышное руководство по ораторскому искусству, которое Лавкрафт ближе к концу жизни будет вычитывать. Как обычно, Говард сел на вечерний поезд и вернулся домой в 1:20.

Тем временем обстановка в любительском сообществе накалялась. Лавкрафта без лишних проволочек избрали главным редактором на 1920–1921 гг. и 1921–1922 гг., и его «литературная» группа контролировала ассоциацию и с политической, и с редакционной стороны: в 1920–1921 гг. председателем был Альфред Галпин (анонимно выступавший еще и в роли главы отдела общественной критики), а в 1921–1922 гг. – Ида К. Хотон из Колумбуса, штат Огайо. Другие официальные посты тоже занимали товарищи Лавкрафта: Пол Дж. Кэмпбелл, Фрэнк Белнэп Лонг, Элис Хэмлет. Поэтому следующее его заявление, сделанное в начале августа 1919 г., кажется не очень правдивым: «Я готов покончить с любительской журналистикой, которая, несмотря на все мои усилия, отплатила мне презрением и оскорблениями. Лишь несколько человек оценили мой вклад, и за это я им безмерно благодарен. Я никогда не покину “Клейкомоло” и «Галломо» и всегда буду рад помочь любому обратившемуся ко мне автору, но с самой организацией я больше не желаю иметь дела»[881]. Впрочем, благоприятной обстановку тех лет в ассоциации тоже не назовешь. Лавкрафт имел серьезные разногласия с председателем Хотон, и многие годы спустя утверждал, что она «отличалась потрясающим разнообразием оскорблений и обид и однажды заявила, будто это я распоряжаюсь средствами ассоциации!»[882] (Речь идет о том, что Лавкрафт заведовал Фондом официального издания и вел учет взносов и пожертвований на публикацию United Amateur.) Похоже, сведения об этой ссоре в печать не просочились – точнее, Хотон промолчала, а вот Лавкрафт в конце 1921 г. написал «Портрет Медузы», жестокое сатирическое стихотворение, в котором безжалостно насмехался над ее полнотой и мерзким, как он считал, характером:

Пропитанная ядом, набитая желчью,

Будто толстая жаба, расселась МЕДУЗА,

Полная злобы, отвратительная на вид,

Она жалобно воет средь вечного мрака.

В Tryout за декабрь 1921 г. стихотворение опубликовали без предисловия с обращением к Хотон (найденного в машинописной копии), однако большинство журналистов-любителей и так поняли, кого имел в виду Лавкрафт.

Проблемы наступали и по другим фронтам. Как я уже упоминал, Уильям Дж. Дауделл и Лео Фриттер высказывали недовольство по поводу своевольного руководства Лавкрафта, который заполнял журнал United Amateur работами своих коллег. В Woodbee за январь 1922 г. Фриттер продолжает критиковать Лавкрафта: «Официальное издание предназначено для всех членов ассоциации и является центром сбора литературных творений всех ее участников»[883]. Говард отозвался в редакторской колонке United Amateur за январь 1922 г.:

«По нашим законам обязательной публикации в United Amateur подлежат только определенные официальные документы. Остальное наполнение подчиняется традициям и редакторскому решению. Любой избранный редактор полностью контролирует журнал, не считая размещения в нем официальной информации, и его единственное внешнее обязательство – это молчаливое распознавание основных целей ассоциации».

Лавкрафт давал отпор обвинениям в своевольности, заявляя, что старается поддерживать стандарты, которые были установлены при разделении ОАЛП на две группы в 1912 г., – данное событие он снисходительно называл «уходом хронически политизированных элементов». «До этого, – продолжает Лавкрафт, – официальное издание было всего лишь набором отчетов, а не хранилищем всех любительских творений без разбора, как сказали бы нынешние агитаторы. Сформировавшийся впоследствии стандарт – не дело рук одного человека, а логичное развитие, связанное с ростом энергичного и прогрессивного общества». Чтобы закрыть вопрос, Лавкрафт добавляет, что «текущая администрация не получала ни одной жалобы по поводу стратегии действий», не считая обвинений от двух «политиканов», и что «при нынешнем редакторе за все время было отказано в публикации всего трем рукописям». Судя по выделенным курсивом фразам, происходящее очень раздражало Лавкрафта, и его терпение было на исходе.

Однако он оказался в меньшинстве, и на выборах в ОАЛП в июле 1922 г. «литературная» группа проиграла. Председателем стал Говард Р. Коновер, его первым заместителем – Эдвард Т. Мазуревич, вторым заместителем – Стелла В. Келлерман, а главой отдела общественной критики – Эдвард Делберт Джонс. Никто из них не был близким товарищем Лавкрафта. В выборах на должность главного редактора он уступил Фриттеру (44 голоса против 29). Это был сокрушительный удар, и в результате Лавкрафт понял, что данная стадия его любительской карьеры подходит к концу.

Правда, битву за содержание United Amateur он еще не проиграл. Энтони Ф. Мойторет, занимавший пост главного редактора (1919–1920) и председателя (1920–1921) НАЛП, встретил первый номер United Amateur, выпущенный Фриттером, следующими словами:

«Главный редактор Фриттер удачно приступил к своей должности и завершил работу над первым номером United Amateur, который был вовремя распечатан и отправлен в соответствии с указанной на обложке датой. В его понимании официальный журнал – это подборка текущих деловых отчетов и заметок, то есть информации, важной для каждого члена ассоциации, так что сентябрьский выпуск United Amateur возвращает нас к былым дням, когда издание еще не стало свалкой для всякой литературной мешанины, которую больше нигде не принимали к публикации»[884].

Последнее язвительное замечание – явный выпад в сторону Лавкрафта (как и упоминание о своевременном выходе журнала, ведь при Лавкрафте United Amateur все время появлялся с задержкой), но Говард никак не отреагировал, поскольку на тот момент не занимал никакую официальную должность, а выпуск его Conservative был временно приостановлен. К Мойторету Лавкрафт несколько лет относился с опаской. Еще в 1916 г. он заметил, что Мойторет «действует во вред литературным интересам ассоциации»[885], а в 1919 г. во время спора, разразившегося из-за выборов, сообщил, что Мойторет «решительно настроен избавиться от “заумности”, если сможет»[886].

За Лавкрафта вступились его коллеги. Хорас Л. Лоусон, редактор Wolverine, разгоряченно ответил: «Мистер Мойторет в своей злобе скатился до настоящей клеветы по отношению к предыдущему руководству, когда назвал прекрасное издание мистера Лавкрафта “свалкой для всякой литературной мешанины, которую больше нигде не принимали к публикации”. Нелепость такого обвинения наверняка очевидна даже самым заклятым врагам мистера Лавкрафта»[887]. Перед выборами 1922 г. Пол Дж. Кэмпбелл писал с нетипичным для него сарказмом:

«Чтобы спасти ассоциацию от заумности, необходимо каждом члену представить доступ к официальному изданию на равных правах без каких-либо литературных ограничений. Пусть и слабый новичок, и жадный до публикаций графоман красуются на первой полосе вместе со своими грамматическими ошибками. Хватит терпеть упреки в несовершенстве стиля и недостаточной оригинальности идей! Долой тиранию [sic] литературных стандартов!»[888]

Зато Лавкрафту удалось «посмеяться последним». Новое руководство успело выпустить шесть номеров United Amateur, а на съезде в конце июля 1923 г. почти вся литературная группа Лавкрафта победила на выборах. Председателем, что удивительно, избрали Соню Х. Грин, хотя она даже не выдвигала свою кандидатуру[889]. Фриттер, Мойторет и их коллеги сильно разозлились и начали всячески препятствовать работе нового руководства: Альма Б. Сэнджер, секретарь-казначей, закрыла доступ к средствам и не отвечала на письма[890], в связи с чем следующий номер United Amateur появился только в мае 1924 г. Осенью 1923-го Соня Грин выпустила размноженную на мимеографе листовку «Членам ОАЛП»[891], призывая всех собраться с силами, возобновить деятельность, обновить членство и постараться спасти ассоциацию от медленного угасания.

В редакторской колонке майского United Amateur за 1924 г. Лавкрафт на удивление озлобленно прокомментировал ситуацию:

«И снова ОАЛП, едва не задушенная помощью тех, кто желал оградить ее от суровых литературных поветрий, приступает к долгому и тяжелому возвращению “к нормальному состоянию”. Есть соблазн пуститься в размышления из серии “я же вам говорил” и вынести полезные уроки из полного краха организации, последовавшего за бунтом против высоких стандартов, однако на самом деле все эти злорадные высказывания будут напрасны. Ситуация проучила сама себя, да и опасность еще не окончательно миновала, чтобы пускаться в ликование. Будущее в наших руках, но падение противников литературы ничего нам не принесет, пока мы не сможем восстановить из руин то, что они разрушили в 1922 г.».

Положение ОАЛП действительно оставалось рискованным, ассоциация пришла в упадок. В отсутствие регулярных выпусков United Amateur члены ассоциации впали в апатию, и в связи с этим Лавкрафт согласился, с некоторыми оговорками, на план Джеймса Ф. Мортона (который, будучи журналистом-любителем с тридцатипятилетним опытом, впервые вступил в ОАЛП и занимал должность главы отдела общественной критики), выступавшего за частичное объединение трех любительских ассоциаций (ОАЛП, ОАЛП Америки и НАЛП). Согласно его идее, ОАЛП Америки, действующей в основном в Сиэтле, предстояло охватить западные регионы страны, НАЛП должна была представлять «исторические традиции любительского сообщества, а также отвечать за различные социальные и политические мероприятия», а ОАЛП – продвигать литературу. Мечта оказалась неосуществимой, и Лавкрафт наверняка об этом догадывался. В 1924 г. не было общего съезда, а руководство переизбрали голосованием по почте. За тот срок появился всего один номер журнала (июль 1925 г.) с подавляющим числом работ от членов литературного круга Лавкрафта (Фрэнка Белнэпа Лонга, Сэмюэла Лавмэна, Кларка Эштона Смита и, естественно, самого Лавкрафта). На этом его официальная работа в ОАЛП подошла к концу, и хотя Лавкрафт изо всех сил продвигал свою группу на выборах следующего года (Эдгара Дж. Дэвиса на пост председателя, Виктора Э. Бейкона на пост главного редактора), ничего толкового у него не вышло, и в 1926 г. после пары тоненьких выпусков United Amateur прекратил свое существование.

Хотя Лавкрафт не занимал должность главы отдела общественной критики уже с 1919 г., он продолжал высказывать свое мнение по поводу качества любительской прозы и поэзии и выбрал для этого, как ни странно, колонку «Вивисектор» в журнале Хораса Л. Лоусона Wolverine, где публиковал статьи под псевдонимом (или, вернее сказать, прозвищем) Зоил. Исследователи долго спорили по поводу авторства материалов в «Вивисекторе» (появившихся в Wolverine за март 1921 г., июнь 1921 г., ноябрь 1921 г., март 1922 г. и весну 1923 г.), однако переписка между Лавкрафтом и Лоусоном проливает свет на данный вопрос. Естественно, не все статьи были написаны одним и тем же автором, тем более в выпуске за ноябрь 1921 г. говорится: «В мартовском номере мой коллега Зоил разумно отметил…» Кто же подготавливал эти статьи?

Несколько из них точно написал Лавкрафт, что подтверждается недатированным письмом от Лоусона к Лавкрафту (вероятно, относится к началу 1921 г.): «Ваша статья от имени Зоила похожа на отзыв о The Cleveland Sun»[892]. Скорее всего, речь идет о материале из мартовского номера 1921 г. В письме от 20 марта 1921 г. Лоусон просит: «Можете в ближайшее время прислать следующий материал для “Вивисектора”? Мне нужно поскорее взяться за подготовку майского выпуска». Журнал, естественно, вышел только в июне, поэтому письмо Лоусона подтверждает, что первые две статьи написал Лавкрафт. Третью определенно писал другой автор, и, как упоминалось ранее, в этой колонке вышел подробный анализ лавкрафтовского рассказа «Некоторые факты о покойном Артуре Джермине и его семье». В письме без указания даты (приблизительно осенью 1921 г.) Лоусон пишет Лавкрафту:

«Думаю, читателей заинтересует анализ Wolverine, но боюсь, вы не сможете справедливо оценить собственные работы. Что, если сами вы будете сочинять материал, а Галпин, Кляйнер или кто-нибудь еще – критиковать его? Таким образом и мое утверждение в июньском W. по отношению к колонке будет оправданно. Впрочем, это всего лишь идея. Вы редактор раздела и вам решать, как будет лучше».

Получается, Лавкрафт выступал в роли «неофициального» редактора «Вивисектора» и контролировал содержимое колонки. Из более позднего письма Лоусона к Лавкрафту (19 сентября 1921 г.) можно узнать, кто был автором статьи в ноябрьском выпуске 1921 г.:

«Прикладываю рецензию Галпина на Wolverine, написанную по вашей просьбе. В сопроводительном письме он предлагает скорректировать его по вашему желанию. В нынешнем виде ее публиковать нельзя, поскольку очень заметно, что статья сделана на заказ. В некоторых местах он упоминает вас как автора предыдущих рецензий, а мы ведь не хотим раскрывать вашу личность, верно? Если будет возможность, пожалуйста, переделайте материал по собственному разумению, а я пока займусь работой над номером».

Лавкрафт внес в статью не так уж много правок. Начинается она словами: «Предложение о критике двух последних выпусков Wolverine дает отличную возможность для злодеяний…», однако все упоминания об авторстве Лавкрафта были вычеркнуты. В связи с этим письмом возникает вопрос: кто и по какой причине решил сделать колонку анонимной? Сам Лоусон? Возможно, к тому моменту мнение Лавкрафта насчет ситуации в любительской журналистике стало таким общеизвестным, что на любой материал от его имени сразу накинулись бы с опровержениями.

По авторству двух последних статей нет никаких свидетельств со стороны, зато подтверждение мы найдем в самом материале. В колонке за март 1922 г. рассматривается творчество Лилиан Миддлтон, коллеги Лавкрафта по любительской поэзии, и взята эта рецензия в основном из эссе «Поэзия Лилиан Миддлтон», написанного 14 января 1922 г. (при жизни Лавкрафта не публиковалось). Финальная статья представляет собой анализ творчества Рейнхарда Кляйнера, близкого друга Лавкрафта.

Прозвище Зоил, взятое у греческого критика, жившего в четвертом веке до н. э., который заработал дурную славу жестокой критикой поэм Гомера, здесь не очень уместно, ведь в большинстве статей любительское творчество вовсе не осуждается, а, наоборот, получает лестные отзывы. В самой первой колонке обсуждаются разные любительские журналы, и автор, как ни странно, особенно хвалит Zenith Джорджа Джулиана Хутейна за январь 1921 г., в котором содержался отчет Хутейна о прошлогоднем июльском собрании журналистов-любителей в доме № 20 на Уэбстер-стрит. Во второй статье хвалебный отзыв получает первый и единственный номер Philosopher Галпина (декабрь 1920 г.). О содержании остальных колонок уже говорилось выше. Статьям «Зоила» никто не придает особой значимости, хотя на самом деле это квинтэссенция всех усилий и стараний Лавкрафта, связанных с работой в отделе общественной критики.

Я уже упоминал о длинной тираде «Лавкрафтианские труды», опубликованной в United Co-operative за апрель 1921 г. В этой статье Лавкрафт с запозданием отстаивал важность роли общественной критики в любительском сообществе, ведь он покинул пост главы отдела критики еще в июле 1919-го. Лавкрафт все равно возлагал на этот отдел (который теперь возглавляли Альфред Галпин и Джеймс Ф. Мортон) множество надежд и не хотел оставлять критику в его адрес без ответа. Политический подтекст данного материала мы обсудим позже. Самое примечательное здесь, помимо резкого тона, связано с тем, что библиографы каким-то образом упустили эту статью, хотя само ее название уже намекает на авторство Лавкрафта.

Лавкрафт вовсе не держался в стороне от дел НАЛП. Напротив, что иронично, за всю жизнь он посетил только два национальных съезда журналистов-любителей, в 1921 и 1930 гг., и это были съезды Национальной, а не Объединенной ассоциации. В 1921 г. собрание НАЛП проходило с 2 по 4 июля в Бостоне. Как ни странно, в письмах Лавкрафта оно нигде не упоминается – возможно, потому что и сам Лавкрафт, несмотря на приверженность ОАЛП, да и многие его коллеги состояли в обеих организациях и тоже посещали это мероприятие, вот и не было смысла рассказывать о нем кому-то в письменном виде. И все же два документа представляют некоторый интерес. Во-первых, неопубликованное эссе «Банкет на съезде», где Лавкрафт описывает банкет, устроенный НАЛП в отеле «Брансуик» в Бостоне 4 июля в 20:00. Речи произносили Джеймс Ф. Мортон, Уильям Дж. Дауделл, Эдвард Х. Коул, а кульминацией вечера стало награждение У. Пола Кука, опытного и плодотворного журналиста-любителя, который впервые попал на настоящее собрание ассоциации и за свои труды получил серебряный кубок. После короткой и сбивчивой речи Кука все собравшиеся начали скандировать на манер толпы на спортивном стадионе: «Что стряслось с Куком? У него все хорошо! У кого все хорошо? У Кука!» Затем с речью выступило еще несколько человек: Джордж Джулиан Хутейн, Лори А. Сойер, Эдит Минитер и другие.

В эссе Лавкрафт совсем кратко упоминает собственную речь, которую он произнес на банкете после вступительного слова ведущего Уилларда О. Уайли. Речь под заголовком «За вратами: посланник из Провиденса» дошла до наших дней, и ее можно назвать одним из самых остроумных прозаических произведений Лавкрафта наряду с его юмористическими рассказами. Названием он намекает на непоколебимую преданность ОАЛП – точнее, на «присутствие строгого приверженца Объединенной ассоциации среди вавилонского столпотворения НАЛП», а затем цитирует строки о других вратах «из знаменитой поэмы моего коллеги, поэта Данте» – «оставь надежду, всяк сюда входящий». В речи много доброжелательных колкостей в адрес Хутейна, Эдит Минитер и других журналистов-любителей, а завершается она извинением за «долгое и шумное интеллектуальное молчание» самой речи (ее объем составляет менее 1000 слов).

Главным образом речь примечательна тем, что Лавкрафт написал ее через шесть недель после смерти матери, а значит, уверенно возвращался к нормальной жизни: посетил первый в своей жизни национальный съезд любителей и даже обменялся безобидными шутками с коллегами. В эссе «Банкет на съезде» Лавкрафт не говорит о том, хорошо ли приняли его речь, однако я даже не сомневаюсь в том, что она имела успех.

На том собрании присутствовала Соня Хафт Грин (1883–1972)[893]. В мир любительской журналистики ее привел Джеймс Ф. Мортон, которого, как она утверждает в автобиографии 1967 г., знала еще с 1917-го[894]. Она приехала на мероприятие в составе группы членов НАЛП из Нью-Йорка (вместе с Мортоном, Рейнхардом Кляйнером и другими), и Кляйнер позже признавался, что это он в тот вечер познакомил ее с Лавкрафтом[895]. Вскоре после этого Соня начала с энтузиазмом поддерживать любительскую журналистику: она не только вступила в ОАЛП, но и пожертвовала неслыханную на тот момент сумму в 50 долларов в Фонд официального издания. В новостных заметках United Amateur за сентябрь 1921 г. Лавкрафт называет ее вклад «примером воодушевленного участия в делах ОАЛП, которым следует вдохновляться для возобновления деятельности». В личных письмах он не сдерживает эмоций:

«Вот так щедрость! Не успела мадемуазель Грин подать заявку на вступление в ОАЛП и прочитать пару номеров любительских журналов и официальных изданий, как вдруг от нее неожиданно, по ее собственной инициативе, поступил дар в ПЯТЬДЕСЯТ (только представьте, 50!) блестящих монет, ПОЛСОТНИ сверкающих долларов для Фонда официального издания. Причем десять сразу наличными. Ну дела! Прекрасный настрой! Оповестим об этом Вселенную!!»[896]

Жаль, что нам не очень много известно о женщине, на которой менее чем через три года женится Лавкрафт. Соня Грин, в девичестве Соня Хафт Шафиркин, родилась 16 марта 1883 г. в городе Ичня (около 200 км от Киева). Ее отец Симон Шафиркин умер, когда Соня была еще маленькой. Мать, Рахиль Хафт, отправила Соню и ее брата учиться в Ливерпуль (до этого Соня в школу не ходила), а сама отбыла в Америку, где в 1892 г. вышла замуж за некоего Соломона Х. Чуть позже в том же году Соня переехала к матери. В 1899 г. она сочеталась браком с Сэмюэлом Секендорфом, который был на десять лет старше шестнадцатилетней Сони. В 1900 г. у них родился сын, проживший всего три месяца, а 19 марта 1902 г. на свет появилась дочь Флоренс. Секендорф, выходец из России, позже сменил фамилию на Грин, позаимствованную у бостонского друга Джона Грина[897]. В воспоминаниях о Лавкрафте Соня почти ничего не рассказывает о предыдущем браке, зато несколько любопытных фактов мы узнаем у Альфреда Галпина:

«Ее первый брак в России [sic] был ужасно несчастливым, она постоянно ссорилась с мужем, человеком жестоким. “Знаешь, Альфред, я пережила такое, чего никогда до меня не испытывало ни одно существо на земле!” Во время одной из ссор – возможно, последней? – “я подошла к окну” и сказала: “Георгий Федорович, если вы еще хоть на шаг ко мне приблизитесь, я выпрыгну!”»[898]

Непонятно, кто имелся в виду под Георгием Федоровичем, – вероятно, Галпин просто неправильно запомнил имя. Сэмюэл Грин умер в 1916 г., предположительно совершив самоубийство.

Соня училась на заочных курсах в Колумбийском университете и нашла «высокооплачиваемую руководящую должность в модном магазине женской одежды на Пятой авеню»[899], где зарабатывала 10 тысяч долларов в год – примерно в 5–10 раз больше того, чем за тот же период мог получить Лавкрафт. Речь идет о фирме «Ферл Хеллерс», у которой было два магазина – на Западной 57-й улице, № 36, и на Восточной 46-й улице, 9. Соня, специализировавшаяся на шляпах, скорее всего, работала в первом из них, поскольку в автобиографии утверждала, что магазин находился «в паре домов к западу от Пятой авеню»[900]. Она жила в доме № 259 на Парксайд-авеню – тогда эта часть Бруклина под названием Флэтбуш считалась престижной.

Лавкрафт подробно рассказывает о Соне (наверняка с ее слов) в разделе новостных заметок United Amateur за сентябрь 1921 г., отзываясь о ней очень хвалебно:

«Миссис Грин родилась в России и происходит из знаменитого рода художников и педагогов. В детстве она переехала в Соединенные Штаты, по собственной инициативе получила серьезное образование, выучила несколько языков и теперь хорошо разбирается в литературе и философии современной Европы. Среди членов любительского сообщества еще не было таких знатоков континентальной литературы…»

«Очень привлекательная женщина с пышными формами», – так описывал ее внешность Кляйнер. Галпин использовал ту же фразу, рисуя при этом более подробный портрет:

«Когда в Мэдисоне [в 1921 или 1922 г.] она стала частью моей скрытной студенческой жизни, посвященной чтению, я почувствовал себя точно воробей, замерший перед коброй. Обладательница пышных форм, прелестных темных глаз и волос, она держалась слишком величественно, чтобы напоминать героиню Достоевского, и скорее наводила на мысль о “Войне и мире”, а именно об отрывках, посвященных сражениям. Проявляя дух свободы и просвещения, она называла себя человеком уникальной глубины и поразительной страсти и побуждала меня Писать, Делать, Творить».

Соня моментально увлеклась Говардом. «Едва мы вернулись в Бруклин, она отыскала всех друзей Лавкрафта, в том числе и меня, и все время о нем расспрашивала», – замечает Кляйнер. Соня откровенно признается, что при первой встрече «восхитилась им как личностью, но не его внешним видом». Лавкрафт был высоким и худым, с выпирающей челюстью, а также, вероятно, страдал от проблем с кожей и растительностью на лице. Держался он наверняка официально и натянуто, да и его старомодный стиль в одежде мог поначалу оттолкнуть женщину, хорошо разбиравшуюся в моде.

Однако между ними быстро завязалась переписка. Соня написала ему уже в июле 1921 г. (в середине или в конце), к тому времени уже прочитав некоторые рассказы Лавкрафта, выходившие в любительской прессе. Лавкрафт открыто заявлял, что ему нравится Соня – по крайней мере, в интеллектуальном плане: «У миссис Грин острый, восприимчивый ум и широкий кругозор, однако ей еще предстоит научиться объективному мышлению, чтобы взвешивать всю информацию независимо от того, насколько приемлемой она кажется. Миссис Грин станет отличным дополнением на философской арене ОАЛП…»[901]

Итак, пока что речь не шла о взаимном влечении с первого взгляда – Говард и Соня сошлись только на почве интеллекта и близких по духу мыслей. А как же Уинифред Вирджиния Джексон, с которой у Лавкрафта как раз в то время (согласно указанному ранее источнику) было что-то вроде романа? Среди немногочисленных упоминаний съезда НАЛП 1921 г. имя Джексон нигде не встречается, хотя она наверняка тоже там присутствовала (пусть и была преданным членом ОАЛП). Последнее из сохранившихся писем Лавкрафта к Джексон написано 7 июня 1921 г., через две недели после смерти его матери, и в нем содержатся следующие интересные утверждения:

«Справедливо будет сказать, что в моей матери вы потеряли друга, пусть никогда напрямую и не общались с ней, а она же была одним из самых первых и страстных почитателей ваших работ… Если вам интересно, как в последнее время выглядела моя мать, прикладываю снимок – боюсь, не самый удачный, – который я сделал осенью прошлого года. Внешность у нее была настолько же солидной, насколько моя непритязательна, и в молодости она вполне могла бы посоперничать с вами во внешнем превосходстве»[902].

Кеннет У. Фейг-мл. иронично подмечает: «История умалчивает о том, как относилась мисс Джексон к человеку, который прислал ей снимок матери и делал комплименты ее собственной красоте…»[903] Впрочем, письмо Лавкрафта все равно было очень формальным, и мне с трудом представляются какие-либо близкие отношения между ним и Джексон. Возможно, эту связь (если можно так выразиться) как раз поощряла Сьюзи, которой Уинифред наверняка понравилась бы куда больше, чем Соня, если бы она дожила до встречи с ней. После этого письма Уинифред нигде не упоминается.

Соня решила взять дело в свои руки: сама приехала к Говарду в Провиденс на 4–5 сентября и остановилась в отеле «Краун». Уинифред ни разу не навещала Лавкрафта в его родном городе, Соня же, вероятно, ради него взяла отгул на работе (5 сентября приходилось на понедельник). Как и всем приезжим гостям, Лавкрафт показал Соне старинные сокровища Провиденса, сводил ее в дом № 598 и познакомил с тетей Лиллиан («Обе друг другу очень понравились, и тетушка с тех пор не устает петь дифирамбы в адрес мадемуазель Г.»[904]), после чего Соня пригласила Говарда вместе с тетей на обед в свой отель. К тому моменту Лиллиан уже успела пообедать и от еды отказалась, Лавкрафт заказал кофе и мороженое. Наверное, они просто не хотели пользоваться щедростью Сони, которая без стеснения предложила оплатить счет. Снова прогулка по историческим местам, включая «уединенное спокойствие» кампуса Брауновского университета. На следующий день Соня все-таки уговорила Говарда и Лиллиан нормально пообедать с ней в «Краун», а вскоре после этого села на поезд до Нью-Йорка (ехать предстояло пять часов). Лавкрафт вновь всячески ее нахваливал: «Мадемуазель Г. – человек поразительных качеств, искренне щедрая и добрая, а ее ум и преданность искусству заслуживают высокого признания. Из-за непостоянства, присущего людям континентального и неарийского происхождения, внимательный наблюдатель не должен игнорировать серьезность ее работы и лежащее в ее основе образование»[905].

Перед отъездом Соня уговаривала Лавкрафта принять участие в «съезде чудаков» (как назвал его Говард в том же письме) в Нью-Йорке, где будут присутствовать Сэмюэл Лавмэн и Альфред Галпин из Кливленда, Лавкрафт из Провиденса, а также жители Нью-Йорка – Фрэнк Белнэп Лонг, Рейнхард Кляйнер и Джеймс Ф. Мортон. Лавкрафта идея заинтересовала, однако он сомневался, удастся ли воплотить ее в жизнь.

Между тем вклад Сони в любительскую журналистику не ограничивался финансовой помощью. В октябре 1921 г. вышел первый из двух номеров ее журнала Rainbow, где Лавкрафт вместе с узким кругом коллег-любителей выражал себя самым разными способами: в стихах, прозе, эссе и полемике. В первом выпуске появилось серьезное эссе Галпина «Ницше как истинный пророк», «Ницшеанство и реализм» Лавкрафта, стихотворения Рейнхарда Кляйнера, Сэмюэла Лавмэна, Джеймса Ф. Мортона и самой Сони и редакторская колонка «Любительская журналистика и редактор» (также за авторством Сони). Ее «Ода Флоренс» – сентиментальный стишок, посвященный дочери, а вот «Mors Omnibus Communis (написано в больнице)» – уже более интересное произведение. Лавкрафт признавался, что помогал Соне с правкой этого стихотворения[906], и в нем действительно можно увидеть черты и мысли, присущие поэзии самого Лавкрафта (в том числе старомодные элизии[907], которых не было в «Оде Флоренс»):

И под смертельный стон и крик

Под лезвием напрасного ножа

Они молят богов окончить этот сон,

Гибельный сон под названием жизнь.

Как сообщается в колонке редактора, «Ницшеанство и реализм» Лавкрафта (в названии эссе в журнале закралась опечатка) – «статья, взятая из личной переписки и изначально не предназначавшаяся для публикации». Лавкрафт подтверждал, что отрывки для материала взяты из двух его писем к Соне[908]. К сожалению, из всей обширной и исключительно интересной переписки сохранилась только эта подборка остроумных философских замечаний (не считая нескольких открыток и еще одного материала, о котором мы поговорим позже), а ведь упомянутые документы могли стать ценным пополнением биографии Лавкрафта. Однако Соня откровенно заявляет: «За несколько лет у меня накопилась целая кипа его посланий, но перед отъездом из Нью-Йорка в Калифорнию [около 1935 г.] я сожгла их посреди поля»[909]. Конечно, Соня многое вынесла и имела полное право распоряжаться письмами как ей угодно, но все исследователи Лавкрафта недовольно вздыхают, читая эти ее резкие строки.

Первый номер Rainbow впечатлял не только содержанием, но и качеством печати и типографского набора, что наверняка обошлось Соне в кругленькую сумму («пару сотен долларов»[910], как предполагал Кляйнер). В журнале также напечатали фотографии Альфреда Галпина, Рейнхарда Кляйнера, Лавкрафта (он получился не очень удачно и выглядит полноватым) и красивый снимок Сони в очаровательной шляпе, которую она, вероятно, сшила сама. В новостных заметках United Amateur за сентябрь 1921 г. Лавкрафт не жалеет хвалебных слов: «Можете не сомневаться, что великолепный октябрьский Rainbow миссис Сони Х. Грин – главное событие сезона в любительской журналистике».

Серьезное занятие любительской журналистикой идеально соответствовало аристократическому духу Лавкрафта, однако наследство потихоньку сокращалось, и пора было задуматься о том, как заработать денег. Говард прекрасно понимал, что до нервного срыва мать довело именно беспокойство о финансовом положении семьи, и, возможно, поэтому и взялся за оплачиваемую работу. Как отмечалось ранее, в 1916 г. он вычитывал работы авторов-любителей и планировал писать на заказ вместе с Морисом У. Моу под псевдонимом Горас Филтер Мокрафт (хотя из этой затеи, похоже, ничего не вышло). Затем в его жизни появился Дэвид Ван Буш.

Буш вступил в ОАЛП в 1916 г. Насколько мне известно, Лавкрафт впервые упоминает его летом 1918-го, рассказывая о том, как он помогал со стихами некой миссис Арнольд, пожилой знакомой Альфреда Галпина: «…если ей требуется подготовить для публикации большой объем текста, я буду рад помочь, как в свое время помог преподобному Дэвиду В. Бушу. В случае миссис А. работать будет проще, поскольку вряд ли она пишет такую же бездарную ерунду, что и Д. В. Б.»[911]. Вот список известных опубликованных работ Буша в хронологическом порядке:

«Спокойные стихи и сосиски». [Webster, SD: Reporter & Farmer Print, 1915].

«“Пик Пайка или провал”, или возможности силы воли». [Webster, SD: The Reporter & Farmer, 1916].

«Душевные стихи и любовная лирика». Сент-Луис: Дэвид Ван Буш, [1916].

«Что поесть». Сент-Луис: Дэвид Ван Буш, [192-; испр. изд. 1924].

«Выдержка и находчивость». [Сент-Луис: Дэвид Ван Буш, 1921].

«Вдохновляющие стихи». Сент-Луис: Hicks Almanac & Publishing Co., [1921].

«Сила воли и успех». [Сент-Луис: Hicks Almanac & Publishing Co., 1921].

«Прикладная психология и жизнь по науке». [Сент-Луис: David Van Bush, 1922; испр. изд. 1923].

«Закон вибрации и его применение». [Сент-Луис: Дэвид Ван Буш, 1922].

«Поэмы мастерства и любовные стихи». [Сент-Луис: Дэвид Ван Буш, 1922].

«Сила визуализации: как осуществить мечты». [Сент-Луис: Дэвид Ван Буш, 1922].

«Практическая психология и половая жизнь». Чикаго: Дэвид Ван Буш, [1922].

«Утверждения и как их использовать». Вашингтон, округ Колумбия: Дэвид Ван Буш, [1923].

«Анализ характера: как читать людей по внешности». В соавторстве с У. Во. [Сент-Луис: Дэвид Ван Буш, 1923; испр. изд. 1925].

«Причуды разума: как улучшить здоровье, анализируя себя и других». Чикаго: Дэвид Ван Буш, [1923].

«Универсальность гениального ума». Чикаго, [1923].

«Что есть Бог?» Дейтон, штат Огайо: «Оттербейн пресс», 1923.

«Сила вашего разума». Чикаго: Дэвид Ван Буш, [1923].

«Как заставить работать ваше подсознание». Чикаго: Дэвид Ван Буш, 1924.

«Психология исцеления». Чикаго: Дэвид Ван Буш, [1924].

«Психология секса: как заниматься любовью и жениться». Чикаго, [1924].

«Храбрость». Чикаго: Дэвид Ван Буш, [1924].

«Легкая и эффективная концентрация». Чикаго: Дэвид Ван Буш, [1925].

«Влияние внушения: самовнушение». Сент-Луис: Дэвид Ван Буш, [1925?].

«Как выдерживать “молчание”». Чикаго: Дэвид Ван Буш, [1925].

«Легкий способ расслабиться». Чикаго: Дэвид Ван Буш, [1925].

(В качестве редактора) «Практические советы для здоровья, стабильности, силы: избранные статьи из “Преимуществ силы мысли”». Чикаго: Дэвид Ван Буш, [1928].

«Новый закон, излучение: как осуществить свои желания». Чикаго: Дэвид Ван Буш, [1929].

«Как стать богатым». Меупани, штат Пенсильвания, [1954].

Из указанного списка можно сделать несколько выводов: во-первых, многие свои работы Буш издавал самостоятельно, во-вторых, поначалу Буш пробовал писать стихи, а потом переключился на что-то вроде воодушевляющей популярной психологии, и, судя по числу опубликованных книг, преуспел на этом поприще, в-третьих, большая часть его публикаций относится к периоду с 1922 по 1925 г. Вполне возможно, что бедняге Лавкрафту пришлось вычитывать многие из этих книг, как прозу, так и стихи. На листовке к «Прикладной психологии и жизни по науке» (1922) Лавкрафт писал: «Я поработал над двумя-тремя главами. Остальным занимались его постоянные сотрудники»[912]. Впрочем, Лавкрафт познакомился с Бушем только в 1917-м, поэтому маловероятно (к счастью), что он занимался редактированием первых трех книг Буша. Обсуждая книгу «Лорда» Тимоти Декстера «Тяжелый случай для знатоков», Лавкрафт упоминал и первое творение Буша: «В 1796 г., уязвленный насмешками публики, Декстер выпустил книгу, причудливее которой в Америке никогда не было, – за исключением разве что “Спокойных стихов и сосисок”»[913].

Буш действительно стал известным писателем и автором лекций по популярной психологии. Лавкрафт всерьез начал работать на Буша примерно в 1920 г., и неудивительно, что после этого книги Буша стали выходить одна за другой. Лавкрафт относился к Бушу одновременно с раздражением и высокомерной снисходительностью. «Только что оправился от убийственной головной боли, вызванной тем, что весь день я корпел над ерундой Буша»[914], – жаловался он. Лавкрафт познакомился с ним летом 1922 г., когда Буш читал лекции в Кембридже, штат Массачусетс. Вот как он детально описывал Буша:

«Дэвид В. Буш – полноватый лысый мужчина лет сорока пяти, невысокий, с добродушным лицом, хорошо одетый. При встрече производит впечатление очень хорошего человека, доброго, приветливого, очаровательного и улыбчивого. Сразу хочется пощадить его, несмотря на убийственные мысли, вызванные прочтением стихов Буша. Он делает упор на общительность и проявляет к людям вполне искреннее дружелюбие. В финансовом плане Буш добился заметных успехов: его “психологическое” фиглярство, нескладные вирши и недавно основанный журнал “Преимущества силы мысли” приносят очень неплохой доход. Иначе откуда у него средства на номер в “Копли-Плаза”?»[915]

В письме рассказываются подробности жизни Буша: о том, как он рос в деревне, на ком женился, где успел поработать (велосипедистом-трюкачом в цирке, бездарным актеришкой, священником) и как пришел к «новой истине динамической психологии» («в ней есть все достоинства “нового мышления” в сочетании с расплывчатостью, которая не дает доверчивой публике увидеть всю абсурдность утверждений этого проповедника»). Из приведенного выше отрывка следует, что Лавкрафт вычитывал только сборники стихов Буша, однако я подозреваю, что он занимался и редактированием книг по психологии. Мои догадки подтверждаются воспоминаниями Сони Дэвис:

«В особенности один мужчина… стал читать лекции по многим научным предметам, в которых он совсем не разбирался. Когда он хотел процитировать какой-нибудь отрывок из Библии или другого источника, он упоминал лишь пару слов, сам не зная, что действительно желает сказать, и тогда Г. Ф. находил для него всю необходимую информацию. Я слышала одну его “лекцию” по психологии в Лос-Анджелесе, где собралась большая толпа, в основном женщины, жаждущие душевного исцеления…»[916]

В 1924 г. Лавкрафт разместил в газете New York Times объявление (см. подробнее в гл. 15), где утверждалось, что он «на протяжении семи лет подготавливал к печати всю прозу и поэзию [выделено мной] ведущего американского оратора и редактора». Речь, естественно, идет о Буше. Более того, стихи содержатся даже в некоторых его книгах по психологии, и Лавкрафт наверняка вычитывал и их тоже. Стихи у Буша просто отвратительны, и даже правки Лавкрафта не очень им помогли:

Стисни зубы

Вы со всех сторон окружены

Вечной печалью?

Не падай духом и не останавливайся,

Просто стисни зубы!

Ты можешь многого добиться, юноша,

Даже если начнешь с самых низов.

И окажешься на высоте, под небесами,

Если просто стиснешь зубы!

Ты сегодня неудачник?

Не обнажай свой меч.

Просто крепко стой на ногах, и окажешься на высоте,

Если просто стиснешь зубы!

Да, стисни челюсть, даже если боги и судьба

Не благоволят тебе.

Ты обязательно победишь, если ухмыльнешься

И храбро стиснешь зубы![917]

В стихотворении даже используется внутренняя рифма, которая встречалась у Лавкрафта еще в «Поэме об Улиссе».

Интересно упоминание журнала Mind Power Plus («Преимущества силы мысли»). Он не указан ни в Каталоге Национального союза, ни в Списке периодических изданий Союза, и его номеров нет ни в одной библиотеке мира. Недавно на продажу выставлялся октябрьский номер 1923 г., в котором содержится много статей, и не только по психологии (например, «Психоанализ: как это работает»), но и на религиозные и духовные темы («Всеобщее понимание Христа», «Возвращаются ли духи из загробного мира?»), а также советы по здоровому питанию и заключительный раздел с «шутками». Поскольку сравнить его не с чем, трудно сказать, было ли такое наполнение типичным для журнала. Помимо этого выпуска в нашем распоряжении лишь одностраничная вырезка, найденная среди бумаг Лавкрафта, – статья «Консерватизм Восточного и Западного Гарварда», опубликованная с его подписью. Эта откровенная пропаганда лекционного тура Буша по Новой Англии наверняка была одним из самых унизительных заказов для Лавкрафта, хотя Буш, несомненно, заплатил ему за работу. В статье объясняется, почему лекционный тур по Новой Англии прошел не с таким оглушительным успехом, как в других регионах страны, и Лавкрафт прибегает ко множеству избитых фраз, говоря о характере жителей Новой Англии (они «совершенно невосприимчивы из-за своей бесстрастности… Спонтанные чувства давно считаются здесь презренной слабостью»), после чего все же приходит к выводу: «Доктор Буш… повсюду находит новых друзей и активных сторонников». По вырезке невозможно определить, в каком номере Mind Power Plus появилась статья (скорее всего, летом или осенью 1922 г.), зато примечателен тот факт, что Лавкрафт вообще решил сохранить такую заметку. Он также признавался, что вычитывал еще как минимум один выпуск журнала в 1923 г., снисходительно добавляя, что материал (написанный, очевидно, разными авторами) «не так уж плох по сравнению с ерундой самого Д. В. Б.»[918].

Лавкрафт едва ли мог открыто насмехаться над Дэвидом Ван Бушем, поскольку он был постоянным клиентом, а платил быстро и много. В 1917 г. Лавкрафт брал 1 доллар за вычитку шестидесяти строк стихов[919]; к 1920 г. Буш согласился заплатить 1 доллар за сорок восемь строк[920], а к сентябрю 1922 г. Буш платил 1 доллар за каждые восемь строк отредактированных стихотворений[921]. Ставка довольно высокая, тем более что за публикацию своих собственных стихов в профессиональных изданиях Лавкрафт получал максимум 25 центов за строку (в Weird Tales). Далее Лавкрафт отмечает: «Я сказал ему, что могу предоставить свои услуги только по такой высокой цене, – работа Мортона Бушу не очень понравилась, и он попросил, чтобы его стихами занимался лично я». Сложно сказать, насколько официальным было сотрудничество Лавкрафта и Мортона. Рассмотрим следующее объявление из любительского журнала L’Alouette («Жаворонок», под редакцией Чарльза А. А. Паркера) за сентябрь 1924 г.:

«БЮРО УСЛУГ КРАФТОН предлагает профессиональную помощь группы высококвалифицированных и опытных специалистов по вычитке и набору рукописей всех видов, как в прозе, так и в стихах, по разумным ценам.

БЮРО оборудовано непревзойденными средствами для всех видов исследований и поддерживает важные международные связи. Наши представители в разумные сроки подготовят статьи на любую тему. Коллектив талантливых переводчиков предлагает высококачественные услуги, охватывающие все самые значимые классические и современные языки, в том числе международный язык эсперанто. Мы будем рады подготовить и провести курсы по домашнему обучению или чтение в любой области знаний, а также предоставить совет эксперта по личным проблемам (конфиденциально).

ЗАЯВКИ и ЗАПРОСЫ направлять руководителям БЮРО:

Говарду Ф. Лавкрафту

по адресу ЭНДЖЕЛЛ-СТРИТ, 598, Г. ПРОВИДЕНС, ШТАТ РОД-АЙЛЕНД

Или

Джеймсу Ф. Мортону-мл.

по адресу ЗАПАДНАЯ 138-Я УЛИЦА, 211, Г. НЬЮ-ЙОРК. ШТАТ НЬЮ-ЙОРК»

Что ж, Лавкрафт (или Мортон) однозначно уловил рекламный дух! Не знаю, много ли заказов получила эта преувеличенно разрекламированная фирма, в которой Лавкрафт и Мортон якобы выступали «руководителями» несуществующего бюро редакторов, корректоров, переводчиков и специалистов по решению «личных проблем». Основным заказчиком Лавкрафта вплоть до 1920-х гг. оставался Буш. Большинство вышеупомянутых «услуг» наверняка предоставлял Мортон, ведь именно он раньше был заместителем председателя Ассоциации эсперанто Северной Америки, знал современные языки куда лучше, чем Лавкрафт, и имел «международные связи» (если только это не относится к коллегам-любителям Говарда из Великобритании и Содружества наций). Решением «личных проблем» тоже, скорее всего, занимался Мортон, так как среди опубликованных им работ был один научный труд (написанный в соавторстве) на тему сексуальной нравственности. В любом случае сложно представить, чтобы на тот момент Лавкрафт был готов решать какие-то личные проблемы, кроме своих собственных.

Появлялись, вероятно, и другие, мимолетные и несерьезные варианты подработки. В начале 1920 г. Лавкрафт занялся вычиткой трудов по арифметике для школы Хьюсдейла. Хьюсдейл – деревенька в районе Джонстон, которая теперь расположена на западной окраине городской агломерации Провиденса. Школе срочно требовался учитель математики на замену, и работу предложили одной из тетушек Лавкрафта (вероятно, Лиллиан), а Лавкрафта привлекли ей на помощь. В саму школу он не ходил, а просто вычитывал бумаги, которые приносила тетя[922].

Занимался он этой работой недолго, но в начале 1920 г. она навела его на следующие размышления:

«В последнее время я задаюсь вопросом: вынудит ли меня когда-нибудь бедность устроиться в вечернюю школу? О дневных занятиях, конечно, не может быть и речи, я и два дня подряд не выдержу. Если б мне прощали частые отлучки, с вечерними часами я, пожалуй, справился бы – хотя только представьте, как я пытаюсь удержать внимание целого кабинета юных бандитов!

Похоже, для человека с расшатанными нервами закрыты все возможности получения оплачиваемой работы!»[923]

Это один из самых трогательных отрывков из ранних писем Лавкрафта. Неужели он мог представить, что в вечернюю школу возьмут учителя, который и сам-то школу не окончил да еще собирался «часто отлучаться»? Упоминание о «юных бандитах», возможно, относится к Клубу любительской прессы Провиденса, состоящего из вполне нормальных учеников вечерней школы, которые, правда, были представителями низшего класса из Норт-Провиденса.

В разгар всей этой деятельности Лавкрафт наконец-то занялся профессиональным изданием своей прозы, а такая возможность, естественно, появилась у него благодаря связям среди журналистов-любителей. Примерно в сентябре 1921 г. Джордж Джулиан Хутейн (женой которого была Э. Дороти Маклафлин, тоже автор-любитель) решил запустить довольно непристойный юмористический журнал под названием «Домашнее варево» (Home Brew). В качестве соавторов он позвал коллег по любительской журналистике и для ранних выпусков получил материалы от Джеймса Ф. Мортона, Рейнхарда Кляйнера и других. Лавкрафта он почему-то попросил написать рассказ в жанре ужасов в нескольких частях, что, по идее, сильно противоречило бы веселому тону журнала. Хутейн предложил Лавкрафту целых 5 долларов за рассказ объемом в 2000 слов (то есть четверть цента за слово). «Только чтобы получилось не чересчур мрачно»[924], – пересказывал Лавкрафт требования Хутейна. Первый номер журнала стоимостью 25 центов вышел вовремя в феврале 1922 г. с подзаголовком «Утолитель жажды для любителей личной свободы» – под этим явно подразумевалось наличие как литературных, так изобразительных материалов сексуального характера. Номер редактировали «миссис и мистер Джордж Джулиан Хутейн». Издательская реклама на обложке – «Могут ли мертвые воскреснуть?» – отсылка к рассказу Лавкрафта, который он назвал «Герберт Уэст, реаниматор», однако Хутейн напечатал его под названием «Страшные истории». В более позднем выпуске на обложке появилась надпись, утверждавшая, что автор «Страшных историй» «лучше, чем Эдгар Аллен [sic] По».

Лавкрафт получает определенное мазохистское удовольствие, жалуясь, что его опустили до уровня литературных поденщиков. На протяжении следующих нескольких месяцев он снова и снова повторял:

«В этом вымученном и неестественном произведении нет ни капли искусства и изящества, только необходимый избыток напряжения и множество повторов, чтобы каждая часть истории казалась завершенной. Единственным стимулом для этой работы является денежное вознаграждение, по гинее за рассказ…»[925]

«Это очень далеко от литературы. Чтобы писать на заказ, чтобы тащить одного персонажа через серию топорных эпизодов, нужно нарушить всю ту естественность и единство впечатления, что присущи рассказу. Несчастный автор опускается до банального уровня механистической и лишенной воображения халтуры. Однако когда нужны деньги, тут уже не до щепетильности, поэтому я и согласился на эту работу!»[926]

Видимо, даже в такой низкосортной занятости Лавкрафт все-таки сумел найти что-то приятное.

Хотя шесть частей рассказа «Герберт Уэст, реаниматор» явно писались на протяжении длительного периода – первые два Лавкрафт доделал к началу октября[927], четвертый был написан в начале марта[928], а шестой – не позднее середины июня (а может и раньше)[929], в произведении все же сохраняется своего рода единство, поскольку Лавкрафт с самого начала задумывал его как единое целое: в последнем отрывке все трупы, неудачно воскрешенные Гербертом Уэстом, возвращаются, чтобы убить его самым страшным образом. В остальном история постепенно набирает напряжение, и ее никак нельзя назвать худшим из прозаических произведений Лавкрафта. Очевидны и неизбежны структурные недостатки, связанные с форматом выхода по частям: в каждом новом эпизоде необходимо сначала кратко пересказывать сюжет предыдущих отрывков, а в конце не обойтись без жуткой кульминации. С другой стороны, зачем вообще нужны повторы в тексте самого рассказа, если можно было напечатать их в качестве вступления к каждой части? Кстати, вступительные пояснения все же публиковались, но в основном они содержали бессмысленную похвалу и рекламу за авторством Хутейна для разжигания читательского интереса. К выходу второго «сериального» рассказа «Затаившийся страх» в Home Brew Лавкрафт учел свои ошибки и попросил Хутейна отдельно размещать краткое содержание предыдущих частей.

В «Герберте Уэсте, реаниматоре» повествование ведется от первого лица безымянным другом и коллегой доктора Герберта Уэста, вместе с которым они вместе учились на медицинском факультете Мискатоникского университета в Аркхэме, а затем уже в качестве практикующих врачей отправились на поиски приключений. Именно из учебы на медицинском факультете Уэст почерпнул свои странные теории о воскрешении мертвых:

«Его взгляды… целиком зависели от механистической природы жизни и соответствующих средств для управления органическими механизмами человека с помощью рассчитанного химического воздействия после того, как в естественных процессах наступит сбой… Соглашаясь с Геккелем в том, что вся жизнь и является физико-химическим процессом и что существование так называемой души ничем не доказано, мой друг полагал, что искусственное воскрешение мертвых зависит только от того, в каком состоянии находится тело – то есть пока не начался процесс разложения, труп вместе со всеми органами можно снова вернуть к причудливому образу действий под названием жизнь».

Даже самые сообразительные читатели Home Brew вряд ли ожидали увидеть имя Эрнста Геккеля в рассказе подобного рода. Забавно, что таким образом Лавкрафт как раз выражает свои собственные философские взгляды, о которых говорилось еще в эссе «В защиту “Дагона”» и других источниках. Что еще забавнее, позже рассказчик признает: у него все еще «оставались смутные инстинктивные крупицы примитивной веры моих предков». Очевидно, Лавкрафт решил посмеяться как над своей философией, так и над наивными убеждениями среднестатистических жителей, верящих в существование души.

С каждой новой частью Уэст придумывает все более отвратительные способы воскрешения. Сначала он вводит в труп сыворотку, однако она не дает никаких результатов, поэтому герои закапывают труп на кладбище для бедняков, а потом узнают, что он все-таки ожил. Во втором эпизоде Уэст проказы ради оживляет доктора Аллана Халси, декана медицинского факультета, который решительно выступал против экспериментов Уэста и умер во время эпидемии тифа, разразившейся в Аркхэме. В итоге существо поймали и заперли в психиатрической лечебнице Сэфтон. В третьей части Уэст вместе с рассказчиком открывают свой врачебный кабинет в небольшом городке Болтон в штате Массачусетс и пытаются воскресить труп чернокожего мужчины, боксера-любителя Бака Робинсона по прозвищу «Гарлемская Сажа», однако сыворотка, «созданная на основе опытов лишь с трупами белых», не подействовала на темнокожего – точнее, подействовала, но не сразу. В четвертой истории рассказчик возвращается после отдыха у родителей в Иллинойсе и встречает чересчур перевозбужденного Уэста. Тот создал жидкость для бальзамирования, благодаря которой труп может долго время не проявлять признаков разложения, и рассказывает, что коммивояжер, приехавший навестить Уэста, внезапно скончался и, не успев остыть, послужит отличным материалом для эксперимента. Когда его воскрешают, коллега Уэста узнает, что напарник рассказал ему не всю правду о случившемся. В пятом эпизоде мы сталкиваемся с ужасами Первой мировой войны: на дворе 1915 г., и Уэст с рассказчиком служат в канадском полку. Уэст пытается применять еще более необычные и мерзкие способы оживления мертвых. В шестой истории два врача возвращаются в Болтон после войны, и воскрешенные Уэстом мертвецы приходят, чтобы разорвать его на куски, и уносят части трупа в старинные подземные туннели, ведущие к кладбищу.

«Герберта Уэста, реаниматора» не назовешь утонченным шедевром, и все же это довольно захватывающий рассказ. Также я полагаю, что со временем он превратился в пародию, хотя вовсе не задумывался как таковой. Другими словами, сначала Лавкрафт хотел написать более-менее серьезную и довольно жуткую сверхъестественную историю, однако поняв, что она становится все абсурднее, превратил ее в давно напрашивавшуюся самопародию. Философский подтекст рассказа совпадает с такого рода толкованием. Сначала Лавкрафт наделяет Уэста своими же механистическими взглядами, развитием которых и является воскрешение мертвецов. Однако во время Первой мировой убеждения Уэста изменились:

«Он страстно стремился решить два вопроса, связанных с биологией: во-первых, возможно ли осуществлять какие-либо сознательные и разумные действия без головного мозга, а лишь на основе нервных центров и мозга спинного, и во-вторых, существует ли неосязаемая связь, которая отличается от материальных клеток и может соединять отрезанные от тела части с прежде единым организмом?»

Второй вопрос так откровенно противоречит идеям материализма, что мог использоваться только пародийно – точнее, как предлог для описания ужасного зрелища: когда Уэст воскрешает туловище, отрезанная от него голова, помещенная в бак, вскрикивает. На этом пародийные элементы не закончились. Вот, к примеру, отрывок из той же части истории (пятой): «Неописуемая сцена, если я начну о ней рассказывать, то упаду в обморок. Безумие царит в помещении, где полно рассортированных частей тел, а на скользком полу разлита кровь и валяются останки человеческой плоти, где омерзительные порождения тканей рептилий вздувались и кипели на тусклом голубовато-зеленом огне в темном углу». Полагаю, данным описанием автор хотел вызвать ухмылку, а не ужас читателей.

Кратко рассмотрим возможные источники вдохновения. Общепринято считать, что рассказ написан под влиянием «Франкенштейна», однако я в этом сомневаюсь. Метод воскрешения Уэста (использование целых тел недавно скончавшихся людей) сильно отличается от того, который использовал Виктор Франкенштейн (собирал существо из отдельных частей тела), поэтому здесь заметно лишь влияние самого общего характера. Суть истории так проста, что вряд ли стоит искать предполагаемые отсылки к каким-либо другим произведениям.

«Герберт Уэст, реаниматор» играет важную роль в развитии воображаемой лавкрафтовской топографии Новой Англии. Здесь впервые упоминается Мискатоникский университет, хотя, конечно, само слово «Мискатоник» уже появлялось в «Картине в доме». Действие пяти из шести частей происходит в Новой Англии, но ни в одной из них нет реалистичного описания территории. Кстати, город Болтон действительно существует и находится в восточной части Центрального Массачусетса, однако в то время он был не «фабричным городом», как его называет Лавкрафт, а всего лишь крошечной сельскохозяйственной общиной. Встречается в рассказе и несколько географических «шуток» для посвященных. В первой истории герои нашли подходящее место для своих опытов на «заброшенной ферме Чэпмэна на окраине Мэдоу-Хилл», но первый же эксперимент пошел не так, и ферма сгорела дотла. Вспомним отрывок из письма к Рейнхарду Кляйнеру за февраль 1920 г.:

«Но главным событием сезона стал пожар в большом желтом доме Чэпмэна через поле к северу от дома № 598 на Энджелл. Случилось это ночью в прошлую среду… Более впечатляющего зрелища я еще не видывал. На месте пустующего дома Чэпмэна – его недавно продали, новые жильцы делали ремонт – посреди ночи поднялся гигантский столб бушующего огня, который достигал бескрайних небес и освещал улицы на многие мили вокруг»[930].

Судя по всему, никто, кроме Лавкрафта и, пожалуй, Кляйнера, не понял бы эту отсылку к ферме Чэпмэна.

Не знаю, стоит ли уделять внимание явной расистской наклонности третьего эпизода. Бак Робинсон описывается как «мерзкое обезьяноподобное существо с чересчур длинными руками, которые я скорее назвал бы передними лапами, и лицом, наводящим на мысли о страшных тайнах Конго и звуках барабана при зловещем свете луны». Последняя часть предложения настолько причудлива, что и здесь можно заподозрить нотки пародии. Что интересно, врачи, считавшие, будто сыворотка для белых пациентов не подействует на черный труп, оказались не правы – воскресший Бак Робинсон подтвердил обратное.

Лавкрафт, как считается, не получил целиком всю сумму, причитавшуюся за серию историй, поскольку в июне 1922 г. он отмечал, что «выплаты куда-то испарились после второго чека»[931], однако в письме к Сэмюэлу Лавмэну за ноябрь 1922 г. сообщается, что Хутейн «погасил все долги» и даже перечислил Лавкрафту 10 долларов аванса за первые две части «Затаившегося страха»[932].

В период довольно бессистемной работы над рассказом «Герберт Уэст, реаниматор» Лавкрафту удалось написать две совсем другие истории. «Музыка Эриха Занна» относится к концу 1921 г. (скорее всего, к декабрю), поскольку в хронологии произведений Лавкрафта этот рассказ всегда упоминается как последний из написанных в том году, а в начале февраля 1922 г. в одном письме говорится: «“Эриха Занна” я написал совсем недавно»[933]. Это произведение впервые вышло в National Amateur за март 1922 г. и впоследствии часто перепечатывалось.

«Музыку Эриха Занна» Лавкрафт всегда справедливо считал одним из своих лучших рассказов, ведь сверхъестественные проявления в нем показаны сдержанно (и даже, можно сказать, скрыто – впервые за все время), главный герой вызывает сочувствие, а язык достиг небывалого совершенства.

Рассказчик, снова безымянный, ведет повествование от первого лица. Он «тщательно изучил карты города», но не может найти улицу д’Осей, где когда-то жил, будучи еще «нищим студентом, изучавшим метафизику», и услышал музыку Эриха Занна. Занн – немой скрипач, который играет в дешевом театральном оркестре и живет в чердачной квартире дома, где заправлял «паралитик Бландо». Герой, занимавший комнату на пятом этаже, иногда слышит, как Занн играет невероятные мелодии, не относящиеся ни к одному из известных жанров музыки. Как-то ночью он встречает Занна в коридоре и спрашивает, можно ли ему послушать, как тот играет. Занн соглашается, но играет самую обычную музыку (вероятно, его собственного сочинения) – правда, и она тоже сильно воздействует на героя. Когда рассказчик просит Занна сыграть какую-нибудь странную мелодию и начинает насвистывать одну из них, Занн в ужасе прикрывает рукой рот рассказчика. Когда герой пытается выглянуть на улицу из занавешенного шторами окна, Занн с силой хватает его за пальто и оттаскивает в сторону. Позже Занн просит рассказчика переехать на этаж пониже, чтобы не слышать его музыку.

Однажды ночью герой подходит к двери Занна, из-за которой сначала доносится «визг виолы, превращающийся в хаотичную смесь звуков», а затем «страшный нечленораздельный вопль, который может издать только немой и только в моменты самого ужасного испуга или страдания». Рассказчик требует впустить его, и измученный Занн открывает дверь. Он сумел успокоиться и пишет записку, в которой обещает подготовить «полный рассказ на немецком о всех одолевающих его чудесах и ужасах». Час спустя из занавешенного окна доносится странный звук: «… не пугающая, а скорее изысканно низкая и бесконечно далекая нота…» Занн перестает писать, хватает виолу и начинает играть с демонической яростью: «Он хотел издать шум, как будто отогнать или заглушить что-то…» Окно вдруг разбивается, свеча гаснет, и комната погружается в темноту. Внезапный порыв ветра подхватывает листки бумаги и уносит в окно. Пытаясь поймать их, рассказчик в первый и последний раз ощущает чей-то взгляд, направленный на него из окна: «А когда я выглянул из того окна, самого высокого из всех, выглянул наружу, пока еще тлела свеча, а безумная виола подпевала ночному ветру, я не видел внизу ни огней города, ни знакомых улиц, а лишь черноту бескрайнего космоса, невообразимую Вселенную, полнившуюся движением и музыкой и не похожую ни на что привычное». Убегая, герой сталкивается с Занном – безумный музыкант кажется мертвым, но все равно продолжает играть на своем инструменте. Рассказчик выскакивает на улицу и видит, что знакомый ему мир ничуть не изменился: «И я помню, что не было ветра, светила луна, и мерцали все огни города». С тех пор он никак не мог найти улицу д’Осей.

Со временем Лавкрафт осознал, что «Музыка Эриха Занна» обладает своеобразной отрицательной ценностью, поскольку в рассказе отсутствуют типичные для него недостатки, а именно чрезмерная однозначность и многословие, испортившие некоторые другие его рассказы, как ранние, так и поздние. Лавкрафт как бы машинально повторял, что эта история стоит на втором месте среди самых его любимых после «Цвета из иных миров», но ближе к концу жизни объяснял: «Лишь потому что он не так плох по сравнению с остальными. Он больше нравится мне тем, чего в нем нет, а не тем, что в нем есть»[934]. Лавкрафт имел в виду довольно неоднозначную природу ужаса в этом рассказе. Что именно пытался «отогнать» Занн»? Почему рассказчик увидел пустоту, «полнившуюся движением и музыкой», и что это значит? Некоторые считают подобного рода сдержанность эффективной, потому что остается много места для воображения, другие же считают прием неудачным, так как остается слишком много места для воображения, и вполне может быть, что автор и сам не до конца понимал, каким должно быть главное «странное» явление в истории. Боюсь, я принадлежу ко второй группе, а Лавкрафт, как это ни прискорбно, был прав, полагая, что бульварные романы невольным образом подпортили его стиль, отчего рассказы стали чересчур напыщенными и стремились к излишним объяснениям. А вот в «Музыке Эриха Занна» он тоже зашел чересчур далеко, однако уже в обратном направлении.

Внимательно изучив рассказ, Роберт М. Прайс обнаружил намеки на то, что Занн – человек из другого мира, чей дух к концу истории вернулся в черные бездны, в которых всегда обитал. Иначе с чего бы Занну так плохо знать немецкий, если он предположительно родом из Германии? Почему дважды упоминается, что Занн «похож на сатира» и почему в конце рассказчику привиделись «призрачные сатиры и вакханки, кружащиеся в безумном танце»? Тонкий анализ Прайса заслуживает серьезного внимания, хотя некоторые элементы истории не удается разъяснить даже ему[935].

Стоит отметить, что Занн играет на виоле, старинном струнном инструменте, похожем на виолончель, – во время игры его тоже помещают между ног. Все это выглядит слегка гротескно, тем более что Занн играет на виоле в «дешевом театральном оркестре», но Лавкрафт подтверждает, что речь идет именно об этом инструменте, когда в одном из писем называет Занна «виолончелистом»[936].

Что насчет места действия? Действительно ли события происходят в Париже, как всегда считалось? Лавкрафт не говорил по этому поводу ничего конкретного, а единственное географическое название, упомянутое в рассказе, – улица д’Осей. Одно любопытное свидетельство, если можно его так назвать, мы получаем от французского критика Жака Бержье, который утверждал, что переписывался с Лавкрафтом (ближе к концу жизни Говарда) и специально спросил, бывал ли тот в Париже, чтобы так убедительно создать атмосферу рассказа, а если бывал, то когда? На что Лавкрафт ему ответил: «Во сне вместе с По»[937]. Честно говоря, я сомневаюсь в том, что Бержье вообще переписывался с Лавкрафтом, и вся эта история, возможно, просто выдумка. Так или иначе, вскоре после написания рассказа Лавкрафт заявлял: «В целом это не сон, хотя мне снились крутые улочки вроде д’Осей»[938]. Слова «Auseil» во французском языке не существует (как и «Zann» в немецком), однако можно предположить, что в него закладывался смысл выражения «au seuil», то есть «на пороге» – намек на то, что комната Занна (и его музыка) находятся «на пороге» между реальным и вымышленным миром. Французский Лавкрафт знал лишь поверхностно, но его знаний хватило бы на такую задумку.

Еще один рассказ этого периода – «Гипнос», написанный, скорее всего, в марте 1922 г.[939].

