Владимир Витальевич Торин

Твари в пути

Глава 1

Пустыня Мертвых Песков

Ты видишь его, о, несчастный,

То море бескрайних песков?!

Бежать не пытайся — напрасно,

Ты пленник прекрасных оков.

Сокровища джиннов прельстили?

Обманчив и зыбок тот путь.

Аль дев юных танцы пленили?

Тел страстных змеиная суть.

Познай же премудрость пустыни:

Лиц нет, только лживые маски,

Все речи — отрава, запомни отныне,

Что в жизни не так все, как в сказке.

Кто может отнять твоей жизни сапфир,

Тот чай будет пить и вкушать свой зефир.

Для слабых и глупых путей не так много,

Лишь сильным и мудрым открыта дорога.

«Пустыня». Стих эгинского бахши́ Ремина Ан Хвера.

18 сентября 652 года. Где-то в Пустыне Мертвых Песков.

Горло жгло, а все тело превратилось в задубевший чурбан — оно затекло от неудобной позы и промерзло насквозь. Нужно встать с кровати и закрыть окно — что-то по Гортену разгулялись промозглые осенние ветра, совсем от них спасу нет.

Ильдиар де Нот закашлялся и открыл глаза. Прямо над собой он увидел бескрайнее темно-фиолетовое небо, полное ледяных звезд, сверкающих будто бы с откровенной неприязнью и молчаливой злостью. Такое небо по определению нельзя было назвать доброжелательным, оно показалось графу настолько чужим, насколько вообще может выглядеть чужим то, чего ты не видел никогда.

Ильдиар лежал вовсе не в кровати, а на земле, но при этом не торопился подниматься на ноги. В голове было странно пусто, если не считать назойливой боли, что перекатывалась в ней, как горошина в шутовской погремушке из высушенного свиного пузыря. Почти сразу он все вспомнил. Он не в Гортене и уже даже не в Ронстраде — он в изгнании, которое лицемерно назвали посольством.

Ильдиар огляделся, полагая увидеть границу степи и песков, но вокруг была совершенно незнакомая местность. Луна лениво освещала бескрайнюю пустыню, и со всех сторон, насколько хватало глаз, простирались барханы. Зрелище обескураживало и пугало — никакие картины и иллюстрации в географических томах не могли передать все величие, всю спящую пока что злобу, всю мертвенность этих сотканных из песков просторов. Ни одного дерева, ни одного куста — на многие мили кругом не было ничего, кроме серебристых дюн. Ночная пустыня походила на штормовое море, застывшее вмиг по чьей-то злобной прихоти, а над ней, облизывая зыбкие края барханов, носились неприкаянные ветра — в здешнем небе определенно бесчинствовало несколько их, и вероятно каждый имел собственное имя. А уж в том, что все они обладали своими отличными друг от друга характерами, не могло быть и тени сомнения: один ветер был капризным и влажным, второй — усушливо-злым, третий — игривым и мягким, остальные… остальные дули, смешиваясь и подчас воя, и в этом чудовищном хоре уже нельзя было различить их голосов.

Ржавая пылинка кашля зародилась где-то в глубине легких Ильдиара де Нота. Она скребнула по горлу и вырвалась наружу. Песок под спиной был просто ледяным, и даже теплая одежда не спасала от холода. Лицо покрылось сухой коркой, и кожа по ощущениям растрескалась, а сотни колючих песчинок набились в эти трещины. Изо рта при дыхании поднималось легкое облачко пара, будто ронстрадский граф попал не в самую жаркую область материка, а на север, в холодный Истар. Как и предупреждал Сахид Альири, ночь в пустыне свирепа.

Ильдиар огляделся по сторонам — он находился на вершине бархана. И был здесь совершенно один! Он попытался понять, как здесь оказался, и понял лишь, что не может вспомнить. Они ведь были на границе степей Со-Лейла, остановились на привал… Не мог же он в самом деле преодолеть десятки миль во сне? В некотором отдалении лежали какие-то мешки. В одном из них он вроде бы узнал свой старый дорожный, который совсем недавно был переброшен через круп его лошади. При этом лошадей поблизости точно не было — спрятаться им было попросту негде.

Ильдиар собрался проверить мешки — вдруг в них он найдет ответы на свои вопросы — он попытался подняться, но тут же рухнул обратно. Бансрот подери! Что это у него на лодыжках?! Ноги графа были крепко стянуты веревкой, причем, судя по тому, как они опухли, уже довольно долго. Ильдиар стал искать кинжал, который он почти никогда не снимал с пояса, но тот исчез. Ножен с мечом также рядом не наблюдалось. Что ж, у него в запасе было еще кое-что — то, что никуда не денется, то, что невозможно потерять и то, что ни за что не подведет в трудную минуту…

Бывший магистр рыцарского ордена Священного Пламени пристально вгляделся в веревку, стараясь различить каждую мельчайшую нить в ее плетении. Он представил себе, как эти нити начинают тлеть, измельчаться, исчезать… Он попытался сжечь их при помощи своего магического дара и… ничего не вышло, не появилось даже дыма.

— В стране, где пылает сам воздух, не будет огня им вовек… — раздался за спиной язвительный голос. Так мог бы говорить какой-нибудь ящер, глядя на вас и облизываясь своим раздвоенным языком.

Граф де Нот обернулся и с удивлением увидел, как один из мешков, сваленных грудой в нескольких шагах от него, начинает шевелиться и медленно разворачивается. На миг ему показалось, что из песка поднимается, плавно покачиваясь из стороны в сторону, змея в тюрбане. Ильдиар похолодел, но, когда существо подняло голову, он узнал своего спутника Сахида Альири, пустынника из народа асаров. Тот был закутан в плащ, как в кокон, — оттого и был принят за змею.

Страшное осознание растеклось ядом в голове, и в первый миг Ильдиар даже поперхнулся от горечи и нежелания верить: именно его компаньон, этот мудрый человек, замечательный собеседник и надежный товарищ, который на протяжении всего пути казался олицетворением благодетели, является виновником происходящего.

Сейчас, окрашенный бледным лунным светом в пустынной ночи, Сахид Альири утратил свой привычный для Ильдиара облик. Он уже ничуть не напоминал былого торговца: осанка стала уверенной, хребет распрямился, подбородок был горделиво вздернут. Даже лицо асара преобразилось — в изменившихся чертах оставалось лишь отдаленное сходство с чертами того, другого человека, существование которого уже можно было поставить под сомнение. Глаза Сахида Альири казались испытывающими, но при этом в них легко читались хищность и сила, готовность без колебаний забрать себе то, что принадлежит другому, если этот другой — слабее. На голове пустынника был скручен алый тюрбан, а плащ, в который он кутался, был словно сшит из сотен лоскутов. На поясе висела кривая сабля в витиеватых бархатных ножнах.

— Что со мной? — процедил Ильдиар, и так уже зная ответ.

— Ты мой пленник, паладин, — последовало безжалостное подтверждение. Новый голос был насмешливым и злым — совсем не тем, каким в Гортене этот человек клятвенно заверял Архимага Тиана провести его протеже, графа де Нота, через пустыню и благополучно доставить его в столицу султаната Ан-Хар.

Сахид Альири Рашид Махар — так звучало полное имя этого человека. Ну, или как минимум то, что знал Ильдиар. Это был среднего роста мужчина с узким скуластым лицом и острым подбородком. Смуглый, как и все асары, с тонкими паучьими пальцами и алчностью во взгляде, он выглядел беззаботным и довольным, словно кат, наматывающий жилы своего пленника на веретено, как нити.

— И что ты со мной сделаешь? — спросил Ильдиар.

— О, мой беспечный и доверчивый друг! — Сахид Альири склонил голову набок, будто вслушиваясь в шум ветра. — Не стоит представлять себе различные ужасы, пощади свою мягкую и нежную, точно пух шелковичных шелкопрядов, душу. Я заработаю на тебе пару десятков динаров, и только. Ты ведь знаешь, кто такие ловцы удачи?

Ильдиар знал. Ему рассказывали о беспринципных и жестокосердных разбойниках, которые промышляют торговлей людьми в пустыне. Ни за что он раньше не подумал бы, что однажды сам станет жертвой подобного мерзавца, что его изловят, как зверя, и продадут на каком-нибудь невольничьем рынке.

— Тебя интересует золото? — Ильдиар ухватился за тонкую нить надежды. — Я тебе заплачу, только…

Асар покачал головой.

— Тебе нечего мне предложить, паладин. Твой род беден. Тебя лишили положения. Орден отказался от тебя. У тебя не осталось ни коней, ни кубков, ни оруженосцев — нет даже доспехов. И даже будь мы в Ронстраде, ты бы ничего не смог отдать мне, чтобы купить свободу. Но мы не в Ронстраде. Мы в краю, где твое происхождение — пыль, твои былые заслуги — тлен, твое имя — лишь надпись на деревянной табличке. Ты изгнанник, милый моему сердцу паладин, тебя не станут искать, слезы, пролитые по тебе, скоро высохнут, о тебе забудут. Не стоит пытаться торговаться со мной…

Ильдиар глядел на этого человека и ненавидел его. Его руки дрожали — он хотел впиться ими в лицо подлого асара, разорвать его отвратительную самодовольную усмешку, свернуть ему шею. И все же сквозь тлеющую в нем ярость пробивалось осознание того, что его пленитель прав — у него ничего нет, и никто не станет его искать.

— Что ты со мной сделал? — глухо проговорил Ильдиар. — Мой огонь…

Асар рассмеялся. Ильдиар ожидал услышать в его смехе крик стервятника, но тот был беззаботным и мягким. Так смеются, когда ручной зверек выкидывает нечто забавное. Это было словно еще одно унижение.

— Я украл его, точно простое яблоко на рынке в Ан-Харе, — горделиво заявил пустынник. — Тебе не стоит принимать еду и питье из рук незнакомцев, мой друг. Негатор. Крохи этого вещества ты выпил с чаем. Теперь ты очень долгое время не сможешь колдовать свои огоньки.

Ильдиар глядел в холодные глаза асара, и ему казалось, что в царящей в них алчности есть еще что-то. Скрывается, будто бы выглядывает из-за угла. Что-то таинственное…

— Зачем ты это делаешь? — обреченно спросил рыцарь.

— Я ведь уже сказал…

— Это еще не все. Не может же быть все так просто!

— Ты должен научить меня, паладин, — улыбаясь чему-то, проговорил Сахид Альири.

— Чему научить?

Ильдиар попытался встать, но тут же упал в песок на подкосившихся ногах. Только с виду россыпь золотистой пыли, какой она может показаться издалека, была мягкой и рыхлой, на самом же деле — земля землей, твердая, как и у него на родине.

— Научить быть смиренным, как велят тебе твои боги, — тонкие губы пустынника расползлись в еще большей усмешке.

— Я убью тебя, тварь, — отчаянно пообещал паладин. Ненависть в его душе стала жечь его изнутри так, что он даже забыл о холоде пустынной ночи, но асар по-прежнему был беспечен и преисполнен злого веселья:

— О, несомненно, могучий рыцарь, — сказал он, — но сейчас ты среди песков, здесь дуют мои ветра, и над головой — мое небо.

Ильдиар вспомнил рассказы своего лживого спутника:

— Все три сущности, из которых сотворены асары?

— Так и есть… — Пустынник вдруг выразительно поглядел на своего пленника. — Знаешь, мой дорогой друг, — сказал он, — в мое сердце вдруг проникла заноза милосердия, и ее не извлечь оттуда даже теми клещами, которыми ифриты вырывают глаза про́клятых. — Бархатистая витиеватость асарской речи изменилась под стать новому Сахиду Альири: слог, хоть и не перестал быть излишне велеречивым, приобрел угрожающие и жестокие оттенки. Это были не более чем разукрашенные пестрыми красками и расшитые золотыми нитями издевки и насмешки.

— Неужели? — сжав зубы, процедил паладин.

— О! Это истинная правда. Видишь эти дорожные мешки? Видишь эти серебряные песочные часы у меня на поясе? Я буду нести мешки ровно четыре оборота склянок. А после… советую тебе отыскать в себе силы, потому как нашу поклажу волочить будешь ты. Заноза милосердия заставляет меня дать тебе время. Я позволю твоим ногам привыкнуть к моим пескам, глазам — к ветру, а душе свыкнуться с участью.

Асар поднялся, отряхнул песок с одежды, аккуратно сложил ковер, на котором сидел, и спрятал его в один из мешков. После этого вытащил саблю из ножен и осторожно подошел к паладину. Тот было дернулся, но острое лезвие оказалось у его горла быстрее, чем клыки бросившейся кобры. Не отводя взгляда, не стирая с губ усмешки и не позволяя пленнику пошевелиться, асар склонился и свободной рукой освободил ноги Ильдиара. После чего он прошипел: «Руки», и когда пылающий яростью паладин протянул их, он принялся умело обвязывать его запястья. Тонкие пальцы стремительно замельтешили, будто в танце, обвивая кисти пленника, плетя петли и затягивая узлы. Было видно, что подобный трюк ловца удачи — управляться с веревкой лишь одной рукой, угрожая при этом оружием другой, — отработан годами и щедро омыт слезами несчастных.

— Не пытайся бежать, не пытайся играть со мной, — угрожающе зашипел Сахид Альири, и в его голосе больше не было ни намека на веселость. — Я способен вырвать твое сердце одной рукой, держа тебя за горло другой.

Когда кисти Ильдиара были крепко обмотаны, асар стал пятиться. Он спрятал саблю в ножны, подобрал дорожные мешки, увязанные между собой, и забросил их себе на плечо. После этого, будто позабыв о пленнике, он стал спускаться с бархана; за ним разматывалась веревка. Конец ее был вплетен в узел на запястьях чужеземца, и, когда веревка натянулась, упомянутый чужеземец был вынужден встать с земли и поплестись следом, спотыкаясь на каждом шагу, так как ноги не слушались его как следует. Ильдиар де Нот, граф Ронстрада, напоминал сейчас побитого бродячего пса, которого долгое время держали в слишком тесной для него клетке, а после повели на живодерню.

«О, заноза милосердия! — думал он и отчаянно пытался изобрести способ спасения. — Проклятый лицемер…»

И все же ноги действительно постепенно привыкали к ходьбе, они не так уже увязали в песке, спотыкаться Ильдиар стал реже. Да и прятать лицо от порывов ветра, несущих в глаза песок, он постепенно научился.

— А где наши кони? — Пленник брел в нескольких шагах за пустынником. — Почему мы не можем ехать верхом?

Сахид Альири огляделся по сторонам, всматриваясь в осыпающиеся на ветру склоны барханов, как показалось Ильдиару, несколько пристальнее, чем следовало.

— Кони — это слишком большая и сочная приманка кое для кого. В этих краях обитают фаланги. Ты ведь слышал о них?

Граф де Нот не слышал, и то, что он никак не прокомментировал сообщение о фалангах, лишь еще больше возбудило в его спутнике желание продолжить, словно он решил поиздеваться над ним сильнее, добавив к незавидному положению пленника еще и страх:

— О, это поистине жуткие твари. Огромные хищные существа, зловещие, как сонм кошмаров, и отвратительные, точно истинные лица ифритов. Видом своим они походят на пауков, но нет среди рода Эракана, Паучьего Отца, таких мерзких исчадий. Если ты, паладин, увидишь, как дрожь сотрясает бархан, а песок из его склона льется, словно река, можешь начинать молиться своим северным богам. Эти чудовища очень хорошо прыгают, набрасываясь на жертву, но еще быстрее бегают. У фаланг бурое веретенообразное тело и восемь суставчатых конечностей, которые сплошь покрыты длинными жесткими волосами, отчего их облик кажется еще более отвратительным. Поймав тебя, Ильдиар де Нот, фаланга сначала разомнет твое тело своими жвалами, после чего впрыснет в тебя ядовитый сок и оставит твой труп подгнивать в пустыне, чуть присыпав песком, чтобы вернуться на следующий день и пообедать тобой, как следует приготовленным.

Щедрое описание этих монстров и особенности их питания заставили Ильдиара вздрогнуть. В этот миг ему показалось, будто со всех сторон раздается мерный, тягучий шепот, словно сами барханы исходят судорогами, и вот-вот оттуда на свет полезут огромные твари.

— В тебе слишком мало крови, чтобы пробудить их ото сна, — усмехнулся пустынник. — Ты можешь ничего не бояться, паладин. Со мной тебе ничего не грозит…

* * *

Шел третий день скитания по пустыне. Яркое и жестокое солнце неспешно поднималось на востоке, озаряя песчаные дюны причудливыми узорами. Вслед за солнцем пришла жара, вслед за жарой — горячий ветер, а вместе с ветром — проклятая пыль. Начиналась песчаная буря: ветер все усиливался, и мерзкий поземок грозил перерасти в настоящую желтую метель. Каждый новый вдох, даже через намотанную на лицо повязку, отзывался мучительной болью в легких, вызывая удушающий кашель, мешая идти. Видимость заметно ухудшилась.

Странник в сером плаще и тюрбане, собранном из обычной рубахи, не мог остановиться и, сгибаясь под весом дорожных мешков, брел вперед, поднимаясь на очередной выгнутый, точно серп, бархан, оставив за спиной, должно быть, уже пять сотен таких же, одинаковых, словно близнецы, песчаных холмов…

Очередная дюна осталась позади, но уставшие ноги путника уже с превеликим трудом отрывались от земли — тяжелые сапоги по самую щиколотку увязали в сыпучем песке. Пот, выкатываясь из-под тюрбана, мерзкими дорожками стекал по вискам, а свободная от платка верхняя часть лица немилосердно горела и превратилась, казалось, в залитую воском маску. Рубаха и плащ влипли в тело, но снять их было нельзя — обгоришь так, что покажется, будто кожа сама сползает, словно бы тебя заживо сунули в котел с кипящим маслом. Из-за стоящего кругом пекла перед глазами появились черные пятна — пустыня начала постепенно сливаться в одно исходящее зноем и жаром огненное море. А солнце… Что ж, огромное и багрово-красное, оно со злобой и яростью опускало пылающие кулаки лучей прямо на чужака, который посмел ступить в его безраздельную вотчину, и било его, нещадно втаптывая в песок, выжигая в нем последнюю силу воли и надежду, с каждой новой минутой все сильнее пригибая его к сыпучей вершине бархана и вызывая в жалком человечишке полуобморочное состояние.

Но ни усталость, ни кашель, ни даже невыносимо режущая изнутри жажда занимали сейчас мысли человека. Не нужно было оборачиваться, чтобы почувствовать на себе пристальный и неустанный взгляд того, кто шел позади, всего в десяти шагах. Того, чьи шаги по песку были легки и непринужденны, того, кого, казалось, не одолевают ни жуткая усталость, ни отвратительный кашель, потому что эта проклятая земля, которая зовется пустыней, ему — дом родной.

Человек, идущий первым, зашелся в новом приступе кашля, ноги его подкосились, и тело стало медленно оседать на песок. Шагавший сзади оказался рядом, в его темной обветренной руке появилась сталь. На сером, как мышиная шкура, клинке сабли золотой вязью были нанесены витиеватые асарские письмена.

— Вставай, паладин, или, клянусь Семью Ветрами, мне придется обагрить эти многострадальные дюны еще и твоей кровью. — Смуглое лицо говорившего ожесточилось настолько, что стало походить на камень, растрескавшийся и подточенный водой. Глаза под белыми, словно выгоревшими, бровями прищурились, а рука с саблей ткнула острием в бок распростертому человеку.

— Ты негодяй, Сахид. — Упавшему было тяжело говорить, все тело били отвратительные судороги, руки бессильно сжали горсти раскаленного песка. — Тебе когда-нибудь говорили об этом?

— О, столько же раз, сколько капель в фонтанах султанского дворца, — горделиво заявил ловец удачи. — Но что с того? Разве понимание этого делает тебя сильнее? Или муки совести заставят меня протянуть тебе руку? Я слышал, как ты молился своему Хранну, но что он сделал, чтобы помочь тебе? Он, этот твой бог, которому вы посвящаете мечи и розы, равнодушно глядит, как ты сейчас лежишь у меня в ногах. Хранна здесь нет, Ильдиар де Нот, он не сует нос в пустыню, а если он все же и наблюдает за нами где-то неподалеку, незримый, как и все Высшие сущности… не значит ли это, что боги благоволят негодяям, а, паладин?

«Вставай. Вставай, — велел пленник сам себе. — Не позволяй этой мрази насмехаться над тобой. Взгляни на себя — вспомни, как ты валялся в грязи у ног треклятого Джона Бремера, захлебываясь водой из лужи, точно собака. А теперь ты здесь, в чужом краю, пожираешь песок на потеху глумливого мерзавца. Вставай и сгори дотла в этом пустынном пламени Бездны — это будет не худший итог: оплавиться, как гордая свеча, растаять, но не подогнуться, и не сломаться. Так оторви уже, наконец, свои кости от земли, прокляни этот бансротов бархан, прокляни небо, такое же желтое, как и дюны кругом, прокляни безжалостные, режущие, точно сотни плетей, ветра, прокляни этот песок, раскаленный, как угли, и покрывший тебя всего, словно мерзкой второй кожей. Прокляни и то, из чего сотворены все асары, и самих асаров. Пусть горят в Бездне. И ты сгори, но встань!»

Ильдиар поднялся, отряхнул с одежды заскрипевший в складках песок и медленно пошел вперед, с трудом переставляя уставшие ноги. Казалось, что с земли он встал с доброй половиной бархана на плечах.

— Все верно, клянусь пустыней! — Тюремщик расхохотался надменно, но в то же время фальшиво — ему было отнюдь не весело. — Пусть глаза сверкают, как алмазы на приисках в Эри-Эгбе, пусть гнев правит тобой и проведет через мертвые земли… Нет ничего сильнее гнева. Быть может, ветер подул не с той стороны, и я ошибся? Быть может, твои боги все же глядят на тебя? Дают тебе… гнев?

Ильдиар обернулся, на долю секунды заглянув в сощуренные, совершенно бесцветные глаза своего мучителя, пытаясь увидеть в них хоть что-то человеческое. Но в них ничего прочесть было невозможно. Совсем ничего. «О Хранн-Заступник, дай мне найти в себе силы вынести все…»

— Боги учат смирению, а не гневу, — выдавил пленник и продолжил путь. — Но, случается, они посылают нам испытания.

Сахид Альири ответил очередным взрывом смеха, столь же циничного, как подаяние слепому нищему, брошенное в пяти футах от него. Как же отвратителен бывает смех…

— О, испытания богов, — донеслось до Ильдиара, — этот дар, ниспосланный простым смертным, чтобы, не приведите Ветра, жизнь на мгновение не показалась им прекрасным садом… Больше других мне нравится чума. Или проказа. Слыхал о подобном испытании? Запасись смирением, расставаясь со своими гниющими пальцами, носом, истлевающими кусками еще вчера здоровой плоти. Пусть презренный всеми и ненавидящий самого себя урод расскажет тебе о своем смирении. А ты ему поведаешь об испытаниях… А что же насчет меня, о святой паладин Хранна? Что твои боги уготовили мне?

— Упасть с дюны и сломать себе шею.

— Ха-ха-ха… Сэр-рыцарь изволит шутить. А мне уже казалось, что на сегодня это исключительно моя роль. Таким ты мне нравишься больше!

— Я не собираюсь тебе нравиться, мразь, — прорычал Ильдиар, спотыкаясь на каждом шагу, но продолжая идти вперед.

Сахид Альири шел следом. И ни на мгновение не прекращал издевательств над своим пленником:

— Ай-ай-ай. Обида прорастает в тебе стремительнее бобового пажитника под благодатными дождями Келери. Благородная кровь, горделивая и уязвленная. Ничего, нам с тобой не танец дервишей водить. Вот доберемся до Ан-Хара, я выручу за тебя нужную мне сумму, и разлетимся в разные стороны, точно вольные птицы-каменки. Впрочем, вольная птичка будет только одна. Вторая-то навсегда сядет в клетку. Ха-ха.

— А не боишься, что я отыщу тебя после? — с ненавистью бросил через плечо паладин.

— Ты знал, что дюны путешествуют, Ильдиар де Нот? — не замедлил с ответом асар. — Да, это так, можешь мне поверить. Они двигаются медленно-медленно, точно дряхлые старухи, изменяя свое местоположение из-за ветров. Среди асаров есть поговорка: «Только стремительные длани ветра ведают пути дюн». Это значит, что никто не знает, куда заведет его дорога. Но в случае нашей… хм… компании, описанный тобой исход маловероятен. Определенный риск всегда есть, но, как тебе ответит любой ловец удачи в Ан-Харе, кто не рискует, тот не выуживает из песка золото. Я мог бы просто убить тебя здесь, но тогда я остался бы лишь при том бакшише, что мне дали в Гортене, а если я сумею выгодно тебя продать, мое достояние практически удвоится. Есть ради чего рисковать, а?

В этот миг будто бы солнце добралось, наконец, до самой сердцевины головы пленника. Он встал и покачнулся, как от удара. Сердце, которое и без того билось на последнем издыхании, этот маленький, изнывающий от жары и усталости багровый зверек, вздрогнуло и на какой-то миг затихло, как бы прислушиваясь.

— В Гортене? — Ильдиар обернулся к своему тюремщику. — Кто в Гортене заплатил за мои мучения?

— Хм… Будь у меня столько врагов, сколько у тебя, паладин, я бы годами строил им планы мести и, убивая по одному в день, даже спустя десять лет нашел бы, чем себя занять. Хвала Небесному Граду, я не на твоем месте. Да. Пока мне еще хватает своих врагов.

— И все же, кто тебя нанял?

— Ну, ты же умный человек, паладин, и понимаешь, что такие люди не станут лично вести подобные разговоры… Скажу лишь одно: мне заплатили за твою смерть. Так что можешь оценить, насколько тебе повезло.

— Очередная заноза милосердия?

— Заноза милосердия, паладин! Ты начинаешь понимать! Они дали много, но не настолько много, чтобы лишить меня желания заработать еще больше.

— Ты бесчестная скотина и негодяй, Сахид.

— Да, ты уже говорил мне об этом…

Солнце поднялось высоко, сделав дальнейший путь среди дюн и барханов совершенно невыносимым. Очередная гряда напоминала титанического верблюда с сотней огромных, обдуваемых ветром горбов, подогнувшего ноги и припавшего к земле. Даже Сахид Альири начал уставать, а о его пленнике и говорить не приходилось — паладин держался на ногах одной лишь истерзанной до кровавых волдырей и высохшей по самые жилы, медленно тлеющей силой воли. Песчаный поземок, поднявшийся с самого утра, даже не думал стихать и, по всей видимости, именно он послужил причиной тому, что столь опытный пустынный житель, каким всю жизнь считал себя Сахид Альири, сбился с пути. Они должны были выйти к оазису еще пару часов назад, но заветную землю все так же невозможно было разглядеть на горизонте. Как, впрочем, и сам горизонт из-за тучи песчаной пыли. Он сделал большую ошибку, не объявив привал на рассвете. Что ж, самое время припомнить слова одного мудреца: «Идущий, чтобы победить, также должен стойко и не страшась признавать свои неудачи на этом пути. Даже если бывает мучительно горько от своей собственной глупости…»

— Стой! Дальше не пойдем.

Сахид Альири присел на вершине бархана, скинув с плеч здоровенный тюк, собранный из их дорожных мешков. Его спутник без сил упал рядом, уткнув голову в раскаленный песок. Но так лежать было просто невыносимо, и Ильдиар кое-как сел, скрючившись, словно высохший кустарник.

— Неужели тропа сегодня ускользает от тебя? — В усталом голосе пленника послышалось нескрываемое злорадство — так мог бы говорить смертельно раненый в драке за флягу с водой человек, глядя как победитель с горечью вытряхивает из прохудившегося сосуда жалкие капли. — Очень надеюсь, что ты ее окончательно потерял, и вскоре я посмеюсь над тем, как наши тела заметает песок.

— Замолчи, — раздраженно обернулся к нему Сахид. — Не тебе насмехаться надо мной, изнеженный обильными дождями и мягким ветром чужак.

— Да? А кому же еще? Больше некому. Нравится это тебе или нет, но сейчас я твой единственный в некотором роде… компаньон. Твой друг. Ты ведь сам так недавно сказал. Кто же, кроме меня, закопает твое бренное тело, когда придет срок?

— Еще одно слово, и я отрежу тебе язык.

— Не верю. Немой раб стоит дешевле.

— Возможно, я предпочту слегка сбросить цену. — С этими словами сын песков вскочил на ноги, мгновенно выхватил из-за пояса саблю и столь же стремительно вскинул ее для удара гардой по лицу сидящего на песке пленника.

Ильдиар едва успел увернуться — перед его глазами промелькнул богато украшенный золочеными узорами эфес, — но не удержал равновесие и кубарем покатился вниз с дюны. При падении ему удалось зацепить и асара. Мерзавец полетел следом. Когда безумное кувыркание завершилось, паладин приподнялся и попытался ударить ловца удачи кулаком, но попал в пустоту. Уйти от ответного удара уже не было времени, и тяжелый кулак впился в ребра Ильдиара с такой силой, что послышался хруст ломающейся кости. Пленник скорчился на песке в распадке между барханами, захлебнувшись болью. В стороне неподалеку лежал, точно труп, тюк Сахида, задетый при падении кем-то из сражающихся.

— Будь… ты… проклят… негодяй…

— О! — На лице мучителя вновь заплясала злорадная улыбка. — Знал бы ты, паладин, сколько раз уже я бывал проклят… Люди устали источать в мою сторону проклятия, а боги… им все равно. Веришь, нет?

— Когда-нибудь ты получишь по заслугам, ублюдок, не сомневайся. Земля не станет носить тебя вечно…

— Хе-хе. Здесь нет земли. Только песок. Пески — это земля негодяев, Ильдиар де Нот, граф из Ронстрада. Таких, как я.

Сказав это, Сахид Альири оставил паладина в покое, подошел к тюку, присел у него на корточки и принялся вытаскивать вещи на песок. Вскоре он нашел то, что искал.

— Держи! — В сторону пленника полетел тугой сверток. — Здесь мазь и кое-какие тряпки. Мне показалось, что ты только что недосчитался двух ребер. Смажь этим бок и перетяни его, завтра нам предстоит трудный день. И… вот, лови еще это.

В песок упала фляга с водой и мешочек черствых сухарей. Пленник схватился за флягу и тут же приложил ее к губам, сделав несколько жадных глотков.

— Вода? Откуда?

— Последняя. Больше нет. Ничего, завтра я непременно найду нужный путь. Там будет много воды. Лежи тихо, пока я буду натягивать шатер.

Когда над головой уже трепыхалась плотная ткань, а ненавистный спутник расстелил войлочный коврик-кошму в противоположном от рыцаря углу шатра, улегся на него и закрыл глаза, засыпая, Ильдиар занялся своей раной. Ребра, казалось, были сломаны, но судя по ощущениям дело заключалось только лишь в трещине. Да и мазь, которую дал Сахид Альири, подействовала удивительным образом, заметно уняв боль. Ребра должны зажить за пару недель, если дать телу покой. Хотя, какой тут, к Прóклятому, покой, когда он — пленник. Бансротов пленник в этой ненавистной пустыне. Его тюремщик — подлая мразь и законченный негодяй, каких свет не видывал, вот он, в двух шагах, стóит только протянуть руки и сжать на горле… Его шея, подрагивающий порой кадык — они будто сами просят, даже, скорее, умоляют: «Дотронься. Сожми на нас свои пальцы. Сдави как следует. Души́… Души́…». Но нет… И дело здесь вовсе не в том, что одному ему нипочем не выбраться из пустыни, и даже не в том, что Сахид способен вскочить, точно демон из бездны, стóит только приблизиться к нему, спящему, хоть на один шаг — уже проверено, и не раз… Нет… Они оба должны остаться жить. И он, и его тюремщик. Он — потому что должен лично плюнуть в лицо тем, кто за всем этим стоит, и свернуть им их хлипкие шеи, доказав всем злопыхателям вместе и каждому из них по отдельности, что Ильдиар де Нот, граф Аландский, не будет трепыхаться, как кукла, по малейшей их прихоти. Тем более король ждет от него выполнения возложенной миссии — вовсе не того дрянного, никому не нужного официального мирного соглашения с Ан-Харом, а иного, того, что кроется куда глубже, того, чего не прочесть в чернильных строках посланий и дипломатических нот. Того, к чему перо даже не притрагивалось, что обитает лишь в умах, а не на бумаге. Ему нужно найти это. Этот странный предмет, который… который… Признаться, Ильдиар и сам не знал, зачем именно это нужно, но догадывался, что здесь не обошлось без Тиана. Король сказал ему при последнем разговоре: «Это изменит многие вещи, граф. Это изменит наши жизни и судьбы». Что ж, ради этого стоило терпеть и идти дальше… А что касается негодяя Сахида Альири, то он должен жить и сохранить способность связно говорить, ведь он — единственная ниточка к тем, кто продал его, Ильдиара, а значит, и короля, в Гортене. Танкреду Бремеру точно хватило бы змеиного яда и хитрости, чтобы провернуть подобное, но тот предпочел бы действовать наверняка и не отпустил бы Ильдиара столь далеко на восток. Или всему виной кто-то из затаивших злобу старых врагов, или завистники, или… Да что там, если задуматься, подобную подлость мог подстроить кто угодно!

Нужно лишь вытерпеть все. Однажды, когда пылающий священным пламенем кинжал будет приставлен к горлу этого, сейчас спящего в двух шагах негодяя, тогда ему не помогут бансротовы скорость и реакция, не спасет магический негатор, что не дает его пленнику воззвать к силе огня, не защитит нечестивая вера в торжество подлости. И тогда, умоляя о пощаде, мерзавец непременно расскажет ему все, все до последних мелочей, обязательно расскажет…

Порыв налетевшего ветра швырнул горсти песка на плотно натянутую ткань шатра. Казалось будто там, снаружи, буйствовал какой-то демон, пытающийся когтями проверить крепость их обители, затерянной посреди пустыни. Вскоре к первому исчадию ветра и пыльной метели присоединились еще несколько, а после вокруг хлипкого матерчатого укрытия все наполнилось голосами Бездны… Поднялась настоящая песчаная буря — они спрятались вовремя.

— Сахид!

— Не спится, паладин? Кошмары одолевают?

— Держи, там еще осталось…

Фляга с водой падает рядом с кошмой Сахида Альири. Жадные губы впиваются в горлышко.

— Спасибо, паладин…

«Не стоит благодарности, — подумал Ильдиар де Нот, — ты должен жить».

* * *

…К оазису они все-таки вышли, на второй день после бури. К этому времени Ильдиар уже окончательно уверился в том, что их скитания по пустыне подходят к совсем иному концу: не такому, который планировал он сам изначально, и не такому, который пророчил Сахид Альири. Пребывая последние несколько часов во все более одолевающей разум полутьме, лишь где-то на краю сознания паладин отметил где-то далеко вдали верхушки зеленых деревьев, на мгновение ему даже показалось, что с резким порывом ветра в иссушенную зноем грудь ворвался влажный до опьянения воздух.

Горизонт над бесконечными дюнами и барханами будто поплыл, тая, и в какой-то момент Ильдиар увидел блестящую, словно разлив серебра, водную гладь. Идущий рядом Сахид что-то прохрипел пересохшим горлом, его спекшиеся от жары губы зашевелились в беззвучной молитве, а ослабевшая рука показала на туманные, будто бы парящие над песком, очертания благословенной земли посреди мертвой пустыни. Встав на колени, он что-то быстро прошептал, обратившись лицом на восток, где должен был располагаться Айри-Аг, главный минарет Ан-Хара, но Ильдиар уже не слышал никаких звуков — ноги отказались держать его, и изнуренное тело без сил упало на горячий песок, в глазах помутнело. Солнце, наконец, взяло верх.

* * *

Ильдиар де Нот очнулся от того, что в рот его упало несколько капель воды, а еще от запаха жасмина. Открыв глаза, он увидел, что лежит в просторном темном шатре на жесткой овечьей кошме. Над ним склонилась незнакомая девушка. Она была молода и, несомненно, красива, хотя и совершенно не привычной для паладина красотой — в Ронстраде едва ли можно встретить женщину с такими глазами — большими и черными, чернее вороньего крыла, и при всем этом невероятно яркими, излучающими какой-то неведомый блеск. На один неповторимый миг рыцарь утонул в этих глазах, с головой окунувшись в их сверкающую черноту. Ильдиар даже попытался привстать на своем коврике, но незнакомка жестом остановила его порыв, и вместо этого еще ниже наклонилась к нему, чтобы влить в пересохший рот паладина очередной глоток живительной влаги из узкогорлого кувшина-кумгана.

Вода… Обыкновенная вода… Сейчас она была гораздо ценней и приятней на вкус, чем самое дорогое вино из королевских запасов. Говорят, что побывав на пороге смерти, человек начинает чувствовать и мыслить совсем по-другому, как будто рождается заново. Наверное, это всего лишь красивая метафора для бардов, хотя… что-то в этом есть. Еще пару глотков…

— Пей. Тебе сейчас нужно много пить. — Голос ее показался графу де Ноту немного резким и высоким, как птичья трель.

Девушка повернулась, чтобы поставить кувшин у изголовья, и Ильдиар невольно залюбовался ее красотой. В дополнение к так поразившим паладина глазам, незнакомка оказалась еще и обладательницей длинных черных волос, собранных вместе на затылке и перехваченных сзади алой тесьмой. Также у нее были тонкие, но в то же время чувственные, подчеркнуто-строгие губы и прямой нос. Было видно, что эта молодая красавица не асарских кровей: ее кожа не отличалась подобной прочим жителям пустыни смуглостью, а имела скорее мягкий оливковый оттенок. Под нижней губой слева у нее была маленькая черная родинка, которая придавала ей еще большую притягательность и неповторимость.

Фигурой девушка походила на стройную иву, на ней были шаровары, перетянутые шнурованными поясами, и свободная рубаха с широкими рукавами. Эта одежда показалось ронстрадскому паладину весьма странной. Еще бы, ведь он привык к броским неуклюжим нарядам гортенских модниц, задыхающихся в своих облегающих корсетах, спотыкающихся о подолы при каждом шаге, путающихся в длинном шлейфе и боящихся даже пошевелить головой, чтобы кого-нибудь случайно не заколоть остроконечным геннином.

— Кто ты? — Ильдиар снова заглянул в ее бездонные глаза. — Куда я попал?

— Это место называется Ангер-Сар, — негромко проговорила незнакомка. — Небольшой оазис посреди бескрайних песков, здесь протекают подземные воды, и множество колодцев возвращают жизнь и надежду путникам. Колодцы принадлежат Али-Ан-Хасану, а я его рабыня. Меня зовут Валери.

— Рабыня? Ты?

— Что тебя так удивляет? — вскинула бровь девушка. — Разве ты сам не раб?

— Пленник. Так будет вернее.

— Здесь нет никакой разницы, — строго заметила Валери. — Твой хозяин — Сахид Альири по прозвищу «Кариф», он часто ведет дела с моим господином.

— Меня зовут Ильдиар.

— Я знаю. Мне назвали твое имя, ронстрадский паладин. Сахид все рассказал моему хозяину о тебе. Он предложил Хасану купить тебя.

— Бесчестная скотина, — выругался Ильдиар, — когда-нибудь я обязательно поквитаюсь с ним за все.

— Не суди столь поспешно, — возразила Валери, — он назвал Али слишком большую цену, а значит, отчего-то не пожелал тебя продавать ему. Не предложить Хасану раба в его доме — верный способ лишиться головы. А так — и тигры сыты, и буйволы целы…

— У нас по-другому говорят. Что сыты — волки, а целы — овцы, — улыбнулся ей Ильдиар.

— У вас, на севере, даже небо другое, — девушка улыбнулась ему в ответ. От этой улыбки на душе у паладина сделалось как-то спокойно и тепло.

— Сахид здесь? — спросил Ильдиар. Мерзавец выжил, а значит, Хранну было угодно сохранить жизнь его врагу.

— Он в доме у Али, на правах гостя. Наши воины нашли вас посреди пустыни совершенно случайно. Еще пара часов — и все было бы кончено, по крайней мере, с тобой — точно все. Он нес тебя на руках, а впереди был только мираж, в песках можно увидеть многое, когда у тебя нет ни капли воды. Он погибал, но не бросил тебя, понимаешь?

— Негодяй не желал потерять свой доход, — со злостью в голосе ответил Ильдиар.

Девушка нахмурилась, неодобрительно взглянув на него:

— Ты обязан ему жизнью, паладин. Здесь, в пустыне, это считается священным долгом, вернуть который — дело исключительной чести.

— У раба не может быть чести, — возразил Ильдиар, и в его дрогнувшем голосе проскользнуло отчаяние, — это удел свободных.

— Но ты же не раб! — Валери возмущенно сверкнула глазами в ответ. — Ты ведь — пленник! Или нет?

Ничего больше не сказав, она вышла из шатра, а Ильдиар, оставшись один, опустил тяжелые веки. Он пытался заснуть, но сон превращался в вязкие и пустопорожние метания. Несколько раз паладин просыпался, тянулся к кумгану и пил, пил не в силах напиться. К середине ночи кувшин опустел, но вскоре оказался наполнен вновь — кто-то заботился о нем. Ильдиар даже не стал удивляться — мысли блуждали в воспаленном бреду полусна, одно за другим приходили различные видения, тревожные образы все сменялись в сознании, не давая сосредоточиться на чем-то одном. Но как только он пытался за что-то уцепиться, наваждения, будто тающие миражи, исчезали. Огромные паукообразные твари шевелили волосатыми лапами и что-то шептали, фиолетовое ночное небо пустыни изошло звездным дождем и опустело, а огромный верблюд с тысячей горбов поднялся с песка, и с ним поднялись тысячи барханов. Так прошла ночь.

* * *

Сахид лежал в своем шатре на кошме, укрывшись шитым покрывалом. Глаза его были закрыты, он не шевелился, но сознание, тем не менее, неслось прочь, словно его гнали кнутами. Его мысли все возвращались на проклятый всеми ветрами запад на пару седмиц назад, в тот самый день, о котором хотелось просто забыть и не вспоминать никогда…

Кариф покинул подземелье Асхиитара, королевского дворца в Гортене, через тот же потайной ход, по которому туда спустился. Он шел по коридору второго этажа, понурив голову. Все обернулось против него. Он рискнул и проиграл, он попытался перехитрить тех, кто обладает коварным разумом змей. И змеи укусили его, запустили в него свой яд, и теперь он отравлен. Эти змеи мудры — они не убили его за то, что он посмел играть с ними, их яд действует медленно, и теперь у него нет иного выхода, кроме как сделать то, что они велят. Карифу было дурно. Он шел, держась рукой за стены. С каждым шагом, что отдалял его от подземелья, он все сильнее корил себя: «Зачем я только связался с ними? Зачем?! Я бы нашел деньги и помощь в другом месте!».

— Нее…е…ет, — раздался вдруг голос. Жуткий зубовный скрежет складывался в слова: — Ничего ты не нашел бы…

Кариф дернулся и обернулся. За спиной никого не было. Во всем коридоре никого не было.

— Кто? Кто здесь?

Гербовые портьеры с лилиями и львами зашевелились. Кто-то коснулся их, будто пытался держаться поближе к стене. Кариф так никого не увидел. И вдруг взгляд его ненароком опустился на пол. Там, словно отброшенная высокой фигурой, лежала тень с невероятно длинными извивающимися конечностями, в кромешной ее черноте была прорезана кривая усмешка, собранная из клыков.

— Что ты… такое?.. — одними губами проговорил испуганный Кариф.

Тень не ответила. Ее улыбка удлинилась, словно разошедшийся на камзоле шов. Она медленно поползла к замершему пустыннику. Щупальца тени устремились к ногам Карифа.

— Прочь! Не подходи! — Пустынник выхватил из-за пояса кинжал и начал размахивать им перед собой. И вдруг он понял, что подле него никого не было. Тень исчезла.

Кариф обернулся вокруг себя, пристально оглядел стены, пол, портьеры. Никого. Он был совершенно один в этом пыльном коридоре, заставленном тяжелыми старинными доспехами.

— Ха-ха-ха. — Хохот ударил в спину.

Кариф рванул кинжалом вокруг себя — никого! Что здесь такое творится?!

— Прочь! — закричал пустынник в пустоту. — Что тебе нужно от меня?!

— Ты должен, — последовал скрежещущий ответ.

Голос шел откуда-то сверху. Кариф задрал голову и с ужасом различил под сводом коридора ту самую клыкастую тень в обрамлении извивающихся щупалец. Она дернулась так резко, словно решила спрыгнуть прямо на стоящего под ней человека. И Кариф не выдержал… он побежал.

Дворец короля Ронстрада будто вымер. Более того — создавалось ощущение, что здесь сотни лет никто не жил. Кариф бежал и не видел ни гвардейцев, ни вельмож, ни слуг. Было пусто, как в гробнице Амумали, — лишь нервные тени дергались в судорогах на стенах, у них, вроде бы, не было клыков, но Кариф был не уверен…

— Ты должен, — раздался голос, и звучал он именно оттуда, куда бежал пустынник.

Беглец остановился и выставил перед собой кинжал. Его глаза суматошно забегали по стенам, потолку и полу, но клыкастой тени нигде не было видно.

— Ветра уберегите меня… — прохрипел Кариф. — Ветра, молю вас…

— Здесь нет ветров, — последовал ответ. — Я изловил их всех. Я разодрал каждому ветру брюхо и вырвал его кишки наружу. Можешь умыться их кровью…

И в тот же миг Кариф ощутил, как что-то мокрое проникло в его сапоги. Он опустил взгляд, и увидел, что весь пол залит вязкой серо-голубой жидкостью. И пусть ее цвет был весьма необычен, он сразу понял, на что глядит. Это и правда походило на кровь…

— Ты должен мне.

— Кто ты такой?! — закричал Кариф.

— Тень из теней.

— Что я тебе должен?!

— Погасить свечу.

— Что?

Лампы на стенах вдруг все как одна погасли — так, будто кто-то одновременно задул их. Дворец погрузился в непроглядную тьму.

— Ты должен погасить свечу, — раздался зубовный скрежет совсем рядом. — Тебе дадут свечу. И ты должен погасить ее. Задуй!

Кариф ощутил, как нечто коснулось его плеча. Он закричал и ринулся прочь. Под его ногами хлюпала кровь ветров, разбрызгиваясь фонтанами, но он не обращал на это внимания. В какой-то момент он споткнулся, измазавшись в вязкой жидкости, поднялся, вновь побежал. И повсюду был этот незатихающий голос, раз за разом отдающий свой жестокий и непонятный приказ. Повсеместно ему сопутствовал дикий демонический хохот.

— Спасите меня, ветра! — закричал в пустоту Кариф, его голос эхом отзывался из противоположного крыла дворца: «Ветра… ветра… ветра…». — Помоги мне, пустыня!

— Ты далеко от своей пустыни, — прокаркал в ухо неизвестный мучитель.

— Зачем я тебе?! Оставь меня! Прошу, оставь! — В отчаянии Кариф упал на колени и начал бить кулаками по ковру — никакой крови ветров больше не было. А ковер истлел и был покрыт плесенью. Пустынник мог бы поклясться, что, когда он только пришел во дворец, ковер был ярко-алым, с нашитой по краям золотой окантовкой.

— Тебе дали свечу… — прямо над головой прошипел голос. — Ты перережешь фитиль, раскрошишь воск…

— У меня нет никакой свечи!

— Есть…

Кариф вскочил на ноги и побежал. Он бежал, казалось, целую вечность. Развороченные стены сменялись пыльными разрушенными этажами, лестницы, заваленные осколками камня, пролетали под ногами одна за другой, везде были одинаковые разбитые статуи, на каждом шагу стояли такие же проржавевшие доспехи и висели изорванные гобелены.

Вдруг он увидел каменные фигуры гвардейцев. Неподвижные стражи дворца, вышколенные и статные, сейчас они были по-настоящему застывшими, вырезанные из черного мрамора. Приблизившись, Кариф дотронулся до одного и тут же отдернул руку — холодный камень — ничего более. Ни тепла тела, ни живого дыхания… За спинами статуй, еще совсем недавно бывших обычными людьми, со скрипом открылась дверь, ведущая на улицу.

Он выбежал из парадных дверей дворца. Сам Асхиитар, казалось, дико хохочет ему вслед, а Кариф бежал по аллее дворцового парка к внешней решетке, подгоняемый рассветом. Ночь шла на убыль, утро вступало в свои права, а он все бежал и бежал прочь от этого проклятого места что было сил. Не прошло и получаса, как он ворвался на свой постоялый двор и взлетел по лестнице, перепрыгивая сразу через несколько ступенек.

— Грышган! — закричал пустынник, едва распахнув свою дверь, но в комнате никого не было.

Орк исчез. Его вещи и секира тоже.

Что ж, так даже лучше… Никто не будет мешать прийти в себя после всего этого кошмара. Нужно отойти… нужно трезво все обдумать и принять решение насчет дальнейших действий…

Кариф запер дверь, запер окно на засов и начал бродить по комнате. Кулаки он упер в лоб, совершил несколько глубоких вздохов, пытаясь выровнять дыхание. Мысли роем неуловимых мух кружили в голове, нестерпимо жужжа и заглушая друг друга. «Что это была за тварь? Что она сделала со мной? И была ли она на самом деле? Конечно, была! А как иначе? Что? — Кариф себя одернул. — «Как иначе?» И это спрашиваешь ты, тот, кто видел не раз в действии безжалостные миражи песков?»

Пустынник подошел к двери, замер, прислушался. Постоялый двор жил своей жизнью. Хозяйка ругалась с кем-то из постояльцев, кто-то спустился по лестнице, хлопнула дверь. Кариф метнулся к окну, застыл у него, вглядываясь в щелочку между ставнями. Мимо протопал, гремя башмаками и бряцая оружием, отряд городской стражи, проехали два рыцаря в сопровождении зевающих оруженосцев, куда-то торопился молодой маг, и в то время, как он застегивал камзол, гребешки, паря в воздухе вокруг него, сами его расчесывали, а щетки, словно живые, проходились по его бордовому плащу и сапогам. Все тихо, мирно… а ведь если дворец превратился ночью в тлен, все должно было быть иначе. Тревога, паника и тому подобное…

«Значит, все это был морок? — подумал Кариф. — Всего лишь наваждение, быть может, насланное каким-то могущественным колдуном, и только… обман…»

У пустынника совсем не осталось сил, сердце все еще бешено колотилось, а в ушах до сих пор стоял зубовный скрежет клыкастой тени… И при этому нужно было что-то решать.

Все планы пошли прахом, и сложилось так, что фактически он ушел ни с чем — зазря проделал такой долгий путь, и теперь не только его жизнь, но и душа в опасности. А самое печальное — то, что нет времени. Совсем не осталось… каждый день на счету… Сперва ему навязали спутника и…

Кариф замер и даже прекратил дышать. Он все понял. «Тебе дали свечу. Ты перережешь фитиль, раскрошишь воск…»

Кап… кап… раздалось вдруг откуда-то рядом со столом, и Кариф от неожиданности даже выхватил кинжал. И все же в комнате, кроме него, по-прежнему никого не было. А на столе, в серо-голубой лужице, лежал небольшой мешок из черной ссохшейся кожи. Что это? Кариф неуверенно подошел ближе. Вряд ли это собственность Грышгана… Он вспорол мешочек кинжалом. Руки предательски задрожали, а из прорехи посыпалось золото. В звоне демонского дара он различил смутное «Задуй… свечу…».

…Этот кошмар преследовал его каждую ночь с тех самых пор, как они пересекли границу пустыни. Так демон напоминал ему о своем присутствии. Сахид открыл глаза.

* * *

Ильдиар проснулся со страшным чувством голода и тут же обнаружил рядом со своей кошмой еду. На расшитом разноцветными узорами коврике на глиняной тарелке призывно дымилась жареная баранина, подле приютилась грудка фиников, здесь же нашлось место и для ароматных лепешек. Паладин жадно принялся за еду, даже не задумываясь, быть может, он сейчас поглощает все тот же негатор, который сковывает его крепче кандалов.

Отправляя в рот очередной кусок мяса, Ильдиар услышал два громких голоса неподалеку. Кто-то отчаянно спорил. Осторожно прокравшись к входу в шатер, Ильдиар аккуратно отодвинул краешек полога и выглянул наружу. В десяти шагах от него стояли двое мужчин. Одним из них оказался Сахид Альири, а второй был незнакомцем. Этот высокий смуглый человек лет пятидесяти выглядел намного богаче своего собеседника: темно-синий, как ночное небо в пустыне, халат его изукрашивала тонкая вязь сложного белого орнамента, а ткань отличалась мягким шелковистым переливом. Широкий пояс, казалось, был соткан из нитей чистого золота и расшит драгоценными камнями. На голове асара высился громадный белоснежный тюрбан, и в лучах рассветного солнца он отливал легким металлическим блеском. Ильдиар предположил, что данное сооружение должно весить так много, что удерживать голову прямо очень непросто. Паладин присмотрелся и различил, что лицо важного асара было круглым, точно луна, и на нем застыло выражение утомленного и вальяжного недовольства. Он размеренно, но, было видно, раздраженно поглаживал окладистую белоснежную бороду и хмурил кустистые брови.

— …И сколько раз подобное будет повторяться, Али? — Сахид Альири же был явно разгневан и явно сдерживал себя с величайшим трудом. — Твоя цена походит на мираж. Стоит мне к ней подобраться, как она ускользает. А после и вовсе увеличивается!

— Цена растет ежедневно, как и стоимость воды, как и стоимость верблюдов, — размеренно ответил собеседник: судя по голосу, этот человек явно привык повелевать. Должно быть, это и был Али-Ан-Хасан, владелец оазиса. — Не я диктую законы пустыне, а она пишет их ветром на листе дюн. И уж, конечно, не моя вина в том, что ты, сын такого великого человека, каким был твой отец, тратишь время и силы на бесцельные странствия и самоубийственные авантюры, когда мог бы стать тем, кем Альири, да развеют Семь Ветров его прах над Небесным Градом, мог бы гордиться.

— Я уверен, мертвецам уже безразлично, кем гордиться.

— И не моя вина в том, что эти авантюры не приносят тебе нужную сумму… — будто бы и не услышал язвительного замечания Сахида Хасан.

— Не приносят? — возмутился ловец удачи. — Да я угнал торговый ганьи из порта Эгины с двумя десятками рабов на борту и товаром на полторы тысячи динаров. Неужели целое судно и рабы могут стоить меньше моего драгоценного камня? — И уже тише, но с не меньшей яростью добавил: — Камня, который ты так подло украл у меня?

— Я прощаю тебе оскорбление, сын Альири, ведь ты еще несмышленый мальчишка, — задумчиво сказал Хасан; глаза его сверкнули алчным блеском. — Но ты прав: эгинский ганьи и два десятка рабов, ну и товар на полторы тысячи динаров в придачу стоят твоей вещи. Отдай их мне, а я верну тебе твою безделушку. Где же он, твой корабль?

Сахид опустил взгляд и в отчаянии сжал кулаки.

— В Шаймаркане, на речном порту, — еле слышно проговорил он.

— Бросил судно у орков? Это как положить кусок мяса в центре клетки с тиграми. Останется недолго ждать того, кто первым вцепится в него клыками. А рабы?

— Рабы на судне, — ответив, Сахид будто бы весь сжался.

— Пусть так. Но товар? Полторы тысячи динаров… Да за эти деньги можно открыть лавку в самом центре базара в Ан-Харе!

— Оставил, — совсем опустошенно проговорил Сахид. — Подарил старику Бен-Алибу из Харума. Он в то время появился в Гортене, а мне нужно было срочно избавиться от прикрытия. Караван ведь являлся всего лишь частью маски, чтобы пробраться в Гортен и встретиться с…

— О ветры! — возопил Хасан. — Каков глупец!

— Позволь мне самому распоряжаться своими имуществом и жизнью, друг моего отца. Что сделано, то сделано. Ибо, как говорит древняя пословица: «Если бы Амумали заранее знал о кознях джинна, придумал бы желания поумнее…».

— Ты прав, Сахид. Ты прав. — Хасан задумчиво поглядел на собеседника. — Но давай вернемся к нашему вчерашнему разговору. Зачем тебе рисковать жизнью, чтобы оставить в живых этого чужака? «Продать в Ан-Харе», тоже мне… Ты так дорожишь этим никчемным камнем, вывезенным из чужого края, что пойдешь ради него на все? — в его голосе прозвучали подозрительность и недоверие, смешанные с тревогой. — Да стоят ли этого даже все сокровища султана, я уж не говорю о каком-то одном рубине?! Подумай, что ждет твою душу…

— А если на кону кое-что важнее жизни и души? Не заставляй меня сожалеть о том, что рассказал тебе все о своей сделке, Али.

— В Ан-Харе по-прежнему тебя ждут? — Хасан прищурился и поспешил сменить тему. — Вернее, твою голову? Не отвечай! Я все знаю. Ветер приносит вести об удвоении награды за голову опасного головореза Карифа. Мне жаль тебя, сын моего друга.

— Жаль? И поэтому ты все время увеличиваешь цену? — В глазах Сахида блеснула сталь. — Поэтому не отдаешь мне то, что и без того мое по праву? Да твоя жалость — просто платок, сплетенный из волос джиннии, обтирающий мою душу!

— Именно поэтому, мальчишка! — Али схватил Сахида за плечи. — Мне жаль тебя, поскольку ты мне как сын! Признаю, что рубин прекрасен, но и ты признай: не стоит он и капли пота с твоего чела, и капли крови с мизинца! Ты, будто одержимый ракшас, бросаешься в бой, рискуешь жизнью ради какой-то вещицы, но душа… Ты с коварными джиннами не заключал договоров, но сделал это с чужеземными мерзкими демонами!

— Эти дела не касаются тебя, Али. — Сахид высвободился из рук отцовского друга. — Я волен сам распоряжаться своей душой, или ты сомневаешься в моем праве?

— Каждый волен копать себе могилу сам, — с ложным смирением заключил Али. — Я не буду тебя отговаривать, и пусть мои глаза будут засыпаны жестоким песком, если я хоть на миг подумал подглядеть твою тайну… Что ж, довольно разговоров под палящим солнцем. Я хочу видеть твоего раба.

Ильдиар резко отскочил на середину шатра и сгорбился на ковре у тарелки, жадно отправляя в рот остатки еды. Пленник сделал вид, что поначалу даже не заметил, как полог шатра откинулся и внутрь вошли.

— Так вот он каков, великий магистр ордена Священного Пламени, — презрительно бросил Али-Ан-Хасан. — Ты ведь меня уверял, сын моего друга, что он крепок, как могучий карагач, но на деле он лишь грязный ничтожный червь, недостойный лизать пыль с туфель благородных асаров. Сдается мне, твои планы продать его столь же самонадеянны, как и попытки выручить десять динаров за старого ишака, расхваливая всем его молодые годы. Если бы я не знал тебя раньше, Сахид, то счел бы наивным глупцом…

— Я знаю, что делаю, Али, — отозвался ловец удачи, — есть место, где за него заплатят достойную цену.

— Вот что. Из уважения к памяти твоего отца и тех дней, когда мы с ним ходили под одним парусом… В общем, через два дня я снаряжаю караван рабов в столицу. Я позволяю тебе присоединиться к нему и даже пройти в город под моей защитой. Это большое доверие, Сахид Альири, надеюсь, ты понимаешь…

— …что ты потребуешь платы за это доверие?

— Ну, зачем же так сразу… Услуга за услугу, друг мой…

Сахид Альири смиренно склонил голову. Удовлетворенный этим, хозяин оазиса кивнул ему и вышел, легким движением руки откинув входной полог шатра. Тогда асар, наконец, обратил внимание на своего пленника:

— Рад видеть тебя в добром здравии, паладин. Выглядишь на тысячу динаров, не меньше.

— Твоими заботами, Сахид, — отозвался Ильдиар. — Так ты, оказывается, не только не купец, но еще и разыскиваешься за вознаграждение? Да уж, судьба определенно записала меня в свои любимцы…

— Хе-хе. И все-таки она благоволит нам, как считаешь? Через каких-то шесть дней мы уже будем в Ан-Харе, где и расстанемся к нашему взаимному удовольствию. Ты ведь рад?

— Отправляйся в бездну, — скривился Ильдиар.

— Не поверишь, я только что оттуда вернулся…

* * *

Оазис Ангер-Сар располагался на пересечении караванных троп, и поэтому был весьма процветающим местом. Своими размерами он не превышал ристалищной арены Гортена, если учитывать лагеря рыцарей-зачинщиков и рыцарей-ответчиков, а также трибуны для зрителей. Здесь было два больших пруда, вокруг которых разрослись финиковые пальмы. Глубоко в землю уходил колодец, а от него в стороны разбегались неглубокие канавы-арыки. Прибившись к островку жизни посреди мертвых песков, здесь укрылось от зноя небольшое поселение, состоящее из двух десятков лачуг, нескольких огромных клетей, обтянутых вощеной тканью, — места рабов — и еще дюжины больших шатров. Шатры принадлежали Али-Ан-Хасану, его женам и воинам. Как оказалось, владелец Ангер-Сара был не простым пустынным шейхом, что сравнимо либо с мелким бароном в Ронстраде, либо с предводителем довольно крупной банды разбойников, в зависимости от того, с какого угла смотреть, а являлся, ни много ни мало, одним из главных советников самого султана Ахмеда-Ан-Джаркина, а если точнее, военным министром, или визирем Мечей. Поэтому не стоило удивляться, что Хасан был сказочно богат, имел множество различных владений, сотни рабов и практически неограниченную власть. Ильдиар де Нот, граф Ронстрада, вскоре понял, что обещание провести в Ан-Хар разыскиваемого в столице султаната опасного головореза вполне выполнимо. И учитывая все несметное достояние визиря Мечей, его нежелание отдавать Сахиду какой-то его рубин можно было объяснить разве что особой злокозненностью и алчностью. На самом же деле, как раз в этом и выражался характер пустынных шейхов — ничего не отдавай за так, если можешь выручить свой бакшиш. Была в шейхах пустыни и другая черта, по мнению ронстрадского паладина, не менее нелицеприятная: если можешь отнять — бери, не заплатив ни динара.

Спустя два дня, как и обещал Али, караван готовился выйти из Ангер-Сара. За время, проведенное в оазисе, Ильдиар заметно окреп и уже перестал походить на ожившего покойника, каким он выглядел, когда сюда попал. Воды и еды давали вдоволь, и никто не ограничивал его в прогулках по поселению. Понятное дело, Сахид Альири не ждал от него побега — на трое суток пути вокруг была одна безжизненная пустыня, пересечь которую в одиночку мог разве что коренной житель песков, да и то, далеко не каждый. А уж для чужака-паладина это был бы лишь еще один экзотический способ совершить самоубийство. Уж лучше спрыгнуть на дно колодца — по крайней мере, тогда тюремщикам придется попотеть, чтобы достать его труп. А издохнуть в пустыне — это было слишком просто, чтобы хотя бы теоретически принимать такой вариант как выход из создавшегося положения.

Несмотря на теплящуюся глубоко в душе надежду, сила священного пламени так и не вернулась к Ильдиару. То ли негатор магии по-прежнему скрывался где-то рядом, то ли его действие было слишком продолжительным, чтобы исчезнуть за те двое суток, что паладин расхаживал по деревне, то ли его продолжали пичкать им вместе с едой или чаем, но отказываться от питья посреди пустыни было глупо. Он даже вышел на самый край оазиса, надеясь ощутить магию на как можно большем расстоянии от шатров, но все тщетно. Эфир не откликался на его усилия, как будто и не было в его жизни многолетних практик и множества сотворенных заклятий. Порой он задумывался, а что если эту способность в нем убили совсем? Ильдиар никогда не слышал о таких случаях: мага можно было уничтожить физически, свести с ума, духовно навредить ему, но вот лишить дара… Но, даже если он и не слышал об этом, это еще не означает, что такого способа нет, тем более, что он не совсем маг. В конце концов, действие негатора такой силы он впервые ощутил. Ощутил недавно, когда очнулся, связанный, а его якобы проводник и верный спутник Сахид Альири открыл свой истинный облик наиподколоднейшей из всех змей. И все хваленое священное пламя оказалось бессильным против коварства одного негодяя.

Сахид, Сахид… Странный человек из рода людей, зовущих себя асарами. Опытный воин, великолепно развитый физически, выносливый до невозможного, так, что даже бывший магистр рыцарского ордена не в силах совладать с ним в схватке один на один… Скрытный, лживый, ироничный, жестокий… и благородный. Слишком противоречивые качества как для одного человека, слишком напускные, чтобы в них верить. «Что тебе нужно от меня, Сахид Альири? — думал Ильдиар. — Только лишь деньги, которые ты так якобы любишь? Сколько же стоит этот твой драгоценный камень? И что имел в виду Хасан, когда говорил о твоей душе? Что ты там ответил ему по поводу жизни? Ты ведь солгал, разве нет? Зачем тебе этот поход? Что ты сам ищешь в пустынном городе Ан-Харе? Вопросы, одни вопросы…»

Что интересно, Ан-Хар был именно тем местом, которое назвал графу де Ноту его величество, местом, в котором должна находиться «вещь, способная изменить многое»… Совпадение? Или опять какая-то хитрость? Но тогда чья? Чьей пешкой ему столь «ненавязчиво» предлагают стать?

Паладин медленно брел по краю оазиса, оставляя за спиной высокие пальмы и всматриваясь вдаль. Там поднималось жестокое солнце, готовящееся безжалостно спалить всякого, кого безумная жадность, злая воля или глупый расчет, каждого по-своему, занесли в эти земли. Оно только расчехляло свои огненные серпы, чтобы в очередной раз пройтись ими по бескрайним морям барханов, где нет ничего живого — лишь кости прежних путников лежат глубоко, занесенные желтым песком. С некоторых пор Ильдиар ненавидел пустыню, ненавидел жару, кашель и проклятую жажду. Он попытался вспомнить приветливые зеленые равнины Ронстрада, и не смог. Попытался вернуться мыслями к дому, к Изабелле, и не получилось. Что-то сломалось в его душе, все внутри высушил бансротов ветер, не несущий в себе ни единой капли живительной влаги…

— Ильдиар.

Паладин обернулся. В двух шагах от него стояла девушка, та самая, что ухаживала за ним в первую ночь здесь. Он уже и не надеялся вновь увидеть вблизи этот свой прекрасный сон. Как же ее звали?..

— Валери?

— Твой господин велел передать тебе, что караван уходит через три часа. Не опаздывай, он этого очень не любит.

— Ты давно знаешь Сахида, Валери? Что значит его прозвище «Кариф»?

— «Лживый Друг», — отстраненно ответила девушка. — Это такое чудовище песков. Прикидывается деревом на вершине бархана, подманивает к себе жертву, обещая ему долгожданную тень, а после набрасывается на ничего не подозревающего, измученного дорогой и жаждой путника и пожирает его.

— Что ж, ему очень подходит. Так ты давно с ним знакома?

— Давно. Но это не касается тебя, паладин.

Ильдиара покоробило от ее обращения. Почему-то здесь в слово «паладин» вкладывали какое-то особое значение. Неясное ему значение, преисполненное презрения. Ильдиар молчал, собираясь с мыслями.

— Значит, мы больше никогда не увидимся? — спросил он.

— Зачем тебе? — Глаза девушки сверкнули необъяснимым гневом и тут же погасли. — Я буду в этом караване, если это так интересно.

— Ты? Тебя тоже хотят продать? — удивился Ильдиар.

— Какое тебе до этого дело, паладин? — Девушка повернулась к нему спиной и пошла прочь.

И хотя, кроме сухого завывания ветра, ничего не было слышно, Ильдиару на мгновение показалось, что она заплакала.

— Песок, попадающий в глаза… — задумчиво проговорил он, — и царапающий сердца…

* * *

Звенели бубенцы, подыгрывая каждому шагу верблюдов. Караван двигался длинной цепью. Впереди шли «благородные шейхи» — вожаки местных банд и племен, хозяева собранных здесь рабов. Первым среди вождей ехал Али-Ан-Хасан, величественно восседая на спине великолепного верблюда благородной белой масти. Рядом семенили животные попроще, да и люди на их спинах выглядели не столь представительно, как сам «великий Али», визирь Мечей. Следом копытами перебирали мулы и ослы, вьюченные различным скарбом и товарами, в окружении погонщиков. За ними шли воины, в основном пешим ходом, хотя некоторые были и на верблюдах — всего охраны насчитывалось около трех десятков. Следом за воинами брели вереницы рабов, более двух сотен, сопровождаемые вездесущими надсмотрщиками. Непостижимым образом и здесь соблюдалась некая иерархия в положении: чем ближе раб находился к началу каравана, тем большим авторитетом он пользовался среди своих собратьев. А тех, кто шел сразу за воинами, даже надсмотрщики не решались невзначай тронуть пальцем или, хуже того, угостить кнутом. Зато идущим в хвосте процессии доставалось за всех — стоило кому-то из несчастных сделать один неверный шаг в другом направлении, как воздух незамедлительно разрывали звук взметнувшейся плети, хриплые угрозы и крики боли.

Ильдиар брел почти в самом хвосте. Его хозяин явно не был здесь в большом авторитете, а значит, и его раб должен занимать соответствующее положение. Вот Валери — та шла где-то в самом начале, рядом с воинами.

Сахид явно не находил себе места в караванной иерархии, а может, просто плевал на все эти условности: время от времени Ильдиар успевал заметить его то громко хохочущим среди воинов, то беседующим с самим Хасаном, то совсем рядом, когда ловец удачи приходил перекинуться с ним парой колкостей.

Путь их пролегал через бесконечные дюны, на которые Ильдиар уже успел насмотреться, наверное, до самого конца своих дней. На исходе второго дня пути глаза паладина все чаще были направлены вниз, изучая песок под ногами, — смотреть по сторонам стало уже просто невыносимо.

Редкие привалы и рваный сон — вот что больше всего запомнилось ему в этом бесконечном движении. О побеге сейчас не могло быть и речи: помимо пустыни, теперь его сдерживали еще и кнуты надсмотрщиков, которые явно не зря получали свою похлебку и кусок черствой лепешки на ужин. Рабов тоже кормили, но не в пример хуже того, к чему он привык за время выздоровления в оазисе. Здесь приходилось есть отвратительную вонючую жижу из общего котла для двух сотен человек, зачастую грязного и немытого, и от такой еды потом долго и противно скрипел на зубах песок.

За время привалов единственным хоть сколько-то любопытным занятием для Ильдиара было наблюдать за Сахидом и Валери. За первым — оттого, что паладин все-таки надеялся отыскать в поведении своего мучителя хоть что-то, что могло помочь ему в будущем одолеть его (пока что никакие наблюдения не принесли результата). А Валери интересовала его… Просто интересовала, и все. Было в ней нечто загадочное, непонятное. Своему первому выводу паладин вскоре нашел подтверждение: родом она была явно не из асаров, сородичей Сахида Альири, — за те недолгие дни, что Ильдиар прожил среди них, он научился отличать «истинных сынов песков» от чужаков. И что с того, что у всех пустынников смуглая кожа и будто выжженные на солнце белые волосы. Есть еще много других, мало заметных постороннему глазу отличий: в чертах лица, в походке, в манере говорить… Среди рабов асаров было крайне мало, примерно один из десяти, зато среди воинов — каждый второй, а среди вождей — все до единого. Валери же была явно не из этих мест, хоть и южанка. Однажды, когда Хасан устроил очередной привал и всех рабов согнали в один огромный охраняемый круг, паладин все же решился спросить ее:

— Откуда ты родом, Валери? — Ильдиар постарался, чтобы вопрос прозвучал как можно непринужденней, но девушка все равно отодвинулась от него подальше. Она выглядела и вела себя так, как будто за эти дни он столь уж часто докучал ей.

— Для тебя это не важно, паладин, — выждав паузу, она все же удостоила его ответом: — Не всем же посчастливилось родиться на твоем высокомерном холодном севере.

— Ты не любишь Ронстрад? Почему?

Вместо ответа она отвернулась.

Ильдиар тоже замолчал, сбитый с толку таким поворотом беседы. Пока он думал, как задать новый вопрос, чтобы невзначай ее не обидеть, рог уже затрубил. Привал закончился, всем рабам следовало подняться и немедленно построиться в колонну, в результате он так ничего у нее и не узнал…

Солнце постепенно поднялось в зенит и сейчас, в эти мучительные часы, было наиболее немилосердно к путникам. Рабы, надсмотрщики, воины и даже вожди изнывали от нестерпимого зноя, но Хасан по какой-то причине все не отдавал приказа об остановке. Змея каравана упрямо ползла вперед. В какой-то момент скорость всадников внезапно увеличилась, и остальным также пришлось принять этот новый темп. Все путники, от воинов, надсмотрщиков и до последнего раба, почувствовали нервозность и напряжение впередиидущих. По колонне поползли зловещие слухи, Ильдиар прислушивался, не понимая, что происходит, пока, наконец, до него не долетело одно-единственное слово, в котором собралась вся охватившая людей тревога: «бергары».

Рядом неожиданно появился Сахид Альири.

— Будь готов, паладин, — послышался его шепот. — Скоро начнется. Бежать даже не думай — верная смерть. Это я так, на всякий случай предупреждаю — вдруг решишься. Не то, чтобы я был против твоей смерти, но не сейчас. — При этих словах на его лице не было неизменной ухмылки. Сейчас она без следа растворилась в столь непривычной для негодяя серьезности.

— Бергары. Кто это? — спросил его Ильдиар.

— Тоже пустынный народ, как асары и геричи, — последовал ответ. — Но столь же дикий, как и саблезубые тигры, даже речи своей у них нет, только крики и жесты. Но головы резать ума хватает. Живые им ни к чему, а вот мертвые очень даже…

— Мертвецы? Зачем им нужны мертвецы?

— А вот ты их об этом и расспроси. — Одной рукой Сахид Альири указал на вершину огромного бархана, вытаскивая в то же время другой саблю из ножен.

Ильдиар взглянул на вершину дюны. Увиденное было столь завораживающе, что некоторое время он просто наблюдал, как весь песчаный склон заполняется фигурами всадников. Черные как смоль верблюды и столь же черные кони, несущие на своих спинах зловещие фигуры воинов в просторных одеждах, с масками из чернильной ткани, полностью скрывающими лица. Не останавливаясь, лавина черных всадников покатилась вниз. До слуха паладина долетели злобные крики и улюлюканье — нападавшие явно не были расположены для ведения переговоров. Впрочем, если верить Сахиду, они даже говорить по-человечески не умели.

Над караваном разнеслись громкие команды — Хасан приказывал своим людям занять оборону. Воины расчехляли луки и доставали оружие, надсмотрщики тоже спешно вооружались палками или ножами, и только безоружные рабы испуганно стояли, ожидая схватки. Многие из них тихо молились своим богам.

— Что значит «бергары»?! — воскликнул Ильдиар, пытаясь перекричать суматоху вокруг.

— Дети Тьмы! — Сахид Альири оглядывался по сторонам, кого-то высматривая в караване. — Так их называют. Держи!

В раскрытую ладонь Ильдиара лег острый кинжал. Граф де Нот изумленно взглянул в глаза своему тюремщику. Асар успел лишь усмехнуться:

— У тебя будет возможность подохнуть, как подобает воину, паладин.

И тут темная лавина накрыла их. Лучники Хасана успели выстрелить всего один раз, после чего сразу же завязалась кровавая рукопашная. Всадники в черном рубились длинными зазубренными ятаганами, орудуя ими с остервенением безумцев, вращая оружие при помощи двух рук. Они не обращали никакого внимания на падения, раны, гибель товарищей. Огромным ятаганам противостояли кривые сабли и круглые щиты защитников каравана, но воинов Хасана было значительно меньше, чем нападавших, да и боевой дух смуглых бойцов не был так высок, как бесстрашие черных дикарей, которые скорее полегли бы все, чем дали своим врагам уйти.

Жидкую цепь пеших защитников быстро смяли, выжившие отступили, пытаясь прикрываться рабами, и черные всадники набросились на тех безо всякой жалости, рубя и кромсая несчастных безоружных людей. Выбрав момент, Ильдиар бросился с кинжалом на одного из нападавших конников, вонзив острие тому в ногу, после чего и вовсе сбросил его с седла. Второй удар паладин нанес противнику прямо в сердце, затем сорвал с мертвеца маску и от неожиданности перед увиденным вздрогнул — кожа врага была столь же черной, как и одежды, и это была вовсе не боевая раскраска. Черные. Не смуглые, как асары, или темно-коричневые, как геричи. Это были истинно черные, антрацитово-черные люди!

Навстречу выскочил новый враг, этот бился уже пешим: то ли асары убили его коня или верблюда, то ли бергары располагали здесь еще и пехотой.

Бросив в нападавшего бесполезный уже кинжал, паладин подхватил с земли оружие мертвеца. Пустынник с легкостью увернулся от брошенного ножа, а ятаган оказался неожиданно тяжелым, слишком тяжелым, чтобы успешно фехтовать им — чувствовалось, что хозяин оружия обладал недюжинной физической силой. Но Ильдиару было не привыкать биться неудобным оружием. Парировав страшной силы удар, обрушенный на него чернокожим воином, паладин схватился второй рукой за рукоять и уже двумя руками нанес обманный удар с правого бока, вынудив противника раскрыться. Через какой-то миг лезвие тяжелого ятагана стремительно скользнуло по шее бергара, оборвав его жизнь.

Рядом упал один из асаров — вражеский меч пробил его нехитрый доспех. Ильдиар едва успел отбросить неудобный ятаган и выхватить из ослабевших рук воина саблю, чтобы полоснуть по горлу нового противника. Захлебнувшись кровью, еще один бергар упал замертво. Почти позабытое чувство послушного оружия в моментально налившейся силой руке помогло Ильдиару вновь ощутить утраченную уверенность в себе. Чем бы ни закончился этот жестокий бой, рабом он больше не будет…

Вокруг него падали убитые люди: и свои, и враги. Со всех сторон раздавались громкие крики и лязг металла о металл. Воины Хасана и даже рабы рубились уже не за плату, не ради славы и даже не за свободу. Они просто пытались выжить и как умели боролись за свои жизни. В наступившем хаосе невозможно было ничего разобрать, не было понятно, кто кого одолевает: асары и их рабы, или же чернокожие воины. Одно было ясно: бой будет продолжаться до полного истребления одной из сторон…

* * *

…Прочертив саблей прямо поперек черной маски, Ильдиар сразил насмерть еще одного из нападавших и вдруг понял, что врагов рядом больше нет. Последних бергаров уже добивали повсюду. Четко и методично, не оставляя в живых никого. Воинов визиря Мечей осталось в строю не более десяти, многих вождей тоже не было видно, но сам Али-Ан-Хасан был жив. Рабов же погибло без счета… Что касается Сахида Альири, то, судя по всему, не в этом бою ему было предначертано сложить свою голову: сейчас он все еще бился с одним из оставшихся на ногах врагов, и чернокожий воин отбивался от его клинка из последних сил.

Граф де Нот огляделся. Вся тропа в тени бархана, на которой шел бой, была усеяна мертвыми и умирающими. Вокруг покойников кругами носились обезумевшие лошади и верблюды. Кто-то кричал, кто-то бился в судорогах на песке, не в силах вынести тяжесть раны. Кругом царила неразбериха, и за рабами никто не смотрел. Ильдиар понял: это его шанс. Пора! Лучшего случая для побега ему не представится… а потом он отыщет подлого асара и все у него вызнает. Требовать ответы, будучи свободным, всяко легче…

Один миг на то, чтобы точно оценить обстановку. Второй — чтобы схватить под уздцы коня. Третий — вскочить в седло. Четвертый…

— Нет!!! Помогите!!!

Валери. Это ее голос, совсем рядом. Ильдиар оборачивается на крик и видит, что по какой-то странной, роковой случайности уже сраженный в бою чернокожий воин встает на ноги и подбирается к ней: его шатает от страшной раны в боку, но рука медленно поднимает оружие, ползет вверх, чтобы обрушить сталь на попятившуюся и упавшую на спину беззащитную девушку… Ильдиар видит, как Сахид Альири мощным выпадом отшвыривает в сторону своего противника и бросается к ней на помощь… Но он так далеко — ему ни за что не успеть… Бансрот подери…

Паладин развернул коня и изо всех сил ударил того пятками в бока. В тот миг, как черный скакун оказался подле бергара, Ильдиар прыгнул на него прямо из седла. Он успел оттолкнуть черного воина в сторону в самый последний миг, но зазубренное лезвие все же обагрилось невинной кровью. Валери закричала от боли, зажимая рукой кровоточащую рану на груди — клинок прошел вскользь.

Обезумевшая лошадь унеслась прочь, черный воин зарычал, уподобляясь зверю, попытался достать Ильдиара зубами… Еще некоторое время они катались по земле, сцепившись, пока, наконец, Сахид Альири не оборвал жизнь врага, точно рассчитанным ударом отделив голову от тела. Все было кончено.

Валери неуверенно поднялась с песка. Она зажимала ладонью рану, но та была совсем несерьезной. Все могло быть намного хуже. Сахид перевел свой взгляд с нее на Ильдиара.

— Ну, что, паладин, теперь ты видишь, кому из нас благоволят боги? — Отвратительная усмешка вновь появилась на губах подлеца, как будто и не сходила с них.

— Однажды я просто убью тебя, Сахид, — прохрипел измотанный боем Ильдиар.

— Конечно. Но сначала я выручу за тебя много динаров. Иначе ты встанешь в очередь желающих прикончить меня, а я не в силах смотреть, как ты томишься в ожидании.

— Ильдиар! — прошептала Валери (какой же слабый у нее сейчас был голос). — Надо было бежать… Ты мог быть свободен… Спасибо тебе…

Паладин-раб опустил голову — его слипшиеся волосы упали ему на глаза:

— Нет, это тебе спасибо, Валери, — сказал он. — Благодаря тебе сегодня я вспомнил о том, о чем забывать не следует: свободен лишь тот, кто сам делает свой выбор. И я свой сделал. Да, я мог спастись, но в этом был бы лишь позор, потому что вслед мне неслись бы крики убиваемой женщины, чью смерть я мог предотвратить. Нет различия между пленником и рабом, но есть различие между тем, кто способен выбирать и тем, кто нет.

— Браво, о мой велеречивый сладкоголосый паладин, — улыбнулся краешком губ Сахид Альири. — Объятия Пустыни открывают в тебе слог и мысль мудрого бахши́. Это значит, ты пришелся ей, — асар кивнул на песок под ногами, — по душе…

На этот раз Ильдиар так и не смог понять, насмехается над ним его враг, или же напротив, говорит серьезно. Единственное, что он точно заметил — это неприязненный и разочарованный взгляд, который Сахид Альири бросил на кричащего на подчиненных визиря Мечей. На какое-то мгновение на лице ловца удачи промелькнула недюжинная злость — словно что-то вдруг пошло не по его плану.

Спустя примерно три часа, похоронив своих убитых и подобрав раненых, сильно поредевший невольничий караван Али-Ан-Хасана продолжил прерванный путь. Выживших пленников вновь согнали в колонну. До цели оставалось пройти всего каких-то полтора дня через пустыню, но для графа де Нота этот короткий промежуток времени, отделявший его от рынка рабов, обещал превратиться в вечность. Впереди был Ан-Хар…

Глава 2

Чужие

Есть порог, и бывают те, кто за ним,

Есть дороги, ведущие в край Нелюдим.

И не люди, не твари, каждый — тьмы побратим,

Тех могил серых камень считают своим.

Там надгробья стоят над живыми, и терн

Затянул все холмы, свою вязь распростер.

Там в глазницах у многих растет только мох,

И пурпуром раскинулся чертополох.

Там схлестнулись нейферту и черный спригган,

Там война без конца, месть цветет и обман.

Терненби — столица тех про́клятых мест,

Где незваного гостя сожрут за присест.

Тебе кажется: друг, или брат, или мать,

Но ты скоро узнаешь: пора умирать.

Лишь фигура знакома, но взгляд неживой.

Легкой смерти не жди, для него ты — чужой.

Когда слетятся дрозды, листья все опадут,

А в темницах нейферту птичью песнь пропоют,

И Кузнец докует гобелен на стене,

Распнут Трижды Седьмого… на веретене.

«Когда слетятся дрозды». Ригарре (песнь) о падении Трижды Седьмого. Кинраен Дерригге, маллеккин (бард) Терненби.

Октябрь 652 года. Королевство Ронстрад. Юго-восточный торговый тракт.

Серебряное сердце, окованное двумя обручами, лежало в глубине развязанного бархатного мешочка, притороченного к седлу. Пальцы всадника легонько поглаживали его, не доставая на свет, и человек чувствовал тепло — животворящее тепло, которое исходило от этого небольшого предмета.

Дикий плющ опутывал древние придорожные камни, поедаемые глубокой тенью деревьев. В завязях вьюнка сидели, понурив головы, едва различимые фигуры, сквозь которые проросли растения. Это были унылые придорожные призраки потерянных путников. И так вышло, что на них никто никогда не обращал внимания — они стали такой же привычной для взора частью леса, как и листья на деревьях, как ржавые мечи, воткнутые в землю на обочинах — знаки погибших в дороге рыцарей, попадающиеся подчас на пути.

Дорога еще не успела просохнуть после затяжных дождей, и редкие косые лучи солнца, пробивающиеся сквозь густые золотистые кроны, не могли ее высушить. Солнце было уставшим, солнце было старым — оно напоминало сонного толстяка в багряных одеждах и собиралось отправляться на покой перед грядущей долгой зимой. Пока что оно все еще отдавало какое-никакое тепло, но с каждым днем этого тепла оставалось все меньше, будто в медленно остывающем человеческом теле.

Конь перебирал ногами, всадник склонил голову на грудь. Дорожные мешки, притороченные по обе стороны седла на крупе животного, позвякивали на кочках, выдавая, что внутри много стали. Сердце человека, подлинное, которое в груди, с каждым шагом коня будто бы скрипело и позвякивало — оно было омрачено печалью и разлукой. Золоченые шпоры, этот гордый знак рыцарской доблести, сейчас превратились для всадника в мельничные жернова, привязанные к ногам — нести бремя долга для молодого человека становилось все тяжелее.

«…Есть люди, которым срочно нужна ваша помощь и которым вы в состоянии помочь…»

Бывает так, что упомянутая помощь дается весьма нелегко… Спина рыцаря была согбенна, а бордовый плащ свисал с опущенных плеч на бока его коня, будто дряхлая холстина, которой накрывают статуи в пустующих комнатах дворцов и замков. Длинные серые волосы нечесаными прядями выбивались из-под высокого шаперона с перьями. На поясе висели неизменные спутники и соратники странствующего паладина: длинный меч в ножнах и кинжал, но и в них сейчас было бессмысленно искать утешение — всегда полагавшийся на крепость и остроту стали рыцарь впервые не верил клинкам. Вот, что делает с человеком любовь. Она лишает сердце и разум уверенности, душу — покоя, а руку — твердости. Помимо этого, разлука и горечь расставания нередко толкают несчастного в свежевырытую прямоугольную яму глубиной в шесть футов. Ярость на самого себя, свою беспомощность и невозможность что-либо изменить забрасывает его холодной землей, а сожаление воздвигает сверху каменную плиту, на которой выбито: «Смирись, это все ради любви. Наверное…».

Серебряное сердце, окованное двумя металлическими обручами, будто бы на мгновение ожило, и всадник, крепко сжав его в руке, закрыл глаза. Ему представился верхний двор старого замка, заросший густым парком. И там — серо-зеленый пруд, затянутый ковром из опавших листьев. А в пожухшей траве по его берегам разбросаны и забыты, словно надоевшие игрушки, кованые сферы с металлическими сердцами, большими и маленькими, бронзовыми и серебряными, даже золотыми. Но все они в грязи, порченные временем и ржавчиной. У основания старого дуба на мраморном постаменте лежит еще одна сфера — из простого металла, а в ней сердце, грубо скованное кузнецом из разномастных заплат. Это его сердце. Оно не заржавеет под дождями. Оно не скатится с постамента. Это произойдет, только если он умрет… Но нет, он вернется и снимет его собственными руками, а потом скует ее маленькое сердце, которое он носит всегда с собой, вместе со своим, бедняцким сердцем, оставленным ей в виде зарока. Зарока вернуться.

А он вернется, что бы ни пророчил его мрачный полубезумный спутник.

Стоило молодому рыцарю вспомнить о человеке, с которым он был вынужден делить компанию, как пальцы его вздрогнули, и рука мгновенно разжала кованое сердце любимой. Стараясь не выдать волнения, путник проворно завязал тесемки на бархатном мешочке и сложил руки на луке седла. Голова в шапероне опасливо повернулась.

Спутник глядел мимо него, куда-то в пустоту: видимо, ему не было никакого дела до «слабостей» его молодого товарища. Его губы, походящие лишь на пару лишних морщин на иссеченном старом лице, двигались — старик что-то беззвучно шептал. Любого это могло если не испугать, то, по крайней мере, удивить, но его компаньон уже почти привык к подобным странностям. Помимо несколько чудаковатого поведения и манер, старик еще и выглядел весьма примечательно. Его лысая голова, торчащая из складок выцветшего синего плаща, напоминала руину, заброшенную башню, в которой обитает какой-то выживший из ума узник. Узник, уже давно утративший любую надежду обрести свободу и слившийся с обреченностью воедино. Сморщенное лицо мужчины, разменявшего свой седьмой или восьмой десяток, было покорежено старыми шрамами и былыми болезнями, будто проломами и трещинами в старой кладке. Брови нависали над цепкими глазами, точно крытые галереи. Нос походил на откидной мост. Обвисшие седые усы и клочковатая борода были сродни паутине, затянувшей все погреба, и казалось, вот-вот по ним взберется паук.

Старик судорожно кутался в плащ, а его сухие бледные пальцы сжимались на вороте, как вороньи когти. Капюшон был откинут на спину, под плащом проглядывала разукрашенная рыжей ржавчиной кольчуга. Огромный двуручный меч с волнистым клинком торчал в седельной петлице, и его владельца словно не волновало то, что фламберг весьма тяжел и неудобен в обращении, и уж кому-кому, но семидесятилетнему старику с ним точно не управиться. Помнится, он волок его к коню, будто мешок муки. К слову, это было еще не все оружие, которое бывший рыцарь — а лысый обладатель фламберга признался в том, что когда-то принадлежал к благородному сословию — взял с собой! На перевязи слева были закреплены обтянутые неимоверно потертой кожей ножны, и в них — рыцарский меч с золоченой крестовиной гарды; эфес украшала витая роза. Молодой спутник уже давно приметил, что те ножны, как и меч в них, накрепко перемотаны темно-синими лентами, будто раненая рука — бинтами. Он не понимал, для чего нужен подобный изыск для боевого оружия, но также списал это на старческое помешательство.

— Я смотрю, вы неплохо держитесь в седле, сэр, — сказал молодой рыцарь. — И все же я беспокоюсь за вас. Не лучше ли будет сделать остановку? Хотя, — он огляделся по сторонам и даже поежился от вида негостеприимного пейзажа, заливающего путников грязно-пестрыми красками сырой осени, — признаться, здесь не самое лучшее место для привала.

Всадники сейчас ехали по дороге через густой подлесок. По обе стороны от извилистого пути не было видно ничего, кроме скрюченных деревьев и колючих кустов с пожелтевшей листвой. Выросший на балладах и сказках, а также преданный романтичным взглядам молодой рыцарь предположил, что когда-то давно, должно быть, неведомый садовод-великан вздумал вырастить в этой глуши пышный розарий. Было это так на самом деле или нет, понять было решительно невозможно — алые бутоны, если они когда и украшали ветви, давно отцвели, а вот колючки никуда не делись, то и дело цепляя плащи проезжающих под их низкой сенью всадников.

— Не стоит волноваться обо мне, мой юный друг, — отозвался старик, обламывая очередную ветку, которая посмела протянуть к нему свои шипы. — За последнюю сотню лет я не чувствовал себя лучше.

— Но когда мы отправлялись, вы едва передвигали ноги, да к тому же еще и хромали. Я переживаю о вашем благополучии…

Старик сдвинул брови и цинично прищурил глаза.

— Молодой человек, я что, похож на хромого? Или на умирающего?

— Нет, но, когда мы встретились, до того, как вы сели в седло, были похожи и…

— Не был, — категорически отмел даже возможность собственной ущербности старик. — Должно быть, это вам показалось.

«Самодур! — утомленно подумал молодой рыцарь. — С самодурами тяжелее, чем с голодными людоедами».

Тем не менее, старик говорил совершенно серьезно, и вот, что странно: как это ни невозможно, сейчас, спустя лишь полдня после их встречи и знакомства, он действительно выглядел лучше. Хотя еще этим утром под гнетущие раздумья: «И зачем в походе эта обуза?» приходилось помогать ему взбираться в седло, была даже мысль привязать его к высоким лукам, чтобы невзначай не свалился. Но теперь старик, который еще совсем недавно не видел на один глаз и дрожал так, что даже конь под ним исходил судорогами, будто бы даже окреп — сидел прямо, крепко сжимал край плаща, еще крепче — повод. Его нынешний взгляд, уверенный и твердый, а при этом еще и властный, давал понять, что старик считает главенствующим в походе себя, а спутника — кем-то вроде вынужденного сопровождения.

— Я не хочу показаться невежливым, сэр Норлингтон, — возразил молодой рыцарь, — но глаза у меня на месте, и этим утром, в вашей деревне…

— Послушайте, эээ… Джеймс, да? — Старик в очередной раз проигнорировал рыцарское звание спутника, намеренно «позабыв» добавить к имени паладина обращение «сэр». — Вы еще молоды, и потому я прощаю вам вашу назойливость и непочтительность. Но не обольщайтесь: будь вы всего на пару лет старше, я бы без зазрения совести вызвал вас на поединок и поучил бы манерам. Так что начинайте запоминать уже сейчас: порой правильнее бывает смолчать и подумать хорошенько, чем высказывать вслух все, что приходит вам в вашу голову. К тому же, не всегда то, что видят глаза, является таковым на самом деле.

Джеймс оскорблено сжал зубы и нахмурил брови. Наглость, неблагодарность и несправедливость к нему старика его просто ошарашили. Он вознамерился ответить этому сэру Норлингтону самым решительным образом, но, повернув голову, напоролся на холодную и отчаянно издевательскую улыбку. Эта улыбка выдавала то, что старик вовсе не склочный престарелый помешанный, который просто не может не ворчать и не нудить, а хитрый лис, поигрывающий на эмоциях молодого спутника, как на лютне.

— Вы, должно быть, кипите от возмущения, мой юный друг, — прищурился седобородый рыцарь. — И, наверное, спрашиваете себя сейчас, отчего должны выслушивать наставления и поучения какого-то сумасшедшего старика, не так ли?

Джеймс как рыцарь промолчал.

— Молчат люди, которым просто нечего сказать. — Будто забыв свои прежние слова про «правильнее смолчать», заявил старик-провокатор. — Или которые боятся собственных мыслей и слов.

— А, так вы, сэр, выходит, решили, наконец, выяснить между нами все отношения? — Джеймс поравнял своего коня со скакуном спутника. — Так я открою вам правду! Знаете ли, я стою перед нелегким выбором: с одной стороны отвечать на оскорбления и вызовы стариков, тем более совершенно выживших из ума, недостойно рыцаря, но с другой — если старик — также рыцарь, как мне не ответить на оскорбление моей чести? И как мне поступить? Вам ведь сто лет, кажется? Не меньше… Ваш, — здесь Джеймс сделал выразительную паузу, — опыт мне пригодился бы в данном вопросе. Так подскажите, в каком случае моя честь пострадает меньше: если я просто брошу вас здесь на тракте и отправлюсь дальше один, или если проткну перед этим мечом?

Старик почти не моргал, казалось, он не дышит. Джеймс перевел дыхание, и будто пелена спала с его глаз: он даже вздрогнул от собственных слов — столько оскорблений он не произнес, должно быть, за всю свою жизнь, такого дерзкого тона он никогда себе не позволял, а эти угрозы… именно это, ему казалось, бесчестило его сильнее всего. Джеймс потупился и сжал поводья так крепко, что кожа перчаток заскрипела — конечно, он никогда не обнажил бы клинок, чтобы проучить старика. Стыд начал пожирать его, словно стая болотных комаров.

Сэр Норлингтон, глядя на терзания Джеймса, вдруг расхохотался.

— Не ожидал от вас подобных слов, мой юный друг, — снисходительно заверил он. — Я-то предполагал, что вы более благовоспитанны.

— Прошу простить меня, сэр. Это недостойно, и я раскаиваюсь в том, что сказал.

Очевидно, старик и вовсе не воспринимал весь разговор всерьез, а просто занимался тем, что развлекался, подначивая наивного спутника.

— Не нужно корить себя, Джеймс, — великодушно сказал он. — Вы меня знатно повеселили. Я хотя бы узнал, что у вас есть характер, а то все заботы да ухаживания за моей персоной.

— Рад, что вам весело, — хмуро ответил Джеймс.

Старик посерьезнел и покачал головой:

— Я знаю, что вы видите меня лишь в качестве навязанной вам обузы, Джеймс, — сказал он, — и будь ваша воля, вы давно пришпорили бы коня и поскакали вперед, бросив меня, но вы из тех, кто следует долгу и обету до конца. Что с какой-то стороны, конечно, похвально. Но будь я на вашем месте, я бы, лишь взглянув на жалкого старика, который может отдать Хранну душу от любого толчка, если конь всего лишь споткнется, ни за что бы не стал его брать с собой в поход. Кто бы мне там не велел его взять.

— Я должен был…

— Ваш маг над вами просто посмеялся, Джеймс, — сказал сэр Норлингтон. — Уверен, даже при всей вашей наивной благодетели, вы не раз так думали за последние несколько часов. Ну, не мог же мудрый волшебник, который отправляет вас в столь важное и опасное путешествие, действительно навесить на вас столь бессмысленную и обременительную ношу. Как думаете, зачем он велел вам взять меня?

— Вы уже были там, куда я направляюсь? — предположил Джеймс. Старик озвучил едва ли не все мысли, успевшие его посетить. Молодому рыцарю стало любопытно, к чему же он ведет.

— Да, я был. Но дело не в этом. Точнее, не только в этом. Быть может, ваш маг не доверяет вам?

— Что? — оскорбился Джеймс. — Как вы смеете? Я предан своему долгу, своему сюзерену и кодексу рыцарского братства…

— Быть может, именно в этом все дело? — хитро поинтересовался старик.

— В чем?

— В том, что вы слишком преданы этому кодексу? Так преданы, что вас от вас же самого, Джеймс, кому-то нужно защитить.

— Что за бред?

— Ваш маг знает вас. Знает, как слепо вы чтите кодекс рыцарского братства. Знает, как вы молоды и, делая на вас свою ставку, он опасается, что слепое следование кодексу, рискует обречь все предприятие на провал, ведь… — не перебивайте меня, вы же рыцарь! Где ваши манеры? — ведь он, ваш этот маг, живет на свете долго, он видел, как пишутся многие кодексы. И знает их истинную суть. И он знает, что вас ожидают грязные, двусмысленные перипетии на вашем пути, которых вы, уж простите мне мою прямолинейность, не переживете, потому что вы — мальчишка, вы — хуже того — восторженный мальчишка, вы — и это намного хуже! — склонный к идеализированию и на этой почве впаданию в крайности восторженный мальчишка. И весь поход ваш закончится в тот миг, когда перед вами предстанет выбор: умереть или пожертвовать вашей этой хваленой честью. Вот за этим я здесь, чтобы помочь вам выжить. Вы верно подметили про мой возраст (хоть и несколько обсчитались) и мой жизненный опыт. Уж поверьте, вам есть, что услышать от меня, а мне есть, чему вас научить.

— Сэр, — со злостью сказал Джеймс. — Со всем моим уважением, но я не нуждаюсь в ваших уроках. И вам может показаться, будто я отвергаю ваш опыт из детской гордыни и тщеславия, но на деле — то, чему вы вознамерились меня научить, претит мне. Как жертвовать честью ради выживания? Благодарю покорно. И если у вас есть какие-либо сомнения, отчего я вас взял, то я их развею. Вы были в том месте, куда я направляюсь. Вы знаете местные обычаи и нравы, знаете дорогу: вы — мой проводник и моя карта. Но ни в коем случае — не мой наставник-гаэнан, а я — не ваш аманир. И все ваши домыслы касательно того, отчего именно мессир Архимаг велел мне взять вас с собой, это — лишь ваши домыслы.

— Вовсе нет, — старик выглядел раздосадованным. — Он знает, что в том месте, куда мы отправляемся, все лгут, все претворяются. Вы же, в свою очередь, никогда не сталкивались с настоящим обманом и действительно гибельными интригами. Вы почти всю вашу жизнь, Джеймс, были в обществе вашего магистра, сэра Ильдиара де Нота, который как мог оградил вас от подлинного зла. И это именно он будет виноват в том, что однажды вас подло убьют те, кому вы по своему прекраснодушию доверитесь. Он не научил вас действительно важному.

— И что же действительно важно, по-вашему? — ехидно спросил Джеймс.

— Как не верить. Как сомневаться. Как распознавать ложь. Как отличать тех, кто пытается прикинуться. Ильдиар де Нот научил вас верить, но не научил думать. Именно для этого я здесь. Взгляните туда. Что вы видите? — Старик указал бледным пальцем на заросли сиреневых цветов в колючем кустарнике, который по обилию шипов напоминал капканы у обочины дороги.

— Чертополох.

— Нет, не верно. Это всего лишь пурпурные розы, растущие в лесах близ гор Дор-Тегли. Если бы здесь сейчас зацвел чертополох, нам было бы несдобровать, ведь «где расцветет чертополох, там встанет дух, что зол и плох, там встанет тьма и клуб тумана, там пробудится зверь обмана…» и так далее и тому подобное.

Джеймс возвел глаза к небу.

— Это суеверие, — сказал он. — Я много раз видел цветущий чертополох, и ничего плохого не случалось.

— Неужели? — прищурился старик. — Но речь не о проклятом цветке, а о том, что мы видим, и о том, что нам кажется, что мы видим. О разнице между этими понятиями. Учитесь думать, друг мой Джеймс. Учитесь сопоставлять факты и делать выводы. Издалека редкие пурпурные розы напоминают чертополох, но при этом вовсе не обязательно колоться шипами, чтобы увидеть разницу.

— Я полагаю, что для вас, быть может, разница эта и существенна, — недовольно пробурчал молодой рыцарь. — Но у меня нет времени пережевывать уже познанные истины, ведь в данный момент я занят спасением жизней, и любое промедление может стать роковым. Я не ребенок, я давно получил шпоры, и мое звание…

— Ни то, ни другое не прибавляет ума, лишь тяжесть на ногах, да бахвальство на лице. — Старик улыбнулся в седую бороду и тронул поводья, подгоняя своего коня, тем самым давая понять, что разговор или, правильнее будет сказать, урок окончен.

— И вовсе я не зануден, — донеслось до оторопевшего Джеймса.

Молодой рыцарь собрался было ответить, но сэр Норлингтон снова взялся бормотать себе под нос что-то, теперь уже совсем непонятное, правда, несколько громче, чем раньше:

— Нет, не тебе судить! Пока мальчишка со мной, я за него отвечаю! Особенно осенью, когда все двери и дороги открыты… Один неверный шаг, и сам Бансрот не отыщет следов… Эта осень…

На сей раз Джеймс счел за лучшее промолчать, а оскорбления старика, теперь он уже был уверен, вообще не стоят внимания: судя по всему, склочность и грубость — неотъемлемая часть его характера и натуры — что же, теперь из-за каждой насмешки впадать в ярость? К тому же, с каждым подобным приступом бормотания, Джеймс все более укреплялся в том, что помешательство престарелого рыцаря неподдельно. О чем и из-за кого сам с собой спорил сэр Норлингтон, он не стал выспрашивать.

Сэр Джеймс Доусон, паладин ордена Священного Пламени, еще об этом не догадывался, но урок, данный его спутником, не прошел просто так. В его голове пустила корни и теперь бурно, словно тот самый великанский розарий, разрасталась мысль: «Многое — отнюдь не то, чем кажется».

* * *

На лес, будто старый занавес в мрачном театре-балаганчике, опустилась ночь. Место, выбранное для ужина и ночлега, располагалось не слишком далеко от тракта, но при этом оставалось незаметным для всех, кому бы ни вздумалось проезжать мимо. Кони были расседланы и паслись, привязанные к ближайшим деревьям.

Старик определенно был безумен: сняв дорожные мешки и седло, он откупорил винную бутыль, которую таскал с собой, будто гордый трофей, и влил немного черной вязкой жидкости коню в пасть, после чего засунул ему в правое ухо завязанный узлом шелковый платок.

— В ваши времена конокрады перевелись? — насмешливо спросил он у оторопевшего спутника, так и застывшего с открытым ртом.

— Нет, но неужели все это помешает цыганам или разбойникам…

— А я опасаюсь не цыган или разбойников, мальчик, — сказал сэр Норлингтон, но объяснять подробнее не стал.

С костром старик также возился сам и, прежде чем высечь огнивом искру, на глазах у удивленного Джеймса положил к сложенным сучьям пару винных ягод.

— Чтобы горело тихо и лишних искр не давало — Чужие слепы на такие костры, — пояснил он, и было непонятно, кого он имел в виду под словом «чужие»: то ли просто чужаков, то ли еще кого, но прозвучало это весьма недобро…

Костер действительно был не слишком ярким — как масляная лампа, но давал тепла столько, что озябшие кости странников быстро согрелись. На огне пыхтел котелок, в котором уже набухала пузырями похлебка, сдобренная кусками вяленого мяса: запас нехитрого провианта Джеймс пополнил еще в деревне Сторнхолл, где отыскал ворчливого старика Прока Хромого, чьи гордыня и чувство собственной важности скоро сделали из него «сэра Прокарда Норлингтона». Уставшие за полдня верховой езды путники, расстелив на земле плащи, уселись поближе к костру отдыхать.

Некоторое время сидели молча. Беседа как-то не завязывалась, а может, оба рыцаря просто слишком утомились в пути, чтобы тратить силы еще на разговор. Джеймс чувствовал, как гудят от усталости его собственные ноги, с трудом представляя, каково сейчас может быть отвыкшему от дальних дорог старику. Должно быть, один этот сегодняшний переход с его стороны был настоящим подвигом. Паладин в очередной раз задался вопросом: как так вышло, что Прокард Норлингтон с такой легкостью согласился отправиться с ним в поход, и как связан с ним Архимаг Тиан. Давнишнее послание от мессира не давало никаких ответов:

«…Вы не будете одиноки в своем поиске. Вам помогут. На самом востоке графства Дайканского и Онернского, на пересечении Горного тракта и дороги к трактиру «Пьяный гоблин», лежит деревня Сторнхолл. Там вы должны найти одного человека. Его зовут Прок Хромой, но не это его настоящее имя. Он дряхлый старик, но не это его подлинный облик. Вы должны приехать и сказать ему слово в слово: «Вы вернулись из похода, сэр рыцарь». После вы объясните ему всю ситуацию, и он вам поможет…».

— И все же, сэр, отчего вы согласились помочь мне? — паладин, наконец, решился задать один из мучивших его с самого утра вопросов. — Я подозреваю, что с вашей стороны в прошлом был дан некий обет… Ведь не просто же так вы собрали вещи и в одночасье оставили дом, едва услышав о моей просьбе?

После отповеди, что Джеймс получил на тракте, ему так и не удалось разговорить спутника — тот был слишком занят своими мыслями и лишь изредка бормотал что-то невразумительное, в остальное же время молчал, точно воды в рот набрав.

— Вы так и не рассказали о своей причине помогать мне, — продолжил Джеймс. — Вы знакомы с человеком, которого я ищу, сэром Ильдиаром де Нотом, графом Аландским?

Сэр Норлингтон отвел глаза, и его молодой паладин уже решил, что тот снова предпочел его игнорировать, но тут старик ответил:

— Нет, но в некотором смысле мне довелось знать его отца.

— Сэра Уильяма? — голос Джеймса дрогнул. Меньше всего на свете он любил сообщать кому-то дурные вести, полагая, что это удел лишь ворон, каркающих под окном. — Тогда, боюсь, вам будет горько услышать о его безвременной кончине…

— Уильям де Нот? — удивился старик. — В своей глуши я совсем ничего не слышал о нем. Как он умер, позвольте узнать?

— Его предательски убили. Это сделали Кевин Нейлинг, подлый сынок барона Фолкастлского, и его прихвостни. Мне горько говорить это, но перед тем, как заколоть старого графа мечом, над ним жестоко издевались. Мерзавцы пытали его.

— Печально слышать подобное. Уильям де Нот был хорошим человеком и храбрым рыцарем. Он меньше чем кто-либо из нас заслужил такой участи.

— Если это хоть немного смягчит вашу печаль, то знайте, что его смерть не осталась без отмщения — убийцы ненадолго пережили свою жертву, — со злостью добавил Джеймс, но Прокард Норлингтон словно потерял нить разговора, крепко задумавшись о чем-то.

— Когда вы с ними в последний раз виделись, — наконец, начал он, — Ильдиар все еще называл его отцом?

— Да, конечно. Почему вы спрашиваете?

— Я это к тому, юноша, что у меня стало на одну причину больше помогать вам. Кто-то же должен…

Сэр Норлингтон вдруг резко оборвал свою фразу, и Джеймс, уже научившийся распознавать эту перемену настроения в своем спутнике, понял, что сегодня ничего больше выяснить не удастся. Решив провести остаток вечера с пользой, он взял в руки ложку и от души зачерпнул из котла ароматной похлебки с мясом.

— Кто-то же должен… — донеслось до жующего рыцаря негромкое старческое ворчание. — Если уж ты сам не удосужился… Вот я и пригожусь, наконец…

* * *

Ночь прошла спокойно — никто не потревожил паладинского сна, а догорающий костер давал достаточно тепла, чтобы не замерзнуть. Поднялись путники рано — утренняя прохлада дала о себе знать, забравшись под плащи холодными и влажными пальцами. Наскоро перекусив остатками вчерашнего ужина, рыцари двинулись в путь вместе с первыми лучами солнца. Рассветное зарево раскрашивало и осенние листья деревьев еще и багровым. Дорога начала петлять, словно заяц, сбивающий со следа охотника, и Джеймс каждый раз внутренне напрягался, наблюдая, как остается за спиной очередной поворот. Что за опасности готовит им следующий?

Путники оказались в совершенно дикой местности в множестве миль от ближайшего города, Восточного Дайкана. И пусть пока они не встретили на своем пути никого, кроме пары крестьян на груженой репой телеге да небольшой группы странствующих торговцев с охраной, все же нужно было быть начеку.

В противоположность растущему беспокойству Джеймса сэр Норлингтон вел себя так, словно дорога его и вовсе не интересовала. Пустив коня неторопливой рысью вслед за скакуном сэра Доусона, старик вдруг принялся забрасывать юношу вопросами о его детстве, о родителях, об обучении в Белом замке, о службе оруженосцем, а после и рыцарем-камердинером при великом магистре. Впрочем, Джеймс и сам рад был отвлечься от терзавших его тревожных мыслей. Он охотно делился своими воспоминаниями, в том числе поведал с горечью в сердце и о трагичных событиях последних дней, выложив все как есть, без утайки. Собеседник слушал его очень внимательно, несколько отвлекаясь лишь, когда речь заходила о сэре Ильдиаре. В этих случаях сэр Норлингтон словно забывал, что у него есть спутник, принимаясь бормотать себе под нос что-то не слишком вразумительное, вроде: «Ну конечно же… Те же упрямство и глупая гордость… Мог бы и сам догадаться… Осел порождает осла и ждет, что у того отпадут уши…». Но молодой рыцарь уже привык не обращать внимания на эти, будто сами собой слетающие с губ старика слова.

А между тем, неспешно беседуя, они выехали из леса и оказались в просторной долине. По обеим сторонам тянулись залитые солнцем огненно-рыжие холмы, а убегающая вдаль дорога терялась где-то впереди, в очередном распадке.

— Вот вы говорите, мой юный друг, — прищурился старый рыцарь, — что во всем следуете своему кодексу. Но так ли это, и возможно ли ко всем жизненным случаям применить один-единственный свод закостенелых правил?

Вопрос прозвучал для Джеймса несколько неожиданно — он-то полагал, что данную тему они закрыли еще вчера.

— Конечно, сэр, — тем не менее, ответил молодой рыцарь, не ожидая подвоха. — Долг каждого истинного паладина — почитать кодекс выше собственной жизни и следовать ему всегда, иначе как можем мы именоваться святыми воинами и носить шпоры? Тому, кто не чтит кодекс, скорее подойдут борона и плуг, чем рукоять меча и копейное древко.

— Даже шуты не смешат так, как смешит детская наивность, — поморщился старик. — Мальчишка из ордена мальчишек! Безнадежный идеалист, даже не пытающийся рассуждать. Признаться, я полагал, что подобные невежды перевелись еще в далекие времена моей молодости, и их обглоданные кости давно белеют по обочинам трактов.

Старик очевидно уже прекрасно изучил, как задеть своего молодого спутника.

— Вы… — вскинулся Джеймс. — Знайте, что я не потерплю насмешек над святыми братьями…

— Уж не теми ли, без сомнения, достойными рыцарями, что изгнали вас из зала конклава? — ехидно уточнил сэр Норлингтон. — Не теми ли, кто отвернулся от своего великого магистра, не успела осесть пыль от подков его коня?

— Сэр, не все братья такие, — только и нашелся, что ответить на это Джеймс, — орден не заканчивается на предателях и малодушных.

— Вот я и говорю: думайте! — Сэр Норлингтон внимательно посмотрел на спутника — проняло или нет? — Нет ничего более бездумного, чем служить не человеку, не стране, не даже себе самому, но — догме. Догме, которая полагается ответом на любые вопросы и решает за тебя, кто виноват, а кто прав. Которая слепо делит людей на страждущих праведников и ждущих удара меча негодяев, не позволяя заметить, что все не так просто. Которая изжила себя еще три сотни лет назад и в которую не верили даже те, кто ее писал.

— Вы говорите такое про паладинский кодекс? Но… вы же сами рыцарь!

— Был им, — поспешил уточнить старик. — Осталась лишь привычка именоваться, да и та дырява, словно изрешеченная стрелами кольчуга. Я полагаю, что любой, в особенности тот, кто берется судить, помогать, карать и щадить, должен иметь голову на плечах. И не только для того, чтобы носить на ней шлем.

— Но до сей поры следование кодексу не вызывало у меня вопросов, сэр Норлингтон, — заупрямился Джеймс. — Благодаря кодексу и тем, кто оставался верен его заветам, была выиграна война с некромантами Умбрельштада.

— Насколько я могу судить, война, как вы говорите, была выиграна потому только, что некроманты Умбрельштада по какой-то своей причине не планировали уничтожение Ронстрада — у них были свои непонятные непосвященным цели, и нападение на Элагон и Дайкан — всего лишь части более масштабного плана. Иначе сейчас все королевство лежало бы в руинах, а ваш наивный скелет ни за что не хотел бы внимать наставлением моего мудрого и просвещенного скелета.

— Я не собираюсь спорить, — сказал Джеймс. — Но я считаю иначе…

— О, еще бы. Один хорошо знакомый мне сквайр в молодости также был романтиком, любителем пыльных баллад и изживших себя высокопарных законов, — тяжело вздохнул старик, — пока однажды не случилось то, что разбило его веру в любые непреложные истины. Странствуя по тогда еще молодому Ронстраду, он стал свидетелем некоей сцены, произошедшей на тракте. Несколько весьма непритязательного и неблагонадежного вида человек тащили мешок. В мешке, судя по крикам и неистовому дерганью, а также по голым женским ногам, торчащим из него, была несчастная, похищенная мерзавцами. Наш будущий рыцарь велел им остановиться и опустить мешок на землю, но негодяи ответили отказом. Они велели ему убираться прочь, не лезть не в свое дело и не мешать исполнять им благое дело. Тогда сквайр поинтересовался, что же это за такое благое дело, и один из них, самый мерзкий, обладатель лживой ухмылки и бегающих глаз, заявил, что они поймали хитрого тролля и несут его к магу, который живет неподалеку в своей башне, и он, мол, разберется с тварью по-своему. Женщина меж тем вопила и молила помочь ей! И чем дольше она билась, тем сильнее хмурился сквайр, и тем заметнее нервничал этот сброд. Будущий рыцарь велел негодяям открыть мешок, чтобы он смог убедиться в том, что там действительно тролль. Те косились на своего мерзкого главаря, с каждой секундой ситуация накалялась все сильнее, и вдруг главарь отступил и кивнул своим людям. Те нехотя опустили мешок на землю, выставили перед собой ножи и дубины. Один из них развязал тесемки. Мешок спал, и из него выползла растрепанная, заплаканная молодая и довольно красивая женщина с исцарапанным лицом и изрезанными руками. Она выглядела истерзанной и несчастной и была совершенно обнажена. Сквайру стало невероятно жаль бедняжку, и он впал в справедливую ярость. Он поднял меч и двинулся на негодяев, но их главарь закричал: «Гляди! Гляди! Хвост!». Сквайр замер. И только тогда заметил, что женщина поджимает под себя, пытаясь скрыть его, длинный хвост, похожий на коровий. Будущий рыцарь открыл рот от удивления и опустил меч. Это действительно была троллиха. И в этом не могло быть сомнений, ведь он был научен о красивых женщинах с хвостами, которые порой выходят из леса или спускаются с гор и приходят на ярмарки, чтобы украсть человеческих детей и для прочих мерзостей. Она плакала и вопила, тянула к нему свои руки, косилась на чащу по левую сторону тракта, но ее быстро засунули в мешок обратно. Эти люди сказали ему правду: они действительно изловили монстра. Сквайр отпустил их и пожелал доброй дороги. Скажите мне, Джеймс, он поступил правильно?

