Дейрдре Салливан

Совершенно не обязательные смерти

Саре, Дейву и Грэхему – с чернилами и любовью

Поэтому веселится сердце мое, и радуется язык, и тело мое будет жить надеждой.

Ведь Ты не оставишь мою душу в мире мертвых и не дашь Твоему святому увидеть тление.

Псалом 16

Жимолость

(от инфлюэнции, яда и для контрацепции)

Наш отец погиб в огне, когда ему было двадцать шесть лет, а нам – два года. Мы его не помним. Все, что у нас осталось, – рассказы о нем. Память чувств, ощущение мягкости земли. Его имя на изъеденной временем надгробной плите – звездочки лишайника усеяли известняк. Оранжевые, белые, сухие и сморщенные, как гофрированная бумага. Запах могилы забивается под ногти. Обдирая пальцы, мы очищаем надпись:

Том Хэйс.

Любимый, ты ушел слишком рано.

Школьники отправились в поход и нашли его в лесу, на маленькой круглой поляне среди буков, дубов, боярышников и вязов. Листья, на которых лежал отец, огонь не тронул.

– Он всегда заботился обо всем, что вокруг, – как-то сказала мама. – Даже перед лицом смерти он берег лес.

Не то чтобы мы часто об этом говорили.

Я не исключаю, что образы, сохранившиеся в моей памяти, не имеют никакого отношения к реальности. Голос. Колени. Вот мы вместе сажаем цветы в саду. Испачканные в земле руки, маленькие и большие. Воспоминания – это наша версия случившегося, истории, которые мы сами себе рассказывали. Выдумки, плющом обвившие действительность, заглушившие все, что было плохого, оставившие лишь хорошее. Но, если не будешь осторожной, плющ погребет под собой дом. Под его зеленой сенью часто заводится гниль.

Иногда в голове всплывают факты о растениях. Всякие мелочи – не знаю, откуда они берутся. Быть может, он мне рассказывал, когда я была маленькой. Хотя вряд ли, скорее мама. Мы не успели узнать отца и поэтому не скучали по нему. Но почему-то я вспоминаю его снова и снова. Представляю, как он лежит, раскинув испачканные в копоти руки, словно потягивается.

Возможно, Кэтлин тоже вспоминает и потому ходит в церковь. А я в ужасе просыпаюсь среди ночи и лихорадочно оглядываюсь в поисках чего-нибудь, что позволит мне почувствовать себя в безопасности, пусть лишь на миг.

Мир и в лучшие времена сложно назвать предсказуемым. Но, если подходить с научной точки зрения, все странности можно объяснить. Необязательно прямо сейчас, и не исключено, что объяснит это кто-то другой, а не ты, но тем не менее на все есть причина. Всё можно поделить на истинное и ложное, на доказанное и нет. Проанализировать, предсказать – и, если нужно, предотвратить. Чем больше ты знаешь, тем сильнее можешь повлиять на результат. Знания – вот настоящая магия реальной жизни. Использованные вовремя, они дадут фору любым заклинаниям.

Уксус, свеча. Соль и полынь. Я всегда находила успокоение в вещах, которые можно потрогать. Расставить вокруг. Взять в руку. У всех есть дорогие сердцу талисманы.

Бук для ума. Вяз для горла.

Но то, что ты держишь в руке, не сможет тебя сберечь.

Ничто не сможет тебя сберечь.

Шалфей

(от лихорадки и слабости, для долголетия)

Дракула прибыл в Англию в ящике, полном земли. Примерно так же сейчас выглядит багажник нашей машины. Кажется, мы увозим в Баллифран половину папиного цветника. В первую очередь мы забрали домашние растения, но из сада тоже решили парочку прихватить. Мне уже не терпится посадить их на новом месте. Есть что-то успокаивающее в том, чтобы помогать корням прижиться.

Брайан прислал за нашими вещами несколько грузовиков. Больших, коричневых громадин без опознавательных знаков. Мужчины из деревни суетятся вокруг, выносят коробки, раскладывают, отъезжают. «Коллинзы и Шэнноны», – вроде бы так Брайан их назвал. Как будто от этого стало понятнее.

– В Баллифране люди привыкли помогать друг другу, – сказал он.

А мама ответила:

– Звучит неплохо. По-добрососедски.