Это любопытная, но весьма содержательная история, не получившая должного внимания – возможно потому, что в поздние годы она перестала нравиться Лавкрафту. На недавно обнаруженной машинописной копии текста есть посвящение «С. Л.», хотя неизвестно, помогал ли Сэмюэл Лавмэн Лавкрафту с задумкой или написанием рассказа. Быть может, речь идет об отсылках к древнегреческому периоду, которые Лавмэн часто включал и в свои стихи. В одной из ранних записей (№ 23) в «Тетради для заметок» можно найти наброски сюжета: «Человек, который не хотел спать – не осмеливается уснуть – принимает наркотики, чтобы не уснуть. Наконец засыпает – и что-то происходит…»

В «Гипносе» рассказывается история скульптора, который встречает одного человека на железнодорожной станции. Мужчина потерял сознание, и рассказчик, пораженный его внешним видом («лицо [было]… овальным и по-настоящему красивым… Со всей присущей скульпторам страстью я сказал себе, что этот человек был статуей фавна из античной Эллады»), спасает его, и новый знакомый становится единственным другом скульптора. Вдвоем они занимаются неизвестного рода «исследованиями», исследованиями «обширной и ужасающей вселенной смутных сущностей и сознания, лежащих глубже, чем материя, время и космос, о существовании которых мы подозреваем только в некоторых формах сна, редких сновидениях за гранью снов, какие могут увидеть только люди с хорошо развитым воображением». В этих «снах» они испытывают невыразимые ощущения, но учитель рассказчика «заметно обходит» его в исследовании миров околосуществования. В какой-то момент учитель сталкивается с чем-то ужасным и с криком просыпается. Прежде они принимали наркотики, чтобы сделать сновидения более выразительными, теперь же принимают их в отчаянной попытке не заснуть. Герои отказываются от замкнутого образа жизни (они обитали в «старинном особняке в Кенте») и стремятся проводить как можно больше времени «в компании молодых и веселых». Все напрасно: как-то ночью учитель не смог больше бодрствовать несмотря на усилия своего друга-скульптора, – происходит что-то невообразимое, и от учителя остается лишь изысканный бюст в виде «богоподобной головы из мрамора, которую могли сделать только в Древней Элладе». В основании бюста греческими буквами вырезано слово «ГИПНОС». Как утверждали люди, у рассказчика никогда и не было друга, а «всю мою трагическую жизнь заполняли искусство, философия и безумие».

Можно подумать, что интерпретация рассказа будет зависеть от того, существовал ли на самом деле друг рассказчика или нет, однако я думаю, что это не сильно повлияет на анализ. Как и в случае с «Другими богами», речь идет о высокомерии, правда, на более тонком уровне. В какой-то момент рассказчик говорит: «Позвольте намекнуть, лишь намекнуть, что у него были планы по захвату власти над видимой вселенной и не только, планы по управлению землей, звездами и судьбами всего живого». Звучит несколько преувеличенно, хотя в рамках данной истории это мощный и эффективный прием, несмотря на то (возможно, в том-то и заключается преимущество) что не приводится практически никаких доказательств в пользу того, что герой действительно мог бы подчинить себе Вселенную. Если этот человек на самом деле существовал, то он был невероятно горд и самонадеян и вполне заслужил гибель от рук греческого бога сна Гипноса. С точки зрения психологического толкования вымышленный «друг» просто становится частью собственной личности рассказчика. Обратите внимание, как после вышеприведенных слов он встревоженно добавляет: «Я подтверждаю, я клянусь, что не хотел принимать участия в его радикальных устремлениях» – классический пример того, как сознание перекладывает ответственность на бессознательные фантазии.

В итоге «Гипнос» – переосмысление темы, которую Лавкрафт уже затрагивал в нескольких более ранних историях, в том числе в рассказе «По ту сторону сна», где с помощью определенных «сновидений» можно попасть в другие миры за пределами восприятия пяти чувств и реальности. У «Гипноса» и «По ту сторону сна» есть схожие черты (помимо процитированного отрывка о природе снов). Например, у рассказчика появляется ощущение, что он «иногда прорывается сквозь вполне заметные препятствия», что напоминает о желании Джо Слейтера (точнее, желании завладевшего им астрального тела) «парить сквозь пустые бездны, сжигая все препятствия на своем пути». Подобно Слейтеру, который неким образом связан со звездой Алголь, в «Гипносе» рассказчик обнаруживает, что его друга странно влечет к созвездию Северная Корона. Таким образом, уже в «Гипносе» мы видим присущую Лавкрафту черту использовать один и тот же сюжет для наиболее удачного развития основной идеи.

Важно и то, что рассказчиком в «Гипносе» Лавкрафт сделал скульптора. В статье Стивена Дж. Мариконды представлен блестящий анализ истории и ее связи с формированием художественной теории Лавкрафта[940]. Его теорию мы подробнее рассмотрим в одной из следующих глав, а пока что стоит отметить, что тема расширения чувственного восприятия – уже затронутая в других произведениях, в том числе в рассказе «Из глубин мироздания» – становится ключевым элементом в лавкрафтовской концепции художественного процесса. В письме 1929 г. он заявляет, что функция каждого произведения искусства заключается в том, чтобы предоставить особенный взгляд на мир, который будет понятен всем остальным:

«Я бы сказал, что хорошее искусство – это способность человека каким-либо четким способом выхватить отличную от других идею о том, что он видит в Природе. Другими словами, заставить всех остальных понять – посредством талантливого изображения или символизма, поддающегося толкованию, – то, что в увиденном сумел рассмотреть только художник».

Следовательно, оценивая различные произведения искусства, каждое из которых отличается своеобразным видением, «мы видим и чувствуем больше в Природе» и таким образом «слегка приближаемся к таинственной сущности абсолютной реальности…»[941]

В «Гипносе» Лавкрафт сделал эту идею пугающей: художник-рассказчик и его друг (который, не будучи художником, обладает такой необыкновенной красотой, что и сам выглядит как произведение искусства) совершают кощунство, стремясь перенести художественную идею в реальный мир, чтобы по-настоящему захватить власть над «видимой Вселенной и не только…»

Рассказ «Гипнос» вышел в National Amateur за май 1923 г. (без посвящения Лавмэну). Его считают одной из немногих фантазийных историй, написанных не в стиле Дансени: хотя формально действие происходит в Англии, большинство описываемых событий все же свершаются либо в голове героев, либо в сверхреальном мире, куда они попадают. Рассказ, пожалуй, страдает некой многословностью, но не заслуживает ни презрения, с которым к нему впоследствии относился Лавкрафт, ни равнодушия критиков.

Вскоре после написания «Гипноса» Лавкрафта ждала череда путешествий, которые завершились только к октябрю. Прежде всего, он впервые выехал за пределы Новой Англии и с 6 по 12 апреля находился в Нью-Йорке. Поездку, естественно, организовала Соня. В конце 1921 г. или начале 1922 г. она была по делам в Кливленде и там встретила Сэмюэла Лавмэна и Альфреда Галпина, который на время переехал туда после окончания учебы в колледже Лоуренс. Все еще увлеченная идеей собрать лучших друзей Лавкрафта в Нью-Йорке, Соня уговорила Лавмэна приехать туда и поискать работу. Лавмэн прибыл 1 апреля, однако никаких успехов в трудоустройстве не добился (позже он найдет хорошую должность в сфере продажи антикварных книг). Чтобы удержать Лавмэна в Нью-Йорке и заодно вызволить Лавкрафта из затворничества, Соня позвонила Лавкрафту и пригласила встретиться с его давним другом по переписке. Лавмэн, Мортон и Кляйнер подтвердили желание увидеться, как и новый протеже Лавкрафта, Фрэнк Лонг. Лавкрафт не смог отвергнуть такое большое количество приглашений и 6-го числа в 10:06 сел на поезд из Провиденса в Нью-Йорк.

Пять часов спустя он впервые увидел «исполинские очертания Нью-Йорка»[942]. По самому длинному рассказу Лавкрафта о его шестидневной поездке в письме к Морису У. Моу от 18 мая 1922 г. (в том виде, в котором оно опубликовано в «Избранных письмах») довольно сложно проследить день за днем его передвижения по городу. Друзья много беседовали, ходили по музеям и книжным магазинам, осматривали достопримечательности (поднялись на крышу небоскреба Вулворт-билдинг, на тот момент самого высокого в Нью-Йорке) и занимались всем тем, что обычно делают попавшие в большой город начитанные туристы. Соня великодушно уступила свою квартиру на Парксайд-авеню, 259, в Бруклине Лавмэну и Лавкрафту, а сама ночевала у соседки. В мемуарах она сообщает, что «поразилась собственной смелости»[943], когда предложила двум мужчинам остаться в ее квартире. Она также рассказывает, что впервые сводила Лавкрафта в итальянский ресторан, где ему очень понравились спагетти и тефтели, однако вино он пить отказался.

Конечно, для Лавкрафта самым главным событием стала встреча с двумя его ближайшими друзьями, Лавмэном и Лонгом. Лавмэн читал свои незавершенные произведения «Гермафродит» и «Сфинкс» (драма в прозе), которые Лавкрафт справедливо назвал шедеврами. Что касается Лонга, он оказался

«…утонченным парнишкой двадцати лет, который едва выглядит на пятнадцать. Он смуглый, худощавый, с густыми, практически черными волосами и красивым изящным лицом, которого еще не касалась бритва. Похоже, он в восторге от своей крошечной коллекции волосков над губой – примерно шесть с одной стороны и пять с другой – и надеется однажды добиться истинного сходства со своим главным кумиром, Эдгаром Алланом По… Он ученый, фантазер, прозаик, а также по-настоящему умный последователь По, Бодлера и французских декадентов»[944].

Лавкрафт, неумолимый противник усов и бород, долгие годы дразнил Лонга за его «усики». Сильно гуще они так и не стали.

Лавкрафт, конечно, часто виделся с Соней, а однажды встретил и ее «взбалмошную дочурку» Флоренс, «дерзкое, испорченное и крайне независимое дитя внешности еще более внушительной, чем ее добродушная мать». Соня приготовила обед из нескольких блюд для всех собравшихся у нее дома, и даже аскетичный Лавкрафт, по его собственному признанию, получил наслаждение от еды. Один из самых любопытных отрывков из воспоминаний Сони относится к событию, которое произошло ближе к отъезду Лавкрафта:

«С. Л. вскоре вернулся в Кливленд, а Г. Ф. остался. У любезно приютившей меня соседки был чудесный персидский кот, которого она принесла ко мне в квартиру. Стоило только Г. Ф. увидеть этого кота, он тут же начал с ним “нежничать”. Судя по всему, он говорил на языке, понятном кошачьему собрату, поскольку тот свернулся клубком у Г. Ф. на коленях и принялся довольно мурчать.

Я как бы в шутку заметила: “Столько любви к коту – могли бы поделиться ею и с женщинами, которые оценят такой шаг!” На что он отозвался: “Разве может женщина полюбить человека с лицом, как у меня?” “Любая мать может, да и не только”, – ответила я. Мы посмеялись, а кот продолжал с удовольствием принимать поглаживания»[945].

Не будем вдаваться в подробности о комплексе неполноценности, вызванном как негативным влиянием матери (отчего замечание Сони по поводу матерей получилось слегка неуместным), так и реальной проблемой с вросшими волосами на лице. Однако намерения Сони вполне очевидны, хотя сама она, возможно, еще не полностью их осознала. Думаю, что никто, даже Уинифред Вирджиния Джексон, никогда не говорил Лавкрафту ничего подобного.

Лавкрафт восхищался впечатляющими видами Нью-Йорка, разглядывая город с Манхэттенского моста. Впрочем, когда он внимательнее изучил некоторые районы города, его мнение сильно изменилось. Вот как он описывал Нижний Ист-Сайд:

«Боже, что за помойка! Я повидал трущобы Провиденса и Бостона, но еще нигде не встречал такого жуткого свинарника, как в Нижнем Ист-Сайде Нью-Йорка. Я предложил пройтись посередине тротуара, чтобы избежать столкновения с разнородными обитателями улицы, высыпавшими из своих кирпичных будок, будто на нерест. Иногда нам попадались на удивление пустынные места – эти свиньи инстинктивно передвигаются толпой, представляя собой загадку для любого биолога. Одному богу известно, что они такое… ублюдочная смесь из плоти безмозглых полукровок, отвратительных на вид и запах. Лучше б всю эту толпу уродов задушило газом, чтобы положить конец их страданиям и освободить место на земле»[946].

Подобные расистские заявления вполне ожидаемы от Лавкрафта, наконец-то увидевшего мир таким, какой он есть. Стены его уединенной жизни понемногу рушились, и первой реакцией предсказуемо стало чувство страха и отвращения.

Ко вторнику 11 апреля Лавкрафт уже очень устал и на следующий день вернулся домой совершенно изможденным. В Провиденсе его ждала целая кипа писем, посылок и бумаг. Постепенно он взял себя в руки и уже в начале мая заявлял, что «теперь мне осталось встретиться с прелестным чертенком Галпином, и жизнь, считай, удалась!»[947]. Однако мечта казалась неосуществимой, поскольку расстояние до Кливленда очень велико. Спустя полтора месяца Лавкрафт все же отправился в очередное, но не особенно дальнее путешествие.

В конце мая он снова навестил Мирту Элис Литтл в Нью-Гэмпшире. Несколько дней они провели в Уэствилле, затем Мирта высадила его в Довере («так далеко на север я еще не заезжал!»[948]), а сама вместе с матерью отправилась в летний домик на озере Уиннипесоки. Поездка на автомобиле стала «главным событием всего путешествия»:

«… я попал лет так на двести в прошлое, окунувшись в самое сердце старинной Новой Англии, которую считал давно почившей. Мне не хватит слов, чтобы передать всю прелесть извивающейся холмистой дороги, безмятежных сельских пейзажей и вековых ферм в окружении старых садов и огромных деревьев почтенного возраста… Деревушки выглядели просто очаровательно: старенькие белые дома, увитые растительностью. Портсмут – город Георгианской эпохи, и поездка по его спокойным тенистым улочкам отбрасывает тебя в прошлое…»[949]

Самое время отметить черту, которая будет снова и снова встречаться в связи с путешествиями Лавкрафта, а именно остроту восприятия, помогавшую ему во всей полноте впитывать топографические, исторические и социальные особенности регионов, когда многие из нас просто могли бы не обратить на них внимания. Лавкрафт живо интересовался всякой новой обстановкой, и этим объясняются как восторженные реакции наподобие приведенных выше, так и суровые отзывы о районах вроде Чайна-тауна, противоречащих всем его понятиям красоты, спокойствия и исторической укорененности.

Где-то в начале или середине июня состоялась поездка в Кембридж на лекцию Дэвида Ван Буша. Затем Лавкрафт поехал в Бостон, заглянул в гости к Эдит Минитер и Чарльзу А. А. Паркеру, жившим в одном доме, ночь провел ночь в отеле «Брансуик» (где годом ранее проходило собрание НАПА), а также «обошел музеи и все старые кладбища»[950].

Соня решила ковать железо, пока горячо, и в том же месяце нашла повод приехать в Новую Англию и провести много времени с Лавкрафтом. Она представляла свою фирму в городке Магнолия, штат Массачусетс. Лавкрафт описывал городок как «ультрамодный курорт на побережье недалеко от Глостера, в часе езды к северо-востоку от Бостона»[951]. Соня прибыла в Провиденс в воскресенье, 16 июня, встретилась с обеими тетушками Лавкрафта и даже пыталась уговорить Энни переехать в Нью-Йорк и жить в Сониной квартире. На переезд Энни, естественно, не согласилась, но Лавкрафт красноречиво отмечал: «…как ни странно, моей тете [Энни] она очень нравится, несмотря на огромную разницу в расовом и социальном классе, на которую она редко закрывает глаза». Можно смело предположить, что среди друзей Энни раньше не было деловых женщин – и уж тем более евреек.

В конце июня Соня уговорила Лавкрафта провести с ней несколько дней в Глостере и Магнолии. Скалы в Магнолии просто восхитительны – там «жемчужно-серый туман спускается с неба и смешивается с морем»[952]. Лавкрафт поехал туда 26 июня и оставался до 5 июля. Жил он в том же доме в Магнолии (возможно, в частном доме или пансионате), что и Соня, а питалась они в пансионате на главной деревенской площади. Вот что, по рассказам Сони, случилось однажды вечером, когда они гуляли по набережной:

«…в воде отражалась полная луна, издалека доносился странный шум, похожий на громкое фырканье и ворчание, мерцающий свет лунной дорожкой скользил по поверхности моря, круглые вершины погруженных в воду свай соединялись веревкой, будто огромной паутиной, и вся эта картина распаляла воображение. “Говард! – воскликнула я, – чем не место действия для интересной странной истории?” На что он ответил: “Вперед, сочиняй”. “У меня не получится так, как надо”, – сказала я. “Попробуй. Расскажи, какие образы рождаются у тебя в голове”. Мы подошли к самой кромке воды, и я начала описывать, как бы я истолковала увиденное и услышанное. Он поддерживал меня с такой искренностью и энтузиазмом, что, когда вечером мы разошлись по комнатам, я села и набросала общий сюжет, который он затем вычитал и отредактировал»[953].

В результате появился рассказ «Ужас на Мартинз-Бич», опубликованный в Weird Tales за ноябрь 1923 г. (только под именем Сони) как «Невидимый монстр». Боюсь, успешным его назвать нельзя. С хронологической точки зрения это первая история, которую Лавкрафт только редактировал, а не писал в соавторстве с кем-то, хотя разница на самом деле невелика: он лишь отказался подписывать его своим именем (чисто по-джентльменски, как раньше ставил свое имя вторым в совместных работах с Уинифред Джексон и Анной Хелен Крофтс) и наверняка не взял с Сони денег за вычитку ее работы.

«Ужас на Мартинз-Бич» – безумная и невероятная история об огромном морском существе («пятьдесят футов длиной и около десяти футов в диаметре, по форме напоминающее цилиндр»), которого убил экипаж рыболовного судна близ Мартинз-Бич. Место действия вымышленное, однако расположено, вероятно, недалеко от Глостера, который частенько упоминается в рассказе. Ученым удалось определить, что убитое существо – детеныш, вылупившийся совсем недавно где-то в глубине моря. Его выставили на всеобщее обозрение на деревянной подставке, а на следующий день существо исчезло без следа вместе с кораблем, на котором оно оказалось. Через несколько дней с моря раздается страшный крик о помощи, и спасатели бросают спасательный круг, чтобы помочь пострадавшему, но какое-то неизвестное существо внезапно хватает привязанный к длинной веревке круг и утаскивает его в море. Спасатели и другие люди пытаются вытащить круг обратно, однако у них ничего не получается. Более того, они не могут отцепить веревку от рук и их тоже утягивает в море.

Суть заключается в том, что родитель огромного убитого детеныша не только поймал спасательный круг, но и загипнотизировал спасателей, подавив их силу воли (поэтому в начале рассказа цитируется научная статья профессора Алтона «Гипнотическими силами обладает не только человек?»). Не самая захватывающая идея даже для рассказа в 3000 слов, так что Лавкрафту (безусловно именно ему) пришлось оживить рассказ своим типичным многословием: «Помнится, я все смотрел на эти головы и выпученные глаза несчастных, глаза, в которых отражались весь страх, тревога и безумие, властвующие в нашем жестоком мире, вся скорбь, греховность и несчастье, разрушенные надежды и несбывшиеся мечты, страх, презрение и боль тысячелетий с самого начала времен, глаза, горящие бесконечной адской мукой». От данного отрывка нет прока, поскольку он не соответствует обстоятельствам: автор не успел накалить обстановку, поэтому описание кажется вымученным и сбивает напряжение.

Еще один рассказ, вероятно, написанный в то время, – «Четыре часа». В письме к Уинфилду Таунли Скотту Соня сообщала, что Лавкрафт только предложил некоторые языковые изменения в истории[954], поэтому я пришел к выводу, что он не принадлежит авторству Лавкрафта, и не стал включать его в исправленную версию «Ужаса в музее» (1989). Однако, судя по более поздним ее воспоминаниям, Соня не производит впечатление искусного автора, способного написать связный текст, поэтому Лавкрафт, наверное, все-таки внес в этот рассказ что-то от себя, но не так много, как в «Ужас на Мартинз-Бич». Здесь мы узнаем о человеке (не говорится, мужчина это или женщина), чей смертельный враг умер в четыре часа утра и который теперь боится, что и ему суждено скончаться в то же время. За окном он видит, как облачко пара постепенно приобретает форму часов со стрелками, указывающими на четыре часа, позже и другие расплывчатые объекты принимают ту же форму. Пар превращается в пламя, в котором рассказчик видит лицо своего врага – и понимает, что «конец близок».

Из этой истории получилось удачное исследование мономании – нам так и не объясняют, было все увиденное вымыслом или нет, – однако рассказ вновь испорчен многословностью. И отчасти он определенно написан Лавкрафтом, поскольку в нем много присущих ему черт, таких как нагромождение прилагательных, частое использование курсива для выделения важных слов и даже характерных знаков препинания. В любом случае это одна из самых незначительных его работ. При жизни Лавкрафта рассказ не публиковался и вышел только в сборнике «Кое-что о кошках и другие истории» (1949). Существует, по-видимому, еще и третье (неопубликованное) произведение Сони в «странном» жанре. Приложил ли к нему руку Лавкрафт – неизвестно[955].

После того как Соне пришла идея рассказа «Ужас на Мартинз-Бич», случилось нечто поразительное:

«На следующий день его энтузиазм по-прежнему был таким неподдельным и искренним, что в знак признательности я удивила и шокировала его поцелуем. Он растерялся и покраснел, потом, наоборот, стал бледным. Когда я подшутила над его реакцией, он сказал, что его не целовали с самого раннего детства и что во взрослом возрасте он не удостаивался поцелуев даже от мамы и тетушек, и поэтому считал, что его никто и никогда больше не поцелует. (А вот мне удалось.)»[956]

Очень примечательное воспоминание. Во-первых, если Лавкрафт не врет, то его «отношения» с Уинифред Джексон были исключительно платоническими. Во-вторых, его родные были настолько чопорны, что Говарда уже давно не целовали ни мать, ни тети. Лавкрафт, несомненно, испытывал сильную привязанность к маминым сестрам, да и они к нему тоже, однако подобное отсутствие физической близости кажется странным даже для тех лет и нравов. Неудивительно, что Лавкрафт не сразу отреагировал должным образом, когда женщина так открыто проявила к нему нежные чувства. Его эмоции долгое время пребывали в угнетенном состоянии.

Во время недельной поездки с Соней Лавкрафт, насколько мне известно, впервые провел большое количество времени наедине с женщиной, которая не приходилась ему родственницей. Нет никаких свидетельств в пользу того, что Лавкрафт отправлялся в подобные путешествия с Уинифред Джексон. Соня не желала отступать и снова оказалась в Род-Айленде уже в воскресенье 16 июля. Вместе с Лавкрафтом они поехали в Ньюпорт и оттуда послали Лиллиан совместную открытку (с предсказуемыми словами вроде «как жаль, что тебя нет рядом»)[957].

Десять дней спустя, в среду 26 июля, Лавкрафт снова шлет письмо из квартиры Сони в Бруклине: каким-то образом она сумела уговорить его на поездку в Кливленд, чтобы повидаться с Галпином и Лавмэном, несмотря на долгую дорогу. По пути туда он остановился в Нью-Йорке (скорее всего, опять в квартире Сони, которая снова ушла ночевать к соседке) всего на три дня, а уже в 18:30 в субботу 29 июля сел на поезд «Лейкшор лимитед» с Центрального вокзала Нью-Йорка и отправился в Кливленд. Пейзажи Среднего Запада Лавкрафта не впечатлили: «Совсем непохоже на Новую Англию: обширные равнины, редкая растительность, другие виды архитектуры (более плоские крыши и т. д.). Деревни страшно угрюмые, прямо как “Главная улица”. Никаких намеков на старину и нежное очарование пейзажей, которые придают деревушкам Новой Англии такой чудесный вид»[958].

Лавкрафт упоминает роман Синклера Льюиса «Главная улица» (1920), но это вовсе не значит, что он его читал, – просто о книге, снискавшей успех как у публики, так и у критиков, в то время много говорили. Позже тем летом выйдет роман Льюиса «Бэббит» (1922), и фамилия героя станет именем нарицательным, синонимом бездумного обывателя, который весьма пригодится Лавкрафту во время его декадентского периода épater le bourgeois[959].

Поездка заняла шестнадцать часов, и Лавкрафт прибыл в Кливленд 30-го числа в 10:30 утра. На вокзале его встретил Галпин, которого Лавкрафт сразу узнал. Первоначальный обмен приветствиями получился не самым выдающимся для двух ницшеанских философов:

– А вот и он, мой сын Альфредус!

– Он самый!

Однако после этого они легко завязали беседу. Лавкрафт оставался в Кливленде до 15 августа, большую часть времени прожив у Галпина по адресу Берчдейл-авеню, д. 9231 (здание не сохранилось). Их образ жизни в те дни был для Лавкрафта довольно привычным: «Мы встаем в полдень, едим два раза в день, а ложимся спать после полуночи…» Лавкрафт с гордостью поведал Лиллиан, что расстался с некоторыми условностями: перестал носить жилет и купил пояс (наверное, из-за жары), впервые в жизни приобрел мягкие воротнички и, следуя примеру Галпина, повсюду ходил без шляпы, за исключением официальных мероприятий. «Можешь представить, как я, без жилета и шляпы, с мягким воротником и ремнем, гуляю с двадцатилетним мальчиком, будто и сам не сильно старше?» При этом он заверяет Лиллиан, что в этом нет ничего страшного, мол, тут так принято: «В провинциальном городке можно вести себя свободно и непринужденно, а как только я окажусь в Нью-Йорке, снова приму строгое облачение, подобающее моим годам…»

В более позднем письме к Лиллиан можно найти интересную заметку о состоянии физического и психологического здоровья Лавкрафта:

«Время я провожу просто замечательно! Как раз то, что надо, чтобы быть в тонусе и не впадать в меланхолию. Выгляжу я настолько хорошо, что ни один житель Провиденса меня не узнал бы! От головных болей и депрессии тоже не страдаю – в общем, пребываю в добром здравии и хорошем расположении духа. Компания молодых и творческих людей идет мне на пользу!»[960]

А потом Лавкрафт еще удивлялся, почему после тридцати лет его здоровье вдруг пошло на поправку! Он освободился от удушающего контроля со стороны матери (и в некоторой степени тетушек тоже), нашел друзей, которые разделяли его интересы и относились к нему с любовью, уважением и восхищением, – еще бы такое не пошло на пользу затворнику, который вплоть до тридцати одного года не уезжал дальше, чем на сотню миль от дома.

Естественно, они часто виделись с Сэмюэлом Лавмэном (который остановился в апартаментах «Лонор» неподалеку), и тот познакомил Лавкрафта с некоторыми выдающимися литераторами, в том числе с Джорджем Кирком (1898–1962), книготорговцем, напечатавшим «Двадцать одно письмо» (1922) Амброза Бирса под редакцией Лавмэна и, что весьма примечательно, с юным Хартом Крейном (1899–1932) и его друзьями из литературных и художественных кругов: «Поразительно, сколько незаслуженного внимания уделяют мне такие талантливые люди, как художник Саммерс [sic], Лавмэн, Галпин и др. Завел я и новые знакомства – с поэтом Крейном, Лазарем [sic], целеустремленным студентом литературного факультета, который теперь служит в армии, и замечательным парнем по имени Кэрролл Лоуренс, который тоже пишет “странные” рассказы и хочет почитать мои»[961]. Подробнее о Кирке и Крейне поговорим позже – Лавкрафт еще увидится с ними, когда будет жить в Нью-Йорке, а пока обсудим короткую встречу с художником-аквалеристом Уильямом Соммером, чертежником Уильямом Лесказом, позже ставшим известным во всем мире архитектором, Эдвардом Лазэром (с ним Лавкрафт тоже потом встретится в Нью-Йорке, а в более поздние годы Лазэр прославится как многолетний редактор аукционного каталога American Book-Prices Current) и другими знакомыми Крейна. Сам Крейн тогда только начал публиковать свои стихи в журналах, а его первый поэтический сборник «Белые здания» вышел в 1926 г. Впрочем, Лавкрафт наверняка читал «Пастораль» Крейна (в Dial за октябрь 1921 г.), поскольку написал по его мотивам пародийное стихотворение «Мешанина». Забавная пародия на бесформенные модернистские белые стихи на самом деле оказывается творением в стиле импрессионизма – или даже имажинизма? – на тему поездки Лавкрафта в Кливленд:

Так и было,

В присутствии толкователя

Я вскоре встретил и

Оказался окружен

Некоторыми интеллигентами

Из Кливленда,

Лавмэн, Соммер, Лесказ, Хэтфилд, Гюнтер…

Но Лавмэн

Уехал рано – вот досада!

Любопытно, что он упоминает композитора Гордона Хэтфилда, ведь это был первый из его знакомых, кто открыто заявлял о своей гомосексуальности. Когда Лавкрафт вспоминал его полтора года спустя, его реакция была предсказуемой: «Как же, помню! Боже мой! Сидел у Эглина на полу, скрестив ноги и аккуратно зажав под мышкой матросскую шапочку. Спортивная рубашка на шее расстегнута, глядит томно на Сэмюэла и обсуждает искусства и жизненные удовольствия! Боюсь, он счел меня грубым, тупым и скучным мужланом…»[962] В другом письме он добавляет: «Я не знал, то ли поцеловать, то ли убить его!»[963] Любопытно, что Хэтфилд и Крейн, как отмечает Лавкрафт, были заклятыми врагами. Говард либо не осуждал Крейна за его ориентацию, либо, что более вероятно, вовсе не знал, что тот был геем (как и Лавмэн).

Примерно в то же время Лавкрафт познакомился с Кларком Эштоном Смитом – правда, по переписке. Лавмэн уже давно переписывался со Смитом и часто показывал Лавкрафту его картины и наброски, а Галпин и Кирк подарили Говарду по сборнику ранних стихов Смита, «“Ступающий по звездам ” и другие стихотворения» (1912) и «Оды и сонеты» (1918). Лавкрафту так понравились и живописные, и литературные работы Смита, что незадолго до отъезда из Кливленда он отправил ему письмо со словами почтения:

«Надеюсь, вы простите меня за то, что я, будучи абсолютно незнакомым человеком, осмелился вам написать, поскольку я не перестаю восхищаться вашими рисунками и стихами – о них я узнал от своего друга, мистера Сэмюэла Лавмэна, к которому приехал погостить в Кливленд. Вашу книгу лишь с чисто хронологической точки зрения можно назвать “ранней”, ведь это творение истинного гения…»[964]

После этого необычайно лестного письма Лавкрафт и Смит вступили в переписку, которая длилась пятнадцать лет и оборвалась только со смертью Говарда.

Самобытные работы Кларка Эштона Смита (1893–1961) трудно причислить к какому-то жанру, поэтому его творчество постигла довольно печальная судьба. Первые два сборника стихов, за которыми вышло еще несколько, включая «Эбеновое дерево и кристалл» (1922), «Сандаловое дерево» (1925), «Мрачное шато» (1951) и запоздалые, но великолепные «Избранные стихи» (1971), следовали модернистской манере рубежа веков и напоминали то ли Суинберна, то ли Джорджа Стерлинга, но в них отчетливо слышался голос Смита. После публикации первого сборника девятнадцатилетнего Смита, уроженца Калифорнии, родившегося в Лонг-Вэлли и прожившего большую часть жизни в Оберне, провозгласили новым Китсом или Шелли. И похвалы критиков были недалеки от истины. Вот начало стихотворения «Ступающий по звездам»:

Меня окликнул голос на рассвете снов,

Сказал: «Поторопись: паутину смерти и рождения

Сметают, и все земные нити

Будут разорваны, блики в космосе –

Это древние пути солнц,

Чье пламя составляет часть тебя,

И глубокие пропасти ждут,

Их мрак несется

Через тайну твоего духа…

На мой взгляд, эти и другие ранние стихотворения Смита значительно превосходят «космическую» поэзию Джорджа Стерлинга (1869–1926), хотя Смит немало позаимствовал из двух длинных стихотворений Стерлинга «Признание солнц» (1903) и «Колдовское вино» (1907). Проблема Смита заключалась в отсутствии глубоких традиций «странной» и фантастической поэзии, в связи с чем его не могли признать выдающимся поэтом. Более того, современные поклонники (и критики) «странной» литературы не сильно увлечены поэзией, поэтому огромное количество стихов Смита упустили из вида как раз те читатели, которым они могли бы понравиться и которые спасли бы их от забвения. И хотя Смит также писал белые стихи, в большинстве его работ все же соблюдается стихотворный размер, а величественный и насыщенный метафорами язык заметно отличается от разговорного и (как мне кажется) совершенно прозаического стиля «поэтов», которые сейчас вошли в моду, следуя примеру мрачных Уильяма Карлоса Уильямса и Эзры Паунда. Стоит ли удивляться, что, несмотря на первоначальную похвалу на Западном побережье, поэзия Смита осталась неуслышанной и теперь считается одной из утерянных жемчужин литературы двадцатого века?[965]

В конце 20-х – начале 30-х гг. Смит начал массово издавать рассказы в жанрах фэнтези и научной фантастики, отчасти вдохновленные Лавкрафтом или написанные с его подачи, что лишь усугубило его положение. Эти рассказы до сих пор пользуются успехом, хотя к ним еще нужно приноровиться. Я все равно считаю, что они сильно недотягивают до поэзии, и позже мы это обсудим. Если у Смита и есть хорошие прозаические работы, то это стихотворения в прозе, например из сборника «Эбеновое дерево и кристалл», которые так нравились Лавкрафту. Весьма впечатляющая подборка, и можно вполне обоснованно утверждать, что Смит – лучший англоязычный автор стихов в прозе, однако такая малоизвестная литературная форма не привлекает особого внимания читателей или критиков.

Что до живописи Смита, мне она кажется сырой и неумелой, и я не понимаю, почему Лавкрафт так ею восхищался. Смит был художником-самоучкой, что и видно по его работам, напоминающим примитивное искусство. Иногда он добивается поразительно странных визуальных эффектов, однако большинство картин – написанных тушью, маслом и восковыми карандашами, – поражают воображение, но сильно отстают в технике. Его маленькие скульптуры и фигурки и то выглядят интереснее. При этом Лавкрафт всегда восхищался Смитом, называя его новым Блейком, который мог и написать замечательное произведение, и подготовить к нему иллюстрацию.

Кстати, Смит общался с Джорджем Стерлингом еще до выхода первого сборника его стихов, и много информации можно почерпнуть из их объемной переписки, где Стерлинг тщательно анализировал ранние работы Смита[966]. Впрочем, и звезда Стерлинга уже закатывается, и возникает вопрос: не канет ли в Лету готовящееся к публикации трехтомное издание его стихотворений и пьес?[967] Смит в то время жил в Оберне со старыми и больными родителями. Он изображал из себя очаровательного декадента: любил вино и женщин (хотя впервые женился, когда ему было за шестьдесят), критиковал невежественных жителей пригорода, не признававших его гениальности. В начале 1920-х он вел колонку в «Журнале Оберна» (Auburn Journal), где публиковал не самые примечательные колкие изречения. Писательство не приносило ему финансовых успехов, и в связи с тяжелой семейной ситуацией Смит почти все время жил в бедности: в его домике на окраине Оберна не имелось водопровода, иногда ему приходилось заниматься сбором урожая и другой низкооплачиваемой работой. И все-таки он оставался преданным литературе как минимум до середины 1930-х гг. За два года до встречи с Лавкрафтом Смит написал самое длинное и величайшее стихотворение «Пожиратель гашиша, или Апокалипсис зла» (входит в сборник «Эбеновое дерево и кристалл»). Почти 600 строк космических образов ожидаемо покорили Лавкрафта:

Склонись: я властитель снов,

Я короную себя солнцем из миллиона цветов,

Что светит в невероятных тайных мирах,

И облачаюсь в стелющиеся небеса, когда парю в высоте,

На троне в зените и освещаю

Бесконечный горизонт, уходящий в космос.

Как отмечал Лавкрафт: «Великолепие “Пожирателя гашиша” невозможно описать…»[968] Он отчасти поспособствует продвижению работ Смита, написав отзыв на «Эбеновое дерево и кристалл» в L’Alouette за январь 1924 г., – единственная официальная книжная рецензия за авторством Лавкрафта.

Итак, в тот период разум Говарда больше всего занимали прелести путешествий. 15 августа он уехал в Нью-Йорк, почти два месяца гостил в Бруклине у Сони и таким образом провел неслыханное количество времени вдалеке от дома – целых три месяца. Все это стало возможно благодаря безграничной щедрости друзей Лавкрафта: в Кливленде многие его расходы взяли на себя Лавмэн, Галпин и Кирк (особенно питание), а Лонг (точнее, его родители) часто приглашал Говарда к себе на обед или ужин, да и Соня наверняка часто сама готовила обеды или платила за него в ресторанах. Не думаю, что они поступали так лишь из снисходительности: конечно, друзья Лавкрафта знали о его финансовом положении, но гостеприимство их складывалось из добродушного и дружелюбного отношения к Говарду – они просто хотели, чтобы он оставался в их компании как можно дольше. Позже мы увидим, что такого рода путешествия станут настоящей традицией.

Как же восприняли тетушки длительный отъезд своего единственного племянника? Еще 9 августа Лавкрафт прислал Лиллиан трогательное письмо из Кливленда: «Мне очень жаль, что ты по мне скучаешь, хотя одновременно и очень приятно!» В сентябре Соня и Лавкрафт пытались уговорить тетушек приехать к ним в Нью-Йорк: степенная Лиллиан отказалась, а вот Энни, которая в молодые годы любила светское общество, приняла их предложение. Соня и Говард отправили ей совместное письмо 24 сентября: Сонина часть послания оказалась ожидаемо «приторной» («Боже! Я так рада, что вы сможете приехать!.. Моя дорогая, надеюсь, вы останетесь у нас подольше!»), а Лавкрафт сообщил, что успел очень хорошо изучить Нью-Йорк и поэтому без проблем сводит тетю, куда ей захочется.

Лавкрафт действительно объездил много разных мест. За два месяца в Нью-Йорке он побывал в недавно открывшемся музее Клойстерс на северной оконечности Манхэттена, где в средневековой французской часовне, привезенной по частям из Европы и заново собранной, выставлена коллекция Джорджа Грея Барнарда, в особняке Ван Кортланда (1748) и домике Дикмана (1783), на просторах Проспект-парка в Бруклине (он, скорее всего, видел его и раньше, поскольку Соня жила недалеко от парка), в огромных букинистических магазинах на Четвертой авеню (в Нижнем Ист-Сайде) и 59-й Восточной улице, куда Лонг, уроженец Нью-Йорка, никогда раньше не ходил (сейчас эти магазины уже не существуют), в квартире Джеймса Фердинанда Мортона в Гарлеме (первое знакомство Лавкрафта с районом, который на протяжении последнего десятилетия неумолимо превращался в негритянский квартал), в особняке Джумеля (1765) в Вашингтон-Хайтс, где хранятся памятные вещи Джорджа Вашингтона, в районе Гринвич-Виллидж (представители богемы его не впечатлили), в зоопарке Бронкса, в прекрасном музее Нью-Йоркского исторического общества, в тихих деревушках на Стейтен-Айленд, в музее-ресторане Френсис-Таверн на южной оконечности Манхэттена (в 1719 г. построен как частная резиденция, с 1762 г. стал таверной) и во многих других местах. Очень интересно читать письма Лавкрафта к его тетушкам, в которых он рассказывал о своих поездках.

Во время того путешествия Лавкрафт завел мало новых знакомств, так как почти все время проводил с Лонгом, Мортоном, Кляйнером и Соней (та была свободна только по выходным). В конце сентября Лавкрафта познакомили с молодым журналистом-любителем Полом Ливингстоном Кейлом, который отправился вместе с Лавкрафтом, Мортоном и Лонгом в Фордхэм посмотреть дом Э. По и сделал там знаменитую фотографию. Много лет спустя Кейл вкратце описал воспоминания о той поездке[969].

Лавкрафт повстречал еще одного интересного коллегу, автора рассказов для мальчиков Эверетта Макнила. Говард будет часто с ним видеться, когда переедет в Нью-Йорк. На тот момент Макнил жил в одном из худших районов города на западной окраине Манхэттена под названием Адская кухня. Лавкрафт, пораженный социальным упадком района, ярко его описывал:

«Адская кухня – все, что осталось от древних трущоб, и под “древними” я имею в виду не те районы, где обитают хитрые раболепствующие иностранцы, а места, где живут крепкие и энергичные потомки высшей скандинавской расы – ирландцы, немцы и американцы. Итальяшка или еврей из Нижнего Ист-Сайда – существо странное и коварное… оно применяет яд вместо кулаков, автоматические револьверы вместо кирпичей и дубинок. Но к западу от Бродвея старые крепыши дошли до последних рубежей… Убогий район, хотя воняет здесь не так сильно, как среди приезжих. Церкви процветают, ведь все местные жители – ярые католики. Удивительно, что в трущобах живут люди нордического типа с красивыми лицами, светлыми волосами и голубыми глазами»[970].

Очевидно, Лавкрафт понял, что эти «скандинавские» трущобы стали порождением социального и экономического неравенства, а не «низшей» крови.

Вечером 16 сентября Лавкрафт и Кляйнер отправились осмотреть прелестную Нидерландскую реформатскую церковь (1796) на Флэтбуш-авеню в Бруклине, недалеко от квартиры Сони. За этим великолепным сооружением можно увидеть зловещее старое кладбище, где полно рассыпающихся могильных плит с надписями на голландском. И что же придумал Лавкрафт? «Я отколол небольшой кусочек от одного из потрескавшихся надгробий, датированного 1747 г. Сейчас, когда я пишу это письмо, он лежит прямо передо мной, и должен вдохновить меня на написание страшной истории. Как-нибудь положу его на ночь под подушку… как знать, вдруг некое создание появится из вековой земли и решит отомстить за осквернение его могилы?»[971] И действительно, в результате появился рассказ «Пес», написанный, скорее всего, в октябре по возвращении домой[972]. В нем повествуется о приключениях рассказчика и его друга Сент-Джона (персонаж отчасти основан на Кляйнере, которого Лавкрафт в переписке называл Рэндольфом Сент-Джоном, словно причисляя его к родственникам Генри Сент-Джона, виконта Болингброка), связанных с «самой мерзкой крайностью человеческого произвола, а именно страшного дела, известного как расхищение могил». В этом тошнотворном занятии двое «невротиков-виртуозов», «уставших от банальностей привычной жизни», находят единственный способ избавиться от «опустошительной тоски». Они настоящие ценители всего отвратительного:

«Грабительские вылазки, во время которых мы собирали все эти запретные сокровища, каждый раз становились для нас запоминающимся событием. Не желая уподобляться заурядным кладбищенским ворам, мы действовали исключительно по настроению и при наличии определенных условий, включавших окружающую обстановку, погоду, время года и фазу луны. Занятие это стало для нас наиболее изысканной формой художественного самовыражения, поскольку мы уделяли внимание каждой мелочи. Неуместный час, резкий свет или чересчур сырая почва могли полностью испортить тот восторг, что мы испытывали при эксгумации пугающих тайн из разрытого оскала земли».

Однажды они принимаются искать могилу одного грозного голландца, «похороненного пять веков назад, который и сам в свое время обворовывал могилы и стащил некую могущественную вещь». Раскопав его захоронение, герои увидели, что предмет сохранился «хорошо… на удивление хорошо», хотя половину тысячелетия пролежал в земле. Это амулет с изображением «то ли странного крылатого пса в крадущейся позе, то ли сфинкса с наполовину собачьей мордой», который они хотят забрать в Англию, чтобы пополнить свою жуткую коллекцию выкопанных сокровищ.

Когда герои возвращаются домой, с ними начинают происходить всякие странности. В доме постоянно слышится жужжание и хлопание крыльев, а с болот доносится «далекий, едва слышный лай» огромного пса. Однажды вечером Сент-Джон идет к дому от станции, и его разрывает на куски «жуткая плотоядная тварь». Перед смертью он успевает сказать: «Амулет… он проклят…» Рассказчик понимает, что должен вернуть амулет в могилу голландца, но ночью в Роттердаме на него нападают грабители и отнимают страшную находку. Позже город потрясают новости о «красной смерти» в «логове убогих воришек». Рассказчик, повинуясь некой невидимой силе, отправляется на старое кладбище и снова раскапывает ту могилу, внутри которой лежит «обокраденный нами скелет, покрытый теперь запекшейся кровью и клочками чьей-то плоти и волос; его глазницы злобно косились на меня, а жуткий оскал с окровавленными клыками предвещал мою страшную кончину». Поведав свою историю, рассказчик собирается «с помощью револьвера найти единственное возможное забвение, единственное укрытие от неописуемого рока».

«Пса» открыто критиковали за невероятное многословие, однако мало кто из критиков обратил внимание, что рассказ определенно задумывался как пародия на самого себя. Лавкрафта нечасто называли мастером, а не рабом своего стиля: как мы уже видели в более ранних рассказах, таких как «По ту сторону сна», «Некоторые факты о покойном Артуре Джермине и его семье», «Музыка Эриха Занна», он умеет проявлять сдержанность в словах и образах, поэтому в «Псе» Лавкрафт умышленно сделал выбор в пользу излишней эмоциональности и драматизированности. Пародийный оттенок становится еще более заметным в явных литературных отсылках: предсмертные слова Сент-Джона («That damned thing») намекают на рассказ Амброза Бирса «Проклятая тварь», упоминание «красной смерти» и отсутствие точной даты («В ночь на 24 сентября 19.. года») – дань уважения Эдгару По, а лай собаки однозначно наводит на мысли о «Собаке Баскервилей» Конан Дойла. Как отмечал Стивен Дж. Мариконда[973], в рассказе также немало намеков на произведения Жориас-Карла Гюисманса, в особенности на его роман «Наоборот». Пародийности также добавляют и нелепые высказывания вроде «причудливых явлений стало так много, что не сосчитать». В качестве эксперимента в витиеватости и излишествах рассказ получился удачным, если не забывать, что именно такого ироничного эффекта и хотел добиться Лавкрафт.

Стоит отметить некоторые автобиографические черты, встречающиеся в рассказе. Хотя под Сент-Джоном явно подразумевался Кляйнер, сходство между ними можно найти только в имени, поскольку характер персонажа почти не описывается. В «музее» награбленных из могил ценностей можно увидеть шутливую отсылку к внушительному собранию предметов искусства Сэмюэла Лавмэна (найденных, спешу добавить, вовсе не на кладбище). Коллекцию друга Лавкрафт впервые увидел в сентябре и пребывал под сильным впечатлением. В оригинальном машинописном тексте упоминается коллега, с которым Лавкрафт недавно познакомился: «В закрытой папке, обтянутой смуглой человеческой кожей, хранились неизвестные и неописуемые картины Кларка Эштона Смита». Перед отправкой рассказа в Weird Tales, где его опубликовали в феврале 1924 г., Лавкрафт отредактировал этот отрывок (по совету К. М. Эдди-мл.[974]). Еще одна автобиографическая деталь связана с самым впечатляющим образом из истории. Когда рассказчик попытался снова раскопать могилу, его ждало «неожиданное препятствие»: «стервятник, круживший в холодном небе, вдруг камнем упал вниз и стал неистово клевать вырытую землю, пока я не прибил его ударом лопаты». В письме к Морису У. Моу Лавкрафт сообщал, что, стоило ему только взять кусочек от надгробной плиты, как «с неба налетела целая стая птиц и принялась клевать древнюю землю, словно пытаясь найти какую-то пищу в этом мрачном старинном месте»[975].

Что касается развития псевдомифологии Лавкрафта, нельзя недооценивать важность «Пса», ведь именно здесь он впервые открыто упоминает «Некрономикон» и приписывает его авторство Абдулу Альхазреду: «Амулет не был похож ни на один известный предмет литературы или искусства, но мы сразу вспомнили, что читали о нем в запрещенной книге “Некрономикон”, написанной безумным арабом Абдулом Альхазредом. Там говорилось, что этот амулет является зловещим символом души в культе трупоедов из далекой страны Лянь в Центральной Азии». Как и в случае с Ньярлатхотепом, слово «Некрономикон» Лавкрафт взял из своего же сна, а позже, не сильно хорошо зная греческий, попытался объяснить, от какого корня оно могло произойти («nekros» – труп, «nomos» – закон, «eikon» – картина, то есть все вместе – «Образ [или картина] закона мертвых»[976]), однако его выводы ошибочны. Если следовать правилам греческой этимологии, то получится следующее: «nekros» – труп, «nemo» – изучать или классифицировать, «-ikon» – нейтральный суффикс прилагательных, то есть «изучение [или классификация] мертвых». И все-таки при толковании термина стоит учитывать и ошибочную версию Лавкрафта. Чтобы объяснить, почему произведение арабского автора носит греческое название, он позже заявлял, что «Некрономикон» – греческий перевод арабского произведения «Аль-Азиф» – этот заголовок Лавкрафт стащил из примечаний Сэмюэла Хенли к повести Уильяма Бекфорда «Ватек», где «азифом» называли жужжание насекомых, а именно «ночной звук… который считали завыванием демонов».

Повесть «Ватек», которую Лавкрафт впервые прочитал в конце июля 1921 г.[977], интересна как впечатляющий пример экзотической фантазии: халиф, ведущий праздный образ жизни, вынужден за свои грехи отправиться в Эблис, исламский ад, и перенести страшные пытки. Такой сюжет сразу заинтриговал Лавкрафта. В «Ватеке» часто упоминаются вурдалаки, или гули (по-английски – «ghoul»), что, возможно, повлияло на рассказ «Пес». Хенли отмечает: «“Ghul” на арабском означает любой устрашающий предмет, лишающий людей чувственного восприятия. Со временем так стали называть чудовищ, якобы бродящих по лесам, кладбищам и другим безлюдным местам. Считалось, что они не только разрывают на куски живых людей, но также откапывают и пожирают мертвых». Лавкрафт увлекся этой любопытной идеей и во многих поздних рассказах упоминал гулей, похожих на собак существ с жесткой кожей. Влияние «Ватека» можно проследить и в задумке романа под названием «Азатот», который в июне 1922 г. Лавкрафт описывал как «странный роман в духе “Ватека”»[978]. Вероятно, Лавкрафт имел в виду попытку ухватить атмосферу сновидческой фантазии «Ватека» и сымитировать непрерывный поток фраз и отсутствие разделения на главы. Еще в октябре 1921 г., через несколько месяцев после прочтения «Ватека» и «Историй Ватека» (подборки рассказов от лица разных персонажей из романа, которую опубликовали только в 1912 г.), Лавкрафт задумывал написать «странный рассказ в восточном стиле, где действие происходило бы в восемнадцатом веке; рассказ слишком длинный для публикации в любительской прессе»[979]. В отличие от предыдущей задумки романа («Клуб семи сновидцев»), к написанию которого он, по-видимому, даже не приступил, сочинять «Азатота» он начал, но не продвинулся дальше 500 слов. Вот его тяжеловесное начало:

«Когда мир постарел и люди перестали верить в чудеса, когда из серых городов к дымчатым небесам вытянулись уродливые и мрачные башни, в чьей тени никто даже не мечтал увидеть солнце или цветущие луга, когда ученье лишило землю красоты, а поэты стали воспевать лишь призраков с впалыми затуманенными глазами, когда все это случилось, и детские надежды исчезли навсегда, появился человек, отправившийся на поиски утерянных мечтаний».

Весь имевшийся у него текст «Азатота» Лавкрафт приводил в письме к Лонгу, добавляя:

«Оставшаяся часть, к которой читателя подготовит это введение, будет в духе “Тысячи и одной ночи”. Я не стану опираться на какие-либо современные стандарты, а просто вернусь в прошлое и начну придумывать истории с детской наивностью, достичь которой удавалось лишь раннему Дансени. Я уйду мыслями из этого мира и сосредоточусь не на языке, а на снах, что видел лет в шесть после того, как познакомился с Синдабом, Агибом, Баба-Абдаллахом и Сиди-Нонманом»[980].

Неизвестно, означает ли это, что «Азатот» задумывался как приключенческая история без упоминания сверхъестественных сил (подобные в юности часто сочинял Кларк Эштон Смит), однако произведение не обошлось бы без сновидческих элементов. «Азатот» примечателен лишь в качестве этапа развития художественности Лавкрафта и в связи с некоторыми рассказами, которые появятся несколько лет спустя, так что об этом неоконченном романе мы еще вспомним.

Ничего другого во время пребывания в Нью-Йорке Лавкрафт почти не написал, поскольку был слишком занят блужданием по городу, а иногда выполнением заказов от Буша – утомительных, зато приносивших быстрый доход, что позволяло ему не спешить с возвращением домой. В конце августа появился стих-мистификация «К Заре», который Лавкрафт пытался выдать Галпину за утерянное стихотворение Эдгара Аллана По. На удочку с По Галпин не попался, однако решил, что стихотворение взято у какого-нибудь малоизвестного поэта вроде Артура О’Шонесси, и высоко его оценил. В сентябре Лавкрафт во всем признался, и энтузиазм Галпина сошел на нет. Лавкрафт удачно разыграл друга, ведь обычно Галпин довольно критически относился к поэзии Говарда. В этих стихах нет ничего особенного: Лавкрафт просто подражает вариациям По на тему «смерть прекрасной женщины»:

Милый бледный призрак, такой юный и красивый,

Порхает во мраке,

Порхает там, где гаснет свеча

Среди всхлипов скорбящих!

Лакрафт вернулся домой в середине октября и, по всей вероятности, сразу после этого написал рассказ «Пес». Тем временем Хутейн обратился к нему за очередной историей для печати в четырех частях. Лавкрафт тянул с заданием вплоть до середины ноября, потом – видимо, когда Хутейн наконец-то выплатил ему гонорар за «Герберта Уэста, реаниматора» вместе с авансом за новое произведение – взялся за работу и в конце ноября сочинил «Затаившийся страх»[981]. Написанный в более сжатые сроки по сравнению с «Гербертом Уэстом», рассказ отличается большей целостностью, несмотря на то, что каждую часть по-прежнему приходилось завершать неким шокирующим финалом.

«Затаившийся страх» не назовешь шедевром даже среди ранних работ Лавкрафта, и все-таки рассказ не так плох, как считают критики. К тому же в нем начинают появляться некоторые приемы и методы, которые Лавкрафт еще отточит в более поздних творениях. Несмотря на банальное мелодраматичное начало («Той ночью, когда я отправился в заброшенный особняк на вершине горы Темпест, чтобы найти затаившийся страх, бушевала гроза»), повествование быстро увлекает: рассказчик ищет неизвестное существо, устроившее погром в поселении в горах Катскилл близ особняка Мартенсов. Герой уверен, что ужас обитает именно в особняке, и однажды ночью отправляется туда вместе с двумя коллегами, Джорджем Беннеттом и Уильямом Тоби. Они ложатся спать вместе в одну кровать, подготовив себе пути отхода – через дверь и окно. Кто-нибудь один должен дежурить, пока другие двое спят, но на всех нападает какая-то странная дремота. Проснувшись, рассказчик, к своему ужасу, видит, что существо утащило Беннетта и Тоби, спавших по обе стороны от него. Почему же его пощадили?

Во втором эпизоде рассказчик берет в напарники Артура Манро. Насколько им известно, затаившийся страх частенько появляется во время грозы, и вот однажды они останавливаются в деревушке, чтобы переждать непогоду. Манро зачарованно разглядывает что-то за окном и не откликается на свое имя. Рассказчик трясет его за плечо и понимает, что «Артур Манро был мертв. На его пережеванной голове с выдолбленными глазами не осталось лица».

В третьей части герой решает узнать историю особняка, чтобы как-то примириться с затаившимся страхом. Особняк еще в 1670 г. построил Геррит Мартенс, богатый голландец, ненавидевший англичан, его потомки тоже сторонились людей и женились только на «многочисленных слугах из поместья». Ян Мартенс, один из потомков, хочет вырваться из этого нездорового затворничества и погибает. История заканчивается внезапным появлением «безымянной твари» в подземном туннеле, который герой находит, копаясь в могиле Яна Мартенса.

В последнем эпизоде мы наконец-то узнаем правду: речь идет вовсе не об одном, а о целой тьме монстров. Вся гора испещрена подземными проходами, в которых обитают отвратительные существа, наполовину обезьяны, а наполовину кроты, «конечный результат дегенерации млекопитающих, страшное порождение изолированной жизни, размножения и людоедства как на земле, так и под землей, воплощение всего хаоса и оскалившегося страха, крадущегося за жизнью по пятам». Другими словами, выродки потомства Мартенсов.

Тема наследственного вырождения серьезно рассматривается в рассказах Лавкрафта, где он не так глубоко затрагивает тему «космизма»: она уже встречалась нам в «Артуре Джермине», а далее попадется снова в «Крысах в стенах» и «Тени над Инсмутом». Здесь самым страшным образом показан ужас кровосмешения. Можно было бы приплести сюда фрейдистский анализ, в том числе равнодушие Лавкрафта к сексу, частые браки между двоюродными братьями и сестрами среди его предков и даже вероятную причину смерти отца, но мне кажется, что логичнее трактовать рассказ с расистской точки зрения. Возможно, правильно будет и то и другое, однако я сомневаюсь, что стоит взывать к фактам из биографии, ведь данная тема находит мощное выражение не в одном, а в нескольких рассказах Лавкрафта, и ее социальная значимость выходит далеко за пределы событий его собственной жизни.

Конечно, совсем без автобиографических черт не обошлось, да и те довольно банальны. Имя Артура Манро явно взято у братьев Манро, а Ян Мартенс – вероятно, отсылка к дому Яна Мартенса Шенка (1656) во Флэтбуше, старейшем из сохранившихся домов Нью-Йорка. Во время приездов в Нью-Йорк в 1922 г. Лавкрафт не видел этот дом и, возможно, узнал о нем уже лишь после написания «Затаившегося страха»: Говард упоминал его в письме к Морису У. Моу от 31 июля 1923 г., а посетил только в 1928-м[982]. Зато совсем недалеко от квартиры Сони на Парксайд-авеню есть улица Мартенс, вероятно, и давшая имя персонажу.

Из всех рассказов Лавкрафта «Затаившийся страх» больше всех походит на детективную историю, ведь о том, как на самом деле обстоят дела, мы узнаем только в третьей части. Лишь в самом конце становится ясно, что чудовище действует не в одиночку и что Беннетта и Тоби унесли в разные стороны не одно, а два создания.

Третью часть, пожалуй, можно назвать наиболее значимой для дальнейших работ Лавкрафта: в подобных исторических исследованиях, которые он будет развивать в следующих рассказах, отражаются чувства, выраженные им в письме от 1929 г.: «Прошлое реально – только оно у нас и есть»[983]. В «Затаившемся страхе» рассказчик так оправдывает свои исследования прошлого: «История – все, что у меня оставалось, ведь все остальное привело к сатанинским издевательствам судьбы». Тяжелая рука прошлого давит на настоящее и будущее, изучение истории (да и все научные исследования) может помочь нам примириться с жизнью, а некоторым граням прошлого лучше быть неизведанными, хотя их все равно необходимо познать, если мы хотим понять свое место в мире, – все эти идеи лишь слегка затрагиваются в рассказе и получат более широкое развитие в великих произведениях последних десяти лет жизни Лавкрафта.

Разумеется, мы читаем «Затаившийся страх» не ради детективной загадки и не ради исторических или философских размышлений, а просто ради ужасающе вычурной прозы, которая так изящно балансирует между серьезностью и пародией, между смешным и ужасным, что мы и сами не знаем, как на все это реагировать. Почти во всех рассказах этого периода ближе к концу появляются истерические мысли героя в виде потока сознания, в которых кратко выражена вся суть произведения, и здесь Лавкрафту это удалось на славу:

«Вопящие, скользкие, стремительные тени тягуче-красного безумия гонялись друг за другом по бесконечным коридорам лилового, пронзаемого молниями неба… бесформенные призраки и калейдоскопическая смена жуткого пейзажа, навсегда оставшегося в памяти; чудовищных размеров дубы-переростки со змеевидными корнями, что высасывают все соки из почвы, кишащей миллионами дьяволов-людоедов; полипообразные щупальца, извращенно вырывающиеся из-под земли… безумные молнии, озарявшие увитые плющом стены и демонические аркады с удушающей губчатой порослью…»

Позже рассказчик «уничтожил несколько разросшихся деревьев, поскольку само их существование противоречило здравому смыслу».

Предположительно по просьбе Лавкрафта Кларку Эштону Смиту поручили подготовку иллюстраций к рассказу, по две на каждую часть. У него получились очень любопытные штриховые рисунки, однако Лавкрафт позже жаловался (другим, но не лично Смиту), что в своих иллюстрациях Смит не очень точно следовал тексту[984]. Спустя еще некоторое время Фрэнк Лонг, вспоминая, вероятно, именно об этих рисунках, замечал, что в работах Смита постоянно содержится сексуальный подтекст. Лавкрафт не придал этому значения[985], зато Смит неплохо повеселился: на его иллюстрациях многие деревья и растения действительно формой напоминают мужские и женские половые органы. Лавкрафту такое даже в голову прийти не могло, поэтому он, как я считаю, шутку так и не понял.

«Затаившийся страх» выходил в Home Brew с января по апрель 1923 г. За последние две части рассказа Лавкрафту причиталось 10 долларов, но у нас нет информации о том, получил он оплату или нет. В последнем из номеров сообщается, что теперь журнал будет издаваться под новым названием «Высший свет» (High Life), а затем Лавкрафт рассказывал, что в уже в 1924 г. его перестали выпускать[986]. Несомненно, он был рад кончине этой «отвратительной газетенки»[987].

Хотя 1922 г. близился к концу и Лавкрафт с его повышенной чувствительностью к холоду уже не мог так часто уезжать из дома, его путешествия еще не закончились. В середине декабря он отправился в Бостон, чтобы принять участие во встрече Бостонского клуба вместе с Эдит Минитер и остальными коллегами-любителями. Позже он решил самостоятельно осмотреть некоторые старые города на Северном побережье, в том числе Салем. Лавкрафт попал туда либо в воскресенье 17-го числа, либо в понедельник 18-го[988]. Салем его очаровал – Лавкрафт впервые окунулся в атмосферу семнадцатого века, посетил Ведьминский дом (1642), Дом о семи фронтонах и другие знаменитые места, но потом узнал от местных жителей, что немного дальше на побережье еще более старомодный городок Марблхед. Он поехал туда на автобусе и «попал в самый чудесный район, о котором только можно мечтать, и получил самые сильные впечатления за последние годы»[989].

Марблхед был – да и сейчас остается – одним из самых очаровательных тихих городков Массачусетса: здесь много отреставрированных колониальных домов, улочки узкие и кривоватые, а с кладбища на вершине холма открывается потрясающая панорама города и близлежащей бухты. В старой части города сохранилась на удивление цельная атмосфера старины без вторжения современных зданий. Именно это и очаровало Лавкрафта:

«Древняя жемчужина прекрасной старины! По вечерам я смотрел на тихую деревушку, где один за другим гасли огни, на очертания задумчивых дымоходов и старинных фронтонов на западе, на мерцание окон с мелкой расстекловкой, на тихую и темную крепость, хмуро нависающую над уютной бухтой с 1742 г., когда ее возвели для защиты от фрегатов французского короля. Тени прошлого! Какая цельность, о матушка Новая Англия, и я сотворен из твоей почтенной плоти и вековой души!»[990]

Более семи лет спустя Лавкрафт все еще помнил, какое сильное впечатление произвел на него городок:

«Боже! Разве можно забыть изумительный вид старинных кучкующихся крыш МАРБЛХЕДА, покрытых снегом, что играл на закате в четыре часа вечера 17 декабря 1922 года!! За час до того я и не подозревал, что когда-нибудь увижу нечто подобное, а до того самого момента даже не знал, какое чудо мне предстоит узреть. Кульминацию чувств, самые мощные эмоции за почти сорок лет моего существования я испытал около 16:05 или 16:10 17 декабря 1922 года. В одно мгновенье на меня нахлынуло все прошлое Новой Англии и Старой Англии, прошлое англосаксов и всего Запада, и все в жизни сошлось так, как никогда не сходилось раньше и не сойдется в будущем. Это была высшая точка моей жизни»[991].

О том путешествии Лавкрафт вспоминал уже после того, как вступил в брак и развелся, как провел два адских года в Нью-Йорке и в восторге вернулся в Провиденс, но еще до посещения Чарлстона и Квебека в 1930 г., которые вызвали у него чувства, схожие с поездкой 1922 г. Что же так поразило Лавкрафта в Марблхеде? Как он сам разъясняет, благодаря поразительной силе его воображения и практически полному отсутствию признаков современности Лавкрафт слился в единое целое со своим культурным и расовым прошлым. Прошлое реально – только оно у нас и есть, и зимним днем в Марблхеде он действительно провел несколько мгновений исключительно в прошлом.

Понадобится почти год – и еще несколько поездок в Марблхед, – чтобы Лавкрафт осмыслил свои впечатления и написал на их основе рассказ «Праздник» (1923), одно из самых топографически и исторически привязанных к местности произведений в «странном» жанре, где он очень живо изобразил матушку Новую Англию. Неуверенные попытки в данном направлении Лавкрафт начал предпринимать еще с «Картины в доме», но Новая Англия оставалась для него еще довольно неизведанной территорией, и лишь с помощью множества поездок он сумел впитать всю суть региона – не только его историю и старинную архитектуру, но и людей вместе с их давно сложившимися близкими отношениями с землей – и выразить ее в прозе. Только за два года, проведенные вдалеке от Новой Англии, Лавкрафт осознал, как сильно она на него повлияла, и тогда научился показывать и ужас, и прелесть этого старинного района.

14. Ради собственного удовольствия (1923–1924)

Любительская деятельность по-прежнему играла важную роль в жизни Лавкрафта, несмотря на его изгнание из «литературной» группы в 1922–1923-м. В мае 1922 г. вышел второй выпуск журнала Сони Rainbow, где, как и в прошлом номере, напечатали множество работ Лавкрафта и его товарищей. Среди них были объемные размышления Эдит Минитер о любительской журналистике («Конкретные идеалы»), стихи Лилиан Миддлтон и Сэмюэла Лавмэна («Письмо к Дж. К.», то есть к Джорджу Кирку), исследование Джеймса Ф. Мортона «Заблуждения в искусстве», первая публикация «Селефаиса» Лавкрафта и несколько произведений Сони. В длинной заглавной статье («Любительская журналистика и редактор») она защищает редакционную политику United Amateur от нападок Лео Фриттера и других, хотя, как ни странно, Лавкрафта она ни разу не упоминает. Возможно, дело в том, что Лавкрафт выступил соавтором материала, на что указывают некоторые детали статьи. В эссе «Коммерция – проклятие искусства» Лавкрафт высказывает свое мнение о вредных последствиях писательства на заказ. Как и в первом выпуске, здесь появились фотографии многих авторов, но снимка Лавкрафта среди них не оказалось.