— Конечно! — не раздумывая, согласился паладин. — Истребление мерзких тварей, которые прикидываются людьми, чтобы вредить настоящим людям, — это долг каждого рыцаря. Наш гаэнан в ордене, сэр Теплинг Вырыватель Клыков, часто говорил: «Каждая убитая вами тварь — это десятки спасенных жизней»!

Сэр Норлингтон поморщился от напыщенности тона и велеречивости слов спутника, но продолжил:

— Тот молодой сквайр считал точно так же. Он поступил согласно своим убеждениям и даже не попытался задуматься, что только что сделал. Люди с пойманным троллем уходили все дальше, а из мешка раздавался плач. Оттуда звучали приглушенные крики: «Мои дети! Мои маленькие дети! Они умрут без меня…» И тогда сквайр понял, что он может избавить мир от еще нескольких тварей. Он вспомнил те взгляды, которые троллиха посылала в сторону чащи, и с мечом наголо устремился прямиком туда. Он бродил несколько часов по лесу, пока не обнаружил огромную древнюю ель, а у ее корней — небольшое логово, в котором увидел пятерых троллят. Трое чумазых мальчишек с грубой серо-зеленой шкурой, растрепанными волосами и торчащими короткими клыками, старшему на вид было около пяти лет, все остальные и того меньше. Девочка, которая с его приближением стала вдруг словно бы обычным человеческим ребенком. Она держала на руках младенца-тролленка, совсем голого и походящего на шевелящийся валун, поросший мхом. Дети косились на объявившегося сквайра волком, их губы тряслись от страха, а глаза были полны ужаса. Старший мальчишка закрыл собой младших детей и зарычал. Он сжимал в руке еловую шишку, наивно выставив ее перед собой и пытаясь защититься. Сквайр подошел к ним и поднял меч…

— Хватит! — Джеймс прервал старика.

— Что? — недобро усмехнулся сэр Норлингтон. — Вам не любопытно, что произошло дальше?

— Я знаю, что произошло. Я не хочу слушать подробности убийства детей…

— Что так? — удивился старик. — Но они ведь не были детьми. Это же тролли! А как же «Каждая убитая вами тварь — это десятки спасенных жизней»?

— Замолчите!

— Нет. Я все же расскажу, что было дальше. Что бы вы себе там ни надумали, наш сквайр оказался… как бы это так выразиться… трусом, недостойным гордого звания рыцаря. Он, видите ли, не смог зарубить тех детей. А еще он был так глуп, что заговорил с ними. И мерзкие твари рассказали ему, как местный волшебник узнал о том, что в лесу живет женщина из рода троллей и возжелал заполучить ее. Он послал своих головорезов, и те отыскали их, и тогда, чтобы детей не убили, их мать убежала и отвлекла тех людей. И тогда они ее схватили. Сквайр недоумевал, зачем это волшебнику понадобилась троллиха, и девочка рассказала ему то, что услышала от мамы. Что, мол, маг хочет, чтобы женщина из рода троллей родила ему сыновей, чтобы они унаследовали инстинкты и несокрушимость троллей и его магический дар. И с такими сыновьями его род, как он считал, будет непобедим. А когда она родит ему их, он ее убьет. Слушая девочку, сквайр осознал, что совершил, позволив тем людям утащить женщину в мешке. Тогда впервые, глядя на заплаканные лица маленьких троллей, он понял кое-что из того, чему его не обучал его господин-рыцарь, кое-что, чего многие не удосуживаются понять за всю свою жизнь. Тогда он понял кое-что о тварях…

— Мне жаль, что все так обернулось, — сказал Джеймс, — жаль тех детей и ту женщину, но ведь каждый может ошибиться, и это еще не повод отрицать кодекс!

— А кто сказал, что я его отрицаю? — хмуро спросил сэр Норлингтон. — Я лишь говорю: не следует слепо и бездумно полагаться на какие-то догмы, слушайте доводы разума, слушайте свое сердце, слушайте других людей — и только тогда решайте. А неумеха-сквайр в тот день впервые стал задумываться. Он отправился прямиком в башню мага, похитившего женщину-тролля. Он ворвался туда и, разумеется, встретил сопротивление: полтора десятка головорезов на побегушках у волшебника едва не отправили его на тот свет — он был неопытен, неумел, но каким-то образом все же одолел их всех. Он проник в спальню мага в самый последний момент — коварный волшебник уже намеревался силой овладеть рыдающей женщиной. И тогда наш сквайр с криком «Не тронь ее!» бросился на недоуменного чародея и вместе с ним вылетел из окна башни. Это был третий этаж, и сквайр вместе с магом встретили землю. Волшебник умер почти мгновенно, а рухнувший на него мальчишка расшибся так, что почти все его кости были сломаны. Он потерял сознание с твердой уверенностью, что больше не очнется. Последней его мыслью была надежда на то, чтобы бедняжка выбралась из башни. А потом он пришел в себя. В лесу. У корней древней сосны. Он был весь закутан в мох, и все его кости болели, но он был жив. Женщина-тролль, которую он спас, утащила его в чащу и выходила. Ей помогали в этом ее дети. И знаете, что она мне сказала тогда, Джеймс?

— Что? — глухо спросил молодой рыцарь.

— Что в тот день она впервые поняла, что не все люди — монстры.

Джеймс погрузился в мрачные раздумья.

— Вы хотите сказать, что кодекс — ложь? — со злостью в голосе изрек он спустя минут пять недоброго молчания. — Что он не нужен?

Сэр Норлингтон многозначительно взглянул на Джеймса:

— Запомните, мой добродетельный друг: из двух крайностей — следовать догме или слепо отрицать ее — последнее не менее пагубно, ибо подобное и есть та же самая догма, лишь перевернутая с ног на голову, извращенная и испорченная. Это как вместо того, чтобы свернуть в сторону и объехать препятствие, ты вдруг поворачиваешь назад. Подобный путь никогда не приведет к цели и не прольет свет ни на одну истину. А правда и ложь отличаются между собой тем…

— Различать правду и ложь я умею не хуже вас, — раздраженно перебил Джеймс.

— Неужели? — не остался в долгу старый рыцарь. — До сей поры вы, мой юный друг, упрямо не замечали даже того, что у вас под ногами…

Джеймс еще некоторое время ехал молча, обдумывая услышанное. Конь его, уже и без того давно перешедший на медленный шаг, вдруг споткнулся. Джеймс посмотрел вниз и обомлел — торного пути, по которому они ехали с самого утра, как не бывало! Покрытые красной травой окружающие холмы щерились крутыми оврагами. Тут и там из земли вырастали громадные растрескавшиеся валуны, поросшие пурпурным мхом, — они походили на сказочные великанские надгробия. Без сомнения, путники каким-то образом умудрились свернуть с тракта и теперь заблудились! А быстро темнеющее небо лишь усугубляло их положение.

— Как так получилось, что мы потеряли дорогу? — Джеймс повернул голову, пытаясь разглядеть спутника.

Старик, хоть и находился всего в двух шагах от молодого рыцаря, сейчас казался черной тенью, вырезанной из полотна мрака. Джеймсу вдруг померещилось, будто он потерял не только путь, но и спутника, а его место занял сплетенный из черного дыма призрак, который и привел его на эти холмы, чтобы сожрать его тело и полакомиться душой.

— Наконец-то заметили? — усмехнулся сэр Норлингтон — нет, все же это не черный дух, а все тот же ворчливый старик. — Определенно, вы делаете успехи, мой юный друг. Я понял, что нас уводят с тропы еще днем, когда вы с нее сошли. Я лишь следовал за вами. Одно то, что с самого полудня нам с вами никто не попался навстречу, уже должно было вас насторожить.

— Заметили? Уводят? Что все это значит? — с тревогой в голосе потребовал ответа молодой рыцарь, разглядывая ковер черных опавших листьев, которыми был засыпан весь холм, на склоне которого они находились. «Листья, но без деревьев», — странная мысль возникла внезапно, как судорога.

— Вы были так уверены в себе и в своих глазах, юноша, что я посчитал неправильным думать за вас, — отозвался старик. — Мне показалось, что вы и сами способны определять нужное направление. Может, я в чем и ошибся, но возвращаться назад, как вы уже, наверное, поняли, не в моих правилах.

— Ваше стремление поучать меня при любом удобном случае скоро выйдет боком нам обоим! — не выдержал Джеймс. Ему до смерти надоело выслушивать нравоучения, как он полагал, вовсе незаслуженные. — Уже вышло! Я и без ваших очевидных истин прекрасно понимаю, что мы очутились здесь не просто так! Я следил за дорогой! Я все время на нее глядел!

— И, тем не менее, мы на бездорожье, — прищурился старик. — Тем не менее, мы здесь.

— Немедленно отвечайте, что вам известно об этом месте!

— Ничего, — проговорил сэр Норлингтон. — Ровным счетом ничего. Кроме того, что нас сюда свернули.

— Свернули? — Паладин почувствовал, как мерзкий холодок пробежал по спине, в то время как ветер прошелся по вершине холма, шевеля ковер из листьев, но, странное дело, не разметывая их и не поднимая в воздух. — Но… кто, как и зачем?

— А вот это мне не менее интересно, чем вам.

Джеймс покосился на спутника и с удивлением отметил, что огромный фламберг извлечен из ременной петли и уложен поперек седла старика. Джеймс даже не заметил, как его товарищ приготовил оружие. Взгляд старика был мрачен, как никогда. Глубокие тени, казалось, и вовсе пожрали глаза сэра Норлингтона. Он оглядывал холмы, а еще корни. Все верно: то, что издали напоминало изломы и трещины камней, вблизи оказалось переплетенными, будто черно-пепельная древесная паутина, корнями. Корнями, но без деревьев. Все простирающиеся до горизонта холмы были затянуты ими, будто великанские головы — волосами. Джеймс поймал себя на мысли, что отчего-то слишком часто за последнее время думает о великанах…

— Сэр Норлингтон, — с дрожью в голосе пробормотал Джеймс. — Мое предчувствие подсказывает мне, что — и вы можете смеяться надо мной сколько угодно! — где-то поблизости живут… великаны!

— Ваше предчувствие вас обманывает, мой юный друг, — безоговорочно заверил старик, все так же глядя вдаль. — Уж здесь, полагаю, живет некто намного хуже…

Конь сэра Норлингтона шагнул вперед, подковы ступили на корни, отозвавшиеся, будто вздохом, протяжным скрипом.

— Если хуже, то отчего же мы продолжаем… — начал было Джеймс.

В том, что ранее казалось ему черными опавшими листьями, он со смешанными чувствами вдруг различил неподвижных птиц. Тысячи черных пернатых безмолвно глядели на незваных гостей. Они сидели так плотно, что напоминали ковер из смоляных перьев и поблескивающих в закатном свете клювов. Десятки тысяч глаз насквозь пронзали застывшими взглядами всадников.

— Птицы, — прошептал Джеймс, меч его с легким шорохом пополз из ножен. — Что это за птицы? Во́роны?

Старик поглядел на него и негромко проговорил:

Пока меч оплетен, в его клюве сотня угроз.

Пока меч оплетен, отложи на завтра погост.

Но лишь меч извлечен, под тобою разрушится мост.

Но лишь меч извлечен, проткнет клювом тебя…

— …Черный дрозд, — продолжил Джеймс. — Но почему их здесь так много? И почему они не шевелятся?

— Это уцелевшие путники с разбившихся кораблей, — пробормотал старик.

— Море? — удивился Джеймс. Он перестал что-либо понимать. — Откуда здесь корабли?

— Это незваные гости, переступившие порог без разрешения. — Сэр Норлингтон глядел на птиц, они глядели на него.

— Я не…

— Это Чужие, которых отвергла Осень.

— Хватит! — воскликнул Джеймс — ему стало действительно жутко.

— Вы же сами спрашивали, мой друг.

— Да, но я не просил нагонять на меня страху. Откуда здесь столько птиц?

— Из-за черты. Сейчас… Осень.

— Вы прекратите говорить загадками? Отчего они не пошевелятся? Отчего не взлетают?

— Должно быть, потому, что не хотят подниматься в чужое для них небо.

— Чужое?

— «Пока меч оплетен…». Вы ведь тоже знаете эти строки…

— Детская считалка? Но какая связь…

— Детские считалки из старых сказок, которые из старых легенд, которые из старых дневников, которые из старых времен. Быль прошлого отражается в, как порой кажется, пустых словах настоящего.

— И что значит эта считалка? — Клинок Джеймса мгновенно вернулся в ножны, так и не успев их полностью покинуть. — Оплетенный меч. Как у вас?

— Не так прямолинейно, но в каком-то смысле. Здесь имеется в виду обет. Если ты живешь клятвой, то и она живет за тебя. Вместо тебя.

— Сэр Норлингтон, мне кажется, сейчас не время для очередных уроков и заумного философствования. Нам нужно повернуть и искать выход на дорогу.

— Нет, — отрезал Прокард Норлингтон.

— Вы что, собираетесь держать путь через эти холмы, где сидят эти…

— Так и есть.

— Вы спятили, — с сожалением, что эти слова сорвались с его языка так поздно, сказал Джеймс.

— Но именно вы, мой юный друг, явились за помощью к безумцу, — усмехнулся старик. — Так что я не одинок.

— Что ж, сэр Норлингтон, — сказал Джеймс. — Вы своего добились. Боюсь, я не в настроении ни выслушивать ваши наставления, ни разгадывать ваши загадки. Вы вольны делать то, что вам заблагорассудится — пускать коня с оврага, направлять его через холмы, покрытые птичьими стаями и блуждать дальше по бездорожью. А я, в свою очередь, возвращаюсь обратно и буду искать тракт.

— А что будет, если вы его так и не найдете?

— Я дождусь утра и поеду строго в ту сторону, откуда поднимается солнце, пока не доберусь до гор Дор-Тегли, и вдоль них двинусь на юг к степям Со-Лейла, а оттуда — дальше на восток.

— Неплохой план, — прищурился сэр Норлингтон. — Но, боюсь, он не сработает.

— Что ж, вот я и проверю.

— Тогда сперва скажите мне, что передать от вас сэру де Ноту? — бросил спутнику в лицо, будто насмешку, ехидный вопрос сэр Норлингтон. — Да-да, не удивляйтесь так. Мне нужно знать, потому что будет обидно, если после стольких ваших ребяческих переживаний по поводу его спасения, он не получит от вас ни слова, когда я расскажу ему, как сотни черных дроздов растерзали ваше тело за считанные мгновения, когда вы попытались покинуть их вотчину.

Джеймс сверкнул глазами:

— Зачем весь этот цирк, сэр Норлингтон? Почему просто не сказать, что птицы не отпустят нас? Вам доставляет удовольствие потешаться надо мной? Или мой труп должен был бы сожалеть об очередном проваленном в вашей компании испытании?

— А теперь слушайте меня, Джеймс Доусон, паладин из ордена Священного Пламени. — Шутливый тон старика стал угрожающим и резким; его голос теперь напоминал звук, с каким волочат по дощатому полу сундук. — Внимайте, ибо я перестаю говорить, как вы выражаетесь, загадками. Вы невежественны, глупы, наивны и воспитаны на принципах таких отвратно-куртуазных и слезливо-добродетельных, что от них даже розы вянут. Мне неведомо, чему вас учили в Белом замке, как вас наставлял Ильдиар де Нот, но насколько же нужно быть непроходимым болваном, чтобы владеть сведениями — да, к примеру, «детская считалка»! — и не видеть ничего дальше собственного носа. Забудьте романтику баллад, взгляните на них с иной стороны, различите кровь и боль, убийства и смерть, тварей в людских обличьях, с людскими душами, различите мечи так почитаемого вами святого братства, проливающие реки крови. Жизнь в рыцарстве — это вечная война, это жестокая война, а еще это грязная война, потому что чистой и сбрызнутой духами войны не бывает. Вы видите романтику и подвиги, какую-то поэзию во всем этом, вы видите пруды, затянутые лилиями, и проглядывающие из-под воды лица прекрасных дев, и вы мните их изумительными духами, но это утопленницы. Если вы видите женщину в воде, не спешите восторгаться, задумайтесь сперва, кто ее туда засунул. Вы заковываете сердца в металлические клетки — да, я заметил ваш предмет обожания в мешке, — но вы видите в этом знак любви, в то время как это отнюдь не сердца, а наконечники пик — стоит лишь сферу перевернуть. Старые заветы братства забыты. Нет, хуже — они искажены, будто под некромантовыми зеркалами. Могилы с мечами, могилы с мечами, могилы с мечами. Отзовитесь из своих ям, братья, и посмейтесь вместе со мной. Я — последний помнящий заветы истинного рыцарского братства паладин Ронстрада.

— Вы ведь не можете быть из числа легендарных старозаветных паладинов… — задавленный откровенностью и напором сэра Норлингтона тихо и неуверенно проговорил Джеймс.

Удивление и неверие сэра Доусона были понятны: рыцари старых заветов давно уже все лежали в земле, и жили они лишь на страницах замшелых легенд. Баллады, предания, тканые гобелены — лишь там еще можно было встретить старозаветного паладина. Истории об их подвигах даже по меркам наивного Джеймса были столь нереалистичными, что он их воспринимал не более, чем красивые сказки. Действительно, ведь как можно было поверить в то, что некий рыцарь из-за какого-то завета отрубил себе голову и жил год без головы, после чего отыскал ее и прицепил обратно? Или в то, что другой рыцарь умел превращаться в ворона и летал за живой водой в страну смерти? Или в то, что еще один рыцарь отправился под воду и десять лет странствовал по дну Западного океана, где совершил множество подвигов? Разумеется, все это были всего лишь легенды. И все же он не мог отрицать того, что двести, триста лет назад по этим землям ходили паладины — не чета нынешним. Они жили рыцарством, не женились, не заводили детей, не оставались долго на одном месте. Вся их жизнь была нескончаемым походом. Они воевали с великанами и драконами, отправлялись на поиски легендарных предметов старины, таких, как Синяя Роза. Джеймс не зря вспомнил вдруг про Синюю Розу, ведь последним настоящим старозаветным паладином был сэр Илеас Маммот, основатель рыцарского ордена Синей Розы и его первый великий магистр. Говорят, что, будучи уже глубоким стариком, он отыскал в странствиях этот волшебный цветок. К несчастью, праведный паладин умер, так и не успев открыть свет обретенной Истины своим последователям. И было это две сотни лет назад. А теперь сэр Норлингтон, этот наглый бесцеремонный старик, пытается уверить его, Джеймса, что он один из тех самых рыцарей.

По правде сказать, старик ничего не говорил — лишь недобро глядел на молодого рыцаря, а Джеймс, сам продолжал уверять себя и спорить с собой же.

— Но как это возможно? — спросил он. — Сколько же вам должно быть лет?

— Много… очень много… — раздраженно ответил сэр Норлингтон. — Но я не хочу предаваться воспоминаниям. Особенно здесь и сейчас. — Он указал на будто бы подслушивающих птиц.

Джеймс был все еще ошарашен, но не мог не признать, что сейчас не лучшее время допытываться у старика о том, как так стало, что он до сих пор жив, и о прочем. И все же, в душе у молодого рыцаря крепли сомнения. Нет, он не сомневался, что сэр Норлингтон сказал правду, ведь он выглядел, вел себя и говорил так, будто только что вылез прямиком из пыльной книги, просто ему отчаянно не хотелось, чтобы этот самовлюбленный старый пень был одним из тех, кем он всю жизнь восторгался.

Старик глубоко вздохнул и понуро опустил голову.

— Простите меня, Джеймс, — неожиданно сказал он, — я несколько погорячился. Все из-за того, что происходящее для меня ново и чуждо. Современные нравы нынешнего поколения братства. Их воспитание. Все из-за того, что это не моя эпоха, я чужой в ней.

— Давайте побеседуем об этом после, сэр, — взял себя в руки Джеймс. — Скажите, что нам делать сейчас. Повернуть мы не можем, потому что птицы на нас набросятся, так ведь? Идти через холмы?

— Через холмы.

— Что ж, сперва нас кто-то сюда свернул, — заключил молодой рыцарь. — Теперь этот кто-то не оставил нам выбора, и мы должны следовать по прочерченному им пути. И мы идем прямиком в топь на свет болотных огней.

— В точку. Ну, так в путь. И приготовьте ваш меч, Джеймс. Скоро все разъясниться, так или иначе…

* * *

Но ничего и не думало разъясняться. Рыцари проехали по холмам уже с добрую милю, настороженно озираясь кругом. Присутствие птиц все так же угнетало, а от их количества волосы вставали на затылке дыбом. Если бы подобная стая вдруг решила закаркать, головы путников, должно быть, лопнули бы, словно перезрелые тыквы. Вероятно, даже дюжине баньши нечего было тягаться с десятками, если не сотнями, тысяч дроздов.

Держа перед собой масляный фонарь, который будто нарочно светил еле-еле, Джеймс чувствовал себя маленьким мальчиком из сказки, угодившим в дом людоеда. И вот он пробирается тайком по жуткой гостиной, пока хозяин в это время спит так близко, что можно ощутить его горячее дыхание. Он ступает осторожно, чтобы невзначай не скрипнула половица, но людоед того и гляди проснется. Дрозды молчали, и ни один из них не шевельнул даже пером, когда мимо проезжали два всадника. Они словно ждали чего-то…

Была уже ночь, и скопления дроздов напоминали озера смолы. В душе Джеймса крепло мрачное подозрение, что сквозь стаю проложено некое подобие дороги, ведь они еще не наехали ни на одну птицу, и все же молодой рыцарь изо всех сил вглядывался в землю, опасаясь раздавить кого-нибудь из Чужих, которых отвергла Осень, как их называл сэр Норлингтон. Пора было подыскивать место для ночлега — вокруг окончательно стемнело, а пройдоха-месяц куда-то пропал и явно не собирался утруждать себя карабканьем на плотно затянутое тучами небо. Путники уже начали думать о привале прямо здесь, среди холмов, в самом центре ковра из птиц, но тут неожиданно — и надо же было случиться такому совпадению! — они заметили огонек.

Джеймс поглядел на сэра Норлингтона, и тот мрачно кивнул. Рыцари продолжили путь, и вскоре различили, что огонек горит на одиноком столбе, а за ним, в некотором отдалении, чернеет силуэт двухэтажного здания. Фонарь подсвечивал неразборчивую пока что вывеску. Не сговариваясь, путники решили, что наткнулись на придорожный трактир.

Чем ближе они подъезжали к его стенам, тем меньше становилось птиц. В двух сотнях ярдов от трактира дроздов, что не могло не радовать, и вовсе не было.

Это было угрюмое строение, почему-то навевающее мысли о висельниках. До самой крыши оно заросло плющом; к главному зданию прислонились конюшня и амбар. Ни одно окно не светилось.

Путники подъехали к столбу с фонарем. На свисающей с перекладины деревянной вывеске, было написано:

Трактир «Голодный Зверь».

Если голоден как зверь —

Постучись скорее в дверь!

Всяк голодный здесь поест

У нас много теплых мест!

Обогрейся, отдохни!

Комнатку скорей сними!

У нас есть вино и грог —

Перешагивай порог.

— Выглядит заманчиво, — пробормотал сэр Норлингтон, глядя на табличку. — Здесь и заночуем.

— Заманчиво?! — возмутился Джеймс. — Да ведь это западня, неужели не видно?! Не хватает лишь каких-нибудь тварей, расположившихся по сторонам и точащих ножи о вилки и вилки о ножи. И коли Хранн не соизволит вернуть вам разум…

— Заманчиво — от слова «заманивать», — как ни в чем не бывало, отозвался старик. — Если бы вы слушали меня внимательно, мой юный друг, то не стали бы столь поспешно сыпать язвительными замечаниями. Как вы правильно догадались, нас сюда заманили. В подобной ситуации с нашей стороны было бы полным безрассудством ночевать под этой крышей, не так ли? Кто знает, что может твориться внутри… И тем не менее, если мы хотим разобраться что к чему, у нас нет выбора. Этой ночью, будьте уверены, за нами непременно придут, и это будут далеко не наши пернатые друзья. Здешние хозяева слишком уж постарались, чтобы мы сюда забрели — не удивлюсь, если они и месяцу отваливают щедрый барыш, чтобы он не вылезал на небо. И я уверен, что мы непременно окажемся внутри, хотим мы того или нет. И считаю, что лучше оказаться там по собственной воле.

— Из двух зол…

— Вот именно. Вы не думайте, что я лишился рассудка, — усмехнулся сэр Норлингтон. — Мною движет сугубо расчет. Как вы видите, у этого здания есть стены, а значит, и углы. Учитывая все вышесказанное, я все же предпочел бы не быть окруженным, а иметь за спиной стену, еще лучше — угол. Да к тому же что-то холодновато стало, а там должно быть какое-никакое, но тепло. А уж если верить вывеске этого при… хм… бездорожного трактира, то перед тем как с нами разделаться, нас еще и накормят.

Джеймс кивнул и направил своего коня к входу в заведение. Сэр Норлингтон последовал за спутником. Подъехав, они остановились у закрытых дверей и спешились. Джеймс повесил свой фонарь на повод, поглядел на сэра Норлингтона, увидел ободряющий кивок и, не отпуская рукояти меча, громко постучал в дверь свободной рукой.

— Иду, иду! — глухо раздалось изнутри.

Дверь открылась почти сразу, словно хозяева только тем и занимались всю ночь, что ждали под дверями гостей. На пороге стоял бородатый мужчина с черными как смоль волосами, неряшливыми лохмами падающими на лицо и почти полностью скрывающими глаза. В щетинистой бороде терялись скулы и щеки, а рта у этого человека, казалось, и вовсе нет. Густые черные волосы покрывали, судя по всему, все его тело: они выбивались из-под распахнутой на груди рубахи, и даже с тыльной стороны кистей проглядывала густая поросль. Телосложения незнакомец был необычайно крупного — широкие плечи и добрых восемь футов роста. Джеймс даже застыл в нерешительности — черноволосый навис над гостями, словно дерево-ива, опустившее к крошечным и жалким человеческим созданиям крону.

— Кого это в ночь принесло? — грубо осведомился неприветливый хозяин. Его голос звучал приглушенно, будто волосы не только закрывали ему почти все лицо, но и набились в рот.

— Сэр Джеймс Доусон, странствующий паладин, а также мой спутник, благородный сэр Прокард Норлингтон, — за двоих представился Джеймс. — Желаем остановиться на ночлег в вашем достойном заведении.

— Ну-ну, — недоверчиво и зло пробурчал бородач, словно странный парень только что нагло солгал ему, глядя прямо в глаза. Затем он повернул голову в сторону общего зала и крикнул: — Эй, Мот! Давай сюда! Не видишь — принесла гостей нелегкая. Обслужи незваных, а я пока коней распрягу!

Рыцари, не послабляя внимания, сняли с седел и крупов коней поклажу. Черноволосый вышел во двор, взял под уздцы лошадей новоявленных постояльцев и повел их в конюшню. Когда он скрылся из виду, Джеймс даже вздохнул с облегчением — встречаются же на свете настолько отталкивающие личности! Впрочем, он тут же обо всем позабыл, стоило появиться Мот. Молодая женщина возникла перед ними, точно призрак, вышедший прямо из порога.

— Не обращайте внимания на Тома — он всегда такой, — прошелестела облаченная в белое платье хозяйка. — К ночи его одолевает дурное настроение…

Весь облик Мот был словно соткан из тончайшей паутины — настолько изящным и хрупким он казался. Совершенная бледность: ни единой кровинки в лице, сероватые болезненные губы, длинные белоснежные локоны, ниспадающие на плечи, и эти глаза… они почему-то вызвали у Джеймса образ в голове: ты стоишь на лестнице у приоткрытой двери на чердак, и из-за нее раздается детский плач…

— Ваш муж? — грубо поинтересовался сэр Норлингтон, и подозрительные нотки его голоса словно вывели Джеймса из неожиданно накативших на него неприятных воспоминаний.

— Том мой брат. — Хозяйка слегка потупила взор. — Да что ж вы тут стоите, любезные, проходите-проходите скорее!

Старый рыцарь переступил порог, за ним вошел и Джеймс. Оказавшись в трактире, они начали осматривать убранство общего зала, стараясь не упускать из виду и Мот. Ничего примечательного, впрочем, они не заметили: четыре длинных деревянных стола без всякой посуды, пустующие стулья, давно остывший камин да несколько одинаковых дубовых дверей. Слева от трактирной стойки вверх уходила лестница, справа был спуск в погреб.

— Как-то у вас тут немноголюдно, — заметил сэр Норлингтон.

— Последние постояльцы вчера съехали, — кивнула Мот, направившись к стойке, за которой на стене в окружении пыльных винных бутылок висели ключи от комнат, подписанные коваными номерками. — Мало кто нынче по нашей дороге-то путешествует. Осенью еще ничего, а вот зимой совсем люто будет.

— И что, птицы не пугают ваших гостей? — прищурившись, поинтересовался старик.

— Птицы? — удивилась Мот. — Простите, ничего не знаю ни о каких птицах.

— Я так и думал, — едва слышно пробормотал сэр Норлингтон. Взгляд его стал походить на точильный камень — того и гляди полетят искры, если за него зацепиться.

— Сколько комнат изволите? — прищурившись, поинтересовалась Мот. — В первой под потолком живут крысы. Вторая — глуха, как древняя старуха: заходишь в нее, и сразу клонит в сон. Третья прохудилась, будто бочка без дна, — в ней проломлен пол. В четвертой умер постоялец — перед смертью кричал, что перина и подушки душат его. В пятой протекает потолок. А в шестой… — она на мгновение запнулась… — окно.

— Нам шестую, — поспешил определиться со столь непростым выбором сэр Норлингтон.

— Что ж, — сказала Мот, — шестая, так шестая. Это на втором этаже. Там чисто, и постели готовы. Какое совпадение — как раз две кровати — как нарочно для дорогих гостей. Вот ужина не обещаю — не ждали вас.

Старик принял протянутый хозяйкой ключ с кованой головкой в виде звериной лапы и кивнул Джеймсу:

— Мы, пожалуй, пойдем располагаться. Не так ли, сэр Доусон?

— Да-да, конечно, — смущенно потупился молодой рыцарь. — Я только хотел попросить у прекрасной Мот прощения за мои манеры… Меня зовут Джеймс и…

— Фонарь возьмите, — звонко рассмеялась девушка, заметив его смущение. — И не смотрите на меня так!

— Что вы, я никоим образом…

Сэр Норлингтон сам снял с крюка возле лестницы фонарь и неодобрительно поглядел на молодого спутника.

— Сэр Доусон, вы еще долго собираетесь там стоять?

Несколько растерявшийся паладин двинулся к лестнице. Перед тем, как подняться, он обернулся и успел поймать взгляд этой Мот. Он мысленно снова будто бы оказался перед приоткрытой чердачной дверью, а детский плач зазвучал в его голове громче. Женщина отвернулась, и Джеймс вышел из оцепенения.

Рыцари поднялись по прогибающимся под их весом ступеням на второй этаж. Здесь был узкий и пыльный коридор, по обе стороны которого располагались двери — те самые комнаты для постояльцев. Всего комнат и правда было шесть, и над каждой висел соответствующий кованый номер. Тем не менее, в тупике коридора на дощатой стене была вычерчена мелом еще одна дверь — ее назначение было исключительно непонятным.

Новые постояльцы двинулись по коридору. Половицы под их ногами заскрипели подобно старым мельничным жерновам, перемалывающим вороньи кости.

— Нам сюда. — Сэр Норлингтон остановился напротив «шестерки» и стал возиться с замком. После второго оборота раздался щелчок, и дверь открылась.

— Не стойте столбом, Джеймс, — старик переступил порог, — убивать гостей в коридорах здесь не принято — для этого у них есть комнаты и душащие перины.

— Эээ… Вы не разуверились в том, что это западня, сэр? — Молодой рыцарь зашел следом.

— Конечно. Может, поделитесь вашими собственными наблюдениями?

— Трактир как трактир. Ну, разве что конюх подозрительный.

Джеймс огляделся. В комнате все было обставлено донельзя просто: пара широких кроватей у стен, два стула и обшарпанный стол. На трехногом табурете в углу — корыто для умывания. Ничего лишнего — как на том свете. Правда, кровати были аккуратно застелены, и клопов с первого взгляда не наблюдалось. Мягкие перины словно приглашали путников лечь, опустить голову на подушку и забыть обо всех своих тревогах. Сэр Норлингтон, в свою очередь, больше всего оценил наличие стен, углов и, самое важное, запирающейся двери.

— Как раз с конюхом все нормально, — задумчиво проговорил старик. — Пока.

— Ну, тогда, может, название? — предположил Джеймс. — «Голодный Зверь» — весьма подозрительно и пугающе. Бессмыслица какая-то!

— Очень даже говорящее название, — возразил сэр Норлингтон. — «Голодный» и «Зверь». Я бы сказал, по смыслу — попадание в прорезь забрала, не меньше.

— Но что тогда? — начал терять терпение Джеймс. — Может, скажете, наконец?!

Сэр Норлингтон тяжело опустился на стул, прислонив к столу свой громадный фламберг — старик выглядел уставшим: было видно, что все-таки не для его возраста проводить в дороге вторые сутки. И двуручный меч, и рыцарский клинок, и кольчуга, и шпоры — все разом как-то потяжелели, а исчезнувшие было с лица морщины вернулись вновь. Тем не менее, голос старика был по-прежнему тверд, а взгляд — ясен:

— Да странностей здесь хоть отбавляй: они тут одни в глуши, трактир сей, не пойми, кем и для чего здесь поставлен, — уж точно не посетителей потчевать и обустраивать. Она сказала «по нашей дороге»? Так нет же здесь никакой дороги и в помине. И о птицах она, мол, ничего не знает. А еще постояльцы эти, якобы, вчера съехавшие…

— А с ними что не так?

— Да не было никаких постояльцев, — тихо произнес старик: — Следов у парадных дверей я не приметил; камин в общей зале, если я хоть что-то понимаю в углях, с месяц как не разжигался; здесь, на этаже, все замки пылью покрылись — я на каждый взглянул, пока мимо проходил. Но самое главное — с нас ведь не взяли денег! Джеймс, вы в своей жизни видели хоть одного трактирщика в здравом уме, который не потребует с посетителей плату вперед?

— Нет, сэр.

— Вот то-то же. И вообще, они — очень странная пара. Голодный и Зверь…

Джеймс поставил свой тяжеленный мешок с латами возле одной из кроватей, опасливо ткнул в перину мечом — не набросится ли на него.

— Нет, ну конюх-то мне сразу не понравился, — сказал он, — эта его шерсть, неприкрытая злоба… но женщина! Мот! Никаких странностей в ней я так и не различил.

— О, она намного хуже… — пробормотал сэр Норлингтон. — Я пока что тоже не разгадал ее, но при этом, как вы знаете, есть такие твари, которые умеют представать в виде самого безобидного и невинного существа и морочить вам голову, пока не станет слишком поздно. И еще, Джеймс. Если я буду засыпать, не позволяйте. И сами не спите.

— Хорошо, сэр. — Джеймс был совершенно сбит с толку. — Но вы согласны, что это именно они заманили нас сюда? Чтобы сделать себе ужин из двух блюд — для чего же еще! И раз уж мы проникли в их логово, зачем ждать какой-нибудь подлости от этих тварей? Быть может, мы опередим их?

— Не стоит торопиться, — поспешил охладить пыл молодого спутника сэр Норлингтон. — Я пока не знаю, что у них на уме. Есть еще кое-что, чего я пока не понял, нечто, как мне кажется, важное. И вот это очень меня беспокоит.

Джеймс с подозрением взглянул на старика — неужели тот снова ушел в это свое бессвязное бормотание, как не раз случалось на тракте?

— Не смотрите на меня так, — будто уловил его мысли старый рыцарь. — Я по-прежнему в своем уме, и если я говорю, что в этом есть нечто странное, значит…

Тут в дверь постучали. Джеймс от неожиданности схватился за рукоять меча. Путники удивленно переглянулись — ни один из них не слышал ни звука шагов, ни характерного скрипа ступеней на лестнице и половиц в коридоре.

— Откройте, это я, Мот! — раздалось снаружи.

— Не заперто, — буркнул сэр Норлингтон, делая знак Джеймсу, чтобы тот хотя бы для вида оставил свой меч в покое.

Женщина вошла в комнату, неся перед собой деревянный поднос с двумя тарелками и кувшином.

— Вот, это вам, чтобы не умерли с голоду. — Хрупкое создание проворно выставило свою слегка отдающую гнильцой ношу на стол. — Немного хрящей и вино — все, что осталось с ужина.

— Право, не стоило, — поспешил проявить вежливость Джеймс.

Впрочем, это у него не слишком удачно получилось — голос предательски сорвался, выдав его напряжение, которое легко можно было принять за злость. Кроме того, рука паладина по-прежнему лежала на гарде, что тоже вряд ли могло остаться незамеченным.

Сэр Норлингтон с виду сохранял спокойствие, но его затянувшееся молчание и холодный взгляд, которым старик наградил угощение, лишь подчеркнули общий накал обстановки.

— Вам вовсе не обязательно это есть, — поспешно, будто пытаясь оправдаться за свою оплошность, произнесла Мот, — но вы должны понимать, что подать к столу, как полагается, я смогу лишь утром. Терновник еще не зацвел, господа, и холмы Терненби пока лежат за рассветом.

Сэр Норлингтон скрипнул зубами. Судя по всему, кое-что из странных слов женщины он все же понял, и это «кое-что» оказалось намного хуже того, что он предполагал. Мот уже собиралась было уйти, но Джеймс остановил ее:

— Эээ… я крайне извиняюсь, — сказал он. В отличие от спутника, молодой рыцарь был искренне озадачен и не понял ни единого слова. — Мы все же в первый раз останавливаемся в вашем заведении и, возможно, не знаем принятых у вас правил приличия…

— Нет ничего проще вам их открыть, — сказала Мот.

— Если вас не затруднит, — кивнул сэр Норлингтон.

— Правила очень простые: с полуночи и до рассвета не покидать своей комнаты, на вопросы снаружи не отвечать, а если кто станет стучаться, ни в коем случае не открывать. Коли ослушаетесь, пеняйте на себя, будь вы хоть Их Высочества в Изгнании и Принцы-Без-Жалости вместе взятые. Никто не сможет пробраться в эту комнату, только если вы сами кого-то не впустите.

Прежде чем покинуть комнату, Мот широко улыбнулась на прощание. При этом — Джеймс готов был поклясться самим Хранном — за тонкими поджатыми губками на мгновение показались самые настоящие клыки, а улыбка превратилась в звериный оскал.

Едва дверь за девушкой закрылась, как молодой рыцарь торопливо и тревожно зашагал по комнате, пытаясь успокоиться, — уж больно зловеще прозвучали предупреждения необычной хозяйки.

— Вам все еще не терпится выйти в коридор и помахать мечом? — задумчиво проговорил сэр Норлингтон. — Пока мы в комнате, мы в безопасности.

— Вы верите ей? — усомнился Джеймс.

— Есть вещи, которые крепче некоторых кодексов. Есть пороги, которые запрещено переступать. Есть слова, которые лучше не произносить. Есть клятвы, которые ни за что не стоит нарушать. Да, я верю ей. Она явно связана… определенными законами.

— Я не понимаю, сэр!

Джеймс ощущал себя затравленным. Впервые в своей жизни он не знал, что ему делать, и теперь он вынужденно соглашался с тем, что говорил ему на тракте старик: он совершенно не готов к чужим козням и неспособен различать обман, когда его творит кто-то в нем по-настоящему сведущий. Он просто не понимал, что происходит и при этом начал осознавать, что все, что он умеет, здесь не годится. Это и есть бессилие… Впервые он был рад тому, что ворчливый старик отправился с ним в путь, ведь сейчас он был не один.

— Ради всех Вечных, не надо больше загадок! — взмолился молодой рыцарь. — Просто скажите, наконец, что все это значит?

Джеймс настолько привык к тому, что у его спутника на любой вопрос заготовлен ответ, а то даже и не один, что оказался совершенно не готов услышать то, что услышал дальше:

— Не знаю, Джеймс. До сего момента я полагал, что нас сюда заманили хозяева трактира, но более так не считаю. Они действительно нас не ждали. Хм… Эти Том и Мот… Что-то здесь не чисто, в их именах, помимо того, что и в них самих тоже. Холмы Терненби… вереск не зацвел… Интересно, как «Голодный Зверь» относится к Терненби?

— Меня больше интересуют… эээ… Их Высочества в Изгнании и Принцы-Без-Жалости, — признался Джеймс. — Это кто такие? Судя по всему, какие-то явно недоброжелательные персоны.

— Не имею ни малейшего понятия, — пробормотал сэр Норлингтон. — Все больше неясного вокруг, и все меньше времени…

— Времени?

— Уже почти полночь, я полагаю. Интересно, здесь есть часы? Судя по всему, они должны очень точно отмерять время, иначе вся их затея с запертыми дверьми ничего не стоит…

Бум! Первый удар все же застал их врасплох. Сэр Норлингтон и Джеймс вздрогнули, будто это стучал не обычный колокольчик в часовом механизме, а бил колокол кафедрального собора. Второй и третий удары уже не были неожиданностью. На пятом старик опомнился:

— Джеймс! Скорее! Дверь!

Молодой рыцарь кинулся к двери и схватился за засов. Тот оказался насквозь проржавевшим и не поддавался.

Шесть…

Семь…

Восемь… Часы неумолимо отбивали положенную им полуночную дюжину.

— Ключ! Сэр, у вас же был ключ!

Старозаветный паладин торопливо сунул руку за пазуху и выдернул оттуда цепочку с ключом, швырнул ее Джеймсу — тот исхитрился поймать ключ и тут же сунул его в замочную скважину.

Одиннадцать…

Двенадцать…

С последним ударом ключ все-таки повернулся в замке. После этого в коридоре скрипнула половица…

* * *

Из-за двери доносились звуки, какая-то возня и нечленораздельная речь. Все это перерастало то в топот бегущих ног, то в металлический лязг, то в безумные вопли. Словно ежеминутно некто неведомый бежал, дрался, умирал, или же убивал сам. Все время хлопала дверь. Джеймс отчего-то был уверен, что, именно та дверь, в тупике коридора, нарисованная мелом. Иногда во всем этом шуме можно было разобрать вполне отчетливые обрывки фраз: чьи-то яростные угрозы, изрыгаемые на последнем издыхании проклятия, или же полные торжествующей злобы выкрики.

Джеймс и сэр Норлингтон, оба застыли, оторопело уставившись на тонкий слой дерева с нехитрым замком, который сейчас отделял их от творившегося совсем близко кошмара. Время от времени дверь их комнаты вздрагивала, будто ее пытались выбить снаружи, и с каждым таким ударом лица рыцарей все больше бледнели.

Джеймс давно уже извлек меч из ножен. Знаменитый Тайран сэра Ильдиара де Нота, доставшийся молодому рыцарю во временное владение по воле самого великого магистра, играл сейчас роль последней соломинки, за которую пытались уцепиться все оставшееся мужество и бьющийся в клетке ужаса рассудок Джеймса.

Прокард Норлингтон стоял рядом, двумя руками сжимая эфес упертого в пол могучего фламберга. Пальцы у старика заметно подрагивали.

— Аааа! — раздалось вдруг из коридора. Срывающийся голос явно принадлежал ребенку. — Я не виноват!

— Этого не может быть… — ужаснулся Джеймс. Он узнал этот голос. И не верил, не хотел верить. Он будто снова оказался перед приоткрытой дверью старого чердака. Плач звучал все громче и все отчаяннее. — Этого просто не может…

— Умоляю! — вновь раздалось из-за двери. — Я больше не буду, я не буду больше… клянусь…

— Так ты не виноват или виноват, но больше не будешь?! — негромко проговорил Джеймс и шагнул к двери. Положил на нее руку. Она была приоткрыта — нужно лишь толкнуть. — Маленький лжец… ты все заслужил…

— Нет! — Сухая старческая рука сжала его плечо так, словно это были не тонкие пальцы, а раскаленные кузнечные щипцы. Кожу обожгло даже через кафтан и рубаху, оставив на ней раскрасневшиеся пятна, а он словно не замечал этого. — Вы никуда не пойдете, Джеймс. Может, стоит напомнить вам не столь давно прозвучавшие здесь правила?

— Я буду послушным! — плакал ребенок из-за двери. — Я буду послушным! Умоляю, не надо!

— Ты всегда так говоришь! — Джеймс резким движением вырвал плечо из удерживавших его рук и взялся за головку ключа. — И всегда лжешь, маленький зловредный лжец. Тебе не убежать и больше не солгать…

— Что вы такое говорите… — Прокард Норлингтон с искренним непониманием уставился в спину Джеймса, затем нашелся и резко двинул молодого рыцаря гардой меча по затылку. Неимоверно сложный удар (учитывая тяжесть оружия, возраст старозаветного паладина и скорость, с которой он был проведен) оказался рассчитан донельзя точно — сэр Доусон негромко охнул и в беспамятстве свалился прямо в раскрывшиеся объятия старозаветного паладина.

— Очаровала тебя малышка Мот, эх, очаровала, — недовольно прокряхтел сэр Норлингтон, оборачиваясь к двери, — за ней явно кто-то был. Его присутствие было столь вещественным, как будто гость приложил щеку и ухо к косяку.

— Тук-тук… — раздался из коридора знакомый скрипучий голос. — Еще не спишь, старый друг?

— Нет, — облизнул враз пересохшие губы старик.

— Тогда открой! Разговор есть.

— Убирайся. — Все еще придерживая бессознательного Джеймса, Прокард Норлингтон медленно попятился.

— Гарн, ты слышишь, он опять не хочет впускать нас… Может, стоит напомнить ему кое о чем, а? Может, он просто забыл о том, кто он? Что ты там возомнил о себе, Прокард Норлингтон, убийца?..

Стараясь не обращать внимания на то, что продолжало доноситься из-за дверей, старик уложил своего незадачливого компаньона на одну из кроватей, после чего извлек из походной сумки свечной огарок, который с трудом из-за трясущихся пальцев зажег от масляного фонаря. Затем он соскреб пару кусочков мягкого горячего воска, скатал их меж пальцев и тщательно залепил сначала собственные уши, а потом и уши Джеймса. Отключив таким образом свой слух, старик на негнущихся ногах подошел к двери, вытащил ключ из замочной скважины, после чего вернулся к столу, тяжело опустился на стул и закрыл глаза. Он так и просидел до самого утра, не позволяя сну себя укутать, он не разомкнул своих век и больше ничего не услышал.

* * *

— Джеймс! Просыпайтесь, Джеймс! Уже утро.

Чьи-то сильные руки грубо трясли его, пытаясь заставить очнуться.

— Аааа… — Едва придя в себя, молодой рыцарь поднялся на кровати и тут же схватился за голову, ощупывая пульсирующий отек на затылке. — Что это было, сэр? Как так получилось, что… И почему я не слышу свой голос?

Сэр Норлингтон отвернулся. Он опустился на стул и уставился в стену — при этом молча указал на свои ушные раковины. Только тут Джеймс почувствовал, что у него самого они чем-то плотно забиты — должно быть, понять это сразу ему помешала боль в затылке. Не без труда выковыряв из ушей сальную и липкую массу, паладин, наконец, вернул себе способность слышать.

— Сэр Норлингтон! — Джеймс огляделся. Они были в той же трактирной комнате, только в открытое окно уже робко заглядывал тусклый солнечный свет, с трудом пробивающийся сквозь волны тумана. — Мне ужасно стыдно, что я позволил себе уснуть. Я и не заметил, как провалился в сон. И как будто… как будто… упал?.. — молодой рыцарь осторожно пощупал затылок, тут же отозвавшийся гудящей болью.

— Так вы и в самом деле ничего не помните? — не поворачивая головы, спросил сэр Норлингтон. — Впрочем, это неважно, ведь…

«Тук-тук», — перебил его глухой металлический стук: как будто ударили ложкой о ложку. — «Тук-тук».

— Что это за шум? — вздрогнул Джеймс. Звук шел из глубины его походного мешка, а если точнее, из бархатного мешочка, где надежно укрытое покоилось…

— Можете сами полюбоваться, — безучастно ответил сэр Норлингтон.

Дрожащие пальцы нырнули в утробу мешка и нащупали нечто жуткое. Боязливо, будто там могло оказаться осиное гнездо, Джеймс вытащил на свет мешочек черного бархата. Под тканью происходило какое-то движение. Мешочек шевелился и подрагивал, словно кто-то засунул туда небольшое животное, отчаянно пытающееся выбраться.

— Смелее, мой юный друг, — негромко проговорил Прокард Норлингтон. — Это же ваша самая большая драгоценность, чего же вы ждете?

Старик заглядывал туда — в этом не могло быть сомнений! Страх и недоумение Джеймса сменились злостью. Его спутник позволил себе сунуть свой крючковатый нос в его тайну, осквернить его святыню прикосновениями и взглядами, будто обнаженную душу, которую никому никогда нельзя показывать, иначе с ней произойдет… что-то… Джеймс сжал зубы и побелевшими пальцами развязал тесемки, развернул края мешочка и тут же отдернул руку. Окованное двумя обручами, будто прутьями клетки, внутри металлической сферы дрожало и билось серебряное сердце леди Инельн де Ванкур. Оно напоминало заводную игрушку со сложным механизмом, но нигде не было щели для ключа завода.

— Удивлены? — спросил сэр Норлингтон, все так же глядя в стену перед собой — в голых досках он, должно быть, нашел для себя что-то весьма примечательное, так как не отводил от них взгляда ни на мгновение. — Гадаете, как эта безделушка смогла ожить? Что все это значит? Эти вопросы вы себе сейчас задаете?

— Нет. — Джеймс поспешно завернул серебряное сердце в бархат и крепко завязал тесемки. — Меня интересует, имеет ли ваша безнравственность свои границы, раз вы осмелились прикоснуться к сердцу обета.

— Вот она, разница, между мной и вами, сэр Джеймс Доусон, паладин Священного Пламени: мое рыцарство жило заветами, ваше — обетами. Что касается этого… — старик поморщился, будто проглотил жабу, — то мне всего лишь показалось странным, что ваш мешок посреди ночи вдруг начал шевелиться. Я просто обязан был проверить, поскольку это вполне могло оказаться каким-нибудь очередным подарочком наших доброжелательных хозяев.

— Так, значит, нам удалось? — глухо поинтересовался Джеймс. — Мы провели здесь ночь и при этом остались живы, здоровы, и все еще являемся сами собой?

— Почти. — Старик, наконец, обернулся и протянул спутнику небольшое зеркальце в старинной серебряной оправе. — Вот, полюбуйтесь.

Вначале Джеймс даже удивился — что подобный «дамский» предмет может делать в походных вещах рыцаря? — но тут он вдруг увидел в отражении себя и не сразу узнал: в его некогда пепельно-серых волосах были будто высыпанные мелом пряди, на лицо легла болезненная тень, под глазами налились чернильные синяки, а на лбу проступили морщины, которых раньше не было. Джеймс поднял недоуменный взгляд на сэра Норлингтона:

— Вы тоже. Вы тоже поседели, сэр.

— Я? — весьма удивился старик. — Клянусь Хранном, последний волос покинул меня лет этак двести назад…

Сэр Норлингтон выхватил у Джеймса зеркало и принялся озадаченно ощупывать собственную голову. И действительно, короткая белоснежная поросль теперь покрывала всю некогда блестящую лысину старого рыцаря.

— Не может быть, — все еще не веря, прошептал старик. — Ах ты, мерзавец в глупой остроконечной шляпе… Так это тоже были твои штучки?! Значит, мало тебе было того, что хромым и немощным, так еще и лысым?! Старый пройдоха…

— Сэр, вы опять с кем-то беседуете вслух, — напомнил о себе Джеймс. — И мне все это не нравится. Вы пугаете меня не меньше, чем дрозды на холмах и наши хозяева-нелюди. Отчего вы кажетесь моложе, а я старше, или нет — старее?.. — Рыцарь вздрогнул от собственной жуткой догадки. По его правой руке прошла заметная судорога — так, будто он с величайшим трудом заставил себя не схватиться за меч.

— Не нравится мне эта ваша привычка, мой юный друг, — заметил старозаветный паладин. — Не всегда можно найти правду в куске металла. Я, как вы выразились, помолодел из-за того всего лишь, что кое-какое украденное у меня время начало постепенно возвращаться назад, и — тысяча проклятых магов! — я смею надеяться, что верну весь долг целиком! Что касается вас, то тот кошмар, который вы пережили, но которого не помните, состарил вас лет на десять за одну только ночь. Все дело в том, что происходившее здесь не предназначалось для ушей человека. И последнее, дорогой Джеймс, ежели бы я, как вы смело подумали… хм… способен был забирать чужую молодость, то вам не кажется, что при первой нашей встрече, вы нашли бы меня в несколько лучшем состоянии, чем я был?

Молодой рыцарь не стал спорить:

— Полагаю, самое время решить, что нам делать дальше, — сказал Джеймс. — Пора бы уже распрощаться с этим трактиром и вернуться на тракт, не так ли? Сейчас я как никогда твердо намерен исполнить свой долг перед сэром Ильдиаром де Нотом, отыскать его назло его врагам и вернуть домой, а вы, помнится, обещали помочь мне…

— Теперь это будет не так-то просто сделать, друг мой, — со странной горечью в голосе произнес старик. От того радостного удивления, какое он испытал, увидев свои волосы, не осталось и следа. — «А в шестой… окно» — помните слова нашей дражайшей Мот? Вы еще не смотрели в это окно, юный Джеймс? Выгляните. Это весьма… гм… любопытно.

Паладин подошел к окну и застыл, как вкопанный:

— Не может быть… — потрясенно проговорил он. — Нет, этого просто не может быть…

* * *

— …Терновые Холмы? Так вы сказали?

Джеймс все еще смотрел в окно, не в силах поверить. Откуда было здесь взяться подобному пейзажу? Нет, он, конечно, слышал про всевозможные наваждения и мороки, и, как любой паладин, мог представить себе самые изощренные козни со стороны темных сил, но…

За окном царила осень, но отнюдь не та осень, которую они оставили за порогом трактира «Голодный Зверь». Джеймсу предстал будто бы совершенно иной мир. Свинцово-серые тучи набухли от влаги, словно налитые гнилью струпья у чумного, но им ни за что не суждено было прорваться, пролившись дождем, ведь все грозы до последней здесь давно отзвучали. Вдалеке в своем пугающем великолепии застыла кривая и изломанная молния. Она была невероятно странной — вовсе не ниспадала с неба, а вырастала из холма и, вспарывая низкие тучи, напоминала иглу, за которой тянется сапфировая нить, разделяющаяся у земли на несколько кривых корней. Время, казалось, здесь вообще не течет. Оно или просто застыло, или его выкрали, или его убили…

Нигде не было видно и следа дороги. До самого горизонта вдаль тянулись угрюмые пыльные холмы, поросшие колючим терновником и чертополохом. На вершинах холмов стояли ветхие могильные камни, затянутые пыльным плющом, и их здесь было столько, сколько, быть может, во всем мире не наберется живых. Кое-где тоскливо протягивали руки-ветви к небу немилосердно скрюченные деревья без листьев. Вдалеке, как гнилые и сточенные болезнью зубы, упирались в небо полуразрушенные, осыпающиеся каменной крошкой башни. Это была земля без яркого солнечного света, серые пустоши без радости и улыбок, тяжкий воздух здесь был способен задушить любую надежду.

Выражаясь образно, внутренний мир сэра Джеймса Доусона только что перевернулся с ног на голову. Или же подобный кувырок сотворил мир окружающий? Разницы никакой…

— Терновые Холмы, Чуждые Королевства, Земля-без-дождей, Вечная Осень… Всех названий и не перечислишь, — сказал Прокард Норлингтон.

Старик стоял чуть позади, сложив сухощавые ладони на крестовине упертого в пол меча. Взгляд его был устремлен вдаль и в то же время периодически соскальзывал на спутника, словно сэр Норлингтон пытался понять: «Не испугается ли? Достанет ли твердости?». Учитывая то, что старозаветный паладин знал об этом месте, ему самому впору было бы впасть в отчаяние; бессильно опустить руки не позволяло лишь так и не изжитое за долгие годы упрямство, да еще глупая гордость — как же, станет он жаловаться и роптать в присутствии юного сквайра, именующего себя рыцарем…

— Почему я раньше ничего не слышал о них? — отрешенно проговорил Джеймс; его взглядом безраздельно завладела иная Осень. — Как можно не знать о существовании целой страны? Страны, которая находится… в пределах Ронстрада?! Гаэнаны в ордене преподавали и землеописание, и даже чужеземную геральдику. Я могу по памяти назвать все династии заморских роуэнских королей-магов, описать орочьи племенные стяги и перечислить все пустынные города-государства, но ни про какие Терновые Холмы я ничего никогда не слышал.

— Это не от того, что вы плохо учились, Джеймс. Ваши наставники не могли ничего рассказать вам об этом месте, а может, просто не захотели — иногда старые знания предпочитают просто забыть, особенно если они опасны. На карте Ронстрада подобной страны нет и не было никогда. Ее вообще нет ни на каких картах. Это просто место, которое есть и куда порой можно попасть. Маги былого — не чета нынешним фиглярам — позаботились о том, чтобы все пути были закрыты, чтобы ни один Чужой к нам не проскользнул. Но Осень… хм… у нее свои правила. Осенью некоторые из тайных троп открываются, и многие из здешних жителей только того и ждут, чтобы пробраться в образовавшуюся щель. Большинство не может безнаказанно взломать замки, и их настигает ужаснейшее из того, что можно вытворить с разумным существом, — они теряют свое я. Вы помните тех дроздов, Джеймс? На пути к «Голодному Зверю»?

— Но откуда вы столько знаете обо всем этом? — Джеймс так и не обернулся — эта земля, каждая ее пылинка, каждый ком тумана, висящий над ней, — все это манило его. Он еще не знал, что серость и тоска этой земли каким-то образом уже похитили его сердце, и он не предполагал, что даже если он вернется домой, то никогда не сможет обрести покоя. Он был болен, опасно и самоубийственно болен внезапно охватившей его, но с тем тайной даже для него самого тягой к этим отвратительным просторам. — Вы уже бывали здесь, сэр?

— Да, ровно дюжину раз, но всегда оставался на приграничье — это земля, где человек не может доверять даже самому себе.

— Дюжину, вы сказали? — Лицо Джеймса будто нарочно отбелили. — То есть это ваше тринадцатое появление здесь? Бансротова дюжина?

— А вы еще говорили, что это я суеверен, — усмехнулся старый рыцарь.

— Я будто исчез… — едва слышно проговорил Джеймс. Сэр Норлингтон за его спиной вздрогнул. — Будто нет меня… Джеймс заснул, но проснулся Никто. Джеймс вошел, но вышел Никто. Джеймс жил там, здесь живет… Никто.

Прокард Норлингтон бросился к молодому спутнику, схватил того за плечо и потянул на себя за миг до того, как Джеймс совершил шаг вперед, в окно перед собой. На самое короткое мгновение взгляд молодого рыцаря оторвался от окна и проникающего в него, будто чумное поветрие, вида. Он тряхнул головой, ничего не понимая. Только что он глядел на Терновые Холмы, но вот он стоит, отброшенный к стене, а старик держит его, уперев ему в грудь локоть, и глядит на него, почти не моргая.

— Что… что с вами, сэр? — Молодой рыцарь запинался, ему не хватало дыхания.

— Ты кто? — сквозь крепко сжатые зубы выдавил старик.

— Что?

— Кто ты такой? — глаза старика сузились. Давление усилилось.

— Вы ведь знаете. Сэр Джеймс Доусон, паладин ордена Священного Пламени, вассал его светлости…

— Достаточно. — Сэр Норлингтон отпустил товарища и отошел на несколько шагов. Вид его был все еще подозрительным, но злость вперемешку со страхом отступили. — Это ты. А то Никто в твоем теле только что едва не шагнул в окно.

— Я вас не понимаю, сэр.

— Нам пора. — Старик не собирался объяснять — он начал собирать вещи и готовиться к выдвижению. — День здесь недлинный, и он только начался. Хранн даст, не заблудимся… это я о том, что стороны света на Терновых Холмах совершенно другие. На розе здешних ветров значатся направления: Терненби, Фер-Нейн, Крамолл и Григ-Дарраган. Последнее местечко, к слову, и вовсе не советовал бы посещать. По сторонам света оно соответствует примерно нашему северо-западу, хотя если наложить наши карты на здешние, выйдет, что юго-востоку — вот такая вот путаница…

— Выйти наружу? Вы это предлагаете? — ужаснулся Джеймс. — Чтобы попасться какой-нибудь твари на глаза? Уж я и шагу не сделаю, пока мы снова не окажемся в Ронстраде. Пока… эта развалюха не… переместится? Проклятье! Как это все работает?!

Джеймс Доусон был действительно напуган. Он не понимал, что делать. У молодого рыцаря было чувство, что его усыпили на балу в одном из замков королевства, подсыпав сонного зелья в вино, после чего связали и в трюме корабля доставили за море, где он и очнулся в нехоженых краях. Он был один, а кругом неизвестность: чужое небо, чужая земля, даже ветра и направления, и те — чужие. А еще старик, который лишь подливает масла в огонь…

— Знаете, мой юный друг, оставаться в этой комнате, хоть мы в ней и пережили ночь перехода, не следует. Крыша над головой и стены, где можно укрыться от Лиственных бурь, великолепная приманка для некоторых. Да, наша комната в «Голодном Звере» помогла нам однажды, но второго раза нам не предоставят. И кажется, кое-кто уже приглядел ее себе.

— Кто? — не понял Джеймс.

— Не спрашивайте меня о нем, — сквозь зубы процедил сэр Норлингтон. — Я не знаю его. Он — Никто. Единственное, в чем я уверен, — это то, что нам с ним не ужиться…

Джеймс уже собирался что-то уточнить, когда услышал странный звук. Как будто по крыше волочили металлические крючья, постоянно цепляющиеся за выступы досок.

— Что это такое? — Молодой рыцарь поднял взгляд к потолку.

— А! — равнодушно махнул рукой сэр Норлингтон. — Всего лишь мухи — не обращайте на них внимания. Но давайте все же собираться. Поверьте, оставаться здесь нельзя ни при каких обстоятельствах. Уж лучше попытать удачи снаружи. Ведь остаться здесь будет как залезть после кораблекрушения в проплывающий мимо сундук. С первого взгляда, это лучше, чем просто плыть по течению, но если рядом рифы, а шторм погонит тебя в этом сундуке на них, ты разобьешься в любом случае.

— И что вы предлагаете? Выбраться из сундука, чтобы собственными костями встретить рифы?

— Да, но при этом набрать дыхания и нырнуть на глубину, где нет шторма.

— Ну, раз вы считаете, что труп утопленника симпатичнее изломанного трупа разбившегося о камни, то…

Старик кивнул и склонился над своим мешком.

— Да. И наденьте ваши доспехи, — сказал он. — Будет нелишним.

Пока Джеймс сперва доставал из походного мешка латы, а после долго звенел и гремел ими, самостоятельно облачаясь, старик занялся весьма странным и, по мнению его молодого спутника, совершенно бессмысленным делом. Присев на край кровати, он принялся одну за другой заплетать атласные алые ленты на своем фламберге, увязывая их между собой замысловатыми узлами — прямо, как на его рыцарском мече на перевязи. Сухощавые пальцы рыцаря умело перебирали тонкие полоски ткани, в то время как сэр Доусон с нескрываемым раздражением наблюдал за чудачествами старика — и в самом деле, вместо того, чтобы украшать еще один меч бантами, лучше бы помог ему затянуть ремни на кирасе! Латы у паладина ордена Священного Пламени хоть и были выкованы так, чтобы рыцарь мог при необходимости облачаться в них без посторонней помощи, но все же каждый раз это стоило упомянутому рыцарю немалых усилий.

— Я готов, сэр, — наконец доложил запыхавшийся Джеймс.

Пот стекал по его лбу, но зато теперь все его тело закрывали прочные стальные пластины, шлем с двумя белоснежными крыльями он держал на сгибе локтя, а грозный Тайран занял свое место в ножнах на поясе. На плечи лег бордовый плащ с капюшоном, походный мешок повис через плечо. Из него по-прежнему раздавался приглушенный вещами стук сердца.

— Я тоже. — Сэр Норлингтон поднялся — что бы он там ни делал со своими лентами, работа была закончена — всю крестовидную рукоять огромного оружия теперь покрывал замысловатый узор плетения.

Старик надел потрепанный синий плащ, его походная сумка была куда меньше мешка Джеймса и уместилась на поясе. После этого он поправил перевязь с рыцарским мечом, легко взвалил тяжелый фламберг на плечо, словно тот весил не больше пушинки, распахнул дверь и вышел в коридор. Его спутник загремел латными сапогами следом.

В коридоре никого не было, как не было и следа событий минувшей ночи. Лишь с тупиковой стены исчезло изображение двери. Из маленького слухового окошка под самым потолком лился неяркий свет, едва освещая запертые двери. Сэр Норлингтон задумчиво провел пальцем по одному из замков — толстый слой пыли ответил сам за себя. Сэр Доусон проверил еще один и бросился осматривать остальные, но старик жестом остановил его:

— Не утруждайтесь, Джеймс. Здесь никого нет. И не было.

— А как же наши хозяева? — удивился паладин. — А вся прошедшая ночь, будь она неладна? Я помню и стук, и удары в дверь после боя часов, что же, мне все причудилось?

— Что бы там ни было, оно осталось на той стороне, — не слишком понятно ответил старик.

— Стороне чего? — не понял Джеймс. — Двери?

— Осени. Идемте, я хочу кое-что показать вам.

Рыцари спустились в общую залу, столь же пустую и покинутую, как и второй этаж. Потухший камин, чьи-то обглоданные кости в углу, заплесневелый хлеб на столе, немытые тарелки и кружки, составленные кривобокими башнями… Отчего-то Джеймсу показалось, будто вчера здесь было гораздо уютней. Хотя, что он там мог успеть рассмотреть, когда все его внимание в тот миг похитила эта Мот?

— Должно быть, кто-то все-таки побывал тут утром. По-моему, тех кружек здесь не было.

— Как и того ключа. — Сэр Норлингтон указал на стену, где под цифрой «шесть» преспокойно висела изогнутая, кованная в металле звериная лапка. — Между прочим, он должен все еще быть у вас, мой юный друг. Глядите, не потеряйте.

Джеймс сунул руку за пояс, и с удивлением обнаружил там ключ. Тот самый, что висел перед ним на стене! Не ожидавший этого паладин даже не нашелся, что ответить.

— Начинаете соображать, юноша? — удовлетворенно кивнул старик. — Это похвально. Глядишь, ваш свежий взгляд и незамутненный ум помогут нам выбраться. На меня, признаться, надежды немного. Обвели вокруг пальца, как младенца, и, ох, боюсь, не в последний раз. Знают здешние твари, как себя вести с такими, как я. К сожалению.

Джеймс не верил собственным ушам: неужели его спутник только что признал, что кто-то его обыграл? А он-то уж думал, что упрямый старик мнит себя непогрешимым и всезнающим, словно он самолично отыскал ту самую Синюю Розу. И вот теперь старозаветный паладин вот так, походя, расписывается в собственном бессилии, да еще и утверждает, что рассчитывает на него, Джеймса. Отчего-то подобные мысли отнюдь не показались молодому рыцарю лестными, а напротив, заставили его зябко поежиться…

* * *

Джеймс и сэр Норлингтон затворили за собой двери «Голодного Зверя» и пошагали по пыльной земле к вершине ближайшего холма. Старик глядел себе под ноги, опасаясь запутаться в терновом ковре, затянувшем землю, а Джеймс озирался по сторонам, всякую секунду ожидая нападения.

Они не отошли от трактира даже на двадцать шагов, как молодой рыцарь ощутил какое-то движение за спиной. Он обернулся и ужаснулся увиденному. По дощатой крыше ползла муха размером с быка. Каждая из ее шести членистых лап была толщиной с ногу Джеймса, а уродливое тело было пыльно-серого цвета. Огромные фасеточные глаза изумрудно поблескивали, а уродливые усики постоянно шевелились, как будто муха что-то шептала. Полупрозрачные и покрытые ветвями вен и прожилок крылья насекомого подрагивали и шуршали. Время от времени муха издавала жужжание, сравнимое с гомоном, должно быть, тысячи привычных для Джеймса, запертых в глухой комнате мух. Она медленно ползла по крыше, цепляясь зазубренными лапами за скаты, и ей, судя по всему, не было никакого дела до человека, глядящего на нее снизу. «Всего лишь мухи — не обращайте на них внимания»! Легко сказать…

Джеймс развернулся и поспешил за сэром Норлингтоном, то и дело озираясь — не изменит ли чудовищное насекомое своего ползущего поведения — и все время оглядываясь по сторонам. Смотреть, правда, было почти не на что. Клочья тумана позастревали на колючках терновника и напоминали цветы — могильно-бледные лилии. Всеобщее уныние царило во всем, окружающем незваных гостей, словно тому художнику, что раскрашивал здешний пейзаж, не хватило красок. Нет, у него в достатке было грязно-коричневых, багровых, бледных и серых тонов. Приглядевшись, можно было заметить и другие оттенки: болотный, черный и даже желтовато-бежевый цвет старой кости. Не хватало лишь ярких, радующих глаз красок — ни капли синей воды, ни клочка голубого неба, ни единого зеленого листочка или желто-рыжего проблеска солнца…

Художник оказался скуп и на детали пейзажа. Ну что ему стоило изобразить хотя бы пару высоких деревьев с пышными кронами, прочертить петляющий вдаль серпантин дороги или возвести цепляющий облака горный хребет на горизонте? Почему повсюду, куда ни кинь взгляд, жмутся к земле лишь эти угрюмые холмы, заросшие колючим терном и пурпурным чертополохом, с громадами старых серых камней на вершинах?

— Эти надгробия там впереди! — Джеймс наконец нагнал сэра Норлингтона. — Мы на погосте?

— Так оно и есть, — отозвался старик.

Звенья его кольчуги слегка звенели при ходьбе, тяжелый меч по-прежнему лежал на плече. Прокард Норлингтон вовсе не выглядел усталым, несмотря на изматывающую бессонную ночь и не менее тяжелый вчерашний день. С каждым часом к нему возвращались силы — древние чары спадали, отваливаясь от тела, словно старая ссохшаяся шкура, возвращая былую молодость. Молодость, которую у этого человека отняли очень давно, не позволив ему самостоятельно дожить до преклонных лет. Теперь старик (да полно, старик ли?) вновь обретал то, чего был лишен не по своей воле. На его счастье, ростовщик оказался донельзя честным, возвращая взятое однажды в залог в целости и сохранности.

— Так оно и есть, — повторил сэр Норлингтон, обернувшись к Джеймсу.

Сэру Доусону отметил, что его спутник помолодел сильнее. Сейчас ему на вид было лет пятьдесят-шестьдесят, морщины больше не напоминали трещины на камне. Даже волосы старозаветного паладина заметно удлинились и кое-где налились цветом — среди седых прядей проглядывали каштановые, то же было и с его бородой. Тем не менее, хитроватый прищур в уголках глаз и не думал исчезать — как и извечно ехидная усмешка на тонких губах. Даже телосложение вчерашнего старика изменилось. Спина разогнулась, отчего он стал заметно выше, плечи и грудь налились силой — кольчуга больше не висела на сэре Норлингтоне как тряпка: оказалось, что она была сплетена точь-в-точь по его меркам. Меркам, которым мог бы позавидовать враз ощутивший себя худощавым, тщедушным и от того еще более незаметным Джеймс Доусон.

Превращение старика совсем сбило с толку его молодого спутника. Если бы подобное случилось внезапно и вдруг где-нибудь, скажем, в Ронстраде, Джеймс, не обделенный впечатлительностью, попытался бы что-либо предпринять. К примеру, он попытался бы пронзить околдованного (или расколдованного, это уж как смотреть) сэра Норлингтона мечом, намереваясь вернуть ему (ради его же блага) его истинное, в понимании Джеймса, обличье. Но сейчас, после всего того, что успело случиться, ему просто пришлось поверить на слово туманным объяснениям своего спутника о том, что тому «возвращают долг». Да и помимо этого, было весьма трудно не поверить своим глазам. Оттого его нынешняя реакция была всего лишь чем-то вроде апатичного принятия факта. Его больше озаботили слова сэра Норлингтона:

— Они все похоронены на этом погосте. Все, до последнего человека.

Джеймс непонимающе огляделся.

— Кто «они»?

Серые глыбы в сетях плюща уже обступали их со всех сторон, словно поникшая печальная толпа. Джеймсу вдруг показалось, будто это именно надгробия, незаметно подкрались и окружили путников.

— Здесь лежат коренные жители этой земли, — бросил мрачный взгляд по сторонам сэр Норлингтон. — Ее… гм… хозяева. Те, кто когда-то считал себя таковыми. Постойте пока в стороне, Джеймс, скоро вы сами все увидите. Оружия, к слову, лучше вообще не касаться, они этого не любят.

С этими словами старозаветный паладин размахнулся и воткнул обтянутый лентами фламберг прямо в сухую землю перед собой, погрузив в нее клинок наполовину. В тот же миг снизу, из-под ближайшего камня, донесся полный безысходности стон, или, скорее, то был предсмертный крик, приглушенный толщей земли.

— Все верно. — Сэр Норлингтон пристально посмотрел на своего застывшего в недоумении спутника; Джеймс отвел взгляд: если ранее о стариковские глаза можно было порезаться, то сейчас глядеть в них было вовсе невыносимо — должно быть, та эпоха, которую Прокард Норлингтон считал своей, вздохнула свободно, когда он отправился на покой. — Хозяева все дома. Сейчас и дверь входная отыщется.

Джеймс уже понял, что вопросы задавать бессмысленно — остается лишь ждать и смотреть. Тем временем старозаветный паладин распустил несколько лент на рукояти меча, и они вдруг стали развеваться, стелясь над землей, как при сильном ветре. И это при том, что никакого ветра здесь не было в помине.

Сэр Норлингтон проследил взглядом направление, в которое указали ленты, и отмерил несколько шагов в нужную сторону. На последнем шаге его правая нога провалилась в пустоту, и паладин, не удержавшись, вскрикнул и полетел вниз.

Увидев, что спутник в прямом смысле провалился под землю, Джеймс бросился на выручку. Надо отдать должное его храбрости — молодой рыцарь ни мгновения не колебался. Наскоро осмотрев провал, походящий на большую лисью нору, прорытую под одну из горизонтальных плит, и не сумев при этом толком ничего разглядеть во тьме, паладин просто спустил ноги в дыру и съехал вниз, благо открывшийся проход оказался слегка наклонным. Падать, к слову, было недолго.

Внизу его прибытие было встречено негостеприимной руганью Прокарда Норлингтона — приземлившись, Джеймс умудрился двинуть старозаветного паладина латной перчаткой в плечо, а железным коленом ткнуть в прикрытый кольчугой бок.

— Куда ж вы все торопитесь, молодые?! — недовольно проворчал не ожидавший от товарища подобной прыти сэр Норлингтон. — И в бой первые, и на погост. В особенности — на погост. Что, потерпеть, пока я свечу зажгу, трудно было?

— Прошу прощения, сэр, но я подумал, что с вами что-то случилось. — В полной темноте Джеймс принялся подниматься, цепляясь на ощупь за скользкие выступы в стене.

— Отрадно слышать, что «думать» у вас уже начинает входить в привычку, — продолжил язвительно бурчать старозаветный паладин, — но без вашей помощи свеча бы точно уже горела, а теперь я вряд ли отыщу ее здесь. В тот миг, как вы свалились мне на голову, я как раз держал ее в руках и…

— Вот так будет лучше? — Джеймс закрыл глаза и воззвал к текущей по жилам горячей крови. В ту же секунду его ладони стали наливаться теплом, тепло постепенно перетекало в надетые на руки стальные перчатки, которые вдруг покраснели и начали источать бледный свет, что моментально выхватил обоих спутников из окружающей их тьмы. Ну а в следующий миг латные перчатки загорелись, словно их облили маслом.

Предчувствуя закономерные вопросы со стороны сэра Норлингтона, молодой рыцарь поспешил пояснить:

— В ордене Священного Пламени нас учат использовать силу, дарованную Дебьяндом, во имя богоугодных целей. Мы не называем наши способности «заклятиями», как принято у господ королевских магов, они — вовсе не результат научных изысканий и магического таланта, а, прежде всего, состояние духа. Хотя, как мне объясняли, у всего этого единое начало.

— Я кое-что слышал о силе вашего ордена. — Сэр Норлингтон вовсе не выглядел удивленным. — Что ж, очень рад, что вы оказались достойным учеником, Джеймс. Далеко не каждый из этих ваших так называемых «паладинов» сможет высечь даже простую искру из пальца.

— Видели бы вы, на что способен мой наставник, сэр Ильдиар! В памятной битве под Дайканом он воспламенил весь свой доспех и латы своего коня, когда скакал в атаку на орды нежити, но я, к несчастью, не…

Внезапно Джеймс замолчал. Все те слова, что он собирался сказать, намертво застряли у него в горле, а те, что уже неосторожно слетели с губ, вдруг разом запросились обратно. Учитывая, что руки паладина горели так ярко, что им мог бы позавидовать любой факел, стало возможным увидеть все то, что прежде заботливо укрывала тьма. И будто на поводке следуя за зрением, вернулось и молчавшее до сего времени обоняние. Здесь пахло…

Странный это был запах. Смесь свежеиспеченного теста и дохлой разлагающейся собаки, отдавшей душу под кроватью. Но хуже всего было другое — то, за что то и дело цеплялся взгляд. Сэр Доусон испуганно осознал, что те самые «выступы» в стене, за которые он еще недавно так опрометчиво хватался, пытаясь встать, оказались краями узких, уходящих пустотой в толщу стен, ниш, в которых лежали человеческие останки. Или, точнее, человеческие тела. Он явственно видел чьи-то искореженные и сведенные судорогой ступни, переходящие в лодыжки, будто слепленные из оплавившегося воска. Подобных проемов только в одной из стен было более десятка, и в каждом кто-то лежал. Повинуясь дурному предчувствию, Джеймс обернулся. Все верно — с другой стороны тянулись во тьму точно такие же жуткие углубления. И они тоже не пустовали.

— Посветите сюда, Джеймс. — Сэр Норлингтон подошел к одной из ниш в некотором отдалении.

В отличие от других, эта была вырублена вдоль прохода, а не уходила вглубь стены, что позволяло видеть ее содержимое целиком. Джеймс подошел ближе, с трудом переставляя ноги. Источаемый магическим огнем свет двинулся вместе с ним, выхватывая из темноты все новые детали. В углублении лежало человеческое тело, завернутое в погребальный саван. Кожа незнакомца была молочно-белой и гладкой, без единой морщинки, губы — выцветшими и слипшимися, глаза оказались закрыты. Косматые серые брови наваливались над веками, а длинные волосы цвета давно остывшего пепла устилали дно ниши, подобно жуткому ковру из окаменевших тонких червей. Но самым отталкивающим была впалая грудь под саваном. Она очень редко и плавно, но все же — вздымалась!

— Все правильно — они живы. — Сэр Норлингтон подтвердил, хотя его спутник это и сам уже понял. — Можете прислушаться, Джеймс, — они дышат. Приложите ухо к его груди: где-то там залегшее в спячку сердце…

— Сэр… — Джеймс долго не мог найти слов, а на то, чтобы приблизиться к погребенному и послушать биение его сердца, он не решился бы ни за что. — Я… Я не понимаю… Что это? Усыпальница носферату? Некромантский склеп? Какой-то ритуал темных магов?

— Гораздо хуже. Это и есть Терновые Холмы, друг мой, — ответил старозаветный паладин. — Это земля, что раньше принадлежала людям, и которую люди отдали тварям. И, если честно, то, как мне кажется, вполне справедливо. Они ушли, уступив место другим.

— Они… как они могут быть… живы…

Молодой рыцарь отступил на шаг. Ножны меча на перевязи уткнулись в стену за спиной, и Джеймс невольно положил руку на гарду Тайрана, поправляя съехавшую перевязь.

В тот же миг со всех сторон раздались десятки голосов, шепчущих так громко, что шепот заполонил собой все подземелье, как банку. Доселе лежавшие без движения тела зашевелились в своих древних могилах. Покоящийся напротив погребенный разлепил глаза, бесстрастные и пустые, как два стеклянных шара, в которых сразу же отразилось пламя, исходящее от перчаток Джеймса. Из-под век резко выкатились зрачки, лишь слегка темнее глазных яблок. Мутный взгляд остановился на гарде меча паладина.

— Уберите! Уберите руку! — Теперь уже сэр Норлингтон не смог скрыть своих подлинных чувств — он был не на шутку испуган.

Джеймс поспешил отдернуть руку, и тела хозяев этого склепа тут же успокоились, прекратив ворочаться в своих нишах. Шепот смолк. Веки лежащего подле рыцарей и почти разбуженного от мертвого сна человека вновь медленно сомкнулись.

— Я ведь говорил! — прошипел старозаветный паладин. — Не любят они оружия, боятся они! За жизнь свою жалкую, мерзавцы, трясутся. Из всех прежних чувств только страх у них и остался. Да еще, может, злоба на нас, живущих. Смотрите, Джеймс, не прикасайтесь больше к мечу и ничего здесь не трогайте, не то даже мой наговор не сможет их удержать.

— Наговор?

— А вы полагали, я просто так меч наверху оставил? — спросил сэр Норлингтон. — Да еще лентами-оберегами укрепил? Мол, старик совсем из ума выжил, вы подумали? Полагаю, такому вас не обучали в ордене — паладины совсем старые заветы позабыли. Мы в свое время такое проделывали, что ваши нынешние фокусники элагонские съели бы с досады все свои остроконечные шляпы, — скорее, с горечью, чем хвастливо пробурчал старозаветный паладин. — Вот вы знаете, к примеру, зачем нужно натирать подковы коню отваром мандрагоры, а в уши засовывать завязанный в узел кленовый лист?

— Что вы, сэр, я никогда подобной ересью… — начал было, не подумав, Джеймс, но тут заметил вмиг изменившийся взгляд спутника и осекся.

Сэр Норлингтон хмыкнул, всем видом давая понять, что он явно только что утвердился в собственных догадках касательно как всего поколения Джеймса в общем, так и самого Джеймса в частности, и что догадки эти не говорят ни о чем хорошем.

— Не то здесь место, чтобы подобные беседы вести, — сказал старозаветный паладин. — Что я хотел показать, вы увидели, да и солнце уже зайдет скоро. Тогда уже никакой оберег не спасет. Давайте выбираться отсюда.

* * *

И все-таки они опоздали. Может, карабканье наверх отняло больше драгоценных минут, чем должно бы, или же чувство времени подвело их еще под землей, но выбравшись на поверхность холма, рыцари с головой окунулись в густые сумерки, быстро переходящие в сырую туманную ночь. По велению сэра Норлингтона Джеймс погасил огонь.

Серые очертания могильных камней, укутанные в плащи из вьющихся растений, терялись во мгле, словно обступившие путников голодные гули, но в данный момент все мысли Джеймса заместила собой одна-единственная. Это была мысль о том, что его ноги сейчас попирают тела тех, кто не умер, а до сих пор дышит, там, прямо под ним, каждый в своей собственной тесной могиле и вместе с тем в одной общей. И как будто нет этой толщи земли между ними — как будто он ступает латными сапогами прямо по их белым головам, лицам, груди. От подобных размышлений становилось непередаваемо отвратительно на душе.

— Зачем? Зачем они это сделали? — Джеймс отряхивал с плаща грязь, словно пытаясь отделаться таким образом от мерзкого присутствия заживо погребенных. Он все еще не мог прийти в себя после увиденного.

— Зачем? А не все ли теперь равно? — пожал плечами сэр Норлингтон. Старозаветный паладин, наконец, добрался до своего воткнутого в землю фламберга и вытащил его из земли. В тот же миг словно сами холмы вздохнули с облегчением. Не обратив на это никакого внимания, сэр Норлингтон достал расшитую непонятными узорами атласную тряпицу и принялся тщательно стирать с ее помощью налипшие комья глины с клинка. — Никто не знает. Что бы там ни случилось, но спуститься под землю им показалось лучшим выходом. А может, они хотели лишь переждать, перележать самое страшное между жизнью и смертью, но ошиблись. А потом стало слишком поздно что-то менять. Да и некому.

— Но чего можно было бояться настолько, чтобы… похоронить себя заживо?!

— Не сейчас. — Прокард Норлингтон жестом пресек все вопросы. — Уходим, Джеймс. И поскорее — уже стемнело, и мне бы не хотелось лишний раз встречаться кое с кем из тех, от кого наши покойники зарылись в свои могилы.

В некотором отдалении, под холмом, все еще можно было разглядеть погружающийся во мрак злополучный трактир с недобро покачивающейся, будто машущей вслед уходящим рукой, вывеской на столбе. Рыцари быстрым шагом спустились в распадок, то и дело цепляясь за колючие кусты разросшегося под ногами терновника. Шипы местных растений по прочности оказались под стать портняжным иглам, — не будь на Джеймсе рыцарских поножей, он уже не раз проткнул бы себе ногу. Сэр Норлингтон еще как-то умудрялся высматривать более-менее приемлемый путь, но пару раз старозаветный паладин все же выругался, поранив не то руку, не то колено — в темноте было не разобрать, а на вопрос Джеймса он лишь в очередной раз что-то зашипел и прибавил шаг.

— Вы уверены в направлении, сэр? — не выдержал Джеймс, когда рыцари спустились в распадок и начали подъем на склон очередного холма. — Могу я зажечь огонь? И скажите, наконец, кого вы боитесь?

— Тише! — Сэр Норлингтон остановился и выставил перед собой меч.

— Впереди что-то есть? — насторожился молодой рыцарь.

Кругом были лишь колючий ковер кустарника да горбы надгробий.

— Да. — Старозаветный паладин быстро расплел на гарде фламберга несколько лент и сунул их Джеймсу. Атласные полосы, словно живые, змеями заструились в ладони молодого рыцаря. — Достаточно обмотать кисть: сами вы их ни за что не разглядите, только если сами они того не захотят. Пусть меч направляет вашу руку… Да-да, не глядите на меня так. Быстрее! Делайте, что говорят!

Джеймс с сомнением покачал головой, но все же снял с руки латную перчатку и повязал ленту вокруг запястья.

— И огонь… — продолжил сэр Нолингтон. — Сейчас он придется к месту. Больше нечего таиться — нас заметили…

— Вы уверены? — Джеймс все еще сомневался. Латная перчатка вернулась на место, пальцы крепко сжали рукоять меча.

— Поглядите под ноги, мой недоверчивый друг, — сэр Норлингтон проговорил это медленно, напевно растягивая слова, будто бы убаюкивая кого-то. — Сделайте глубокий вдох, позвольте ночному воздуху войти в вас. Что вы видите? Что чувствуете?

Джеймс послушно поглядел под ноги: оказалось, что он, сам того не осознавая, забрел в заросли растения с шипами, поднявшегося так, что оно достигало бедер рыцаря — кругом были пурпурные цветки с бутонами, напоминающими похотливо приоткрытые рты. И запах… терпкий запах, хоть и довольно приятный, но сильный настолько, что ты, вдыхая его, чувствуешь, как будто в твою грудь вонзаются ржавые гвозди.

— Чертополох расцвел… — пробормотал Джеймс.

— Они здесь, — только и сказал сэр Норлингтон.

— Но я ничего не вижу!

Молодой рыцарь совершенно отчаялся — он чувствовал себя беспомощнее синицы на кухне у повара-мастера птичьих пирогов. И тут кто-то неведомый выдернул его запястье с такой силой, что оно вот-вот едва не выскочило из сустава. Клинок вспорхнул в обернутой лентами руке Джеймса и загорелся, вычерчивая огненную дугу. Именно ленты, перетягивающие запястье, сейчас руководили рукой, а не сам Джеймс.

— Что это т-такое? — Молодой рыцарь попытался разжать руку, но она не слушалась, по-прежнему крепко сжимая рукоять.

— В этих местах порой нельзя доверять глазам, — все тем же напевным голосом протянул сэр Норлингтон, будто боясь кого-то спугнуть или, хуже того, спровоцировать кого-то к действиям. — Доверьтесь вашей руке. Просто не мешайте ей спасти вашу жизнь. Глаза сейчас лгут, меч — нет. Теперь он ваш поводырь.

Не вняв совету, Джеймс упрямо попытался высмотреть хоть что-то в сгустившейся тьме. Желто-багровый свет, исходящий от меча, оказался не в силах разогнать чернильную темноту — он позволял видеть разве что собственные руки да пару футов земли кругом. Месяц на небе так и не появился — Джеймс даже не знал, светит ли тот вообще в этом утонувшем во мраке мире, или же навсегда скрылся за хмурыми тучами, раскачиваясь в гамаке и грызя звезды, словно орехи. Вдруг рыцарь услышал скрип веток терновника совсем рядом, как будто по ним кто-то прошелся. Странно… Стоило ему перевести взгляд в ту сторону, как вдруг он понял, что глядит совсем не туда — правее, чем нужно. Он снова попытался взглянуть туда, откуда, как ему показалось на слух, приближалась опасность, но и на этот раз глаза подвели его. Молодой паладин знал, что кто-то там есть, кто-то очень опасный, но просто не мог смотреть туда… И это было настолько жутко, что Джеймс невольно принялся шептать молитву Хранну, умоляя всемогущего бога оградить его от темных (в самом прямом смысле этого слова) сил.

Пока губы продолжали беззвучно шептать, рука паладина сама дернулась и сделала выпад, повинуясь шевелению заговоренных лент. Сэр Доусон ощутил, как горячий металл с шипением взрезал чью-то плоть, рубанул по кости и отскочил. Яростный вопль неведомой твари разорвал тишину ночи. Рыцарь с ужасом смотрел, как на земле, там, где только что его меч встретил невидимого врага, появляются капли черной крови, как, извиваясь, шевелится среди зеленых шипов белый отрубленный палец с длинным грязным когтем.

Джеймс схватился за рукоять меча второй рукой, но лучше бы он этого не делал — в тот же миг он пропустил удар. Рука с лентами и меч среагировали слишком поздно, опоздав лишь на долю секунды и не успев парировать что-то длинное, изогнутое и зазубренное. Джеймс пошатнулся и едва устоял на ногах — если бы не прочная сталь кирасы, прямо тут бы и закончились его поиск сэра Ильдиара де Нота, да и, собственно, его жизнь. Но, хвала оружейникам ордена, закаленная в горнах Дебьянда сталь и крепления доспеха выдержали.

Молодой рыцарь еще не успел опомниться, а его ответный выпад уже начал свое движение. Меч в руке, оказывается, имел весьма склочный характер и, судя по всему, любил огрызаться. Клинок прочертил в воздухе огнем извилистую фигуру и впорхнул во что-то твердое. Кисть паладина крутанулась сама собой, проворачивая меч в плоти врага и тут же высвобождая его, как казалось, прямо из воздуха. В нос немилосердно ударил запах паленой плоти.

— Агре-арр! — донеслось из тьмы.

Бледная фигура с разрубленным напополам лицом появилась настолько близко, что Джеймс едва успел отскочить, упершись в широкую спину сэра Норлингтона. Тварь походила на человека, но была несколько ниже и тоньше. У нее были уродливые, неестественно вывернутые суставы ног, руки лишь с двумя длинными скрюченными пальцами и сизая, вся в сморщенных складках, кожа. На том, что осталось от лица, проглядывал обрубок по-гоблински длинного носа, залитый смоляной чернотой нечеловеческий глаз без век и оскаленный, полный острых зубов и при этом начисто лишенный губ рот.

Чудовище повалилось на землю, нелепо зажимая разрубленное лицо руками. При этом его собственные когти глубоко впились в израненную плоть, выдирая из нее мясо и гной. Меч в руке Джеймса не стал дожидаться, пока орущий от боли монстр сам себя растерзает — широкий резкий взмах клинком, и чудовище замерло на земле. Голова его откатилась в сторону.

За спиной яростно свистел фламберг сэра Норлингтона, вызывая злобные крики тех, кто таился в ночи.

— Kinim et livil far de fomor! — рычали голоса во мраке.

— Kinim et livil far de fomor! — отвечало им эхо.

— Kinim et livil far de fomor! — хохоча звенела сталь.

— Kinim et livil far de fomor! — будто бы предостерегающе выстукивали два сердца Джеймса.

Молодой рыцарь быстро обернулся — его спутник уверенно отбивался, уже двое чудовищ жались к земле, болезненно истекая пурпурной (а вовсе не черной) кровью и полностью утратив способность отводить рыцарям глаза. Но все же они не были мертвы — лишь ранены и озлоблены. А сколько еще тварей скрывалось во тьме со всех сторон?

Что-то угрожающе просвистело в воздухе, и Джеймс даже не успел обернуться. При этом клинок сам взлетел в защитном выпаде. Сталь ударила о сталь, но Тайран с легкостью перерубил своего не обладающего прочностью ковки врага надвое. Изъеденный ржавчиной обломок серповидного ножа отскочил, резанув паладина по щеке — забрало его шлема так и осталось поднятым. Кожу обожгло, словно плеснули алхимической отравой. От раны в глазах у рыцаря помутилось, по голове будто прошлись кузнечным молотом. Пламя на клинке тут же погасло — непросто поддерживать магический огонь, когда сам едва стоишь на ногах.

— Джеймс! — раздался окрик сэра Норлингтона. — Вы целы?

— Д-да… Все… все нормально…

Джеймс покачнулся и попытался опустить забрало, в то время как его своевольный и все еще дымящийся меч рубанул по невидимке. Тайран отсек тому руку с оружием, перерубив кость в районе предплечья. Чудовище в тот же час «вывалилось» из мрака, выкатив свои черные глаза от боли, и закричало на злобном и грубом языке. Странно, но сейчас Джеймс отчего-то отчетливо понимал каждое слово.

— Крови! — изрыгались слова из истекающего тягучей слюной рта твари. — Я давно не чувствовал столько крови! Сладкой, чистой, пенящейся крови! Я достаточно голодал! Позволь же мне попробовать тебя!

Рядом раздался предсмертный хрип — громадный меч сэра Норлингтона достал еще одну тварь, нанизав ее целиком на длинный клинок фламберга. Чудовище все еще пыталось достать рыцаря, раз за разом все глубже вгоняя в себя меч — при этом загнутые когти вцепились в шею врага, но кольчужный хауберк защитил старозаветного паладина, а нанести удар выше, в незащищенное шлемом лицо, умирающий монстр так и не догадался. Наконец, монстр затих и безвольно обвис, сползая с клинка на землю.

— Джеймс? — Голос сэра Норлингтона донесся до паладина как из глухой бочки.

Сознание молодого рыцаря уже задергивалось пеленой тумана, глаза перестали различать даже собственный меч: паладин едва стоял, шатаясь и вслушиваясь в окружающие его голоса чудовищ. Ему чудилось, что их слова — вовсе не шипение и злобный визг, а речь, понятная, привычная слуху речь. И будто бы он даже видит их всех, почти с десяток сгорбленных бледных фигур, жмущихся к земле и алчно рыщущих вокруг. Тела жутких существ, убитых паладинами, все так же лежали на земле — никто из своих и не подумал о том, чтобы забрать их.

— Полные жизни не по моим клыкам, — прошипела одна из тварей.

— Когти скользят, зубы ломаются, — вторила ей другая.

— Жирные! Вкусные! Сочные! — не унималась третья.

— Столько крови! Дайте же крови! — каталась по земле и стонала в бреду лишившаяся руки четвертая. — Аааа! Будьте вы все прокляты, сдохните и иссохните, впустите в меня алого зверя!!!

— Уймите его, — приказал один из монстров, и чей-то подкованный каблук рухнул на горло раненого существа, оборвав стоны.

Сознание обретало невыносимую четкость мысли, приступ боли отступал… Джеймс пересчитал врагов — в живых осталось еще девять. Еще пятеро были мертвы и не шевелились, остальные пока не спешили нападать — похоже, свою жизнь они ценили не меньше, чем вожделенную кровь. Молодой рыцарь отметил, что одна из тварей, та самая, что приказала убить своего, заметно выделяется среди остальных. Ростом она была даже выше паладина — едва ли не на целый фут, да и осанка… Чудовище стояло прямо и походило на человека почти во всем, и даже бросающиеся в глаза уродства — вросшее в скулу правое веко, лишенный губ рот и изрезанная складками с виду бездонных морщин кожа — не сразу позволяли определить ее родство с остальными, сгорбленными и в нетерпении царапающими землю.

Они не чинились и не прятались. Уродливые создания полагали, что их не видно. Поэтому они покамест оставили без внимания двух рыцарей, которые сейчас, сжимая мечи и не зная, что предпринять, глядели на них во все глаза.

— Мерзкая падаль, ты не предупредил о том, что они опасны! — Рослый предводитель схватил за горло самую тщедушную из своих тварей, подняв в воздух перед собой. — Ты за это ответишь. Терновый закон справедлив, и я, Глоттелин, всегда его соблюдаю. Я отдам тебя Рыцарям-Мстителям, предатель. Посмотрим, как ты запоешь на пыточных механизмах в подземельях Терненби!

— Аяяяяааай! — раздался тонкий и писклявый голосок. — Крысь ничего не знал! Крысь, правда, чуял их кровь! Крысь ни в чем не виноват. Крысь хочет жить! Аяяяяаааай!

— Джеймс, вы их видите? — до слуха молодого рыцаря донесся еле слышный шепот. Не дождавшись ответа, старозаветный паладин схватил товарища за плечо. — Очнитесь, Джеймс! С вами все в порядке?

— Ээ… Да, сэр. — Джеймс вздрогнул. — Они… Они говорят со мной, сэр…

— Они говорят не с вами, — прошипел сэр Норлингтон, — но кто-то или что-то позволяет нам слышать их. И видеть тоже. Светлее здесь пока не стало, а умение фоморов отводить глаза не в моих силах развеять…

— Фоморов? Сэр, я…

— Потом. Все вопросы, когда эти твари сгинут. — Сэр Норлингтон вскинул меч. — А сейчас — атакуем, покуда они не ждут натиска и еще уверены в собственной неуязвимости! Возьмите на себя вон того, здоровенного, а я разберусь с остальными. Вперед!

И они атаковали. Рука об руку рыцари ударили по скопищу тварей, рубя и кромсая бледную, истекающую жидким пурпуром плоть. Старозаветному паладину удалось с ходу свалить двух чудовищ, прочертив мечом широкую дугу, — сразу две уродливые головы отлетели прочь и покатились вниз с холма, вскоре застряв в шипах кустарника. В тот же миг одновременно пятеро врагов набросились на него, и старик принялся умело отбивать их удары, а Джеймс тем временем схватился с рослым предводителем этих… фоморов.

Глоттелин успел отшвырнуть от себя продолжавшего верещать пленника прямо в Джеймса, но промахнулся — Крысь пролетел не так уж и далеко, встретив землю у ног рыцаря уродливой мордой. И теперь, когда паладин, просто перепрыгнув через внезапно появившееся на его пути препятствие, ринулся на фомора, тот уже был готов к его атаке. Монстр сражался двумя изогнутыми клинками, сжимая их рукояти длинными, не слишком приспособленными для подобного оружия пальцами — гарды явно были рассчитаны на человеческую руку. Джеймс сделал несколько выпадов, но противник легко ушел от каждого, стремительно увертываясь и в свою очередь атакуя. Доспех в который уж раз спас сэру Доусону жизнь, приняв на наплечник скользящий удар. В значительной мере ему повезло, что полное стальное облачение для обитателей Терновых Холмов оказалось неприятным сюрпризом — здешние твари не привыкли сражаться, обвешивая себя с ног до головы неудобным железом, больше полагаясь на прочность собственных костей, грубость кожи и остроту когтей. В результате доставшийся ему крайне опасный враг не утруждал себя поиском слабых мест в броне паладина, нанося мечами широкие и мощные, но не слишком-то точные удары. Джеймсу не всякий раз удавалось их парировать, пока латы выручали его, но от каждого такого попадания на кирасе оставалась вмятина, под кирасой — ссадина, а сам паладин вынужденно пятился, рискуя оступиться в темноте и оказаться в полной власти нависающего над ним чудовища.

Отбив очередной удар, Джеймс в который раз уступил ярд земли. Меч больше не жил собственной жизнью, и молодой рыцарь понял, что раз тварей теперь видно, его полномочия исчерпаны. В сознании Джеймса промелькнула мысль, что сэру Норлингтону, должно быть, сейчас приходится еще тяжелей, чем ему, — тот остался один против как минимум пятерых тварей, и только звон стали и злобные крики фоморов свидетельствовали о том, что старозаветный паладин жив и все еще продолжает сражаться.

— Вы у меня друг друга жрать будете, fomor udlaenn!!! — закричал, нанося очередной удар, старозаветный паладин, и судя по тому, как завизжали фоморы, оскорбил он их презнатно.

Даже Глоттелин скривился и повернул голову. И это дало Джеймсу шанс. Вместо того, чтобы отступать от очередного выпада, он поднырнул под меч фомора, рухнул на колено и прочертил мечом дугу у себя над головой. Тайран взрезал твари запястье и затем, уже на излете обратной дуги, прошелся по жесткой шкуре на брюхе и груди. Из ран начала сочиться кровь, но Глоттелин даже не вскрикнул, лишь вскинул мечи в новом замахе и шагнул вперед. И вот тогда молодой рыцарь окончательно понял, что связался с противником не по силам. Измотать или изранить такого врага вряд ли удастся, а нанести смертельный удар тот ему просто не позволит. Единственной его надеждой было выстоять, продержаться еще хотя бы немного, в смутной надежде на то, что сэр Норлингтон все же сумеет покончить с остальными врагами и придет ему на помощь.

— Ты меня не получишь, Глоттелин! — прокричал Джеймс в лицо твари, вспомнив, как та себя называла. Он решил попробовать отвлечь внимание противника, чтобы хотя бы немного потянуть время.

— Ты знаешь меня, чужак? — удивилось чудовище. — Ты понимаешь терновый язык? — При этом оно ни на секунду не прекратило попыток атаковать, и паладин продолжал пятиться.

— Да, подери тебя Бансрот! — прорычал рыцарь.

— Существует только одно объяснение, — лицо фомора искривилось, он принялся оглядываться, явно стараясь высмотреть кого-то у себя под ногами, — тому, что ты слышишь нас, видишь нас и понимаешь язык, на котором не говорят на той стороне… Где ты, ничтожество? Крысь, мерзавец! Покажись! Пожалуй, я не стану отдавать тебя Принцам-Без-Жалости. Лучше я лично выцарапаю твои глаза, откушу нос и уши, а после сдеру шкуру с еще живого и в таком виде заставлю бежать через заросли терна… Ааааа!

Джеймс успел заметить, как кто-то маленький и быстрый бросился под ноги чудовищу, и то швырнуло один из своих мечей вниз, попытавшись проткнуть юркое существо. Паладин не стал терять времени — раскрывшийся враг предоставил ему возможность, и он не преминул ей воспользоваться — Тайран взвился в воздух и с размаху обрушился на склонившуюся бледную фигуру, рубанув чуть ниже шеи. Тварь взвыла и попыталась ответить ударом локтя, Джеймс вложил все силы в последний выпад и вонзил клинок под ключицу фомора… он зашел на треть своей длины в бледную плоть. Глоттелин дернулся и вырвал меч из руки паладина. После чего разогнулся, вытащил Тайран из своего тела, перехватил его за рукоять и, оскалившись, двинулся к молодому рыцарю. Джеймс схватился было за кинжал, но не успел его обнажить — фомор ударил его его же мечом. Все последующее произошло так быстро, что Джеймс даже не успел понять, как все так обернулось. Он схватил опускающийся на него меч обеими латными перчатками — клинок жутко скрежетнул в них, словно грязно выругался, — и в тот же миг с перчаток паладина на меч, а с него и на руку фомора потекло пламя. Глоттелин заревел, выронил Тайран и отшатнулся. Он сжал целой рукой свою жутко обгоревшую руку и взвыл. Боль фомора вылилась в приступ ярости, и он шагнул к Джеймсу. Паладин выхватил кинжал и попятился — такая злоба отразилась на морде твари — было видно, что, даже умирая, фомор намеревался потратить последние удары сердца и последние вдохи на то, чтобы разорвать паладина голыми руками. Джеймс отшатнулся и оступился. Он машинально опустил взгляд, отметил, что проклятая лоза чертополоха обвила его латный башмак, поднял взгляд и увидел, что тварь уже нависает над ним.

— Аээггхрр! — заревел Глоттелин. — За тобой идет фомор!!!

— Главное — не споткнись, — раздалось совсем рядом, и тварь вдруг зашаталась, несколько раз хватанула воздух своими чересчур длинными руками и рухнула на землю.

Старозаветный паладин высвободил свой меч из спины павшего чудовища. Прокард Норлингтон успел как раз вовремя.

— Благодарю вас, сэр. Они все мертвы? — Тяжело дыша, Джеймс склонился и попытался на ощупь отыскать покинувший руку клинок. Наконец, его пальцы коснулись рукояти меча его наставника.

— Почти. — Сэр Норлингтон поддел сапогом тело убитой твари, что-то там, под ним, высматривая.

Джеймс воспламенил Тайран, чтобы хоть что-то разглядеть в окружающем сумраке. Под мертвецом явно кто-то прятался. Молодой рыцарь ткнул туда горящим мечом.

— Эй-эй-эй! Осторожнее! Крысь сдается! — жалобно пискнуло что-то грязное, носатое и усатое, щурящееся от яркого света. — Человек-с-Огнем и Сэр-Старый-Хрыч сразили Глоттелина, и теперь Крысь будет верным, самым верным рабом Человека-с-Огнем и Сэра-Старого-Хрыча. Он клянется служить верой и правдой! Не нужно его убивать! Живой Крысь будет полезнее, чем мертвый!

— Что ж, поглядим на твою полезность. — Джеймс даже несколько опешил от говорливости мелкой твари.

— Премножественно благодарен! Нижайше признателен!

Из темноты показалась вытянутая, походящая на крысиную, усатая морда, а следом и все остальное тело. Размером существо походило на небольшую худую собаку, одетую в какие-то рваные обноски. У него были четыре коротких лапы и длинный мышиный хвост. Нелепое создание стояло на задних конечностях, в то время как передние ладони сложило вместе, сплетя пальцы.

— Что это еще за говорящая крыса? — удивился сэр Норлингтон. — Должен признаться, не люблю грызунов, да и вообще, на всякий случай, прирезал бы это на месте…

— Очень! Очень неправильное, поспешное и непоследовательное решение! — Существо нервно облизало собственный длинный хвост, да еще и взялось за него обеими лапами, чтобы унять дрожь. — Но Крысь не злопамятен. Он вас прощает. Да. Он прощает вам вашу торопливость и опрометчивость. Потому что Крысь очень полезный. Это он научил вас понимать здешний язык, это он перехитрил фоморов и помог вам! Такой полезный Крысь еще сумеет вам пригодиться!

— Пригодиться? Интересно, в чем? — с сомнением покачал головой старозаветный паладин. — Да и пахнет от него не ахти… В общем, я за то, чтобы прирезать. Отпустишь — приведет еще этих. — Рыцарь красноречиво пнул ногой дохлую тварь.

— Подождите! Я проведу вас в любое место, куда вы ни прикажете! — вкрадчиво пропищало существо.

— Даже домой? — с сомнением спросил сэр Норлингон.

— Не сразу, но я уверен — да!

Это было последним доводом в арсенале уловок, намеков и недосказанностей незнакомца. Странное создание прекрасно понимало, что сейчас делает гостям из-за порога такое предложение, от которого они просто не могут отказаться.

— Вам решать, Джеймс. — Сэр Норлингтон повернулся к своему спутнику. — В конце концов, учитывая, как достойно вы держались против Глоттелина, полагаю, что это ваш пленник по праву. Но в любом случае, я бы не советовал вам ему верить.

Джеймс поглядел на лихорадочное кивание в свою поддержку этого крошечного существа, на его уродливую зубастую улыбку, на стекающие из уголка пасти на острый подбородок слюнки и на то, как Крысь, не отвлекаясь от вербовки, аккуратненько их стирает кончиком хвоста. Шевелящиеся усы и мелкие непоседливые глазки сводили на нет все потуги заставить людей ему поверить, и тем не менее…

— Он пойдет с нами, — наконец, сказал молодой рыцарь. — Знать бы только, куда.

Глава 3

Рынок рабов

Ты брел куда-то, но забыл,

Искал, но больше ты терял,

Ты дрался, чувствовал, любил,

Ох, если бы ты только знал!

Теперь ты раб, мольбы пусты,

И рухнул свод, горят мосты.

Надежды нет — простись скорей:

И зверь стенает средь зверей.

Лежишь — не спишь в бреду от ран,

Ты шепчешь что-то про обман,

Но нет реальнее оков,

Чем цепи, хлыст, помост рабов.

Слеза не сточит кандалы,

Уже не помнишь, были ли

Когда-то жизнь, свобода, дом,

Со дна не видно: дом стал дном.

Твой джинн казнен, лампада гаснет,

Источен меч — разбит на части.

По телу вязь — резьба хлыста — Исписана спина холста.

Язык отрезан — весь в золе.

Он пляшет-скачет на столе.

Он предал всех — язык раба.

Он пляшет и шипит: «Судьба…»

«Раб. История о печальной участи Амумали». Пустынная баллада бахши́ Декиана Молчаливого.

29 сентября 652 года. Султанат Ан-Хар. Среднее течение реки Дель-аб.

Впереди был Ан-Хар… К вечеру пустыня начала меняться. Дюны постепенно становились меньше, а земля приобретала каменистость. Ветер присмирел и уже не гнал столько песка и пыли, даже медленно опускающееся солнце, будто бы залезающее обратно в свою нору, не так пекло, как вчера. Закатываясь за плывущий горизонт, оно осветило уже совсем другую пустыню. Твердая равнина, почти без песка, низкая растительность, местами одиноко торчащие деревья-карагачи. С наступлением сумерек стали попадаться засаженные хлебной джугарой небольшие поля — Ильдиару де Ноту, графу Ронстрада, показалось, что вдалеке по ним медленно передвигаются какие-то огромные создания, но разглядеть подробнее он не мог.

Вдоль дороги уже встречались маленькие, в два-три дома, поселения. Поначалу они были редкими, но постепенно поля расширялись, дорога превратилась в удобный тракт, и домов вокруг стало заметно больше. Маленькие хижины утопали в дышащей прохладой зелени садов.

Не единожды караван встречался с хорошо вооруженными конными разъездами. Рвано дергающиеся на ветру огни факелов вырывали из сумерек смуглые лица с угольно-черными заостренными бородами и отражались в блестящих глазах. Всадники Ан-Хара несли службу не только в стенах города, они постоянно патрулировали населенные районы, разгоняя бандитов, преследуя ловцов удачи и предупреждая набеги бергаров стремительными атаками. Останавливаясь, чтобы обменяться несколькими фразами с их предводителями, хмурыми неразговорчивыми воинами в чешуйчатых доспехах и шлемах, проглядывающих из-под алых и черных тюрбанов, визирь Мечей Али-Ан-Хасан узнавал последние новости из столицы, после чего вновь отправлял свою вереницу рабов дальше.

Поговорить с Валери Ильдиару больше не удалось. Хоть ее рана и затянулась под воздействием снадобья из змеиного яда, крошечную баночку которого Али выделил для своей лучшей рабыни, она все еще была измождена, поэтому на привалах, переходы между которыми сократились из-за раненых, она зачастую спала под навесом, и почему-то рядом с ней постоянно крутился Сахид Альири. Его бесконечные шуточки и перебежки от одной группы людей к другой закончились вместе с нападением бергаров.

После боя Сахид Альири, конечно, забрал у Ильдиара оружие, но сделал это как-то странно, с неохотой, что ли… Сахид был загадкой, разгадывая которую, Ильдиар то и дело натыкался на совершенно противоречивые чувства. Он уже не испытывал такой слепой ненависти к своему пленителю. Желание убить подлого асара, само собой, никуда не ушло, но сделалось более рациональным. Еще совсем недавно разъяренный предательством граф де Нот собирался разорвать Сахида Альири в клочья и разбросать его куски по Мертвым Пескам, но теперь уже свыкшемуся со своим незавидным положением чужеземному рыцарю хватило бы и короткого удара мечом в грудь ловца удачи. Но, разумеется, лишь тогда, когда он узнает, кто его предал…

Хоть Хасан изначально и намеревался прийти в город до заката, он все же, так и не дойдя до него, остановил караван в небольшом придорожном поселении на отдых. Айни-Фатих, неплохо укрепленный караван-сарай, принял Великого Али и его рабов под свой кров. Верблюды и кони были расседланы и отправлены в загоны, рабов согнали в самом центре внутреннего двора, где был вырыт колодец, кругом разместились надсмотрщики. Сам визирь Мечей и его друзья-шейхи, не исключая и Сахида, заняли комнаты. Ворота заперли, и караван рабов затих, как перекрытый заслонками арык.

Ильдиар был рад возможности передохнуть. Особенно учитывая, что остановка была совершена не на обочине дороги среди дюн, где кругом один только песок, являющийся, по словам Сахида Альири, прибежищем для жутких фаланг. Несколько раз во время привалов Ильдиар видел, как дрожат барханы, и внутренне содрогался вместе с ними. Но ничего не происходило — более того, никто во всем караване словно ничего не замечал. Сейчас же под ногами вновь была твердая земля, кругом росли деревья, вода в колодце и арыках дарила воздуху свою влагу. Легкий ветерок шевелил листья, и они что-то говорили, шептали, убаюкивали.

Ильдиар устало присел на землю у корней могучего карагача, росшего подле колодца, прислонился к его стволу спиной, и уже через несколько мгновений его сморил сон. Впервые с момента пленения он спал спокойно. Во сне он видел дом: кленовые рощи вблизи Элагона, хвойные леса северных окраин Ронстрада, городские аллеи Гортена и пригородные пущи. Морщины на изможденном лице слегка разгладились, а на обветренных губах появилась чуть заметная улыбка…

На рассвете караван покинул караван-сарай и снова тронулся в путь. Рабы брели в центре колонны, подгоняемые криками и ударами плети, надсмотрщики и их хозяева шли впереди, охрана теперь двигалась в самом хвосте.

Караван следовал по мощеной желтым камнем дороге, которую с обеих сторон окружали поля, и только теперь Ильдиар как следует рассмотрел странных существ, которых он заметил ранее на закатном горизонте. Крестьяне, смуглые и сморщенные, как финики, вспахивали землю, придерживая огромные плуги. Плуги же тянули за собой уродливые твари, походящие на огромных мух, только без крыльев. Шесть суставчатых лап, каждая с человеческий рост длиной, медленно передвигались, хомут был закреплен на панцире, у самой головы. Над головами же монстров крестьяне возвели некое подобие навесов, чтобы уберечь от палящего солнца огромные фасеточные глаза насекомых. Длинные усики шевелились, мухи издавали утробное жужжание, а все их движения сопровождались скрипом, словно работали шестерни на старых мельничных жерновах. Ни тварям, ни крестьянам не было дела до рабов, бредущих мимо, как, впрочем, и рабам не было дела до них.

Воздух стал заметно свежее, но все же он был не так чист, как в Ангер-Саре — сказывалось соседство с большим городом. И вскоре Ан-Хар явил все свое могущество и весь свой блеск. Явил неожиданно.

Когда караван вышел на высокий холм, взглядам путников открылась огромная долина. Примерно в десяти милях впереди, в серебристом тумане, поднятом водами широкой реки, будто алмаз в дымке курильниц, возлежал бескрайний город. Над ним, казалось, прямо в воздухе, висели сады. Рассветное солнце играло на лазурных изразцовых кровлях минаретов и золоченых куполах дворцов. Стены и башни опоясывали город будто золотым кольцом оправы, а на сверкающей реке можно было разглядеть косые росчерки парусов.

— Ан-Хар. Он будто загадочная одалиска, скрывающая свое лицо под чадрой, — раздался сбоку хриплый глухой голос, и Ильдиар обернулся.

Подле стоял немолодой герич с короткими волосами, выкрашенными в алый цвет. На его смуглой спине было вытатуировано разлапистое белоснежное дерево с изогнутыми кривыми ветвями. Он, не моргая, глядел на раскинувшийся вдалеке город, и в опустившихся чертах его лица читалась тоска. Этого раба Ильдиар заметил еще в Ангер-Саре, но до сего момента полагал, что он нем, поскольку герич даже не вскрикивал, когда по его широкой, исчерченной белыми ветвями спине прохаживались хлысты тюремщиков.

Тем временем караван под звон бубенцов на упряжи верблюдов, ишачьи крики и рев надсмотрщиков уже двигался с холма. Ильдиар старался не потерять красноволосого герича в толпе — ему захотелось расспросить того об Ан-Харе.