Мужчины продолжали угрюмо таскать коробки, а в перерывах пили крепкий черный чай, от души разбавляя его молоком. Смугло-коричневые, как земля. Как побуревшая на солнце трава в горах. Сухая, помертвелая, ждущая весны. Кэтлин все пыталась вычислить, сколько сыновей у наших грузчиков и насколько они горячи, если уповать на наследственность. Она всегда отличалась прямолинейностью. И была повернута на сексе.

Рычание шин, взрывающих гравий. Плоское месиво, недавно бывшее котом. Неопрятное пятно на асфальте – кажется, кроме меня, его никто не заметил. В машине тихо. Кэтлин отгородилась наушниками и слушает радио. Впереди у нас долгая дорога. Мы поднялись рано и помогали грузить вещи. Первые сорок минут перевозчики ехали рядом, но потом мы остановились на заправке и отстали. Брайан говорит, они в точности знают, куда ехать, ведь они живут в Баллифране. А вот нам только предстоит к нему привыкнуть.

Кошачий мех – точнее, оставшиеся от него жалкие клочки – отливает коричневым.

Вывожу пальцем на ноге неуверенные спирали трискелиона. В кармане у меня пакетик с солью из уличного кафе. Свечной воск. Несколько ягод на стебельках. В моих карманах вечно царит беспорядок. Я делаю странные вещи, чтобы отвести беду. Собираю обрывки, осколки. Научным подходом тут и не пахнет. Но я девушка с причудами, а мы направляемся в незнакомое, полное опасностей место.

Перед моим внутренним взором стоят их лица.

Лица девушек, ушедших в горы.

Тех, что были убиты.

Когда мама с Брайаном впервые рассказали о том, откуда он родом, Баллифран показался нам чем-то нереальным. Мне до сих пор не верится, что эта деревня существует на самом деле. Может, когда мы увидим ее своими глазами, все изменится. И тем не менее странно перебираться куда-то, где мы никогда не были. Серьезно, мы даже мимо не проезжали, пусть Баллифран и недалеко от нас. Как и любое место в Ирландии – стране размером с крупный город. Мы видели фотографии Баллифрана в телефоне Брайана. И в мамином. Брайан возил ее туда на выходные, когда они начали встречаться.

Их помолвка состоялась в стенах замка.

Нас не пригласили.

– Замок построил мой отец, – рассказывал Брайан. – Он был необычным человеком. Одержимым большими идеями. До него там все лежало в руинах. Отец купил землю, намереваясь восстановить старое здание, но потом… слегка помешался. В замке есть уголки, о которых я даже не подозреваю. У моего старика было много секретов.

Судя по тому, что мы увидели, сходить с ума, когда у тебя есть деньги, ужасно весело. Отец Брайана построил замок из замков, позаимствовав кусочки тех, что ему нравились. Там нашлось место и Версалю, и Килкенни, и даже тому немецкому замку, который стоит на заставке студии «Дисней». Нойшванштайн – вроде так он называется. Мама говорит, что снаружи вид у него довольно средневековый. Мне сложно представить, а горы больше подходят для кучки белых, как яйца, домов, где живут Коллинзы и их странные соседи. По словам Брайана, они составляют «костяк деревни», но, между нами говоря, несложно быть костяком в деревне с населением в сотню человек. Тут каждый на счету. Уйдет один – и все развалится. Коллинзы поселились в Баллифране еще до того, как туда приехал отец Брайана. Сам он ходил в школу с Джером Коллинзом, Майком Коллинзом, Пэт Коллинз и Тимом Коллинзом, и, судя по всему, это были еще не все Коллинзы.

– В вашем классе тоже будет парочка Коллинзов, – говорит Брайан. – Эдвард и Шарлин. Славные ребята.

Я таращусь на обойденный вниманием бритвы пучок волос у Брайана на подбородке, делая вид, что внимательно слушаю. Но черные и седые волосы, пробивающиеся через бледную кожу, занимают меня куда больше. Интересно, а какова роль Брайана в деревне? Наверное, он мозг Баллифрана. Уж вряд ли сердце.