Статья «Хейнс против Хутейн» тоже подписана Соней, однако наверняка подготовлена вместе с Лавкрафтом, поскольку содержит характерные для него стилевые приемы и идеи касательно правильного руководства любительской ассоциацией. Авторы неодобрительно высказываются о вражде в НАЛП между юным Джоном Милтоном Хейнсом и Э. Дороти Хутейн, не принимая при этом ничью сторону, а критикуя лишь сам факт вражды, мол, обмен оскорблениями между этими двумя выставляет в плохом свете всю любительскую журналистику. В статье предлагается создать «специальный комитет или орган правосудия» для рассмотрения подобных споров и, при необходимости, исключать «рецидивистов» из мира любительской журналистики. Скорее всего, это придумал Лавкрафт, ведь идея в чем-то перекликается с его планом по созданию неофициальной «академии» для исправления и даже цензуры некачественных произведений (он говорил об этом в лекции «Любительская журналистика: возможные нужды и способы усовершенствования»).

Как раз в то время, когда деятельность Лавкрафта в ОАЛП вроде бы пошла на спад, его участие в делах НАЛП приняло совершенно неожиданный оборот: его назначили временно исполняющим обязанности председателя вместо Уильяма Дж. Дауделла, которому пришлось подать в отставку. Неизвестно, что именно вынудило Дауделла уйти, – один исследователь любительской журналистики вкратце упоминал что-то про «перемены в деловой жизни»[992], но возникает вопрос, не связано ли это как-то с комментарием Лавкрафта, который несколько лет спустя сболтнул, что Дауделл «в 1922 году сбежал с хористкой»[993]. Так или иначе, кандидатуру Лавкрафта выбирало жюри из трех судей – Э. Дороти Хутейн, Энни Кросс Эллис и А. В. Фингулин, – которые обычно занимались руководящими функциями и редко вмешивались в ежедневные дела ассоциации. В ОАЛП с той же целью была создана группа из трех директоров. Кляйнер оживленно рассказывает о непредвиденном повороте событий:

«Сдался он, находясь дома у мистера и миссис Хутейн на Бедфорд-авеню в Бруклине, и это был незабываемый момент. Он и так уже начал сомневаться по поводу своего первоначального отказа, но когда его попросила лично миссис Хутейн, Лавкрафт окончательно сбросил броню. Его объявили новым председателем, и сенсация ошеломила весь мир любительской журналистики»[994].

Считалось, что это произошло в сентябре 1922 г., когда Лавкрафт был в Нью-Йорке, но на самом деле «сдался» он лишь 30 ноября, как позже рассказывал сам[995]. В тот же день он также написал письмо судьям (возможно, в их присутствии), в котором сообщил, что принимает должность, и его опубликовали в National Amateur за ноябрь [1922] – январь 1923 г. Одно любопытное замечание встречается в письме к Лилиан Кларк еще от 31 августа: «В этом году я не собирался вести активную деятельность в любительской журналистике, однако в связи с недавними события мне, вероятно, придется сделать некий политический ход, который поразит всю ассоциацию и встряхнет неблагодарных коллег из ОАЛП, – подробнее об этом позже». При этом в сноске к данному предложению значится: «Позже – пожалуй, мне вообще не стоит делать этот ход!»[996] Судя по всему, Лавкрафт долго обдумывал идею. В «Ежегодном отчете председателя» (National Amateur, сентябрь 1923 г.) он почему-то называет датой своего назначения 20 ноября.

Итак, первой задачей Лавкрафта стало формирование официального совета. Несколько других избранных должностных лиц подали в отставку вскоре после Дауделла, в том числе Уэсли Х. Портер (секретарь) и Элджи А. Андрион (второй заместитель председателя). На их место пришли Джульетт Харрис и Мэри Ф. Кеннеди. Сэмюэл Лавмэн, которого Дауделл назначил председателем отдела критиков (аналог отдела общественной критики в НАЛП), сначала выбрал себе в напарники Лавкрафта, но в связи с председательством Говард отказался и передал должность Эдварду Х. Коулу. (По мотивам этих событий у Лавкрафта родилось стихотворение «Сэмюэлу Лавмэну с искренним сочувствием от товарища по несчастью».) Гарри Э. Мартин, с которым Лавкрафт виделся в Кливленде в начале того года (встреча была недолгой, но дружелюбной), остался на посту главного редактора и отлично выполнял свою работу.

Первый из пяти официальных отчетов (четыре «Послания председателя» и один «Ежегодный отчет председателя») Лавкрафта появился в National Amateur за ноябрь [1922] – январь 1923 г. До того журнал не выходил с сентября 1922-го, а номер за июль 1922 г. подготовили к печати, но не выпустили, и он появился только зимой того же года. Отчет Лавкрафта, написанный 11 января 1923-го, – красноречивый призыв к возобновлению деятельности несмотря на перемены в руководстве и апатичные настроения, охватившие всех журналистов-любителей. Сам Лавкрафт пообещал выпустить еще пару номеров своего Conservative и обещание сдержал. Он также объявил о создании совместного журнала National Co-operative, который планировалось издавать по образцу United Co-operative, однако нет никаких сведений о том, что журнал действительно выходил. И, что самое невероятное, вечно нуждающийся Лавкрафт пожертвовал в фонд официального издания 10 долларов (на такие деньги можно было неделю снимать жилье в Нью-Йорке). Подходил к концу девятый год его участия в любительской журналистике, и Лавкрафт по-прежнему был увлечен этим делом.

Содержание пяти выпусков National Amateur, опубликованных во время председательского срока Лавкрафта, не совсем отражает его пристрастия, поскольку редакторский контроль над официальным органом принадлежал Гарри Э. Мартину, и все же Лавкрафт тесно сотрудничал с Мартином при выборе материалов и, естественно, рекомендовал работы своих старых и новых коллег. И, конечно, руководящая должность дала ему шанс выразить собственное мнение о правильном направлении любительской деятельности. Как и в случае с ОАЛП, он подчеркивал важность литературного выражения авторов-любителей, делал это с осторожностью, поскольку НАЛП давно делала упор на качество типографии, а также на социальную и политическую стороны дела, и Лавкрафт не хотел разрушать устоявшиеся традиции. В первом «Послании председателя» он очень тактично высказывается по данному вопросу. Понимая, что НАЛП изначально была основана с целью «придать особое значение механическому применению типографии и политическому маневрированию для разминки ума», Лавкрафт утверждает, что в связи с «социальными изменениями того периода», в том числе сокращением числа молодежи среди членов ассоциации, верной «идеалу мальчика-печатника», эти цели стали устаревшими. «Как мне кажется, намного более эффективной и приемлемой станет более поздняя идея, разработанная на основе полученного опыта, – ее примером можно считать “золотую эпоху” восьмидесятых и девяностых годов, когда первостепенным признавали достижение литературного прогресса и свободы культуры посредством взаимопомощи». О «счастливых деньках» любительской журналистики Лавкрафт говорил со знанием дела, поскольку за три года до этого Ч. У. Смит дал ему почитать самые известные журналы тех лет, вдохновившие Лавкрафта на написание эссе «Оглядываясь назад», которое выходило в Tryout частями с февраля по июль 1920 г. Вскоре Смит издал эссе в виде буклета, и эта книжечка считается одной из самых ранних и редких отдельных публикаций Лавкрафта.

Второе «Послание председателя» Лавкрафт написал 7 марта 1923 г. и опубликовал в мартовском National Amateur. В нем сообщается о продвижениях в разных сферах деятельности. Ассоциация собрала официальный совет, Дауделл вернулся и занял пост помощника по связям с общественностью. В январе Лавкрафт написал и с помощью Дж. Бернарда Линча размножил на мимеографе письмо[997] (обнаружить его пока не удалось и вряд ли удастся), в котором просил сделать дополнительные взносы в фонд официального издания, и затем сообщал, что со временем получил значительный отклик. Начали появляться новые журналы, в том числе Wolverine Хораса Л. Лоусона и Liberal Пола Дж. Кэмпбелла (в февральском номере которого в 1922 г. появилось серьезное автобиографическое эссе Лавкрафта «Исповедь неверующего»).

В последних двух «Посланиях председателя» (май и июль 1923 г.) Лавкрафт не сообщал ничего особенно важного, а вот «Ежегодный отчет председателя» за сентябрь 1923 г. (написан 1 июля) – существенный документ, в котором он одновременно радуется «официальному снятию полномочий» и сожалеет, что не сможет присутствовать на предстоящем съезде в Кливленде. Лавкрафт не поскупился на похвалу в адрес коллег по официальному совету (особенно он отмечал работу главного редактора Мартина), добавил, что за время его пребывания на посту председателя вышли сорок шесть номеров разных изданий, огорчился по поводу малого числа новичков в ассоциации и в очередной раз подчеркнул важность литературного «самовыражения» как основной цели журналиста-любителя. Заключительный вывод получился очень красноречивым и показывает, что Лавкрафт с удовольствием выполнял свои служебные обязанности, – возможно потому, что ему польстило приглашение возглавить и спасти организацию от краха:

«Официальный год подошел к концу, и нынешнее руководство без сожаления складывает полномочия. Благодаря эффективной помощи коллег мое правление не потерпело неудачу, и за это я хотел бы всем им сказать спасибо. Я не столкнулся ни с какими преднамеренными препятствиями и постоянно ощущал поддержку, поэтому лишь вне НАЛП я теперь смогу найти доводы в пользу моего циничного настроя в соответствии с доводами космизма. Я уверен, что в наступающем году нас ждут замечательные события, и надеюсь, что новое руководство получит столь же единодушную поддержку, а члены ассоциации продолжат вести активную деятельность. Уж я точно не останусь в стороне».

Последняя фраза, несомненно, была искренней, однако исполнить обещание Лавкрафту не удалось, поскольку в краткосрочной перспективе он больше не занимался никакой работой, связанной с НАЛП. Уже в феврале Эдвард Х. Коул призывал Лавкрафта представить свою кандидатуру в председатели на 1923–1924 гг., но тот ужаснулся при одной только мысли (Говарду не нравились утомительные административные обязанности, прилагавшиеся к руководству ассоциацией). Вскоре он узнал, что Джеймс Ф. Мортон энергично продвигает в председатели Хейзел Прэтт Адамс[998], и решил, что только вызовет раскол среди своих коллег, если выставит и свою кандидатуру. (Должность в итоге досталась Адамс.) В июле 1923 г. Лавкрафта переизбрали главным редактором ОАЛП, и его вниманием вновь завладели дела «родной» организации. Лишь спустя десять лет он возобновит связь с НАЛП.

Занимая пост председателя, Лавкрафт не забросил свою собственную любительскую деятельность. Он возобновил Conservative и издал два последних выпуска в марте и июле 1923 г. Эти номера задумывались еще давно, и в одной из новостных заметок в United Amateur за июль 1921 г. говорится: «В ближайшем будущем ожидается возрождение Conservative; за следующий официальный год выйдет как минимум два журнала. В первом появится примечательная подборка стихов, которая наверняка понравится ценителям тонкого вкуса». Причины такой долгой задержки с выпуском журнала неизвестны: возможно, все дело в нехватке личных средств (особенно с учетом того, что все дела в доме теперь вела Лиллиан, а к любительской журналистике она относилась совсем не добродушно). На путешествия в апреле и августе – сентябре 1922 г. тоже ушло немало средств, как признавался сам Лавкрафт в письмах к Сэмюэлу Лавмэну, приглашавшему его снова приехать в Кливленд на июльское собрание НАЛП (Лавкрафт должен был возглавлять его в качестве председателя):

«De re Clevelandica[999] – очень хотелось бы большей определенности по поводу денежного вопроса! Ситуация обстоит крайне печально, из-за проклятых нервов и болезни я очень мало работал над материалами Буша, а у меня впереди еще черт знает сколько трат… Как я уже говорил, при мысли о финансах мое от природы длинное лицо вытягивается еще сильнее! И все-таки если мне удастся привести нервы в порядок и вычитать очередную стопку бушевской ерунды, кто знает, может, к июлю я и поправлю свое положение… главное, чтобы консервативная тетушка не слишком возражала против моего сумасбродного расточительства»[1000].

К расходам, о которых упоминал здесь Лавкрафт, относится печать Conservative и покупка нового костюма. В письме он утверждает, что «приличное одеяние в наши дни обходится не меньше чем в трехзначную сумму», но в итоге приобрел костюм за 42 доллара, после чего тетушки высказались «категорически против любых значительных трат в сей унылый период безденежья»[1001]. К сожалению, два года спустя в Бруклине костюм у него украли.

Два выпуска Conservative, напечатанные Чарльзом А. А. Паркером из Бостона, редактором L’Alouette, стоили потраченных на издание денег. В них вышли многие работы ближайших коллег Лавкрафта, включая Лавмэна, Мортона, Галпина и Лонга. В двенадцатом номере (март 1923 г.) всего восемь страниц, зато на них разместились трогательное стихотворение Лавмэна «Томас Холли Чиверс» (о друге Э. По), статья Лонга «Юморист-любитель» (подробнее о ней позже) и редакторские комментарии Лавкрафта. А вот тринадцатый выпуск (июль 1923 г.), насчитывавший двадцать восемь страниц, стал самым объемным из всех опубликованных Conservative, хотя сравнивать эти два последних журнала с предыдущими не совсем верно, поскольку они вышли на страницах меньшего размера. Итак, финальный номер смело начинается с изысканной оды Лавмэна «К Сатане» (посвященной Лавкрафту), за которой последовало «Фелис: стихотворение в прозе» Лонга (как дань уважения его коту), эссе и стихотворение в прозе Галпина (под псевдонимами А. Т. Мэдисон и Анатоль Кляйнст), длинное стихотворение Мортона на шотландском диалекте, стихи Лилиан Миддлтон и Джона Рейвенора Буллена и снова редакционные материалы Лавкрафта. Существование его любительского журнала завершилось триумфально.

Пусть заказы Буша приносили не очень большой доход, Лавкрафт нашел применение своим редакторским талантам и в любительском сообществе. Одной из самых примечательных работ стала книга «Поэтические произведения Джонатана Э. Хога», где имя Лавкрафта впервые упоминалось в издании в твердом переплете. Напомним, что Хог был поэтом почтенного возраста (родился в 1831 г.) из г. Трой, штат Нью-Йорк, на день рождения которого Лавкрафт ежегодно сочинял оды начиная с 1918 г. Хогу захотелось выпустить сборник своих стихов в твердом переплете, и он поручил Лавкрафту подобрать, вычитать и опубликовать его работы. Лавкрафт призвал на помощь Лавмэна и Мортона. К ноябрю 1922 г. он получил от Лавмэна несколько отредактированных стихотворений и попросил Хога заплатить Лавмэну 5 долларов за 120 строк (то есть по 1 доллару за 20 строк, что намного ниже ставки в 1 доллар за 8 строк, по которой Лавкрафт вычитывал сочинения Буша). Издание книги спонсировал Аллен К. Балч, богатый предприниматель и, по всей видимости, друг Хога. Стоит обратить особое внимание на этот факт, так как раньше считалось, будто книгу финансировал сам Лавкрафт, что крайне маловероятно с учетом его бедственного финансового положения. Мортон тоже помогал с вычиткой и, по-видимому, взял на себя ответственность за финальные гранки: в одном письме Лавкрафт выражает недовольство его работой, потому что Мортон в самый последний момент упустил некоторые опечатки[1002]. В конце апреля Лавкрафт получил экземпляр без переплета, а вскоре после этого, вероятно, вышла и оконченная книга. Он отказался «от финансового вознаграждения за свою долю редакторской работы»[1003] в обмен на двадцать экземпляров книги!

В предисловии к сборнику «Поэтические произведения Джонатана Э. Хога» Лавкрафт лезет из кожи вон, чтобы найти какие-нибудь приятные слова в адрес посредственных и банальных стихов Хога. Возможно, изначально в творчестве Хога его привлекло то самое чувство противостояния времени, лежавшее в основе «странного» мироощущения самого Лавкрафта.

«Эта уникальная подборка стихотворений бросает вызов времени и непостоянству, поскольку в эпоху хаоса и перемен, лихорадки и процветания они были написаны человеком, который застал Эндрю Джексона на посту президента, считал Эдгара По малоизвестным юношей, опубликовавшим лишь второй тоненький сборник стихов, а Кольриджа, Мура, Крабба, Саути и Вордсворта – современниками, и для которого совсем недавно гремели имена Байрона, Шелли, Блейка и Китса».

Лавкрафт немного преувеличивает, так как Хог начал писать стихи только в восемьдесят пять лет, примерно в 1915 году. И все-таки Говард находит доброжелательные слова о его «одах первобытным силам Природы», которые «иногда достигают поразительной глубины, к примеру, когда он называет темные пещеры Большого каньона “огромными безымянными сатирами, пустившимися в бесшумный пляс”». В сборник также вошли первые шесть стихотворных поздравлений с днем рождения от Лавкрафта (1918–1923). Впоследствии он напишет еще четыре, а осенью 1927 г., когда Хог скончается в возрасте девяноста шести лет, Лавкрафт сочинит элегию.

Стоит обратить внимание на два стихотворения из сборника – «Смерть» и «Американскому флагу». Интересны они не сами по себе (стихи банальны, как и все остальные), а тем, что их авторство приписывают Лавкрафту. После смерти Говарда Рейнхард Кляйнер передал Хайману Брадофски шесть поэтических произведений для номера Californian (лето 1937 г.) в память о Лавкрафте, и среди них было четыре стихотворения, которые, несомненно, принадлежат перу Лавкрафта («Закат», «Фаэтон», «Август» и «Провиденс»), а также два стихотворения Хога, которые Август Дерлет затем включил в сборник «Избранных стихов» (1963). «Смерть» уже выходила в любительской прессе с подписью Хога (Silver Clarion, ноябрь 1918 г), да и «Американскому флагу» тоже наверняка издавали в одном из любительских журналов, но публикацию мне найти не удалось. Я спрашивал у Брадофски, почему Кляйнер решил, что эти стихи написал Лавкрафт, а тот ответил, что не знает. Возможно, при редактировании он внес в это стихотворение Хога больше правок, чем в другие, ведь в «Смерти» действительно заметны присущие Лавкрафту черты:

Какова цель роста в Жизни,

Если она растягивается в пустоте

Безмерными масштабами?

Разве сможет поэт изящно воспеть

Избыточное очарование бесконечной весны

Или вечный день?

«Американскому флагу» – стихотворение примерно того же уровня, что и плохо запоминающаяся патриотическая поэзия Лавкрафта. В письме от 1925 г. Лавкрафт сообщает, что практически написал стихотворение «Одинокий» за Хога (опубликованную версию я не обнаружил, однако в письме стихотворение приведено целиком[1004]), поэтому можно предположить, что и эти два стихотворения тоже сочинил он, однако данная гипотеза еще не подтверждена.

Между тем Лавкрафта ждали очередные путешествия к морю, в том числе в Салем, Марблхед и другие чудесные уголки Массачусетса, которые он обнаружил в конце 1922 г. В начале 1923-го Лавкрафт как минимум трижды посетил район Салем-Марблхед – в начале февраля[1005], в марте и еще раз в апреле. О первой поездке нам почти ничего не известно, во время второй, с 10 по 11 марта, Лавкрафт приехал на встречу Бостонского клуба, переночевал у Эдварда Х. Коула и затем вернулся домой. Именно там он встретил Альберта А. Сэндаски, который печатал ранние выпуски Conservative. Сэндаски безудержно использовал в речи современный сленг и очаровал своими «остротами»[1006] Лавкрафта, который вскоре после этого написал чудесное стихотворение об ужине Бостонского клуба под названием «Праздник (Бостонский клуб журналистов, 10 марта 1923 г.)» и посвятил его «Остряку Сэндаски, БР, МБМ (бакалавру разума из Массачусетского братства мудрецов)», высмеяв в предисловии как собственную преданность архаизмам, так и современные фразочки Сэндаски: «Я, сэр, человек старомодный, любитель языка времен доктора Джонсона, вы же создаете ту живую речь, которая станет привычной для всех столетие спустя». В самом стихотворении Лавкрафт не только продемонстрировал речь Сэндаски («Там никого нет, болван, нечего стучать!»), но и не удержался от игры слов с фамилией Коула («cole» на английском сленге значит «деньги»): «Блестящий Коул искрит разумом…»

О третьей поездке Лавкрафта известно больше. Сначала он в четверг, 12 апреля, уже как завсегдатай Бостонского клуба, отправился в Бостон на собрание любителей, а ночевал в доме № 30 на Уэйт-стрит, в Молдене (пригороде Бостона), где жили Чарльз А. А. Паркер и Эдит Минитер и где компанию ему составил крошечный шестинедельный котенок по кличке Победа, который все время ползал по Лавкрафту и, в конце концов, улегся спать у него на шее. На следующий день Говард поехал в Салем, а потом в Данверс – этот город прежде назывался Салем-Виллидж и был основан в 1636 г. жителями первоначального поселения 1626 г., – именно здесь в 1692 г. состоялся судебный процесс над ведьмами. Увидев старинное кирпичное строение, жилище Сэмюэла Фаулера (1809), ставшее музеем, Лавкрафт сошел с трамвая и постучал в дверь дома. Далее сам он рассказывал так:

«На мой стук одновременно откликнулись два самых жалких и дряхлых на вид человека – две жуткие старухи лет за восемьдесят вида еще более зловещего, чем салемские ведьмы… “Пристройка”, в которой они обитали, находилась в состоянии неописуемого запустения, повсюду были навалены лохмотья, книги, кухонная утварь. Одной чахлой дровяной печи явно не хватало для обогрева промозглой комнаты в тот холодный день».

Потом одна из женщин заговорила с ним – «хриплым дребезжащим голосом, наводящим на мысли о смерти», но с «изысканным и аристократическим акцентом, выдававшим благородное происхождение и великолепное образование!». Лавкрафт тщательно осмотрел дом и обнаружил, что он хорошо сохранился, – строение у женщин выкупило Общество за сохранение старины Новой Англии, позволив им прожить здесь остаток жизни. В итоге больше всего Лавкрафта поразил не дом, а его обитатели: «Да, это была типичная новоанглийская история упадка семьи и обнищания аристократии…»[1007] Интересно, не задумался ли Лавкрафт, уже рассматривавший эту тему в рассказе «Картина в доме» (1920), о сходстве между Фаулерами и собственной жизненной ситуацией? Филлипсы, конечно, настоящими аристократами никогда и не были, но их положение ухудшалось не менее стремительно, чем у тех старух.

Затем Лавкрафт отправился в сельскую местность на поиски фермы, построенной Таунсендом Бишопом в 1636 г. В 1692-м там жила Ребека Нерс, обвиненная в колдовстве рабыней Титубой и в возрасте семидесяти лет повешенная на холме Гэллоуз-Хилл. Он нашел и ферму, и могилу Ребеки Нерс неподалеку. В отличие от дома Фаулеров, ферма представляла собой тесное строение семнадцатого века с низкими потолками и массивными деревянными балками и навела Лавкрафта на мысль о главном различии между его любимой эпохой Августа и предшествовавшим ей периодом: «В моем воображении семнадцатый век так же полон мрачных тайн, ограничений и страшных намеков, как восемнадцатый – хорошего вкуса, веселья, изящества и красоты»[1008]. Смотритель фермы даже разрешил ему залезть на чердак:

«Все было покрыто густой пылью, и, когда сквозь приоткрытые стекла старинных окон просачивался сумеречный свет, повсюду вырисовывались причудливые очертания. Что-то свисало с изъеденной червями балки и покачивалось в такт вечернему ветерку, хотя ветер этот дул снаружи и никак не мог попасть на мрачный, всеми забытый чердак, где одни лишь тени… тени… тени…»[1009]

Тем вечером Лавкрафт вернулся в жилище Паркера и Минитер, а уже на следующий день (в субботу 14-го) поехал в Мерримак к своему юному другу (на тот момент ему было пятнадцать), журналисту-любителю Эдгару Дж. Дэвису. (Дэвис станет председателем ОАЛП в 1925–1926 гг., незадолго до «кончины» ассоциации.) Вместе они посетили кладбища в соседнем Эймсбери (где жил Уиттиер) и назавтра отправились в Ньюберипорт. Сейчас этот прибрежный город стал модным курортом, однако в 1923 г. был тихим поселением, где, как и в Марблхеде, сохранилось много древних построек. Городок оказался таким безлюдным, что Лавкрафт и Дэвис не заметили, как проехали свою остановку, а сойти они собирались в центре. Обратно до главной площади они дошли пешком, наслаждаясь атмосферой старинного и некогда процветавшего колониального порта. Вечером вернулись к Дэвису, а в понедельник 16-го Лавкрафт неторопливым путем отправился в Провиденс через Бостон и переступил порог своего дома около полуночи.

В начале июня Лавкрафт собирался съездить в Конкорд и Лексингтон, «пристанища мятежных янки»[1010], вместе с Эдвардом Х. Коулом, но неизвестно, состоялась ли поездка. Позже в том же месяце Лавкрафт снова посетил Марблхед. От жильцов одного особняка, открытого для посетителей, он узнал, что во время предыдущих визитов еще не увидел лучших (то есть самых старинных и хорошо сохранившихся) частей города, и решил немедленно исправить сие упущение. Лавкрафт вновь вернулся в Провиденс вечерним поездом и попал домой в два часа ночи.

Затем 3–4 июля он опять оказался в Бостоне на неформальной региональной встрече клуба для всех тех, кто не смог попасть на официальный съезд НАЛП в Кливленде. На второй день журналисты-любители приняли участие в праздновании Дня независимости, а когда настало время петь гимн США, Лавкрафт спел «правильную» версию – слова застольной песни «Анакреонту небесному», на мотив которой Фрэнсис Скотт Ки и сочинил текст гимна.

С 15 по 17 июля Соня навещала Лавкрафта в Провиденсе. Насколько известно, это была первая их встреча после пребывания Лавкрафта в Нью-Йорке в сентябре прошлого года (хотя он мог увидеться с Соней еще и в ноябре, когда приезжал туда в связи с обсуждением его должности председателя НАЛП), однако, по словам Сони, на протяжении двух лет, предшествовавших их браку в марте 1924 г., они вели «почти ежедневную переписку – Г. Ф. пишет мне обо всем: чем он занимается, где бывает, рассказывает о новых друзьях, иногда заполняя по тридцать, сорок и даже пятьдесят страниц своим изящным почерком»[1011]. Как жаль, что Соня решила сжечь все эти письма! В июльской поездке она решила совместить приятное с полезным: в понедельник 16-го числа Лавкрафт водил Соню по старинным места Провиденса, во вторник 17-го они отправились в прибрежный город Наррагансетт-Пир (в южной части штата близ океана), заглянув по пути в Аппонауг, Ист-Гринвич и Кингстон. На обратном пути Соня поехала по делам в Бостон, а Лавкрафт – домой.

10 августа произошло знаменательное событие, а именно первая личная встреча Лавкрафта с его давним другом Морисом У. Моу, который путешествовал по востоку страны. Лавкрафт встретил его утром в отделении «Юношеской христианской ассоциации» Провиденса и показал все интересные места, а потом они сели на автобус до Бостона, где должны были встретиться с Коулом, Сэндаски, женой Моу и двумя его детьми, Робертом (одиннадцати лет) и Дональдом (девяти лет). На следующий день Лавкрафт выступил в привычной роли гида, как рассказывает в мемуарах Коул:

«Я хорошо помню тот субботний день… когда мы вместе с Лавкрафтом, Морисом Моу и Альбертом Сэндаски отправились в Старый Марблхед, чтобы полюбоваться колониальными домами и другими достопримечательностями, с которыми Говард уже был хорошо знаком. Он настаивал, что наш друг с Запада не должен пропустить ни одного старинного местечка и чудесного вида на город и бухту, и, полный энтузиазма, без конца водил нас по Марблхеду, пока мы не запротестовали и не потащились к поезду. Из Лавкрафта по-прежнему ключом била энергия»[1012].

«Я водил товарищей по городу так долго, что они взбунтовались – встали в ряд у каменной стены и сказали, что не сдвинутся с места, если только мы не пойдем обратно!»[1013] Вот вам и болезненный затворник! Лавкрафтом двигала внутренняя энергия: он часто признавался, что не испытывает никакого значительного интереса к ходьбе и другим видам упражнений, но готов ими заниматься, если это поможет в достижении какой-либо другой цели – в данном случае речь шла об осмотре старинных мест и, возможно, насильственном «пичканьи» древностями Моу, который незадолго до поездки сказал, что не очень-то увлекается стариной. В этом Лавкрафт увидел серьезную разницу между восточной и западной частью страны:

«Лично я не представляю, как Человек, наделенный острой Чувствительностью, способен жить в новом Городе, где нет никакого спокойствия и традиционной Красоты. Запад, сэр, ужасно груб и пестр, поскольку развивался слишком быстро и к тому же в ту эпоху, когда не было создано ничего прекрасного. Да и современные украшения выглядят как-то неестественно, будто придумал их все сразу какой-то уставший наемный рабочий, которому предстоит нарядить еще бесчисленное множество Городов и который никогда не будет в них жить и разглядывать свою Работу… Ваши западные поселения, сэр, похожи друг на друга как две капли воды: поменяешь их местами, а Жители даже и не заметят»[1014].

Впечатления эти, естественно, основывались на единственной поездке Лавкрафта в Кливленд, однако, с учетом сатирического преувеличения, в его словах есть суть – по крайней мере, сам он точно так думал.

В понедельник 13-го числа Лавкрафт неохотно попрощался с Моу, посадив его на автобус до Нью-Йорка. Кто же мог предполагать, что снова они встретятся лишь тринадцать лет спустя! Позже Лавкрафт сокрушался по поводу того, каким внешне его запомнил Моу, ведь в то время Говард был довольно тучным. Дома его хорошо кормили, хотя продлится это недолго. К сожалению, впоследствии ему придется экономить даже на еде, особенно во время проживания в Нью-Йорке и в последние десять лет жизни в Провиденсе.

Во вторник 14-го числа Лавкрафт в одиночку отправился исследовать Портсмут в штате Нью-Гэмпшир, еще одно райское местечко для любителя колониальных времен, которое он прежде не видел. Лавкрафт был совершенно очарован, ведь, в отличие от Марблхеда и Ньюберипорта, Портсмут оказался активным и процветающим городом, где в первозданном виде сохранились многие старинные места. Говард «впервые попал в живой водоворот настоящего восемнадцатого века»: «поскольку Портсмут – единственный город, где до наших дней дошли не только дома и улицы, но и сам образ жизни. Местные семьи обитают здесь уже много поколений, а из производства – только старая судостроительная да военно-морская верфь, построенные еще в 1800 году»[1015]. Хотя Лавкрафт обожал старинную архитектуру, больше всего его затрагивала связь общества с прошлым. Для этого недостаточно одних лишь сохранившихся зданий – нужно, чтобы сами здания до сих пор использовались для их первоначальных целей. Мысль об этом по-настоящему захватывала Лавкрафта, возможно потому, что и она порождала то самое чувство противостояния времени, на котором было сосредоточено его воображение. Естественно, тут неизбежно проскальзывает некий оттенок расизма: Лавкрафт подчеркивает, что видел в Портсмуте «чисто АНГЛИЙСКИЕ лица», а также добавляет, что «колониальная эпоха осталась незапятнанной», – скорее всего, имея в виду отсутствие иностранцев.

Путешествия продолжались. В сентябре к Лавкрафту на несколько дней заехал Джеймс Ф. Мортон, и Говард, естественно, повез его в Марблхед, заметив в открытке от 15 сентября: «…на этот раз со мной мудрый попутчик, которому не страшна усталость!»[1016] Видимо, он все еще злился из-за того случая, когда уставшие друзья захотели прервать экскурсию. Больше о визите Мортона нам ничего не известно, однако в среду 19-го числа они вдвоем отправились в экспедицию в сонную деревушку Чепачет в северо-западной части Род-Айленда. Оттуда поехали по Патнем-Пайк (сейчас это шоссе № 44), чтобы попасть в Дерфи-Хилл, однако Мортон свернул не туда, и в итоге они сбились с пути и оказались в соседнем городке Паскоаг, который Лавкрафт счел восхитительным: «Пейзаж волшебный – давняя, полузабытая, прекрасная и простая Америка, которую знали По и Готорн, деревушка с узкими петляющими улицами, колониальными фасадами и сонной площадью, где в дверях своих лавок сидят торговцы»[1017]. Лавкрафт и Мортон вернулись в Провиденс на поезде и отправились к старой пристани, откуда Мортон хотел добраться до Нью-Йорка по воде. Проводив друга, Лавкрафт пошел домой и проспал двадцать один час кряду, а в три последующие ночи спал одиннадцать, тринадцать и двенадцать часов – путешествие в Чепачет сильно его вымотало. Подобное будет часто повторяться в поездках Лавкрафта: сначала бурная активность в течение нескольких дней, затем упадок сил. Впрочем, для человека, которому по финансовым причинам приходилось выжимать из путешествия все, что только можно, оно того стоило.

Тогда Лавкрафт еще не осознавал, но летом 1923 г. его литературная карьера радикально переменилась – пожалуй, не менее радикально, чем с приходом в его жизнь любительской журналистики девять лет назад. Были эти изменения к лучшему или нет, мы увидим позже. В марте 1923 г. вышел первый номер Weird Tales, и пару месяцев спустя Лавкрафта начали уговаривать – сначала Эверетт Макнил[1018] и Мортон[1019], а потом наверняка Кларк Эштон Смит и другие – отправить в журнал свой рассказ.

Weird Tales – детище Джейкоба Кларка Хеннебергера, который вместе с Дж. М. Лансингером в 1922 г. основал издательский дом «Рурал пабликейшенс», чтобы выпускать разнообразные популярные журналы. Хеннебергер уже добился больших успехов с журналом «Юмор колледжа» (College Humor) и теперь мечтал о запуске ряда периодических изданий в жанре детектива и ужасов. Несмотря на то что в журналах Munsey (и особенно в Argosy, All-Story и Cavalier) «странной» литературе и научной фантастике уделялось немало внимания, никто еще не выпускал журнал, который был бы целиком посвящен «странным» произведениям. Такие признанные писатели, как Гэмлин Гарленд и Бен Хект, пообещали Хеннебергеру прислать «необычные» истории, не подходящие для других изданий, но когда журнал все-таки выпустили, рассказы этих авторов в него не попали[1020]. Как станет ясно дальше, Хеннебергер основал Weird Tales вовсе не из альтруистических побуждений, а в основном с целью заработать денег на именах известных писателей, а когда из этого ничего не вышло, то поспешил отделаться от своего проекта. Журнал Weird Tales никогда не приносил серьезного дохода, а иногда, в том числе во время Великой депрессии, даже был близок к банкротству, и все-таки каким-то образом сумел продержаться на плаву тридцать один год и 279 выпусков – беспрецедентный случай для «бульварного» чтива.

Хеннебергер выбрал редактором Эдвина Бейрда (1886–1957), помощником которого стали Фарнсуорт Райт и Отис Адальберт Клайн. Лавкрафт точно читал повесть Бейрда «Сердце Вирджинии Кип» в Argosy за апрель 1915 г., хотя, возможно, уделил ей не так много внимания, поскольку она не относилась к «странной» литературе. Бейрда этот жанр особенно не интересовал. Первые несколько номеров, размером от 6×9 дюймов (примерно 15×22 см) до неудобной «простыни» (8,5×11 дюймов, или примерно 21×28 см) и с жутко грубыми и непрофессиональными обложками, представляли собой причудливую смесь: в мартовском номере за 1923 г. вышла чудесная повесть «Слизь» Энтони М. Рада, которая понравилась Лавкрафту, при этом остальные материалы выпуска – разношерстная мешанина из топорных и нелепых историй, написанных в основном авторами-новичками. Последующие номера следуют примерно той же схеме: пара-тройка добротных работ среди прочей макулатуры. В ранних журналах почти не появлялись имена известных, пусть даже в сфере бульварных романов, писателей, за исключением Гарольда Уорда, Винсента Старретта, Дона Марка Лемона и Фрэнсиса Стивенса (последние двое прославились в журналах Munsey). За время своего существования Weird Tales всегда проявляли больше расположения к начинающим писателям, чем другие палп-журналы, и в данной стратегии имелись как преимущества, так и недостатки. В номере за май 1923 г. зародилась долгоиграющая традиция перепечатывания «странной классики», и первым произведением в этом разделе стал рассказ Эдварда Бульвера-Литтона «Лицом к лицу с призраками». В результате в печать вернулись крайне редкие образцы «странной» прозы, однако зачастую ценное место занимали очень известные работы, которые легко было найти в другом формате (например, «Убийство на улице Морг» Э. По в номере за июнь 1923 г. и «Франкенштейн» М. Шелли, много лет спустя выходивший частями). Впоследствии журнал скатился до надменного переиздания «классических» историй из своих же ранних номеров.

Неизвестно, продолжал ли Лавкрафт читать журналы Munsey, но он точно ознакомился с ранними выпусками Weird Tales, и некоторые рассказы его впечатлили. Даже если Мортон и другие коллеги не посоветовали бы ему отправить свои произведения в Weird Tales, он со временем сделал бы это и сам, потому что Лавкрафт изо всех сил пытался – хотя попытки его были наивными и неуклюжими – пробиться в профессиональные издания уровнем выше, чем Home Brew. Еще в конце 1919 г. по настоянию одной из тетушек он отправил «Усыпальницу» в Black Cat[1021], а позже послал рассказ «Дагон» в Black Mask. Оба получили отказ[1022]. Возможно, и в том, и в другом случае Лавкрафт выбрал не самые подходящие произведения. Хотя он читал ранние выпуски Black Cat еще на рубеже веков, поначалу журнал не был посвящен «странному» жанру и в нем выходило намного меньше подобной литературы, чем, например, в Munsey. Журнал Black Mask создавался как универсальное литературное издание: у первого номера (апрель 1920 г.) был подзаголовок «Иллюстрированный журнал детективов, таинственных историй, приключений, романов и спиритизма». Как раз в то время в нем начали выходить ранние рассказы Кэрролла Джона Дэйли и Дэшила Хэммета, а при редакторе Джозефе Т. Шоу, который занял свой пост в ноябре 1926-го, к концу десятилетия Black Mask превратился в площадку для брутальных детективов. Время от времени в журнале появлялись истории о привидениях, однако такой экскурс в древние ужасы в стиле По, как в рассказе «Усыпальница», вряд ли пришелся бы там по вкусу.

В Weird Tales Лавкрафт отправил сразу пять рассказов – «Дагон», «Артур Джермин», «Кошки Ултара», «Пес» и «Показания Рэндольфа Картера» – вместе с сопроводительным письмом, в котором он удосужился сообщить, что в Black Cat «Дагона» не взяли. Бейрд лично ответил Лавкрафту и пообещал присмотреться к его работам, если он напечатает их с двойным интервалом. Говард, привыкнув к нестрогим требованиям любительских журналов и, вероятно, желая сэкономить бумагу, обычно печатал свои произведения с одинарным интервалом (машинописные тексты до сих пор хранятся в Библиотеке Джона Хэя). Человека, чья ненависть к пишущей машинке в поздние годы достигнет грандиозных масштабов, пугала одна мысль о подобной трудоемкой задаче, тем более что публикация рассказов все равно оставалась под вопросом. В конце концов, он все-таки перепечатал «Дагона» в нужном формате, и рассказ приняли в журнал (как и другие четыре).

В сотрудничестве Лавкрафта с Weird Tales было много странностей, и одна из них заключалась в том, что его первым опубликованным материалом стал не рассказ, а письмо. Озорник Бейрд напечатал большой кусок из сопроводительного письма Говарда в номере за сентябрь 1923 г. – к тому времени рассказам Лавкрафта дали добро. В редакторском предисловии (в разделе писем под заголовком «Орлиное гнездо») Бейрд уже называет Лавкрафта «мастером “странных” историй». Вот некоторые отрывки из письма:

«Глубокоуважаемый господин, я имею привычку сочинять странные, мрачные и фантастические истории ради собственного удовольствия, и в последнее время с десяток доброжелательных друзей уговаривают меня отправить некоторые из этих рассказов в жанре готических ужасов в ваш недавно появившийся журнал…»

«Не знаю, подойдут ли они вам, поскольку я не соблюдаю требования коммерческого писательства. Цель моя – получить удовольствие от создания причудливых образов, ситуаций или атмосферных эффектов, и единственный читатель, о котором я задумываюсь в процессе, – я сам…»

«Мне очень нравится Weird Tales, хотя я читал только апрельский номер. Большинство рассказов, конечно, относятся к более-менее коммерческому типу – или он уже называется традиционным? – но в каждом из них есть что-то увлекательное…»

Неудивительно, что в конце Бейрд добавил: «Несмотря на все вышесказанное – или вследствие его слов – мы напечатаем необычные рассказы мистера Лавкрафта…» Хотелось бы верить, что письмо отчасти было самопародийным, но, похоже, это не так. Оно может показать надменным и снисходительным, зато в нем довольно точно отражается уже развитая к тому времени художественная теория Лавкрафта. Интересно отметить упоминание «десятка доброжелательных друзей»: в следующем письме к Бейрду, опубликованном в выпуске за октябрь 1923 г., Лавкрафт говорит, что его внимание к журналу привлекли «люди из Массачусетса, Нью-Йорка, Огайо и Калифорнии». Речь наверняка идет о Мортоне (Нью-Йорк), Смите (Калифорния), У. Поле Куке (Массачусетс), а также Альфреде Галпине или Сэмюэле Лавмэне (Огайо).

Судя по второму письму (опубликованному в том же выпуске, где вышел «Дагон»), Лавкрафт также отправлял в журнал свои стихи в «странном» жанре. Он приводит первую строфу «Заклятого врага» и говорит, что однажды отправит это стихотворение в Weird Tales в качестве «заполнителя пространства», а Бейрд в редакционной колонке цитирует «пролог» к «Psychopompos» и заявляет, что, возможно, «когда-нибудь» его напечатает. Поначалу в журнале не собирались публиковать поэзию, но уже в мае 1923 г. Лавкрафт сообщал[1023], что убедил Бейрда изменить правила: в июльском номере 1923 г. вышли два стихотворения Кларка Эштона Смита – полагаю, не обошлось без вмешательства Лавкрафта, который призывал Смита отправить свои работы в журнал, а Бейрда – принять их. «Заклятый враг» появился только в апрельском номере 1924-го, а «Psychopompos» и вовсе напечатали лишь посмертно.

Лавкрафт быстро стал постоянным автором Weird Tales: его рассказы опубликовали в пяти или шести номерах, вышедших с октября 1923 г. по апрель 1924 г. (в декабре 1923 г. журнал не выпускали). Если считать его соавтором рассказа «Ужас на Мартинз-Бич» Сони Грин (к огорчению Лавкрафта, его переименовали в «Невидимое чудовище»), напечатанного в ноябрьском номере за 1923 г., то можно сказать, что его произведения появлялись в шести номерах подряд. Пять рассказов, которые Лавкрафт прислал в журнал самыми первыми, вышли не сразу, а последний из них, «Кошки Ултара», опубликовали только в феврале 1926-го, хотя многие истории, присланные позже, уже давно были напечатаны.

Гонорар, полученный от журнала, оказался невелик, но помог держаться на плаву. Как Лавкрафт в шутку написал в октябре 1924-го: «О чеки, идите к папочке!»[1024] В отличие от палп-журналов уровнем повыше, в Weird Tales платили по факту публикации, а не принятия материала. Сначала Лавкрафт получал гонорар по очень неплохой ставке, превышавшей стандартные выплаты (по 1 центу за слово). Со временем ставка понизилась, однако ему все равно платили по «высшему» тарифу Weird Tales – полтора цента за слово.

Летом 1923 г. еще одно событие значительно повлияло на «странную» прозу Лавкрафта – он открыл для себя великого валлийского писателя Артура Мэкена (1863–1947). Как и в случае знакомства с работами Амброза Бирса и Лорда Дансени в 1919-м, остается лишь удивиться, что он не читал этого автора раньше, ведь пик славы Мэкена пришелся на 1890-е годы, а к 1923 г. уже считалось (и вполне справедливо), что лучшие его годы позади. Мэкен достиг не только известности, но и дурной славы с такими произведениями, как «Великий Бог Пан и Сокровенный свет» (1894), «Три самозванца» (1895) и «Дом душ» (1906), которые называли порождениями больного ума. Некоторые плохие отзывы на свои работы Мэкен опубликовал в сборнике «Драгоценные бальзамы» (1924). В действительности Мэкен и сам придерживался ханженских взглядов Викторианских времен, которые так красочно описывал, и скрытые намеки на извращенный секс в рассказах «Великий Бог Пан» и «Белые люди» ужасали его не меньше, чем читателей. По темпераменту Мэкен сильно отличался от Лавкрафта: он был непоколебимым англокатоликом, враждебно относился к науке и материализму, всегда находился в поисках некоего таинственного чувства «экстаза», которое освободило бы его от банальности нынешней жизни, поэтому механистический материализм и атеизм Лавкрафта вызвали бы у него отвращение. Пожалуй, оба могли бы найти что-то общее в неприязни к современной эпохе, однако и на данную тему авторы смотрели с разных сторон. В «Сверхъестественном ужасе в литературе» Лавкрафт будет нахваливать Мэкена, а в письме от 1932 г. анализирует его глубже:

«В извращенном и запретном Мэкену, вероятно, нравится противостояние заурядности. Для него – человека, не разделяющего космические взгляды, – они олицетворяют то же, что Пегана и река Янн для Дансени, сторонника космизма. Разум Мэкена глубоко пропитан религиозными мифами, поэтому неудивительно, что его так привлекают темы, которые в религии считаются запретными и страшными. Такие люди серьезно относятся к надуманной и устаревшей идее “греха”, для них она полна темных соблазнов. С другой стороны, люди вроде меня, смотрящие на мир с реалистичной и научной точки зрения, не видят ничего привлекательного или таинственного в том, что запрещено религией. Мы осознаем примитивность и бессмысленность религиозных верований, а следовательно, не находим в них соблазна неповиновения или ухода от реальности. В 1932 г. вся идея “греха” с его оттенком нечестивого очарования – всего лишь любопытный факт интеллектуальной истории. Грязь и извращения, которые для устаревшего ортодоксального ума Мэкена символизируют сопротивление основам вселенной, для нас представляют собой не что иное, как банальный и прискорбный случай неправильной органической адаптации – в нем нет ничего страшного или интересного, это как приступ головной боли, колики или нарыв на большом пальце ноги»[1025].

И все же, поскольку Мэкен так искренне ощущает греховность и непослушание в том, что «в религии считается запретным и страшным», у него получается успешно передать свои чувства читателю и воздействовать на него. Сам Лавкрафт считал «Белых людей» одним из лучших «странных» рассказов всех времен, уступающим лишь «Ивам» Элджернона Блэквуда. Возможно, он прав.

Не все художественные произведения Мэкена, не говоря уже о бесконечных эссе и журналистских статьях, следует относить к жанру ужасов, тем более что самые удачные его работы находятся на грани «странного» жанра. Повесть «Фрагмент жизни» (в сборнике «Дом душ») – прекрасное исследование загадок и чудес обычной жизни. В ней рассказывается о невозмутимой буржуазной паре из Лондона, которая, чувствуя зов предков, возвращается в родной Уэльс. Роман «Холм грез» (1907), посвященный мукам творчества, привел Лавкрафта в восторг:

«А еще я прочитал “Холм грез”! Настоящий шедевр, хотя я надеюсь, что роман на самом деле не так автобиографичен, как утверждают некоторые критики. Не хочется представлять Мэкена юным сентиментальным невротиком, эдаким чудаковатым мучеником! А “Пегана”, какое воображение! Если убрать истеричные эмоции, то останется на удивление привлекательный персонаж – такой яркий со своими мечтаниями о Древнем Риме!.. хотя атмосфере, к сожалению, до римской далеко. Мэкен – истинный титан и возможно, величайший из ныне живущих писателей. Я должен прочитать все его книги»[1026].

Типичная для Лавкрафта реакция, а ведь роман действительно во многом автобиографичен и из него нельзя «убрать истеричные эмоции», не испортив все произведение.

Что касается «мечтаний о Древнем Риме», то речь идет о великолепной четвертой главе, где Люциан Тейлор воображает, будто он сражается во втором легионе «Августа» близ крепости Иска Силурум (Карлеон-на-Аске, где провел детство Мэкен), – тут становится ясно, отчего Лавкрафт сразу ощутил связь с Мэкеном. Под его влиянием в более поздние годы Лавкрафт стал интересоваться Римской Британией – здесь его англофилия и любовь к римской цивилизации слились воедино.

Хотя Лавкрафт усердно старался прочитать как можно больше работ Мэкена, в том числе его причудливый трактат по эстетике «Иероглифы: об экстазе в литературе» (1902), любопытный роман «Тайная слава» (1922), три замечательные автобиографии, «Далекие годы» (1922), «Далекое и близкое» (1923) и «Лондонские приключения» (1924), и даже такие незначительные произведения, как «Изумительный случай с Кэннинг» (1926), написанный в документальном жанре, больше всего ему пришлись по вкусу страшные рассказы. У Мэкена есть цикл работ, среди которых «Белые люди», «Сияющая пирамида», «Роман о Черной печати» (отрывок из эпизодического романа «Три самозванца») и другие, которые основаны на старых легендах о «Маленьких людях», доарийской расе дьяволов-карликов, тайно живущих в укромных уголках земли и иногда крадущих у людей младенцев, подменяя на одного из своих. В одном из поздних рассказов Лавкрафт придумает еще более зловещую историю на эту тему.

С учетом тогдашней репутации автора, Лавкрафт не преувеличивал, называя Мэкена «величайшим из ныне живущих писателей». В 1923 г. Мартин Секер выпустил девятитомное собрание сочинений Мэкена, а уже в следующем году «Кнопф» подготовил изысканное ограниченное издание его стихотворений в прозе «Орнаменты в нефрите». На первом издании «Холма грез» букинисты делали огромные деньги. Мэкен однозначно был фигурой выдающейся и не заслуживает постигшей его безвестности, которая отчасти стала результатом предвзятого отношения к «странной» литературе, по-прежнему господствующего в ученых кругах. От того, что Мэкен писал слишком много и в поздние годы скатился в безобидное многословие, стало только хуже. Он внес не меньший вклад в развитие «желтых девяностых»[1027], чем Оскар Уайльд или Уолтер Патер, и хотя даже лучшие его работы страдают от словесных излишеств, бесформенности и некоторого самолюбования, нельзя не оценить их важность в литературе того времени. У Мэкена до сих пор есть преданная группа последователей (хотя и не такая большая, как у Лавкрафта), которые издают его работы небольшими тиражами. К сожалению, Мэкена постигла незавидная участь автора, чья популярность возрождается лишь время от времени.

О Мэкене Лавкрафт, по-видимому, узнал от Фрэнка Лонга, так как в одном письме он сообщает, что перечитывает «ваши книги Мэкена»[1028]. Его влияние не прослеживается в рассказах Лавкрафта до 1926 г., однако произведения валлийца определенно сказались на воображении Говарда, и его воздействие уже в измененном, но все равно узнаваемом виде можно отметить в самых известных его работах.

Лавкрафт не писал никаких новых рассказов с момента появления «Затаившегося страха» в ноябре 1922-го, а затем всего за два-три месяца он сочинил три истории подряд – «Крысы в стенах», «Неименуемое» и «Праздник». Все они представляют значительный интерес, а первая из них, несомненно, является величайшим из ранних произведений Лавкрафта.

Сюжет «Крыс в стенах» обманчиво прост. Рассказчик по фамилии Делапор (его имя ни разу не называется), уроженец Вирджинии с британскими корнями, решает восстановить свой фамильный замок Эксхэм-Праэри, что на юге Англии, и поселиться в нем. Замок уходит корнями в далекое прошлое, еще до римского завоевания Британии в первом веке до н. э. Делапор не жалеет денег на реставрацию и 16 июля 1923 г. с гордостью переезжает в имение. Он начал писать свою фамилию на старинный манер – Де ла Пор, хотя у его английских предков была сомнительная репутация: их обвиняли в убийствах, похищениях, колдовстве и прочих злодеяниях еще с 1261 г., во времена первого барона Эксхэма. С домом связана «страшная легенда о нашествии крыс, целой армии грязных прожорливых крыс, которые сметали все на своем пути, заглатывая кур, кошек, собак, поросят, овец. Только отведав человечины от двух несчастных местных жителей, они успокоились».

Де ла Пор не обращает внимания на банальные, как ему кажется, страшилки, но как только он переезжает в Эксхэм-Праэри, начинают происходить странные вещи. И рассказчик, и его кошки слышат шорох мышей в стенах замка, хотя как это возможно, ведь здесь много веков никто не жил? Мышиный топот перемещается в подвал, и однажды Де ла Пор решает остаться там на ночь вместе с другом, капитаном Эдвардом Норрисом, чтобы разгадать эту загадку. Де ла Пор просыпается и понимает, что крысы перемещаются «еще ниже, в самую глубину куда-то под подвалом», однако Норрис ничего не слышит. Они находят люк, ведущий в пещеру, и вызывают ученых-специалистов, чтобы во всем разобраться. В мрачном подземелье их ждет страшное зрелище – огромная куча костей: «Они раскинулись пенным морем, некоторые лежали отдельно, а другие еще были соединены в скелеты, застывшие в позах дьявольского безумия, – они то ли отбивались от нападающего, то ли сами кровожадно хватали других». Увидев на костях кольца с фамильным гербом, Де ла Пор понимает, что его семья возглавляла древний каннибалистический культ ведьм, зародившийся еще в первобытные времена, и с ним происходит нечто невероятное: «Черт возьми, Торнтон, не смей падать обморок при виде того, чем занимались мои предки!.. Это просто кровь, ты, подонок, не вздумай брезговать… Великая Матерь, Великая Матерь!.. Атис!.. Диа ад, аодаун, багус дунах орт! Донас дхолас орт, агус леат-са!.. А-а-а… р-р-р-х… ш-ш-ш…» Де ла Пор регрессирует до уровня своих далеких прародителей, и его находят склонившимся над недоеденными останками капитана Норриса.

В кратком пересказе сложно передать всю насыщенность этого рассказа ужасом. Наряду со «Случаем Чарльза Декстера Варда» это самая успешная работа Лавкрафта в духе старинной «готики», хотя даже типичные готические черты (древний замок с потайной комнатой, страшная легенда, основанная, как оказалось, на реальном происшествии) осовременены и усовершенствованы, поскольку автор хотел сделать их еще более убедительными. И основный посыл рассказа – о том, что человек может внезапно обратить назад ход эволюции, – мог придумать только сторонник теории Дарвина.

Рассказ «Крысы в стенах» был написан в конце августа или начале сентября, так как Лавкрафт сообщил о завершении в письме от 4 сентября[1029]. Он примечателен изобилием исторической атмосферы и при этом остается одним из самых современных произведений Лавкрафта, написанных на тот момент. С самого первого предложения («16 июля 1923 года я переехал в Эксхэм-Праэри…») мы сразу погружаемся в мир современности, в отличие от расплывчатых указаний в стиле Э. По в рассказе «Пес» («В ночь на 24 сентября 19.. года»), от обстановки 1896 г. в «Картине в доме» и неопределенной эпохи в «Изгое», «Безымянном городе» и других историях. Подобная современность станет отличительной чертой более поздних работ Лавкрафта, а для самых первых читателей она наверняка заметно усиливала чувство ужаса от того, что все это происходило прямо сейчас. Вместе с тем рассказ уходит корнями в далекое и даже доисторическое прошлое, которое прежде описывалось разве что в «Дагоне» и, пожалуй, «Храме»: с помощью очевидного, но все-таки эффективного символизма мы погружаемся во все более глубокие слои истории вместе с рассказчиком, спускающимся в подвал замка.

Англофил Лавкрафт талантливо описал место действия, хотя и допустил несколько странных ошибок. В рассказе говорится, что Анчестер – ближайший к Эксхэм-Праэри населенный пункт, однако такого города в Англии не существует. Возможно, Лавкрафт имел в виду либо Анкастер в Линкольншире, либо (что более вероятно) Алчестер в графстве Оксфордшир, что на юге Англии. Он мог специально изменить название города, но тогда что нам дает следующая информация: «Анчестер был лагерем третьего легиона Августа»? Ни в Алчестере, ни в Анкастере римляне не строили свои крепости. Более того, третий легион вообще никогда не был в Англии, в отличие от второго, который размещался в Иске – Силурум (Карлеон-на-Аске) на территории современного Уэльса. Довольно необычная ошибка для Лавкрафта, повторяющаяся в рассказе «Потомок» (1927?). Вряд ли название изменено намеренно, поскольку оно слишком очевидно противоречит известным фактам.

Некоторые внешние черты истории – и, возможно, один из важных поворотов сюжета – заимствованы из других произведений. Как отмечал Стивен Дж. Мариконда[1030], рассказ Лавкрафта о «нашествии крыс» взят, судя по всему, из главы в книге С. Бэринга-Гулда «Причудливые мифы Средневековья» (1869), о которой Лавкрафт высоко отзывается в «Сверхъестественном ужасе в литературе» (значит, к тому времени он уже прочитал ее). Выкрики Де ла Пора на гэльском Лавкрафт позаимствовал из «Пожирателя грехов» Фионы Маклауд – эту историю он прочел в антологии Джозефа Льюиса Френча «Лучшие паранормальные рассказы» (1920).

Что еще важнее, саму идею атавизма или возврата к первобытности Лавкрафт мог взять из рассказа Ирвина С. Кобба «Неразорванная цепь», опубликованного в Cosmopolitan за сентябрь 1923 г. (как это часто бывает с периодической прессой, журнал появился в продаже как минимум за месяц до даты, указанной на обложке), а позже напечатанного в сборнике Кобба «На острове стоимостью 24 доллара» (1926). В 1923 г. Лавкрафт брал у Лонга журнал с этим рассказом[1031] и ссылался на него, не упоминая названия, в «Сверхъестественном ужасе в литературе». Это история о французе, среди дальних предков которого был раб-негр, привезенный в Америку в 1819 г. Когда герой попал под поезд, он вдруг выкрикнул на африканском наречии («Niama tumba!») те же слова, которые произнес его чернокожий предок, отбиваясь от носорогов в Африке. Рассказ получился не только ужасно расистским, но и довольно предсказуемым, однако внезапный атавистический вопль мог заинтересовать Лавкрафта. Стоит отдать ему должное: в его версии не осталось никаких намеков на расизм. У Кобба почти в самом начале герой размышляет о следующем:

«…страх, что однажды где-нибудь каким-то образом от него вырвется какое-то слово, какое-то непроизвольное движение, какое-то проявление древних стимулов или мыслей, которые скрывались в его роду из поколения в поколение, выдаст его секрет, тогда он будет окончательно уничтожен. Называйте это по-научному или по-простому, как вам нравится, – наследственный инстинкт, атавизм, переданный импульс, дремлющий примитивизм, природное повторение, – навязчивый страх никуда не денется и будет повсюду следовать за ним по пятам»[1032].

Лавкрафту удалось заметно развить и облагородить эту идею.

«Крысы в стенах» формально является первым рассказом, который Лавкрафт сочинил в статусе профессионального писателя, ведь к тому времени его произведения уже приняли, хотя еще не опубликовали в Weird Tales. Впрочем, нет никаких доказательств в пользу того, что данный рассказ он писал с расчетом на профессиональное издание. Да, эту историю он не стал публиковать в любительской прессе, однако отправил первым делом не в Weird Tales, а в Argosy All-Story Weekly, журнал из серии Munsey, чей главный редактор Роберт Х. Дэвис забраковал его, поскольку счел (по словам Лавкрафта) «слишком жутким для восприимчивой и чувствительной аудитории»[1033]. Дэвис занимал пост редактора All-Story все то время, пока журнал выходил в виде отдельного издания (1905–1920), а когда в 1920 г. его объединили с Argosy, был вынужден уступить свое место Мэтью Уайту-младшему, возглавлявшему редакцию Argosy с 1886 г.[1034] Дэвис ушел из Munsey, основал свое литературное агентство, но особых успехов не добился и около 1922 г. вернулся в Munsey на должность ответственного редактора в подчинении у Уайта. Неизвестно, предлагал ли журнал Argosy All-Story более высокую ставку, чем Weird Tales (к примеру, А. Мерриту в 1920 г. за «Металлическое чудовище» платили всего по 1 центу за слово), но он однозначно считался более авторитетным и выходил более крупным тиражом. Когда «Крыс в стенах» там не взяли, Лавкрафт сразу отправил рассказ Бейрду – тот принял его и опубликовал в мартовском номере за 1924 г. Все это вовсе не означало, что Лавкрафт вдруг превратился (как он позже иронично говорил) в «гонца за бульварной славой», ищущего признания в палп-журналах с целью самоутверждения.

В одном позднем письме Лавкрафт отмечал, что рассказ «Крысы в стенах» зародился в результате «крайне банального инцидента, а именно ночного треска обоев, который распалил мое воображение»[1035]. Любопытная деталь, потому что подобный образ в самом рассказе не встречается. Лавкрафт записал идею сюжета в «Тетради для заметок»: «Обои зловеще трескаются – человек умирает от испуга» (запись № 107). Намеки на этот рассказ есть и в более ранней заметке (№ 79): «Страшная тайна в склепе старинного замка – раскрыта жильцом». (Запись, скорее всего, навеяна последним романом Брэма Стокера «Логово белого червя» [1911], который Лавкрафт прочитал как раз примерно в то время[1036].) Возможно, в рассказе слились многие образы и задумки, над которыми Лавкрафт размышлял не один год.

«Крысы в стенах», самый длинный на тот момент рассказ Лавкрафта (не считая выходивших по частям произведений «Герберт Уэст, реаниматор» и «Затаившийся страх»), также стал наиболее масштабным и тщательно продуманным. В некотором смысле это кульминация работ Лавкрафта в стиле готики и Э. По (по сути, то же «Падение дома Ашеров»), но не только: это еще и оригинальное творение, в котором раскрываются такие важные темы, как влияние прошлого на настоящее, хрупкость человеческого разума, пагубный зов предков и вездесущая угроза возврата к первобытному варварству. По сравнению с качеством прежних рассказов – огромный шаг вперед, и ничего лучше Лавкрафт не напишет вплоть до 1926-го, когда появится «Зов Ктулху».

«Неименуемое» и «Праздник» – еще два незаурядных рассказа 1923 г., в каждом из которых Лавкрафт по-разному возвращается к Новой Англии. В первом из них это не так заметно, хотя в нем можно найти скрытое обоснование нового вида «странной» истории Лавкрафта, ведь он почти целиком читается как трактат по эстетике. Не все обращают внимание на то, что «Неименуемое» – вторая история, в которой появляется Рэндольф Картер, хотя его лишь единожды упоминают как «Картера». Более того, мало кто замечает, что этот Картер сильно отличается по характеру от героя из «Показаний Рэндольфа Картера», как и Картеры из трех последующих историй с его участием, поэтому легкомысленное предположение, что Лавкрафт просто подменял этого персонажа, требует более тщательного изучения.

Дело происходит на «старом кладбище» в Аркхэме, где Картер и его друг Джоэл Мэнтон (явно списанный с Мориса У. Моу) обсуждают написанные Картером страшные рассказы. С помощью Мэнтона Лавкрафт высмеивает высоколобые предрассудки по отношению к «странному» жанру, с которыми он и сам наверняка не раз сталкивался в любительской прессе, мол, эти произведения сумасбродны, далеки от «реализма» и вообще не имеют никакого отношения к жизни. Заметив подобное отношение к своему творчеству в «Трансатлантическом круге» в 1921 г., Лавкрафт впервые последовательно изложил свою теорию «странного» в серии эссе «В защиту “Дагона”». Рассказчик так повествует о взглядах Мэнтона: «Он считал, что только наш нормальный объективный опыт имеет какое-либо художественное значение и что задача творца состоит не в том, чтобы вызывать мощные эмоции действием, экстазом и изумлением, а в том, чтобы поддерживать спокойный интерес к точному и подробному описанию повседневных событий». Из данного отрывка и его продолжения в эссе мы видим, что Лавкрафт является сторонником декадентской эстетики и отвергает викторианские стандарты обыденного реализма. Упоминание «экстаза» может говорить о том, что примерно в то время он читал «Иероглифы: об экстазе в литературе» Мэкена (1902 г.), – Лавкрафт не во всем соглашался с автором, но поддерживал мысль об отстаивании литературы, свободной от банальностей. Возражения Мэнтона против сверхъестественного в литературе, хотя он «верил в потусторонние силы куда сильнее, чем я», – ехидный намек на теизм Моу: любой, кто верит во всемогущего Бога и в воскресение Иисуса Христа из мертвых, вряд ли будет возражать против описания сверхъестественных явлений в художественной литературе! Остаток истории комментировать нет смысла – Мантон поднимает на смех саму идею о том, что нечто зовется «неименуемым», а позже встречает на кладбище именно такое создание.

Помимо интересных эстетических размышлений в «Неименуемом» также зарождается чувство скрытого ужаса в истории и топографии Новой Англии, с которым мы уже сталкивались в «Картине в доме» и которое станет господствующей темой в более поздних работах Лавкрафта. События происходят в Аркхэме, но на самом деле вдохновением для места действия – «полу– разрушенного склепа семнадцатого века» неподалеку от «огромной ивы в центре кладбища, ствол которой практически врос в древнюю надгробную плиту с неразборчивыми буквами», – стало кладбище Чартер-стрит в Салеме, где можно увидеть как раз такую плиту с вросшим деревом. Позже в рассказе Лавкрафт упоминает разные «старинные поверья», взятые в том числе из книги «Магналия Кристи Американа» (1702) Коттона Мэзера (по наследству ему досталось первое издание). Как и в случае с «Картиной в доме», Лавкрафт очевидно пытается найти ужасное в атмосфере семнадцатого века: «…неудивительно, что пуританская эпоха Массачусетса приводит в дрожь ее чувствительных исследователей. Многое было скрыто от глаз, но уже по отдельным, вырывавшимся наружу чудовищным проявлениям можно судить об общей степени омерзения».