— Этот город воистину прекрасен, — заметил паладин. — Его справедливо величают одним из чудес света.

— Не обманывайся, чужеземец, — сказал красноволосый раб. — Стоит Ан-Хару сбросить свою чадру, как вместо молодой и жаркой телом одалиски пред тобой предстанет беззубая старуха с лицом, разбитым проказой.

— Ты был там?

— Мой отец был. Мой дед был. Ан-Хар… Город попранных мечтаний, прожорливая пасть пустыни, которая хватает неосторожного и пережевывает его.

— И что же случилось с твоими отцом и дедом?

— Их пережевали. Они искусились сказочными богатствами Ан-Хара. Его висячими садами, живительной влагой его фонтанов, несравненной красотой горожанок, которую те прячут от любопытных глаз. Сами духи пустыни благоволят Ан-Хару. Говорят, что семь минаретов муллы Исмадина — это семь застывших в веках и облицованных камнем тел джиннов. С полуночи, когда двери храма неба, песка и ветров закрываются, и до самого рассвета, когда голоса крагарян, детей воздуха, уже начинают пробуждать пустыню, под сводами святилищ молятся львиноголовые четырехрукие ракшасы, воткнувшие в свои тела по четыре сабли. А Великий Ковровый Путь! Он начинается сразу за мостом Саади Гуингена, к которому выходят восточные ворота Ан-Хара. Это дорога, выстеленная алыми коврами, тонко расшитыми золоченой нитью. Ее никогда не заметает песок, ведь сами ифриты, духи ветров, обметают те ковры. Стихии пустыни благоволят Ан-Хару. О, этот город… он был бы поистине драгоценным камнем, если бы не являлся столь отвратной помойной ямой.

— Помойной ямой? — удивился Ильдиар. — Но ты ведь только что говорил совсем о другом…

— Река Дель-аб — кровеносная жила, гонящая жизнь через пустыню с севера, от ее истоков в эмирате Келери к дельте в султанате Эгины, где она впадает в море Канин-Фарах, Сиреневые Воды. — Герич указал рукой в сторону блестящей серебристой полосы вдали. По речной глади плавали рыбацкие лодки, маленькие суденышки мельтешили туда-сюда. Несколько довольно больших кораблей под косыми парусами поднимались вверх по течению, направляясь в порт. — Лишь ей удается смывать грязь с города. Если бы ее не было, зловонный Ан-Хар был бы уже мертв. Пепел, веками тлеющий под ним, разгорелся бы с новой силой и, наконец, сжег его…

* * *

Вскоре караван, наконец, вышел к городу и уперся в могучую стену желтого камня (Ильдиар уже привык, что в пустыне почти все желтого цвета). Стена была так высока, что на миг даже закрыла палящее утреннее солнце, она прерывалась квадратными башнями, крытыми сверху чем-то похожим на шатровые навесы. К стене снаружи были пристроены караван-сараи и чайханы, где могли оставаться на ночлег и поужинать путники, засветло не успевшие попасть в город. Одна из привратных башен была вплоть до верхней площадки сплошь обклеена плакатами о вознаграждении. Здесь были изображены десятки, сотни лиц: преступники и головорезы, возмутители спокойствия и хулители веры. «Ловцы удачи, — подумал Ильдиар, пытаясь найти знакомое ему лицо, — сколько же вас бродит по барханам?».

Ворота слепили. Они были огромны, окованы полированной медью, из-за чего казалось, будто их облили медленно стекающей алой кровью. Подле главного въезда в Ан-Хар толпился народ. Караваны торговцев шелком и вином, арбы крестьян, груженые мешками с молотой мукой из джугары, всадники на конях, мулах, верблюдах, ишаках. Множество пеших.

— Дервиши, — негромко проговорил красноволосый герич, привлекая внимание Ильдиара к нескольким разбросанным по толпе людям, походящим на бродяг. Казалось, на своих одеждах и лицах они собрали всю пустынную пыль. — Мудрецы Мертвых Песков. Видишь, каждый из них сжимает под мышкой ковер? Говорят, что это не обычные ковры, и дервиши способны заставлять их летать по небу.

— Неужели? — удивился Ильдиар, внимательнее вглядываясь в ковры и их обладателей. Ковры были пыльными и потертыми, со спутанной бахромой по краям — столь же непримечательные, как и их хозяева в старых халатах и высоких худых тюрбанах.

— Если эти ковры летают, то почему никто не зарится на них? — удивился Ильдиар, уже успевший познать менталитет пустынных жителей на собственной шкуре. — Что стоит убить тщедушного дервиша и забрать себе такую драгоценную вещь, как его ковер? Это так же странно, как если бы кто-то просыпал на песок золотые монеты, и никто бы их не подобрал. Однажды мне сказали, что пустыня — земля негодяев.

— Все верно: земля негодяев. Но дервишей боятся и уважают. Они мудры, говорят с духами песка, неба и ветров. И только им под силу заставить ковер двигаться и летать.

Караван рабов Али-Ан-Хасана, пройдя через тень, отбрасываемую огромной стеной, подошел к воротам. Оттуда как раз выезжал какой-то богатый асар, и жестокие надсмотрщики заставили всех рабов опуститься на колени перед благородным и произнести громко и внятно: «Да продлит Пустыня ваши дни, почтенный шейх». Хасан перебросился несколькими фразами с выехавшим из города шейхом, чему-то громко посмеялся и подал знак, что можно двигаться дальше.

У ворот забили барабаны, веля всем расступиться в стороны, и караван рабов визиря Мечей прошел по освободившемуся проходу, ни мгновения не проведя в полуденной очереди и привратной давке. Около четырех десятков стражников с саблями наголо склонились в поклоне. Даже не подумав заплатить въездную пошлину, Хасан двинул караван в город, где к процессии тут же присоединились несколько полуобнаженных человек с длинными тонкими палками.

Едва оказавшись за воротами, граф де Нот будто бы мгновенно погрузился с головой в зловонную, кишащую паразитами яму. Вдоль главной улицы были вырыты канавы, полные отбросов и гнили. Куда ни кинь взгляд, громоздились мусорные кучи. Подле них, мерзко жужжа, вились размером с собак мухи, отправляя себе в пасти испорченные фрукты, протухшую рыбу и мертвечину. Почуяв приближение раненых и сладкий запах крови, наглые насекомые раскрыли крылья и полетели к каравану. Тут-то и пригодились присоединившиеся только что к каравану мухобои, умело отгоняющие мух своими палками.

Вот он, истинный лик Ан-Хара, о котором говорил красноволосый герич. Глухие и слепые, как калеки, дома из такого же желтого камня, что и внешняя стена. Редкие окна затянуты разноцветными рваными тряпками, крыши — не покатые, как в Ронстраде, а плоские, на некоторых из них красуются полотняные навесы на шестах, под которыми копошатся те же мухи, обнаглевшие настолько, что их вообще не особо волнуют слабые окрики или ленивые пинки. Сухие огороды, нищета, при которой люди делят отбросы с падальщиками. Голод, с лихвой разукрасивший истощенные серые лица с бесцветными глазами. Болезни, путешествующие по узеньким улочкам в безжалостной чесотке различных торговцев и лихорадочном припадочном кашле босоногих рабов.

Величайший город пустыни на деле оказался вонючим, полуразложившимся трупом животного, по которому снуют и почитают свои низменные заботы великими деяниями жалкие мошки. И сюда мечтают вернуться те изгнанники, портреты которых висят на привратной башне?! Все здесь было скрыто налетом пыли, будто тончайшей полупрозрачной накидкой, которую никак не сорвать. Ни висящих в воздухе прекрасных садов, ни фонтанов или водоемов — лишь редкие деревья да грязные арыки. Под ногами валялись трупы как дохлых псов, так и мух, сбитых палками и раздавленных ногами. Чумазые дети играли в пыли, каркали водоносы, предлагая свой товар, погонщики наполняли город воплями и звериными призывами, нищие и калеки толпились, как те самые мухи вдоль дороги, вымогая и воруя.

Рабов вели по главной улице, и народу здесь было — не протолкнуться. Караванные надсмотрщики и охранники буквально пробивали себе путь через толпу, а шейхи верхом на верблюдах вообще не обращали никакого внимания на то, что кто-то временами кричит под ногами их животных, или на то, что ноги порой хрустят человеческими телами.

Вдруг Ильдиар услышал громкое протяжное шипение, которое, будто багровой нитью в старом сером ковре, отчетливо проходило сквозь шум толпы. От этого звука вмиг похолодело сердце. К шипению тут же присоединилась слитная мелодия нескольких дудочек. Проходя мимо какого-то двора, граф де Нот увидел жуткую картину. К могучей стене из желтого камня была прикована огромная кобра футов двадцати в длину. Блестящее скользкое тело перехватывали крепкие стальные обручи, соединенные со стеной коваными цепями. Чудовище, без сомнений, было в ярости, поскольку встало на хвост и в безумии билось из стороны в сторону, пытаясь разорвать оковы. Расправленный капюшон походил на парус, пасть змеи была так широко раскрыта, что Ильдиар с легкостью мог бы в ней уместиться. С двухфутовых клыков капал яд, с шипением выжигая дыры в камне. Желтые глаза с черными вертикальными зрачками выбирали жертву, перемещая взгляд с одного застывшего в некотором отдалении человека на другого. Перед коброй полукольцом на ковриках, поджав под себя ноги, сидели несколько стариков в сиреневых одеждах и тюрбанах. Они играли на тростниковых дудочках, пытаясь успокоить монстра. Было видно, что мелодия (или, скорее, ритмичное покачивание дудочек) успокаивает змею, поскольку она постепенно переставала биться, капюшон сложился, а глаза помутнели. Огромное зеленое тело начало покачиваться в такт мелодии — кобра медленно танцевала, успокаиваясь и засыпая, а факиры все играли…

Некоторое время караван продолжал двигаться по главной улице, но через три квартала от «змеиного подворья» свернул на какую-то неприметную улочку, идущую под уклон в северо-восточном направлении.

— Переулок Селим-фатх, Скорпионье Жало, — прошептал на ухо Ильдиару красноволосый герич.

— Куда он ведет? — таким же шепотом спросил рыцарь.

— В квартал рынка.

— Рынка?

— Рынка рабов, северянин, рабов. Где нас и продадут какому-нибудь ублюдку-асару, да сгниет его тело в пустыне…

Он, видимо, собирался добавить что-то еще, но вдруг рядом возник дюжий надсмотрщик:

— Эй! Меряетесь языками без дозволения?! — Толстяк сплюнул на раба-герича сквозь гнилые желтые зубы. — Радуетесь, что не достались на обед бергарам?

Отвечать, судя по всему, не требовалось, так как в следующий миг надсмотрщик огрел обоих кнутом. Дальше шли в молчании, не слишком-то озираясь по сторонам.

В переулке Селим-фатх порой попадались горожане в пыльных халатах и выгоревших на солнце тюрбанах, несшие корзины или кувшины на головах. Они вжимались в стены, пропуская верблюдов Али-Ан-Хасана и других шейхов.

Примерно к полудню караван дошел. Рынок рабов представлял собой большую площадь, окруженную каменной стеной, вдоль которой был выстроен широкий, сколоченный из крепких досок помост.

Площадь рынка рабов была забита народом, как лодка рыбака, полная карася-фаскара при хорошем улове. Бедняки пришли из любопытства или, быть может, в отчаянии опознать в одном из рабов родственника или друга, из числа тех, кого забрала Пустыня. Богатые же, поедая финики и апельсины, приценивались и выбирали невольников, обсуждали их достоинства и недостатки, советовали друзьям или же оных отговаривали. В пестрой толпе шныряли нищие и попрошайки, а также слухачи султана и великого визиря, вынюхивающие и оценивающие настроения народа. Лицемерные в своем благочестии муллы, ученые мужи и духовные лица, с деланным неодобрением взирали на помост рабов и проповедовали закон пустыни: «Каждый в песках рожден быть свободным», но сами при этом алчно оглядывали живой товар. Почетные места занимали паланкины, окруженные носильщиками, опахальщиками, мухобоями и охранниками. За полупрозрачными пологами проглядывали очертания как женских, так и мужских тел.

На ступенях помоста сидели два рыночных бахши́: один в темно-синем халате и такой же чалме, другой — в апельсиновых одеяниях. Они играли на дутарах, ритмично подергивая жильные струны мизрабами, кольцами с крючками. Народные певцы пели о нелегкой судьбе невольников и восхваляли волю к жизни. Правда, их голосов почти не было слышно из-за шума толпы и базара. На помосте вереницей выстроилась цепочка рабов со скованными руками и ногами. У каждого на груди висела табличка с нанесенными мелом надписями, среди которых были имя и номер. Среди рабов присутствовали мужчины всех возрастов, женщины, дети, и даже орки. Грязные, потные, избитые, с иссеченными спинами и исхудалые от голода, они ждали своей участи и молили каждый своего бога, чтобы в душе нового хозяина была хотя бы капля жалости и сострадания.

Перед невольниками вышагивал низкорослый толстяк и тоненьким пронзительным голосом расхваливал товар. За ним, будто тень, следовал писец с большущей книгой и тростниковым пером, которым он записывал в книгу подробности сделок. Также по помосту бродил, словно голодный тигр, жирный надсмотрщик с плетью — он пристально наблюдал за рабами и всякий раз, когда кто-то из невольников смел поднять глаза на высокородных асаров, стегал провинившегося, словно мула. Мухобои с палками следили, чтобы мухи не грызли ноги и не вились над рабами, метельщики сметали дохлых мух с помоста.

В толпе раздавались крики — кто-то поддерживал цену, назначенную работорговцем, кто-то предлагал больше, кто-то еще больше, и так до тех пор, пока с какого-нибудь невольника не снимали табличку, толстяк с мерзким голосом не получал мешочек с золотом, а писец не оформлял сделку. После чего проданного раба отцепляли от общей связки, будто отслуживший свое ключ, и уводили с помоста, предоставляя новому хозяину.

До того, как Ильдиар де Нот попал на эту площадь, он еще до конца не понимал, что происходит. То, что творилось здесь, было настолько чуждо его мировоззрению, вере, моральным убеждениям, да и видению жизни в целом, что он весь внутренне похолодел. До того, как караван рабов начали вести через толпу, он считал себя кем-то вроде военнопленного, с которым тот, в ком есть хоть тень чести, не позволит себе совершить подобной подлости. Ныне же он понял, насколько заблуждался. Его ждет та же участь, что и только что проданного герича средних лет, который «Да вы поглядите на его зубы! Они ведь из жемчуга! Поглядите на его руки — их выковали из металла!». Ныне он даже не человек. Ныне он товар, как апельсин, как глиняный горшок, как обезьянка. Да, скорее, как обезьянка — бледнокожая диковинка.

Когда вереница рабов визиря Мечей подошла еще ближе, стало видно, что у самого помоста стоят несколько стражников в алых одеждах и тюрбанах, с копьями и круглыми щитами. На их загорелых лицах застыло отсутствующее выражение — этих людей волновало, судя по всему, лишь то, что им жарко, а до окончания службы (в полночь) еще более двенадцати часов.

Караван подвели к двери, пробитой в стене помоста, и Хасан, отдав какие-то распоряжения резво подскочившему к нему толстому работорговцу, удалился. За ним, напоследок оглянувшись на Ильдиара и, как отметил про себя паладин, бросив словно бы прощальный взгляд на Валери, помчался Сахид Альири.

Стража расступилась, с кованых ручек двери сняли замок, а саму дверь распахнули. Надсмотрщики хлыстами погнали всех рабов во тьму. Ильдиар зашел одним из первых, его толкнули в спину, и, не ожидавший этого, он, перелетев через несколько ступенек, спускающихся вниз, распростерся на полу. Когда все рабы оказались в застенке, двери закрылись. За их спинами раздалось громыхание огромной цепи.

Шум на площади затих, как будто Ильдиара засунули в бочку и засмолили крышку. Прямо над головой был помост, по нему семенили мухи и ходили люди; доски скрипели и прогибались, в щели сыпался песок. Рабы из каравана Али-Ан-Хасана начали бродить по темнице, ища себе место, что было сделать довольно непросто, учитывая, что в застенке уже находилось около полусотни других пленников, которые глядели на новоприбывших, как на свежее мясо — кто-то даже хрипло отметил подобное сравнение вслух.

В застенке стоял удушающий смрад, и воздух был словно пропущен через сотни, если не тысячи, человеческих тел всех тех, кто здесь когда-либо был. В полутьме (а свет проникал внутрь лишь через тоненькие щели меж досками в потолке) можно было различить, что земляной пол представляет собой тошнотворное смешение из луж крови, рвоты, нечистот и мертвых тел, которые стражники еще не успели вынести. Со всех сторон раздавался кашель или лихорадочный горячечный бред, кое-где — предсмертные хрипы, тонущие в конвульсиях. В воздухе, как померещилось чужеземному паладину, довольно четко проступил образ чудовищных болезней, и казалось, все они непременно обязаны были быть заразными. В данную минуту Ильдиар де Нот, граф Аландский, уверился в непреложном факте: в худшем месте он за всю свою богатую на опасности жизнь не был ни разу.

Застенок был огромным, он углублялся под землю и простирался под всей рыночной площадью. Рабы жались по углам да под стенами. Были здесь и женщины, явно пустынного происхождения: смуглая кожа и белоснежные волосы — асарки. Что же они такого натворили, что их заключили вместе с отребьем: геричами, цыганами, даже орками? Хотя правильнее было бы спросить, кому в лапы они попали? Ведь есть много шейхов, или, как уже отмечалось ранее, пустынных разбойников, которые поволокут даже самого султана на рабский рынок, приведись им такая возможность.

Паладин уже присмотрел для себя уютный темный угол, когда вдруг за спиной услышал: — Вот дела! Баба в застенке, и не орчиха или асарка! У нас праздник, братцы…

Ильдиар обернулся и с ужасом увидел, как несколько рабов из числа находившихся здесь раньше подступают с трех сторон к Валери! Она закричала, отступая к стене, и… граф де Нот бросился к ней.

Первый раб откатился, получив ногой в живот, второй отлетел со сломанным носом, остальные сами поспешили отползти подальше. Валери сжалась на земляном полу, закрыв голову руками. Она была в отчаянии, слезы текли по ее щекам, губы шевелились, будто она хотела что-то спросить, но не знала кого. Ильдиар вроде бы даже различил: «Почему ты оставил меня? Почему?» Ее бог или незримый дух-хранитель, к которому она обращалась, само собой, не дал ответа. Ей было страшно, этой маленькой женщине, она никому не верила, никого здесь не знала, ее красота и беззащитность делали ее лакомым куском, лучшей костью, что только могут бросить голодным псам.

Рыцарь-раб огляделся. Со всех сторон во мраке проглядывали фигуры, извивающиеся, словно огромные черви, с блестящими глазами насекомых, с приоткрытыми слюнявыми ртами, чешущиеся, как блохастые собаки.

«Звери, — подумал Ильдиар, сокрушенно отмечая, что сам выглядит немногим лучше. — Мы все здесь звери. Человек уже не человек, когда у него при жизни отбирают саму его жизнь. И это отнюдь не каземат — это зверинец». Да, это была клетка, в которую безжалостной рукой ловца согнали и волков, и тигров, и львов, и гиен, и змей, но также и антилоп, и газелей, и ланей, даже кроликов. А когда тебя со всех сторон окружают раненые, обезумевшие от отчаяния и безысходности звери, у тебя остается лишь два варианта: либо быть сожранным, либо стать самым опасным хищником среди них.

— Кто тронет ее — разорву в клочья! — на все подземелье проревел граф де Нот.

Судя по всему, разорванным в клочья быть сегодня никому не хотелось, поэтому рабы отползли подальше от Ильдиара и Валери.

Но был здесь все же, скрываясь во мраке, тот, кто считал иначе:

— Кто ты такой, чужеземец? — раздался грозный голос из темноты. — Кто ты такой, чтобы указывать в моем подземелье?

Как паладин ни напрягал зрение, он не смог различить говорившего, но при этом он вдруг понял, что все рабы держатся от него на почтительном расстоянии и отчаянно делают вид, будто бы даже не слышат, что вообще кто-то что-то говорит.

— Кто там?! — Граф де Нот махнул перед глазами рукой, словно пытаясь отогнать завесу тьмы. — Покажись! Или оставь меня в покое!

— Нечасто сюда попадают чужаки, которые смеют раскрывать свой рот в моем подземелье. Отвечай, как тебя зовут, чужеземец, — повторил голос.

— Что тебе в моем имени? — с вызовом спросил Ильдиар. Своей решительностью он пытался прикрыть поднявшийся вдруг в нем страх.

Кто-то сзади подполз к паладину. Кто-то тронул его за ногу.

— Валери?

Девушка испуганно ткнула пальцем во тьму. Оттуда не моргая смотрели два больших глаза, словно выкованные из металла. И это не были глаза человека, то были глаза демона, существа, рожденного в Бездне! Дрожь пробежала по всему телу ронстрадского графа. За всю свою жизнь он не встречал демонов, хотя много о них слышал. Столько лет его готовили к подобной встрече, и сейчас, в этот роковой миг, он не был силен духом, а в вере был нерешителен. Демон выбрал наилучшее время, чтобы поймать его в свои сети.

— Его зовут Ильдиар, — вместо паладина ответила вдруг Валери и отползла куда-то в дальний угол.

«Удружила, ничего не скажешь! — гневно подумал Ильдиар. — И это — отплата за спасенную жизнь? Дважды спасенную?! Неблагодарные женщины…»

Спустя полминуты тишины обладатель металлических глаз снова заговорил, только теперь он не грозил:

— Подойди, Ильдиар.

— Отчего я должен тебе повиноваться?

— Тебе есть, что услышать, паладин из Ронстрада. А мне есть, что рассказать тебе…

Ильдиар сжал зубы. Это существо знало его… Хотя чему удивляться, имея дело с тварью ночи, которой ведомы все твои тайные помыслы и чаяния?

— Не нужно так бояться, граф, — существо подтвердило догадки Ильдиара. — Подойди, я ничего тебе не сделаю…

Паладин решил подчиниться — действительно, что он терял? Оглянувшись на Валери, которая испуганно взирала на него, обхватив себя руками, Ильдиар медленно двинулся к говорившему. В углу, где сходились две потрескавшиеся за века, выложенные грубым камнем стены, шевелилась сама тьма. Сгусток черноты с приближением рыцаря словно обрел очертания человеческой фигуры. Что же это за демон, обитающий здесь, в рабском застенке Ан-Хара?

Демон в это время достал что-то из-за пояса; Ильдиар сжал кулаки, приготовившись защищаться, но при этом он прекрасно понимал, что ему ничто не поможет.

Фырх… Фырх… Кресало несколько раз сухо чиркнуло по кремню, и искры воспламенили трут. Небольшая лучина, загоревшаяся от огнива, осветила застенок и своего хозяина. Рыцарь просто опешил… от своей мнительности. На него с дикой кривой ухмылкой смотрел огромный чернокожий человек — всего лишь человек! Теперь, при свете лучины, его глаза вовсе не казались металлическими — они были серыми. Герич был почти полностью обнажен, а из одежды на нем осталась лишь грязная набедренная повязка. Могучие плечи, руки и торс были покрыты толстым слоем пыли. Неровные отсветы от огня плясали на лишенной всяких волос покатой голове.

— Не меня тебе стоит опасаться, паладин, — искривил пухлые губы огромный герич. — Здесь, — он обвел взглядом подземелье, — обитает кое-кто пострашнее. Но, я вижу, ты все равно опасаешься. Хотя мне о тебе рассказывали как о бесстрашном и чуть ли не неуязвимом.

— Неуязвимые не становятся рабами, — отпарировал Ильдиар. — А бесстрашие легко подавить — достаточно всего лишь нагнать страху…

— Возможно, — не стал спорить герич. — Подойди, можешь сесть на эту колоду.

Переборов себя, Ильдиар подошел и сел на старый полусгнивший пень, который едва не рассыпался под ним в труху.

— Конечно же, я о тебе наслышан, благородный сэр Ильдиар де Нот, великий магистр ордена Священного Пламени…

— Бывший магистр, — прищурился граф. — Мои звания и регалии с недавних пор несколько… изменились.

— Какая жалость, — сказал чернокожий, и было непонятно, издевается он, или говорит серьезно.

— Раз уж ты откуда-то меня знаешь, могу я узнать, откуда? И кто ты сам такой? — спросил Ильдиар, выискивая взглядом Валери. Та сидела в противоположном углу, свернувшись, словно кошка. Девушка со страхом смотрела на паладина и его собеседника.

— Такой же раб, как и ты, — последовал ответ. — Я давно тебя знаю, Ильдиар де Нот. И я ждал тебя.

— Ждал? — Паладин весь напрягся. — Что это значит? Ты причастен к моему похищению?

Сверкнули жемчужные зубы, и герич расхохотался.

— О, нет. Не причастен. Но я знал, что ты в плену, поэтому ждал.

— Но как ты узнал?

— «Рабский хрип»… Ты знаешь, что это такое? Нет? Один раб хрипит на ухо другому, тот — третьему, этот — следующему, и так с обветренных, иссушенных зноем губ до уха, а от уха до губ весть ползет через пески. Пустыня — земля негодяев и земля рабов.

— Значит, ты знал, что меня ведут в Ан-Хар, не выходя из этого застенка?

— В пустыне говорят: пути всех рабов приводят в Ан-Хар… рано или поздно. Так что мне оставалось лишь следить за погоней солнца и луны и дожидаться. Я сперва не поверил, когда услышал, что ты стал рабом, чужеземец. Да и с чего бы тебе объявляться в пустыне, далеко от своего дома, в одиночку? Слишком много интриг и подлостей я повидал на караванных тропах, слишком много миражей омывали меня своими лживыми посулами, и до последнего я сомневался. Не верил. Считал, что это чьи-то козни. Но теперь… Что ж, думаю, мне стоит извиниться за эту мою… проверку.

— Проверку?

— В чем я был уверен точно, так это в том, что подлинный Ильдиар де Нот, человек о котором мне рассказывали, ни за что не даст женщину в обиду. Поэтому я велел парочке здешних обитателей немного испугать вас, чтобы тайное… хм… стало явным. Это, знаешь ли, как у алхимиков из башни Слоновой Кости. Они называют это экс-пири-ннент.

— Это не эксперимент! — возмутился граф де Нот. — Это подлость!

— Как знаешь, северянин. Но иначе мне было не увериться.

— Так кто ты такой, и откуда знаешь мое имя?

— Меня зовут Джан, — представился чернокожий гигант. — Точнее будет не так. Я — сэр Джан Ферах-Рауд, рыцарь и паладин Ронстрада.

— Что?! — воскликнул пораженный Ильдиар. И только спустя пару мгновений понял, что этот Джан, или кто он там был, просто потешается над ним, пытаясь его еще больше унизить.

— Ты не поверил мне? Ха-ха-ха. — Раб звучно рассмеялся.

— Зачем ты это делаешь? — сузил глаза Ильдиар. — Хочешь поглумиться? Выставить меня жалким и ничтожным?

— Нет, паладин, я не пытаюсь сломать тебя — это сделают твои будущие хозяева. Я на самом деле рыцарь Ронстрада, но свое звание получил далеко от вашего королевства.

— Как такое могло случиться?

— Что тебе говорит имя Малкольм Стурм? — Герич пытливо взглянул на Ильдиара.

Странный вопрос отозвался эхом в памяти паладина. Малкольм Стурм… Сэр Малкольм Стурм, рыцарь из ордена Златоокого Льва, преступивший закон и изгнанный за это из Ронстрада. Это было более двадцати лет назад. Ильдиару самому тогда было восемнадцать, с его посвящения в паладины не прошло и года. В Гортене был собран Орденский Трибунал, где упомянутого рыцаря приговорили к изгнанию из родных земель, и только потом, спустя годы, открылось, что сэр Малкольм Стурм был осужден несправедливо. Когда это выяснилось, будучи уже великим магистром (через двенадцать лет после трибунала), Ильдиар собрал отряд из лучших рыцарей своего ордена, призванный найти изгнанного паладина. Пройдя по пустыне немногим более пятидесяти миль и встретив орду вождя орков Аргорра Кричащего, они стали в песках и дали бой. Потери были значительными: из сорока рыцарей, отправившихся в путь, в Белый замок вернулось лишь семеро. Гордый поход, имеющий славную цель, бесславно завершился…

— Что тебе говорит имя Малкольм Стурм, паладин? — сверкнул глазами Джан, вырвав Ильдиара из задумчивости и далеких воспоминаний.

— Сэр Стурм — один из лучших представителей ордена Златоокого Льва. Но из-за козней его недругов он был изгнан из Ронстрада. Оклеветанный и униженный, он покинул свой дом, и падальщики поживились его наследством.

— Сэр Малкольм Стурм, — вставил Джан, — со своими близкими и соратниками прошел по пустыне до Агаррон-Сара, далекого оазиса в сердце песков. Там он построил замок и назвал его Аскалот, на шпилях Аскалота он вывесил знамя Ронстрада. Лилии цветут и лев скалится над пустыней со шпилей замка в Агаррон-Саре.

— Не может быть… — пораженно проворил паладин. — Но откуда ты об этом знаешь?

— Сэр Малкольм Стурм — мой отец… Приемный. Я сам сирота из рода геричей, асары не признают нас за равных, они угнетают и презирают нас — мы для них лишь товар. Меня и моих родителей увели в рабство, когда я был совсем маленьким. Сэр Малкольм выкупил меня, мне тогда и пяти лет не было. Он заботился обо мне, держал при себе, защищал. Я стал для него сыном. Он обучил меня искусству мечника, управлению боевым конем и обращению с тяжелым копьем. Он учил меня грамоте, стихосложению и религии, наставлял по рыцарскому кодексу Ронстрада. И в семнадцать лет посвятил в рыцари, наделив именем сэра Джана Ферах-Рауда, что значит «Грифон Пустыни»…

Граф де Нот слушал удивительный рассказ, не перебивая и не задавая вопросов, хоть их было немало. Джан продолжал:

— Мой отец получал вести из Ронстрада. Каждую вторую луну к нам прилетал грифоний всадник с новостями и посланиями с родины моего отца. Он узнал, что молодой магистр ордена Священного Пламени собирает поход, призванный найти и вернуть его в Ронстрад. Он поехал навстречу, я был с ним. Когда мы добрались до Карим-Н'адар, Колодца Песчаных Бурь, места, где вы бились с орками, то увидели лишь гниющие под палящим солнцем трупы зеленокожих, даже грифы там не летали, боясь отравиться подобной снедью. Кровавое поле боя, заваленное трупами и заметаемое песком, — да, тогда меня это сильно впечатлило и напугало. Сейчас, когда я видел кое-что и похуже, те страшные воспоминания уже померкли.

— Почему вы не догнали нас?

— Бергары, — сказал Джан. — Дети Тьмы. Они атаковали нас, и мы отступили. Так ведь говорят важные ронстрадские рыцари, когда бегут с поля боя, сверкая пятками, — отступили? — (Ильдиар утвердительно кивнул). — После возвращения в Аскалот отец долго раздумывал, все порывался собрать караван в Ронстрад. Но этому не суждено было сбыться. Он сказал мне, что за годы, проведенные в Агаррон-Саре, сильно привязался к пустыне и просто не сможет ее оставить. Тогда он написал тебе благодарственное послание, в котором попытался все объяснить и которое ты, судя по всему, так и не получил… Сэр Малкольм был тебе невероятно признателен. Отец собирал все слухи, все новости о твоих приключениях и радовался каждому твоему подвигу. Отец научил меня, что Ильдиар де Нот, великий магистр ордена Священного Пламени, — самый благочестивый и достойный рыцарь. Что он друг. И даже не зная тебя, я все эти годы считал тебя и своим другом.

— Но как так вышло, что ты оказался здесь? — спросил Ильдиар. — Сэр Малкольм не позволил бы своему сыну и мгновения оставаться в рабстве и…

— Сэр Малкольм мертв.

Ильдиар опустил голову и нахмурился. Он был рад услышать, что человек, чья судьба тревожила его долгие годы, не сгинул после несправедливого изгнания, что он начал новую жизнь и свыкся с ней, и известие о его смерти огорчило его.

— Как это произошло? — глухо спросил граф де Нот.

— Убил кто-то из слуг, — печально проговорил Джан. — Я так и не докопался до истины. Заговоры и интриги — не по моей части. Племянник сэра Малкольма, сэр Николас, выгнал меня как собаку и лишь посмеялся надо мной, когда я вызвал его на поединок.

— Давно это было?

— Около четырех лет назад.

— Но как ты оказался здесь? Как стал рабом?

— Это произошло через два дня после моего изгнания из Аскалота. Ловцы удачи. Четверо. После той стычки — трое. — Джан недобро усмехнулся. — Связали меня и притащили в Ан-Хар, в этот самый застенок. И с тех самых пор я здесь.

— Неужели тебя никто не купил за все это время?

— Нет. — Джан обвел пристальным и подозрительным взглядом стены, будто к чему-то прислушиваясь. Отдельного его внимания удостоилась противоположная от входа стена, под которой никого не было. Она была сложена из рыхлого плесневелого ракушечника, трещины в котором походили на вязь букв. Издали создавалось впечатление, будто стена действительно вся исписана. Глаза Джана, когда он посмотрел на нее, словно опустели, и в них не осталось ничего, кроме дымчатой тьмы. Ильдиару это все весьма не понравилось, но герич тут же пришел в себя и продолжил:

— У меня здесь особая роль. Я слежу за порядком среди рабов. Хозяин невольничьего рынка Наскардин-Ан-Гаум весьма разумно подумал, что ему нужен человек, который будет следить, чтобы его товар не передушил сам себя еще в застенке в ожидании продажи. Поэтому я здесь до самой смерти.

— И ты не пробовал бежать?

— Нет, я слишком часто видел тех, кто рисковал… Их отрубленные головы насажены на пики близ речного порта, места, куда им дальше всего удавалось убежать. И это далеко не худшая участь. — Короткий взгляд на стену-с-надписями. — Да и потом… мне ведь некуда бежать, дома у меня больше нет.

— А я был послан сюда, чтобы заключить с султаном договор, — гневно сжал зубы Ильдиар. — Работорговля и ни крохи чести!

— Султан здесь ни при чем. Это все закон пустыни, если можно так выразиться. Если ты не можешь защитить свою жизнь, тогда служи тому, кто может ее у тебя отнять. Вот так-то…

В этот момент зазвенели цепи, двери распахнулись, и двое крепких стражников втолкнули в застенок еще одного раба, какого-то карлика-уродца. Тот, пересчитав все ступени согбенной спиной, упал вниз и захрипел где-то на полу.

— Эй, Джан, это ты там с огнем балуешь? — Один из стражников заглянул вниз, зажимая нос от вони, стоящей в застенке.

— А кто же еще?

— Ну, тогда ладно.

Дверь закрылась, снова послышалось звяканье цепи.

— Быстро, давай помогай, паладин!

Джан вскочил со своего места и бросился к карлику. Ильдиар, ничего не понимая, поспешил за ним.

Герич облокотил нового раба себе на плечо (при этом ноги новенького оторвались от пола); с другой стороны его взял Ильдиар. Они донесли тяжеленного, как мешок камней, карлика до места Джана и уложили его на лавку.

— Ты как, Хвали? — участливо поинтересовался приемный сын сэра Стурма.

Ильдиар понял, что этот раб уже был здесь, просто его куда-то выводили.

— Да как обычно, — прохрипел гном (это был вовсе не карлик, а самый что ни на есть Дор-Тегли, представитель подгорного племени). — А это кто?

— Свежее мясо, чужеземный паладин.

— Понятно.

Гном поднял голову, и только теперь рыцарь понял, что борода у него почти полностью выдрана — из подбородка и щек торчали лишь жалкие ошметки. И кто посмел нанести подобное оскорбление Подгорному? Скорее всего, наглец уже мертв и весьма счастлив по этому поводу. Могучий торс гнома был обнажен, а руки скованы огромными крепкими кандалами, да такими, что самого Ильдиара, наверное, можно было оковать ими вокруг пояса. Большинства зубов не доставало, лицо превратилось в одну сплошную рану. К слову, поэтому его никто и не покупал — слишком «нетоварный» был у него вид, да к тому же — как удержать гнома? Ему же только дай малейший повод — сбежит, да еще и перережет всех в доме нового хозяина. Никто не желал отдавать за него целых двадцать динаров, цену, сниженную вчетверо — небывалое дело! — и это всего лишь за три дня торгов. Богатые покупатели просто проходили мимо, и когда его выставляли на смотр, все кривили губы и забрасывали добропорядочных купцов гнилыми апельсинами, требуя показать следующий «товар». «Добропорядочные купцы» в свою очередь вымещали всю злость на бедняге, а тому хоть бы хны — для гордеца было лучше отправиться на дно реки Дель-аб с перерезанным горлом, нежели до скончания дней прислуживать какому-нибудь богатому асару.

— Кому тебя хотели продать на этот раз?

— О, эта история заслуживает отдельной саги горестей и несчастий! — Покряхтев, гном принял сидячее положение. — Сам Алон-Ан-Салем хотел меня купить для своих копей в Аберджи. Запомни, долговязый, — гном поглядел на Ильдиара и назидательно поднял пухлый палец, — лучше сгинуть в пустыне, чем Аберджи. Это золотые прииски, принадлежащие великому визирю, и поговаривают, что добывает он там не только золото, а еще нечто такое, что прожигает людей и гномов изнутри. Хотел, видите ли, чтобы я, Хвали Гребин, сын Сири из Ахана, сгинул в черных недрах его шакальей норы! Я плюнул этой твари под ноги! Запомни, долговязый, лучше пойти на обед морским коням у берегов Эгины, чем Аберджи! Чешется что-то… — Гном потер иссеченную в кровь спину — от подобных ран граф де Нот, уже, наверное, распростился бы с миром живых, но у дородного гнома все только «чесалось». Судя по всему, били его здесь часто…

— Запомню, — сказал Ильдиар, втайне надеясь, что у Сахида несколько иные планы, чем продавать его великому визирю.

— Ну что, будем знакомы? Меня звать Хвали, сын Сири из Ахана, а ты кто у нас будешь?

— Ильдиар де Нот, к вашим услугам.

— Ильдиар? Белый Рыцарь и граф из Ронстрада? Безумный человечишка, постучавшийся в двери Великого Тинга Ахана? Ну и наделал же ты шуму тогда! Кто бы мог подумать, что такой самодовольный и наглый долговязый, который не побоялся к нам сунуться, сунется также и на невольничий рынок в этой желтой стране! Джан, к слову, мне уже все уши прожужжал: «Ильдиар де Нот скоро заглянет в гости!», «Ильдиар де Нот просто не сможет заблудиться!» Так и вышло! Ну что ж — чему удивляться: пути всех рабов приводят в Ан-Хар… рано или поздно…

* * *

Птица с Гнездовой Башни, по которой ан-харцы определяют время, прокричала три раза, а Ильдиар де Нот уже стоял на помосте, ожидая своей очереди.

Крики и возня площадной толпы сводили с ума, и голова паладина готова была расколоться на тысячу кусков от этого шума. Мухи семенили по помосту, мерзко перебирая лапками, пуча пыльно-изумрудные глаза и шевеля крылышками. Потеющие мухобои отгоняли их своими палками, но те непрестанно возвращались, чтобы вцепиться кому-нибудь из невольников в саднящую, натертую кандалами лодыжку. Вонь потных тел, гниющих фруктов и рыбы, привезенной с речного порта, была просто невыносимой — оказавшийся под открытым небом чужеземный паладин будто бы и не покидал застенка. Можно было подумать, что над площадью рынка рабов хваленые пустынные ветра и не думали дуть — быть может, они просто не хотели пачкать этим зловонием свои эфирные нёба и окунать в испаряющийся пот сотен тел прозрачные крылья? Кто знает…

Всего полчаса назад паладина вывели наружу с десятком других рабов, в числе которых был и Хвали, который, как оказалось, дал клятву, что его продадут лишь по частям, и теперь все они стояли, выстроившись цепочкой и понуро склонив плечи. На груди у Ильдиара де Нота висела табличка, на которой мелом асарской вязью было написано его имя. В рабов тыкали пальцами и плевались косточками фруктов из толпы. То и дело раздавались крики покупателей, свист плетей (кто-то из рабов посмел поднять взгляд на благородного асара) и заливистые вопли Гаума. Хозяин невольничьего рынка сегодня лично представлял товар, ожидая богатых покупателей.

Наскардин-Ан-Гаум, низкорослый смуглолицый уродец, чем-то напоминал жирного гоблина. Скорее всего, длинным носом и маленькими злыми глазками. Коротенькая белая бороденка и глубокие морщины выдавали, что Гаум немолод, и это означало, что он уже давно занимается своим грязным делом, наживаясь на мучениях других. На его голове был скручен огромный алый тюрбан из харумского бархата, а желтый халат, перехваченный складчатым поясом, в любой миг был готов лопнуть на необъятном брюхе. Широкие красные шаровары сходились узкими манжетами на пыльных щиколотках. На ногах работорговец носил расшитые жемчугом алые туфли с кривыми, подкрученными кверху носами — он умудрялся вышагивать по помосту, не загрязнив их.

Крики работорговца не затихали ни на миг и, когда перед толпой появлялся очередной раб, усиливались многократно: заработок Гаума во многом зависел от его языка, а не наличия у невольника прекрасных зубов, сильных мышц или красоты молодого тела, что ценилось на рынке больше всего. Голос толстяка был визглив, хоть и поставлен прекрасно, а объема могучих легких хватило бы, наверное, чтобы надуть паруса всего флота султана Эгины.

Вперед вывели могучего орка, после чего поставили его на колени перед толпой. Три надсмотрщика при этом держали его за цепи. Ноги и руки загоревшего дочерна сына степей были скованы, а рот перетянут крепким кожаным ремнем — не приведи Пустыня, рыкнет на добропорядочных асаров. По почти полностью обнаженному телу, исписанному бледными татуировками и застарелыми шрамами, обильно катил пот, оставляя на груди и спине грязные полосы. Волосы раба были выдерганы: из некогда, должно быть, длинного хвоста осталось несколько жалких прядей.

— Как и меня, его унизили и обесчестили, — прохрипел Ильдиару Хвали. — Но меня тешит то, что, когда мне выскубывали бороду, я задушил двоих стражников, а Лоргр (так, судя по всему, звали орка-раба) — всего лишь одного. Правда, начальника стражи, но это ничего не меняет…

Ильдиар решил, что среди рабов это, наверное, последний оставшийся предмет гордости — количество и качество убитых ими пленителей. Джан убил одного из ловцов удачи, которые скрутили его в песках, Хвали задушил двоих стражников, когда те пытались отрезать ему бороду, орк расправился с самим начальником стражи. А скольким отомстил он, Ильдиар де Нот, первый меч Ронстрада? Его пленил всего лишь один человек, и он оказался совершенно бессилен перед ним.

Глядя, как надсмотрщики силой оттягивают голову орка, просунув крючья под ремень, перетягивающий ему рот, чтобы предоставить лицо раба на обозрение толпе, Ильдиар сжал зубы.

Гаум же в это время расхваливал все преимущества невольника:

— Раб Лоргр, орочьей породы, тридцати двух лет. Вы посмотрите на эти мышцы — да они же из камня! Всего пять динаров? Да аистовое яйцо на птичьем рынке стоит дороже! — Толстяк засеменил перед стреноженным рабом. — Кто больше? Поглядите на него: какая мощь скрывается в этом теле! Он будет работать от рассвета и до следующего рассвета — мерзкому отродью не нужно даже тратить время на молитву Пустыне! Семь динаров? Если взять его телохранителем, ни одна бергарская собака на вас не оскалится! Тридцать динаров? — (Тема бергаров в пустыне, похоже, была весьма острой — это был козырь Гаума). — Есть еще желающие купить одного единственного воина, который сам расправится с армией врага? Тридцать пять динаров? Да за тридцать пять динаров я его выставлю на арене Ан-Хара и выиграю втрое больше! Сорок динаров? Он может стать непробиваемым телохранителем для вашей супруги, благородный шейх Абиб! Сорок один динар? Что же вы так, шейх, в один лишний динар оценили безопасность дражайшей супруги?! Ну же! Ну?! Что, никто больше? Что ж, только для вас, шейх Абиб, и только учитывая сегодняшний прекрасный солнечный день. Раб Лоргр, орочьей породы, тридцати двух лет. Продан!

Трое надсмотрщиков подняли орка на ноги и поволокли его с помоста к паланкину шейха, чтобы тот мог вволю налюбоваться покупкой. Гаум же в это время принимал мешочек с сорока одним полновесным золотым динаром. Спешащий за ним рябой писарь заносил в толстую, как сам Гаум, книгу подробности продажи.

— Повезло ему, — прошептал Хвали, — почитай, уже на свободе. Шейху Абибу-Ан-Измири из Наира глотку перегрызть, что хлебную лепешку прокусить…

— Следующий раб — северянин Ильдиар, тридцати восьми лет, бывший рыцарь Ронстрада! — закричал Гаум, и два надсмотрщика подтолкнули Ильдиара вперед тупыми концами своих копий.

Ильдиар споткнулся и едва не рухнул лицом на настил. Видел бы его сейчас отец. Что бы он сказал?

— Да вы посмотрите на него: это же идеальное тело! Поджарое, как у тигра! Могучее, как ствол карагача!

Сейчас тело Ильдиара могло напомнить лишь сухую ветку: серое от грязи, покрытое уродливыми пятнами солнечных ожогов и многочисленными ссадинами. Из-за невзгод пути и отсутствия нормальных еды, питья и сна оно сильно истощилось, из-под тонкой кожи проступали все ребра, хребет жутко топорщился позвонками, руки и ноги, некогда налитые сильными мышцами, сейчас одрябли. Волосы и косматая борода были нечесаны и спутаны, как терновник, и в них смешались песок и остатки еды из общего котла еще на пути в Ан-Хар. Тяжелые мешки под глазами и грязь вкупе с проявившейся сединой делали его стариком. Где углядел Гаум в этом человеке «поджарость тигра» и «могущество карагача», было совершенно неясно.

Кто-то из толпы презрительно крикнул: «Три динара!»

— Три?! — опешил работорговец. — Да это же северная кровь! Редкость в наших землях.

— Пять! Он худ и у него что-то с ребрами! — подметил чей-то натасканный взгляд.

— Пять?! — возмутился Гаум, и казалось, что он вот-вот выщиплет себе всю куцую бороденку от досады. — Мне сказали, что это граф! Это, как шейх у нас.

— Двадцать! — крикнул кто-то. — Добавлю его в клетку с герцогом и бароном! Будут три веселые мартышки!

— То-то же! — самодовольно осклабился работорговец и свел кончики пальцев на обширном животе. — Но он, говорят, еще и чародей!

— Покажи! — раздался голос из толпы.

— Уж не хотите, чтобы он вас в ящерицу превратил, Махард, портовый хозяин? — расхохотался Гаум. — Или в ишака?

— Двадцать пять динаров и твой тюрбан! — ткнул пальцем веселый портовый хозяин.

— Двадцать восемь, без тюрбана, — вторил ему его сосед, хозяин горшечных рядов…

В общем, торги с какой-то стороны были довольно интересными — благодаря фантазии Наскардина-Ан-Гаума. Как ни странно, Ильдиара несколько забавляли все те похвалы, титулы и достоинства, коими награждал его толстяк-работорговец. За последние полчаса он узнал о себе много нового. Например, о том, что он внебрачный сын самого северного короля. И это притом, что на самом деле он старше Инстрельда Лорана почти на полтора года. Неважно — цена возросла втрое, и уже составляла сто четырнадцать динаров. Гаум потирал руки.

Ильдиар поднял голову. Внезапно он почувствовал, как кто-то очень пристально на него смотрит, причем отнюдь не вязким, как патока, приценивающимся взглядом. Так и было — на него смотрел Сахид Альири. Пожаловал собственной персоной. По закону работорговли, как ему рассказали Джан и Хвали, ловцы удачи получают ровно половину прибыли за проданного раба. Но Сахид был здесь явно не за тем, чтобы удостовериться в честности сделки. Он подошел к Гауму и что-то быстро зашептал ему на ухо. Тот покивал, измерил Ильдиара пристальным взглядом и продолжил торг:

— Сто четырнадцать динаров? А как вам будет, если я скажу, что этот паладин прошел в одиночку через всю пустыню?..

Сахид Альири вздохнул и присел на один из ящиков, что пирамидой стояли возле стены у края помоста.

— Сто двадцать! Как для твоего постоянного покупателя, Гаум… — воскликнул кто-то.

Ильдиар заметил, как Гаум осторожно повернулся к Сахиду Альири, тот слегка покачал головой в ответ, и работорговец ответил:

— К сожалению, дорогой Халем, вы не так часто покупаете рабов, как мне бы того хотелось. Что, о светоч мой, дева Ситра? — (Ильдиар посмотрел на эту Ситру — богатую асарку, выглядывающую из-за дымчатого полога паланкина — или дева была там не одна, или это была обманчивая игра света и тени, но за полупрозрачной тканью виднелась изящная женская фигура… с четырьмя руками!). — Сто сорок? Выбираете пополнение для своего гарема? Шучу-шучу… А вы знаете, что он непревзойденно дерется на мечах…

И так далее… Цена уже подбиралась к двумстам динарам, когда на торговой площади вдруг показались конные воины, скачущие во дворец. У помоста будто прошел мор — всё кругом мгновенно онемело. Разговоры прервались буквально на полуслове, даже мухи, казалось, перестали жужжать. И покупающие, и продающие тут же склонились в поклоне. Гаум и остальные асары, не сговариваясь, дотронулись тыльной стороной ладони сначала до губ, затем до лба. Сахид Альири при этом повел себя совсем уж странно: опасливо озираясь, отступил на шаг и скрылся в толпе.

Первый из всадников остановил коня, оценивая товар, — ему поспешили освободить место прямо перед помостом. Хвали, стоящий в цепочке рабов где-то позади, тихо рыкнул. Ильдиар догадался, что это и есть пресловутый Алон-Ан-Салем, великий визирь Ан-Хара.

Удивительный, лоснящийся капельками пота под солнечными лучами черный конь бил копытом, поднимая в воздух над землей облачка пыли, и звенел дорогой алой сбруей с вшитыми в нее золотыми кольцами. На сгорбленных плечах его хозяина возлежал тяжелый сиреневый плащ, расшитый позолоченной асарской вязью, на голове — такой же тюрбан с большим многогранным алмазом на уровне лба и длинным зеленым пером, слегка колышущимся на ветру. Великий визирь был стар: смуглая кожа жителя пустыни, казалось, была натянута прямо на череп, узкие скулы делали его лицо похожим на наконечник копья, морщины во множестве своем скопились у глаз и в уголках рта, белая жиденькая борода спускалась на пояс. Величественный тщеславный взгляд яснее сотни глашатаев объявлял окружающим, что перед ними — бог, или же, по крайней мере, тот, кто привык, чтобы к нему относились, как к богу.

Позади великого визиря остановилась султанская гвардия — Необоримые. У всех как у одного — серые кони, алые плащи и тюрбаны, лица завешаны кольчатыми бармицами, сходящими на грудь, и лишь нахмуренные глаза под белыми асарскими бровями зло поблескивают в прорезях. Ильдиар отметил, что они все время держат ладонь на рукояти ятагана. Необоримые всегда были готовы вскинуть сталь и защитить своего повелителя.

— Как тебя зовут, белый раб? — поинтересовался великий визирь. — Судя по твоим плечам, ты был специально рожден для работы на моем золотом прииске в Аберджи.

«Великий визирь, — подумал граф де Нот. — Именно этот человек… Именно ради разговора с ним я был сюда отправлен… Но и в страшном сне я не мог предположить, что наш с ним разговор будет происходить подобным образом».

— Я был послан сюда из Ронстрада, чтобы… — начал было Ильдиар, но великий визирь недовольно вскинул руку.

— Я спросил о другом, — сказал величайший сановник пустыни. — Хотя это и не важно! Твое имя — ничего не стоит, белый раб! Ты сам — всего лишь мимолетная тень на песке!

— Мимолетная тень? — прищурился Ильдиар. — И это говорит мне тень, стоящая позади поистине великого?

Невольничий рынок замер. Было слышно, как испуганные мухи разбегаются в стороны, а ветер колышет шелковые пологи паланкинов и треплет плащи Необоримых.

Сахид Альири с нескрываемой тревогой в глазах выглянул из-за плеча какого-то горожанина, а Хвали, стоящий за спиной Ильдиара, усмехнулся. Прочие попытались сделать вид, что не услышали публичного оскорбления великого визиря.

— Смерть этой белокожей собаке! — презрительно скривил тонкие губы старик. Стража рынка тут же бросилась выполнять приказ первого султанского советника и самого влиятельного человека Ан-Хара. — Двадцать кинжалов ему!

— Не имеешь права, визирь, — раздался хриплый голос. Алон-Ан-Салем столь же медленно, как действие смертельного паучьего яда, глянул вбок. Конечно же, это был Хвали. — Согласно «Фирману о рабах», подписанному его величеством султаном Ахмедом-Ан-Джаркином, никто не может посягнуть на жизнь чужого раба, будь то дикий бергар или же сам султан!

Ильдиар удивился — это же сколько нужно было пробыть в этом грязном, вонючем месте рабом, чтобы выучить законы султаната?

Великий визирь криво усмехнулся, отчего его борода слегка скосилась набок.

— А ты, подгорный безбородый червь, как я погляжу, чтишь законы Ан-Хара? Что ж, будь по-твоему. Десять плетей северному ублюдку и пятнадцать — безбородому коротышке!

Смуглолицые стражники рынка устремились к провинившимся. После первого же удара в живот костяной тростью начальника стражи — жирного вояки с длинным пером, украшающим чалму, — Ильдиар упал на колени; чтобы свалить гнома потребовалось три удара. Надсмотрщики подхватили паладина за цепи, соединяющие кандалы на руках, и поволокли к дыбе, стоящей здесь, видимо, специально для подобных случаев. Толпа собралась уже преогромная: казалось, на площади рынка сейчас пребывают все жители пустынного города. И все они с превеликим любопытством предвкушали наказание.

— Р-раз, — дюжий кат замахнулся кнутом, и в следующий миг со свистом первый удар обрушился на чужеземного паладина.

Больше Ильдиар не слышал ничего, потеряв сознание от боли. Где-то на краю слуха до него доносился ритмичный свист хлыста, и еще он чувствовал, как его тело дергается в такт ударам…

* * *

…Когда он пришел в себя, то не смог даже пошевелить плечами. Он лежал на животе, в луже собственной крови, на руках алели порезы и багровые следы от кожаных ремней, которыми его привязывали к дыбе.

— Ты как, паладин? — раздался где-то над головой знакомый голос, полный участия. К Бансроту тебя, змея участливая. Гори в Бездне!

— Ты-ы? — просипел Ильдиар, и кровь вместе со слюной потекла из уголка его рта. Кто-то взял северного раба за руки, пытаясь, видимо, приподнять. — Уйдите… все прочь. Аааа…

Вся спина была в ранах, хотя, что тут говорить — спины он не чувствовал вовсе — на ее месте были лишь кровавое месиво и висящая ошметками кожа. Перед глазами стояла багровая пелена, и изредка в ней приобретал четкость очертаний грязный, заплеванный пол рабского застенка.

— Скажи-ка на милость, ну зачем тебе понадобилось связываться с этим визирем? — спросил Сахид Альири.

Он оставил все попытки поднять лежащего ничком рыцаря и, достав из-за пояса какую-то мазь, начал втирать ее в раны. От ужасной боли паладин снова потерял сознание…

* * *

«Краса Песков» по праву считалась если не лучшей чайханой в Ан-Харе, то, во всяком случае, одной из лучших. Дощатые полы здесь плотно устилали богатые харумские ковры, высокие стены украшали прекрасные вышивки работы непревзойденных мастеров-басхаров, в воздухе витал дым изысканных благовоний, а уж какой здесь подавали чай! За одну чашку такого чая иной человек продал бы свою душу, ничуть не жалея о заключенной сделке.

Аромат здешнего чая убаюкивал, успокаивал самую мятежную натуру, неизменно бодря и проясняя ум. Знатоки говорили, что во всем Ан-Харе, да что там Ан-Харе! — на всем Востоке не сыскать лучшего напитка. Владелец «Красы Песков», немой Абдул, за долгие годы так никому и не открыл секрета, как он готовит свой чудесный чай, а все попытки конкурентов прознать его тайну завершились весьма трагично для последних. Еще бы — по молодости достопочтенный шейх Абдул промышлял вовсе даже не чаем, не гнушаясь самых темных дел. Поговаривали, в те лихие годы он частенько ходил морем вдоль западных берегов, собирая богатую дань с тамошних обитателей, чем и заработал на свою первую чайхану. Годам к тридцати пяти, богатый и успешный, Абдул вернулся в Ан-Хар и остепенился, открыл новое дело, но старых привычек так и не утратил, как и связей. Вот так для многих пиратов, контрабандистов и ловцов удачи в Ан-Харе его «Краса Песков» стала излюбленным местом отдыха. Здесь решались дела и заключались сделки, вершились судьбы и плелись зловещие нити заговоров, эти стены порой слышали такое, чего не ведали, но страстно желали бы знать как великий визирь, так и сам многомудрый султан, да продлит Пустыня его правление на вечность. Но стены молчали, как молчал и сам Абдул, лишившийся языка еще на заре своей буйной молодости. Прийти сюда во все времена означало одно: все твои тайны останутся с тобой, не касаясь чужих ушей, а стоит кому-то рискнуть и сунуть нос не в свои дела, гнев хозяина чайханы моментально настигнет любопытствующего, а городские канавы смиренно примут на свое дно еще одно тело излишне ретивого слухача.

В чайхане было людно, но достаточно просторно, так что посетители нисколько не мешали друг другу. Между группами людей сновали глухонемые слуги, разнося чай в пузатых серебряных кумганах и тут же разливая его по глиняным чашкам. Желающим подавали также шербет, лукум, зефир и другие сладости.

Али-Ан-Хасан не раз проводил в «Красе Песков» переговоры и не видел причин изменять своим привычкам. Вот и сейчас, расположившись полулежа на великолепном ковре, он не спеша потянулся за чашкой чая, без лишней суеты поднес ее ко рту и сделал небольшой глоток, после чего принялся с наслаждением вдыхать чудесный аромат. Его собеседник, сидящий напротив, тем временем пил обжигающий чай большими немилосердными глотками, ничуть не смущаясь своего поведения.

— Я вижу, ты так и не научился по достоинству ценить хороший чай за все эти годы, сын моего друга. Это чудесный сорт тысячи лепестков, а не простой черный лист…

— Я люблю хороший чай, Али, — сидящий напротив улыбнулся краешком губ, — но не так, как это делаешь ты. Ты ценишь форму, я — содержание. Тебя прельщает аромат, а мне ближе его тепло.

В подтверждение своих слов Сахид Альири сделал очередной глоток, опустошив чашку, и потянулся за новой. Хасан тем временем все еще вдыхал серебристые пары, клубящиеся над его чашкой.

— Хе-хе, я знал, что ты неисправимый и нетерпеливый упрямец… Никогда не признаешь, что был неправ, скорее лишишься головы.

— Моя голова пока еще при мне.

— Надолго ли? — Визирь Мечей внимательно посмотрел в глаза своему собеседнику, но в этих совсем стеклянных зрачках ничего нельзя было прочесть. — Сегодня ко мне приходили люди Алон-Ан-Салема.

Сахид Альири осторожно поставил горячую чашку обратно на ковер, услышав имя великого визиря.

— Неужели? И что же им было нужно? — Ни единый мускул не дрогнул на его смуглом лице.

— Понятное дело, что. То самое, что ты имеешь неосторожность носить на своих плечах, неосмотрительный сын моего друга.

— Полагаю, они предложили тебе выкуп за мою голову. Много?

— Достаточно, чтобы завести себе еще с десяток наложниц.

— Тогда в чем дело? Решил напоить меня чаем перед смертью? — Сахид Альири напрягся, бросив тревожный взгляд на плотно закрытые двери чайханы. Саблю пришлось оставить в руках прислуги на входе, и теперь оружие было слишком далеко, да и что он сможет против всей стражи Ан-Хара. Впрочем, у него в рукаве еще оставалось кое-что, чем он мог удивить врагов.

— Успокойся. — Хасан неожиданно резко выругался себе в бороду, наблюдая, как рука Сахида Альири медленно поднимается. — Не родился еще человек, способный заставить меня отказаться от своего слова. Я сказал его людям «нет», можешь убрать свою отравленную звездочку, прибереги ее для великого визиря.

Собеседник не спешил опускать руку, и по лицу Хасана скользнул едва заметный испуг.

— Верь мне, верь своему старому другу, — прищурился Али. — Как верил мне твой отец.

— Ни к чему хорошему его это не привело.

— Неужели семена недоверия проросли между нами, Сахид? Что за демоны сегодня терзают твою душу? Разве не воспитал я тебя, как своего сына, когда мой друг Альири пропал? Разве оставил в трудный час? Разве лишал добычи или обсчитывал при дележе?

— Мой отец был капитаном «Каа» сина». К землям Империи Сиены отплыл один капитан, а назад вернулся другой…

Хасан возмущенно вскинул руки, всем своим видом выказывая, насколько он оскорблен.

— Мне горько слышать от тебя такие слова, сын моего друга. Ты разбиваешь мне сердце своими злыми мыслями. Я не верю своим ушам — Сахид Альири обвиняет меня! Воистину, сегодня на небе взошла черная луна и помутила твой разум…

Визирь Мечей отставил в сторону чашку, приняв из рук прислужника новую, затем не спеша поднес напиток к губам.

— Я не отдал им тебя, потому что ты дорог мне, как был дорог и твой отец, — добавил Хасан. — Он был хорошим капитаном, прямым, честным и безжалостным. Ходить с ним по одной палубе для меня было честью. После того, как «Каа» син-Беспощадный» стал моим, я много раз вспоминал о твоем отце…

— Не сомневаюсь, — в голосе Сахида Альири прозвучал неприкрытый сарказм. Руку с припрятанной метательной звездочкой в рукаве он опустил.

Некоторое время они пили чай и молчали, размышляя, каждый о своем. Наконец, Сахид Альири прервал повисшую паузу:

— Наверное, я был бы должен поблагодарить тебя за то, что сегодня моя голова осталась при мне. Но что-то мне говорит, что тебе нужна благодарность иного рода, ведь так, Али? Та услуга за услугу, о которой ты говорил в Ангер-Саре.

Хасан улыбнулся:

— Вот что мне всегда в тебе нравилось, так это твое деловое чутье, сын моего друга. Эх, быть тебе лет через десять знатным шейхом, с богатым домом и множеством прекрасных жен… Если не будешь ворошить прошлое и не расстанешься со своей умной головой раньше времени.

Сахиду Альири надоело ходить вокруг да около.

— Что тебе нужно от меня, Али?

— Камни Аурэнна-Тарквина.

Сахид Альири даже присвистнул от удивления. Эти очень редкие камни имели просто невероятную цену и даже, по слухам, колдовскую силу. Поговаривали также, что ни один владелец еще не расстался с ними по собственной воле.

— А что, разве они есть в Ан-Харе?

— Есть, и ты принесешь их мне…

* * *

Это совершенно точно был сон. Подобные странности происходят лишь во сне.

Каменная комната располагалась на вершине башни, выше — только чердак — судя по тому, что за узкими окнами — лишь небо. С холодом, стоящим в помещении, не могли справиться ни гобелены на стенах, ни ковры на полу, ни даже горящий камин. У одной из стен стояла огромная дубовая кровать, скрытая тяжелым бархатным пологом, — хозяина там нет. Да он вообще, признаться, редко туда ложится. Подле кровати, с левой стороны, разместилась резная деревянная колыбель, легонько покачивающаяся сама по себе. Заклинание двигает ее, убаюкивая двух малышей лежащих бок о бок. Младенцы завернуты в сотни простыней, отчего походят на клубки, — выглядывают лишь спящие пухлые личики. У одного ребенка лицо — багрово-алое, как будто ему невероятно жарко, как будто он варится в собственном соку; у второго — бледно-голубое, как будто он стынет, обдуваемый всеми ветрами на вершине крутого утеса. При этом дети спокойны и безмятежны: веки их сомкнуты, ротики слегка приоткрыты, они сопят, дыхание их ровно, а сердцебиение столь же размеренно, сколь и звук шагов… Звук шагов на лестнице. Но вот стук каблуков приближается, дверь открывается, и в комнату входит Ильдиар.

Одет он странно: в длинную алую мантию мага огня, в руках он сжимает посох в виде змея. Такой же посох, помнится, был у Тиана, Архимага Ронстрада, старого доброго Тиана. Почему же он сам, Ильдиар, в одеждах волшебника? У него есть дар огня, но он не учился в Элагонской школе, не получал диплома, он — паладин из ордена Священного Пламени, а не маг, он может воспламенять меч, броню и творить огонь лишь в слабейших его проявлениях, он не заклинатель, а мечник всего лишь с… как любил говорить сам же Тиан, «слишком горячей кровью». Этого недостаточно, чтобы быть магом. И все же это он. Он — маг. И он заходит в комнату. В свою комнату. Почему-то ему кажется, что все это принадлежит ему: комната, жизнь, воспоминания. И при этом он прекрасно понимает, что это сон. Странный до боли, но, тем не менее, сон. Здесь он — кто-то другой. Он не может понять, прошлое это или грядущее, или же истерзанное сознание сотворило нечто совсем из ряда вон выходящее — новую реальность, где все по-другому.

Заперев дверь на три оборота ключа и наложив дополнительное заклятие на замок, он подходит к колыбели и склоняется над ней.

— Она умерла. — Он будто бы разговаривает сам с собой. Эти два слова он повторяет себе вот уже семь часов подряд. И все равно не может поверить в то, что они означают. В душе осталась пустота — за эти семь часов он постарел на семьдесят лет. Но на его внешности это не отразилось. Пока что.

— Она умерла, — повторяет он, ожидая ответа.

И при этом хриплый голос, принадлежащий как будто человеку, стоящему рядом («как будто» — потому что нет никакого человека — Ильдиар в комнате один, не считая спящих детей), ему отвечает:

— И ты смиришься с этим.

Ильдиар почти не моргая глядит на детей. Его детей. Хотя откуда у него дети? Он ведь даже не женат. Он же так и не сделал предложение Изабелле, леди Даронской. Или все же женат? И это его жена умерла вот уже как семь часов? А ее прекрасное ледяное тело лежит, завернутое в саван, на еще более холодном каменном постаменте в капелле Хранна в Асхиитаре, гортенском дворце, готовое к отпеванию? Ему больно. Сейчас. Но он смирится.

— Я знаю, — говорит он.

— А знаешь ли ты, что тебе нужно сделать? — спрашивает невидимка.

— И это я знаю… — Он осторожно, будто бы опасаясь чего-то, прикасается указательным пальцем сперва к багрово-алой щечке, затем — к бледно-голубой. — Отеки спадают, как видишь…

— Да, и полностью исчезнут через два дня. Никто не отличит их от обычных детей.

— Никто не отличит, — словно эхо, тоскливо повторяет Ильдиар.

— Кого ты присмотрел для них?

— Уилл заберет младшего. Он позаботится о нем, только ему можно доверять.

— А старшего?

— Прокард Норлингтон.

— Ты спятил?

— Я поступил с ним чересчур… сурово, ведь по сути своей он отнюдь не злокознен, и к трагедии привели, скорее, его невежество и упрямство. Нужно дать ему хотя бы какой-то смысл в жизни, и при этом он будет считать, что искупает свою вину.

— Ты не боишься, что они вырастут и узнают друг друга? Они ведь близнецы.

— Они не будут похожи. Стихия наложит свой отпечаток как на их внешность, так и на души. Ветер будет светел разумом, порывист и дерзок в решениях, а огонь… — Ильдиар любовно и печально поглядел на младенца, — огню не будет покоя никогда. Моя кровь передалась ему в большей степени, чем ветру. Ветер взял больше от… Катарины.

— Твоя кровь… — пробормотал невидимка. — Птичья кровь в веках не стынет, птичья кровь тлеет, ожидая своего часа… Хотелось бы тебе помочь, но тебе не помочь.

— Ты прав, Гарн. Все предопределено.

— Пора, — напоминает невидимка. Ильдиар и сам это знает. — Пора разлучить их. Ни один не должен узнать о существовании другого. Теперь, когда ты решил выступить против Них, ты сделал верный выбор. Не колеблись ни мгновения. Ты еще помнишь, зачем это делаешь?

— Ради их же блага.

— Верно. Чтобы их не могли восстановить друг против друга, чтобы их не могли использовать против тебя. Ты проиграешь войну, если твои дети станут ее детьми, детьми войны. Вперед…

Ильдиар превратил посох-змея в длинную спицу и закрепил ее у себя на мантии, после чего подхватил младенцев на руки, накрыл их плащом, который висел на спинке стула подле камина. Он пригнул голову, сделал глубокий вздох и шагнул в поднявшееся ему навстречу, как к старому другу, ревущее пламя. В следующее мгновение он исчез и…

* * *

…и открыл глаза. Все верно. Всего лишь сон… Он лежал на груде лохмотьев в рабском застенке. Луна светила через узкие щели потолка — подчас по доскам над головой прохаживался стражник, его шаги сопровождали скрип, песок, сыплющийся в глаза, и багровая лужа света, которую разливал факел.

В застенке все спали. Ильдиар лежал на спине — что удивительно, спина почти не болела. Сколько же он провалялся без памяти? Паладин повернул голову — по бокам от него лежали Джан и Хвали: герич спал с полузакрытыми глазами, будто пытался одновременно подглядеть и сон, и явь; гном же храпел на все подземелье и бормотал во сне нечто напоминающее застольные саги Дор-Тегли. Помимо этого в разных углах застенка подчас кто-то кашлял, орки бессвязно молились своим духам даже во сне, кто-то плакал, не просыпаясь…

— Секхир ди анур шерах фих… — раздался вдруг неподалеку жуткий шепот.

Голос, которым были сказаны непонятные слова, напоминал лязг большой связки ключей в выкованном из железа трясущемся желудке.

Ильдиар поднял голову и похолодел. Голос звучал от той странной стены, на которую во время разговора с ним косился Джан, где в ракушечнике будто были вырезаны надписи. Но не сам голос так испугал северного графа. Из стены наружу торчала длинная костлявая рука, оканчивающаяся широкой пятерней с тонкими многосуставчатыми пальцами; каждый палец венчал кривой коготь. И сейчас за рукой из стены уже вылезали плечо, часть обвисшей груди и вытянутая морда. Тварь, постепенно проникающая в каземат, представляла собой жуткое зрелище. У нее не было глаз и носа, а лоб переходил сразу в верхнюю губу. Оскаленная пасть была усеяна клыками и походила на медвежий капкан. Монстр был высок — ему приходилось подгибать голову, чтобы продолжать свое освобождение из стены, — и при этом очень худ. Иссушенная кожа подчеркивала все очертания ребер, а живот был так глубоко ввален, что спереди даже можно было различить силуэт хребта твари. Кожа пришельца была черна, а длинные серебристые волосы тяжелыми прядями волочились за головой монстра и все еще не вышли полностью из стены, хоть они и были уже не менее семи футов в длину.

— Секхир ди анур шерах фих… — пролязгало вновь чудовище и шагнуло вперед.

У него были поджарые ноги, но при этом оно упиралось запястьями длинных рук в землю, как примат Джейкоб-Чужеземец, подаренный островными правителями для зверинца короля Ронстрада. Никто не просыпался, никто не обращал внимания на чужое присутствие в застенке. Все будто погрузились в настолько глубокий колодец сна, что из него не выбраться. Или же он сам, Ильдиар де Нот, все еще продолжает спать, а монстра никакого нет и в помине…

Тварь полностью вышла из стены, но волосы ее по-прежнему тянулись в камень. Ночной пришелец стал водить головой из стороны в сторону, будто бы озираясь. Он направился туда, где спала Валери.

Ильдиар дернулся и собрался было подняться, когда… чья-то широкая, тяжелая и потная ладонь зажала ему рот и вдавила голову в подстилку, а массивная черная рука с другой стороны обхватила его грудь, не давая пошевелиться.

— Мммм… — промычал Ильдиар и скосил взгляд. Его держали Хвали и Джан, лежащие в прежних позах. Оба прикидывались спящими.

— Ле-жи-ти-хо, — едва слышно проговорил одними губами гном, не торопясь убирать свою тяжеленную, как кузнечная наковальня, ладонь с лица белокожего раба.

Ильдиар кивнул, и хватка тут же ослабла.

— Не шевелись и не гляди на него.

— Ты что, прикажешь мне просто закрыть глаза и отрешиться? — гневным шепотом спросил граф де Нот, глядя в согбенную спину твари, на которой четко проступили все острые позвонки. Монстр хоть был и велик размером, но умудрился ни разу не наступить на спящих рабов. Он продолжал свой поиск, двигая головой из стороны в сторону и ища что-то… или, скорее, кого-то…

— Да, подери тебя Дрикх, — на длинном выдохе пробормотал (будто во сне) гном. — Немедленно закрой глаза.

Закрыть глаза сейчас казалось для Ильдиара де Нота чем-то безумным, чем-то невозможным. Закрыть глаза, когда тварь совсем рядом, и ее хриплое дыхание напоминает кипение воды, а жуткий лязгающий голос потусторонним эхом расходится по застенку! Закрыть глаза, пусть монстр уже навис над бедной девушкой? Или вскочить и… и что? Со злостью на свое бессилье, Ильдиар подчинился — он закрыл глаза. За этот короткий миг фантазия, подкрепленная страхом, нарисовала перед мысленным взором, как монстр мечется, как отправляет в пасть одного раба за другим… Ильдиар тут же рефлекторно открыл глаза вновь — монстр был на том же самом месте, озирался и слегка покачивался из стороны в сторону, будто выбирая между двумя лежащими перед ним людьми.

— Закрой — сказал, — негромко рыкнул Хвали, а Джан сильнее прижал Ильдиара рукой к его подстилке, отчего тот едва не задохнулся.

Переборов себя, граф де Нот вновь закрыл глаза.

— Валери… — все же прошептал он.

— Ее. Не. Тронут.

— Почему?

— Она не отчаялась, — последовал странный ответ.

— Что это вообще такое? — с дрожью в голосе прошептал Ильдиар.

— Заурегб-дей — его имя, — ответил Джан. — Древний демон — живет здесь уже многие века.

— Древний демон?

— Ты видел его седые волосы? — прорычал Хвали — мол, не нужно сомневаться. — Знаешь, сколько нужно демону веков, чтобы поседеть?

— Но что он здесь делает?

— Живет, — сказал Хвали.

— Нет, — уточнил Джан. — Живет он в стене, а здесь его кухня. Каждую ночь он выходит и утаскивает с собой одного из рабов. Заурегб-дей — демон отчаяния. Он питается теми, кто утратил волю к жизни. Он насылает странные сны, в которых мы видим ужасные, безысходные вещи. Эти сны пробуждают в нас горечь, сожаление и тоску…

«Странные сны? — подумал Ильдиар. — Вот оно что…»

— Но как же Валери? Я слышу его дыхание — он где-то подле нее.

— О, северянин, за нее не беспокойся: тебе самому стоило бы поучиться у этой девочки воли к жизни.

— Почему его не остановят? Почему не убьют?

— Никто не пытался, — равнодушно проговорил Джан. — Да и зачем? Он ведь не безумный убийца, сеющий смерть на улицах города, — он всего лишь… сосед с несколько иными предпочтениями в еде.

— Но он ведь пожирает людей! — яростно прошептал Ильдиар. — Неужели вам все равно?

— Да, нам все равно. И тебе тоже. Иначе следующим ты́ отправишься на обед. Знаешь, что он говорит, северянин?

И будто услышав Хвали, демон вновь проговорил:

— Секхир ди анур шерах фих…

— Это значит: «Я забираю сожаление. Не мешай мне».

— Но откуда он вообще здесь взялся?

— Говорят, предшественник Алон-Ан-Салема, — сказал Джан, — великий визирь и чародей Ихтар-Ан-Медб, гонялся за ним по всей пустыне, после чего поймал и посадил на цепь. Мол, он первый из здешних рабов…

— Все, можно открывать глаза, — пробормотал Хвали.

Гном и герич отпустили Ильдиара, и тот осторожно поднял голову — в застенке были лишь рабы. Быстрый взгляд в сторону стены с неизвестными символами — локоть исчезает в камне.

— Ну, вот и все… — бесстрастно констатировал Джан Ферах-Рауд. — Пустыня забрала еще одну жизнь…

Граф де Нот вскочил на ноги и бросился к Валери — она спала на боку, подложив ладони под голову, и ей явно снилось что-то тревожное. Старая кошма подле нее пустовала…

* * *

Прошла почти неделя с того момента, как Ильдиар очнулся и впервые увидел древнего демона Заурегб-дея. С тех пор ни одной ночи он не мог сомкнуть глаз: все ждал появления монстра, наблюдал за ним из-под полуприкрытых век, затаивал дыхание, когда тварь подходила слишком близко, сжимал зубы, когда она обхватывала чье-то безвольное спящее тело когтистой лапой и утаскивала в свою стену. Постепенно он почти привык к соседству с демоном и втайне надеялся, что жажда мести, жажда свободы и чувство долга перед королем окажутся для монстра отчаяния невкусными качествами.

Сахида Альири Ильдиар не видел с тех пор, как тот смазывал ему раны на спине своей целебной мазью. Что-то здесь было не так. Больше Ильдиара не пытались продать. Его не выводили на помост, не вешали табличку ему на шею, вообще ничего. Как будто в изначальных планах подлого ловца удачи заработать на нем как можно больше звонких динаров что-то изменилось.

Каждое утро в застенок спускались три десятка вооруженных стражников и писарь с книгой Гаума. На их лицах были повязки, обильно умащенные благовониями. Первым делом стражники выносили трупы умерших за ночь (если таковые были), и писарь, следуя пояснениям Джана Ферах-Рауда, которому доверял сам Наскардин-Ан-Гаум, отмечал болезни, от которых умерли люди: песчанка, сонная лихорадка, кокосовая горечь, пылающая язва, скорпионий язык, обезвоживание, отравление похлебкой и прочее… К слову, предшественником Джана на должности раба-надсмотрщика был некий Джарин Игеб, хитрый прощелыга, озлобленный на всех и вся. Чтобы насолить Гауму, однажды утром он в списке болезней указал «черная смерть», после чего долго смеялся. Хотя как следует насладиться шуткой ему не дали. Стража разобрала помост и залила в яму застенка масло, после чего бороться с болезнью доверили огню. Не считаясь с убытками, Гаум выжег мнимую чуму вместе со всеми рабами.

Итак, после того как писарь вычеркивал имена из списка и обозначал причины смерти, красными чернилами он отмечал жертву Заурегб-дея — Гауму не было жаль расставаться с самым бессмысленным рабом раз в сутки — благо, каждый день в застенок приводили новые вереницы. Когда писарь заканчивал подводить итог, стражники вносили три огромных котла с дымящейся похлебкой. Изголодавшиеся рабы набрасывались на еду так, что черпали кипящее варево руками, обжигая кожу, и жадно отправляли его себе в рот, невзирая на боль. Вскоре котлы забирали, двери запирали, и рабы вновь оставались в обществе лишь друг друга. Пока не наступит полдень. За час до солнечного зенита цепь вновь снимали, дверь отворяли, и стража при помощи писаря составляла вереницу товара для сегодняшнего базарного дня. Кто-то безропотно поднимался и шел к выходу, когда называли его имя, становился в очередь и давал заковать себя в кандалы, другие сопротивлялись, отбивались, но результат был тем же. Кто-то кричал, не желая расставаться с родственниками и друзьями, но им постоянно напоминали первый закон раба: «У раба нет родных». После готовую, скованную длинной цепью вереницу выводили наружу и выстраивали на помосте, где каждый получал табличку. В полдень бил барабан, возвещая начало базара. Начинались торги… К вечеру барабан бил вновь, но уже оповещая о закрытии торгового дня. Нераспроданных рабов возвращали обратно в застенок.

Ильдиар все ждал, что вот-вот назовут и его имя, но о нем будто забыли. И тогда он начал искать этому причину… Думалось тяжело. Его мозг был истощен так же, как и тело: бессонница, голод, чувство загнанности, ощущение жизни на кончике вращающегося ножа ан-харского жонглера и кашель — кажется, он чем-то заразился — не позволяли ему разгадать загадки Сахида Альири. Единственным более-менее здравым предположением было то, что подлый асар не продает его, поскольку ожидает какого-то определенного покупателя. Джан рассказал, что, бывает, рабы проводят месяцы в застенке, пока какой-то шейх из дальнего края пустыни не приедет забрать их согласно договоренности с ловцом удачи. В пользу этого так же свидетельствовало странное поведение Сахида Альири в первый день торгов. А вот почему он, болтливый как канарейка, сразу не сказал этого своему пленнику? Да просто чтобы не дать Ильдиару возможность придумать план побега. И Ильдиар (назло Сахиду) начал придумывать. Самоубийственные планы, безрассудные, невероятные — вплоть до мысли оседлать Заурегб-дея и выбраться с его помощью.

Валери по-прежнему сидела в своем закутке — ее также не было в базарных списках. Ильдиар пытался наладить с ней общение, но девушка смотрела волком и молчала в ответ, как будто это была его вина в том, что она находится в столь плачевном положении. Несколько раз он слышал, как она повторяет, будто бы молясь: «Где ты? Где же ты?».

Хвали, тем не менее, выводили на помост регулярно, а подчас и по два раза на дню — Наскардин-Ан-Гаум не терял надежды выручить за гнома хоть что-нибудь. По возвращении Дор-Тегли рассказывал своим приятелям по несчастью последние новости. И новости эти, хоть и выдавали непосредственный, наивный характер гнома, его впечатлительность, некоторую грубость и вульгарность взглядов, но заставляли задуматься… Было в них что-то общее… Что-то тревожное и надвигающееся…

«Мимо проезжал шейх Мухад-Ан-Бураби, с ним было полно вооруженной охраны. На площади шепчутся, что задница шейха вся мокра от пота — боится бергаров…»

«На базаре побывал Шелнок Кинн, визирь Удовольствий, у них с Гаумом разгорелся наигранно вежливый спор, почти ссора, из-за какой-то девчонки, которую последний скрывает и не желает продавать для дворца самого султана. Полагаю, речь о твоей спутнице, Ильдиар. Гаум весь позеленел от страха и начал заикаться. Говорит, мол, что девчонка принадлежит визирю Мечей, любимцу самого султана. Пришлось Шелноку Кинну уйти ни с чем. Пригрозил, что посоветует его величеству Гаума в качестве нового евнуха. Все свои клады в горах отдал бы, чтобы взглянуть на подобное хотя бы одним глазком!»

«Гаум сердит. С северо-запада, из Келери и от гор Дор-Тегли, которые здесь называют Хребтом Фиуррот-Фера, приток рабов прекратился. На границе султаната бесчинствуют бергары, спустившиеся, по слухам, с пика Раэгреса. Задница Гаума мокра от пота — боится бергаров, как и все…»

«Дева Ситра из Абнин-калима — это оазис рядом с Басхой, сегодня отодвинула краешек полога на своем паланкине. Я видел лишь ее миндалевидный прекрасный глаз под насурьмленной бровью и шелковый платок с жемчугом, которым она закрывает свое прелестное личико, но уверен: она в меня влюблена! Она смогла по достоинству оценить мою несгибаемую силу воли и… чего это я должен затыкаться, Джан, обезьяна бестолковая?! Сам заткнись!..»

«Базар встревожен: великий визирь, говорят, отбыл из Ан-Хара в Алый дворец, свою вотчину на севере. Стража на всех постах удвоена…»

«Видел сегодня карликовых слонов — торговец нес их в клетке на голове — занятная диковинка!»

«Пал форт Кириаг-дор в оазисе Лин-сур! Бергары! Это ведь рядом с Фалиром — три дня пути! Еще немного, и моя собственная задница тоже взмокнет от пота — форт совсем близко от Ан-Хара!»

«Хочу обезьянку в красной феске! Видел сегодня у одного перехожего дервиша! Она сидела у него на плече и грызла фисташки! Выберусь отсюда, непременно добуду обезьянку в красной феске!»

«Бахши́ Девон и Али-Беб пели песни про то, что «Все мы вскоре умрем» — уныло. Жара. Мухи. О бергарах ничего не слышно. Форт Кириаг-дор в оазисе Лин-сур возвращен войском визиря Мечей Али-Ан-Хасана. Великий Али занял его и не нашел в нем ни одного бергара — жалкие трусы предпочли убежать, когда услышали, что на них идет сам визирь Мечей. Али занял пустой форт…»

Тема бергаров была в Ан-Харе весьма острой — это Ильдиар де Нот понял уже давно. Но сейчас, когда они подошли вплотную к городу… Во всем этом таилось нечто странное: бергары оставили форт, предоставив его Али как на шитой подушечке. Но где же они сами?

Долго задумываться над хитросплетениями помыслов пустынных дикарей ему не дали…

* * *

…«Вот и он, долгожданный покупатель», — подумал Ильдиар, глядя, как Сахид Альири перешептывается с каким-то воином из благородных, сидящем на могучем боевом коне. Белые одежды, такая же белая чалма и смуглая кожа — должно быть, асар. Из складок белого плаща торчали два ятагана в расписанных вязью зеленых ножнах. Паладин почему-то вдруг подумал, что знакомство с этим человеком не сулит ему ничего хорошего, причем вся история с Сахидом Альири в сравнении с этим покажется всего лишь дурным сном. Тогда он еще не знал, насколько был прав…

Ильдиар выругался про себя — он-то надеялся, что за ним приедут из Ронстрада, надеялся, наконец, увидеть лицо того, кто все это затеял.

Граф де Нот снова стоял на помосте; за ним растянулась цепочка рабов, искренне надеющихся, что неистовые стражники выместят на первом всю свою злобу, и до них очередь не дойдет.

Паладин вспоминал сейчас рассказ Хвали о том, что́ он подслушал на днях, когда Сахид Альири и толстяк Гаум препирались между собой. Судя по словам гнома, треклятый охотник за головами обещался отдать хозяину рабского рынка все вырученное за Ильдиара золото в обмен на какую-то девчонку из застенка. Северный граф сразу же понял, что речь шла о Валери. Кроме того, Сахид Альири добавил (опять же, по словам гнома), что может достать также кое-что очень ценное, из сокровищницы самого султана, если Гаум поможет им бежать из Ан-Хара от гнева Али-Ан-Хасана…

Бум! Размышления Ильдиара прервал удар набата.

Бум-бум!!! В первую секунду рынок затих, а во вторую уже взорвался кипящим штормовым морем. Люди в страхе побросали свои корзины с покупками и бросились бежать. Все одновременно.

— Что происходит?! — закричал Ильдиар, но его крик заглушили вопли людей.

— Бергары, — раздалось в толпе. — Это Бергары!

Стражники, охраняющие рабов на помосте, устремились вниз по лесенке и поспешили затеряться в толпе.

— Нет! — закричал им вслед Сахид Альири. — Он не должен сбежать! Вернитесь!

Но и его, и таинственного покупателя в белом толпа подхватила и уволокла за собой.

Ильдиар вдруг обнаружил, что рядом с ним никого нет — пытавшиеся сбежать рабы, лежали, раздавленные, у помоста. Северному рыцарю повезло, что его как раз готовили к торгам и отделили от общей связки. К тому же, и Гаума след простыл. А набат все продолжал стонать. Со стороны дворца раздался грохот. В полуденное небо устремились горящие стрелы. Начался штурм…

Внизу, на расстоянии всего лишь пяти ступеней от Ильдиара, бушевала паникующая толпа. Шелка смешались с грубым хлопком, лица падающих — с грязью. По чьим-то телам прохаживались дорогие курносые туфли.

— Ключи!!! — заревел граф де Нот, но его никто не слышал — толпа неистовствовала, пытаясь прорваться с площади вон. Слышались крики тех, кто сгинул под не знающими жалости ногами.

Паладин увидел брошенный кем-то из стражников ятаган, схватил его и попытался разрубить цепи, соединяющие кандалы, — не тут-то было! — оковы оказалась слишком крепкими… Ильдиар спрыгнул с помоста, но ноги все же запутались в цепи. С трудом удержав равновесии и едва не упав, он подковылял к двери.

— Эй! — Ильдиар принялся бить кулаками в двери застенка. — Бегите! Ломайте дверь!

— Отойди, северянин! — раздался изнутри голос Джана.

В следующий миг дверь просто слетела с петель. Гигантская цепь осталась сиротливо лежать в стороне. Вырвавшиеся из тьмы подземелья рабы оттолкнули Ильдиара в сторону, и он упал, больно ударившись спиной о помост.

— Так, пропусти! — Хвали прорывался наружу. — Что? Ты меня, собака, толкаешь?! На, получи!

— Хвали! — позвал Ильдиар, попытавшись встать на ноги, но с кандалами это было не так-то легко сделать.

Сквозь вопли толпы гном услышал свое имя и, оставив в покое одного из пленных, которому не посчастливилось толкнуть его в общей давке и которого он немилосердно бил по голове подвернувшимся под руку барабаном, бросился к паладину. Подбежав, он отшвырнул ненужный больше барабан в сторону и помог ему подняться.

— Руки крепко держи! — рявкнул Подгорный, и в следующий миг как дернет цепи — стальные звенья только разлетелись в стороны — для Дор-Тегли выкованный людьми металл оказался не таким уж и крепким. Подобным образом гном не замедлил освободить и ноги паладина.

— Спасибо тебе. Что творится? Где Джан, где Валери?

— Бежим, Ильдиар, по пути расскажу.

— Как же Валери и…

— Они уже выбрались! Бежим!

Освободившиеся рабы прорывались с площади, и гном, перемежая слова раздачами пинков окружающим, рассказывал, что творится. Хвали собирал сведения прямо на ходу из истошных криков, молений и проклятий ан-харских жителей. Город атаковали бергары. Огромная армия подошла к Ан-Хару с трех сторон, возникнув будто из-под земли. Но весь ужас был вызван не только этим, ведь Дети Тьмы и раньше нападали на город. В мешанине языков, наречий, криков, воплей и плача общим было лишь одно слово. «Ифритум». С бергарами в Ан-Хар пришел ужасный ифрит, демон пустыни.

— Нет, Ильдиар, не сейчас! Не спрашивай. Поверь на слово: это действительно страшно. Джан побежал искать нам коней и провизию для побега из города. Как удачно все совпало! Не иначе сам Дрикх снизошел на варваров и указал своим молотом на эту помойную яму Ан-Хар! Что ты нудишь?! Я, подерите ее все демоны Бездны, не представляю, где может быть девчонка, — видел, как ее унес поток рабов и все тут. Теперь она сама по себе. Хватит за ней бегать! Сбрось уже свой ошейник сторожевого пса.

Они неслись по широкой улице, вымощенной желтым камнем. Во всем городе царил хаос — жители бежали, одинокие стражники бежали, все бежали. На пути попадались перевернутые арбы и брошенные паланкины. Взбешенные лошади и верблюды рвались прочь от площадей, затаптывая тех, кто не успевал убраться с их пути, часто ломая себе ноги, зацепившись за препятствия. В безжалостной давке растоптанные мухи смешались на земле с мертвыми людьми и рассыпанным содержимым корзин и мешков. Стаи мух, все еще живых, взвились в воздух, прочь от людского мельтешения, и теперь чернели над городом… Горожане прятались в своих домах. Женщины пытались укрыть детей, мужчины уводили своих стариков. Перед кем-то захлопнули дверь — однорукий асар средних лет отчаянно взывал и барабанил в дверь единственным кулаком, но ответа из-за нее не было. Паника распространялась по городу быстрее, чем мор. Набат надрывался, но его гулкие стоны уже едва можно было различить из-за ужасающего грохота и шума, в котором погряз Ан-Хар. Отряды стражи бежали к внешним стенам на севере, западе и северо-западе. Барабанщики предупреждали людей, чтобы те не преграждали дорогу, но на некоторых улицах воины все же увязли в толпе.

Беглые рабы смешались с горожанами, с торговцами, сжимающими под мышками шкатулки самого ценного, с носильщиками, бросившими свои грузы, с нищими, которые бежали вместе со всеми, но умудрялись сгибаться и подбирать оброненные монеты. Правда, не всегда удачно: Ильдиар видел, как одному нищему, когда он склонился за серебряным динаром, каблуком отдавили пальцы. Он завизжал и зажмурился от боли, не заметив несущегося на него обезумевшего страуса, вырвавшегося, должно быть, с птичьего рынка. Страус наступил ему своей лапой на голову, раздавив ее, как гнилую дыню. Кошмар паники воцарился на узких улочках. И это притом, что бергары пока что даже не проникли за стены. Одно лишь их приближение свело город с ума.

Хвали тянул Ильдиара за руку, как ребенка, чтобы не потерять его в людском потоке. Отчего-то гном считал себя ответственным за этого «долговязого», взяв его под свое крыло еще со дня их знакомства. Скорее всего, его честь и гордость Дор-Тегли не позволяли бросить на произвол судьбы единственного человеческого друга Великого Тинга Ахана. Ильдиар был изможден бегом. В горле стоял ком, легкие резало, тяжелые браслеты на запястьях и щиколотках хоть и не были больше между собой связаны, но все же больно оттягивали конечности, босые ноги были все изрезаны и избиты — кажется, на левой он сломал мизинец. Но не это было худшим… По-настоящему Ильдиара ужаснуло то, что предстало пред его глазами — подобных картин безумия и кровавой пляски без самой смертной сечи он не видел нигде. Паника в обличье тысячеглавого монстра рвала Ан-Хар на куски, топтала сотнями ног, харкала кровью, в равнодушии закрывала глаза на происходящее, и перед ней не было правых и виноватых, молодых и старых, купцов и звездочетов — ее жертвами становились все. В большей или меньшей степени.

— Хвали, гляди! — закричал вдруг Ильдиар, указывая на то, как в одном из переулков четыре человека в черных одеждах и масках (значит, бергары уже в городе — и как это возможно с его-то укреплениями?!) теснят пятерых стражников.

— Не наше дело! Пусть сами разбираются.

— Хвали, мне нужно обязательно найти Валери!

— Болван! Влюбленный индюк! — жутко сморщил кривое, щербатое и обильно украшенное синяками лицо Хвали.

У Ильдиара просто не было времени переубеждать товарища по поводу собственных чувств к девушке: глядя на то, что творится кругом, бросить ее здесь, означало приговорить, а она ведь еще совсем ребенок!

— Бансрот с тобой! — смирился низкорослый. — Спорить долго — ищи ее! Встретимся у потайной северо-восточной решетки. — Гном бросился в сторону — и вовремя: с одного из высоких балконов упал глиняный горшок. — И гляди, не пропади здесь, подери Дрикх тебя и твои рыцарские бредни тоже!

Сплюнув в пыль улицы, Дор-Тегли махнул рукой и припустил в переулок.

— Хвали! — закричал Ильдиар, глядя, как гном выбивает дверь какого-то дома. — Как…

— Не жди меня! — закричал, не оборачиваясь, гном и исчез в расчищенном проеме…

Паладин беспомощно осмотрелся:

— И как мне найти в этом треклятом городе северо-восточную потайную решетку?..

* * *

— …Проклятье! — воскликнул Ильдиар и отскочил в последний момент.

Узорчатая полоска стали, звякнув, упала прямо перед ним на желтый камень улицы. Граф де Нот буквально споткнулся о брошенный кем-то меч. Подняв глаза, он успел увидеть в одном из окон промелькнувшую белую чалму и такой же плащ. Даже не подумав удивиться — не до того было — и мысленно поблагодарив и неведомого дарителя, и Всеблагого Хранна за столь своевременный дар, паладин взялся за резную рукоять, выпрямился и огляделся.

За бочкой неподалеку сидела женщина с обнаженным лицом — первая представившаяся Ильдиару асарка (если не считать рабынь в застенке), которая не пряталась под чадрой. Женщина была немолода, одета в серо-голубые одежды, забрызганные кровью. Она прижимала к груди окровавленное тело ребенка. Она причитала и плакала, время от времени убирая с лица багровыми пальцами белоснежные волосы. Она пыталась отогнать наглых мух, которые осадили ее, словно голодные кошки, увидевшие хозяйку, вышедшую с миской требухи во двор.

На земле в нескольких шагах от нее лежал убитый бахши́ в зеленых одеждах; его тюрбан и халат пересекали два крест-накрест алых росчерка, подле валялся разрубленный дутар — музыка не помогла певцу выжить.

У двери какого-то дома лежал ничком человек в богатом халате, из-под его левой руки ветер выхватывал и разносил по улице свитки с записями о ссудах и списки имен должников. Ростовщик был непомерно толст, и его дряблый живот растекся из-под него, как лужа гнили. И все же, несмотря на предположения бедных горожан, кровь его была самого обычного цвета, и в ней не было змеиного яда. Кинжал торчал в лопатке ростовщика — должно быть, кто-то из угнетаемых им людей отомстил ему под шумок. Убийца наивно полагал, что мир со смертью безжалостного черствосердого мздоимца станет чище, но что он сделал точно, так это всего лишь добавил грязи на улицу еще одним трупом.

Чуть в стороне лежал перевернутый паланкин. Дорогие шелка пологов распростерлись по пыльным камням, несколько шитых подушек, разорванных и вспоротых, обнажили свое пуховое нутро, а из-под носильной рейки виднелось некогда изящное, а сейчас немилосердно изломанное тело в полупрозрачных одеждах — красавица, которую несли в паланкине рабы, погибла, когда началась паника: носильщики бросили свою ношу, и тяжелые носилки, упав, перевернулись, передавив шею бедной девушки…

Мертвые верблюды… бурдюки с вытекающей из горлышек водой… камней мостовой не видно из-за рыбы вперемешку с абрикосами. Металлический запах крови смешался с металлическим запахом оружия. А Смерть в это время сидела на одном из ближайших плетней и, поглощая инжир и рахат-лукум, наблюдала за происходящим — по бледной кости челюстей стекал сок, смешиваясь с сахарной пудрой.

И тут Ильдиар не выдержал. Он застыл на месте и согнулся пополам. Он едва не рухнул на грязную мостовую, почувствовав неимоверную тошноту. Головокружение. Темнота в глазах. Заложенные уши, будто крепко закрытые толстыми пуховыми перинами. Мерзкое ощущение сердца, бьющегося где-то в районе горла. Жар, разливающийся по всему телу, будто от лихорадки. А почему «будто»? Он ведь провел столько времени среди рабов! В самом смешении болезней, список которых каждое утро заносил в свою книгу писарь Гаума! Он кашляет вот уже несколько дней, а в горло словно вцепились чьи-то когти. А еще раны от хлыста на спине, боль которых уняли, но вряд ли Сахид Альири и его змеиное зелье позаботились о заразе, которая могла туда проникнуть. Кажется, Пустыня все-таки его достала и… и… и вдруг все прекратилось.

Первыми вернулись звуки. Шум кипящего в котле собственных страхов города вновь стал четким и всепроникающим. Совсем близко кричали, стонали, молили, проклинали, сталь свистела и сталь звенела, а подчас она впивалась в плоть — этот звук ни с чем не спутаешь. Ильдиар осторожно поднял голову. В затылке и висках еще ощущалась тяжесть, но она не шла ни в какое сравнение с тем, что паладин пережил всего мгновение назад. Перед глазами еще все двоилось, но окружающее постепенно приобретало четкость очертаний. Что это было?! Что это за болезнь такая, при которой случаются столь резкие и острые приступы? Ильдиар разогнулся, сделал неуверенный шаг, второй, третий. И тут он понял, что ноги сами несут его туда, где сейчас умирали ан-харцы и бергары. Еще миг, и он осознал, что на самом деле его тянуло туда неведомое ощущение, сродни предчувствию: ему кажется — нет, он уверен! — что ему туда нужно! И при этом, не откладывая дела на потом, а… немедленно!

Схватка в переулке почти сошла на нет. Ильдиар бросился к единственному оставшемуся там солдату Ан-Хара; тот пятился назад, выставив перед собой короткий прямой меч с очень широким клинком, защищаясь от двух наступающих на него черных, будто сошедшие с ума тени, бергаров. Алый плащ выделял его среди простых бойцов, лежащих тут же, в пыли. Кроме того, на голове воина красовался позолоченный шлем, обмотанный белым тюрбаном, тогда как рядовые солдаты уж точно не могли похвастать подобным. Серебристая борода возлежала на позолоченной кольчуге. Определенно, это был какой-то офицер из благородных…

— С дороги, старик. — Ильдиар бесцеремонно оттолкнул ан-харского воина в сторону и, пройдя мимо него, взмахнул мечом.

В этот миг он был слаб, истощен, но уже даже не понимал этого — разум дрогнул и отступил, давая место для действия рефлексам. А сейчас это был для Ильдиара де Нота единственный шанс победить. Жадный глоток свободы был живительнее враньей живой воды. Также в руках у него был меч, и этого было достаточно, ведь кто он такой? Верно — всего лишь «мечник со слишком горячей кровью»… Большего не требовалось.

— Йаарг! — закричал какой-то бергар, занося ятаган для удара.

Ильдиар вонзил меч ему в лицо, выдернул, отбил выпад сбоку, крутанул оружие и, проведя удар под тяжелым ятаганом, воткнул клинок в бок нового врага. Второй бергар упал в желтую пыль. Спустя несколько мгновений стоять на ногах на улице не осталось никого, кроме беглого раба и застывшего позади него ан-харского офицера в алом плаще.

— Неужели ваш султан полагает, что какой-то чужеземец и один лишь старик сдержат натиск бергаров? — Ильдиар сплюнул багровую слюну — рот его был полон крови: должно быть, ударился, когда его оттолкнули, выбегая из застенка, рабы. — Я погляжу, все твои воины разбивают себе лбы о порог Хранна в мольбах пустить их…

Паладин хрипел и кашлял, согнувшись пополам, — короткая схватка вызвала боль во всем теле, измождение, ненадолго отступившее, вернулось и востребовало долг. Голова немилосердно болела, привычный непрекращающийся гул в черепной коробке и заложенные уши, вызванные мигренью, которая мучила его уже дней пять, превратились в истинную пытку. Словно повторялся давешний приступ. Как будто кто-то вытеснял его из его же головы. Силой. Рывками. Хотелось просто забыться, но… отчего-то странная улыбка все пыталась пролезть на его губы. Словно он был рад какой-то подлости, творимой исподтишка, словно только что совсем рядом раздалась жестокая и неуместная, но остроумная шутка.

Ильдиар де Нот склонился и вытер меч об одежду одного из убитых, после чего распрямился и вздрогнул. Он огляделся по сторонам: дома, повозки, ряды бочек и ящиков, разломанные прилавки, мертвецы, разруха… Затем, будто после безумного пробуждения, когда ты не знаешь, кто ты, он пристально поглядел на свои сбитые в кровь руки с обломанными нестриженными ногтями, на опухшие запястья и украшающие их кандалы. Незнакомый меч, подброшенный каким-то человеком в белых одеждах… Словно видит его в первый раз, Ильдиар уставился на стоящего рядом и пребывающего в состоянии глубокого удивления старика в доспехе.

— Мои воины сейчас подойдут! — сказал ан-харец. — Они разбирают завалы на подходах к переулку Селим-фатх.

— Ага, значит, я нахожусь в переулке Скорпионьего Жала?!

И правда, кругом возвышались смутно знакомые дома, ведущие к площади рынка рабов.

— Кто ты, чужеземец, вознамерившийся в одиночку спасти Ан-Хар? — полюбопытствовал асар, с подозрением глядя на обрывки цепей на руках и ногах Ильдиара.

— Бывший раб, — коротко бросил паладин — сухие, потрескавшиеся и потяжелевшие губы будто не принадлежали ему сейчас: казалось, с каждым словом он сплевывает бурлящий вар.

Истощение и переутомление, скорее всего, даже та предполагаемая болезнь, которую он подхватил в застенке, сказывались на его сознании — у него мутилось в голове. Но при этом он превосходно отдавал себе отчет в происходящем кругом, видел все четко до такой рези в глазах, как будто его зрачки в этот миг обдавал песчаный ветер. Что ему делать дальше? Куда бежать? С кем драться? От кого убегать? Все будто стерли, оставив ему лишь момент настоящего, когда окровавленные опухшие руки сжимают чужой меч.

— Что, старик, тоже хочешь покуситься на мою свободу? — негромко проговорил Ильдиар.

— Что? — возмутился асар, горделиво вскидывая подбородок. — Разве я похож на жалкого охотника за головами? Сотник Абдул-Ан-Гамри выше этой ничтожной профессии.

— Сотник, значит…

В переулок тем временем, звеня облачением и поднимая пыль сапогами, вбегали солдаты городской стражи, несколько десятков воинов в кольчугах, с саблями и круглыми щитами.

Один из них, высокий и тощий, подбежал к офицеру, отдал честь, стукнув саблей в щит, и отрапортовал:

— Господин Гамри, светоч жизни султан Ахмед-Ан-Джаркин, да продлит Пустыня правление его на вечность, покинул город. Завалы разобраны, и воины сотника Хирама скоро подойдут к нам на помощь. Бергары проникли в город в количестве примерно трех сотен с северо-западного и северного направлений.

— Где визирь Мечей и его войско?! — закричал Абдул на подчиненного, словно это была его вина в том, что военный министр султана позволил себе отсутствовать в переулке Селим-фатх. — Где они, когда так нам нужны?

— В форте Кириаг-дор, что в оазисе Лин-сур, — равнодушно бросил Ильдиар. Запрокинув голову, он пристально глядел в небо. Небо… Вот что его интересовало сейчас. Чистое, безоблачное небо. Бескрайнее и необъятное. — Бергары выманили вашего военного министра из города. Он попался в ловушку как ребенок. Великий Али… хм…

— Откуда ты это знаешь, чужеземец? — подозрительно прищурился старик.

— Ты знаешь, что такое «рабский хрип», асар?

— Слухи… — презрительно скривил губы сотник и вновь повернулся к докладывавшему воину. — Где великий визирь?! Где маги песка, дери их Бансрот?!

— Вы тоже знаете Бансрота? — усмехнулся Ильдиар, опустил голову и поудобнее перехватил меч.

В конце переулка показались угольные одежды воинов-бергаров. Ан-харцы тотчас же выстроились ровными шеренгами, перекрыв улицу, и приготовились дать бой. Ударили барабаны. Сотник Абдул-Ан-Гамри руководил лучниками — те установили за спинами мечников пылающие жаровни и опустили в них влажные от масла наконечники стрел.

Ильдиару де Ноту не было дела до приготовлений ан-харской стражи. Он двинулся вперед.

— Вернись, чужеземец! Вернись! — кричал ему вслед сотник Абдул. — Навес! Лучники, залп!

Ильдиар уже не слышал. В ушах стоял только стук крови и сердца, свист стрел ушел куда-то на задний план вместе с криками умирающих и раздавшимся совсем рядом шипением злобной твари. Твари, которая хоть и не причислена к демоническим кругам, но является демоном, — в этом не могло быть сомнений.

— Ифритум! — за спиной паладина раздались испуганные крики стражников Ан-Хара. — Это Ифритум!

— Биться насмерть! — послышался рев сотника Гамри. — Вперед, сыны Ан-Хара! За султана и во имя веры!

Выставив перед собой щиты, воины медленно двинулись по переулку Селим-фатх — им приходилось преодолевать завалы из перевернутых арб, разрушенных шатров и прилавков.

— Кипит… почему кругом все кипит?.. — пробормотал Ильдиар де Нот, не останавливаясь и не оборачиваясь. Он машинально взмахнул мечом раз-другой, подгоняя его к руке.

Головная боль усилилась, затылок пылал, пот струился по спутанным грязным волосам и стекал по лицу. Лихорадка… Ей по силам свести даже самого крепкого и волевого человека с ума. Все происходящее кругом слилось для северного графа в единое целое, в жуткое гротескное смешение тел и оружия, звуков и чувств. Переулок Селим-фатх превратился в узкий коридор с глухими отвесными стенами, рваные навесы на окнах — в обрывки подхватываемого ветром савана, камень под ногами — в покрытое слизью дно затхлого рва. Он будто плыл в мутном потоке и весь был облеплен отвратительной смоляной пленкой… Черные тени впереди ревели и неслись к нему: у них не было лиц — лишь драпировки ткани; у них не было тел — они были аспидными призраками, ежесекундно меняющими свои очертания, но сквозь каждого проходил хребет — блестящая полоска стали.

В десятке шагов от Ильдиара де Нота уже был враг. Огромный бергар в своем традиционном черном наряде и чалме, с маской на лице, ринулся к нему и с расстояния трех шагов прыгнул, занося в этом чудовищном прыжке над головой ятаган. Ильдиар вонзил меч ему в грудь, выдернул. При ужасной головной боли, усталости в ногах, многочисленных ноющих ссадинах и погрузившемся в бред сознании беглый раб все же отчего-то чувствовал сейчас, что силы вернулись, что теперь он снова стал самим собой. И при этом он осознавал: это не ощущение обретенной вновь свободы — это нечто большее. То, чего он не знал и не испытывал никогда ранее… В нем поселилась радость, словно он нашел что-то давно утерянное. Что-то драгоценное, что-то, без чего жить невозможно… и бессмысленно. Кто-то зашел внутрь Ильдиара, как в дом и поселился в нем. Кто-то безумный свил себе там гнездо.

— Тебе тоже жарко? — спросил павшего врага Ильдиар, словно тот мог ответить, как будто он знал причины происходящего с чужеземным паладином.

Рыцарь перешагнул через неподвижное тело и пошел вперед. Тени… они неслись к нему… Четыре, восемь, десяток… полтора десятка.

— Жарко… почему так жарко?

Ильдиар вскинул меч, расправил спину, повел плечами и шеей, возвращая себе родное тело. Тело, в котором бьется не сердце, а пламенный лоскут, и кипит кровь-огонь. Тело существа, которым он никогда раньше не был…

Первый враг упал с лицом, пробитым клинком… третьего он отбросил ногой… десятому проломил ребра гардой… двадцатый рухнул, рассеченный на куски.

Сотник Абдул-Ан-Гамри застыл в ужасе. Без команды его воины также остановились посреди улицы, глядя, как северянин-раб одного за другим убивает могучих черных пустынников. Тех, одно упоминание о ком повергало в отчаяние.

Но тут вдруг из-за спины очередного бергара выплыло нечто, что заставило неистового белокожего варвара отступить на шаг и поднять голову.

Чудовище была девяти футов ростом. Оно выглядело, как человек невероятно могучего телосложения с темно-багровой кожей и длинными смоляными волосами, но ниже пояса его широкий торс, будто в постамент колонны, переходил в сгусток клубящейся пыли и песка. На грубом, удивительно сморщенном лице застыло выражение ненависти и ярости. У ифрита были крутые скулы, тяжелые нависающие брови, крючковатый нос; у него отсутствовали губы — вместо них зияла длинная изломанная трещина рта. Из глаз с вертикальными зелеными зрачками на впалые щеки тек черный шипящий яд. Злой дух пустыни пришел собирать свою дань с тех, кто живет здесь, тех, кто поклоняется песку, небу и ветрам, но посмел забыть о том, что ветрам нельзя всего лишь… поклоняться — им нужны твои жизнь и душа.

— В пыль твои крылья рассыплются, в небесах они станут золотом, — с ненавистью и злобой прорычало чудовище, сжав кулаки. Ильдиар мог бы поклясться, что враг говорит на неведомом ему языке, но чьей речи не слышали уши того бессмертного монстра, что оживал сейчас в душе самого паладина? Того, кто сжигал его изнутри? Ничьей… и всех… — Крылья твои отяжелеют, и ни один ветер не тронет их перья. Ты упадешь и разобьешься о каменную твердь Пустыни. Песок заметет тебя. Про́клятая на Сапфировом Пути птица…

Ифритум начал совершать вокруг себя замысловатые пассы руками; со всей улицы в тот же миг поднялась пыль, призванная на его зов.

Ильдиар вскинул меч и вонзил его в грудь демона. Тот лишь расхохотался, вместо крови из раны посыпался серебристый песок, а через мгновение она затянулась. Новый удар также не принес никаких результатов.

Ифритум, облаченный в собранный из пыли плащ, ответил: стремительно, словно порывом ветра, он схватил своей могучей рукой Ильдиара за горло и поднял в воздух. Горло сжалось под чудовищными пальцами, дыхание прервалось на выдохе… Ильдиар де Нот начал задыхаться, но тут, в этот самым миг безумие спа́ло, лихорадка отступила, он вновь стал собой… либо, что вероятнее, он себя утратил окончательно — тварь, свившая в нем себе гнездо, завладела им полностью… Глаза рыцаря превратились в два пепельных колодца, сердце, бьющееся с неимоверной скоростью, вздрогнуло и на мгновение резко остановилось — негатор, действие которого он ощущал столь долго, исчез, сила вернулась… Из пор вместо пота начала просачиваться ртуть… Раскаленный вар потек по жилам от сердца, через плечо к правой руке… Сперва вокруг клинка начал плавиться и течь воздух, после сталь загорелась сама.

Видела бы его сейчас Изабелла. Она любила его… Сейчас она полюбила бы его во стократ сильнее: эти темно-багровые волосы, враз удлинившиеся и струящиеся до низа спины, этот взгляд тлеющих пепельных глаз, преисполненных мощи и уверенности.

Ильдиар, висящий в лапе ифрита, вонзил горящий меч в грудь демона. Крик, подобный вою сотни взбешенных ветров, вырвался наружу, но не через горло — из последнего выполз лишь хрип, — а из сквозной прожженной раны. Этот удар заставил могучего и, как казалось, непобедимого врага разжать пальцы. Рыцарь упал на камень улицы…

Ифритум вонзил обе кисти в рану, и продолжал засовывать их все глубже и глубже, пока его руки почти полностью не исчезли в теле. Он кричал, голова его дергалась из стороны в сторону, будто на полуоторванной тонкой нити на порывисто меняющемся ветру. Монстр начал тонуть в поднявшейся пыли, но при этом было видно, что из раны по его телу стремительно поползли во всех направлениях трещины, как по мраморной скульптуре, переживающей вековой процесс старения за секунды, и в какой-то миг, кроме трещин в ифрите не осталось ничего. Он разорвался на куски. Волна пыли накрыла с головой и Ильдиара, и стражников Ан-Хара.

Бергаров поблизости больше не было — должно быть, все они бежали прочь, завидев гибель своего чудовищного союзника. Воины Гамри стояли в стороне, словно парализованные заклятьем, и с ужасом глядели на чужеземца, не моргая. Ильдиар поднялся на ноги, несколько раз тряхнул головой, пытаясь унять кавардак в голове. Он тяжело дышал, сердце билось часто-часто, а боль и усталость вернулись. Он вновь был самим собой. Теперь уж точно.

Рыцарь взглянул в небо и в тот же миг вздрогнул. Он увидел ее. На верхней площадке высокой башни стояла Валери и смотрела куда-то вдаль.

Ильдиар бросился к по-прежнему пребывающему в оцепенении сотнику Гамри. Он схватил его за кольчугу и встряхнул, приводя в чувство.

— Башня, старик, — ткнул пальцем Ильдиар. — Как туда добраться?!

— Я… Что?.. Там… Смотровая башня внутренней стены? — недоуменно спросил Гамри, взглянув в указанном направлении. — А что…

Ильдиар не стал дослушивать, он просто бросился к внутренней городской стене…

* * *

— …Валери! — закричал рыцарь, взбираясь на верхнюю площадку смотровой башни.

Девушка даже не обернулась. Она стояла и безразлично глядела на восток, словно внизу не было никакого сражения, словно безумие и агония Ан-Хара происходили не прямо под ее ногами, а на страницах какой-нибудь книги, которую она со скукой отложила в сторону.

— Ифритум, — коротко произнесла девушка, так и не повернув головы. Она стояла на огромном сине-зеленом ковре, и по краям это украшение пола было обшито золоченой бахромой, его уголки венчали витые шнуры с кисточками.

— Его больше нет, — сказал Ильдиар. — Я убил это чудовище.

— И что же? — Насмешливый голос девушки был хуже десятка плетей, полученных за оскорбление великого визиря.

— Как «что»? — удивился паладин. — Его нет больше, демона нет! Тварь не будет больше пожирать людей! Хотя, я так понимаю, тебе плевать на это. Так ведь, красавица? — Ильдиар прищурился — пора уже с этой заносчивой высокомерной девицей поговорить по душам. — Очередной закон раба? Все, что не касается твоего благополучия или спасения, тебя просто не волнует, я прав?

Валери не обернулась.

— Сразу видно, Ильдиар, что ты — чужак среди асаров, так мало проживший в этих землях, — и даже голос ее с легкой ноткой презрения остался прежним. — Ты так ничего и не узнал об ифритах? Ты убил одного — пусть. Но его тут же заменил другой. В тот момент, когда твой клинок оборвал жизнь этого исчадья песков, появился новый, подобный ему. Их ровно тысяча, и это не по силам изменить никому — даже великим заклинателям. Убивают одного — тут же появляется другой. Убьешь девятьсот девяносто девять — столько же возродится в песках…

Ветер шевелил бахрому, приподнимал уголки ковра. Казалось, что разноцветную подстилку сейчас просто сметет с башни, и тут Ильдиар понял, что ветра нет и в помине, и листья на лимонных деревьях внизу даже не шевелятся, так же как и полотнища близлежащих тряпичных навесов на других башнях. А она все так же стоит на этом странном ковре и смотрит вдаль.