С тех пор как Кэтлин узнала об убийствах, она называет замок Брайана не иначе как дворцом убийств. Я пытаюсь ее осадить: тела-то не в замке нашли. Но что-то не дает мне покоя. Где-то глубоко внутри железной занозой засела тревога. Я царапаю ногтями кожу сквозь слои одежды. Кэтлин тычет меня пальцем в ребра и вопросительно вскидывает брови. Я опускаю их обратно. Все будет хорошо. Я знаю. Мы проезжаем мимо знака «Fáilte go Béal Ifreann» – «Добро пожаловать в Баллифран», и Брайан останавливается в деревне, чтобы купить чая и молока. Мы плетемся за ним в маленький магазин и изучаем полки под любопытными взглядами других покупательниц.

– Это мои дочери. – Брайан представляет нас женщине, которая скучает за прилавком.

Она машет ему, чтобы убрал кошелек.

– Считай это свадебным подарком. – Голос у нее бодрый, а вот лицо какое-то неживое. – Рада познакомиться, девочки. Я Ясинта.

Кэтлин косится на меня с таким выражением, словно хочет сказать: «Ну еще бы».

У нее предвзятое отношение к этому имени. Прежде моя сестра была знакома с одной Ясинтой: девушка оказалась до того скучной, что произвела на Кэтлин неизгладимое впечатление. Мы садимся обратно в машину, и Брайн отключает аварийку. Судя по всему, в Баллифране можно парковаться на двойной желтой линии, если тебе нужно «только в магазин заскочить».

Мне от этого не по себе.

Правила ведь не просто так придумали.

Едем дальше.

Колесим по деревне, я ловлю себя на том, что выглядываю на улицах людей, – и не нахожу. Рука Кэтлин задевает мою, и на ее лице проступают те же чувства, что одолевают меня. Те же – и все-таки другие.

Хелен Гроарк когда-то была такой же, как мы. Живым человеком – до того, как стала историей. Девушка, пропавшая в лесах четыре года назад. В то время она была нашей ровесницей, может, чуть постарше. Исчезла по пути домой из школы, хотя там идти всего пятнадцать минут. Через шесть месяцев ее нашли в горах. «Свежий труп» – так сказали в полиции. Изучили части тела, которые смогли найти. Кисть руки – пальцы вымазаны в блестящей фиолетовой краске. Несколько зубов с обрывками брекетов. Остатки грудной клетки. После смерти твоя телесная оболочка превращается в мозаику, которую разглядывают, собирая по крупицам.

В отсутствие тела – во всяком случае, большей его части – сложно сказать, что стало причиной смерти. Можно проводить анализы, гадать, строить предположения. Пытаться определить, что растащили звери, а что было отрезано. В газетах писали о следах зубов – видимо, поработали дикие млекопитающие. Помню, я еще задумалась, что за животное позарится на человека. Волков в Ирландии больше нет. Медведей тоже. Неужели лиса или крупный горностай?

Кэтлин перечисляла имена мертвых девушек в качестве аргумента, почему ей не слишком хочется переезжать в Баллифран. Аманда Шейл, Нора Джинн, маленькая Бриджит Ора. Пятнадцать. Двадцать. Шестьдесят лет назад. Все они были примерно нашего возраста. Друзья Кэтлин выискивали информацию о них, а потом обсуждали, как стервятники, жадные до кровавых подробностей. Осколки бедренных костей, капли крови на камнях. Горы здесь бледные, словно кто-то выпил из них весь цвет. Сквозь зеленый просвечивает серый. Это непохоже на то, к чему мы привыкли. Тут нужно хорошенько потрудиться, чтобы вырасти. Несложно представить, как по окрестностям рыщет смерть. От этих мест веет голодом.

Мы проезжаем мимо почты и маленькой церкви. Мимо школы, где с понедельника будем учиться. Мимо заправочной станции, где древняя колонка соседствует с пластиковой табличкой с цифрами «99». Коричневая краска давно потрескалась и облупилась. Меня не оставляет ощущение, что у всего в Баллифране срок годности истек задолго до нашего рождения.

На склонах холмов пасутся овцы, похожие на использованные ватные шарики, – такие же грязные и помятые. Мы останавливаемся, чтобы пропустить стадо. Я разглядываю пейзаж, в наушниках гремит музыка. Будущее не внушает оптимизма.