Одно из таких проявлений встречается в «Празднике» (рассказ, скорее всего, написан в октябре[1037]), который за непрерывный тон можно называть практически стихотворением в прозе объ– емом в 3000 слов. Хотя только в этой истории вымышленный город Кингспорт (впервые упомянутый в «Страшном Старике») определенно наводит на мысль о Марблхеде, Лавкрафт показывает, что истинным источником ужаса является вовсе не семнадцатый век. Ритмичным языком с повторяющимися звуками он повествует об ужасе гораздо более древнего происхождения: «Было время Святок, которое люди называют Рождеством, прекрасно понимая, что праздник этот старше Вифлеема и Вавилона, старше Мемфиса и всего человечества». Христианский праздник – лишь маскировка для более древнего торжества, восходящего к распорядкам сельского хозяйства в первобытную эпоху, а именно зимнему солнцестоянию, после которого земля начинает пробуждаться и готовиться к весне.

Рассказчик идет по Старому городу маршрутом, который и по сей день можно повторить. Он проходит мимо старого кладбища на холме, где (этот отрывок дословно взят из письма почти годовой давности) «черные надгробия зловеще торчали из-под снега, точно гнилые ногти огромного трупа», и направляется к дому с выдающимся вперед вторым этажом (его можно увидеть на главной площади Марблхеда). Там герой сталкивается с прошлым, которым пропитана и вся окружающая обстановка, и жители города:

«Он отвел меня в освещенную свечами комнатушку с низким потолком и массивными балками. Помещение было скромно обставлено строгой мрачной мебелью семнадцатого века. Здесь царило прошлое, ни одна его черта не была упущена: тут и вместительный очаг, и прялка, за которой, несмотря на праздничный день, склонилась сидевшая ко мне спиной старушка в просторной накидке и огромном чепце».

Для Лавкрафта, приверженца рационализма восемнадцатого века, жизнь века семнадцатого в Массачусетсе, где господствовала суровая религия пуритан, где отсутствовали разумные взгляды Августинской эпохи и где психотический ужас достиг высшей точки во время процесса над салемскими ведьмами, казалась «темными временами» – не менее пугающими, чем период Средневековья в Европе, который он так ненавидел. Лавкрафт считал религию победой эмоций над разумом, глупыми грезами и результатом губительного «промывания мозгов» на протяжении тысяч лет, и именно религия стала источником ужаса в рассказе «Праздник», кульминационная сцена которого происходит в старой церкви в Марблхеде (как удалось установить Доновану К. Лоуксу, речь, вероятно, идет либо о Первом молитвенном доме, построенном в 1648 г. на Старом кладбищенском холме, либо о Второй конгрегационалистской церкви, возведенной в 1715 г. на Магфорд-стрит, 28, – ни та ни другая уже не существуют). Христианскую церковь Лавкрафт считает лишь прикрытием для проведения более древних ритуалов, и когда группа горожан начинают завороженно спускаться «в склепы через люк, омерзительно зияющий прямо перед кафедрой», здесь видна как связь с «Крысами в стенах» (где спуск в подвал также символизирует возвращение в первобытное прошлое), так и указание на легкомысленность введения в христианскую религию древних праздников, уходящих корнями далеко в прошлое.

Финал рассказа немного смазан излишне ярким и гротескным появлением крылатых существ, которые уносят прочь всех празднующих у себя на спине, и не сочетается с его чарующим началом и серединой. Однако благодаря текучему, сдержанному и невероятно живому описанию прошлого эта история Лавкрафта всегда будет занимать особое место среди его менее значительных работ.

Странно, что Лавкрафт написал рассказ лишь спустя почти год после первой поездки в Марблхед в декабре 1922-го, где за это время он успел побывать четыре или пять раз. Позже мы увидим, что ему нередко требовались длительные периоды размышлений, чтобы географические или какие-либо другие впечатления уложились у него в голове, а затем стали основой для «странных» рассказов. В «Празднике» можно проследить литературное (или научное) влияние некоторых источников. В 1933 г. Лавкрафт заявлял, говоря о рассказе: «Упоминая внеземную расу, я имел в виду что-то вроде клана до сих пор живущих доарийских колдунов, сохранивших примитивные обряды вроде ведьмовского культа, – я только что прочитал “Культ ведьм в Западной Европе” мисс Мюррей»[1038]. В этой выдающейся антропологической работе Маргарет Э. Мюррей, опубликованной в 1921 г., утверждалось (в чем современные ученые сомневаются), что и в Европе, и в Америке культ ведьм уходил корнями к доарийскому народу, который был изгнан из крупных поселений, но продолжал появляться в потайных уголках земли. Совсем недавно Лавкрафт встречал очень похожий сюжет в «Маленьких людях» Мэкена, поэтому идея захватила его, и в своих рассказах он частенько будет упоминать салемских ведьм. Даже в 1930 г. он по-прежнему серьезно относился к данной теории:

«Еще один важный довод, объясняющий массачусетскую веру в ведьм и демонологию, на который теперь указывают многие антропологи, заключается в том, что традиционные черты ведьмовства и шабашей вовсе не были вымышленными… Где-то в глубине на самом деле что-то происходило, и поэтому время от времени люди сталкивались с конкретными случаями, подтверждавшими все то, что они прежде слышали о ведьмах… Мисс Мюррей, антрополог, считает, что из-за культа ведьм в Салеме около 1690 г. и зародился так называемый “ковен”, ведьминское сообщество (единственное в Новом Свете)… Лично я сомневаюсь, что существовала целая группа, но могу предположить, что в Салем стекались люди, непосредственно знавшие о культе и, возможно, посвященные в него. Информация о правилах и обрядах культа, должно быть, передавалась тайно и доверялась не каждому, и, вероятно, несколько идиотов проводили ритуалы в секрете от всех… Думаю, большинство повешенных были невиновны, однако все равно не обошлось без какой-нибудь мерзкой подноготной, которой не было ни в одном другом деле о ведьмах в Новой Англии»[1039].

В наши дни мало кто согласился бы с Лавкрафтом по данному вопросу. Его интерес к теории Мюррей – один из немногих случаев, когда Говарду так хотелось, чтобы какая-нибудь причудливая теория оказалась правдивой, что он и сам начинал в нее верить. В данном случае она прекрасно сочеталась с его собственными литературными образами и оттого показалась убедительной: мысль о «внеземных» (то есть нечеловеческих или не совсем человеческих) расах, тайно обитающих в укромных уголках Вселенной, появлялась еще в «Дагоне» и «Храме», хотя основным философским мотивом в этих рассказах была незначительность человечества и опровержение идеи о том, что мы являемся истинными «правителями» планеты. Затем Лавкрафт обнаружил ту же задумку у автора (Мэкена), на чье творчество он равнялся, и, когда схожую теорию высказал уважаемый ученый, Говард, естественно, поспешил ее признать. Об этой связи он открыто заявляет в письме от 1924 г.: «В этой книге проблема суеверий по поводу колдовства рассматривается с совершенно новой стороны: теории о галлюцинациях и истерии отвергаются в пользу гипотезы, очень похожей на ту… которую в своих книгах высказывал Артур Мэкен»[1040]. Работу Мюррей считали значительным антропологическим трудом, хотя поначалу критики не соглашались с ее выводами. Один из них, Роберт Линд (литератор, а не антрополог), отмечал: «Поздравляю мисс Мюррей с публикацией увлекательного руководства по колдовской практике. Ее книга окажет бесценную помощь авторам фантастических романов»[1041]. Лавкрафта нельзя винить, ведь взгляды Мюррей лишь со временем начали опровергать или считать крайне неправдоподобными.

Тем временем Лавкрафт встретил настоящего автора «странной» литературы в своем родном городе – речь идет о Клиффорде Мартине Эдди-младшем (1896–1967). Эдди и его супруга стали близко общаться с Говардом примерно за год-два до его женитьбы. На тот момент они проживали в Ист-Провиденсе, на другом берегу реки Сиконк. Какое-то время Лавкрафт переписывался и созванивался с Эдди, а в августе 1923 г. отправился к ним в гости и прошел три мили до Секонд-стрит пешком[1042].

Но как Лавкрафт вообще познакомился с ними? Этот вопрос вызывает некоторые сомнения. Мюриэл Эдди написала две книги воспоминаний о Лавкрафте: первую опубликовали в 1945 г., вторую – в 1961 г. Первые мемуары кажутся довольно надежным источником, во вторых же, написанных в чересчур эмоциональной и драматичной манере, появляются многие утверждения, которых не было в первой книге: помимо прочего, Мюриэл заявляет, будто мать Лавкрафта дружила с матерью Клиффорда (миссис Грейс Эдди), а познакомились они якобы на встрече суфражисток, и тогда же выяснилось (вероятно, в 1918 г., хотя Мюриэл не указывает дату), что их сыновья увлекаются «странной» литературой[1043]. Честно говоря, я скептически отношусь к данному предположению. Ничто не указывает на интерес Сьюзи Лавкрафт к женскому избирательному праву, однако о ее жизни, в особенности о последних годах, сохранилось так мало информации, что нельзя окончательно отвергать такую возможность. Далее Мюриэл Эдди заявляет, что они постоянно переписывались с Лавкрафтом до весны 1919 г., когда Сьюзи попала в больницу, после чего Говард прислал им бланки заявок на вступление в ОАЛП. Ни в одном списке членов ассоциации я не обнаружил фамилию Эдди. По словам Мюриел, переписка резко сошла на нет и возобновилась только два года спустя, уже после смерти Сьюзи. Джим Дайер, внук Мюриэл Эдди, уверяет, что у него сохранились письма, которые Лавкрафт присылал еще в 1918 г., однако обнародовать он их не стал.

Насколько мне известно, чета Эдди впервые упоминается в письмах Лавкрафта лишь в октябре 1923 г., когда он называл Клиффорда «новым автором-любителем из Провиденса»[1044]. Нет никаких указаний на то, что прежде он состоял с ними в контакте и только сейчас возобновил общение. Мне кажется, что весь этот рассказ о Сьюзи Лавкрафт и Грейс Эдди, как и о давнем знакомстве супругов Эдди с Лавкрафтом – выдумка Мюриэл, которая попросту хотела преувеличить значимость их семьи в жизни Лавкрафта. Мюриэл написала и сама издала еще несколько книжечек, посвященных ее отношениям с Лавкрафтом, пытаясь, как мне кажется, извлечь выгоду из растущей популярности писателя. «Факты» о Сьюзи Лавкрафт для мемуаров 1961 г. Мюриэл могла собрать из других источников, в особенности из книги Уинфилда Таунли Скотта «Его самое фантастическое творение» (1944). При этом в книге 1945 г. вообще нет упоминаний о Сьюзи и какой-либо ее связи с Мюриэл. Таким образом я не вижу смысла верить в то, что Лавкрафт был знаком с семьей Эдди до лета 1923 г.

К тому времени К. М. Эдди уже публиковался как профессиональный писатель. Его первый рассказ «Знак дракона» вышел в Mystery Magazine от 1 сентября 1919 г., другие истории в жанре детектива и ужасов выходили в ранних палп-журналах. Хотя Эдди познакомился с Лавкрафтом через любительскую журналистику, он очень хотел стать признанным профессионалом своего дела. Мюриэл Эдди сообщала, что муж давно был знаком с Эдвином Бейрдом и что она вместе с Клиффордом уговаривала Лавкрафта отправить работы в Weird Tales. Однажды вечером Лавкрафт читал им свой рассказ «Крысы в стенах». Вот как она об этом вспоминает:

«Он начал читать нам эту жуткую историю в полночь, выделял интонацией определенные слова. Даже выражение его лица менялось, когда он так сильно погружался в рассказ, как будто сам его проживал… Никогда не забуду тот вечер! Во многих домах в Провиденсе тогда было газовое освещение, и лицо Лавкрафта, читающего свое причудливое сочинение в мерцании газового света, казалось поистине “неземным” – оно запомнилось мне на всю жизнь. Засыпала я в ту ночь, дрожа всем телом!»

Между тем Эдди тоже работал над рассказами для Weird Tales. Два из них – «Пепел» и «Пожиратель призраков» – уже забраковали, но Лавкрафт их «поправил»[1045], после чего Бейрд принял произведения к публикации. «Пепел» (Weird Tales, март 1924 г.) – пожалуй, худшее из всего, что «редактировал» Лавкрафт, и никто бы даже не заподозрил его вмешательство, если б он сам в этом не признался. Это банальная слезливая история о сумасшедшем ученом, который открыл химическое соединение, способное превратить любое вещество в мелкий пепел. Могу предположить, что глупая романтическая линия вызвала у Лавкрафта отвращение: «Ощущение мягкости ее податливого тела рядом с моим стало последней каплей. Я забываю о благоразумии и крепко прижимаю ее к груди. Поцелуй за поцелуем ложится на ее полные красные губы, она открывает глаза, и в них я вижу отражение света любви. Отголоски Фреда Джексона!»

«Пожиратель призраков» (Weird Tales, апрель 1924 г.) получился немного лучше, хотя это всего лишь типичная история про оборотня. 20 октября Лавкрафт писал Мюриэл Эдди: «А вот наконец-то и “Пожиратель призраков” в исправленном виде – надеюсь, мистеру Эдди понравится. Я внес еще пару-тройку незначительных штрихов в уже отредактированную версию, так что, полагаю, в нынешнем виде редактор сочтет рассказ приемлемым»[1046]. Опять же, в этом произведении я не вижу типичных для Лавкрафта черт – возможно, он намеренно изменил стиль, чтобы соответствовать неровной и отнюдь не поэтичной манере Эдди.

В конце октября Лавкрафт сообщил, что Эдди работает над очередным рассказом под названием «Возлюбленные мертвецы»[1047]. По словам Мюриэл Эдди, первоначально заголовок был другой – «Любимые мертвецы». Как и в случае с двумя предыдущими произведениями, Эдди, по всей видимости, сначала написал черновик, а в публикацию (Weird Tales, май – июнь – июль 1924 г.) уже попала версия, как будто целиком подготовленная Лавкрафтом. Здесь и насыщенные прилагательными предложения, знакомые нам по «Псу» и другим рассказам того периода, а также упоминания «зловонных низин», «ядовитых сплетен» и «экзотического эликсира» и тому подобных фраз. В рассказе речь идет о некрофиле, который работает то в одной лавке гробовщика, то в другой, чтобы как можно ближе подобраться к желанным трупам. Некоторые описания чересчур откровенны для своего времени: «Как-то утром мистер Грешэм пришел сильно раньше обычного и обнаружил меня на холодном столе, где я дремал в обнимку со зловонным трупом, нагим и закоченевшим! Он пробудил меня от сладких снов, и в его взгляде отвращение смешивалось с жалостью». В последнем абзаце мы встречаемся с тем же эмоциональным потоком сознания, что и в конце рассказа «Пес», поскольку история завершается абсурдной фразой: «Не могу… больше… писать…» Как сообщает Мюриэл Эдди, однажды Лавкрафт пришел к ним в таком «приподнятом настроении» и был так доволен отредактированным рассказом, что решил зачитать его вслух. Скорее всего, это означает, что «Возлюбленные мертвецы» – самопародия, высмеивающая сенсационные «страшилки». Однако после публикации не все сочтут рассказ таким же забавным.

Последний отредактированный Лавкрафтом рассказ Эдди, «Глухой, немой и слепой» (Weird Tales, апрель 1925 г.), – любопытная работа. Лавкрафт занимался им примерно в феврале 1924-го, незадолго до переезда в Нью-Йорк. Эта история про глухого, немого и слепого человека, который ощущает чье-то странное присутствие в домике, где живет совсем один, и делает записи об этих случаях в машинописном дневнике, оказывается на удивление убедительной, несмотря на напыщенный язык. Эдди сообщает: «Ему [Лавкрафту] не понравилось, как я обыграл момент с самой последней запиской о странных происшествиях, найденной в пишущей машинке, намекая, что финальный абзац напечатал один из преследователей героя. Мы несколько раз обсуждали этот вопрос, и я пытался исправить отрывок, но в итоге Лавкрафт согласился переписать последний абзац»[1048]. Складывается впечатление, что на этом вмешательство Лавкрафта и закончилось, хотя, скорее всего, все было, как и в прошлый раз: Эдди подготовил черновик, а Говард его отредактировал.

Работа над этими четырьмя рассказами – первый опыт вычитки Лавкрафтом «странной» прозы, в отличие от совместного написания произведений (как это было во время сотрудничества с Уинифред Джексон). При этом разница, вероятно, была невелика, поскольку в зависимости от качества рукописи он либо слегка ее корректировал, либо полностью переписывал. И вот здесь возникает интересный вопрос: от чего зависело, укажет Лавкрафт под работой свое имя или нет? В случае с Эдди он все-таки занимался профессиональным редактированием, за которым к нему впоследствии обратятся Адольф де Кастро, Зелия Бишоп, Хейзел Хилд и другие. Поскольку Лавкрафт близко общался с семьей Эдди, он наверняка стеснялся брать с них плату за вычитку рассказов, так что они договорились об обмене услуги на услугу, и Клиффорд пообещал перепечатать рукописи Говарда на пишущей машинке. Лавкрафт открыто заявлял, что Эдди набрал текст «Пса» (с двойным интервалом, как требовали в Weird Tales) взамен на редактирование «Пожирателя призраков»[1049].

Эдди и Лавкрафт занимались не только совместными литературными проектами: 4 ноября они вместе поехали в Чепачет, куда за полтора месяца до этого Лавкрафт возил Мортона. На сей раз он хотел посмотреть не Дерфи-Хилл, а место под названием Темное Болото, о котором Эдди слышал «зловещие перешептывания среди местных жителей»[1050]. Как оказалось, никто точно не знал, где находится это болото, и даже секретарь муниципалитета, до которого доходили странные слухи о людях, не вернувшихся с болота, ничем не смог им помочь. Они спросили еще у нескольких человек, и каждый раз их направляли к кому-то другому, который уж точно в курсе, где искать болото. Когда Эдди и Лавкрафт наконец узнали, что болото расположено на земле одного фермера по имени Эрнест Лоу, было уже поздно туда ехать, и они решили непременно посмотреть его в другой раз, впрочем, похоже, дело до этого так и не дошло. Во время путешествия Лавкрафт и Эдди преодолели большое расстояние, и – хотя сам Лавкрафт не упоминает об этом, рассказывая о поездке в письмах (к Фрэнку Белнэпу Лонгу и Эдвину Бейрду), – Мюриэл Эдди саркастично сообщает: «…Мистеру Эдди практически пришлось уносить Лавкрафта на себе после ходьбы по сельской местности – чуть ли не милю он с трудом тащил его до трамвая, поскольку автор мрачных рассказов, не привыкший тогда еще к долгим прогулкам, так сильно устал, что едва мог передвигать ноги». Это как-то не вяжется с другими историями о Говарде, неустанном любителе экскурсий, хотя, возможно, в тот раз он и правда сильно переутомился. Как вспоминал Лавкрафт, по дороге домой в трамвае Эдди, вдохновленный одними только описаниями Темного Болота, начал писать рассказ «Черный полдень». На момент его кончины история оставалась неоконченной и появилась лишь в посмертном сборнике работ Эдди «Выход в бесконечность» (1973).

В конце 1923 г. Лавкрафт сказал Бейрду: «От Эдди я в восторге – жаль, что мы с ним не знали друг друга раньше»[1051] (еще одно доказательство в пользу того, что Говард начал общаться с супругами Эдди относительно недавно). Эдди был человеком простым и грубоватым, сильно уступал Лавкрафту в интеллекте и литературном мастерстве, и поэтому Лавкрафт относился к нему с некой добродушной снисходительностью, хотя это не помешало ему оказать Эдди несколько добрых услуг в более поздние годы. Лавкрафту было приятно найти в Провиденсе хоть кого-то, даже человека уровня Эдди, кто разделял бы его интерес к «странной» прозе. Однажды Говард даже назвал его своим «приемным сыном»[1052], но Эдди так и не стал для него таким же близким коллегой, как Лонг, Галпин, Лавмэн и другие. Их дружба возобновилась, когда в 1926 г. Лавкрафт вернулся в Провиденс, однако со временем он будет упоминать Эдди все реже и реже.

В 1929 г. Лавкрафт следующим образом оценил развитие своей художественной мысли: «Оглядываясь назад… я вижу два разных периода, когда я придерживался мнений, впоследствии вызвавших у меня недоверие, – период примерно до 1919 г., когда на меня чересчур давил авторитет классической литературы, и период с 1919 по 1925 г., когда я придавал слишком большое значение протесту, витиеватости и эмоциональному излишеству»[1053]. Другими словами, первая стадия – это классицизм, а вторая – декадентство (за ними последует третья и последняя, что-то вроде «местного космизма», в котором будут сочетаться лучшие черты предыдущих двух). О классицизме мы уже говорили: Лавкрафт с детства читал стихи августинских поэтов и эссеистов, а также древнегреческих и древнеримских классиков (в оригинале или в переводах все той же Августинской эпохи), и из-за своего мысленного единства с восемнадцатым веком стал приверженцем классического периода, начал писать неуместно старомодные стихи и страстно противостоять радикальным художественным движениям, зарождавшимся в начале века.

С чего же человек, который первые тридцать лет жизни более комфортно чувствовал себя в парике и одеяниях восемнадцатого века, вдруг перешел к «протесту, витиеватости и эмоциональному излишеству»? Как так вышло, что в 1919 г. Лавкрафт утверждал: «Греческий и римский литературный гений… довел искусство и науку выражения до совершенства» («В защиту классицизма»), а уже в 1923 г. писал: «Что есть искусство, если не набор впечатлений, картинок, эмоций и симметричного восприятия? В нем должна быть выразительность и красота, а все остальное не важно. Логичность ему не нужна»?[1054] Такая перемена кажется радикальной, однако между его старыми и новыми взглядами есть немало точек соприкосновения. Во многом этот сдвиг в мышлении Лавкрафта стал отражением изменений, происходящих в англо-американской эстетике в целом. Как бы его это ни удивляло и ни пугало, Лавкрафт превращался в человека современного и наконец-то начал жить разумом в двадцатом, а не в восемнадцатом веке.

Я не хочу недооценивать масштабы и важность этих перемен во взглядах Лавкрафта, тем более что он и сам их осознавал. Он перестал интересоваться старомодными понятиями «четкого стихотворного размера» или «допустимой рифмы», поскольку теперь его волновали более глубокие вопросы. В частности, Лавкрафт пытался примириться с некоторыми научными открытиями, которые могли серьезно повлиять на художественное творчество, в том числе с работами Зигмунда Фрейда. Впервые Лавкрафт упоминает Фрейда всего через неделю после смерти матери:

«Я начал изучать систему психоанализа доктора Зигмунда Фрейда из Вены и могу сказать, что она, вероятно, положит конец идеалистической мысли. У него, конечно, есть свои ограничения, и я склонен принять поправки Адлера, который, ставя эго выше эроса, возвращается к научной позиции, которой придерживался Ницше из чисто философских соображений»[1055].

Все это звучит довольно расплывчато, поэтому трудно сказать, какие именно работы Фрейда читал Лавкрафт (если читал вообще). Скорее всего, он изучал их в пересказе в других книгах и журналах. Больше подробностей можно узнать из статьи «Защита снова открывается!» (январь 1921 г.):

«Конечно, они [доктрины Фрейда] сводят хваленое мужское благородство к жалкой тщетности… мы вынуждены признать, что фрейдисты во многих отношениях превзошли своих предшественников, и хотя многие из важнейших утверждений Фрейда могут быть ошибочны – не спешите искать комплексы в обычных инстинктах и объяснять мужскую движущую силу с помощью Wille zur Macht, воли к власти, – он все же открыл новое течение в психологии, разработав систему, положения которой больше похожи на реальную работу ума, чем у всех предыдущих. Боюсь, нам придется принять доводы Фрейда, даже если они нам не по душе».

Ситуация немного проясняется. Хотя Лавкрафт отвергает главную идею Фрейда – либидо как основной мотивирующий фактор человеческой психологии (не испытывая сильного полового влечения, он вряд ли мог принять подобное), – он все-таки соглашается с тем, что многие наши убеждения и мысленные процессы являются результатом не бесстрастного рационализма, а агрессии (воли к власти по Ницше), самоутверждения, в некоторых случаях и чистого иррационализма. Под спокойной на вид оболочкой цивилизованной буржуазной жизни полно мощных эмоциональных сил, которые невозможно контролировать социальными ограничениями. Все это неизменно скажется и на искусстве. Лавкрафт излагает свою точку зрения в статье «Лорд Дансени и его творчество» (1922):

«Современная наука все же оказалась врагом искусства и удовольствий, ведь, открыв нам всю мерзкую и банальную основу наших мыслей, мотивов и поступков, она лишила мир очарования, чуда, а также видимости героизма, благородства и самопожертвования, которые так впечатляли нас в героях романов. Не будет преувеличением сказать, что психологическое открытие вместе с химическими, физическими и физиологическими исследованиями оставило людей умных и начитанных без эмоций, разделив их чувства на две составные части – разумную идею и животный импульс. Так называемая душа со всеми ее лихорадочными и сентиментальными аспектами чувствительности, благоговения, серьезности, преданности и тому подобным в процессе анализа просто испарилась».

Какое интересное высказывание! Хотя Лавкрафт заявлял о том, что не зависит от своего времени в интеллектуальном плане, он впитал в себя многие убеждения Викторианской эпохи, связанные с «героизмом, благородством и самопожертвованием», поэтому был так поражен, узнав от Фрейда и Ницше об их «мерзкой и банальной основе». В то время он придерживался декадентских взглядов, которые позволяли отчасти сохранить эти иллюзии как раз путем осознания их искусственности. В статье «Лорд Дансени и его творчество» он продолжает:

«Искусство уничтожено абсолютным осознанием вселенной, которое показывает, что для каждого человека мир – всего лишь мусорная куча, нарисованная его индивидуальным восприятием. Его можно спасти, если получится, с помощью следующего, последнего этапа крушения иллюзий, понимания того, что абсолютное осознание и истина сами по себе бесполезны, и для получения настоящего художественного удовольствия нам нужно искусственным образом придумывать ограничения сознания и подстраиваться под образ жизни, общий для всего человечества, то есть тот, который мы усвоили вместе с древними традициями. Раз источник всей радости и энтузиазма заключается в удивлении и неведении, мы готовы сыграть в старую игру под названием жмурки с насмехающимися атомами и электронами напрасной бесконечности».

Мы не способны вернуть это блаженное неведение касательно нашей банальности в масштабах Вселенной и пустоты наших высоких идеалов, на основе которых веками создавалась иллюзия значимости человечества. Так каково же решение?

«Тогда мы должны снова поклоняться мелодии и оттенку божественного языка и получать эпикурейское наслаждение от сочетания идей и фантазий, которые, как мы знаем, являются надуманными. Восстановить серьезное отношение к эмоциям мы уже не сумеем – для этого мы слишком умны, – но мы можем радоваться идиллическому пейзажу автора, играющего со старыми идеями, атмосферой, типами, ситуациями и освещением в искусной живописной манере, где прослеживаются нежные воспоминания о падших богах, но никуда не уходит космическое и слегка сатирическое осознание истинной микроскопической незначительности марионеток и их мелочных отношений друг с другом».

Я всерьез сомневаюсь в том, что подобное утверждение можно назвать точной оценкой основ искусства Дансени, однако в тот момент Лавкрафту было удобно заявлять, что так оно и есть. Так или иначе он определенно говорит о самом себе и своих попытках примириться с этическими и эстетическими последствиями (какими он их видит) современной науки.

Интересно то, что новые декадентские взгляды Лавкрафта хорошо сочетались с его презрением к девятнадцатому веку, которое выражала интеллигенция того периода. Маленький мальчик, неосознанно поглощавший прозу и поэзию эпохи Августа, а великих авторов девятнадцатого века считавшийся скучными (Диккенса он терпеть не мог за излишнюю сентиментальность, от Теккерея его «клонило в сон»[1056]), как оказалось, разделял взгляды многих поэтов и критиков конца девятнадцатого – начала двадцатого века, не признававших викторианские убеждения. В 1970 г. У. Джексон Бейт писал следующее:

«Искусство начала и середины двадцатого века, в том числе музыкальное, делало все возможное, чтобы избавиться от примет девятнадцатого века. Оно прилагало такие невероятные усилия и проявляло такие чудеса целеустремленности, что в детстве и молодости мы, теперь уже люди средних лет, не сомневались: главное требование к интеллектуальному поэту, художнику или композитору – как можно сильнее отличаться от своих предшественников из девятнадцатого века»[1057].

Лавкрафту, с детства погруженному в античные литературные традиции, было не настолько сложно отрекаться от искусства века девятнадцатого, как многим его современникам. Более того, вступив в фазу декадентства, он как раз сумел сохранить в себе истинную приверженность классицизму в свете новой научной информации.

Рассмотрим, к примеру, вопрос о нравоучении. Лавкрафт никогда не опирался на классическую литературу как на руководство по поведению, а провозглашая классические идеалы «вкуса» и «элегантности», ограничивал сферу их применения стилем и содержанием произведений (то есть избегал разговорных выражений и «низменных» тематик) и убирал из них лишние морализаторские оттенки. Таким образом в ранние годы Лавкрафт даже не бунтовал против нравоучений в классицизме, а просто не обращал на них внимания. При переходе к декадентству бунт стал осознанным, но, что интересно, «козлом отпущения» оказалась не Августинская эпоха, которой его нравы в общем-то соответствовали, а Викторианская. Как Лавкрафт писал в статье «В кабинете редактора» (Conservative, июль 1923 г.):

«Настало время… бросить вызов тривиальным и истощенным викторианским идеалам, которые на протяжении трех четвертей века разрушали англосаксонскую культуру, производя на свет кроткую “поэзию”, полную затасканной сентиментальности и высокопарной банальщины, мутно-серую прозу с неуместными нравоучениями и безжизненной искусственностью, отвратительную систему официальных манер, нарядов и украшений, и, что самое ужасное, кощунственную с художественной точки зрения архитектуру, малопримечательность которой выходит за все рамки терпения, понимания и сквернословия».

Досталось и прозе, и поэзии, и архитектуре. Что касается викторианских традиций, Лавкрафт не всегда так сурово высказывался по этому поводу (в 1927 г. он с одобрением назовет их «манеры и представления о жизни» изящным искусством[1058]), однако для текущих целей в плане риторики его вполне устраивала критика по всем фронтам. В качестве литературного источника подобных взглядов можно назвать Оскара Уайльда. Не скажу, что убеждения Лавкрафта сформировались под влиянием Уайльда, – скорее Лавкрафт нашел в Уайльде красноречивого выразителя собственных взглядов, которые он понемногу начинал принимать. В «Заключительных словах» (сентябрь 1921 г.) он цитирует следующие предложения из предисловия Уайльда к «Портрету Дориана Грея» (1891):

«Художнику не нужно ничего доказывать… У художника нет этических пристрастий. Этические пристрастия приводят к непростительной вычурности стиля. У художника не бывает болезненного воображения. Художнику разрешается изображать что угодно. Любое искусство одновременно поверхностно и символично… Разгадывать эти символы опасно… Искусство отражает не жизнь, а зрителя… Всякое искусство по сути бесполезно».

Лавкрафту подобные размышления особенно помогли при выступлении в защиту «странной» прозы. В статье «Защита снова открывается!» он отрицает слова Джона Рейвенора Буллена о том, что «Белый корабль» – аллегория (точнее, не совсем отрицает, а говорит, что среди его работ эта была «исключением»), заявляя: «Как и Дансени, я протестую против обвинений в морализаторстве, которое встречалось лишь в редких случаях». О такого рода мнении о Дансени Лавкрафт узнал из приложения к книге Эдварда Хейла Бирштадта «Драматург Дансени» (1917; испр. изд. 1919), в которой опубликовали несколько писем Дансени к его американским сторонникам. В одном письме к Эмме Гаррет Бойд Дансени в открытую заявляет: «Не позволяйте им охотиться за аллегориями. Если в моих работах и попадалась аллегория, то она была довольно очевидной, а я, как правило, с аллегориями не связываюсь»[1059]. Пожалуй, он немного лукавит, ведь многие из его рассказов, особенно стихи в прозе из «Пятидесяти одной истории» (1915), – притчи, в которых подчеркиваются моральные и художественные вопросы, лежащие в основе его мысли. Впрочем, раз Дансени хотел представлять свое творчество иначе, его верный ученик Лавкрафт охотно последовал за ним.

При рассмотрении декадентской позиции Лавкрафта следует учитывать два важных момента: во-первых, он определенно не хотел, чтобы в связи с такого рода взглядами его причисляли к авангардистам, и во-вторых, он не отвергал викторианские идеалы на уровне личного поведения. По поводу первой оговорки позвольте целиком процитировать отрывок из статьи «В кабинете редактора», часть которого приводилась выше:

«Что есть искусство, если не набор впечатлений, картинок, эмоций и симметричного восприятия? В нем должна быть выразительность и красота, а все остальное не важно. Логичность ему не нужна. Если искусство относится к простой эпохе, озабоченной внешним видом или фантазиями, оно, скорее всего, будет понятным и закономерным, если же речь идет о сложной аналитической эпохе, где важна личная реакция на жизненные обстоятельства, оно, как это часто случается с современным искусством, распадется на отдельные группы скрытых ощущений и предоставит лишь свободную канву, из которой зритель должен сплести свою копию настроения художника».

Данное утверждение, и в особенности часть про «сложную аналитическую эпоху», наводит на мысли о знаменитых рассуждениях Т. С. Элиота в «Поэтах-метафизиках» (1921), где он дает определение и обоснование модернизма:

«Судя по всему, поэты, существующие в нашей цивилизации в ее нынешнем виде, должны быть сложными. Наша цивилизация охватывает невероятное количество явлений во всем их разнообразии и сложности, которые, оказывая влияние на утонченную чувственность, должны приносить разные и сложные результаты. Поэт должен становиться более всесторонним, иносказательным, уклончивым, чтобы заставить язык соответствовать нужному смыслу и даже изменить его, если понадобится»[1060].

Не думаю, что Лавкрафт знал о заявлении Элиота, а если бы знал, то, безусловно, с ним согласился. В его собственном высказывании прослеживается тот же абсолютный отказ от классицизма, особенно в плане ясности, единства и «логичности». И все-таки в конечном итоге Лавкрафт отступает. Вероятно, не желая шокировать любительскую аудиторию превращением старомодного Говарда в представителя авангарда, он спешит добавить, что «вовсе не принял дадаизм», и приходит к следующему выводу:

«Напротив, нет ничего более определенного… чем тот факт, что большая часть радикальной прозы и стихов представляют собой лишь причудливую крайность той склонности, чье по-настоящему художественное приложение куда более ограниченно. Черты этой склонности, то есть использования изобразительных методов, слов и образов без традиционной привязки к ощущениям, можно легко найти в литературе, особенно у Китса, Уильяма Блейка и французских символистов. Подобная расширенная концепция искусства не нарушает никаких вечных традиций, а наоборот, уважительно относится ко всем творениям прошлого и настоящего, в которых горит истинный огонь восторга и очарования, не основанный на безвкусице и банальных эмоциях».

Лавкрафт постепенно находит себе место между викторианской традиционностью и модернистским радикализмом: таким образом он сможет и дальше выступать с критикой против белых стихов, потока сознания или хаотичности в произведениях Элиота и Джойса, и все это будет в рамках, пусть не совсем законных, его декадентских принципов. В провокационном заявлении в статье «Творчество Фрэнка Белнэпа Лонга-мл.» Лавкрафт стремится объединить свои новые взгляды с лучшими в его понимании традициями западного искусства:

«Литературные революции уже не в новинку. Люди пожилые, самодовольно ухмыляясь и предрекая скорый крах модернизма, совершенно забывают об эпохе Ренессанса и возрождении романтизма в начале девятнадцатого века. Как и в те времена, в мир пришел колоссальный приток новых идей, рассчитанных на то, чтобы полностью изменить все наши впечатления и высказывания. Мы видим пустоту прежних убеждений и, что самое главное, бессвязность вещей, которые раньше, казалось, составляли единое целое. На основе старых взглядов – и не только – зарождается новая эстетика, требующая, чтобы сущностью художественных устремлений стали выразительные, красивые и подлинные ощущения».

Возможно, именно под воздействием молодого коллеги Лавкрафт сменил свою позицию, ведь этот отрывок взят из эссе, посвященного Лонгу, которого Говард называл «по-настоящему умным последователем По, Бодлера и французских декадентов»[1061].

Второй момент, а именно декадентство как образ действий, разъясняется в дискуссии Лавкрафта с Лонгом (1923–1924) о достоинствах пуританства. Временами обсуждение уходит в сторону легкомысленности, а Лавкрафт начинает преувеличивать, чтобы специально подразнить Лонга («Воистину, пуритане были истинными сатанистами и декадентами»[1062]). При этом он все-таки высказывает довольно искренние взгляды о представителях богемы и их безумном образе жизни. Самое значительное утверждение относится к маю 1923 г.:

«Физический жизненный опыт, сосредоточенный на художественном видении большинства, достоин моего глубочайшего презрения. Именно по этой причине я не выношу представителей богемы, считающих, что их сумасшедший образ жизни важен для искусства. Отвращение я выражаю не с точки зрения пуританской морали, а с точки зрения художественной независимости, поскольку я противлюсь мысли о том, будто жизнь физическая имеет ка– кую-либо ценность или значение»[1063].

Последняя фраза звучит довольно нелепо, особенно когда после нее следует: «Для меня идеальный творец – человек, который выражает презрение к существованию, следуя традициям тихой жизни предков и исследуя невероятно яркие миры в своем воображении». Из этого можно сделать вывод, что Лавкрафт здесь не совсем откровенен, а богема вызывает у него отвращение не своими художественными взглядами, а моральной позицией и поведением в обществе. Подтверждение мы находим в более позднем высказывании:

«Умный пуританин – такой же глупец, как и противник пуритан, однако только к пуританскому образу жизни можно относиться с искренним уважением. Я не стану преклоняться перед человеком, если он не живет скромно и воздержанно. Возможно, я его стерплю или он мне даже понравится, возможно, признаю его равным мне по социальному статусу, как, например, признал Кларка Эштона Смита, Мортониуса, Кляйнера и других, но в глубине души продолжу считать его низшим по положению, где-то на уровне амебы и неандертальца, а иногда не смогу скрыть снисходительности и ироничного презрения, даже если он превосходит меня умом и возвышенностью художественных взглядов»[1064].

Вот мы и подобрались к корню проблемы. Естественно, за некоторыми словами («скромно и воздержанно») скрывается намек на строгость сексуального поведения; примечательно также упоминание Смита и Кляйнера, больших любителей женского общества. Лавкрафт пытался уберечь Лонга от «натурализма», то есть от современной литературы, в которой половые отношения были показаны без викторианских запретов («В нынешнем самодовольном восхвалении “Юргена” и “Улисса” не больше истинного смысла и проницательности… чем в поведении маленького мальчика, который восхищается мальчиком постарше, поскольку тот осмелился написать на заборе плохое слово»[1065]), и переписал ему стих «Печальная история сэра Самодура Распутного», сочиненный в 1921 г. для Кляйнера. В стихотворении, действие которого происходит в семнадцатом веке, рассказывается о повесе, который уже в зрелом возрасте решил измениться и стать любящим мужем и отцом. Наряду с «Дамоном и Ликой» (1923), очередным шутливым произведением о любовных похождениях Альфреда Галпина, стихотворение получилось наиболее откровенным в сексуальном плане:

С праведным пылом бранит он

Нагих современных нимф:

Юбки задрались, грудь обнажена.

Однако суть его вовсе не в прославлении сладострастности. Получается, Лавкрафт отрекся (точнее, никогда не принимал) от эстетики викторианства, но не мог или не хотел отречься от пуританских взглядов на секс, впитанных с самого рождения.

Желание Лавкрафта найти золотую середину между старомодной традиционностью и эксцентричным радикализмом проявляется в любительском споре с консерваторами, в который в начале 1920-х он ввязался вместе с Лонгом и Сэмюэлем Лавмэном. Источником разногласий, по всей видимости, стал отзыв на первый выпуск Rainbow, опубликованный в критической колонке National Amateur за март 1922 г. Рецензию напечатали без подписи, но ее, несомненно, написал Лавкрафт. Он нахваливает стихотворение Лавмэна «Триумф вечности» и его поэзию в целом: «Сэмюэл Лавмэн – последний из эллинов, золотое божество Древнего мира, упавшее с неба в мир пигмеев. Подлинный гений, приоткрывающий в своем разуме обрамленное бриллиантами окно, за которым таятся изысканные миры снов и сцены неумирающей красоты, редко встречающиеся в современную эпоху». И далее в том же духе. (Напомню читателям, что Лавмэн действительно был изящным поэтом-модернистом.)

С этим отзывом не согласился некто Майкл Оскар Уайт из Дорчестера, штат Массачусетс, один из членов Бостонского клуба, с которым Лавкрафт неоднократно встречался во время приезда в Бостон в 1923 г. Свои мысли он высказал в статье в журнале Oracle (под редакцией Клайда Дж. Таунсенда) за декабрь 1922 г. Это была третья часть в серии «Поэты любительской журналистики», и Уайт, не зная, что автором рецензии в National Amateur был Лавкрафт, раскритиковал его за прославление малопонятного поэта, портившего работу своими «неискренними человеконенавистническими» взглядами и упоминавшего языческих богов, хотя это не только старомодно, но и кощунственно. В частности, по поводу «Триумфа вечности» Уайт писал: «Любой, кроме поэта-любителя с любительским восприятием священных для христианства вещей, назвал бы это стихотворение богохульным». Статья Уайта – одна сплошная глупость: например, он считает, что в поэзии необходимо соблюдать правила синтаксиса и связность текста, присущие прозе. Под конец Уайт заявил, что Лавмэн найдет поклонников, только если спустится с Олимпа и будет «бороться со злом нашего века»[1066].

Статью Уайта, в свою очередь, раскритиковал Лонг в эссе «Юморист-любитель», которая вышла в Conservative за март 1923-го, а затем и Альфред Галпин в августовском номере Oracle за 1923 г. Оба ответа оказались язвительными. Источающий сарказм Галпин делает следующий вывод: «Похоже, мистер Уайт понятия не имеет, о чем говорит». Лонг сравнивает Уайта с придворным шутом: «У шута обычно полностью отсутствует чувство прекрасного. От мелодии очаровательной лиры он начинает скрежетать зубами и безумно топать ногами. Его способность оценивать искусство ограниченна. Он совсем не заинтересован в “мысли”… И все нюансы и тонкости размышлений от него ускользают». И так четыре страницы подряд. На написание статьи его вдохновил ответ Эдварда Х. Коула (в разделе критики National Amateur за март 1923 г.), который не столько защищал Уайта, сколько упрекал Лонга за его сарказм. Лавкрафт сказал Лавмэну, что «в Коуле есть некая новоанглийская ограниченность, но до олуха и невежды Уайта ему далеко. Он высоко ценит ваши стихи и прекрасно понимает, что его земляк – человек крайне узколобый. Коулу не понравилась лишь первая половина статьи Белнэпа»[1067]. Несмотря на все это, Лавкрафт решил снова подразнить Уайта и с большим удовольствием напечатал великолепную оду Лавмэна «К Сатане» на обложке Conservative за июль 1923 г., хотя почти все материалы номера, как и в предыдущем выпуске, были подготовлены задолго до того, как разгорелся спор.

Сам Лавкрафт отвечал Уайту как минимум дважды: сначала в колонке критики после отклика Коула (раздел с его ответом не подписан, но я считаю, что текст написал именно Лавкрафт), а затем в статье «В кабинете редактора» в Conservative за июль 1923 г. Первый ответ крайне вежлив, второй же, который я часто цитировал в качестве примера осудительного отношения Лавкрафта к викторианским стандартам морали и эстетики, является полной его противоположностью. Получается, что новую художественную позицию он принял в том числе и для того, чтобы было чем порицать Уайта. Безусловно, Лавкрафт искренне придерживался своих взглядов, но они также стали и удобным орудием в борьбе с наивной нравоучительной критикой Уайта. «Конечно, позиция сторонников мистера Уайта безупречна, если принимать искусство как явление одного только внешнего интеллекта и банальных, не подверженных анализу эмоций. В Conservative с этим не согласны, поскольку считают, как и большинство людей в современном мире, – основы искусства сильно отличаются от того, что в чопорном девятнадцатом веке принималось как должное», – писал Лавкрафт. Наконец-то он с удовольствием причислял себя к «современным людям»!

При этом модернистов Лавкрафт отнюдь не поддерживал, что подтверждается несколькими крайне интересными документами того периода. Странно, что две знаковые работы в жанре модернизма – «Улисс» Джойса и «Бесплодная земля» Элиота – появились в один год (в 1922 г.), однако их случайный одновременный выход привлек внимание Лавкрафта. Он прочитал «Бесплодную землю» в первой же американской публикации – в Dial за ноябрь 1922 г. (в Англии Элиот напечатал поэму в октябрьском номере собственного журнала «Критерий» (Criterion)) – и даже сохранил этот выпуск. В мае 1923 г. Лавкрафт попросил Фрэнка Лонга, который собирался навестить его в Провиденсе, привезти книжную версию (вышла в конце 1922 г. от издательства «Боуни энд Ливрайт», хотя в книге указан 1923 г.), потому что в ней содержались комментарии Элиота к поэме. Больше всего Лавкрафт ломал голову над последней строкой «Шанти. Шанти. Шанти» и считал, что в «примечаниях наверняка найдется объяснение или хоть какой-то модернистский намек»[1068].

Впрочем, Лавкрафт написал один или даже оба отклика на «Бесплодную землю» еще задолго до этого. Первый появился в редакторской колонке Conservative за март 1923 г. под заголовком «Rudis Indigestaque Moles» (цитата из «Метаморфоз» Овидия: «Грубая и необработанная масса»). Начав с критики в адрес журналистов-любителей за «самодовольное безразличие… по поводу современного состояния литературы и общего художественного стиля», Лавкрафт переходит к доводу о том, что наука радикально изменила наше отношение к миру, а заодно и отношение к искусству. «Прежнему героизму, благочестию и сентиментальности уже не место среди утонченных, и даже радость от любования красотой природы теперь под вопросом». «Бесплодная земля» как раз появилась в результате подобной неразберихи и беспорядков:

«Здесь мы видим практически бессмысленный набор фраз, типичных аллюзий, цитат, разговорных слов и обрывков предложений, и все это предлагается читателям (уж не знаю, как шутка или нет) в качестве произведения, оправданного нашим современным умом, который, как недавно стало известно, и сам страшно банален и хаотичен. И мы видим, что публика – или, по крайней мере, значительная ее часть – принимает сию мешанину как нечто важное и стандартное, как “поэму с глубочайшим смыслом”, если позволите процитировать ее сторонников».

Это один из самых ярких примеров предполагаемой бесчувственности Лавкрафта к модернизму и его врожденного художественного консерватизма, однако на данном этапе его развития сложно представить какую-либо другую реакцию. Стоит также отметить, что многие другие рецензенты, и не только закоснелые викторианцы вроде Дж. С. Сквайра, но и здравомыслящие модернисты, такие как Конрад Эйкен, тоже называли поэму либо непонятной, либо неоднозначной и бессвязной, хотя не все в связи с этим считали ее плохой[1069]. Что касается Лавкрафта, пусть он к тому времени и отказался от своей страстной приверженности литературным формам восемнадцатого века или, по крайней мере, перестал требовать, чтобы все другие поэты их использовали, непоследовательная «Бесплодная земля», написанная белым стихом, так сильно задела его, что он счел это произведение примером художественного расщепления современной цивилизации, о которой, как думали остальные рецензенты, и говорилось в поэме. Как написал в своем отзыве Луис Антермайер, разделявший некоторые беспокойства Лавкрафта по поводу «Бесплодной земли»:

«Поэма достоверно отображает нынешнее отчаяние, разложение, разрушение всего того, на чем основана жизнь. Но даже процесс распада должен быть закономерным. Здесь же закономерность нарушена из-за нагромождения слов, детских стишков, критики, джазовых ритмов, крылатых фраз и пары лиричных моментов»[1070].

Многие соглашались с таким толкованием поэмы, хотя Элиот его отрицал.

По-моему, предполагаемому сходству философских взглядов и характеров Элиота и Лавкрафта уделяется слишком много внимания: конечно, оба были приверженцами классицизма (в своем роде) и верили в преемственность культуры, но впоследствии Лавкрафт справедливо презирал Элиота за приверженность монархии, заявляя, что тот просто спрятал голову в песок. Вдобавок Лавкрафт раскритиковал Элиота за его утверждения, что религия – оплот цивилизации. Ответ Лавкрафта Элиоту и всем модернистам очень интересен:

«…я очень уважаю этих современников как философов и интеллектуалов, однако как поэты они мне безразличны. Сам Т. С. Элиот – проницательный мыслитель, но творцом я его не считаю. Творец всегда должен оставаться ребенком… жить в мечтах, в чудесных видениях и лунном свете. Он должен думать о других людях и о самой жизни – а не разбирать эту блестящую материю на куски. Увы! Разве можно поймать и разделить на части закатное золото, не потеряв его?»[1071]

И процитированный комментарий, и похожее заявление из редакторской колонки в Conservative («Навряд ли такое возможно, чтобы лунный свет на мраморном храме или весенние сумерки в старинном саду казались нам некрасивыми») показывают, что Лавкрафт продолжал придерживаться принципа различия между красотой и истиной, заимствованного у По (красота – это сфера искусства, а правда – сфера науки) и скорректированного согласно декадентским взглядам рубежа веков и в особенности согласно знаменитой первой строчке из предисловия Уайльда к «Портрету Дориана Грея»: «Художник – тот, кто создает прекрасное». От этого убеждения Лавкрафт так и не отказался, хотя в дальнейшем изменил его таким образом, чтобы осуждать модернистов, которые, по его мнению, занимались не литературой, а прикладной наукой.

Большего внимания заслуживает другой отклик Лавкрафта на «Бесплодную землю» – прекрасная пародия «Бесплодная макулатура: поэма огромной маловажности», поскольку это лучшее из его сатирических стихотворений. Очень жаль, что у нас нет никаких сведений о том, когда оно было написано и когда вышло в «газете», как мимоходом отмечал Лавкрафт десять лет спустя[1072]. Насколько мне известно, Лавкрафт больше ни разу не упоминал это стихотворение, а поиски его публикации в газетах Провиденса тех времен (Evening Bulletin, Evening Tribune, Evening News) ничего не дали. Сомневаюсь, что Элиот видел его в печатном варианте, но хотелось бы узнать, как на это произведение (с подписью «Хамфри Литтлвит-мл. на рукописном экземпляре) отреагировали читатели.

В своем стихотворении Лавкрафт пытается довести до абсурда собственное заявление из редакторской колонки Conservative о том, что «Бесплодная земля» – «бессмысленный набор фраз, типичных аллюзий, цитат, разговорных слов и обрывков предложений». На протяжении 135 строк он не раз уместно пародирует замкнутость современной поэзии, понятной лишь небольшой группе людей, которые близко знакомы с автором и его личной жизнью:

Я сидел на пороге родного дома,

Когда мы покинули его, но еще не продали,

И играл на зобо с двумя другими мальчишками.

Мы звались военным оркестром «Блэкстоун».

«Когда козодой поет маргариткам», «Когда пересмешник поет в лесной чаще», «Я буду ждать в сумерках, Женевьева», «Золотой осенью, моя милая Элейн».

Далее следуют отсылки к популярным песням рубежа веков («Когда козодой поет маргариткам»), цитаты из его собственных ранних стихов («Сквозь врата сна, охраняемые демонами») и произведений других поэтов («Гнев Ахилла, источник проклятий Греции» – первая строка «Илиады» в переводе Поупа), различные эксперименты с потоком сознания и свободными ассоциациями, разговорные фразы («Нет уж, дамочка, на поезд Эверетт вам пересаживаться на Вашингтон-стрит») и тому подобное. Концовку остается лишь процитировать:

Генри Филдинг написал «Тома Джонса».

И будь проклят тот, кто трясет мои кости.

Доброй ночи, доброй ночи, звезды светят ярко,

Я видел бой Леонарда против Тендлера,

Прощай, прощай, или отправляйся в ад.

Нет дома никого

В шанти.

Чудесная финальная шутка «подтверждает низкое качество современной жизни и искусства», как отмечают Бартон Л. Сент-Арман и Джон Х. Стэнли, а что до всего стихотворения целиком, в его «обрывках разговоров двадцатого века, новостных заметок, официальных объявлений, газетных заголовков и рекламных фразочек отражается обыденная безвкусица настоящего по сравнению с величием прошлого»[1073].

Не одного только Лавкрафта беспокоили и даже пугали произведения вроде «Бесплодной земли», однако постепенно он примирился с модернизмом, хотя и продолжал его презирать. Лавкрафт шел своим путем – не скатываясь обратно в напыщенное викторианство, но и не отказываясь от всех давних традиций, как делали модернисты. Последнее его высказывание по этому поводу можно найти в письме 1927 г., где он цитирует «Эрика Дорна» Бена Хекта (роман, опубликованный в 1921 г., в котором фрейдизм, экспрессионизм и поток сознания смешивались с суровым реализмом и некой долей похабства, в свое время считали предвестником «новой» литературы) и «Бесплодную землю» как высшие достижения модернизма, а также дает оценку этим и другим работам жанра:

«Основная мысль современных взглядов заключается в разделении идей и расщеплении содержимого нашего мозга на его хаотические компоненты, отличающиеся от привычных внешних образцов. Предположительно, таким образом сформируется более близкий подход к реальности, но, на мой взгляд, это вообще нельзя назвать искусством. Наукой – возможно, но искусство связано с красотой, а не с фактами, и должно иметь свободу выбора и организации в соответствии с традиционными образцами, которые были отмечены печатью эмпирической красоты на протяжении многих поколений. За этой мнимой красотой скрывается только хаос и скука…»[1074]

Здесь мы снова имеем дело с различием между красотой и истиной, а также с представлением об искусстве как «выборе», а не буквальном описании явлений. Однако в замечании Лавкрафта немало парадоксов: если его хваленая наука (и особенно психология) так «сильно изменила наш взгляд на Вселенную и связанные с ним убеждения» (как он заявляет в редакторской колонке Conservative за март 1923 г.), то как художник сможет дальше заниматься «выбором и организацией в соответствии с традиционными образцами»? Лавкрафт отчаянно утверждает, что определенные формы «эмпирического очарования» (что бы это ни значило) остаются действенными независимо от того, сколько мы знаем о Вселенной и о функционировании нашего собственного разума. Стараясь быть современным в области науки, но консервативным в области творчества, он гонится за двумя зайцами. С этой проблемой мы встретимся и в более поздних этических взглядах Лавкрафта, а пока что он относится к Элиоту и подобного рода авторам с ужасом и презрением.

А что же насчет утверждения Лавкрафта в «Вездесущем филистимлянине» (Oracle, май 1924 г.), где он называл и «Улисса», и «Юргена» Джеймса Брэнча Кейбелла «значительным вкладом в современное искусство», хотя раньше в письме Лонгу жаловался на сексуальную дерзость этих работ? Прежде всего, стоит отметить, что «Улисса» Лавкрафт на самом деле даже не читал – точнее, не читал целиком. В одном из поздних писем он признавался: «Я не прочитал “Улисса”, потому что из попадавшихся мне отрывков сделал вывод, что эта книга вряд ли стоит потраченных сил и времени»[1075]. Отрывки из романа могли попасться ему в «Маленьком журнале» (Little Magazine), где «Улисс» выходил частями с марта 1918 г. по декабрь 1920 г. Важно обратить внимание и на контекст данного заявления Лавкрафта из «Вездесущего филистимлянина», ведь сама статья появилась в разгар небольшого спора между Лавкрафтом и Соней Грин, с одной стороны, и Полом Ливингстоном Кейлом (который в 1922 г. ездил вместе с Лавкрафтом, Мортоном и Лонгом в домик По) – с другой.

Изначально разногласия возникли в связи с короткой анонимной статьей «Мнение», опубликованной в Rainbow за май 1922 г. Хотя статьи без подписи в любительской прессе обычно считаются редакторскими материалами, мне кажется, что Лавкрафт однозначно приложил руку к написанию «Мнения», а может, и вовсе подготовил его в одиночку. В статье говорится, что некоторые любители неблагосклонно отозвались о философских взглядах, высказанных в первом номере Rainbow (скорее всего, речь идет о ницшеанских убеждениях Лавкрафта и Галпина), тогда как разнообразие мнений помогает расширять кругозор и, более того, «философские взгляды никак не связаны с художественными качествами». Кейл в своем журнале Pauke’s Quill раскритиковал такую позицию, сказав, что критик всегда должен учитывать философскую точку зрения автора при оценке его работ (звучит убедительно, хотя при злоупотреблении такой подход может стать источником неприятностей), и порекомендовал ввести цензуру, направленную против «натурализма» и других видов литературы, в которых высказываются «ложные» философские взгляды. В Oracle за май 1924 г. появился ответ Сони «Факт против мнения», в котором она заявляла, что критики должны учитывать только стиль, а не суть творчества (спорное утверждение, хотя подходящее для борьбы с теми, кто возражает против «пагубной» философии в литературе) и что в философском плане найти разницу между «истинным» и «ложным» не так просто, как кажется Кейлу. Лавкрафт в своем ответе, который появился в том же номере Oracle, использует схожие аргументы, и как раз потому, что в то время и «Улисса», и «Юргена» подвергали такого рода цензуре (в 1920 г. «Юргена» запретило Нью-Йоркское общество по предотвращению безнравственности, однако в 1922 г. после судебного разбирательства обвинения в непристойности были сняты; «Улисса» запрещали публиковать в США вплоть до 1933 г.), Лавкрафт высказался в их защиту. В отношении сенсационного натурализма он придерживался стандартных и разумных прогрессивных взглядов:

«Немногие из нас, даже в нынешнюю эпоху, проявляют выраженную склонность к публичному натурализму, и обычно мы приветствуем любое пресечение злодеяний, связанных с хорошим стилем. Однако если задуматься о проблеме принуждения и понять, что абсурдная цензура дает контроль над нами категоричным и деспотичным лицам с пуританскими взглядами, которые ничего не знают о жизни и литературных ценностях, то мы должны признать, что абсолютная свобода – меньшее из двух зол. В современной литературе с ее осознанным стремлением к откровенности содержится много того, что вызывает отвращение у людей, придерживающихся ханжеской точки зрения девятнадцатого века. Лишняя вульгарность нам не нужна, но раз уж искусство отображает жизнь, без нее нам не обойтись».

Пожалуй, сдержанное отношение Лавкрафта к модернизму со временем оправдалось. И действительно, многие ли современные авторы используют модернистскую прозу как образец для творчества? Хотя к некоторым чертам постмодернизма Лавкрафт отнесся бы еще более сурово, вскоре после Второй мировой войны литература вернулась к традиционному способу повествования, и мало кто уже прибегал к приему «потока сознания». А в области поэзии господствовать стала не хаотичность Элиота, а вялый, разговорный и совершенно банальный стиль Уильяма Карлоса Уильямса и его последователей, в связи с чем возникает вопрос: не исчезла ли совсем настоящая поэзия со смертью Фроста, Одена и Роберта Лоуэлла? Современная поэзия окончательно выпала даже из жизни хорошо образованных людей, так что опасения Лавкрафта по поводу чересчур радикального отхода от традиций, возможно, были не такими уж безосновательными.

Тем временем Лавкрафт разрабатывал теорию «странного» рассказа, которой, с некоторыми последующими изменениями, будет пользоваться до конца жизни. Эта теория, как и все его художественные взгляды, стала порождением его философской мысли, особенно в области метафизики и этики. Самый важный материал на данную тему – серия эссе «В защиту “Дагона”». Начинает Лавкрафт с довольно нетрадиционного разделения художественной литературы на три категории: романтическая, реалистическая и образная. Первая категория – литература «для тех, кому важны действия и эмоции сами по себе, кого интересуют увлекательные события, развивающиеся по заранее известному неправдоподобному плану». Вторая категория «для тех, кто обладает аналитическим, а не поэтичным или эмоциональным складом ума… Эта литература близка к жизни, однако иногда бывает банальной и неприятной». Подробного описания образной категории Лавкрафт не приводит, но подразумевается, что она сочетает в себе лучшие черты первых двух видов литературы: как и романтическая, она основана на эмоциях (страхе, удивлении и ужасе), а у реализма она заимствует принцип истины, но не в смысле правдивости фактов, а в смысле правдивости человеческих ощущений. В результате Лавкрафт приходит к поразительному выводу о том, что «автор образной литературы посвящает себя искусству в его самом важнейшем смысле».

Лавкрафт не переставал критиковать «романтическую» в его понимании литературу. Здесь этот термин употребляется не в историческом смысле, поскольку поэтов эпохи романтизма, таких как Шелли, Китс и Кольридж, Лавкрафт любил и уважал, а чисто в теоретическом, как олицетворение подхода не только к литературе, но и жизни в целом:

«Единственная форма литературного повествования, которую я считаю совершенно необоснованной, шарлатанской и бесполезной, а также поверхностной, неискренней, неуместной и бессмысленной, – это отображение событий, человеческих ценностей и мотивов в романтическом ключе. Дюма, Скотт, Стивенсон – бог ты мой, это же чистой воды ребячество! Они помещают выдуманные отношения, интересы и события в запутанную и искаженную атмосферу, которая не имеет никакого отношения к настоящим мыслям, чувствам и переживаниям развитого взрослого человека»[1076].

Хотя комментарий относится к 1930 г., основным врагом Лавкрафта здесь тоже стало викторианство, которое он критиковал еще в 1923-м. Лавкрафт считал, что именно этот подход – приписывание «очарования» или важности определенным этапам человеческой деятельности (особенно любви) – и стал недействительным в связи с открытиями современной науки. И все же его страстные высказывания по этому вопросу, возможно, связаны с тем, что Лавкрафт боялся, как бы его своеобразную «странную» прозу не спутали с романтизмом. Лавкрафт знал, что «странные» рассказы появились во время расцвета романтизма в конце восемнадцатого и начале девятнадцатого века, и поэтому их считали ответвлением романтического жанра, «не связанным с настоящими мыслями, чувствами и переживаниями развитого взрослого человека».

Таким образом, Лавкрафт всегда стремился объединять «странную» прозу с реализмом, который оставался преобладающим способом современного самовыражения. И реализм этот распространялся не только на технику написания – «рассказ, даже если это причудливая история, должен быть правдоподобным во всем, за исключением единственного сверхъестественного элемента, который в нем задействован», как он рассуждает в письме от 1921 г.[1077], – но и на философскую направленность. Поскольку в таком рассказе описываются нереальные события, реалистичность должна проявляться в описании человеческих эмоций. Лавкрафт снова сравнивает романтизм («преувеличенное представление о реальной жизни») с фантазийной литературой: «Это совсем другое. Здесь речь идет об искусстве, основанном на образной жизни человеческого разума, которая открыто признается таковой, и в чем-то оно не менее естественно и научно – и не менее связано с (пусть необычными и едва заметными) психологическими процессами, – чем самый наглядный фотографический реализм»[1078].

Защищая себя и свои работы от обвинений в «пагубности» и безнравственности (которые и по наши дни выдвигают в адрес «странной» литературы), Лавкрафт заявлял, что «странное», фантастическое и даже ужасное заслуживает такого же отношения, как благотворное и банальное. Художник может вторгаться в любую область человеческого существования, и все зависит от его толкования, а не от самого предмета. Лавкрафт цитировал чудесный парадокс Уайльда (из эссе «Душа человека при социализме»):

«Благотворное искусство – такое искусство, в котором выбор предмета обусловлен характером художника и непосредственно им и порождается… Пагубное произведение искусства, с другой стороны, – это творение… предмет которого выбран произвольно, и не потому, что художнику это приносит удовольствие, а потому что он считает, что публика ему заплатит. Более того, популярный роман, который читатели называют благотворным, всегда будет глубоко пагубным сочинением, и наоборот, то, что публика зовет пагубным, в действительности является прекрасным и благотворным произведением искусства».

Таким образом Лавкрафт ловко обосновал необычный выбор предмета, заодно осудив популярный бестселлер как результат неискренней халтуры. (Позже он прибегал к тому же аргументу в рассуждениях о бульварном чтиве.) И все-таки, поскольку Лавкрафт понимал, что «странная» проза требует прививания вкуса, ему пришлось неоднократно заявлять, что писал он только для «чувствительных» – тех немногочисленных избранных, чье воображение, свободное от мелочей повседневности, способно оценить образы, настроения и события, которые не существуют в известном нам мире. В эссе «В защиту “Дагона”» Лавкрафт утверждал: «Мое творчество по-настоящему любит от силы человек семь, и этого достаточно. Я должен писать, даже если я буду единственным своим неутомимым поклонником, ведь цель моя заключается только в самовыражении». С этими словами он опасно приближается к идее о литературе для ограниченного круга лиц, за которую сам осуждал модернистов, хотя Лавкрафт оправдался бы тем, что в его случае это происходит в связи с необычной предметной составляющей его творчества, а не с намеренной неясностью. На вопрос А. Х. Брауна, канадского члена «Трансатлантического круга», о том, почему бы ему не писать чаще про «обычных людей», ведь это привлечет более широкую аудиторию, Лавкрафт с презрением ответил:

«Я не могу писать про “обычных людей”, так как они меня нисколько не интересуют. А без интереса искусство не существует. Человеческие отношения не захватывают мое воображение. А вот отношения человека со Вселенной, с неизвестным, пробуждают во мне искру вдохновения. Я не способен принять гуманоцентричную позицию, поскольку я не настолько ограничен, чтобы придавать огромное значение Земле, пренебрегая бескрайним космосом».