— Ну же… — яростно прошептала Валери. — Ну, давай же…

Уголок ковра вновь приподнялся, словно почуяв что-то, но тут же лег обратно, как и положено добропорядочному ковру.

— Что за… Что это такое? — Ильдиар отпрыгнул в сторону и едва не скатился вниз по ступеням, ведущим с площадки на стену, — ковер вдруг пошел волнами.

— Неужели тоже не знаешь? — усмехнулась Валери.

— Не знаю чего? — Ильдиар поднял меч, готовый изрубить невидимку, что дергает за края ткани.

— Это же волшебный, летающий ковер.

— Хм… как же, летающий. — Ильдиар продолжал оглядываться в поисках невидимки. Вдруг он встретился с немигающим взглядом девушки. — Такой, на каких летают дервиши? Ты это серьезно?

— Более чем, — вздохнула она, — и это единственная возможность выбраться из Ан-Хара, пока он не уничтожен полностью. Смотри, — она указала пальцем куда-то в пустыню.

Ильдиар поглядел в ту сторону и оцепенел. К городу шло огромное войско бергаров. Горизонт терялся за черными верблюдами, несущими своих не менее черных всадников. Дальних песков уже не было видно из-за смоляного прибоя.

— А теперь посмотри туда…

В противоположной стороне города мелькнул позолотой чей-то шлем. Ильдиар отчетливо увидел алый плащ — сотник Абдул-Ан-Гамри выводил своих людей из обреченного Ан-Хара.

— Что же делать? — спросил Ильдиар, покосившись на ковер. — Как им управлять?

— Он слушается приказа, — ответила девушка.

— Ну, так прикажи ему.

— Он не хочет повиноваться!

Ильдиар осторожно ступил на ковер — тот дернулся, как от змеи. Казалось, ступать по такой шикарной вещи, особенно пыльными и грязными ногами, изгаженными в людской крови и соке раздавленных персиков с улиц, — само кощунство. Пройдя еще два шага, паладин уже уверенно встал в центре ковра.

Валери безразлично глядела на Ильдиара.

— Ковер слушается того, кто четко знает, чего хочет, — сказала она.

— Так чего же ты хочешь? — спросил девушку северный граф, не отрывая взгляда от удивительного творения магии.

— Улететь из Ан-Хара и… — она запнулась.

— Понятно, — подытожил Ильдиар. — Значит, все нужно делать мне.

Он осторожно сел на мягкую ткань и скрестил ноги, как сидели на полу в рабском застенке его товарищи по несчастью.

— Ковер, — громко произнес паладин, — неси нас к северо-восточной потайной решетке!

Ткань вздрогнула и в следующий миг оторвалась от башни, поднявшись на несколько дюймов. Ветер тут же перебрал своими невидимыми дрожащими пальцами волосы и одежду новоявленных воздушных путешественников. Валери вскрикнула и упала рядом с Ильдиаром. Рыцарь галантно протянул даме руку, и та, не прекращая дрожать всем телом, судорожно ухватилась за нее, будто птица за ветку. Похоже, она впервые летела по воздуху, что же до графа де Нота, то он искренне благодарил богов и желал долгих лет своему другу сэру Аэрту, Архонту ордена Серебряных Крыльев, который порой брал его с собой покататься на грифоне. Кроме того, в памяти встал и летающий корабль Дор-Тегли, на котором он летел к Дайкану перед знаменательной битвой. Так что, наверное, можно сказать, что граф де Нот был опытным воздухоплавателем. Через секунду ковер уже нес их по небу через весь город…

* * *

Вскоре он опустился в прекрасном саду, но глазеть по сторонам времени не было. Здесь Ильдиара уже ждали товарищи по несчастью. Рядом с гномом и геричем стояли три груженных тюками лошади.

— Значит, ты нашел ее! — радостно закричал Хвали, привыкший не удивляться ровным счетом ничему, а уж тем более парящим в небе тряпкам.

— И прихватил кое-что из сокровищницы самого султана, — добавил несколько более впечатлительный Джан.

— Самое время убраться из благословенного духами Ан-Хара, — сказал Ильдиар. — Кладите все припасы на ковер. Коней придется оставить.

— А выдержит ли? — Гном почесал плешивый подбородок. — Видал, сколько всего Джан, алчная крыса, с собой понатаскал?

И правда, лошади были немилосердно навьючены большими полосатыми мешками-хурджунами и тюками, там был даже бочонок.

— Я так понял, что это был сейчас комплимент, сэр гном? — белозубо улыбнулся чернокожий рыцарь.

— Конечно, — подмигнул графу де Ноту Дор-Тегли.

— Выдержит, — заверил Ильдиар, словно это он сам изобрел этот ковер и всю жизнь на нем летал. — Кстати, Хвали, — вспомнил вдруг паладин, помогая гному и геричу перетаскивать припасы, — а что ты в том доме делал, когда мы разделились?

— Покажи ему, Джан, — усмехнулся шире выбитых зубов гном.

Чернокожий достал из мешка чью-то отрезанную голову. Ильдиара едва не вывернуло на ковер.

— Кто это?

— Не узнал толстяка Гаума? — усмехнулся Джан. — Мы решили отплатить ему напоследок за гостеприимство…

— Что смотришь? — рыкнул гном в бесцветные мертвые глаза головы бывшего хозяина рабского рынка Ан-Хара. — Все по справедливости: ты мне — бороду, я тебе — голову…

Одна лишь Валери сидела тихо-тихо. Она отстраненно теребила пальцами бахрому ковра и печально думала о чем-то своем. Даже отрезанная голова не произвела на нее никакого впечатления.

— Все? Можно лететь? — спросил Ильдиар, когда тяжеловесный бочонок умостился в центре ковра.

Со стороны стены раздались гортанные крики — это бергары перелезали через укрепления, явно не замечая низкой кованой решетки, пробитой в желтом камне. Где-то в той стороне мелькнул один черный плащ, второй.

А в саду, в тени высоких лимонных и апельсиновых деревьев, пока что спокойно журчали фонтаны, вились походящие на плющ растения, подставляя солнечным лучам огромные синие и нежно-голубые бутоны. Воздух здесь был свеж и чист — не то, что на площади невольничьего рынка.

Ильдиар, Валери, Хвали и Джан уже сидели на ковре и были готовы лететь, когда вдруг из-за одного из растущих неподалеку инжирных деревьев выскочил человек. Он запыхался, за ним гнались. На нем были широкие белые шаровары и алая безрукавка — халат и тюрбан он где-то потерял. Короткие белые волосы были покрыты кровью, на брови расцветала пурпуром ссадина.

— Летим быстрее, это же работорговец! — закричал гном. — У меня на сегодня уже кончилось все желание общаться с их братом!

— Сахид! — пронзительно закричала вдруг Валери.

Это действительно был недруг Ильдиара. Его преследовали три дюжих бергара, и оружия при охотнике за головами не было.

— Ковер, летим, — коротко приказал своему новому «скакуну» Ильдиар. — Летим из города.

Волшебная ткань оторвалась от земли и взмыла в небо, гном и Джан с непривычки крепко вцепились в бахрому; ковер вздрогнул — видимо, ему это было неприятно.

— Стой! — закричала девушка. — Стой, иначе я спрыгну вниз!

— Валери, что ты делаешь?! — Ильдиар схватил ее за руку.

Валери начала дико вырываться. Джан обхватил ее вокруг хрупкого пояса, и одна из курносых туфель слетела с ноги девушки и упала на землю, затерявшись где-то в высокой зеленой траве.

— Мы должны взять его! — билась она, пытаясь огреть рыцаря-герича кулачком.

— С какого это дива? — усмехнулся Хвали, равнодушно наблюдающий за этой «схваткой».

— Я сброшусь вниз, Ильдиар, ты знаешь: я не лгу!

Паладин искоса взглянул на девушку: хороша же — приучилась играть его чувствами.

— Ковер, вниз, — зло бросил Ильдиар. — Можешь отпустить ее, Джан.

Герич поспешил отпустить девушку, а ковер через мгновение уже спустился к земле.

— А ты, сын гадюки, — это уже было сказано Сахиду, который неуклюже взбирался на ковер, — не приведи Хранн, что-либо вытворишь — я перережу тебе глотку и сброшу в пески.

Ковер резво взлетел. Бергары внизу что-то кричали, размахивая в воздухе своими ятаганами. Но поздно — жертва упорхнула, как птичка из силка.

— Вяжите его, ребята.

Джан и Хвали начали споро связывать ловца удачи — тот, похоже, не был против. Просто молчал и, не отрываясь, смотрел на Валери, у которой по чумазым щекам текли слезы.

Компания собралась более чем странная: северный паладин, чернокожий рыцарь-раб, безбородый гном, бывший охотник за головами и странная молодая девушка неизвестного рода и происхождения.

Все они сидели на волшебном летающем ковре, который нес их куда-то на запад, к огромному пустынному заходящему солнцу, и при этом Ильдиар де Нот, граф Ронстрада, так и не догадался, что есть в их побеге нечто подозрительное, странное и необъяснимое…

Глава 4

Странные дорогие для тварей

Странные, странные, странные

В путь собираются твари.

Колотых ран нет — лишь рваные,

И вонь от их спутницы гари.

Идут-бредут-спотыкаются,

Но нет ничего в них смешного:

И в дверь постучат, не раскаются,

С кровати поднимут больного.

Их языки полны мерзости,

И влажно от них и тепло:

Ты в ужасе крутишься-вертишься,

Но вот ты здоров, все прошло!

Им вслед ты с опаскою косишься,

И счастью поверить боишься,

По дому ты радостно носишься:

Уверен — потом отоспишься.

Твари встречаются самые разные:

Есть те, что целуют, и хворь исцеляется.

Когда губ коснутся губы их грязные,

Узнаешь: те твари…

Здоровым…

Мясом питаются.

«Странные твари на странных дорогах». Пиршественная песня нейферту.

Октябрь 652 года. Где-то на Терновых Холмах.

Трое живых существ, двое из которых были людьми, а третий, как не трудно догадаться, — нет, сидели на земле, прислонившись спинами к холодным могильным камням, и зябко кутались в плащи от пронизывающего ночного холода. В полной темноте, разбавляемой время от времени лишь бледным светом тощего месяца (в те редкие минуты, когда ему было угодно сделать одолжение и оторваться от своих дел, показываясь на небе), они едва различали силуэты друг друга.

В воздухе было душно и пыльно, как перед грозой, но дождь все никак не мог начаться, лишь налетевший ветер неведомо откуда принес с собой сырые листья, закружив их, точно корень петрушки и нарезанный лук в густой безвкусной похлебке. Путники неожиданно оказались в самом центре этого кромешного небесного варева, и вездесущие листья поползли по их капюшонам, царапаясь и шелестя. Они прилипали к одежде, к незащищенным кистям, безжалостно царапали щеки и забивались в нос. Спать совершенно не хотелось, да и как тут уснешь, когда все тело колотит от дрожи, уши закладывает от ветра, на лицо липнет непонятно что, ноги затекают, а руки немеют и молят, чтобы ты согрел их своим дыханием.

Путникам в какой-то мере еще повезло — хвостатый пленник, едва лиственная буря начала собираться, подсказал место, где можно найти хоть какое-то укрытие, — небольшую расщелину, скорее даже овраг, полный провалившихся вниз надгробий, все дно которого, помимо камней, устилал прогнивший ковер из опавших листьев.

— Нет, я, конечно, все понимаю… — проворчал сэр Джеймс Доусон, громыхая латными поножами, которые он сейчас безуспешно пытался использовать в виде подушки под головой.

Разоблачаться от доспехов в кромешной темноте оказалось сущим мучением, но перспектива спать в железе была еще менее привлекательна. Сэр Прокард Норлингтон, напротив, не стал снимать кольчугу, но и комментировать действия Джеймса не стал. Шли вторые сутки их пребывания в этих Чуждых Королевствах, но в представлении ронстрадских паладинов, они растянулись на добрые полвечности.

— Считается, что рыцарю в походе не подобает печься о собственном удобстве и искушаться мыслями о крове, но все же… — Джеймс вдруг подумал, что это вина его старшего товарища: именно старозаветный паладин заразил его извечно плохим настроением, дурным характером и склонностью ворчать. — Если огонь так далеко виден, хотя я вовсе не понимаю, что тут вообще можно разглядеть среди этих листьев и ночи, почему было просто не вернуться обратно в трактир, под теплую крышу?

— Как не трудно догадаться, по той же самой причине, по которой мы покинули эту теплую… хм… и облепленную мухами крышу, — степенно отозвался сэр Норлингтон, чье почти лишившееся морщин лицо зрелого мужа уже не позволяло Джеймсу называть его «стариком».

— Муха была всего одна, — дотошно уточнил сэр Доусон.

Должно быть, Джеймса больше всего угнетало то, что сэр Норлингтон так помолодел прямо у него на глазах, явно не заслуживая этого из-за того, что он совершенно невыносим. Факт произошедших со стариком изменений не мог примирить молодого рыцаря с собой и вызывал к сэру Норлингтону лишь еще более сильную неприязнь.

Старозаветный паладин, в свою очередь, втайне надеялся, что годы не станут тянуть его и дальше назад — становиться младше юного Джеймса, поменявшись с ним положением старшинства, — нет уж, увольте! Приготовившемуся попасть в неловкое положение рыцарю оставалось лишь уповать на мудрость старика Тиана в надежде, что волшебник в силу своей предусмотрительности не мог упустить из виду столь каверзный и скользкий момент. Все же, что бы там ни случилось, наконец, примирился он с мыслью, Джеймс все равно останется для него юнцом и зеленым сопляком — этого не изменить даже коварной магии.

— Они найдут вас там! — прервав размышления сэра Норлингтона, встрял в разговор Крысь. Его длинный нос и тонкие топорщащиеся в стороны усы выглядывали из уютненькой норы, образованной складками плаща Джеймса. — Вам проще самим выколоть себе глаза и отрезать головы, чем сунуться в Постоялый Дом в тот час, когда охотники, должно быть, со всех Холмов устремятся туда вынюхивать вас! Нет-нет, не нужно самим отрубать себе пальцы и ломать кости, не нужно выпускать кровь из своих вен и наполнять ею их чаши, ожидая от них признательности! Ее не будет!

— Зачем мы им сдались? — поинтересовался Джеймс. — Этому твоему Глоттелину и остальным?

— Пфффф! — возмущенно фыркнуло существо. — Мерзкий Глоттелин вовсе не был моим! Это Крысь был его, Глоттелина. Бедный и несчастный Крысь находился в плену, он пребывал в подлом и жестоком рабстве, изо дня в день вынужденный вынюхивать и выглядывать для своего злобного хозяина, принуждаемый часами бежать по следу, недосыпая и питаясь одними лишь грязью и пылью. Без луча надежды и без…

— Заткнись уже, — оборвал излишне пламенную тираду носатого сэр Норлингтон. — За последний час мы уже не менее сотни раз слышали о том, какой ты бедный, несчастный и несправедливо обиженный.

— О! Крысь премного сожалеет, что оскорбил ваш слух своими жалкими стенаниями! Униженный, он столь долго был лишен всякой возможности рассказать кому-то о своих невзгодах, что ему трудно сдержать всю ту горечь, что скопилась в его истерзанной и изголодавшейся по сопереживанию душе! Кстати, — два крохотных голодных глаза с надеждой сверкнули во тьме, — у вас поесть еще чего-нибудь не осталось?

— Поразительно, сколько еды может вместить столь тщедушное, жалкое и несчастное тело, — недовольно буркнул из-за своего надгробия сэр Норлингтон.

— Можно мне еще этой… как ее… пшеничной лепешки? — мечтательно облизнувшись, протянул Крысь. — Клянусь, я ни в одном из логовищ не едал ничего подобного, да что там, думаю, в самом Небесном Склепе к вечерне подают более грубую и дурную пищу! И уж точно не источающую столь нежный и божественный аромат, который щекочет ваш нос подобно тысяче крохотных и нежных лепестков чертополоха…

Джеймсу оставалось лишь удивленно пожать плечами — чем же это надо было питаться, чтобы так отзываться о черством хлебе, который они с сэром Норлингтоном, прежде чем улечься спать, преломили со своим новоявленным спутником.

— Вот, держи, мне не жалко. — Молодой рыцарь протянул Крысю оставленную на утро горбушку.

Усатое создание тут же выскочило из-под плаща паладина и, взявшись за корку хлеба обеими лапами, принялось проворно стачивать ее о свои острые зубы.

— А мне вот жалко, — не одобрил подобного расточительства старозаветный паладин. — Потому как это была наша с вами последняя еда, и еще неизвестно, чем нам доведется питаться завтра.

— Одной коркой сыт все равно не будешь, — махнул рукой Джеймс.

— Клянусь, завтра вы о ней еще вспомните, — мрачно посулил сэр Норлингтон.

— Я слышал, что теплые существа способны не есть три седмицы кряду, прежде чем начнут падать с ног, — с набитым ртом блеснул неожиданными и странными (не имеющими ничего общего с истинным положением дел) познаниями Крысь. — А прежде, чем умереть, могут продержаться так и вовсе четыре, так что все нормально и… Ай-яй!

Джеймс так и не понял, чем зашвырнул в болтливого носатого сэр Норлингтон. Судя по глухому удару и громкому визгу, это мог быть паладинский сапог. Впрочем, с равным успехом брошенной вещью мог оказаться и подходящих размеров камень.

Обиженно заскулив, существо забралось обратно под край плаща сэра Доусона, откуда, впрочем, тут же продолжили раздаваться жалобные причитания и стоны.

— Эй, ты, кажется, говорил о тех, кто желает нам зла, — ткнул Крыся локтем Джеймс.

— О, нет! — возмущенно, но вместе с тем вдохновенно возвестил носатый. — Раны мои еще слишком свежи, и, боюсь, теперь не позволят мне вспомнить всего того важного, что я собирался вам рассказать. Как ни печально, несчастный Крысь вряд ли сможет пережить последний удар судьбы — брошенный в меня корень, я имею в виду. Он так радовался, что нашел себе друзей, а те оказались ничуть не лучше Глоттелина, они лишь жестоко избили его и к тому же оставили голодным…

Сэр Норлингтон закряхтел, явно теряя терпение. Он начал рыться в листве в поисках очередного подходящего корня. Прекрасно видя во тьме все происходящее, Крысь счел за лучшее не искушать лишний раз судьбу. К тому же и Джеймс повернулся к нему с явно не сулящими ничего доброго намерениями.

— Простите-простите, мои великодушные друзья… — подобострастно заверещал носатый. — Имейте же снисхождение! Крысь вовсе не хотел выглядеть дерзким и бесчувственным в ваших глазах. Превеличайше прошу вас быть терпеливее к нему, ведь он столько страдал! Да чего там! Во всех Терновых Холмах не найдется существа более оскорбленного и одинокого, чем я…

— Более занудного — уж точно, — резюмировал сэр Норлингтон.

— И более за… — Крысь осекся, — за… мученного, да!

— Так кто за нами охотится?! — не выдержав, повысил голос Джеймс.

Он и сам уже терял терпение, а Крысь, казалось, способен вечно жаловаться о своем бедственном положении. Как будто они сами тут радуются свалившимся на них обстоятельствам и наслаждаются жизнью!

— Тот, кто заманил вас сюда, конечно, — наконец, соизволил признаться хвостатый. — О! Должно быть, это жуткое и могущественное существо!

— Да полноте! — отмахнулся Джеймс. — Двое перехожих странников, с которых и взять-то нечего. Кому мы нужны?

Старозаветный паладин покачала головой. Он и сам мог бы рассказать Джеймсу о многом, но сейчас предпочел слушать — пусть мальчишка ведет свой допрос: быть может, в том потоке желчи и жалоб, что изливает их пленник, что-нибудь интересное, да и промелькнет.

— Мастер Джеймс, как вы считаете, что с вами будет, если проткнуть вас, ну скажем, вот этим вашим мечом? — пропищал Крысь, указав лапой на выглядывающий из паладинских ножен Тайран.

— Ты хоть на один вопрос можешь ответить прямо и без виляния, что хвост на дурной собаке?! — уже не на шутку разозлился Джеймс. Перспектива удушения серого мерзавца вдруг представилась ему весьма привлекательной, а предстоящее путешествие в его компании — напротив, сущим кошмаром.

— А я и отвечаю, — обиженно пискнул Крысь. — Если вас ткнуть мечом, из вас польется кровь: алая, красная и теплая кровь, и она будет течь и течь, пока вы не умрете.

— Можно подумать, если проткнуть тебя, то кровь течь не начнет, — язвительно заметил молодой рыцарь.

— А вот и нет! — наставительно заявил усатый. — Она лишь брызнет густыми каплями и вскоре высохнет! Потому что моя кровь проклята, как и у любого, кто родился на Терновых Холмах. Она вязкая на ощупь, стылая и дурная на вкус, и вовсе не может течь. Она не дает силу и лишь позволяет не умереть прежде времени, обрекая влачить ее хозяина жалкое существование. О, если бы во мне текла хоть капля вашей, настоящей крови! Но подобное могут себе позволить лишь самые сильные и жестокие существа, за которыми стоит Терновый Закон, и только они способны продолжить свой род…

— Это одно из самых безжалостных проклятий терновой земли, Джеймс, — пояснил сэр Норлингтон. — Никто из тех, кто живет здесь, не может достойно продолжить свой род без нашей с вами, горячей крови. Поэтому мы здесь все равно, что тугие мешки, до краев набитые золотом. Понимаете, о чем я? Долго ли проходит такой себе звенящий мешок по ночному Гортену?

— Не знаю, что такое этот ваш Гортен, но мастер Норлин уловил самую суть, — подтвердил Крысь: он то ли не мог полностью выговорить имя сэра Норлингтона, то ли делал это намеренно — назло. — Каждый встречный захочет забрать вашу кровь, если только поймет, что вы чужаки. И кое-кто это уже знает.

— Кто знает о нас? — потребовал ответа Джеймс.

— Тот, кто заманил вас сюда. Я уже говорил, — напомнил Крысь.

— Глоттелин? Но он мертв, а кроме него…

— Глупый Глоттелин просто случайно наткнулся на вас. Он приказал Крысю искать еду, и Крысь рыскал меж холмов в поисках отбившихся от чумных отар гоххов. Крысь унюхал ваш запах и решил, что вы, пришельцы с далеких земель, поможете ему и убьете Глоттелина. Глоттелин был слишком жаден, чтобы рассказать о вас остальным, — он запутал ваши следы, он отвел глаза ужасным неспящим фиих-рау, наблюдателям Его-Величества-На-Троне, а теперь он и сам мертвее некуда и уже ничего никому не скажет.

— Как я и предполагал, Джеймс: это он навел на нас ту мерзкую тварь, — сказал сэр Норлингтон. — И вы все еще собираетесь ему верить? Я бы просто зарезал негодяя, и дело с концом.

— Мне кажется, сэр, он только хотел спастись сам и не желал нам зла, — возразил молодой рыцарь.

Старозаветный паладин только пожал плечами от подобной наивности.

— Да, а что было делать Крысю? — почувствовав, что Джеймс не придерживается столь крайних взглядов, как его старший и умудренный опытом товарищ, пискнул виновник произошедшего. — Что было делать столь слабому и ничтожному созданию, вся жизнь которого — бесконечная череда горя и унижений? Его бы самого съели, не найди он хоть что-то! И можно сказать, вам очень повезло, ведь не будь рядом Крыся, до вас мог бы уже добраться тот, кто вас ищет. А это гораздо хуже, чем повстречать Глоттелина!

Крысь замолчал, явно обдумывая свои следующие слова.

— Я вижу, вы сами хотите добраться до того, кто вас заманил на Терновые Холмы, — продолжил он, когда тишина слишком затянулась. — Только об этом и думаете. Потому что он запер вас здесь, и вы ни за что не вернетесь домой, если не заставите его вас выпустить…

— Ты поможешь нам найти тварь, из-за которой мы оказались здесь, Крысь? — спросил Джеймс.

— Это было бы глупо с моей стороны помогать вам… умереть. Тот, кто вас ищет, непременно найдет вас, но лучше бы это случилось позже, чем раньше, — наставительно произнес хвостатый. — Или же на ваших условиях. А для этого вам придется все разведать, унюхать и подслушать. Поэтому вам невероятно повезло, что Крысь с вами! Он научит вас, как убивать тех, кто правит на Терновых Холмах. И когда тот, о ком пока лучше не думать, придет за вами, вам будет, чем его встретить. А сейчас спите, теплые существа с теплой кровью, завтра нам предстоит идти далеко и совершить много важных дел, прежде чем вновь взойдет это цыганское солнце, которое вы зовете месяцем…

* * *

Ночь выдалась холодной, и хотя дождь так и не хлынул, ночевка на сырой земле дала о себе знать: горло Джеймса резало, порой из него вырывался хриплый кашель, а все тело сковал дикий озноб. Ветер не прекращал бесчинствовать ни на миг. Лиственная метель мела так сильно, будто ее кто-то раздувал нарочно. Все кругом потонуло в вое ветра и шелесте листьев. Дежурили по очереди.

Ближе к утру, в предрассветных сумерках, когда буря была в самом разгаре, сэр Норлингтон увидел на склонах ближайшего холма нечто странное. Сперва он решил, что ему померещилось, но чем дольше он вглядывался, тем сильнее убеждался, что видит несколько фигур, сотканных целиком из листьев. И жуткие порывы ветра, которым по силам было, казалось, опрокидывать каменные башни, ничего не могли поделать с этими странными существами. Старозаветный паладин будто позабыл о буре: ветер больше, вроде бы, не выл, а листья, мечущиеся кругом, перестали доставлять какое-либо неудобство. Все внимание рыцаря поглотили незнакомцы на склонах холма.

Фигуры эти представляли собой самое печальное и отчаянно тоскливое из всего, что видел за свою долгую жизнь старозаветный паладин. Глядя на них, на их согбенные плечи, на опущенные долу головы, ему вдруг так захотелось… нет, в следующий миг он равнодушно отметил, что даже желаний у него больше не осталось. Просто понимание, что жизнь не вечна. И пусть молодость к нему вернулась, но это отнюдь не второй шанс, а лишь вторая возможность утратить эту самую молодость. Скоро она истечет из него потом, кровью и слезами. И он снова постареет, одряхлеет, пригнется к земле, будто эти несчастные фигуры из листьев. Существа на склонах холма казались безутешными, и даже листья понемногу отпадали от их тел, оставляя после себя дыры и проплешины в изящных человекоподобных фигурах. Они повернули к нему лиственные головы, кивнули. Все верно, лишь вместе с ними, подле них его тоска немного развеется. Рядом с ними он прекратит испытывать горе, страдать, терзаться сомнениями, не понимать. Сперва ему следует лишь взять меч и опереться на него, как на костыль. Упереть его в грудь, ведь это так невыносимо, когда твое тело слишком тяжело для твоих ног, а еще…

О чем там еще думал Прокард Норлингтон должно было остаться загадкой, поскольку тут же, откуда-то сбоку раздался недоуменный вскрик, и какой-то незнакомец вырвал из его рук меч, который он уже примерял к своему сердцу. Сэр Норлингтон дернул головой и очнулся. Незнакомец превратился в Джеймса.

— Что с вами, сэр?! — Молодой рыцарь был поражен. Да что там — старозаветный паладин сам был поражен. — Что вы пытались?.. Зачем это?..

— Не позволяйте ему смотреть на них! — завизжал Крысь, проснувшийся и вылезший из-под плаща поглядеть, в чем там дело. Он мгновенно оценил ситуацию.

— На кого «на них»? — начал было Джеймс, но тут же запнулся, стоило ему различить в лиственной буре фигуры на склоне холма.

— Это лливы! — пищал Крысь. — Не глядите на них! Они вызывают тоску и заставляют покончить с собственной жизнью! На них нельзя смотреть!

Джеймс подчинился.

— Сэр Норлингтон, закройте глаза! — велел молодой рыцарь. — И сейчас не время для споров!

Старозаветный паладин молча последовал совету — он и не думал спорить. Он закрыл глаза и попытался понять, что же с ним произошло. И как он так легко попался в ловушку?! Как же так вышло?!

— Не бойтесь, мои добрые друзья, — заявил Крысь. — Они не придут, не спустятся в нашу расщелину. Если вы еще не перерезали себе горло, не выкололи сердце, не спрыгнули с обрыва, не удушились подушкой, не…

— Хватит! — рявкнул сэр Норлингтон, не открывая глаз. — Когда эти лливы уйдут? Когда они уйдут отсюда?

— Как только буря закончится, — ответил Крысь.

— Они не попытаются снова? — с дрожью в голосе спросил Джеймс.

— Нет. Вы же не глядите на них. — Крысь примерял на себя личину доброго дядюшки — у него не слишком хорошо выходило: в наигранной доброте и заботе проскальзывало нечто… крысиное. — Пока буря не закончится, не открывайте глаз, и все будет хорошо.

— И что нам делать до того времени?

— Спите, — коротко бросил усатый.

А что еще оставалось… Но перед тем, как провалиться в сон, старозаветный паладин вдруг подумал: «Маленький мерзавец, ты будто нарочно ждал, пока я проткну себе грудь мечом. Если бы Джеймс вовремя не проснулся, ты ведь точно не стал бы вмешиваться…»

* * *

Под утро в расщелине проснулись три запорошенные листьями холмика, которые тут же принялись высвобождаться из нерукотворного плена.

Сначала со стороны меньшего бугорка показались усатая морда, хвост и передние лапы Крыся. Хвостатый громко чихнул, будто ему в нос сунули волос, и листья тут же осыпались с его шкуры.

Чих, в свою очередь, разбудил Джеймса. Он поднялся вместе с налипшим на него лиственным холмом и принялся яростно стряхивать его с себя, впрочем, без особого успеха: все, что опадало, тут же будто лезло к нему обратно. Его старший товарищ проснулся от ругательств, заполонивших расщелину. Оценив, как крепко вцепились листья в Джеймса, он решил действовать не столь грубо. Не поднимаясь на ноги, старозаветный паладин заплел очередной узел на атласной ленте рыцарского меча, но толку от этого действия оказалось не многим больше, чем от потуг сэра Доусона. Налетевший порыв ветра приподнял с коленей сэра Норлингтона в воздух небольшой ворох листьев, но большая часть из них тут же опустилась обратно, не желая сдавать позиции. В конце концов, путникам пришлось выбирать: либо сдирать с себя листья по одному, либо смириться с ними.

— Не тратьте время, Джеймс, — проворчал старозаветный паладин. — Тут даже наговоры бессильны, с этой дрянью.

— Да, они спадут, когда сами захотят, — поддакнул Крысь. — Вы им понравились — они на вас пожить решили.

— Сэр, откуда здесь столько листьев? — недоумевал молодой рыцарь. — Понятно, что на дворе осень, но здесь же во всей округе и десятка деревьев не наберется.

— Эти листья не с деревьев, — покачал головой сэр Норлингтон, — и осень здесь ни при чем. Их приносит Киан-Дерр, ветер с Григ-Даррагана.

— Но только лишь красные! — вставил Крысь. — Желтые же приносит Инни-Дерр, ветер с Крамолла. И в самом сердце Терновых Холмов они сталкиваются в небе. Так получаются лиственные бури.

— Говорят, — добавил старозаветный паладин, нарочито игнорируя назойливого носатого, — что это души погибших в войне.

— Здесь тоже была война?

Глядя, как сэр Норлингтон копается в своем мешке, Джеймс присел на ближайшее надгробие.

— Быть может, вы желаете услышать о великих битвах, сражениях, доблести, рыцарской чести и прочей благородной ерунде, мой юный друг? — проворчал старозаветный паладин. — Тогда, боюсь, я вас разочарую. Эта война была не из тех, о которых вы привыкли слышать в рыцарских балладах. Представьте, что ни у одного из ее участников за душою не осталось ни капли совести, не говоря уже о такой глупой химере, как честь. Движимые страхом, они спускали с цепи такие силы, а в собственной злобе и ненависти друг к другу зашли столь далеко, что даже пыли от их имен нынче не сохранилось.

— Что-то случилось в Григ-Даррогане и Крамолле, — вновь подал голос Крысь. Когда он произносил эти названия, все его тщедушное тельце передернулось, сведенное судорогой. — Нечто ужасное. Никто не знает, что, но с тех пор на Терновых Холмах правит Осень, дорог на Григ-Дарроган и Крамолл больше нет, а ветры, Близнецы Дерр, приносят оттуда лишь мертвые листья. Должно быть, там применили самые ужасные заклятия из всех, что когда-либо применялись.

— У вас тут есть маги? — удивился Джеймс.

От этих слов, казалось, сами окружающие холмы и сметенные в расщелину листья зашевелились, принявшись шептать что-то нехорошее, злое. Налетевший ветер вновь поднял часть красно-желтого ковра в воздух, в бессильной злобе бросая мокрые листья под ноги чужакам.

— Не вздумайте больше произносить вслух этого слова, мастер Джеймс, — после некоторой паузы отозвался Крысь, отряхивая лапой с морды налипшие листья. — Здесь оно равносильно проклятию. А Крысь не желает зла ни себе, ни своим спутникам… Именно те, кого вы только что упомянули столь некстати, и были за все в ответе…

Дальше собирались молча. Джеймс и сэр Норлингтон кашляли и тщетно пытались согреться в своих сырых, как дно колодца, плащах. О горячем завтраке, как, впрочем, и о любом другом тоже, можно было и не мечтать, что, вкупе с только что услышанным, так же не способствовало поднятию настроения рыцарей. Хвостатое существо же, напротив, выглядело изрядно посвежевшим и отдохнувшим — длинные прямые усы успели обсохнуть и теперь браво топорщились в стороны, вытянутый нос то и дело принюхивался к чему-то, а серые глазки бегали по сторонам, как у пойманного за нечистую руку шулера.

— Оставим в стороне все эти старые проклятия и легенды. Поговорим о насущном, — убедившись, что вещи собраны, и отряд готов двигаться дальше, сэр Норлингтон решил внести ясность в создавшееся положение. — Если помните, Джеймс, хозяева трактира определенно не были нам рады — мы оказались для них нежданными. Значит, их не поставили в известность на наш счет. О чем это говорит?

— О том, что наши Том и Мот не причастны к нашему… эээ… похищению? — предположил Джеймс.

— Принцы-Без-Жалости не удостаивают привратников аудиенциями, — вставил Крысь. — Они приходят и забирают то, что хотят, когда хотят, и вассалы вынуждены мириться с их волей. Перед Терновым Законом либо склоняются, либо после корчатся на шипах. Вы когда-нибудь чувствовали, как, оплетенная колючей лозой, ваша кожа рвется сама по себе, стоит вам пошевелить пальцем? И вот, вы лежите без движения, не в силах вздохнуть, зная, что любое ее касание, — да что там касание! — даже обычный стук сердца в груди, обрекает на такие муки, терпеть которые невозможно… Но не дышать вы не можете, как не в силах остановить и биение сердца…

— Возможно, вы правы, Джеймс, — продолжил рассуждать старозаветный паладин, бросив презрительный взгляд в сторону их серого советчика. Красноречие Крыся и описание пыток его ничуть не тронули. — Но ведь можно предположить и не только это. Нас могли провести сюда тайно — без ведома Тома и Мот.

— Невозможно! — взвизгнул хвостатый. — Никто в здравом уме не осмелится обмануть привратника, если только тот, кто заманил вас сюда, сам не стоит выше по положению, ну а тем и обманывать незачем…

Крысь резко умолк, словно только что проболтался о чем-то важном и ужаснулся собственных мыслей. Сэр Норлингтон ядовито усмехнулся себе в усы. За умолкших спутников закончил сэр Доусон:

— Как ни выкручивайся, а тварь эту надо найти. Кем бы она ни была, и какими бы силами ни владела.

— С этим не поспоришь. Но как мы ее отыщем? — Сэр Норлингтон навис над Крысем, как филин над притихшей полевой мышью. Его полный недоверия взгляд буравил носатого насквозь, отчего тот принялся мелко дрожать и судорожно облизывать кончик хвоста.

— Эээээ… Вам с Крысем нужно идти в Мерагх. Да! В Мерагх…

— Что это такое? — спросил Джеймс.

— Это руины. Старый замок, в который не заглядывают Рыцари-мстители и их вассалы. Там можно будет немного переждать и разузнать слухи.

— Не заглядывают? — подозрительно прищурился старозаветный паладин. — Это почему же?

— Потому что он проклят, конечно же. А что, разве бывают другие причины?

* * *

Путь их пролегал через бледное, колышущееся на ветру призрачное море, которому, казалось, не было ни конца, ни края. Вершины холмов выглядывали из него, как непричесанные великанские головы. Ноги паладинов утопали в густом тумане по щиколотку, порой соскальзывая с невидимых глазу кочек и проваливаясь в густое марево по колено. Под сапогом (а подчас уже и в сапоге тоже) что-то булькало.

В стороне в тумане отчетливо шевелилось что-то громадное — клубясь и сворачиваясь меж надгробий, своими нервными движениями оно будто бы проявляло недовольство. Джеймс словно бы даже разобрал у камней скользкие щупальца с сотнями присосок. Лучше разглядеть облик монстра не представлялось возможным, да и неясно было, существовал ли он вовсе, или же все увиденное было, что гораздо более вероятно, лишь игрой воображения самого Джеймса. Паладин вздохнул и взмахнул рукой, отгоняя прочь клочья тумана, но порожденные этим самым туманом наваждения отогнать было не так просто. С большим трудом он заставил себя оторвать взгляд от твари во мгле и посмотреть вдаль.

Лучше бы он этого не делал. Потому как зрелище оказалось не из тех, что придают уверенности. Они стояли на вершине холма, и перед ними простиралась шевелящаяся и будто бы ползущая равнина. Где-то на самой линии горизонта, и в то же время словно застывший прямо перед глазами, — настолько ясной была картина — медленно таял замок. Все верно, именно таял! Джеймс мог отчетливо различить высокие сизые башни с коническими крышами, будто бы кем-то обгладываемые, зубчатые стены без единой трещинки в камне, но при этом потекшие, словно восточное лакомство, оставленное на солнце, сиренево-черные флаги — те и вовсе будто бы со следами зубов. При этом весь замок как бы висел в воздухе, подтачиваемый со всех сторон бледно-желтым туманом, а ко всему прочему — хотя, казалось бы, куда уж дальше?! — он еще и был перевернут шпилями вниз, напоминая отражение в воде.

Сердце вздрогнуло при первом же взгляде на это далекое сооружение — как будто кто-то обхватил его ледяными пальцами. Должно быть, именно так и выглядят миражи пустыни, подумалось Джеймсу. Он слышал о том, что подобные видения посещают измученных жаждой и иссушенных зноем странников на далеком востоке. Вот только с какой стати им было преследовать его здесь, в краю столь же сыром и холодном, сколь душном и беспросветном, где даже солнце напоминает вора, тайком пробравшегося на небо и укравшего последние крохи тепла у себя самого…

— Вы тоже видите это? — молодой рыцарь указал спутникам на то, что посчитал миражом.

— Очередная нелепость, присущая здешним краям, и только, — с каким-то непонятным, нарочитым равнодушием пожал плечами сэр Норлингтон.

— Что, никогда не видели тающих замков? Хи-хи… — прямо над ухом молодого рыцаря раздался писклявый голос.

Джеймс негодующе обернулся на собственное плечо. И как он только раньше не заметил подобной бесцеремонности со стороны Крыся! Усатое существо нагло устроилось в складках его плаща, цепляясь за паладина всеми четырьмя лапами; лысый хвост при этом болтался спереди, а морда смотрела назад. Похоже, новоиспеченный пассажир не желал лишний раз обращать взор туда, где в небе, перевернутый кверху ногами, отекал и оплавлялся сизый замок.

— Что-то не припоминаю, чтобы я разрешал кое-кому путешествовать на моем плече. — Левая рука Джеймса потянулась, чтобы сбросить наглеца вниз, но тот вдруг обернулся с таким деловым видом, что молодой рыцарь растерялся. В передних лапах Крысь придерживал крошечную книжицу и столь же невообразимо крохотное перо, которое то и дело начинал грызть и мусолить во рту. Время от времени усатый принимался что-то чиркать им в своей тетради. Существо ткнуло огрызком пера в сторону горизонта, и оторопевшему от подобного зрелища (не каждый день увидишь крысу, которая умеет читать и писать) Джеймсу ничего не оставалось, как проследить за ним взглядом.

— Это Верберин-терн, замок-призрак. Чем дольше идешь и смотришь в его сторону, тем быстрее он тает, а если подойти совсем близко, то в один момент и вовсе исчезнет. Когда хотят сказать о чем-то невозможном, говорят, что совершить подобное не легче, чем достичь ворот Верберин-терна. Хотя многие и мечтают попасть в него. Многие-многие мечтают…

— Это почему же? — спросил Джеймс.

— Да потому, что перед тем, как замок испарили, в нем одной только провизии запасено было лет на триста осады, а уж всяких вещей, обсидиана, артефактов, да таких, что вам и не снились — без счета. Оружия — так много, что можно весь Терненби и добрую часть Фер-Нейна завоевать. Стены — тридцать футов в высоту, да в толщину — с десяток. Алые зеркала в башнях, коридоры алчных теней на стенах, ров с про́клятой водой, зеркальные ямы… Приступом его не взять. Кое-кто проверил, а когда не удалось — применил магию. Жуткую, страшную, так, чтобы наверняка — никого в живых… Все спят и видят владеть Верберин-терном. Многие гадают: а что, если он не сгорел дотла и стоит там до сих пор, пустой и могучий? Кто же от такого богатства откажется по своей воле? Но раз нас пока не завоевали, видно, никто его так и не отыскал. Значит, все это лишь… сны.

— Порой мне кажется, что я себе тоже снюсь, — странным, чужим голосом признался Джеймс, устремив взор на жуткую ломку иллюзии на горизонте. Замок рушился, постепенно исчезая и оплавляясь, башни все сильнее обтекали. — Порой кажется, что тело мое отнялось, как затекшая нога, и лежит под серым камнем, заросшим плющом и терном, а впавший в безумие дух мечется в плену, и мне уже не вернуться обратно. Будто я почил безвременно…

Все то, что произошло мгновением позже, молодой паладин воспринял, как в каком-то колдовском дурмане, окончательно задернувшим поволокой бреда измученный разум. Пронзительно заверещал и сиганул с плеча в туман Крысь, впрочем, не забыв спрятать тетрадь и перо в складки своей хламиды. Сэр Норлингтон, внимательно оглядываясь по сторонам, перехватил перед собой фламберг и принялся шептать себе под нос какую-то молитву. Затем уже окончательно переставший понимать, что происходит, Джеймс вздрогнул от резкой боли укуса в запястье и стряхнул себе под ноги юркое белокожее создание, впившееся ему в руку зубами, после чего голова закружилась, и он упал в туманную мглу. Оттуда на него тут же накинулось еще несколько бледных четвероногих тварей. Напоследок, перед уже гаснущим взором Джеймса предстало чье-то лицо, пристально разглядывающее его.

— Нет, мой принц, — сказал незнакомец, — боюсь, вы опоздали. Он — мой. В бутоне чертополоха я нашел сердце на двух ногах. Время обеда, мой принц? Где же мои вилка и нож?..

Джеймс закрыл глаза, и последнее что он увидел, — это улыбку незнакомца. Последнее, что он почувствовал, — что его куда-то тащат.

* * *

Удар плети по спине — не самый приятный повод, чтобы проснуться. Особенно если всю ночь снились кошмары, и единственное, что еще помогало хоть как-то держаться, — вера в избавление от ужаса, стоит лишь широко открыть глаза и покинуть мир грез. И тут тебя будят подобным образом… Мало того что это больно, так ты при этом еще явственно осознаешь, что просыпаться незачем — реальность гораздо хуже, чем самый кошмарный сон.

Но нельзя не просыпаться — ты обязан, ведь мир бодрствующих вцепился в тебя своими когтями. Никто не позволит тебе спать вечно и бродить по сновидениям сколько вздумается. Все мы что-то должны себе или другим, и именно это обстоятельство заставляет нас каждое утро открывать заспанные глаза, возвращаясь туда, где мы — не нужно себя обманывать — по большей части никому не нужны, ведь мир прекрасно обойдется без нашего пробуждения, возможно, без нас ему станет даже спокойнее, но — странное дело — мы так не хотим в это верить…

Джеймс открыл глаза и закричал. Наверное, он начал кричать еще во сне, в… там, где он раз за разом пытался спасти дорогих его сердцу людей, но всякий раз не успевал на какую-то долю мгновения. Они все умирали у него на глазах: родная, милая Инельн, леди Изабелла де Ванкур, старый лорд Уильям де Нот (даром, что он уже числился в стране мертвых), леди Агрейна, его дочь. Кто-то из них сгорал в огне, запертый у себя в покоях, кому-то на глазах у бессильного Джеймса перерезали горло, или же одинокая фигура третьего летела вниз, падая с высокой башни…

Джеймс кричал. Теперь уже не только от ужаса, но и от боли. За первым ударом последовал второй, пришедшийся все туда же — по его оголенной спине. Он почему-то лежал ничком на земле. Еще ничего не соображая, но при этом уже догадываясь, что валяться в холодной грязи и сносить побои — наихудший вариант из возможных, Джеймс попытался встать на четвереньки.

— Вот так-то лучше, падаль, — донеслось сверху. — Подъем, я сказал!

Последовал новый удар, но уже слабее. Так сказать, для поощрения. Джеймс охнул от боли, но все же смог понять, что эта боль не такая острая, как могла быть. Кто бы мог подумать, что удар плети может быть даже щадящим… Собравшись с духом, молодой рыцарь поднял взгляд и поднялся сам.

Дул пронзительный ветер, расшвыривая вокруг красно-желтые листья. Собиралась очередная лиственная буря. Небо над головой было низким-низким, и в непроглядные тучи будто кто-то намеренно набрал чернил. Это был поворот дороги — подумать только, все-таки здесь есть торные пути! — широкий распадок между холмами. Плющ, затянувший надгробные камни, дрожал и колыхался на ветру, он будто предчувствовал надвигающуюся непогоду.

И даже помимо кошмаров, плети и непонимания происходящего это было поистине ужасное пробуждение. Худшее за всю жизнь сэра Джеймса Доусона. Обнаженный по пояс, босоногий и мелко дрожащий от холода, он стоял перед своим мучителем — высоким, на две головы выше него самого, существом в длинном алом колпаке и вишневом камзоле, который дополнял такого же цвета тяжелый плащ, подбитый мехом — подол этого плаща был так длинен, что растекался на земле вокруг существа на несколько футов. Высокие сапоги мягкой кожи были оплетены колючими лозами терновника, концы которых торчали над пятками наподобие странных немыслимых шпор. На Джеймса презрительно и злобно взирало столь отвратительное лицо, что даже среди гоблинов подобные уроды, должно быть, встречались не часто. Глаза под морщинистыми веками были глубоко посажены, причем из левого шляпкой наружу торчал ржавый гвоздь. Судя по всему, гвоздь нисколько не мешал незнакомцу, поскольку двигался вместе с глазом, когда походящее на гоблина существо переводило взгляд. Зрачок правого глаза чернел и по форме напоминал молодой месяц. Нос обладателя алого колпака был длинным и сломанным посередине, как треснувший древесный сук. По-лягушачьи широкий рот кривился в ухмылке, из которой торчали неровные зубы, выступающие из-под выпяченной нижней губы.

— Рассматриваешь нас? Смеешь рассматривать Наше Высочество? — Голос незнакомца напоминал звук удара меча по камням: он был звонок, но при этом невероятно глубок, как будто говорило не одно существо, а как минимум пять. И это зловещее эхо пугало сильнее всего.

— Нет, я… — начал было Джеймс, но незнакомец замахнулся плетью, свитой из длинных огненно-рыжих волос.

— Молчать, когда с тобой говорит благородная кровь! Или я велю сшить твои зубы железной нитью!

Кругом зазвучал лающий смех.

К несчастью для Джеймса, вельможа с плетью был не один — рядом стояло еще несколько подобных тварей, в своей уродливости один страшнее другого. Одеты они тоже были по-разному: некоторые носили изысканные, облегающие стройные фигуры камзолы, в то время как остальные выглядели не в пример беднее. Достоянием последних являлись штопаные кафтаны и грязные плащи, напоминающие лоскутные покрывала, а также огромные железные башмаки. И все же при всей несхожести тварей у всех была общая черта: голову каждого венчал длинный алый колпак (все колпаки были разной формы, длины и кроя). У одних они достигали земли, у других — разделялись на два, три, пять хвостов, у третьих — нелепыми горбами и изломами торчали в стороны, будто на каркасе.

Один из этих гоблинов подбежал к главарю с плетью в руке и что-то затараторил тому на ухо. «Их Высочество» слушал взволнованно — его глаза шныряли по сторонам, отчего гвоздь в одном из них носился туда-сюда. А еще он злился…

— Так велите ему собираться скорее! — сказал он раздраженно. — Если уж я запер все свои сундуки, то Ржавый Форгин и подавно мог бы поторопиться! — и доверительно повернулся к Джеймсу. — Эти из семьи Крраэ такие неповоротливые и ленивые…

Посланец попытался было оправдать копающегося Ржавого Форгина из семьи Крраэ:

— Но ведь у него…

— Мне плевать на то, что он выращивает новое сердце в своей банке! Руки же у него не отнялись, чтобы вещички складывать? Пусть пошевеливается! Если он не будет готов до того, как ветер причалит здесь свой корабль, ему же хуже…

Приученный быстро определять ситуацию, молодой рыцарь успел понять, что находится в походном лагере. Неподалеку, у обочины дороги, стояли кругом не менее дюжины фургонов со снятыми навесами, на длинных шестах висели фонари, разливающие по склонам холмов дрожащий рыжий свет. К фонарям липли клочья тумана, и ветер отчего-то никак не мог их развеять. При этом он со злобой отыгрывался на шатрах, вырывая из рук обладателей алых колпаков канаты в попытке смять матерчатые укрытия.

Ветру пытались противодействовать. Одно из существ, гремя железными башмаками, притащило пугающего вида машину с трубами и гигантскими мехами, и начало отгонять его от шатров. При этом его помощники что-то пытались ему сообщить, не в силах перекричать вой ветра. До Джеймса доносилось лишь: «…Крамолл! Его спустили с цепей на Крамолле!». Лагерь вообще напоминал бурлящий котел. Он был наполнен мельтешением: одни обладатели алых колпаков пытались бороться с ветром, а другие начинали спешно сворачивать лагерь. У фургонов и меж шатрами суетились невысокие сгорбленные создания, похожие на крыс, но ходящие на двух полусогнутых лапах. Отдаленно они напоминали Крыся, но выглядели едва ли намного разумнее своих крошечных амбарных сородичей. Здесь они явно занимались черной работой: одни, громко вереща, чинили колеса, другие перекрывали заслонки в огромных походных печах — кованых бурых коробах с множеством труб, третьи волочили неподъемные с виду сундуки и тюки, складывая их в фургоны. Порой кто-то из их хозяев отвлекался для того, чтобы прикрикнуть на чересчур разленившегося раба или же угостить одного из них метким ударом плети.

При всей суматохе (если не сказать, панике), в самом центре лагеря шестеро высоких уродливых существ в полных металлических доспехах, но без шлемов, а с теми же длинными колпаками на головах стерегли нечто, по форме напоминающее человеческую фигуру. Фигура эта была ограждена воткнутыми в землю тонкими мечами, будто палисадом из кольев, и с ног до головы накрыта непроницаемой черной тканью. В воздухе над ней, борясь с неистовым ветром, кружила едва ли не сотня черных птиц. Прикованные тонкими, с волосинку, цепочками к рукоятям мечей, они были не в силах улететь прочь от того, что скрывалось под тканью.

«Быть может, именно там находится сэр Норлингтон», — предположил Джеймс.

И то верно: старозаветный паладин мог быть опасен для этих существ, а что уж говорить о его ядовитой манере изъясняться и жутком характере! Джеймс поймал себя на мысли, что при других обстоятельствах сам прекрасно понял бы незнакомцев, и если бывший старик цепей не заслуживал, то уж кляпа точно и… И тут его что-то отвлекло от этих мелочных рассуждений.

Подле одного из шатров было установлено уродливое сооружение: нечто, напоминающее ящик на трех металлических ногах, с множеством цепей и маятников. При этом, вмонтированная в боковую стенку ящика, сама по себе, будто под невидимыми пальцами шарманщика, крутилась кривая ручка. Сверху из ящика торчал походящий на пасть раструб, выкованный в виде раскрытого бутона чертополоха. Из него, смешиваясь с воем ветра, начали вырываться жуткие звуки: лязг мечей, рваный хохот и металлический скрежет. Чудовищная музыка была под стать ее хозяевам.

Беспрепятственно оглядывать лагерь Джеймсу позволило то, что его мучитель, тварь в вишневом камзоле и тяжелом плаще, в эти самые мгновения не обращала на него внимания, а занималась тем, что отдавала распоряжения двум приспешникам, почтительно склонившим головы:

— …Натягивайте ткань на повозки, запрягайте коней. Мы снимаемся… И спешите, пока не началась буря.

— Но ваш гобелен! — опасливо поднял голову один из подчиненных.

— Что помешает мне ткать его в пути к Фер-Нейн? Мешки с чертополохом уже уложены в мою повозку? Мне же надо из чего-то его плести! Неужто забыли?

Подчиненные быстро переглянулись.

— Все уложено, как и было велено, — пробормотал спросивший о гобелене. — Позволите отправляться исполнять вашу волю?

— Отправляйтесь, — милосердно позволил предводитель, явно сделав вид, что не заметил лжи касательно заготовленных мешков с чертополохом.

Вдруг в стороне раздался еще более ужасающий и громкий звук, чем жуткая песня, которую играла шарманка, — надрывное лошадиное ржание, похожее на треск ломаемых деревьев. У фургонов стояли, привязанные, гротескные создания — вроде бы обычные кони, но стоило Джеймсу приглядеться, как он различил, что на деле они были искусно сплетены из лозы и терна. Ожившие фантазии безумного чучельника, должно быть, при помощи темного колдовства, неспешно перебирали ногами и отряхивали листья с темно-зеленых грив, сотканных из плюща. Терновые кони фыркали и ржали — было видно, что они нервничают. И вероятно, дело было в непогоде.

Буря начиналась быстро. Листья уже летали не только высоко в небе, но и поднимались с земли на добрых три фута. Джеймс дрожал всем телом — ему было невероятно холодно.

— Э-э-э… Прошу прощения, — срывающимся голосом он обратился к главарю незнакомцев, даже не надеясь получить ответы на свои вопросы. — Я не слишком понимаю, где я, и что происходит…

Джеймс внутренне сжался, ожидая новых ударов плетью и пытаясь при этом унять дрожь в ногах. Спина горела от боли, но холод донимал сильнее. Он был почти обнажен, без оружия и доспехов, сейчас — в полной власти у этих существ, кто бы они ни были. Его взяли в плен. Но что они собираются с ним делать? И вообще — что это за… гоблины?

— Помню, мы шли через туман, — продолжил он нерешительно, — а после…

— Вот видишь, Вернике, плетка хорошо учит вежливости и обходительности даже таких неотесанных созданий, — удовлетворенно кивнул главарь стоящему рядом приспешнику, поигрывая упомянутой плетью. — Дальше сам пойдет. Слишком много чести везти эту падаль в трофейном фургоне до самого Фер-Нейна.

— Да, Ваше Высочество, — согласился Вернике, рослый и коренастый гоблин с гладкими, почти человеческими чертами лица. — Вы, как всегда, правы. Я прикажу полумышам сгрузить туда добычу, взятую в Термвери, это освободит лишние руки…

— То есть и правда «Высочество»? — удивленно спросил Джеймс.

— Их благородное высокородство, кровный принц Стрегги Куори-Тин, что значит «Пронзительный Взор», седьмой наследник короля-узурпатора Кайникина Последнего, — торжественно объявил гладколицый.

Все остальные стоявшие рядом гоблины при этом склонились в поспешном поклоне, произнеся традиционную фразу:

— Да пребывает правитель на троне, трон — в крови, а кровь — на короне. Да правит он волей нейферту в холмах Терненби и Фер-Нейна.

— Нейферту? — Джеймс зацепился за знакомое слово, пытаясь вспомнить, где он его раньше слышал. — Значит, вы не простые гоблины, вы… Красные Шапки! Обитатели старых руин и никому не нужных развалин. Как я сразу вас не узнал, увидев эти нелепые колпаки!

К сожалению, разум Джеймса пребывал в столь плачевном состоянии, что паладин сам не заметил, как проговорил все это вслух. Удар плети незамедлительно указал ему на необходимость держать язык за зубами, на этот раз принц Стрегги замахнулся как следует, добавив к удару еще и злобный окрик. Неведомой силой Джеймса согнуло пополам и швырнуло в грязь. Слов приказа пленник не успел разобрать, но от звуков резкого голоса у него свело судорогой ноги, отчего он моментально потерял малейшую возможность пошевелить пальцем, при этом все болевые ощущения сохранились в полной мере. Застонав и помянув почем зря Бансрота, упавший рыцарь попытался закричать, но даже голос сорвался от накатившей волны дикой боли — треклятые гоблины владели каким-то колдовством, не иначе. Тем временем за первым ударом плети последовал второй, третий…

— Ваше Высочество, вы его убьете! — Один из Красных Шапок, на камзоле которого красовался герб — увядшая черная роза, встал между принцем и его скорчившейся на земле жертвой. — Я не смею претендовать на того рыцаря с большим мечом, поскольку он принадлежит вам по праву трофея. Но король Кайникин Последний, ваш благородный отец, обещал часть добычи моей семье, причем ту, которую выберу я. От мертвеца же нам толку не будет! Он нужен мне живым, с горячей, а не остывшей кровью! Я схватил это уродливое существо сам, он мой! Позвольте мне унести мой трофей в мою повозку, пока невзначай не пролилась хотя бы капля багряной крови!

И тут Джеймс понял, что, несмотря на то, что его спина, плечи и грудь все избиты и пылают от боли, плеть принца даже не разорвала кожу. Должно быть, и в этом скрывалось их подлое колдовство, хотя есть еще вероятность, что виной всему особый навык принца. Кто знает…

— Как ты смеешь указывать Их Высочеству, Норкан из семьи Дворн, как ему обращаться с добычей?! — разъярился стоящий поодаль Вернике, в гневе схватившись за меч.

Его противник без колебаний обнажил свой, тонкий, как спица, и отстегнул плащ, позволив тому рухнуть в палую листву. Принц молчал — выжидал, чья возьмет, не иначе.

— Ты должен охранять пленника! — Поняв, что Их Высочество не спешит вмешиваться, затеявший драку явно внутренне раскаялся в собственной опрометчивости и сделал попытку выйти из спора. Он ткнул пальцем в мрачную фигуру, накрытую черной тканью. — Если птицы порвут цепи, король с тебя голову снимет!

Кружащие над накрытым пленником птицы — черные дрозды, как определил Джеймс, — пронзительно закричали. Они уже чуяли приближение чьей-то смерти и радовались ей, несмотря на начинающуюся бурю.

— Его охраняют, Вернике из семьи Гроттов. С ним мои кузены, это не твоего носа забота, — как ни в чем не бывало, ухмыльнулся Норкан, словно говоря своему противнику: «Нет, не уйдешь, если уже имел глупость дать мне повод убить тебя».

Его меч первым вырвался вперед, устремившись навстречу Вернике.

Сталь встретила сталь, мечи вздрогнули, на их клинках — Джеймс уже полагал, что ничему не удивится, но тут… в стали обнажились клыкастые пасти. От удара мечи застонали и заскрежетали, как несмазанные шестерни.

Остальные Красные Шапки поспешно расступились в стороны, освобождая пространство для поединка. Отбив первый удар, Вернике моментально контратаковал, рисуя перед собой мечом хитрую связку выпадов и обманных движений. Его соперник не отставал, непрестанно двигаясь и изворачиваясь с ловкостью кошки, танцующей на покатой крыше. На каждую попытку достать себя Норкан отвечал стремительным ударом, на каждый обманный прием — столь же неуловимой хитростью. Ветер и листья, поднявшиеся уже по пояс как сражающимся, так и наблюдающим за поединком, нисколько не мешали смертельному танцу нейферту. Пару раз противники задевали друг друга мечами, но без особого результата — ни один из них даже не вскрикнул. После очередного касания сталью воины откатывались назад, чтобы сойтись вновь в еще более быстром, невероятном для человеческого восприятия, темпе.

Развернувшееся действо вызвало у Джеймса невольное восхищение. Подобного уровня фехтования он не встречал ни среди орденских братьев, ни в королевской гвардии, ни в поединках истинных мастеров меча, к коим он причислял прежде всего своего сюзерена, сэра Ильдиара де Нота. Скрепя сердце, паладину пришлось признать, что даже его магистр не выстоял бы и пяти минут один на один против нейферту. Сложно было представить себе того, кто мог бы совладать с подобным искусством. Разве что, возможно, упрямцы Дор-Тегли, отточившие свое мастерство убийства за сотни лет непрерывной войны с порождениями Бездны, смогли бы на равных соперничать с Красными Шапками, но вот ему самому оставалось бы лишь уповать на крепость доспехов и удачу, доведись ему вступить в поединок с подобным неуловимым врагом.

Наблюдая, как соперники кружат в разыгрывающейся лиственной буре, в прыжках, выпадах и увертках пытаясь перехитрить друг друга, Джеймсу уже начало казаться, что бой так и закончится ничем — уж слишком невероятным было мастерство каждого из них, слишком уверенными и быстрыми казались удары, слишком отточенными — движения. Поэтому, когда вихрь выпадов и контратак внезапно оборвался, молодой рыцарь даже не понял, что именно произошло. Вернике, тот самый гоблин с правильными, почти человеческими чертами лица, вдруг зашатался и упал. Его убийца отскочил на шаг, выдернув меч-спицу у того из груди. Удар пронзил сердце, смерть была быстрой, и кровь скупо проступила на камзоле.

Красные Шапки как один выхватили мечи из плетеных ножен. Джеймс было решил, что сейчас все они набросятся на победителя, но вместо этого гоблины лишь вскинули оружие вверх, отдав дань уважения как сраженному соратнику, так и его убийце. Принц Стрегги проделал весь ритуал наравне с другими, после чего кивнул победителю:

— Вещи убитого доставишь его семье, Норкан. И добавь от меня это. — Их Высочество снял с пальца ржавый перстень с какими-то неразличимыми узорами, и бросил рядом.

Красная Шапка склонился в благодарном поклоне. Принц оказал ему честь, доверив посетить семью убитого, при этом собственноручно оградив от кровной мести со стороны родственников погибшего Вернике — перстень с королевскими регалиями послужит выкупом и удержит родительские мечи в ножнах. Если бы Джеймс хоть что-то понимал в традициях нейферту, он, несомненно, по достоинству оценил бы поступок принца, который только что приобрел себе нового верного сторонника, едва потеряв прежнего.

— Благодарю, Ваше Высочество. — Норкан убрал меч в ножны и повернулся к Джеймсу. Молодой рыцарь ощутил, что вот-вот околеет, голых лодыжек он уже не чувствовал, как и кистей рук, которые пытался безуспешно растирать.

— Возьми это, оденься. — Нейферту швырнул Джеймсу собственный плащ, который отстегнул перед боем, — кроваво-красную накидка, отороченную мягким бордовым мехом.

Не ожидавший подобного благородства от кого-либо из своих тюремщиков, молодой рыцарь едва успел подхватить плащ и тут же набросил его на избитые плечи, закутавшись в теплую ткань. В тот же миг он почувствовал, как по всему его телу, от самых кончиков пальцев на ногах до макушки, растекается жар, как будто он лег в горящую постель, накрывшись одеялом с головой. И, что странно, в этой постели ему не больно — ему уютно и спокойно, как в надежном убежище. И даже мысли мгновенно прояснились, усталость отступила, а боль почти полностью ушла, как будто Джеймс мгновенно излечился, да к тому же как следует выспался. И все это из-за чудесного плаща нейферту…

— Благодарю вас, сэр Норкан из семьи Дворн, — почтительно сказал Джеймс. — Вы добры и…

— Я заберу всю твою кровь, — презрительно ухмыльнулся Норкан. — Я не позволю ей остыть раньше времени. — Нейферту отвернулся. — И положите его обратно в фургон! Вряд ли он сейчас способен передвигаться сам!

Принц Стрегги Куори-Тин не возражал.

Оказавшись на дне устланного листьями фургона, куда его, словно мешок с репой, сгрузили шестеро полумышей, Джеймс счел за лучшее воспользоваться любезно предоставленной ему возможностью и спокойно обдумать свое положение. Спокойно — это, конечно, слишком громко сказано. Суматоха и мельтешение снаружи повозки лишь усилились — к ним добавились громкие приказы принца. Их Высочество подгонял вассалов и рабов — буря разыгрывалась нешуточная.

Окружающий воздух был насыщен безумными листьями, воем ветра, картавой речью, грязной бранью, чудовищным трещащим ржанием, жалобным писком отдавленных лап, лязгом железа и скрипом колес. Джеймсу не было видно, что происходит, но, судя по топоту множества ног и голосам вокруг, он догадался, что Красные Шапки уже завершали сворачивание лагеря.

— Стройся! В хвост, в хвост, живо! Кто не сможет идти, отправлю лливам на корм! Шевелись, падаль!

Джеймс не смог удержаться и осторожно выглянул наружу — ошибиться было трудно: громче всех орал Их Высочество гоблинский принц с лягушачьим ртом и сломанным носом. Стрегги Куори-Тин восседал верхом на коне, сплетенном из терновника, причем торчащие во все стороны многочисленные шипы и колючки ему явно не причиняли никакого неудобства. Конь под ним нетерпеливо перебирал копытами и медленно водил из стороны в сторону терновой головой. На голове Их Высочества Пронзительного Взора поверх колпака был натянут глубокий капюшон от плаща. Принц, само собой, не рисковал бы в бурю ехать верхом, вероятно, сейчас он пытался лично проконтролировать выдвижение, после чего собирался пересесть в свой фургон, где мог бы заняться любимым делом — ткать упомянутый гобелен из чертополоха — странное увлечение, что сказать…

«Вообще-то держать путь в бурю — глупо, — думал Джеймс. — Отчего не отсидеться в укрытии?» Но Стрегги Куори-Тин был явно убежден в том, что ему виднее, поэтому продолжал кричать на подчиненных, а подчиненные продолжали носиться, как те алые и желтые листья.

Больше всех суетились полумыши, выполняющие свою черную работу под ногами у хозяев-нейферту. Они собирали последние вещи, тушили и устанавливали в фургонах походные кухни, превращая их в нечто, напоминающее очаги, впрягали терновых коней в повозки и натягивали ткань навесов, при этом невысокий рост вовсе не являлся для них помехой.

Джеймс умостился как мог поудобнее. Он лежал на спине на дне фургона, среди многочисленных мешков и сундуков с гербами семьи Дворн — черной увядшей розой, и глядел, как прямо над ним, меж голых ребер каркаса повозки, проносятся безумные листья.

Фургон вздрогнул и просел — должно быть на передок опустился тяжелый возница, по бортам раздались царапанье и шелест ткани — несколько бледных полумышей, пища и вереща, как будто им в ноздри засовывают раскаленные иглы, забрались на ребра деревянных арок и начали натягивать на каркас багровую ткань. Они справлялись очень умело, и уже спустя всего полминуты высоко над головой Джеймса оказался надежный полог, превративший продуваемую насквозь повозку в некое подобие уютной комнаты на колесах. Шум бури сразу же затих, но что приятнее всего — жуткое карканье шарманки нейферту превратилось в далекий, едва различимый гул. При этом внутри фургона стало тепло — должно быть, навес был из той же зачарованной ткани, что и плащ Норкана.

Последняя полумышь спустилась по изнанке полога, обнюхала Джеймса и скрылась в узком дверном проеме. Молодой рыцарь остался в полутьме один, он закрыл глаза и попытался сосредоточиться.

Итак, на том холме, посреди бескрайнего моря тумана, где он видел тающий замок, что-то случилось, и их, что называется, «тепленьких» взяли в плен Красные Шапки. Мерзавцев здесь целый отряд, никак не меньше трех десятков нейферту, которыми заправляет некий наследничек местного монарха. Да уж, здешние длинноносые «красавцы» мало напоминают своих ронстрадских собратьев-гоблинов. И дело тут не только в росте или безумной проворности в бою, и даже не в колдовстве, которым они, несомненно, владеют. Не так уж они просты, раз умудрились схватить не только его, но и сэра Норлингтона. Что ж, старозаветный паладин явно не позволил пленить себя так просто, поэтому и меры предосторожности против него выставлены строжайшие. В то время как Джеймс лежит себе один в фургоне, еще и без присмотра. К слову, без присмотра! А не повод ли это… Куда? В бурю? В одном только плаще нейферту? Без спутников? Нет, пока что ему нельзя просто сбежать, пока он не поймет, как ему освободить сэра Норлинтона из-под той черной ткани, из-за окружающих его мечей и от птиц. А Крысь… касательно его и вовсе ничего не известно. Где он? Лежит, связанный, в одном из подобных фургонов? Или его убили, не посчитав заслуживающим доверия? Это если он вообще попался… Неясно. И еще кое-что, не менее важное… Нейферту где-то прячут их четвертого спутника — маленькое серебряное сердце леди Инельн. Проклятье! Их мерзкие лапы касались его и вообще… страшно подумать, что они с ним могут вытворить! Вывод был не особо утешительным: несмотря ни на что строить планы побега пока еще рано — слишком мало он знает о своих похитителях и совсем ничего о том, как с ними бороться — поединок Норкана и Вернике был слишком показателен, чтобы не воспринять его всерьез… Из всех возможных вариантов действий Джеймсу оставалось лишь продолжать тихо лежать на дне фургона, прислушиваясь к тому, что происходит снаружи, и ждать.

— Шевелись! — размышления молодого рыцаря прервал резкий скрипучий голос. — Из-под ног, отродье!

Рядом просвистела плеть. Раздались глухие удары и вскрики. К фургону Джеймса подошли двое нейферту. Норкан из семьи Дворн заглянул внутрь, проверил сохранность пленника и что-то шепнул, после чего сплетенные из терна стенки зашевелились, из них вырвались живые побеги, которые затем крепко обвились вокруг лодыжек молодого рыцаря, превратившись в подобие кандалов. Острые шипы впились в кожу. Паладин застонал от боли. Заметив это, гоблин прикрикнул на фургон, и хватка побегов ослабла. Шипы не вошли под кожу глубоко — не проступило ни единой капли крови. Было понятно, что убивать или хотя бы ранить его пока не собирались.

Через минуту фургон дрогнул, скрипнул колесами и тронулся с места. Норкан пристально поглядел на пленника, после чего задернул полог, — куда он направился, было неизвестно — это ведь его фургон! Где же он собирался встретить бурю? Неужели будет идти рядом? Зачем? Если даже, Джеймс видел, у возниц места крытые и надежно защищенные от непогоды. Ответы на эти вопросы так же ускользали от молодого рыцаря, как и прочие тайны, связанные с делами нейферту.

* * *

Джеймс одно время спал, убаюканный скрипом колес, равномерным движением фургона и непогодой за его стенами. Порой он просыпался — буря все не затихала. Он не знал, сколько прошло времени. Он снова засыпал и снова просыпался. То ли это были проделки зачарованных плаща и полога, но пусть и хотелось есть, но не так мучительно, как можно было того ожидать, учитывая последний ужин черствой коркой хлеба день или два назад.

Проснувшись в очередной раз, Джеймс перевернулся на бок и только сейчас заметил, что в одном месте в плетении терна на уровне глаз была весьма крупная щель. Молодой рыцарь поспешил очистить ее от налипших листьев и грязи. Теперь он мог следить за тем, что творится снаружи.

Разобрать удалось немногое. Буря стихала. Процессия как раз преодолевала крутой поворот дороги, и Джеймс увидел, что фургоны двигаются один за другим, растянувшись в длинную извилистую колонну, или, как ее называл принц Стрегги Куори-Тин, — «хвост». Снаружи никого не было, даже полумыши, должно быть, нашли себе пристанище под днищами фургонов. Почти ничего из того, что двигалось впереди или же громыхало сзади, Джеймс не мог видеть. Оставалось лишь наслаждаться унылым пейзажем вдоль дороги, по которой его везли.

Вскоре буря затихла совсем. Ветер прекратил дуть, листья опали. Бледное, будто не меньше других опасающееся Красных Шапок, солнце, опасливо выглядывающее из-под набухших туч, намекало на то, что на дворе какое-никакое, а утро. Хотя утро ли? Джеймс никак не мог взять в толк, и для него на Терновых Холмах было всего два времени суток: тусклый безрадостный полдень и кромешная жуткая ночь.

После окончания бури ехали долго. Дорога шла через уже привычные взору заросшие терновником холмы, на вершинах которых стояли неизменные могильные камни. Некоторое время Джеймс боролся со скукой, считая их, но камни все появлялись и появлялись, и вскоре он сбился со счета. Тогда паладин принялся строить планы побега, но ничего путного в голову не шло, лишь боль каждый раз сдавливала виски, стоило ему только начать думать в этом направлении.

— Мастер Джеймс, мастер Джеймс…

Молодой рыцарь вздрогнул. Нейферту не было рядом. Шепот раздавался откуда-то снизу, из-под днища фургона. Нет, он уже сзади, маленькие лапы царапают полог.

— Тише, тише, не подавайте виду. Это я, Крысь. Проедусь немного с вами.

Хвостатое существо проскользнуло внутрь фургона и уселось напротив лица Джеймса, на огромный мешок с гербом семьи Дворн.

— Крысь?! — удивился Джеймс, привстав на локте. — Тебя разве не держат в плену?

— Нет. Вас, кстати, тоже. А эти лозы вокруг ног, чтобы вы невзначай не затерялись по дороге, только и всего. Ведь как можно держать в плену то, что считается вещью? Вы же не станете пленять свой камзол или, к примеру, сажать в темницу мешок со съедобными припасами.

— Но тебя-то они отпустили! А я и носа не смею отсюда высунуть.

— Это оттого, что вы и есть тот самый пресловутый мешок, я бы даже сказал — бурдюк… да-да, с кровью, — усатый широко улыбнулся, отметив собственное удачное сравнение. — А вот Крысь — просто застежка на камзоле. Хе-хе. Пришлось доказать свою полезность и завоевать доверие у господ нейферту. Не так уж это и трудно для такого нужного и полезного существа, как Крысь. А вы тем временем только и делали, что нарывались на неприятности.

— Мерзавец, ты нас предал, лишь только запахло жареным! — Кулаки паладина сжались от негодования. Джеймс подумал, интересно, успеет ли предатель улизнуть, если резко выбросить вперед руку и схватить его за горло? Придушить его точно труда не составит.

— Жареным? — Крысь надул свои крысиные губы — он не понимал. — Вы точно не бредите? Кормят здесь один раз в сутки, перед сном, и вряд ли кто-то станет портить столь скудную пищу жаркой — в печах пекут, а не жарят… Вас еще не кормили? Что ж, скоро покормят… Нет-нет, даже не думайте причинять вред Крысю. — Маленький негодяй будто прочитал мысли Джеймса. — С вашей стороны это будет совсем не благоразумно, ведь без помощи Крыся вам нипочем отсюда не выбраться. А у него есть план спасения, и вскоре он его осуществит. И, прошу заметить, сделает это совершенно бескорыстно и не ожидая награды, исходя лишь из собственного чувства человеколюбия. Потому как несчастный Крысь полюбил вас всем своим сердцем, и посему готов стерпеть все, даже низкие подозрения и откровенную клевету…

— Избавь меня от своих стенаний, — шикнул на хвостатого Джеймс. — Что ты там пищал о побеге?

— Крысь говорил не о побеге, а о спасении, — исправил его собеседник, принявшись ковыряться в зубах кончиком хвоста. — От Красных Шапок, как вам уже, должно быть, понятно, сбежать невозможно.

— Ну, хорошо, хорошо. Пусть будет спасение. — Джеймс с большим трудом сдержался, чтобы все-таки не придушить болтливого мерзавца.

— Терпение, мастер Джеймс, терпение. Вон там, — существо указало лапой в ту сторону, в направлении которой двигался караван, — лежит долина Умерших Вод. Нам нипочем не преодолеть ее самим, а вот нейферту знают, что делать, ведь это часть их вотчины. К слову, до Мерагха оттуда останется всего каких-то полдня пути.

— Ты не знаешь, почему никто из нейферту не едет со мной в фургоне?

— Это фургон Норкана из семьи Дворн, — заявил Крысь, с радостью подчеркивая очевидность. — А сам Норкан путешествует в фургоне принца Стрегги Куори-Тина, как его новый ближайший вассал — это честь. К слову, прозвище Их Высочества означает «Пронзительный Взор» — это из-за гвоздя в глазу!

— Я уже осведомлен, — недовольно пробурчал Джеймс. — Мне его распрекрасно представили. Что ж, раз хозяина фургона поблизости нет, не попытаться ли отыскать что-нибудь полезное для побега в одном из его сундуков или мешков?

— О, нет! — поразился невежеству молодого рыцаря Крысь. — Ни в коем случае! Это ведь собственность нейферту! Ее нельзя трогать! Если вы попытаетесь засунуть руку в мешок, он отгрызет ее вам по локоть! Если — в сундук, то в том сундуке и окажетесь!

— И тут неудача. Мне уже кажется, что эти нейферту просто самые предусмотрительные, мудрые, неуязвимые, ловкие и умелые существа из всех живущих под небом.

— Это, в некотором смысле, правда, — не стал спорить Крысь.

— Вот только красавцами их не назовешь… — пробурчал Джеймс и отвернулся от усатого болтуна.

— Это от того, что они владеют лишь крупицами того, что для них поистине ценно, — пояснил Крысь, облизывая кончик хвоста, — имелась у него такая дурная привычка. — Для достойного продолжения рода им нужна горячая спелая кровь, но им ее почти негде взять, и поэтому повсеместно рождаются уродливые младенцы. У тех семей, которые разжились драгоценной кровью, есть возможность сделать своих будущих детей более…

— Так вот почему Вернике так отличался от прочих! — понял вдруг Джеймс. — Неужели, если бы его родители добавили еще немного крови перед его рождением, он стал бы неотличим от человека?

— Нет! — пискнул Крысь. — Никак нет! Нейферту не может быть как человек! Нейферту стал бы красивее, чем человек, стройнее, чем человек, но при этом высокомернее, чем человек, и от того потерял бы в мудрости. Зато уродливые нейферту — самые мудрые и предусмотрительные. Взять того же Норкана из семьи Дворн.

— Он не кажется мне таким уж уродливым, — признался Джеймс. — У него даже нет бородавок, как у принца Стрегги Куори-Тина.

— Зато у него есть вторая голова, которой он временами заменяет первую. Если не ошибаюсь, она лежит в одном из этих ларцов.

— Не может быть… — поразился молодой рыцарь.

— Что вы хотите еще узнать о нейферту, мастер Джеймс? — полюбопытствовал усатый. — Крысь много о них знает.

— Ничего. Хватит о Красных Шапках! Меня интересует твое это «спасение». Мы что, просто возьмем и выйдем отсюда? Ты скажешь, наконец, что задумал? — Джеймс и не заметил, как от нетерпения повысил голос.

— Тссс! — Крысь тут же скрылся из виду, прошмыгнув за полог и переместившись куда-то вниз, под фургон, откуда и продолжил шептать. — Вы совсем меня не слушаете, мастер Джеймс. Последнее что нам сейчас нужно — это чтобы на вас обратили внимание и стреножили разум наподобие того, как стреножили ноги. Поверьте, они это могут: ваш спутник уже поплатился за свое нетерпение.

— Сэр Норлингтон? Что они с ним сделали?!

— Ничего из того, что нельзя исправить.

— Я видел его! — Джеймс возмутился равнодушию грызуна. — Он был накрыт черной тканью, окружен мечами, и над ним вились дрозды на тонких цепях! Как нам освободить его?!

— Никак! — пропищал Крысь, и даже через днище фургона Джеймс уловил страх в его голосе. — Никак не нужно освобождать!

— Что? Что ты, мерзавец, такое несешь?! Как это не нужно?

— Тот, о ком вы рассказываете, мастер Джеймс, это не мастер Норлин! Мастер Норлин лежит в фургоне трофеев Их Высочества Стрегги Куори-Тина. Он спит сном кошмаров и не проснется, пока ему не позволят!

— А кто же тогда спрятан под черной тканью в окружении птиц и мечей?

Крысь замолчал, но спустя несколько мгновений проговорил скороговоркой:

— Наберитесь терпения, лежите себе и отдыхайте. Не все из нас путешествуют с такими удобствами. Дадут пищу — ешьте, воду — пейте, здесь не отравят. И ждите сигнала. Когда придет время, я скажу вам. Все. Мне пора. Дела сами собой не делаются. Да, пора…

* * *

Правду говорят, что для человека, привыкшего добиваться цели собственными силами, нет ничего хуже бездействия. Если загнать его в обстоятельства, подобные тем, в которых по воле судьбы оказался сэр Доусон, он либо натворит бед, попытавшись безрассудно начать действовать¸ невзирая на эти самые обстоятельства, либо же, впав в безбрежное уныние, примется заниматься самоедством, что может оказаться еще опаснее. Так птица может сломать крылья, раз за разом, ударяясь о прутья клетки, либо умереть от тоски, тихо нахохлившись на своей жердочке, — в конце концов, результат будет тем же. И далеко не каждому пернатому в неволе очевидно то, что зачастую бывает нужно лишь подождать — рано или поздно дверца его клетки приоткроется, предоставив возможность для побега.

Как ни пытался Джеймс убедить себя в том, что не все потеряно, и он еще увидит Ронстрад, ощущение безнадежности все сильнее сжимало тиски на его горле. Перед отъездом он в отчаянном порыве распрощался с последним, что имел, — отдал свое сердце. Теперь горечь разлуки с Инельн тяготила его, мешая мыслить здраво, отобрав у него хладнокровие и способность выжидать. Обстоятельства между тем лишь подогревали его тревогу — с каждым часом они с сэром Норлингтоном все сильнее углублялись в Терновые Холмы, к тому же теперь они еще и потеряли свободу и, что самое печальное, по-прежнему не имели никакого понятия о том, по чьей воле они сюда попали, и что следует предпринять. Посулы Крыся о побеге не грели душу рыцаря — что бы там ни думал о своем товарище Прокард Норлингтон, но он, Джеймс, все же не был настолько наивен, чтобы вверять свою (и не только свою) жизнь в лапы малознакомого существа, чьи мотивы неизвестны, а честность — сомнительна.

Терзаемый подобными мыслями, Джеймс не сразу заметил, что фургон, в котором его везли, остановился. За стенками слышалась какая-то суета, доносились резкие окрики нейферту и ставшие уже привычными писклявые, извечно суетливые и виноватые, голоса полумышей.

Внутрь повозки заглянул Норкан из семьи Дворн. Этот нейферту спас молодого рыцаря от гнева своего принца и создал ему относительно комфортные и спокойные условия для путешествия через бурю, впрочем, чувства благодарности Джеймс к нему не испытывал, прекрасно понимая, что мотивы его спасения у Красной Шапки были сродни людоедским.

— Вылезай, разомни ноги, — приказал Норкан. — Кровь должна бежать по жилам, иначе подгнивший лист ей цена.

Путы из лоз, удерживающие ноги Джеймса, сперва ослабли, а после и вовсе убрались прочь, втянувшись в плетеные стенки фургона. Преодолевая тяжесть в затекших конечностях, паладин выбрался из повозки и оглянулся. Караван остановился посреди необъятной туманной пустоши, в растрескавшейся земле которой повсюду виднелись каменные остовы колодцев с механизмами рычажных воротов для подъема воды. Пробитых в земле скважин здесь было столько, что можно было напоить не одну армию, но, что странно, у самих колодцев не было видно ни единой души, и даже вездесущие красно-желтые листья, даже те, казалось, облетали их стороной. Мгла опускалась на пустошь. Туман. Туман, закрывающий от глаз смертельно опасные ямы под ногами. Очередная «гостеприимная» местность Чуждых Королевств.

Сумерки сгущались. В некотором отдалении от колодцев Красные Шапки разбили лагерь, расположив фургоны полумесяцем, в центре которого, как и в прошлый раз, оказалась высокая неподвижная фигура под плотной черной тканью. Мечи уже были воткнуты в сухую землю. Нейферту в доспехах, кузены Норкана из семьи Дворн, как раз закрепляли на их рукоятях крошечные замки́ и разматывали цепочки: в конце каждой было вковано кольцо, обхватывающее лапку черного дрозда. Птицы бились и кричали, а когда их выпускали из рук, неистово махая крыльями, вспархивали вверх. Они пытались улететь прочь, но тонкая, как волосинка, цепочка не пускала их дальше девяти-десяти футов. Теперь Джеймс пригляделся к фигуре, накрытой черной тканью как следует, благо таинственный пленник располагался от него всего в двадцати шагах. Из-под накидки выступали острые шипы, в которых угадывались смутные контуры головы и рук. Это определенно не мог быть сэр Норлингтон.

— Кого вы там держите? — Джеймс кивком головы указал на пленника.

— Думаешь, это поможет тебе сбежать, человек?

Нейферту усмехнулся и, беспечно оставив пленника без внимания — а действительно, куда ему бежать? — забрался в фургон. Там он склонился над одним из геральдических ларцов, что-то прошептал над ним и откинул крышку.

Все последующее показалось молодому рыцарю настолько отталкивающим, что он поспешно отвернулся, зажмурив глаза и закрыв рот руками, — желудок его от увиденного мгновенно изошел спазмами. Дело в том, что после того, как нейферту открыл сундук, он тут же снял свой алый колпак, крепко обхватил голову руками и с силой сорвал ее с шеи. Обрубок даже не кровоточил, напоминая давно зажившую культю руки. Гоблин на ощупь аккуратно завернул голову в шелк и опустил ее в сундук, после чего извлек оттуда другую и посадил на шею. Хрустнули позвонки, кожа в месте разрыва на глазах срослась. Норкан повел головой из стороны в сторону, по кругу, вверх-вниз, после чего открыл глаза и надел алый колпак.

Увидев реакцию пленника, он громко расхохотался. Джеймс отметил, что новая голова его старого знакомого заметно отличается от предыдущей. Этот длинный нос был с вздернутым кверху кончиком. А огненно-рыжие, будто действительно горящие, волосы нейферту были коротко острижены и торчали кверху, в то время как прежний Норкан обладал иссиня-черными прямыми прядями. Новые глаза были цвета ржавчины, а зрачки в них формой напоминали ромбы.

— Полагаю, сменная голова — это весьма удобно, сэр Норкан из семьи Дворн, — дрожащим голосом отметил Джеймс.

Нейферту, хоть и не воспринял похвалу пленника за чистую монету, все равно был польщен.

— Тебе эта голова больше нравится? — спросил он, коварно прищурившись.

— Определенно, — честно признался Джеймс. — Но…

— Что?

— Я боюсь вызвать ваш гнев, но…

— Ну же! — нетерпеливо бросил нейферту. — Говори-говори, не бойся.

— Ваши волосы… — неуверенно начал Джеймс. — Я уже видел подобные в вашем лагере. Плеть Их Высочества, которой он меня бил, и…

— И? — зрачки гоблина превратились в две тонкие нити.

— И мне кажется, что вы…

— Да, он вырвал у меня несколько прядей, — холодно, но, было видно, кипя от ярости, процедил нейферту, хотя в следующий миг уже успокоился. — Должно быть, так и не смог простить мне того гвоздя. Застарелая вражда, но это не твоего носа дело, ясно?

— Да-да, сэр Норкан, — поспешил согласиться Джеймс.

Пока они говорили, лагерь принца Стрегги Куори-Тина приобрел новые очертания. В землю по периметру лагеря воткнули шесты с фонарями. Туман пополз к рыжему огню, будто приветствуя его. Полумыши сняли с некоторых фургонов пологи, стащили на землю и установили походные печи; одни занялись тасканием дров, другие — разжиганием огня в полукружных очагах. Терновых коней быстро распрягли и подвели к фургонам. На глазах у изумленного Джеймса кони стали буквально срастаться с повозками, вплетая в борта собственные бока, головы, ноги, пока полностью не исчезли из виду, став частью фургонов.

Но хуже всего было то, что несколько Красных Шапок, не доверяя столь ответственное дело рабам, установили у выхода из лагеря свою чудовищную шарманку. Вскоре над пустошами потекла привычная для ушей нейферту музыка: скрежет, лязг мечей, птичье карканье и хриплый смех.

Норкан, услышав эти звуки, в томлении закрыл глаза, сделал глубокий вдох и вновь поглядел на пленника. Тот по-прежнему пытался понять, кто же скрывается под черной тканью в окружении мечей и птиц.

— Даже не думай подходить к нему близко, — угрожающе проговорил нейферту. — Не будь здесь нас, оно бы уже высосало тебя досуха, а в опустошенное тело посадило свои побеги, причем в своей глупости ты прожил бы еще три мучительных дня, пока прямо из твоей груди не распустился бы первый бутон. Это розалит, причем в самой своей опасной стадии — алом цветении. Поймать его стоило многих жизней, но и награда обещает быть велика.

Заметив, что Красная Шапка разговорился, Джеймс решил чуть подыграть ему, чтобы побольше вызнать о пленнике, а заодно и проверить свои предположения насчет заносчивого характера нейферту: насколько тяжело их можно вывести из себя, и как долго можно играть на их чувствах, пока они не поймут, что происходит, — быть может, именно это — ключ к спасению?

— Никогда не слышал, чтобы кто-то мог поймать розалита в цветении, — деланно усомнился паладин — даром, что никогда даже не слышал о подобной твари. — Должно быть, там у вас совсем выцветший экземпляр…

— Не веришь?! — уязвлено взъярился Норкан и повернулся к одному из гоблинов в доспехах, застывших перед черной фигурой. — Эй, Дреггин! Солнце уже почти зашло, так что большого вреда не будет… Откинь-ка немного полог на нашем пленнике, только быстро, чтобы он не успел раскрыться.

Нейферту по имени Дреггин резким движением сорвал с фигуры черную ткань.

Всю свою жизнь, до появления на Терновых Холмах, Джеймс считал себя храбрым человеком, но увиденное заставило его спину похолодеть. На сухой, изрезанной трещинами, земле, стояло высокое человекоподобное создание. На нем не было одежды, но та ему и не требовалась — все тело, руки и ноги существа вместо кожи покрывали сплошным ковром бутоны кроваво-красных роз, перемежающиеся лозами, покрытыми острыми, как иглы, шипами. Как и все тело, голова монстра состояла из множества бутонов — тысячи алых лепестков трепетали на легком ветру на том месте, где должно было быть лицо. Это было бы просто великолепное зрелище, если бы не вызывало смутное ощущение таящейся в нем гибельной подлости…

Спина розалита была согбенна, плечи и шея опущены, но лишь только закатное солнце коснулось его своими холодными лучами, как монстр встрепенулся и начал поднимать голову. В воздухе отчетливо запахло пышным розарием, от этого запаха у Джеймса сразу стала кружиться голова, рыцарю захотелось закрыть глаза и спать, спать, не просыпаясь уже никогда…

— Что, убедился?! — торжествующе выпятил грудь нейферту. — Норкан из семьи Дворн никогда не лжет! Если он говорит, что сумел изловить… — Тут Красная Шапка забеспокоился, внезапно изменившись в лице. — Дреггин, не медли, лепестки уже развернулись! Да помогите же ему! Дреееггииин!!!

Нейферту-тюремщик замешкался и нечаянно набросил черную ткань на одну из тонких цепочек, несколько запутав ее. Теперь он тратил время на то, чтобы расправить драпировки, вместо того, чтобы поскорее накрыть просыпающееся чудовище. Те из нейферту, что стояли рядом, либо застыли в страхе, либо уже успели надышаться ядовитого аромата и безвольно замерли, опустив головы. Один лишь Норкан, задержав дыхание, что было сил бросился в сторону уже полностью раскрывшего бутоны на «лице» розалита. Монстр нависал над освободившим его Дреггином — шея чудовища вытянулась вперед на удлинившихся темно-зеленых шипастых стеблях, внутри бутонов шевелилось что-то мерзкое и вместе с тем манящее к себе, зовущее на все тайные голоса, из тех, что звучат лишь для тебя, ни для кого больше.

Потеряв волю, Джеймс сделал шаг вперед, но до розалита было еще много шагов, и сознание паладина пока не оставило его. В полной мере он осознавал весь ужас происходящего и пытался сопротивляться, а вот для стоящего подле чудовища нейферту все было куда как опасней и… ближе. Не замечая несущегося ему на выручку Норкана, гоблин перебрался через ограждение из мечей, войдя внутрь зачарованного круга. В тот же миг, голова, состоящая из алых бутонов, опустилась на его лицо, а покрытые шипами пальцы-лозы обхватили Красную Шапку сзади, потащив вверх.

Норкан даже не пытался высвободить жертву из страшных объятий — он прекрасно знал, на что способны подобные создания, и какой чудовищной силы у них хватка. Вместо этого нейферту подхватил упавшую на ограждение зачарованную ткань и ловко набросил ее на чудовище, будто сеть. Чужая воля мгновенно отпустила Джеймса — он и не заметил, что успел пройти половину пути к розалиту. А Норкан тем временем выхватил меч и плашмя ударил запутавшееся в черной ткани чудовище. То дернулось и начало судорожно изламываться внутри; парящие в небе дрозды пронзительно закричали — им было больно.

Норкан бил розалита, раз за разом нанося удары гладкой стороной клинка (должно быть, чтобы не разрезать ненароком ткань и не ранить схваченного нейферту), пока из-под черного полога не выкатилась кричащая и окровавленная фигура. Орущий гоблин метался по земле, зажимая ладонями лицо, с которого слезла вся кожа. Длинного носа как не бывало — на его месте виднелся кровоточащий обрубок. По окрику Норкана двое нейферту подхватили орущего от боли товарища под руки и потащили к одному из фургонов. Остальные принялись с удвоенной силой вбивать в землю еще не менее двух десятков принесенных откуда-то разномастных мечей.

— Ты мне за это ответишь, — зло процедил Норкан, проходя мимо притихшего Джеймса. — Клянусь, я заставлю тебя страдать не меньше, чем мучился бедняга Дреггин. И дружков твоих — тоже…

Знатный нейферту поспешил мимо — ему еще предстояло объяснять случившееся Их Высочеству Стрегги, а по прибытию в Фер-Нейн — и самому королю. Принц уже шагал навстречу, что-то яростно крича и требуя ответа с виновника происшествия. Мягко говоря, в данный момент Норкану из семьи Дворн было не до Джеймса Доусона.

Паладин счел за лучшее отойти к своему фургону и расположиться в тени у колес, пока не попал под горячую руку еще кому-то из нейферту. К его удивлению, рядом уже сидел Крысь, что-то усиленно вычеркивая и исправляя в своей крошечной книжице. Перо, как ужаленное, прыгало к нему в рот, смачиваясь слюной (видимо, именно ею он делал свои записи), и обратно — на бумагу.

— Должен признать, мастер Джеймс, я вас недооценивал, — с некоторым уважением в голосе проговорил Крысь. — Вы столь ловко избавились от одного из наших хозяев, что будь у Крыся шляпа, сейчас он снял бы ее, ничуть не смущаясь.

— Я вовсе не…

— И правда, в сухом остатке у нас выходит еще двадцать восемь способных стоять на ногах Красных Шапок, и это не считая розалита, который, несомненно, сожрет всех нас, стоит только неосторожно прикончить последнего нейферту. И мастера Норкана лучше было иметь в союзниках, чем во врагах. Увы, теперь сложно будет сыграть на его трениях с принцем. Посему предоставьте плести интриги Крысю, он делает это более хм… профессионально и тонко.

— Какие еще интриги?! — возмутился Джеймс. — Нужно уносить ноги сейчас же, пока они отвлеклись! Смотри, ко мне даже охрану не приставили! Как только стемнеет, будет самое время…

— Бежать? — ужаснулся Крысь. — Здесь, в долине Умерших Вод? Куда вы собрались бежать, мастер Джеймс? На дно колодца? Посмотрите, сколько их вокруг! Да и туман — здесь ночью всегда стоит непроглядная мгла! Тут просто некуда бежать — оттого-то и охрану не выставляют, присматривают лишь за розалитом — тому-то никакой разницы нет, кого жрать и где…

— Что тут не так, с этими колодцами? — спросил Джеймс.

— Да то же, что и везде, — вздохнул Крысь. — До войны эти колодцы весь Терненби водичкой питали, а потом кто-то решил, что чем отдавать их врагу, так лучше бы отравить. Ну и подсыпали туда яду, да так, что все подземные воды с тех пор стали горькими и отравленными. Чем эту водичку пить, лучше сразу издохнуть, меньше мучений будет. Но даже этого им оказалось мало. Люди — они на этот счет вообще большие придумщики…

— Люди? — переспросил Джеймс. — Все люди, которых я здесь встречал, тихо лежат в своих могилах, присыпанные землей, под холмами, и над каждым стоит серый камень.

— Но не всегда ведь так было, а? — Крысь деловито повел носом, отчего его торчащие в стороны усы заходили ходуном. — Так вот, им было мало, что пить эту воду теперь было нельзя — а никто и не стал ее пить, начали везти из других мест, где еще войны не было. Всего-то и умерло по незнанию пара тысяч бедолаг. Это ж разве результат — пшик, да и только, спригганам на смех. Яду, мол, жалко, ведь столько старались, сыпали, пропадает… Ну, тут маги и вышли. Мол, есть у нас одно хитрое заклинаньице, себе на радость, да врагам на погибель. Сказали, что да как. И всем сразу понравилось — говорят им, давайте, действуйте, где же вы раньше-то были… А те и рады стараться — ловушек понастроили, проклятиями отравили землю. С тех пор, как мимо этих самых колодцев идешь, жажда одолевает такая, что сам готов себе вены выгрызть. Вот ты к этому колодцу обманному и выйдешь, да чтобы не мучиться — на дно-то его и прыгнешь, прямо к водичке про́клятой. Вдоволь ее напьешься, до пуза, до смерти…

— Но почему тогда я ничего не чувствую? Да и не видно, чтобы туда тянуло кого-то из нейферту…

Джеймс пристально рассматривал утопающий в сумерках и тумане ближайший колодец. С вымощенным камнями жерлом, он находился в каких-то трех дюжинах шагов и вовсе не выглядел опаснее, чем обычная яма, у которой нет ограждения. Жажда рыцаря, конечно же, мучила, ведь он не пил со вчерашнего дня, но прыгать на дно, в отравленную воду пока не хотелось.

— А Красные Шапки знают, где можно ходить и как, — уклончиво ответил Крысь. — Только они этим путем караваны водят, сюда даже Рыцари-мстители носа не кажут. Вот принц Стрегги Куори-Тин, поди, и решил, что встать лагерем здесь надежнее всего будет — погони из Терненби опасаться не нужно. Весь прошлый день на небо поглядывал — не летят ли преследователи, а тут хоть бы раз обернулся… Что, в общем-то, нам и требовалось. — Хвостатый помусолил перо во рту и сделал очередную пометку в своей книжице.

С другой стороны лагеря все громче доносились злобные крики и грязные ругательства — знатные нейферту публично, не стесняясь в выражениях, выясняли отношения между собой. Ругались принц Стрегги и Норкан из семьи Дворн, поводом послужил, разумеется, случай с розалитом, при этом каждого из спорщиков в ссоре поддерживала активная группа из пяти-шести единомышленников, остальные нейферту с интересом наблюдали за происходящим.

— Вот же их зацепило — не расцепишь, как два репейника, — философски заметил Крысь. — До драки-то все равно не дойдет — без живого Норкана принцу розалита в Фер-Нейн нипочем не доставить, а Норкану при мертвом принце лучше самому на меч броситься. Но покричать надо — для поддержания авторитета. Политика… А нам тут сидеть без еды и питья, пока благородные «Носы» не наорутся вдоволь. Впрочем, пока Красные Шапки заняты, пойдемте-ка, мастер Джеймс, проведаем мастера Норлина.

— Где он? — Молодой рыцарь моментально вскочил.

— Здесь, рядом. Идемте.

Идти и в самом деле не пришлось далеко. Крысь привел Джеймса к ничем не выделяющемуся караванному фургону, соседствующему с двухэтажным фургоном принца, и молодой рыцарь тут же торопливо заглянул внутрь, отдернув задний полог. Завернутый с ног до головы в белый саван, сэр Прокард Норлингтон лежал без движения, обратив широко раскрытые глаза в сторону Джеймса. Грудь его едва вздымалась, и всем своим видом он напоминал больше покойника, чем живого человека. По правую руку от рыцаря лежал его фламберг, у изголовья были аккуратно сложены кольчуга и одежда.

— Он ведь жив? — на всякий случай уточнил Джеймс.

— Больше жив, чем не жив, хотя это и не очень заметно, — ответил Крысь. — Разум его заклят и погружен в сон, а кровь почти остыла. В таком виде существо с теплой кровью и в самом деле превращается в вещь, своего рода товар на продажу. Но заклятие нейферту обратимо, хотя и существует определенная опасность забыть собственное имя.

— Почему со мной не поступили так же? — спросил молодой рыцарь.

— Норкан, алчный гоблин, не пожелал охлаждать вашу кровь, — ухмыльнулся Крысь. — Крысю удалось убедить его в том, что он очень завидует гладколицему красавчику Вернике, поэтому ему потребуется вся сила вашей крови — все ее тепло и спелость.

— Тогда почему ты не сделал того же и для него? — Возмущенный до глубины души Джеймс указал на лежащего без движения старозаветного паладина.

— Увы, Крысь вовсе не всемогущ, — тяжело вздохнул хвостатый — кажется, он искренне переживал по данному поводу. — И выбирая между вами двумя, он сделал очевидный выбор в пользу вас, мастер Джеймс.

— Мерзавец. Ты мог бы его спасти! — Джеймс был бесконечно зол на лживое создание, которое, должно быть, из одного только чувства мести позволило лишить разума его спутника.

— Тише, тише! Будьте благодарны! Вы же сами его и спасете. У Крыся есть план, я же говорил вам…

— Или ты, наконец, скажешь, что делать, или я вот этими самыми руками придушу тебя здесь и сейчас. — Джеймс не собирался дальше терпеть — за последние несколько часов его добрую волю испытывали столь часто, что ее почти не осталось.

— Видите тот колодец? — торопливо пискнул Крысь и, убедившись, что Джеймс готов его слушать, продолжил: — Ночью проберитесь туда и наберите мертвой воды вот в эту флягу. — Носатое существо протянуло молодому рыцарю медальон размером с наперсток, надетый на длинную тонкую цепочку серебристого цвета, свернутую в довольно увесистый моток. — Длины цепочки должно хватить — просто опустите ее вниз и все. И постарайтесь обуздать свою жажду — ни в коем случае ничего там не пейте, если не хотите погибнуть. Если не станете далеко удаляться от лагеря, это не должно составить сложности для такого сильного существа, как вы. Тем более в плаще нейферту.

— Допустим. Но зачем нам эта отрава? Подлить в котел Красным Шапкам? — предположил Джеймс.

— Нет-нет! Нейферту мигом распознают подвох, к тому же всю их еду сначала пробуют полумыши или… может быть, даже ваш верный слуга. Нет, это плохой план. У Крыся есть идея получше, но прежде нужно разбудить вашего друга. Одной капли мертвой воды, если смочить ею губы, будет достаточно, чтобы снять любое колдовство, пленившее разум. Вот бы еще мастер Норлин очнулся не таким злобным, каким был прежде! Вот бы он не швырялся больше в Крыся тяжелыми кореньями! Крысь заслуживает большего, чем получать побои… намного большего.

* * *

Остаток вечера Джеймс провел в сомнениях насчет того, стоит ли делать, как говорит Крысь, и идти ночью к колодцам. С одной стороны, смысла губить его у хвостатого проныры вроде бы не было. Если они с сэром Норлингтоном ему для чего и нужны, то явно в живом и способном самостоятельно передвигаться виде. С другой — Джеймса все больше настораживало то, что они стали частью планов этого маленького мерзавца, и он никак не мог разгадать его истинных целей. Молодого рыцаря посетило странное навязчивое ощущение, что грызун поменялся ролью с человеком. Удастся ли им выжить в хитросплетениях интриг, записанных в крошечную книжицу? Ждет ли их в конце возвращение в Ронстрад, или же подстерегает иной, менее счастливый, конец? Джеймс не мог себе на это ответить.

Полумыши развели костер и под присмотром одного из Красных Шапок принялись что-то готовить в большом черном котле, к которому были подсоединены железные трубы, исходящие из всех печей. Время от времени прислужники относили очередную порцию варева своим хозяевам-нейферту, а те пинали их за нерасторопность. При этом длинные вилки стали отстукивать по краям тарелок, а в воздухе заплясали винные бутылки, разливающие черную жижу по кубкам без чьей-либо посторонней помощи.

Наконец, когда все гоблины насытились, дошла очередь и до Джеймса — одиноко сидящему у фургона пленнику принесли миску дурно пахнущей похлебки и кусок твердого как камень печеного мяса. Первым делом Джеймс осушил половину миски, едва утолив жажду. Затем принялся размягчать мясо в воде, поскольку попытка откусить даже небольшой кусок едва не стоила ему передних зубов. Постепенно его старания увенчались успехом — пытаясь не обращать внимания на вкус и не думать, чьи это могли быть останки, рыцарь умудрился съесть все, что ему принесли, тем более что ожидать новой порции можно было не скоро — еды здесь давали ровно столько, чтобы не уморить пленника голодом, а воды — чтобы не позволить ему умереть от жажды.

Когда все поели, полумыши погасили огонь в печах, и в лагере остались гореть лишь фонари на шестах да светильники, установленные у зачарованного круга мечей. На ближайшие к пустоши надгробия уселись трое нейферту — ночная стража заступила в караул. Остальные под все затихающие хрипы шарманки устроились на ночлег: кто постелил себе под фургонами, кто просто расположился на земле, завернувшись в плащ, будто в кокон. Норкан вернулся в свой фургон. Он демонстративно состроил обиду на лице и вообще сделал вид, что человек для него умер, — он явно был весьма оскорблен его поступком и раздосадован вытекшими из него последствиями.

Джеймс лег под фургоном — благо плащ остался на нем — и прикрыл глаза, притворившись спящим. В руке он сжимал тонкую серебристую цепочку с флягой, полученную от Крыся, — она служила словно неким напоминанием о том, что ему предстояло сделать.

Ночь принесла с собой ветер, который странным образом не развеивал туман, а лишь сильнее сгущал его, да еще гнал через пустошь красные листья, кружа их в холодном воздухе и нахлестывая вслед, как табунщик — лошадей. Паладин как мог кутался в плащ, но, должно быть, кроваво-красная накидка как-то ощутила обиду своего хозяина, поэтому согреться не удавалось. Стуча зубами от холода, рыцарь тем не менее внимательно наблюдал за гоблинами-караульными. Те, в свою очередь, тоже изредка поглядывали в его сторону, но основное внимание уделяли все же более опасному узнику — розалит под тканью не шевелился.

На небе выглянул месяц, воровато огляделся и снова скрылся за тучами. Два раза сменилась стража — нейферту караулили по трое, и когда подходило время сменяться, стражники уже основательно клевали носом. Заметив это, молодой рыцарь выждал очередную передачу поста и, наконец, решился. Когда новая троица уже успела основательно отсидеть свое время, он тихо выбрался из-под плаща, подложив на место головы предусмотрительно заготовленный камень. Оставшись в одних штанах, паладин незаметно отполз за фургон, где позволил себе перевести дух, и столь же осторожно двинулся дальше. Очертания колодцев впереди в опустившейся тьме и нахлынувшем мареве он различить уже не мог, но примерное направление запомнил еще днем. На месяц полагаться не стоило — он шнырял по небу то туда, то сюда, словно играл с кем-то в небесные прятки.

Пробираясь по земле едва ли не на ощупь, молодой рыцарь вдруг коснулся пальцами кладки края колодца, подле оказался покосившийся ворот. Тусклого света месяца хватило ровно настолько, чтобы разглядеть широкий, в два человеческих роста диаметром, круг старых серых кирпичей. Джеймс взялся за металлическую рукоять массивного ворота, но та и не думала поддаваться — не иначе как насквозь проржавела. Ведра для воды поблизости тоже не наблюдалось. Паладин перегнулся через край — и почему было не сделать ограждения? — и посмотрел в глубину колодца, но не увидел там ничего, кроме одной лишь кромешной тьмы — даже тощему отражению месяца в нем не нашлось места. Лишь футом ниже можно было различить колючий терн, пробивший кладку в некоторых местах, и что-то, на миг проблеснувшее металлом, — молодой рыцарь посчитал, показалось.

Как ни странно, он пока не чувствовал никакой опасности — Джеймс уже начал думать, что Крысь либо ошибся, либо зачем-то намеренно ввел его в заблуждение насчет гиблости здешнего места. Ну, в самом деле, какая опасность может исходить от заброшенных, веками никому не нужных дыр в земле, вымощенных бледными камнями?

Джеймс осторожно опустил фляжку в колодец, постепенно разматывая цепочку. Совсем ничего сложного — цепочка очень длинна, да к тому же он привязал ее конец к пальцу, чтобы невзначай не выпустить из рук, — нужно лишь осторожно отправить наперсточную флягу вниз, наполнить водой и поднять… А пить так и вовсе не хочется. Глупые сказки…

Внезапно цепочка стала раскручиваться быстрее, но Джеймс, увлекшийся своими мыслями, слишком поздно сообразил, чем это может закончиться, — последнее звено соскользнуло у него с пальца, словно звонкий тенрий, выскальзывающий из кармана пропойцы. Цепочка исчезла серебристой змейкой где-то во тьме колодца. До паладинского слуха донесся далекий всплеск — фляжка погрузилась в воду. Бансрот! Да будет проклята его, Джеймсова, неловкость! Как же так вышло? Задача значительно усложнилась. Тем не менее, рыцарь вовсе не собирался пасовать перед возникшими трудностями, при этом, ему показалось, что конец цепочки зацепился за что-то, и ее вполне можно достать.

Недолго думая, Джеймс, даже не дивясь собственной наивности, опустил руку как можно глубже, пытаясь нащупать цепочку, — та могла успеть зацепиться за выступы и трещины в камнях да за проросший сквозь стены терновник. Само собой, до беглянки ему дотянуться не удалось, зато пальцы нащупали кое-что другое — выступающую из стены железную скобу. Рыцарь осторожно перелез через край и стал спускаться, нащупывая ногами одну металлическую ступень за другой. Терновник резал и колол грудь, плечи и руки Джеймса, но он пробирался все ниже. Несмотря на меры предосторожности, несколько раз паладин соскальзывал с полированного железа, повисая на руках, но при этом все же исхитрялся отыскать новую скобу и продолжал спуск. Под конец Джеймс все же сорвался — очередная металлическая ступень выскочила из стены колодца под его рукой в тот самый миг, когда он второй рукой нащупывал следующую опору. К счастью, падать пришлось не высоко, к тому же на дне все-таки оказалась вода — совсем немного, всего по колено Джеймсу, но удар она смягчила, обдав лицо ледяными брызгами.

Застонав, рыцарь поднялся на ноги, потирая ушибленный о каменную стену затылок, и с омерзением отряхнулся — не приведи Хранн, вода попадет в рот.

Удар и ледяной холод подействовали на Джеймса отрезвляюще — до сего момента он совсем забыл про осторожность — вот глупец! Забраться в колодец с отравленной водой! О чем он только думал?! Ему что, жить надоело?! Нет, должно быть, это все испарения — они заставили его совершить подобную глупость. Вот она, истинная подлость: это способность не просто заставить тебя шагнуть прямиком в яму, а заставить думать при этом, будто это твое собственное, прекрасно обдуманное и спланированное решение. Что ж, он уже в яме — менять что-либо поздно. Самым правильным будет набрать как можно скорее флягу и выбираться наружу.

Джеймс огляделся. Здесь, внизу, как ни странно, было довольно светло. Как будто в этом колодце утопился сам унылый месяц. И тут он увидел это…

Сперва он решил, что это клочья тумана, который на поверхности затянул собой все пустоши и вот теперь начал лезть вниз по горловине скважины, но почти сразу понял, что ошибся. Серые комковатые хлопья медленно опускались на дно колодца и походили на… снег?! Джеймс был поражен… Наверху ведь Вечная Осень! Конечно, здесь, внизу, весьма холодно — он едва не окоченел, спустившись на дно каменного мешка, — но… снег! Или нет?! Комки не были холодными. Они опускались и застывали на неровных камнях, на поверхности воды (и почему-то не таяли), на волосах Джеймса, на его вытянутой ладони. Более чем снег, это напоминало пепел. Да, весьма напоминало пепел, но… молодой рыцарь растер между пальцами небольшой комочек серого легкого вещества, и тот разлетелся на сотни крошечных…

— Пыль?

Джеймс задрал голову и поглядел вверх, заворожено наблюдая за падением пыли. Ее в воздухе было столько, что казалось, будто кто-то наверху подкатил к краю колодца целый фургон нейферту, наполненный пылью, и принялся сметать все его содержимое вниз. Это было весьма удивительное и с тем странно успокаивающее зрелище.

Что-то шевельнулось в ладони. Джеймс опустил взгляд и оторопел. В своей руке он сжимал серебристую цепочку с флягой. Ту самую, которую он, якобы, только что выронил, будучи наверху. Или не выронил? Зачем же тогда он сюда спускался? Уж, не за ней ли? «Куда вы собрались бежать, мастер Джеймс? На дно колодца?», — как неожиданный и пугающий скрип двери, прозвучал в голове ехидный голосок Крыся.

— Я все еще жив, — успокоил себя паладин, стряхнув с головы успевшую осесть на ней пыль. — И вовсе не собираюсь здесь ничего пить.

Дрожащей рукой он опустил наперсточную флягу в воду. Та стала медленно булькать, напиваясь.

— Это для сэра Норлингтона, а вовсе не для меня, — на всякий случай напомнил себе Джеймс. — Я только наполню ее, закрою крышку и выберусь отсюда. И мне не страшна какая-то пыль…

В ответ совсем рядом раздался женский смех. Паладин вздрогнул, но руки не отдернул, продолжая наполнять флягу, которая хоть и была совсем крошечной, но отчего-то не спешила наполняться.

— Кто? Кто здесь? — затравленно вопросил он пустоту, больше всего боясь, что услышит ответ.

А пыль все падала, и на дне колодца ее было уже предостаточно. Серые лохматые курганы выстроились уже под всеми стенами, и в какой-то момент от одного из них отделилось несколько объемистых клочьев. Они стали медленно приближаться к Джеймсу, постепенно соединяясь и изменяя очертания, тем самым приобретая вид человеческой фигуры. Паладин не был готов сражаться, он не знал, как, не знал, с кем, и его воображение лишь усиливало страх — сердце бешено колотилось в груди. Фляга, наконец, уже наполнилась, но Джеймс продолжал держать ее в воде, не замечая, как немеют пальцы.

— По-твоему, он боится меня, сестричка? — вновь прозвучал тот же смех.

Джеймс был готов поклясться, что узнал его. Да что там говорить — он не перепутал бы его ни с одним другим смехом на свете. У туманной фигуры очертились голова, высокая прическа, прелестное лицо. Предательски знакомое лицо… Пыль вырисовала контуры пышного платья, вросшего кружевным подолом в стену и воду, тонкий корсет, рукава с буфами и обнаженные плечи. В какой-то миг в глубине серой фигуры появился кроваво-красный клубок нитей, начавший стремительно расплетаться: алые волосинки заветвились внутри фигуры, будто кроны деревьев, все расширяясь и расширяясь, заполняя собой всю пылевую оболочку, точно неким жутким каркасом.

— Порой мужчины трусливы, как зайцы, особенно, если это касается нас, — заметил другой голос. Его Джеймс тоже хорошо помнил, как и то, что оба они ни за что не могли здесь звучать. Никак. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.

У женской фигуры выросла вторая голова. Это было поистине чудовищное зрелище: выходя из обнаженных плеч, шея раздваивалась, и на каждой сидела своя собственная голова. Они срослись прическами, а волосы, будто живые, стали переплетаться между собой, подчас застилая глаза, залезая щупальцами прядей в ноздри, набиваясь в рот, пробираясь сквозь головы и вытекая обратно наружу через глаза.

— Вас здесь нет, это все обман, — пробормотал молодой рыцарь, не замечая, что уже весь покрыт пылью — серые рассыпчатые хлопья были на его пепельных волосах, на плечах, на поверхности воды вокруг его ног.

Манера самозабвенно спорить между собой, при этом избирая объектом подтрунивания именно его, сэра Доусона, можно сказать, была семейной чертой сестер де Ванкур, младшая из которых, леди Инельн, отдала ему в залог своей любви крошечное серебряное сердце…

Кровавое дерево нитей начало расти из призрака наружу, пробивая его тело одновременно повсюду. Тонкие алые ветви проступили из груди, из живота, из ног, из-под платья, из шеи, из голов. Они тянулись наружу, искривляясь, разделяясь на две, три, семь, дюжину ветвей, являя собой поистине пугающее зрелище. Пугающее, но… Джеймсу вдруг нестерпимо захотелось прикоснуться к алым побегам, протягивающим ему свои тонкие изящные пальцы, молодому рыцарю захотелось погладить их, ему захотелось прижаться к ним…

— Конечно, ведь даже чтобы признать очевидное, им нужно сделать громадное усилие над собой, — продолжала гнуть свое графиня-старшая, леди Изабелла де Ванкур. — А уж для того, чтобы признаться в любви — казалось бы, ну что тут такого! — непременно требуется попасть в ситуацию между жизнью и смертью…

Графине это было по-настоящему ведомо: являясь вечной невестой сэра Ильдиара де Нота, ей, казалось, придется ждать его веками.