В Корке, когда мы еще жили в своем доме, в окружении своих вещей, было легче относиться к происходящему как к приключению и думать, что все сложится как надо, несмотря на расстояние и мои личные заморочки. Мы переезжаем в замок. В настоящий замок на холме. Потом до меня дошло, что в книгах и фильмах старинные дома на холмах не сулят ничего хорошего, если, конечно, вы не мечтаете влюбиться в загадочного мужчину, который хранит по меньшей мере одну страшную тайну. Меня, откровенно говоря, подобная перспектива не привлекает. Искренне надеюсь, что до этого не дойдет.

– Все будет в порядке, – твердила я Кэтлин, а еще своему отражению в зеркале. И друзьям. И маме. И растениям в саду. А сама нет-нет да и нащупывала в кармане маленький бумажный прямоугольник с крупицами соли внутри. Я знала, что ничего не в порядке.

Кэтлин на протяжении всего переезда – хотя кого я обманываю? с самого рождения! – переживала преимущественно о том, что ей уделяют недостаточно внимания. Наши друзья сходят по ней с ума, а я чувствую себя гарниром при главном блюде. В глазах моей сестры есть нечто особенное. В ее лице. В том, как она держится. Она притягивает людей, и они сразу в нее влюбляются. А меня нужно распробовать. Как икру. А Кэтлин – чипсы со вкусом трюфелей, поданные в миске с космическими узорами. Восхитительные на вкус и однозначно круче всех вокруг.

– Мэд, подобные события отравляют энергетику места, – сказала Кэтлин на прошлой неделе. Мы стояли возле мусорных баков позади школьного двора, куда все бегали курить. Тогда наш переезд еще казался чем-то нереальным, услышанной краем уха забавной историей. – Оно все впитывает и хранит. Выжидает…

Я посмотрела на сестру: школьная форма сидела на Кэтлин как влитая. Моя одежда никогда себя этим не утруждала. Волосы Кэтлин стягивал обруч, и почему-то на ней он смотрелся уместно. Как будто резинки для волос были слишком очевидным выбором и требовали чересчур больших усилий.

Я усмехнулась:

– Кэтлин, да ты родилась, чтобы жить в замке. Расслабься.

Машина по-прежнему катится вперед, а я вспоминаю ее лицо – сдержанную улыбку, искорку в глазах. Кэтлин любит драматизировать. Но те девушки были живыми людьми, а не щепоткой перца для ее историй. Я чувствую тяжесть в груди, как будто мне сложно дышать из-за пелены смерти, в которую Кэтлин облекла это место. Дом Брайана. Меня бросает в жар. К горлу подступает желчь, и я думаю: «Сколько нам еще ехать?»

Брайан нависает над рулем, ссутулив худые плечи. Он всегда выглядит слегка напряженным. За этого мужчину мама вышла замуж несколько недель назад. Синие платья, зал администрации. Ее руки в его руках, его кольцо – там, где прежде было папино. Мы заранее согрели его в ладонях – это стало нашим благословением. Кольцо показалось мне очень тяжелым, куда тяжелее золота.

– Девочки, я хочу стать для вас отцом, – сказал Брайан вечером накануне переезда. – Хорошим отцом, не таким, как мой. Он требовал, чтобы я его уважал, но не считал нужным уважать меня. – Брайан закрыл глаза. – А после его смерти… У отца было много секретов. И я потратил немало времени и сил, чтобы за ним прибрать. Хотя он вряд ли сказал бы мне спасибо.

– Похоже, твой отец был тем еще мудаком, – заметила Кэтлин, и я ткнула ее локтем в бок.

Брайан спокойно посмотрел на нас. Его лицо было гладким и чисто выбритым.

– Наверное, ты права. Он был, как грится, непростым человеком. – Брайан вздохнул. – Я хочу быть лучше него, но чем больше я узнаю о его делах, тем сильнее… Все очень сложно. В основном речь идет о налогах. Не буду забивать вам голову.

Но я бы не отказалась от подробностей.

Деревня осталась позади, теперь за окнами машины проплывали луга. Мы уже близко. Вдоль дороги стоят кресты. Маленькие, белые, они торчат, словно зубы. Я считаю.

Десять, одиннадцать.

Двенадцать.

Тринадцать.

– Брайан, здесь кто-то умер? – спрашиваю я.