Тогда Лавкрафт впервые открыто выразил свои взгляды, которые впоследствии будет называть «космизмом». Космизм – одновременно и метафизическая (осознание необъятности Вселенной как в пространстве, так и во времени), и этическая (осознание ничтожности людей в масштабах Вселенной), и эстетическая позиция (литературное выражение этой ничтожности посредством уменьшения важности человека и описания огромных бездн пространства и времени). Странно, что Лавкрафт так долго не мог сформулировать свою точку зрения и что она почти не проявлялась в его «странных» произведениях, написанных до 1926 г. По его словам, он вдохновился космизмом как метафизической и этической позицией еще во время изучения астрономии, которой увлекся в 1902 г., и ближе годам к восемнадцати-двадцати эти взгляды уже окончательно сформировались. В «Дагоне» (1917) и «По ту сторону сна» (1919) видны лишь намеки на космизм. Увлекшись Дансени (о котором в «Сверхъестественном ужасе в литературе» Лавкрафт, преувеличивая, писал, что тот «истинно придерживался взглядов космизма как никто другой из писателей любой эпохи»), он тем не менее не привнес его космические убеждения в свои рассказы-подражания.

В мае 1923 г. с чистой метафизикой Лавкрафта произошли интересные изменения:

«У меня нет убеждений, я ни во что не верю… Я все больше становлюсь циником и скептиком, и тому есть совершенно новая причина – теория Эйнштейна. В связи с недавними наблюдениями за затмением невозможно отвергать эту систему взглядов, которая, вероятно, окончательно лишит реальность и вселенную влияния над независимым умом. Наш мир – стечение обстоятельств, случайность и эфемерная иллюзия, ведь муха может превзойти размерами звезду Арктур, а Дерфи-Хилл – гору Эверест, если рассматривать их не в масштабах планеты, а в пространственно-временном континууме. Во всей бесконечности не существует никаких ценностей, и глупо думать, что это не так. Космос – просто шутка, и относиться к нему нужно соответственно»[1079].

История принятия теории относительности – тема для отдельного увлекательного исследования. Эйнштейн выдвинул свою теорию в 1905 г., однако многие философы и ученые отнеслись к ней скептично, а некоторые и вовсе ее проигнорировали в надежде, что все скоро об этом забудут. Хью Эллиот, которого Лавкрафт считал наставником, раздраженно отрицает теорию Эйнштейна в сноске к «Современной науке и материализму». В начале 1920 г. эту тему принялись обсуждать в «Галломо», и часть, написанная Лавкрафтом, начиналась так (сохранился только его отрывок):

«Далее у нас по плану теория Эйнштейна, о которой я, признаюсь сразу, не могу авторитетно высказываться. Связного отчета о ней я еще не видел, а во многих статьях в местных газетах профессора открыто признают, что не понимают ее сути. Сам Эйнштейн утверждает, что лишь двенадцать из ныне живущих людей могут полностью осмыслить его теорию»[1080].

Далее следуют еще несколько страниц витиеватых и бессмысленных рассуждений. Лавкрафт явно хотел получить больше информации по этому вопросу, пусть даже из местных газет.

Теория действительно оставалась в большей степени догадкой вплоть до весны 1923 г., когда появились сообщения о результатах наблюдения за полным солнечным затмением 21 сентября 1922 г. В New York Times за 12 апреля 1923 г. вышла передовая статья «Снимки солнечного затмения подтверждают теорию Эйнштейна». У. У. Кэмпбелл, автор статьи и директор Ликской обсерватории, заявил: «Данные [наблюдения за затмением] соответствуют высказанным предположениям Эйнштейна, что не может не радовать всех страстных защитников его теории»[1081].

Любопытнее всего то, что в рассказе «Гипнос», написанном в марте 1922 г., есть явная отсылка к Эйнштейну. Рассказчик утверждает: «Один человек с блестящими глазами сказал, что время и пространство относительны, и люди над ним смеялись. А человек с блестящими глазами всего лишь предполагал». Не знаю, читал ли Лавкрафт какой-нибудь из популярных отчетов о теории Эйнштейна, появлявшихся с 1905 г., но идея явно набирала обороты или, по крайней мере, широко обсуждалась. Говоря, что он «всего лишь предполагал», Лавкрафт намекает на отсутствие на тот момент исчерпывающих доказательств теории, которые будут предоставлены год спустя.

Вряд ли стоит отмечать, что безумные выводы Лавкрафта из теории Эйнштейна, как метафизические, так и этические, совершенно безосновательны, но реакция его, пожалуй, типична для многих интеллектуалов – особенно тех, кто не мог понять все подробности теории. Лавкрафт, как мы увидим, довольно быстро отбросит наивные взгляды на Эйнштейна и уже к 1929 г. примет его убеждения в качестве очередного способа продвижения модифицированного материализма, по-прежнему отрицавшего телеологию, монотеизм, духовность и другие принципы, которые он справедливо считал устаревшими еще в контексте науки девятнадцатого века. Таким образом Лавкрафт пришел к метафизической и этической системе, очень схожей со взглядами его более поздних философских наставников, а именно Бертрана Рассела и Джорджа Сантаяны.

Стоит сказать пару слов и о политических убеждениях Лавкрафта. Когда Америка вступила в войну, он перестал разносить «малодушный пацифизм» Вудро Вильсона и даже пошутил сам над собой в рассказе «Герберт Уэст, реаниматор» (Уэст «втайне насмехался над моим воинственным настроем и осуждением пассивной нейтральности»). В «Исповеди неверующего» (1922) Лавкрафт утверждает, что «я надеялся и мечтал лишь об одном – о победе над немцами». Затем последовал загадочный комментарий о том, что Мирная конференция «укрепила мой цинизм». Трудно сказать, что именно за этим скрывалось, поскольку далее Лавкрафт мысль не развил. В письмах и эссе нет никаких заявлений по поводу того, что наказание, полученное Германией от союзников, было несправедливым: позже Лавкрафт пришел именно к такому мнению, хотя рассматривал его скорее как тактическую ошибку, а не как абстрактный этический вопрос.

Не сомневаюсь, что осенью 1920 г. Лавкрафт голосовал (если ходил на выборы) за республиканца Уоррена Г. Гардинга. Он не упоминает ни о Гардинге, ни о множестве скандалов, опозоривших его правление, но внезапная смерть Гардинга от пневмонии 2 августа 1923 г. не осталась им незамеченной. В рассказе «Крысы в стенах», написанном спустя всего несколько недель после кончины Гардинга, Лавкрафт вдруг прерывает повествование странным утверждением: «Я был на грани пугающих откровений, на грани ощущения, которое переполняло воздух в связи с тем, что американцы оплакивали смерть президента на другом конце земли». В одном письме Лавкрафт слегка цинично отзывается о марке с изображением Гардинга: «Он был тем еще красавчиком – даже жаль, что ему повезло покинуть нашу омерзительную планету»[1082]. Следующего президента, Калвина Кулиджа, Лавкрафт ни разу не упомянет в ближайшие пять лет.

В период относительного политического спокойствия при десятилетнем руководстве республиканцев Лавкрафт абстрактно размышлял о проблемах государственного управления. В эссе «Ницшеизм и реализм», собранном из отрывков писем к Соне, содержится много самоуверенных высказываний на эту тему, в основном взятых у Ницше, но с явным оттенком взглядов Шопенгауэра. Начинается оно мрачно: «Среди жалких паразитов, которые называются людьми, не существует и никогда не будет существовать постоянного государственного управления». И при этом: «Аристократия и монархия – самые действенные формы для развития лучших качеств человечества, выраженных в достижениях стиля и интеллекта…»

В сильно измененном виде эта позиция впоследствии станет основой политической теории Лавкрафта. Здесь она выражена очень лаконично: «Я верю в аристократию, потому что считаю ее единственным способом достижения изящества, благодаря которому жизнь высокоорганизованного человеческого животного становится приемлемой». Лавкрафт, естественно, и себя причислял к высокоорганизованным животным, и для него было совершенно логично представлять идеальное государство в таком виде, в каком оно будет соответствовать его личным требованиям. Он воображал что-то вроде порядков, сложившихся в Афинах при Перикле или в Риме и Англии при Августе, где аристократия символизировала утонченность и культуру (хотя не всегда достигала этого на практике) и покровительствовала творцам, создававшим «украшения жизни», что и привело к формированию богатой и процветающей цивилизации. В теории такая система кажется привлекательной, но Лавкрафт наверняка понимал, что она не соответствует проблемам современной жизни.

А о подобных проблемах он отзывается с непререкаемым презрением, высмеивая демократию:

«Только аристократия способна порождать мысли и ценности. Все, как я думаю, понимают, что при формировании самобытной культуры такого рода государственный строй должен предшествовать демократии или охлократии. Мало кто готов принять схожую истину о том, что демократия и охлократия просто паразитируют на аристократии, свергая ее и постепенно поглощая эстетические и интеллектуальные ресурсы, которые достались еще от автократии и которые сами бы они никогда не создали».

В письме за февраль 1923 г. находим следующий отрывок: «Демократия… это ложный идол, всего лишь модное слово и иллюзия низших классов, мечтателей и погибающих цивилизаций»[1083]. И вот еще в духе Ницше: «Я… называю современную демократию загнивающей формой государственного строя»[1084]. Не знаю, поддерживал ли Лавкрафт когда-либо демократию, однако из работ Ницше, прочитанных после войны, он явно почерпнул основу для отстаивания подобных взглядов.

В письме, откуда взят приведенный выше отрывок, велось обсуждение Муссолини и фашизма. Не стоит удивляться, что Лавкрафт поддерживал захват Италии Муссолини (пришел к власти в конце октября 1922 г.) и что его привлекала фашистская идеология – точнее то, что он сам в ней видел. Сомневаюсь, что Лавкрафт понимал истинную сущность внутренних политических сил, которые привели к восхождению Муссолини. Фашизм, по сути, противостоял традиционному либерализму и социализму и быстро обрел популярность после окончания войны, когда социалисты, набрав большинство голосов в 1919 г., почти ничего не смогли сделать для восстановления Италии. Как позже отмечал Лавкрафт, народ в основном поддерживал захват власти Муссолини, однако каждая из выступавших за него общественных групп преследовала свои цели. Не добившись их спустя несколько лет, они начали выражать недовольство, и правительство было вынуждено принимать репрессивные меры.

Однако пока что Лавкрафт мог радоваться тому, что к власти пришел «сильный» правитель, презиравший либерализм и способный «добиться авторитетного социального и политического контроля, который обеспечит народу достойный уровень жизни»[1085]. Ни к какому художественному возрождению фашизм, естественно, не привел, но в тот момент Лавкрафта это особо не беспокоило.

Политические взгляды Лавкрафта все еще оставались непродуманными, однако он начал размышлять о проблемах более широкого масштаба, чем взаимная поддержка Англии и Америки, «преступление» англосаксов, воевавших друг против друга во время Первой мировой, и изъяны пацифизма. Лишь спустя еще пять-семь лет Лавкрафт по-настоящему серьезно задумается о политике, экономике и обществе, и тогда мы увидим, что его взгляды стали зрелыми и сформировались на основе опыта и глубоких размышлений о сложных вопросах. Впрочем, в краткосрочной перспективе ему предстояло решать задачи более личного плана.

В конце 1923 г. Лавкрафт совершил еще несколько небольших экскурсий. 27 ноября он вместе с тетей Лиллиан отправился в новый частный музей Джорджа Л. Шепли на Бенефит-стрит, где работала Энни Гэмвелл. (Музей уже не существует.) На следующий день в компании К. М. Эдди он побывал в разных районах Провиденса, которые раньше не видел, в том числе к югу от моста Грейт-бридж[1086]. А 27 декабря Лавкрафт устроил Эдди и приехавшему в гости Джеймсу Ф. Мортону экскурсию по колониальному Провиденсу, и в тот раз они посетили Первую баптистскую церковь на Норт-Мейн-стрит и поднялись на галерею для органа – Лавкрафт попробовал сыграть песенку «Да, у нас нет бананов», но ничего не вышло, «поскольку запустить в дело этот аппарат не так-то просто»[1087].

В начале февраля Лавкрафт написал длинное письмо Эдвину Бейрду из Weird Tales, выражая недовольство по поводу изменения названий некоторых рассказов. В частности, «Артур Джермин» превратился в «Белую обезьяну» («можете не сомневаться, если я когда-нибудь и назову рассказ “Белая обезьяна”, никакой обезьяны в нем точно не будет»[1088]). В ответ Дж. К. Хеннебергеру на запрос информации о его жизни и убеждениях Лавкрафт достал свое эссе «Исповедь неверующего» и слово в слово переписал оттуда некоторые отрывки, а в качестве предисловия довольно самоуверенно набросал небольшой биографический очерк. (Ближе к концу жизни, когда Уиллис Коновер, тогда еще подросток, каким-то образом овладел этим письмом и решил его опубликовать, Лавкрафт, ужасно смущенный той биографией, пригрозил ему физической расправой.) В Weird Tales Лавкрафту подкидывали немало работы, в том числе срочный заказ на сочинение материала от имени Гарри Гудини. Лавкрафт также утверждал, что работает над романом «Дом червя», идею которого обдумывал на протяжении последнего года, но об этом произведении нам ничего не известно – вероятно, он так и не приступил к его написанию. Среди всей этой бурной литературной деятельности случились необычные изменения в его личной жизни: 9 марта 1924 г. Лавкрафт прислал тете Лиллиан письмо из Нью-Йорка, а именно с Парксайд-авеню, 259, в Бруклине. Что же это было, очередной долгий визит или короткая поездка, вроде тех двух, что он совершил в 1922 г.? Ни то и ни другое.

3 марта Г. Ф. Лавкрафт и Соня Хафт Грин поженились в часовне Святого Павла на пересечении Бродвея и Визи-стрит в Нижнем Манхэттене.

15. Бремя супружества

В 1924 г. Нью-Йорк был необыкновенным местом. В пяти районах самого большого города США проживало (по данным на 1926 г.) 5 924 138 человек, из которых 1 752 018 при– ходилось на Манхэттен и 2 308 631 на Бруклин (по-прежнему самый крупный район как по площади, так и по населению). Число евреев достигало невероятной отметки в 1 700 000 человек, а почти 250 000 афроамериканцев поселились в Гарлеме (этот район протянулся с 125-й по 151-ю улицы к западу и от 96-й улицы на север к востоку от Манхэттена) из-за серьезных предрассудков, которые помешали им обосноваться в других частях города. На метро, открывшемся в 1904 г., можно было легко добраться в любую часть Нью-Йорка, также функционировали надземные линии, которых сейчас уже почти не осталось. Впрочем, Лавкрафт во время своих дальних вылазок в поисках старинных мест все же предпочитал более дорогостоящий трамвай, чем метро, где проезд стоил 5 центов. Гудзонские туннели (теперь это PATH, скоростная железная дорога метрополитеновского типа), построенные в 1908–1910 гг., соединяли Манхэттен со станциями в Хобокене и Джерси-Сити в штате Нью-Джерси, также между двумя штатами курсировал паром. До более отдаленных районов, таких как Лонг-Айленд и округ Уэстчестер к северу от Бронкса, добраться было немного сложнее, хотя по железной дороге Нью-Йорка, Нью-Хейвена и Хартфорда люди регулярно ездили даже из Коннектикута – поезд приходил на Центральный вокзал Нью-Йорка. Мэром города был Джон Ф. Хайлан из независимой организации Демократической партии в Нью-Йорке, но в 1925 г. его сместили, и в 1926 г. пост мэра занял Джимми Уолкер. Губернатором был Альфред Э. Смит (1923–1928), член Демократической партии.

Конечно, одними фактами и цифрами все не передашь. Хотя Эмпайр-стейт-билдинг и Крайслер-билдинг пока не появились, Нью-Йорк все равно уже был городом небоскребов, сосредоточенных на тот момент на самой южной оконечности Манхэттена, близ Бэттери-парка. (Из-за неравномерного расположения сланцевых пород не везде в Манхэттене можно строить небоскребы, поэтому существуют строгие правила, ограничивающие высоту и размер зданий в каждой части острова.) Первое, слегка поэтизированное впечатление Лавкрафта от города, куда он попал в апреле 1922 г., пожалуй, было примерно таким же, как и у других приезжих, столкнувшихся с этим неземным зрелищем:

«В сумерках он показался среди вод, холодный, гордый и красивый – восточный город чудес, стоящий наравне с горами. Он не был похож ни на один земной город, потому что над пурпурными туманами возвышались башни, шпили и пирамиды, о которых можно только мечтать в дурманных землях за рекой Оксус, невообразимые башни, шпили и пирамиды, распустившиеся подобно нежным цветкам, своего рода мосты, по которым феи попадают на небо, гиганты, играющие с облаками. Только Дансени мог бы увидеть нечто подобное, да и то во сне»[1089].

Упоминание Дансени здесь особенно примечательно, ведь в этом отрывке явно видны отголоски его «Города чудес» (из «Сказаний о трех полушариях», 1919), короткого стихотворения в прозе, где он тоже рассказывает о своем первом впечатлении от Нью-Йорка («Окна сияют над пропастью, за некоторыми горит свет, за другими – темнота; здесь не осталось никакого установленного порядка, и мы находимся среди неимоверных высот, освещенных загадочными маяками»[1090]).

Разве удивительно, что любителю старины Лавкрафту пришлась по вкусу линия горизонта Нью-Йорка, распаляющая его воображение? Ничуть. Небоскреб, как он позже утверждал, вовсе не принципиально новая форма: «высокие здания часто встречались в средневековой Италии, да и готические башни навевали ту же атмосферу… Небоскреб (построенный в готическом или классическом стиле) может выглядеть традиционно, так же как и одноэтажное здание (в отсутствие традиционных линий и пропорций) может оказаться модернистским»[1091]. Лавкрафт прекрасно понимал, что именно историзм в архитектуре, зародившейся в конце девятнадцатого века в Нью-Йорке благодаря архитекторам Чарльзу Ф. Маккиму, Уильяму Резерфорду Миду и Стэнфорду Уайту, породил такие достопримечательности, как Пенсильванский вокзал (1903–1910), построенный по образцу Терм Каракаллы в Риме, и другие постройки, на которые приятно смотреть любителю классицизма.

Трудно в краткой форме передавать впечатления от огромного мегаполиса, который уже тогда был самым многообразным городом в мире. Его характер меняется с каждым кварталом, поэтому Нью-Йорк почти не поддается обобщению. Когда речь идет о Гарлеме, Адской кухне или Гринвич-Виллидж, реальность подменяется стереотипами. На протяжении двух лет Лавкрафт постепенно открывал для себя город во время приездов, и больше всего его привлекали на удивление многочисленные старинные места (к сожалению, не дошедшие до наших дней), которые тогда можно было обнаружить даже в самом сердце Манхэттена. Такие места сохранялись и в более отдаленных районах, и Лавкрафт изо всех сил старался их найти. Часть Бруклина под названием Флэтбуш, где поселились Говард и Соня, в то время располагалась на окраине района, и ее часто выбирали (сейчас это уже не так) люди зажиточные. Это, конечно, не Провиденс, но тоже не самый плохой вариант.

Первые несколько месяцев Лавкрафт пребывал в эйфории от того, что он женился и переехал в центр издательской, финансовой, художественной и любой другой культуры страны, и поэтому не задумывался о поспешности своего отъезда из Провиденса. У него появилась супруга, много друзей и перспективы достойного трудоустройства, так что он считал, что в его жизни начинается новый многообещающий этап.

В мемуарах 1975 г. Фрэнк Белнэп Лонг вспоминает, как в апреле 1922-го впервые встретил Лавкрафта в квартире у Сони. Ка– кое-то время они общались втроем, и вскоре Лонг понял:

«Именно в тот момент мои первоначальные подозрения приняли более четкие очертания. Мы болтали у окна, и Говард в подробностях рассказывал, как Соня встречалась с его тетушками и как они два раза вместе путешествовали по Новой Англии, хотя Бостонский съезд завершился несколько недель назад.

Возможно ли…

Конечно, возможно… Его отношения с Соней складывались так, будто до помолвки уже недалеко. Да, они все еще оставались просто друзьями, однако было отчетливо видно, что эта дружба вскоре перерастет в нечто большее»[1092].

Быть может, Лонг, вспоминая о том случае спустя много лет, приписал этому эпизоду больше значения, чем следовало, но не он один в тот период догадывался, что между Соней и Лавкрафтом завязываются близкие отношения. И все же их решение пожениться вызвало целый калейдоскоп реакций среди друзей и коллег: от удивления до шока и беспокойства. Рейнхард Кляйнер писал: «… я очень хорошо помню, что ехал в такси вместе с супругами Хутейн… и они сообщили мне новость о браке Лавкрафта и Грин. Я моментально побледнел, желудок скрутило. Хутейн, посмотрев на меня, громко рассмеялся, но потом добавил, что сам отреагировал точно так же»[1093]. Сообщение о женитьбе ошеломило даже семью Эдди, знавшую Лавкрафта совсем недолго: «Ни с того ни с сего мы вдруг получили карточку с резной надписью и узнали, что Лавкрафт женился на Соне Грин. Объявление было составлено довольно просто, но новость застала нас врасплох и мы сумели переварить ее лишь спустя несколько часов»[1094]. Молодожены потратили 62 доллара на печать 200 карточек, которые они разослали вскоре после свадьбы[1095]. Надпись гласила:

Говард Филлипс Лавкрафт

и

Соня Хафт Грин

сочетались браком

в понедельник третьего марта

одна тысяча девятьсот двадцать четвертого года.

Мистер и миссис Говард Филлипс Лавкрафт

вернутся домой после тридцатого марта 1924 г.

Нью-Йорк, Бруклин, Парксайд-авеню, 259.

Примечательно, что в последний вечер в Провиденсе Лавкрафт заходил к Эдди, чтобы сообщить о своем отъезде, и предложил забрать мебель, которая ему больше не понадобится, однако ни словом не обмолвился о предстоящей женитьбе.

Что еще более поразительно, тетя Лиллиан узнала о свадьбе из письма, которое Говард отправил ей лишь через шесть дней после бракосочетания. В воскресенье 3 марта он просто сел на поезд до Нью-Йорка (в 11:09), на следующий день женился на Соне и начал обустраиваться в ее квартире на Парксайд-авеню – и только потом решил обо всем рассказать старшей тете. Затем, 4 и 5 марта, Лавкрафт посылал ей открытки из Нью-Йорка и Филадельфии (куда пара отправилась в медовый месяц), однако о своем новом статусе ничего не сообщал. Одна из открыток наверняка изумила Лиллиан, ведь в ней Лавкрафт рассказывает, что ему, возможно, достанется «постоянная литературная должность» в Нью-Йорке[1096].

Довольно трудно продираться через утомительные абзацы письма, в котором Лавкрафт наконец-то упоминает о женитьбе:

«Более активная жизнь для человека моего темперамента требует многого, без чего я мог обойтись в своем сонном и вялом существовании, избегая мир, вызывающий у меня утомление и отвращение. Когда у меня кончились бы деньги, меня ждало лишь одно – пузырек с цианидом. Я был готов воспользоваться этим сценарием и окунуться в забвение, ежели с финансами станет совсем туго или меня одолеет невыносимая тоска, но почти три года назад в моей жизни внезапно появился великодушный ангел С. Х. Г., которая принялась бороться с моим состоянием и научила меня прилагать усилия и радоваться каждому дню, ведь эти усилия вознаграждаются».

Что ж, брак и переезд в большой город – все лучше, чем самоубийство от нищеты или скуки. Но как же самое главное, а именно любовные отношения пары?

«…тем временем, как бы эгоистично это ни звучало, мне стало понятно, что не я один считаю психологическое одиночество чем-то вроде физического недостатка. Поддерживая интеллектуальное творческое знакомство с 1921 г. и пробыв здесь три месяца в 1922 г., когда нам удалось проверить близость по духу и во многих аспектах счесть ее идеальной, я получил достаточно доказательств в пользу того, что С. Х. Г. оказывает на меня невероятно воодушевляющее и ободряющее влияние. Я тоже стал ей ближе всех остальных, и ее мысленный настрой, а также творческое и философское удовлетворение в значительной степени зависело от переписки и бесед со мной».

Пожалуй, это самый яркий пример, подтверждающий неспособность Лавкрафта говорить о любви и всем, что с ней хотя бы отдаленно связано. Он ни разу не говорит, что любит Соню, а Соня любит его, заявляя вместо этого, что они нужны друг другу для «мысленного настроя, а также творческого и философского удовлетворения». Неудивительно, что Лавкрафт проявляет сдержанность в общении с тетей на данную тему, однако позже мы узнаем, что, по признанию Сони, он и ей никогда не признавался в любви. Так или иначе, дальше Говард объясняет, почему они держали все в секрете от Лиллиан и Энни:

«Ты, несомненно, задаешься вопросом, почему я не сообщил обо всем заранее. С. Х. Г. не терпелось вам рассказать, и она хотела, чтобы вы с Э. Э. П. Г. по возможности приехали на мероприятие. Но тут снова проявилась ненависть Старого Теобальда к сентиментальной подмене понятий и к тяготам нерешительных “обсуждений”, к которым среди смертных всегда приводят радикальные изменения, а это действительно превышает максимально требуемую норму аналитических оценок и дискуссий… Мне казалось, что с учетом моего хорошо известного характера никого не заденет решительный и серьезный жест, которым я избавился от тягот скромности и слепой сдержанности»[1097].

Лавкрафт определенно боялся – и, возможно, не без оснований, – что тети не одобрят его брак, однако ему было уже тридцать три года, и вряд ли они могли ему помешать. О реакции тетушек и о возможных причинах неодобрения (потому что Соня – не уроженка Новой Англии, потому что она деловая женщина и иностранка, не имеющая отношения к американской аристократии, потому что ради женитьбы Говард уехал из родного города) можно только предполагать, поскольку у нас нет никаких документов или свидетельств, которые подтвердили бы эти догадки. Впрочем, со временем и так станет ясно, что выбор Лавкрафта они осуждали, – по крайней мере, так считал сам Говард.

Что же обо всем этом думала Соня? Вспоминая период за год-два до свадьбы, она писала: «Я прекрасно понимала, что он не в состоянии жениться, однако в его письмах часто проскальзывали слова о желании уехать из родного города и поселиться в Нью-Йорке»[1098]. Вероятно, под этим «не в состоянии жениться» Соня имела в виду его финансовое положение, а вот насчет его желания она, скорее всего, преувеличивает, хотя письма Лавкрафта к ней не сохранились и проверить это мы не можем. Единственный намек на то, что Лавкрафт мечтал жить в Нью-Йорке, можно найти в письме к Кларку Эштону Смиту всего за пять недель до свадьбы: «Я вас понимаю – мне здесь тоже трудно найти близких по духу людей, так что, пожалуй, стоит переехать в Нью-Йорк – может быть, сразу после Лавмэна»[1099]. Мне кажется, что к тому времени Лавкрафт уже решил жениться и просто скрывал свои планы от Смита, в чем нет ничего удивительного, ведь они были знакомы только полтора года, и Лавкрафт не собирался посвящать его в личные дела. В письме к Эдвину Бейрду от 3 февраля, ровно за месяц до свадьбы, Говард тоже намекает на переезд (хотя уже по другой причине), заявляя, что «финансы приведут к полному краху [жизни в Провиденсе], и тогда я, по всей вероятности, окажусь в Нью-Йорке»[1100]. Финансовые соображения, конечно, тоже сыграли свою роль в этом браке, однако было бы грубо и несправедливо заявлять, что Лавкрафт женился на Соне из-за ее высокого дохода. Вскоре мы увидим, что и ее денежная ситуация складывалась отнюдь не радужно.

Соня продолжает:

«Мы оба снова и снова обдумывали возможность совместной жизни. Некоторые друзья стали замечать, что мы сблизились, и одному из них я призналась, что Говард очень дорог мне, что я хорошо поразмыслила и пришла к выводу, что с удовольствием стану его женой, если он меня об этом попросит. Но ничего конкретного я никому не говорила…

За несколько лет переписки и деловых поездок в Новую Англию я не раз упоминала возможные неблагоприятные последствия, но добавляла, что мы сумеем решить эти проблемы вместе, и если наши чувства сильнее, чем возможные препятствия на нашем пути, то брак вполне может оказаться успешным. Он во всем со мной согласился…

Перед отъездом из Провиденса в Нью-Йорк я попросила его сообщить тетушкам, что он на мне женится, но он ответил, что хочет преподнести им сюрприз. Он с радостью занимался всеми необходимыми приготовлениями – получением разрешения на брак, покупкой кольца и так далее. Пошутил, что действует так методично, как будто женится уже не в первый раз»[1101].

Вот и все, что мы можем узнать об этом от Сони. Кстати, еще за месяц до свадьбы (9 февраля 1924 г.) она отправила Лиллиан письмо, в котором прослеживаются явные намеки:

«Ничто в жизни меня не привлекает, и если я могу помочь Говарду Лавкрафту, человеку прекрасной души, добиться финансовых успехов, как он уже добился всего в духовном, нравственном и умственном смысле, то мои усилия не будут напрасны…

Поэтому, дорогая моя, ничего не бойтесь. Я не меньше вашего хочу, чтобы он достиг невероятных высот и чтобы вы наслаждались плодами его труда и славы, когда его чудесное и благословенное имя станет известно всем»[1102].

Вероятно, Соня призывала Лиллиан «ничего не бояться» в ответ на какое-то письмо от тети Лавкрафта, где та могла напрямую поинтересоваться «намерениями» Сони насчет ее племянника.

Лавкрафт действительно пребывал в отличном расположении духа, что подтверждается его веселыми письмами к самым близким друзьям. Вот что он пишет Джеймсу Мортону после длинного дразнящего вступления насчет своего необычайно затянувшегося проживания на Парксайд-авеню:

«Да, мой мальчик, вы все правильно поняли. Чтобы извлечь всю возможную пользу из колониальной архитектуры, на прошлой неделе я приехал сюда на поезде, а в понедельник третьего марта схватил за волосы председателя ОАЛП – С. Х. Г. – и потащил ее в часовню Святого Павла… где после длительного коленопреклонения и при помощи викария, отца Джорджа Бенсона Кокса, и двух его верных спутников с менее внушительными титулами я присоединил к ее имени свою незаурядную фамилию Лавкрафт. Чертовски необычно с моей стороны, верно? Вот ведь не знаешь, чего ждать от парня вроде меня!»[1103]

Судя по свидетельству о браке, двумя верными спутниками викария были Джозеф Горман и Джозеф Г. Армстронг. Фрэнку Лонгу Лавкрафт писал:

«Разрешение на брак? Легкотня! Мы помчались в муниципалитет Бруклина и достали все необходимые документы со спокойствием и выдержкой опытных политиков… Видели бы вы своего старичка! Мормон Бригам Янг, берущий себе двадцать седьмую жену, или царь Соломон, у которого их число перевалило за две тысячи, не идут ни в какое сравнение со старым джентльменом, мастером светской беседы!»[1104]

Такое чувство, что для Лавкрафта это было что-то вроде забавы. В дальнейшем мы увидим все больше и больше доказательств в пользу того, что он пребывал в восторге от новизны супружеской жизни, но не представлял, сколько требуется усилий, чтобы брак сложился удачно. Будем откровенны, в эмоциональном плане Лавкрафт еще не созрел для таких обязательств.

Интересно будет рассмотреть свидетельства ближайших друзей Лавкрафта. В 1959 г. Артур С. Коки брал интервью у Сэмюэла Лавмэна, а в 1961 г. – у Фрэнка Лонга, и вот какого мнения они придерживались по данному поводу: «Сэмюэл Лавмэн считал, что Лавкрафт женился на миссис Грин из чувства долга за проявленную ею поддержку и интерес к его работе. Фрэнк Белнэп Лонг-мл. сказал, что, по словам Лавкрафта, всякому приличному джентльмену подобает жениться»[1105]. Лавкрафт благоразумно вытерпел англиканскую церемонию в колониальной церкви, а значит, на тот момент стремление к прекрасному взяло верх над рациональностью. Первые несколько месяцев он часто упоминает в письмах свою «женушку» и «хозяйку», что снова показывает – ему было приятно находиться в новом статусе, однако он понятия не имел, какова супружеская жизнь на практике.

Стоит задуматься, что именно Лавкрафта привлекало в Соне. Сразу напрашивается мысль, что в ней он искал замену матери, тем более Соня появилась в его жизни всего через полтора месяца после смерти матери – примечательное совпадение. Допустим, поначалу инициативу в основном проявляла Соня: она приезжала в Провиденс гораздо чаще, чем он бывал в Нью-Йорке, но и Лавкрафту ведь нужно было с кем-то делиться мыслями и чувствами, которые он не мог обсуждать с тетушками. Мы многое могли бы узнать из его длинных писем, что Лавкрафт отправлял Соне каждый день, и хотелось бы верить, что в них он выражал больше нежности и теплоты, чем в высокопарных заявлениях из «Ницшеанства и реализма». Во время жизни в Нью-Йорке Лавкрафт часто и много писал тете Лиллиан (реже – тете Энни), однако в этих посланиях в основном рассказывается о повседневной жизни и лишь время от времени можно узнать какие-то подробности о его настроении, чувствах или убеждениях.

При этом Соня была полной противоположностью Сьюзи Лавкрафт: энергичная, эмоционально открытая, современная, свободная от национальных предрассудков и, пожалуй, немного властная (властной Соню однажды назвал Фрэнк Белнэп Лонг, описывая ее характер). Сьюзи же, по-своему тоже властная, была женщиной подавленной, эмоционально сдержанной, чахлой – то есть типичной представительницей американского викторианства. Декадентская фаза в развитии взглядов Лавкрафта была в самом разгаре: он с презрением относился к викторианству, и его заигрывания с интеллектуальным и художественным авангардом, возможно, и нашли свое отражение в современной женщине, олицетворении века двадцатого.

До свадьбы Соня и Говард поддерживали отношения на расстоянии, что довольно трудно и в наше время. Летом 1922 г. Лавкрафт пробыл у Сони три месяца на правах «близкого друга» и наивно полагал, что они легко уживутся. Самое удивительное, что и Соня, уже пережившая неудачный брак, тоже в это верила.

Сохранилось еще одно интересное признание Сони. В рукопись (написанную уже после расторжения брака, так как на ней указано «Соня Х. Дэвис») под названием «Духовный финомен [sic] любви» она включила отрывок из письма Лавкрафта, а в примечании пояснила: «Наверное, именно из-за этих его слов мне показалось, что я влюблена, но он не выполнил своих обещаний, а сложившиеся обстоятельства и перемены в его мыслях и заявлениях не располагали к счастливой жизни»[1106]. Соня отправила рукопись Августу Дерлету, но он отказался печатать ее целиком и опубликовал в Arkham Collector только само письмо Говарда под заголовком «Лавкрафт о любви». Это очень странное сочинение объемом около 1200 слов, где Лавкрафт самым педантичным образом умаляет эротическую составляющую любви как порождение юношеской страсти, утверждая: «К сорока или пятидесяти годам запускается целительный процесс замещения, и любовь обретает спокойную, невозмутимую глубину, основанную на нежной связи, по сравнению с которой безрассудная страсть молодости выглядит дешевой и обесцененной. Зрелая тихая любовь порождает идеальную привязанность, искреннюю и чистую»[1107]. В письме не так уж много сказано по существу, а некоторые отрывки и вовсе могли встревожить Соню, например когда Лавкрафт написал: «Настоящая любовь не требует постоянного присутствия человека» или что пара «должна разделять схожие ценности, мотивы, планы на будущее, способы выражения и реализации задуманного». Что ж, Соне хотя бы удалось заставить Лавкрафта поговорить на эту тему, а далее мы увидим, выполнил он свои обещания или нет.

Однако несколько месяцев до и после свадьбы были такими суетными, что времени на размышления не оставалось. Во-первых, Лавкрафт заканчивал работу по написанию «заказных» материалов для Weird Tales. Дела у журнала шли неважно, и, желая повысить продажи, Дж. К. Хеннебергер решил привлечь читателей статьями от имени иллюзиониста Гарри Гудини (настоящее имя Эрих Вайс, 1874–1926), который тогда был на пике популярности. В трех номерах начиная с марта 1924 г. появлялась колонка «Спроси Гудини», затем вышли рассказы «Духи-обманщики Германштадта» (март, апрель и май – июнь – июль 1924 г.) и «Мистификация любителя духов» (апрель 1924 г.). Вместо Гудини эти произведения написали неизвестные «литературные призраки», возможно Уолтер Б. Гибсон, плодотворный автор и редактор бульварных романов (позже он начнет издавать палп-журнал «Тень» (The Shadow)). (Некоторые предполагают, что рассказы написал К. М. Эдди-мл., но Эдди тогда еще не был знаком с Гудини. В письме за сентябрь 1924 г. Лавкрафт отмечал, что совсем недавно передал Эдди рекомендательное письмо для знакомства с Гудини[1108]. Сам Лавкрафт считал, что рассказы от имени иллюзиониста писал Фарнсуорт Райт[1109].) Теперь Хеннебергер обратился к Лавкрафту, который в первый же год существования журнала стал ведущей его фигурой, и попросил написать «странный» рассказ, который Гудини пытался выдать за реальную историю, – о том, как его похитили, когда он путешествовал по Египту, и бросили, связанного и с кляпом во рту, в гробницу Кэмпбелла, и ему пришлось выбираться наружу по лабиринтам внутри пирамиды. В середине февраля Лавкрафт пересказывает этот сюжет в письме к Лонгу, сообщая, что работа выйдет с подписью «Авторы: Гудини и Г. Ф. Лавкрафт»[1110]. Вскоре после этого Лавкрафт узнал, что история полностью выдуманная, поэтому убедил Хеннебергера предоставить ему свободу творчества. Однако 25 февраля он еще не начинал писать рассказ, хотя должен был сдать его 1 марта. Каким-то образом Лавкрафт успел закончить работу незадолго до того, как 2 марта сел на поезд до Нью-Йорка, но в спешке потерял машинописный текст где-то на вокзале Юнион-Стейшн в Провиденсе. Уже на следующий день в разделе «Бюро находок» Providence Journal появилось следующее объявление:

«Днем в воскресенье на вокзале Юнион-Стейшн или в его окрестностях утеряна рукопись рассказа с заголовком “Под пирамидами”. Нашедшему просьба отправить ее Г. Ф. Лавкрафту по адресу Нью-Йорк, Бруклин, Парксайд-авеню, 259».

Хотя рассказ опубликовали под названием «Заточенный с фараонами» (в первом юбилейном номере Weird Tales за май – июнь – июль 1924 г.), из объявления мы узнаем, что изначально заголовок был другим. Произведение вышло только за подписью Гудини, поскольку повествование велось от первого лица, и Хеннебергер не решился добавить имя второго автора.

Впрочем, на тот момент Лавкрафта беспокоило только одно: поскорее передать рассказ Хеннебергеру. К счастью, он взял с собой оригинал рукописи и утром 3-го числа отправился в офис «Читальной лампы» (подробнее об этом позже), чтобы в спешке перепечатать длинный рассказ, однако успел сделать лишь половину – пора было отправляться в часовню Святого Павла.

Интересно, что Соню, по ее словам, устроила бы и гражданская церемония, а на свадьбе в церкви настоял Лавкрафт. Как она рассказывала, он сам выбрал эту старинную часовню восемнадцатого века, «где когда-то молились Вашингтон, лорд Хау и многие другие великие люди!»[1111] Часовня Святого Павла принадлежит епископальной церкви, так что Лавкрафт осознанно следовал традициям своих родителей, которые поженились в церкви Святого Павла в Бостоне, тоже епископальной[1112].

Итак, вечером пара собиралась поехать на медовый месяц в Филадельфию – Лавкрафт еще в ноябре 1923 г. говорил, что хочет осмотреть там старинные достопримечательности[1113], – но они сильно устали и, по всей вероятности, вернулись в квартиру Сони. Вопрос с рассказом Гудини оставался нерешенным. Вот что об этом поведала Соня:

«Никакая “стенографистка” не перепечатывала рукописный текст Г. Ф. с историей Гудини. Я и только я могла разобрать его почерк с полустертыми или вычеркнутыми заметками. Я медленно диктовала рассказ, а Г. Ф. стучал по пишущей машинке, позаимствованной в отеле в Филадельфии, где первые сутки мы провели, возясь с этим драгоценным произведением, которое нужно было сдать в срок к печати журнала. Когда мы наконец закончили, у нас уже не осталось сил ни на медовый месяц, ни на что-либо еще»[1114].

Соня пытается опровергнуть утверждение У. Пола Кука, что рассказ напечатала стенографистка, однако так оно и было. Хотя супруги остановились в отеле «Роберт Моррис», вечером работала только одна стенографическая контора в гостинице «Вендиг», и оба вечера, проведенных в Филадельфии (4 и 5 марта), они работали над печатью рассказа[1115]. После этого машинописный текст незамедлительно отправили в Weird Tales, и 21 марта Лавкрафт получил самый крупный на тот момент гонорар – 100 долларов[1116]. Журнал впервые заплатил ему авансом, еще до выхода рассказа в журнале.

«Под пирамидами» – довольно талантливое и недооцененное произведение. Да, в начале некоторые абзацы смахивают на отрывки из книги о путешествиях или даже энциклопедии:

«Пирамиды возвышаются на скалистом плато неподалеку от северной оконечности кладбищ для членов королевских и аристократических семей, построенных близ бывшей столицы, Мемфиса, располагавшейся на той же стороне Нила к югу от Гизы. Расцвет города пришелся на период с 3400 до 2000 г. до н. э. Совсем рядом с современной дорогой находится самая большая пирамида, возведенная Хеопсом, или Хуфу, около 2800 г. до н. э. Высота ее достигает более 137 метров».

В процессе подготовки к написанию рассказа Лавкрафт часто ходил в библиотеку и читал о египетских древностях; также у него была книга «Гробница Пернеба» (1916), выпущенная Музеем Метрополитен, которую он, скорее всего, купил во время одной из его поездок в Нью-Йорк в 1922 г. Некоторые образы, вероятно, позаимствованы из замечательного реалистичного рассказа Теофиля Готье о египетских ужасах «Ночь Клеопатры» (у Лавкрафта имелся его сборник «Ночь Клеопатры и другие фантастические истории» (1882) в переводе Лафкадио Херна).

Повествование становится увлекательным, как только Гудини сбрасывают в какую-то невероятно глубокую пропасть в храме Сфинкса (Лавкрафт решил не использовать гробницу Кэмпбелла основным местом действия), и тот изо всех сил старается не только вырваться из оков, но и найти ответ на «праздный вопрос», который не давал ему покоя все то время, что он находился в Египте: «Что за громадное и необычное существо должен был изначально олицетворять Сфинкс?» Эту идею о поиске ответа на вопрос добавил сам Лавкрафт, и вокруг нее в дальнейшем сосредоточилось все повествование. Гудини становится не главным героем и активным участником событий, а скорее наблюдателем за причудливыми явлениями. Желая поиздеваться над Гудини, который в то время считался самым крепким человеком на земле, Лавкрафт заставляет его героя трижды падать в обморок.

Гудини попадает в огромную подземную пещеру – «где колонны уходят так далеко ввысь, что их верхушки не разглядеть… по сравнению с одними их массивными основаниями Эйфелева башня показалась бы ничтожным строением», – населенную самыми отвратительными созданиями, которые только можно вообразить. Гудини размышляет о необычайно мрачном темпераменте древних египтян («Они думали исключительно о смерти и мертвецах»), в том числе об их вере в душу или «ка», которая может вернуться в свое или чужое тело после «жутких странствий по надземным и подземным мирам». Ходят «леденящие кровь легенды» об «интригах духовенства», решившего однажды создать «смешанные мумии из туловища и конечностей человека с головой животного, подражая верховным богам». Помня обо всем этом, Гудини в ужасе сталкивается с ожившими мумиями из легенды:

«Я пообещал себе не смотреть на них и ухватился за это решение как за спасительную соломинку, однако вдруг услышал, как скрипят их суставы и как хриплое дыхание заглушает мертвецкую музыку и топот ног. Если бы они еще и разговаривали… О боже! Их мерзкие факелы стали отбрасывать тени на громадные колонны! Святые угодники!! Разве у бегемотов бывают человеческие руки, сжимающие факелы?.. Разве бывают люди с головой крокодила?..»

Это один из самых ярких примеров того приема, который Лавкрафт часто будет использовать в более поздних рассказах, намекая, что мифы и легенды на самом деле отражают реальные жуткие события и повествуют о реальных омерзительных существах. Однако суть истории заключается в поиске ответа на тот самый «праздный вопрос», который мучил Гудини. Мутанты откладывают большое количество еды в качестве подношений некому причудливому созданию, ненадолго появляющемуся из отверстия в подземной пещере: «Размером оно было примерно с бегемота и выглядело очень странно. Шея как будто отсутствовала, а пять лохматых голов росли в один ряд прямо из похожего на цилиндр туловища… Из голов выскакивали необычные твердые щупальца, жадно хватавшие куски пищи из неописуемой горы еды, разложенной перед входом в пещеру». Что же это за существо? «Пятиголовый монстр, высунувшийся из пещеры… пятиголовый монстр размером с гиппопотама… пятиголовый монстр – и еще один, у которого одна только передняя лапа больше, чем этот пятиголовый монстр…»

Пожалуй, перед нами один из немногих случаев, когда в конце рассказа читателей действительно ждет «сюрприз». В общем и целом, история получилась успешной и стала главным материалом толстого номера Weird Tales за май – июнь – июль 1924 г. В том же выпуске появился рассказ Лавкрафта «Гипнос» и «Возлюбленные мертвецы» К. М. Эдди.

С последним из упомянутых произведений связан интересный комментарий. Десять лет спустя Лавкрафт, рассказывая о своем относительно скромном жизненном опыте, мимоходом отмечал: «Я несколько раз бывал в полицейском участке… в том числе чтобы поговорить с начальником полиции о запрете одного журнала…»[1117] Речь наверняка идет о том, что тот номер Weird Tales запретили из-за рассказа «Возлюбленные мертвецы», который сочли непристойным из-за описания некрофилии. Странно, что в письмах того года Лавкрафт ничего не упоминает об этом случае, так что теперь трудно представить, как обстояли дела. Кое-где в переписке есть намеки на то, что журнал запретили только в штате Индиана («Насчет рассказа бедняги Эдди – вот так добился славы! Его имя, должно быть, порицают во всех коридорах и под сводами ротонды в капитолии штата Индиана (если там, конечно, есть ротонда)!»[1118]) Если так оно и было, то зачем Лавкрафт пошел к начальнику полиции в Нью-Йорке? Также неизвестно, серьезно ли сказался запрет на продажах Weird Tales, но однозначно не стоит утверждать (как я однажды легкомысленно заявил), что дурная слава как раз и «спасла» журнал, вызвав ажиотаж среди читателей, ведь до выхода следующего номера оставалось целых четыре месяца. В дальнейшие годы, как мы увидим, ситуация с журналом только усугублялась – по крайней мере, в тех аспектах, что затрагивали Лавкрафта.

Тем временем сотрудничество Лавкрафта с Weird Tales становилось все более тесным, что ему не всегда нравилось. В середине марта он сообщает, что Хеннебергер «радикально меняет стратегию Weird Tales и задумал совершенно новый журнал, посвященный жутким историям в духе По и Мэкена. Журнал, по его словам, будет “точно в моем стиле”, и он предлагает мне стать его редактором и переехать в ЧИКАГО!»[1119] В словах Лавкрафта есть некая двусмысленность: мне кажется, Хеннебергер вовсе не собирался запускать «совершенно новый журнал», а просто хотел серьезно преобразовать Weird Tales. Ранее Лавкрафт отмечал, что Бейрда сместили с должности редактора, а вместо него назначили Фарнсуорта Райта[1120], однако это была лишь временная мера (номер за май – июнь – июль 1924 г. вышел под редакцией Райта и Отиса Адальберта Клайна, хотя журнал по большей части состоял из материалов, подготовленных Бейрдом), и первым кандидатом Хеннебергера на должность редактора Weird Tales действительно был Лавкрафт.

Лавкрафта часто ругали за то, что он не воспользовался таким шансом, когда ему как раз требовался постоянный доход (ведь он только что женился). Считают, что он должен был преодолеть свое отвращение к современной архитектуре Чикаго и принять предложение, однако все не так просто. Во-первых, хотя Соня поддерживала вариант переезда в Чикаго, «если [предложение] будет четко озвучено и к нему будут прилагаться все необходимые гарантии»[1121], их ждали бы значительные неудобства: либо Соня была вынуждена бросить работу и искать трудоустройство в Чикаго, либо супругам пришлось бы жить за тысячу миль друг от друга. Во-вторых, Лавкрафт знал, что Хеннебергер по уши увяз в долгах и «потерял 51 тысячу долларов на двух своих журналах»[1122] (Weird Tales и Detective Tales), поэтому неизвестно, сколько еще эти издания могли продержаться на плаву. Лавкрафт вполне мог уехать в Чикаго и уже через несколько месяцев остаться без работы. На мой взгляд, он поступил мудро, отклонив предложение. Да и при самой идеальной финансовой ситуации не факт, что из него получился бы хороший редактор журнала вроде Weird Tales, ведь Лавкрафт со своим привередливым вкусом отвергал бы многие выходившие там материалы. «Странной» прозы высокого качества – на уровне Мэкена, Дансени и Блэквуда – выходило немного, так что приходилось заполнять дешевый журнал, где авторам платили по центу за слово, и другими произведениями. Суровая правда заключается в том, что подавляющее большинство материалов, публиковавшихся в Weird Tales, с литературной точки зрения являлись низкопробной ерундой, хотя его поклонников, у которых журнал и по сей день вызывает ностальгию, это ничуть не волновало.

В итоге ситуация с Weird Tales сложилась следующим образом: Хеннебергер продал свою долю в Detective Tales соучредителю «Рурал пабликейшенс» Дж. М. Лансингеру (который сохранил за Бейрдом место редактора в этом журнале) назначил Фарнсуорта Райта постоянным редактором Weird Tales (он занимал эту должность до 1940 г.), а затем, не найдя другого способа погасить долг в 40 тысяч долларов, заключил с типографщиком журнала Б. Корнелиусом соглашение: «Корнелиус стал главным акционером при условии, что акции будут возвращены Хеннебергеру, если прибыль от журнала когда-нибудь покроет долг в сорок тысяч долларов»[1123]. Для издания журнала создали новую компанию Popular Fiction Publishing Co., доли в которой разделились между Корнелиусом, Фарнсуортом Райтом и Уильямом Спренгером (коммерческим директором Weird Tales). После нескольких месяцев перерыва выпуск Weird Tales продолжился с номера за ноябрь 1924 г. Хотя Хеннебергер сохранил за собой небольшую долю в новой компании, Weird Tales так и не принес достаточно прибыли, чтобы выкупить акции. Спустя несколько лет он вообще потерял интерес к этой затее и ушел из компании.

Стоит подробнее остановиться на Фарнсуорте Райте (1888–1940), с которым у Лавкрафта со временем завяжутся довольно интересные отношения. Он читал журнал с самого первого номера и опубликовал в ранних выпусках несколько непримечательных рассказов. В феврале 1924 г. Лавкрафт назвал его «посредственным чикагским автором»[1124] и был прав, поскольку писательство действительно было не самой сильной стороной Райта. Он воевал в Первую мировую, потом занимал должность музыкального критика в Chicago Herald and Examiner и какое-то время не бросал ее, даже когда уже был назначен редактором Weird Tales. В начале 1921 г. у него обнаружили болезнь Паркинсона, и за десять лет его состояние ухудшилось до такой степени, что Райт даже не мог написать собственное имя. (Как это ни презренно, письма с подписью Райта в итоге стали ценными предметами коллекционирования.)

Трудно сказать, добился ли Райт больших высот на посту редактора Weird Tales, тем более что такого рода успех всегда измеряется по-разному. Его заслуга, несомненно, заключается в том, что журнал оставался на плаву даже в самые тяжелые годы Великой депрессии, однако нельзя не отметить, что Райт публиковал огромное количество банальных и просто плохих работ, которые не приняли бы ни в один другой журнал и которые вообще не стоило бы нигде печатать. Лавкрафт считал Райта чудаковатым, капризным и даже слегка лицемерным человеком, и он, похоже, не ошибался, хотя многие вставали на защиту Райта и отрицали подобные обвинения. Лавкрафт, возможно, возлагал слишком много надежд на успехи своих рассказов при Райте в должности редактора, поэтому отказы он воспринимал с большой обидой. Еще в марте 1924 г. он сообщал Лиллиан о письме, которое Райт отправил Фрэнку Лонгу: «Он очень нахваливал мои работы и назвал меня величайшим автором рассказов со времен По – или что-то в этом роде…»[1125] В некотором смысле его недовольство Райтом было связано с наивным убеждением, будто достойная похвалы работа и оплачиваться должна соответственно. Лишь много лет спустя Лавкрафт поймет, что выпуск палп-журналов – просто бизнес. Именно такого мнения придерживался и Райт. Раз большинство читателей Weird Tales хотели видеть дешевую предсказуемую писанину, то Райт всегда им угождал.

Итак, Лавкрафту и Соне предстояло устраивать совместную жизнь в Нью-Йорке. Прежде всего они хотели уговорить тетю Лиллиан (а может, и Энни тоже) переехать и жить с ними, причем это желание было совершенно искренним как со стороны Лавкрафта, так и со стороны Сони, которая на совместной открытке к Лиллиан писала: «Надеюсь вскоре увидеть вас в Нью-Йорке»[1126], в то время как Лавкрафт к карточке с сообщением о бракосочетании весело прибавил: «Полагаешь, старый джентльмен решил перенести родовое гнездо, не послав за старшей дочерью?» Лиллиан на тот момент было почти шестьдесят шесть лет, здоровье ее наверняка ухудшалось, однако Лавкрафт мечтательно утверждал: «Здесь ты почувствуешь себя лучше и вернешься к активной жизни». Лиллиан однозначно не хотела никуда переезжать, тем более после того, как племянник не сообщил ей заранее о самой важной перемене в его личной жизни. Поначалу она даже отказывалась приезжать к ним в гости, но ближе к концу года все-таки передумала и гостила в Нью-Йорке больше месяца.

Лавкрафту вскоре понадобились его бумаги и вещи. Он попросил Лиллиан прислать жестяную коробку с неопубликованными рукописями, подшивку Weird Tales и Home Brew, календари (у него их было несколько), Большой словарь Уэбстера (а также старый словарь, составленный Джеймсом Стормонтом, которому он отдавал предпочтение, так как это было британское издание), лезвия для бритья и многое другое, в том числе «огромную голубую чашку, которая стала неотъемлемой частью моей жизни, поскольку в ее просторных глубинах помещается много питательных элементов!»[1127]. Позже почти всю его мебель привезли и каким-то образом разместили в четырех комнатах квартиры Сони, расположенной на первом этаже[1128]. Последние предметы доставили только 30 июня[1129], однако Кляйнеру довелось увидеть, что приезжало в посылках еще до этого: «Кипы постельного белья, тяжелое и старомодное столовое серебро и так далее – все, что хранилось в шкафах долгие годы». В квартире при этом, по словам Кляйнера, было довольно уютно. «Вы как будто всю жизнь тут живете», – отметил он, и Лавкрафт, сияя от гордости, сказал, что джентльмен чувствует себя как дома везде, где бы ни оказался[1130].

О том, что дочь Сони им помешает, волноваться не приходилось. Флоренс Кэрол Грин за несколько лет до этого поссорилась с матерью, потому что влюбилась в сводного дядю Сидни (он был всего на пять лет старше), а Соня решительно отказывалась давать согласие на этот брак. (Ортодоксальный иудаизм в любом случае запрещает подобного рода союзы.) К сожалению, скандал оказался таким серьезным, что мать и дочь не общались вплоть до конца их жизней. Флоренс съехала от Сони вскоре после того, как стала совершеннолетней (19 марта 1923 г.), но продолжала жить в Нью-Йорке[1131]. Есть сведения о том, что Лавкрафт ей не нравился и замужество матери она не одобряла[1132]. Флоренс достигла больших высот: в 1927 г. она вышла замуж за журналиста Джона Уэлда, в 1932 г. развелась, затем уехала в Европу и сама стала репортером, прославившись тем, что первой написала о романе принца Уэльского (будущего Эдуарда VIII) и Уоллис Симпсон. Вернувшись в Америку, она работала в разных газетах Нью-Йорка, потом пере-ехала во Флориду и стала писать статьи о кино. Умерла она 31 марта 1979 года. Все это время Флоренс отказывалась разговаривать с матерью, да и Соня лишь мимоходом упоминает ее в мемуарах. В письмах Лавкрафта о дочери Сони говорится всего два раза.

Между тем Лавкрафту предстояло искать работу – и как можно скорее. В магазине Соня зарабатывала невероятные 10 тысяч долларов в год, когда прожиточный минимум на семью из четырех человек в 1920-е составлял 2 тысячи долларов[1133], однако к февралю 1924-го она, судя по всему, лишилась своей должности. Соня писала Лиллиан: «Сейчас у меня полоса невезения, но я уверена, что долго она не продлится. Я обязательно найду новое место – уверена, подходящая работа уже где-то меня ждет»[1134]. В любом случае у Сони имелись пятизначные сбережения[1135], поэтому пополнять запасы пока не требовалось.

У Лавкрафта никогда не было штатной должности со стабильной зарплатой, а его единственным постоянным клиентом по заказам на редактирование оставался Дэвид Ван Буш, однако появилась интересная перспектива под названием «Читальная лампа». Это был и журнал, и литературное агентство, которое подготавливало заказные статьи или книги от имени клиентов. Заведовала всем этим некая Гертруда Э. Такер. В единственном номере журнала, который недавно выставили на продажу (его экземпляры не найти ни в одной библиотеке мира), значится, что это «удобный путеводитель по новым книгам, включая перевыпуск любимых произведений от издательств Канады». Этот номер (том № 1, выпуск № 1, декабрь 1923 г.) был напечатан компанией «Райерсон Пресс» в Торонто. Возможно, соответствующее издание появилось и в США (может быть, в Нью-Йорке). В январе 1924 г. Эдвин Бейрд «порекомендовал»[1136] Лавкрафта Такер, и Соня, узнав об этом, решила лично встретиться с Такер и принесла ей пачку рукописей Говарда. А 10 марта Лавкрафта позвали на собеседование в «Читальную лампу», и результат был следующим:

«Мисс Т. считает, что можно издать сборник моих статей о древностях и других эссе, и просит подготовить как минимум три примера сразу. Также она собирается обеспечить мне контракт с сетью журналов, которым требуются небольшие статьи на заказ. И что самое главное, она хочет ознакомиться со всеми моими рукописями и в перспективе издать книгу в “странном” жанре… Что касается эссе, мисс Т. просит что-нибудь причудливое с ноткой сверхъестественности»[1137].

Звучит очень многообещающе, и в какой-то момент Лавкрафт даже сообщает, что в «Читальной лампе» ему, возможно, дадут постоянную должность в издательстве[1138], хотя ничего подобного не произошло. Позже в том же месяце он рассказывал, что работает над несколькими главами книги об американских суевериях: Лавкрафт должен был написать три главы, а после этого Такер попыталась бы получить контракт с книгоиздательством. Эти материалы обнаружить не удалось, но мне кажется, что Лавкрафт действительно написал эти главы, ведь 1 августа он отмечал, что «разные литературные планы не реализовались»[1139], вероятно, имея в виду, что затея с «Читальной лампой» ни к чему не привела. Для журнала он все-таки написал рецензию (найти ее не удалось) на антропологическое исследование Дж. Артура Томсона, книгу под названием «Что есть человек?»[1140] (Лондон: Methuen, 1923; Нью-Йорк: G. P. Putnam’s Sons, 1924).

Что ж, в этом не было ничего особенно страшного. Лавкрафт всегда мог положиться на заказы от Буша. Говард встретился с ним 25 мая[1141] и затем, уже в июле, сообщал, что «трудится над Бушем». В 1924 и 1925 гг. Буш опубликовал не менее восьми книг (сплошь руководства по психологии – от поэзии он, видимо, отказался), и Лавкрафту наверняка достался хотя бы небольшой доход от их вычитки. Поступали и гонорары от Weird Tales: за «Пса» (февраль), «Крыс в стенах» (март), «Артура Джермина» (апрель) и «Гипнос» (май – июнь – июль) вместе с «Под пирамидами», хотя информации о том, сколько он заработал за каждый из этих рассказов (кроме истории с Гудини), у меня нет.

Дела у супругов шли неплохо, и в мае они купили два участка под застройку в Брин-Маур-Парк в Йонкерсе. Покупку оформили в агентстве по недвижимости «Хоумленд», располагавшемся в Йонкерсе по адресу Норт-Бродвей, 28 (компания уже давно не существует). Об участках нет почти никаких данных, и мне неизвестно, где они были расположены. Участок стоил намного дешевле, чем дом, и Соня в автобиографии рассказывает, что на более крупном куске земли они планировали построить жилье для всей семьи – самой Сони, Лавкрафта и его тетушек, а второй участок стал бы вложением денег[1142]. Город Йонкерс находится к северу от Бронкса, на юге округа Уэстчестер – оттуда легко было добираться до Манхэттена на трамвае или поезде. С началом двадцатого века он превратился в престижный пригородный район для жителей Нью-Йорка, однако все равно оставался тихим маленьким городком, который благодаря обилию зелени и схожей с Новой Англией атмосферой стал бы идеальным место для Лавкрафта, если бы по работе ему пришлось жить поближе к Нью-Йорку[1143].

Примечательно, что вся эта история очень напоминает тот случай, когда родители Лавкрафта купили земельный участок в Оберндейле, штат Массачусетс, через несколько лет после их свадьбы, в 1889 г. Говард упоминал об этом в одном из ранних писем к Кляйнеру[1144] – получается, он осознанно шел по стопам матери и отца (начиная со свадьбы в англиканской церкви)?

Хотя Лавкрафт встречался с мистером Бейли из агентства «Хоумлэнд», чтобы обсудить, «какой дом мы хотели бы построить»[1145], 29 июля он сообщил компании: «В связи с финансовыми трудностями самого непредвиденного характера я в настоящее время не готов внести денежные средства по участку в Брин-Маур-Парк, приобретенному мной в прошлом мае»[1146]. (Соня утверждает, что в течение нескольких лет она платила по 100 долларов в неделю, чтобы сохранять контроль над участками[1147].) С какими же именно трудностями Лавкрафт столкнулся?

Как мы уже знаем, Соня либо лишилась работы, либо сама ушла с очень высокооплачиваемой должности в фирме «Ферл Хеллерс». Что произошло? По всей видимости, она хотела открыть свое дело, связанное с производством дамских шляп, а это, как мне кажется, была невероятно рискованная затея. Даже если Соню уволили (в письме к Лиллиан она жалуется на «полосу неудач»), куда разумнее было попытаться найти другое место в уже существующей компании, а не запускать свой бизнес, ведь для этого нужны серьезные капиталовложения. В то время и мужчины, и женщины всегда носили шляпы, так что конкуренция в этой области была высока: в городском справочнике Манхэттена и Бронкса за 1924–1925 гг. указано не менее 1200 шляпных мастерских и магазинов. Неудивительно, что Соня выбрала эту профессию: и в Нью-Йорке, и в Чикаго русско-еврейские иммигранты традиционно занимались производством и продажей одежды[1148]. Могу предположить, что Соня мечтала открыть собственное дело, так как в «Ферл Хеллерс» ей часто приходилось отлучаться в командировки, а она, будучи замужней женщиной, не хотела далеко уезжать. В таком случае собственный магазинчик недалеко от дома стал бы идеальным вариантом. (Городской справочник Бруклина за тот период не сохранился, поэтому трудно сказать, где располагался магазин Сони – на Манхэттене или в Бруклине. Магазин, который она пыталась открыть в 1928 г., точно находился в Бруклине.) Иронично, что в итоге Соня, остававшаяся без работы до конца года, была вынуждена взяться за разные варианты трудоустройства на Среднем Западе и оказалась еще дальше от мужа, чем если бы ездила по делам «Ферл Хеллерс». В своих мемуарах она ничего об этом не рассказывает, а вот в письме Лавкрафта к Лиллиан от 1 августа говорится о «катастрофической неудаче независимого [выделено автором] шляпного предприятия С. Х.», которая привела к «нехватке денежных средств»[1149].

В результате Лавкрафту пришлось искать работу – хоть какую-нибудь работу – еще активнее, чем прежде. Только теперь он принялся тщетно просматривать объявления в каждом воскресном выпуске New York Times, пытаясь найти подходящую должность, однако столкнулся с проблемой, которая остро стоит для многих соискателей и в наши дни: «Практически никуда не берут людей без опыта работы…»[1150] «Ближе всего к успеху» Лавкрафт оказался в Национальной расчетной палате кредиторов в г. Ньюарк, штат Нью-Джерси, Броуд-стрит, 810, где он претендовал на место агента по продажам. Это было агентство инкассации векселей, и Лавкрафту предстояло не собирать плату по счетам, а продавать услуги компании оптовым и розничным клиентам в Нью-Йорке. Его взяли на испытательный срок, и в субботу 26 июля Лавкрафт отправился на встречу агентов в Ньюарке, чтобы освоить азы нового ремесла. Почти всю неделю до этого он изучал выданную ему в конторе литературу. В понедельник 28-го числа он приступил к работе с оптовиками, но не заключил ни одной сделки. В среду Лавкрафт попробовал снова, на сей раз среди розничных клиентов в Бруклине – снова безрезультатно. В четверг Уильям Дж. Бристол, глава Ньюаркского отделения компании, устроил Лавкрафту экскурсию по конторе:

«Мой гид очень откровенно заговорил о бизнесе и признал, что у человека вроде меня, джентльмена до мозга костей, крайне мало шансов на успех в области продаж… где нужно либо чудесным образом притягивать и очаровывать людей, либо действовать грубо и бессердечно, пренебрегая всеми правилами хорошего тона и навязывая беседу своим невольным, враждебно настроенным жертвам».

Бристол моментально принял отставку Лавкрафта и не заставил его отрабатывать обязательную неделю. Глава компании, восхищенный познаниями Говарда в английском языке, намекал на возможность совместного открытия дела в сфере страхования, но из этого ничего не вышло.