— Увы и ах, дорогая Изи, — отвечала фигура из пыли сама себе, — мы обе с тобой вынуждены страдать впустую, ведь их волнует все что угодно, но только не наши терзания!

— Неправда, — пробормотал Джеймс, а пыль все падала и падала. Она уже почти полностью соединила человека на дне колодца с поверхностью воды. — С тех пор, как мы расстались, я каждый день, каждую ночь думаю о вас, Инельн…

— Каждую ночь он думает… Нет, ну ты слышала? А еще рыцарь…

— Влюбленный рыцарь — это худшее, что может случиться с дамой! Не правда ли, Ин?

Джеймса раздражало, что они смеются. Его огорчало, что шутят над ним, и что их против него двое, а он — единственный объект их насмешек. Но больше всего ему было тоскливо оттого, что все это, в конечном итоге, правда…

— Все мои поступки, все помыслы, — едва слышно проговорил Джеймс, веки его тяжело опускались, но вновь поднимались уже через силу — он засыпал. Он не ощущал больше холода, влаги воды, не ощущал давящей глубины и тесноты колодца. Он чувствовал лишь мягкость. Укутывающую его мягкость пуха. — То, ради чего я живу, вдыхаю воздух и просыпаюсь с утра — все это лишь для того, чтобы иметь счастье однажды вновь увидеть вас.

Джеймс почти заснул стоя. Поверхности воды уже не было видно. Пыль, продолжая падать, равномерно накрывала собой все. Она достигала уже груди молодого рыцаря. Джеймсу показалось, будто он находится в нижней склянке песочных часов, и время его на исходе. Он глядел прямо перед собой и думал, что сто́ит лишь протянуть руку — и он уже коснется этих алых ветвей, произрастающих из хрупкого серого тела, но он так и не решился. Он чувствовал, что это и есть ее душа… душа Инельн: алая, спутанная в тревогах, но тянущаяся к нему… Еще немного — и она сама его коснется… И плевать, что ноги немеют, а глаза закрываются, все кругом мутнеет — он сделает все, что она скажет, и даже больше.

— А вы докажите мне, — изо рта пылевой фигуры потянулись самые прекрасные, самые изумительные в форме своего плетения ветви, они срастались между собой, разделялись на две, и каждая из них разделялась снова, и так, все приближаясь к нему… — Давайте — что же вы? — поступите хоть раз в жизни так, как сами желаете, а не так, как вам велят! Оставьте свой мнимый долг и останьтесь со мной, это же так просто! Не нужно никуда идти и спасать кого-то, не нужно больше ничего делать — все решится само собой. А вы будете моим, только моим, если сделаете сейчас этот выбор. Навсегда, ведь я так люблю вас…

Джеймс закрыл глаза. Ковер пыли достигал шеи. Он засыпал.

— Докажите мне, чтобы я по-прежнему любила вас…

Джеймс вдруг поморщился, крепко-крепко зажмурился и сглотнул. После чего с неимоверным усилием открыл веки, с трудом распрямил затекшую спину. Глаза его резало, виски наливались металлом, а в голове появилась жестокая боль, превращающая уютный, теплый и спокойный, невероятно приятный сон в кошмар. Очередное пробуждение, которого лучше бы не было. И именно кошмар заставил его до хруста крепко сжать кулаки. Почти не понимая, что делает, Джеймс шагнул через ковер пыли, оставляя в нем глубокий след, схватился одеревеневшими пальцами за проржавевшую скобу и полез вверх. Он двигал руками неосознанно, как будто они были совсем не его, а так, обрубками, пришитыми зачем-то к ватному телу. Он заставлял себя взбираться все выше и выше, шепча онемевшими губами одну только фразу, за которую его разум цеплялся, балансируя на самом краю обрыва, в полушаге от небытия: «Она бы никогда так не сказала. Она бы. Никогда. Так. Не сказала». Потому что когда по-настоящему любишь, это значит, что с готовностью отдашь себя полностью, и ничего не попросишь взамен. Те, кто вырыли эти колодцы, не могли этого знать…

* * *

…На этот раз Джеймсу опять снились кошмары. Всю ночь ему казалось, что он бежит от кого-то, что неведомая тварь гонится за ним по пятам, дышит в спину, хрипит, рычит и пытается схватить его оскаленной пастью. Обернуться и посмотреть, кто же это его преследует, рыцарь не мог, отчетливо понимая, что в этой погоне дорога каждая секунда, и, отвлекись он хотя бы на миг, враг тут же настигнет его. К слову, в самом конце погони он все же решился и обернулся — к несчастью, а может, наоборот — к счастью, он так и не успел никого увидеть — глаза открылись навстречу утру, и мерзкий сон отлетел прочь, как опадающий с дерева последний лист.

Сердце стучало как сумасшедшее, грудь тяжело вздымалась — Джеймс почувствовал, как на него всем своим весом наваливается накопившаяся за все прошлые дни усталость, сказывались и положение пленника, и скудная пища, и недостаток воды, и эти кошмары, от которых хочется лезть на стену. Прямо, как в том вчерашнем колодце… Полноте, да был ли колодец? Вспомнив о том, что он там видел, паладин тут же засомневался в ясности собственного рассудка — быть может, все это был лишь очередной кошмар?

Рука нащупала цепочку с флягой. Джеймс поднес ее к лицу и слегка встряхнул. Под плотно закупоренной крышкой что-то булькало. Значит, он все-таки ее наполнил. И то, что происходило с ним ночью, не было сном. Или же было, но далеко не все. Когда явь преследует нас и во сне, мы видим кошмары, но в тысячу крат хуже, когда, сон пробирается вслед за твоим сознанием в мир реальный и становится его частью. Ведь будучи бодрствующим, ни за что не проснуться.

Решив оставить загадки прошедшей ночи до лучших времен, молодой рыцарь поспешил подняться с холодной земли, кутаясь в плащ нейферту, — тот снова грел, словно его хозяин простил пленнику его прегрешение. Но при этом едва ли не все суставы ныли, а в горле отвратительно першило.

Тут внимание Джеймса привлек шум со стороны центральной части лагеря. Там явно как раз разгорался спор, который Красные Шапки вели между собой, как это у них было принято, на повышенных тонах. Кричали, очевидно, только самые видные и знатные гоблины, остальные, положением пониже, предпочитали или молчать, или тихо подсказывать своим предводителям. Главными спорщиками вновь оказались Их Высочество Стрегги Куори-Тин и имеющий определенные виды на Джеймса рыжеволосый Норкан из семьи Дворн. К недоумению паладина, рядом с принцем то и дело мелькала хитрая мордочка Крыся. Хвостатый непостижимым образом успевал что-то советовать и подсказывать, всовываясь в перерывах между громкими тирадами, которыми осыпали друг друга знатные гоблины.

— У тебя, Норкан, глаза всегда были на том месте, где у других — хвост! — все больше распалялся принц. — Да как ты смеешь утверждать, что идти через Мерагх сейчас проще, чем по проверенным и никому не опасным Гиблым Полям?

— Проверенным? Никому не опасным? — Норкан в буквальном смысле с пеной у рта доказывал свою точку зрения — должно быть, в понимании других гоблинов, это было весьма убедительно. — Да там стоит лишь оступиться, как провалишься в незасыхающую лужу из отравленного реагента, или ступню оторвет, или еще что!

— Если идти осторожно… — вставил один из нейферту.

— Осторожно? — Норкан навис над встрявшим гоблином. — Хе-хе. Кто может поручиться, что все склянки уже нашли, что последние колбы выкопали? Да их там столько, что еще лет двести в земле будут лопаться сосуды с алхимической дрянью! Нет там безопасных троп! Можно дюжину раз пройти по одному месту, а после ступить еще раз — и остаться без кожи!

— А то, что грозит нам в Мерагхе? — скривился Стрегги Пронзительный Взор, отчего его глаз полностью исчез в складках кожи, оставив на виду лишь шляпку гвоздя, вбитого в зрачок. — Ты прекрасно знаешь, о чем я! Все еще желаешь проверить, не покроешься ли струпьями за пару дней?

— Ваши Носайтества! Ваши Носайтества! — заверещал Крысь; хвостатый пройдоха даже привстал на носочки, чтобы сподручнее было дозваться до спорщиков. — Ваши Носайтества, нет нужды ставить на кон ваш авторитет и сомневаться друг в друге! Ведь есть еще один путь, который ничуть не опаснее названных вами. Он может являть собой столь нужный нам компромисс, став достойным выходом для благородных нейферту!

— Что ты несешь?! — Принц, Норкан и остальные Красные Шапки, все обратили взоры на маленькое усатое существо.

— Проход Тер-Грата, проход Тер-Грата!

— Невозможно! — заявил один из нейферту.

— Безумие! — вторил ему другой. — Сущее безумие!

— Никогда! — согласился Норкан.

— Это самоубийство! — обрубил принц.

— Но прямо за проходом Тер-Грата начинается тракт Камень-в-сапоге — прямой и самый короткий путь к Фер-Нейн — ну нужно блуждать по тракту Пыльный Червь полторы недели!

— Не зря никто не ходит через Тер-Грата…

— И все же ваш отец, король Кайникин Последний, — упрямо вставил Крысь, — будучи в то время еще третьим наследником своего брата и вашего дяди Фрегги Восьмого Злопыхателя, провел армию через эти холмы, не потеряв мертвым ни единого воина, после чего ударил в тыл отряду кронпринца Велдерина Оперенного, наголову разбив в той памятной битве кавалерию спригганов. В тот день черные дрозды от стыда падали на землю, а доблесть и сила нейферту множилась и росла!

— Сладко поешь, Крысь, — оскалился принц. — Но у короля-узурпатора, моего отца, были тогда причины, чтобы рисковать всем. Или, ты думаешь, я не знаю, кто обитает в Тер-Грата?

— Он не рисковал! Нет! Крысь все помнит, ведь он был там! Нет более никого в Тер-Грата, все мертво уже дюжину лет, остался лишь страх… Да, только страх держит этот проход. И ваш благородный отец в своей мудрости не спешит его развеивать, поскольку прикрывается им, точно щитом, от подлого удара из Терненби!

— В твоих словах есть смысл, но… — Стрегги задумался.

— Я знаю, Его Величество не мог не рассказать вам правды, мой принц, — поспешил заискивающе добавить Крысь. — Конечно, в своей великой мудрости вы не разглашали сей тайны даже среди соратников, но раз уж ничтожный Крысь отныне виновен в ее раскрытии, накажите же Крыся, а сами ведите отряд в Фер-Нейн по самому надежному, короткому и правильному пути. Награда всегда ждет достойных…

— А достойные ждут награды. — Их Высочество принял решение. — Мы идем через Тер-Грата — отец как-то рассказывал мне, что это безопасный проход, но это большая тайна. Кричите сбор. Мы выступаем.

* * *

На этот раз Джеймсу не предоставили места в фургоне — он брел пешком, плетясь в самом конце каравана. Зловещие дыры колодцев остались позади, сменившись уже привычными холмами с серыми глыбами могильных камней на вершинах. Впереди, двигаясь через поросшую чертополохом расщелину, громыхали фургоны. Колеса прокладывали в устилающем путь желто-красном ковре глубокие колеи, но летящие следом листья тут же заметали все следы. Примерно над центром каравана, над фургоном с черным навесом, кружили молчаливые дрозды — за весь путь ни один из них не раскрыл клюва, как будто им их залили горячей смолой, после чего туго перемотали лентами. Они словно вслушивались во что-то.

Джеймса почти не охраняли, но следом шли двое нейферту — они замыкали всю процессию, и он всегда был у них на виду, к тому же повсюду сновали вездесущие полумыши, в обязанности которых, несомненно, входила и слежка за пленником.

— Мастер Джеймс! Мастер Джеймс!

— Крысь?! — Паладин посмотрел вниз и заметил маленького интригана. Хвостатый проворно вскочил ему на плечо, взобравшись по складкам плаща нейферту.

— Мастер Джеймс, вам удалось, да? Вы живы — а это само по себе успех. Про́клятая вода у вас?

— У меня. Почему ты не предупредил о том, что я там встречу?! — возмутился рыцарь. — Я чуть было не остался…

— Было бессмысленно предупреждать, — возразил Крысь. — Каждый видит свое, каждого посещают его собственные кошмары. В колодец необязательно было лезть. Но вам удалось — это главное. У меня, кстати, тоже все получилось. Наша свобода близка, как и цель.

— Какая цель? Ты же сам отговорил Красных Шапок идти в Мерагх! — заметил Джеймс. — Что теперь делать?

— Это все соперничество принца и Норкана, из-за их амбиций пришлось изменить планы. Кто ж знал, что Норкан выступит за Мерагх, в то время как Стрегги… Крысю пришлось избирать другой путь, но не переживайте, мастер Джеймс, все складывается для нас как нельзя лучше. В ближайший час будьте наготове! Ваше оружие и вещи сложены в том же фургоне, где везут мастера Норлина, он от вас третий по счету. Когда все начнется, этим глупым нейферту будет не до сохранности своих… хе-хе… бурдюков, и уж точно не до сорвавшейся с камзола… хе-хе… застежки. Воспользуйтесь добытой водой, чтобы найти и разбудить вашего друга. А после отыщите меня, я вас выведу.

— Начнется? Что начнется?!

— Скоро увидите. Терпение, мастер Джеймс, терпение…

Хвостатый спрыгнул с плеча и, прежде чем Джеймс успел что-то еще спросить, исчез под ближайшим фургоном.

* * *

Хотя Джеймс и ожидал, что нечто должно произойти, все же предсказанное Крысем началось внезапно и для него самого. Они уже значительно углубились в расщелину между двумя высокими холмами, по обеим сторонам которой из земли тянули кверху голые сучья скрюченные и высохшие, как старческие руки, деревья. Почва в распадке была потрескавшейся, довольно каменистой и мертвой. Даже унылые громады камней на вершинах здесь выглядели гораздо старше и запущенней, чем их собратья в других, ранее виденных Джеймсом, местах. Часть из серых глыб пошла трещинами и обвалилась, надписи истерлись, некоторые камни и вовсе рухнули, скатившись со склонов вниз, и теперь лежали на дне расщелины. Проходя мимо одного из таких обломков, Джеймс заметил на нем явственные следы царапин от ногтей, как будто кто-то в припадке безумия пытался стереть эпитафию с надгробия голыми руками. «В веках и до самой смерти…», — гласила исчезнувшая наполовину надпись. Пока паладин размышлял, кому и зачем могло понадобиться соскребать эпитафию, все и случилось.

По каравану пронесся вздох ужаса. У Джеймса вдруг заложило уши, а грудь сдавило так, будто на него накинули сзади аркан и накрепко затянули, ломая ему грудную клетку, а горло, словно трубу, накрыли глухой крышкой, не давая возможности даже вздохнуть. Паладин захрипел, упал и потерял сознание. Но стоило Джеймсу соприкоснуться головой с землей, как он тут же очнулся, чтобы осознать: вокруг царил сущий хаос. Молодой рыцарь сразу понял: он пребывал в беспамятстве отнюдь не мгновение.

Воздух был тяжел настолько, что его можно было положить в сундук, и ни за что после этого не сдвинуть с места, в нем стояла тошнотворная вонь жженой смолы, которая забивала ноздри и легкие. Небо висело прямо над ним — такого низкого облачного свода молодой рыцарь никогда не видел в своей жизни. При этом дул невероятно порывистый и холодный ветер: он рвал ткань фургонов, разметывал волосы Джеймса. Повсюду были листья. Паладин предположил, что начинается очередная лиственная буря, но тут же понял, что ошибся. Листья не сталкивались в вихре смерчей, и даже не поднимались вверх, с земли, — они падали под косым углом прямо из туч. Это был настоящий ливень. Дождь из листьев, листопад! А еще перья. Черные и белые птичьи перья сыпались с неба, будто из разорванной в облаках подушки. Не хватало только молний и грома, хотя их прекрасно заменял собой хаос звуков, раздающихся кругом. Пронзительно кричали обезумевшие полумыши, беспорядочно носясь от одного фургона к другому. Красные Шапки метались, словно облитые с ног до головы кипящим варом, выхватывая мечи и мешая друг другу. Кто-то пытался достать оружие из повозок. Принц Стрегги Куори-Тин орал и сек плетью всех, до кого мог дотянуться.

— Построиться! — пытался навести хоть какое-то подобие порядка предводитель. — Спина к спине, трусливые твари! Оставить фургоны! Мечи наголо! Где арбалеты, забери вас Тринадцать?!

Некоторые Красные Шапки действительно останавливались, собираясь вокруг Их Высочества, таких набралось уже с десяток, остальные гоблины никак не могли успокоиться и метались по сторонам, утратив всякую способность мыслить здраво.

— Кукольник! — в ужасе прокричал один из нейферту, пробегая мимо Джеймса. — Да смилуется над нами Смотритель…

Джеймс не знал, ни кто такой Кукольник, ни кто такой Смотритель и, надо признаться, предпочел бы не узнавать до конца жизни, каким бы скорым он, этот конец, ни был. Но он отчетливо помнил последние слова Крыся, а это значило, что, несмотря на весь ужас происходящего, у них появилась столь долгожданная возможность для побега. Нужно было только отыскать сэра Норлингтона.

Молодой рыцарь бросился вперед, стараясь не сталкиваться с мечущимися в приступах паники нейферту и визжащими от ужаса полумышами. Отсчитав три фургона, он отдернул полог и действительно обнаружил на дне повозки своего спутника, с головой заваленного мешками. Поспешно освободив товарища от гоблинского скарба и вытащив заветную флягу, Джеймс откупорил крышку и быстро смочил указательный палец прозрачной жидкостью, после чего провел пальцем по губам старозаветного паладина. Тот сразу вздрогнул и открыл глаза, непонимающе уставившись на молодого рыцаря.

— Мой юный друг, не потрудитесь ли вы объяснить… — Сэр Норлингтон хотел что-то спросить, но тут его стало выворачивать, и он едва успел повернуться на бок, чтобы не захлебнуться в потоках зеленоватой рвоты.

Стоило старозаветному паладину лишь на мгновение почувствовать себя лучше, как он тут же принялся что-то ворчать.

Джеймс не стал слушать — он силком выволок товарища из фургона и усадил его на землю, прислонив спиной к колесу. Приступы тошноты завершились, но молодому рыцарю пришлось отвесить старозаветному паладину несколько звонких оплеух — тот все норовил вновь провалиться в сон, и при этом его бросало в дрожь.

— Сэр Норлингтон, очнитесь! — твердил Джеймс. — Я знаю, вам сейчас нелегко. Это все темное колдовство, будь оно неладно. Но нам нужно уходить, иначе скоро случится что-то плохое. Я чувствую, что оно уже близко. Совсем близко…

— Оно действительно близко, друг Джеймс. — Взгляд сэра Норлингтона прояснился, лицо, хоть и зеленое от болезни, все же стало напоминать прежнее, а не походить на перекошенную от боли одну большую гримасу. Он поймал пролетевшее мимо перо и сжал его в кулаке. — Вы даже не представляете, что накликали. Подобную тварь я встречал всего один раз в жизни, в те времена, когда старозаветные паладины еще чего-то стоили и могли бросить вызов подобным порождениям мрачной злобы, безумия и людского отчаяния. В тот день погибли двенадцать паладинов, а один подлец выжил — он счел, что в том, чтобы и ему сложить голову, не будет проку…

— Не время, сэр Норлингтон! Не время! Берите свой меч, скорее!

Джеймс принялся тащить из фургона знакомый фламберг, не дожидаясь все еще не пришедшего в себя товарища. Повинуясь острому приступу тревоги, молодой рыцарь оглянулся и от испуга едва не выронил тяжелый меч из рук: где-то впереди, в самом начале колонны, возвышалось нечто.

Нужно начать с того, что небо нависало уже так низко, что, казалось, если забраться на крышу фургона, до него можно было допрыгнуть. Темно-фиолетовые тучи клубились над головой, и в их глубине словно бы кто-то зажег багряные фонари, которые гасли и снова загорались, как маяки на прибрежных скалах. И вот, в те мгновения, когда они загорались, тучи изнутри подсвечивались, и можно было разглядеть, как по дымчатой плоти облаков проскальзывают вены. И вдали, на склоне холма, у вставшей колонны фургонов стояло то самое Нечто, взирающее на происходящее с высоты в добрых полсотни футов. Всем своим видом это пыталось напоминать птицу, хотя язык просто не поворачивался, чтобы назвать жуткое чудовище, порождение гротеска и дитя уродства, птицей. Первым, что бросалось в глаза, были крылья. Огромные, черно-оперенные или, скорее, чернильно-оперенные крылья! И только сейчас Джеймс понял, что тучи, которые простираются прямо над его головой, готовые в любой миг рухнуть на него, это и есть эти самые крылья, облепленные скоплениями облаков, будто спрятанные в мягких чехлах. У чудовища была вытянутая голова, которой оно ежечасно вынуждено было двигать, чтобы иметь возможность как следует все рассмотреть внизу. Острый и тонкий клюв был черен, а из ноздрей поднимался сизый дым, как будто в зобу у этого монстра располагалась жуткая кузня, полная печей и тиглей. Если не считать оперения крыльев, перья у чудовища отсутствовали — голова была лыса и жутко сморщенна, а все тело покрыто темной и жесткой, словно выдубленной, кожей. Одутловатое брюхо свисало мешком, и в нем угадывалось некое подобие киля. Тело переходило в бедра, которые, в свою очередь, перерастали в тонкие птичьи лапы.

Из-за лиственного и перьевого ливня Джеймс не сразу заметил, что от крыльев твари к земле, будто канаты, спускающиеся с небес, тянутся тонкие алые нити. Их было около десятка, и каждая из нитей заканчивалась, врастая в голову живого существа, которое посредством этой нити выполняло все прихоти своего хозяина: подчиняясь чужой воле, не просто как раб или пленник, а как безмолвная, лишенная сознания и свободы, марионетка.

Кукольник умело манипулировал своими куклами, заставляя их идти вперед и сражаться. Здесь были фоморы: один — гигантский, как тролль, трое — обычной комплекции и один помельче, с распоротым брюхом, из которого сочилась на землю пурпурная кровь. За ними шли двое нейферту: с пустыми глазами и перекошенными от злобы лицами, гремящие железными башмаками и сжимающие в покрытых гниющими язвами руках мечи. Сбоку скакали и вовсе не виденные ранее Джеймсом человекоподобные твари: двуногие, похожие на вставших на задние лапы плешивых псов с вислыми ушами — они приближались, истекая слюной и испуская животное рычание. У них не было глаз, зато из ноздрей валил пар, а пасти были круглы и полны острых клыков. Все рабы Кукольника были измождены и больны, у них едва передвигались конечности, кости выступали из тел, а кожа и ногти отваливались на глазах — хозяин не умел должным образом заботиться о своих слугах, а может, ему проще было отыскать новых, что он сейчас и делал.

Красные Шапки сражались. Пока Кукольник был занят тем, что отлавливал при помощи своих прислужников тех, кто впал в панику, около полутора десятка нейферту сплотились вокруг своего принца. Они отрубили головы двум фоморам, что попытались сунуться к ним, затем, по команде Стрегги, четверо Красных Шапок вскинули арбалеты, целясь птичьему чудовищу в голову, туда, где в тени гигантских крыльев виднелся клюв. Болты прочертили огненные дуги, уносясь вверх, но какого-либо видимого вреда монстру не причинили. Подобно чревовещателю, ужасный гротеск заговорил, не раскрывая черного клюва, — его устами был выбран один из рабов-нейферту, из темени которого к повелителю тянулась пульсирующая красным нить:

— Падите, несчастные! Остановите мучения! Хозяин не станет калечить вас, вы сможете жить в его тени! В веках и до самой смерти хранить сны усопших…

Один из воинов принца вдруг опустил меч и шагнул вперед. Его глаза закатились, а рот раскрылся, из него потекла слюна. Ментальная сила чудовища была столь велика, что перед ней ломалась воля даже у самых храбрых и стойких. И все же не все поддавались ей. Их Высочество, не колеблясь, вонзил оружие в спину своему — пронзенный мечом, гоблин упал замертво. Принц прекрасно видел, что уже четверо из его воинов-нейферту и почти два десятка полумышей пойманы Кукольником. Еще несколько нейферту лежали мертвые, разорванные клыками песьих греббергов и превращенные в кровавые лужи гигантским фомором. Некоторые разбежались по окрестностям.

Красные Шапки гибли один за другим — рабы Кукольника атаковали верный принцу отряд со всех сторон. Вперед бросались утратившие всякий страх плененные полумыши — уходящие в небо нити нахлестывали их разум подобно бичам, гоня на убой. Множество рассеченных тварей уже валялось на земле, но даже поверженные, они исхитрялись подниматься и впиваться зубами в ноги нейферту. Отсечение нити мечом ничего не решало — уже через пару секунд та вновь впивалась в обреченную жертву.

Отряд Стрегги Куори-Тина таял, и все меньше воинов прикрывало друг друга, когда неизвестно откуда вылезший Норкан оказался рядом с черным фургоном. Он резким движением сорвал ткань с повозки и крикнул:

— Попробуй сожрать вот это, могильный червь!

Гоблин бросился прочь, а розалит, освобожденный от пут, спустился с повозки на поросших розами ногах. Он будто бы с интересом, и даже с каким-то удивлением уставился на Кукольника. Шагнувший в его сторону какой-то гребберг уже подобрался для прыжка, но тут же схватился за собственное горло в попытках себя удушить. Кукольник обернулся в сторону нового врага и струной натянул ведущую к песьеглавому рабу нить. Некоторое время два манипулятора сознанием боролись друг с другом, пока так никому и не доставшееся тело клыкастого существа не свалилось замертво — из ноздрей, рта и ушей мертвеца сочилась кровь.

— Уходим! Уходим, сэр! — Джеймс надел перевязь с Тайраном, после чего взвалил себе на спину мешок с вещами и латами.

Сэр Норлигтон успел облачиться в кольчугу и опоясаться перетянутым лентами рыцарским мечом и, пока Джеймс Доусон собирал вещи, прикрывал товарища, сжимая в руках свой фламберг в готовности пустить его в ход. К счастью для пленников, ни у кого из здешних тварей пока не дошли до них руки — Красные Шапки сражались с Кукольником, а тот пытался одновременно разобраться с гоблинами и совладать с выпущенным на свободу розалитом.

— Должен сказать, вы стали гораздо рациональней, Джеймс, — заметил старозаветный паладин. — Еще вчера вы предпочли бы выхватить меч, сейчас же…

— Не вчера. Сэр, прошло три дня после нашего последнего разговора, и неужели нельзя оставить вашу глубокомысленную болтовню для более подходящих времен?! — возмутился Джеймс и сунул в руки товарищу один из мешков. — Уходите! Я только вернусь и поищу…

— Не нужно, Джеймс! — Сэр Норлингтон схватил молодого рыцаря за плечо. — Я взял его. Ваше сердце у меня. Бежим!

Нагруженные вещами, они побежали, намереваясь оказаться как можно дальше от Кукольника и его жертв. Впрочем, далеко уйти они не успели — на краю лагеря, у самого последнего фургона, рыцари услышали жалобный писк Крыся.

— Помогите! Мастер Джеймс! Спасите!!!

Обернувшись, они обнаружили Норкана, который как раз намеревался разделаться с усатым пройдохой. Ожившие стены повозки оплетали крошечного интригана шипастыми лозами и отнюдь не собирались щадить его. Помимо того, что иголки впивались в его тщедушное тело, так они еще и душили хвостатого, все стягивая и стягивая смертельные объятия. Крысь полагал, что в самом дальнем углу фургона он избежит гнева нейферту. Он просчитался.

— Нет уж, не спрячешься, мышонышь! — яростно брызгал слюной Норкан. В подобном безумном состоянии и такой ярости Джеймс своего тюремщика еще не видел. Его кожа будто бы приобрела цвет и оттенок его волос — гоблин походил на горящий факел. Собираясь вытащить своего усатого пленника наружу, нейферту встал на подножку фургона. Появления Джеймса и сэра Норлингтона он вовсе не ждал:

— Пошли прочь! — Красная Шапка повернулся к нежданным гостям. — Убирайтесь, пока.

Норкан из семьи Дворн не раскроил вам черепа. Мне плевать и на вас, и на этого одноглазого безумца-принца, и на ту тварь, что привел этот мерзавец. Мне нужен лишь он.

— Оставьте его, сэр Норкан! — потребовал Джеймс, бросая на землю тяжелый мешок и выхватывая меч.

Сэр Норлингтон с сомнением покачал головой, но поднял фламберг. При этом алые ленты на его клинке зашевелились, их концы расплелись.

— Что, хочешь защитить его? — усмехнулся Красная Шапка. — Его? Эту падаль?

— Я просто не могу вам позволить это сделать, сэр Норкан! — сжав зубы, ответил Джеймс.

— Глупец! — Нейферту отступил на шаг, подняв взгляд на того, кто возвышался позади них. — Думаете, это вон там стоит кукловод, который дергает сейчас за ниточки моего принца и остальных? Нет, вот он, настоящий мастер кукол — сидит в этом фургоне, маленькое ничтожество, ублюдок, который все это устроил для каких-то своих, одному ему понятных, целей. Я вот только хочу узнать — зачем? Ведь это так глупо — расставаться с жизнью, не зная настоящей причины! Ему осталось жить, пока я не досчитал до пяти! Аки, вер, ми, веки, ва!

— Мастер Норлин! Мастер Джеймс! — раздалось приглушенное, но такое отчаянное из фургона. — Неужели вы бросите несчастного Крыся на погибель?! Неужели будете слушать этого нейферту, из-за которого столько вынесли? Который собирался выпустить всю вашу кровь?!

— Простите, сэр Норкан, — только и сказал Джеймс и рубанул мечом.

Нейферту успел отбить выпад своим тонким, как спица, клинком, но тут же, на глазах недоуменного Джеймса, повалился на колени и выронил оружие — из его темени прорастала алая нить, уходящая в небо. Разум нейферту не выдержал и поддался, он утратил собственную волю, превратившись в очередную послушную марионетку.

Сэр Норлингтон не собирался дожидаться завершения трансформы — он крикнул: «Все, Джеймс, бежим!», и, развернувшись, бросился к основанию ближайшего холма. Он еще не полностью пришел в себя, голова была тяжелой, как и фламберг на плече, и мешок за спиной. Но старозаветный паладин понимал, что это возможность, столь же рискованная и опасная, как и верная, — сбежать, пока твари грызут друг другу глотки.

Он уже подбирался к узкой расщелине, когда понял, что бежит один. Сэр Норлингтон обернулся и с недоумением увидел, что Джеймс по-прежнему стоит подле фургона.

Молодой рыцарь глядел на плененного нейферту, стоящего перед ним на коленях. Он видел, как глаза того начали затягиваться алой поволокой, а мышцы — по очереди судорожно сокращаться, словно чудовищный манипулятор решил проверить их способность двигаться.

Джеймс поднял меч, замахнулся и ударил… Рыжеволосая голова Норкана из семьи Дворн в алом колпаке покатилась по земле. Нить тут же оторвалась и исчезла в небе. В то же время лозы, вырвавшиеся из стенок фургона, отпустили Крыся. Хвостатый моментально оказался под открытым небом, вскочил своему освободителю на плечо и как ни в чем не бывало принялся руководить:

— Торопитесь, мастер Джеймс! Нам нужно двигаться, пока Кукольник не успел покончить с оставшимися нейферту! Нет, нет, не туда! Бегите в другую сторону, я знаю, там есть одно место, где можно укрыться! Что вы делаете, мастер Джеймс? Зачем?!

Джеймс не обращал внимания на возгласы Крыся. Он подобрал отрубленную голову нейферту, засунул ее в мешок, и лишь после этого побежал в указанном усатым существом направлении. Сэр Норлингтон вскоре присоединился к ним, и беглецы устремились вверх по склону холма, огибая заросли чертополоха.

— Что еще это за место, которое ты знаешь? — на мгновение Джеймс обернулся назад.

Земля дрогнула — это Кукольник совершил тяжелый шаг в их сторону, и даже небо надвинуло на них свою мрачную тень, а вместе с ним, медленно передвигая корни-ноги, двигался и розалит, пойманный красной нитью. Кроме этой твари в своре Кукольника оставалось еще пятеро стоящих на ногах нейферту, огромный фомор и несколько полумышей — те бежали поодаль.

— Хорошее место, надежное, — пропищал Крысь. — Нужно только успеть до того, как стемнеет. Розалит идет медленно, а Кукольник с ним не расстанется — подобных трофеев у него еще не было.

— Смотрю, ты все просчитал, — язвительно заметил сэр Норлингтон.

— Крысь очень полезный и всегда хорошо считает, — ничуть не смутившись, отозвался на это хвостатый.

Глава 5

Небо пустыни

Когда высушит зной твои губы,

Миражи вдруг поманят водой,

Ты терпи, сжимай в ярости зубы,

Не спеши им навстречу, постой!

Все не так, все обман, и руками

Не вычерпать мнимое море.

Ложь шита кривыми стежками,

Ложь манит, тянет и вторит:

«Иди к нам, здесь прохлада и тень,

Присядь, приляг, отдохни,

Ты не пьешь уже тысячный день —

Здесь вода, здесь так много воды!»

И песок из ладоней пьешь смело —

Пустыня путников дурит веками.

И вот гриф клюет твое тело,

И мираж встает над песками.

«Мираж». Асарская рифмованная мудрость.

Октябрь 652 года. Где-то в небе над Пустыней Мертвых Песков.

Ковер летел неспешно и при этом старался не слишком высоко подниматься над песчаными вершинами дюн. Он словно бере́г свои волшебные силы, но даже сейчас его скорость была такова, что ни один скакун не смог бы тягаться с ним в быстроте передвижения в пустыне.

Внизу проплывали бесконечные барханы, порой, будто столбы уходящей в небо влаги, попадались оазисы: подле колодцев раскинулись небольшие поселения. Один раз ковер пересек реку — восточный приток Дель-аб, Аль-Мереджи. Речной рукав прятался под тенью густых древесных зарослей, растущих по берегам. По блестящей зеленоватой глади ползли рыбацкие лодки, громадные мельничные жернова черпали воду и гнали ее по многомильным арыкам на восток и запад. Река дышала свежестью, от нее исходил мягкий, едва уловимый запах, манящий и слегка кружащий голову после сухого ветра и нескончаемого зноя. Утомленным полетом странникам хотелось приземлиться на берегу — набрать воды, передохнуть в тени деревьев и окунуться в прохладные, должно быть, воды, но у ковра было свое мнение по этому поводу. Река не удостоилась и короткой остановки, и вскоре осталась позади, как и оазисы, как и караваны, цепочками ползущие через пустыню.

Одно время Ильдиар пытался приказывать ковру, но все попытки управлять им оказались бесполезными — тот не слушался никого, кроме себя самого. Во всяком случае, и скорость, и направление он менял самым непредсказуемым образом, и небесным путешественникам лишь оставалось уповать на то, что капризной тряпке не вздумается занести их прямиком в Бансротово Логово, которое, по легенде, было затеряно где-то в песках.

— Эмират Келери, — в какой-то момент объявил Джан, и было совершенно неясно, как он понял, что они покинули султанат Ан-Хар, — кругом была все та же пустыня, что и пять минут, что и час назад.

Они летели уже довольно долго — время подбиралось к четырем часам дня. Солнце нещадно пекло, и ковер начал напоминать раскаленный лист меди: если бы не предусмотрительно прихваченная Джаном ткань, из которой можно было сделать головные уборы-тюрбаны, беглецы давно бы уже почувствовали на себе всю прелесть солнечных обмороков. Глядя на то, как чернокожий рыцарь собирает на своей лысой голове мудреное темно-красное строение и ободряюще при этом кивает, Ильдиар с сомнением нахмурился: разумеется, он знал, что асары и прочие в пустыне носят подобное, но считал, что это всего лишь дань местной традиции и искренне не понимал, как гора полотенец на голове может избавить от солнца, если от нее еще жарче. Тем не менее спорить он не стал, а все же кое-как скрутил из длинной полосы темно-синей ткани весьма неплохой, по его мнению, тюрбан.

— Ты выглядишь, как настоящий пустынный житель, Ильдиар! — усмехнулся герич. — Ну, или как тот, кто зачем-то влез головой в пчелиный улей.

— Кривобокий пчелиный улей! — поддержал Хвали, и оба разразились громким хохотом.

Ильдиар нахмурился и попытался все исправить, но вышло еще хуже. Не в силах глядеть на его мучения, Джан передвинулся к ронстрадскому графу и помог ему выстроить, как он отметил, «вальяжный, немного самодовольный, но знающий себе цену» тюрбан.

Сахид Альири, от которого бывшие рабы держались отстраненно, будто на том месте, где он сидел, была всего лишь дыра в плетении ковра, умудрился при помощи связанных рук собрать на голове тюрбан не в пример аккуратнее, чем был у Ильдиара. Валери также неимоверно быстро и ловко обмотала голову — ее тюрбан получился изящным и придал ей весьма почтенный вид. Хвали же, отсмеявшись и прокашлявшись, громогласно поклялся своей отсутствующей бородой, что не наденет на свою голову ничего, кроме доброго шлема гномьей ковки. Упрямый Дор-Тегли продержался еще почти два часа, и все же, багровый, как сплошной сгусток крови, он был вынужден признать свою ошибку и под одобрительную улыбку Джана кое-как сбил (не иначе) на голове непривычный тюрбан. Но при этом доставшаяся Хвали ткань для головного убора оказалась богато расшита золотом и украшена большим драгоценным камнем, который он с превеликим трудом разместил на уровне лба, что, без сомнения, несколько утешило попранное гномье самолюбие.

Ильдиар одобряюще хлопнул хмурого Дор-Тегли по плечу, и даже Валери едва заметно улыбнулась, наблюдая, как Хвали все пытается неуклюже поправить постоянно съезжающий набок огромный тюрбан. Он походил в нем на карликовый минарет с несоразмерным куполом.

— Глядите, даже храбрый гном отступил перед светилом, — усмехнулся Джан Ферах-Рауд.

Хвали пробурчал в ответ витиеватую фразу, из которой стало ясно, от каких таких дел произошло это восточное солнце и кто конкретно приложил к этому руку… В перечень попали почти все известные демоны, вплоть до последних кругов.

Прозвучавшая тирада вызвала всеобщее веселье, а Валери слегка покраснела: услышать подобное в отношении небесного светила вряд ли кому доводилось прежде. Ильдиар даже закашлялся от смеха.

Гном замолчал, прекратив ругаться, только зло сверкнул глазами на весельчаков: Джана и Ильдиара. Последний поспешил примирительно вскинуть руки, мол, все, молчу-молчу. Тем не менее, небесные путешественники еще некоторое время продолжали переглядываться между собой, демонстративно сдерживая смех, а Хвали при этом каждый раз багровел, словно переспелый персик. И только Сахид Альири не принимал участия в общем веселье — ловец удачи неподвижно сидел, поджав ноги, на самом краю ковра и смотрел куда-то вдаль, за горизонт. Руки его были по-прежнему связаны, но рот никто не затыкал — бывший тюремщик Ильдиара молчал сам: то ли ему нечего было сказать, то ли одолевали какие-то невеселые думы — об этом паладин мог только догадываться.

Граф де Нот повернулся к своему врагу — пришло время поговорить по душам.

— Сахид Альири, он же Кариф, он же Лживый Друг, ловец удачи, работорговец, мерзавец и негодяй, — как можно циничнее проговорил Ильдиар. — Столько имен и столько мерзости. Назови мне хотя бы одну причину того, что ты сидишь со мной рядом и до сих пор жив.

— Может, виной всему твое малодушие, паладин? — язвительный ответ не заставил себя долго ждать.

— Ха! — Ронстрадский граф усмехнулся, пропустив колкость мимо ушей. — А ты не находишь забавным, что наши роли теперь поменялись? Теперь ты мой пленник, а не я твой.

— А так ли они поменялись, Ильдиар? — голос Сахида Альири был совершенно спокоен. — Мы все еще вместе и все так же связаны между собой множеством незримых, но с тем крепких нитей, как и тогда, в Ангер-Саре.

— Множеством нитей? Может быть, объяснишь?

— Тебя терзают вопросы, паладин? Пожалуй, ты заслужил несколько ответов. — Сахид Альири снисходительно улыбнулся, повернувшись вполоборота, и обратил свой взор на ронстрадского графа.

— Почем мне знать, что ты не солжешь? — Ильдиар заглянул в бесцветные глаза Сахида Альири и невольно вздрогнул: воспоминания о мучениях, которым подверг его обладатель этого взгляда совсем недавно, в иссушающей душу пустыне, были достаточно свежи.

— Ты можешь не верить. — Ловец удачи лишь пожал плечами, показывая, что доверие северного графа — отнюдь не та вещь, которая его беспокоит.

— Да что ты с ним церемонишься, Ильдиар! — Хвали вскочил на ноги и выхватил из-за пояса здоровенный нож. — Сейчас живо развяжем ему язык! С работорговцами у меня разговор короткий.

— Нет!!! — закричала Валери. — Не надо!

Ильдиар и сам понимал, что пытки — не тот язык, на котором можно разговаривать с его непреклонным врагом… Рука паладина резко осадила угрожающе приблизившегося к пленнику гнома, при этом ковер хорошо тряхнуло, и Хвали повалился на спину, разразившись новыми проклятиями, и ругался бы еще, должно быть, довольно долго, если бы Джан не помог ему подняться и сесть.

— Осторожнее, Ильдиар, — тихо сказала девушка, — ковер слушается только тебя, и, раз он признал в тебе хозяина, теперь любые твои неосторожные мысли и переживания могут привести к самым неожиданным виражам в небе. Из-за тебя мы все можем упасть с него.

— Не бойся, Валери, — медленно проговорил Сахид Альири, с усмешкой глядя на Ильдиара, — эти гилемы так закляты, что по инерции ни ты, ни твой груз не можете с них упасть. Только если подтолкнуть… Пусть наш кормчий усмирит свой гнев и прикажет ковру лететь ровнее…

— Да я даже спуститься вниз приказать ему не в состоянии! — искренне возмутился паладин. — Эта бансротова тряпка летит, куда сама хочет!

— Он летит туда, куда хочешь ты, — чеканно изрек асар, — если ты поведаешь нам о своих тайных желаниях, мы будем знать, где вскоре окажемся.

Ильдиар покачал головой, на его лице проступила злость: как северный паладин и говорил, он не знал, куда и зачем они летят, и, как он считал, у него нет никаких тайных желаний. А еще ему показалось, что ловец удачи пытается увильнуть от разговора.

— Я ожидал твоих признаний, а не советов, — напомнил Ильдиар.

Сахид Альири смиренно кивнул:

— Спрашивай.

Ильдиар на мгновение задумался: вопросов и впрямь накопилось немало, но первое, что пришло на ум, это его последний бой в Ан-Харе.

— Ифритум из числа ифритов, — сказал он. — Что это такое?

— Странно, я думал, ты спросишь совсем не об этом, — удивился ловец удачи, — но этот вопрос тоже неплох.

— Позволь мне самому судить.

— Как скажешь. — Сахид Альири сел напротив графа, устраиваясь поудобнее. — Может, развяжешь мне руки?

Под неодобрительное ворчание гнома и назидательное замечание чернокожего рыцаря: «В песчаной гадюке меньше подлости и коварства, чем в ловце удачи», Ильдиар молча обнажил меч и разрезал веревки. Его поступок, должно быть, выглядел со стороны весьма странным, но что-то говорило паладину, что пустынного негодяя ему больше не следует опасаться.

— Итак, слушай, — Сахид Альири заговорил, разминая затекшие запястья. — Я рассказывал тебе о вере асаров?

— Помнится, ты говорил, что вы поклоняетесь солнцу, пустыне и ветру…

— Ветрам. Так будет правильнее. И не считай нас простаками, паладин. В пустыне ты не встретишь храмов Девяти Вечных, а вот стихию, одушевленную и беспощадную, тебе уже довелось увидеть. Есть высшие и низшие стихии, и они повелевают разными силами. Ифритум — один из тысячи пустынных ветров, при определенных обстоятельствах способных обретать форму и плоть. Их всегда тысяча, и если погибнет один, тут же рождается новый, чтобы восполнить число. Могущественные колдуны способны заклинать их, обманом или жертвами привлекая служить себе, но каждая такая служба чревата страшной платой, которую потребует Ифритум от мага. Что, кстати, в корне отличает их от джиннов, которые служат совсем по иным причинам. Знавал я и тех, кто якшался с джиннами, и тех, кто спускал с цепи ифритов, — ни для первых, ни для вторых их общение с духами добром не кончилось. Случается, пустынные ветра бесчинствуют и сами по себе, но, в любом случае, следует помнить, что их нельзя призвать к голосу разума, с ними не договориться, никакие посулы их не заботят.

— Он говорил со мной. — Слова паладина прозвучали как-то безжизненно и отрешенно — слишком кошмарными были воспоминания о бое с ифритом. Но еще более пугающими были воспоминания о том, кто завладел им самим и едва не прожег насквозь его душу…

— Говорил? Кто, ифрит? — хохотнул Джан. Чернокожий рыцарь с интересом прислушивался к беседе. — Люди не способны понимать язык стихии, это тебе скажет любой колдун, если будет в здравом уме.

— Почтенный прав, — подтвердил Сахид Альири. — Ни один человек не сможет ничего понять в шепоте ветра, даже если прожил в пустыне не одну жизнь. Разве что дервиш, который рожден в песках, обогрет небом и выпестован ветрами.

Ильдиар промолчал. Что тут можно было сказать? Он и сам пока не слишком-то понимал, что именно произошло. Тогда ему показалось, что он слышит не своими ушами, как бы невероятно и безумно это ни звучало. Но при этом чужак, на время поселившийся в его теле и сознании будто бы и вовсе не был чужаком. Опасная мысль родилась в голове Ильдиара: во время поединка с ифритом ему почудилось, что он сам в тот миг был незваным гостем в себе самом. И что бы это могло значить? Что он сходит с ума? Да было ли вообще все это, или жаркое солнце Ан-Хара вконец затуманило его истерзанный страданиями разум? Он пока не знал, не мог знать…

— Ладно, оставим пока духов, — перевел разговор в другое русло Ильдиар, — поведай-ка мне вот о чем. Сила пламени, которую ты отнял у меня, она ненадолго вернулась ко мне в Ан-Харе, — «И едва не свела меня с ума», — мысленно добавил северный граф. — Но сейчас я вновь ничего не ощущаю. Если это негатор магии, то где он? Он здесь, с нами?

— Ты сам ответил на свой вопрос. — Сахид Альири чуть улыбнулся. — Пустыня…

— Пустыня?

— Конечно. Самый надежный естественный негатор. Признаюсь, поначалу я угостил тебя весьма непростым чаем. У одного из ваших северных некромантов я купил негаторный порошок, его и подсыпал тебе в питье, но в дальнейшем не было ничего, кроме песков кругом и твоих мучительных догадок, паладин.

— А яма рабов в Ан-Харе? — напомнил Ильдиар.

— А разве ты пробовал там дотянуться до своей силы? К твоему счастью, впрочем, — мрачно заметил ловец удачи. — Ведь рынок рабов охраняют не только ятаганы.

— Охраняли, — язвительно вставил Хвали и заулыбался беззубым ртом, — больше там нечего охранять.

— Я бы не уповал на это, почтенный гном, — возразил асар, — бергары и прежде, случалось, разграбляли Ан-Хар, но город всегда восставал из пепла. Недаром его герб — огненная птица, способная умирая возрождаться вновь.

Ильдиар вздрогнул — когда случаются подобные совпадения, следует задаться вопросом: кто их устраивает?

— В пыль твои крылья рассыплются, в небесах они станут золотом, — едва слышно проговорил паладин — он не замечал, что думает вслух. — Крылья твои отяжелеют, и ни один ветер не расправит их перья. Ты упадешь и разобьешься о каменную твердь Пустыни. Песок заметет тебя. Про́клятая на Сапфировом Пути птица…

— Где ты это услышал? — спросил Сахид Альири.

Ильдиар поднял на него взгляд и увидел… нет, всего на мгновение ему показалось, что в глазах ловца удачи промелькнул страх.

— Ты знаешь, что это значит? — с ясно прозвучавшей тревогой в голосе проговорил паладин. В его сердце поселилось дурное предчувствие.

— Сапфировый Путь — это незримая небесная дорога, мосты и лестницы, соединяющие дворцы джиннов на облаках.

— Это ведь все легенды, так? — Ильдиар не удержался и задрал голову, пытаясь различить среди облаков лестницы и мосты, шпили и минареты… хоть что-нибудь. Но ничего необычного так и не увидел.

Сахид Альири не спешил отвечать.

— Конечно, сказочки все это! — Хвали погрозил небу кулаком. — Пусть сюда немедленно спустится любой из джиннов и покарает меня, если только он существует!

— Ну-ну, Хвали, — поспешил одернуть своего не в меру грубого друга Джан. — Джинны существуют. История об Амумали и…

— Снова эта заплесневелая история об Амумали! — раздраженно махнул рукой гном. — Как одна сказочка может служить подтверждением того, что все остальные сказочки правда?!

— Мой… отец… — негромко проговорил Сахид Альири, и все повернулись к нему. — Мой отец однажды повстречал джина. Он разговаривал с ним на палубе «Каа» сина». Джин прикидывался почтенным купцом по имени Фахри-Ревеяд, странствующим морем с грузом тончайших шелков. Отец раскусил его, и в тот час глаза джинна стали золотыми, после чего сам он превратился в дождь и исчез. Тогда моряки проверили груз мнимого купца, и оказалось, что он целиком состоит из ржавых гвоздей.

— Если бы меня качало на неуклюжих морских волнах, я бы тоже превратился в дождь, — проворчал Хвали — очевидно, он просто ненавидел странствовать морем.

— Джинны бродят среди людей, — заметил герич. — Кто-то из них может прикинуться богатым шейхом или же жалким нищим на рыночной площади. Нрав их злокозненный, они любят потешаться над простыми смертными.

— А еще они наглые воришки, — добавил Сахид Альири. — Как думаете, откуда они берут все то, что загадывают им «счастливчики», сумевшие заполучить их себе на службу? Джинны славятся своей ленью, их быстро одолевает скука. Создать нечто прямо из воздуха долго и трудно — даже для них. А вот быстренько и незаметно переместить из одного места в другое… — асар бросил подозрительный взгляд на Ильдиара. — Тема джиннов, бесспорно, весьма занятна, но ты так и не сказал, паладин, от кого услышал или где прочел те строки, которые сказал? Ты все верно понял, в них речь идет о фениксе: про́клятая на Сапфировом Пути птица — это голая ярость, концентрированное безумие и всепоглощающая стихия пламени.

— Отчего же она проклята?

— Согласно легенде, первый феникс был взращен именно в Небесном Граде Джиннов, но совладать с ним не смог даже сам Лазурный Султан. Феникс убил многих джиннов, едва не выжег все небеса, а чтобы его пленить семеро сыновей Лазурного Султана отдали свои жизни. С тех пор на Сапфировом Пути — феникс проклят. Так откуда ты услышал то, что сказал?

— Это слова ифрита из Ан-Хара.

— Он обращался к тебе? — спросил Сахид Альири.

— Я… я не уверен. Мне кажется, что он так говорил из-за моего огненного дара, который именно в тот момент пробудился. Быть может, это было сказано образно и…

— Вы же твердили, что стихия… — мрачно заметил Хвали, — ну, этот ветер… ничего не говорит.

— Не говорит, — кивнул Сахид. — Или вернее, смертные не могут понять его речь.

— Тогда, может, тебя солнце как следует стукнуло, Ильдиар? — предположил гном. — Мне-то часто в этом зловонном Ан-Харе мерещилось, будто со мной лимонные деревья болтают — причем, без умолку — не могут заткнуться.

— И о чем же они болтают? — отстраненно спросил Ильдиар.

— Да о всякой чепухе. Чаще всего о султанских налогах, да о форме глиняных горшков. Им, понимаете ли, не по вкусу как первые, так и вторые.

Джан и Валери рассмеялись, Сахид покачал головой. Ловец удачи пристально глядел на Ильдиара. А тот уставился в геометрический узор в плетении ковра. Его посетило далекое воспоминание…

* * *

…Должно быть, это было одно из самых сильных впечатлений из раннего детства Ильдиара, и возникло оно вдруг так ясно, что он буквально видел все произошедшее перед глазами, слышал тот голос так, словно он раздается совсем рядом.

Грозный мессир Архимаг Элагонский гостил у них в замке. Мать и нянюшка стращали непослушного семилетнего Ди, что хмурый старик с седой бородой и в черной остроконечной шляпе — страшный-престрашный волшебник, и он часто занимается тем, что превращает разбалованных детей, таких, как Ди, в уродливых пухлых лягушек с множеством бородавок или в летучих мышей-визгунков, или в гадких жуков. Само собой, и мать, и нянюшка, совершили роковую ошибку. По сути, они сказали именно те слова, которые нужны были для того, чтобы ребенок не испугался, а, напротив, заразился неуемным любопытством. Мальчишка решил, что он собственными глазами должен увидеть, как дети превращаются в лягушек, или хотя бы самого́ страшного-престрашного волшебника.

Так и вышло, что Ди пробрался в комнату для гостей и начал производить в ней обыск на предмет «интересностей и волшебностей». К его великому разочарованию, ни одной банки с лягушкой или даже завалящей летучей мыши он не обнаружил, но при этом обнаружили его самого. Старик кашлянул — он сидел в кресле у окна, глядел на дождь и курил трубку. Как Ди его не заметил, было неясно — ведь он проходил мимо того кресла несколько раз и мог бы поклясться, что в нем никто не сидел. Мальчик не на шутку перепугался…

Волшебник был в своей черной остроконечной шляпе, та отбрасывала глубокую тень на лицо. При этом он сидел в полной темноте, а из его трубки поднимался дымок.

— Плохая погодка для феникса, не находишь? — спросил он хриплым голосом и повернулся к мальчику; в тени от полей шляпы задорно блеснули глаза.

— Для фенисса? — спросил Ди — тогда он сильно шепелявил.

— Разве ты не знаешь о фениксах? — удивился волшебник с таким видом, будто науку о фениксах должны были преподавать юному наследнику графского рода наравне с правилами этикета и поведения за столом. Старик щелкнул пальцами, и на конце указательного загорелся огонек. Он засунул его в гаснущую трубку и раскурил ее сильнее.

— Не-а! — восхищенно сказал Ди, в тот миг еще не зная, что запомнит первое в своей жизни волшебство навсегда. — А что вы о них знаете?

И куда только делся страх? Мальчик был покорен волшебником: его черной остроконечной шляпой, седой бородой, трубкой и, конечно же, вспыхивающими пальцами.

— Я знаю то, что мокрый феникс, — сказал Тиан, — самое грустное и жалкое зрелище на всем свете.

— Почему? — спросил Ди.

— Ты держал когда-то зажженную лучину под дождем?

— Да! Она шипит и гаснет.

— Вот и феникс также. И превращается в мокрую ворону.

— Почему?

— Почему? — Тиан удивленно поднял лохматую бровь. — Здесь так написано.

И только в тот момент Ди увидел, что на коленях у волшебника лежит раскрытая книга. Очевидно, когда мальчик вторгся в покои гостя, тот был занят чтением.

— Что это? — спросил Ди.

— «Странные приключения сэра Бодивера Чокнутого», пылилась в вашей замковой библиотеке. Занятные истории, занятные встречи. В одной из историй сэр Бодивер увидел феникса под дождем. Но если ты спросишь мое мнение, то я бы предположил, что на деле сэр Чокнутый встретил всего лишь ту самую мокрую ворону.

— Как это?

— Потому что фениксы — это необычайно редкие птицы, и легче встретить единорога, чем феникса. У них алое, как кровь, оперение, когда они тоскуют, и оперение, горящее рыжим пламенем, когда они счастливы. Фениксы живут полтысячи лет, а когда им приходит пора умирать, и они чувствуют, что конец близок, то сжигают себя в гнезде, обращаясь в пепел, после чего возрождаются в виде птенца и начинают жить заново. Фениксы — гордые создания, а еще они весьма не любят людей, они умело скрываются и ни за что кто-то из них не показался бы на глаза кому-то вроде сэра Бодивера Чокнутого.

— Я хочу увидеть фенисса! — заявил Ди.

— Когда-нибудь увидишь, — волшебник улыбнулся, — если не будешь совершать оплошности, как сэр Бодивер.

— Какие такие оплошности? — Глаза Ди расширились от предвкушения: вот-вот волшебник расскажет ему рецепт, как встретить этого феникса!

— Вроде тех, что ты устроил в галерее славы семейства де Нотов. — Тиан поглядел на него так строго, что Ди даже сжался под его взглядом. Мальчик тут же пригорюнился, а еще разозлился: судя по всему, отец пожаловался на него, и волшебник прибыл в замок специально, чтобы его наказать и превратить его в лягушку. «Ну что ж, — он решил. — Если этот старик превратит меня в лягушку, я упрыгаю отсюда и буду жить в болоте, а они будут плакать и горевать, а я не вернусь!».

— Зачем ты поджег портрет прадедушки? — прямо спросил волшебник.

— Я не нарочно! — заявил Ди. — У него на носу сидела муха, я хотел ее поймать, и эта глупая картина загорелась! А я ничего не делал! И мне никто не верит!

— Прямо, как сэру Бодиверу Чокнутому. Поэтому, собственно, его и прозвали Чокнутым.

— Я не хочу быть Ильдиаром Чокнутым! — в ужасе воскликнул Ди и представил, как над ним будут потешаться принц Тели и его несносный кузен принц Клэр.

— Ты и не будешь, не беспокойся, — заявил Тиан. Это прозвучало, как угроза.

— Вы приехали к нам из-за этой глупой картины? — Ди все понял: его вот-вот превратят в лягушку.

Трубка волшебника погасла. Он вновь проделал свой трюк с горящим пальцем. И Ди снова восхищенно раскрыл рот, глядя на самое настоящее волшебство.

— В том, что ты маг, есть свои преимущества, — проследив за взглядом мальчишки, сказал Тиан.

— Какие такие преимущества?

— Не нужно бежать за огнивом, к примеру. — Тиан напустил на себя загадочный вид. — Ну да, если у меня будет сильно болеть голова для волшебства, я всегда могу попросить тебя разжечь мою трубку, так ведь?

— Что?

— Ты ведь уже делал это? Галерея славы семейства де Нотов, портрет прадедушки, паук на его носу…

— Там была муха! — исправил волшебника Ди. — И я ничего не делал. Просто хотел ее поймать!

Тиан поглядел на него снисходительно.

— А то, что прадедушка был мерзким хрычем, никакого отношения к мухе не имеет?

Ди опустил голову.

— Нет, — сказал он.

— Послушай, мальчик… — Тиан сплел пальцы. — Я не буду тебя наказывать. Я здесь не за этим. Я просто хочу увидеть, как ты это сделал.

— Я ничего…

— Я все знаю! — грозно проговорил Тиан. — Думаешь: откуда? Я ведь — маг! А магам все известно! Отпираться бессмысленно!

— Я… я не думал, что прадедушка загорится. — Ди всхлипнул.

— Вытяни руку, мальчик, — велел Тиан, и Ди послушался. — А теперь зажги кончик пальца, как я это делал только что, и как ты это сделал два дня назад.

— Я не могу! Ничего не получается! Это случайно вышло!

— Ничего не случайно. — Волшебник покачал головой. — Тебе просто нужно сильно-пресильно захотеть и представить себе, что твой палец горит. Захоти! Представь! Ну же!

…И Ди сделал это — где-то с четвертой попытки сильного-пресильного хотения. Сказать, что Тиан был поражен, значило ничего не сказать.

— Даже раньше, чем… — пробормотал волшебник. — Этого стоило ожидать…

Он почему-то был весьма испуган и взял с мальчика клятву никому не рассказывать о том, что тот сделал, и не повторять подобное, пока ему не исполнится тринадцать лет. Ди не хотел давать такую клятву, он хотел зажигать пальцы и вообще делать то, что делает сам Тиан, но ему пришлось. Конечно же, втайне мальчик полагал, что клятва ему нипочем, что стоит ему выйти за дверь гостевой комнаты, как он тут же попробует еще раз, а потом возьмет и удивит принца Тели, но… у него ничего не вышло. Он был весьма разочарован и даже не рассказал Тели о произошедшем, потому что боялся прослыть сэром Чокнутым.

Тиан, как он сам признался Ильдиару, когда тот был уже взрослым, связал тогда у ребенка способности к волшебству. Граф де Нот, узнав правду, нисколько не обиделся на старика: он помнил, каким он был маленьким бедствием, и был благодарен волшебнику за то, что тот не позволил ему сжечь родовой замок.

С того самого дня из детства Тиан временами шутливо называл Ильдиара фениксом, а для будущего рыцаря и великого магистра произошедшее постепенно померкло, поистерлось, как воспоминание о застаревшем сне…

* * *

— …Глупая свечная птица! — выругался Хвали и вырвал Ильдиара из воспоминаний. — Бормочущий ветер! Странные, непонятные штуки! Вот у Дор-Тегли все просто! Никаких интриг…

— Только вечная война, — закончил Ильдиар.

— Ну да, — простодушно кивнул гном. — Зато все ясно.

Граф де Нот закусил губу, раздумывая: «Дор-Тегли, каким бы он наивным ни был, кое в чем прав. Все как-то слишком сложно, мудрено, за всем происходящим, если вдуматься, проглядывают едва заметные очертания чьей-то руки. Назойливое ощущение чьих-то козней не отпускает… Кто-то играет в непонятные игры. Их цель не ясна, как и в чем они, собственно, заключаются. Что же здесь происходит в этой Пустыне? Сперва я попадаю в город, чей герб — феникс, восстающий из пепла. Там появляется этот монстр, живая стихия, которая, как все здесь думают, не говорит со смертными. Ифрит заговаривает со мной и называет меня фениксом. Причем здесь вообще эти фениксы?»

Было еще кое-что, о чем Ильдиар не смел сознаться даже себе. Он гнал от себя воспоминания о тех горделивых мыслях, которые посетили его, когда он вновь почувствовал силу Священного Пламени в Ан-Харе. Он пытался забыть тот приступ безумия, с которым она вернулась к нему, его ощущения себя чужаком в собственном теле и разуме — все это были отнюдь не симптомы какой-то лихорадки. Он чувствовал, что превращается во что-то… быть может, именно в ту птицу, которую видел перед собой Ифритум? Ильдиар не понял, что с ним происходит, тогда, не понимал он этого и сейчас и, был уверен, еще не скоро поймет. Зато, как ни хотелось это отрицать, он осознавал, что боится. Боится, что если начнет копаться в своей душе, в своем я, живущем под кожей, он выроет нечто, что не позволит ему вернуть все, как было. Ведь больше всего на свете Ильдиар де Нот боялся безумия. Поэтому он заставил себя прекратить думать о том, о чем думать, в его понимании, не следовало, и обратить внимание на вещи, гораздо более реальные и злободневные. Тем более что он, наконец, мог задать вопросы и получить на них ответы. Только Хранн знает, как долго он ждал этой возможности.

Сахид Альири молчал. Ильдиар отметил, что ловец удачи глядит на него испытующе.

— Тебя интересует легенда основания Ан-Хара? — спросил асар.

— Не сейчас. — Больше всего паладина интересовало то, с чего все началось, — быть может, ответ на это прольет хоть какой-то свет на происходящее? — Лучше скажи, кто заплатил тебе за мою смерть в Гортене?

Сахид Альири разочарованно вздохнул, вскинув перед собой руки, при этом пальцы сына песков сложились домиком:

— Ты же неглупый человек, Ильдиар, и однажды уже задавал мне этот вопрос. Разве я стал бы утаивать от тебя имена этих ничтожных, если бы знал их? Кто они для меня, как не пыль под ногами?

— Может, ты боишься их гнева?

— Я ничьего гнева не боюсь, — спокойно возразил Сахид Альири, и Ильдиар склонен был ему поверить. — Врагов у меня столько, что даже ученые из Леторана не сосчитают. Кстати, после нашего бегства прибавился еще один…

— Тогда почему?

— Повторяю, если бы я знал, то сказал бы, — словно терпеливый мулла непонятливому ученику разъяснил Сахид Альири. — Он не представился. Я не видел его лица — да и было ли у него вообще лицо?! — мне привиделись лишь мороки. А еще там был голос… когда он говорил, я будто слышал хрипы разрываемого на куски ракшаса, попавшего в лапы злобному джинну. Не приведи Пустыня мне еще раз пережить ночь столь кошмарную, как та, которую я пережил в вашем проклятом дворце. Я до сих пор не понимаю, был ли в здравом уме, когда был там, но я скажу все, как было: меня преследовала черная тень с пастью, полной клыков, а ее голос проник в мою голову — он требовал убить тебя. — Сахид Альири перевел дух, вытирая выступивший на лбу пот. — Я вижу, что ты не веришь мне, и не могу не признать: я бы сам не поверил, расскажи мне кто подобное, но я говорю правду.

— Значит, черная тень с клыкастой пастью и голос? — хмуро спросил Ильдиар.

— Именно.

Хвали покосился на Джана, тот лишь пожал плечами.

— Что это еще за новые напасти? — спросил гном. — Клыкастые тени? Ты что, оскорбил какую-то тень, Ильдиар?

— Я не знаю.

— Или проигрался ей в кости?

— Вроде бы нет.

— Тогда что? Наступил ей на ногу или не уступил дорогу?

— Я не знаю, Хвали. Все это очень… странно…

Гном утешительно похлопал Ильдиара по плечу, отчего тот едва не рухнул носом в ковер.

— Хвала Дрикху, эта несносная тень далеко отсюда, так что нечего переживать! Верно же?!

— Почтенный гном прав. — Сахид уже успел унять страх, вызванный воспоминаниями, и его лицо переменилось — на нем заплясало его коронное коварное самодовольство. — Тень далеко отсюда, очень далеко. Так что ты можешь оценить, паладин, мои заслуги в твоем от нее спасении.

— Что?

— Ну как же, паладин, — твой враг так и остался ни с чем, а вместо того, чтобы совершить убийство, как он приказал мне, я охранял тебя все это время, берег, как своего лучшего друга, и доставил в Ан-Хар, как и обещал. Ты должен быть мне благодарен, ведь благодаря мне ты не только добрался, куда было нужно, но и почти воплотил свое предприятие. Это ведь не моя вина, что ты сбежал из Жемчужины Пустыни так быстро, что не успел совершить свое… кхм… посольство.

Не ожидавший подобного лицемерия, Ильдиар вскочил на ноги, глаза паладина сверкнули яростью, а рука сама потянулась к мечу. Ковер еще раз тряхнуло, а скорость полета значительно возросла. Вокруг поднялась песчаная мгла, в налетевшем режущем глаза мареве ничего нельзя было разобрать.

— Хорош друг! — вскипев, бросил в лицо асару Ильдиар, стараясь перекричать свист жестокого ветра, который тут же угостил губы скрипучим песком. — Чуть было не продал меня в рабство! Может, ты это мне объяснишь?!!

— Нет, — отрезал ловец удачи, — на этот вопрос я отвечать не стану. Это не только моя тайна.

Меч графа де Нота моментально очутился у горла Сахида Альири. Балансируя на колышущемся ковре, паладину трудно было удержать равновесие, и острый клинок в ту же секунду окрасился кровью — шею асара пересекла красная полоса.

— Тогда лучше для всех будет бросить твой труп в пустыне, а не ждать новой подлости!

Негодяй молчал, уперев свой стеклянный взор в острие меча у самого горла. Ни единый мускул не дрогнул на его смуглом лице. Тонкая струйка крови, между тем, стремительно текла вдоль по лезвию, до самой рукояти, где ярко-красные капли подхватывал ветер и уносил прочь.

— Он сделал это ради меня! — слабый голос принадлежал Валери, и Ильдиар не сразу услышал его.

— Ради меня! Это все из-за меня! — девушка рыдала, не отрывая взгляда от того, кто был ей так дорог.

Ильдиар изумленно смотрел на нее, не веря своим глазам, — какой же он слепец, ведь она любит этого негодяя, как же он раньше этого не понял! Да уж, не зря старик Тиан сказал ему, напутствуя в это, ставшее роковым, посольство: «Не пытайся понять восток, а если поймешь — все равно не пытайся». Старый мудрец, как всегда, оказался прав.

Ильдиар опустил меч и сделал шаг назад. Волшебный ковер, будто почувствовав перемену его настроения, замедлился, его полет вновь стал неспешным. Ветер, им поднятый, постепенно стих, песчаной метели, собранной с вершин барханов, как не бывало.

Ильдиар размотал свой тюрбан и отрезал от него длинный кусок ткани. Он протянул его Сахиду Альири, и встревоженная Валери засуетилась рядом, пытаясь помочь асару перевязать горло. Ловец удачи достал из складок широкого белого пояса крошечный сверток, извлек из него немного бурой мази и принялся втирать ее в рану. Памятуя о том, как быстро от подобного снадобья срослись его собственные сломанные ребра и истерзанная плетью спина, ронстрадский паладин ничуть не сомневался, что сын песков будет совершенно здоров уже к утру. Но сейчас его мутило — рана была глубже обычного пореза. Асар лег в самом центре ковра, его накрыли большим покрывалом, извлеченным для такого случая из все того же бездонного мешка с трофеями Джана.

Ильдиар же, оставив раненого ловца удачи на попечение чернокожего рыцаря, повернулся к Валери:

— Я думаю, пришла пора услышать вашу историю. И хватит уже отговорок и недомолвок.

Девушка кивнула, но не успела произнести ни слова. Сахид Альири захрипел:

— Я сам расскажу. Не заставляй ее…

И он начала рассказывать…

* * *

…Кариф крался по широкому темному коридору, куда выходило четыре двери, в каждую из которых в любую минуту могли выйти хозяева дома или кто-нибудь из прислуги. Ноги в мягких кожаных сапогах аккуратно ступали по златотканому, с вьющимися синими узорами, ковру, что длинной дорожкой был выстелен на полу. Кариф отметил, что это был гилем, тканое чудо басхаров, привезенное с его родины, и здесь, в землях Империи, он представлял очень большую ценность. Асар знал многих харумских торговцев шелками и бархатом, значительную часть товара которых составляли изумительные гилемы. Восточные ковры отличались от местных обилием красок, дорогой отделкой, сложностью узоров и тонкостью ручной пряжи, над которой трудились сотни рабынь, изрезая до крови все пальцы нитями. Кариф никогда бы не накопил честным трудом на подобный гилем, в его стране такие вещи обычно украшали дома именитых шейхов или покупались богатыми чужестранцами…

А хозяева этого ковра и этого шикарного особняка могли позволить себе жить в роскоши, не боясь никого: ни жестокой инквизиции, фактически правящей Империей Сиены, ни легионеров императора, ни безжалостных магов из тайного братства иерофантов. А все потому, что глава этого рода был верным солдатом Империи и последователем церкви Синены. К тому же, он являлся еще и иерофантом, ибо среди имперской знати всегда было модным состоять в различных тайных обществах, даже находящихся вне закона.

Род хозяина особняка был едва ли не таким же почитаемым, как род императорского Дома, а все благодаря его давно почившему основателю, легендарному имперскому легату Гаю Сторусу. Гай участвовал в Великом Походе, шедшем к самому западному краю света, дошел до места, где заканчивается мир, принял там бой с ордами ужасных тварей, сумел заглянуть за край, прямо в бездну и установить над ней сигну Темной Империи (тогда эта страна называлась так). После легат Гай принял участие в бесславном походе на север, в мятежный Ронстрад, где силы Темного Императора и его магов потерпели сокрушительное поражение, коих у Империи не бывало со времен полуночного короля-вампира Райвена Когтя Ворона. Легионы северной армии были полностью уничтожены войсками мятежников в топях. Из всех легатов великой армии лишь Гай Сторус со своими солдатами вернулся в уже разваливающуюся на части Империю. Лучше бы он не возвращался тогда назад, потому как не узнал своей прекрасной родины. Власть захватил мятежный племянник старого Императора, Максимилиан, а если точнее, то после множества кровавых интриг и предательств жезл управления государством оказался у Святой Инквизиции, которая и помогла вернуться Максимилиану из изгнания. Империя раскололась на два лагеря: сторонников старого времени (магов, некромантов, военную элиту) и борцов нового порядка — слуг веры. Очень скоро народ принял речи понтифика Аллекто, в которых тот с яростью и горячностью уверял, что во всех бедах, постигших Империю и ее народ, виновны не кто иные, как маги, ибо они, слепые алчные безумцы, отринули богиню света и, обратившись во тьму, прогневили Синену. Именно по вине магов, согласно его словам, были потеряны северные провинции (то есть, мятежный Ронстрад), а западные — все погрязли в «служении тьме и богопротивной ереси», которые следует избыть навеки, выкорчевать с корнями, подняв на щит истинную веру.

По стране заполыхали огни пожаров и костры аутодафе. Некромантов и их сторонников распинали на крестах, топили в прудах, растягивали конями и подвергали еще уйме различных пыток и казней, чтобы они выдали своих соратников и отреклись от своих еретических помыслов. И они выдавали… выдавали и отрекались, после чего все равно подвергались ужасным казням — потому что нельзя попускать силам зла!

Храброго Гая Сторуса самого едва не отправили на костер, когда в рядах его легионеров обнаружили скрывавшегося там бывшего Темного Императора Титуса Люциуса XIII. Чтобы доказать свою истинную невиновность, легата обязали лично казнить «главнейшего врага Империи», что он и сделал.

После возвращения в Сиену Гай Сторус вышел в отставку, отошел от дел и женился на женщине, которую давно любил. Дальнейшая судьба хранила его от интриг, вражеских козней и подозрений в ереси. Будучи очень богатым и влиятельным человеком, он построил себе этот особняк в пятидесяти лигах от столицы. Жил Гай долго и видел на своем веку правление трех императоров: Юлия V, Титуса Люциуса XIII и Максимилиана III, но и его в один из дней забрала к себе Синена. На его похоронах присутствовали сам понтифик Аллекто и император; в честь почившего легата был проведен торжественный парад трех легионов.

У старого легата было двое сыновей и дочь, которые, в свою очередь, продолжили славный род Сторусов. Сейчас же в особняке главенствовал внук великого Гая, Илиус, также бывший в прошлом легатом и великим воином. Грозного старика боялись все без исключения члены семейства: трое сыновей с женами, дочь, ее супруг, их дети, племянники, кузены. Илиус железной рукой правил своим родом, и его слово было законом для всех домочадцев…

Все это прекрасно знал крадущийся по коридору второго этажа правого крыла особняка Сторусов незваный гость по прозвищу Кариф, проникший туда через окно.

Он был уже у самой лестницы, ведущей вниз, на первый этаж, когда услышал шаги по ступенькам. Звук приближался…

Асар затаился за беломраморной скульптурой какого-то древнего императора, слившись с ее широкой каменной спиной.

В коридоре появился высокий человек, одетый в светлую свободную тунику. Кариф крепче сжал ладонь на рукояти кинжала, готовясь нанести стремительный и безжалостный удар, чтобы слуга, или кто он там был, не успел даже хрипнуть, перед тем как отправиться на тот свет, если вдруг заметит незваного гостя. Но человек не оглядывался по сторонам и быстро прошел мимо, после чего скрылся за дверью и больше не появлялся. Вновь стало темно.

Незваный гость выглянул из укрытия, никого не увидел и вновь продолжил свой путь.

Вот, наконец, и третья дверь от лестницы, по левую сторону, сразу возле статуи высокого воина в роскошном доспехе и с гладиусом в руке. Осталось теперь дождаться того, за кем он и явился сюда, в этот хорошо охраняемый дом, преодолел хитроумные ловушки, обошел караульных из легатской сотни, приставленных для охраны особняка, обманул острый нюх сторожевых двухголовых псов и с риском для жизни влез по отвесной стене дома в окно второго этажа. Пока все продвигалось хорошо, более того — просто замечательно. Все шло по хорошо продуманному плану.

Кариф помолился ветрам, чтоб те и дальше отводили нюх собакам, песку, чтобы твердь, по которой он ходил, не выдала его присутствия скрипом и шорохом, помолился небу, чтобы свет звезд и луны не пробежал невзначай по его лицу.

Сейчас уже почти настало время для того, чтобы ящерица попала в силок. Никто лишний не явится — все семейство сейчас в этом их триклинии, столовой зале, — принимают дорогих гостей и угощают их ужином. Слуги также все там, подают кушанья, следят за готовкой еды.

Все идет, как надо. Убийца занял свою позицию. Нет, его не заметят… только не сейчас. Скоро здесь должна появиться его жертва…

Затаившись за статуей легата, он спрятал клинок под полу черного плаща — чтобы невзначай не блеснул… не блеснул раньше времени. Но вот и они — шаги в конце коридора. Рано. Ближе… Стены и потолок помещения осветились желтым светом — человек нес в руке длинноносую масляную лампадку.

Кариф смог, наконец, разглядеть того, за кем он так долго охотился: полностью лишенное бороды и усов узкое лицо, короткие темные волосы, идеальной прямоты нос и тонкие губы — родовые черты Сторусов. Одет человек был в длинную алую тогу (неудобный и тяжелый изыск имперской моды, по мнению Карифа), обут — в легкие открытые сандалии.

Было видно, что господский внук (убийца прекрасно знал о том, кто это) торопится. Простите, господин, но отправлять это письмо вам уже без надобности — ваша переписка, наивный глупец, с прекрасной и таинственной Викторией была лишь уловкой, чтобы заманить вас именно сегодня, когда все будут заняты гостями, в это уединенное крыло, в этот коридор, оканчивающийся широким открытым окном, сквозь которое дует легкий весенний ветерок.

Когда человек поравнялся с застывшим чужаком, тот выпрыгнул из своего укрытия, крепко схватил мужчину за плечо и приставил к его незащищенному горлу кусок острой стали. От неожиданности внук Илиуса Сторуса даже выронил свою лампадку, но Кариф извернулся и подхватил ее, пока она не упала на ковер. Асар аккуратно поставил светильник на пол, не убирая кинжала.

— Кто вы? — спросил пленник. Было ясно, что он не из пугливых.

— Молчать, — в самое ухо ему прошипел Кариф. — Слушай меня внимательно. Я не прирежу тебя, как собаку, только в том случае, если ты сейчас честно расскажешь мне все, что я хочу узнать. Если солжешь или попытаешься кричать — присоединишься к тем, кого я оставил вдоль моего пути, и учти, что путь мой был долог — там много покойников на обочинах…

— Хорошо, — отвечал обладатель алой тоги, — что я… что я должен вам рассказать?

— Вот и вся хваленая храбрость Сторусов, — усмехнулся Кариф. — Меня интересует некий корабль, прибывший сюда семь лет назад, участь его капитана и раба-пустынника. Пиратское судно-«дракон» с флагами Ан-Хара. «Каа'син», то есть «Беспощадный» на вашем языке, ты ведь знаешь, о чем я толкую…

— Я не…

— Отвечай, — сквозь зубы выдавил убийца. Ледяное лезвие придвинулось еще ближе к мокрой от пота коже.

— Это было целых семь лет назад. Я уже и не помню всех подробностей…

— Ты прекрасно все помнишь — это было в день твоего назначения центурионом. Вспоминай…

Молчание. Пленник стал вспоминать.

— Ну же! — Кариф устал ждать.

— Ан-Харские корабли здесь редкость. В основном суда из Эгины… — наконец ответил центурион. — Я помню тот «дракон». Три мачты. Носовая фигура в виде оскаленного демона в тюрбане. Косые сумеречные паруса.

— Все верно, продолжай…

— Пиратский корабль ушел по Канену, моим воинам удалось взять в плен только двоих: простого чернокожего пирата и какого-то вельможу.

— Что стало с вельможей? — голос незваного гостя первый раз дрогнул.

— Инквизиторы распяли его близ тракта на Тириахад…

Это известие Кариф готов был услышать — иерофанты сказали правду: отца давно нет в живых.

— Кто отдал приказ о казни?

— Кардинал Сина из Ре-мула распорядился лично. Тогда он был духовным отцом нашего легиона.

«Значит, придется навестить и этого кардинала», — подумал Кариф. Он с затаенной злобой представил себе, каково же будет удивление людей, когда они увидят на одном из крестов у дороги старика в красной сутане и кардинальской шапочке. Эта жестокая мысль на мгновение согрела его душу.

— А раб-пустынник?

— Был умерщвлен под пытками, — последовал ответ.

— Тогда, может, ты мне скажешь, центурион, как это капитан корабля и его личный раб оказались вдруг на берегу в окружении твоих легионеров?

— Не… — начал было мужчина, но лезвие кинжала царапнуло кожу, — не могу знать. Из когорты в дозоре нас было всего три десятка, и я ожидал хорошей схватки. Но корабль, пиратский «дракон», не предпринял никаких попыток отбить своих, и вообще, как мне тогда показалось, их высадили нарочно, прямо к нам в руки. Некоторое время с корабля наблюдали за тем, что происходит на берегу, но не выпустили ни единой стрелы. А потом он и вовсе уплыл, лишь на мачте поднялся флаг: какие-то… письмена вокруг двух скрещенных сабель на синем поле.- (Кариф кивнул — узнал герб «Каа'сина», отцовского «дракона»). — А затем к нему присоединился еще один… что же там было? Да! Тонкий и длинный, что язык. Мы специально рассматривали с берега эти флаги в увеличительные трубы, легат требовал подробных докладов обо всех чужеземных кораблях. Так вот, тот, второй, был белого цвета, двуязычный флаг с изображением какого-то крылатого чудища с копьем.

— Какого чудища? Вспомнить можешь?

— Тело вроде человечье, но у него были два серых оперенных крыла и птичья голова. То ли ястреб, то ли коршун…

— Али, — яростно вырвалось у Карифа. Это ведь его герб — крегарянин, прислужник ветра, с которым себя тщеславно и высокомерно сравнивал мерзавец. Треклятый старший помощник на судне и лучший друг капитана поднял бунт и бросил отца на верную смерть. А он еще клялся ему, шакалий отпрыск, что отца убили в бою, выказывал свою лживую скорбь, коварная гадюка… Вот каким образом на самом деле получил он свой первый динар из всего нынешнего богатства…

— Я рассказал все, что… — начал было центурион, но не успел договорить — в коридоре послышались шаги и шуршание длинных одежд.

Это застало Карифа врасплох — он так и замер, держа пленника одной рукой за плечо, другой приставляя к его горлу кривой кинжал.

В коридоре стояла женщина, хотя нет, скорее, молоденькая девушка.

— Юлиус! Дед в ярости: как ты мог сбежать в такое вре… — начала она, но, увидев всю создавшуюся ситуацию, поперхнулась словами и замолчала.

Девушка была весьма красива: длинные черные волосы были увязаны в пучок, перевитый алой лентой; необычайная бледность на изумительном лице в первый миг испугала Карифа, но он понял, что она отбелила себе лицо при помощи толченого мела, что считалось особенно модным у здешних богатых женщин; кроме того, у нее были подведены специальной краской глаза, отчего они казались яснее и выразительнее, да еще и губы были подкрашены чем-то алым.

Кариф был против подобной раскраски, считая, что женщина красива лишь в собственном обличье, но не мог не признать, что в этой девушке все изуверские хитрости для создания искусственной красоты ничуть не затеняли ее собственные свежесть и нежность, а совсем наоборот — подчеркивали их. Облачена незнакомка была в длинное белоснежное платье-столу, сходящую на ковер многочисленными складками. В руке она сжимала небольшой веер, собранный из серых костяных пластинок.

Большие глаза девушки были полны ужаса. Казалось, сейчас она или упадет в обморок, или закричит — третьего не дано. Ну, зачем? Зачем ты пришла сюда? Неужели придется и тебя убить?

— Не смей кричать, девочка, — прошипел вышедший из оцепенения ночной гость. — Иначе Юлиус тут же умрет, а с ним — и ты. Кто это, друг-центурион? — спросил Кариф у своего пленника.

— Это… это Сильвия, наша служанка.

— Лжешь, почтенный, — усмехнулся убийца. — С каких это пор служанки начали носить шелка и прятать лица под сиенскими красками? Как тебя зовут, луноликая услада глаз?

Она не кричала и не пыталась убежать. Просто смотрела на этого человека, смотрела и не могла оторвать взгляда.

— Я… меня зовут Валерия, — прошептала она. — Юлиус — мой брат.

— Не бойся, сестра, — размеренно проговорил центурион — он пытался держаться как можно спокойнее. — Этот добрый господин отпустит меня, так как я рассказал ему все, что знал, как и положено по уговору.

— Да-да, — задумчиво ответил Кариф. — Валери, значит?

Что-то мешало ему просто оттолкнуть в сторону этого человека и броситься к окну — он ведь действительно узнал все, что хотел… Что-то его останавливало. Возможно, это было осознание того, что, выпрыгнув из окна, он может разбиться, а может, во всем были виноваты эти большие черные глаза, которых он больше никогда не увидит, стоит ему сейчас сбежать?

И тут она сделала то, чего он никак не ожидал, — она шагнула к нему.

— Стой, сестра, — предостерегал как мог Юлиус, но она не слушала его или, быть может, просто не слышала?

Кариф не знал, что делать, — резко дернуть клинок в сторону, чтобы кровь фонтаном рванулась ей в лицо?

— Не нужно, — словно прочла она его мысли и, подойдя в упор, подняла руку и двумя пальцами аккуратно отвела кинжал в сторону.

Юлиус оказался на свободе, а Кариф и Валери так и остались стоять, связанные холодным куском стали. Она смотрела в его глаза, серые, будто металл (их теперь стало хорошо видно), а он — в ее, черные и глубокие.

— Мое имя Сахид, — зачем-то сказал он ей.

После чего неожиданно вздрогнул, моргнул раз, другой, будто приходя в себя. Пустынник что-то для себя решил, резко вырвал кинжал из пальцев девушки, оставив на них два тонких пореза, и бросился к окну. Одним движением он прыгнул и вылетел на улицу. Там зацепился за растущий у окна кипарис, тихо вскрикнул от боли и исчез в ночи.

— Кто это был? — бросилась к окну девушка, но странного гостя и след простыл. — Нужно обо всем рассказать деду!

— Нет, не нужно. — Брат подошел и тоже стал вглядываться в окружающую тьму.

— Что? — удивилась Валери. — Почему?

— Дед спросит о чем спрашивал незнакомец…

— И о чем же он тебя спрашивал? — взволнованно поинтересовалась сестра.

— Ни о чем. Послушай, Валерия, пообещай мне, что ничего ему не скажешь. Это очень важно.

— А вдруг он вернется? — лукаво спросила она.

— Нет, не вернется. Он узнал, что хотел. Больше, хвала Синене, мы его не увидим.

— Да, хвала Синене, — она кивнула ему и пошла к лестнице.

Юлиус с удивлением отметил сестрин взгляд сожаления, посланный ею напоследок черному проему окна.

Кариф же в это время скакал к Сиене, прямо в ловушку. Когда он пришел на тайное собрание иерофантов, то попал в лапы поджидавших его инквизиторов. Те заточили его в подземный каземат, пытали — намеревались дознаться, что он знает о прочих иерофантах, но он молчал. По оговоркам своих катов, он понял, что в Сиене назревает нечто зловещее, и это, к его удивлению, никак не относилось ни к нему, ни к его поиску. Церковники и тюремщики были на взводе, и Кариф, судя по всему, в тот момент не слишком их волновал, поскольку с их легкой руки пытки прекратились, их заменили на смертельный приговор — распятие на кресте на так называемой Крестовой площади. До казни оставалось несколько часов, когда произошло что-то непонятное, но с тем до боли пугающее. Подземелья буквально вскипели и, судя по всему, город над ними в это время бурлил не меньше. Мимо его каземата носились взмыленные тюремщики, инквизиторы были облачены не в привычные рясы, а в доспехи. Церковники кричали, по стенам мельтешили отсветы фонарей. Откуда-то сверху, вероятно, через вентиляционные решетки, доносился странный гул.

Крики в подземельях соединились со звоном клинков. Кариф ни с чем бы не спутал этот звук: там шел бой. Дверь камеры пустынника распахнулась, и внутрь ворвался его давешний пленник — центурион Юлиус Сторус в чешуйчатом доспехе и с обнаженным окровавленным гладиусом. За ним виднелись его легионеры в шлемах и латах.

— Решил лично отомстить? — скривился в презрительной усмешке Кариф.

— Скажи спасибо Тем-кто-прячется-за-углом, — зло ответил воин. — Они поручились за тебя, и у меня нет иного выхода!

«Теми-кто-прячется-за-углом» называли в Империи иерофантов. Иерофанты помогали Карифу на всем его пути до Сиены, от самого Ан-Хара. Именно они рассказали ему о том, что случилось с его отцом, помогли переправиться через море, провели через закрытые границы, снабдили нужными сведениями, чтобы получить доказательства. И вот, в тот момент, когда он уже почти смирился с близким концом, они его спасают! Что ж, то, что им от него нужно, очевидно, стоит всех этих усилий…

— Ты пришел освободить меня? — спросил пленник. — Так чего же ты ждешь?

— Тебе стоит знать, что поблизости разместился патронат: три инквизитора с кардиналом во главе, — сказал центурион. — Угадай, с кем именно?

— Кардинал Сина из Ре-мула?

Юлиус не ответил — вместо этого подошел и разрубил гладиусом веревки, которыми был привязан к колонне Кариф.

— Меч пленнику! — приказал центурион, и один из легионеров отдал свой гладиус беловолосому пустыннику. — Мы сейчас покинем тебя — пойдем на прорыв на Соборную площадь. Сина в третьем коридоре справа, на втором уровне подземелий. Он твой. Когда расправишься с ним, следуй по тоннелям, ведущим строго на восток — всегда на восток. В какой-то момент ты окажешься у речной решетки. Моя сестра ждет тебя в трех лигах оттуда, на переправе Канена. Прощай, Сахид Кариф, выходец из пустынных краев. Позаботься о ней… это моя последняя просьба. И запомни, если ты навредишь ей как-то, мой дух вернется из страны смерти и разорвет тебя на куски.

— Что произошло?

— Мы обречены. Кто-то предал нас. Заговор против понтифика провалился. Те-кто-прячется-за-углом разбиты, слишком мало, кому удалось сбежать. Кардинальские легионеры убивают всех, кто, по полученным ими сведениям, состоял среди иерофантов, не щадят их жен и детей. Они вырезают целые семьи. Сиена в огне карательных шествий. Они сожгли наш дом, почти всех убили, отца, деда… Остались только я, Марк и Валерия. Наши воины убьют всех приспешников понтифика, до которых доберутся наши мечи, но я не тешу себя ложными надеждами — ты сейчас говоришь с мертвецом. Все это для того, чтобы дать тебе время…

— Но… — Кариф был шокирован свалившимися на него известиями. — Но как ты можешь мне верить, ведь…

— Один из моих старых друзей-иерофантов сказал мне, что ты из их числа…

— Не совсем так, я…

— Это не важно! — Центурион оборвал пустынника. — Он сказал мне, что единственный путь спасти мою сестру, это отдать ее чужаку, который сможет ее защитить, который вывезет ее из Империи, ведь у него был заранее подготовлен надежный план побега из этих земель. Это так?

— Да, но…

— Теперь ты видишь, Сахид Кариф? У меня нет иного выбора. Если я хочу, чтобы моя сестра жила, я должен довериться незнакомцу. Тому, кто пришел ночью в мой дом, угрожал мне кинжалом, убийце и проходимцу. У меня есть лишь слова того, кто уже мертв, того, кто поручился за тебя. И еще слабая надежда на то, что сестра выживет на чужбине… Но даже побег вместе с таким человеком, как ты, и неизвестность сейчас намного лучше того, что ждет ее, если она здесь останется.

Он повернулся к своим воинам:

— Легионеры, готовься! Мы идем на прорыв!

Те молча подняли мечи. Их взгляды были преисполнены каменной твердости.

Центурион в последний раз посмотрел на Карифа:

— Увези ее. Увези отсюда…

После чего легионеры Сторуса во главе со своим предводителем покинули каземат…

Кариф лично пронзил горло кардинала Сины из Ре-мула, того, кто велел распять его отца. Затем он выбрался через систему канализации в лес, а оттуда — к реке. Она ждала его там. Печальная и молчаливая. Она тогда не сказала ему ни слова. Ее братья остались в Сиене, их судьба была ужасной — инквизиция сожгла их на кострах — бунт против понтифика был подавлен, а все мятежники казнены…

* * *

— …Дальнейшая часть истории вряд ли будет тебе интересна, — добавила Валери, когда ловец удачи замолчал перевести дух. — Мы отправились на родину Сахида. Скрывались под чужими личинами, многолюдные толпы больших городов стали для нас укрытием, а торговые караваны — нашим временным пристанищем. Мы шли через земли Империи. Пробирались через дикие восточные провинции. Испытали в пути множество горя, пережили страшное время, но никогда не расставались. После мы плыли морем. Попадали в штормы, однажды наш корабль проиграл в схватке с бурей. Нас выбросило на острова неизведанных архипелагов. Мы выбрались и оттуда. Снова плыли морем, снова попадали в шторма, но Синена и все духи-покровители Сахида смилостивились над нами, и наш корабль дошел до порта Эгины целым и невредимым. Оттуда мы направились в Ан-Хар. Во время пути через пустыню на нас напали работорговцы. Сахид ранил одного из них, за это его избили до полусмерти. Не убили лишь потому, что мертвый раб ничего не стоит. В Ангер-Саре нас выкупил Али. Сахида он отпустил, с тем условием, что тот отработает ему каждый потраченный динар, а меня обещал освободить, только если Сахид заплатит впятеро больше. Но ему никак не удавалось собрать нужную сумму — каждый месяц Али поднимал цену, а за то, чтобы со мной хорошо обращались, ему тоже приходилось платить. А потом Али сказал мне, что Сахид вскоре достанет ему, как он выразился, «то, чего я стою», а если нет, он продаст меня самому мерзкому, самому подлому и жестокому шейху, каких только носит пустыня. Так я и оказалась на рынке рабов в Ан-Харе…

— Так это тебя имел в виду Али-Ан-Хасан, когда говорил о драгоценном рубине Сахида? — понял вдруг паладин.

Валери кивнула.

— Сахид. — Ильдиар повернулся к ловцу удачи. — Я вспомнил, что хотел узнать! Тот человек в белом на рынке в Ан-Харе… Тот, кто должен был меня купить! Кто это был?

— Этот человек должен был не купить тебя, а выкупить. — Пустынник, не моргая, глядел в небо. — Это чужеземный вельможа, он помогал мне с одним делом…

Граф де Нот хотел было поинтересоваться у асара, что значит «выкупить», но тут спросил совершенно другое:

— Он помогал тебе добыть нечто из сокровищницы самого султана? — Ильдиар вспомнил рассказ Хвали, подслушанный гномом на рабском помосте. — Что ты обещал Гауму за побег из города?

Сахид Альири невозмутимо перевел взгляд на своего бывшего пленника.

— Это не должно заботить тебя, паладин.

— Тот пустынник в белом, — задумался граф де Нот. — Раз он не из Ан-Хара, то откуда? Кто он?

— Это не моя тайна. — Ловец удачи снова отвернулся. — Я не имею права раскрывать ее, от лишнего сказанного на эту тему слова может оборваться чья-то жизнь, уж поверь.

— Опять чужие тайны, они закончатся когда-нибудь? — в сердцах произнес паладин.

— Чужие тайны, как выпитый чай чудесного сорта тысячи лепестков, — негромко проговорил Сахид Альири. — Пока ты держишь его чашку в руках, ты вдыхаешь чудесный аромат, впитываешь в себя его суть, постигаешь его душу. Когда ты пьешь его, в тебя вливается истинное волшебство, жар из чувств и смысл жизни. Но когда проходит день, да что там день — час, вкус постепенно стирается с языка, уходит из памяти, сменяясь пылью улиц, соленым потом на губах и жаром пустыни. Так и с тайнами. Ты ждешь, ты алчешь ее, она манит тебя, а знание — самое приятное, что, как кажется, может тебе достаться, но когда ты раскрываешь ее, она тут же перестает быть для тебя чем-то непостижимым, неизвестным… Остаются лишь пыль, пот, жар пустыни. И привкус обмана…

* * *

Блестящая вшитыми жемчужинами звезд темно-фиолетовая накидка пустынной ночи накрыла безжизненные пески и живительные оазисы. Ковер по-прежнему неспешно летел на север, и утомленные безумным ан-харским утром, а также днем под палящим солнцем и безжалостными ветрами, небесные путешественники спали.

Медленно проводя длинными тонкими пальцами по золотистой бахроме, будто по струнам дутара, на краю ковра сидела красивая обнаженная женщина и заботливым материнским взглядом наблюдала за спящими. Прямо перед ней лежал, закутанный от ночной прохлады беззаботный гном, шумно сопящий и на выдохе просвистывающий куплеты из древних саг весьма грубого содержания. Ему снилась женщина, выглядывающая из-за полога богатого паланкина и манящая его… манящая… манящая…

Чувственные, ярко очерченные губы женщины, сидящей на ковре, слегка разошлись в снисходительной улыбке. Взгляд глаз цвета ночи перешел на человека, лежащего подле гнома. Мускулистый герич в длинном халате, перехваченном широким поясом, который сжимал не только талию, но и грудь, спал в обнимку с огромным бесформенным мешком. Во сне он видел жуткое существо с длинными серебряными волосами, которое что-то шептало ему. Женщина вздрогнула и совершила плавное движение своей изящной рукой, будто перевернула страницу. Под ее пальцами воздух словно бы превратился в густую воду и пошел полосами — сон человека тут же сменился: теперь это был старик, загоревший дочерна под восточным солнцем, но, было видно, бывший некогда белокожим. Старик лежал на кровати с балдахином и был мертв. Но при этом губы покойника, сухие и слипшиеся, пытались что-то шептать… «Поступай по совести. Ты рыцарь, Ферах-Рауд. Помни об этом… Совершая недостойный поступок, всякий раз вспоминай мое лицо…» Герич вздрогнул, но не проснулся — женщина перевернула еще одну страницу. Сон сменился. Человек восседал на облаке, к которому тянулся кажущийся бесконечным полупрозрачный мост, подле герича сидело существо в золотом халате, длинном настолько, что его полы стекали с краев облака и разливали кругом яркое солнечное свечение. У этого существа была лазурная, цвета безоблачного неба, кожа и четыре головы в четырех тюрбанах. Человек не боялся — он чему-то громко смеялся. Джинн что-то рассказывал; в диалоге с собеседником-геричем участвовали все четыре рта.

Женщина улыбнулась и поглядела на человека, лежащего в изголовье у гнома и герича. Белокожий, с кровью совершенно иного запаха, чужого запаха… То, что ему снилось, пугало… Ему снилась женщина в багровых одеждах и с горящими волосами. Она стояла в центре словно бы целой пылающей равнины, которой были эти ее необъятные волосы. В ее зрачках тлел пепел с алыми прожилками…

Женщина, сидящая на краю ковра, поспешила перелистнуть страницу. Новый сон. Старик в алой мантии разговаривает со своим посохом-змеем, а тот ему отвечает: они говорят о наследии, о крови, текущей в веках. Птичьей крови. Что-то о Дожде Усмиряющем, о птенце, которого что-то «пугающее» не должно коснуться, но посох уверен, что все течет по нарастающей: и если дед Тиана (должно быть, старика в мантии) только лишь тлел, отец Тиана уже горел ровным спокойным пламенем, а сам Тиан — пылает, как жар Бездны, то уж сын Тиана…

Женщина заскучала и перелистнула страницу. Старик в мантии превратился в Ифритума. Она вздрогнула — что же происходит со снами этих странников, спящих на летающем ковре? Один сон безумнее предыдущего! Ифритум, тем временем, наткнутый на пылающий меч, хрипит: «Птице, прилетевшей в теплые края, не вернуться домой. Мой наследник уже взращен в песках, он возвращен в небо. Четыре ветра бьются в его теле. Он помнит о том, кто убил меня… Ветра Пустыни не позволят птице расправить крыльев…»

Женщина шевельнула пальцами — новый сон: перед ее взглядом возник тракт, окруженный чужеземными деревьями. Деревья опустошены — желтые и красные листья устилают землю под ними и дорогу. По дороге в дамском седле скачет женщина, на ее голове — вишневый бархатный берет с отогнутым верхним краем и длинным хвостом из перьев. Всадница облачена в облегающее фигуру темно-синее платье и подбитый мехом плащ. Ее взгляд печален; очевидно, что она сильно постарела с тех пор, как спящий видел ее в последний раз. Но не той старостью, которая приходит со временем, а той, к которой приводят печаль и переживания. «Изабель…», — беззвучно шевельнулись губы спящего. Пусть будет это… Пусть он увидит Изабель напоследок… Напоследок.

Женщина, наблюдающая за небесными странниками, перевела взгляд на двух человек, спящих рядом и во сне крепко прижавшихся друг к другу. Асар и чужестранка. Им совершенно ничего не снилось. Они были здесь и сейчас, хоть и спали. Их сознание, души и сердца соединились. Их она оставит на закуску…

Пришла пора ужина… Первое блюдо…

Она легонько коснулась плеча гнома, закрывая его книгу сна. Дор-Тегли поморщился и проснулся. Будто освобожденная пружина, он резко уселся, упершись рукой в ковер, кашлянул и, зевая, начал тереть глаза.

— Замерз совсем: пустыня, подери ее Дрикх… — проговорил он и тут заметил ее.

Глаза гнома расширились, рот открылся. Прямо на него глядела незнакомка, неизвестно откуда и как появившаяся на ковре. Полностью обнаженная, она сидела, поджав под себя ноги. Свет звезд омывал ее шелковистые на вид плечи серебристым сиянием, ее нежная кожа будто просвечивала, на ней мириадами прозрачных капелек осела ночная влага. Лицо незнакомки было слегка вытянутым, но прекрасным, а волосы были спутаны и жутко всклокочены, будто никогда не знали гребешка, но, в видении очарованного гнома, это лишь придавало ей особой прелести, особой неповторимости, как незначительный скол в единственном из десяти тысяч одинаковых рубинов. Она глядела на него без смущения, не пыталась выбить ему зубы, как вспыльчивые женщины Дор-Тегли, не прятала лицо под тряпками, как восточные человеческие женщины. Она глядела на него и легонько улыбалась; ее губы были словно бы двумя обнаженными живыми существами, которые страстными голосами звали его, молили прижаться к ним, поцеловать…

В этот момент перед глазами Хвали встал образ девы Ситры из Абним-Калима, которая воспламеняла его сердце при одном только мысленном воспоминании о себе, но ее скрытое чадрою и пологом паланкина лицо развеялось, будто мираж… Сомнения… В его душе мгновенно поселились эти мерзкие звери неуверенности и нерешительности. Не предаст ли он свои чувства к деве Ситре, если поцелует эту богиню, решившую сделать мимолетную передышку от полета, присев на их ковер? Как бы поступил на его месте… Дрикх? Хвали предположил, что бог гномов в первую очередь кое-что уточнил бы. Дор-Тегли поступил так же:

— Всего лишь сон? — спросил он у женщины.

Та молчаливо кивнула и нежно улыбнулась. Ее чарующий взгляд из-под длинных ресниц обволакивал гнома, словно бы гладил его. Она поманила его, и он медленно двинулся к ней.

— Какая красота… Какое очарование, подери ее Дрикх…

Она была так близко… Он уже ощущал ее запах — аромат цветущих цветов и… почему-то едва различимый запах птичьих перьев. Он глядел на нее в упор, поначалу ее кожа выглядела холодной и освежающей, но стоило ему моргнуть, как она предстала для него пылающей и согревающей в этом промозглом коконе небесных ветров, в котором летел ковер.

Ее губы, походящие на двух изогнутых одалисок, едва заметно приоткрылись, он уже был прямо подле них. Гном закрыл глаза… он не предавал себя и свою мечту в виде девы Ситры. Сам Дрикх поступил бы так же… Это ведь всего лишь сон… Ее губы — он уже почти ощущает их сладость, их аромат…

Ковер вдруг вздрогнул и качнулся, чья-то рука с силой оттянула его назад.

— Не-ет!!! — раздался над головой злой крик, и ему воспоследовал свист стали.

Гном мгновенно открыл глаза… Ужас сковал его крепче кандалов Наскардина-Ан-Гаума. Над ним стоял Сахид Альири, завершающий свой удар. Сабля была направлена на лебединую шею прелестной незнакомки… И откуда у ловца удачи взялась сабля?!

Все происходящее свершилось слишком быстро. Женщина в невероятном порыве успела отшатнуться, и свистнувшее лезвие вместо того, чтобы обезглавить ее, лишь прочертило самым кончиком по ее горлу. Незнакомка, дернувшись назад, сорвалась с ковра. Ее падению сопутствовал безумный, дикий птичий крик. Этот чудовищный звук вонзился в уши, как сотни спиц, он словно невидимыми клещами потянул кости из тела.

Перевернувшись в воздухе, женщина начала меняться. Нижняя часть ее тела и плечи стремительно обросли бурыми перьями, ноги превратились в птичьи лапы с кривыми загнутыми когтями. Женщина совершила быстрое движение руками, будто раскрывала перед собой занавес, и в тот же миг из ее рук вырвались ряды длинных коричневых перьев. На месте ее рук теперь были сходящиеся и расходящиеся взмахами широкие крылья.

— Всего лишь сон… — бормотал гном, не в силах прийти в себя.

На ковре началась паника. Проснувшиеся от крика Сахида и жуткого вопля монстра странники разом повскакивали на ноги. Ильдиар схватил меч, Джан последовал его примеру. Оказалось, что ловец удачи, пока все спали, умудрился завладеть саблей, принадлежащей Хвали. Валери сжалась от страха за мешком и бочонком в центре ковра.

Тварь летела за волшебным гилемом, и с каждым стремительным взмахом крыльев все приближалась. Ветер вокруг ее тела начал течь, будто его плавили в огромных кузнечных тиглях, но это был отнюдь не жар — на глазах у пораженных небесных странников сама воздушная стихия обретала форму и плоть.

— Что это такое?! — закричал Ильдиар, пытаясь перекрыть шум поднявшегося вдруг бурного ветра.

— Гар… — прокричал было в ответ Сахид Альири, но тут же зашелся в судорожном кашле — ветер проник ему в горло.

— Гарпия! — воскликнул Джан. — Одна из отвергнутых наложниц ифритов!

Ильдиару де Ноту не приходилось никогда раньше видеть подобного. Наполовину женщина и наполовину птица неслась к ним, крутясь вокруг оси, будто стрела, а крылья при каждом взмахе, точно огромными совками, черпали окружающий воздух, обволакивая его вокруг ее тела. За небесными странниками рвалось следом уже не просто живое существо, а вихрь, воронка которого словно бы оторвалась от своего источника, ковра, и все пыталась с ним соединиться. Ее скорость росла. Она приближалась… Край шитого гилема начал исходить волнами, углы с плетеными кисточками подвернулись — его будто засасывало в этот узкий, как рукав, смерч.

— Как ее убить?! — закричал Ильдиар, балансируя и пытаясь удержать равновесие на непослушном гилеме.

— Звук медных труб! — последовал ответ Сахида Альири. Асар стоял на самом краю раскачивающегося ковра уверенно и неподвижно, будто тот и не походил на полощущий парус. — Гарпии боятся медных труб!

— У тебя в мешке не припасено медных труб, Джан? — справился Ильдиар и повернул голову, когда не дождался ответа. — Джан?!

Джан Ферах-Рауд был собран и напряжен, будто тигр, готовый к прыжку. Взгляд его застыл на женщине-птице, что была уже почти над самым ковром. Кривой меч герич сжимал в правой руке, длинный кинжал-джамбию — в левой.

— Что ты?.. — начал было Ильдиар де Нот, но так и не успел договорить.

Джан ринулся вперед… Прыжок… Удар… Гарпия и чернокожий рыцарь соединились на самом краю ковра. В первый миг никто не понял, что произошло… они замерли вместе, как возлюбленные, встретившиеся после долгой разлуки. Кинжал и сабля вонзились ей в грудь. Удары были проведены точно и стремительно. Любой другой уже должен был бы быть мертв.

— Уиаааааааа!!! — закричала гарпия и, насаженная на два клинка, начала бить Джана крыльями.

— У гарпий нет сердца… — прошептал Сахид.

Казалось, раны были не страшны этой беснующейся твари, молотящей крыльями чернокожего рыцаря. Кровь стекала по клинкам на рукояти, а с них — на руки Джана, на широкие рукава его халата, на грудь. Кровь была обжигающе-горячей, но он будто бы не чувствовал этого. Гарпия дернула к геричу оскаленную пасть, но не смогла его достать. В ее затянутых сапфировой пленкой глазах разворачивалась пустота, еще недавно прекрасные черты исказились в страдании и ненависти.

— Рубите! — заревел чернокожий рыцарь. — Рубите ей крылья!

Сахид Альири отреагировал первым — он подскочил к сцепившимся в смертельных объятиях геричу и гарпии и с полного маху опустил саблю на левое крыло твари. Женщина-птица закричала от боли, кость треснула, плоть и перья окрасились кровью. Точеная сталь рухнула на ее плечо еще раз, затем еще и еще… Ильдиар бил с другой стороны. Тварь жутко кричала, ее лицо изменилось: от невыносимой боли она криком разорвала себе рот, щеки ее порвались, как прохудившаяся парусина. Зрелище было ужасным. Левое крыло висело на нескольких связках, правое — и того хуже, почти отделилось. Боль ревущей женщины-птицы, казалось, стала вещественной. Кровь заливала Джана, но чернокожий рыцарь по-прежнему стоял, как каменный исполин, на краю ковра, а два его клинка удерживали гарпию на месте. Мышцы герича рвались от перенапряжения, но Джан не мог отпустить своего врага.

И тут все закончилось… Сперва отпало, отрубленное, одно крыло — оно улетело в темную пустоту, за ним устремилось и второе. Стоило гарпии лишиться обоих крыльев, как она дернулась в последний раз и безжизненно повисла на клинках. Женщина-птица была мертва…

Джан не стал вытаскивать сталь из тела чудовища, он просто оттолкнул его, и мертвая гарпия, кувыркаясь в воздухе, полетела к земле, навстречу с одним из горных пиков, над которыми мчался летящий гилем. В тот же миг кровь существа, пролитая на людей, гнома, ковер и вещи вдруг превратилась в перья и тучей взвилась в воздух. Как будто и не было никакой кровавой бойни.

Джан Ферах-Рауд отшатнулся и опустился на подогнувшихся ногах на ковер. Хвали смотрел безразлично — его губы все еще шептали: «Сон…». Сахид и Ильдиар бросились к геричу.

— Джан! Ты как?

— Живой… — поморщился чернокожий рыцарь. — И это главное. Все тело ноет… Что там за горы внизу?

Асар подошел к краю ковра и, вытянув шею, поглядел во тьму. Вдруг он резко обернулся к графу де Ноту:

— Скорее, Ильдиар! — Он был не на шутку встревожен. — Прикажи ковру лететь быстрее! Как тогда, когда он поднял песчаную бурю! Скорее!

— Мы ведь убили ее! — Ильдиар не понимал волнения Сахида. — Убили! Куда теперь спешить?!

— Горный перешеек под нами!.. Мы над пиком Раэгреса!

— Хребет бергаров… — пробормотал Джан.

— Здесь, на отвесных пиках, расположены гнездовья гарпий!

И тут горы будто услышали слова асара. Со скал, мелькающих внизу, буквально отовсюду раздался клекот и пронзительные птичьи крики, будто лай псов, заслышавших шаги чужака. В следующий миг множество крылатых фигур вырвались наружу, казалось, прямо из гор — там, должно быть, прятались трещины в стенах скал, пещеры, гнезда.

Граф де Нот положил меч и присел, с силой упер кончики пальцев в узор ковра.

— Ну, давай же! Давай!!!

— Они рядом!!! — воскликнул Сахид Альири. — Я их вижу!

— Три! — считал подползший к краю Джан. — Семь! Девять! Тут их целая стая! Сэру гному это точно должно понравиться!

— Что?! — упомянутый «сэр гном» неожиданно пришел в себя. Никакое наваждение не способно удерживать Дор-Тегли, если его слуха коснулось оскорбление или насмешка. — Может, тебя сбросить этим птичкам, крыса черномордая? Как раз, пока твоя селезенка, печень, сердце и остальные потроха будут отвлекать их, мы и улизнем! Как считаешь?

— Почтенные, — призвал к порядку Сахид Альири. — Сейчас не время! Валери, отодвинься от края! Прошу тебя!

— Я хочу убраться отсюда! — не обращая внимания на происходящее вокруг, взмолился Ильдиар де Нот, закрыв глаза. — Прочь! Быстрее! Быстрее!!! Лети, куда и прежде, только… быстрее!

И тут ковер послушался. С самого начала полета послушался в первый раз. Он рванул, будто скакун, в которого вонзили шпоры. Ветер засвистел в ушах, разметал волосы. Гилем заскользил по небу с такой скоростью, что рухнувшим на него людям пришлось схватить друг друга, свои припасы и вжать головы в плетение сложных геометрических узоров, чтобы не соскользнуть за борт. И хоть Сахид Альири и говорил, что подобные ковры закляты так, чтобы по инерции с них нельзя было слететь, все же никто не рискнул хотя бы сесть. В прошлый раз, когда гилем летел на такой скорости, он взметнул песчаную пыль и потянул ее за собой. Сейчас же они находились слишком высоко, но потоки воздуха обдавали их будто ледяными хлыстами.

Не прошло и пяти минут, а ковер уже начал снижать скорость. Небесные странники осторожно подняли головы. Они вырвались… Гарпии безнадежно отстали. Совершая широкие взмахи крыльев, они, походящие на стаю жутких грифов, висели в воздухе и кричали что-то, должно быть, проклиная добычу, ушедшую из их когтей. Вскоре крики прислужниц ветра затихли, и они исчезли из виду.

— Нам нельзя забывать об осторожности, — сказал Сахид Альири, пытаясь выровнять дыхание и безудержное сердцебиение. Он обнял Валери. Та дрожала в его руках, страх все еще не отошел.

— Да уж, стоило оставить дозорного, — согласился Джан. — Кто знает, вдруг это ифриты пытаются отплатить нам за убийство одного из них. Первым постерегу я — все равно не сомкну глаз. Вы же ложитесь спать — днем, поверьте мне, под палящим солнцем, не удастся заснуть ни на мгновение.

Хвали, окончательно пришедший в себя, вполголоса ругнулся, попросил прощения за ругательство у Дрикха, после чего снова ругнулся, поблагодарил Дрикха за то, что тот не позволил ему предать свою мечту с подлой гарпией, снова выругался и прислонил голову к бочонку. В тот же миг раздался басовый храп — этот звук, без сомнения, мог отпугнуть очередную незваную гостью, ведь походил на медный горн.

— Кто же мог знать, что небо вашей пустыни не менее опасно, чем земля, — устало вздохнул Ильдиар и опустился на ковер. Сон и усталость постепенно сморили его…

* * *

— …Говорю тебе, горы невысокие, значит лететь до них не больше часа… — Голос гнома раздражал так, как мог раздражать лишь голос гнома, ворчащего с утра пораньше.

— С чего ты взял, что невысокие? Вона какой там пик, — ответил чернокожий рыцарь.

— Давай-давай, поучи гнома знаниям о горах! — язвительно отозвался Хвали. — Как будто я гор раньше не видел.

— Может, ты и на волшебных коврах прежде летал? — не остался в долгу Джан.

— Может, и летал…

Ильдиар уже проснулся, но глаз еще не открыл. Джан и Хвали, казалось, нарочно устроили спор прямо над его головой, прямо над его ухом, и с каждой секундой это становилось все невыносимее. Граф де Нот разомкнул глаза и тут же поспешил зажмуриться — утреннее солнце наградило его пронзительным желто-белым взглядом.

— О чем спор, друзья мои? — Ильдиар широко зевнул и, протерев глаза, принялся непослушными руками наматывать на голову тюрбан.

— Впереди горы, — мрачно заметил Джан. — И, мне кажется…

— Кажется ему, видите ли, — перебил Хвали. — Горы немного повыше, чем хребет… гм… — гном сглотнул, — гарпий, но все же не такие уж и высокие. И мы летим прямо к ним. Как бы там не было чьих-нибудь гнездовий…

Ильдиар с настороженностью посмотрел вперед. Вдруг его посетило предчувствие, что они стремительно приближаются к концу своего небесного путешествия. Откуда оно взялось, паладин не знал, разве что волшебный ковер каким-то образом давал понять своему хозяину о скором прибытии. Графа терзало двойственное чувство. С одной стороны — осознание того, что набившая оскомину пустыня не бесконечна, внушало немалый оптимизм, с другой — ему почему-то стало казаться, что приближение к этой непонятной цели не сулит им ничего хорошего.

— Мы подлетаем, — сказал Ильдиар. — Кто-нибудь знает, что это за горы?