Он кивает:

– Семья из Атлона. Проезжали мимо – в Баллифране мало кто останавливается. У отца случился припадок прямо за рулем, и машина врезалась в дерево. – Брайан машет в сторону. – Его потом срубили.

Кэтлин бросает на меня выразительный взгляд и произносит одними губами: «ДВОРЕЦ УБИЙСТВ». Я пинаю ее по лодыжке.

– Мэдлин дерется! – хнычет она, и мама закатывает глаза:

– Подозреваю, что ты это заслужила. Все никак не уймешься со своим «ДВОРЦОМ УБИЙСТВ».

Мамина рука ложится на руку Брайана, ту, что держит рычаг переключения передач. Мама любит этого тихого мужчину, чей отец выстроил дворец на диких скалах.

– Не дворец, – поправляет нас Брайан, – замок.

– А в чем разница? – Мне в самом деле любопытно.

– Замок – это в первую очередь крепость, – объясняет он. – А дворец – так, для красоты.

– Крепость? – недоуменно хмурится Кэтлин.

Брайан улыбается нам в зеркало заднего вида. Мама просит его подождать:

– Хочу посмотреть на их лица, когда они увидят своими глазами.

Машина иглой скользит по дорожной нити, увозя нас все дальше нашей прежней жизни. Я чувствую, как рвется связь с прошлым, и сглатываю.

Вот мы и на месте.

Мы думали, что знаем, чего ждать. Но внезапно обнаруживаем, что едем по широкой частной дороге, проложенной в лесу, а между деревьев все отчетливее проступают серые каменные стены с зубцами бойниц. Позади остается поддельный ров, заполненный растениями и кустарниками. По дну бежит ручей, вода колышет буро-зеленые пряди сорной травы и островки цветущих водорослей. На козырьках восседают крупные серо-черные вороны.

Я таращусь по сторонам, пытаясь свыкнуться с мыслью, что теперь это наш дом. И нам здесь жить.

Не могу передать словами, насколько замок Брайана соответствует своему названию. Господи боже, у него даже башенки есть, а еще сады с каменными изгородями и садовник. Он словно сошел со страниц волшебной сказки. Въезжаем внутрь – и замок открывается нам с новой стороны. Теперь он напоминает коллаж из четырех маленьких замков, которые выстроились вокруг внутреннего дворика с огородом для нужд местной кухни и оранжереей в викторианском стиле. Ну и фонтан имеется, куда же без фонтана? Это ведь замок. Богатство обязывает. В центре, подобно луковице гиацинта на папиной могиле, возвышается стеклянный купол. Крепостные стены надежно защищают нас, вопрос лишь в том, от чего? Они ведь нужны, чтобы пускать пыль в глаза. И я не понимаю, почему кончики пальцев у меня так и зудят и снова и снова ощупывают крупицы соли под истончившейся бумагой. Я скоро в этом несчастном пакетике дыру протру.

Но что нам остается?

Идем ставить чайник.

Боярышник

(для здорового пищеварения и сильного сердца)

После чая Брайан устраивает нам экскурсию по замку – его залам, гостиным и библиотекам. Все вокруг дышит стариной: элегантная, но потрепанная мебель, вытертые гобелены, укрывающие стены от пола до потолка. Брайан говорит, что где-то за ними есть потайные ходы. Их спроектировал его отец, только ими никто не пользуется. В замке и без того достаточно места. Я понимаю, о чем он говорит. Тут множество никому не нужных комнат, где за запертыми дверями в пыльных чехлах томятся без дела шкафы, столы и кресла. Внизу располагаются бабушкины апартаменты – подвальное королевство Маму. По-ирландски «маму» значит «бабушка», но мама вроде бы говорила, что эта женщина приходится Брайану тетей. Не знаю, зачем ей понадобилась отдельная квартира, когда в ее распоряжении целый замок, но люди вообще странные существа, и, очевидно, Маму по части странностей даст фору всем остальным. Ее работа как-то связана с натуропатией (я всегда с настороженностью относилась к тем, чья профессия заканчивается на «-пат»). То есть к ней приходят люди, она что-то с ними делает, и потом им кажется, будто им стало лучше. Польза натуропатии не доказана, и, как будущего доктора, меня глубоко возмущают заполонившие страну паразиты. Подумать только, эти проходимцы дерут по девяносто евро за то, что кладут на пациента руки и бубнят молитву.