И этот, и более поздний случай, когда Лавкрафт пытался устроиться в отдел проверки ламп в электротехнической лаборатории[1151], показывают, как сложно ему было найти работу в подходящей для него области, то есть связанную с писательством или книгоизданием. К тому же у Лавкрафта имелся опыт в этом деле, однако ничего соответствующего просто не попадалось. Некоторые его друзья прокомментировали печально известное сопроводительное письмо, которое он рассылал примерно в то время (черновик написан на обратной стороне его письма в компанию «Хоумленд» от 29 июля). В первом абзаце сообщается:

«Если неожиданная заявка о приеме на работу кажется необычным делом в нашу эпоху агентств и рекламы, я полагаю, что связанные с ее подачей обстоятельства помогут смягчить то, что в ином случае сочли бы за бесцеремонную прямолинейность. Люди вынуждены нетрадиционным образом продвигать пользующиеся спросом способности, если хотят пробиться сквозь стену требований опыта в торговле, поскольку потенциальные работодатели отклоняют все заявки соискателей, если те не могут похвастаться профессиональным опытом в специализированной сфере»[1152].

И так далее на протяжении еще шести абзацев, где подчеркивается, что за последние два месяца Лавкрафт ответил более чем на сотню объявлений и не получил ни одного отклика (напоминает о том, как он жаловался редактору Weird Tales, что «Дагона» и «Гробницу» отвергли в других журналах). В конце письма – не самая удачная шутка (переиначивая английскую пословицу, Лавкрафт говорит, что он не круглый стержень в квадратной дыре и не квадратный стержень в круглой дыре, а самый что ни на есть трапецоэдрический стержень).

Конечно, письмо было неидеальным, но семьдесят лет назад люди придерживались иных стандартов деловой переписки. И все же Кляйнер говорит об этом и других схожих письмах: «Думаю, справедливо будет сказать, что именно такие письма сочиняли в прошлом временно ограниченные в средствах английские джентльмены, пытающиеся наладить полезные связи в деловом мире»[1153]. Фрэнк Лонг высказывается еще более прямолинейно: «Более неуместного письма от человека, ищущего работу, я еще не видел. Что удивительно, на его послание откликнулись как минимум четверо сочувствующих»[1154]. Между прочим, Лонг сам себе противоречит: раз Лавкрафт получил хотя бы несколько ответов, значит, письмо было не таким уж неуместным.

Среди вещей Лавкрафта найден список газет, журналов и издательств, куда он посылал это письмо. Из нью-йоркских изданий указаны: Herald Tribune, Times, Evening Post, Sun, World и Brooklyn Eagle. (В другой колонке, что интересно, перечислены бостонские газеты – Transcript, Herald, Post и Christian Science Monitor.) В списке журналов числятся Century, Harper’s (вычеркнуто), Munsey’s и Atlantic (в Бостоне), а в перечне издательств – «Харпер энд бразерс», «Чарльз Скрибнерс Санз», «Э. П. Даттон», «Дж. П. Путнэмс Санз», «Даблдэй, Пейдж», «Джордж Х. Доран», «Альберт энд Чарльз Бони», «Боуни энд Ливрайт» и «Кнопф». Лавкрафт метил высоко и имел на это полное право. Непонятно, отправил ли он письмо во все перечисленные места: напротив некоторых стоят галочки, рядом с другими пусто. О каких четырех ответах шла речь в письме Лонга – неизвестно.

В New York Times, вышедшей в воскресенье 10 августа, в разделе «Ищут работу: мужчины» появилось такое объявление:

«АВТОР И РЕДАКТОР, внештатный сотрудник, ищет постоянную работу с регулярной оплатой в любом надежном предприятии, нуждающемся в литературных услугах. Обширный опыт в подготовке правильных, легко читающихся текстов по заданной теме и решении самых сложных и замысловатых по исправлению и конструктивной вычитке текстов, как прозаических, так и стихотворных. Также рассмотрю заказы, связанные с редактированием, требующим быстрого и исключительного восприятия, правильной орфографии, стилистической разборчивости и остро развитого чувства прекрасного при использовании английского языка. Хорошо печатаю на машинке, 34 года, женат, на протяжении семи лет подготавливал к печати всю прозу и поэзию ведущего американского оратора и редактора. Y 2292, здание Таймс-Эннекс».

Это объявление, многие фразы в котором были взяты из сопроводительного письма, дает еще больше пищи для критики, чем то самое письмо. Оно оказалось наиболее объемным в своем разделе, хотя основную суть можно было запросто изложить в более компактной форме. К тому же длинное объявление требовало больших затрат: при ставке в 40 центов за слово оно обошлось Лавкрафту в целых 39 долларов 60 центов. Этой суммы хватило бы на месячную аренду однокомнатной квартиры вроде той, где Лавкрафт будет жить в 1925–1926 гг. Удивительно, что Соня позволила ему написать такое большое объявление, тем более что платила за него она из остатков своих сбережений.

Лавкрафт получил как минимум один отклик, да и то не очень многообещающий: 11 августа ему пришло письмо от М. А. Катермана, торгового консультанта: «Если вы позвоните в этот офис, то вам помогут найти желаемую должность»[1155]. Другими словами, Катерман и сам был кем-то вроде агента по поиску персонала («охотника за головами», как теперь иногда говорят) и никакую работу лично предложить не мог. Лавкрафт нигде не упоминает этого человеке и не сообщает, получил ли другие отклики на свое объявление.

Затем в сентябре в жизни Лавкрафта снова появляется его старый друг Дж. К. Хеннебергер. По всей видимости, он собирался навестить Говарда в конце марта[1156] (вероятно, чтобы обсудить пост редактора Weird Tales), но неизвестно, приезжал он или нет. Несколько месяцев о Хеннебергере не было никаких новостей, и вот 18 ноября Лавкрафт сообщает:

«На время перестаю отвечать на объявления, чтобы дать Хеннебергеру возможность доказать свою деловую надежность. Он взял меня на работу – по крайней мере, так он говорит – в свой новый журнал и предложил зарплату в сорок долларов в неделю с последующим ростом (КАК ОН ОБЕЩАЕТ) до ста долларов. Естественно, мне придется уделять ему все свое время, однако терять мне нечего, ведь как только он перестанет платить, я перестану работать. Первая выплата – через неделю, считая с завтрашнего дня. Его затеи звучат как никогда деловито»[1157].

Хотя 7 сентября Лавкрафт встретился с Хеннебергером в Нью-Йорке и сообщил тетушкам, что «он рассказал мне о новом витке развития Weird Tales и прекрасной должности, которую он для меня подготовил»[1158], речь точно не шла о работе редактора, ведь к тому времени уже назначили Райта (первый выпуск полностью под его редакцией, датированный ноябрем 1924 г., появился в октябре). Думаю, упоминания «нового витка развития» и «прекрасной должности» нужно рассматривать по отдельности, поскольку благодаря успехам Weird Tales Хеннебергер сумел запустить новый журнал, где Лавкрафт и мог бы стать редактором. О каком же издании он говорил? College Humor, основанный в 1922 г., крепко стоял на ногах и новый редактор ему не требовался, однако примерно в то время Хеннебергер начал выпускать «Журнал веселья»[1159] (Magazine of Fun) и, как ни странно, туда он и хотел пристроить Говарда. По словам Лавкрафта, Хеннебергер звонил ему по телефону и «просил выслать примеры работ по адаптации анекдотов к стилю его журнала»[1160]. Оценив эти примеры, в середине сентября Хеннебергер «нанял» Лавкрафта.

Впрочем, план провалился: либо у Хеннебергера не хватило средств на издание журнала (я не смог найти никакую информацию о Magazine of Fun, если действительно имелся в виду именно он), либо он решил, что Лавкрафт не подходит ему в качестве редактора. Первый вариант кажется более вероятным, ведь Хеннебергер на самом деле был в долгах. Обещанную плату Лавкрафт получил в виде кредита на 60 долларов в книжном магазине «Скрибнер», и, как бы он ни пытался, ему так и не удалось получить наличные вместо этого кредита, и 9 октября он все-таки отправился в книжный магазин вместе с Лонгом и накупил кучу всего: четыре книги Дансени, семь книг Мэкена, пять по колониальной архитектуре, две на разносторонние темы и одну книгу для Лонга («Существо в лесу» Харпер Уильямс, свежий роман в жанре ужасов) – за помощь с выбором остальных покупок. В своих мемуарах Лонг увлекательно рассказывает о том походе в магазин[1161], только он почему-то считал, что кредит был платой за рассказы в Weird Tales.

Лавкрафт вновь принялся отвечать на вакансии, хотя к тому времени напряжение уже стало невыносимым, тем более что Говард не имел деловой хватки и все эти поиски вообще оказались ниже его достоинства. В конце сентября он писал Лиллиан: «В тот день [воскресенье] было сплошь уныние и нервы – опять откликаться на объявления. Психологическое давление просто невыносимо, я едва не падаю без сознания прямо перед газетами!»[1162] Думаю, так себя чувствует любой человек, который на протяжении долгого времени не может найти работу.

Друзья пытались помочь Лавкрафту. Когда он закончил работу над рассказом «Под пирамидами», Хеннебергер лично навестил Гудини (который тогда находился в Мерфрисборо, штат Теннесси), чтобы показать ему журнал. Иллюзионист остался под впечатлением и в марте прислал Говарду «записку с благодарностью»[1163]. На Манхэттене Гудини жил по адресу: Западная 113-я улица, 278, и звал Лавкрафта к себе в гости. Неизвестно, согласился ли он на приглашение, однако в сентябре связался с артистом, когда тот предложил помочь ему с поисками работы. В письме от 28 сентября Гудини попросил Лавкрафта позвонить ему по его личному номеру в начале октября – «я сведу вас с одним достойным человеком»[1164]. Этим человеком оказался Бретт Пейдж, глава газетного синдиката. В итоге 14 октября Лавкрафт отправился к нему в офис на пересечении Бродвея и 58-й улицы, они проговорили полтора часа, но вакансий у Пейджа не нашлось. В середине ноября Сэмюэл Лавмэн попытался свести Лавкрафта с главой отдела каталогизации книжного магазина на 59-й улице – увы, из этого тоже ничего не вышло.

Соня все это время не оставалась без работы и тоже отвечала на объявления, а в конце сентября Лавкрафт упоминал о «месте, где она провела последние несколько недель»[1165], – вероятно, речь шла о магазине шляп или универмаге. Однако должность казалась ей ненадежной, и Соня пыталась найти что-то получше. Потом ситуация только ухудшилась. Вечером 20 октября у Сони начались «внезапные желудочные спазмы… она лежала в постели, так как весь день плохо себя чувствовала»[1166]. Лавкрафт отвез ее на такси в Бруклинскую больницу[1167], которая находилась всего в нескольких кварталах от их дома. Соня проведет там одиннадцать дней и выпишут ее только 31 октября.

Болезнь Сони, несомненно, была в основном нервного или психологического происхождения, что позже признавал и сам Лавкрафт, называя ее «двойным срывом, нервным и желудочным»[1168]. Соня наверняка сильно переживала из-за финансовых и прочих бедствий, свалившихся на супругов, и, безусловно, ощущала разочарование Говарда, который никак не мог найти работу и, возможно, считал, что вся его жизнь движется не в том направлении. В письмах того периода Лавкрафт ничего подобного не говорил, но я не сомневаюсь, что он об этом думал. Ссорились ли они? Ни одна из сторон в этом не признавалась, а гадать здесь бесполезно.

Лавкрафт заботливо ухаживал за Соней в больнице: приходил к ней каждый день (тогда он впервые переступил порог больницы, ведь, навещая мать, он ни разу не заходил в само здание), приносил ей книги, канцелярские принадлежности и «механический карандаш», а также – на какие только жертвы не пойдешь ради брака – заново научился шахматам, чтобы играть с ней. Соня каждый раз его обыгрывала. (Лавкрафт сильно недолюбливал все игры и спортивные развлечения, считая их пустой тратой времени. Многие годы спустя он сказал Мортону про головоломки: «Допустим, решу я ее, если получится, но ни черта нового о природе, истории и Вселенной я не узнаю»[1169].) Он становился все более независимым в домашних делах: сам готовил кофе, варил яйца (двадцать минут) и даже спагетти, следуя письменным указаниям Сони. К ее возвращению Говард сделал в квартире уборку, чем очень гордился. По всей видимости, готовить он не умел: за него это всегда делали сначала мама, потом тетушки, затем Соня, либо же он обедал в ресторане.

Как утверждает Лавкрафт, один из врачей Сони, доктор Уэстбрук, порекомендовал ей операцию по удалению желчного пузыря, но Лавкрафт, прекрасно помнивший, что именно от последствий такой операции умерла его мать, настоятельно призывал Соню обратиться к другому врачу. Женщина-доктор («выпускница Сорбонны с отличной репутацией в Париже»[1170], ее имя не упоминается) отговорила ее от хирургического вмешательства, и Соне посоветовали (либо все та же женщина, либо невролог, доктор Кингман) перед возвращением на работу в течение полутора месяцев отдохнуть где-нибудь за городом. Поэтому 9 ноября она отправилась в частный санаторий в Нью-Джерси. Точнее, это была ферма, которой заведовала некая Р. А. Крейг и двое ее сыновей (муж работал топографом и нечасто бывал дома) близ Сомервилла, штат Нью-Джерси, в центральной части штата. За 12,5 доллара в неделю Соне предоставили отдельную комнату и трехразовое питание[1171]. Лавкрафту особенно понравилось это место, потому что на ферме обитало как минимум семь кошек. Известно, что 9-го числа он остался там на ночь вместе с Соней, а на следующее утро уехал и провел остаток недели в Филадельфии, исследуя старинные колониальные достопримечательности. Вернувшись 15-го числа, он с удивлением обнаружил, что Соня уже вернулась домой накануне, на день раньше положенного – видимо, ферма пришлась не совсем ей по вкусу: «стандарты чистоты в доме оставляли желать лучшего, а компания другой постоялицы – нервной женщины, которая то замыкалась в себе, то болтала без умолку, – не очень ее воодушевляла»[1172]. Впрочем, всего через шесть дней Соня почувствовала себя достаточно хорошо, чтобы возобновить поиск работы.

Практически сразу после ее выздоровления супруги приняли серьезное решение: Соня поедет работать на Средний Запад, а Лавкрафт пока что найдет себе квартиру поменьше. Они планировала съехать из Парксайд-авеню еще в конце ноября, но покинули жилье только в последних числах декабря. Лавкрафт отправил телеграмму Лиллиан (и Энни, наверное, тоже) с просьбой о помощи с переездом, но потом написал, что они с Соней справятся сами. Не совсем понятно, как все это вообще произошло. Соня говорит лишь следующее:

«После свадьбы мне пришлось согласиться на чрезвычайно высокооплачиваемую должность за пределами Нью-Йорка, и я предложила, чтобы кто-нибудь из его друзей пожил пока с ним в нашей квартире, но тетушки решили, что раз я стану приезжать в город лишь на пару дней раз в три-четыре недели, будет разумнее отдать мои вещи на хранение, а Говарду снять студию, в которой уместились бы его книжные шкафы и вся мебель, что он привез с собой из Провиденса»[1173].

Соня сильно раздражается и даже злится из-за того, что продали ее мебель, а не Лавкрафта, поскольку он не мог расстаться со своими «старыми (в основном полуразвалившимися) вещами… и проявлял в этом вопросе страшное упорство». В сентябре пианино Сони продали за 350 долларов[1174], хотя, скорее всего, им просто нужны были деньги – Лавкрафт почти сразу обналичил чек и заплатил 48 долларов по счету в бакалейной лавке. Теперь продали в том числе некоторые ее книги (за 20 долларов) и предметы мебели (не уточняется, чьи именно – возможно, и Сони, и Говарда). К сожалению, оценщик сказал, что его компания ничего не может предложить за эту мебель, но Лавкрафт был уверен, что частным лицам ее можно продать за 25–30 долларов. Купил кто-нибудь эти вещи или нет – неизвестно. Лавкрафт и правда с «упорством» цеплялся за мебель из Провиденса: «Мне определенно нужен стол и стул доктора Кларка, шкафчик, стол для пишущей машинки, стол для книг из дома № 454 и несколько книжных шкафов, не говоря уже о кровати или диване и комоде»[1175].

В качестве основного варианта для переезда Лавкрафт рассматривал старинный колониальный город Элизабет, штат Нью-Джерси, где он бывал чуть ранее в том же году. Он расположен недалеко от Нью-Йорка, при необходимости добираться на работу можно было бы на поезде, автобусе или пароме. Если там ничего не найдется, то запасной план – Бруклин-Хайтс, где жили Лавмэн и Харт Крейн. Лавкрафт все продолжал упрашивать Лиллиан, чтобы она приехала и помогла ему обосноваться: «Лучше всего будет… если мы с тобой найдем как-то способ совместного ведения хозяйства и снова разожжем очаг в доме Филлипсов, пусть даже на чужой земле»[1176].

Лиллиан не согласилась, однако 1 декабря все-таки решила навестить племянника. Дальше у нас нет никаких писем за декабрь, поскольку тетя гостила у них весь месяц до начала января. Не совсем понятно, когда и как Соня получила работу на Среднем Западе. В середине ноября Лавкрафт рассказывал, что она откликнулась на объявление о поиске компаньонки для пожилой женщины[1177], но это наверняка была лишь временная подработка, пока не найдется более стабильная должность в ее профессиональной сфере. В следующем году, рассказывая Морису Моу о событиях года прошлого, Лавкрафт писал: «…когда в декабре ей вдруг предложили хорошее и высокооплачиваемое место в крупнейшем универмаге Цинциннати, она решила попробовать…»[1178] Не знаю, ошибся Лавкрафт насчет даты или нет, однако уехать с Парксайд-авеню они собирались еще с середины ноября, а такая идея вряд ли могла прийти им в голову, если Соня к тому времени не согласилась бы на должность в Цинциннати.

Стоит отметить, что раздельное проживание было лишь вынужденным финансовым ходом (по крайней мере, так казалось) – ничто не указывало на ссору или какой-либо эмоциональный кризис. Впрочем, удивительно, что Соня с ее большим опытом работы в области шляпного дела не смогла найти подходящую должность в Нью-Йорке. Когда затея с ее собственной шляпной мастерской провалилась, бывшие работодатели в «Ферл Хеллерс», видимо, отказались взять ее обратно, а из-за проблем с желудком и отдыха в санатории Соне пришлось бросить работу, которой она занималась в сентябре. Вот и все факты. Можно ли предположить, что Лавкрафта втайне устраивал такой ход событий? Что он предпочитал брак по переписке, а не вживую? Пора вернуться немного назад и посмотреть, что же нам известно о личных отношениях между Соней и Лавкрафтом.

Сдержанное замечание Сони о том, что после перепечатывания рассказа Гудини у них «не осталось сил ни на медовый месяц, ни на что-либо еще», – тактичный намек на отсутствие секса в первую брачную ночь. Нам неизбежно придется рассмотреть вопрос о сексуальном поведении Лавкрафта, хотя информации на сей счет у нас очень мало. От Р. Алена Эвертса, бравшего интервью у Сони, можно узнать следующее:

1) На момент вступления в брак Лавкрафт был девственником;

2) До женитьбы он прочитал несколько книг о сексе;

3) Он никогда не проявлял инициативу в сексуальных отношениях, но всегда откликался на действия Сони[1179].

За исключением второго пункта, в этом нет ничего удивительного. Интересно, какие именно книги читал Лавкрафта (будем надеяться, что не «Практическую психологию и половую жизнь» Дэвида Ван Буша [1922]! Вполне возможно, что он изучал некоторые из трудов Джеймса Ф. Мортона по данной теме). Из-за викторианского воспитания – тем более воспитания матерью, чей муж умер при неприятных обстоятельствах, – Говард чувствовал себя скованно во всем, что касалось секса, хотя, возможно, просто обладал пониженным сексуальным влечением и не испытывал особого интереса к противоположному полу. Мы не «диванные» аналитики, чтобы утверждать, будто он подавлял сексуальные побуждения и направлял эту энергию в писательство и другие занятия.

У самой Сони по этому поводу есть только два комментария. «В качестве женатого мужчины он был прекрасным любовником, однако отказывался проявлять свои чувства в присутствии других. До свадьбы он избегал беспорядочных связей с женщинами»[1180]. Трудно сказать, что конкретно она имела в виду под «прекрасным любовником». Другое замечание вызывает неловкость: «Г. Ф. умел выражать любовь только по отношению к матери и тетушкам – и выражать страстно, остальным же доставалась лишь глубокая признательность. Свои чувства ко мне он иногда показывал, обхватив мой мизинец своим и издавая при этом что-то вроде “Хм!”»[1181]. Тот еще Казанова! Позже Соня признавалась, что Лавкрафт не любил говорить о сексе и заметно расстраивался даже при одном упоминании этого слова[1182], которое, кстати, часто использовалось в письме «Лавкрафт о любви» – правда, с пренебрежением. Упоминание «признательности» приводит нас к одному из самых знаменитых отрывков из ее мемуаров: «Я считаю, что он любил так сильно, как только мог при его отношении к любви. Слово “любовь” он никогда не произносил. Вместо этого он говорил: “Дорогая моя, ты не представляешь, как я тебя ценю”. Я пыталась понять его и была благодарна за любые обрывки слов, что срывались с его губ в мой адрес»[1183]. «Любовь» упоминается в его переписке очень редко, например в письме к Лонгу за месяц до свадьбы: «Тот, кто ценит любовь, должен осознать, что существует только два ее вида: любовь супружеская и родительская»[1184]. Это еще одно свидетельство в пользу того, что к тому времени Лавкрафт и Соня уже решили пожениться. Опять же, с учетом всего, что нам известно о воспитании Лавкрафта, подобное поведение не кажется необычным. Возможно, именно в результате такого воспитания он стал очень сдержанным в плане секса и даже личных отношений в целом (и особенно с женщинами). В поздние годы Лавкрафт будет вести переписку с несколькими женщинами, но речь идет всего лишь о подругах и коллегах, к которым он обращался в чрезмерно официальной и добродушной манере. В его письмах к Хелен Салли, Элизабет Толдридж, К. Л. Мур и другим встречается много проявлений философского интереса, но в них нет той непринужденности, какую мы видели в его общении с Лонгом, Мортоном или Галпином.

На сексуальное поведение Говарда Соня не могла особенно повлиять, поэтому пыталась изменить его другими способами. Первым делом она взялась за его питание. В 1922–1923 гг. он сильно поправился, хотя Соня все равно замечает:

«Когда мы поженились, он был высоким, сухопарым и с вечно голодным взглядом. Худые мужчины мне нравятся, но Г. Ф. выглядел слишком уж костлявым, поэтому я каждый вечер готовила сбалансированный ужин, делала обильный завтрак (он обожал сырное суфле – не самое подходящее для завтрака блюдо!) и оставляла ему на обед несколько многослойных сэндвичей, кусочек торта и фрукты (он любил сладкое), а также напоминала, чтобы он обязательно пил чай или кофе»[1185].

В другом источнике она говорит: «Благодаря нормальному образу жизни и моей еде он набрал немало лишнего веса, хотя ему это очень шло»[1186]. Возможно, Соня действительно так считала, а вот Лавкрафт с ней не соглашался и называл себя «морской свинкой»[1187]. Он стал весить 90 кг, что действительно много для человека его телосложения. Лавкрафт полагал, что его идеальный вес – около 63 кг (а это уже маловато при росте в 180 см), поэтому возненавидел свой «лишний груз». Забавно, что в то же время Соня, по словам Джорджа Кирка, «сокрушалась по поводу своей полноты»[1188].

И Соня в своих мемуарах, и Лавкрафт в письмах упоминают, что в первые месяцы брака они часто ходили по ресторанам, что неудивительно, ведь поначалу Соня еще хорошо зарабатывала, а в ресторанах тогда можно было неплохо поесть за доллар или даже дешевле. Соня приучила Лавкрафта питаться не только простыми англосаксонскими блюдами, к которым он привык в родном доме. Ему особенно полюбилась итальянская кухня (тогда она еще считалась «экзотической» и неподходящей для ежедневного питания) – как в ресторанах (особенно в «Милане» на пересечении Восьмой авеню и 42-й улицы), так и приготовленная Соней с ее фирменным соусом. За пятнадцать месяцев жизни в одиночестве в Нью-Йорке итальянская еда ляжет в основу его питания. Даже незадолго до переезда Соня сумела приготовить для Лавкрафта и его друзей великолепный ужин на День благодарения:

«Классическая трапеза! Чудесный суп, главное блюдо вечера – запеченная индейка с заправкой из каштанов и всяческих редких специй и трав, которые тайком привозят на верблюжьих караванах со звенящими колокольчиками из далеких уголков планеты, где за пустынями и рекой Оксус царит вечная весна, цветная капуста в таинственных сливках, клюквенный соус с ноткой болот Род-Айленда, салаты, о которых могли мечтали только императоры, сладкий картофель, напоминающий о плантациях в Вирджинии с колоннами, подлива, которую вожделел Апиций и над которой тщетно вздыхал Лукулл, сливовый пудинг, которого не пробовал даже Ирвинг в Брэйсбридж-холле, и в завершение пиршества великолепный мясной пирог, навевающий мысли о новоанглийских каминах и подвалах. Вся прелесть земли в одной превосходной трапезе, которая разделяет жизнь человека на до и после. Вот так еда!»[1189]

Что ж, Лавкрафт не всегда был сдержан в еде, хотя в данном случае он, несомненно, хотел похвалить Соню за приложенные ею героические усилия, тем более в такое нелегкое время.

Помимо худобы и голодного взгляда Соне также не нравилось, как Говард одевался:

«Прекрасно помню, как отвела его в отличный магазин, а он протестовал против нового пальто и шляпы, которые я предлагала ему купить. Он посмотрел на себя в зеркало и начал возражать: “Дорогая моя, это чересчур модно для Дедушки Теобальда, это совсем на меня не похоже. Щеголь какой-то!” На что я ответила: “Если мужчина модно одет, это еще не значит, что он щеголь”»[1190].

Можно представить, как раздражала Соню, человека, связанного с миром моды, консервативная одежда Лавкрафта. Соня немного язвительно добавляет: «Кажется, он был рад, когда позже у него украли эти новые пальто и костюм, купленные в тот день». И действительно, в списке вещей, украденных у него в мае 1925 г., числится «новое пальто “Флэтбуш” 1924 г.». Старые пальто, приобретенные еще в 1909 и 1917 гг. (светлые), а также в 1918 г. (зимнее), взломщики, проникшие в квартиру, брать не стали.

По этому простому случаю уже можно догадаться, почему не сложился их брак. Хотя в последующие годы Лавкрафт утверждал, что крах супружеской жизни «на 98 % зависел от финансовой ситуации»[1191], на самом деле и Соня, и Лавкрафт обманывали себя, считая, что они «близки по духу» (как заявлял Лавкрафт в письме к Лиллиан, сообщая о женитьбе) не только в интеллектуальных и художественных вопросах, но и в поведении и жизненных ценностях. Да, финансовые соображения действительно имели огромную важность, однако и различия в убеждениях в любом случае рано или поздно проявились бы и поставили брак под угрозу. В каком-то смысле для Лавкрафта было даже лучше, что это случилось рано, а не поздно.

Однако в первые несколько месяцев Лавкрафт пребывал в эйфории от супружеской жизни, волнующего большого города (и многообещающих перспектив трудоустройства), неожиданного приезда Энни Гэмвелл в конце марта (она навещала подругу в Хохокусе, штат Нью-Джерси[1192]) и, конечно же, большого количества живущих рядом друзей. Любительская журналистика по-прежнему отнимала время: Соня, будучи председателем, и Лавкрафт в должности главного редактора ОАЛП издали United Amateur за май 1924 г., хотя вышел он где-то на месяц позже, так как в «Послании председателя» от Сони указано 1 мая. Она сообщила, что ежегодный съезд в конце июля не состоится из-за проблем с предыдущим руководством («антилитературной» группой, которая враждебно относилась к Лавкрафту и его сторонникам) и общей вялости, охватившей членов ассоциации. В связи с финансовыми трудностями и проблемами со здоровьем супруги уделяли любительской журналистике все меньше и меньше внимания.

Правда, общение с коллегами не отменялось. Соня часто брала с собой Лавкрафта на ежемесячные собрания Клуба редакторов (НАЛП) в Бруклине. Лавкрафт не очень хотел иметь дело с представителями Национальной ассоциации, но ходил туда ради жены, а в 1925–1926 гг., оставшись один, посещал их встречи лишь тогда, когда Соня возвращалась в город и заставляла его пойти. В марте Лавкрафт присутствовал на собраниях некоего Клуба писателей, хотя он, похоже, не являлся любительской организацией. На вопрос Мортона, пойдет ли он на майскую встречу, Говард отвечал: «Все зависит от моих оков. Если супруга захочет провести вечер вне дома, то мы придем. А если нет, боюсь, меня можно заносить в списки неявившихся». Что бы Лавкрафт ни имел в виду под «оковами» (хочется верить, что он говорил в шутку), он трогательно добавляет: «Ей приходится рано ложиться спать, так что я должен прийти домой вовремя, иначе без меня она не уснет»[1193]. Супруги спали на одной большой кровати, и Соня, по всей видимости, уже привыкла засыпать рядом с мужем.

Поддержка друзей была бесценна для сохранения эмоционального равновесия Лавкрафта на протяжении всего этого периода, когда его психической устойчивости угрожали сначала перемены в общественной и профессиональной жизни, а затем многие разочарования и трудности. Самые душевные отрывки из его писем к тетушкам за 1924 г. связаны не с Соней (ее он упоминает на удивление редко, либо потому что Лавкрафт проводил с женой не очень много времени, либо, что более вероятно, потому что тетушки не желали о ней слышать), а с его многочисленными прогулками со старыми и новыми друзья. На то время пришелся расцвет Клуба «Калем», хотя свое название он получил только к началу следующего года.

Некоторые члены этого клуба (все они были мужчинами) нам уже знакомы: Кляйнер (тогда он работал бухгалтером в «Фэйрбэнкс скейлс» и жил где-то в Бруклине), Мортон (жил в Гарлеме, а чем на тот момент занимался – неизвестно) и Лонг (проживал с родителями по адресу Вест-Энд-Авеню, 823, в Верхнем Вест-Сайде Манхэттена и учился на журналиста в Университете Нью-Йорка). Вскоре к «банде» присоединились и другие.

Скиталец Артур Лидс (1882–1952?) в детстве выступал с бродячим цирком, а теперь, в возрасте примерно сорока лет, едва зарабатывал на жизнь ведением колонки в Writer’s Digest и изредка отправлял свои бульварные произведения в Adventure и другие журналы. Два его рассказа опубликовали в Weird Tales. Пожалуй, он был самым бедным в этой группе бедствующих эстетов. Лидс жил в отеле на Западной 49-й улице, что в районе Адская кухня. С Лавкрафтом он, наверное, познакомился через других членов группы и быстро вошел в круг. Лавкрафт тепло отзывался о Лидсе, хотя после отъезда из Нью-Йорка практически перестал с ним общаться.

Эверетт Макнил (1862–1929), как и Мортон, удостоился упоминания в энциклопедии «Кто есть кто в Америке» как автор шестнадцати романов для мальчиков, опубликованных в промежуток между 1903 и 1929 гг.; издавались они в основном в «Э. П. Дат-тон»[1194]. В большинстве романов Макнил приукрашивал исторические события увлекательными рассказами об исследователях и любителях приключениий, которые сражались с индейцами или основывали колонии на западе США. Самым популярным из них был «В Техасе с Дэви Крокеттом» (1908), который переиздавали даже в 1937 г. В письме к невесте Джордж Кирк называет его «стариком с красивыми, совершенно белыми волосами – он пишет книги для мальчиков, и ему даже не приходится ничего упрощать, поскольку мыслит он и сам как мальчик»[1195]. В последнем его комментарии вовсе нет ничего уничижительного, тем более что Лавкрафт, который уже встречался с Макнилом во время одной из поездок в Нью-Йорк в 1922 г., придерживался того же мнения и ценил наивную простоту писателя. Правда, со временем Макнил перестал интересовать других членов «банды», так как казался надоедливым и неинтересным с интеллектуальной точки зрения. В 1922 г. он тоже жил в Адской кухне недалеко от Лидса.

Джордж Кирк (1898–1962) уже виделся с Лавкрафтом в Кливленде в 1922 г. и прибыл в Нью-Йорк в августе (незадолго до Сэмюэла Лавмэна, приехавшего туда в начале сентября[1196]), чтобы заниматься торговлей книгами. Он поселился на Западной 106-й улице, 50, на Манхэттене. К тому моменту большую часть жизни Кирк провел в Акроне и Кливленде, однако в 1920–1922 гг. жил в Калифорнии, где познакомился с Кларком Эштоном Смитом. Его единственной затеей, связанной с книгоиздательством, стал выпуск «Двадцати одного письма Амброза Бирса» (1922) под редакцией Лавмэна. В конце 1923 г. Кирк обручился с Люсиль Дворак, но не хотел вступать в брак, пока не упрочил свое положение в Нью-Йорке как книготорговца, на что ушло почти три года, и все это время он писал письма Люсиль, в которых описывал сценки из жизни «банды» не менее подробно, чем Лавкрафт в своих посланиях к тетушкам. Других документов, которые могли бы заполнить пробелы в описании Клуба «Калем», не сохранились, но и эти письма оказались крайне ценными.

Клуб «Калем» существовал в зачаточной и безымянной форме до приезда Лавкрафта в Нью-Йорк: Кляйнер, Макнил и, возможно, Мортон время от времени ходили друг к другу в гости. Как говорит Лонг, «на нескольких небольших собраниях присутствовало человека три-четыре»[1197], хотя себя в их число не включает. Группа превратилась в клуб лишь с прибытием Лавкрафта, который, как коллега и друг по переписке, и связывал всех этих людей.

Фрэнк Лонг интересно рассказывает о поведении Лавкрафта на встречах клуба:

«Почти всегда… Говард говорил больше всех, как минимум первые десять-пятнадцать минут. Он опускался в большое кресло – на стульях с прямой спинкой ему в таких случаях было некомфортно, так что я всегда оставлял самое удобное кресло специально для него, и слова неслись из него бесконечным потоком.

Казалось, он никогда не делал паузу между словами – да ему и не приходилось. Он не запинался, вспоминая нужный термин, даже если в беседе затрагивались серьезные темы. Когда возникала потребность в некотором метафизическом буквоедстве, легко было представить, как в голове у него щелкают ножницы, отточенные до хирургической остроты…

В целом разговор шел живо и весьма разнообразно. В Клубе собрались блестящие умы, поэтому дискуссии велись как о нынешних политических или общественных событиях, так и о новых книгах или пьесах, о старинной английской и французской литературе, искусстве, философии и естествознании»[1198]. Позже я еще процитирую слова Харта Крейна о «писклявом муже Сони», однако и все остальные, похоже, единодушно считали, что голос у Лавкрафта немного высоковат. Подробнее всего его описывает Соня:

«Когда он читал вслух или выступал с речью, голос у него был четким и звучным, но в обычной беседе становился тонким и высоким, с оттенком фальцета. При этом декламировать любимые стихи ему удавалось ровным и звонким тоном. Певческий голос у него был не очень сильным, зато приятным. Современные песни он не пел – предпочитал старинные, еще из прошлого века»[1199].

Уилфред Бланш Талман отзывался о голосе Лавкрафта не так лестно:

«Говорил он монотонно и слегка гнусаво, в соответствии со стереотипом о жителях Новой Англии. При громком смехе из его горла вырывалось что-то вроде пронзительного гогота, которое шло вразрез с впечатлением от его улыбки и непосвященным могло показаться излишне драматичной игрой актера, изображающего смех отшельника. Звук этот казался таким неприличным, что в беседе с ним друзья старались сильно его не смешить, надеясь вызвать только улыбку»[1200].

Интересно, когда Толману удалось застать смех Лавкрафта, ведь в 1934 г. сам Говард заявлял, что за последние двадцать лет громко смеялся всего лишь один раз[1201].

Члены Клуба «Калем» начали встречаться каждую неделю по четвергам, хотя потом перенесли собрание на среду, потому что у Лонга были поздние занятия в университете. Как раз после одного из таких вечеров Лавкрафт принялся усердно, пусть и бессистемно, исследовать старинные места Нью-Йорка. В четверг 21 августа «банда» собиралась у Кирка на 106-й улице. Они засиделись до 1:30 ночи и затем пошли пешком по Бродвею, расходясь кто к подземным, кто к надземным линиям метро, чтобы разъехаться по домам. В итоге остались только Кирк и Лавкрафт: они двинулись дальше по Восьмой авеню через Челси к Гринвич-Виллидж, рассматривая колониальные строения или то, что от них еще оставалось, на Гроув-Корт, Пэтчин и Миллиган-плейс, Минетта-лейн и других улицах. Вскоре настали «зловещие часы перед рассветом, когда пробуждающийся мир населяют только кошки, преступники, астрономы и любители старины!»[1202]. Кирк и Лавкрафт пошли дальше по «колониальным просторам» Варик-стрит и Чарлтон-стрит (сейчас от них мало что сохранилось) к Ратуше Нью-Йорка. За свою прогулку они преодолели не менее семи-восьми миль. И наконец разошлись около 8 утра, Лавкрафт вернулся домой к 9 часам. (Вот вам и трогательное желание возвращаться пораньше, чтобы лечь спать вместе с Соней. Ранее после одной из подобных ночных экскурсий с Кляйнером и Лидсом он пришел домой в 5 утра, и, «успешно избежав традиционных супружеских нападок с утюгами и скалками, отдался Гипносу, повелителю снов»[1203]. Полагаю, о нападках он высказывался не буквально, а просто для красного словца.)

На следующий вечер Лавкрафт с Соней отправились в театр на спектакль «Крылья даны всем детям человеческим» по пьесе Юджина О’Нила, а вот все последующие недели Лавкрафт снова посвятил «банде», тем более что 26 августа Соня сильно вывихнула лодыжку и несколько дней не выходила из дома. Затем, 29-го числа, Лавкрафт в одиночку исследовал старинные колониальные места Нижнего Манхэттена, которые до сих пор сохранились, в том числе на улицах Гроув, Коммерс и Барроу. В воскресенье 1 сентября он сел на паром и отправился в Стейтен-Айленд, самую дальнюю и наименее населенную часть города, где сонные райончики напомнили ему о доме: «Сент-Джордж – что-то вроде Этлборо, а Стэплтон похож на Ист-Гринвич»[1204]. Интересно, проводил ли Лавкрафт эти аналогии только ради Лиллиан? Позже в тот же день он снова сел на паром до г. Перт-Амбой, штат Нью-Джерси, где, неожиданно для него, оказалось много колониальных домов и царила атмосфера Новой Англии. (Сейчас это уже не так.) Через несколько дней он встретил Эдварда Лазара, друга Лавмэна из Кливленда, с которым виделся в 1922 г. Лавкрафт думал, что тот станет «подходящим дополнением к нашему избранному кругу “Мальчиков”[1205], но после этого Лазар больше не упоминается. Сам Лавмэн прибыл 10 сентября. Сначала он хотел остановиться в меблированных комнатах в Бруклине на Коламбия-Хайтс, 110, где жил Харт Крейн (приехавший в город в марте 1923 г.), однако в итоге поселился поблизости, на Коламбия-Хайтс, 78.

12 сентября Лавкрафт отправился исследовать Нижний Ист-Сайд и обнаружил там большое количество ортодоксальных евреев:

«Здесь живут самые разные евреи, абсолютно не освоившиеся в нашем обществе, – со старомодными бородами, кипами и другими традиционными элементами одежды, из-за которых они выглядят очень колоритно и не так неприятно, как резкие, напористые евреи, занимающиеся бритьем и торговлей американской одеждой. В этом районе книги на иврите продают с тележек, а раввины ковыляют в высоких шляпах и сюртуках – наверное, большинство евреев-торговцев родом из какой-то другой колонии, где кровь их не так уж чиста»[1206].

Независимо от правомерности такого вывода, стоит обратить внимание на позицию Лавкрафта: его реакция оказалась гораздо более благожелательной, чем стоило ожидать, вероятно потому, что в глубине души он одобряет действия группы людей, следующих «древним» традициям. Презрение ортодоксальных евреев к современности нашло отклик в сердце Лавкрафта, сдержавшего привычный гнев, который он обычно испытывал при виде «иностранцев», отказывающихся вести себя «по-американски».

В субботу 13-го числа он опять долго (до 4 утра) исследовал колониальные места в Нижнем Манхэттене вместе с Лавмэном, Кирком, Кляйнером и Лазаром, а уже 15-го отправился на очередную одиночную экскурсию, «чтобы избавиться от неприятных ощущений» после бесполезного поиска работы в издательстве. Лавкрафт снова пошел в Нижний Манхэттен, где на стыке улиц Хадсон, Уоттс и Канал впервые увидел работы по строительству будущего Тоннеля Холланда. А 18 сентября после встречи с Хеннебергером он сходил в три музея – Естественной истории, Метрополитен и Бруклинский, и из каждого отправил Лиллиан по открытке. В тот вечер «банда» собиралась у Лонга, и Лавкрафт бродил по улицам в компании всех членов клуба. Он проводил каждого до нужной станции метро, а с Лидсом расстался лишь на рассвете. Такое чувство, что Лавкрафт не хотел возвращаться домой. На следующий день он зашел к Лавмэну и встретил там Крейна, который стал:

«…немного румянее, немного полнее и уж точно усатее, чем в нашу последнюю встречу в Кливленде два года назад. Крейн, несмотря на некую его ограниченность, настоящий эстет, и мне приятно было с ним поговорить. Его комната обставлена со вкусом и украшена несколькими картинами Уильяма Соммера… отличной подборкой современных книг и великолепными предметами искусства, среди которых наиболее запоминаются резной Будда и изысканная резная китайская шкатулка из слоновой кости»[1207].

Вместе с Лавмэном он поднялся на крышу, чтобы насладиться чудесным видом на Бруклинский мост:

«Это было мощнее снов о старинных легендах – целая плеяда адского величия, стихи в вавилонском огне!.. К необычным огням примешиваются странные звуки порта, где сосредоточено все мировое движение. Береговые сирены, судовые колокола, скрип далеких лебедок… видения далеких берегов реки Инд, где птицы с ярким оперением поют, учуяв благовония причудливых пагод в саду, погонщики верблюдов в цветастых одеяниях торгуются перед тавернами из сандалового дерева, а в глазах моряков с низкими голосами видится тайна океана».

Даже спустя семь месяцев Лавкрафт по-прежнему видел поэтичность в образах Нью-Йорка. Он сообщает, что «Крейн пишет поэму о Бруклинском мосте в современном стиле», и речь, несомненно, идет о шедевре Крейна под названием «Мост» (1930), над которым он начал работать еще в феврале 1923 г.[1208]. Стоит отметить, что Крейн в своих письмах высказывался о Лавкрафте не так доброжелательно, как Говард о нем. В послании от 14 сентября к матери и бабушке он рассказывает о приезде Лавмэна в Нью-Йорк, но добавляет, что провел с ним не очень много времени, поскольку тот был занят своими многочисленными друзьями: «Мисс Соня Грин [sic] и ее писклявый муж Говард Лавкрафт (как-то летом он навещал Сэма в Кливленде, когда там был еще и Галпин) до четырех утра таскали Сэма по трущобам и набережным улицам в поисках колониальной архитектуры, пока Сэм, как он мне потом рассказывал, не взвыл от усталости и не попросил отвести его к метро!»[1209]. Бывший «инвалид» Лавкрафт теперь стал известен своей неутомимостью в прогулках с друзьями!

Кляйнер в своих мемуарах частично дает ответ на вопрос, который, вероятно, приходил в голову почти всем, кто читал о долгих ночных прогулках Лавкрафта (как в одиночку, так и с друзьями) по Манхэттену: как ему повезло не стать жертвой преступления? Вот что пишет Кляйнер:

«В Гринвич-Виллидж, чьи эксцентричные жители особо его не интересовали, он любил нырять по закоулкам, куда его товарищи даже не совались. В годы «сухого закона» это было особенно опасно, ведь кровавая драка между бутлегерами и контрабандистами могла завязаться где угодно. Каждый второй дом навлекал на себя подозрения – вдруг там подпольный магазин или ресторан? Помню, что как минимум однажды, спотыкаясь в каком-то темном углу о старые бочки и ящики, Лавкрафт наткнулся на дверь, которая внезапно открылась. Встревоженного вида иностранец в фартуке, выглядевший в точности как бармен подпольного бара, разгоряченно спросил, что Говарду надо. Лавмэн и Кирк бросились за Лавкрафтом и оттащили его подальше. Все мы прекрасно понимали, что может случиться в такой мрачной части города»[1210].

Лавкрафт вел себя бесстрашно и слегка безрассудно. Конечно, со своим ростом и весом под 90 кг он выглядел довольно внушительно, однако физическая сила не поможет, если на тебя нападают с ножом или пистолетом, и к тому же многих преступников даже не волнует, богато или бедно выглядит их потенциальная жертва. Во время ночных странствий Лавкрафту действительно просто повезло.

Энни Гэмвелл приехала в гости 21 сентября, и Говард несколько дней показывал ей старинные места в Гринвич-Виллидж и других районах, которые сам недавно увидел и никак не мог налюбоваться. Затем, 24-го числа, он вместе с Лавмэном отправился в домик По в Фордхэме, а следом в особняк Ван Кортландта (1748) в Бронксе. На следующий день Лавкрафт поехал в домик По с Энни, 26-го они отправили Лиллиан совместную открытку из дома Дикмана (ок. 1783 г.), небольшой голландской колониальной фермы на северной оконечности Манхэттена. Энни мечтательно пишет: «Хотела бы купить этот дом – он очень милый и уютный»[1211]. (В длинном письме к Лиллиан от 29 и 30 сентября Лавкрафт еще более мечтательно говорит о том, что хотел бы выкупить «старое место в Фостере», то есть дом Стивена Плейса, где родилась его мать.) Позже в тот же день они вдвоем посмотрели красивый (но недостроенный) Собор Иоанна Богослова в Верхнем Вест-Сайде недалеко от Колумбийского университета. Назавтра Энни уехала домой. Вечером планировалось собрание Клуба редакторов, и для литературных творений предлагалась тема «Старинный родной город». Лавкрафту она была близка, и он написал стихотворение из тринадцати строф «Провиденс» – его первое произведение после февральского рассказа «Под пирамидами». Стихи напечатали в «Бруклинце» (Brooklynite) за ноябрь 1924 г., а потом и в одном из ноябрьских выпусков Providence Evening Bulletin – за публикацию он получил 5 долларов[1212].

В начале октября Лавкрафт впервые отправился в г. Элизабет, штат Нью-Джерси (который он упорно по старинке называл Элизабеттауном). Из редакторской статьи в New York Times он узнал, что в городе сохранилась колониальная архитектура, и 10-го числа поехал туда на пароме с пересадкой в Стейтен-Айленде. Город Элизабет его очаровал. Вооружившись массой путеводителей и историческими материалами из магазина канцелярских товаров, библиотеки и редакции газеты (вероятно, Elizabeth Daily Journal), Лавкрафт успел лишь немного исследовать окраину города, когда уже стемнело, и ему пора было возвращаться в Бруклин. На следующий день он вернулся и осмотрел старую Пресвитерианскую церковь, Первую церковь со старинным кладбищем, а также старинные постройки вдоль реки Элизабет. «Ваша честь, я мог бы болтать про Элизабеттаун всю ночь напролет!» – писал он Лиллиан[1213]. Но, как и в случае с Портсмутом, штат Нью-Гэмпшир, и другими местами, его обрадовало не только преобладание старинных построек:

«Здесь нет ни намека на Нью-Йорк с его мерзким космополитизмом. Все состоятельные жители – коренные янки. В фабричных районах, правда, много поляков, однако на центральных улицах их встретишь нечасто. На отдаленных улицах полно и негров… В городе царит колониальная атмосфера… Элизабеттаун – бальзам на душу, успокоительное и тонизирующее средство для старомодной души, изъеденной современностью».

Неудивительно, что именно здесь Лавкрафт решил поселиться, хотя бы временно, когда месяц спустя им с Соней пришлось задуматься о переезде.

12 октября Лавкрафт пригласил Лавмэна на ужин (готовила, конечно же, Соня), потом вдвоем мужчины отправились на Коламбия-Хайтс, встретили там Крейна и вечером пошли гулять по берегу. Похоже, как раз об этой встрече Крейн упоминает в письме, говоря, что Сэм «привел с собой этого странного Лавкрафта, и поговорить по душам нам не удалось»[1214]. Позже Лавкрафт и Лавмэн двинулись в Нижний Манхэттен, чтобы продолжить исследование колониальной старины, и бродили там до полуночи.

Поездка Лавкрафта в Элизабет вдохновила его на написание первого за восемь месяцев рассказа «Заброшенный дом». Вот отрывок из описания тех мест:

«…на северо-восточном углу Бридж-стрит и Элизабет-авеню стоит ужасный старый дом – адское место, где в начале восемнадцатого века наверняка творились темные дела, – с почерневшими некрашеными стенами, неестественно крутой крышей и лестницей, которая вела на второй этаж с улицы, увитая такими плотными зарослями плюща, как будто он заколдован или питался трупными соками. Мне вспомнился дом Бэббитов на Бенефит-стрит, увидев который, как ты помнишь, в 1920 г. я сочинил “Дом”»[1215].

Жаль, но то самое здание не сохранилось. Стихотворение «Дом» – тонкое, атмосферное произведение, опубликованное в Philosopher Галпина за декабрь 1920 г. Лавкрафт написал его под впечатлением от дома Бэббитов (Бенефит-стрит, 135, Провиденс), где в 1919–1920 гг. проживала и работала Лиллиан в качестве компаньонки миссис К. Х. Бэббит. Двухэтажный дом с подвалом и чердаком был построен около 1763 г. и выглядел потрясающе, возвышаясь на холме. Двери подвала выходили прямо на тротуар. Впоследствии дом отреставрировали, однако в то время он наверняка смахивал на дом с привидениями. С 16 по 19 октября Лавкрафт набросал черновой вариант рассказа, попутно внося множество «исправлений и изменений»[1216], прочитал его Фрэнку Лонгу и на следующий день снова взялся за правку. (Как раз в тот вечер у Сони сильно заболел желудок, и Лавкрафт повез ее в больницу.)

«Заброшенный дом» начинается с лаконичной фразы: «Даже в самых величайших ужасах частенько проскакивает ирония». Ирония заключается в том, что Эдгар Аллан По, «величайший в мире мастер ужасов и причуд», ухаживая (1848–1849 гг.) за малоизвестной поэтессой Сарой Хелен Уитман, нередко проходил по Бенефит-стрит в Провиденсе мимо дома, чьи странности превосходили все его выдуманные кошмары. В доме жили несколько поколений семьи Харрис, и местные жители никогда не считали, что в нем живут призраки, а просто называли его «несчастливым»: жильцы его необъяснимым образом постоянно умирали либо страдали от анемии и туберкулеза. В соседних домах ничего подобного не случалось. Дом стоял заброшенным еще со времен Гражданской войны, так как снять его было невозможно.

Безымянный рассказчик, ведущий повествование от первого лица, знал этот дом с самого детства, когда друзья с опаской его исследовали, а иногда даже отважно входили внутрь, чтобы «пощекотать нервишки», поскольку дверь была не заперта. Герой становится старше и узнает, что его дядя Элиху Уиппл раскопал много информации о доме и его жильцах. Он находит генеалогические записи, полные зловещих намеков. Рассказчик начинает подозревать, что какой-то неизвестный предмет или существо повинны в многочисленных смертях, они неким образом высасывают из обитателей дома жизненную силу. Возможно, это как-то связано со странной вещью из подвала, «вечно смещающимся пятном то ли плесени, то ли селитры… [которое], как ни странно, походило на огромные человеческие очертания».

Поведав в подробностях историю дома начиная с 1763 г., герой сталкивается с несколькими необъяснимыми вопросами, например он не может понять, почему незадолго до смерти некоторые жители дома начали выкрикивать что-то на грубом разговорном французском, которого они прежде не знали. Он изучает записи в городских справочниках и, похоже, находит разгадку «французской тайны». В 1686 г. из Франции в Ист-Гринвич, штат Род-Айленд, прибыл некто Этьен Руле, зловещая фигура. Он был гугенотом и бежал из Франции после отмены Нантского эдикта, а десять лет спустя перебрался в Провиденс, хотя основатели города были против. Еще сильнее рассказчика заинтриговала возможная связь даже с более сомнительной личностью по имени Жак Руле из Кода, которого в 1598 г. обвиняли в ликантропии.

В итоге рассказчик и его дядя решают «испытать и, ежели возможно, уничтожить ужас, таящийся в доме». Одним вечером 1919 г. они приходят в дом, вооруженные трубкой Крукса (устройство, изобретенное сэром Уильямом Круксом, в котором между двумя электродами излучается поток электронов) и огнеметом. Они дежурят, отдыхая по очереди, и обоим снятся страшные и тревожные сны. Проснувшись, герой видит, что его дядю поглотило какое-то непонятное существо:

«Из-под изъеденной плесенью земли вырывалось парообразное трупное свечение, желтоватое и болезненное. Оно булькало и выплескивалось, формируя очертания, отдаленно похожие на человека и монстра одновременно. Сквозь него я видел дымоход и очаг. Оно все было покрыто глазами, глядящими хищно и насмешливо, а сморщенная насекомоподобная голова превращалась наверху в тонкие клубы тумана, зловонно кружащегося и исчезающего наконец в глубинах дымохода… Этим существом оказался мой дядя, многоуважаемый Элиху Уиппл, лицо его чернело и разлагалось, и он продолжал злобно скалиться на меня и что-то бормотать, а затем в ярости, желая разорвать меня на куски, протянул когтистые, сочащиеся светом лапы».

Понимая, что дяде уже не помочь, герой направляет на него трубку Крукса. И снова жуткое видение: чудовище плавится, принимая в процессе разные формы («Он был и дьяволом, и массой людей, и склепом, и праздничным шествием»), после чего черты рода Харрисов словно смешиваются с чертами дяди. Рассказчик убегает по Колледж-Хилл в сторону современного делового центра города, а вернувшись через несколько часов, видит, что расплывчатая сущность исчезла. Позже в тот день он приносит в дом шесть бутылей серной кислоты, выкапывает яму под тем местом, где виднеются заплесневелые очертания огромного человека, выливает туда кислоту и лишь затем осознает, что эти очертания были лишь «гигантским локтем» какого-то громадного отвратительного монстра.

«Заброшенный дом» примечателен изысканным изображением связи между реальной историей и вымыслом. Из рассказа мы узнаем о доме много истинных фактов, хотя заброшенным он никогда не был, а 1919 г. выбран в качестве времени действия, поскольку именно тогда там проживала Лиллиан. Реальны и другие детали, например что улицу Бенефит-стрит выпрямили после переноса могил старых поселенцев на Северное кладбище, что в 1815 г. в городе случилось наводнение (разрушившее много домов на улицах Бенефит, Саут-Мэйн и Уотер, в связи с чем в 1816–1820 гг. появились новые постройки) и даже что «совсем недавно, а именно в 1892 г. в Эксетере эксгумировали труп и устроили ритуальное сожжение его сердца, чтобы предотвратить кару божью, наносящую ущерб общественному здоровью и спокойствию». Фэй Рингель Хейзел изучила данный вопрос и отмечает, что в журнале Providence Journal за март 1892 г. действительно появилось несколько статей о вышеупомянутом событии[1217]. Рассмотрела она и вампирские легенды Эксетера (округ Вашингтон, к югу от Провиденса) и соседних регионов.

Лавкрафт ловко вставляет вымышленные действия и связи в исторические события. Он говорит, что Элиху Уиппл – потомок капитана Абрахама Уиппла, под предводительством которого в 1772 г. сожгли британское судно «Гаспи». Дальнейший рассказ о рождении и гибели членов семьи Харрис по большей части (но не целиком) выдуман.

Самым интересным историческим домыслом является Этьен Руле. Такого человека не существовало, а вот Жак Руле из Кода вполне реален. Его краткое описание Лавкрафт почти дословно взял из книги Джона Фиске «Мифы и мифотворцы» (1872), которая, как мы уже знаем, значительно повлияла на развитие его ранних взглядов на антропологию религии. Сам Фиске, однако, цитирует «Книгу оборотней» С. Бэринга-Гулда (1865), но тогда Лавкрафт еще не был знаком с этой книгой (он прочитает ее примерно десять лет спустя[1218]), поэтому информацию о Жаке Руле наверняка позаимствовал у Фиске. Немного странно, конечно, что внук знаменитого оборотня вдруг стал кем-то вроде вампира. За исключением «Psychopompos» и, пожалуй, «Пса», это единственный случай, когда Лавкрафт прибегает к хорошо известным мифам. Здесь он меняет привычный сюжет до неузнаваемости или, если быть точнее, пересказывает его в совершенно новом ключе.

Самая интересная часть рассказа с точки зрения дальнейшего развития Лавкрафта как писателя – странный абзац в середине истории, где герой пытается понять, с каким зловещим существом имеет дело:

«Мы вовсе не верили… ни в какие глупые суеверия, хотя изучение науки и долгие размышления привели к выводу о том, что знакомая нам трехмерная вселенная охватывает лишь ничтожную часть всего мироздания, состоящего из материи и энергии. В данном случае зашкаливающее число свидетельств из множества достоверных источников указывали на существование определенных мощных сил – и для человека исключительно недобрых. Чересчур легкомысленно будет сказать, что мы всерьез верили в вампиров или оборотней. Скорее, мы не были склонны отрицать, что, возможно, существуют некие необъяснимые и неведомые варианты жизненной силы и тонкой материи, встречающиеся очень редко в трехмерном пространстве из-за более тесной связи с другими измерениями, и все-таки близкие к границам нашего космоса – поэтому временами происходят явления, которые мы, не имея подходящей наблюдательной точки, никогда не сможем объяснить…

С физической и биохимической точки зрения это не было невозможным, особенно в свете новых научных открытий, в том числе теории относительности и внутриатомных процессов».

В результате «Заброшенный дом» вдруг превращается в научно-фантастический рассказ (или в прототип научной фантастики, ведь тогда этот жанр еще окончательно не сформировался), ведь в истории высказывается важнейший принцип научного обоснования для явления или события, которое кажется сверхъестественным. Прошло полтора года с тех пор, как Лавкрафт выражал недоумение и беспокойство по поводу теории Эйнштейна, и вот он уже нашел ей применение в рассказе. Упоминание «внутриатомных процессов» – своего рода отсылка к квантовой теории, хотя в письмах того периода Говард ни с кем ее не обсуждал. Неважно, насколько все это убедительно и правдоподобно в научном смысле, главное – само действие. Примечательно и то, что герой убивает злобную сущность не колом в сердце, а с помощью серной кислоты. Сцена с «гигантским локтем» позаимствована из концовки «Под пирамидами», где пятиголовый бегемот оказывается лапой громадного чудища.

Элиху Уиппл явно списан с Франклина Чейза Кларка, дяди Лавкрафта. Конечно, есть между ними и некоторые различия, к примеру, Уиппл – холостяк (чтобы в рассказе можно было обойтись без скорбящей вдовы) и намного старше доктора Кларка, так как врачом он стал в 1860 г., когда Кларку было всего тринадцать лет. Честно говоря, Лавкрафт не очень подробно описывает Уиппла, да и о печали героя по поводу его кончины говорится весьма сдержанно: «Мне одиноко без этого доброго человека, который прожил свои долгие годы с честью, добродетелью, безупречностью вкуса, благожелательностью и жаждой учения»; «…пролилась первая из моих искренних слез в память о любимом дядюшке». Впрочем, для рассказа Лавкрафта и такие проявления эмоций уже в новинку. Говарда, несомненно, очень печалила смерть доктора Кларка, просто здесь он недостаточно детально охарактеризовал доктора Уиппла, чтобы читатели почувствовали то же самое.

«Заброшенный дом» – глубокая и фактурная история с убедительной исторической атмосферой и нарастающим чувством ужаса. Перечисление тех, кто родился и кто умер в семье Харрисов, во второй главе кажется немного затянутым: таким образом Лавкрафт надеялся создать зловещее ощущение (как отмечает рассказчик: «В этом бесконечном перечне чувствовалось какое-то неотступное, неведомое природе зло»), но информация преподнесена слишком сухо и бесстрастно. Зато страшная кульминация (с еще одним по-настоящему неожиданным финалом) и научное обоснование ужаса, заставляющее серьезно задуматься, делают этот рассказ достойным образцом раннего творчества Лавкрафта.

Неудивительно, что в тот период он решил написать рассказ о Провиденсе. «Заброшенный дом» – первая значительная история, действие которой происходит в родном городе Лавкрафта и задействует его историю и топографию. Если раньше (например, в рассказе «Из глубин мироздания») Провиденс и обозначался как место действия, то никак не был связан с сюжетом произведений. В стихотворении «Дом» тоже не хватает подобной связи, и никто бы не узнал, что на его написание Лавкрафта вдохновил дом № 135 на Бенефит-стрит, если бы он сам об этом не сказал. Несмотря на первоначальный восторг от приезда в Нью-Йорк, мысленно он так и не покинул Провиденс, а прогулка по городу Элизабет лишь натолкнула его на мысли о рассказе, в котором будет описываться родной город.

16 ноября Лавкрафт прочитал «Брошенный дом» своей «банде» и получил воодушевляющие отзывы: все они «без конца твердили, что ничего лучше я еще не написал»[1219]. Больше всего рассказ понравился Лавмэну, и он просил Лавкрафта подготовить его машинописную версию, чтобы в среду 19-го числа Лавмэн мог показать его в издательстве у Альфреда А. Кнопфа. Встреча не состоялась, так как Лавкрафт напечатал рассказ только к 22 ноября, но Лавмэн весь следующий год неустанно пытался куда-нибудь его пристроить. Далее станет ясно, что опыт публикации «Заброшенного дома» оказался не самым приятным.

Пока в конце октября Соня лежала в больнице, встречи клуба продолжались. В «банде» возник раскол, когда Макнил обиделся на Лидса, который взял у него в долг 8 долларов и не вернул. В связи с этим Макнил отказывался ходить на собрания, если там присутствовал Лидс. В итоге Макнилу не повезло: другие участники (кроме Лавкрафта) считали его немного старомодным и занудным, и, когда из-за скандала стали проводить раздельные встречи с Макнилом и с Лидсом, к Макнилу почти никто не приходил. Впрочем, Лавкрафт не пропустил ни одной.

Лавкрафт и Кирк становились все более близкими друзьями. «“Мы с ним придерживаемся одних и тех же убеждений”, – говорил Лавкрафт, ведь, несмотря на строгое воспитание по методистским правилам, он был настоящим циником и скептиком, прекрасно осознававшим фундаментальную бесцельность вселенной»[1220]. Кирк же писал будущей жене: «Мне очень нравится проводить время в компании Г. Ф. Л. Если с тобой мне когда-нибудь будет веселее, я подарю тебе нескользящую банановую кожуру»[1221]. 24–25 октября Лавкрафт и Кирк снова гуляли всю ночь и болтали о философии, утром исследовали таинственный подвал «Американской радиаторной компании» и по пути заходили в разные кофейни и кафе-автоматы. Про такие кафе Лавкрафт рассказывал в письме к Лилиан: «Еда разложена по ящичкам со стеклянными дверцами, которые стоят вдоль стены. Бросаешь в прорезь пять центов, дверца открывается и можно забрать тарелку с едой и сесть за столик в просторном зале»[1222]. Отличное место для тех, кто желает перекусить, но особо не располагает финансами. Можно подумать, что подобные кафе превратились в пристанище для нищих и бездомных, однако там всегда было чисто и светло, поэтому «автоматы» привлекали большое число представителей среднего и низшего класса Нью-Йорка. Почти все в «банде», кроме Кляйнера, Лонга (он вообще редко ходил на ночные прогулки) и, пожалуй, Мортона, были небогаты, так что не отказывались от обеда в таком кафе. Сейчас в Нью-Йорке уже почти не осталось «автоматов», а в тех немногих, что до сих пор работают, за пять центов уже ничего не купишь.

В понедельник 3 ноября Лавкрафт встретил Эдуарда Ллойда Секриста (1873–1953), коллегу по любительской журналистике из Вашингтона. Секрист занимался пчеловодством и много времени провел в южных морях и Центральной Африке. Вероятно, он встречался с Лавкрафтом в Провиденсе незадолго до его переезда в Нью-Йорк[1223]. Неутомимый Говард показал Секристу музеи и старинные колониальные места Нью-Йорка, 4-го числа они вместе пошли в галереи Андерсона на пересечении Парк-авеню и 59-й улицы, где их ждал друг Секриста, Джон М. Прайс. Лавкрафт надеялся, что Прайс поможет ему с поиском работы, однако ничего не вышло.

Из рассказов Лавкрафта о вечерних и ночных прогулках с друзьями складывается впечатление, что он проводил очень мало времени с Соней. Что ж, к августу или сентябрю ситуация стала именно такой, но за несколько месяцев до этого все было иначе. Вот чудесная сценка из начала июля:

«Следующий день – славное четвертое июля, праздник мятежных янки – мы с С. Х. посвятили чтению на природе в Проспект-парке. Совсем недалеко от дома мы обнаружили скалистый выступ, нависающий над озером, куда почти никто не заглядывал, и пробыли там в компании верных друзей с наших книжных полок… В субботу пятого опять читальная программа, а в воскресенье почти весь день отвечали на вакансии из газет. В понедельник седьмого мы развлекались и путешествовали – правда, с утра было одно собеседование, – в полдень встретились у церкви Троицы, посетили могилу [Александра] Гамильтона, заглянули в чудесный колониальный особняк президента Джеймса Монро… побродили по колониальным улочкам в Гринвич-Виллидж и на Вашингтон-сквер наконец сели на омнибус и поехали к Форт Джордж, где спустились с крутого холма на Дикман-стрит, отобедали в скромном ресторане… и пошли на паром. Пересекли широкую реку Гудзон, сошли у подножия Палисадов, затем снова сели на омнибус, который взобрался наверх по крутому склону зигзагообразной дороги, откуда открывались великолепные виды. Потом омнибус повернул к центру города, и мы поехали через лес с красивыми усадьбами и сошли в тихой и странной деревушке Энглвуд, штат Нью-Джерси… После этого на трамвае направились в Форт Ли (напротив 125-й улицы), оттуда – к паромной переправе, и всю дорогу домой добирались, меняя транспорт. Это был отличный день…»[1224]

День выдался действительно отличный – так и подобает проводить время супругам, даже если они оба остались без работы. Однако со временем такого рода прогулкам приходит конец. Оставив 9 ноября жену в санатории в Сомервилле, штат Нью-Джерси, на следующий день Лавкрафт отправился в Филадельфию, чтобы исследовать колониальные места подробнее, чем удалось во время медового месяца. Он прибыл туда вечером 10 ноября (ночевал в Сомервилле) и поселился в гостинице при «Юношеской христианской ассоциации». Не желая ждать до следующего утра, Лавкрафт пустился в «ночное путешествие по колониальному прошлому – в старинном районе близ набережной Делавэр»[1225]. «Миля за милей тянулись самые разные дома в георгианском стиле», по сравнению с чем колониальный район Гринвич-Виллидж казался довольно скромным.