Сахид Альири привстал на локте. Ловец удачи бросил один-единственный взгляд на горизонт и тут же поднялся, чтобы сесть, поджав ноги, при этом его лицо исказилось гримасой:

— Красные горы. Это плохое место, — хриплым голосом выдавил из себя асар. — Паладин, пока еще не поздно, прикажи ковру облететь этот кряж.

— Но что там?

— Это проклятые шахты Аберджи, больше известные как каторжные копи Алон-Ан-Салема. Поворачивай ковер, Ильдиар, если твоя жизнь еще дорога тебе. Если же она тебе ни к чему, пожалей хотя бы ее.

Сахид Альири глядел на свой «драгоценный рубин», но Валери, как ни странно, вела себя спокойно, лишь слегка побледнела, услышав слова ловца удачи. Она глядела на Ильдиара своими огромными глазами, будто ожидая от него чего-то. Граф де Нот вдруг подумал, что она верит ему, чужеземному паладину, и надеется на что-то, а быть может, ей просто все равно, лишь бы Сахид Альири был рядом? Он не знал, он слишком запутался в собственных и в чужих чувствах…

Зато Хвали и Джан выражали свои эмоции красочно, бурно и однозначно. Отборная ругань гнома перемежалась наставлениями чернокожего рыцаря о том, куда следует ходить честным путникам, а куда — не следует ни при каких обстоятельствах.

— Добавлю также, что слухи о живых мертвецах, якобы трудящихся на самых нижних уровнях шахт, не лишены оснований, — Джан продолжал вспоминать все, что когда-либо слышал об Аберджи, — потому как великий визирь — очень могущественный колдун, и легко на такое способен. В пользу этого утверждения и то, что безопасных дорог для доставки припасов нет, а мертвые каторжники, в отличие от живых, отнюдь не требуют еды на завтрак, обед и ужин.

— Разрази меня Бездна! — взволновано вскричал Хвали. — Так там еще и трупы работают?!! Ильдиар, ну сделай же что-нибудь, ты же можешь!

— Я не могу, — ответил паладин, — я не знаю, почему…

— Что тобой движет? — спросил Сахид Альири. — Отвечай быстро, времени у нас совсем мало.

Ковер уже планировал в небе, намечая предполагаемое место посадки, а внизу простирались голые скалы, изъеденные многочисленными карьерами, котлованами и пещерами. На краю ущелья виднелось даже небольшое поселение. Фигурки людей на земле напоминали муравьев, эти муравьи пока еще шли по своим делам, вовсе не обращая внимания на летящую по небу черную точку.

— Что тобой движет?! — повторил ловец удачи. — Что для тебя важнее всего?

— Ронстрад. Дом. Изабелла, — рыцарь старался отвечать честно.

— Ты желаешь вернуться домой?

— Да.

— Что тебе не дает это сделать? — Сахид Альири зашел с другой стороны.

— Мой долг.

— Какой долг?

— Мое обещание королю. Мой обет.

— В чем твой обет?

— Я должен доставить в Ронстрад одну вещь… — Ильдиар замолчал, не желая выдавать доверенную королем тайну. Сахид Альири сразу это понял и не стал расспрашивать.

— Кто ключ к этой вещи? Кого тебе назвали?

— Великий визирь Ан-Хара.

— Бансрот подери! — Сахид Альири выругался, поняв, что все бесполезно, ковер уже приближался к земле. — Он несет нас прямо в руки Алон-Ан-Салема! Ильдиар! Визирь убьет меня, а Валери… ей лучше умереть, чем попасть к нему. А бедолага-гном и этот наивный болван, мечтающий о рыцарской чести, они снова станут рабами, закончив свои дни в черных шахтах, задыхаясь от тошнотворных испарений… Ведь на самых глубоких ярусах там добывают отнюдь не золото, а ядовитую серу, нужную визирю для его магических опытов. Неужели ты пожертвуешь друзьями, Ильдиар? Загляни в свое сердце, быть может, там найдется место и для них?

Перед взором Ильдиара промелькнули все напряженные события последних дней: дорога на восток, его пленение, долгий путь в пустыне; таинственная Валери и совсем уж необъяснимый Сахид Альири, предатель и негодяй, как ему тогда казалось; загадочный город Ан-Хар, яма рабов, которую он успел возненавидеть, но где неожиданно обрел друзей, упрямого гнома и чернокожего рыцаря; неожиданное нападение бергаров и наступивший в городе хаос; Ифритум, пустынный дух, заговоривший с ним перед тем, как попытаться убить; наконец, чудесное спасение и их общее бегство на волшебном ковре. В душе паладина как будто качнулись гигантские весы. На одной чаше лежало все то, что он любил и защищал всю свою жизнь: королевство Ронстрад, родной замок, где ждет его старый граф де Нот, его отец; его друг и сюзерен, король Инстрельд V Лоран; орден паладинов Священного Пламени; ставший ему родным старик Тиан, безобразник Шико, Изабель. Изабель… его вечная невеста Изабель… Неужели ей так и не суждено его дождаться? На другой чаше оказалось трое случайных людей и один гном, которых он встретил при обстоятельствах, весьма неоднозначных, но все они поверили в него, и они были рядом, а все остальное — так далеко…

Что-то рухнуло глубоко в душе. Валери в тот же миг пронзительно закричала, и Ильдиар успел заметить, как Джан катится по ковру, но успевает схватиться за его край, а сам ковер разворачивается почти под прямым углом.

Граф де Нот едва успел вцепиться в растрепанную бахрому обеими руками, он увидел, как Сахид Альири схватил Джана свободной рукой и затащил его наверх, как гном пытается ему помочь, но ковер уже пикирует, не справляясь с потоком встречного воздуха.

— Cтой! — что было мочи, заорал Ильдиар. — Остановись, глупая тряпка!

Возможно, крик возымел действие, а может быть, ковер и сам уже все понял и постарался сберечь своих пассажиров. Он выровнялся едва ли не у самой земли и устремился дальше в нескольких футах параллельно ей, цепляясь за сухой кустарник и теряя за собой скарб небесных странников. Раздался хлопок и треск — это лопнул улетевший бочонок, ударившись о камни.

— Мой мешок! — закричал Джан и скатился с ковра — он исчез где-то в поднятой красноватой пыли.

Хвали свалился следом, Ильдиар попытался схватить его за руку, но не успел.

— Ты же говорил… — начал было паладин, повернувшись к Сахиду. — Говорил, что…

— Колдовство! — воскликнул ловец удачи. — Какое-то колдовство! — Он прикоснулся к плечу девушки. — Валери… Слушай меня… отпусти!

Валери вцепилась в одну из кистей на углу переднего края ковра, она дрожала всем телом и зажмурила от ужаса глаза — она не видела, что ковер несет их прямо в скалу, вырастающую впереди багровой стеной.

— Валери! — Сахид схватил ее за руку. — Держись за меня! Держись!

Она открыла глаза и схватила его руку.

— Верь мне! Отпусти ковер! — закричал Сахид, и Валери коротко кивнула. Она отпустила кисть гилема, и в следующий миг произошло нечто такое, чего Ильдиар просто не мог себе вообразить.

Сахид Альири потянул Валери за руку, рванул ее, оторвал от ковра и швырнул девушку в воздух. Валери закричала, а ловец удачи метнулся выпущенной стрелой по ковру, оттолкнулся от его края и, закрутившись в невероятном вихре, спрыгнул на землю. Ильдиар успел увидеть, как он приземлился на ноги и в последний миг успел подхватить визжащую Валери.

Дивиться невиданному акробатическому мастерству ловца удачи не было времени. Он остался на ковре один, а скала все приближалась.

— Ну же… Стой! Я велю тебе! Стой! Стой! Сто-о-ой!

Ильдиар сжал руки на бахроме с такой силой и яростью, что костяшки его пальцев затрещали. Ковер изошел волнами и резко дернулся, будто кто-то невидимый встряхнул его, пытаясь выбить из него пыль.

Свист ветра.

Рывок.

Что-то хлестнуло по голове.

Темнота…

* * *

— …Думаешь, помер? — Через темноту закрытых век несколько раз промелькнула тень, словно кто-то размахивал рукой прямо перед глазами.

— Ты уже спрашивал пять раз. — Раздался утомленный ответ. — Ничего не помер.

— А почему тогда глаза не открывает? — Кто-то снова замахал руками. Кто-то после этого поднес в упор свою пахнущую прокисшим элем и солониной рожу.

— А мне почем знать, — снова ответили откуда-то со стороны. — Я ведь не лекарь…

— Но ты же говорил людям Гаума, отчего рабы подыхали в застенке. — Воздух перед лицом наполнился чьим-то весьма не благоухающим дыханием.

— Так то болезни разные. Некоторые я, к слову, сам придумал.

— О том я и толкую! — На щеку и лоб упали капельки чьей-то слюны. — Ну, так ты же почти лекарь! Хочу, чтобы он открыл глаза.

— А я, может, не хочу на ваши рожи снова любоваться, — прохрипел Ильдиар и открыл глаза.

Прямо над ним нависал, как он и предполагал, Хвали. Вблизи лицо побитого жизнью и надсмотрщиками гнома оказался чем-то скомканным и жеваным. В следующее мгновение он добавил к этому немного щербатости, широко улыбнувшись.

— Ну, вот! — обрадовано возопил Дор-Тегли. — Жив!

— Как я и говорил, — раздалось сбоку. Ильдиар повернул голову и увидел Джана, складывающего вещи в полосатый мешок.

— Но ты ведь не лекарь — тебе в таких делах веры нет, — заявил гном.

— Так Сахид тоже говорил, что Ильдиар всего лишь без сознания.

— Так он тоже не лекарь! — нашелся Хвали.

— Где они? — просипел Ильдиар. Голос был непослушным. Паладин попытался подняться — в тот же миг все кругом заплясало и принялось плыть перед глазами.

— Сахид вынюхивает как бы поблизости никого не оказалось, а Валери собирает разбросанные вещи.

Ильдиар сел и облокотился на руку. Все его тело словно избили — и особо досталось голове. Под рукой был мягкий ворс, и паладин понял, что сидит на ковре. Когда мир кругом перестал прыгать, он отметил, что потерпевшие ковровое крушение, как он это назвал, находятся в распадке между скал. Из красноватой песчаной земли местами торчали чахлые низкорослые деревца с тонкими зелеными листьями. На кронах деревьев свили себе гнезда длинноногие аисты. Солнце только-только подбиралось к зениту — значит, он пролежал в беспамятстве недолго.

— Как я… как смог…

Джан подал Хвали бурдюк с водой, и гном помог паладину напиться.

— Сахид сказал, — ответил герич, — что видел, как ковер прямо в воздухе свернулся в рулон вместе с тобой внутри, и закрутился, как дервиш в танце. После чего рухнул на камни. Повезло, что он был невысоко. Потом…

— Да, — перебил его гном. — Мы уже сами видели, как ковер развернулся и пополз по земле, точно слизень. Он притащил тебя сюда, и здесь замер.

— О! Ты пришел в себя!

Это была Валери — она как раз подошла. В руках девушка держала ворох какой-то пестрой одежды, поверх которой громоздилась горка золотых монет. Валери была не ранена — она вообще не выглядела так, словно недавно пережила падение ковра.

— Это все, что я смогла найти, — сказала она. — Другое золото потерялось…

— Самое грустное, что бочонок не выжил, — угрюмо заметил Хвали.

— Что ты узнал?! — Джан глядел куда-то за спину Ильдиара, и тот обернулся.

К ковру подошел Сахид Альири. Он кивнул паладину и сказал:

— Хвала ветрам, шахты Аберджи остались в некотором удалении. Судя по тому, что я увидел, — работа там кипит, как и прежде — есть вероятность, что нас не заметили. Так что предлагаю поскорее убраться отсюда или хотя бы найти более укромное место…

Вскоре вся компания сидела на ковре, а припасы — те, что были собраны и спасены, снова были уложены в его центре.

— Лети! Ну, взлетай же! — уперев руки в плетение узоров, Ильдиар приказывал ковру снова и снова, но тот даже не шелохнулся.

— Бесполезно. — Валери вот уже несколько минут разглаживала руками волшебный гилем, и в какой-то момент обнаружила причину его нежелания подниматься в воздух. — Здесь дыра.

Ее спутники собрались вокруг и принялись разглядывать прореху. Ковер и в самом деле оказался поврежден — жесткая посадка на скалистую землю не прошла для него бесследно. Дыра оказалась размером не больше монеты, но этого было достаточно, чтобы ковер уже не смог взлететь.

— Может, нам удастся ее залатать? — спросил Джан. — У меня есть игла, а заплату можно отрезать откуда-нибудь.

— Не все так просто с волшебными коврами, — возразил Сахид Альири. — Это же не обычная кошма, чтобы на ней сидеть, а сложный магический артефакт. Здесь нужен волшебник, причем сведущий в их хитром устройстве. У меня таких знакомых нет. Совершенно странным образом я не в ладах с магами.

— Что-то я не удивлен, — пробормотал Ильдиар.

— Что же, нам теперь пешком по пустыне тащиться, коли эта гхарнова сыть не желает летать? — Хвали вслух высказал терзавшую его спутников мысль, снабдив ее очередным гномьим ругательством, и в сердцах пнул волшебный гилем.

— Не обижай ковер, — вступилась за коврик Валери, — он же не виноват.

Все сошли на землю, Ильдиар, Джан, Хвали и Сахид взяли мешки, а Валери принялась аккуратно скатывать гилем. Рулон оказался достаточно тонким и легким, чтобы один человек мог нести его под мышкой.

— Заберем его с собой, — сказала девушка.

— Конечно, не бросать же здесь, — согласился хозяйственный Джан, — давай его в мой мешок.

Ковер перекочевал в огромный мешок чернокожего рыцаря, и путники стали собираться в дорогу, вот только единого мнения о том, куда же направить стопы, не оказалось.

— У нас воды всего на сутки, а еды — до завтрашнего вечера, да и то один только хлеб с фруктами, — доложил Джан, придирчиво оценив имеющиеся запасы. — Бочонок с элем разбился, а всю солонину давеча сожрал сэр гном.

— Гному необходимо правильное питание, — отозвался Хвали, ничуть не смущаясь, — если я стану, как вы, питаться персиками, не видать мне роскошной бороды до скончания веков.

— Будто борода и персики друг другу противоречат… — отозвался герич.

— До Ари-Сара, ближайшего оазиса, трое суток пути, почтенные, — подумав, сообщил Сахид Альири, — это, если повезет. И его хозяин, шейх Осмала, вряд ли будет нам рад — было время, я изрядно успел ему насолить. И все же, я бы выбрал пустыню…

— Есть еще шахты, — высказал предложение Ильдиар, заметив, что ловец удачи всеми силами старается обойти эту тему. Мы видели поселение у скал — думаю, там найдутся и вода, и пища, и верблюды. Мы могли бы купить все это.

— Рядом с шахтами, на почти отвесном склоне пика Неграйна, располагается Алый дворец Алон-Ан-Салема и, судя по поведению летающего ковра, великий визирь сейчас должен находиться в своей резиденции. — Сахид Альири нахмурился. — Будь я сам по себе, обязательно нанес бы ему визит — у нас с ним есть незаконченное дело. Я уверен, в его дворце, как и в любом другом, есть потайные ходы, но… сейчас я не один.

— У меня тоже есть дело к визирю, — напомнил Ильдиар, — но ковер порван, нас мало, с нами — женщина… Нас легко догнать, если мы будем вынуждены бежать, да и в бою против мага и его свиты мы не выстоим, даже если зайдем к нему в гости через тайную потерну, а еще…

— Да вы тут спятили все! — вскричал гном. — Какие потайные двери?! Какие визиты?! Даже думать о таком — безумие. Он же колдун! Только щелкнет пальцами, и все. Скажет — змеей — станешь змеей. Скажет — обезьяной — будешь всю жизнь по веткам прыгать…

— Сэр гном определенно прав насчет Аберджи, — поддержал Джан, — гиблое место, даже без визиря. Уж лучше затянуть пояса, дождаться заката и двинуться к оазису Ари-Сар.

— Вы все правы, почтенные. Сейчас не лучший момент испытывать судьбу… — Сахид замолчал. Какое-то странное ощущение не давало ему покоя. Как будто беда притаилась всего в двух шагах…

— Ну что ж, — подытожил Ильдиар, — значит, решено — идем в…

Договорить ему не дали. Стук копыт по камням появился так неожиданно и близко, словно кони до этого летели по воздуху. Из-за выступа красноватой скалы выскочили многочисленные всадники на горячих скакунах серой масти. Пустынные воины были облачены в кольчужные доспехи, на головах их высились алые тюрбаны, из которых торчали навершия остроконечных шлемов. Кольчатые маски-бармицы скрывали лица, ветер раздувал длинные алые плащи.

Всадников в распадке собралось около двух десятков, они моментально обступили путников, направив на них копья и ятаганы. Ильдиар и его товарищи не успели опомниться, как оказались окружены.

— Кто вы такие?! — закричала Валери. — Что вам от нас надо?!

Ильдиар поднял меч. Рядом гном с глухим рычанием обнажил свой. Джан приготовился отбиваться мешком, его клинки так и остались торчать в теле мертвой гарпии. Один лишь Сахид Альири с ледяным спокойствием смотрел прямо перед собой, ожидая чего-то. Он понимал, что мечи здесь ничем не помогут.

— Ильдиар, — тихо шепнул ловец удачи паладину на ухо, — что бы ни случилось, не пытайся сейчас воззвать к своей силе. Алон-Ан-Салем ничего не знает о твоем даре, это наш последний шанс.

Ильдиар кивнул.

Пустынные воины молчали, не делая никаких попыток что-либо объяснить, — лишь жестами приказали белокожему чужеземцу и гному бросить оружие, что те и вынуждены были сделать под угрозой быть проткнутыми копьями. Вскоре всадники расступились, пропуская кого-то вперед.

— Ах, какая приятная встреча! — Появившийся перед пленниками важный человек верхом на грациозном коне черной масти издевательски расхохотался из-под повязки, призванной защищать лицо от песка и ветра. На голове его был сиреневый тюрбан с большим аметистом и длинным зеленым пером, сам он кутался в сиреневый же бархатный плащ, расшитый золотыми нитями.

— Алон-Ан-Салем добр к путникам и всегда радуется, когда его посещают гости!

Хихиканье из-под повязки было мерзким и звучало зловеще. Ошибиться было невозможно — это был сам великий визирь Ан-Хара, богатейший шейх, великий колдун и второе лицо в султанате (злые языки даже поговаривали, что первое). И верно, Алон-Ан-Салем не замедлил снять свою повязку — показалось его сморщенное смуглое лицо. Эти прищуренные глаза, усмешку и крючковатый нос Ильдиар бы ни за что не забыл после рабского помоста и дарованных плетей.

— Посмотрите, кто тут у нас, — продолжил насмехаться старик, самодовольно теребя узенькую бороденку, — рабы сами пришли работать на мои шахты… хе-хе… даже этот упрямец… — Взгляд визиря остановился на Ильдиаре. — А еще гном-грамотей, столь свято чтящий ан-харский кодекс. Кстати, согласно этому самому кодексу, беглого раба можно убить на месте, в назидание остальным, так что сейчас закон на моей стороне… — Старик поглядел на герича. — Подумать только, Аберджи приманило даже приемыша мертвого рыцаря… Да-да, я и тебя знаю…

Джан от удивления едва не выронил мешок:

— Вы знали сэра Малкольма Стурма?

— Конечно, — ухмыльнулся Алон-Ан-Салем, и отвратительный смех зазвучал вновь. — Печально известный шейх Абни-Турум — «Белокожий Старик», чужак, решивший, что может завладеть одним из ключевых оазисов Пустыни, и ему сойдет это с рук.

— Негодяй! Признавайся, ты причастен к его смерти?! — Чернокожий рыцарь швырнул мешок наземь и рванулся вперед, судя по всему, намереваясь задушить визиря голыми руками, но двое дюжих воинов из свиты Алон-Ан-Салема («Необоримые», — вспомнил Ильдиар) мигом спешились и уложили Джана на землю несколькими быстрыми и мастерски отточенными ударами рукоятей ятаганов. Друзья ничем не могли помочь геричу, а тому оставалось лишь обреченно стонать, распростершись на земле, и принимать все новые и новые побои.

Хвали злобно мерил взглядом тех, кто избивал его друга, запоминая, и мысленно клялся когда-нибудь найти каждого и отомстить.

— Так-так, кто тут у нас еще?! — Визирь перевел прищуренный взгляд на ловца удачи. — Вот уж кого я искренне рад видеть! Меня решил навестить сам Сахид Альири, или — как ты там себя называл раньше? — Кариф? Ты просто отрада для старческих глаз, услада моего сердца! Неужели ты думал, что я забуду о твоих жалких попытках отнять мою жизнь? — Визирь повернулся к своим воинам. — Взять этого ублюдка! И стерегите хорошенько, на закате я им займусь.

Еще двое рослых воинов покинули седла и скрутили Сахида Альири, заломив ему руки за спину и связав их. Ловец удачи не проронил ни слова, лишь обернулся, на мгновение встретившись взглядом с Валери.

— О! Свет очей моих! — Великий визирь тронул поводья и подвел коня к испуганно глядящей на него девушке. — Что же делает столь прекрасная дева, сей трепетный лепесток чайной розы, в компании этих преступников, гномов, рабов и убийц? Сию несправедливость определенно нужно исправить. — Старик повернулся к воинам: — Эту — в мой гарем: подготовить, как полагается.

Алон-Ан-Салем прищурился…

— Обыскать их. Мне нужен тот ковер, который я видел в волшебном зеркале! Тот, на котором эти ничтожества прилетели сюда, несомненно, покушаясь на мою жизнь.

Вскоре, выпотрошив мешок Джана Ферах-Рауда, Необоримые обнаружили волшебный гилем. Великий визирь бросил на ковер лишь один быстрый взгляд, отмечая для себя его сине-зеленый цвет, золотую вышивку, бахрому и плетеные шнуры с кисточками по углам.

— План Небесного Града… — пробормотал он задумчиво. — Гилем Эль-Раэда. Если ковер здесь, а не в его закромах, то значит — голова его отделена от тела… Скажите, мои дорогие гости, как к вам попал ковер одного из величайших магов Ан-Хара?

Ильдиар вдруг понял, что он действительно так и не узнал, каким образом Валери досталась столь изумительная вещь — в самом деле, не могла же она пробраться в сокровищницу упомянутого мага и выкрасть гилем, пока бергары осаждали Ан-Хар, а он, Ильдиар, сражался с ифритом! Да и вряд ли тот просто так лежал себе на верхней площадке смотровой башни. Так откуда же?! Должно быть, это и было то, что его исподволь мучило все это время, — тайна чудесного побега из города… Но сейчас было уже поздно спрашивать — Валери и Сахида уводили прочь Необоримые…

Алон-Ан-Салем развернул своего коня, бросив напоследок:

— Остальных — в шахты, а гному предварительно дать плетей.

Черный, как сама ночь, жеребец заржал, пришпоренный, и унесся прочь по истоптанной копытами тропе.

Солнце над Аберджи готовилось войти в зенит, не суля новоявленным каторжникам ничего хорошего…

Глава 6

Безвременно почившие

Хватит льстить себе, ты, ничтожная чернь,

И от звезд отделять шипы терний!

По траве ты ступаешь, но там одна стернь,

Нет сомнений, вздохов, прозрений…

Мы на зеркале тонком вычертим песню,

И песни не будет нашей чудесней.

Из крови мы вырастим сад над стеной,

Из жил мы воздвигнем мосты над водой.

Из глаз — чертог, что под месяцем нищим,

А тьма из сердец станет птичьею пищей.

И гнезда восстанут на тонкой игле,

И вздрогнет Повешенный в нервов петле.

В мясорубку мы сбросим бескровное тело — Его жвала машин перемелют умело.

Из фарша шедевр будет выстроен наш,

Плоть со стеклом сольется в витраж.

И вот ты молись, жалей и люби.

Так было нужно. Прости, Терненби.

О чем, как ты думаешь, мы здесь поем?

О том, что в пыли на надгробье твоем.

«Терненби». Ригарре (песнь) о возведении Терненби. Переделано из песни Не-Тех-Времен Кинраеном Кином, феннином (бардом) Терненби.

Октябрь 652 года. Где-то на Терновых Холмах.

К месту, о котором говорил Крысь, они вышли, когда уже смеркалось. Нагруженные тяжелыми мешками и оружием, Джеймс и сэр Норлингтон едва волочили ноги после утомительного перехода. Местность саму по себе вряд ли можно было назвать дружелюбной для путников: весьма крутые склоны холмов, множество торчащих из земли камней, вездесущие заросли чертополоха и терна, вынуждающие тратить силы еще и на то, чтобы их обойти. Так помимо всего прочего, паладины еще и спешили — они не могли позволить себе даже на минуту остановиться и передохнуть.

Кукольник отстал почти сразу. Некоторое время беглецы еще наблюдали издали его жуткую фигуру, медленно шагающую вслед за ними, пока очередной холм полностью не скрыл ее из виду. Но Крысь все равно не унимался и торопил паладинов, даром что сам с удобством путешествовал на плече сэра Доусона:

— Нельзя останавливаться, нельзя! — ежеминутно твердил хвостатый. — Если не успеем до ночи, из здешних нор повылезают такие твари, с которыми лучше лишний раз не встречаться. Видели уже греббергов, с головами как у псов, но без глаз? Мерзкие создания. Крысь знает, о чем говорит, — днем они сидят под землей — боятся Кукольника и его своры, а ночью вылезают на поверхность, сожрать то, что он им оставил. Мертвых, умирающих…

— Этот Кукольник — да что он вообще такое? — пропыхтел Джеймс, перебрасывая мешок с одного плеча на другое. Крысь при этом успел столь же ловко перепрыгнуть в обратном направлении.

Сэр Норлингтон шел чуть поодаль, он все больше хмурился и не торопился вступать в беседу, а вместо этого, что было для него совершенно не свойственно, взял на себя роль покорного ведомого — Джеймс списывал все на его усталость, вкупе с последствиями колдовского сна и остаточным действием ядовитой воды из колодца.

— Он охраняет покой спящих, — несколько помедлив, словно раздумывая, отвечать правдиво или нет, и при этом зачем-то оглянувшись на бредущего позади и кажущегося отрешенным от всего сэра Норлингтона, произнес Крысь. — Следит, чтобы никто их не потревожил. Ну, или не пробудил ненароком — хотя, кто ж на такое решится?

— Кладбищенский сторож, значит… — сказал Джеймс. — Жуткое существо — и весьма под стать этим бескрайним могильным просторам.

— Кукольник — ужасно могучая тварь, — согласился Крысь. — Так ведь и покойники в этих местах не простые.

— Что это значит?

— Терпение, мастер Джеймс, терпение. Мы уже почти пришли. Скоро вы сами все увидите…

И они увидели. Правда, это было отнюдь не то, о чем говорил Крысь. Взобравшись на очередную вершину, путники замерли, не в силах унять взволнованное сердцебиение от того, что им открылось. Из склона ближайшего холма вырастала, словно некое чудовищное дерево, молния. Изгибаясь и изламываясь, она тянулась к фиолетовым тучам, будто пыталась их поцарапать. Молния не сверкала — она была столь серой и померкшей, как будто давно уснула и успела покрыться пылью. Она являла собой настолько удручающее и печальное зрелище, что Джеймс непроизвольно пожалел ее, словно она была живым человеком.

— Я ведь видел ее… — пораженно прошептал он. — Из окна «Голодного Зверя».

— Это Меганни, — пропищал Крысь. — Я зову ее Меганни.

— Ты дал имя молнии? — невесело усмехнулся сэр Норлингтон.

— Должно ведь у женщины быть имя, верно? — недобро прищурился усатый — кажется, в этот момент он отреагировал на насмешку всерьез — впервые за все его знакомство с чужаками из-за Порога.

— Женщины? — удивился Джеймс.

Крысь лишь ткнул своим тонким длинным пальцем в сторону невероятного погодного, или магического — молодой рыцарь все никак не мог определиться — явления.

И правда, десятки корней молнии образовывали нечто, напоминающее каркас платья, плавно переходящий в стройную фигуру. У нее будто бы были четко очерченная талия, высокая грудь, узкие плечи и тонкая шея. Две невероятно длинные руки она вскинула над головой, а голова, в свою очередь, напоминала путаный узел с вздыбленными кверху и сросшимися с руками волосами. Сине-металлические пряди закручивались спиралями и уходили далеко в небеса, прошивая низкие тучи иглой и теряясь где-то в их глубине.

— Она прекрасна, — сказал Джеймс и только сейчас позволил себе моргнуть.

Напрасно он это сделал! Все вдруг изменилось. Теперь он не мог различить в синих изломах человеческой фигуры — теперь Меганни была лишь молнией.

— Изумительное наваждение, — кивнул сэр Норлингтон.

Молодой товарищ уловил в его голосе столь редкие, почти мифические для старозаветного паладина, восхищенные нотки.

— Умершая в тот миг, в который родилась на свет, — с чуждой для себя тоской проговорил Крысь. — Меганни не посчастливилось засверкать в этом небе в то же самое мгновение, когда время Осени застыло, и она замерла с ним вместе. Эта молния — самый живой и с тем самый мертвый памятник тому, что сделали с этой землей.

— Вечная Осень? — догадался Джеймс.

— Вечная Осень, — подтвердил Крысь. — Она должна была стать невестой Шутливого Серпа, но ей не дали надеть подвенечное платье. Ее превратили в мертвую статую — она стала нечаянной жертвой, о которой пожалели все: и те, кто ее любил, и те, кто убил ее. С тех пор Младой Старец тоскует, он утратил задор, даже былое коварство его — отныне лишь жалкая тень. Теперь его зовут Бледным Горбуном, его отара разбрелась кто куда — Пастух Звезд появляется со своим фонарем теперь лишь для того, чтобы осветить какое-нибудь злодеяние, чтобы какую-нибудь окровавленную жертву, подло убитую, увидели все и все же и ужаснулись. Но затем он гасит фонарь, чтобы злодей ушел от расплаты и после совершил еще одно грязное дело. Улыбка Ночи превратилась в мученический оскал, и лучше бы ее не видеть.

— О чем ты толкуешь, Крысь? — Джеймс воспринял задумчивый говор усатого, как какой-то бессвязный бред. — Какие-то люди со странными прозвищами. Пастухи и фонарщики. О чем ты говоришь?

Сэр Норлингтон, в свою очередь, все прекрасно понял. И казалось, что своей меланхолией Крысь заразил и его.

— Некто со странными прозвищами, — пояснил он отстраненно, — он пастух, и он же фонарщик, и он далеко не человек. Речь о месяце, мой юный друг. Жених нашей Меганни — это месяц.

— Тот самый? — поразился Джеймс.

— Тот самый, — пискнул Крысь. — Ну да ладно, не будем, мои любопытные спутники, останавливаться надолго. Нужно спешить. Спешить укрыться, да! Ночь приближается, а с ней — и гребберги. Нам нужно спрятаться, пока нас не учуяли их носы, пока нас не услышали их уши, пока их желудки не выделили голодный сок, требующий нашей плоти.

— Далеко еще до укрытия?

— Совсем нет. Оно в глубине холма Меганни. Мы с вами добрались почти до самого края Чуждых Королевств. Далеко на севере — Фер-Нейн, намного ближе — день пути — Григ-Дарроган. Поспешим…

Беглецы спустились в распадок и начали новый подъем. Холм, со склона которого произрастала молния Меганни, был гораздо крупнее всех, что им довелось здесь встречать ранее.

На вершине холма возвышались уже привычные могильные камни, но здесь их было совсем немного — всего около двух десятков, каждый из которых был окружен проржавевшей, заросшей плющом оградой. Даже в сгустившихся сумерках было видно, что это далеко не простые надгробия. Серые глыбы прямоугольной формы украшал затейливый орнамент, помимо этого они были сплошь исписаны письменами и таинственными символами. На каждой из плит сидел каменный геральдический зверь, и по большей части это были невероятные, невиданные в Ронстраде создания. Разглядеть как следует удалось лишь ближайшего. Обвившее старое надгробие щупальцами, существо походило на спрута, все тело которого было покрыто глазами с сомкнутыми веками. Не менее дюжины конечностей так крепко сжимали камень, что он пошел трещинами. Заметив это, Джеймс даже отшатнулся — тварь была вовсе не каменной.

— Все верно, верно, — едва слышно произнес Крысь. — Они все спят — не нужно их будить. Не нужно, потому что бодрствующие они, уж поверьте, намного… кхм… неприятнее. Не нужно тревожить надгробия, мастер Джеймс. Здешние хозяева этого не любят. А мы тут, можно сказать, в гостях. Нам туда. — Хвостатый принялся торопливо царапать молодого рыцаря за плечо и указал на противоположный склон холма, туда, где виднелись корни Меганни. — Вход там.

Путники мрачно переглянулись, развернулись и направились в указанном направлении. Они спешили отойти подальше от кованых оград, внутри которых, как в клетках, сидели эти жуткие, отвратные твари, способные в любой момент открыть глаза — сотни своих глаз.

С каждым шагом прочь страх отступал, а мысли паладинов все больше занимали вещи более насущные, а именно — ожидание того чудесного мгновения, когда можно будет наконец сбросить мешки на землю и присесть рядом. И только Крысь, удобно устроившийся на плече Джеймса, по-прежнему глядел на могильные плиты. Он прекрасно знал, что на двух из них выбито нечто такое, чего пока что не полагалось видеть его доверчивым спутникам. И то, что они ничего так и не заметили, заставило его усы самодовольно встопорщиться.

Крысь достал книжицу, перо и начал что-то лихорадочно записывать.

* * *

Пока они шли, на Терновые Холмы опустилась ночь. В паре сотен шагов, будто искореженная колонна, уже возвышалась молния, приобретшая во тьме угрожающие фиолетовые оттенки. Она выглядела так, будто в любой момент могла завалиться, и идти к ней было весьма неуютно. В ста шагах от ближайшего корня стало видно, что он, точно полупрозрачными кружевами, оплетен чем-то, напоминающим взвихренные и изрезанные на лоскуты ленты — это был застывший ветер.

Несмотря на то, что молния давно уснула, воздух рядом с ней по-прежнему был необычайно свеж, да к тому же он резал горло. При этом Джеймс отметил странные ощущения, появившиеся с приближением к этой Меганни. Кончики пальцев покалывало, а волосы зашевелились, будто живые. В ушах и голове шумело, все тело начало мелко дрожать — по каждой кости его скелета словно кто-то долбил крошечными молоточками. Это было не больно, но весьма и весьма неприятно.

— Это все наша Меганни, — сообщил Крысь. — У нее характер. О! Вот мы и пришли!

Путники с трудом разглядели, пробитую в склоне холма железную двустворчатую дверь, почти полностью скрытую от глаз кустами колючего терна. Сперва Джеймс решил, что она не открывалась столетиями, но, приглядевшись, различил, что чертополох, растущий в тени двери, услужливо расступается в стороны, образуя удобную тропинку. Слишком услужливо расступается…

— Что-то я сомневаюсь… — проговорил Джеймс. Ему совершенно не хотелось углубляться под землю. Быть может, все это из-за переутомления и ощущения загнанности, но этот холм ему вдруг представился огромной головой, готовящейся распахнуть свой рот.

— Мастер Джеймс, только здесь мы можем спрятаться! — заверещал Крысь.

— Я не хочу туда идти…

— Джеймс.

Сэр Норлингтон поглядел на спутника весьма выразительно. Старозаветный паладин, очевидно, испытывал схожие чувства, его одолевали те же подозрения и сомнения, но отчего-то он совершенно не казался раздраженным или недоверчивым. Судя по всему, он был всерьез убежден, что им следует идти туда, куда вел их Крысь.

— Как бы я ни относился к нашему хвостатому другу, — сказал он, — сейчас я вынужден признать: его приглашение под этот холм весьма… заманчивое…

Джеймс все понял, а Крысь, в отличие от него, воспринял слова старозаветного паладина за чистую монету и принялся возбужденно помахивать своим крысиным хвостом.

— Что это за место, Крысь? — тем не менее, спросил молодой рыцарь.

— Это глубина глубин! — горделиво пояснил усатый. — Но не так уж там и глубоко! Но все же достаточно, чтобы чьи-то скрюченные ручонки не сцапали нас. Там, в Усыпальнице, вам ничего не угрожает! Этот порог гребберги не переступят, сюда нет пути Кукольнику и никому другому, ведь ни одна трусливая тварь не посмеет потревожить покой тех, кто разрушил наш мир. Во всех Терновых Холмах нет более безопасного места!

— Да что же это… — Сэр Норлингтон воткнул в землю фламберг и попытался заплести свои ленты на его широкой гарде, но те вдруг перестали слушаться — они принялись своевольно извиваться, будто насмехаясь над ним, начали завязываться в узлы. Когда старозаветный паладин пытался схватить их, они выскальзывали из пальцев…

— Усыпальница, говоришь? — спросил Джеймс. — Кто здесь лежит?!

— Маги, — прошептал Крысь.

В этот самый миг на холме поднялся ветер, закружив в воздухе листья. Вместе с ветром до паладинов донесся дрожащий шепот:

— …н-н-не… в-в-верь… н-н-не… в-в-верь…

Джеймс огляделся по сторонам, но рядом никого не было. Сэр Норлингтон поглядел на него:

— Вы тоже это слышали? — спросил он. — Мне почудилось, что заговорили сами…

— Листья? — произнес Джеймс, сам понимая, насколько бредово это звучит.

— Кхе-хе-хе! — захихикал Крысь, в его смехе угадывались малозаметные испуганные нотки. — Листья не могут говорить. Вы что-то слышите? Я вот ничего не слышу! Это просто глупые листья. Говорящие листья, скажете тоже! Кхе-хе-хе!

Где-то вдалеке прозвучал недобрый тоскливый вой, и Крысь испуганно вцепился в волосы Джеймса. Молодой рыцарь поспешил отцепить наглеца.

— Вы слышите? — Хвостатый назидательно вскинул палец. — Бессильная злоба завистливых и голодных греббергов! Злятся, что не заполучат нас себе на ужин. Если мы, конечно, поторопимся…

— Как нам попасть внутрь? — холодно проговорил сэр Норлингтон. Он явно смирился с непослушанием заговоренных лент и понял, что справляться ему лишь собственными силами. Выглядел он напряженно и сосредоточенно — как при памятной встрече с фоморами.

Железная дверь неожиданно заскрипела, ее створки медленно разошлись в стороны, а побеги терна съежились и поползли прочь, освобождая проход. Привратников не обнаружилось.

— Они приглашают нас, — возвестил Крысь. — Не бойтесь, входите.

Паладины не тронулись с места, опасливо вглядываясь в темноту, и Крысь едва слышно зарычал от нетерпения. А потом вдруг хлопнул себя по сморщенному лбу сморщенной ладошкой:

— А! — его осенило. — Вам ведь не нравится, когда хоть глаз выколи! Тут где-то было огниво с фонарем! Я быстро!

Он сполз по плащу молодого рыцаря и шмыгнул в черное чрево прохода.

Джеймс и сэр Норлингтон переглянулись.

— Сэр, — начал молодой рыцарь шепотом, — я понял, что вы намеренно идете в людоловку, но…

— «Людоловку»? — усмехнулся старозаветный паладин.

— Ну, мышь устроила нам ловушку. Было бы странно называть это «мышеловкой», верно? Вот я и…

— Послушайте, Джеймс, — негромко проговорил сэр Норлингтон. — Мы с вами стоим в шаге от разгадки тайны нашего появления здесь. Осталось уточнить всего одну маленькую деталь, и я более чем уверен, что ответ ждет там, в глубине…

— Да, в глубине! — пискнул Крысь. Он появился, держа в руках фонарь размером с желудь. Такой мог осветить разве что его дергающиеся усики и два передних зуба, нервно покусывающих губу. — Я принес вам свет! Мы идем? Или нас едят на ужин гребберги?

Старозаветный паладин молча кивнул и, взяв фламберг наперевес, сделал первый шаг по направлению к темнеющему входу.

Молодой рыцарь покачал головой — он прекрасно помнил, чем закончилось подобного рода решение сэра Норлингтона в прошлый раз, а именно его опрометчивое предложение остаться на ночь в том самом злополучном трактире. Но старозаветный паладин уже вошел под холм, и, тяжело вздохнув, молодой рыцарь, под неодобрительное бормотание Крыся «Это вам там совсем не понадобится!», вытащил из ножен меч и двинулся следом.

Внутри пахло пылью и тленом, воздух был настолько затхлым и отвратительным, что рыцарям приходилось прикрывать нос отворотами плащей и дышать через рот. Сэр Норлингтон нашел у входа надетый на крюк фонарь (нормального размера), снял его со стены и подал Джеймсу. Тот, не говоря ни слова, воззвал к своей силе огня, и вскоре на фитиле заплясало пугающее черное пламя, при этом, как ни странно, осветившее дюжину окружающих футов бледным лунным светом.

Коридор уходил далеко вглубь, под землю. Паладины ступали по каменному полу, покрытому толстым слоем пыли. Крысь вскарабкался на плечо Джеймса и принялся ежеминутно чихать, не выдерживая чада, распространяющегося от фонаря, и спертого воздуха подземелья. Впрочем, чем ниже они спускались, тем, отчего-то, дышать становилось легче. Но этот запах… Он слабее не становился. К тому же, он был таким знакомым и таким…

Джеймс поднял голову и с удивлением обнаружил, что своды сплошь заросли густым цветущим чертополохом. Камня потолка не было видно из-за разросшихся колючих листьев. Увенчанные шипами стебли опускались на два-три фута, словно тонкие изящные шеи, а раскрывшиеся головки бутонов, казалось, пристально взирали на людей и их проводника. Чертополох цвел, и его крепкий запах заполнял собой все подземелье, он дурманил, заставлял думать, что ты сам — не более чем пурпурный цветок, и твои запястья, кисти, ладони и пальцы покрыты шипами и из них растут колючие листья.

Сэр Норлингтон многозначительно хмыкнул, отметив заросли кустарника у себя над головой, — он всегда относился к этому цветку предосудительно и суеверно, сейчас же будто бы подтверждались некие его недобрые предположения. Джеймс, в свою очередь, вдруг подумал, что ему, наоборот, чертополох весьма нравится. Было что-то в этом мягком пурпуре или, скорее, лиловом шелке его лепестков нежное, успокаивающее…

Молодого рыцаря больше беспокоило другое: он с опаской заглядывал в ответвления, уходящие в стороны от основного пути, — почти все они вели в тесные залы с низкими потолками. Впрочем, ничего из того, что могло представлять опасность, там, вроде бы, не было. Посветив фонарем в нескольких подобных проходах, паладины обнаружили множество сложенных друг на друга мешков, ящиков, бочек и прочего скарба. Кое-где виднелись обернутые в истлевшую ткань железные и каменные статуи, меж них проглядывали закрытые тяжелыми крышками и треснувшие от времени сундуки. На столах лежали какие-то странные механизмы — помесь стекла и металла. Отдельного внимания незваных гостей удостоились штабеля отливающих чернильной тьмой слитков.

— Граненый обсидиан, чародейский камень, — пояснил Крысь, заметив заинтересованные взгляды спутников. — В Не-Тех-Временах, до войны, то есть, он считался здесь тем же, что у вас — золото. А после, когда не осталось тех, кто понимал его цену, он стал никому не нужен…

— Они ведь все собирались вернуться, так? — спросил Джеймс, разглядывая запасы обсидиана. — Заживо погребенные, я имею в виду. Спрятали всю эту кучу добра, чтобы она их дожидалась…

Сэр Норлингтон кивнул:

— Я полагаю, они не собирались лежать под землей вечно, — сказал он. — Но они намеревались не просто вернуться, а рассчитывали проснуться хозяевами этого мира. Куда же им в таком случае без своего несметного богатства. Так, Крысь?

— Да, да, — запищал хвостатый. — Крысь это знает, он много времени провел, изучая древние книги. Они собирались вернуться, когда закончится Осень. Но Осень так и не кончилась, и их время вышло…

* * *

В следующем огромном, кажущемся бесконечным, зале путников ждало куда как более жуткое зрелище: множество человеческих тел, завернутых в белую ткань, покоилось в грубых нишах, выдолбленных в стенах и даже в полу под ногами. От общего помещения мертвецов отделяли хрустальные перегородки. Но это еще что! Намного больше тел было просто поленьями свалено друг на друга на кованых ярусах гигантских стеллажей, уходящих под чернеющие своды. Высохшие груди мнимых покойников медленно вздымались — все они были еще живы, как и прочие, что лежали в своих могилах под холмами.

— Их здесь так много, — поразился Джеймс. — Глядите, тут, наверное, лежат сотни, тысячи магов!

— Вы ошибаетесь, Джеймс, — возразил сэр Норлингтон. — Это просто не могут быть маги. Я полагаю, бывшие хозяева Чуждых Королевств просто забрали с собой слуг. Или рабов. Видите ошейники? Тысячи людей с участью псов…

И правда: Джеймс различил, что шею каждого из мертвецов сжимал железный обруч с вправленным посередине черным камнем.

Сэр Норлингтон был мрачен как никогда:

— Должно быть, всем этим людям уготовано было служить своим господам сразу же после их пробуждения. Идемте дальше, нужно отыскать самих здешних хозяев. Полагаю, они похоронены с неизмеримо бо́льшим комфортом.

Осторожно ступая по хрустальным крышкам могил, рыцари преодолели зал и стали спускаться по широкой каменной лестнице, постепенно перестав обращать внимание на отходящие в стороны многочисленные проходы, ведущие в склепы, кладовые, арсеналы, пыточные залы, лаборатории. Наконец, спуск закончился огромной железной дверью с кованым изображением черного кристалла на фоне колючего терна.

Распахнув перед собой мерзко заскрипевшие створки, рыцари оказались в гораздо более богатой зале, чем все, виденные ими прежде. Через большие цветные витражи под потолком вниз лился неестественный ровный свет, как будто прямо за ними располагались негасимые лампы. Узоры от витражных картин расплывались на полу и стенах, превращая все помещение в некое подобие сложной мозаики. Высокие своды терялись в клубящейся под ними темноте.

Озираясь по сторонам, рыцари ступили на растрескавшиеся плиты белого мрамора, из которых местами пробивались корни и жухлые безжизненные побеги. Стены кругом были задрапированы тяжелым алым бархатом, и никаких других дверей в помещении не наблюдалось. Но зато были видны два десятка неглубоких альковов, расположенных по кругу, и в полутьме каждого, на черном каменном постаменте стоял вычурный хрустальный саркофаг. Внутри прозрачных гробниц лежали человеческие тела, худые и бледные, с осунувшимися от времени лицами, облаченные в длинные алые мантии, украшенные тонким шитьем и драгоценными каменьями. Не все саркофаги были заняты — в самом дальнем от входа алькове два из них пустовало, стеклянные крышки были сняты и аккуратно прислонены рядом.

— Гробница, достойная королей, — прошептал Джеймс, пораженный величественностью и вместе с тем мрачностью залы.

Паладин подошел к ближайшему саркофагу и прочитал посмертную надпись, вырезанную в черном постаменте:

— «Эзмар Терненби, Полноправный Практик, Третий Великий Магистр, Повелитель Печатей. VХLI–XXIC. Почил безвременно».

Джеймс перешел к следующему постаменту, озвучив очередную надпись:

— «Фереймар Нейн, член Совета Высших, кронмаг и первый наследник. VХXI–XXIC. Почил безвременно».

— Все они здесь чародеи, магистры, владыки и прочие короли, — презрительно бросил сэр Норлингтон. — Властелины собственных могил, хозяева рассыпающихся саркофагов и повелители червей, которые однажды сгрызут их тела.

— Когда-то они были могущественны, — благоговейно пропищал Крысь с плеча Джеймса. — Терновые Холмы склонялись перед их властью. То были Не-Те-Времена…

Сэр Норлингтон раздраженно повернулся к хвостатому существу:

— Скажи-ка мне, маленький лжец, отчего твои хозяева не проснулись, когда пришел их срок? Так тщательно подготовились, столько жизней людских на алтарь положили, легко ли сказать — весь мир ради себя, любимых, сгубили и превратили не пойми во что… Что же у них вышло не так, а?

Крысь затравленно оглянулся, словно ища поддержки у лежащих вокруг мертвецов. Затем сделал вид, что сверяется со своей книжицей, чиркнул там что-то пером, после чего, потупив взгляд и опустив морду, тихо произнес:

— Он должен был разбудить остальных. Один из них. Они чередовались, неся службу по сотне лет, пока последний из них не нарушил слова. Он ушел отсюда, а без посторонней помощи им не… — Крысь прервал себя, словно сболтнул лишнее и принялся непринужденно почесывать пером торчащее кверху мышиное ухо.

— Как видите, Джеймс, — сказал сэр Норлингтон, — у любой подлости есть не только начало, но и конец. Как там вы его зовете?

— Смотритель. Они называют его Смотрителем, — мелко задрожав, хвостатый в испуге едва не выпустил из лап перо и вжался в плечо сэра Доусона, его хвост предательски заметался из стороны в сторону, как обезумевший маятник в пошедших вразнос часах.

— Да смилуется над нами Смотритель… — задумчиво проговорил Джеймс. — Так сказал один из Красных Шапок, в тот час, когда чудовище напало на караван нейферту. Кукольник ведь как-то связан с этим Смотрителем?

— Молодец, Джеймс. Я бы не догадался, — похвалил сэр Норлингтон. — Ну, конечно же, связан. Кладбищенский сторож охраняет от незваных гостей не просто холмы с надгробиями, а — кто бы мог подумать! — самое важное для Смотрителя место. — Старозаветный паладин обвел рукой зал. — Это! Самое! Место! Вы просто поглядите на тщедушное, ничтожное с виду существо, устроившееся на вашем плече, Джеймс! Каков ум! Какова изворотливость!

— Вы о чем, сэр?

— Мастер Джеймс, я должен предупредить, — опасливо косясь на старозаветного паладина начал Крысь, — мое сердце предчувствует клевету и несправедливость к Крысю…

— Замолчи! Сэр?

— Он не просто натравил Кукольника на караван нейферту, чтобы мы сбежали, — продолжил сэр Норлингтон. — Он не просто отдал в его лапы розалита, чтобы он нас не догнал. Маленький хитрец отвлек самого Кукольника, который, вероятно, устроил свое гнездо где-то на этом самом холме. Мы бы ни за что не смогли проникнуть сюда, если бы эта птичья тварь сидела здесь.

В этот миг дрожащий Крысь попытался спрыгнуть с плеча Джеймса, но паладин грубо схватил его за шиворот — мол, не дергайся, пока не разберемся.

— Крысь, это правда? — спросил он. — Ты выманил Кукольника?

— Возможно…

— Что? — Джеймс встряхнул хвостатого.

— Да! Да! Крысь выманил Кукольника, но только, чтобы мы могли оказаться в безопасности! Чтобы вас не скушали гребберги и…

— И чтобы мы ступили под своды этого зала, — закончил сэр Норлингтон. — Ведь все дело в них, я прав? — Старозаветный паладин ткнул в спящих в хрустальных гробах магов.

Крысь отрицательно затрусил головой. Он полагал, что рыцари не видят, как он косится на дверь.

— Сэр, вы все поняли? — поразился Джеймс.

— Не все. До сих пор я много не знаю. Как вы думаете, мой юный друг, зачем мы могли кому-то понадобиться в Чуждых Королевствах? Мы ведь с вами — двое нищих странников, что с нас взять?

И тут Джеймса осенило:

— Кровь. Мы ведь ходячие бурдюки с кровью…

— Верно. Твари, которая заперла нас на Терновых Холмах, нужна наша кровь. И спускаясь сюда, я уже знал, что мы приближаемся к намеченной кем-то цели: нам было предначертано оказаться здесь, лишь только мы сошли с тракта в Ронстраде.

— Кто-то из этих магов нас запер на Терновых Холмах? — Джеймс с тревогой огляделся по сторонам, но все обитатели хрустальных саркофагов по-прежнему спали.

— Не напрямую. Если позволите, я расскажу вам свою версию случившегося. — Сэр Норлингтон недобро глядел на Крыся, а тот пытался спрятаться от его взгляда в капюшоне плаща Джеймса. — Некое хитроумное существо обмануло хозяев «Голодного Зверя», и, так сказать, неслучайные путники оказались на Терновых Холмах. После чего это существо привело к нам своих дружков-фоморов, которых обвело вокруг пальца прямо как нас. А когда фоморы (то есть те, кто мог рассказать правду о кознях гаденыша) были все мертвы, разыграло сценку трагичности, сыграло на жалости и втерлось в доверие — оно даже посулило нам помочь с побегом из здешних гостеприимных мест. Затем это существо повело нас якобы в сторону Мерагха, но так выгадало момент, что мы с вами оказались прямо на пути каравана нейферту. Очевидно, что этот коварный интриган играл для Красных Шапок ту же роль, что и для фоморов — был их ищейкой. И очевидно, заранее пообещал им некое сокровище в виде двух наивных простофиль. Так мы оказались в караване, движущемся в нужную подлому созданию сторону. Оно ловко прикидывалось, играло роль, вынюхивало, стравливало и подначивало, всеми вертело и плело интриги…

— …И когда встал выбор, по какому пути двинуться, — негромко проговорил Джеймс, — подтолкнуло принца идти через Тер-Грата, где и натравило на караван Кукольника.

Старозаветный паладин покивал.

— Вы помните, что говорил тот нейферту, чья голова покоится в вашем мешке? — недобро глядя на Крыся, спросил сэр Норлингтон. — Ровно то же, что говорил фомор Глоттелин перед самой своей кончиной. Едва ли не слово в слово. Боюсь, те роковые строки — это судьба всех, кто связывается с маленькой подлой тварью. Но вот мы здесь. План сработал. Что дальше? Остается лишь выяснить, какую судьбу он нам уготовил.

— Что думаешь, Крысь? — спросил Джеймс.

Хвостатый фыркнул и чихнул. Глаза его были мокры, а нос ходил ходуном.

— Крысь думает, что это существо, о котором рассказывал мастер Норлин, очень плохое, коварное и подлое. И нам следует держаться от него подальше!

Старозаветный паладин усмехнулся.

Джеймс нахмурился еще сильнее.

— Крысь, речь шла о тебе, — сказал молодой рыцарь.

— Что?! — пронзительно завизжал хвостатый, пытаясь вырваться из рук Джеймса. — Крысь не виноват! Крысь ничего не сделал! Ай-яй-яй-яй!

— Все, что он нам рассказывал, по всей вероятности, ложь, — заключил Джеймс. — Быть может, не существует даже никакого Смотрителя. Он вполне мог его придумать или вытащить на свет из былых легенд.

— Смотритель существует. И Крысь его очень-очень боится, — дрожащий голос хвостатого прозвучал как никогда искренне — вися в руках Джеймса, он принялся что-то яростно чиркать в своей тетради, почти не выпуская изо рта кончик пера.

— Есть одна вещь, сэр, — начал молодой рыцарь, — которая меня, признаюсь вам, пугает. Я начал о ней думать в тот самый миг, как мы зашли сюда, и мысли о ней…

— Что это за вещь, Джеймс?

— Вон те два пустых саркофага, — ответил молодой рыцарь. — Один из них мог бы принадлежать тому Смотрителю, если он и правда когда-то был, но второй…

Терзаемый нехорошим предчувствием, Джеймс направился к алькову с пустующими саркофагами, намереваясь прочесть вычерченные на черных пьедесталах надписи, но сэр Норлингтон, опередил его.

— Что это еще за ярмарочные фокусы?! — На лице обернувшегося старозаветного паладина читалось недюжинное недоумение. Джеймс впервые видел его таким растерянным. — Это уж слишком! Здесь написано… Как может это быть здесь написано?!

Обсидиановая табличка первого саркофага гласила:

«Сэр Прокард Норлингтон, помазанный рыцарь и паладин Ронстрада. XХLI–XXIC. Почил безвременно».

На соседнем постаменте была выбита другая, не менее зловещая надпись:

«Сэр Джеймс Доусон, милостью Дебьянда и Хранна паладин ордена Священного Пламени. XХIХ — XXIC. Почил безвременно».

Могли ли паладины знать, что наверху, на поверхности холма, располагались точно такие же надписи — только там они были вырезаны на ветхих надгробиях. И именно их пытался скрыть Крысь… Что ж, рыцари, пришедшие из-за Порога, нашли свои могилы.

— Aaaaaa! — заорал вдруг от боли Джеймс.

Крысь вцепился в его руку зубами, причем произошло это столь внезапно, что паладин не выдержал и разжал пальцы. Хвостатый мерзавец тут же совершил три оборота в воздухе и оказался на полу, после чего немедленно дал деру, едва его лапы коснулись мраморных плит.

— Хватайте его, Джеймс! — закричал сэр Норлингтон. — Уйдет ведь, уйдет, тварь!

Рыцари бросились в погоню, но Крысь удирал на четвереньках, как самая настоящая крыса, — он был неимоверно быстр, да к тому же успел опередить их на добрый десяток футов. Дверь в залу начала закрываться. Хвостатый еще больше прибавил прыти, и в самый последний момент, когда между массивными створками оставалась лишь узкая щель, успел таки выскользнуть в почти захлопнувшийся дверной проем. Преследователям осталось лишь яростно заколотить в обитую толстым железом дверь — разумеется, та и не подумала открываться.

Рыцари оказались заперты в ловушке в столь недоступном месте и на такой глубине, где их никто и никогда при всем желании не нашел бы. Да и кому, если подумать, могло прийти в голову их искать…

* * *

За несколько часов, проведенных в заточении, Джеймс успел вымерить сапогами весь зал и теперь мог с точностью сказать, что в диаметре тот был ровно в полсотни его шагов, а каждый из боковых альковов из одного угла в другой можно было пересечь еще за пять с половиной. В помещении насчитывалось ровно восемнадцать саркофагов с покоящимися в них магами и еще два пустых, предназначенных для чужеземных паладинов.

Все эти подсчеты ничуть не внушали сэру Доусону оптимизма, но он не оставлял попыток найти хоть какую-то лазейку, которая могла бы помочь им с сэром Норлингтоном выбраться отсюда. Джеймс раз за разом вычитывал вслух эпитафии на каждом из постаментов, осматривал камень за камнем, затем возвращался к дверям, в надежде, что, преследуя Крыся, он мог случайно коснуться каких-то тайных механизмов, которые заставили створки закрыться. Он полагал, что если проделает тот же путь, это как-то их откроет. Но пока все было тщетно.

Прокард Норлингтон напротив, казалось, окончательно пал духом. Будто бы враз снова постаревший, он сидел на мешках с вещами, прислонившись спиной к «своему» саркофагу. Старозаветный паладин отрешенно уставился в одну точку на потолке, безразлично разглядывая витраж, и только что не ложился в собственный гроб как примерный покойник. Несколько раз Джеймс предпринимал попытки заговорить или каким-то образом подбодрить товарища, но натыкался лишь на равнодушие и полное нежелание хоть как-то реагировать на его слова. В конце концов, он оставил спутника в покое и принялся искать выход сам. Сэр Норлингтон не мешал ему в этом предприятии, но результат, как и следовало ожидать, оказался нулевым.

— Неужели вы полагаете, Джеймс, что тот, кто подготовил эту ловушку, был столь любезен, чтобы оставить нам хоть какую-нибудь возможность выбраться? — Старозаветный паладин глядел с сомнением.

— А вы, сэр, неужели желаете сдаться на его милость?! — возмущенно отреагировал Джеймс.

Сэр Норлингтон промолчал.

— У вас ведь был план, сэр! — Молодой рыцарь подошел к товарищу. — Когда вы решили спускаться в заведомую ловушку! Вы же на что-то рассчитывали! Должен был у вас быть скрытый козырь, как не дать нас убить под холмом!

— Да! — зло ответил старозаветный паладин. — Я рассчитывал, что мы обнаружим того, кто нас заманил на Терновые Холмы, убьем его и отправимся назад. У меня был скрытый козырь, но он не годится для… пустоты! Уж чего я предположить не мог, что нас просто-напросто запрут!

Джеймс покачал головой и снова повернулся к двери:

— Я попытаюсь рассуждать, как некий занудный старик, — сказал он, — который был ко мне приставлен, чтобы различные интриганы не обвели меня вокруг пальца, хорошо? — Молодой рыцарь принялся рассуждать: — Вы бы сказали, что все не то, чем кажется. Что еще? Что я слишком наивный… Не то… О! Вы бы сказали, что все козни — это не более чем клубки, и нужно всего лишь их распутать.

— Как же так вышло… — негодующе рычал себе под нос сэр Норлингтон. — Как так вышло, что мы с самого начала знали, что эта тварь водит нас за нос, но так ничего и не предприняли! Почему мы не взяли нож, не освежевали мерзавца, не выпытали у него все, что он знает?

— Потому что мы — не такие люди, — ответил Джеймс.

— Да. Мы — глупцы и самоубийцы.

— Сэр, вы были правы, говоря про коварный гений, скрытый в крошечном теле Крыся, — сказал Джеймс. — Но его беда в том, что и он сам это знает. Он считает себя невесть каким манипулятором и умником. Вот вы говорили еще там, на тракте, что мой учитель, сэр Ильдиар де Нот, не готовил меня к встречам с подобными подлецами, но однажды он сказал мне: «Эти люди, Джеймс, проигрывают лишь в двух случаях: когда им попадается более ловкий и изощренный игрок, либо тогда, когда, они забываются и допускают просчет из-за собственного тщеславия». Тогда он имел в виду Танкреда Бремера, но, я думаю, это подходит ко всем. Наш с вами хвостатый друг слишком заигрался в великого интригана, а значит — ему проще простого допустить промах. Как по мне, он просто обожает свою игру, а посему не видит дальше собственного носа или, если угодно, своей этой тетради для записей. Кто знает, может, он упустил что-нибудь…

— Тетради? — Сэр Норлингтон вдруг изменился в лице. — Джеймс, друг мой, кажется, я понял!

— Вы что-то вспомнили, сэр? — с надеждой в голосе спросил молодой рыцарь. — Что-то, что может помочь нам?

— Да, будь я неладен! Если бы только я не стал упиваться своим отчаянием… Он убегал от нас на всех четырех! На четырех лапах! Подлец просто не мог нести свою тетрадь, она по-прежнему где-то здесь, валяется в пыли, и вы, должно быть, уже раз десять по ней прошлись…

Пленники усыпальницы бросились обыскивать камни, начав с того места, где Крысь укусил Джеймса за палец. Как ни странно, ничего обнаружить не удалось, они исследовали весь пол в зале, несколько раз проверили маршрут хвостатого беглеца, но тетради нигде не было. Паладины уже было отчаялись, когда молодой рыцарь догадался на всякий случай посмотреть внутри пустующих саркофагов. Крохотная, размером с мизинец, книжица одиноко лежала там — было похоже, что не имея возможности спрятать свои записи, хвостатый решил зашвырнуть рабочую тетрадь подальше. Он справедливо рассудил, что пустующее пока что место предполагаемого упокоения его «марионеток» будет последним местом, куда они вздумают заглянуть.

— Буквы слишком мелкие, совсем ничего не разобрать, — пожаловался Джеймс. Он как мог напрягал зрение, поднеся раскрытую тетрадь почти к самому носу, но прочесть подобное, да еще при тусклом освещении льющегося через витражи расплывающегося света, оказалось выше его человеческих возможностей. Не помог даже фонарь с черным огнем.

— Гм… была тут у меня одна вещица, — пробормотал сэр Норлингтон и принялся рыться в походном мешке. — Если, конечно, треклятые гоблины ею не заинтересовались…

Старозаветный паладин извлек на свет небольшую шкатулку, доверху набитую разным хламом — от уже знакомых Джеймсу атласных лент и мешочков с травами до завернутого в черную ткань стеклянного шара и непонятных измерительных инструментов. Молодой рыцарь не раз задавался вопросом: для каких целей его спутник таскает с собой столько никому не нужных вещей, но не найдя ответа, списывал эту странность на силу привычки и чудачество старика.

— Да вот же оно! Давненько дело было… — Сэр Норлингтон наконец нашел, что искал. Этим предметом оказался весьма необычного вида механизм. Он состоял из двух стеклянных линз, установленных одна над другой и соединенных тонкими серебряными спицами. Между стеклами на металлическом кольце был растянут клочок ткани, настолько тонкой, что заметить ее можно было лишь под определенным углом. В основании прибора крепились крошечные скляночки, в которых перетекала серебряная жидкость, рядом размещались словно бы обычные швейные иглы — ушками к центру.

— Полагаю, вы сейчас мучаетесь догадками, Джеймс, — сказал сэр Норлингтон. — Гадаете, что же это такое… На деле вы видите перед собой уникальную вещь, равных которым в Ронстраде не осталось. Это, мой друг, стекла для охоты на невидимок.

— Невидимок? — поразился Джеймс. — Но почему вы не использовали эту штуковину, когда на нас напали фоморы?

— Потому что фоморы — вовсе не невидимки, — наставительно заметил старозаветный паладин. — Они просто прячутся, не позволяя наблюдателю сфокусироваться на них, но они видимы, и в их случае это всего лишь отвод глаз. Что же касается настоящих невидимок… Да, было время я на них охотился — только через эти стекла их и можно было разглядеть…

Говоря все это, сэр Норлингтон проводил с чудны́м прибором какие-то манипуляции. Сперва он открутил малозаметные винты в его основании, после чего вытащил из оправы кольцо с тканью и кольцо с иголками. Теперь между стеклами не было преград, и старозаветный паладин еще некоторое время подвигал их вверх и вниз, подбирая фокус.

— Будьте добры, Джеймс, подайте-ка сюда писанину нашего сбежавшего друга.

Джеймс протянул находку товарищу, и сэр Норлингтон разложил ее перед собой на ступенях постамента, аккуратно раскрыл и принялся осторожно перелистывать ногтем крохотные страницы.

— Так, ну это все дела давние, не слишком нам интересные, — бормотал себе под нос сэр Норлингтон, листая записи. — Нет, ну вы только подумайте, Джеймс, каково же упущение маленького проныры в том, что он сам научил нас понимать терновый язык — вот уж стоило бы ему подумать об этом загодя. И да, кое в чем я все-таки оказался прав — мы с самого начала значились в его планах. Тут встречается много малопонятных пометок и очень странные даты, но одно я теперь могу сказать точно — привел нас на Терновые Холмы именно Крысь. Весь памятный трюк с трактиром — его рук дело. Здесь упоминаются Голодный и Зверь, причем очень подробно описаны характеры и то, как следует их обмануть. «Голодный Зверь нипочем не узнает, кто эти путники, и вынужден будет впустить их и провести через дверь…» Кхм…

— Что насчет нашего пребывания здесь? — нетерпеливо спросил Джеймс. — Это должно быть в самом конце, вдруг там найдется что-то, что поможет нам выбраться!

Сэр Норлингтон перевернул еще несколько страниц, остановившись на последнем листке с записями. Здесь убористый текст выглядел тщательно выстроенным по пунктам, часть из которых была вычеркнута, а другая — напротив, подчеркнута.

«- Норкан из семьи Дворн так и не понял, что я подсказал ему, где отыскать розалита в цветении, не просто так. И все же он что-то подозревает. Этот нейферту опасен — нужно будет удостовериться, что он мертв прежде, чем сбежать. (Вычеркнуто).

— Приманить Кукольника птичьим фонарем. Пока он дойдет от холма Меганни, караван будет двигаться мимо Холма-со-старой-трубой. (Вычеркнуто).

— Облапошить Дж., а Н. и так ничего не будет соображать после ядовитой воды. Облапошить Дж. ничего не стоит: он поверил, что вывести человека из сна нейферту можно только ядовитой водой. Жаль, нельзя оставить Н. как он есть — они нужны оба. (Вычеркнуто).

— Отдать Кукольнику розалита. Это свяжет его и сильно замедлит. (Вычеркнуто).

— Пересечь Тер-Грата до захода солнца. Встреча с греббергами — очень не желательно. (Вычеркнуто).

— Не дать олухам подняться на холм — надписи на надгробиях могут все испортить. Провести их внутрь. (Вычеркнуто).

— Заговорить зубы, пустить пыль в глаза — это будет несложно: один — напыщенный и склонный к высокопарности тюфяк, другой — высокомерный зануда, считающий, что он в чем-то лучше первого, если читает тому уничижительные нотации. Как же Крысь устал слушать их бесконечные перебранки! Но скоро они, наконец, замолкнут… Убедить болванов спуститься в самый низ. (Вычеркнуто).

— В зале Магов все уже готово к пробуждению. Осталось лишь заполнить два пустых гробика. (Подчеркнуто).

— Вести себя осторожно. Ни за что не потревожить трау. (Подчеркнуто).

— Дождаться, пока уснут, пожелать сладких снов, хи-хи. (Подчеркнуто).

— Исполнить задуманное. Смотритель так ничего и не заметит, пока не станет поздно. Йо-хо, Крысь самый полезный и точно умнее всех! (Обведено и подчеркнуто несколько раз)».

Дальше ничего не было. Сэр Норлингтон закончил читать записи вслух и повернулся к Джеймсу:

— Ну, и что вы на этот счет скажете, Джеймс?

— Вы — высокомерный зануда, — не смог удержаться молодой рыцарь.

— Не менее чем вы — склонный к высокопарности тюфяк, о чем я не устану вам повторять. — Старозаветный паладин усмехнулся. — Но я не об этом. Что вы думаете о плане крысенка?

— Нам нельзя спать, — выделил наиболее, на его взгляд, важный момент Джеймс.

— Верно, если заснем, можем уже не проснуться, — кивнул сэр Норлингтон. — Кто-то должен оставаться караулить, пока другой дремлет. Не думаю, что маленький подлец сумеет совладать даже с одним из нас. Скорее, придумает очередную хитрость, а на это понадобится время. Что еще?

— «Смотритель так ничего и не заметит». Крысь пытается перехитрить его, — предположил Джеймс. — Мы можем только гадать, что это за существо и чем руководствуется, но, определенно, оно могло бы помочь нам, а мы — ему.

— Тоже правильно, — согласился сэр Норлингтон. — Остается лишь придумать, как его найти. Боюсь, что здесь и сейчас его нет, и вряд ли мы можем позволить себе просто сидеть и ждать, пока ему вздумается появиться в этом зале, — Крысь непременно найдет способ завершить начатое. Но в записях есть еще кое-что… Ну же, давайте, скажите то главное, на что вам следовало бы обратить внимание сразу!

— Эээ… — Джеймс несколько растерялся. — Там, кажется, упоминалось что-то вроде «не потревожить трау». В таком случае, полагаю, нам стоит задуматься над тем, чтобы как раз таки его «потревожить». Знать бы еще, кто или что это.

— Отлично! — заулыбался старозаветный паладин. — Вы совершенно правы, друг мой. Все, что каким-то образом нарушит планы Крыся, может в определенной мере помочь нам. И нам повезло, что я знаю, кто такие трау.

Сэр Норлингтон сделал паузу, явно ожидая наводящего вопроса. Но Джеймс лишь снисходительно улыбнулся — он уже успел хорошо изучить характер своего спутника и не торопился подыгрывать его тщеславию — зачем, если и так все расскажет. Старозаветный паладин деланно вздохнул и продолжил:

— Трау — как и фоморы, и нейферту, существа из-за порога, но при этом они являются сугубо ночными тварями — не могут появляться на солнечном свету, и все тут. — Сэр Норлингтон попытался вспомнить все, что он знает о трау: — В Ронстраде они встречаются крайне редко, и о самом существовании их знают совсем немногие: ведьмы, колдуны, цыгане. Когда-то и странствующие паладины не считали зазорным пользоваться услугами Темных Скрипачей. Трау — непревзойденные музыканты, играющие чарующие мелодии в ночной безлунной тиши, но их ценили вовсе не за этот талант. Ведь кроме виртуозного владения скрипкой, трау еще и прекрасные шпионы, способные добыть любые сведения: вы попробуйте что-то скрыть от того, кто способен проходить сквозь любые стены и является частью темноты.

— И как нам его найти, если он мастер скрываться? — не вытерпел Джеймс.

— Прежде всего, неплохо было бы выяснить, сколько мы тут торчим, и не слишком ли позднее время для трау? — Сэр Норлингтон снова принялся рыться в своем мешке. Он вытащил оттуда уже знакомое Джеймсу зеркальце в серебристой оправе, после чего выставил его перед собой и чуть слышно произнес:

Лги — не лги, а правды не скроешь…

Джеймс подошел к сэру Норлингтону и, терзаемый любопытством, заглянул тому через плечо. В зеркале отражалось лишь недовольное лицо старозаветного паладина.

Ткну гвоздем! Ткну! Ты застонешь?

Зеркало никак не отреагировало.

Ползет луна-нищенка там, по холму?

Луна-нищенка там? Я никак не пойму…

Лицо сэра Норлингтона в старом зеркале вдруг поплыло и постепенно почернело. Теперь там отражалось темное ночное небо, сокрытое хмурыми тучами. Джеймс уже ничему не удивлялся: он давно привык, что старозаветные паладины (по крайней мере, этот) немного колдуны. Хотя и не ему об этом было судить, учитывая то, что он сам являлся паладином из ордена, где заклинают огонь.

— Если нейферту склонны к ужасной музыке, — сказал молодой рыцарь, — то вы сэр, уже давно успел заметить, — к не менее невыносимым стихам.

— А с этим утомительным зеркалом можно разговаривать лишь стихотворно, — раздраженно ответил сэр Норлингтон. — Глупая шутка глупого волшебника, не к ночи он будь упомянут… Но тем не менее я вижу, что час вполне подходящий… — Старозаветный паладин оторвался от созерцания зеркальной глади и обернулся к своему спутнику с весьма неожиданным для того вопросом: — Вы умеете петь, Джеймс?

— Признаться, не очень, сэр, — смущенно отозвался молодой рыцарь, когда понял, что ему не послышалось. — Я если и пою, то непременно нескладно, музыка и рифмованный слог никогда не давались мне легко.

— Вот и отлично, что вы не умеете петь! — Воскликнул сэр Норлингтон, а Джеймс оскорбленно нахмурился: нет, все-таки его спутник был совершенно несносной личностью. — Вот и славно! Потому что от нас с вами требуется петь именно что нескладно, причем лучше сразу в два нерадивых голоса, тогда тонкий слух трау не выдержит подобного, и он будет вынужден явиться сюда, чтобы прекратить пытку. Знаете какую-нибудь песню или балладу? А, хотя… — он вдруг прервал себя и выразительно поглядел на Джеймса. — «Идем на юг», походную песню рыцарей ордена «Руки и Меча», помните, надеюсь?

Не дожидаясь ответа, старозаветный паладин тут же начал петь — несмотря ни на что у него получалось весьма недурно:

Наш путь лежит за край земли —

Дорогу стелют небеса.

Среди болот, что впереди —

Чудовищ мерзких голоса…

Джеймс собрался с духом и принялся подпевать, чувствую себя при этом невероятным болваном.

Сэр Норлингтон, в свою очередь, прекрасно знал, что Джеймс помнит эту балладу, ведь еще в самом начале их совместного пути, когда голова его была сплошь лыса, а борода представляла собой переплетение паутины, молодой рыцарь имел глупость напевать ее себе под нос на тракте. Когда же это было?! Кажется, добрых сотню лет назад — столько всего с того времени случилось…

Рассвет встречает страшный юг,

Бессмертной славой манит бой,

Скрепляя светом веры дух,

Зовет Лоргайн нас за собой.

А «имел глупость» Джеймс потому, что ворчливый и сварливый старик как раз из-за этой баллады впервые к нему придрался. Хмурясь и морщась, с видом, как будто его рот набит дождевыми червями, сэр Норлингтон начал осуждающе разглагольствовать: «Сэр Мур Лоргайн затеял великое дело, имея целью возродить паладинство, — говорил он с нескрываемым презрением и к самому упомянутому великому магистру, и к Джеймсу, который поет о нем баллады. — Но вот, что печально: именно поход Меча обернулся закатом для того самого паладинства. Немногие рыцари вернулись обратно, слишком велики были потери, а достигнутые цели — призрачны. В конечном итоге все захваченные ими земли достались некромантам. Ронстрад ничего не выиграл от того похода, но лишился своих лучших мечей и самых храбрых сердец. Хуже того — он лишился тех, кто мог воспитать истинную суть рыцарства в молодых сквайрах. Целое поколение рыцарей сгинуло в одночасье…»

Нас ждут и орки, и драконы —

Приносят ветры злую весть.

Но путь наш свят, ведь за корону

Ведут нас вера, долг и честь.

Молодой рыцарь пытался спорить, будучи еще не знаком с непреклонным характером спутника: «Но ведь осталась же память! — восклицал Джеймс. — Заветы магистра Лоргайна и по сей день ведут рыцарей. То, что его орден спустя годы был извращен и пал во тьму, ничуть не умаляет святости самого́ великого праведника!». На что старик ответил: «Пусть сейчас мои глаза плохо видят, но так было не всегда… — сэр Норлингтон говорил со злостью. — Сэр Мур Лоргайн был ослепленным, упрямым, не желающим принимать ничьи советы фанатиком. Поверьте, я знаю, о чем говорю, и мне горько видеть, как его славят. Именно на нем лежит основная вина за поражение, но при это именно его треклятое имя было поднято на стяг после смерти, и именно его помнят потомки. В то время как многие другие, гораздо более достойные славы рыцари сложили головы по его вине и совершенно забыты… Все знают эту бансротову балладу…»

Тогда Джеймс не нашел, что ответить. А сейчас… он даже не стал бы спорить. Он признавал, что строки в этой балладе, чего греха таить, были весьма высокопарными. И об идеалах в них говорилось высокопарных. К тому же, Джеймс понимал: сэр Норлингтон неслучайно о ней вспомнил — должно быть, решил преподать ему очередной урок. Разумеется, сейчас молодой рыцарь, пережив боль, плен, обман и предательства, окунувшись в грязь Терновых Холмов с головой, несколько изменил свое отношение к излишней торжественности и рыцарскому самопожертвованию, сиречь претенциозному самоубийству, если переводить с языка сэра Прокарда Норлингтона. А старозаветный паладин решил, видимо, показать своему молодому товарищу разницу между ним теперешним и ним тогдашним, не иначе. Нашел время, что сказать…

Коль бьется гордостью душа,

И кровь лихая горяча,

Пустые грезы развенчав,

Зовет нас в путь Поход Меча…

Старозаветный паладин оборвал пение так резко, что молодой рыцарь даже вздрогнул.

— Что вы?.. — начал было Джеймс.

— Тихо! — Сэр Норлингтон предостерегающе поднял вверх указательный палец. — Кажется, я его вижу. — И предусмотрительно перейдя на шепот, добавил: — За нами наблюдает трау. Осторожно поверните голову и взгляните вон туда… в тени алькова, на стене справа — видите?

Джеймс посмотрел в указанную сторону и действительно сумел различить в каменной кладке пару темно-синих глаз, внимательно наблюдающих за ними. На мгновение их взгляды встретились, и Джеймс невольно вздрогнул.

Взяв себя в руки, молодой рыцарь осторожно шагнул в сторону необычной стены:

— Почтенный господин трау, — позвал он, — не будете ли вы столь любезны, чтобы открыться нам, коль уж вы здесь?

Сэр Норлингтон хотел что-то сказать, но передумал — он прекрасно понимал, что нет ничего хуже, чем демонстрировать незнакомым существам отсутствие согласия между собой. Потому он просто отошел в сторону, предоставив Джеймсу вести переговоры. Тем более что трау уже показался на свет — непосредственность молодого рыцаря и манерное обращение явно подкупили его.

Сначала из стены показалась изящная скрипка вишневого цвета, висящая на ремне, затем — серый, под цвет камня, плащ, на котором инструмент был закреплен, а затем уже все существо покинуло свое укрытие, выйдя спиной вперед. Незнакомец был высок и строен, он был облачен в одежды, будто сшитые из множества лент. Его иссиня-черные волосы струились по плечам, очень длинные и изящные пальцы правой руки сжимали тонкий смычок, левая ладонь при этом предостерегающе лежала на рукояти кинжала-трезубца, висящего на поясе. Трау робко озирался, в его огромных темно-синих глазах застыла неуверенность.

Полностью выйдя из стены, которая, как и прежде, выглядела непроницаемой, пришелец развернулся к рыцарям лицом и заговорил; его трепещущий голос выдавал немалое волнение:

— Позвольте представиться, Роффе, сын Руффе, сына Руфуса, сына… впрочем, мое полное имя будет для вас слишком долгим, — с некоторым сожалением в голосе произнесло существо: очевидно, что если бы трау заговорил с другим трау, то мог бы произносить свое имя часами, перечисляя всех предков до самого основателя рода. После чего терпеливо и невозмутимо выслушал бы полное представление с другой стороны.

— Джеймс Доусон, паладин ордена Священного Пламени, к вашим услугам, — представился рыцарь. — А это мой спутник, почтенный сэр Прокард Норлингтон.

Трау слегка поклонился и демонстративно убрал руку с кинжала:

— Ваши слова были учтивы, добрые господа, чего нельзя сказать о вашем пении. Мне горько просить вас замолчать, но я вынужден это сделать, как и поинтересоваться, кто вы, и какими путями попали сюда, где не место существам с теплой кровью.

Джеймс вежливо поклонился в ответ и вдруг почувствовал, как его сердце будто кольнули иглой. Он непроизвольно поморщился, отмечая странное ощущение, которое, по всей вероятности, вызвало присутствие трау. Это было, как внезапно появившийся страх преследования, ощущение того, что где бы ты ни остановился, ты будешь в опасности, что где бы ни заснул, уже не проснешься, и что бы ты ни съел — все отравлено.

Джеймс бросил короткий взгляд на сэра Норлингтона — старозаветный паладин хмурился, но выглядел при этом не раздраженно, а печально: словно вспомнил о незавершенном деле. Это подтверждало предположения молодого рыцаря.

Трау при этом выглядел скорее заблудившимся, чем представляющим угрозу. Он покусывал губу, а его длинные острые уши едва заметно шевелились, будто он вслушивался в подземные звуки и выискивал опасность для себя. Только лишь теперь Джеймс как следует разглядел нового знакомого.

Роффе, хоть отдаленно и походил на человека, но при ближайшем рассмотрении в нем нельзя было найти ничего людского. Скорее он походил на эльфа, лицо которого растрескалось из-за излишней эмоциональности и переживаний. При этом, очевидно, он был молод (как для трау), в нем проглядывали черты детской простоты и бесхитростности. При этом он влиял на собеседников, вселяя в них мрачность и беспросветность, вероятно, неосознанно, и подобное было лишь частью его природы.

Заставив себя не обращать внимания на собственное гнетущее состояние души, молодой рыцарь сказал:

— Увы, мы оказались здесь не по своей воле. Нас привело в этот зал бесчестное существо, которое…

— Тут есть еще кто-то? — забеспокоился Роффе.

Он принялся озираться, выискивая третьего спутника своих новых знакомых и вновь положив ладонь на рукоять кинжала-трезубца. И хоть до сего момента кожа трау была крайне бледной, сейчас он побелел еще сильнее. Длинный нос Темного Скрипача с усилием втянул воздух, после чего трау чихнул и закашлялся. Запах ему определенно не понравился.

— Его зовут Крысь, он из породы полумышей и долгое время был нашим проводником, — сказал старозаветный паладин. — Думаю, этот мерзавец должен быть знаком вам, потому как уже не первый раз появляется здесь.

— Эдакий вечно жалующийся на жизнь маленький страдалец с книжкой, в которую он записывает все свои горестные стенания? — Трау тяжело вздохнул. — Знаком, добрые господа, и это знакомство не может меня не тревожить.

Роффе снял со спины скрипку, вскинул смычок, и принялся играть — вместо ожидаемой музыки рыцари услышали шум дождя, скрежет ключа в замке и гулкий звук шагов по деревянному полу:

— Однажды он уже обманул меня, пообещав, что никогда более не появится здесь, — не прекращая игры, сказал трау. Мелодия стала более резкой, помимо этого к звукам, порождаемым скрипкой и не имеющим ничего общего со стонами обычной скрипки, добавилось отдаленное эхо грозы. — В тот раз мне не следовало жалеть его, но он выглядел таким несчастным, что я не решился сделать то, что был обязан… Увы, но за ошибки приходится расплачиваться — отныне я понесу самое строгое наказание — лишусь своей скрипки на целую сотню лет, если, конечно, не произойдет нечто похуже.

— Что может для трау быть важнее его скрипки? — усомнился сэр Норлингтон.

— То же, что и для вас, людей, — жизни тех, кого любишь. Потому что, если это существо преуспеет, то, боюсь, многие умрут, очень многие.

— Вы знаете, что он задумал? — спросил Джеймс.

Роффе сразу как-то сник, скрипка жалобно вскрикнула и, горестно вздохнув с последней нотой, смолкла. Когда трау заговорил, его голос перешел на зловещий шепот:

— Это усыпальница тех, кто погубил Терновые Холмы и не остановился бы ни перед чем, чтобы сохранить свою власть над тем, что осталось. А ведь осталось не слишком-то много. Сейчас в наших землях царит Вечная Осень. Но если проснутся вот эти, — трау обвел смычком вокруг, указав на безмолвные саркофаги, — то ей на смену придет Зима-Без-Надежды, Зима-Без-Конца. И тогда Чуждые Королевства вымрут.

— И какое место в его планах можем занимать мы?

— Смотритель, да воздастся ему в Небесной Склепе, зачаровал саркофаги. Их постояльцы не могут покинуть места своего упокоения самостоятельно, но… — трау смолк.

— Что? — нетерпеливо спросил Джеймс.

— Этот Крысь… Он не выглядел тем, кто способен на подобное.

— Как вы думаете, зачем Крысь хотел пробудить усопших? — спросил Джеймс.

— Я не знаю, что они могли пообещать ему, но что бы это ни было — оно не стоит гибели мира. Теперь нам остается надеяться только на милость Смотрителя…

— Я полагаю, — начал сэр Норлингтон, — что мы являемся важной частью планов Крыся. Если бы мы смогли отсюда выбраться…

— Боюсь, без помощи Смотрителя мне не удастся вытащить вас отсюда. Я не могу открывать железные двери, а вы, как и прочие, не привыкли ходить сквозь стены. Моих сил не хватит, чтобы открыть для вас проход, и я не знаю, что должно произойти, чтобы хватило…

— Вы ведь не можете оставить все так, как есть, верно? — взмолился Джеймс. — Иначе маленький обманщик получит желаемое. Помогите нам — только так можно избежать катастрофы!

— Вы правы, — негромко проговорил Роффе. — Я не могу отправиться домой и забыть о том, что вы здесь. Ведь этот Крысь хитер — он найдет способ воплотить свой ужасный план!

— Вы поможете нам, почтенный Роффе? — спросил сэр Норлингтон.

— Не я. Смотритель. Я лишь возьмусь донести до него ваши слова. Ждите здесь.

Сказав это, трау закинул скрипку на ремне за спину и принялся пятиться, пока полностью не скрылся в стене, из которой незадолго до этого появился.

Джеймс и сэр Норлингтон переглянулись — теперь им предстояло ждать. Обоим хотелось верить, что недолго. Трау ушел, но тоскливое чувство обреченности не развеялось…

* * *

Спали, как и условились, — по очереди. Первым на стражу встал старозаветный паладин, и Джеймс сам не заметил, как провалиться в сон, который казался ему спасением от набирающего остроту чувства голода вкупе со злостью из-за вынужденного бездействия.

Но спасения не вышло. Мир грез обернулся для молодого рыцаря очередным кошмаром. Во сне он отчетливо видел свою Инельн, облаченную в платье-саван и лежащую без движения под серым могильным камнем, поросшим плющом и терном. Грудь девушки тяжело вздымалась, выцветшие волосы раскинулись вдоль плеч безжизненными нитями, а повернутое к нему лицо напоминало потекший воск. Сквозь ее тело проросли розы. Рядом с суженой Джеймса, в таких же могилах, лежали другие люди — знакомые ему люди! — их было много, намного больше, чем можно было представить, и каждый являлся обладателем своего надгробного камня. Зрелище это само по себе было настолько ужасным, что хотелось немедленно открыть глаза и проснуться, но хуже всего было четкое осознание того, что он видит перед собой вовсе не Терновые Холмы, а превращенные в безлюдные пустоши окрестности Гортена, вовсе не Чуждые Королевства, а родной и милый сердцу Ронстрад, в который неведомо как пришла Терновая Вечная Осень.

Джеймс очнулся в холодном поту, в полной уверенности, что сомкнул глаза всего на минуту.

— Уже выспались, мой друг? — с сомнением в голосе поинтересовался сэр Норлингтон.

Старозаветный паладин сидел, прислонившись спиной к хрустальной стенке собственного гроба. Он внимательно наблюдал за закрытыми дверьми, положив себе на колени фламберг. Вокруг рукояти меча и кисти сэра Норлингтона были обмотаны ленты — при этом Джеймс не узнавал многих узлов — и как это ему удалось справиться с непослушными полосками ткани?

Застонав, Джеймс поднял тяжелую, будто вымощенную изнутри камнем, голову с походного мешка, который сослужил ему в качестве подушки весьма плохую службу — ребра доспеха торчали и давили — все время, что он спал, они болезненно упирались ему в затылок:

— Отчего-то все сны, что снятся мне здесь, обращаются в кошмары. Должно быть, это от голода. Последний раз мне довелось поесть в лагере Красных Шапок, и, надо сказать, это была не лучшая из трапез.

— У меня и ее не было, — мрачно напомнил сэр Норлингтон, и Джеймс тут же устыдился своих слов, ведь его спутнику приходилось намного тяжелее, чем ему.

— Простите, сэр. Я не должен был. Это все стены и воздух — они давят, вгоняют в отчаяние.

— Это плохое место, — согласился старозаветный паладин. — Выстроенное с отвратительной целью бесчестными людьми. Но оно заставило меня вспомнить кое-что… а именно те заветы, хранить которые я когда-то клялся. Знаете, Джеймс… — Сэр Норлингтон потер уставшие веки — было видно, как на самом деле он устал. — Всю свою жизнь я жалел о том, что однажды не исполнил того, что был должен. А понесенное мной наказание — то, что со мной сделали… то, каким вы меня увидели при нашей первой встрече — лишь усилило во мне злость. Никакого покоя. Никаких ожиданий. Только переживание горечи утрат. А еще осознание того, что люди — это худшие существа на всем свете… Я глядел на вас, пока вы спали… на вашем лице было столько страха — настоящего, человеческого. Когда боишься по-настоящему, когда переживаешь искренне. Я на подобные эмоции уже давно не способен. Когда мы попали на Терновые Холмы, я лишь утомленно подумал: «Ну вот, опять!». У меня забрали не только молодость. У меня забрали то, что делало меня живым. Я пропустил просто все на свете. Раз — и я полуслепой хромой старик, волокущий свое разбитое ведерко к колодцу. Я не умею переживать. Лишь один раз за последние два века слеза выбралась из моего глаза, будто крошечная колючая тварь, которой не терпелось родиться на свет. Тогда умер мой сын. На деле он не был моим сыном, но я всегда считал его таковым. Вы смотрите на меня с жалостью… не стоит, Джеймс. Моя пропущенная жизнь… я заслужил ее. Я не верю во вторые шансы, в искупления, в, упаси Хранн, замаливание грехов. Я просто знаю, что все наши проступки идут за нами след в след, прикидываются нашими тенями, и… Я вижу, вы не понимаете, к чему я клоню… Я продал свою жизнь. Рыцарство, тоже мне… вера, любовь, надежда, честь… Я слышал эти слова много раз, но я не понимаю, что они значат. Когда я спрашивал, отчего мы не содрали шкуру с хвостатого уродца и не выпытали у него все, вы сказали: «Мы — не такие люди».

— Сэр, я…

— Нет, Джеймс. Вы поглядите на них. На этих безвременно почивших в своих хрустальных гробах… Проспали свою жизнь, как и я. «Мы — не такие люди». Касательно вас я и не сомневаюсь: вы — хороший человек, Джеймс. Из тех, кто умирает рано, понимаете? Нет? Ильдиар де Нот правильно вас воспитал. Как сумел, он научил вас, что есть плохо, а что хорошо. Ильдиар де Нот — достойный человек, искренний, храбрый, честный… Вы знали, что он очень похож на моего сына?

— Я вообще не знал, что у вас был сын, сэр.

— Да, очень похож… Как две капли воды. Те же неудержимость, горячность, нетерпение и как следствие склонность спотыкаться и падать лицом на торчащие гвозди. И мне казалось, что я пытаюсь уберечь вас от падения на гвозди. Понимаете? Нет? Ну и не важно. Что я хочу сказать? Я — как они, как эти твари в хрустальных гробах. И я волочу собственный гроб на цепи за спиной. Развязка близка, и очень скоро мне придется выбирать: пройти проторенным путем, волоча его, или сбросить и пусть разбивается к Бансроту. Я проспал всю жизнь, и очнулся в другую эпоху. Все мои наставления… они… я будто пытаюсь затянуть вас в прошлое. Я сижу здесь, в этой усыпальнице, гляжу на них и гадаю: что могут знать люди о нынешних временах, когда они их не видели, не слышали ничего о них, не чувствовали их. Они встанут. Отбросят крышки. Потянут затекшими шеями. И попытаются вшить в сегодня их собственное вчера. Они попытаются перекроить все кругом под то, что помнят лишь они. И мне кажется… нет, я уверен! Уверен, что пытался делать то же самое. Пытался перекроить вас по своему разумению… Не понимая, что мне все равно никого не уберечь от проклятого падения на эти проклятые гвозди.

— Сэр, вам точно следует отдохнуть, — тяжело вздохнул Джеймс. — Эти стены давят не только на мой разум. Поспите, я покараулю.

Сэр Норлингтон кивнул и закрыл глаза. Джеймс некоторое время с тревогой смотрел на него — очевидно, бывшему старику приходилось еще хуже, чем ему. Груз прошлых ошибок способен взрастить в душе таких демонов, которые сожрут изнутри и даже крошки не оставят. Вся горечь Джеймса о разлуке с Инельн не шла с этим ни в какое сравнение, ведь, несмотря на тоску, в нем жила надежда, в то время как сэр Норлингтон, копаясь в своем прошлом, способен был опереться лишь на потери и сожаления. Можно было лишь позавидовать силе духа этого человека…

Джеймс настолько ушел в свои размышления, что не сразу заметил: массивная дверь с изображением оплетенного терном кристалла в центре начала открываться. Никакого скрипа, ни единичного лязга металла — створки просто бесшумно разошлись в стороны, открывая проход для кого-то. Из черноты коридора до слуха рыцаря донеслись тяжелые шаги, будто грохотали по камням несколько пар рыцарских башмаков.

— Сэр Норлингтон, вставайте! Да очнитесь же! — Джеймс пытался растолкать товарища.

Старозаветный паладин открыл глаза в тот самый миг, когда появившийся из мрака незнакомец вошел в залу.

Сколько уродливых монстров и жутких тварей за короткое время своего пребывания на Терновых Холмах уже повстречали ронстрадские паладины! Каких только они не видели странностей и того, что при ином раскладе должно было быть просто невозможным! И все равно всякий раз они искренне поражались все новым искаженным, извращенным, немыслимым изыскам Чуждых Королевств. Вот и появившийся в дверях незнакомец предстал для них во всей своей отталкивающей красе.

С виду это был худой мужчина с впалым, уставшим лицом старого, давно потерявшего всякий интерес к работе, палача. Одно но… его кожа, волосы и ткань одежды были сплетены из тонких нитей разных оттенков фиолетового. Узкое лицо было соткано из нитей бледных, как пух чертополоха. Оно отличалось жесткостью черт и живой человеческой мимикой, но это не отменяло того факта, что незнакомец напоминал ужасную куклу. Длинные, достигающие груди волосы были темно-пурпурными, они шевелились как живые, ежесекундно сплетаясь в вязь непонятных символов и тут же расплетаясь обратно. Подолы чернильной мантии стелились за незнакомцем по полу, и казалось, они текут, казалось, что это вовсе не ткань, а густая жидкость.

Плетеного Человека сопровождало двое существ с вздернутыми, словно порывом ветра, прическами, в которых срослись длинные черные волосы и угольные перья. Войдя в зал, они распрямили спины и гордо вскинули головы — пришельцы были так высоки, что в коридоре им приходилось идти согнувшись. Белые лица тварей походили на треснувшие фарфоровые маски, достойные театра ужасов: вместо глаз в гладкой коже зияли смоляные разрезы, будто сделанные ножом крест-накрест, а от лишенных губ ртов по лицам расходились длинные черные трещины. С каждым выдохом из оскаленных пастей в воздух вырывалось облачко пыли, а легкие незнакомцев издавали скрежещущие звуки, словно внутри них работали какие-то механизмы. Одеты твари были в черные складчатые плащи и камзолы, плотно облегающие угловатые тела, а в длинных руках они сжимали рукояти волнистых мечей, с вороненых клинков которых на каменный пол капала смола.

— Спригганы… — едва слышно прошептал сэр Норлингтон и попятился, поднимая меч.

Последовав его примеру, Джеймс отступил вглубь алькова. Его собственный меч послушно покинул ножны.

Первый из монстров вошел в зал, грубо вытолкнув перед собой трау — непривыкшее к подобному обращению, робкое существо споткнулось и беспомощно растянулось на полу. Поднимаясь, Роффе едва слышно всхлипывал и бережно прижимал к груди обломки разрубленной пополам скрипки. Он крепко держал ее, не в силах отпустить, как безутешная мать — умершее дитя. Порванные струны инструмента сиротливо обвисли, как, впрочем, и правая рука его владельца, переломанная в области локтевого сустава. Глаза трау были полны серебристых слез, и еще в них застыл страх, самый сильный и примитивный из всех, — страх перед причинением боли. Второе из черно-оперенных существ тянуло за собой железную нить, на конце которой, болтаясь в затянутой вокруг шеи петле, беспомощно волочился по полу Крысь, оставляя на мраморных плитах грязные кровавые полосы. Его обращенная вверх морда была превращена в жуткую рану, будто полумышь раз за разом жестоко били головой об острые камни. Правый глаз почти полностью вытек — опухшее слипшееся веко едва заметно дрожало, прикрывая то, что под ним осталось.

— Сейчас самое время, Джеймс, — негромко проговорил сэр Норлингтон.

Молодой рыцарь кивнул. Яркое пламя охватило его ладонь и тут же перепрыгнуло на клинок, затягивая собой дол, лезвия и поглощая острие.

Ответом ему стал злобный скрежет, как будто мельничные жернова задели друг друга, кроша камень вместо зерна. Ближайший к молодому рыцарю спригган вдруг мелко затрясся, запрокинув голову, выпуская в воздух из легких целые тучи пыли и издавая эти жуткие, режущие слух, звуки. Джеймс не сразу сообразил, что это смех.

— Бросьте свои игрушки, — холодно приказал Плетеный Человек. — Против моих слуг они вам не помогут. Стоит мне сказать одно лишь слово, и Верберин с Креслином с радостью отрежут головы любому из вас.

«Верберин, — вдруг подумал Джеймс. — Где я мог слышать это имя?».

— Зачем бы ты ни пришел… — В глазах сэра Норлингтона не было страха — лишь одна мрачная решимость. — Что бы ни приказал им… Мы не сдадимся. Я прекрасно знаю, на что способны спригганы. Я видел, что эти чудовища делают с теми, кто попадает к ним в плен.

— Больше они не берут пленных. — На нитяных губах Плетеного Человека появилась усмешка.

Одна из облаченных в сумрак фигур, подняв волнистый меч, шагнула в сторону сэра Норлингтона, другой спригган вскинул клинок в направлении Джеймса, но хозяин жестом остановил их. Оба замерли, будто так и умерли стоя.

— Вы не можете оторвать глаз от них? — Плетеный Человек выглядел самодовольным. — Это немудрено, ведь они совершенны, — он говорил тоном какого-нибудь провинциального владетеля, расхваливающего особенности своих охотничьих собак. — Мои совершенные убийцы… И совершенны они не только потому, что им в их деле не найти равных, а в силу того, что сначала они прикончат своих врагов, после — их слуг, а затем точно так же убьют женщин, стариков и детей, не задумываясь и не сомневаясь. Хорошему оружию не положено рассуждать, а они и есть — оружие, не задающее вопросов и не знающее пощады. Любуйтесь, пока у вас есть чем…

Один из спригганов по-прежнему стоял без движения с вскинутым мечом. Второй же повернул увенчанную перьями голову, устремив черные щели-глаза на хозяина. Он ничего не сказал — в непроглядных провалах было невозможно прочесть эмоции, но Джеймс готов был поклясться, что не задающему вопросов оружию совсем не понравилось, как о нем отозвались.

— Я сказал вам бросить ваши бесполезные игрушки!

Плетеный Человек не пошевелил и пальцем, но в тот же миг фламберг старозаветного паладина вдруг стал невыносимо тяжелым и вывалился из его ослабевших рук — не помогли даже ленты, которые прежде связывали меч и его хозяина. Почти сразу же Джеймс в недоумении выронил Тайран — пламя на клинке погасло с такой же легкостью, с какой сам молодой рыцарь разжал переставшие слушаться пальцы. Клинки звякнули, одновременно ударившись о каменные плиты пола.

Плетеный Человек улыбнулся. На его нитяном лице появилось отвратное выражение, как будто он не просто радовался беспомощности загнанных в угол паладинов, а наслаждался ею, смаковал ее, как спелую винную ягоду. Джеймс видел, что это существо было из тех, кто питается чужой болью, чужим страхом. Несмотря на всех тех, кого он встречал на Терновых Холмах, несмотря на присутствие жутких спригганов, он понял, что сейчас стоит напротив худшей из всех возможных тварей. И беда была в том, что они сами его сюда позвали. Разумеется, молодой рыцарь сразу же понял, кто это такой. И тот словно прочел его мысли:

— Вы так расстарались, чтобы меня увидеть, а теперь, смотрю, не очень-то рады, — сказал Плетеный Человек. — Впрочем, как бы меня не тешило переполняющее вас отчаяние, я тоже не рад этой встрече, ведь из-за нее мне пришлось спуститься туда, где я не появлялся почти тысячу лет и думал, не появлюсь еще столько же. Но слухи… если бы не слухи о готовящемся ритуале пробуждения…

— Мы ждали здесь вовсе не вас! — в яростном негодовании вскинулся Джеймс. — Мы ждали величайшего из магов, мудрого и могущественного человека. А явился изувер! Тот, кого мелочно радует доставлять страдания другим.

— Мелочно? — холодно произнес Плетеный Человек. — Страдания — это единственное, что еще имеет ценность на осенних холмах. А страдания тех, кто заслужил их… — он остановил взгляд на застывшем на коленях трау, — это моя собственность по праву.

Роффе выглядел так, словно из него вырезали его душу. Хотя если вспомнить слова сэра Норлингтона о связи трау с его скрипкой, то, вероятно, так все и обстояло. Роффе был все равно, что мертв, и сейчас держался в мире живых будто по инерции, а быть может, ему просто не давали умереть…

— И чем же он заслужил подобное? — гневно спросил Джеймс.

— Он подвел меня… — последовал ответ. — Допустил, чтобы эта падаль, — Плетеный Человек поглядел на изувеченного Крыся, — вытворяла, что ей вздумается.

Усатое существо под его взглядом пронзительно заверещало, сотрясаясь в судорогах от боли. Крысь то и дело хватался руками за душащую его удавку, но был не в силах даже немного ослабить ее своими пальцами. Присмотревшись, Джеймс увидел, что суставы на обеих его руках раздроблены, а фаланги превращены в жалкие обрубки. Несмотря на все то зло, что причинил им хвостатый, молодому рыцарю вдруг стало его невероятно жалко — несчастный Крысь никогда уже не сможет держать свое крошечное перо.

— Мне были нужны ответы… — Плетеный Человек проследил за взглядом Джеймса. — А спригганские наперстки-вороты наилучший метод их получить.

— Чего вы пытаетесь добиться своей жестокостью? — глухо спросил Джеймс.

— Пытки и страх смерти позволяют добиться нужного результата быстрее всего, или, быть может, вы не согласны? — Он покачал головой. — Хотя мне не нужно ваше согласие… Мне нужно, чтобы вы истекли кровью настолько медленно, насколько это возможно. Мне нужно, чтобы вы при этом кричали, но не просто вопили от боли, а честно открыли мне, что вы были намерены делать с пустыми гробами? Как именно вы планировали провести ритуал пробуждения? А еще — куда вы спрятали стеклянные ключи? Креслин…

Один из спригганов снял с пояса нечто, напоминающее цепь с торчащими штырями, фигурными замками, тонкими серебряными трубками и винтом ворота. Сжимая в одной руке свой меч, другой он принялся ловко вертеть и складывать цепь, собирая из нее какую-то жуткого вида машину.

— Пока Креслин готовит «Вымогатель», — начал Плетеный Человек, — может быть, вы расскажете мне все сами? Отцедите немного откровенности, как сделали до вас эти двое? — Он указал на Роффе и Крыся. Полумышь при этом повернул свою голову — удивительно, но на его морде будто бы проступало удовлетворение. Казалось, он улыбался…

— Подумать только! — неожиданно вступил в разговор сэр Норлингтон. — Великий Смотритель грозится выпустить из двух жалких человечишек всю кровь! Великий Смотритель грозится заставить нас изойти в криках! Вот только он не знает, что скорее поскользнется на нашей крови, и оглохнет от наших криков.

— Сэр, — испуганно начал Джеймс, — быть может, все же не стоит…

— Что?! — Плетеный Человек глядел на старозаветного паладина удивленно. — Кое-кто тут настолько уверен в себе, что пытается угрожать мне? Что ж, возможно, двое живых наглецов — это слишком много. Чтобы пролить свет на кое-какие детали, достаточно будет и одного.

— Именно с этого и начинается падение… — сказал сэр Норлингтон.

— Убей его, Верберин. — Плетеный Человек указал на старозаветного паладина сприггану, волосы которого вперемешку с перьями походили на высокую корону. Истекающий смолой меч взметнулся в воздух, но тут рыцарь сказал то, что заставило Смотрителя передумать и в очередной раз остановить своего слугу:

— Великий Смотритель оказался именно там, где было нужно.

— Что? — Плетеный Человек сделал шаг к паладинам.

— Я кое-что понял, — сказал сэр Норлингтон. — Вернее, я понял все. Именно ваши слова дополнили картину. Если бы не слухи о готовящемся ритуале пробуждения, вы бы не спустились сюда еще тысячу лет? Что ж… как удачно совпало, что до вас дошли эти слухи. Быть может, если бы ваши глаза не были сплетены из ниток, вы бы увидели все эти очевидные вещи: пустые гробы, двое чужаков, записи в некоей книжице, намеренно подброшенной двум олухам, чтобы они попытались дозваться до некоего трау, который привел бы сюда… Ха-ха-ха! — Старозаветный паладин невесело рассмеялся. — Все это — лишь авантюра, которая была спланирована с одной единственной целью — чтобы великий и могущественный Смотритель сам лично спустился сюда! Быть может, мне стоит напомнить вам, кому из лежащих здесь, это может быть нужно и зачем?

В этот самый миг дверь в усыпальницу начала закрываться. По тому, как затравленно обернулся на нее Плетеный Человек, Джеймс понял, что сэр Норлингтон оказался прав.

— Проклятье, — прошептал Смотритель.

Спригганы встали рядом с ним, держа мечи наготове. Трау, не отпуская от груди того, что осталось от скрипки, спиной вперед заковылял в сторону пустых гробов и замерших подле паладинов. А предоставленный сам себе Крысь исхитрился-таки стянуть с себя ослабевшую удавку и пополз к Джеймсу, судя по всему, надеясь найти у него защиту.

Крышки хрустальных саркофагов с жутким скрипом пошли трещинами и тут же разлетелись стеклянными брызгами, засыпав осколками мраморные плиты по всему залу…

* * *

…В это самое время на поверхности молния по имени Меганни неожиданно вздрогнула, будто отряхиваясь от вековой пыли. Ее сапфировые вены засияли, и она засветилась в ночи, будто титанический фонарь. Словно древняя колонна, на капитель которой навалили тяжелую балку, она вся изошла мелкими трещинами. В следующее мгновение она напряглась, точно из нее потянули все ее жилы, сверкнула и с чудовищным громом исчезла.

Синюю вспышку видели во всех уголках Терновых Холмов.

Но никто не заметил молодую девушку с темно-синей, исписанной ветвистым сапфировым рисунком кожей, падающую из самой сердцевины погасшей молнии. Она открыла глаза в воздухе, будто очнулась от долгого сна, и в первое мгновение не поняла, что происходит и где она находится. Она летела вниз, камнем падая на землю, а ветер рвал ее синие волосы. Она закричала, и в ее крике раздались шипение и жуткий треск.

Секунду спустя она поняла, что уже не падает, но по-прежнему кричит, и замолчала.

Молния по имени Меганни лежала на руках у высокого, невероятно тощего и сутулого существа в черном плаще с пелериной. У него был длинный узкий подбородок, а на голове — высокий бархатный колпак со свисающей к носу кисточкой. Помимо этого нежданный спаситель являлся обладателем длинного носа, раскосых глаз с озорным прищуром и хитрой ухмылки на тонких губах, казалось, соединяющей оба его уха.

Он стоял на плотном облаке, словно специально предназначенном для использования в виде подставки для ног.

— Ты? — пораженно спросила девушка.

— А это ты? — спросил в ответ тихим и вкрадчивым голосом спаситель.

— Это сон? — спросила она, пытаясь прикоснуться к его лицу кончиками пальцев, проверить, насколько он материален.

— Несомненно, — подумав, ответил он. — Такой же, как и явь.

— Мой отец?

— Мертв.

— Моя мать?

— Мертва.

— Мои братья?

— Мертвы.

— Мои сестры?

— Мертвы.

— Ты?

Он на мгновение затаил дыхание.

— Сейчас снова жив.

— А я?

Месяц хитро улыбнулся. И исчез вместе с молнией по имени Меганни. С того времени его долго не видели на небе…

* * *

…Тем временем, в глубине холма, в самом сердце усыпальницы, мраморный пол которой устлали осколки хрусталя, происходило нечто недоброе. Спавшие в стеклянных гробах начали подниматься из них, отряхивая с себя мелкое крошево. Бледные ссохшиеся пальцы хватались за края своих хрустальных тюрем, изрезая в кровь руки об осколки.

…Когда-то их было двадцать, величайших магов страны Терновых Холмов. И все они ненавидели друг друга — заклинательные династии Фера, Нейн, Крамолла и Терненби, полноправные властители этих земель, соперничали между собой вот уже более сотни лет. Зависть и недоверие сменились открытой враждой в тот день, когда в долине Григ-Дарроган, прежде никому не нужной и малообжитой, был открыт неисчерпаемый источник колдовского камня — обсидиана. Ни у кого из великих семей не получалось наладить его добычу — раз за разом все новые копи то наполнял удушливый газ, то сотрясали взрывы, то в них случались обвалы, отбрасывая работы назад и погребая под собой сотни рабов. Маги стали обвинять в кознях друг друга, и вскоре между четырьмя королевствами разразилась долгая и жестокая война, в которой не могло быть победителей…

Если бы Джеймса спросили, откуда он все это узнал, он не смог бы ответить. Внезапно открывшееся ему походило на шепот в голове или… как будто кто-то писал в его сознании, обмакнув длинный тонкий палец в смолу. Молодой рыцарь затрусил головой, но шепот не прекратился, а палец продолжил выводить линии… голова Джеймса заболела.

…Поначалу в войне с каждой из сторон сражались верные вассальным клятвам армии. Тысячи воинов сходились на полях сражений и осаждали каменные твердыни, величайшие герои проливали кровь во славу своих повелителей. В горнило войны были брошены все ресурсы, как людские, так и магические. В гигантских подземных кузнях ковали оружие и доспехи, в алхимических лабораториях изобретались все новые яды. Война захватила с собой всех, от самых ничтожных из бедняков до самых благородных рыцарей — всеми ими жертвовали без стеснения и жалости, всех их мололи винты машин. Но время шло, а ни мира, ни победы не было — к несчастью для всех, силы, вовлеченные в войну, магические и человеческие, оказались равны… Все Чуждые Королевства превратились в затяжное поле боя, длящееся десятилетия…

Джеймс пытался отогнать наваждение, но смоляные строки жуткой истории все врастали в него. Голова болела все сильнее, но при этом он прекрасно видел, что происходило кругом. Он сжимал подобранный с пола Тайран дрожащими руками и видел, как мертвые встают… Хотя они ведь никогда и не были мертвы. Более того — как теперь оказалось, они даже не спали! Джеймс содрогнулся, в один миг осознав, что все время, которое они с сэром Норлингтоном провели в усыпальнице, здешние хозяева вовсе не были погружены в беспамятство. Они всего лишь замерли без движения, до поры притворившись спящими, и при этом прекрасно все слышали и всему внимали. Сейчас, когда их обман раскрылся, им больше не было необходимости себя сдерживать.

…Тем временем люди, влачившие под дланью чародеев все более жалкое существование, стали роптать. В королевствах магов начали вспыхивать бунты и мятежи, оружие, призванное убивать врагов, обращалось против своих хозяев. Все больше воинов отказывалось сражаться, люди хотели получить ответ: ради чего они проливают кровь и гибнут в бессмысленной войне, в то время как на ней складывало свои головы уже следующее поколение, а конца этому безумию все еще не было видно. Солдаты отказывались идти в бой даже за куски черного камня, который в то время имел огромную цену… И тогда, разочаровавшись в верности людей, повелители при помощи магии принялись собирать под свои знамена другие армии — из числа тех, кто не станет задавать лишних вопросов. Терновые Холмы наводнили полчища доселе невиданных существ: алчущих крови тварей, вечно голодных и не знающих пощады.

Из-под земли были выпущены гребберги, из других краев приглашены нейферту и фоморы, но и этого не хватало. Тогда маги попытались очеловечить птиц, населявших Терновые Холмы. Они знали, что некоторые древние твари живут в облике пернатых, заколдованные давно почившими мертвецами, и намеренно вернули им прежний облик, наивно надеясь, что смогут их обуздать. Так Четыре Чуждых Королевства вновь узнали спригганскую поступь…

Маги медленно поднимались из хрустальных гробов, а Плетеный Человек принялся колдовать. Его руки, полы его одежд и даже его волосы стали извиваться и выстраивать неведомые фигуры. А спригган с волосами, походящими на корону… Верберин почему-то неотрывно глядел на Джеймса.

Старозаветный паладин схватил товарища за руку и потащил вглубь алькова с пустыми гробами. Туда же успели добраться трау и Крысь. Сэр Норлингтон понимал, что это убежище столь же призрачно, как жалость в глазах сприггана, но оставаться в центре зала сейчас было равносильно самоубийству.

— Вы тоже слышите это, сэр? — спросил молодой рыцарь дрожащим голосом.

— Что слышу? — Старозаветный паладин недоуменно покосился на Джеймса.

…Никто не мог сказать, когда случилось непоправимое. Стремясь оградить свои цитадели от вражеского колдовства, маги проглядели то, что твари, с которыми они неосмотрительно заключали союзы, привели на их земли множество собратьев из других краев. Они будто не замечали того, что нейферту уже занимают неприступные прежде твердыни, что кланы фоморов захватывают и опустошают их города и замки, но что хуже всего — спригганы нашли способ вернуть облик всем своим заколдованным ранее сородичам. А ведь хозяева Чуждых Королевств еще и наделили других, созданных в их жутких лабораториях, тварей свободой воли и жестоким, пытливым умом. В результате очень скоро создатели потеряли власть над большинством из своих творений. Взращенные магией чудовища хорошо умели делать только одну вещь — убивать, и в какой-то момент они перестали делать различия между врагом и союзником. Магов, приказывающих им, они ненавидели не меньше, чем других людей. Так началась новая война — людей и тварей, в которой люди должны были погибнуть все до последнего. Магические замки властителей жгли, колодцы в них травили ядами, самих колдунов преследовали и разрывали на части, а простые люди были слишком заняты спасением собственных жизней — никто не желал вставать на защиту магов, которых винили во всех бедах. А после одного из властителей, того, кто считался, едва ли не самым могущественным, дальновидным и мудрым, убили собственные прислужники-спригганы, выпотрошили его и разослали его части прочим магам. И тогда хозяева Чуждых Королевств испугались…

Должно быть, сами стены, уставшие от древней подлости и векового молчания, поведали Джеймсу о случившемся. А может, всему виной был затравленный визг Крыся, или черный взгляд прорезей-глаз жуткого сприггана, глядящего прямо на него.

…Старые недруги впервые собрались вместе, забыв на время вековую вражду. Самые могучие чародеи договорились, что разделят власть позже, когда удастся очистить землю от тварей и восставших против их власти рабов. Чтобы достичь своей цели, они подготовили страшное заклинание, которое должно было убить все живое на Терновых Холмах. Они назвали его «Зимой-Без-Надежды, Зимой-Без-Конца», грозной прелюдией которой должна была стать Вечная Осень. Для произнесения заклинания в ход решено было пустить весь запас природного обсидиана, покоящийся в недрах Григ-Даррогана, но никто точно не знал, сколько чародейского камня лежит под толщей земли. В любом случае гибельное заклятие грозило быть таким сильным, что по всем расчетам даже великие чародеи не смогли бы его пережить — их разум угас бы, а память стерлась.

Совместными силами они провели эксперимент, и выяснили, что пережить катаклизм будут способны лишь те, кто заблаговременно покинет мир живых. И они решили покинуть его на своих условиях — залечь в колдовской сон, напоминающий смерть. Сложность состояла лишь в том, что без чужой помощи ни запустить заклятие, ни очнуться после подобного сна было невозможно. Непременно нужен был тот, кто будет бодрствовать, кто все начнет, а после станет сторожить их сон и однажды разбудит. Они назвали его Смотрителем…

Плетеный Человек пытался творить какое-то колдовство, но раз за разом ему приходилось начинать сначала — все его оружие одно за другим оказывалось словно затуплено или переломлено… А пробудившиеся просто глядели на него — с ненавистью.

…Жребий пал на одного из них. Маги колдовали без сна и отдыха несколько месяцев, они оплели Смотрителя нитями — плотно обвязали все его тело, и наложили на эти нити все защитные чары, которые знали. Было очевидно, что гибельное заклятие пробьет плетеную броню, но, в отличие от прочих бодрствующих, оно не убьет его быстро, а станет пожирать медленно-медленно. И этого времени, согласно их расчетам, как раз должно было хватить, чтобы действие их Зимы сошло на нет.

Но доверия, как и прежде, между магами не было, они боялись, как бы Смотритель не передумал будить их, когда все закончится. Чтобы избежать этого, они решили привязать его к себе. Они забрали душу Смотрителя, пообещав вернуть ее лишь тогда, когда они вернутся в этот мир. После чего расплели несколько нитей на его теле, и каждый из великих магов взял себе конец, протянув его через замочную скважину хрустального гроба, будто через игольное ушко.

Когда все было готово, они остановили Осень. А затем улеглись в саркофаги, сжали ледяными пальцами нити, тянущиеся к Смотрителю, которого усадили в центре усыпальницы, и уснули. На тот момент все их рабы, слуги и рыцари уже были погружены в сон. Смотритель остался их караулить.

Чтобы спустить с цепи «Зиму-Без-Надежды, Зиму-Без-Конца», нужно было остудить не только землю, но даже небо над Терновыми Холмами — этого требовало заклятие. И смотритель стал ждать…

Они просто стояли в своих хрустальных гробах, глядели перед собой. Воздух в усыпальнице стал тяжелым и липким.

А в темном углу алькова, где укрылись паладины, кто-то принялся возиться в том месте, где сходились две стены. Кто-то едва слышно запищал:

— Послушай… ты должен… я знаю того, кто… очнись…

Но Джеймс был настолько сбит с толку как происходящим в центре зала, так и историей, разворачивающейся у него в голове, что ничего не замечал.

— Заткнись, крыса, — со злостью прошептал сэр Норлингтон. — Ты ведь не хочешь, чтобы они обратили свои взоры сюда…

— Но я только… — всхлипнул Крысь.

— Молчи…

Джеймс не слушал их. Он глядел на Верберина, застывшего перед Плетеным Человеком — его длинные белые пальцы шевелились, словно он перебирал струны невидимой лютни.

…Смотритель сидел в центре усыпальницы два столетия. В восемнадцать гробов, расположившихся кругом, тянулись от него длинные нити, зажатые стылыми пальцами. Он почти не шевелился, он не ел, не пил, не спал… не дышал… Его тело внутри кокона истлело, а запертый в кукле дух не мог просочиться сквозь зачарованную витую кожу. Согласно замыслу чародеев, два века он ждал, когда Терновые Холмы достаточно остынут для гибельного заклятия, но на деле два долгих века он тянул свои нити из пальцев спящих магов. Он был осторожен, за десятилетия, проведенные в центре усыпальницы, он научился собранности и терпению. Миллиметр за миллиметром он освобождал себя из плена, пока все восемнадцать нитей не проскользнули через замочные скважины хрустальных гробов.

Он был свободен. И при этом не замечал потери своей души, посчитав ее наличие и вообще всю ее ценность слишком переоцененными. Его волновало лишь то, что его ничто более не связывает с напрасно поверившими ему безвременно почившими. Он выбрался из усыпальницы и оказался в самом сердце Вечной Осени. Он не хотел отдавать себя на алтарь жертвы ради того, чтобы прочие восстали и вернули себе положение. Он презирал и ненавидел их, он считал их глупцами, потому что они доверились ему, заблаговременно не подумав о том, что, быть может, однажды рычаги, которыми они им управляют, истлеют. И он остался один… А они, забытые, остались лежать под холмом, и им так и не суждено было узнать, что он — последний маг Чуждых Королевств, победил их всех. Война на Терновых Холмах завершилась. Завершилась так, как не мог представить себе никто.

Он не стал запускать гибельное заклятие. Он принес на холм, под которым была запечатана усыпальница, яйцо жуткой твари из былых времен, разбил его и вытащил оттуда птенца. После чего оставил его на северном склоне и просто ушел. С тех пор вся округа холма Меганни стала нехоженой, и постепенно магов все забыли. А Вечная Осень осталась править Терновыми Холмами и взаправду стала вечной.

Шепот в голове смолк. Это произошло так неожиданно, что Джеймс вдруг ощутил невероятную пустоту в черепе, словно все, что там было, выели ложкой. Он поглядел на Верберина, но спригган уже отвернулся — он вскинул перед собой свой волнистый меч и замер. Почему-то молодому рыцарю почудилось, что его длинные белые пальцы все в смоле.

— Джеймс, с вами все в порядке? — прошептал сэр Норлингтон.

— Да-да… я…

Джеймсу казалось, что история магов Терновых Холмов, посеянная в его голове, будто острые кровавые семена, была долгой, и прошло много времени, но на деле с пробуждения хозяев усыпальницы не прошло и минуты.

Из всего, что обрушилось на него, Джеймс понял главное: те, кто сейчас поднялся из хрустальных саркофагов, не могли измениться. Они никогда не думали ни о чем, кроме сохранения своей власти и сейчас с легкостью пожертвуют ради нее всеми, на кого падут их взгляды. А когда они закончат здесь… Терновые Холмы вряд ли удовлетворят их желания. Их королевства разорены, прокляты, отравлены и преданы забвению, они не прокормят не то, что рабов, солдат и слуг, но даже себя самих. Какой им смысл править на обугленных, лишенных жизни руинах, когда совсем рядом, за порогом Осени, сто́ит только протянуть руку, лежит цветущий и беззащитный Ронстрад?

Они все стояли молча. Показавшиеся сперва алыми мантии теперь приобрели совершенно другой вид: они были будто сшиты из витражей всех оттенков красного. Это была не ткань, но и не стекло, ведь стекло не способно стекать на пол драпировками. Глаза магов не имели зрачков — они были отлиты из зеркал. Иссушенные лица пробудившихся искажала ненависть, обращенная на худую фигуру Плетеного Человека, в бессильной ярости озирающегося в центре зала. Они словно питались его страхом, не выплескивая наружу, но впитывая его в себя, как самое изысканное из блюд. Было видно, что хозяева усыпальницы хорошо подготовились к этой встрече — в руках у каждого из магов было оружие: вычурные резные посохи с черными каменными навершиями, длинные мечи с плетеными гардами, дымчатые кинжалы…

Никто из магов словно не замечал паладинов и двух израненных существ подле пустых гробов. Тем очень повезло, что все внимание хозяев усыпальницы было приковано именно к тому месту, где приготовились защищаться Смотритель и его ручные твари.

Маги одновременно качнулись и двинулись вперед, сжимая кольцо вокруг Плетеного Человека.

Креслин выступил вперед, занося меч. Навстречу ему тут же взметнулся мерцающий неестественным алым светом чародейский клинок. Оружие сприггана треснуло и осыпалось пеплом, едва коснувшись колдовского меча. В тот же миг другой маг зашел сзади и вонзил твари в спину свой посох. Граненый обсидиан в его навершии прошил плоть насквозь и, пробив грудную клетку, вышел наружу, покрытый смоляной кровью. Спригган еще некоторое время стоял, нанизанный на посох, но вскоре жизнь покинула черные провалы глаз — щели сомкнулись, превратив лицо в окаменелую маску.

Верберин оказался хитрее: он бросился вперед, и когда мечи и кинжалы обратились в его сторону, в невероятном вихре проскользнул между ними, обернувшись черным дроздом. Клинки чародеев лишь вспороли перед собой воздух и рассекли несколько птичьих перьев. Крылатая тень взмыла под самые своды высокого зала и исчезла из виду. Некоторое время маги выискивали беглеца, запрокинув головы, но затем, рассудив, что деваться ему все равно некуда, обратили взоры на того, кто все еще представлял опасность, — на Плетеного Человека, который предал их.

Смотритель с лихвой воспользовался тем временем, что дала ему бессмысленная на первый взгляд атака спригганов — его заклятия уже были готовы: все помещение окутал непроглядный туман, неведомо откуда поднялся вихрь, взметнувший красные и желтые листья, которым так же неоткуда было взяться в подземном зале. Лиственная буря накрыла собой и Плетеного Человека, и его противников. Окружившие Смотрителя маги не решались пустить в ход мощные боевые заклятия, ограничившись лишь обороной: в столь тесном помещении чародеи могли легко уничтожить друг друга. Фигуры в витражных мантиях укутались в серые коконы.

Плетеному Человеку было проще — он мог позволить себе не щадить никого. Вот — один из магов упал, сметенный ударом железной молнии, которая пробила его защитный кокон и вонзилась в тело, задвигавшись в нем, как на шарнирах, разрывая плоть. Вот — другой схватился за лицо — алая пыль пожирала его кожу, вгрызалась в глаза, разъедая как мясо, так и кость. Вот — третий, из сердца которого начало наружу расти дерево, закричал от ужаса и боли. Он отступил на шаг, расплел свой защитный кокон и, превратив его в хлысты из множества призрачных нитей, неосознанно ударил ими туда, где стоял его же соратник. Тот охнул и осел, разрубленный на несколько частей…

И все же Плетеный Человек уступал им. Несмотря на столь мощное противодействие и выведение из строя нескольких соратников, остальные маги — а их осталось еще не менее дюжины, достаточно плотно сжали кольцо окружения, добравшись, наконец, на расстояние удара клинком. Первая рана не заставила себя долго ждать — меч рассек Смотрителю плетеное из нитей предплечье, когда тот заклятием отбивал клинок в сторону. Наружу не потекла кровь — лишь нити уродливо расползлись в стороны, обнажая пустоту. Смотритель вскрикнул и зажал другой рукой прореху, пытаясь не выпустить наружу начавший сочиться из раны чернильный дым.

Маги подошли еще ближе, закрывая своими спинами от спрятавшихся свидетелей жуткого боя происходящее. В воздух взметнулись мечи и кинжалы, чтобы в следующий миг уже опуститься. Новых криков, однако, не последовало. Даже хрипа. Вместо этого маги разлетелись в стороны, будто сдутые чудовищным ветром.

Плетеного Человека уже не было. На его месте сидел огромный жуткий монстр. Это был фиолетовый мотылек, занимавший собой едва ли не все пространство в центре усыпальницы. Широкие передние и немного более узкие задние крылья с пурпурными и лиловыми узорами были покрыты мелкими волосками, они подрагивали, наполняя усыпальницу скрипом старых петель. Вытянутое тело насекомого, состоящее из поросших сиреневой шерстью головы, груди и брюха опиралось на шесть длинных суставчатых лап. Бо́льшую часть головы занимали огромные выпуклые глаза, окруженные венчиком длинных фиолетовых волос. Два длинных, растущих из лба усика, двигались и гнулись с легким шуршанием, трубчатый хоботок был закручен спиралью и перерастал в оскаленную пасть — с нее на плиты пола стекали вязкие волокна, но это была отнюдь не слюна, а нить, извлекаемая монстром из шелкоотделительных желез.

Огромный мотылек, некогда бывший Плетеным Человеком, не стал ждать, пока его противники придут в себя и поднимутся на ноги. Он начал выплевывать нити. Белесые хлысты оплели одного из магов, и чудовище в тот же миг притянуло его к себе. Жуткий спиральный хобот впился в лицо жертвы и спустя несколько секунд отпустил иссушенную оболочку, которая еще недавно была живым человеком. Мотылек повернулся к следующему, его лапы сделали шаг, пасть выпустила нити. Очередной маг оказался в плену клейких и невероятно прочных пут.

Тем временем прочие маги поднялись. Они не стали нападать на мотылька — лишь раскинули руки в стороны, будто бы намереваясь схватить друг друга за кисти. Из их тел вырвались багровые нити. Они появились из вдруг прорезавшихся ран: кровоточащих дыр на запястьях, кистях рук, шеях, груди, животах. Кровь текла на мантии и впитывалась в витражную ткань, будто всего лишь новые пятна и узоры стекольных рисунков. Нити были толстыми, кровь капала и с них. Устремившись в направлении друг друга, они соединили всех магов, завязавшись узлами на концах, и Джеймс с ужасом понял, что это — их жилы. Что за чудовищная магия?! Что за чудовищное сознание могло изобрести подобное?!

Маги опустили головы и одновременно шагнули к испуганно зашевелившему крыльями мотыльку. Они окружали чудовище, будто набрасывая на него сеть. Сеть, узлами в которой были они сами…

— Быстрее! Они сейчас покончат с ним! — закричал вышедший вдруг из оцепенения Роффе.

— Быстрее что?! — обернулся к нему Джеймс. — Мечи здесь бесполезны. И зачем нам вставать на сторону того, кто хотел убить нас?

— Нужно уходить. Те, другие, они еще хуже. — Трау принялся в спешке осматривать стену, выискивая что-то в серой кладке камней.

— Давай, беги, — язвительно бросил ему вслед сэр Норлингтон. — Спасай свою жалкую жизнь…

— Да, это точно было здесь! — пропищал снизу Крысь. В отличие от людей, он сразу понял, что задумал трау. — У тебя получится! Молодец, Роффе!

— Но мы же не умеем ходить сквозь…

Джеймс хотел сказать, что способности трау им неподвластны, но тут часть ближайшей стены вдруг подернулась, как портьера, и сделалась прозрачной. За ней показался коридор, уходящий куда-то во тьму, и Роффе, не теряя ни секунды, устремился туда. Крысь поковылял следом за ним. Молодой рыцарь знал, что не время поражаться увиденному — он поспешно отдал свой меч сэру Норлингтону, вылез из алькова, схватил их дорожные мешки и вместе со старозаветным паладином нырнул в черный лаз. Вскоре они догнали трау и полумыша. Роффе зажег и повесил прямо в воздухе перед собой фонарь, разливающий кругом ровный синий свет.

— Но как?! — спросил сэр Норлингтон. — Вы же говорили, что не в силах открыть проход и для нас!

— Я лишился ее… — тоскливо произнес Роффе — его шаги были так быстры, что за трау еще нужно было угнаться. Да к тому же сейчас он не пятился, а шел нормально, лицом вперед: вероятно дело было в том, что сейчас они шли сквозь стену. — Бо́льшую часть души и своей жизненной силы мы вкладываем в наши скрипки, но когда скрипка умирает, наша сила возвращается, и мы умираем от боли не в силах вынести…

— Но вы ведь живы… — начал было Джеймс.

— Они убивают себя, — пояснил сэр Норлингтон.

В зале за спинами беглецов раздались крики и жуткий треск словно от рвущихся канатов — Джеймс даже не решился обернуться. Смотритель явно не сдавался без боя, а пробудившиеся маги сконцентрировали все свое внимание на его убийстве. Наверное, он и в кошмарном сне не мог себе представить, что ценой своей жизни позволит спастись тем, кого презирал всей душой. Но сейчас получалось именно так: трау уводил своих нежданных товарищей по несчастью сквозь толщу земли холма все дальше от усыпальницы.

И никто так и не заметил, как в черную брешь в стене, издав торжествующую трель, влетел черный дрозд.

Глава 7

Восточное солнце Обезьяньего Шейха

Когда надежный путь обрывается вдруг,

Когда предает самый преданный друг,

Когда небо и бархан поменялись местами,

Когда явь искажается кошмарными снами,

Когда каждый успех — это гнусный мираж,

Когда жизнь состоит из подлогов и краж,

Когда зло и добро — лишь зеркал кривизна,

Когда синий песок, а вода — желтизна,

Когда тени рыдают, но слышится смех,

Когда пыль из часов поднимается вверх,

Когда из правды кто-то состряпал обман,

Строит козни коварные Шейх Обезьян.

«Шейх Обезьян». Аль-Кеним, бахши́ из Эгины.

13 октября 652 года. Север Пустыни Мертвых Песков. Алые горы. Копи Аберджи.

В узких трещинах красноватых скал блестели глаза. Сотни, тысячи глаз. Они принадлежали существам, неразличимым из ущелья — прячущимся от солнечного света, от невыносимой жары. Существа эти алчно и не мигая наблюдали за вереницами изможденных людей, бредущих мимо. Чуткий, словно у летучих мышей, слух улавливал надорванное, судорожное сердцебиение, а нечеловеческий разум высчитывал остаток ударов кровавой мышцы в груди несчастных. Существа в черных трещинах скал выжидали. И подчас они все же дожидались.

Сапог с подкрученным кверху носком уперся в грудь лежащего в пыли старика и оттолкнул его в сторону.

— Гули сегодня на закате пируют, — раздался смех коренастого надсмотрщика, отправившего очередного покойника в канаву. — Уже седьмой за один только скорпионий час!

Ущелье напоминало кузнечную форму для кривого меча, постепенно заливаемую жидким металлом. Тень стремительно умирала, будто сдуваемая ветром, изгоняемая Али-Секхи-Раббат, Творцом Джиннов, которого простые смертные именуют солнцем. Утренняя прохлада уходила, уступая место дневному зною. Солнце над золотыми приисками Аберджи нагревало скалы с особым упорством, и к полудню одинокие камни, разбросанные по рассохшейся земле то тут, то там, раскалились до такой степени, что буквально плавили кожу, стоило к ним лишь прикоснуться. Аисты, громко хлопая крыльями, спасались от жары, перелетая из своих гнезд на кронах карагачей в высокие трещины скал. Даже привыкшие к палящим лучам низкорослые растения сворачивали короткие листья в трубочки, пытаясь сохранить последние крупицы влаги, но драгоценные капли ночной росы неумолимо испарялись.

Стражники били в барабаны, эхо от которых отражалось от стен скал и взмывало, казалось, к самому полуденному солнцу. Одетые в жалкие лохмотья, медленно бредущие по дну глубокого ущелья, люди судорожно хватали ртом воздух, раскаленный и обжигающий, с трудом переставляли сморщенные босые ноги, каменно-серые от намертво въевшейся в кожу пыли, спотыкались и падали на землю, когда уже не оставалось сил. Но их поднимали: чаще — свои же товарищи-рабы, чтобы помочь идти, реже — жестокие надсмотрщики, но лишь для того, чтобы оттащить их в сторону и бросить в канаву высохшего арыка подыхать и ожидать того часа, когда с закатом из расщелин появятся гули и сожрут их останки.

К скале цепями были прикованы обезьяны — здесь их были десятки: черные, бурые, с песочного цвета шкурой, скалящиеся и трясущие головами, с кровью в налитых глазах. Они ревели и визжали, некоторые умели говорить, но их речи были непонятны, поскольку состояли из чудовищного смешения асарского, геричского и р'абардинского наречий. Они будто предупреждали людей, что впереди их ждет либо смерть, либо что-то похуже нее, но, как бы то ни было, ничто не могло остановить скорбное шествие, и длинная колонна рабов продолжала неустанно двигаться вдоль карьеров и выработок.

Время от времени надсмотрщики отделяли от общей связки то одну, то другую группу узников, после чего ударами хлыстов и громкими криками направляли их к месту сегодняшних работ. Лица этих «счастливцев» сияли неподдельной радостью — просеивать щебень в карьере, перебирать породу или переносить тяжелые грузы здесь считалось легкой работой. Тех же, кто оставался в колонне, ждала куда как более страшная участь — шахты.

Затерянный в сером от пыли людском потоке Ильдиар де Нот изнывал от зноя. Ронстрадский граф был насквозь пропитан потом и выглядел так, будто его с головой окунули в бочку с маслом. Ноги и руки паладина не стягивали кандалы — каторжников в Аберджи никто не заковывал, но и без того идти было тяжело. Песок скрипел на зубах, песок попадал в глаза, отчего они постоянно слезились; выгоревшие длинные и спутанные, волосы, нестриженая густая борода — все было в песке.

Колонна двигалась добрых полчаса, так что Ильдиар уже свыкся с тем, что люди, которые шли впереди или сзади, в какой-то миг заваливались набок, падали на землю и больше не вставали. Даже барабанный бой, непрекращающийся и монотонный, как гулкие удары сердец двадцати великанов, постепенно стал для него лишь шумом на фоне, стал будто бы неотъемлемой частью этих скал. Граф де Нот смирился даже с соседством пугающих черных трещин в стенах ущелья и жутких нечеловеческих взглядов. Джан Ферах-Рауд рассказал северному паладину, что гулей, тварей-падальщиков, со всех окрестностей привлек сюда запах ежедневно появляющейся мертвечины. Герич сообщил, что узнал от рабов в толпе, мол, стража с закатом уходит в свои дозорные вышки на скалах, а гули беспрепятственно бродят по ущельям, питаясь свежими покойниками и делая невозможной даже саму идею ночного побега из каторжных застенков…

Пленение произошло чересчур быстро, дальнейшие события сменили одно другое невероятно стремительно. Ильдиар де Нот никак не мог свыкнуться с новым собственным положением — какие там мысли о побеге! И еще эти звериные крики… Обезьяны сходили с ума от жары, в их глазах кипела ярость.

Огромная обезьяна с бурой шкурой, прикованная к скале, бродила в нескольких шагах от колонны невольников и громко насмешливо фыркала. Завидев белокожего раба, она вдруг застыла и зарычала что-то по-геричски, грубо и отрывисто, притом некоторые слова было можно разобрать — беда в том, что чужеземный граф не знал этого наречия; желтые глаза обезьяны под тяжелыми черными веками глядели на него, как на давнего знакомого. Знакомого из таких знакомых, которых хочется растерзать лапами, после чего опустить морду им в разорванную грудь, умыв ее в горячей крови. Ильдиар де Нот не понял, что обезьяна ему говорила, а остановиться и уточнить не было никакой возможности, как впрочем, и желания…

«Вот она, очередная злая шутка Пустыни, — подумал Ильдиар. — Зверь говорит, а человек — нем, он забыл связную речь…»

В процессии никто не разговаривал, раздавались лишь хрипы, нечленораздельное ворчание и стук зубов. Паладина окружали люди, утратившие голоса, знающие лишь нечеловеческий труд, муки да песочные часы, одна склянка которых наполнена тьмой шахт, а другая — огнем солнечного света на пути к ним. Со всех сторон были люди, которые напоминали ходячих скелетов, обтянутых сморщенной кожей. И в каждом из этих ломано движимых, словно бездумные марионетки, существ оставался последний, один-единственный отблеск мысли: страх перед тем, куда их ведут.

— Почему все так боятся этих шахт? — спросил Ильдиар.

— Не знаю, как вам, — отозвался Хвали, — а по мне, мягкие объятия темноты шахт — это бархат на иссеченные хлыстами солнца плечи.

Упрямый гном еле держался на ногах после полученных побоев, всю его широкую спину покрывали красные распухшие раны — следы плетей, а от рубахи совсем ничего не осталось — одни лохмотья, но всю дорогу гном шел сам, стиснув зубы, ни на миг не позволяя себе показать, как ему тяжело.

— Ты, видно, имел в виду ваши, гномьи, шахты, — сказал Джан. Чернокожий рыцарь вновь привыкал к роли раба, что давалось ему совсем не просто. — Тут тебе не Ахан.

— Сам знаю, — буркнул вмиг помрачневший гном, — тебя спросить забыл…

— Не тужи, друг. — Ильдиар глядел в землю, изрытую скорпионьими норами. — Всегда тяжко, когда дом далеко. Мы еще попируем в ваших чудесных каменных залах, я уверен…

Хвали с благодарностью взглянул на паладина, потом обернулся к Джану, как бы говоря тому: «Видишь, хоть кто-то меня понимает». Джан отвернулся.

— Вам хотя бы есть, куда возвращаться, — с болью в голосе произнес чернокожий рыцарь-раб, — а у меня больше нет дома.

— У тебя осталась твоя месть, — сказал Хвали, — а это немало.

— Для гнома — возможно, — заметил Ильдиар, — но человек не может жить одной только местью. У него есть долг, честь, дружба, любовь, наконец. Возьми хоть Сахида — он столько лет жил своей местью, и что нажил? Одних лишь врагов. Если бы не Валери, он так и остался бы человеком без сердца.

— Проклятый работорговец, — хмуро процедил Дор-Тегли. — Ему нельзя доверять.

— А я понимаю его, — покачал головой Джан, — его отца убили, как и моего. Да и враг у нас теперь общий.

— Он так и не сказал нам, зачем пытался убить визиря, — задумчиво проговорил паладин.

— Что касается мести, — добавил Хвали, — то мы, гномы, самые главные мастера по этой части, я могу научить вас, как именно месть окупается до последней капли пота и крови!

— Само собой, — невесело усмехнулся Ильдиар, посмотрев сверху вниз на грязного, избитого, безбородого и беззубого, но все-таки настоящего гнома.

В это время процессия, наконец, остановилась. Голова колонны оказалась напротив больших деревянных ворот, ведущих… ведущих куда-то вниз, в непроглядную тьму. Массивные створки были распахнуты настежь, по обеим сторонам прохода в тени навесов прятались от зноя угрюмые стражники-асары в чешуйчатых доспехах и с ятаганами наизготовку. Было видно, что им не впервой усмирять бунты среди узников и, судя по их напряженным пристальным взглядам, стихийные волнения на входе в шахты случались регулярно.

Раздалась короткая, но громкая команда, и первые каторжники начали неохотно спускаться вниз.

— И все же, почему все так боятся шахт? — вновь задал свой вопрос Ильдиар, вспомнив, что так и не получил на него ответа.

— Потому что там Гуиб-дегад, Смерть-на-глубине, — раздался сзади зловещий хохот, напоминающий скрежет затачиваемых на каменном круге ножей.

Паладин резко обернулся и обомлел — говоривший оказался великаном с непроглядной смоляной кожей, ростом на голову выше Джана, а плечи… Такого силача Ильдиару не приходилось видеть никогда в жизни — даже могучие северяне-берсеркеры, и те, казалось, были куда более скромной комплекции. Одет этот раб был в такое же рванье, как и все вокруг, но вот взгляд… Взгляд этих голубых зрачков не был затравленным и сломленным, как у большинства невольников, на паладина смотрел воин, жестокий и гордый, знающий цену себе и другим.

— Я Аэрха, Рожденный в Полдень, — представился незнакомец, наконец, перестав хохотать. Ильдиар с удивлением отметил блестящие вороненые зубы. — Ты мне нравишься, маленький белый человек. Аэрха никогда не видел маленьких белых людей. Все мои родичи будут мне завидовать — никто из них не отбрасывал тень на таких, как ты. Мой народ здесь называют «бергарами», но сами мы зовем себя Народом Песка и Ночи.

«Бергар! — поразился граф де Нот, глядя на стоящую рядом гору в человеческом обличье. — Это самый настоящий бергар! Сахид ведь уверял, что они не говорят!!!»

Что ж, Пустыня преподнесла ему очередной сюрприз. Паладин кивнул и ответил на своеобразное приветствие Рожденного в Полдень:

— Меня зовут Ильдиар, — сказал он, — я рад познакомиться с тобой, Аэрха.

— Я тоже рад. Рад, что, день такой хороший! Лучший день за последнее время! — Великан вновь громко захохотал, и Ильдиар понял, что с юмором у бергаров совсем плохо.

Скала пожирала колонну людей: все новые и новые рабы исчезали в широком проеме ворот, из которого выползала дымчатая и пыльная темнота. Вскоре подле этих ворот оказались и новоиспеченные каторжники. Переглянувшись, гном, чернокожий рыцарь и ронстрадский паладин шагнули во тьму. Следом за ними под гору ступил и черный дикарь-великан, продолжая сотрясать воздух могучим и совсем невеселым хохотом.

* * *

«Как же так могло получиться? Как он попал к ним?»

Великий визирь Алон-Ан-Салем спешно шел по центральной галерее Алого дворца. Пол под ногами был вымощен плитами из редкого розового мрамора с белыми разводами прожилок, походящих на ветвистые молнии. По сторонам коридора высились ряды колонн из такого же мрамора, стены украшали фрески и изразцовые узоры, представляющие собой множественные геометрические ало-белые черчения.

Следом за визирем ковыляли четыре раба, согбенные под тяжестью свернутого рулоном сине-зеленого ковра-гилема. Рабы кряхтели, деланно надрываясь, и сопели, как кипящие кумганы с чаем. Великий визирь недовольно морщился — этот ковер весил легче, чем шелковая паутина.

Подчас процессия двигалась мимо арочных проходов. Один из них, с левой стороны, вел к гарему великого визиря. У входа стояли Необоримые, в покоях, располагающихся за их спинами, не было ни одного мужчины: даже евнухам Алон-Ан-Салем не доверял. На женской половине без единого окна, обильно украшенной коврами и шитыми подушками, словно в темнице, содержались тридцать две женщины. Погруженные в волны зеленоватого тумана, вызванного чадящими курениями, они находились в постоянной дреме, а духи-невольники сидели у них на плечах и нашептывали им сладкие, как рахат-лукум, и столь же липкие грезы. Эти наложницы были в полной власти великого визиря — ему не требовалось за ними присматривать. Сегодня туда доставили еще одну женщину… Пока что она сопротивляется, но вскоре благовония полностью затопят ее легкие, а паточные речи духов-невольников наполнят и ее уши, и сердце.

Галерея завершалась порталом арки, по бокам которой стояли еще двое Необоримых, неподвижных и молчаливых. Лесенка вела в башню, к рабочим магическим помещениям. У стены неподалеку от арки, поджав под себя ноги, на кошмах сидели четыре человека. Три старика были облачены в богатые разноцветные одеяния, расшитые золотом, серебром и рубинами, на их головах высились огромные тюрбаны. Четвертый же, в простом халате и латаных шароварах, был молод. Он сидел несколько поодаль и будто бы был незнаком с остальными.

Это были алхимики из Ан-Хара, экспериментаторы магической науки, изготовители чародейских инструментов и варители зелий. Лишь завидев великого визиря, трое стариков в богатых одеждах начали бить челом о мраморные плиты и восклицать приветствия:

— О, многомудрый!

— О, чародейственнейший!

— О, заклинательнейший!

Алхимик в бедных одеждах просто склонил голову.

— Вы? — нахмурился Алон-Ан-Салем, глядя на гостей. — Что вам нужно?

— Аудиенция, о светоч! — наперебой заголосили алхимики. — Нам назначена ежемесячная аудиенция! Мы явились пред ваши очи, дабы засвидетельствовать многомудрому, чародейственнейшему и заклинательнейшему, пусть пути его будут столь же прочными, как мосты Небесного Града, свое почтение и пришли показать новейшие из новейших и величайшие и величайших свои изобретения и эликсиры!

— Не сейчас! — отрезал великий визирь и прошел мимо.

Алхимики уже начали было роптать, когда Алон-Ан-Салем вдруг остановился и оглянулся — недовольные голоса тут же затихли, будто каждого из их обладателей мгновенно придушили.

Визирь глядел на молчаливого молодого алхимика — тот склонил голову в закопченной от ядовитых паров чалме:

— Медин Амаль.

Алхимик приложил руку к сердцу и к губам, мол, внимаю…

— Ты принес то, что должен был? Он готов?

— Готов, мессир, — хрипло ответил Медин Амаль — горло его было обожжено пробными эликсирами и зельями. — Он у меня с собой.

— Поднимайся, пойдешь со мной. Поможешь советом.

Взмахнув складчатым подолом сиреневого плаща, визирь направился в свои рабочие покои, даже не взглянув на богатых и едва сдерживающих ярость и недоумение алхимиков. А те склонились друг к другу и начали обмениваться гневным перешептыванием — они косились на поднявшегося, свернувшего свою кошму и поспешившего следом за визирем Медина Амаля: «Этот! И этого бродягу великий Алон-Ан-Салем предпочел нам?! Лучшим мастерам-алхимикам башни Слоновой Кости! Он ведь даже не состоит в гильдии! Он не из наших! Должно быть, эта подлая гадюка изобрела эликсир «подлизывания и лести»! И почему мы не догадались изобрести его первыми?!»

Необоримые у входа почтительно склонили головы и, убрав в стороны ятаганы, расступились. Великий визирь прошел под арку, за ним последовали четверо рабов, волочивших ковер с таким видом, будто это неподъемная мачта морской ганьи; замыкал шествие Медин Амаль, сутулый и съежившийся, словно отправляющийся на казнь. Алхимик сжимал под мышкой свою войлочную кошму и старался не оглядываться по сторонам — он был скромен и застенчив, что, к слову, приходилось Алон-Ан-Салему по душе.

И хоть Медин Амаль пытался глядеть в вымощенный алым мрамором пол, все же он не сдержался и поднял взгляд, почувствовав какое-то шевеление в стороне. Они шли по широкому проходу библиотеки — по обе стороны располагались шкафы, словно каторжники, нагруженные свитками и фолиантами; помимо шкафов здесь располагались столы… десятки столов. За каждым из них сидело широкоплечее существо с серебристой кожей и львиной головой. Волнистые гривы, ниспадающие на могучие обнаженные спины, походили на туман, а зрачки в каждом из звериных глаз были цвета лазури и формы восьмиконечной звезды. Помимо этого каждое из львиноголовых существ являлось обладателем четырех рук. Длинные пальцы с кривыми когтями осторожно перелистывали страницы, немигающие взгляды бежали по чернильным строчкам. Это были ракшасы, духи пустыни, мудрейшие создания, поклоняющиеся, как и люди, небу, песку и ветрам, но во главе всего для них стояло небо. Смыслом их жизни было познание, но слабой их стороной являлись гордыня и крайняя мнительность. Порожденные ими, подчас выдуманные, обиды могли заставить ракшаса взяться за сталь и обратить ее против человека или джинна, что приводило к ужасающим последствиям.

Великий визирь будто не заметил ракшасов — и верно: для него духи пустыни, изучающие его книги, были привычным делом. А для невольников ковер вдруг стал легче пушинки, поскольку они тут же засеменили быстро и слаженно, как песчаная многоножка, спеша за своим господином. Лишь Медин Амаль, проходя мимо ракшасов, уважительно с ними здоровался, поднося два пальца к губам, а затем ко лбу. Один из львиноголовых, не отрываясь от чтения, рукой резко указал алхимику: проходи, не отвлекай. Что тот и поспешил сделать.

Библиотека завершилась сводчатой аркой, за которой оказалась винтовая лестница. Спустя почти сотню ступеней вся процессия, наконец, добралась до кабинета хозяина Алого дворца.

Место, в котором великий визирь Ан-Хара занимался наукой, подтверждало, что Алон-Ан-Салем не какой-нибудь выскочка, выбившийся на вершину власти в султанате благодаря козням и хитростям, а поистине мудрец и ученый, чьи интересы не ограничиваются каким-либо одним направлением, а простираются на множество различных дисциплин: будь то естественные науки или же медицина, астрономия и астрология, алхимия, математика и логика, магия и демонология.

Это был просторный айван с высоким куполообразным сводом и большим окном, занимающим собой всю восточную стену. В зале была приятная полутьма — окно было занавешено не пропускающими палящее солнце портьерами, благодаря чему здесь сохранялся оставшийся с ночи холодок. Купол был покрыт темно-синими эмалями и разукрашен в виде карты звездного неба. В противоположной от окна стене на высоте десяти футов виднелись дверной проем и ведущая к нему лесенка — то был вход в обсерваторию, где под руководством чародея по ночам трудились одноглазые духи вааби, изучающие созвездия и планеты в сложные оптические приборы, приставляя к окулярам свой единственный глаз. Но сейчас, когда время близилось к полудню, все вааби спали в специально построенном для них улье.

Почти все место в айване занимали столы и рабочие верстаки, заставленные различными стеклянными и металлическими приборами. В северо-западном углу располагались — Медин Амаль уважительно отметил — ряды с великолепными приспособлениями для алхимических опытов: котлы, перегонные кубы, сферы, жаровни и тигли, множество драгоценной стеклянной тары (колб и пробирок). Но все это было покрыто толстым слоем пыли — Алон-Ан-Салем уже давно лично не ставил опыты. В северо-восточном углу громоздились карты в свитках и глобусы: огромные, как головы великанов, и маленькие, которые могли уместиться на ладони. На верхнем полушарии каждого глобуса была растянута карта мира, на нижнем — чернела карта демонических владений. В юго-западном углу зала нашлось место для разномастных зеркал: как из стекла, так и из полированных металлов. В юго-восточном — пирамидами были выстроены накрытые разноцветными шелками клетки, в которых под воздействием чар спали существа, не известные пока что общедоступной науке и ожидающие своего часа. В центре зала на высоте трех ступеней высился помост в форме идеального круга. Он был испещрен сложными геометрическими построениями и сигилами, колдовскими знаками и печатями для вызовов демонов и духов.

Визирь направился прямо к магическому помосту.

— Как ты находишь это скромное пристанище, мой добрый Медин? — поинтересовался Алон-Ан-Салем, с явным удовлетворением наблюдая за восхищенным алхимиком.

— Оно столь же великолепно, как отблеск сна, глубиною в явь, мессир! Будто бы я вдруг попал на рынок джиннов, Канил-лем, что в Небесном Граде.

— Ну-ну, — усмехнулся визирь, — полагаю, все не так ужасно… Но все-таки нас ждут дела.

— Вы искали моего совета, мессир, — напомнил Медин Амаль. — Но по какому вопросу?

Возле помоста стоял единственный свободный во всем айване стол, вырезанный из темно-красного дерева и весь покрытый сложной резьбой.

— Положите сюда! — велел визирь, и рабы грохнули ковер на стол. — Пошли прочь!

Кланяясь и пятясь, невольники поспешили скрыться с глаз своего повелителя. Алон-Ан-Салем подошел к ковру и, взмахнув в воздухе рукой, заставил гилем развернуться.

— Видишь, мой добрый Медин? Ты знаешь, что это?

Алхимик подошел ближе и склонился к ковру так низко, что его крючковатый нос едва не задел ворсинки на нем. Глаза прищурились, губы поджались.

— Без сомнения, летающий гилем, о светоч. Поврежденный…

— Почти. Дам тебе небольшую подсказку: гляди лишь на зеленый шов.

Нос Медина Амаля, будто у какой-то ищейки, начал бежать вдоль указанной линии.

— Геометрический узор третьего уровня плетения, — начал бубнить алхимик. — Правильные девятиугольники, соединенные между собой тонкими прямоугольниками и… Я бы предположил, что это карта. Да, без сомнения, карта! Либо замок, комнаты в котором соединены коридорами, либо острова, соединенные мостами.

— Не зря ты был помощником Эль-Раэда последние… сколько?.. двенадцать лет?

— Восемнадцать, — склонив голову, почтительно уточнил алхимик.

— Ум твой и правда остер, словно лезвие ножа, которым разрезают алмаз непознанного. Ты и не представляешь, насколько прав. Сей гилем — и это знают лишь немногие посвященные — и есть карта… хм… островов, соединенных мостами. Но острова эти находятся не в реке или же море. Они у нас с тобой над головой, ибо гилем Эль-Раэда есть не что иное, как План Небесного Града, самое потаенное сокровище твоего мастера.

Алхимик тот же час опустился на колени и начал молиться. Алон-Ан-Салем не прерывал собеседника — молитва способна избавить от страха и смирить с любой мыслью, позволить свыкнуться с любым открытием. Подчас молитва способна вернуть уверенность в себе или же разрешить никак не дающуюся задачу.

Наконец, Медин Амаль поднялся на ноги. Брови его были нахмурены, а лицо бледно. Он боялся своих мыслей, боялся задать вопрос.

— Ты жаждешь что-то узнать, мой добрый Медин? — спросил великий визирь.

— Позвольте говорить откровенно, мессир, поскольку сомнение гложет мне сердце.

— Ложь — разговор между равными. Неравные же должны говорить правдиво, ибо для низшего правда служит уроком, а для высшего она упрочивает его высоты и позволяет заметить все трещины в его пьедестале. Говори…

— Если это не простой волшебный гилем, а столь уникальная вещь, как План Небесного Града Джиннов, и этот ковер принадлежал его чародейству Эль-Раэду, то как он попал к вам?

Великий визирь взял с небольшого столика, заставленного посудой и сладостями, пустую фарфоровую чашку, что-то шепнул, совершил замысловатый жест пальцами и прямо из воздуха в чашку полилась струя кипящего розоватого чая, разливающего по залу чарующий сладостный аромат.

— В том-то как раз и дело, мой добрый Медин, что я и хочу узнать, как он попал ко мне…

* * *

— …Еще долго? — прошептали висящие в воздухе сухие, покрытые трещинками губы великого визиря.

Алон-Ан-Салем находился в глубоком кресле в самом центре пьедестала, но его тело растворилось в воздухе и исчезло, остались видны лишь чернеющая замочная скважина на уровне лба, губы да кисти его тонких худых рук. На каждом из широко расставленных пальцев была закреплена синяя или зеленая нить. Нити тянулись к гилему, разложенному под его креслом на постаменте.

— Почти готово, мессир. — Алхимик привязал последнюю нить к мизинцу великого визиря и…

* * *

…В тот же миг Алон-Ан-Салем будто заснул. И сон его был странен и необычен. Великий визирь был свернутым ковром, сине-зеленым гилемом, который нес под мышкой старик. Шитье ковра преобразилось — узор теперь напоминал сотни глаз, и глаза эти узнали в старике знакомого волшебника.

Волшебник являлся обладателем роскошной раздвоенной седой бороды — оба ее кончика были подкручены кверху. Его тюрбан представлял собой объемистое темно-синее сооружение с торчащим из центра высоким колпаком. По шелковому головному убору, будто по небосводу, были рассыпаны серебряные звезды. Старик был облачен в изукрашенный рубинами алый халат с широкими рукавами и в сужающиеся к лодыжкам темно-синие шаровары.

От взгляда волшебника, в котором смешались изрядная доля коварства и тяжесть прожитого опыта, не ускользали окружающие ужасы, но старика они явно не заботили. Будто бы и вовсе не обращая внимания на воцарившийся в городе хаос, он с равнодушием на лице преодолевал улочки, мощеные желтым камнем. И двигался он при этом весьма странно, словно даже и не думал переставлять ноги, а узкие туфли с загнутыми кверху носами сами несли его. Что ж, на самом деле так и было: волшебные туфли волочили своего хозяина, преодолевая перевернутые повозки, трупы животных, обступая раздавленных мух и людскую кровь.

Старик спешил по превратившемуся в кипящий котел городу к внутренней стене, а по плоским крышам ближайших домов за ним крались тени. Когда чародей зашел за угол, тени последовали за ним. Волшебник знал, что его преследуют, он торопился и при этом бубнил себе под нос, будто бы разговаривая сам с собой, но ни в его взгляде, ни в облике не было ничего странного или необычного — более странного или необычного, чем положено чародею по должности, по крайней мере.

— У меня ничего не вышло, Алон, — пробормотал он на ходу. Кругом расплывалась тишина, поблизости никого не было… если не считать двух теней, ползущих за волшебником по обеим сторонам улицы. — Меня опередили. Их там не было…

Волшебные туфли перескочили через распростертое тело, поспешили дальше по улице.

— И у мальчишки их не было.

Чародей не оглядывался, но прекрасно знал, что прямо сейчас две пары пристальных глаз, не мигая, глядят ему в спину. И у обладателей этих глаз намерения на его счет были весьма однозначными. Он не останавливался.

— Там был третий. Кто-то пришел и забрал их. На мой прямой вопрос Гуалемин лишь принялся презрительно насмехаться — он всегда делает так, когда боится чего-то…

Вот и внутренняя стена. У входа в башню стражи нет.

— Кто-то грызет твою спину, Алон, не забывай об этом. Даже когда будешь ложиться спать, будь начеку. Слишком много слепней спустили на нас. Некоторые из них ужасны видом и о них идет дурная слава — но не они самые опасные. Хуже всех те, которые обликом ладны и речами маслянисты.

Стоило волшебнику войти в башню, как одна из преследующих его теней, поползла по отвесной стене вверх, на открытую смотровую площадку, а другая последовала за чародеем. Они загнали Эль-Раэда в западню… как им казалось. Фигура, наделенная кошачьей грацией и закутанная в выцветшие одежды некогда красного цвета, обнажила изогнутый, словно лунный серп, кинжал-джамбию… Впереди, на расстоянии в несколько ступеней, виднелась широкая спина поднимающегося по лестнице мага.

Тут вдруг от тюрбана волшебника отделились узоры вышивки, серебряные звезды. Они как ни в чем не бывало повисли в воздухе, извиваясь и смутно напоминая маленьких, тускло светящихся и спрутов. Будто по команде звезды вдруг замерли — даже их конечности перестали шевелиться — и в следующий миг все разом, точно рой озлобленных ос, устремились к фигуре с кинжалом.

Туфли несли Эль-Раэда все выше и выше, а он не обращал внимания на истошные крики, раздающиеся за спиной. И пусть он знал, что сейчас эти голодные — самые голодные в мире — создания рвут на части несчастного человека своими крошечными пастями, в сердце его не было жалости к ашинам, самым жестоким и умелым убийцам пустыни.

— Я позвал ее, и она уже идет. Она уже близко. Мой зов так глубоко поселился в ее душе, что ее не остановят ни ушибы, ни переломы, ни даже раны, а что уж говорить об увещеваниях и уговорах. Они все связаны с ней — скоро ты все поймешь, Алон…

Туфли вдруг резко встали, отчего волшебник едва не грохнулся лицом в ступени. Оглянуться кругом — третий этаж башни — караульное помещение стражи — пустое…

— Почти на месте… осталось лишь дождаться, пока…

И тут, будто услышав своего повелителя, левая туфля сама по себе несколько раз стукнула каблуком о пол.

— Она здесь…

* * *

…Алон-Ан-Салем пришел в себя. Его рабочий зал ходил ходуном перед глазами. Стоящий подле и взявший его за руку Медин Амаль не имел четких очертаний…

— С вами все в порядке, мессир? — взволнованно спросил алхимик.

— Это… — прошептал великий визирь, — это еще не конец… Ковер поврежден, часть заложенных в него воспоминаний исчезла, но… вот снова…

* * *

…Сотни глаз, покрывающих ковер, вновь раскрылись. Эль-Раэд медленно поднимался по лестнице, кряхтя и придерживая рукой за плечо молодую черноволосую девушку. С того момента, как туфли остановились, ему приходилось самому волочить свое бренное тело на вершину башни.

— Твои друзья, о прекрасный сапфир… — негромко проговорил волшебник, обращаясь к девушке, испуганной и мало что осознающей кругом. — У тебя есть те, кто может о тебе позаботиться?

Девушка кивнула. Он и так знал ответ, ведь, во-первых, если бы у нее никого не было, а во-вторых, если бы это были не нужные чародею люди, они бы с ней сейчас не разговаривали.

— Не стоит бояться, о, оазис в царстве мрака. Само провидение свело вместе тебя, бедняжку, и меня, старика, мечтающего поскорее оставить все эти кошмары за спиной. Ужас Ан-Хара переполняет мое сердце. Видишь этот ковер, молчаливая красавица? Он унесет нас отсюда. Далеко-далеко. Туда, где безопасно… Туда, где не будет горестей и бед, где можно будет отдохнуть и восстановить силы. Но сперва мы найдем твоих друзей. Тех, кто сможет о тебе позаботиться. Ты ведь хочешь их найти?

Она его не слушала, девушка была словно в дурмане. Он говорил с ней, как с несмышленым ребенком, а она при этом стояла и молчала, отстраненно глядя на волшебника, и порой кивала. Великий маг Эль-Раэд не мог полагаться лишь на уговоры — заклятие послушания надежнее. Оно действовало наверняка, и вся прелесть его заключалась не только в смиренном исполнении команд, а в том, что человек считал, будто он сам принимает решения.

Она кивнула.

— Я слишком стар и не смогу защитить тебя, — продолжал маг. — Ты поможешь развернуть мне ковер на площадке башни, мы сядем на него, и он взмоет ввысь, оставив земле все ее зло, всю неправду. Главное — четко знать, чего хочешь, и тогда ковер послушается…

Но вот и проход на верхнюю площадку. Здесь также никого нет. Волшебник отпустил девушку и с ее помощью начал разворачивать ковер. Он склонился к уголку с витым шнуром и, сделав вид, что распутывает бахрому, начал шептать так, чтобы она ничего не слышала:

— Я чувствую, это моя последняя интрига, последнее заклятие, Алон. Я сделал свой выбор, и хорошо, что тебя здесь нет — ты бы начал отговаривать. Но вопрос стоит так: либо я выживу и сбегу, либо все пойдет прахом, и Тварь пробудится. Это последняя интрига Эль-Раэда. Я связал их судьбы воедино. Каждое звено цепочки тянет за собой последующее: женщина привязана к похитителю, похититель — к этому человеку. Все уже готово, мне осталось лишь вручить им способ побега из Ан-Хара. Запомни, Алон, это очень важно. Я отправляю их всех к тебе: и похитителя, и человека, и камни. Мой гилем отнесет их прямо к тебе. Жди. Надеюсь, ты вовремя получишь мое послание. И последнее… позаботься о Медине Амале, моем сыне. Быть твоим другом, усмирить Пустыню вместе с тобой и победить смерть вместе с тобой было величайшей честью для меня.

— Осторожнее! — волшебника прервал крик девушки.

Он резко поднялся на ноги и обернулся. Но было уже поздно… кинжал завершал свой роковой бег. Блестящая кривая сталь с неимоверной скоростью прочертила сперва по груди старика, а после по его горлу. Он не успел даже вскрикнуть, лишь схватился за шею и повалился на ковер, уже мертвый. В тот миг, как волшебник соприкоснулся с узорчатой тканью, он рассыпался, словно был сделан из песка. Золотые песчинки, подхваченные ветром, взмыли в небо, часть из них затерялась в плетении гилема.

Разделавшись с волшебником, убийца, походящий на клок пламени в своей красной, трепещущей на ветру одежде, двинулся к свидетельнице его злодеяния, перехватывая кинжал. Девушка отступила на шаг, пятка свесилась с края площадки — внизу была пустота высотой в пять башенных этажей.

Убийца шагнул еще ближе, но стоило ему ступить на ковер, как тот дернулся, изогнулся, будто кошка, резко выгнувшая спину, и подбросил человека в воздух. Фигура в красном снова оказалась на ковре, но тот не заставил себя ждать — он вновь изогнулся, на этот раз столь сильно и быстро, что человека отбросило в сторону, прямо с башни. Спустя несколько мгновений крик убийцы оборвался.

Гилем затих, как и положено порядочному ковру. И тут девушка будто пробудилась от сна. Она вздрогнула, оглянулась…

— Ковер… — она умоляюще сложила ладони. — Унеси меня отсюда. Лети… ну же…

Волшебный гилем не послушался.

— Ну, давай же… Чтоб тебя… Твой хозяин, добрый старик, обещал унести меня отсюда… так чего ты ждешь! Я приказываю! Нет, я молю… Ну же…

Ковер остался неподвижен.

Тут откуда-то снизу раздался крик:

— Валери! — кричал мужчина.

Бахрома пошла рябью, будто ее погладил невидимыми руками ветер. Кисточки на углах затрепетали в ожидании.

— Валери! — крик повторился, но теперь звучал уже ближе, изнутри башни…

* * *

— …Вам что-то не дает покоя, мессир?

— Что-то здесь не так, — задумчиво ответил Алон-Ан-Салем. — Я чую обман так четко, как может его чуять лишь тот, чьей профессией является все время обманывать. Многие странные события имели место. Появляются люди, которых быть не должно. У них появляются вещи, которых быть не должно. Эфир возмущен так, как будто что-то вытягивает из него жилы. Незримые ветра смущает присутствие… чье-то присутствие.

— Что вы имеете в виду, мессир?

— Все началось с того, что Тварь под Ан-Харом вздрогнула. Чего не бывало на моей памяти никогда. Чего не видели мудрецы древности, о чем никогда не писали тростниковые перья архивистов и летописцев. Тварь вздрогнула, и у этого должна быть своя причина…

— Причина, мессир? Что-то заставило Тварь вздрогнуть? Но что?

— Или кто. Впервые я увидел этого человека на невольничьем рынке в Ан-Харе. Спесивый и тщеславный, он стоял на помосте и в его взгляде не было смирения. Он был дерзок и смел прилюдно оскорбить меня.

— Он понес наказание? Если вы сказали, что увидели его тогда впервые, то были и другие встречи? Вы не казнили его за оскорбление?

— Нет. — Визирь задумчиво потер руки. — Я увидел в этом человеке нечто возмутившее меня. Нет, не мою уязвленную натуру, но сами нити, которые держат меня в жизни вот уже двадцать четыре года спустя положенного часа моей смерти. Я уже собирался отдать приказ, да я уже отдал его, когда…

— Вы почувствовали, что его нельзя убивать, мессир?

— Ты мудр, Медин Амаль. Я спохватился вовремя — мне пришлось произнести заклятие и заговорить устами другого раба, ничего не значащего Дор-Тегли. Я не мог при толпе пощадить того человека, не вызвав недоумения, поэтому я сам себя отговорил, заменив смерть на более снисходительную кару. Наказание было проведено — десять ударов хлыстом. После первого же тот человек потерял сознание, и именно тогда…

— Ан-Хар вздрогнул, — кивнул Медин Амаль. — Я тоже почувствовал этот неощутимый для простых людей толчок, когда спал, хоть и не смог определить его источник. Худшее пробуждение в моей жизни… Но что вы велели сделать с тем человеком? Приказали увести его в вашу личную тюрьму, чтобы изучить его?

— Нет. Я отправился в Леторан, в башню Слоновой Кости. Там я нашел твоего учителя Эль-Раэда. Описал ему произошедшее — его собственные ощущения подтвердили мои опасения. Человек связан с Тварью.

— Но каким образом?

— Мы стали искать. Пять дней мы не покидали архивов. Мы с Эль-Раэдом изучили все свитки и таблички, все ковровые книги, в которых упоминалась Тварь. И как ты думаешь, что именно мы обнаружили?

— Нет, — ужаснулся Медин, догадавшись. — Храните ветра! Этого не может быть…

— Я недооценивал тебя, мой добрый Медин Амаль. Нам, двум величайшим магам пустыни, понадобилось пять суток, чтобы докопаться до истины, а ты все понял по одному лишь намеку…

— Но как такое возможно?

— Все возможно под небом лазури. Как существует Великая Небесная Мельница, в которой рождаются ифриты, так и у всего прочего есть источник.

— И тогда вы с великим Эль-Раэдом решили удостовериться, — кивнул своим мыслям Медин Амаль. — Вы решили спровоцировать человека… и спровоцировать Тварь…

— Что может быть проще… Бергары. Спущенный с цепи Ветер. Но последствий даже я не ожидал…

— Она едва не пробудилась…

— Единственное, что могло бы ее полностью пробудить, это некая вещь или, точнее, вещи из сокровищницы султана — то, что хранит Гуалемин. Не дать ей пробудиться — вот была моя цель, и я решил их похитить. Весьма удачно подвернулся наивный мальчишка, который должен был пробраться в сокровищницу, но его и след простыл. А потом начался штурм и… безопаснее было отступить. Алый дворец находится в сотнях миль от Ан-Хара. Эль-Раэд должен был остаться в городе, чтобы следить за ситуацией. Когда у того мальчишки ничего не вышло, я велел ему, чтобы он проник в сокровищницу. Велел ему пробиваться силой, если понадобится, но унести эти вещи, эти камни, подальше от Ан-Хара. И теперь он мертв — убит моими «друзьями» из Аскалота, которые, как оказалось, тоже неплохо умеют читать старые свитки, а его ковер достался этому человеку, и теперь он здесь. И камни должны быть с ним. Эль-Раэд сказал, что прислал мне камни, но их не нашли, обыскивая пленника.

— И это значит, что их у него все же нет?

— Это всего лишь значит, что кое-кто умеет их надежно прятать. Что ж, твои собратья по ремеслу, мой дорогой Медин Амаль, помогут нам в этом. Три зеркала… три зеркала… Они, должно быть, все еще ожидают в коридоре моей милости и… гм… аудиенции. Не зря же они тащили в такую даль свои драгоценные брюха…

— Что вы собираетесь делать, мессир?

Великий визирь Ан-Хара задумчиво отвернулся, на губах его появилась тонкая, как струна на дутаре джинна-бахши́, улыбка. И она не сулила ничего хорошего. Как, собственно, не сулит никому ничего хорошего и музыка джиннов.

* * *

В резко сменившей яркий полуденный свет темноте ничего нельзя было разобрать. К тому же, все кругом тонуло в гулком эхо. Шаги сотен босых ног, хриплый кашель, тяжелый топот идущих рядом с каторжниками надсмотрщиков, обрывки мольбы, стоны — все это отражалось от стен и сводов — смешивалось и закручивалось. Звуки раздавались со всех сторон — над головой кто-то плакал, слева бубнили, справа… или это справа бубнили? Ильдиар уже не понимал — он будто оказался в толпе, которая пинала и толкала его со всех сторон — так на него воздействовало это эхо. Он был растерян, не мог связать даже пару мыслей. Он едва различал спину идущего впереди гнома и постоянно спотыкался, с трудом пытаясь устоять на ногах. Темнота и гул взяли на себя часть обязанностей надсмотрщиков, более того — они сковывали не хуже кандалов.

К слову, злобные охранники шахт то ли были способны видеть даже в такой темноте, то ли просто слишком хорошо знали эту дорогу, поскольку они прекрасно ориентировались и постоянно оказывались то там, то здесь, чтобы угостить кого-то из медленно бредущих рабов ударом плети, наградить окриком или пинком.

В голове Ильдиара происходило нечто вроде: «…не упасть… свет… нужен свет… ничего не видно!.. Кто-то назвал мое имя?.. Нет. Это эхо… спастись… боятся шахт… вниз… круче вниз… дует сбоку… ответвление? А если… проклятье! Чуть не упал!.. Бежать… Куда? Вниз?»

Наконец, вдалеке забрезжил свет. Поначалу это был тусклый огонек размером с динар, словно висящий в пустоте, но постепенно он превратился в яркий фонарь, горящий неестественным синеватым пламенем. Очень скоро подобные фонари стали встречаться на пути регулярно, они крепились высоко под потолком или на стенах с таким расчетом, чтобы каторжники нипочем не смогли до них дотянуться. Благодаря им Ильдиар смог увидеть место, в котором он оказался, смог различить людей кругом. Помимо этого, даже в голове паладина немного прояснилось, мысли уже не были обрывочными…

Пробитый внутри скалы тоннель довольно круто уходил вниз. Ильдиар запоминал дорогу, мысленно отсчитывал уходящие в стороны штреки, пытался изучить все углубления в стенах, в которых было возможно укрыться. Также особо его заботил вопрос времени — Ильдиару казалось, что они идут по тоннелю уже не менее получаса, но он был не уверен.

— Аэрха, — шепотом проговорил паладин. — Ты знаешь, сколько нам еще идти?

— Две тысячи скорпионьих шагов, — улыбаясь, ответил бергар и, увидев, как «маленький белый человек» недоуменно качает головой, добавил: — Если бы у меня была свеча, она бы оплавилась на один палец… — он добавил, — на твой палец. И это мы дошли бы только до зала Дневной Нормы. А оттуда еще столько же или даже больше — это как повезет — к выработкам.

Ильдиар прикинул расстояние, и понял, что идти им еще навскидку около мили.

Помимо времени паладина заботило также и количество его тюремщиков. Вереницу рабов сопровождало около двух десятков надсмотрщиков. У всех были плети, на поясах висели ножи и кривые сабли. И пусть некоторые из них и выглядели откормленными сытыми увальнями, но иссеченные тела отстающих и слишком громко стонущих бедолаг свидетельствовали о том, что на деле визиревы прихвостни были собраны и готовы к любой неожиданности.

«К почти любой неожиданности, — с мрачным удовлетворением подумал Ильдиар. — Может, сейчас? — Он огляделся и оборвал себя. — Нет, еще рано. Тут нельзя торопиться!».

Паладин, вероятно, слишком пристально изучал оружие надсмотрщиков, и это явно не понравилось недремлющему широкоплечему верзиле с приплюснутым носом — он размахнулся и ударил белокожего каторжника плетью.

— Не смей поднимать глаза, иначе останешься лишь с одним — его тебе хватит, чтобы работать! — Он, видимо, собирался что-то еще добавить, но тут в хвосте процессии один из рабов принялся выть и в голос взмолился не тащить его во тьму. Надсмотрщик ринулся в ту сторону, и вскоре тоннель наполнился свистом плети и криками боли.

Несмотря на гнетущие предчувствия, Ильдиар все больше и больше осваивался под землей. Он почти прекратил спотыкаться, эхо больше не пыталось сбить его с толку, ход мыслей стал работать в определенном направлении. Но при этом он с тревогой отметил, что ответвлений в стенах тоннеля становится столько, что он не может все сосчитать, к тому же уже после четвертого поворота Ильдиар окончательно потерял направление — «право» превратилось в «а сейчас налево», а «третий тоннель от большого камня» — в «три дюжины шагов от трещины, похожей на оскал». Все смешалось. Помимо прочего, гном постоянно что-то рычал себе под нос, что тоже отвлекало. К примеру, сейчас он злился на фонари вдоль пути:

— Проклятый свет! — Хвали пытался прикрывать лицо своей широченной ладонью, но синие отблески все равно проникали под нее. — Он слепит меня. У меня уже глаза болят. Как было хорошо, когда мы шли в темноте. Проклятый колдун и его проклятые колдовские свечи!

— Колдовские? — спросил Ильдиар, потирая горящую от боли после удара плетью руку.

— Да, это магия, — негромко сказал идущий рядом Джан Ферах-Рауд. — У сэра Стурма в замке были такие, их делают пустынные колдуны — жутко дорогая вещь, но горит очень долго. А на ощупь — холодные, точно лед.

— Вот как? — удивился Ильдиар. — Однако, какая щедрость со стороны визиря…

— Это не щедрость, — подал голос великан Аэрха, и тут же расхохотался, — это забота о нас, бедных, чтоб не сгорели заживо! — Тут великан остановился, а вместе с ним остановились и идущие сзади рабы. — Воздадим же хвалу благодетелю нашему, Обезьяньему Шейху, да сгрызут его мерзкую душу пустынные крысы! — Аэрха громыхнул во весь голос, отчего эхо в тоннеле просто сошло с ума, и тут же получил удар плетью наотмашь. Потом еще один, уже с полного размаха. Впрочем, для чернокожего гиганта эти удары были будто шелковой нитью по каменной башне — он даже не покачнулся.

— Молчать, презренные! — пронзительно закричал вернувшийся надсмотрщик. — Или ни один из вас больше не увидит солнца!

Несчастные рабы продолжили спуск, отовсюду доносились стоны и ругань, кое-где раздавался беспощадный свист плетей. Хвали пробормотал себе под нос: «Век бы его не видеть, ваше грязное горелое солнце!»

— Зачем колдовать магический огонь, когда можно зажечь факел? — тихо спросил Ильдиар у Аэрхи.

— Ты и вправду не знаешь? — удивился великан. — Не знаешь, что здесь добывают? Не знаешь, кто обитает в шахтах?

Паладин в ответ покачал головой.

— А вот я, похоже, уже догадался. — Дор-Тегли втягивал носом воздух и морщился.

— О чем догадался, сэр-гном? — спросил Джан.

— Гхарны… — Хвали скривился, как от доброй порции прокисшей браги, — безмозглые низшие демоны, поганая сыть, я чувствую здесь их запах, запах серы! В одной из этих штолен пробита дыра в Бездну…

— Интересно ты называешь Нечистых, Тегли, — хохотнул Аэрха, — но то, что мозгов у них нет, это точно. Как-то раз я троих вот этими руками разорвал. — Великан продемонстрировал свои огромные ручищи: каждой, казалось, можно было обхватить бочонок. — А потом на меня еще трое набросилось!

— И что? — поинтересовался Джан.

— Пришлось и этих разорвать, — громкий хохот отразился от стен штольни зловещим эхом.

— Гхарны сами по себе не представляют угрозы, если под рукой есть добрая секира, конечно, — Хвали поскреб мшистый подбородок, — но они почти всегда рядом с серой. А сера — это сернистый газ — ядовитые пары, которые скапливаются в пустотах под сводами. Одно неосторожное движение, вовремя не потушенный факел, и во всей выработке станет жарче, чем в самой Бездне. Немало наших рудокопов погибло по этой причине: добывать руду по соседству с демонами — очень опасное занятие.

Аэрха молча кивнул, подтверждая, что так оно и есть. В это время колонна рабов добралась, наконец, до цели своего пути — от огромной пещеры, освещенной множеством магических фонарей, отходило несколько тоннелей, уходящих еще глубже под землю. Судя по всему, это и был зал Дневной Нормы.

Место это, прямо сказать, было весьма отвратительным — и это даже по меркам всего того, что Ильдиар уже видел в Аберджи. У одной из стен грудой были свалены иссохшие тела. Над ними покачивалась сколоченная из досок небольшая платформа — она держалась на канатах, пропущенных через блоки. На этой платформе тоже лежали тела. Один из стражников крутил вмонтированный в стену ворот, и груженная трупами платформа медленно ползла по воздуху в сторону одного из тоннелей.

Напротив каждого из штреков был установлен механизм, напоминающий небольшую мельницу. С негромким шурханьем вращались крылья, представляющие собой лопасти с натянутой на каркас из жердей красной тканью. Ко всем этим маховикам вели дорожки из крутящихся шестерней, которые, в свою очередь, приводило в движение большое деревянное колесо, внутри которого бок о бок бежали два изможденных на вид раба. Рядом с колесом, прямо на каменном полу, лежала еще пара рабов. Судя по всему, они отдыхали, готовясь заменить тех, что бежали.

Еще один раб висел под сводом шахты на веревке. К его лбу был прибит гвоздем его же собственный язык, а на деревянной табличке на груди покойника было что-то написано на асарском наречии.

— «Лжец», — прочитал вслух Джан.

Глядя на висящего человека, прибывшие рабы начали перешептываться. Кое-кто ткнул в него пальцем.

— О чем они говорят? — спросил Ильдиар.

— В один из штреков проникла нечисть, — сообщил Джан, вслушиваясь. — Нечисть убила всех, кто там был. Стражники отправили этого человека, чтобы он узнал, покинули ли твари штрек. Но он испугался и, не дойдя до выработки, повернул обратно. Он явился сюда и сообщил, что в штреке больше никого нет. Тогда стража отправила туда новую группу каторжников, но нечисть все еще была там. Вторую группу всю разорвали на куски, как и первую. Наши товарищи по несчастью боятся, что твари все еще не ушли…

— Но если демоны проникают в штреки, почему просто не засыпать выработку? Аэрха? — Ильдиар повернулся к бергару. Тот не слушал — великан пристально глядел в темноту одного из проходов, словно выискивая там кого-то. — Аэрха?

— Драгоценные керамические трубы, — только и сказал Рожденный в Полдень. — Они ни за что не завалят выработку из-за этих труб.

— Что еще за трубы? Зачем они?

— Увидишь, маленький белый человек. Ты вскоре все сам увидишь.

Долго удивляться паладину не дали. К колонне двинулись стражники и принялись разделять новоприбывших на группы. Каждому каторжнику при этом в руки всучивали по куску грязной ткани — те, кто был здесь прежде, без лишних вопросов обмотали себе голову, закрывая лицо и оставляя на виду лишь глаза. Ильдиар и его спутники поспешили сделать то же самое.

— Правила просты! — громко заговорил главный надсмотрщик, высокий худощавый асар в кольчуге и шлеме, на поясе у него висели кривая сабля и плеть. — Идете вниз и добываете породу. Доставляете ее сюда при помощи тачек.

Он вытянул руку, указывая на гору чего-то, походящего на желтый камень, сваленную в довольно просторном углублении в одной из стен. Двое рабов как раз набирали оттуда куски породы и складывали в здоровенную тачку. Наполнив тачку доверху, они покатили ее в темный тоннель, стены которого были выложены красным кирпичом.

— Две полные тачки — это одна норма, — продолжал надсмотрщик. — Сколько норм будет выработано за сутки, столько из вас вновь увидят солнце, остальные сгинут. Запоминать вас, падаль, никто не станет, поэтому за каждую доставленную тачку вам на руку наденут шнурок. Через ворота будут пропущены только те, у кого на запястье к вечеру будет два шнурка. Барабан возвестит об окончании работ.

Ильдиар пытался и слушать, и одновременно увидеть и запомнить как можно больше. Насколько он понял, это место было чем-то вроде промежуточного — узлового зала: сюда доставляют добытую породу, после чего ее отправляют дальше — то ли на переработку, то ли на доработку. Помимо тоннеля, по которому они пришли, в зале Дневной Нормы было еще пять проходов: выложенный кирпичом — туда увозили колотую породу, узкий проход, куда на скрипучем механизме отправляли мертвецов, и еще три тоннеля в дальней стене — вероятно, пути к самим выработкам. Стражников в зале Дневной Нормы было не менее четырех десятков. К ним присоединились и надсмотрщики с плетями из процессии. Всего в пещере было около шести десятков охраны — примерно на три сотни рабов.

Главный надсмотрщик тем временем продолжал:

— В каждом штреке есть кирки и прочий инструмент, при необходимости его также можно использовать, как оружие. Если придет нечисть — разбираетесь с ними сами, кирки из штреков не выносить, огня не зажигать, с пустыми руками не возвращаться! За ослушание — смерть! — Он указал на гору мертвых тел — их там было не менее трех-четырех десятков. — Лица не открывать — дышать через ткань, если не хотите так и остаться в выработке. И вот вам последний совет: поменьше искр. Пошли!

Ильдиар и его спутники исхитрились все попасть в одну группу и теперь спускались вниз по истоптанным камням, вместе с ними шли еще два десятка рабов, в том числе и неунывающий Аэрха. Надсмотрщиков больше не было рядом, они остались караулить наверху, и большинство узников принялись на все лады проклинать ненавистных стражников, визиря, демонов и собственную плачевную участь, продолжая, тем не менее, обреченно идти вперед. Некоторые рабы сняли с лиц ткань и гневно швырнули ее в знак протеста на землю.

— Они совсем не сторожат выработку? — удивился Ильдиар.

— А им и без надобности, — отозвался Аэрха. — Что мы здесь сделаем? Будем лениться? Так нас не выпустят. Здесь нечего есть, нет воды, воздух такой, что больше дня не выдержишь… Если даже мы, дети Народа Песка и Ночи, ничего не можем, то чего им опасаться от прочих?

— Но если сговориться с другими каторжниками?! — начал Ильдиар. — Никто ведь не караулит, никто не подслушивает! Нас много больше, чем их… Если объединить усилия…

Аэрха прервал его слова громким хохотом.

— А ты спроси кого-то из них, хотят ли они участвовать в бунте против стражи? Эй ты, безносый! — Бергар повернулся к бредущему чуть поодаль рабу весьма плачевного вида — на месте его носа в отвратительной ссохшейся ране зияли две прорези ноздрей. — Хочешь вырвать себе свободу?!

Каторжник дернулся от него прочь и завыл на одной ноте, а Рожденный в Полдень повернулся к Ильдиару — мол, все сам видишь.

Ильдиар нахмурился: никакой помощи от других рабов ждать не приходилось.

— А ты? — спросил он. — Ты, Аэрха? Я встречал бергаров в пустыне. Они казались мне лишенными страха и непокорными. Как так вышло, что ты оказался здесь?

Лицо бергара было не замотано — края повязки свисали с головы на грудь. Аэрха впервые не улыбался.

— Мой брат, — сказал он. — Он исчез в песчаной буре. Я отправился в сердце Пустыни, чтобы отыскать его, но меня схватили и привели сюда. Обезьяний Шейх сказал, что мой брат мертв, и мне нет смысла больше его искать. Он сказал, что если я поработаю на его шахтах пару оборотов солнца, он меня отпустит и даже наградит.

— Он тебе солгал.

— Как это? — удивился бергар. — Что такое «солгал»?

— Когда говорят не так, как есть. — Ильдиар не думал, что ему когда-то придется кому-то объяснять такие вещи. Огромный чернокожий великан был словно ребенок.

— А зачем кому-то говорить не так, как есть?

— Чтобы получить свою выгоду, — пояснил паладин.

— Я не понимаю.

— Ты видел того раба с языком, прибитым ко лбу? — спросил Ильдиар. — Он сказал страже, что нечисть ушла, но это было не так. Он боялся и не решился сунуться в выработку. Он солгал. Прямо, как визирь — Обезьяний Шейх.

— Обезьяний Шейх тоже боялся?

Ильдиар вздохнул:

— Он сказал тебе, что освободит тебя через пару оборотов солнца, так? Сколько ты здесь уже?

— Восемь оборотов солнца… — сконфуженно проговорил бергар. Он начинал понимать. — То есть… то есть ты хочешь сказать, что мой брат жив?!

— Я не знаю, Аэрха. Но и визирь не может знать обратного. По крайней мере, я в этом очень сомневаюсь. Но я не понимаю другого: ты же сам рассказывал, как здесь тяжело! Почему ты не выбрался отсюда — это ведь ужасное место, верно?

Аэрха снова заулыбался.

— Это самое спокойное время в жизни Рожденного в Полдень, — сказал он. — Для меня здесь не так уж и плохо. Это для маленьких людей плохо, а для меня — нет.

— Как это? — тут уже поразился Ильдиар.

— Я сильный, — просто ответил бергар. — Я набираю тачку быстро — очень быстро. А все остальное время я могу спать. А еще здесь кормят — и мне не нужно добывать еду в пустыне.

Дальше они молчали. Ильдиар потрясенно думал о том, каково это, когда подобные нечеловеческие условия — «не такие уж и плохие». А Аэрха — о том, что, возможно, его брат жив. Он пока что не понимал всего, что рассказал ему маленький белый человек, но нить догадок начала разматываться в его голове.

Так они и добрались до выработки.

Первым, что встретило Ильдиара и его товарищей по несчастью, был запах — поблизости будто издохло и гнило уже довольно долгое время какое-то огромное существо. Запах пробирался даже через повязки, он проникал в нос, в рот, от него мутило и кружилась голова. Теперь назначение маховиков из зала Дневной Нормы обрело свой подлинный смысл, и чем дальше каторжники отдалялись от него, тем сильнее запах становился.

Выработкой оказалась крупных размеров, слабо освещенная штольня. Вся дальняя стена пещеры и пол под ней были скрыты за песочно-желтыми наростами. Порода походила на корни, затянувшие собой камень кривыми застывшими волнами. Под самым сводом из стены торчали керамические трубы, о которых, видимо, и говорил Аэрха, — из их разверстых пастей, будто слюна, медленно стекала кроваво-красная жидкость, от которой поднимался пар. Судя по наросшему рыжему холму под каждой из труб, это, собственно, и была сера, которая вытекала из недр скалы и застывала, обращаясь в породу.

— Мерзость, — прохрипел Хвали. — Испражнение земли. Я скорее отрублю себе руки, чем стану добывать серу!

Ильдиар склонился к нему и прошептал:

— Мы ничего не будем здесь добывать. Что думаешь по поводу этой штольни, Хвали?

— Что я думаю? — поморщился гном. — Дыра в Бездне где-то совсем близко. Я вижу, ты так и не понимаешь сути, Ильдиар. Представь себе раны на теле земли, из одних сочится лава, из других — черная тень, а из третьих — кислоты. Это не двери, это словно пуповины, из которых выходят порождения чрева мира — комки плоти и рогов. Поблизости от этих пуповин воздух горит, кипит и плавится. Я чувствую вибрации одной из них — она буквально за этой вот стеной. — Он кивнул на поросшую желтым ковром стену выработки.

— Как демоны проникают именно в эту штольню?

— Здесь должны быть каверны, узкие, как игольное ушко. Я понимаю ход твоих мыслей, но спешу огорчить тебя: через них мы не выберемся наружу — даже если мы проберемся через какую-либо трещину, в чем я сомневаюсь, то выйдем прямиком к разлому. Уж лучше здесь сгинуть… вот прямо, как они.

Гном ткнул рукой в белеющие повсюду на неровном полу выработки человеческие кости. Помимо них повсюду был разбросан горняцкий инструмент, тачки, частично заполненные породой, свидетельствовали о том, что каторжников застали за работой.

— Вся третья группа вчера не вышла из шахт, — сказал Аэрха, разглядывая останки. — Жаль, знавал я одного тамошнего, хороший был… человек.

Тут великан заметил, что одна из тяжелых железных тачек перевернута кверху дном, он подошел ближе, и тут же изнутри раздались какие-то звуки. Чернокожий гигант немедля схватился обеими руками за ручки и стал поднимать.

— Долго же пришлось вас ждать, — раздалось ворчливое и занудное из-под тачки, — к тебе, Аэрха, это больше всего относится!

— Ражадрим Синх? Ты ли это? Я уж было подумал, Дно Пустыни забрало тебя! — Великан от неожиданности чуть не уронил тачку обратно, но затем напряг мускулы и, наконец, перевернул ее одним могучим рывком.

— Дно Пустыни пусть пожирает прокисший кумыс и гнилые персики! Рожденные от солнца не по зубам черным безднам. Меня, не обжегшись, не возьмешь…

— Потому что ты, как уголек? — усмехнулся Аэрха.

— Нет, потому, что джинн — это всесжигающая сфера из негасимого пламени, а не… — освобожденный из-под тачки скривился, — уголек…

Говоривший присел на землю, разминая кости и поправляя грязный, неопределенного цвета тюрбан. Он и вправду не был человеком, хоть и выглядел сухеньким старичком лет под сто, одетым в длинный синий халат, видавший лучшие дни. Кожа его была цвета неба, если, конечно, представить, что небо все в серых тучах — синие лицо и руки, а также худосочные ноги в рваных остроконечных туфлях, были все в грязи. Щеки впали, скулы торчали в стороны, нос, что палец, был длинным и указывал, казалось, прямо в душу тому, на кого глядел незнакомец. Его лазурные глаза, с тяжелыми мешками под ними, единственные во всем его облике были незамутненными и живыми.

— Эх, залежался я, — продолжал ворчать узник штольни, почесывая и потирая себе бока. Он согнулся-разогнулся — послышался хруст, как будто одновременно все косточки в его теле разом треснули. — Тесно тут, словно в бутылке проклятого Амумали!

Ильдиар, Хвали и Джан во все глаза разглядывали незнакомца — видеть джиннов вживую им в своей жизни еще не приходилось. Прежде скептически настроенный по поводу джиннов гном так и вовсе распахнул рот от удивления. Остальные рабы с опаской держались поодаль, кто-то пошел подбирать себе кирку. Раздалось несколько глухих ударов — в дальнем конце штольни уже приступили к работе.

— Что ты делал в столь скромных палатах, наслаждаясь тьмой под тачкой, Ражад? — Аэрха снисходительно рассмеялся. — Испугался кого?

— Тебя бы сюда, недостойный! — сварливо ответил джинн. — Когда эта погань полезла со всех сторон, что мне еще оставалось?

— Иногда разумнее бывает отступить, чем умереть. — Ильдиар решил лишний раз не терзать оскорбленное самолюбие джинна.

— Ты воистину прав, наимудрейший. — Синекожий старичок пристально разглядывал паладина, поглаживая свою длинную седую бороду (Хвали теперь только на нее и таращился — с завистью). — Настоящий воин всегда трезво оценивает свои возможности.

— А разве джинны не сильномогучие духи? — искренне удивился не обремененный излишней дипломатичностью Джан.

Старичок тут же вспылил, как будто его с ног до головы окатили кипящей водой — чего-то подобного Ильдиар и опасался:

— О, людские языки — этот корень множества несчастий! Они длинные, как канаты, намотанные на барабан глупости! Сухие, как песчаные ветра, и в то же время пропитанные сыростью, как слизняки…

Глаза джинна вспыхнули. Он распрямил плечи и даже, казалось, стал выше ростом. Вид у него был одновременно и жалкий и угрожающий: горящий взор и гордую осанку сводили на нет спутанные волосы, вымазанное землей лицо и рваный, никуда не годный, халат. А еще он просто встал на носочки. Чем более угрожающий вид старался придать себе джинн, тем более комичным получалось это зрелище. Аэрха уже давно улыбался, а Хвали не выдержал и хихикнул в бороду, забыв, что бороды у него нет.

Услышав гномье хихиканье, джинн опустился на стопы, обернулся и обрушился на коротышку с поистине громовой яростью:

— Как я погляжу, наинижайший из всех низкорослых, наибезбородейший из всех плешивых полагает, да будет его разум сожжен миражами, что ему дозволено насмехаться над сильномогучими духами?! Я тебе покажу, чего стоит насмешка над Ражадримом Синхом-Аль-Малики!

Морщинистые руки духа окутала сизая дымка, старик зашептал что-то, но закончить заклинание ему не дали. С диким рыком Аэрха прыгнул вперед, с легкостью повалив старичка наземь, весь дым сразу рассеялся, будто его не бывало, а джинн закашлялся и с кряхтением сел, бессильно облокотившись спиной о холодный бок тачки.

— Я решил, что ты сейчас глупостей наделаешь, — пояснил бергар.

— Да ладно, — примирительно выдавил Ражадрим Синх и закашлялся. — Обидно просто…

— Да будет моим новым друзьям известно, — пояснил Аэрха, — что сила пустынных духов, к коим относятся джинны, в большинстве своем исходит от ветра, небес и солнца. Ничего из этого нет на Дне Пустыни, посему мой друг джинн здесь практически бессилен: как перед Нечистыми, так и перед стражей Обезьяньего Шейха.

— Но вы же — джинн! — не унимался чернокожий рыцарь. — Способный совершать невозможное и творить чудеса!

— Не лучшие времена, — пришлось признать «сильномогучему» Ражадриму Синху. — Ну да ладно. — Джинн, с кряхтеньем поднялся на ноги. — Я потратил все мои силы на попытки выбраться из-под тачки. Аэрха, наполняй мою норму выработки, а я пока вздремну в том уголке. — Он ткнул пальцем в трещину, чернеющую у выхода из штольни. — И работай хорошо. Ты ведь помнишь, что тем, кто работает за джиннов, дают самую вкусную похлебку из котла?

Ильдиар с Хвали переглянулись — судя по всему, джинн нагло пользовался неосведомленностью бергара о таком понятии, как «ложь».

— Не бывает более вкусной похлебки из общего котла, — заявил гном, на что Ражадрим Синх измерил его уничижительным взглядом.

— Послушай, Ражад! — заявил Аэрха и взбудораженно затряс хлипкого на вид старичка за плечи. — Мой брат может быть жив!

— Жив? — удивился джинн.

— Ну да! — простодушно ответил бергар. — Иногда кто-то говорит не так, как есть!

— Неужели? — поморщился Ражадрим Синх, подозрительно оглядывая новых знакомых. — И кто же тебе это рассказал, позволь спросить?

— Маленький белый человек по имени Ильдиар.

Теперь уничижительному взгляду подвергся и северный паладин. Впрочем, джинн тут же махнул рукой и действительно решил отправиться на заслуженный, как он считал, отдых.

— Но как здесь можно спать? — удивленно спросил Ильдиар. — Аэрха тоже говорил об этом. Здесь ведь можно задохнуться — даже через повязку дышать трудно!

Вместо джинна пояснил гном:

— Серные пары… ну, этот зловонный газ поднимается вверх, скапливается под самыми сводами пещеры, и у самой земли можно найти немного воздуха для вдоха без серной мерзости. Но я все равно не решился бы здесь спать, ведь можно уже не проснуться…

Джинн тем временем разместился в неглубоком углублении в стене у входа в выработку. Улегся набок, поворочался на твердой земле и затих. Лишь глаза-угольки глядели на новоявленных каторжников из темноты. Особенного внимания старичка удостоился Аэрха — осуждающий взгляд джинна будто ворчал: «Ну же, когда ты уже прекратишь болтать с этими невоспитанными незнакомцами, и примешься за работу, ведь день короток, как песни немого бахши́!»

Прочие каторжники уже работали вовсю. Штольню заполнил стук кирок по серным наростам да грохот, когда кто-то сбрасывал отколотый кусок породы в тачку. Трудясь, рабы постоянно озирались по сторонам, испуганно вглядываясь в темные углы выработки — не шевельнется ли там что-нибудь.

Аэрха же, тем временем, не спешил браться за кирку, и Ражадрим Синх, сильномогучий волшебный дух, всерьез забеспокоился о своем ближайшем будущем, а именно — достанется ли ему сегодня ужин из общего котла, если громадина-бергар не успеет наполнить четыре полные тачки. А он, нужно сказать, весьма проголодался. «Жаль, что здесь не водятся крысы, — трагично подумал джинн. — Мое горе столь неизбывно, а голод настолько зло точит меня изнутри, что я бы съел… ммм… кого-нибудь из этих людишек с кирками, но… фу, есть их сырыми?!» Бергар же был чересчур безжалостен и жесток, чтобы обратить внимание на несчастного Ражадрима Синха-Аль-Малики. Он беззаботно болтал с этим грубым, отвратительным гномом и как обычно чему-то громко смеялся. «А гном этот весьма, нужно признать, толст. Интересно, заметит ли он, если отрезать от него кусочек и попытаться зажарить… Ах да, у меня ведь нет огня! О, бедный я! Бедный, как дождевая капля, иссыхающая на раскаленном камне, и нет мне…»

— Кхе-кхе… — раздалось покашливание поблизости, и джинн увидел стоящего рядом с его крошечной пещеркой белокожего каторжника со спутанными волосами, закрывающими лицо и словно врастающими в длинную неряшливую бороду.

«Он что, не знает о том, что за бородой нужно ухаживать? — возмущенно подумал джинн. — Он что, не осведомлен о гребешке? Или же хотя бы о том, что пальцы как раз таки созданы, чтобы расчесывать бороду? Хотя… — он себя оборвал. — Несмотря на свой дикий вид, манеры его отчеканены весьма недурно. Он не так плох, как двое его невоспитанных спутников. В нем есть почтительность и уважение к сильномогучему духу…»

Ильдиар, будто услышал мысли джинна и вежливо кивнул ему.

— Прошу простить, что прервал ваш отдых, почтенный, — сказал он. — Позвольте мне представиться: мое имя — Ильдиар, и я прибыл сюда из далеких краев.

Джинн глядел на него выжидающе. Как минимум, он был удивлен, а как максимум — польщен: это был первый раб, который выразил ему почтение, представился как подобает и вообще отнесся к нему так, как он того достоин.

Ильдиар продолжал:

— Я спешу принести вам извинения за моих друзей — невзгоды ожесточили их, но хуже того — последняя напасть приключилась с ними в тот момент, когда они сбросили на миг ошейник и успели сделать единственный, к несчастью, скоротечный вдох свободы. Вы должны понять их.

Джинн почесал нос, но ничего не сказал.

Белокожий раб кивнул ему:

— Я наслышан о джиннах пустыни, об их могуществе, об их ловкости и дальновидности. Я полагаю, что лишь крайняя подлость и низменнейшее коварство злых людей стали причиной вашего плена…

Джинн поморщился. Этот человек делал то, что ему крайне не нравилось: подкупал его своими речами и обращением. И хуже всего было то, что он, Ражадрим Синх, подкупался…

— Это правда, — трагично изрек сильномогучий дух. — Коварство Обезьяньего Шейха не знает границ, а его непочтительность терзает мою душу. Он смог изловить Ражадрима Синха-Аль-Малики, проявив весь свой талант лжеца и интригана.

— Вы ведь хотели бы освободиться отсюда? — осторожно проговорил Ильдиар.

— Боюсь, это невозможно, — ответил джинн. — И я буду здесь вечно… пока скалы не превратятся в пыль.

— Аэрха сказал, что солнце дарит вам силы, а еще…

— Мои силы истощены, — прервал его Ражадрим Синх. — Я давно не оказывался под солнцем, не пил ветер, не запускал пальцы в песок, я не могу покинуть Аберджи. Алон-Ан-Салем держит меня на привязи, как пса. Он забрал у меня… — он запнулся, — кое-что…

— Что это за вещь?

Глаза джинна тут же загорелись ярче — он вздрогнул и подозрительно уставился на человека.

— Нет-нет! — поспешил успокоить его Ильдиар. — Я не пытаюсь похитить вашу тайну, почтенный джинн! Я просто надеюсь выбраться отсюда и…

Ражадрим Синх покачал головой.

— Никто не выбирается из копей Аберджи — будь ты хоть человек, хоть джинн. Все напрасно.

— Позвольте спросить, почтенный, — начал Ильдиар, выразительно глядя на джинна. — Если бы вы выбрались на поверхность, вы бы смогли заполучить свою вещь обратно? Вам бы хватило… хватило бы сил вернуть ее?

— Часть моих сил вернулась бы ко мне под лучами солнца, но Обезьяний Шейх — могущественный колдун. Я не могу навредить ему. Он сторожит все свои сокровища, не смыкая глаз. Я не смогу даже близко подобраться к нему — на покои, где заперта моя вещь, наложены чары, и мне не преодолеть их.

Ильдиар задумчиво молчал, и джинн испугался, что ему стало скучно, что он развернется и уйдет, начнет колоть серу, а у него, Ражадрима Синха, так давно не было приличного собеседника!

— Я здесь давно, почтенный Ильдиар! — сказал джинн. — Я знаю в Аберджи все, и я смогу немного облегчить твою участь. Держись ближе Ражадрима Синха-Аль-Малики, и тебя ждет чудеснейшее из чудес!

— Что же это?

— Персик, — заговорщическим шепотом сообщил джинн. — Мне его дает один из надсмотрщиков, он очень суеверен и не вышел характером. Он верит, что джинны могут читать по звездам судьбу людей.

— А вы можете?

— Да, — махнул рукой Ражадрим. — Но это долго, трудно и очень скучно. Поэтому я просто рассказываю ему всяческие небылицы, и он дает мне за это персик. В следующий раз я придумаю ему любовь красавицы, и он даст мне целых два персика!

Ильдиар нахмуренно молчал. Он сокрушенно думал о том, насколько же заточение и безнадежность овладели джинном, если он думает столь мелко и приземленно. Джинн же воспринял его молчание за скуку, и решил, что Ильдиар раскусил его никчемность, вот-вот уйдет и не станет слушать его жалобы. Он так изголодался по общению с кем-то, кто может связать больше дюжины слов вместе и при этом не сотрясается в приступе грубого неуместного смеха. Аэрха, наивный бергар, был и в самом деле, как ребенок: он не знал, что такое ложь, принимал все слова за чистую монету, и не воспринимал всерьез ни одну из выпестованных, как цветок, жалоб джинна. Это было хуже всего.

Ражадрим Синх вскочил на ноги, прикоснулся тыльной стороной ладони до губ и лба, после чего сказал:

— Ты был почтенен с джинном, Ильдиар. А тех, кто относится к нему почтительно, он считает своим другом. Мы с тобой заперты здесь, но я знаю, тебе есть, что рассказать мне, а мне есть, что рассказать тебе — я знаю целую тысячу сказок! За беседой тяжесть с твоей души будет сброшена, твоя жизнь познает легкость, и ты и не заметишь, как она кончится… Кхм… Я имею в виду, каторжная жизнь, а не просто жизнь. Ты прибыл издалека, и, вероятно, принес полный хурджин историй. Все здешние рабы знают лишь одну историю: песок, ловцы удачи, плети надсмотрщиков. Они все одинаковы! Но ты… я знаю, тебе есть, что рассказать мне… В твоих волосах я чувствую едва заметный след чужих ветров. Твои глаза видели другие земли и, быть может, моря. Ты должен поделиться со мной всеми своими историями. А я поделюсь с тобой своими. У нас будет, чем заняться, пока твое сердце не сделает свой последний удар.

Если переводить на человеческий язык, то джинн просто обожал болтать. Разумеется, Ильдиар понял это сразу, но оканчивать свою жизнь в этих пещерах он точно не собирался.

— Я с радостью стану вашим другом, Ражадрим Синх-Аль-Малики…

— Можешь называть меня Ражад.

— Да, Ражад, для меня честь иметь в друзьях сильномогучего волшебного духа, но я не могу остаться здесь.

Джинн тут же пригорюнился, а Ильдиар продолжил:

— Мои спутники в плену у вашего Обезьяньего Шейха, и их ждет ужасная участь — намного более худшая, чем эти шахты. Я не могу оставить их.

— Это благородные слова, Ильдиар, — сказал джинн грустно.

— Но мне самому не выбраться отсюда. Ты ведь сам сказал, Ражад, что знаешь здесь все. Ты бы мог помочь мне.

— Но я…

— А я бы помог тебе в ответ. Я помог бы тебе выбраться и добыть ту вещь, о которой ты говорил.

— Но это невозможно!

Ильдиар покачал головой и вдохновенно проговорил:

— Это так же невозможно, как встретить сильномогучего джинна в копях, как победить армию мертвецов, как склонить непреклонных Дор-Тегли, как победить ифрита, как сбежать из осажденного города на летающем ковре. Но, тем не менее, все это было со мной!

— Я просто обязан услышать эти истории! — взволнованно выдохнул джинн. — Но… — он тут же снова пригорюнился. — Я совершенно бессилен, как кобра в руках факира. Эти скалы давят на меня, словно тяжелая крепость на спину ишака.

— Но ведь какая-то часть магических сил осталась при тебе, Ражад? Хоть что-то?

— На дне кошеля завалялась парочка каких-то медяков. О, мой отец, мои братья! Вам было бы стыдно за Ражадрима Синха-Аль-Малики! Все мои силы похищены подлым вором, все мои страсти поглощены тьмой подземелий, все мои истории больше никто не услышит, и я не услышу ни одной новой истории! Что от меня осталось! Я могу разве что дыму напустить или нагнать ветерка, да и это потребует…

— Ветерок — как раз то, что нужно, — задумчиво проговорил Ильдиар. В голове у него начал складываться некий план.

— Вся моя жизнь — это череда проломленных глиняных горшков, дырявых туфель и зашитых ртов, — продолжил жаловаться джинн, но Ильдиар его уже не слушал.

— Хвали! — он повернулся к гному, который как раз потел, пыхтел и злился, пытаясь, видимо на спор, пробить своим массивным кулаком каменный живот весело хохочущего Аэрхи. — Боюсь, нам все же придется поработать здесь кирками!

— Ну вот, — раздраженно бросил Дор-Тегли. — Алон-Ан-Салем будет нами доволен!

— Пусть только попробует, — сказал Ильдиар — от того, что он придумал, кружилась голова. Это походило на сумасшествие…

* * *

Колеса тачки скрипели. Так же, будто корабельные канаты, скрипели мышцы огромного черного человека, толкавшего тачку перед собой. Пот стекал по его лицу, полз по глубоким бороздам морщин. Воздух вырывался из искаженного рта вместе с рыком всякий раз, когда колесо тачки попадало в трещину и приходилось едва ли не рвать жилы, чтобы вытолкнуть ее на ровное место.

Аэрха выкатил тачку из тоннеля и под хмурыми, подозрительными (только для вида, а на деле — преисполненными плохо прикрытой лени) взглядами стражи, направил ее прямиком к сваленной в углу куче ломаной серы. Остановился у кучи, вытер пот, струсил его с руки — пота у бергара было столько, что им можно было умыть, наверное, дюжину грязнуль.

Аэрха оглядел зал Дневной Нормы. Ссыпа́лся песок в больших часах, поскрипывало здоровенное деревянное колесо, в котором на одном месте бежали двое рабов, мерно крутились лопасти мельничных механизмов.

Стражники предавались лени: парочка играла в «обезьян», переставляя резные фигурки по доске туда и обратно под осуждающие или подбадривающие возгласы еще шестерых. Толстый стражник, сидевший под большим медным гонгом, доедал какую-то птицу, время от времени выплевывая пестрые перья. Кто-то смеялся, а кто-то и вовсе нагло храпел.

Появление каторжника с тачкой породы не произвело на присутствующих почти никакого эффекта. Как и всегда.

Аэрха глянул в тоннель, из которого прибыл, покряхтел, повел плечами, размял шею.

— Не отдыхать! — скорее формально, нежели злобно рявкнул один из стражников. — Переворачивай тачку, а затем обратно в нору, песчаная крыса!

Бергар взялся за ручки и выжидающе поглядел на стражника, полагая, что тот вот-вот отвернется, но щербатый асар и не думал отводить взгляд. Его лицо искривилось.

— Чего ждем?! Пока песок в часах вверх начнет подниматься?!

Аэрха прикусил губу и нахмурился. Он медленно наклонил тачку набок, верхний слой серы начал шевелиться и сползать. Неторопливость, с какой он это проделывал, начала раздражать стражника:

— Быстрее! Быстрее!

И вот, к вящему недовольству бергара, на него уставилась уже едва ли не половина всех присутствовавших в подземелье людей Обезьяньего шейха. А парочка ближайших двинулась к нему, поднимая плети. Тогда Аэрхе не осталось ничего иного, кроме как одним могучим рывком перевернуть тачку, позволив осколкам серы, громыхая и поднимая облако желтой пыли, рухнуть на кучу. Тачка была опустошена, вновь встала на колесо, а огромные пальцы схватились за ручки. Стража вновь вернулась в свое сонное состояние.

Главный надсмотрщик лениво вскинул руку, и толстяк ударил в медный гонг, после чего подошедшему к нему великану обвязали запястье тонким шнурком.

Тут из тоннеля, ведущего в выработку, показался еще один каторжник: низкорослый, багровый и пыхтящий — того и гляди грозящий лопнуть. И хоть рукоятки тачки, предназначенной для людей, были едва ли не на уровне его плеч, толкал он ее уверенно и привычно, будто до этого не менее чем полжизни управлялся сугубо с тачками, полными породы. Что, в общем-то, было недалеко от истины.

Гном толкал тачку в сторону кучи, что-то гневно бурча себе под нос, судя по всему, какие-то проклятия вперемешку с ругательствами на языке Дор-Тегли. На Аэрху, с которым он разминулся, он не обратил никакого внимания. Стражники также уже были все заняты своими делами. К примеру, один из них — тощий и высокий мужчина с черными подкрученными усами и смоляной бородой рассказывал паре своих товарищей нечто весьма забавное:

— …и она сжимает кинжал, при этом чуть ли не брызжет ядом и кричит на меня: «Мне рассказали, как ты оскорблял мою маму! Думал, я не узнаю, что ты обзывал ее змеей?!»

Стражники рассмеялись, но рассказчик продолжал:

— А я говорю ей: «Что ты, что ты, звездное небо над страждущей пустыней моей души! Это был не я! Я не мог такого сказать! Клянусь семнадцатью ветрами, я такого не говорил! Пусть они сдуют с меня все волосы, оставив лишь позорную плешь, если я говорил, что твоя несравненная, одаряющая меня каждым мгновением своей жизни неизмеримым счастьем, мама — змея!». «Так ты не говорил?» — спрашивает она меня недоверчиво. А я отвечаю… Да вы подождите, не смейтесь, это еще не конец! Я ей говорю: «Конечно, душа моя, я не называл твою небоподобную маму змеей! Я называл ее ящерицей! Я же не слепой, и вижу, что у нее лапки и… и… — стражники кругом смеялись так сильно, что смех, казалось, вот-вот, пойдет у них носом, — …и хвост»!

Веселая история вызвала шквал хохота, судя по всему, никто из стражников не остался равнодушным: каждый не понаслышке знал, чего можно ждать от жениных матерей.

Смех постепенно угасал, пока в зале Дневной Нормы вновь не воцарился покой, если бы не…

— Уах-ха-ха!!! Ах-ха-ха-ха-ха!!! — громогласно хохотал великан Аэрха, подошедший к стражникам и смешавшийся с ними так, что его никто не заметил (что удивительно, учитывая его размеры). Судя по всему, история одного из стражников пришлась ему весьма по душе, поскольку он все смеялся и никак не мог остановиться. Даже когда не смеялся уже никто, а сперва недоуменные, затем озлобленные надсмотрщики принялись стегать его плетьми.

— Хвост! У нее был хвост! Уах-ха-ха! — смеялся он, пока стражники били его. — Хвост! Прямо, как… как у ящерицы…

Главный надсмотрщик бросил резкий взгляд на толстого стражника, и тот, уловив его немой приказ, стукнул в гонг. Стражники опустили плети, а Аэрха прекратил смеяться.

— Я велю вам не обращать внимания на этого сумасшедшего! — громогласно проговорил главный надсмотрщик. — Солнце выжгло его разум, и темнота подземелий заполнила его голову. Вскоре весь смех высыпется из него, словно из дырявого хурджина. А ты! — он глянул на великана. — Забирай свою тачку и возвращайся в дыру! Понял меня?

Аэрха покосился на него, цыкнул языком и усмехнулся, но тачку взял и направился с нею в штрек.

Стоило залу Дневной Нормы снова погрузиться в сонливую тишину, к главному надсмотрщику подошел гном и замер рядом, хмуро и требовательно глядя на него с видом сборщика податей.

— Чего ждем, коротышка?

— Мне положен шнурок! — заявил Хвали. — Одна тачка — один шнурок!

— А мы своего не упустим, так, гном? — рассмеялся главный надсмотрщик. — Рассказывали мне про алчность и прижимистость Дор-Тегли, но я не особо-то и верил. Держи свой шнурок!

* * *

Скука. Неизбывная скука поселилась в зале Дневной Нормы. Ее можно было понюхать, даже погладить, словно крошечное животное. Она ползала по подземелью, перебегая с одного асара, зевающего и чешущего себе брюхо через кольчугу, на другого, уставившегося в одну точку слипающимися глазами. Стражники ждали окончания дня едва ли не сильнее, чем каторжники, а песок в часах как назло сыпался так медленно, что можно было подсчитать каждую песчинку, если бы кому-то было не лень это делать. Порой появлялись рабы с тачками — это немного оживляло стражу, но не сильно — чтобы огреть кого-нибудь плетью, нужно было вставать, идти, замахиваться, потом идти обратно… Нет уж — эти ничтожные черви разве что могли рассчитывать на пару ленивых ругательств и оскорблений. Порой прикатывал свою тачку сумасшедший бергар, хохотал, получал по спине плетью, отправлялся обратно в штрек… рутина…

Стражники так разленились, что даже игра в «обезьян» больше не приносила никакого удовольствия, ведь она требовала ничтожных, но все же движений и что хуже — мыслительного процесса, а мыслить о чем-либо сейчас не хотел никто. На ноги поднимались разве что для того, чтобы взять ковшик на ручке, зачерпнуть воды из бочки и немного попить.

Песок в одной склянке часов полностью пересыпался в другую, часы повернулись, а толстый надсмотрщик лениво ударил в гонг. Пара рабов, спотыкающихся и волочащихся из последних сил внутри колеса, замедлили бег, после чего, когда колесо встало, вывалились наружу, отползли на несколько футов от него и замерли на земле, тяжело дыша, хрипя и выхаркивая пыль, кровь и зубы, но стонать бегуны не могли себе позволить — стонать запрещалось. Подошвы их ног были изорваны до мяса. Другая пара каторжников, лежавшая поблизости, поднялась, забралась в колесо и побежала. Сбивчивый, как язык пьяницы, топот ног постепенно выровнялся, слившись со скрипом осей и шестерней.

Больше в зале Дневной Нормы не раздавалось ни звука, лишь изредка кто-то из стражников коротко переругивался с товарищем да жаловался на постылые прелые финики. Вот так все и шло. Минута за минутой, час за часом.

А потом началось… Сперва вроде бы никто из присутствующих ничего не заметил, однако постепенно все завертелось. Кто-то кашлянул. Что ж — ничего удивительного… Затем еще кто-то кашлянул. Спустя минут пять кашлял уже едва ли не весь зал Дневной Нормы.

У кого-то даже слезились глаза, зловоние лезло в ноздри, вызывая чихоту, лезло в горло, выдирая из людей кашель.

— Почему так воняет? — главный надсмотрщик поднял голову, и вскоре обнаружил причину заполонившего зал зловония — маховые мельницы не работали, и сернистый газ заполнил зал. Его возмущенный взгляд перешел на рабов, бегущих в колесе, и… рабы и не думали не то, что бежать, они даже ноги не переставляли — стояли себе на месте и что-то друг с другом обсуждали.

Глаза главного надсмотрщика едва не полезли на лоб от подобной дерзости. Он весь побагровел и даже зарычал.

— Эй вы! Падаль пустынная! Почему встали? Кто позволил?!

Едва ли не все стражники, находившиеся в зале Дневной Нормы, поднялись на ноги и угрожающе двинулись к колесу.

— У меня нога болит! — заявил белокожий раб, чье лицо почти полностью было скрыто за растрепанными длинными волосами и путаной бородой.

— А я мозоль натер! — поддакнул другой раб — герич с глазами навыкате. — Мне бы посидеть немного…

Главный надсмотрщик даже закашлялся, не в силах поверить своим ушам. Он положил ладонь на рукоять сабли и так крепко сжал пальцы, что они даже захрустели.

— Вы у меня сейчас узнаете, что значит лениться! — прорычал он. — Я велю скормить вам железные скорпионьи жала, после чего вас станут бить по животу палками, чтобы они разорвали вас, нечестивцы, изнутри.

Главный надсмотрщик уже было двинулся в сторону строптивцев, но не успел он сделать и пары шагов в сторону колеса, как из темнеющего прохода в одну из выработок раздался возмущенный окрик:

— Эй, ты! Дай дорогу!

Ответом ему послужил знакомый надрывный хохот чернокожего гиганта.

— Да где ж! Я должен первым идти!

— Где ты, обезьяна угольная?! — вскинулся сварливый гном. — Я ведь уже почти вкатил тачку, когда ты меня подпер! Не бывать тебе первым, не будь я Хвали, сын Сири из Ахана!

Главный надсмотрщик в ярости повернулся к возмутителям спокойствия. И верно: две тачки заклинили так, что ни туда, ни сюда, а их хозяева стояли и препирались.

— А ну, разошлись! — скомандовал главный надсмотрщик.

— Пусть низкорослый откатит тачку назад! — заявил бергар.

— Что? — возмутился гном. — Никуда я ничего откатывать не стану! Каких трудов мне стоило ее сюда закатить! Сам откатывай!

— Прекратить! Немедленно! Немедленно прекратить! Стража!

Остававшиеся на скамьях стражники неохотно поднялись со своих мест, вскинули плети и двинулись к гному и бергару.

— А вы, — главный надсмотрщик скомандовал подчиненным неподалеку от колеса и указал на бегунов-наглецов, — схватить их и приволочь сюда!

Все дальнейшее произошло столь стремительно, что никто не успел отреагировать, а толстый надсмотрщик у гонга не успел даже сглотнуть.

— Хвали! — закричал белокожий раб со спутанными волосами, и в тот же момент ссорящиеся гном с бергаром прекратили свару, мгновенно расцепили тачки и одним рывком накренили их, после чего нырнули под них.

— Что? — только и проговорил главный надсмотрщик.

Белокожий раб закрыл глаза. Его лицо исказилось от напряжения, в судороге застыла онемевшая челюсть. Он крепко сжимал дрожащие ладони, они словно срослись между собой, а он, тем не менее, пытался их развести, но сделать это было чрезвычайно тяжело — раб издал стон боли. И все же в какой-то момент он развел руки, и они принялись описывать какие-то непонятные фигуры и петли, а между ними…

— Нет…

Главный надсмотрщик с ужасом понял, что происходит. Он увидел свободно висящую между ладоней белокожего раба яркую белую искру, которая, будто живое сердце пульсировала и разрасталась, напоминая семя в благодатной почве по прошествии многих недель. Вот только все это происходило за считанные мгновения…

— Остановись! Немедленно!

Но раб не внял. Он уже сплел в руках маленький шарик живого огня — куда ему было до боевых огненных шаров многоопытных магов, — но, чтобы сделать непоправимое, хватить должно было и такого. Одно неуловимое движение — и шар устремился в путь. Раб едва успел броситься на землю, утягивая за собой собрата-герича и…

Больше главный надсмотрщик не видел ничего. Раздался грохот, взрыв прогремел такой силы, что содрогнулись скалы. Воздух словно вывернулся наизнанку, жар потек из-под сводов. Огненное пламя родилось в огромном пространстве зала, облизало его до самых стен и хлынуло в ответвления. К счастью, в уходящих вниз штреках огонь большей частью прошел под самым потолком, и длилось это недолго.

Через пару мгновений все было кончено, в воздухе повис отвратительный запах гари. Пелена каменной пыли затянула собой все подземелье. Отовсюду доносились человеческие стоны и жуткие крики — те из стражников, кто не сгорел заживо, сейчас катались по полу зала, пытаясь потушить охватившее одежду пламя, некоторые просто кричали, не способные больше ни на что, большинство потеряли глаза и ослепли.

План Ильдиара принес куда более разрушительные последствия, чем он ожидал. И все же все прошло, как и было задумано: они с Джаном, укрывшись в тачках под тонким слоем серы, были доправлены в зал Дневной Нормы, где их по одному выгрузили, пользуясь тем, что Аэрха мастерски отвлекал стражу. После чего они заняли места рабов-сменщиков у колеса, которые будто бы даже не заметили их присутствия. Ну а дальнейшее было еще проще: сменить бегунов в колесе, остановить мельницы, давая возможность джинну перегнать сернистый газ в зал… А дальше огонь, вспышка, взрыв.

Судя по грохоту камня, где-то произошел обвал, но ничего понять пока что было невозможно.

— Вперед! — раздался хриплый крик Хвали, и вместе с бергаром они вскочили на ноги, оттянули прочь тачки, и набросились на двух асаров, безвольно стоявших у выхода из тоннеля. Стражники орали, зажимая ладонями глаза, их лица были чудовищно обожжены — словно каждого макнули в бочку с кипящим маслом.

С легкостью отобрав у беспомощных врагов мечи, гном и бергар быстрыми движениями оборвали жизни двух приспешников визиря и бросились в зал.

— Разрази меня бездна! — мрачно выругался Хвали, увидев, во что превратились люди. — Им оказали чересчур неподобающую милость. Погребли, как сожженных гномов!

— Не думаю, что они от этого в восторге, — невесело захохотал Аэрха. Великан уже успел подобрать себе оружие по размеру — громадный двуручный ятаган он держал одной рукой, будто перышко, а в правую взял большой круглый щит.

— Ильдиар! Джан! Вы живы? — Гном вразвалку бросился к колесу, не обращая внимания на крики и стоны стражников кругом.

— Мы… мы… здесь… — Ильдиар уже выполз из колеса и как раз помогал выбраться Джану. — Нам удалось?

— Удалось… — рыкнул Хвали. — Тебе удалось. Разрушитель Аберджи! Так тебя отныне будут звать! Я другого не пойму: если ты все время мог колдовать огонь, почему я так долго жевал холодную солонину?

Ильдиар не ответил, ему было вообще не до смеха. Он сел прямо на землю и опустил лицо в ладони. Его будто вывернули наизнанку, из носа текла кровь, горло резало — это были не последствия взрыва и обвала — нет, это было лишь следствие противостояния негатору. Все же пустыня была слишком близко.

Хвали тем временем не стал рассиживаться. Он хищно огляделся, поднял саблю и направился к ближайшему раненому стражнику.

— Я тебе покажу, как избивать моих друзей! — Кривой клинок гнома описал дугу, опустившись на голову асара и раскроив тому череп. — Или это был не ты? Может, ты?! — Еще один взмах сабли, и еще один предсмертный крик пронесся по затянутому пыльным туманом залу. — Или вот ты?

Ильдиар не желал глядеть, как распалившийся гном упивается местью. За все время близкого общения с Хвали он успел позабыть, что Дор-Тегли — мрачные, жестокие создания из черных глубин, что у них собственное чувство справедливости и морали, а каменные сердца не ведают жалости, когда дело касается мести.

— Хвали, оставь их! — наконец, велел паладин. — Нужно уходить, пока стража наверху не опомнилась, или рабы из соседних штреков не устроили здесь свалку!

Насчет участи раненых воинов визиря паладин не испытывал иллюзий — как только сюда поднимутся каторжники из штолен, мстительность Хвали покажется ослепшим стражникам сущим милосердием.

— Пойдем, сэр-гном, — Джан с большим трудом оторвал Хвали от охватившего того кровавого безумия, — есть дела поважнее. Визирь, например.

— А что, это дело! — громыхнул бергар. — Навестим Обезьяньего Шейха! Давно хотел проверить, что у него внутри: кишки или змеи, — оглушающий хохот Аэрхи прозвучал, словно раскаты грома, и укутанные в эхо от этих угрожающих раскатов, товарищи по несчастью двинулись было к проходу, ведущему на поверхность, но…

— Мои милостивые и храбрые, друзья, — из пыльного облака раздался голос джинна. Как и когда он появился в зале Дневной Нормы, не знал никто. После того, как он перегнал сернистый газ при помощи своего колдовского сквозняка, его не видели. — Боюсь, мы в некотором затруднительном положении…

Ильдиару и его спутникам предстал непреодолимый каменный завал. Тоннель, по которому они сюда спустились, был перекрыт.

* * *

Звуки топота десятков пар ног заполнили подземелье уже даже не эхом, а перекатывающимся гулом.

Каторжники кашляли, затравленно озирались, спотыкались в темноте, но упрямо продолжали идти вперед. Ни одного намека на колдовской фонарь здесь не было. Кругом лишь кирпич — под ногами, глухо замостивший стены и своды. И никаких ответвлений — просто длинный, идущий под уклоном кирпичный путь.

Взрыв сернистого газа обрушил не только прямой путь на поверхность, завал перекрыл также одну из выработок и узкий тоннель, по которому на подвесной платформе куда-то вглубь подземелий отправляли тела мертвых каторжников. Единственным оставшимся не заваленным проходом оказался неширокий тоннель, походящий на дымоход. Именно туда отвозили колотую породу, и, судя по наклону пола, вел он ниже, еще глубже под скалу.

Идти туда совершенно не хотелось, но выбора не оставалось — не возвращаться же, в самом деле, в выработки. Поэтому после нескольких неудачных попыток разобрать завал — джинн при этом демонстративно сложил руки на груди и принялся недовольно грызть голубую губу — было решено искать выход на поверхность и надеяться, что великий визирь был достаточно мудр и предусмотрителен, чтобы соединить свою подземную сеть по добыче серы с поверхностью не только одной пуповиной.

Ильдиар и его товарищи по несчастью как могли вооружились, после чего направились вглубь темного тоннеля — с ними двинулись еще полторы дюжины каторжников, несмотря на страх и непонимание происходящего выбравшихся в зал Дневной Нормы из штреков.

— Что это за тоннель? — спросил Ильдиар, но ни Аэрха, ни джинн не знали ответа. Куда-либо, кроме выработок, их не пускали.

— Рано или поздно мы куда-то да выйдем, — веско заметил Джан.

— Я вот только надеюсь, что мы не выйдем к серному озеру, — мрачно пробормотал Хвали.

— А я, что мы не встретим…

— Тише… вы слышите? — Ильдиар остановился и поднял руку, призывая спутников к тишине, но каторжники продолжали бубнить и стонать.

— Тише! — снова велел Ильдиар, но никакой реакции не последовало.

— Айеш-ти ну х» алсамту! — прикрикнул Аэрха, и каторжники испуганно замерли.

Тишина возродилась не сразу. Эхо угасло, и лишь тогда беглецы смогли различить мерный рокот, раздающийся совсем близко. Там как будто раз за разом открывали и закрывали огромные, невероятно скрипучие двери, и при этом в едином порыве на каменную породу опускались десятки кирок.

— Еще одна выработка? — негромко проговорил Ильдиар.

Хвали покачал головой.

— Я не могу не узнать эти звуки… — прошептал он. — Шестерни… Там работают какие-то механизмы.

— Что будем делать? — спросил Джан.

— Глянем, что это за механизмы, разумеется! — хохотнул бергар. Но сейчас его смех был настолько слаб и скован, что лишь нагнал на беглецов еще большего страха. Каторжники попятились.

— Вели им идти тихо и, что бы ни случилось, не паниковать, — сказал Ильдиар. — От этого зависят их жизни.

— Тад» яр бихуду вала д» аи лидхиззеар. Оу альафа.

Судя по всему, каторжники все поняли, и Ильдиар первым направился дальше по тоннелю, за ним шагали гном и герич, следом огромный бергар, а потом уже и прочие рабы; джинн брел в самом конце процессии, недовольно теребя бороду — сейчас он походил на торгаша с ан-харского рынка, который чует подвох в чрезмерно щедром предложении от высокопоставленного покупателя.

Вдали показался свет — все тот же синеватый свет чародейских фонарей. Ильдиар остановился и повернулся к Аэрхе:

— Нет смысла всем идти. Пойдем только мы с Джаном — разведаем все и вернемся. Ждите здесь.

И они отправились. К удивлению Ильдиара, ежечасно качая головой и ворча что-то, вероятно, на джиннийском языке, с ними пошел Ражадрим Синх.

Спустя примерно двести шагов уже стало ясно, что тоннель обрывается, и за ним лежит огромное пространство. Свет стал ярче — там горели, судя по всему, десятки чародейских фонарей.

С каждым шагом путники ступали все осторожнее. Чем ближе они подходили, тем труднее становилось дышать. В воздухе невыносимо воняло серой — пришлось натянуть тканевые повязки. И вот они добрались до места, где тоннель обрывался. Осторожно выглянули. На удивление никакой стражи здесь не было. И вскоре стало ясно, почему.