11-го числа он зашел в библиотеку, чтобы взять путеводители и поискать исторические сведения о городе, после чего отправился в путь. Лавкрафту очень понравилась церковь Святого Петра на пересечении улиц Третьей и Пайн, тем более что «на углу по диагонали от нее сидел рыжий кот, большой и невероятно дружелюбный»[1226]. Затем он посмотрел здание рынка, Морскую биржу, Индепенденс-холл, Конгресс-холл, дом Бетси Росс (где встретил словоохотливого старого антиквара, который рассказал, куда еще стоит сходить), на трамвае доехал до Старой шведской церкви и кладбища. Настал вечер, Лавкрафт вернулся в гостиницу, на ужин съел спагетти с фасолью и шоколадное мороженое на десерт, впервые за двадцать пять лет искупался под душем, а не в ванной, и подписал несколько открыток. В письме к Лиллиан не упоминается о том, обедал ли он где-нибудь во время дневных странствий: может, Лавкрафт просто забыл написать об этом, а может, на самом деле ничего не ел. В поисках старины он подпитывался исключительно своим энтузиазмом и внутренней энергией.

В среду 12 ноября экскурсия продолжилась. Сначала он осмотрел и внутри, и снаружи великолепную церковь Христа, одну из самых прекрасных в георгианском стиле, потом вдоль реки дошел до Исторического общества Пенсильвании, где хранится богатая коллекция предметов колониальных времен, заглянул в дом Уильяма Пенна в парке Фэйрмаунт. С наступлением темноты Лавкрафт опять вернулся в гостиницу и поужинал мясным пирогом, макаронами, шарлоткой и кофе из автомата – все за 40 центов. В очередном письме он поведал о «завтраке, состоявшем из бутербродов с сыром и арахисовым маслом» (10 центов)[1227].

В четверг 13-го Лавкрафт решил исследовать более отдаленные пригородные районы. Первым делом он осмотрел причудливый дом Бартрам в Кингсессинге, что в юго-западной части Филадельфии, за рекой Шуйлкилл. Каменный дом в 1731 г. собственными руками выстроил ботаник Джон Бартрам – здание получилось очень необычным и разнородным по стилю. Потом Лавкрафт отправился в Честер, отдельный район, расположенный к юго-западу от окраины Филадельфии на реке Делавэр. Вернувшись в парк Фэйрмаунт, Лавкрафт посмотрел еще несколько чудесных колониальных домов, затем поужинал (фасоль, булочка с корицей, кофе – за 25 центов). Вечером он заглянул в гости к поэту-любителю Вашингтону Ван Дюсену, который жил в Джермантауне, отдаленном пригороде к северо-западу от города. На ночь его там, по всей видимости, не оставили, и поздно вечером он вернулся в гостиницу.

14 ноября Лавкрафт встал до восхода солнца, чтобы «увидеть золотисто-розовый рассвет из-за холмов за рекой»[1228]. Затем он снова поехал в Джермантаун, тщательно исследовал старинные места и отправился дальше на запад, в долину Виссахикон: «Это глубокое лесистое ущелье поразительной красоты, в нижней части которого протекает тоненький прозрачный ручей Виссахикон, впадающий в Шуйлкилл. Много красивых легенд ходит об этом сосновом раю с обрывистыми спусками…»[1229] Лавкрафт неохотно вернулся в Филадельфию и сел на поезд до Нью-Йорка с вокзала Брод-Стрит.

Филадельфия сильно его впечатлила:

«Никакой грубой враждебности и нечистокровия, как в Нью-Йорке, никакого пошлого духа торговли и плебейской суеты. Город с настоящим американским прошлым, выросший на основе определенных аристократических традиций, а не адская кучка запуганных, сломленных, бесталанных и ни к чему не пригодных людей. Столько уравновешенности, столько теплоты, столько характера в преимущественно нордических лицах!»[1230]

Что ж, любовь к Нью-Йорку, похоже, прошла.

Остаток месяца Говард провел спокойно. Они с Соней играли в шахматы и ходили в музей Нью-Йоркского исторического общества. Джеймс Ф. Мортон проходил собеседование, чтобы устроиться на работу куратором музея Патерсона (Нью-Джерси) – в начале следующего года его возьмут на эту должность, 24 ноября Лавкрафт впервые попробовал равиоли и прочитал «Машину времени» Г. Уэллса («увлекательно вплоть до каждой мелочи»[1231]). На следующий день он вместе с Соней пошел в зоопарк Бронкса. Встречу «банды» в среду 26 ноября испортило предложение Мортона поразгадывать кроссворды, так что вместо остроумной беседы раздавалось только «ворчание вроде “двадцать три по вертикали”, “тринадцать по горизонтали” или “слово из семнадцати букв, которое начинается на букву X и обозначает человека, у которого не все дома” и тому подобное»[1232]. Кроссворды тогда были новинкой, они появились всего пару лет назад, и в 1924 г. считались самой популярной головоломкой. Тем не менее после встречи Лавкрафт и Кирк опять отправились на ночную прогулку, на сей раз вдоль парка Ист-Ривер, мимо особняка Грейси (теперь резиденция мэра) и моста Куинсборо, перешли на западную сторону, дошли до Гринвич-Виллидж и в 7 утра наконец разошлись по домам. На четверг пришелся тот самый роскошный ужин в честь Дня благодарения, а 29 ноября Лавмэн и Кирк должны были познакомить Лавкрафта с Алленом Тейтом, обозревателем из Nation, но я не уверен, состоялась ли эта встреча. Тейт также был близким другом и поклонником Харта Крейна.

Как уже упоминалось, 1 декабря приехала Лиллиан и жила у Лавкрафтов до 10 января. Кирк писал невесте, что однажды в субботу они с Лавкрафтом проговорили с 10 вечера до 8 утра. Очередное собрание клуба 20 декабря закончилось в 4:30 утра[1233]. Впрочем, больше всего времени и сил отнимал переезд с Парксайд-авеню. Лавкрафт по-прежнему страстно хотел жить в г. Элизабет, но затем, наверно, счел этот вариант непрактичным и нашел однокомнатную (с двумя нишами) квартиру в Бруклин-Хайтс (Клинтон-стрит, 169) за 40 долларов в месяц. Уже 31 декабря в 16:00 часов Соня уехала в Цинциннати, а Лавкрафт отправился встречать Новый год к Кирку.

Лавкрафт и Соня прожили вместе всего десять месяцев. В течение следующих пятнадцати месяцев она, конечно, не раз приезжала в Нью-Йорк, но в общей сложности провела там примерно тринадцать недель. Пока рано осуждать Лавкрафта за неудачи в супружеской жизни – сначала увидим, как будет дальше складываться их жизнь в эти пятнадцать месяцев. Трудно сказать, порадовался он отъезду Сони или нет, но если ему казалось, что 1924 г. выдался неудачным, он еще не знал, что его ждет в 1925-м.

Сноски

1

Оригинальное издание вышло в 2013 г. (Здесь и далее прим. перев.)

2

От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., [ноябрь 1927] (Избранные письма (далее – ИП) 2.179).

3

ИП 2.182 (прим. 1).

4

См. Quae Amamus Tuemur: Ancestors in Lovecraft’s Life and Fiction в книге Кеннета У. Фейга-мл. The Unknown Lovecraft (New York: Hippocampus Press, 2009), 20.

5

Там же, 20–21.

6

От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., [19 марта 1934] (ИП 4.392).

7

Благодарю за информацию Сюзанну Джута и Оливера Уотсона, куратора отдела керамики и стекла из Музея Виктории и Альберта.

8

Лонгфелло, «Удача Эденхолла», The Poems of Longfellow (New York: Illustrated Modern Library, 1944), 438–40.

9

См. Dictionary of National Biography 6.1270–71.

10

От Г. Ф. Л. к А. Д., 5 июня 1936 (ИП 5.263).

11

От Г. Ф. Л. к М. У. М., 5 апреля 1931 (ИП 3.360).

12

От Г. Ф. Л. к М. У. М., 1 января 1915 (ИП 1.7).

13

Фейг, Quae Amamus Tuemur, 22.

14

См. Кеннет У. Фейг-мл., Moshassuck Review (Вальпургиева ночь, 1992): 29.

15

Кеннет У. Фейг-мл., Moshassuck Review (Хэллоуин, 1991): 14.

16

Там же, 28.

17

Фейг, Quae Amamus Tuemur, 30.

18

ИП 1.5 (прим. 11).

19

Благодарю за предоставленную информацию Кеннета У. Фейга-мл. и А. Лэнгли Сирлза. Подробнее о родословной Лавкрафта по отцовской линии см. книгу Доэрти, Сирлза и Фейга Devonshire Ancestry of Howard Phillips Lovecraft (Glenview, IL: Moshassuck Press, 2003).

20

ИП 1.7 (прим. 11).

21

От Г. Ф. Л. к Эдвину Бейрду, 3 февраля 1924 (ИП 1.296).

22

ИП 1.6 (прим. 11).

23

Некролог Уиппла В. Филлипса, Providence Journal (31 марта 1904).

24

ИП 1.6 (прим 11).

25

Г. Ф. Л. писал имя бабушки по маме «Rhoby», однако на ее надгробии на могильном участке Лавкрафтов (кладбище Суон-Пойнт, Провиденс) написано «Robie».

26

От Г. Ф. Л. к Хелен Салли, 26 июля 1936 (рукоп., БДХ).

27

Кейси Б. Тайлер, «Historical Reminiscences, of Foster, Rhode Island», впервые опубликовано около 1884 г. в Pawtuxet Valley Gleaner, затем в 1892–1893 гг. в отредактированной версии в той же газете; повтор. публикация в «Early Historical Accounts of Foster, Rhode Island», ред. Кеннет У. Фейг-мл (Glenview, IL: Moshassuck Press, 1993), 100–101.

28

В письме к Ф. Б. Л. 26 октября 1926 (ИП 2.88) Г. Ф. Л. говорит, что двое младших детей Уиппла Филлипса родились в г. Грин, а это значит, что Уиппл переехал туда около 1864 г., однако в переписи населения США 1860 г. семья Уиппла уже числится среди жителей Грина.

29

Там же.

30

Генри У. Рагг, «History of Freemasonry in Rhode Island» (Providence: E. L. Freeman & Son, 1895), 553. Благодарю Кеннета У. Фейга-мл. за то, что познакомил меня с этой книгой.

31

Там же, 554.

32

ИП 3.363 (прим. 10).

33

ИП 2.83 (прим. 27).

34

Тайлер, в «Early Historical Accounts of Foster, Rhode Island» Фейга, 101. Фейг сообщает, что в машинописной копии этого труда упоминается имя «Хьюгог», а в печатных версиях – «Хьюгаг».

35

. Early Historical Accounts of Foster, Rhode Island, 112.

36

ИП 2.88 (прим. 27).

37

В ИП 1.6 (прим. 11) Г. Ф. Л. относит переезд в 1873 г., однако в некрологе Уиппла Филлипса (прим. 22) четко указан другой год – 1874; более того, в городском справочнике Провиденса Уиппл появился только в 1875 г., что говорит в пользу переезда в 1874 г. За эти и другие сведения о Уиппле Филлипсе я признателен Кеннету У. Фейгу-мл. и в особенности его работе Some of the Descendants of Asaph Phillips and Esther Whipple of Foster, Rhode Island (Glenview, IL: Moshassuck Press, 1993).

38

Отчеты уполномоченных из Соединенных Штатов о Всемирной выставке в Париже 1878 г. (Washington, DC: Government Printing Office, 1880), 1.341.

39

От Г. Ф. Л. к Р. К., 16 ноября 1916 (ИП 1.33).

40

От Г. Ф. Л. к Ф. Ли Болдуину, 13 января 1934 (ИП 4.344).

41

См. Whipple V. Phillips and the Owyhee Land and Irrigation Company Кеннета У. Фейга-мл. («Овайхи аутпост», май 1988); повтор. публ. в The Unknown Lovecraft, 50–55.

42

От Г. Ф. Л. к Ф. Ли Болдуину, 31 января 1934 (ИП 4.350).

43

См. прим. 39.

44

Все три письма находятся в БДХ. У миссис Этель Филлипс Морриш было еще одно письмо от Уиппла Лавкрафту, однако дата его написания и место отправления мне неизвестны.

45

ИП 4.351 (прим. 41).

46

Артур С. Коки, H. Lovecraft: An Introduction to His Life and Writings (магистерская диссертация: Колумбийский университет, 1962), 3.

47

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 17–18 ноября 1924 (рукоп., БДХ).

48

Г. Смит, «Growth of Public Education» в State of Rhode Island and Providence Plantations at the End of the Century: A History под ред. Эдварда Филда (Boston: Mason Publishing Co., 1902), 2.368– 69.

49

Кеннет У. Фейг-мл., The Parents of Howard Phillips Lovecraft (West Warwick, RI: Necronomicon Press, 1990), 23, 25.

50

ИП 1.33 (прим. 38).

51

Фейг, Parents, 40.

52

ИП 1.6 (прим. 11).

53

ИП 1.29 (прим. 38).

54

ИП 1.33–34 (прим. 38).

55

Р. Ален Эвертс полагает, что она ходила в школу Уилер в Провиденсе.

56

Сара Сьюзан Лавкрафт, тетрадь для записей (рукоп., БДХ).

57

Фейг, Parents, 40.

58

Клара Хесс, Providence Journal; цит. по Фейг, Parents, 32.

59

Клара Хесс в А. Д. Lovecraft’s Sensitivity (1949); цит. по Фейг, Parents, 33.

60

См. Ричард Д. Сквайрс, Stern Fathers ’neath the Mould: The Lovecraft Family in Rochester (1995).

61

ИП 1.5 (прим. 11).

62

От Г. Ф. Л. к Р. К., 16 ноября 1916; Letters to Reinhardt Kleiner (New York: Hippocampus Press, 2005), 65 (этот отрывок не напечатан в ИП).

63

Уильям Дж. Маклафлин, Rhode Island: A Bicentennial History (Нью-Йорк: W. W. Norton, 1978), 123.

64

Соня Х. Дэвис, The Private Life of H. P. Lovecraft, под ред. С. Т. Джоши (West Warwick, RI: 1985; переизд. 1992), 7.

65

Коки, 4.

66

Благодарю Джона Х. Стэнли из БДХ университета Брауна за предоставленную информацию. Сейчас в библиотеке хранятся документы из филиала компании «Горам» в Провиденсе, однако бумаг из филиала в Нью-Йорке там нет.

67

ИП 1.296 (прим. 20).

68

Антиномизм – верование ранней церкви, согласно которому бог не ожидает от христиан подчинения каким-либо моральным законам.

69

См. Маклафлин Rhode Island: A Bicentennial History, в разных местах.

70

По этой теме см. Чарльз Раппли, Sons of Providence: The Brown Brothers, the Slave Trade and the American Revolution (New York: Simon & Schuster, 2006).

71

От Г. Ф. Л. к Бернарду Остину Дуайеру, 3 марта 1927 (ИП 2.108).

72

Плутократия – режим, при котором влиянием и властью обладает наиболее обеспеченная верхушка общества.

73

Чарльз В. Чапин, «Epidemics and Medical Institutions», по Филд, State of Rhode Island and Providence Plantations at the End of the Century, 2.57–58.

74

От Г. Ф. Л. к А. Э. П. Г., 19 августа 1921 (ИП 1.147).

75

Чапин, по Филд, State of Rhode Island, 2.66.

76

От Г. Ф. Л. к М. У. М., 1 января 1915 (ИП 1.6).

77

От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., [24 мая 1935]; O Fortunate Floridian: H. P. Lovecraft’s Letters to R. H. Barlow (Tampa: University of Tampa Press, 2007), 271.

78

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 24 августа 1925 (рукоп., БДХ).

79

От Г. Ф. Л. к Р.К., 16 ноября 1916 (ИП 1.31).

80

ИП 1.6 (прим. 7).

81

От Г. Ф. Л. к Эдвину Бейрду, 3 февраля 1924 (ИП 1.296).

82

От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 19 [–31?] июля 1931 (ИП 3.383).

83

От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 4 февраля 1934 (ИП 4.354).

84

Цит. по Фейг, Parents, 8. В двухтомном сборнике «Писем Луиз Имоджен Гини» (1926) никаких упоминаний Лавкрафтов нет.

85

См. Кеннет У. Фейг-мл., «The Friendship of Louise Imogen Guiney and Sarah Susan Phillips,» в The Unknown Lovecraft, 70–86.

86

ИП 2.107 (прим. 3).

87

. Medical Record of Winfield Scott Lovecraft, ИЛ № 24 (весна 1991): 15.

88

ИП 1.6 (прим. 7).

89

ИП 1.33 (прим. 10).

90

ИП 1.32 (прим. 10).

91

Г. Смит, в Abkl, State of Rhode Island, 2.385.

92

Сестра Мэри Адорита, Soul Ordained to Fail: (Louise Imogen Guiney: 1861–1920) (New York: Pageant Press, 1962), 8.

93

Генри Дж. Фэйрбэнкс, Louise Imogen Guiney: Laureate of the Lost (Albany, NY: Magi Books, 1972), 2.

94

См. Фейг (прим. 16), 83.

95

ИП 1.32 (прим. 10).

96

Цит. по Е. М. Тенисон, Louise Imogen Guiney: Her Life and Works 1861–1920 (London: Macmillan, 1923), 57–58.

97

Тенисон, 29.

98

От Г. Ф. Л. к А. Д., [январь 1930] (ИП 2.100).

99

ИП 1.33 (прим. 10).

100

От Г. Ф. Л. к Р. К., 16 ноября 1916; письма к Рейнхарду Кляйнеру, 66.

101

От Г. Ф. Л. к Р. И. Г., 4 октября 1930 (ИП 3.184).

102

От Г. Ф. Л. к Р. К., 2 февраля 1916 (ИП 1.20).

103

ИП 1.296 (прим. 12).

104

От Г. Ф. Л. к Ричарду Ф. Сирайту, 4 ноября 1935; Letters to Richard F. Searight (West Warwick, RI: Necronomicon Press, 1992), 68–69.

105

ИП 1.6 (прим. 7).

106

Цит. по Коки, 10.

107

Цит. по Фейг, Parents, 11.

108

Коки, 11.

109

М. Айлин Макнамара, «Winfield Scott Lovecraft’s Final Illness», ИЛ № 24 (осень 1991): 14.

110

Цит. по Фейг, Parents, 11.

111

Коки, 12.

112

Фейг, Parents, 11, цит. по Эвертс, «The Lovecraft Family in America», Xenophile 2, № 6 (октябрь 1975): 7.

113

Соня Х. Дэвис, «Memories of Lovecraft» (1969), по Lovecraft Remembered, под ред. Питера Кэннона (Sauk City, WI: Arkham House, 1998), 276. [Компанию «Горэм» здесь ошибочно назвали «Готэм».]

114

Уинфилд Тауни Скотт, «His Own Most Fantastic Creation: Howard Phillips Lovecraft» (1944), по Lovecraft Remembered, 16. Медицинских записей Сары Сьюзан Лавкрафт уже не существует, но Скотт изучал их примерно в 1944 г.

115

Благодарю Джона Х. Стэнли из БДХ за предоставленную информацию.

116

ИП 1.6 (прим. 7).

117

ИП 1.33 (прим. 10).

118

От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 29 мая 1933 (ИП 4.191).

119

Джон Макиннис, «“The Colour out of Space” as the History of H. Lovecraft’s Immediate Family», по H. P. Lovecraft Centennial Conference: Proceedings, под. ред. С. Т. Джоши (West Warwick, RI: Necronomicon Press, 1991), 37.

120

От Г. Ф. Л. к Альфреду Галпину, 27 октября 1932; Letters to Alfred Galpin (Нью-Йорк: Hippocampus Press, 2003), 164. Данный том не указан в моем перечне книг из библиотеки Лавкрафта, так как он отсутствовал на тот момент, когда Мэри Спинк вскоре после смерти автора составляла список имевшихся у него книг.

121

От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 4 февраля 1934 (ИП 4.370).

122

От Г. Ф. Л. к М. У. М., 5 апреля 1931 (ИП 3.362).

123

ИП 3.363 (прим. 53).

124

ИП 1.34 (прим. 10).

125

Скотт, 11.

126

От Майры Х. Блоссер к Уинфилду Таунли Скотту, дата не указана (рукоп., БДХ).

127

ИП 4.355 (прим. 52). Эта же история упоминается и в письме от Г. Ф. Л. к Р. К., 16 ноября 1916; Письма к Рейнхарду Кляйнеру, 66 (этого отрывка нет в ИП).

128

ИП 3.362 (прим. 53).

129

. Providence Journal (21 июля 1898).

130

Фейг, Parents, 7.

131

ИП 3.366–67 (прим. 53).

132

ИП 1.33 (прим. 7).

133

Там же.

134

От Г. Ф. Л. к Марион Ф. Боннер, 4 мая 1936 (ИП 5.244).

135

От Г. Ф. Л. к Р. К., 21 мая 1920 (ИП 1.115).

136

От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 27 февраля 1931 (ИП 3.317).

137

От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 8 ноября 1933 (рукоп.).

138

ИП 1.33 (прим. 10).

139

От Г. Ф. Л. к Хелен Салли, 24 ноября 1933 (рукоп., БДХ).

140

От Г. Ф. Л. к Р. К., 7 марта 1920 (ИП 1.110).

141

См. прим. 68.

142

Там же.

143

ИП 4.357 (прим. 52).

144

ИП 1.34 (прим. 10).

145

От Г. Ф. Л. к Р. И. Г., 16 января 1932 (ИП 4.8).

146

От Г. Ф. Л. к Р. И. Г., 16 января 1932; A Means to Freedom: The Letters of H. P. Lovecraft and Robert E. Howard (New York: Hippocampus Press, 2009), 1.265 (данного отрывка нет в ИП).

147

См. прим. 68.

148

ИП 1.31 (прим. 10).

149

ИП 1.34–35 (прим. 10).

150

От Г. Ф. Л. к Верджилу Финлэю, 24 октября 1936 (ИП 5.335).

151

ИП 5.244 (прим. 65).

152

От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 26 октября 1926 (ИП 2.84).

153

От Г. Ф. Л. к А. Д., 9 сентября 1931 (ИП 3.409).

154

ИП 3.407–8 (прим. 84).

155

От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 8 января 1924 (ИП 1.282).

156

По ИП 2.107 (прим. 3); в ИП 1.7 (прим. 7) Г. Ф. Л. относит знакомство с античностью к возрасту семи лет, но вскоре станет ясно, что это, скорее всего, ошибка.

157

Натаниэль Готорн, «Preface» to A Wonder-Book, A Wonder-Book, Tanglewood Tales, and Grandfather’s Chair (Boston: Houghton Mifflin, 1883), 13.

158

Томас Булфинч, Bulfinch’s Mythology (New York: Modern Library, дата не указана), 15.

159

ИП 1.7 (прим. 7).

160

От Г. Ф. Л. к Ричарду Ф. Сирайту, 26 января 1935; Letters to Richard F. Searight, 44.

161

ИП 1.33 (прим. 10).

162

От Г. Ф. Л. к К. Э. С., 13 декабря 1933 (ИП 4.335).

163

От Г. Ф. Л. к Р. И. Г., 30 января 1931 (ИП 3.283).

164

ИП 1.7 (прим. 7).

165

Здесь и далее стихи Лавкрафта приводятся в подстрочном переводе.

166

Перевод Н. Гумилева.

167

Кольридж, сборник стихов, под ред. Эрнеста Хартли Кольриджа (London: Oxford University Press, 1912), 189.

168

ИП 2.108 (прим. 3).

169

От Г. Ф. Л. к Ричарду Ф. Сирайту, 26 января 1935; Letters to Richard F. Searight, 44.

170

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 4 октября 1925 (рукоп., БДХ).

171

ИП 1.300 (прим. 12).

172

. Bulfinch’s Mythology, 7.

173

От Г. Ф. Л. к Р. К., 7 марта 1920 (ИП 1.110–11).

174

От Г. Ф. Л. к Р. И. Г., 30 октября 1931 (ИП 3.431–32).

175

От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 27 февраля 1931 (ИП 3.313). Однако в одном из более ранних писем говорится, что этот псевдоним Лавкрафт взял на четырнадцатом году жизни (от Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 26 января 1921 [ИАХ]).

176

ИП 1.36 (прим. 10).

177

От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 25 сентября 1933 (рукоп.).

178

ИП 1.37 (прим. 10).

179

От Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., март [?] 1937 (ИП 5.432).

180

ИП 2.109 (прим. 3).

181

Фредерик С. Фрэнк, «The Gothic Romance: 1762–1820», по Horror Literature, под ред. Маршалла Тимна (New York: Bowker, 1981), 3–175.

182

Уильям Хэзлитт, «American Literature – Dr Channing», Edinburgh Review № 99 (октябрь 1829): 127–28.

183

Г.Р. Томпсон, Poe’s Fiction: Romantic Irony in the Gothic Tales (Madison: University of Wisconsin Press, 1973).

184

Предисловие к Tales of the Grotesque and Arabesque (1840), по Collected Works of Edgar Allan Poe, под ред. Томаса Оллива Мэбботта (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1978), 2.473.

185

. Collected Works of Edgar Allan Poe, 3.853.

186

Морис Леви, Lovecraft: A Study in the Fantastic, в пер. С. Т. Джоши (Detroit: Wayne State University Press, 1988), 14.

187

От Г. Ф. Л. к Элизабет Толдридж, 28 августа 1933 (ИП 4.239).

188

От Г. Ф. Л. к К. Э. С., 24 июня 1927 (ИП 2.148).

189

. The Weird Tale (Austin: University of Texas Press, 1990), 1f.

190

См. прим. 4.

191

От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., 25 июня 1931; O Fortunate Floridian, 3.

192

От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 19–31 июля 1931 (рукоп., БДХ).

193

От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 4 февраля 1934 (ИП 4.354).

194

Генри Джеймс, «Baudelaire» (1876), French Poets and Novelists (New York: Macmillan, 1878), 76.

195

От Г. Ф. Л. к Бернарду Остину Дуайеру, 3 марта 1927 (ИП 2.109).

196

От Г. Ф. Л. к Р. К., 16 ноября 1916 (ИП 1.36).

197

Эдмунд Пирсон, Dime Novels (Boston: Little, Brown, 1929), 4f.

198

См. Пирсон, в разных источниках; Квентин Рейнольдс, The Fiction Factory (New York: Random House, 1955), в разных источниках.

199

От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., 25 марта 1935; O Fortunate Floridian, 230.

200

В The Dime Novel Detective, под ред. Гэри Хоппенстэнда (Bowling Green, OH: Bowling Green University Popular Press, 1982), 7–34, целиком перепечатан роман об Олд Кинге Брейди, The Haunted Churchyard; or, Old King BrА. Д.y the Detective and the Mystery of the Iron Vault (1890).

201

От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 19–30 июля 1931 (рукоп., БДХ).

202

Л. Спрэг де Кэмп, Lovecraft: A Biography (Garden City, NY: Doubleday, 1975), 33.

203

Эта версия была опубликована в H. P. Lovecraft: The Fiction (Нью-Йорк: Barnes & Noble, 2008).

204

От Г. Ф. Л. к Ричарду Ф. Сирайту, 13 октября 1934; Letters to Richard F. Searight, 34.

205

От Г. Ф. Л. к Альфреду Галпину, 29 августа 1918 (ИП 1.74).

206

ИП 2.109 (прим. 15).

207

ИП 1.37 (прим. 16).

208

Там же.

209

У. Пол Кук, In Memoriam: Howard Phillips Lovecraft (1941); повтор. публикация в Lovecraft Remembered, 112.

210

ИП 4.355–56 (прим. 13).

211

От Г. Ф. Л. к М. У. М., 1 января 1915 (ИП 1.8).

212

От Г. Ф. Л. к Р. И. Г., 25–29 марта 1933 (ИП 4.172).

213

Расшифровка из школьной ведомости Г. Ф. Л. в классической английской школе Хоуп-Стрит в Провиденсе, Род-Айленд.

214

См. Lovecraft’s Library (изд. 1980), 39.

215

Рукописный текст очень трудно разобрать, и многие исследователи, поддерживая Леже, читают здесь illa (т. е. coepta), но в тексте Лавкрафта почти наверняка указано illas (т. е. formas).

216

Джон Драйден, под ред. Кита Уокера (Oxford: Oxford University Press, 1987), 382.

217

От Г. Ф. Л. к Р. К., 23 января 1920 (ИП 1.106).

218

От Г. Ф. Л. к А. Д., 4 марта 1932 (ИП 4.26).

219

От Г. Ф. Л. к М. У. М., 5 апреля 1931 (ИП 3.368).

220

Фейг, Parents, 23.

221

ИП 1.32 (прим. 16).

222

От Г. Ф. Л. к Ричарду Ф. Сирайту, 5 марта 1935; Letters to Richard F. Searight, 51.

223

Д. В. Ш., «Did Lovecraft Suffer from Chorea?» Outré № 5 (май 1977): 30–31.

224

ИП 1.36 (прим. 16).

225

Уинфилд Таунли Скотт, «His Own Most Fantastic Creation: Howard Phillips Lovecraft» (1944), по Lovecraft Remembered, 12.

226

От Майры Х. Блоссер к Уинфилду Таунли Скотту, дата не указана (рукоп., БДХ).

227

ИП 3.367 (прим. 39).

228

От Г. Ф. Л. к «Галломо», [апрель 1920] (ИП 2.104).

229

Соня Х. Дэвис, The Private Life of H. P. Lovecraft, 8.

230

См. фронтиспис к ИП 2.

231

ИП 1.32 (прим. 16).

232

Фронтиспис к Something about Cats and Other Pieces (1949).

233

Р. Х. Б., On Lovecraft and Life, под ред. С. Т. Джоши (West Warwick, RI: Necronomicon Press, 1992), 18.

234

Рукоп., БДХ.

235

ИП 1.35 (прим. 16). Г. Ф. Л. утверждал, что это цитата из «Речи [sic] Цицерона против Катилины» (хотя речей против Катилины на самом деле было четыре), но в действительности она взята из речи «В защиту Мурены», 13.

236

ИП 1.29–30 (прим. 16).

237

От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., 10 апреля 1934; O Fortunate Floridian, 125.

238

См. подробнее в моем эссе «Further прим. s on Lovecraft and Music», Romantist № 4/5 (1980–81): 47–49.

239

От Г. Ф. Л. к Элизабет Толдридж, 29 мая 1929 (ИП 2.348).

240

Фейг, Parents, 26.

241

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., [18 мая 1929] (открытка) (рукоп., БДХ).

242

ИП 1.7 (прим. 31).

243

ИП 1.35 (прим. 16).

244

Интервью Пола Р. Мишо с Этель Филлипс Морриш, август 1977.

245

От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 8 ноября 1933 (рукоп.).

246

От Г. Ф. Л. к М. У. М., 27–29 июля 1929 (ИАХ).

247

От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 10 февраля 1935 (ИП 5.104).

248

ИП 1.36 (прим. 16).

249

Там же.

250

В США начальная школа может включать от 4 до 6 классов, обучение начинается с 5–6 лет.

251

ИП 1.7 (прим. 31).

252

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 11 ноября 1924 (рукоп., БДХ).

253

От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 18 сентября 1931 (ИАХ).

254

От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 4 февраля 1934 (рукоп., БДХ).

255

ИП 1.37 (прим. 16); От Г. Ф. Л. к Ричарду Ф. Сирайту, 5 марта 1935; Letters to Richard F. Searight, 47.

256

От Г. Ф. Л. к Р. К., 20 января 1916 (ИП 1.19); ИП 2.109 (прим. 15).

257

Об этих и других исследованиях Антарктиды см. книгу Уокера Чапмэна «The Loneliest Continent: The Story of Antarctic Discovery» (Гринвич, Коннектикут: New York Graphic Society, 1964).

258

См. Заголовки в письме от Г. Ф. Л. к М. У. М., 18 сентября 1932 (ИП 4.67); см. даты в письме от Г. Ф. Л. к Марион Ф. Боннер, 26 апреля 1936 (ИП 5.237). В последнем указано другое название второго трактата – «Исследования Росса».

259

Чапмэн, 92.

260

Чапмэн, 98.

261

. Letters to Richard F. Searight, 47.

262

От К. Л. Мур к Г. Ф. Л., 6 октября 1936 (рукоп., БДХ): «Спасибо за возможность прочитать “Исследование Уилкса” [sic], одну из ранних публикаций “Роял Атлас Кампэни”… Неохотно возвращаю вам “Исследование Уилкса”…». По-видимому, «Роял Атлас Кампэни» была очередным издательством, выдуманным Лавкрафтом в детстве.

263

ИП 1.37 (прим. 16).

264

От Г. Ф. Л. к М. У. М., 27–29 июля 1929 (ИАХ).

265

От Г. Ф. Л. к М. У. М., 1 января 1915 (ИП 1.7).

266

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 12 февраля 1926 (ИП 2.39).

267

От Г. Ф. Л. к Ричарду Ф. Сирайту, 16 апреля 1936; Letters to Richard F. Searight, 55.

268

От Г. Ф. Л. к Альфреду Галпину, 21 августа 1918; Letters to Alfred Galpin, 27 (этого отрывка нет в ИП).

269

От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., 23 июля 1936; O Fortunate Floridian, 356.

270

См. в целом Чарльз Э. Уитни The Discovery of Our Galaxy (New York: Knopf, 1971).

271

Подробнее об интересе и познаниях Лавкрафта в области астрономии см. Т. Р. Ливси, «Dispatches from the Providence Observatory: Astronomical Motifs and Sources in the Writings of H. Lovecraft», Lovecraft Annual 2 (2008): 3–87.

272

Эти и другие юношеские работы, упоминаемые в данной главе, находятся в БДХ. Некоторые из них печатались в «Collected Essays», но большинство остаются неопубликованными.

273

Благодарю Сэма Московитца за информацию о гектографе.

274

Данное эссе написано в 1934 г.

275

От Г. Ф. Л. к Р. К., 16 ноября 1916 (ИП 1.38).

276

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 12 февраля 1926 (рукоп., БДХ).

277

От Г. Ф. Л. к Дуэйну У. Раймелу, 29 марта 1934 (ИП 4.398).

278

ИП 1.38 (прим. 11).

279

От Г. Ф. Л. к Р. К., 20 января 1916 (ИП 1.19).

280

ИП 1.39 (прим. 11).

281

От Г. Ф. Л. к М. У. М., 27–29 июля 1929 (ИАХ).

282

От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 4 февраля 1934 (ИП 4.353).

283

Вспоминая семью Манро как «ближайших соседей» (от Г. Ф. Л. к Р. И. Г., 4 октября 1930 [ИП 3.184]), Г. Ф. Л. имеет в виду весну 1904 г., когда он переехал на Энджелл-стрит, 598, и действительно жил всего через пару домов от них.

284

От Г. Ф. Л. к А. Д., 17 февраля 1931 (ИП 3.290).

285

См. Rhode Island Journal of Astronomy (7 мая 1905).

286

От Г. Ф. Л. к Э. Э. П. Г., 19 августа 1921 (ИП 1.147).

287

От Г. Ф. Л. к «Галломо», 31 ав– густа 1921 (ИП 1.150). Выяснить фамилию Таннера сумел Р. Ален Эвертс.

288

От Г. Ф. Л. к Э. Э. П. Г., 5 августа [1928] (рукоп., БДХ).

289

ИП 3.184 (прим. 19).

290

ИП 1.147 (прим. 22).

291

От Г. Ф. Л. к Хелен Салли, 4 декабря 1935 (рукоп., БДХ).

292

ИП 1.38 (прим. 11).

293

От Г. Ф. Л. к Р. К., 16 ноября 1916; Letters to Reinhardt Kleiner, 73.

294

От Г. Ф. Л. к Альфреду Галпину, 27 мая 1918; Letters to Alfred Galpin, 19.

295

От Г. Ф. Л. к А. Д., 17 февраля 1931 (ИП 3.289–90).

296

От Г. Ф. Л. к А. Д., 26 марта 1927; Essential Solitude: The Letters of H. P. Lovecraft and Августа Derleth (New York: Hippocampus Press, 2008), 1.77. Г. Ф. Л., наверное, имеет в виду два рассказа, появившиеся в Collier’s: «Необыкновенное происшествие с мистером Джоном Скотт-Экклсом» (другое название – «В сиреневой сторожке») (15 августа 1908) и «Чертежи Брюса-Партингтона» (12 декабря 1908).

297

От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 25 сентября 1933 (рукоп., БДХ).

298

От Г. Ф. Л. к Р. К., 2 февраля 1916 (ИП 1.20).

299

От Г. Ф. Л. к «Галломо», 1920 (ИП 1.104–5).

300

Филд, State of Rhode Island and Providence Plantations, 2.553.

301

Там же, 2.556.

302

От Г. Ф. Л. к М. У. М., 18 сентября 1932 (ИП 4.65).

303

ИП 1.105 (прим. 35).

304

От Г. Ф. Л. к Ф. Ли Болдуину, 13 февраля 1934 (рукоп., БДХ).

305

От Г. Ф. Л. к А. Д., 31 декабря 1930 (ИП 3.246).

306

От Г. Ф. Л. к Ф. Ли Болдуину, 27 марта 1934 (рукоп., БДХ).

307

ИП 1.29 (прим. 11).

308

ИП 4.365 (прим. 18).

309

От Стюарта Дж. Коулмана к Уинфилду Таунли Скотту, 30 декабря [1943] (рукоп., БДХ).

310

Уинфилд Таунли Скотт, «His Own Most Fantastic Creation» (1944), в Lovecraft Remembered, 12.

311

Клара Хесс в «Providence Sunday Journal» (19 сентября 1948); цит. по Фейг, Parents, 33.

312

ИП 1.40 (прим. 11).

313

От Г. Ф. Л. к Эдвину Бейрду, 3 февраля 1924 (ИП 1.298).

314

От Г. Ф. Л. к Р. К., 16 ноября 1916; Letters to Reinhardt Kleiner, (этого отрывка нет в ИП).

315

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 22–23 декабря 1925 (рукоп., БДХ).

316

От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., [ноябрь 1927] (ИП 2.181).

317

От Г. Ф. Л. к М. У. М., 5 апреля 1931 (ИП 3.367).

318

От Г. Ф. Л. к Гарри О. Фишеру, 10 января 1937; цит. по де Камп, 40.

319

Кеннет У. Фейг-мл., «Howard Phillips Lovecraft: The Early Years 1890–1914», Nyctalops 2, № 1 (апрель 1973): 14n16, из архивов по делам о наследстве.

320

ИП 4.358–59 (прим. 18).

321

ИП 3.369 (прим. 54).

322

ИП 1.39 (прим. 11).

323

От Г. Ф. Л. к Р. И. Г., 25–29 марта 1933 (ИП 4.172).

324

ИП 1.30 (прим. 11).

325

ИП 1.9 (прим. 1).

326

В американских школах старшеклассники учатся до двенадцатого класса.

327

От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., 24 мая 1935 (ИП 5.165).

328

От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 8 ноября 1933 (рукоп.).

329

«Rhode Island Journal of Astronomy» (30 июля 1905).

330

От Г. Ф. Л. к Альфреду Галпину, 29 августа 1918; Letters to Alfred Galpin, 40 (этого отрывка нет в ИП).

331

Сохранилось в ИАХ, том XXXIII.

332

ИП 1.105–6 (прим. 35).

333

От Г. Ф. Л. к М. У. М., 15 мая 1918 (ИП 1.60).

334

См. прим. 64.

335

ИП 1.146 (прим. 22).

336

В различных онлайн-источниках упоминается некий Джеймс М. Кей (умер 8 апреля 1904), служивший во время Гражданской войны в кавалерии Западной Виргинии. Возможно, речь все-таки идет о другом человеке, так как мне кажется, что друг ГФЛ прожил немного дольше.

337

ИП 1.146 (прим. 22).

338

См. прим. 64.

339

Гарольд У. Манро, «Lovecraft, My Childhood Friend» (1983), по Lovecraft Remembered, 70.

340

См. «Rhode Island Journal of Astronomy» (апрель 1907); от Г. Ф. Л. к Сэмюэлу Лавмэну, [ок. 5 января 1924]; Letters to Samuel Loveman and Vincent Starrett (West Warwick, RI: Necronomicon Press, 1994), 23.

341

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 30 мая 1931 (рукоп., БДХ).

342

От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 14 августа 1933 (рукоп.).

343

См. Фейг, Some of the Descendants, 135f. См. также у Фейга «Edward Francis Gamwell and His Family» (Glenview, IL: Кеннет У. Фейг-мл., 1991).

344

ИП 1.34 (прим. 11).

345

ИП 1.39 (прим. 11).

346

Фейг, Some of the Descendants, 131. Фейг узнал о том, что Кларк учился в Медицинской школе Гарварда, уже после публикации его книги, и я благодарен ему за то, что он поделился со мной этим фактом.

347

Там же.

348

От Г. Ф. Л. к Ричарду Ф. Сирайту, 31 мая 1935; Letters to Richard F. Searight, 59.

349

ИП 1.38 (прим. 11).

350

Уильям Бенджамин Смит, «The Color Line» (1905; повтор. публ. New York: Greenwood Press, 1969), 185.

351

Смит, 192.

352

От Г. Ф. Л. к Р. К., 16 ноября 1916; Letters to Reinhardt Kleiner, 74–75 (этого отрывка нет в ИП).

353

Томас Ф. Госсетт, «Race: The History of an Idea in America» (New York: Schocken Books, 1965), в разных местах.

354

От Г. Ф. Л. к Э. Э. П. Г., 5 августа [1931] (рукоп., БДХ).

355

. «In a Major Key», Conservative 1, № 2 (июль 1915): 9–11.

356

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., [2 мая 1929] (открытка) (рукоп., БДХ).

357

От Г. Ф. Л. к Р. К., 16 ноября 1916; Letters to Reinhardt Kleiner, 72 (этого отрывка нет в ИП).

358

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., [15 июля 1928] (открытка) (рукоп., БДХ).

359

См. прим. 64.

360

ИП 4.360 (прим. 18).

361

ИП 4.170 (прим. 60).

362

От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., 10 апреля 1934; O Fortunate Floridian, 128.

363

От Г. Ф. Л. к М. У. М., [6 апреля 1935] (ИП 5.140).

364

От Г. Ф. Л. к Роберту Блоху, 1 июня 1933; Letters to Robert Bloch (West Warwick, RI: Necronomicon Press, 1993), 15.

365

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 14–19 ноября 1925 (рукоп., БДХ).

366

Цит по. Uncollected Prose and Poetry (West Warwick, RI: Necronomicon Press, 1978), 1.

367

Матиас Харпин, The High Road to Zion ([West Warwick, RI: ] Harpin’s American Heritage Foundation, 1976), 197.

368

ИП 1.9 (прим. 1).

369

ИП 1.40 (прим. 11).

370

А. Д. в приложении к H. P. L.: A Memoir (Нью-Йорк: Ben Abramson, 1945) опубликовал небольшую статью под названием «Существует ли Вулкан?» (91–92). Предполагается, что Лавкрафт написал ее в 1906 г. и что она была взята (целиком или в виде отрывка) из астрономической колонки в Providence Journal, однако Лавкрафт не писал для раздела по астрономии в этом журнале. Полагаю, что это просто неопубликованный материал, попавший к Дерлету, который решил, что статья уже печаталась в Providence Journal, единственном известном ему издании в Провиденсе.

371

От Г. Ф. Л. к Р. К., 19 февраля 1916 (ИП 1.22).

372

ИП 5.141 (прим. 99).

373

От Г. Ф. Л. к Альфреду Галпину, 21 августа 1918 (ИП 1.70).

374

От Г. Ф. Л. к Р. К., 7 марта 1920 (ИП 1.110–11).

375

От Г. Ф. Л. к «Клейкомоло», [апрель 1917] (ИП 1.44).

376

ИП 1.70 (прим. 110).

377

От Г. Ф. Л. к М. У. М., 1 января 1915 (ИП 1.9).

378

От Г. Ф. Л. к Р. К., 16 ноября 1916 (ИП 1.40–41).

379

От Г. Ф. Л. к Бернарду Остину Дуайеру, 3 марта 1927 (ИП 2.110).

380

От Г. Ф. Л. к Хелен Салли, 4 декабря 1935 (рукоп., БДХ).

381

Уилл Мюррей, «An Interview with Harry Brobst», LS № 22/23 (осень 1990): 34.

382

Гарольд У. Манро, «Lovecraft, My Childhood Friend» (1983), по Lovecraft Remembered, 70–71.

383

От Г. Ф. Л. к Р. И. Г., 25–29 марта 1933 (ИП 4.172).

384

Р. Ален Эвертс, «Howard Phillips Lovecraft and Sex», Nyctalops 2, № 2 (июль 1974): 19.

385

От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., 10 апреля 1934; O Fortunate Floridian, 125.

386

ИП 1.9 (прим. 1).

387

ИП 1.31 (прим. 2).

388

От Г. Ф. Л. к Альфреду Галпину, 19 августа 1918 (ИП 1.75).

389

См. Марк Оуингс и Ирвинг Бинкин, A Catalog of Lovecraftiana (Baltimore: Mirage Press, 1975), илл. 20.

390

Дэвид Х. Келлер, «Lovecraft’s Astronomical notebook», Lovecraft Collector № 3 (октябрь 1949): 1–4.

391

В расшифровке Келлера дано название Providence Evening Journal, но это явно ошибка.

392

От Г. Ф. Л. к Джонквил Лейбер, 29 ноября 1936 (ИП 5.363).

393

Скотт, «His Own Most Fantastic Creation» (1944), по Lovecraft Remembered, 15.

394

От Г. Ф. Л. к М. У. М., 5 апреля 1931 (ИП 3.367).

395

Фейг, Parents, 28.

396

Соня Х. Дэвис, «Memories of Lovecraft: I» (1969), по Lovecraft Remembered, 276.

397

Цит. по Фейг, Parents, 32–33.

398

Манро, 69.

399

От Г. Ф. Л. к Дуэйну У. Раймелу, 13 апреля 1934 (рукоп., БДХ).

400

От Г. Ф. Л. к Саре Сьюзан Лавкрафт, 24 февраля 1921 (ИП 1.123).

401

Дэвис, 276.

402

Цит. по Фейг, Parents, 33.

403

Манро, 71.

404

От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 26 октября 1926 (ИП 2.85); от Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., 20 апреля 1935; O Fortunate Floridian, 241.

405

См. фотографию, опубликованную в «Howard Phillips Lovecraft: The Early Years 1890–1914» Кеннета У. Фейга-мл., Nyctalops 2, № 1 (апрель 1973): 11.

406

От Г. Ф. Л. к Р. К., 4 декабря 1918 (ИП 1.78).

407

От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., 23 июля 1936 (ИП 5.282).

408

От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 8 февраля 1922 (ИАХ).

409

От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., 11 декабря 1936; O Fortunate Floridian, 383.

410

От Г. Ф. Л. к Р. К., 9 ноября 1919 (ИП 192).

411

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., [17 августа 1929] (открытка) (рукоп., БДХ).

412

От Г. Ф. Л. к Ф. Ли Болдуину, 27 марта 1934 (рукоп., БДХ).

413

См. прим. 32.

414

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 4–5 ноября 1924 (рукоп., БДХ).

415

От Г. Ф. Л. к У. Г. Ботцу, 16 мая 1935 (ИАХ).

416

От Г. Ф. Л. к Э.Э.П.Г., 19 августа 1921 (ИП 1145).

417

Фейг, «Early Years», 6, по данным городских справочников.

418

От Г. Ф. Л. к Р. К., 4 декабря 1918 (ИП 1.77).

419

ИП 1.41 (прим. 2).

420

Скотт, 13.

421

Манро, 71.

422

Скотт 13.

423

От Г. Ф. Л. к Роберту Блоху, 4 декабря 1935 (ИП 5.208).

424

От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 19–31 июля 1931 (ИП 3.383).

425

От Г. Ф. Л. к Эдвину Бейрду, 3 февраля 1924 (ИП 1.298).

426

ИП 2.110 (прим. 3).

427

Филд, «State of Rhode Island», 2.206.

428

. «The Defence Remains Open!» (1921).

429

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 23 сентября 1925; Letters from New York (San Francisco: Night Shade Books, 2005), 198.

430

От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., 31 марта 1932; O Fortunate Floridian, 28.

431

См. Сэм Московитц, «Under the Moons of Mars» (New York: Holt, Rinehart & Winston, 1970), в разных местах.

432

ИП 1.41 (прим. 2).

433

От Г. Ф. Л. к Ричарду Ф. Сирайту, 26 сентября 1935; Letters to Richard F. Searight, 64.

434

От Г. Ф. Л. к Ричарду Ф. Сирайту, 16 апреля 1935; Letters to Richard F. Searight, 54.

435

См. прим. 54.

436

От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., 14 апреля 1932; O Fortunate Floridian, 29.

437

От Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., 23 февраля 1936 (ИП 5.227).

438

Все письма в Argosy самого Г. Ф. Л. и посвященные ему послания собраны в «H. P. Lovecraft in the Argosy» (West Warwick, RI: Necronomicon Press, 1994).

439

От Г. Ф. Л. к Зелии Бишоп, 20 марта 1929 (ИП 2.325).

440

От Г. Ф. Л. к К. Э. С., 3 декабря 1929 (ИП 3.88).

441

См. Уилл Мюррей, «Lovecraft and the Pulp Magazine Tradition», в «An Epicure in the Terrible», под ред. Дэвида Э. Шульца и С. Т. Джоши (Rutherford, NJ: Fairleigh Dickinson University Press, 1991), 103.

442

Одно время считалось, что Касс – это псевдоним К. Э. С., поэтому длинный рассказ Касса, который должен был появиться в «Thrill Book» в 1919 г. («As It Is Written» [1982]), опубликовали под фамилией Смита, однако сейчас уже известно, что данное предположение не подтвердилось. См. Уилл Мюррей, «As It Was Not Written; or, The Curious Conundrum of De Lysle Ferrée Cass», Studies in Weird Fiction № 4 (осень 1988): 3–12.

443

Фред Джексон, «The First Law», Argosy 72, № 1 (апрель 1913): 35.

444

ИП 1.41 (прим. 2).

445

Erotic – эротический, чувственный; erratic – эксцентричный, чудаковатый. (Пер. с англ.)

446

ИП 1.42 (прим. 2).

447

См. Московитц, 293.

448

От Г. Ф. Л. к А. Д., 9 сентября 1931 (ИП 3.407).

449

Труман Дж. Спенсер, The History of Amateur Journalism (New York: The Fossils, 1957), 86.

450

. Looking Backward (1920).

451

. United Amateur Press Association: Exponent of Amateur Journalism.

452

От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 27 октября 1932 (ИП 4.97).

453

Это текст речи с Бостонской конференции журналистов-любителей, состоявшейся 21 февраля 1921 г.

454

См. Спенсер, 91–92.

455

В переводе с испанского – «беспристрастный».

456

От Г. Ф. Л. к Р. К., 8 ноября 1917; Letters to Reinhardt Kleiner, 120.

457

От Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., 6 августа 1923 (ИП 1.243).

458

. «Amateur Journalism and the English Teacher», English Journal (издание для старшеклассников) 4, № 2 (февраль 1915): 113–14.

459

От Г. Ф. Л. к Джону Т. Данну, 10 июня 1916; Books at Brown 39–39 (1991–92 [1995]): 179.

460

Сэмюэл Джонсон (1709–1784) – английский литературный критик и поэт, автор толкового словаря английского языка.

461

Джон Клинтон Прайор, «Comment Pryoristic», United Co-operative 1, № 1 (декабрь 1918): 6–7; «Comment Pryoristic», United Co-operative 1, № 3 (апрель 1921): 7; У. Пол Кук, «Official Criticism», Vagrant № 11 (ноябрь 1919): 31–35.

462

См. Л. Спрэг де Камп, «Young Man Lovecraft» (1975), по Lovecraft Remembered, 173.

463

От Г. Ф. Л. к Эдварду Х. Коулу, 23 ноября 1914 (рукоп., БДХ).

464

См. «Отдел общественной критики», United Amateur, декабрь 1915: «В этой конкретной публикации [Hit and Miss] звучат социалистические нотки… Экономические взгляды мисс Бейкер не сильно отличаются от тех, что высказывали ее коллеги-любители, господа Шуфельт и Басинет…»

465

Де Камп, «Young Man Lovecraft», по Lovecraft Remembered, 174.

466

От Г. Ф. Л. к Джону Т. Данну, 20 июля 1915; Books at Brown, 171.

467

От Г. Ф. Л. к Джону Т. Данну, 15 августа 1916; Books at Brown, 191 (и прим. 2).

468

Де Камп, «Young Man Lovecraft», по Lovecraft Remembered, 173–174.

469

От Г. Ф. Л. к Р. К., 28 марта 1915; Letters to Reinhardt Kleiner, 15.

470

От Г. Ф. Л. к Джону Т. Данну, 25 октября 1915; Books at Brown, 174–75.

471

См. прим. 17.

472

От Г. Ф. Л. к Джону Т. Данну, 13 ноября 1916; Books at Brown, 204.

473

От Г. Ф. Л. к Р. К., 24 сентября 1917 (ИП 1.50).

474

Р. К., «Howard Phillips Lovecraft», Californian 5, № 1 (лето 1937): 5.

475

От Г. Ф. Л. к Джону Т. Данну, 16 июня 1916; Books at Brown, 179.

476

От Г. Ф. Л. к Джону Т. Данну, 28 июня 1916; Books at Brown, 185.

477

См. прим. 25.

478

См. прим. 26.

479

См. прим. 22.

480

. Year Book of the United Amateur Press Association of America [Атол, штат Массачусетс: У. Пол Кук, 1914].

481

От Г. Ф. Л. к Джону Т. Данну, 16 мая 1917; Books at Brown, 215.

482

От Г. Ф. Л. к Джону Т. Данну, 6 июля 1917; Books at Brown, 217.

483

Там же, 222.

484

См. прим. 25.

485

От Г. Ф. Л. к Р. К., 16 ноября 1916 (ИП 1.40).

486

От Г. Ф. Л. к Бернарду Остину Дуайеру, 3 марта 1927 (ИП 2.110).

487

От Г. Ф. Л. к Альфреду Галпину, 27 мая 1918; Letters to Alfred Galpin, 15.

488

См. Science versus Charlatanry: Essays on Astrology by H.Lovecraft and J. F. Hartmann, под ред. С. Т. Джоши и Скотта Коннорса (Мадисон, штат Висконсин: Strange Co., 1979), xiv. Статьи Г. Ф. Л. и Хартманна можно найти в Collected Essays, том 3.

489

От Г. Ф. Л. к М. У. М., 8 декабря 1914 (ИП 1.4).

490

Там же.

491

От Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., март [?] 1937 (ИП 5.422).

492

От Г. Ф. Л. к М. У. М., 8 декабря 1914 (ИП 1.3–4).

493

От Г. Ф. Л. к Р. К., 4 апреля 1918 (ИП 1.60).

494

От Г. Ф. Л. к Элизабет Толдридж, 8 марта 1929 (ИП 2.314–15).

495

См. от Г. Ф. Л. к Р. Х. Б. [24 мая 1935] (ИП 5.168).

496

Неозаглавленная редакторская колонка, Conservative (апрель 1915).

497

Стихи по случаю – стихи, написанные к определенному событию (например, к свадьбе, похоронам, победе в сражении и т. д.).

498

Грей и Коллинз, Poetical Works (Оксфорд: Clarendon Press, 1977), 34.

499

От Г. Ф. Л. к М. У. М., 5 апреля 1931 (ИП 3.369–70).

500

От Г. Ф. Л. к Р. К., 14 сентября 1915 (ИП 1.12).

501

От Г. Ф. Л. к Р. К., 5 июня 1918; Letters to Reinhardt Kleiner, 143.

502

Цит. по In Defence of Dagon (West Warwick, RI: Necronomicon Press, 1985), 6, 19.

503

. Plainsman 1, No. 4 (декабрь 1915): 2–3.

504

Уинфилд Таунли Скотт, «A Parenthesis on Lovecraft as Poet» (1945), по H. P. Lovecraft: Four Decades of Criticism, под ред. С. Т. Джо-ши (Athens: Ohio University Press, 1980), 214.

505

У. Пол Кук, «Howard Lovecraft’s Fiction», Vagrant (ноябрь 1919); цитируется в In Memoriam: Howard Phillips Lovecraft (1941) Кука, в Lovecraft Remembered, 148.

506

Стихотворение встречается в письме к Джону Т. Данну от 10 июня 1916; Books at Brown, 180.

507

«К разговору о несведущей толпе – Джеймс Лоуренс Кроули только что завалил меня своей “поэзией”, присланной на проверку. Задача невыносимая, но не хочется расстраивать беднягу». От Г. Ф. Л. к М. У. М., [май 1920] (ИАХ).

508

Р. К., «A Note on Howard Lovecraft’s Poetry», по Lovecraft Remembered, 401–2.

509

От Г. Ф. Л. к Р. К., 13 мая 1921 (ИП 1.132).

510

От Г. Ф. Л. к Р. К., 28 марта 1915; Letters to Reinhardt Kleiner, 16.

511

Чарльз Д. Айзексон, «Concerning the Conservative», In a Minor Key № 2 [1915]: [10–11].

512

См. прим. 1.

513

От Г. Ф. Л. к Р. К., 30 сентября 1915 (ИП 1.14).

514

От Г. Ф. Л. к Д. У., [2 августа 1927]; Mysteries of Time and Spirit: The Letters of H. P.

515

От Д. У. к Г. Ф. Л., 12 августа 1927; Mysteries of Time and Spirit, 149.

516

Стивен Дж. Мариконда, «On Lovecraft’s “Amissa Minerva”», Etchings and Odysseys No. 9 [1986]: 97–103.1916]; Letters to Reinhardt Kleiner, 45–46.

517

От Г. Ф. Л. к Р. К., 23 августа 1916 (ИП 1.24).

518

Р. К., Piper (май 1915): 6.

519

От Г. Ф. Л. к Р. К., 28 марта 1915 (ИП 1.11).

520

См. далее мое эссе «The Rationale of Lovecraft’s Pseudonyms» (1992), в Primal Sources: Essays on H. P. Lovecraft (New York: Hippocampus Press, 2003), 81–89.

521

От Г. Ф. Л. к Джону Т. Данну, 28 июня 1916; Books at Brown, 183.

522

Алан Сигер, Poems (New York: Scribner’s, 1916), 162.

523

Томас Генри Хаксли, Man’s Place in Nature (New York: D. Appleton & Co.,1894), 233.

524

См. в общем Томас Ф. Госсетт, Race: The History of an Idea in America (New York: Schocken Books, 1965), гл. 5.

525

Де Камп, Lovecraft: A Biography, 95–99.

526

Госсетт, 348.

527

От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., 13 июня 1936 (ИП 5.266).

528

См. Госсетт, 353.

529

От Г. Ф. Л. к «Галломо», 30 сентября 1919 (ИП 1.89).

530

См. прим. 19.

531

От Г. Ф. Л. к Р. К., 25 ноября 1915 (ИП 1.17).

532

Вот полный список памфлетов Мортона, взятый из Каталога национального союза по данным до 1956 г. и каталогу Нью-Йоркской публичной библиотеки: Anarchy by Errico Malatesta (with Is It All a Dream? By Morton) (1900); Better Than Socialism (19–); The Gospel of the Gutter (19–); The Philosophy of the Single Tax (19–); Do You Want Freedom of Speech? (1902?); The Rights of Periodicals (1905?); The Curse of Race Prejudice (1906?); Being on the Safe Side (1910?); The American Secular Union: Its Aims and Plans… (191–); Sex Morality, Past, Present and Future (с Уильямом Дж. Робинсоном и другими) (1912); The Case of Billy Sunday (с другими) (1915); Exempting the Churches (1916); Shall Church Property Be Taxed? A Debate (с Лоусоном Парди) (1921?). Мортон также был редактором недолго просуществовавшего издания Loyal Citizen Sovereignty (октябрь 1922 – июнь 1923). Отрывок из «The Curse of Race Prejudice» можно найти в «Lovecraft’s New York Circle» под ред. Мары Кирк Харт и С. Т. Джоши (New York: Hippocampus Press, 2006), p. 210–15.

533

Д. Ф. М., «“Conservatism” Gone Mad», In a Minor Key No. 2 [1915]: [15–16].

534

От Г. Ф. Л. к Р. К., 10 августа 1915 (ИП 1.12).

535

Он включил его в письмо к Р. К., 14 сентября 1915; Letters to Reinhardt Kleiner, 20.

536

В списке любительской поэзии Г. Ф. Л., составленном в 1918 г., оно отнесено к 1915 г. и числится «неопубликованным» (ИП 1.58).

537

Новый атеизм – система взглядов, сторонники которой не только не верят в бога, но и стараются убедить в этом всех остальных и научным методом опровергнуть религиозные положения.

538

От Г. Ф. Л. к Джону Т. Данну, 20 июля 1915; Books at Brown, 169.

539

Эдвард Норман, A History of Modern Ireland (Harmondsworth, UK: Penguin, 1973), 155–56.

540

См. Маклафлин, Rhode Island: A Bicentennial History, 141–42.

541

От Г. Ф. Л. к Джону Т. Данну, 10 июня 1916; Books at Brown, 178.

542

От Г. Ф. Л. к Джону Т. Данну, 28 июня 1916; Books at Brown, 182.

543

См. прим. 49.

544

От Г. Ф. Л. к Джону Т. Данну, 14 октября 1916; Books at Brown, 196.

545

. New York Times (30 сентября 1916): 1.

546

От Г. Ф. Л. к Джону Т. Данну, 13 января 1917; Books at Brown, 210.

547

От Г. Ф. Л. к Джону Т. Данну, 6 июля 1917; Books at Brown, 217.

548

От Г. Ф. Л. к Альфреду Галпину, 29 августа 1918; Letters to Alfred Galpin, 40.

549

См. де Камп, «Young Man Lovecraft», в Lovecraft Remembered, 175.

550

От Г. Ф. Л. к Джону Т. Данну, 16 мая 1917; Books at Brown, 214.

551

ИП 1.12 (прим. 8).

552

От Г. Ф. Л. к Р. К., 23 мая 1917 (ИП 1.45–46).

553

От Г. Ф. Л. к Р. К., 27 августа 1917 (ИП 1.49).

554

Там же.

555

См. прим. 60.

556

От Г. Ф. Л. к М. У. М., 30 мая 1917 (ИП 1.47–48).

557

От Г. Ф. Л. к Р. К., 22 июня 1917 (ИП 1.48).

558

От Г. Ф. Л. к Джону Т. Данну, 6 июля 1917; Books at Brown, 222.

559

От Г. Ф. Л. к Р. К., 16 ноября 1916 (ИП 1.35).

560

См. Джон Аллен Краут, The Origins of Prohibition (New York: Knopf, 1925), 192–95.

561

. Rhode Island: A Guide to the Smallest State (WPA) (Boston: Houghton Mifflin, 1937), 56.

562

Сэмюэл Элиот Морисон и др., The Growth of the American Republic, 7th ed. (New York: Oxford University Press, 1980), 2.285.

563

От Г. Ф. Л. к «Клейкомоло», [октябрь 1916] (ИП 1.26).

564

От Г. Ф. Л. к Зелии Бишоп, 13 февраля 1928 (ИП 2.229).

565

Там же (ИП 2.230).

566

От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 10 ноября 1931 (ИП3.434).

567

От Г. Ф. Л. к М. У. М., 15 мая 1918 (ИП 1.64).

568

«С огромным сожалением сообщаем о том, что мистер Даас покидает ОАЛП, и надеемся, что его уход окажется временным». «Отдел общественной критики», United Amateur (июнь 1916).

569

См. от Г. Ф. Л. к Альфреду Галпину [октябрь 1918]; Letters to Alfred Galpin, 23.

570

От Г. Ф. Л. к Р. К., 25 июня 1920; Letters to Reinhardt Kleiner, 194.

571

Там же.

572

. Tryout 3, No. 4 (март 1917): [1–2].

573

От Г. Ф. Л. к Джону Т. Данну, 20 июля 1915; Books at Brown, 170–71.

574

От Г. Ф. Л. к Эдварду Х. Коулу, 23 ноября и 14 декабря 1914 (рукоп., БДХ).

575

От Г. Ф. Л. к Р. К., 21 сентября 1921 (ИП 1.152). Ср. от Г. Ф. Л. к Р. К., 24 сентября 1917: «Кук стал третьим из мира любителей, с кем я обстоятельно поговорил, а до него были Стоддард и Эдвард Х. Коул» (Letters to Reinhardt Kleiner, 116). Раз Г. Ф. Л. упоминает Стоддарда и Коула именно в таком порядке, значит, первым он, вероятно, встретил именно Стоддарда.

576

«The Conservative and His Critics», Conservative (июль 1915).

577

От Г. Ф. Л. к Джону Т. Данну, 4 июля 1916; Books at Brown, 187–88.

578

Пятидесятники – последователи Всемирного пятидесятнического братства, наиболее многочисленного направления протестантизма.

579

От Г. Ф. Л. к Ф.Б.Л., 3 мая 1922 (ИП 1.170).

580

«Клейкомоло», United Amateur 18, No. 4 (март 1919): 75–76.

581

Эндрю Ф. Локхарт, «Little Journeys to the Homes of Prominent Amateurs,» United Amateur 15, No. 2 (сентябрь 1915): 27–28, 34.

582

ИП 3.370 (прим. 7).

583

От Г. Ф. Л. к Р. К., 16 ноября 1916 (ИП 1.30).

584

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 24–27 октября 1925 (рукоп., БДХ).

585

От Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., 24 июня 1923 (ИП 1.236).

586

Шон Деннис Кэшмен, America in the Age of the Titans (New York: New York University Press, 1988), 323–24.

587

От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 4 февраля 1934 (ИП 4.355).

588

От Г. Ф. Л. к Р. К., 6 декабря 1915 (ИП 1.18).

589

От Г. Ф. Л. к Р. К., 30 сентября 1915 (ИП 1.14).

590

См. прим. 95.

591

От Г. Ф. Л. к Р. К., 14 октября 1917 (ИП 1.51).

592

От Г. Ф. Л. к Р. К., 31 января 1917 (ИП 1.42–43).

593

Ф. Т., Review of The Image Maker, New York Dramatic Mirror (20 января 1917): 26.

594

От Г. Ф. Л. к Джону Т. Данну, 19 февраля 1917; Books at Brown, 212.

595

От Г. Ф. Л. к Саре С. Лавкрафт, 17 марта 1921 (ИП 1.127).

596

«Extracts from the Letters to G. W. Macauley» (1938), ИЛ 1, No. 3 (осень 1980): 14.

597

Подробнее о Куке см. Шон Доннелли, W. Paul Cook: The Wandering Life of a Yankee Printer (New York: Hippocampus Press, 2007).

598

От Г. Ф. Л. к Р. К., 24 сентября 1917 (ИП 1.49–50).

599

От Г. Ф. Л. к Ричарду Илаю Морсу, 30 августа [1932] (рукоп., БДХ).

600

От Г. Ф. Л. к К. Э. С., 11 января 1923 (ИП 1.202).

601

. E’ch-Pi-El Speaks: An Autobiographical Sketch (Saddle River, NJ: Gerry de la Ree, 1972), 9. Это письмо к неопознанному адресату датировано июлем 1929 г.

602

У. Пол Кук, «Howard Lovecraft’s Fiction» (Vagrant, ноябрь 1919), цит. по Куку, In Memoriam: Howard Phillips Lovecraft (1941), в Lovecraft Remembered, 147–48.

603

. Collected Works of Edgar Allan Poe, под ред. Т. О. Мэббота (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1978), 2.209.

604

От Г. Ф. Л. к Ричарду Ф. Сирайту, 4 ноября 1935; Letters to Richard F. Searight, 66.

605

От Г. Ф. Л. к К. Э. С., 18 ноября 1930 (ИП 3.219).

606

От Г. Ф. Л. к Элизабет Толдридж, 8 марта 1929 (ИП 2.315). В печатном тексте опечатка во фразе «рассказы под “Лавкрафта”».

607

Эдмунд Уилсон, «Tales of the Marvellous and the Ridiculous» (1945), в H. P. Lovecraft: Four Decades of Criticism, ред. С. Т. Джоши (Athens: Ohio University Press, 1980), 48.

608

По, Collected Works, 2.579.

609

Генри Зайдель Кэнби, Фредерик Эрастус Пирс и У. Х. Дарем, «Facts, Thought, and Imagination: A Book on Writing» (New York: Macmillan, 1917), 56.

610

Дж. Берг Эсенвейн, «Writing the Short-Story: A Practical Handbook on the Rise, Structure, Writing, and Sale of the Modern Short-Story» (New York: Hinds, Noble & Eldredge, 1909; испр. изд. Springfield, MA: Home Correspondence School, 1928). Получить доступ к изданию 1918 г. мне не удалось.

611

Благодарю Сэма Московитца за часть информации.

612

От Г. Ф. Л. к «Галломо», [апрель 1920]; Letters to Alfred Galpin, 81.

613

По, Collected Works, 2.209.

614

Т. О. Мэббот, «H. Lovecraft: An Appreciation» (1944), по H. P. Lovecraft: Four Decades of Criticism, 43.

615

Уилл Мюррей, «A Probable Source for the Drinking Song from “The Tomb”», ИЛ No. 15 (осень 1987): 77–80.

616

Шеридан, Plays (London & New York: Dent/Dutton [Everyman’s Library], 1906), 263. Данное предположение высказал Т. Дж. Коккрофт

617

Уильям Фулвайлер, «“The Tomb” and “Dagon”: A Double Dissection», CoC No. 38 (Eastertide 1986): 8–14.

618

От Г. Ф. Л. к М. У. М., 15 мая 1918 (ИП 1.65).

619

«The Lord of R’lyeh» (1945), повт. публ. ИЛ No. 7 (осень 1982): 14.

620

От Г. Ф. Л. к Р. К., 27 августа 1917; Letters to Reinhardt Kleiner, 114.

621

От Г. Ф. Л. к К. Э. С., 7 ноября 1930 (ИП 3.213).

622

См. прим. 22.

623

От Г. Ф. Л. к Р. К., 17 июля 1917; Letters to Reinhardt Kleiner, 112.

624

От Г. Ф. Л. к «Галломо», 11 декабря 1919 (ИП 1.94).

625

См. прим. 25.

626

От Г. Ф. Л. Эдвину Бейрду, ок. июня 1923; Uncollected Letters (West Warwick, RI: Necronomicon Press, 1986), 6.

627

Босуэлл, Life of Johnson, под ред. Р. У. Чапмана, испр. Дж. Д. Флиманом (Oxford: Oxford University Press, 1970), 1074.

628

От Г. Ф. Л. к А. Д., 9 сентября 1931 (ИП 3.407).

629

От Г. Ф. Л. к Бернарду Остину Дуайеру, 26 марта 1927 (ИП 2.120).

630

Лорд Дансени, Patches of Sunlight (London: William Heinemann, 1938), 32.

631

От Г. Ф. Л. к М. У. М., 15 мая 1918 (ИП 1.62).

632

От Г. Ф. Л. к Р. К., 27 июня 1918 (ИП 1.68).

633

От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 4 июня 1921 (ИП 1.135–36).

634

«Все еще мучаюсь с печатью Hesperia». От Г. Ф. Л. к Альфреду Галпину, 21 августа 1918; Letters to Alfred Galpin, 33.

635

. Interesting Items No. 511 (февраль 1921): [1–2].

636

От Г. Ф. Л. Arthur Harris, 13 декабря 1918 (рукоп., БДХ).

637

От Г. Ф. Л. к Р. К., 21 мая 1920 (ИП 1.116).

638

От Г. Ф. Л. к «Галломо», [апрель 1920]; Letters to Alfred Galpin, 82.

639

См. прим. 42.

640

ИП 1.136 (прим. 38).

641

Там же.

642

Там же.

643

От Г. Ф. Л. к «Галломо», [апрель 1920]; Letters to Alfred Galpin, 83.

644

Гареттт Сервисс, Astronomy with the Naked Eye (New York: Harper & Brothers, 1908), 152.

645

Чарльз Э. Уитни, The Discovery of Our Galaxy (New York: Knopf, 1971), 21.

646

Мэтью Х. Ондердонк, «The Lord of R’lyeh» (1945), ИЛ No. 7 (осень 1982): 10.

647

От Г. Ф. Л. к Винсенту Старретту, 10 января 1927 (ИП 2.222).

648

Jack London, Before Adam (New York: Ace, дата не указана), 3.

649

Там же, 4–5.

650

См. По, Collected Works, 1.191.

651

Лэнс Арни, «The Extinction of Mankind in the Prose Poem “Memory”», ИЛ No. 21 (весна 1990): 38– 39.

652

От Г. Ф. Л. к Дуэйну У. Раймелу, 30 октября 1934 (рукоп., БДХ).

653

Уильям Х. Прескотт, History of the Conquest of Mexico and History of the Conquest of Peru (New York: Modern Library, дата не указана), 38.

654

Стивен Дж. Мариконда, «Realism in Lovecraft’s Early Work», Ultimate Chaos 2, No. 4 (декабрь 1984): 1–11.

655

См. от Г. Ф. Л. к Р. К., 4 апреля 1918 (ИП 1.59).

656

R. Boerem, «A Lovecraftian Nightmare», в H. P. Lovecraft: Four Decades of Criticism, 218.

657

От Г. Ф. Л. к «Клейкомоло», 8 августа 1916 (ИП 1.24).

658

От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., 13 июня 1936; O Fortunate Floridian, 342.

659

От Г. Ф. Л. к «Галломо», 12 сентября 1921; Letters to Alfred Galpin, 108.

660

От Г. Ф. Л. к К. Э. С., 30 июля 1923 (рукоп.).

661

От Г. Ф. Л. к Р. К., 8 ноября 1917 (ИП 1.51).

662

Там же.

663

Уинфилд Таунли Скотт, «A Parenthesis on Lovecraft as Poet» (1945), в H. P. Lovecraft: Four Decades of Criticism, 215.

664

По, Collected Works, 1.343.

665

От Г. Ф. Л. к Р. К., 16 июля 1919 (ИП 1.83).

666

От Г. Ф. Л. к «Галломо», [апрель 1920]; Letters to Alfred Galpin, 82. От Г. Ф. Л. к Р. К., 5 июня 1918; Letters to Reinhardt Kleiner, 143.

667

См. от Г. Ф. Л. к Р. К., 4 апреля 1918 (ИП 1.59).

668

От Г. Ф. Л. к Р. К., 23 декабря 1917 (ИП 1.52).

669

От Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., 10 февраля 1923 (ИП 1.209).

670

От Г. Ф. Л. к Вудберну Харрису, 25 февраля – 1 марта 1929 (ИП 2.290).

671

Сэмюэл Элиот Морисон и др., The Growth of the American Republic, 2.112.

672

«President’s Message», United Amateur (сентябрь 1917; ноябрь 1917).

673

«President’s Message», United Amateur (январь 1918).

674

«Недавнюю поездку [в Бостон] я совершил, поскольку меня пригласили выступить с речью о будущем мира любительской прессы на конференции Центрального клуба 5 сентября…» От Г. Ф. Л. к Р. К., 10 сентября 1920; Letters to Reinhardt Kleiner, 197.

675

Кук, In Memoriam, в Lovecraft Remembered, 110–11.

676

От Г. Ф. Л. к Р. К., 24 сентября 1917 (ИП 1.49).

677

Р. К., «A Memoir of Lovecraft», в Lovecraft Remembered, 195.

678

От Г. Ф. Л. к Уинифред Вирджинии Джексон, 7 июня 1921 (ИП 1.138).

679

От Г. Ф. Л. к Р. К., 21 сентября 1921 (ИП 1.152–33).

680

Согласно британской аристократической традиции, до определенного возраста мальчики носят только шорты или короткие брюки.

681

От Г. Ф. Л. к Р. К., 9 ноября 1919 (ИП 1.91).

682

Сэмюэл Лавмэн, The Hermaphrodite and Other Poems (Caldwell, ID: Caxton Printers, 1936), 27. Наиболее полное собрание поэзии Лавмэна (и других его работ) можно найти в Out of the Immortal Night: Selected Works by Samuel Loveman (New York: Hippocampus Press, 2004).

683

. Twenty one Letters of Ambrose Bierce, под ред. Сэмюэла Лавмэна (1922; повт. публ. West Warwick, RI: Necronomicon Press, 1991), 19.

684

От Г. Ф. Л. к Д. У., 27 марта 1927 (ИП 2.121).

685

От Г. Ф. Л. к Р. К., 8 ноября 1917 (ИП 1.51).

686

Сэмюэл Лавмэн, «Howard Phillips Lovecraft», в Lovecraft Remembered, 204.

687

Роберт Х. Во, «Landscapes, Selves, and Others in Lovecraft», в An Epicure in the Terrible, 234.

688

От Г. Ф. Л. к Энн Тиллери Реншоу, 24 августа 1918 (ИП 1.71).

689

От Г. Ф. Л. к Р. К., 23 апреля 1921 (ИП 1.128).

690

Альфред Галпин, «Memories of a Friendship», в Lovecraft Remembered, 165.

691

От Г. Ф. Л. к Альфреду Галпину, 21 августа 1918; Letters to Alfred Galpin, 30.

692

От Г. Ф. Л. к Альфреду Галпину, 27 мая 1918; Letters to Alfred Galpin, 16.

693

От Г. Ф. Л. к Альфреду Галпину, [октябрь 1918]; Letters to Alfred Galpin, 51.

694

От Г. Ф. Л. к Альфреду Галпину, 27 мая 1918; Letters to Alfred Galpin, 23.

695

От Г. Ф. Л. к Альфреду Галпину, 29 августа 1918; Letters to Alfred Galpin, 37.

696

См. прим. 26.

697

Л. Спрэг де Камп, «Young Man Lovecraft», в Lovecraft Remembered, 174.

698

См. прим. 25.

699

От Г. Ф. Л. к Джону Т. Данну, 14 октября 1916; Books at Brown, 198–99.

700

От Г. Ф. Л. к Джону Т. Данну, 10 июня 1916; Books at Brown, 179.

701

От Г. Ф. Л. к Джону Т. Данну, 6 июля 1917; Books at Brown, 222.

702

От Г. Ф. Л. к «Галломо», [апрель 1920] (ИП 1.103).

703

Рукоп., БДХ.

704

От Г. Ф. Л. к Р. К., 12 августа 1919 (ИП 1.84-85).

705

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 17 ноября 1924 (рукоп., БДХ).

706

Клара Хесс, письмо к А. Д., 9 октября 1948 (рукоп., БДХ); цит. по Фейг, Parents, 33.

707

От Г. Ф. Л. к Р. К., 23 мая 1917 (ИП 1.46).

708

Фейг, Parents, 29.

709

См. Фейг, Some of the Descendants, 122–26.

710

От Г. Ф. Л. к Р. К., 18 января 1919 (ИП 1.78).

711

Фейг, Some of the Descendants, 131.

712

От Г. Ф. Л. к Р. К., 19 марта 1919 (ИП 1.80).

713

Дату поступления в больницу указал Уинфилд Таунли Скотт; см «His Own Most Fantastic Creation», в Lovecraft Remembered, 15.

714

См. прим. 39.

715

От Г. Ф. Л. к Артуру Харрису, 23 августа 1915 (рукоп., БДХ).

716

От Г. Ф. Л. к Джону Т. Данну, 10 июня 1916; Books at Brown, 179.

717

См. прим. 34.

718

От Г. Ф. Л. к Альфреду Галпину, 27 мая 1918 (ИП 1.67).

719

Джордж Джулиан Хутейн, «Lovecraft» (Zenith, январь 1921), в Lovecraft Remembered, 87.

720

От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 26 января 1921 (ИП 1.122).

721

От Г. Ф. Л. к Р. К., 30 марта 1919 (ИП 1.81).

722

От Г. Ф. Л. к Р. К., 19 марта 1919 (ИП 1.81).

723

От Г. Ф. Л. к Р. К., 16 апреля 1919 (ИП 1.82).

724

От Г. Ф. Л. к Р. К., 17 июня 1919 (ИП 1.82).

725

Уинфилд Таунли Скотт, «His Own Most Fantastic Creation», в Lovecraft Remembered, 16.

726

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 13 августа 1925 (рукоп., БДХ); от Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., 19 мая 1927 (ИП 2.128).

727

От Г. Ф. Л. к Р. К., 25 июня 1920; Letters to Reinhardt Kleiner, 194.

728

От Г. Ф. Л. к Эдвину Бейрду, 3 февраля 1924 (ИП 1.298).

729

. Epgephi (сентябрь 1920): 6, 21.

730

Рассказ «Фалько Оссифракус» можно найти в сборнике Минитер «Dead Houses and Other Works», под ред. Кеннета У. Фейга-мл. и Шона Доннелли (New York: Hippocampus Press, 2008).

731

От Г. Ф. Л. к Р. К., 12 августа 1920; Letters to Reinhardt Kleiner, 196.

732

От Г. Ф. Л. к Р. К., 10 сентября 1920; Letters to Reinhardt Kleiner, 197.

733

Там же.

734

По поводу даты рождения Лонга давно ведутся споры: Лавкрафт был уверен, что тот родился в 1902 г. (поэтому в 1923 г. посвятил ему стихотворение «К Эндимиону», написанное к совершеннолетию Лонга), а сам Лонг позже утверждал,

735

См. предисловие Лонга к «The Early Long» (1975). В списках членов ОАЛП он появляется не позже ноября 1919 г.

736

От Г. Ф. Л. к Р. К., 23 января 1920 (ИП 1.107).

737

От Г. Ф. Л. к Р. К., 27 сентября 1919 (ИП 1.88).

738

От Г. Ф. Л. к Р. К., 23 января 1920 (ИП 1.106–7).

739

См. Джордж Т. Уэтцел и Р. Ален Эвертс, Winifred Virginia Jackson – Lovecraft’s Lost Romance [Madison, WI: R. Alain Everts, 1976].

740

Г. Ф. Л., «Winifred Virginia Jordan: Associate Editor», Silver Clarion (апрель 1919).

741

См. прим. 19.

742

См. прим. 19.

743

См. прим. 20.

744

От Г. Ф. Л. к Саре Сьюзан Лавкрафт, 17 марта 1921 (рукоп., БДХ). Речь идет о стихотворении «Река жизни», напечатанном в виде открытки.

745

См. прим. 19.

746

См. вступление Эдвина Хэдли Смита к «Как мы с любительским сообществом помогли друг другу», Boys’ Herald 46, № 1 (август 1937): 6, который забрал рукописный текст и утверждал, что на нем стоит дата 21 февраля.

747

От Г. Ф. Л. к Саре Сьюзан Лавкрафт, 24 февраля 1921 (рукоп., БДХ).

748

Там же.

749

Там же.

750

Там же.

751

Ср. от Г. Ф. Л. к Р. К., 23 апреля 1921 (ИП 1.128). Подробнее поездка описывается в письме от Г. Ф. Л. к Саре Сьюзан Лавкрафт, 17 марта 1921; в ИП 1.125 неверно указана дата (24 марта), так как Дерлет считал, что съезд происходил именно в День святого Патрика (17 марта), а упоминание «поездки недельной давности» говорит о том, что письмо было написано 24 марта.

752

Там же.

753

От Г. Ф. Л. к Р. К., 12 июня 1921 (ИП 1.139).

754

Хью Эллиот, Modern Science and Materialism (London: Longmans, Green, 1919), 138–41. Цитируется здесь и далее в книге.

755

От Г. Ф. Л. к Элизабет Толдридж, 24 апреля 1930 (ИП 3.146).

756

От Г. Ф. Л. к Р. К., 23 февраля 1918 (ИП 1.56–57).

757

Эрнст Геккель, The Riddle of the Universe, пер. Джозефа Маккейба (New York: Harper & Brothers, 1900), 263–64. Цитируется здесь и далее в книге.

758

От Г. Ф. Л. к «Клейкомоло», 8 августа 1916 (ИП 1.24).

759

От Г. Ф. Л. к М. У. М., 15 мая 1918 (ИП 1.63–64); 4.57).

760

От Г. Ф. Л. к Р. И. Г., 16 августа 1932 (ИП 4.57).

761

См. Кук, In Memoriam, в Lovecraft Remembered, 148–49.

762

Джон Фиске, Myths and Myth-Makers: Old Tales and Superstitions Interpreted by Comparative Mythology (Boston: Houghton Mifflin, 1902), 23–24.

763

От Г. Ф. Л. к «Клейкомоло», апрель 1917 (ИП 1.44).

764

От Г. Ф. Л. к Энн Тиллери Реншоу, 1 июня 1921 (ИП 1.134).

765

От Г. Ф. Л. к Вудберну Харрису, 25 февраля – 1 марта 1929 (ИП 2.310).

766

Джеймс Тернер, Without God, Without Creed: The Origins of Unbelief in America (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1985), 171–73.

767

От Г. Ф. Л. к Р. К., 14 сентября 1919 (ИП 1.87).

768

От Г. Ф. Л. к Р. К., 7 марта 1920 (ИП 1.112).

769

Артур Шопенгауэр, Studies in Pessimism, in Essays of Arthur Schopenhauer, пер. Т. Бэйли Саундерса (New York: Willey Book Co., [191–]), 2.

770

От Г. Ф. Л. к Р. К., 23 апреля 1921 (ИП 1.130).

771

От Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., 1 марта 1923 (ИП 1.211).

772

От Г. Ф. Л. к Р. К., 14 сентября 1919 (ИП 1.86).

773

От Г. Ф. Л. к Энн Тиллери Реншоу, 1 июня 1921 (ИП 1.134).

774

От Г. Ф. Л. к Р. К., 13 мая 1921 (ИП 1.132).

775

От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 17 июля 1921 (ИП 1.142).

776

. The Gods of Pegāna (Boston: John W. Luce, дата не указана), 1.

777

. Patches of Sunlight (London: William Heinemann, 1938), 29– 30.

778

Оскар Уайльд, «Предисловие» к The Picture of Dorian Gray (1891).

779

. Patches of Sunlight, 9.

780

Там же, 135.

781

От Г. Ф. Л. к Фрицу Лейберу, 15 ноября 1936 (ИП 5.354).

782

От Г. Ф. Л. к К. Э. С., 14 апреля 1929 (ИП 2.328).

783

От Г. Ф. Л. к Ричарду Илаю Морсу, 28 июля 1932 (рукоп.).

784

См. прим. 7.

785

От Г. Ф. Л. к К. Э. С., 11 января 1923 (ИП 1.203).

786

От Г. Ф. Л. к Р. К., 9 ноября 1919 (ИП 1.91).

787

Около 187 см.

788

. While the Sirens Slept (London: Jarrolds, 1944), 21.

789

Цитируется Г. Ф. Л. в ИП 1.93 (см. прим. 11).

790

Лорд Дансени, Letter to Mary Faye Durr (10 июля 1920), United Amateur 20, № 2 (ноябрь 1920): 22– 23.

791

. Tryout 5, № 12 (декабрь 1919): 12.

792

От Г. Ф. Л. к «Галломо», [апрель 1920]; Letters to Alfred Galpin, 83.

793

От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 3 июня 1923 (ИП 1.234).

794

От К. Л. Мур к Г. Ф. Л., 30 января 1936 (рукоп., БДХ).

795

От Г. Ф. Л. к Р. К., 3 декабря 1919 (ИП 1.93).

796

Лорд Дансени, A Dreamer’s Tales (Boston: John W. Luce, дата не указана), 60.

797

Альфред Галпин, «Department of Public Criticism», United Amateur 19, № 4 (март 1920): 84.

798

Ср. хронологию рассказов, указанную в его письме к Ф. Б. Л. от 8 ноября 1923 г. (ИАХ), где «Улица» значится между «Белым кораблем» и «Роком, покаравшим Сарнат».

799

От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 19 ноября 1920 (ИАХ).

800

«Я тоже желаю, чтобы “Улицу” опубликовали и представили широкой публике…» Там же.

801

. A Dreamer’s Tales, 78.

802

«In the Land of Time» (из сборника «Time and the Gods»), The Book of Wonder (New York: Modern Library, 1918), 176.

803

. The Book of Wonder, 16.

804

Карл Бьюкенен, «“The Terrible Old Man”: A Myth of the Devouring Father», ИЛ № 29 (осень 1993): 19–31.

805

От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 19 ноября 1920 (ИП 1.121).

806

От Г. Ф. Л. к Альфреду Галпину, 29 августа 1918; Letters to Alfred Galpin, 35.

807

См. далее мою статью «“The Tree” and Ancient History» (Nyctalops, апрель 1991), в Primal Sources, 162–66.

808

От Г. Ф. Л. к Уилфреду Б. Толману, 10 ноября 1936 (ИП 5.348).

809

. A Dreamer’s Tales, 87.

810

От Г. Ф. Л. к Р. К., 21 мая 1920 (ИП 1.116–17).

811

От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 19 ноября 1920 (ИП 1.121).

812

. The Book of Wonder, 117.

813

От Г. Ф. Л. к «Галломо», [апрель 1920] (ИП 1.106).

814

От Г. Ф. Л. к Р. К., 23 апреля 1921 (ИП 1.128).

815

. The Gods of Pegāna, 35.

816

От Г. Ф. Л. к Р. К., 7 марта 1920 (ИП 1.110).

817

От Г. Ф. Л. к Р. К., 23 января 1920 (ИП 1.107).

818

ИП 1.93 (см. прим. 11).

819

Лорд Дансени, письмо к А. Д. (28 марта 1952), цит. по ИЛ № 14 (весна 1987): 38.

820

Подробнее о творчестве Дансени можно узнать из моей книги Lord Dunsany: Master of the Anglo-Irish Imagination (Westport, CT: Greenwood Press, 1995). Также я подготовил к публикации сборник рассказов Дансени для Penguin Classics (In the Land of Time and Other Fantasy Tales, 2004), сборник The Complete Jorkens Stories (San Francisco: Night Shade Books, 2005–05; в 3 томах) и последний роман Дансени The Pleasures of a Futuroscope (New York: Hippocampus Press, 2003), ранее не издававшийся, однако о стойком возрождении интереса к работам Дансени говорить пока рано.

821

От Г. Ф. Л. к «Галломо», 11 декабря 1919 (ИП 1.94–97).

822

Тернер рассказал мне об этой теории во время подготовки исправленного издания «At the Mountains of Madness and Other Novels» (Arkham House, 1985).

823

От Г. Ф. Л. к Элизабет Толдридж, 10 июня 1929 (ИП 2.353).

824

. Dreams and Fancies (Sauk City, WI: Arkham House, 1962), 46; см. Дэвид Э. Шульц, ред., Commonplace Book (West Warwick, RI: Necronomicon Press, 1987), 1. viii.

825

От Г. Ф. Л. к Р. К., 23 января 1920 (ИП 1.106).

826

См. С. Т. Джоши и Даррелл Швайцер, Lord Dunsany: A Bibliography (Metuchen, NJ: Scarecrow Press, 1993), 10.

827

От Г. Ф. Л. к Р. К., 7 марта 1920 (ИП 1.110).

828

По, Collected Works, 2.204.

829

От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 26 января 1924 (ИП 1.287).

830

От Г. Ф. Л. к Артуру Харрису, 1 мая 1921 (рукоп., БДХ).

831

От Г. Ф. Л. к Эдвину Бейрду, [ок. октября 1923]; Weird Tales (март 1924).

832

«The Vivisector», Wolverine № 11 (ноябрь 1921); повт. публ. в The Vivisector (West Warwick, RI: Necronomicon Press, 1990), 9.

833

Сэм Московитц, Under the Moons of Mars, 339.

834

От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., 28 июля 1932; O Fortunate Floridian, 34.

835

Генри Р. Чейс, Owners and Occupants of the Lots, Houses and Shops in the Town of Providence, Rhode Island in 1798 (Providence: отпечатано по частному заказу, 1914), илл. III. Благодарю Кеннета У. Фейга-мл. за эту информацию.

836

См. далее мою статью «The Sources for “From Beyond”» (CoC, Eastertide 1986), в Primal Sources, 167–71.

837

ИП 1.160–62; в ИП указана неправильная дата – 14 декабря 1921 г.

838

Данную историческую связь совершенно неправильно толкует Джордж Т. Уэтцел («The Cthulhu Mythos: A Study» [1972], в Джоши, Four Decades, 82–83).

839

Уилл Мюррей, «Behind the Mask of Nyarlathotep», ИЛ № 25 (осень 1991): 25–29.

840

От Г. Ф. Л. к М. У. М., 18 сентября 1932 (ИП 4.65).

841

Около 213 см.

842

Маргарет Чейни, Tesla: Man out of Time (Englewood Cliffs, NJ: Prentice-Hall, 1981); цит. по Мюррею (см. прим. 19 выше).

843

От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., [1 декабря 1934]; O Fortunate Floridian, 191.

844

От Г. Ф. Л. к Р. К., 21 мая 1920 (ИП 1.116).

845

Альфред Галпин, «Department of Public Criticism», United Amateur 21, № 2 (ноябрь 1921): 21.

846

См. Уилл Мюррей, «In Search of Arkham Country», ИЛ № 13 (осень 1986): 54–67; Роберт Д. Мартен, «Arkham Country: In Rescue of the Lost Searchers», ИЛ № 39 (лето 1998): 1–20.

847

От Г. Ф. Л. к Р. И. Г., 4 октября 1930 (ИП 3.175).

848

От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 11 декабря 1923 (ИП 1.275).

849

Морис Леви, Lovecraft: A Study in the Fantastic, 15–16.

850

Колин Уилсон, The Strength to Dream (Boston: Houghton Mifflin, 1962), 5.

851

От Г. Ф. Л. к Э. Хоффманну Прайсу, 24 марта 1933 (ИП 4.162).

852

См. далее мою статью, «Lovecraft and the Regnum Congo» (CoC, Yuletide 1983), в Primal Sources, 172– 76.

853

От Г. Ф. Л. к Вудберну Харрису, 25 февраля –1 марта 1929 (ИП 2.306).

854

См. Джейсон К. Экхардт, «The Cosmic Yankee», в An Epicure in the Terrible, под. ред. Шульца и Джоши, 89–90.

855

От Г. Ф. Л. к М. У. М., 29 августа 1916 (ИАХ).

856

От Р. Х. Б. к А. Д., 14 июня 1944 (рукоп., Государственное историческое общество Висконсина).

857

Джордж Т. Уэтцел, «The Research of a Biblio», в Howard Phillips Lovecraft: Memoirs, Critiques, and Bibliographies (North Tonawanda, NY: SSR Publications, 1955), 41.

858

От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 26 января 1921 (ИП 1.122).

859

Там же.

860

Уильям Фулвайлер, «Reflections on “The Outsider”», ИЛ № 2 (весна 1980): 3–4.

861

Дональд Р. Берлесон, «On Lovecraft’s Themes: Touching the Glass», в An Epicure in the Terrible, под ред. Шульца и Джоши, 135.

862

Колин Уилсон, The Strength to Dream, 8.

863

Оскар Уайльд, Works (London: Spring Books, 1963), 515, 526.

864

См. прим. 18.

865

. Three Gothic Novels (Harmondsworth: Penguin, 1968), 379. На этот отрывок мне указал Форрест Джексон.

866

Там же, 371.

867

От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 19 июня 1931 (ИП 3.379).

868

Р. Х. Б., On Lovecraft and Life, 16.

869

У. Пол Кук, «A Plea for Lovecraft», Ghost № 3 (май 1945): 56.

870

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 2 октября 1925 (рукоп., БДХ). В мемуарах (In Memoriam [1993, отред.], 31) Кук сообщает, что готовил «Изгоя» для печати в Vagrant, но точно не помнит, опубликовал там этот рассказ или нет. Скорее всего, он просто запамятовал.

871

Уинфилд Таунли Скотт, «His Own Most Fantastic Creation», в Lovecraft Remembered, 17.

872

От Г. Ф. Л. к Энн Тиллери Реншоу, 1 июня 1921 (ИП 1.133).

873

От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 4 июня 1921 (ИП 1.135).

874

ИП 1.134 (прим. 2).

875

Фейг, Parents, 40.

876

От Г. Ф. Л. к М. У. М., 5 апреля 1931 (ИП 3.370).

877

От Г. Ф. Л. к Р. К., 12 июня 1921 (ИП 1.140).

878

От Г. Ф. Л. к Э. Э. П. Г., 27 августа 1921 (рукоп., БДХ).

879

От Г. Ф. Л. к Э. Э. П. Г., 19 августа 1921 (ИП 1.146–47).

880

Там же (рукоп., БДХ; этого отрывка нет в ИП).

881

От Г. Ф. Л. к Р. К., 21 августа 1919 (ИП 1.86).

882

От Г. Ф. Л. к М. У. М., 15 июня 1925 (рукоп., БДХ).

883

Цит. по [Хорас Л. Лоусон], «Editorial», Wolverine № 13 (декабрь 1922): 13.

884

Энтони Ф. Мойторет, «Anent the United Amateur», United Official Quarterly (октябрь 1922): 8.

885

От Г. Ф. Л. к Джону Т. Данну, 28 июня 1916; Books at Brown, 184.

886

От Г. Ф. Л. к Р. К., 16 июля 1919; Letters to Reinhardt Kleiner, 161,

887

См. прим. 13 (14).

888

Пол Дж. Кэмпбелл, «The Official Organ as a Political Issue», Liberal, специальный выпуск (июнь 1922): 1–2.

889

«Полагаю, вы получили открытку с результатами выборов ОАЛП, на которых председателем каким-то необъяснимым образом избрали миссис Грин (по всей вероятности, сама она об этом даже не догадывается)». От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 18 сентября 1923 (ИАХ).

890

Соня Х. Лавкрафт, «President’s Message», United Amateur 23, № 1 (май 1924): 11–14.

891

Обнаружено в ИАХ; также опубликовано в Interesting Items № 540 (январь 1924): [1–3].

892

Все письма Лоусона к Г. Ф. Л. находятся в БДХ и Нью-Йоркской публичной библиотеке.

893

Р. Ален Эвертс («Mrs. Howard Phillips Lovecraft», Nyctalops 2, № 1 [апрель 1973]:45), бравший интервью у Сони, когда та уже была в преклонном возрасте, утверждает, что она познакомилась с Лавкрафтом в Бостонском клубе, однако это, скорее всего, ошибка. Эвертс пишет: «Соня остановилась в Бостоне, и на одном из собраний клуба Эд Коул, Эдит Минитер и Майкл Уайт в шутку посадили ее рядом с робким и молчаливым Говардом Лавкрафтом, не подозревая о том, что Соня положит на него глаз и решит выйти замуж». А вот Лавкрафт не упоминает ни о каких встречах с Соней в Бостонском клубе в начале 1921 г., да и с Майклом Уайтом он познакомился только в 1923 г. Сама Соня утверждала: «Я впервые увидела его в 1921 г. на Бостонском съезде, где собрались все журналисты-любители» (Private Life, 15), и ее описание все же говорит в пользу собрания национального масштаба, а не регионального.

894

Соня Х. Дэвис, [ «Autobiography»] (рукоп., БДХ).

895

Р. К., «A Memoir of Lovecraft», в Lovecraft Remembered, 197.

896

От Г. Ф. Л. к Р. К., 11 августа 1921 (ИП 1.143).

897

См. Фейг, Some of the Descendants, 176–77, упоминаемая информация найдена Р. Аленом Эвертсом.

898

Альфред Галпин, «Memories of a Friendship», в Lovecraft Remembered, 170–71.

899

Дэвис, Private Life, 10.

900

Соня Х. Дэвис, [ «Autobiography»] (рукоп., БДХ).

901

От Г. Ф. Л. к Р. К., 30 июля 1921 (ИП 1.142).

902

От Г. Ф. Л. к Уинифред Вирджинии Джексон, 7 июня 1921 (ИП 1.137–38).

903

Фейг, Parents, 22.

904

От Г. Ф. Л. к Р. К., 21 сентября 1921 (ИП 1.152).

905

Там же, 153.

906

От Г. Ф. Л. к Р. К., 21 сентября 1921; Letters to Rheinhart Kleiner, 216.

907

Элизия – выпадение звука или слога для облегчения произношения, в поэзии использовалась в качестве стилистического средства (например, call’d вместо called).

908

От Г. Ф. Л. к «Галломо», 21 августа 1921; Letters to Alfred Galpin, 104.

909

Дэвис, Private Life, 24.

910

Кляйнер, «A Memoir of Lovecraft», в Lovecraft Remembered, 200.

911

От Г. Ф. Л. к Альфреду Галпину, 29 августа 1918; Letters to Alfred Galpin, 38.

912

Листовка хранится в БДХ.

913

От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л. и Альфреду Галпину, 1 мая 1923 (ИП 1.225).

914

От Г. Ф. Л. к «Галломо», [апрель 1920] (ИП 1.103).

915

От Г. Ф. Л. к Энн Тиллери Реншоу, 14 июня 1922 (ИП 1.185–86).

916

Дэвис, Private Life, 15.

917

Дэвид В. Буш, Poems of Mastery and Love Verse (St Louis: Lincoln Press, 1922), 41.

918

От Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., 17 мая 1923 (ИАХ).

919

Комментарии Г. Ф. Л. по Дэвиду Ван Бушу в литературном агентстве «Симфония», 28 февраля 1917 (рукоп., БДХ).

920

От Дэвида В. Буша к Г. Ф. Л., 24 июля 1920 (рукоп., БДХ).

921

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К, 29 сентября 1922 (ИП 1.199).

922

От Г. Ф. Л. к «Галломо», [апрель 1920]; Letters to Alfred Galpin, 67.

923

От Г. Ф. Л. к Р. К., 23 января 1920 (ИП 1.106).

924

От Г. Ф. Л. к Энн Тиллери Реншоу, 3 октября 1921 (ИП 1.154).

925

От Г. Ф. Л. к Р. К., 7 октября 1921 (ИП 1.157).

926

От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 8 октября 1921 (ИП 1.158).

927

См. прим. 53.

928

От Г. Ф. Л. к Р. К., 12 марта 1922 (ИП 1.167).

929

От Г. Ф. Л. к Р. К., 17 июня 1922 (ИП 1.188).

930

От Г. Ф. Л. к Р. К., 10 февраля 1920 (ИП 1.108).

931

См. прим. 58.

932

От Г. Ф. Л. к Сэмюэлу Лавмэну, 17 ноября [1922]; Letters to Samuel Loveman and Vincent Starrett (West Warwick, RI: Necronomicon Press, 1994), 9.

933

От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 8 февраля 1922 (ИП 1.166).

934

От Г. Ф. Л. к Уилфреду Бланшу Талману, 10 ноября 1936 (ИП 5.348).

935

Роберт М. Прайс, «Erich Zann and the Rue d’Auseil», ИЛ № 22/23 (осень 1990): 13–14.

936

От Г. Ф. Л. к Элизабет Толдридж, 31 октября 1931 (рукоп., БДХ).

937

Жак Бержье, «Lovecraft, ce grand génie venu d’ailleurs», Planète № 1 (октябрь – ноябрь 1961): 43–46.

938

См. прим. 57.

939

Ср. от Г. Ф. Л. к М. У. М., 18 мая 1922 (ИП1.176), где сообщается, что Г. Ф. Л. читал «Гипнос» своим друзьям в Нью-Йорке в начале апреля.

940

Стивен Дж. Мариконда, «“Hypnos”: Art, Philosophy, and Insanity», в On the Emergence of «Cthulhu» and Other Observations (West Warwick, RI: Necronomicon Press, 1995), 49–52.

941

От Г. Ф. Л. к Вудберну Харрису, 25 февраля – 1 марта 1929 (ИП 2.298–301).

942

ИП 1.176 (прим. 68).

943

Дэвис, Private Life, 16.

944

ИП 1.180 (прим. 68).

945

Дэвис, Private Life, 17.

946

ИП 1.181 (прим. 68).

947

От Г. Ф. Л. к Энн Тиллери Реншоу, 3 мая 1922 (ИП 1.174).

948

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 25 мая 1922 (открытка) (рукоп., БДХ).

949

От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 9 июня 1922 (ИП 1.184).

950

От Г. Ф. Л. к Энн Тиллери Реншоу, 14 июня 1922 (ИП 1.187).

951

От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 21 июня 1922 (ИП 1.189).

952

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 29 июня 1922 (открытка) (рукоп., БДХ).

953

Дэвис, Private Life, 19.

954

От Сони Х. Дэвис к Уинфилду Таунли Скотту, 11 декабря 1948 (рукоп., БДХ).

955

См. Эвертс, «Mrs. Howard Phillips Lovecraft», 45.

956

Дэвис, Private Life, 19.

957

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 16 июля 1922 (открытка) (рукоп., БДХ).

958

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 4 августа 1922 (ИП 1.191).

959

«Ошеломление буржуев» (франц.).

960

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 9 августа 1922 (рукоп., БДХ).

961

Там же.

962

От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 8 января 1924 (ИП1.281–82).

963

От Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., 8 января 1924 (ИП 1.280).

964

От Г. Ф. Л. к К. Э. С., 12 августа 1922 (ИП 1.193).

965

Публикация трехтомного издания «Complete Poems and Translations» Смита (Hippocampus Press, 2007–08) стала результатом десятков лет работы моего коллеги-редактора Дэвида Э. Шульца.

966

См. The Shadow of the Unattained: The Letters of George Sterling and Clark Ashton Smith (New York: Hippocampus Press, 2005).

967

George Sterling’s Complete Poetry is scheduled for publication in 2011 by Hippocampus Press.

968

От Г. Ф. Л. к К. Э. С., 25 марта 1923 (ИП 1.213–14).

969

См. Пол Ливингстон Кейл, «I Met Lovecraft», Phoenix 3, № 6 (июль 1944): 149.

970

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 29 сентября 1922 (рукоп., БДХ).

971

Там же.

972

В хронологии произведений Лавкрафта указано, что рассказ написан в 1922 г. до «Затаившегося страха», который однозначно относится к ноябрю.

973

Стивен Дж. Мариконда, «“The Hound” – A Dead Dog?» (CoC, Eastertide 1986), в On the Emergence of «Cthulhu», 45–49.

974

От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., февраль 1924 (ИП 1.292–93).

975

От Г. Ф. Л. к М. У. М., [ок. августа 1922] (ИАХ).

976

От Г. Ф. Л. к Гарри О. Фишеру, [конец февраля 1937] (ИП 5.418).

977

От Г. Ф. Л. к Р. К., 30 июля 1921; Letters to Reinhardt Kleiner, 209.

978

От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 9 июня 1922 (ИП 1.185).

979

От Г. Ф. Л. к Уинифред В. Джексон, 7 октября 1921 (рукоп., БДХ).

980

От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 9 июня 1922 (ИАХ).

981

В письме к Сэмюэлу Лавмэну (17 ноября [1922]; Letters to Samuel Loveman and Vincent Starrett, 9) Г. Ф. Л. сообщал, что еще не приступил к написанию рассказа, а уже в начале декабря отправил его К. Э. С. (от Г. Ф. Л. к К. Э. С., 2 декабря 1922 [ИП 1.201]).

982

См. «Observations on Several Parts of America» (1928).

983

От Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., 19 октября 1929 (ИП 3.31).

984

От Г. Ф. Л. к Сэмюэлу Лавмэну, 29 апреля [1923]; Letters to Samuel Loveman and Vincent Starrett, 16.

985

От Г. Ф. Л. к К. Э. С., 14 мая 1926 (ИП 2.50).

986

От Г. Ф. Л. к Ф. Ли Болдуину, 16 мая 1934 (рукоп., БДХ).

987

От Г. Ф. Л. к Р. И. Г., 25–29 марта 1933 (ИП 4.170).

988

В письме к Кляйнеру (11 января 1923 [ИП 1.203]) Лавкрафт сообщает, что поездка состоялась в понедельник, а в более позднем письме (от Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., 12 марта 1930 [ИП 3.126]) указывает дату поездки – 17 декабря, которая приходилась на воскресенье. В «Воспоминаниях о миссис Минитер» он почему-то добавляет, что Минитер и Коул ездили в Марблхед вместе с ним, – возможно, речь идет о каком-то другом визите.

989

От Г. Ф. Л. к Р. К., 11 января 1923 (ИП 1.204).

990

Там же.

991

От Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., 12 марта 1930 (ИП 3.126–27).

992

Труман Дж. Спенсер, The History of Amateur Journalism (New York: The Fossils, 1957), 70.

993

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 27 июля 1925; Letters from New York, 153.

994

Р. К., «Howard Phillips Lovecraft», Californian 5, № 1 (лето 1937): 6.

995

От Г. Ф. Л. к Ральфу Бэбкоку, [1930-е]; вышло под названием «The Voice from the Grave», Scarlet Cockerel № 15 (январь 1941): 15–19.

996

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 31 августа 1922 (ИАХ).

997

См. от Г. Ф. Л. к Р. К., 11 января 1923; Letters to Reinhardt Kleiner, 224.

998

От Г. Ф. Л. к Эдварду Х. Коулу, 23 и 24 февраля [1923] (рукоп., БДХ).

999

Касательно Кливленда (лат.).

1000

От Г. Ф. Л. к Сэмюэлу Лавмэну, 24 марта [1923]; Letters to Samuel Loveman and Vincent Starrett, 11– 12.

1001

От Г. Ф. Л. к Сэмюэлу Лавмэну, 29 апреля [1923]; Letters to Samuel Loveman and Vincent Starrett, 16.

1002

Там же.

1003

От Г. Ф. Л. к Р. К., 29 апреля 192[3] (ИП 1.131). В ИП письмо неверно датировано 1921 годом.

1004

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 14–19 ноября 1925 (рукоп., БДХ).

1005

«Открытка отправлена из Салема в прошлом месяце…»: от Г. Ф. Л. к К. Э. С., 25 марта 1923 (ИП 1.213). Ср. также от Г. Ф. Л. к Л. Д. К., [9 фев. 1923] (открытка) (рукоп., БДХ).

1006

См. прим. 8.

1007

От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л. и Альфреду Галпину, 1 мая 1923 (ИП 1.219–20).

1008

См. прим. 9.

1009

Там же.

1010

От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 3 июня 1923 (ИП 1.233).

1011

Дэвис, Private Life, 18.

1012

Коул, «Ave atque Vale!» (Olympian, осень 1940), в Lovecraft Remembered, 101.

1013

От Г. Ф. Л. к Роберту Э. Моу, 13 февраля 1935 (рукоп., БДХ).

1014

От Г. Ф. Л. к М. У. М., 31 июля [1923] (рукоп., БДХ).

1015

От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 4 сентября 1923 (ИП 1.248).

1016

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., [15 сентября 1923] (открытка) (рукоп., БДХ).

1017

От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 21 сентября 1923 (ИП 1.251).

1018

От Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., 29 марта 1923 (ИАХ).

1019

От Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., 3 мая 1923 (ИП 1.226).

1020

См. Роберт Э. Вайнберг, The Weird Tales Story (West Linn, OR: FAX Collector’s Editions, 1977), 3.

1021

От Г. Ф. Л. к «Галломо», [апрель 1920]; Letters to Alfred Galpin, 84.

1022

См. прим. 27.

1023

От Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., 29 мая 1923 (ИАХ).

1024

От Г. Ф. Л. к М. У. М., 19 октября 1924 (ИАХ).

1025

От Г. Ф. Л. к Бернарду Остину Дуайеру, [1932] (ИП 4.4).

1026

От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 3 июня 1923 (ИП 1.233–34).

1027

«Желтые девяностые» – так называли последнее десятилетие девятнадцатого века, на которое пришелся расцвет литературного журнала «Желтая книга», где печатались многие известные авторы.

1028

Там же.

1029

ИП 1.250 (прим. 25).

1030

Стивен Дж. Мариконда, «Baring-Gould and the Ghouls: The Influence of Curious Myths of the Middle Ages on “The Rats in the Walls”» (CoC, канун Дня святого Иоанна 1983), в On the Emergence of «Cthulhu», 53–56.

1031

От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 8–22 ноября 1933 (рукоп., БДХ).

1032

Ирвин С. Кобб, «The Unbroken Chain», в On an Island That Cost $24.00 (New York: George H. Doran Co., 1926), 66–67.

1033

От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 8 ноября 1923 (ИП 1.259).

1034

См. Сэм Московиц, A. Merritt: Reflections in the Moon Pool (Philadelphia: Oswald Train, 1985), 50–52.

1035

От Г. Ф. Л. к К. Л. Мур, 2 июля 1936 (ИП 5.181).

1036

См. от Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 7 октября 123 (ИП 1.255).

1037

От Г. Ф. Л. к К. Э. С., [3 октября 1933] (рукоп., БДХ).

1038

От Г. Ф. Л. к Р. И. Г., 2–5 ноября 1933 (ИП 4.297).

1039

От Г. Ф. Л. к Р. И. Г., 4 октября 1930 (ИП 3.178, 182–83).

1040

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 30 марта 1924; Letters from New York, 53.

1041

. New Statesman (9 сентября 1921): 611.

1042

Мюриел Э. Эдди, «Howard Phillips Lovecraft», в Rhode Island on Lovecraft, под ред. Дональда М. Гранта и Томаса Хэдли (Providence: Grant-Hadley, 1945), 14. Не включено в Lovecraft Remembered.

1043

Мюриел Э. Эдди, The Gentleman from Angell Street, в Lovecraft Remembered, 49–50.

1044

ИП 1.254 (прим. 45).

1045

От Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., 28 октября 1923 (ИП 1.257).

1046

Цитируется в предисловии А. Д. к «Three Stories» К. М. Эдди-мл., в The Dark Brotherhood and Other Pieces (Sauk City, WI: Arkham House, 1966), 97.

1047

См. прим. 54.

1048

Цит. по Derleth (№ 55).

1049

См. прим. 53.

1050

ИП 1.264 (прим. 42).

1051

От Г. Ф. Л. к Эдвину Бейрду, [ок. ноября 1923]; Weird Tales (март 1924).

1052

См. прим. 54.

1053

От Г. Ф. Л. к А. Д., [7 декабря 1929]; Essential Solitude, 1.234.

1054

«In the Editor’s Study» (Conservative, июль 1923).

1055

От Г. Ф. Л. к Энн Тиллери Реншоу, 1 июня 1921 (ИП 1.134).

1056

От Г. Ф. Л. к Р. К., 25 августа 1918 (ИП 1.73).

1057

У. Джексон Бейт, The Burden of the Past and the English Poet (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1970), 21.

1058

От Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., 1 апреля 1927 (ИП 2.123). Dramatist (Boston: Little, Brown, испр. изд. 1919), 160.

1059

Эдвард Хейл Бирштадт, Dunsany the Dramatist (Boston: Little, Brown, испр. изд. 1919), 160.

1060

Т. С. Элиот, «The Metaphysical Poets» (1921), Selected Essays (New York: Harcourt, Brace, 1950), 248.

1061

От Г. Ф. Л. к М. У. М., 18 мая 1922 (ИП 1.180).

1062

От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 11 декабря 1923 (ИП 1.275).

1063

От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 13 мая 1923 (ИП 1.229).

1064

От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 20 февраля 1924 (ИП 1.315).

1065

От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 8 января 1924 (ИП 1.283).

1066

Майкл Уайт, «Poets of Amateur Journalism: III. The Poetry of Samuel Loveman», Oracle 3, № 4 (декабрь 1922): 12–17.

1067

От Г. Ф. Л. к Сэмюэлу Лавмэну, 24 марта [1923]; Letters to Samuel Loveman and Vincent Starrett, 15.

1068

От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 26 мая 1923 (ИП 1.230).

1069

См. Питер Акройд, T. S. Eliot: A Life (New York: Simon & Schuster, 1984), 127.

1070

. Freeman (17 января 1923): 453.

1071

См. прим. 78.

1072

От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 24 марта 1933 (ИП 4.159).

1073

Бартон Л. Сент-Арман и Джон Х. Стэнли, «H. P. Lovecraft’s Waste Paper: A Facsimile and Transcript of the Original Draft», Books at Brown 26 (1978): 40.

1074

От Г. Ф. Л. к А. Д., 2 января 1927 (ИП 2.96).

1075

От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 5 февраля 1932 (ИП 4.14).

1076

От Г. Ф. Л. к К. Э. С., 17 октября 1930 (ИП 3.195).

1077

От Г. Ф. Л. к Мирте Элис Литтл, 17 мая 1921; ИЛ № 26 (весна 1992): 28.

1078

От Г. Ф. Л. к К. Э. С., 16 ноября 1926 (ИП 2.90).

1079

От Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., 26 мая 1923 (ИП 1.231).

1080

От Г. Ф. Л. к «Галломо», [апрель 1920]; Letters to Alfred Galpin, 75.

1081

. New York Times (12 апреля 1923): 1.

1082

От Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., 23 сентября 1923 (ИП 1.253).

1083

От Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., 10 февраля 1923 (ИП 1.207).

1084

. Twilight of the Idols [1888], в Twilight of the Idols and The Anti-Christ, пер. Р. Дж. Холлингдейла (Harmondsworth, UK: Penguin, 1968), 93.

1085

ИП 1.208 (прим. 93).

1086

От Г. Ф. Л. к М. У. М., 24 ноября 1923 (ИП 1.268–72).

1087

От Г. Ф. Л. к Сэмюэлу Лавмэну, [5 июня 1924] (ИП 1.277).

1088

От Г. Ф. Л. к Эдвину Бейрду, 3 февраля 1924 (ИП 1.294).

1089

От Г. Ф. Л. к М. У. М., 18 мая 1922 (ИП 1.179).

1090

Лорд Дансени, «A City of Wonder», в Tales of Three Hemispheres (Boston: John W. Luce Co., 1919), 64.

1091

От Г. Ф. Л. к Элизабет Толдридж, 26 февраля 1932 (ИП 4.21).

1092

Ф. Б. Л., Howard Phillips Lovecraft: Dreamer on the Nightside (Sauk City, WI: Arkham House, 1975), с. 46–47.

1093

Кляйнер, «A Memoir of Lovecraft», в Lovecraft Remembered, 197–98.

1094

Мюриэл Эдди, «Howard Phillips Lovecraft», в Rhode Island on Lovecraft, 20.

1095

От Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., 12 марта 1924 (ИП 1.326).

1096

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., [4 марта 1924] (открытка) (рукоп., БДХ).

1097

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 9 марта 1924 (ИП 1.319–22).

1098

Соня Х. Дэвис, Private Life, 18.

1099

От Г. Ф. Л. к К. Э. С., 25 января 1924 (ИП 1.285).

1100

От Г. Ф. Л. к Эдвину Бейрду, 3 февраля 1924 (ИП 1.298).

1101

Дэвис, Private Life, 18.

1102

От Сони Х. Грин к Л. Д. К., 9 февраля 1924 (ИАХ).

1103

ИП 1.325 (прим. 7).

1104

От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 21 марта 1924 (ИП 1.329).

1105

Коки, 89.

1106

Прим. к: Соня Х. Дэвис, «The Psychic Phenomenon of Love» (рукоп., БДХ).

1107

«Lovecraft on Love», Arkham Collector № 8 (зима 1971): 244.

1108

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 29–30 сентября 1924 (рукоп., БДХ).

1109

От Г. Ф. Л. к Э. Хоффманну Прайсу, 18 ноября 1934 (рукоп., БДХ).

1110

От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 14 февраля 1924 (ИП 1.311–12).

1111

Дэвис, Private Life, 18.

1112

См. ИП 1.331 (прим. 16).

1113

От Г. Ф. Л. к М. У. М., 24 ноября 1923 (ИП 1.269).

1114

Дэвис, Private Life, 11–12.

1115

ИП 1.332 (прим. 16).

1116

ИП 1.333 (прим. 16).

1117

От Г. Ф. Л. к Д. В. Ш., 29 мая 1933 (ИП 4.191).

1118

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 22–23 декабря 1924 (рукоп., БДХ).

1119

ИП 1.332 (прим. 16).

1120

От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 7 февраля 1924 (ИП 1.304).

1121

ИП 1.332 (прим. 16).

1122

ИП 1.304 (прим. 32).

1123

Роберт Э. Вайнберг, The Weird Tales Story, 4.

1124

ИП 1.304 (прим. 32).

1125

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 30 марта 1924; Letters from New York, 52–53.

1126

От Г. Ф. Л. и Сони Х. Грин к Л. Д. К. [5 марта 1924] (открытка) (рукоп., БДХ).

1127

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 9 марта 1924; Letters from New York, 43.

1128

См. Лонг, Dreamer on the Nightside, 40.

1129

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 1 августа 1924 (ИП 1.341).

1130

Кляйнер, «A Memoir of Lovecraft», в Lovecraft Remembered, 201.

1131

Коки (106) утверждает, что, по словам Сэмюэла Лавмэна, Флоренс все-таки жила с Лавкрафтом и Соней первые несколько месяце после их свадьбы, однако я предполагаю, что Лавмэн просто запамятовал. Сам он при этом не присутствовал, так как приехал в Нью-Йорк только в сентябре 1924 г.

1132

См. Р. Ален Эвертс, Lovecraft’s Daughter (статья в трех частях, распространявшаяся по почте через ассоциацию любительской прессы «Эзотерический орден дракона» в рассылках 38 [День Святого Креста 1982], 39 [Ламмас 1982] и 41 [Сретение 1983]).

1133

Джеффри Перретт, America in the Twenties: A History (New York: Simon & Schuster, 1982), 323.

1134

От Сони Х. Грин к Л. Д. К., 9 февраля 1924 (ИАХ).

1135

Сони Х. Дэвис, [ «Autobiography»] (рукоп., БДХ).

1136

ИП 1.303 (прим. 12).

1137

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., [10 марта 1924] (открытка) (рукоп., БДХ).

1138

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 9 марта 1924; Letters from New York, 38.

1139

ИП 1.337 (прим. 41).

1140

Ср. от Ф. Б. Л. к Г. Ф. Л., [20 декабря 1928] (рукоп., БДХ): «… Томпсон [sic], на чью книгу “Что есть человек?” вы писали рецензию для “Читальной лампы” несколько лет назад».

1141

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., [28 мая 1924] (открытка) (рукоп., БДХ).

1142

Соня Х. Дэвис, [ «Autobiography»] (рукоп., БДХ).

1143

Благодарю А. Лэнгли Сирлза за некоторые данные о Йонкерсе.

1144

От Г. Ф. Л. к Р. К., 16 ноября 1916 (ИП 1.33).

1145

ИП 1.343 (прим. 41).

1146

От Г. Ф. Л. к агентству «Хоумленд», 29 июля 1924 (рукоп., БДХ).

1147

См. прим. 54.

1148

Кэшмэн, America in the Age of the Titans, 165; см. также Джеффри Мурхаус, Imperial City: The Rise and Fall of New York (London: Hodder & Stoughton, 1988), 84.

1149

ИП 1.337 (прим. 41).

1150

ИП 1.338 (прим. 41).

1151

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., [10 сентября 1924] (открытка) (рукоп., БДХ).

1152

Сопроводительное письмо, 1924 (ИП 1.xxvii – xxviii).

1153

Кляйнер, «A Memoir of Lovecraft», в Lovecraft Remembered, 201–2.

1154

Лонг, Dreamer on the Nightside, 67.

1155

От М. А. Катермана к Г. Ф. Л., 11 августа 1924 (рукоп., БДХ).

1156

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., [19 марта 1924] (открытка) (рукоп., БДХ).

1157

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., [18 сентября 1924] (открытка); Letters from New York, 62.

1158

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 29–30 сентября 1924; Letters from New York, 70.

1159

См. Роберт Э. Вайнберг в Science Fiction, Fantasy, and Weird Fiction Magazines, под ред. Маршалла Тимна и Майка Эшли (Westport, CT: Greenwood Press, 1985), 727.

1160

См. прим. 71 (Letters from New York, 75).

1161

Лонг, Dreamer on the Nightside, 80–82.

1162

См. прим. 71 (Letters from New York, 74).

1163

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 18 марта 1924 (ИП 1.328).

1164

От Гарри Гудини к Г. Ф. Л., 28 сентября 1924; цит по от Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 29–30 сентября 1924; Letters from New York, 75.

1165

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 29–30 сентября 1924 (рукоп., БДХ).

1166

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 4–6 ноября 1924; Letters from New York, 84.

1167

См. Соня Х. Грин Лавкрафт, «President’s Message», United Amateur 24, № 1 (июль 1925): 9.

1168

От Г. Ф. Л. к М. У. М., 15 июня 1925 (ИП 2.15).

1169

От Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., 3 февраля 1932 (ИП 4.13).

1170

ИП 2.15 (прим. 81).

1171

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., [11–12 ноября 1924]; Letters from New York, 88.

1172

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 17–18 ноября 1924; Letters from New York, 92.

1173

Дэвис, Private Life, 10.

1174

См. прим. 71 (Letters from New York, 67).

1175

См. прим. 85 (Letters from New York, 94).

1176

Там же.

1177

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 17–18 ноября 1924 (рукоп., БДХ).

1178

ИП 2.16 (прим. 81).

1179

Р. Ален Эвертс, «Howard Phillips Lovecraft and Sex; or, The Sex Life of a Gentleman», Nyctalops 2, № 2 (июль 1974): 19.

1180

Соня Х. Дэвис, «Memories of Lovecraft: I», в Lovecraft Remembered, 275.

1181

Там же, 275–76.

1182

См. прим. 92.

1183

Дэвис, Private Life, 15.

1184

От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., февраля 1924 (ИП 1.292).

1185

Дэвис, Private Life, 13.

1186

См. прим. 93.

1187

ИП 2.19 (прим. 81).

1188

См. Мара Кирк Харт, «Walkers in the City: George Willard Kirk and Howard Phillips Lovecraft in New York City, 1924–1926», ИЛ № 28 (весна 1993): 3. Отрывки перепечатывались только в Lovecraft Remembered.

1189

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 29 ноября 1924; Letters from New York, 99–100.

1190

Дэвис, Private Life, 12.

1191

От Г. Ф. Л. к А. Д., 16 января 1931 (ИП 3.262).

1192

От Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., 21 марта 1924 (ИП 1.329).

1193

От Г. Ф. Л. к Д. Ф. М., 6 мая 1924 (ИП 1.337).

1194

Вот полный список его романов: Dickon Bend the Bow and Other Wonder Tales (Akron, OH: Saalfield Publishing Co., 1903); The Hermit of the Culebra Mountains; or, The Adventures of Two Schoolboys in the Far West (New York: Dutton, 1904); The Lost Treasure Cave; or, Adventures with the Cowboys of Colorado (New York: Dutton, 1905); The Boy Forty-niners; or, Across the Plains and Mountains to the Goldmines of California in a Prairie-Schooner (New York: McClure Co., 1908); In Texas with Davy Crockett: A Story of the Texas War of Independence (New York: Dutton, 1908; переизд. 1937); With Kit Carson in the Rockies: A Tale of the Beaver Country (New York: Dutton, 1909); Fighting with Fremont: A Tale of the Conquest of California (New York: Dutton, 1910); The Cave of Gold: A Tale of California in ‘49 (New York: Dutton, 1911); The Totem of Black Hawk: A Tale of Pioneer Days in Northwestern Illinois and the Black Hawk War (Chicago: A. C. McClurg & Co., 1914); The Lost Nation (New York: Dutton, 1918); Buried Treasure: A Tale of an Old House (New York: Duffield & Co., 1919); Tonty of the Iron Hand (New York: Dutton, 1925); Daniel Du Luth; or, Adventuring on the Great Lakes (New York: Dutton, 1926); For the Glory of France (New York: Dutton, 1927); The Shadow of the Iroquois (New York: Dutton, 1928); The Shores of Adventure; or, Exploring in the New World with Jacques Cartier (New York: Dutton, 1929).

1195

Харт (прим. 101), 4.

1196

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 29–30 сентября 1924 (рукоп., БДХ).

1197

Лонг, Dreamer on the Nightside, 51.

1198

Там же, 157–58.

1199

Дэвис, Private Life, 18–19.

1200

Толман, The Normal Lovecraft (Saddle River, NJ: Gerry de la Ree, 1973), 16.

1201

От Г. Ф. Л. к Р. Х. Б., 10 апреля 1934; O Fortunate Floridian, 126.

1202

См. прим. 71 (Letters from New York, 65).

1203

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 1 августа 1924 (ИАХ).

1204

См. прим. 71 (Letters from New York, 69).

1205

Там же (Letters from New York, 70).

1206

Там же (Letters from New York, 72).

1207

Там же (рукоп., БДХ; не опубликовано в Letters from New York).

1208

Джон Унтерекер, «Introduction» to Poems of Hart Crane (New York: Liveright, 1986), xxii.

1209

Харт Крейн, Letter to Grace Hart Crane and Elizabeth Belden Hart (14 сентября 1924), Letters of Hart Crane and His Family, под ред. Томаса S. У. Льюиса (New York: Columbia University Press, 1974), 342–43.

1210

Кляйнер, «A Memoir of Lovecraft», в Lovecraft Remembered, 200.

1211

От Г. Ф. Л. и Э. Э. П. Г. к Л. Д. К., [26 сентября 1924] (открытка) (рукоп., БДХ).

1212

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 17–18 ноября 1924 (рукоп., БДХ).

1213

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 4–6 ноября 1924 (рукоп., БДХ).

1214

Харт Крейн, Letter to Grace Hart Crane and Elizabeth Belden Hart (14 октябрь 1924), Letters of Hart Crane and His Family, 354.

1215

См. прим. 126 (Letters from New York, 82).

1216

Там же (Letters from New York, 84).

1217

Фэй Рингель Хейзел, «Some Strange New England Mortuary Practices: Lovecraft Was Right», ИЛ № 29 (осень 1993): 13–18.

1218

От Г. Ф. Л. к К. Э. С., [11 февраля 1934] (рукоп.).

1219

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 17–18 ноября 1924; Letters from New York, 93.

1220

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 4–6 ноября 1924 (рукоп., БДХ).

1221

Харт, 5.

1222

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 4–6 ноября 1924; Lettters from New York, 79n.

1223

См. отсылку к «недавно заезжавшему Секристу»: от Г. Ф. Л. к Ф. Б. Л., февраль 1924 (ИП 1.292).

1224

ИП 1.341–42 (прим. 41).

1225

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., [11 ноября 1924]; Letters from New York, 90.

1226

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., [11 ноября 1924] (открытка) (рукоп., БДХ).

1227

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., [12 ноября 1924] (рукоп., БДХ).

1228

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 17–18 ноября 1924 (рукоп., БДХ).

1229

Там же.

1230

Там же (Letters from New York, 92–93).

1231

От Г. Ф. Л. к Л. Д. К., 29 ноября 1924; Letters from New York, 98.

1232

Там же (Letters from New York, 98–99).

1233

Харт, 6.

Content

Джоши С. Т.
Лавкрафт. Я – Провиденс. Книга 1

Предисловие

Аббревиатуры

1. Чисто английская аристократия

2. Истинный язычник (1890–1897)

3. Мрачные леса и загадочные пещеры (1898–1902)

4. Как же неизведанная Африка? (1902–1908)

5. Варвар и чужак (1908–1914)

6. Новая воля к жизни (1914–1917), Часть I)

7. Мастер механистичного размера (1914–1917), Часть II)

8. Мечтатели и фантазеры (1917–1919, Часть I)

9. Бесконечное бумагомарание (1917–1919, Часть II)

10. Циничный материалист (1919–1921, Часть I)

11. Изучение творчества Дансени (1919–1921, Часть II)

12. Чужак своей эпохи (1919–1921, Часть III)

13. Высшая точка моей жизни (1921–1922)

Стисни зубы

14. Ради собственного удовольствия (1923–1924)

15. Бремя супружества

Сноски