Ильдиар застыл, не в силах пошевелиться, глядя на открывшуюся ему картину.

Это было подземелье невероятных размеров — здесь преспокойно мог бы уместиться гортенский кафедральный собор Хранна-Победоносного. Стены, пол и своды, как в ведущем к нему тоннелю, были выложены темным кирпичом. А в куполообразном потолке чернело множество дыр, через которые, очевидно проходил сернистый газ.

Серы здесь было невероятно много: по углам громоздились ее целые горы. В воздухе висело желтоватое пыльное облако. Но хуже всего было другое. Почти все пространство подземелья занимали собой огромные рокочущие машины с раструбами, над которыми на канатах ползли один за другим кованые короба с битой серой. Стоило какому-то из этих коробов поравняться с раструбом, как кто-то дергал рычаг, короб замирал и переворачивался, высыпая желтый лом в желоб. А дальше в дело шли винты и лезвия, которые перемалывали руду в огромных железных утробах, пока из тонкого горлышка, перекрытого тонким ситом, не проходил серный песок, ссыпающийся в здоровенные стеклянные колбы, которые после этого на цепной платформе переправлялись куда-то прочь из подземелья. Про себя Ильдиар назвал эти жуткие машины — рудорубками.

И этими рудорубками управляли иссушенные, судорожно дергающие конечностями фигуры с остекленевшими глазами и неестественно запрокинутыми набок головами.

Даже сквозь неимоверную вонь серы, пробивался запах гниющей плоти. Ильдиар понял, кого видит едва ли не сразу. Он видел подобное под Восточным Дайканом, видел в кошмарах, терзавших его много дней после.

Мертвецы… поднятые из небытия злобной волей и колдовскими ухищрениями. Они были словно частью машин. И в этом мире их больше ничто не заботило. Казалось, что, кроме нескольких следующих в определенном порядке действий, они ни на что с определенных пор просто не способны. Крутить ручку. Тянуть рычаг переворота коробов. Брести в колесах. Брести, глядя прямо перед собой, без надежды куда-либо когда-нибудь прийти.

Учитывая, что мертвая механика не остановилась ни на миг, а бездушный машинный рокот ничто не нарушало, можно было сделать вывод, что незваных гостей никто не обнаружил. Живых поблизости не наблюдалось, а мертвые каторжники трудились и после смерти.

— Некромантия… — сжав зубы, процедил Ильдиар. — Значит, слухи не врали.

— Черная слава Аберджи, — испуганно кивнул Джан. — Что нам делать, Ильдиар? Их здесь сотни…

Северный паладин поглядел на джинна. Тот весь сморщился, словно высохший финик. Его губы что-то шептали, а в округлившихся глазах плясали искры.

— Ражад, с тобой все в порядке? — спросил Ильдиар.

— Да… я… я просто…

— Ражад, ты ведь чувствуешь токи ветра? Здесь есть путь наверх? Куда нам идти?

— Я чувствую далекое дыхание пустыни в той стороне. — Джинн указал на проход, чернеющий на противоположном краю подземного зала, прямо за рудорубками. — Но я…

Ражадрим Синх сжал нервно трясущиеся руки. Сейчас он напоминал обычного старичка, которому никуда не нужно, который ничего не хочет, кроме, разве, того, чтобы его оставили в покое.

— Неужто сын небес испугался? — прошептал Джан, но Ильдиар поднял вверх указательный палец, прерывая насмешки герича.

Обычно вспыльчивый джинн, на удивление, никак не отреагировал на колкость.

— Это называются — разумная предосторожность, — негромко проговорил он. — Сильномогучий волшебный дух ничего не боится… А уж тем более — человеческих покойников. Меня волнует то, что находится там, куда ведет проход. Там что-то страшное… я чувствую это. Как будто сплелись воздух, вода, земля и огонь.

— Какая-то магия?

— Нет… элементы. И кто-то кует их, словно в кузне. А еще там много… много…

— Чего, Ражад?

— Того, что ненавидят все джинны.

Повисла тишина — судя по всему, сильномогучий волшебный дух не собирался пускаться в пояснения.

Ильдиар лишь спросил:

— Это единственный путь на поверхность?

Было видно, что джинну невероятно хочется солгать, но губы его оформили полное презрения и боли:

— Да.

— Значит, у нас нет иного выхода. Нам нужно туда.

Ильдиар заприметил путь вдоль стены, среди груд колотой серы, у основания машин, где не было мертвых каторжников. Если вести себя осторожно, тихо и продвигаться быстро, то, может, и удастся преодолеть этот жуткий зал.

Но план был бы не планом, если бы не встретил преграду. И кто бы мог подумать, что она появится еще до того, как беглецам предстоит попасть в подземелье с рудорубками.

Когда они вернулись в тоннель, то обнаружили, что оставленные там спутники ведут себя донельзя странно. Что-то произошло за то короткое время, что северный граф, герич и джинн отсутствовали.

То, что предстало Ильдиару в тоннеле, пугало и сбивало с толку. Гном яростно ругался на языке тегли, Аэрха рычал, будто пес, к которому поднесли раскаленное тавро. Каторжники жались к стенам, двое из них лежали убитые. В спине одного из них зияли пять рваных ран.

— Аэрха… что…

— Невидимка! — зарычал бергар, в ярости озираясь по сторонам и выставив перед собой ятаган. — Прятался здесь или прокрался потом. Граурх ди нас… проклятый невидимка…

Но это был отнюдь не невидимка.

В какой-то момент раздался очередной крик, и еще один каторжник рухнул на землю. Его лицо было проткнуто одновременно будто пятью острыми штырями.

Ильдиар поднял саблю.

— Хвали! Ты видишь его?!

Дор-Тегли в вопросе сражения с невидимым врагом, очевидно, был более опытен своих товарищей по несчастью. Его способное пронзить любую тьму гномье зрение сейчас было главной надеждой спутников. И он глядел… но не испуганно озирал стены, как прочие, его взгляд был направлен сугубо на кирпичный пол. И в какой-то момент он различил, как каменная крошка шевелится, увидел едва заметное прикосновение чьих-то ног в пыли.

Воздух в одном месте был словно гуще, чем еще где бы то ни было. Хвали различил контуры и очертания высокого и худого человека. Никакой не невидимка, но будто — гном сперва решил даже, что сам несколько повредился умом — отлитый из стекла силуэт.

— Я вижу его! Вижу! — заревел Дор-Тегли и ринулся к прозрачной фигуре.

Тварь вовсе не была хрупкой, учитывая то, что она была из стекла — о, нет — она была необычайно сильна. Увернувшись от гномьей сабли, стеклянный человек рванул рукой и ткнул ею в Хвали. Он сомкнул все свои пять когтей, образуя нечто вроде острого граненого наконечника копья, и гном успел оттолкнуть его локтем лишь в самый последний момент. Острый край рассек ему плечо.

Хвали взрыкнул от боли, но на мгновение потерял стеклянного человека из виду, и тот снова растворился во тьме.

В следующее мгновение еще один каторжник вскрикнул и упал — на месте его левого глаза зияла окровавленная дыра.

Ильдиар оглядывался по сторонам, пытался всматриваться в темноту, но как ни напрягал зрение, так никого и не увидел.

— Мерзкая тварь! — заревел вдруг Аэрха.

Великан лихорадочно дергался и вертелся, словно пытался стряхнуть с себя огненных песочных муравьев. Каторжники попятились в ужасе, прикрывая головы и прижимаясь к земле. Джан, Хвали и Ильдиар, напротив, бросились на выручку к бергару. Но стоило им добраться до него, как невидимая тварь уже снова скрылась. Аэрха тяжело дышал, он попытался рассмеяться, но из горла пополз жалкий хрип. Огромной ладонью он зажимал рану на боку.

— Тварь укусила меня…

Ильдиар обернулся и закричал: «Ражад!», но джинн вел себя очень странно — подобно прочим трусливым рабам, он, сгорбившись, пятился, вжимаясь в стену тоннеля. Он что-то бессвязно бормотал, пучил глаза и мелко трусил головой.

Джинн явно был не в состоянии помочь, но зато северный паладин увидел кое-что другое.

Пасть стеклянного человека, когда он укусил Аэрху, окрасилась багровым, и это его выдало. Полупрозрачная фигура, забрызганная кровью, медленно кралась к рабу, стоящему на коленях со сведенными в молитве дрожащими руками.

— Джан! — воскликнул Ильдиар, и герич понял все без слов.

Вдвоем они набросились на стеклянного человека. Джан схватил его за левую руку, а северный паладин за правую, с трудом удерживая бешено дергающееся порождение Аберджи, они повалили его на землю. Держать стекло — было неудобно, оно выскальзывало из цепкой хватки беглых рабов — дюйм за дюймом стеклянный человек высвобождался, его голова с оскаленной пастью неистово рвалась из стороны в сторону, намереваясь вонзить осколки-зубы в людишек.

— Глаза! — раздался вдруг крик. — Закройте глаза!

Ильдиар машинально последовал приказу, и в следующий миг услышал каменный грохот вперемешку со звоном разбитого стекла. Что-то обожгло плечо и щеку. Тварь в его руках прекратила дергаться, и лишь тогда он осмелился снова открыть глаза.

Над ним стоял гном, а на месте головы стеклянного человека были лишь осколки. Ильдиар откинулся назад, тяжело дыша и хрипя. Только сейчас он заметил, что несколько небольших осколков вонзились ему в плечо и руку. Учитывая ту силу, с которой Хвали опустил камень на голову твари, осколки разлетелись на несколько футов во все стороны — приказ закрыть глаза был как никогда уместен. Стеклянная тварь была мертва, но кто знал — чего еще ждать от зловещих копей Аберджи.

* * *

Вереница рабов тянулась между рукотворными барханами из колотой серы. Дышать было тяжело — даже через повязки, но отнюдь не вонь грозила столкнуть людей в роковой ужас беспамятства. Прямо над их головами, скрежеща и скрипя, работали огромные рудорубки, и мертвецы ползали по ним, будто мухи по оставленному на тарелке куску рахат-лукума.

Ильдиар шел первым, стараясь ступать как можно тише. Сзади топал Хвали, который громыхал буквально всем своим существом: его железный желудок ржаво урчал, его каменное сердце стучало по костям ребер, а железные шестерни в голове скрежетали от натуги. Разумеется, гном не стал вдруг каким-то механическим чудовищем, просто так его сейчас воспринимал раздраженный Ильдиар — ему все время казалось, что именно гном их вот-вот выдаст, и тогда мертвецы повернут к беглым каторжникам свои иссохшие головы, оставят свою работу и ринутся с машин вниз.

Но пока что никто их не замечал, и рабы почти беспрепятственно добрались до дальней стены подземного зала. Ильдиар остановился у темнеющего прохода, заглянул внутрь, после чего встал сбоку от него и проконтролировал, чтобы пещеру рудорубок покинули все его спутники. Зашел в узкий тоннель он последним.

— Ты держишься? — спросил паладин, поравнявшись с бергаром.

— Им меня не закусать, маленький белокожий человек, — хохотнул великан, но было видно, что ему весьма больно, и лишь гордость не позволяет кряхтеть и морщиться.

Бергар кое-как перетянул бок, но походка его отяжелела, движения стали более скованными, а не сползающая с губ улыбка теперь скорее напоминала застывшую гримасу. И даже при всем этом он был не самым медлительным в процессии.

Джинн постоянно отставал. После гибели стеклянного человека, он вроде бы пришел в себя, но своих странностей не оставил. Объяснять перемену собственного недавнего состояния он наотрез отказался, но Ильдиару было достаточно того, что он снова стал собой — тем живеньким мельтешащим старичком, каким предстал новоявленным каторжникам в выработке. Сейчас Ражадрим Синх-Аль-Малики исследовал тоннель, в котором оказались беглецы, буквально своим внюхливым носом. Ильдиар не слишком понимал, что на уме у сильномогучего волшебного духа: быть может, он просто-напросто высматривал новых стеклянных людей.

Тоннель не был таким уж длинным. И как и в первый раз, каторжников остановил звук…

Шипение. Беглые рабы первым делом услышали шипение, издаваемое будто сотнями змей, а еще гул огня. Даже не покидая прохода, Ильдиар узнал этот гул — подобный звук могло издавать лишь плененное за печными заслонками пламя топок. Гном кивнул, словно соглашаясь с его мыслями.

Призвав спутников соблюдать осторожность, паладин двинулся дальше в тоннель. Не прошло и пяти минут, как в подземелье появился свет. Синий, болезненный и исключительно неприродный свет накатывался на пол и стены, будто приливные волны. Словно где-то там, в подземелье, кто-то либо разбивал чародейские фонари, либо раз за разом зажигал все новые.

Ильдиар собирался было снова отправиться на разведку, но прочие наотрез отказались оставаться в тоннеле, поэтому к выходу подошли все вместе.

Это был очередной подземный зал — на этот раз меньший по размерам, чем зал рудорубок, но от этого легче не становилось.

Будто червивые норы, зияли чернотой сотни проходов, этажами пробитые в стенах. К ним подобраться не представлялось возможным — только если ты не умеешь летать, или… ползать по отвесной стене.

В центре подземелья возвышались несколько печей, выстроенных из багрового кирпича. Они высились одна за другой и соединялись в некое единое целое, топорщащееся дымоходами и обвитое каменными желобами, по которым тек плавленый металл. Стеклянные трубы соединяли перегонные кубы. По ним перетекали жидкости, не имеющие ничего общего с жидкостями природными — они едва заметно болезненно мерцали. Но удивительнее всего были тонкие металлические нити, ведущие из-под сводов подземелья к этим конструкциям. Раз за разом по ним изламывающимися и трещащими жгутами проходили молнии. Они били в поддоны, наполненные серебристым песком, плавя и корежа его.

Все это одновременно походило и на кузни, и на ткацкие станки, и на колдовские лаборатории. «Как будто сплелись воздух, вода, земля и огонь», — тут же вспомнились северному графу слова джинна.

Даже исключительно невежественный, по меркам магических наук, Ильдиар сразу же понял, что ему открылось. Атаноры — алхимические печи. Механизмы Великого Делания. Ильдиар не понимал эту науку: алхимия для него была всего лишь тем, как кто-то упорно пытается превратить низший металл в благородный, либо изобрести эликсир бессмертия. Но даже он понял, что прямо на его глазах происходило нечто совсем иное.

Плавильные печи, облизывающиеся языками багрового пламени, на подвижном механизме выпускали из своих недр тигли, и в них был отнюдь не жидкий металл. Рядом с топками стояли чудны́е древовидные механизмы, и подобно паукам, своими суставчатыми лапами они подбирали из тиглей и наматывали на катушки плавленые вязкие нити.

— Стекло… — только и прошептал Ражадрим Синх. Его всего трясло. Голос стал напоминать хруст льда в серебряном кубке.

— Что с тобой, Ражад? — взволнованно прошептал Ильдиар. — Что такое?

— Стекло… Я ненавижу стекло…

— Но почему? — недоуменно спросил гном.

— Он вам не скажет, — ответил за джинна Аэрха. — Все они боятся стекла. А могучие колдуны знают об этом, именно поэтому их сажают в стеклянные бутылки.

— Но ведь джинн Амумали был пленен в медной лампаде! Об этом все знают…

— Вероятно, со стеклянным напылением, — важно предположил Хвали.

— Сейчас не время для подобных разговоров, — призвал спутников к голосу разума Ильдиар. — Нам нужно выбираться отсюда.

— Что ж, — сказал гном. — Вероятно, нам может помешать только он.

У печей мельтешил один-единственный человек. Судя по всему, мертвым, в отличие от каторжников из зала рудорубок, он не был. Он кутался в длинные свободные одежды непроглядного черного цвета, на его голове высился такой же тюрбан.

— Я слышал о нем… — пробасил Аэрха. — Все в Аберджи знают имя Усмар Марага, червя-алхимика.

— Червя?

— Говорят, что он — не человек, и Обезьяний Шейх заключил с ним какую-то гадостную сделку.

То, что Усмар Мараг делал, вызывало трепет. И еще омерзение. Используя нечто, походящее на грязь, он обмазывал мертвеца-герича — полностью, не оставляя пустых мест. Закончив, он вонзил в его рот полый металлический штырь — наподобие швейной иглы, и запустил через него плавленое стекло. Спустя какое-то время он выдернул штырь, замазал проплешину и закатил подготовленного покойника в печь. Затворив заслонку, алхимик какое-то время выждал, после чего передвинул рычаг, и на подвижном механизме внутри горна мертвец переехал в соседнюю печь. Здесь из различных алхимических сосудов в топку залились зелья различных оттенков зеленого, после чего мертвец отправился в третий горн, видимо, на дожарку.

Ильдиар глядел на все это не в силах сдержать отвращение — весь процесс походил на готовку какого-то блюда, в то время как огонь облизывал совсем недавно живого, дышащего и способного испытывать чувства человека.

Когда заслонка последней печи отворилась, а мертвец выкатился наружу, алхимик взял с одного из стоящих рядом с атанором столов инструменты и принялся осторожно отбивать и откалывать запеченную глиняную корку. Отломанные куски падали на землю один за другим, обнажая сверкающую в отсветах от багрового пламени и синих молний стеклянную плоть.

Ражадрим Синх-Аль-Малики издал тоненький писк, словно мышь, застрявшая в щели под дверью. На недоуменные взгляды спутников он лишь ткнул рукой в сторону боковой стены.

Там стояли десятки, сотни уже готовых стеклянных людей. Пока что они были все безжизненны: пламя горнов плясало на их опущенных долу головах, руки их безвольно висели по бокам. Видимо, Великое Деланье, сиречь, алхимия, еще не дошла до стадии их пробуждения.

— Где? Где выход? — взволнованно прошептал Ильдиар, и снова пораженный джинн не ответил словами — лишь ткнул в сторону одной из нор неподалеку от алхимической печи.

Лишь увидев это, каторжники возбужденно заголосили и рванули с места в указанном направлении. Судя по всему, они не боялись какого-то одного, с виду, жалкого и неказистого человека. К тому же, у них были захваченные в зале Дневной Нормы сабли и ятаганы. Словно псы, почуявшие запах кости, они ринулись, стоило слабому сквознячку донести до них запах свободы. Но вместо этого они бежали навстречу своей смерти.

— Стойте! — закричал, пытаясь их остановить, Ильдиар, но было поздно, алхимик обернулся на топот и крики.

Стремительно — Ильдиар даже не различил, как он это сделал — паладину показалось, что он переполз по-змеиному — Усмар Мараг оказался на пути беглецов. Вместо рук у него оказались длинные извивающиеся щупальца. Обхватив ими одного раба за горло, а другого за пояс, Усмар Мараг принялся шипеть. Прочие каторжники, счастливые, что алхимик занят их собратьями, обогнули печь и скрылись в проходе.

А те, кого Усмар Мараг изловил, визжали и бились в его удушливой хватке. Ильдиар решил было, что тот сейчас просто раздавит бедолаг, но алхимик-червь был слишком изворотливой гадиной для подобного «скучного» исхода.

На глазах у пораженных беглецов один несчастный каторжник, обвитый щупальцем, начал стремительно стареть, а другой, наоборот, молодеть. Первый за какие-то мгновения покрывался морщинами и будто съеживался, усыхал, в то время как кожа другого разглаживалась и светлела. Всего за полминуты в щупальцах Усмар Марага оказались дико орущие старик и младенец, но на этом пытка не прекратилась — старение и омоложение продолжились. Еще спустя несколько секунд старик обратился в прах, а младенец, сперва превратившись в плод, раньше времени извлеченный из чрева матери, уменьшился до размеров горошины, после чего и вовсе исчез, словно его никогда и не бывало.

Алхимик был слишком занят своими жертвами, чтобы обратить внимание на невысокую фигуру, подкравшуюся к нему с ятаганом. Но все же он оказался намного быстрее гнома. Извивающиеся щупальца рванулись вперед. Одно схватило ятаган и вырвало его из гномьей руки, другое обхватило за плечо самого Хвали.

Дор-Тегли закричал.

Ильдиар и Джан, не сговариваясь, ринулись было на помощь другу, но Хвали из последних сил вскинул руку.

— Не подходить! — заревел он. — Всем стоять!

Товарищи вынужденно встали на месте. Только сейчас Ильдиар увидел, что вместо лица у жуткого алхимика, словно поросшее травяным покровом, шевелятся короткие наросты. Его едва не вывернуло от подобного зрелища.

Ильдиар, не в силах просто глядеть на то, как друг дергается в щупальцах твари, поднял саблю и сделал шаг.

— Стой… — выдохнул Хвали, и в его этом коротком слове просквозила такая непреломная воля, что на миг Ильдиару показалось, будто это стоит не безбородый и бездомный карлик-раб, а кто-то из великих воителей древности — тех, что в легендах и сказаниях в одиночку сражали гигантских драконов.

— Ражад! — Ильдиар повернулся к джинну. — Сделай что-то! Ражад!

Джинн сидел на каменном полу, обхватив плечи руками, и что-то бормотал себе под нос. Судя по всему, близость с таким количеством стекла, совсем вывела его из себя. Ильдиар проклял свою несчастливую судьбу: как же так вышло, что им довелось встретить в пустыне якобы сильномогучего волшебного духа, который на деле оказался беспомощнее котенка с перебитыми лапками.

А Усмар Мараг не тратил времени зря. Он вознамерился уничтожить гнома тем же образом, каким он расправился с несчастными рабами. По обоим его щупальцам прошли конвульсии, как будто внутри них двигалось что-то живое — словно проглоченная удавом крыса, ползла обратно в сторону пасти. И Дор-Тегли принялся стареть. Его и без того грубая кожа начала грубеть, трескаться морщинами, из подбородка и щек поползла борода, из темно-рыжей она постепенно становилась все более блеклой, пока не поседела и не налилась серебром, после чего волосы стали истончаться, выгорать, пока не стали напоминать воздушную паутину. Гном жутко дергался, но в один миг ни с того ни с сего вдруг рассмеялся, словно заразился неуместной веселостью у бергара.

— Ах-ха-ха! — смеялся глубокий Хвали-старик. — Ты ведь ничего не слышал про гномью алхимию? Сколько всего в нас подгорные мастера вливают с детства! Сколько чанов я осушил, в скольких из них был искупан! Что мне твоя жалкая притирка. Ты меня не сможешь состарить в прах! Ничтожный! Нич-тож-ный!!!

Алхимик-червь возмущенно взвизгнул, и по его щупальцам снова прошли конвульсии. И тогда гном стал медленно, но верно молодеть. Вскоре он стал походить на прежнего себя.

— Ах-ха-ха! — гортанно смеялся старый добрый Хвали. — Ты не был готов к такому, тварь?!

А морщины все разглаживались, а борода все уменьшалась…

— Ах-ха-ха! — смеялся розовощекий пухлый Хвали-мальчишка. — Может быть, еще раз попробуешь меня состарить, бездарь?!

Усмар Мараг в ярости зашевелил сонмом лицевых отростков, будто ветер всколыхнул траву, он крепче сжал щупальца, обвивающие гнома, отчего тот лишь снова засмеялся. Но сейчас в горделивом смехе ребенка Дор-Тегли, Ильдиар отчетливо уловил нестерпимую боль. Алхимик-червь старил гнома, но при этом больше не чурался грубой простоты, и, вероятно, решил его просто-напросто раздавить. С каждым вновь приобретенным гномом годом он сжимал щупальца, словно тиски. А Хвали словно чего-то ждал.

— Ну все! Хватит! — заревел гном и, широко раскрыв рот, резко прильнул к мерзкой морде твари и впился в нее зубами.

Алхимик-червь завизжал, будто летучая мышь, которую медленно растягивают клещами в стороны. Он высвободил щупальца и обвил ими голову гнома, потянул ее в попытках отодрать Дор-Тегли от своего лица. Но гном держал крепко. Тогда Усмар Мараг испустил из щупалец какую-то зловонную серо-зеленую жижу, и Хвали, плюясь и морщась, расцепил хватку.

По-прежнему визжа, алхимик-червь стремительно пополз прочь, вскарабкался по отвесной стене и скрылся в одной из черных нор.

Друзья бросились к гному. А тот пошатнулся и рухнул.

— Хвали!

— Да жив, я жив…

— Как ты смог? Что произошло?

Джан и Ильдиар помогли Хвали подняться на ноги. Его всего еще трясло, но он этого будто совсем не замечал.

— Она на месте? — спросил гном.

— Кто?

— Да! — Он испуганно коснулся собственной роскошной темно-рыжей бороды. — Она здесь! Хвала Дрикху!

Ильдиар был поражен.

— Но как… как ты вернул свою бороду?

— Нет! Ты не мог! — не веря воскликнул Джан. Он догадался.

— Еще как мог! — горделиво отозвался гном. — И сделал это!

— Что сделал?

Хвали усмехнулся и нежно погладил бороду.

— Позволил этому выродку состарить меня немножко больше, чем я был до этого. Ну, чтобы борода отросла…

— И сколько это «немножко?»

— Тридцать лет.

— Ты отдал тридцать лет, чтобы вернуть бороду?! — изумленно воскликнул Ильдиар.

— Это того стоило! Слава Дрикху! Слава Дрикху! Моя борода ко мне вернулась!

* * *

Наконец, ненавистные пещеры закончились, и жаркое пустынное солнце уже почти приняло беглецов в свои объятия… Глаза скитальцев по подземелья не сразу привыкли к яркому свету дня, но вскоре им открылось печальное зрелище. Выход из тоннелей охранял десяток воинов визиря, и каторжники, которые выбрались первыми, были все мертвы. Их иссеченные саблями тела как раз отволакивали в сторону.

Северный граф указал Джану на двоих стражников, занятых трупами, Хвали — на тех, что о чем-то препирались с командиром, а Аэрхе — на двоих высоченных асаров с двуручными ятаганами, вставшими по сторонам тоннеля, будто колонны. Себе он оставил троих, что щурились от солнца неподалеку и ничего не делали, ожидая приказа.

С криками и визгами, достойными оравы орков, небольшой отряд беглых рабов незамедлительно вступил в бой со стражей. Паладин сражался трофейной саблей, к которой приноровился довольно быстро. Ему удалось сразить лишь одного стражника, еще трех буквально смял великан Аэрха, остальные бежали прочь под презрительные крики гнома и чернокожего рыцаря.

В горячке схватки Ильдиар совсем забыл про джинна, а между тем на него определенно стоило посмотреть! Волшебный дух преобразился прямо на глазах. Отныне перед друзьями был уже не древний сухощавый старик, а статный мужчина лет сорока, с широкими плечами, окладистой черной бородой и слегка вытянутыми ушами. Его синий халат больше не был рваным и грязным — его словно только что купили на базаре в Ан-Харе. Лишь выражение глаз было все тем же, насмешливо-ворчливым, с ярким блеском лазурных зрачков. Пахло от джинна теперь, как из лавки пряностей: смешение запахов было терпким, едким и столь крепким, что от него кружилась голова.

— Я смотрю, солнце вернуло тебе силы, Ражад! — обрадовано констатировал Ильдиар.

— Так оно и есть, почтенный. — Джинн склонился в глубоком поклоне. — Песок и ветер наполняют меня жизнью, а солнце — силой.

Склонившись, Джинн зачерпнул пригоршню песка и сдул ее с руки в сторону Аэрхи. Тот лишь недоуменно пожал плечами и неуверенно ухмыльнулся, после чего разразился традиционным могучим смехом. Он поспешил развязать повязки — раны в боку, оставленной стеклянным человеком, как не бывало.

— Сможешь доставить нас к Алон-Ан-Салему? — спросил паладин, оценив поступок сильномогучего духа. — Надо бы выручить пару друзей…

— Слушаюсь, мой господин. — Ражадрим Синх еще раз поклонился, приложив руку ко лбу.

— Постой, постой! — удивился Ильдиар. — С каких это пор я вдруг стал «господин»?

На это последовало смущенное молчание и еще один глубокий поклон. За джинна ответил бергар:

— Ха! Да наш небесный друг, похоже, решил подчиниться своим, джинновым, законам, — Аэрха наморщил лоб, вспоминая, — если бы по его лбу могли ходить корабли, то сейчас они бы попали в суровейший шторм. — Дай-ка, припомню… Джинн ведь обязан служить тому, кто освободит его из заточения. К слову, в наше время джинны почему-то постоянно где-то заперты…

— Может, спрыгнешь с облака и разобьешься о бархан, черная уродливая обезьяна? — хмуро процедил Ражадрим Синх.

— Вот и ответ, — весело сказал Аэрха. — Характер, что скорпионье жало. То яд, то укол. И сколько ж ты будешь теперь служить, Ражад?

— Триста лет и три года. — Ражадрим Синх был серьезнее некуда.

Ильдиар не выдержал и расхохотался:

— Да я столько не проживу!

— Значит, мой долг не будет выплачен, и я буду жестоко страдать, — продолжал гнуть свое непоколебимый джинн.

— А еще говорят, что это гномы упрямые, — резонно заметил Хвали, почесывая новообретенную бороду. — Но мы-то спину не гнем… да и халатов не носим. Ндаа…

— Скажи, а есть способ освободить тебя от служения? — спросил паладин.

— Ты что, не знаешь сказок? — Джинн поглядел на спутников Ильдиара: — Он что, не знает сказок? Или не слышал стихов бахши́? Не читал ковровые книги? — с надеждой спросил Ражадрим Синх. — Нет? Все из-за проклятого закона Звездной и Лунной Справедливости, будь она неладна, что течет в моих жилах. И кто ее вообще изобрел?.. И почему я должен тянуть арбу, как ишак, когда могу есть финики? Не хочу тянуть арбу! Хочу фиников! Эх, я бы уже плюнул на все и улетел бы восвояси. В гарем какого-нибудь султана, скажем, или в трюм ганьи, перевозящей вино в глиняных бутылках, — люблю, знаете ли, покачивание волн, когда пьянею. Что ж, мой невежественный господин, если повелевающий изволит попросить меня выполнить три его заветные желания, и я сумею помочь, мой долг будет выплачен ему полностью, — устало вздохнув после своей трагически-актерской речи, напоследок разъяснил джинн.

Гном и герич, стоявшие подле, мгновенно переменились в лице. Переглянувшись, они как один побледнели: дело пахло ни много ни мало чародейским договором с могучими силами, а ведь согласно все тем же сказкам, стихам бахши́ и ковровым книгам, такие договоры не приводят тех глупцов, что имеют неосторожность их заключить, ни к чему хорошему. Аэрху же, казалось, не могло смутить буквально ничто — он просто стоял и широко улыбался, выставив на обозрение полукруг своих черных, как и он сам, зубов.

— Что ж, это всяко лучше, чем триста лет и три года, — сказал Ильдиар, не обращая на одновременное осуждающее качание головами друзей никакого внимания.

Несмотря на любовь поворчать, Ражадрим Синх рассеивал вокруг себя недюжинное обаяние, и не утонуть в нем безвозвратно, как в море бархатных подушек, было просто невозможно. В данную минуту граф де Нот напрочь позабыл все, что слышал о коварстве и уловках джиннов за время своего пребывания в пустыне, в частности, он забыл том, что лучше зашить себе рот и отрезать руки, чем в принципе общаться с духами неба. Он забыл, как слышал из уст Али-Ан-Хасана, визиря Мечей, когда тот говорил Сахиду Альири еще в Ангер-Саре, что тот не заключал сделок с джиннами, а попался в лапы чужеземным духам. Если уж даже Сахид не воспользовался помощью джиннов при его-то неблагополучной судьбе, то это должно было сказать о многом. Но Ильдиар де Нот, граф Аландский, совершенно позабыл обо всем этом и не замечал знаков, которые пытались подавать ему из-за спины джинна Хвали и Джан. Вот так и вышло, что Ильдиар сказал то, что сказал, а именно:

— Тогда мое первое желание, — беспечно проговорил граф де Нот, — освободить Валери и Сахида из плена визиря. Кто будет спорить с тем, что оно заветное?

Ильдиар был взволнован — для него все происходящее было в новинку. Никогда еще его желания не исполнялись вот так, запросто — всю жизнь он, упрямо склонив голову, шел к цели, преодолевая трудности. А сейчас он даже затаил дыхание и весь подобрался, ожидая…

— Твои помыслы чисты, господин, я повинуюсь, — джинн смиренно склонился в пояс, до самой земли, — но… мне может понадобиться помощь.

Грезы о чуде растаяли, словно мираж. Ильдиар выдохнул…

— И это сильномогучий волшебный дух? — не преминул съязвить Джан, за что заработал изничтожающий взгляд пронзительных угольков-глаз, в которые мгновенно обратились голубые зрачки джинна, и невольно поежился.

— Семьсот семьдесят семь тысяч мух за три дня перетащили бархан на тридцать сотен миль с восхода на закат, и при этом каждая из этих мух за раз держала в лапках всего лишь песчинку… — назидательно поднял тонкий палец с острым ногтем джинн. Кончик курносого носа горделиво взлетел, отчего стало возможно разглядеть, что творится в его ноздрях. — Будем же действовать сообща, ведь так больше шансов исполнить задуманное, — пояснил Ражадрим Синх, волшебный дух, — это только в сказках так: джинны щелкают пальцами, и — бах — все готово!

— А в жизни?

— А в жизни все гораздо интереснее… — сказав эту загадочную фразу, Ражадрим Синх растворился в воздухе, да так, что и следа не осталось, лишь по контуру его фигуры осыпалась на красноватую землю золотистая пыль.

Ильдиар и его спутники только рты раскрыли от удивления.

— Вот тебе и сильномогучий… — начал было Джан, но джинн появился вновь. Естественно, прямо из воздуха. В руках он держал до боли знакомый сверток.

— Ковер! — воскликнул Хвали. — Откуда он у тебя?

— Я его создал из ничего! — начал было джинн с невероятной гордостью. — Мой волшебный дар не знает себе равных и…

— Это наш ковер, — перебил его гном. — Мы на нем прилетели. Ты его украл где-то.

— Ах, ты, наибезбородейший из… гхм… — он поспешил исправиться, глядя на самодовольного гнома: — Ах ты, подлый и коварный вор бород!

— Ражад, — призвал джинна к порядку Ильдиар.

— Я раздобыл его в кладовой мага Салема, — вынужденно ответил Ражадрим Синх, поникнув, но тут же снова воспрянул духом: — Сам я, как вы могли заметить, в совершенстве владею древним искусством переноса, но вы, да не умалит это ваших достоинств, им не владеете, так что пришлось придумать способ получше.

— Но ковер не может летать, там дыра! — заметил Джан.

— Где дыра? Вот эта? — Джинн внимательно осмотрел гилем. — Была дыра — стала ерунда, — последовало несколько широких пасов руками над ковром, и волшебную ткань окутал золотистый дымок. — Принимай работу, господин!

Ильдиар взял в руки гилем и расстелил его на земле. Дыры и вправду как не бывало. Не теряя времени, паладин шагнул на ковер, Аэрха, Джан и гном тут же последовали его примеру, джинн тоже устроился рядом, поджав под себя ноги.

— Ты ведь и сам знаешь, куда мне нужно, верно?! — проговорил Ильдиар, и ковер стремительно взмыл в горячий полуденный воздух.

Ражадрим Синх удовлетворенно прищурился, осторожно поглаживая плетение ковра острыми ногтями. Карта Небесного Града под его пальцами наполнялась второй жизнью, как будто вбирая воздух в еще одно, третье легкое, до того закрытое.

* * *

…Узкая тропа, пробитая в скале, ведет к потайному ходу… Проникая через живую, отлитую из бронзы решетку, растекающуюся в стороны по мановению колдовского слова и закрывающуюся подобным же образом, она тянется, кутаясь в кромешную темноту, словно нагая джинния… Оканчивается узкая тропа на стражницком подворье Алого дворца, которое к полудню раскаляется, будто медный лист. И это несмотря на растянутые над ним полотняные навесы.

Здесь, на подворье, располагается фонтан, из центра которого, будто стебли цветов, вырастают мраморные змеиные головы, с мерным шипением выплескивающие из оскаленных пастей зеленую, синюю и фиолетовую воду. Мраморные головы шевелятся, они двигаются по спирали, закручиваясь винтом, на скрытом механизме. Пока что фонтан — это источник живительной влаги, но, буде на подворье появятся враги или же беглецы, он мгновенно изменится: семь мраморных голов оживут, а из пастей польется отнюдь не вода, но ядовитые кислоты. На стражницком подворье всегда караулят воины при мечах и луках, копьях и щитах, а также Необоримые, застывшие без движения и привыкшие выносить ужасный зной часами. Говорят, что где-то в тенях здесь прячутся ашины, лучшие пустынные соглядатаи и наемные убийцы, чьи ножи способны оборвать твою жизнь, даже если ты джинн…

В одной из стен подворья пробиты низкие, изукрашенные вязью чернильных заклинаний ворота: их цель — не выпустить…

За воротами — узкий тоннель, походящий на трубу, в стены которого вмонтированы мраморные статуи уродливых ифритов с ятаганами. И фигуры эти, как говорят, служат вовсе не украшением, а, будучи заводными, являются чувствительными смертоносными ловушками.

Тоннель ифритов приводит к нижним галереям дворца, представляющим сущий лабиринт, пройдя через который попадаешь прямиком на край пропасти, через которую не переброшено даже моста. Неизвестно, каким именно образом пленника переводят через нее, поскольку в это время у него завязаны глаза, но не иначе как при помощи чар великого визиря. На другой стороне пропасти как раз и находятся казематы.

Пленник ничего не видит, но многое он слышал от других, а кое-что ему подсказывает мнительная к различным ужасам и падкая на невероятные кошмары фантазия; слух дорисовывает кошмарам все новые и новые детали…

* * *

Смиренно сидящий на холодном каменном полу узкой темницы беловолосый человек не испытывал никаких иллюзий о своем возможном бегстве или спасении. Здесь не было окон — лишь тяжелая решетка, представляющая собой переплетение линий наложенных друг на друга сложных геометрических фигур. В глубинах Алого дворца пустынное солнце не имело никакой силы, поэтому в темнице было холодно, а свет давал лишь бледный фонарь высоко над головой — внутри него о стеклянные стенки билось большое светящееся насекомое. А из из-за решетки в темницу медленно тянулись дымчатые пальцы тьмы, выплескивающееся из пропасти…

— Ну что ж, Сахид Кариф, — сказал сам себе узник, — вот ты и пропал, наконец. На этот раз окончательно.

Никто ему не ответил — сокамерник асара опустил голову на грудь и, должно быть, был давно мертв. Прикованное запястными кандалами к стене, с широко раскинутыми в стороны тонкими руками, это существо в присутствии Сахида Альири не шевелилось и не подавало признаков жизни. Когти на длинных, висящих долу пальцах были обломаны, серо-зеленая чешуя, что покрывала все тело, выцвела и в некоторых местах шелушилась. Лохмотья, свисающие с плеч пленника, достигали каменного пола, и это при том, что висел он едва ли не под самым потолком камеры. Судя по отвратительному запаху прелого гнилого мяса, в темнице он был уже довольно продолжительное время, и все равно асар не рисковал подойти ближе — омертвевшее тело могло разом подобраться, а пасть на вытянутой морде пресмыкающегося существа — раскрыться, выпуская два ядовитых клыка и раздвоенный язык. С вашарами, змееподобными, нужно держать ухо востро. А этот, судя по рисунку на чешуе, еще и был ч» арадом — «из тех, чей путь извилист», неуловимым детищем песчаных бурь…

С тех самых пор, как Сахид Альири оказался в этой камере, визирь так и не соизволил его посетить. Должно быть, готовил очередное злодеяние, а может… Нет, об этом даже думать не хотелось.

— Он забрал ее у меня! — в отчаянии прошептал узник, совершенно не стесняясь мертвеца. — Валери, моя драгоценная гюль, мой несравненный рубин, моя Валери, как же я мог снова подвести тебя!

Злость и чувство безысходности слились воедино, породив в душе пленника гнев. В ярости Сахид Альири вскочил на ноги и кинулся на решетку, нанося многочисленные удары по металлическим прутьям. И вдруг… Ржавый замок треснул и раскололся, не выдержав очередного удара.

Некоторое время Сахид Альири ошеломленно разглядывал неожиданный результат своих нелепых действий, затем расхохотался. Оказывается, великий визирь совсем не следит за состоянием своих казематов, полагая, что его «гостям» даже не вздумается идти против его воли, незыблемого, как Башня Слоновой Кости, авторитета и силы магии. Он полагает, что бездна у казематов отобьет у любого узника охоту выходить за решетку?

Пленник обернулся: прикованный к стене ч» арад не шелохнулся. Асар застыл в нерешительности — слишком искушенным он был, чтобы полагаться на просчеты со стороны величайшего из чародеев Пустыни. Что-то здесь было не так. Скорее это была какая-то ловушка, чем нежданное стечение обстоятельств или, не приведите ветра, удача. Или, быть может, ему помог тот талисман, о котором он никому не говорил ни слова? Тот, ради которого он рисковал и жизнью, и душой. Тот, ради которого побывал в местах, из которых нет выходов… Неизвестно.

Ловец удачи никогда не полагался на неизвестность. Он был силен волей, крепок разумом, хитер, словно паук-птицеед, прикидывающийся мертвым, чтобы наброситься на свою жертву, подлетевшую слишком близко. Он не будет сломя голову бросаться из своей клетки, стоит лишь дверце слегка приоткрыться, направляясь в пасть того, кто за ней притаился, — он выждет, он как следует все взвесит.

Асар присел, скрестив ноги, напротив приоткрытой решетки, за которой была кромешная темнота, и задумался. В его голове начали расплетаться запутанные узлы из причин и следствий, шагов ложных и путей явных, мнительной подозрительности и предположений о возможности — его учителя могли бы им гордиться. Он поступил, как истинный мудрец, но даже предположить не мог, что его разум вскоре будет обманут, а сила воли и хладнокровие будут побеждены самым подлым из всех врагов. И враг этот отнюдь не скрывается за дверью его темницы, и даже не висит, прикованный, за спиной. Враг этот коварен и голоден, злобен и ненасытен. И имя этого врага — любопытство.

* * *

…Алый дворец великого визиря был выстроен полвека назад из особого сорта красного мрамора на отвесном склоне высокой скалы, носящей название Пик Неграйна. Он по праву считался неприступным. Высокие башни с изразцовыми купольными крышами, галереи на стенах, могучие, укрепленные как металлом, так и чарами ворота. Дворец напоминал ограненный остроконечный рубин, вырастающий из хребта Красных гор, будто еще один из позвонков гигантского распростертого зверя. Всего однажды пустынные племена осаждали его, но, простояв под его стенами долгие сорок пять дней, отступили ни с чем. Случилось это во времена Скупой войны, положившей конец притязаниям халифата Р» Абардин на раскиданные вокруг Аберджи немногочисленные оазисы асаров. Та война, случившаяся почти три десятка лет назад, получила название Скупой, потому как поводом для нее послужила нечестная сделка, заключенная между Черным Калифом Р» Абардина и знатным шейхом из Ан-Хара, зятем самого султана. Согласно договору купцы Ан-Хара обязались снабжать водой и фруктами несколько западных городов халифата в период засухи. Но по прибытии первого же каравана выяснилось, что бурдюки наполнены гнилой водой, а тюки — испорченными финиками, годными лишь на корм скоту. Черный Калиф, лично встретивший караван, счел подлог смертельным оскорблением и заявил, что халифат сам заберет себе все, что ему причитается, а именно плодородные водоносные оазисы. Война продлилась шесть кровавых лет, купцы Ан-Хара понесли колоссальные убытки от налетов стремительной конницы калифа Несера Герема-Айшани, но и халифат потерпел ряд чувствительных поражений — хитрые анхарцы умудрились столкнуть войска Черного Калифа с дикими племенами бергаров, да и гвардия султана прекрасно показала себя в деле. Алон-Ан-Салем в те годы частенько пребывал в своей резиденции в Аберджи, денно и нощно, как утверждалось, ведя магические поединки с черными колдунами калифа Несера. Тогда же Алый дворец укрепили, возведя дополнительные укрытия на стенах, и усилили самым смертоносным машинным вооружением — гигантскими баллистами и ужасными в своей эффективности катапультами, метающими во врагов бочки с гремучим огнем. Численность гарнизона дворца в военное время доходила до трех сотен воинов, а в мирное составляла не меньше полутора. При этом изрядную часть этих стражников составляли Необоримые, лучшие из воинов, каждый из которых в одиночку способен противостоять нескольким врагам…

Летающий ковер приземлился на плоской крыше одной из башен дворца, причем ему удалось это проделать незаметно — постарался Ражадрим Синх. Трое людей и один гном, не теряя времени, спустились на раскаленную каменную кладку верхней площадки. Буквально в паре шагов, под растянутым на столбах красным навесом, на кошмах сидели воины, опустив загорелые кисти рук в башенный арык, узкую водную канавку, протекающую по всем дозорным путям. Джинн принялся расхаживать рядом, демонстративно вышагивая перед лениво играющими в «обезьян» стражниками, заглядывая в их крошечных пальчиковых обезьян и пытаясь понять, кто ведет в счете. Воины в упор не замечали ни его, ни прочих незваных гостей.

— Когда муравей заполз в ухо эмиру Келери, — начал разглагольствовать джинн, — он не слышал даже собственного крика, и так маленькое насекомое разрушило огромную страну, на восстановление которой потребовались десятилетия, — волшебный дух уже привык к роли руководителя всей авантюры, и, похоже, ему это нравилось, — так и мы заползем в самое нутро к магу Салему и посмотрим, как рушатся его минареты. Он еще пожалеет о том, что посмел недооценивать такого великолепного джинна, как Ражадрим Синх-Аль-Ма…

Поняв вдруг, что говорит лишнее, волшебный дух мгновенно замолк и раздраженно потупился. Он проговорился, и общий смысл его признания понять не составляло труда. Лишь Хвали едва слышно уточнил суть у Аэрхи.

Бергар шепотом ответил:

— Обезьяний Шейх посчитал Ражада настолько бессмысленным джинном (он не подходил даже для его магических экспериментов), что отправил его как простого каторжника в шахты — неслыханное оскорбление для моего друга, а еще… — Взгляд Рожденного в Полдень наткнулся на два полыхающих глаза и курносый нос, упирающиеся почти что в самое его лицо. Черты джинна исказились от злости, из-под его плотно сжатых губ поползли тонкие струйки пара.

— Договаривай, черная обезьяна, что же ты… — процедил Ражадрим Синх.

— Гхм, — кашлянул Ильдиар, перенимая на себя внимание обидчивого и крайне ранимого джинна. — Почтенный Ражад, если не ошибаюсь, у тебя был план. Муравьи и минареты…

— План, да. — Сколь обидчив был джинн, в равной степени он был и отходчив. — И хоть маг Салем, да подавится он своими ящерицами, и могучий чародей, укравший свое чародейство у еще более могучего чародея, но он все же не сможет быстро понять, куда конкретно ему стоит направить удар своих магических сил, если весь его халат облепят слепни…

— Без сравнений, — рявкнул Аэрха, улыбаясь. Улыбка вообще не сходила с лица великана-бергара — казалось, что и родился на свет он, не плача, как прочие люди, а насмехаясь над ним, этим самым светом.

— Вы, о почтеннейшие, вчетвером спускаетесь внутрь дворца, — оскорбленный запретом на велеречивость, промямлил джинн, — находите там стражу и устраиваете бедлам. Лучше разделиться — так будет больше шума. В общем, делайте все, о просторечивейшие из нелюбителей высокого слога, что сочтете нужным, лишь бы гремело громче, чтобы…

— Чтобы вам было легче освободить из гарема визиря нашу спутницу, — подхватил Джан, усмехаясь.

— Чтобы мне было легче ос… Что? — спохватился джинн. — Нет, для великолепных джиннов нет преград! Особенно на пути в залы гаремов.

— Там, должно быть, полно стражи, — нас просто перебьют, — возразил гном, — глупый план.

— Вовсе и не много, — поджав губы, ответил Ражадрим Синх, но на лице его была написана другая фраза: «Никакого почтения!». — Беспорядки в шахтах потребовали вмешательства гвардии мага Салема и, по моим сведениям, все возможные силы уже отправлены туда. В шахтах сейчас подлинная буря: наибелокожейший из всех мелолицых хорошо постарался!

— Да, но стража визиря сразу вернется, как только они узнают про нападение на дворец, — заметил паладин.

— Совершенно верно, о светоч, но если мы будем действовать быстро, то все прекрасно успеем.

— То есть мы начинаем свалку, — подвел итог Аэрха, — а ты, Ражад, воспользовавшись неразберихой, проникаешь в гарем и освобождаешь пленницу. Сажаешь ее на ковер, запускаешь вместе с ковром из дверей гарема, затем проникаешь в подземелье, там освобождаешь друга наших новых друзей и вместе с ним поднимаешься сюда, прихватив по пути и нас. И к этому времени ковер уже будет ждать нас на крыше.

— Звучит гладко, — недоверчиво проговорил Джан.

— Как шелк на чадре девы Ситры, когда касаешься его пальцами, — мечтательно закатил глаза Хвали.

— То есть так же недостижимо, — пробормотал Ильдиар.

В душе его поселилось странное чувство. Это была смесь легкого недоумения и разочарования: не так, он полагал, претворяются в жизнь желания, загаданные джиннам…

* * *

…Решетка холодила спину. Она была настолько ледяной, что ее металл ощущался даже через халат. В шаге впереди образовывался провал, без дна и света, разливающий кругом иссиня-черную мглу. Где-то вдалеке, в двух сотнях футов, виднелся крошечный одинокий фонарь — маяк противоположного берега, куда перебраться было просто невозможно.

— Неужели все так просто? — тем не менее, пробормотал Сахид Альири.

И пусть для любого другого эта бездна показалась бы совершенно непреодолимой преградой, подобное зодчество было ему знакомо и с похожими путями он уже прежде сталкивался.

— Вирмова дюжина шагов вдоль стены… Шаг вперед…

Под растрепанной и потертой туфлей, словно выросший из бездны, оказался твердый участок пола — фут на фут, как раз, чтобы встать, соединив ноги вместе.

— Теперь повернуться влево, переступить пространство в один шаг… пройти восемь шагов… Да! Теперь вперед восемь шагов… Теперь вле… Нет! Вправо! — Нога ушла в пустоту. Сахид Альири покачнулся на узкой ступени, но сумел сбалансировать и успел шагнуть в другую сторону.

Несколько лет назад, тогда еще будучи под покровительством Али-Ан-Хасана, он и еще несколько ловцов удачи охотились за сокровищами безумного чародея Каллина Мереди. И у того в башне была выстроена подобная бездна. Али, наставляя их, дал четкие указания, как преодолевать Провалы Незримых Ступеней, объяснив, что они всегда строятся по одному общему принципу, отличаясь лишь в размерах. И вот сейчас, пробираясь через обтекающую его по пояс туманную чернь, Сахид Альири вдруг подумал, а не было ли то, давнее, приключение его подготовкой к проникновению во дворец великого визиря, которого его первый враг и соперник во влиянии на султана, визирь Мечей, Али-Ан-Хасан, ненавидит. Сперва Али велит похитить камни, которые Алон-Ан-Салем лично упрятал почти на самое дно султанской сокровищницы, а теперь оказывается, что его протеже прекрасно осведомлен, как бежать из темницы великого визиря. Уж не личного ли цепного пса пестовал Али в лице Сахида Альири, чтобы однажды спустить его на хозяина Алого дворца?.. Неважно! Сейчас он это делает не для Али, а для себя. Судьба преподнесла ему неожиданный подарок, и он не намерен разбазаривать его попусту. Теперь Алон-Ан-Салему нипочем не уйти от справедливой расплаты, и он об этом позаботится. Давно, очень давно он взял себе прозвище Кариф, когда в один черный год лишился и отца, и матери. За смерть отца, придет время, ответит предатель Али — Кариф слишком долго искал истину, сомневался и проверял, пока не уверился окончательно. А вот в мучениях матери, некогда первой красавицы Ан-Хара, бесследно сгинувшей в гареме могущественного великого визиря, он всегда знал, кого винить.

Предаваясь мыслям о скорой мести, тщательно высчитывая шаги и выверяя направления, Сахид Альири и не заметил, как оказался на площадке под фонарем…

Бездна была пройдена, и единственный путь вел вглубь нижних покоев дворца, который все больше напоминал Сахиду запутанную нору гигантских песчаных многоножек с переплетением ходов и ответвлений: коридоры, пролеты, лестницы, опять коридоры…

В какой-то момент он выбрался на балкон, открывающий вид на очередную пропасть. По дальней стене провала, выложенной из желтого ракушечника с красными разводами, прямо по отвесной кладке ползали какие-то твари. От них исходил слитный урчащий говор, словно сотни стариков одновременно принялись монотонно жаловаться на султанские налоги. Приглядевшись, Сахид Альири различил, что у каждой из этих тварей по шесть лап, комканая, свалявшаяся шерсть и хвосты, которые они использовали, как дополнительную конечность для цепляния. А еще у них были обезьяньи морды. Паучьи обезьяны… Вживую асар никогда этих чудовищ прежде не видел, лишь слышал от старых ловцов удачи страшные истории о встречах с ними, в которых погибали и были съедены их компаньоны, а им самим лишь чудом удавалось унести ноги. Здесь же паучьих обезьян были сотни. Для чего они великому визирю? Неужели он просто приходит сюда порой полюбоваться на свой питомник? Или он собирает армию из тварей? И куда в таком случае он ее направит, если догадка верна?..

Пройденным помещениям и лестницам уже не было числа, как и с легкостью обведенным вокруг пальца стражникам, но что-то здесь было не так. Постепенно Сахида Альири охватывало странное чувство: как будто его ведут именно этой дорогой, не давая шагнуть ни вправо, ни влево от намеченного пути. Повинуясь внезапному порыву, в какой-то момент ловец удачи рванулся в правое ответвление коридора, хотя до этого намеревался пройти через левое, но тут же уперся в закрытую дверь. После нескольких неудачных попыток вышибить двери плечом Сахид Альири прислонился к стене, тяжело дыша. Сердце билось так сильно, что готово было выпрыгнуть из груди. Что делать? Может, попытаться вернуться назад?

Беглый узник заглянул за угол. По тому коридору, откуда он только что пришел, в его сторону двигались двое Необоримых. Выходит, все же у него лишь один путь — налево, к винтовой лестнице, уходящей вниз. Что поджидает его там?

«Алон-Ан-Салем, негодяй, почему тебе было просто не убить меня? — в отчаянии подумал Сахид Альири. — Зачем нужны эти игры?»

Бросив последний взгляд на надежно запертую дверь, ловец удачи выскользнул в коридор и медленно двинулся в ту самую сторону, куда совсем не хотелось идти… Удача от него ускользала, словно золотые динары, просыпаемые в песок из дырявого кармана…

* * *

…Бел-Гамидин был несчастен. Даже падающие в дальние пески звезды были не так несчастны, как Бел-Гамидин. Его окружала невероятная роскошь, но он ее не замечал. Он был унижен, подавлен, и в его голове, будто незваный гость, выселивший самого хозяина, поселилась жуткая мигрень. Высокие своды потолков в любой момент будто грозили обрушиться, резные деревянные панели, казалось, сочились болью и отчаянием. А длинный ворс ковров под ногами превращался в его воображении в иглы, которые кололи его широкие босые, очень напоминающие руки, ступни. Фигуры в богатых халатах и шелковых тюрбанах сидели в разных частях Зала Отдохновений на пирамидах из подушек — их присутствие угнетало еще больше.

Бел-Гамидина не радовали, но наоборот, злили густые сиреневые и сапфировые, темно-зеленые и цвета апельсиновой корки облака дыма, которые клубились в воздухе Зала Отдохновений. Его раздражали эти сложнейшие сооружения стеклянных сосудов, состоящие из колб, чашек и блюдец, достигающие высотой нескольких футов. Из них торчали переплетенные, ползущие по дорогим коврам, диванам, подушкам и пуховым валикам трубки. Волшебное варево в недрах кальянов бурлило, но оно распространяло вокруг себя не тепло, а холод; широко разъехавшиеся в улыбках губы отсеивали не веселость шуток, а злобу насмешек. Эти губы, над которыми нависали усы, а из-под которых, в свою очередь, стекали водопады бород, злословили на него, Бел-Гамидина. Их яд был так горек и обиден, что несчастный не замечал ни серебряных подносов, на которых возвышались горы фруктов и пирамиды сладостей, ни длинноносых кумганов, наполненных вином и чаем, ни величайшей драгоценности из всего, что можно поглотить в пустыне, — фруктового льда в чародейских несогревающихся чашах.

— Вы поглядите на его сутулую спину! Даже верблюды, эти великолепные животные, могли бы позавидовать спине нашего наимудрейшего и наикрасивейшего родственника! — голосом, полным рахат-лукума, облобызал слух всех присутствующих в Зале Отдохновений средних лет мужчина с треугольной белой бородой — лунный перелив расчесанных прядей выдавал в нем чистокровного асара. На его голове красовался алый тюрбан с золотой каймой.

Со всех концов комнаты раздался дружный смех.

Спина Бел-Гамидина согнулась еще сильнее. Ее не смогли бы распрямить даже мягчайшие диваны, в которых можно было утонуть, как в бассейне.

— Вы только поглядите на его мохнатую шкуру! На ее цвет! — поддержал игру другой родственник Бел-Гамидина, худосочный асар с раздвоенной бородой и в высоком, узком темно-синем тюрбане. — Я бы отдал все сокровища моего рода, только бы повесить на стену такую шкуру, как у нашего немерзнущего родственника!

Из уст окружающих сорвались очередные клубы разноцветного дыма и разноголосый смех.

Бел-Гамидина жгло изнутри. Ему казалось, что по нему топчутся… Что ж, в каком-то смысле так оно и было. Под его шкурой, полностью покрытой густой шерстью цвета пальмового листа, пылала ярость, и даже небольшие фонтаны, установленные по углам зала Отдохновений, чтобы охладить его, не смогли бы пригасить ее.

Его болящее во всех суставах уродливое тело, которое ему дали взамен настоящего, того, в котором он появился на свет из чрева матери, он ненавидел всей душой, он был мерзок сам себе до крайности. Бел-Гамидин сидел, сильно вытянув шею и смотря прямо перед собой, чтобы даже краем глаза не поймать взглядом собственные плечи, руки, ноги или брюхо. Его новая шея не была предназначена, чтобы ее вытягивать, — она была короткой и широкой, но он все равно ее тянул и тянул, как кувшин из колодца. Его приводил в ярость сам вид его родственников, поэтому он сидел к ним спиной, глядя сквозь тонкие просветы в резной решетке окна на внутренний двор Алого дворца. Бел-Гамидин пытался вдохнуть аромат розовой воды в фонтане, свежесть ветерка, шевелящего листья лимонных деревьев, пытался уловить тоненькие голоски заводных игрушек, которые где-то там, в мягкой тени сада, звеня суставами, выплясывают для Аль-Энеги, любимой племянницы Алон-Ан-Салема. Бел-Гамидин хотел туда, и его новое тело было с ним согласно в этом порыве, его тянуло в этот сад, будто арканами ловцов удачи. Его новое тело более подходило для деревьев и ветвей, для крон и листьев, чем для душных, задымленных каменных комнат. А еще этого невыносимого общества. Но ему нельзя было покидать родственников во время послеполуденного отдыха — это был один из законов Алого дворца.

Бел-Гамидин был обезьяной. Зеленой обезьяной. Это было наказание, которому подверг его Алон-Ан-Салем, дальний и ненавистный родственник, под чьим кровом он жил. Великий визирь Ан-Хара и прочие члены его семьи считали и говорили, что Бел-Гамидин еще легко отделался, и ему до́лжно каждое мгновение своего жалкого существования восхвалять бесценную щедрость и снисходительность его добрейшего мудрейшества, поскольку за подобный дерзкий, предательский и ужасный проступок мучительная смерть в яме со скорпионами была целиком и полностью заслуженной. Но великий Алон-Ан-Салем не отнимает жизнь у родственников, он не проливает в пески их кровь, даже если в ней общего с его кровью одна капля. Проступок же Бел-Гамидина заключался в том, что он полюбил прекрасную племянницу хозяина Алого дворца, кареокую Аль-Энеги. Именно поэтому теперь он должен день ото дня выслушивать насмешки и терпеть побои от каждого, даже самого жалкого из своих родственников.

Вот и в тот день, о котором идет речь, Бел-Гамидин терпел унижения и задыхался от кальянного дыма, когда вдруг из коридора раздался какой-то шум, из-за чего даже муж его сестры, черед которого был придумывать шутку, запнулся на полуслове.

В следующее мгновение в зал Отдохновений с криками и ужасающим ревом стремительно ворвались два человека. Один из которых был белокожим, а другой…

Родственники великого визиря Ан-Хара в первую секунду застыли от неожиданности и ужаса на своих пирамидках из подушек с кальянными трубками в зубах, но белокожий чужак с ходу рубанул мечом по столу, расколов сделанные из воска и покрытые эмалями фигурки свечных шахмат, а чернокожий великан раскрутил в воздухе над головой огромный ятаган, дополнив свое действие зловещим хохотом. Этого оказалось достаточно, чтобы все присутствующие бросились кто куда, главное, чтобы подальше от этих двух безумцев, с криком: «Бергары!!!».

— Трусы! — прогремел Аэрха, глядя вслед теряющим курносые туфли на бегу вельможам. — Недостойные быть мужчинами!

— Может быть, это евнухи? — улыбнулся Ильдиар де Нот, оглядывая зал Отдохновений.

— Верно! Целый дворец евнухов! — захохотал Аэрха, опуская голову в каменную чашу углового фонтанчика и тем самым освежаясь; смех под водой превратился в бульканье. — И главный евнух — Обезьяний Шейх! Если их султан узнает…

— Уж мы позаботимся, чтобы узнал, — пообещал Ильдиар, разглядывая учиненный их появлением погром: убегая, вельможи опрокинули несколько столов и раскидали бесчисленное количество блюд. — Не желаешь ли подкрепиться, благородный Аэрха?

— Великая глупость — не съесть плод, сорванный с ветки! — Великан подхватил с низкого резного столика огромное блюдо, заставленное зефиром, и просто наклонил его в широко раскрытый рот. Не менее двух дюжин перламутровых пирожных исчезло в нем без остатка.

Ильдиар де Нот не отставал — взял в руки виноградную гроздь размером с добрую телячью ногу и начал жадно обрывать зубами ягоды, заедая их рахат-лукумом.

— Эхо от наших голосов уже вырвало из барханов корни этого дома? — с набитым ртом поинтересовался Аэрха.

Ильдиар не ответил — он даже престал жевать, вдруг поняв, что в зале они с бергаром не одни.

— Что это такое? — Ронстрадский паладин не мигая глядел в два звериных глаза на уродливой морде зеленой обезьяны, с любопытством их разглядывающей. Странно внимающее каждому слову существо сидело у окна на выстеленном ковром подоконнике.

— Всего лишь зеленая обезьяна, — пояснил Аэрха. — Как говорит пустынная поговорка: «Если обезьяна не укусила тебя, не обращай на нее внимания»… Любимец Обезьяньего Шейха, наверное.

На эти слова зверь искривил выступающие вперед губы, обнажились желтоватые клыки и зубы. Кажется, обезьяна усмехнулась. «Любимец…»

— Скажи мне, Аэрха, — проговорил паладин, пытаясь уловить, понимает ли его слова зеленая обезьяна, но, должно быть, ее больше ничего не интересовало, кроме собственных обезьяньих мыслей, — почему ты помогаешь мне? Почему отправился, рискуя жизнью и вновь обретенной свободой, в Алый дворец вместо того, чтобы исчезнуть в песках?

— Каждый, кто когда-либо встречал Обезьяньего Шейха, — начал бергар, развалившись среди шитых подушек, — хранит в сердце для него слова, которые должны быть непременно вложены в его уши. Рожденный в Полдень ничего не боится. Он не боится неволи, но более того он не боится свободы, которая во стократ ужаснее, так как рисует в наших глазах миражи противоречивого будущего. Аэрха не боится смерти, не боится жизни — он был рожден в полдень, а скорпионий час — самое жестокое время в пустыне. Слова, которые Аэрха хранит в сердце для Обезьяньего Шейха, заслуживают того, чтобы он их услышал. Ведь он говорит вещи, которых нет. И мой брат может быть жив. А еще… — бергар усмехнулся, — тот, кого вы называете сильномогучим духом, попал к тебе в услужение, маленький белый человек, а он — мой единственный друг уже многие годы. Наши с ним пути связаны нитями фаланг.

Ильдиар кивнул, понимая, что по сути Аэрха ничего так и не сказал. Можно ли доверять тому, кого встретил на земле негодяев всего лишь несколько часов назад? Правда ли то, что общая напасть сплачивает? Или незнакомец втирается в доверие и когда-нибудь предаст? Не слишком ли он неестественно прямолинеен и притворяется, а потом, при удобном случае, вонзит нож в спину? Возможно ли это вообще, если речь идет об Аэрхе Рожденном в Полдень? Бергар… Варвар из рода тех, кто, как говорил Сахид Альири, не имеет даже своего языка. Мог ли Кариф ошибаться? Мог ли не знать, что бергары, эти черные как антрацит люди пустыни, не только прекрасно умеют говорить, но еще и мудры, ведь речи Аэрхи не позволяют сомневаться в его мудрости? Загадка, ответ на которую может стоить жизни.

Всеми этими сомнениями Ильдиар преисполнился, в основном, из-за весьма странно ведущего себя джинна, а так как бергар, как он сам сказал, был неразрывно с ним связан, то часть сомнений перешла и на него. Прежде, чем разделиться, мнительный гном не упустил случая втайне предупредить северного графа, чтобы был начеку с Аэрхой, как минимум до того, как они все соберутся вместе снова, ведь: «Пустыня — та еще тварь, и наивных она пережевывает первыми».

— Куда дальше ведет нас песчаный путь? — спросил тем временем бергар.

«Осторожнее, Ильдиар. Ты даже Джану и Хвали не рассказал подробностей, а уж они-то уже доказали, что на них можно положиться… Помни об этом… Осторожнее…»

— Сперва нам нужно отыскать потаенную вещь нашего синекожего друга, которую похитил у него Алон-Ан-Салем, а еще… — он запнулся, — у великого визиря есть кое-что, нужное мне.

— Что ж, если знаешь, чего хочешь, то ты, можно сказать, прошел уже половину пути, — глухо проговорил Аэрха, — и, обладая этим знанием, добыть нужное становится несоизмеримо проще, даже если это самое нужное надежно заперто…

Зеленая обезьяна вздрогнула…

* * *

…Один из бесконечных коридоров Алого дворца обрывался балконом, закутанным в голубоватый туман. Еще издали ловец удачи смог разглядеть колонны ажурных парапетов, поддерживающие своды, и величавую каменную скамью, на которой сидел человек в зеленой чалме и в бархатном изумрудном халате, перехваченном золоченым шитым поясом.

Из оконных проемов в коридор лился бледный свет, походящий на висящую в воздухе серебряную пыль. Сахид Альири предположил, что где-то внизу в колодце за балконом для какого-то из своих злокозненных ритуалов Алон-Ан-Салем кипятит в огромных котлах воду, отчего в воздух и поднимаются тучи горячего пара, и повернулся было, чтобы уйти из коридора и поискать другой путь прежде, чем человек в зеленой чалме его увидит, но не успел.

— Не бойся, ловец удачи, — раздался со скамьи голос, походящий на хруст глиняных черепков, когда по ним ступает нога в тяжелом сапоге. — Ты можешь подойти ближе. Не все в этом дворце желают тебе смерти.

Сахид Альири замер в нерешительности. Нужно было бежать, бежать, не оглядываясь, но что-то не давало ему и шагу ступить. Жутковатый надломанный голос, казалось, набросил на него петлю. Вместо того, чтобы ретироваться обратно в черноту переходов, облитую багровым светом факелов, асар спросил:

— Откуда ты знаешь, кто я?

— У меня превосходный слух. Удары сердца — волнение, страх и напряжение; дыхание — долгий бег; кипящий в бурлении желудок — голод. А еще шаги… Стража сюда никогда не заходит — переступание этого порога грозит смертью. Сиятельные родственники хозяина этого дома тоже сюда не спускаются. Ты мог быть лишь тем, о ком говорил отец. Пленным ловцом удачи, выуженным из песка. Отец рассказал мне о тебе, Сахид-Альири-Рашид-Махар-Имрис-Эреди-Гаве-Джен… Прозванный Карифом, самопровозглашенный мститель, не-ашин.

— Отец? — только и спросил Сахид Альири. Незнакомец знал имена его рода до седьмого колена, но больше его испугало «не-ашин». Откуда он знает?

— Тот, кого ты зовешь Алон-Ан-Салемом, великий мистик Пустыни.

Сахид Альири опешил. Он не знал, что у великого визиря есть дети.

— Ответь мне: что самое печальное в жизни человека, ловец удачи? — спросил сын визиря; асар промолчал, и голос ломающихся глиняных черепков продолжил: — Самое печальное — то, что половина жизни тратится на повторение. То есть истинно, по-настоящему, человек живет не более чем половину жизни. Но я-то уже свое почти отжил, поэтому повторю еще раз: «Не бойся, ловец удачи. Ты можешь подойти ближе. Не все в этом дворце желают тебе смерти».

— Чего же желаешь мне ты?

— Всего лишь того, что один честный пустынник другому при встрече на караванной тропе: желаю здравствовать, когда есть тени от пальмовых листьев и когда их нет, да свершатся все твои начинания, думы обратятся в деяния, а деяния — в блага, и пусть берегут тебя небо, пески и ветра. Я не знаю тебя, ловец удачи, а как я могу желать смерти человеку, которого не знаю и который мне ничего дурного не причинил. Но и как я могу вообще желать смерти другому, если я не давал ему жизни, тогда как моя собственная жизнь была мне дарована?

— Твои слова воистину мудры.

Сахид Альири даже не предположил, что, возможно, все это уловка, чтобы поймать его, что человек в зеленой чалме, так и не повернувший головы, — на самом деле один из прихвостней визиря, и что, прикрываясь добродетельностью, он просто выжидает, чтобы подманить его, Карифа, поближе, как нередко в прошлом делал и он сам. Нет, он так не думал. Что-то говорило ловцу удачи, что ему не стоит опасаться этого человека.

Асар просто направился к балкону, но, не преодолев и пяти футов, отпрянул назад.

— Это не пар… — прошептал он, глядя на льющийся через парапет серебристый туман.

— Нет, это пар, — ответил сын визиря. — Но не тот, который ты предполагал увидеть, ловец удачи.

Сахид Альири, переборов себя, вновь шагнул к балкону. И тут он заметил, что пар начал срываться с его губ при дыхании, а кожа покрылась мурашками. Ему вдруг стало невероятно холодно. И как такое возможно? Он ведь в Пустыне!

— Что это? — спросил он, подходя ближе. Асар вжал локти в бока и начал дуть на ладони, пытаясь их согреть, — его будто вырвали с палящего солнца и окунули на дно залива Лут-Кенени, что у берегов Эгины.

— Величайшее сокровище, — негромко сказал голос глиняных черепков. — От которого кровь стынет в жилах, от которого сердце замедляет свой бег, от которого слезы превращаются в…

— Лед.

Сахид Альири подошел ближе и обошел скамью. Человек в зеленой чалме не обернулся на гостя — он не пошевелил ни одним мускулом.

Взглянув на его лицо, ловец удачи отшатнулся и уперся спиной в ледяной парапет. Будто и не почувствовав холод, он положил ладони на ограждение.

Лицо сына визиря напоминало маску. И дело здесь было отнюдь не в невозмутимости. Лицо этого человека было сплошь покрыто изломанными трещинами, на некогда прямом носу виднелся осыпающийся скол, губы походили на клыки — все, что от них осталось, — это лишь обломки, истончающиеся с каждой секундой или новым словом. В глазах и на коже отсутствовал даже намек на влагу. Эти глаза человека в зеленой чалме будто сошли со старинных панно — наполовину стертые века́ми и пылью, они незряче глядели прямо перед собой. На руках сына визиря отсутствовали некоторые пальцы, и при этом у скамьи была рассыпана глиняная крошка, проглядывающая в кучках более мелкого песка.

— Кто ты? — выдавил Сахид Альири. — Или, вернее, что ты такое?

— Человек, — зашевелил губами сын визиря. С каждым словом его губы трескались сильнее и с них опадали осколки сухой глины.

— Что с тобой сделали? Это все визирь, я прав?

— Не старайся долить больше воды в кувшин гнева из пересохшего источника. Никто не виноват. Не всегда кто-то виноват. Я всего лишь умираю. Разве, когда асар стареет, у него не выпадают волосы, зубы? Кожа не дряхлеет? Воспоминания не утрачиваются?

— Да, но… ты — не асар.

— Чревом моей матери был атанор, дышащий багрянцем горн. Я — дитя Великого Делания.

— Алхимия… — прошептал Сахид Альири. — Ты вышел из алхимического горна… голем.

— Дитя нумерологии, алхимии и астрологии.

— Он тебя создал… Вот почему ты называешь его отцом…

— Я был инструментом, как клещи или перегонный куб, будто игла или нить. Но я стал бо́льшим, чем сам полагал. Мне открылся мир, прекрасный своими нескончаемыми кладовыми непознанного, и я стал его изучать, чувствовать. Когда я смог не только мыслить, но и осознавать, отец обратил на меня свой взор. И это был не взор кузнеца на его молот, а взгляд скульптора на его статую. Творение…

— Ты стареешь… — Сахид Альири глядел на глубокие борозды на скулах голема, на застывшие, неморгающие веки, на его истончающиеся пальцы. — Отчего?

— Ответ так же очевиден, как и причина высыхания источников, увядание плодов, дряхление солнца.

— Это время, — сказал асар. — Но сколько же тебе лет?

— Одиннадцать тысяч и восемьсот восемьдесят оборотов солнца, или тридцать три года.

— Тридцать три года… — вздохнул Сахид Альири. — Незавидная участь. Но почему ты здесь?

— Я будто горшок с цветком. С увядающей гюль… — Довольно крупный кусок губы откололся во время произнесения этих слов. Он упал на колени сына визиря и раскрошился от удара. Новообразовавшаяся дыра чернела до середины левой щеки, обнажая зубы и шевелящийся во рту язык. — Я лелею надежду, что, пребывая здесь, смогу охладить внутри себя землю, корни, стебель, листья и лепестки настолько, что они выживут. Пускай уснут, но будут присутствовать, будут хотя бы видеть сны, потому что главное для меня — это видеть.

— И ты веришь, что холод поможет тебе заснуть?

— Нет.

— Но тогда, как же…

— Вера и надежда различны, словно близнецы, которых все путают… Я рад только, что могу быть здесь, и разговор с тобой, ловец удачи, сто́ит моих последних сил… Я вижу тебя, я познаю тебя, я хочу понимать тебя. А если засну, хочу помнить о тебе. Это место подарит мне покой. Погляди вниз…

— Это место?

Сахид Альири осторожно повернулся и глянул через парапет. Несколько долгих, как каторжный день, мгновений асар не мог оторвать от них взгляда. Около дюжины фигур, напоминающих застывшие в гротескных позах статуи, стояли в огромном глубоком колодце. Ледяные торсы, покрытые множеством витых узоров, ледяные руки, напряженные в мышцах и тянущиеся кверху, рты, разорванные в криках.

— Это тюрьма для эйренибов и борров, духов льда и снега. Преданные отцу ловчие духов пленили их у Стены Вечного Льда, на далеком севере. Они охлаждают весь дворец, но, помимо этого…

— Вода, — догадался Сахид Альири. — То, что ценится дороже золота. Замороженная вода. У кого в Пустыне есть вода, у того есть власть.

Голем не ответил. Сахид поглядел на него — половина лица зияла прорехами. Левой части рта уже не было. Через правый глаз протянулась ветвистая трещина, уходящая под чалму.

Ловец удачи мучительно захотел хоть как-то помочь этому странному существу:

— Что я могу для тебя…

— Тебе пора идти, — прервал асара голем. — А у меня осталось двадцать одно мгновение тишины…

Сахид Альири кивнул и направился к выходу из коридора. Не дойдя до угла, он вдруг остановился, обернулся и поглядел на зеленую чалму, неподвижную, как будто надетую на голову статуи, что в каком-то смысле было именно так.

— Как твое имя? — спросил он. — Я хочу помнить о тебе.

— Мира» ти.

И Сахид Альири ушел… Ушел, точно зная, что никогда не забудет того, кто носил имя «Человечность».

* * *

— …Говорю тебе, не трогай ее, — шепотом проговорил Джан Ферах-Рауд, с волнением и испугом глядя, как его низкорослый друг тянется к черной бархатной ткани.

— А мне вот любопытно, — упрямо ответил непреклонный гном. — И что там может быть такого? Певчая птичка? Или ящерка? А может, Обезьяний Шейх, как его величает наш новый чернокожий друг, держит здесь всего лишь… обезьянку в красной феске? — И Хвали сдернул с клетки ткань. То, что оказалось внутри, заставило даже его, недалекого и поэтому, казалось, бесстрашного, отступить на пару шагов…

Клетка стояла на постаменте красного мрамора, который напоминал обрезанную колонну. И колонна эта находилась в некоем месте, куда незваным гостям соваться совершенно не стоило.

В то время как джинн пытался проникнуть в гарем Алон-Ан-Салема, северный граф Ильдиар де Нот и бергар Аэрха Рожденный в Полдень устраивали погром в восточном крыле Алого дворца, чтобы отвлечь на себя внимание великого визиря, Хвали Гребин, сын Сири из Ахана, и сэр Джан Ферах-Рауд, Грифон Пустыни, и вовсе занимались откровенным разбоем.

То ли потому, что Ильдиар и Аэрха прекрасно справлялись с возложенной на них частью плана, то ли еще по какой-то неведомой причине, но у дверей опочивальни великого визиря почти не оказалось стражи. Двоих оставшихся на посту воинов визиря гном и чернокожий рыцарь зарубили у входа в покои, особо не церемонясь о вопросах чести, — попросту навалились на бедолаг со спины. Джан тут же высокопарно заявил, что рыцарь, находясь во вражьем плену, может не соблюдать благородных правил поединка, а непосредственный Хвали так и вовсе не собирался сокрушаться по поводу метода чьего-либо убийства, главное, что лежат они, эти визиревы прихвостни, не шевелясь, и кровь растекается из-под них по мраморному полу, да к тому же его больше интересовало то, что скрывается за этими резными дверями из вишневого дерева. Гном справедливо рассудил, что Алон-Ан-Салем, будучи одним из самых богатых людей Пустыни, хранит золото и драгоценности в самой глубине своей цитадели — кто мог предположить, что самой дальней частью дворца окажется опочивальня. Но почему бы не поживиться за счет их радушного хозяина — богатство даже его спальни просто не может разочаровать!

Именно поэтому, ворвавшись в покои, Дор-Тегли и чернокожий рыцарь застыли на месте всего через несколько шагов. В их оправдание стоит отметить, что тут действительно было, от чего опешить.

В полутьме опочивальни можно было различить очертания огромной кровати под пышным балдахином, на которой уместилась бы дюжина человек, а также десятки подушек и мягких валиков, медленно плавающих на поверхности пола по всей спальне. Да и пол этот был необычным. Чтобы осознать увиденное, неподготовленному человеку потребовалось бы сперва понять и осмыслить две вещи. Первое: вы только что переступили порог спальни волшебника. И второе: вы только что переступили порог спальни самого великого волшебника Пустыни. И лишь вдумавшись в суть этих двух вещей, вы бы, возможно, примирились с тем фактом, что пола в спальне, собственно, нет, а ноги в туфлях с острыми, загнутыми кверху носками ступают в клубах серой дымчатой массы совершенно беззвучно, не проваливаясь вглубь, но теряясь в ней без остатка. Дымчатая масса, как это ни невероятно, являлась облаком, высушенным при помощи магии и загнанным каким-то чудом внутрь комнаты, но не утратившим своей пышности и легкости. При этом ковер из облака покрылся густым слоем пыли, как будто ему было больше лет, чем самому Ан-Хару.

Переглянувшись, незваные гости медленно двинулись к центру комнаты, ступая на носочках и пытаясь балансировать, как будто шли они по тонкому канату. За ними оставались широкие следы в пыли.

— Не похоже, чтобы здесь было золото, — проворчал Хвали, нагибаясь и зачерпывая ладонью горсть пыли и облака.

Парчовые портьеры, развешенные повсюду, явно не скрывали за собой тайников. Столики на низких ножках были заставлены кувшинами и пустыми блюдами, но все было серым, как в затхлом и унылейшем в своей обыденности сне. Кованые светильники на длинных витых ножках напоминали согбенных горем вдов, а торчащие из центров мозаичных узоров на стенах металлические подсвечники — руки, просящие подаяния.

— Погляди… — восхищенно произнес Джан. — Кровать покачивается, будто на волнах!

И правда, кровать легонько ходила из стороны в сторону, как лодочка на водах спокойного озера. Балдахин трепетал, и с него вниз на подушки и перины сыпался серебристый водопад — должно быть, отворив двери, чужаки запустили какой-то механизм, и спальня приготовилась к достойной встрече, как она полагала, хозяина — она ожила, и даже кровать затанцевала, сбрасывая с бархатных сводов пыль.

— Покачивающаяся кровать, — перекривил друга весьма удрученный и потому очень ворчливый гном. — Лучше бы здесь были перекочевывающие сапфиры. Перекочевывающие в мои карманы!

— Это же сколько он сюда не заходил, раз здесь так пыльно!

Откинув голову на затылок, Джан с любопытством разглядывал высокий потолок, затянутый плотной темной тканью. Ткань подрагивала и шевелилась, как будто под ней по сводам ползали какие-то большие насекомые. На сетчатую стойку в углу был надет доспех, покрытый серым налетом: размеры его выглядели весьма внушительно — было очевидно, что по молодости Алон-Ан-Салем отличался довольно крупным телосложением.

— Правду говорят: великий визирь, да прохудится под ним облако, никогда не спит. Достаточно… — Гном развернулся, чтобы уйти. — Зря только тащились в эти дальние коридоры! И шума не подняли, и золота не намыли…

— Да, незадача… — подтвердил Джан и направился было к выходу, но тут дернулся, как от укуса, и резко обернулся.

— Что? — удивился Хвали, глядя на друга.

— Что вот это такое?

Джан Ферах-Рауд глядел на то, что вначале показалось просто высоким комом пыли. Но нарушившие сонное течение застывшей жизни этого места чужаки, сами того не желая, привели в движение серые рассыпчатые волны, которые постепенно несколько изменили свои очертания, обнажая прятавшиеся до того под ними вещи. В центре комнаты на три фута над уровнем пола высился пьедестал, обточенная колонна красного мрамора с тонкими разводами прожилок. На ней стоял некий предмет, накрытый черной бархатной тканью, — судя по всему, клетка.

— Ага! — обрадовался приунывший было гном. — Не с пустыми руками. Только не с пустыми руками…

— Может, не нужно… — чернокожий рыцарь попытался отговорить Дор-Тегли. Ему вдруг отчетливо показалось, что добра они здесь не найдут.

— Ты же сам привлек к этому мое внимание, — криво усмехнулся Хвали. — Так что не спорь теперь.

— Давай просто уйдем. Поищем сокровищницу или еще чего…

— Никуда я не уйду. Мне интересно, что может быть на самом почетном месте в спальне самого визиря. Покрытое пылью, как его совесть… хе-хе…

— Говорю тебе, не трогай ее, — шепотом проговорил Джан Ферах-Рауд, с волнением и испугом глядя, как его низкорослый друг тянется к черной бархатной ткани.

— А мне вот любопытно, — упрямо ответил непреклонный гном. — И что там может быть такого? Певчая птичка? Или ящерка? А может, Обезьяний Шейх, как его величает наш новый чернокожий друг, держит здесь всего лишь… обезьянку в красной феске?

Вот так и вышло, что Хвали сдернул с клетки ткань.

В тюрьме из кованых металлических прутьев находилось нечто странное. Это напоминало комок бледного света, будто дальний огонек маяка, пробивающийся сквозь бурю и шторм. У огонька этого было несколько извивающихся конечностей-щупалец.

— Клубок из нитей света… — прошептал Джан. — Чудо из чудес… Вот оно, сокровище…

— О нет. — Хвали сжал похолодевшие вмиг руки в кулаки и в ужасе отшатнулся. На его лбу проступил пот, словно он добрый час не отходил от кузнечного горна. — Это звезда.

В ответ ему раздался шепот. То ли женский, то ли детский. Голос был тонким и мягким, как прикосновение гладкого атласа к коже. Он убаюкивал. Пленница великого визиря шептала, плавно двигая лучами, будто танцовщица в султанском гареме — лебедиными руками.

— Звезда? — удивился Джан. В обоих его зрачках отражался этот бледный извивающийся спрут, рассеивающий ровное свечение и порождающий световые волны на стенах спальни. Теперь покои визиря и впрямь напоминали каюту корабля.

— Уходим. Немедленно, — одними губами проговорил Хвали. — Отвернись и уходим.

Гном был действительно испуган, и тот страх, который застыл в его округленных глазах, мог бы заставить Джана немедленно покинуть это место. Вот только тот глядел не на друга, а на звезду. На эту прекрасную звезду…

— Но зачем? — искренне не понял чернокожий рыцарь. Он наоборот шагнул ближе и наклонился к самой клетке. Его лицо побелело и стало походить на луну. — Если это, как ты говоришь, звезда, то представь, сколько она может стоить…

— Отойди… — взмолился Хвали. — Я знаю, сколько она может стоить. Рунный кузнец Гаден Имин из Ахана изловил однажды такую для своих экспериментов. Звезда вырвалась и уничтожила несколько уровней на северо-западе под Хребтом Дор-Тегли. Она сожрала всех, кто там был, а потом разорвалась, будто склянка с алхимическим зельем. При этом она оплавила даже стены и полы всех тех тоннелей, как будто они были не из камня, а из воска. Молю, отойди… — Хвали ринулся к другу и схватил того за руку.

Джан будто пришел в себя и вздрогнул. Он мгновенно отвел лицо от клетки, ужаснувшись тому, насколько близко были бледные светящиеся щупальца. В тот же миг звезда прекратила шептать. Ярость, накатившая на нее, была видна невооруженным глазом. На смену шепоту пришел дикий визг. Звезда напрягла все свои щупальца-лучи и ринулась на потревоживших ее сон. С силой она ударилась светящимся телом о клетку, отчего по комнате пронеслась белая вспышка.

— Уходим! — закричал гном. — Немедленно! — и потащил друга прочь из спальни визиря.

Когда они были уже у самой двери, ткань, которой был затянут потолок опочивальни, вдруг сорвалась с крепежей и упала на пол, обнажая зарешеченные своды, уходящие на много футов полусферой вверх. Весь купол был залеплен звездами. Десятки, сотни их сплетались между собой, образуя словно бы гобелен. Стоило им избавиться от покрывала, как все они начали биться о прутья, разливая яркий свет и дикие визги. Многоголосье, рвущее барабанные перепонки, рухнуло на ретировавшихся гнома и чернокожего рыцаря, будто водопад.

Но друзья уже были за дверью, а стоило им переступить порог, как створки сами собой захлопнулись, мгновенно убивая как свет, так и звук.

Споткнувшись о тела убитых стражников, беглецы распростерлись на полу. Так они лежали некоторое время, не торопясь подниматься. Каждый молчал, по-своему борясь с пережитым ужасом: Джан молился, закрыв глаза и понимая в душе, что теперь никогда не сможет спокойно глядеть на звездное небо и будет представлять, сколько там этих тварей, а Хвали пытался понять, как визирь смог изловить столько звезд и зачем они ему в таком количестве? От тех ответов, которые он давал себе сам, становилось еще страшнее.

Наконец, Джан произнес:

— Давай уберемся отсюда поскорее…

Хвали не спорил:

— И забудем об этом ужасе поскорее…

— Надо Сахида и Валери выручать. Джинн, он, конечно, сильномогучий волшебный дух, но проверенные спутники уж понадежнее будут! А дворец этот пусть варится в своих тайнах и ужасах без нас. Уберемся и забудем.

— Уберемся и забудем, — согласился гном.

* * *

Алон-Ан-Салем пытался поскорее претворить в жизнь свой хитроумный план, покуда многочисленные досадные обстоятельства, столь некстати начавшие возникать этим проклятым утром, словно по чьему-то злому наущению, не помешали ему исполнить давно задуманное.

Утренние доклады командиров стражи были один тревожней другого. Все началось с шахт. Каторжникам каким-то образом удалось одолеть целую сотню надсмотрщиков, и мятеж выплеснулся на поверхность. Бои с бунтовщиками кипели уже в рабских бараках. А теперь бунтари проникли в сам дворец — кто бы мог подумать?! Распугали всех его родственников, поубивали его воинов! Даже в его покои забрались воры. Этого уже Алон-Ан-Салем стерпеть не мог, отправив туда Необоримых из личной охраны — разобраться на месте, но те так никого и не успели поймать.

В общем, все кругом шло из рук вон плохо. В довершение всех бед на доклад прибежала старая, как сама Пустыня, и столь же нелицеприятная смотрительница гарема и, упав в ноги, слезно просила ее пощадить — напрасно. Великий визирь никогда не простит проникновения в свой гарем, а тем более — кражу наложницы, к которой он даже не успел прикоснуться.

Алон-Ан-Салем в сердцах пнул от себя мертвое тело смотрительницы, которая только что подавилась собственным языком. Недостойная посмела не только подвести своего господина, но и прервать сложный ритуал вызова, требующий значительной концентрации сил. Теперь придется начинать все с начала…

Это не был заклинательный айван, а всего лишь малая чародейская комната, размещенная в самом центре Алого дворца. Прелесть ее состояла в том, что здесь практически ничего не было, кроме каменных стен, плиточного пола и купольного потолка. Никаких украшений, никакой мебели или тканей. Лишь голая кладка из полированного красного камня. В трех стенах были пробиты круглые люки, из которых нескончаемым потоком в центр помещения по трубопроводам текли струи песка. Собираясь в углублении, походящем на каменную чашу, песок наслаивался все растущим конусом, как в песочных часах. В каждую из стен были вмонтированы сложные механизмы, создающие ветра и нагнетающие их с невероятной силой. В сводах была установлена система многолопастных маховиков, напоминающих мельничные крылья, — они медленно и с гулом крутились.

Искусственные ветра начали дуть, встречаясь друг с другом в самом центре помещения, прямо над чашей песка. Столкнувшиеся воздушные вихри были равной силы, но постепенно некоторые маховики ослабли, и крылья стихий начали закручиваться, двигаясь по спирали. Ветер стал подхватывать песок, поднимая его в воздух и образовывая смерч. Хобот все расширялся и рос, пока не достиг высоты в десять футов.

Великий визирь Ан-Хара, стоя на почтительном расстоянии, при помощи магии зашвырнул в самое сердце новообразованного смерча сферу, состоящую из крови, пепла и слез, и его личный вихрь начал наливаться багрянцем.

В углах комнаты стояли на коленях три старика в дорогих одеждах. Кожу их лиц с некоторых пор заменило полированное зеркальное стекло, глаза были пусты, как у слепцов, затянутые серебристой пленкой. Обращенные в зеркальные статуи, судя по всему, они не понимали, что происходит, и были погружены в некое подобие колдовского сна.

В смерче тем временем начали прорисовываться контуры и очертания фигуры. Первыми появились огромные плечи, из них вырастали предплечья, приобретали плоть запястья и пальцы. Руки напоминали ветви, тянущиеся из могучего ствола торса. Крона песчаной головы поднялась. Песок, точно налившись влагой, стал покрываться кожей, багровой, цвета застывающей крови. Из головы поползли, вырастая, пряди свивающихся прямо на глазах, будто из смолы, волос. Черный тюрбан начал заматываться из порывов пыли и песка, образуя купол, — символ небес, которому поклоняются все духи пустыни.

— Рожденный в Небесной Мельнице, — проговорил Алон-Ан-Салем, и его голос потонул в шуме сотворенной его руками бури. При этом он знал: дух его прекрасно слышит. Приветствие для подобных существ было частью ритуала общения с ними, и рабы традиций, ифриты, как и джинны, не стерпели бы нарушения его. — Ты пришел, как велела тебе стезя ветров. В тот час, когда ветра сталкиваются, выходящий из них да поднимет свою голову и узрит. И то, что узрит он, рассыплется, и кожа тех, на кого падет его взгляд, пусть трещит, как парусина на мачтах судов, а могилы их да будут занесены песком.

Голова ифрита медленно склонилась к одному плечу, затем к другому, как будто он разминал шею. При этом жгуты жил вырывались из ключиц, но спустя мгновение так же собирались вместе, а разорванная кожа затягивалась вновь.

— Что тебе нужно от меня? — прогремел нечеловеческий голос; из изломанной трещины рта просыпался песок.

Великий визирь не понимал языка ветра, на котором разговаривают ифриты, но на этот раз дух пустыни снизошел до человеческих слов, чему способствовала тщательная подборка магических ингредиентов.

— Как служит ключ для открытия замка, — сказал Алон-Ан-Салем, — так и мне нужна твоя служба.

Ифрит открыл глаза, и тут же из них на его впалые щеки потек шипящий яд, цветом напоминающий жидкую ночь. Дух ветра медленно поднял голову и поглядел на маховик — мельница удерживала его — он не мог высвободиться и вырвать душу из этого дерзкого маленького человека. Он ненавидел этого человека, которому благоволили сами джинны и ракшасы. О, и пусть удовольствие в теле его, одного из тысячи, столь же скоротечно, как изменение ветра, он бы с этим самым удовольствием все же сорвал бы кожу с мага и рассек бы его мясо песчаными хлыстами. А душа… он бы рвал ее на куски вечность, после чего снова собирал бы из крупиц и в очередной раз разрывал бы, не желая успокаиваться. Но мельница держала его…

— Моя служба потребует платы… — Вертикальные зрачки походили на волосинки, яростные слова — на шум песчаной бури, — моей платой будет жертва…

— Я подготовил жертву.

— Особая жертва…

— Моя жертва именно та, что нужна тебе, о Ифритум! — В глазах великого визиря плясало ничем не прикрытое торжество.

В тот же миг ифрит вскинул руки, и смерч разросся, окутывая его плащом из песка. Чародею пришлось отступить.

— Все твои прежние жертвы ни на что не годились, смертный…

— На этот раз ты не будешь разочарован!

— Эта черствая душа действительно полна ненависти? — вопросил песчаный дух.

— Это так, о могучий!

— Она свободна, ничем не принуждена?

— Да, о великий!

— Она сама придет ко мне?

— Сама, о беспощадный!

— Тогда где же она?!

— За этой дверью. Позволь я впущу ее…

Маг скользнул к единственной двери и резким движением распахнул ее. На пороге стоял Сахид Альири, пустынный Кариф. Едва сын песков увидел перед собой великого визиря, как в его прищуренных бесцветных глазах тут же вспыхнула свирепая ярость.

Алон-Ан-Салем медленно отступил назад.

— Ну, вот ты и нашел меня, Сахид. — Старик пристально смотрел на своего несостоявшегося убийцу. — Как твое чувство мести, еще не остыло?

— Сейчас узнаешь… — В руках у Сахида Альири не было оружия, но это ничуть не умаляло его решимости. Было видно, что он готов расправиться со своим недругом голыми руками. Но великий визирь как будто ничуть не боялся направленной на него ненависти, задавая асару все более и более язвительные вопросы, тем самым намеренно еще более распаляя бьющий наружу гнев:

— Ты знаешь, что я сделал с твоей матерью, Сахид? Знаешь, как она умерла?

— Знаю, оставь свой яд при себе, негодяй! — закричал Сахид Альири. — Я убью тебя в любом случае, так что не утруждай себя пустой болтовней…

— Хе-хе-хе, — противно засмеялся старик, при этом все-таки отступая еще на один шаг назад, — все-то тебе известно, а ты догадался, кто посоветовал Али-Ан-Хасану избавиться от твоего отца? Нет? Так мне было проще добраться до твоей матери. Хе-хе-хе.

— Что?! — Сахид Альири на мгновение застыл, совершенно раздавленный столь неожиданным признанием врага. — Значит, кровь моего отца тоже на твоих поганых руках! Клянусь, сегодня ты станешь молить меня о легкой смерти!

Горящий праведным гневом, Сахид сжал кулаки и бросился на великого визиря, намереваясь разорвать его, тут же, на куски. Но множество длинных плетей, созданных в мгновение ока из песка, взвились в воздухе, опутывая его тысячами красноватых нитей. Сахид Альири закричал от бессилия и боли.

— Он столь же хорош, как песчаные реки Харума, — послышался из-за спины визиря жуткий, изрыгающийся словно из какой-то пылающей бездны, голос. — Столько пламенеющей ярости, столько неукротимого гнева. На этот раз твоя жертва действительно подойдет для меня, смертный…

* * *

Ильдиар и Аэрха, наконец, поняли, что заблудились.

Бесчисленные коридоры дворца все казались похожими один на другой, как и красноватые мраморные плиты пола, и розовые колонны по сторонам галерей. Поиск сокровищницы Алон-Ан-Салема оказался весьма непростым предприятием.

Ильдиар де Нот пытался отыскать хранилище ценностей визиря потому, что именно там, как он полагал, и будет находиться то, за чем он отправился в Пустыню, то, без чего он не может вернуться назад. След этой вещи вел к великому визирю. Ему назвали имя Алон-Ан-Салема еще в Ронстраде, и хоть у Ильдиара был запасной план, как легко и мгновенно (он надеялся) отыскать цель своего поиска, все же глупо было не потратить немного времени сейчас, раз уж они и так здесь.

— Может, вернемся на пару проходов назад? — предложил Аэрха. — Не то так заплутаем, что сам Обезьяний Шейх, чтоб его змеи сожрали, не найдет!

— Нет, сокровищница должна быть где-то здесь, в нижних покоях, — возвращаться прежней дорогой паладину совсем не хотелось, — надо искать. Кстати, давно хотел тебя спросить…

— Если давно хотел, — усмехнулся великан, — давно бы спросил!

— Только не сочти за оскорбление, Рожденный в Полдень. Помню, Сахид говорил мне, что бергары говорить не умеют.

— А о чем нам разговаривать с асарами? — вновь захохотал Аэрха. — Они нас хватают и продают в рабство, а мы их убиваем и тоже продаем. Вот так-то!

— Мертвых? Продаете? — удивился Ильдиар. — Кому?!

— Да мало ли кому. Бальзамируем и продаем. Черному Калифу продаем, Обезьяньему Шейху, чтоб его посадили в клетку к его обезьянам, раньше продавали Умбрельштаду…

— Умбрельштаду? — вздрогнул Ильдиар.

— Да, говорят, там платили больше всего, только везти было далеко.

Паладин на время смолк, обдумывая услышанное. Да уж, такое знание не для слабонервных — стоит только представить, как мертвые тела длинными вереницами караванов прибывают в Умбрельштадскую крепость, где некроманты ставят их в строй своих послушных, не знающих усталости армий. Ильдиар решил, что этот кошмар обязательно нужно остановить, осталось только выбраться из этой треклятой пустыни!

Вдруг где-то совсем рядом, практически в соседнем ответвлении, раздался пронзительный человеческий вопль, разлетевшийся по пустым коридорам зловещим эхом.

— Это Сахид! — паладин узнал голос Пустынника. — Он в беде!

Ильдиар и Аэрха бегом бросились туда, откуда к ним прилетел этот душераздирающий крик, полный отчаяния и боли…

* * *

…Хвали и Джан тоже услышали крик, но, находясь при этом этажом ниже, успели добраться до малой чародейской комнаты чуть позже, чем Ильдиар с Аэрхой. К этому времени, бергар успел выломать дверь своим могучим плечом и буквально ввалился внутрь. Ильдиар тоже уже находился там.

Когда же в помещение вбежали гном и чернокожий рыцарь, почти вся честная компания оказалась в сборе. Сахид при этом неподвижно висел в воздухе, опутанный красноватыми песчаными нитями, концы которых уходили в крепко сжатые кулаки огромного чудовища-ифрита; из-за его спины выглядывала сухощавая фигура Алон-Ан-Салема.

Аэрха замахнулся на чудовище своим громадным ятаганом, но тут же отлетел к стене, обожженный раскаленным песком.

— Схватите визиря! — прокричал Ильдиар, взывая к Священному Пламени у себя внутри. — А я разберусь с этим…

Паладин поднял меч, поджег его — сейчас он даже не заметил близости Пустыни — никакой откат от чародейства его не коснулся — быть может, все дело было в этой самой комнате, а может, в чем-то еще. Ильдиар сделал шаг по направлению к багровому монстру:

— Один раз я уже победил тебя!

В ответ ему в лицо прогремел демонический хохот:

— В пыль твои крылья рассыплются, в небесах они станут золотом. Крылья твои отяжелеют, и ни один ветер не расправит их перья. Ты упадешь и разобьешься о каменную твердь Пустыни. Песок заметет тебя, про́клятая на Сапфировом Пути птица…

Те же самые слова, что и в Ан-Харе. Услышав их, визирь, казалось, обратился в статую. Он явно не этого ожидал.

В одной руке ифрит сжимал песчаные путы Сахида, из другой вырос длинный кривой ятаган, состоящий из багрового, шевелящего жадными языками, пламени.

Два огненных меча встретились, заставив полыхнуть сам воздух. И паладин понял, что на этот раз ему не победить. Удар оказался такой силы, что Ильдиара согнуло пополам и отбросило в стену, словно тряпичную куклу. Обмякшее тело северного рыцаря медленно сползло на пол, он еле-еле сумел поднять запекшиеся веки, чтобы взглянуть в глаза своей смерти. На то, чтобы встать, сил уже не было.

Краем глаза Ильдиар увидел, что у его друзей дела обстоят не лучше: при помощи своей магии, визирь с легкостью разметал всех. Гном еще пытался ползти, а вот Джан с Аэрхой лежали совсем неподвижно, о Сахиде Альири и говорить было нечего — асар по-прежнему висел в воздухе…

— Вот так дела! — вдруг раздался где-то рядом знакомый голос Ражадрима Синха. — Да будут омыты вином приходящие вовремя!

Ильдиар с трудом повернул голову и увидел, как джинн, ростом не менее самого ифрита, пытается пройти в дверной проем. В слишком узкий проход пролезли рука, плечо и голова в тюрбане. В следующий миг джинн за какую-то секунду уменьшился, пробрался в чародейскую комнату, после чего вновь вырос до гигантских размеров. На поясе у него висел тяжелый ятаган, на ладони, которая размером была, что балкон, сидела, держась за большой палец Ражадрима Синха, Валери, с ужасом взирающая на то, как висит весь опутанный нитями багрового песка тот, кого она любит больше жизни.

— Сахид! — Ее голос, высокий и пронзительный, прошил шум бури, словно игла, проникающая в плоть кафтана. — Отпусти меня, джинн! Отпусти!

В этот момент случилось то, чего никак не ожидали ни Ильдиар, ни великий визирь Ан-Хара, ни даже ифрит. Совершенно неожиданно для всех, обездвиженный Сахид шевельнулся в своих путах и прошептал:

— Прости меня и…

Ифритум с беспокойством начал что-то шептать на своем языке.

— …Валери! Я люблю тебя, слышишь? — Пустынный Кариф прекратил сражаться. Он сдался и повис в путах ифрита. Он закрыл глаза.

— Я тоже! Я тоже люблю тебя, Сахид! — закричала Валери. — Да отпусти же меня, глупый джинн!

Но «глупый джинн» и не подумал слушаться. Он поднял девушку еще выше, чтобы она не спрыгнула вниз, и наклонил огромную голову почти в упор к искаженному яростью лицу ифрита.

— Подумать только, они снова сделали это, брат мой, — сочувственно прошептал джинн, и его услышал лишь ифрит.

Тот взревел и ударил по лицу джинна пылающим ятаганом — громадную скулу, нос, рот и щеку Ражадрима Синха рассекло, но он даже не поморщился. В следующий миг края раны поросли длинными извивающимися ресничками, и они потянулись друг к другу, соединились и связали ее. Синее лицо джинна вновь стало целым.

— Они снова сделали это, брат мой, — повторил он. — Они обманули тебя.

— Нет! — рыкнул ифрит и снова ударил мечом. Рана снова затянулась.

— Они обещали тебе пищу, но под видом мяса попытались отдать кости, спрятанные в шкуре. Этот человек обещал тебе ярость, а дал сожаления, он обещал гнев, но вместо них ты получил смирение. Где твоя гордость, брат мой?

Ифрит снова заревел, из его ноздрей вверх стали подниматься две струйки дыма. Он сильнее сжал песочные щупальца, удерживающие его жертву, но та и не думала сопротивляться.

— Погляди на него — это лишь пустая оболочка. Из нее высосали все соки. Старик сам поживился всей накопленной яростью в жертве, всем ее гневом. Он провел тебя.

Ифрит схватил безвольного Сахида Альири за голову, принюхался, отчего дым из его ноздрей заметался вокруг него, и с отвращением убрал руку.

Путы, державшие Сахида Альири, рассыпались на множество мелких песчинок; освобожденный асар рухнул на каменный пол.

— Что ты делаешь?! — воззвал к ифриту Алон-Ан-Салем. — Убей его! Убей этого лжеца-джинна! Убей их всех, я повелеваю тебе! Что бы он ни говорил тебе, он лжет! Убей его!

Но Ветер Пустыни отчего-то не торопился выполнять приказ. Облаченный в смерч демон гневно обрушился на самого визиря:

— Ты обманул меня! — нечеловеческий голос ревел, как раздуваемое на ветру пламя. — Обманул! Меня! Твоя жертва пуста и безвкусна, как засохший кокос! В нем нет больше ненависти, ни единой капли гнева, все вытекло и ничего не осталось! В нем нет того сокровища, которое так тяжело отыскать, лишь безвкусная пыль, что скрипит на зубах. Ты поплатишься за свой обман, смертный…

— Нет! Не-е-е-ет! — Великого визиря объяло красно-желтое пламя, лишь сильнее раздуваемое маховиками в сводах зала.

В мгновение ока могущественный маг превратился в пылающий факел. Через минуту от него уже не осталось ничего, лишь горстка истлевшего пепла. Удовлетворившись содеянным, ифрит оскалился напоследок джинну, вскинул руки и исчез в алой пыльной туче. Всех присутствующих накрыло волной опавшего песка…

* * *

…Друзья медленно приходили в себя, пораженные произошедшим. Валери крепко обнимала лежащего на куче песка Сахида — тот безудержно кашлял, но постепенно ему становилось лучше. Он и вовсе не понимал, что произошло. Даже джинн выглядел озадаченным, задумчиво теребя черную бороду тонкими пальцами. Теперь он был привычного роста — вальяжно уселся, скрестив ноги, прямо в воздухе.

— Хорошо же ты исполняешь желания! — проворчал Ильдиар, отряхиваясь от песка.

— Весьма благодарен за комплимент, господин, — сказал джинн. — Я старался изо всех сил. Как говорят среди барханов: «Натруженная спина — лучшая из всех наград, которую может пожелать смиренный».

— Натруженная спина? Сахида едва не убили, — заметил Джан. — Как и нас всех. А у сэра гнома пропал изо рта еще один зуб!

Хвали в подтверждение этого гневно ткнул джинну под нос свой грустный щербатый рот в качестве аргумента.

— Вынужден признать, почтенные, — нисколько не смущаясь, отвечал Ражадрим Синх, — что любой, даже самый тщательно проработанный план, на деле изобилует крошечными неожиданными деталями, неподвластными даже моему всемудрому разуму! Такими крошечными, как… — он душевно и беззаботно улыбнулся разгневанному гному, — как зуб.

— Вот вам и сильномогучий волшебный дух, — подытожил Джан.

Тут все рассмеялись, и даже могущественный джинн снисходительно улыбнулся.

— Так я могу считать твое первое желание исполненным, господин? — обратился Ражадрим Синх к Ильдиару.

— Результат говорит сам за себя, — не стал спорить паладин, хотя очень хотелось, надо признать.

— Тогда попрошу всех за мной, волшебный ковер ждет! — По-прежнему горящий неуемным энтузиазмом джинн соскочил с невидимой подушки на пол и первым направился к выходу из малой чародейской комнаты покойного визиря.

Никто из них так и не обратил внимания на трех старых алхимиков, неподвижно сидящих в углах комнаты, чьи зеркальные лица потрескались и опали стеклянным крошевом. Лишь джинн обернулся и окинул их внимательным взглядом, также от его внимания не укрылось то, что Сахид Альири вдруг словно бы невзначай отстал, вежливо пропуская вперед Валери. Именно это «невзначай» заставило глаза джинна подозрительно сузиться…

* * *

…Алхимик с обожженным лицом, облаченный в пыльные старые одежды, смотрел в увеличительную трубу на удаляющийся на юго-запад летающий ковер. В его бесстрастных глазах не отражалось ничего, в его душе не было ни одного чувства, которое могло бы хоть как-то подвергнуть риску выстроенную в его сознании конструкцию. У него было еще много работы, результат эксперимента оказался намного более впечатляющим, чем ожидал мессир. Все шло по плану…

Лишь только последний луч алого солнца разбился о скалы и исчез, Медин Амаль вышел на балкон обсерватории заклинательного айвана Алон-Ан-Салема. Балкон этот представлял собой площадку с разводящейся крышей и был весь застроен бронзовыми и медными приспособлениями для наблюдения за звездами и созвездиями. Наступала ночь, и в облепленных войлочными ульями стенах началось шевеление. Просыпались и вылезали наружу карлики в крошечных халатах, тюрбанах и туфлях — каждый ростом с человеческую ладонь.

Медин Амаль дождался, пока из ульев не покажутся все. Затем он зажег масляную лампаду и подошел к окну. Алхимик стряхнул с пальцев сухую глину, после чего избавился от песка, набившегося меж складок халата. Незадолго до того, как Алон-Ан-Салем покинул этот мир, его новый помощник как раз занимался тем, что могло бы ужаснуть любого непосвященного. При помощи серебряного молоточка и крошечного зубила он выкалывал глиняное сердце из мертвого сухого тела любимого голема мессира. Алхимик не видел в данном деянии ничего зазорного — ему всего лишь требовалась составная деталь. Он не различал в куске глины жизни — лишь пустой и старый сосуд, прохудившийся и отслуживший свое. Быть может, виной подобному отношению было то, что за свою практику Медин Амаль создал не одного голема, а с каждой новой подаренной жизнью «рождение» так же приедается и становится рутинным, как ежевечернее подметание двора для метельщика. Или суть — в прагматизме? Факт заключается в том, что Медин Амаль, не отвлекаясь на угрызения совести, жалостливые мысли или какие-либо прочие внутренние терзания, еще недавно спокойно и рассудительно вбивал зубило в глиняную грудь Мира» ти, откалывая кусок за куском и постепенно подбираясь к комку мягкой красноватой глины, спрятанному в глубине исходящего трещинами тела…

— Мастер Превращений, все собрались, — тоненьким голоском на асарском наречье сказал глава вааби, обращаясь к Медину Амалю. — Мы готовы к работе, которую возложил на нас его мудрейшество Мастер Победивший Смерть.

Алхимик отвернулся от окна. Перед ним стояло несколько десятков низкорослых существ. Каждый моргал единственным светящимся глазом, отчего все они напоминали крошечные маяки. При этом между собой духи-вааби общались на своем языке, который напоминал жужжание насекомых.

— Вы предупреждены, Понимающие Язык Звезд? — уточнил Медин Амаль. — Вы знаете, что делать?

— Мастер Победивший Смерть нам очень подробно все разъяснил. Еще тем самым ужасным рассветом, когда мы были в плену у солнца, а он освободил нас.

— Хорошо. Вам потребуется какая-либо помощь?

— Только поднять материалы и инструменты в обсерваторию. Почти все увеличительные звездные трубы мы используем для переделки.

— Материалы уже поднимают, — сказал Медин Амаль.

И это была правда — на огромных блоках, закрепленных на парапетах балконов заклинательного айвана, скрипели канаты, усилиями рабов тянущие наверх листы меди и бронзовые слитки.

— К полуночи все окажется здесь, — заверил алхимик. — Когда вы будете готовы? Когда механизм будет собран?

— К завтрашнему закату, Мастер Превращений, — ответил глава вааби. — Мы давно произвели все расчеты и готовы отомстить нашему древнему врагу. Механизм Ослепления придется по душе его мудрейшеству Мастеру Победившему Смерть.

Медин Амаль кивнул — он не стал говорить маленьким существам о том, что великий визирь не сможет оценить по достоинству их машину.

— Что ж, да пребудут с вами ночь и звезды, — сказал алхимик вааби и поспешил вернуться в айван.

За его спиной началось мельтешение — карлики готовились к великому строительству.

Мастер Превращений, как его называли вааби, спустился по длинной лесенке в зал и направился прямиком к алхимическому углу. Он достал из широкого рукава халата склянку с сиреневым зельем, откупорил пробку и выплеснул содержимое на столы, реторты, колбы, перегонные кубы, горн-атанор, и в тот же миг вся пыль, покрывающая рабочие верстаки и инструменты, тут же исчезла, а зелье испарилось. Стекло засверкало, металл засиял.

Медин Амаль стянул синюю ткань со шкафов и ящиков. Да, великий визирь сказал правду, даже несколько приуменьшил ее — здесь не просто был «определенный запас алхимических ингредиентов», на деле это была подлинная сокровищница. Одних только ящиков с изображением сцепившихся кольцом двух драконов, крылатого и бескрылого, символов ртути и серы, здесь было не менее десятка. Атанор представлял собой огромный, выше человеческого роста, выстроенный из камня и выкованный из металла цилиндр с множеством отводных труб, подводов воздуха, заклятыми самораздувающимися мехами и разборными печными проемами. Алхимик, подвязав рукава, закрепил их при помощи узлов над локтями. Его ждало занятие, с которого начиналось каждое его утро.

Прочитав молитву небу, пескам и ветрам, он принялся растапливать печь. Открыл заслонки и начал укладывать на дно очага рядами специально подготовленную растопку — совершенно одинаковые шестигранные поленья дерева феах, умащенные сложными эфирами. Когда все тринадцать рядов были установлены, Медин Амаль написал углем на верхней поленнице формулу горения и поднес медную лампаду. Огонек перекочевал с длинного носика в печь, и в то же мгновение меха задвигались и начали подавать через трубы воздух, распаляя топки.

Алхимик закрыл заслонку и направился к магическому кругу в центре айвана. По пути он взял четыре огромных, набитых чем-то наподобие зерна мешка и потащил их к помосту. Медин Амаль опустил свою ношу подле магического круга, поднял один мешок и высыпал его содержимое прямо на изрезанный чародейскими формулами и символами пол. Оказалось, что мешок был полон сапфиров. При помощи специальной метелочки он аккуратно разровнял синие полупрозрачные камешки, напоминающие высушенные и расколотые небеса над пустыней, после чего добавил сапфиров из второго мешка и также разровнял и их. После этого алхимик насыпал сапфиров на ступени, ведущие к помосту, а также на пол заклинательного зала. У него получилось некое подобие дорожки, вымощенной драгоценными синими камнями. Удовлетворенно кивнув, Медин Амаль взял третий мешок и ровно по центру полосы сапфиров осторожно насыпал узкую дорожку из рубинов.

Завершив с помостом, алхимик вернулся к атанору. Печь еще не нагрелась до нужной температуры, поэтому Медин Амаль начал собирать из разных концов зала все, что ему должно было потребоваться для его работы. Несколько больших зеркал, тигли для изготовления голема: формы для головы и тела, для рук и ног. После этого он открыл крышки нескольких ящиков с ингредиентами. Железо, олово, свинец и медь, а также серебро, золото и ртуть были извлечены на свет из своих хранилищ. Что ж, все подготовлено, все собрано, осталось самое главное — процесс…

Медин Амаль был опытным алхимиком, он создавал эссенции чувств и страхов, оживлял неживое и придавал вещам чуждые им свойства. Он был мастером создания амальгам, соединений прочих металлов с ртутью и получения зеркал, продвинулся в трансмутации — науке превращения неблагородных металлов и элементов в благородные, в нумерологии — науке взаимосвязей чисел и материи. Он познал Великое Делание, превратив свинец сперва в золото, а после в эссенцию философии, также известную, как философский камень, который, к сожалению, не оправдал затрат жизненной энергии, времени для его создания и сил, не сумев даже восполнить утраченное. Алхимик давал жизнь, создавая гомункулусов и големов. Он далеко продвинулся по пути истинной науки, но никогда не предполагал, что однажды ему придется соединить все это вместе: и создание амальгамы, и процесс трансмутации, и нумерологические построения, и Великое Делание, и даже создание жизни в неживом. Это казалось настолько невозможным, настолько запредельным, что о таком и подумать было страшно.

Но Медин Амаль вытер вспотевший лоб, бросил последний взгляд на засыпанную сапфирами дорожку, ведущую на магический помост, на прорезающую ее алую нить рубинов, будто бы прося у драгоценных камней благословения, и принялся за работу.

Content

Владимир Витальевич Торин
Твари в пути

Глава 1 Пустыня Мертвых Песков

Глава 2 Чужие

Глава 3 Рынок рабов

Глава 4 Странные дорогие для тварей

Глава 5 Небо пустыни

Глава 6 Безвременно почившие

Глава 7 Восточное солнце Обезьяньего Шейха