Я подмечаю следы Маму повсюду: отпечатки грязных подошв на полу, разбросанные перья, забытую в раковине лопатку. На кухонном столе кружка с недопитым чаем и какой-то мутью на дне. Мама выглядит слегка растерянной. Видимо, на это старая кошелка и рассчитывала. Утверждала превосходство, как собака, задирающая ногу на стену. Мы на ее территории – и, судя по всему, нам здесь не рады. Я достаю из раковины лопатку и очищаю серебристое лезвие от влажной земли.

Брайан закатывает глаза:

– Не беспокойся, Мэдлин. Она скоро перебесится, как грится.

Брайан часто повторяет «как грится». А мне вот интересно, кем «грится»? Может, только Брайан так говорит?

Поднимаю с пола перо и подношу к глазам. Почти черное, длинное, а стержень толщиной с детский палец. Я представляю, как оно изгибается, словно внутри у него прячется крохотный сустав; смутное отвращение смешивается со знакомым желанием оставить перо при себе. Молча прячу его в карман кардигана – тот, что дальше всего от тела.

Экскурсия по замку продолжается – и в каждой комнате нас ждет новое перо. В столовой. В солярии на верхнем этаже. В садике с лекарственными растениями и в огороде. В кладовых. В кабинете Брайана. В восточном крыле и в западном. На чердаке, заставленном сундуками, картинными рамами и громоздким антиквариатом. Я подбираю перья и рассовываю по карманам, чувствуя, как изгибаются бородки и очин колет ладонь. Мама проводит пальцем по пароходному кофру, прокладывая дорожку сквозь многолетние слои пыли. Я вижу, что ей хочется пустить здесь корни. Проветрить замок. Начать с начала. С чистого листа, нетронутого потерей.

У нас с Кэтлин смежные комнаты. Брайан выбрал их, основываясь на только ему известном алгоритме. Зато нам разрешили выбрать белье и прочие мелочи. Мы скидывали Брайану ссылки на понравившиеся вещи, и теперь они ждут нас в комнате, как будто переместились туда по волшебству. На моей кровати накрахмаленные белоснежные простыни, а одеяло голубино-серое с крошечными вышитыми цветами. Кажется, это называют английской вышивкой. Обычно богатые люди в таких вещах разбираются. Но нам все это в новинку.

У Кэтлин розовое покрывало и повсюду вспышки красного, золотого и черного. Мама говорит, что ее комната напоминает «роскошный бордель», но в ее словах сквозит скрытое восхищение. Если вы посмотрите на наши комнаты, то сразу поймете, где живет девочка-подросток. Моя больше подошла бы пожилой тетушке. Или монахине. И это при том, что у Кэтлин везде стоят церковные свечи и фигурки Девы Марии – у нее их целая коллекция. Кэтлин нравится, как выглядит Богоматерь. Она отвела ей целую стену. Мария Морская, звезда моря, Мария, оплакивающая Иисуса, Мария в сияющем венце, Мария, попирающая змея. Мне идея Девы Марии не слишком близка. Слишком многое в ее истории кажется ложью.

– Мэдди, ты слышала? – вдруг спрашивает Кэтлин. – Брайан сказал, что зимой отопление замка обходится в одиннадцать тысяч евро.

– Слышала. Он повторил это раз сто, а я вроде как на слух не жалуюсь. Думаю, он намекал, что нам следует поплотнее закрывать окна.

– Я хотела сказать ему, что с радостью посплю в свитере, если он отдаст нам эти одиннадцать тысяч.

Люди порой говорят, что между близнецами существует особая связь. Но думаю, захотеть одиннадцать ТЫСЯЧ евро можно и без всякой связи.

– Господи, я бы тоже не отказалась.

– Зачем тебе столько денег? Ты бы все равно потратила их на колледж или отложила на пенсию, – пренебрежительно отвечает Кэтлин.

– Вот и нет. Я бы купила наркотики, – говорю я. И я не вру.

Ведь пожертвование в организацию «Врачи без границ» можно приравнять к покупке наркотиков?

Но Кэтлин настроена скептически:

– Какие наркотики?

– Ну… Наверное, героин. – Теперь я просто хочу от нее отвязаться.

– Круто, – кивает Кэтлин. – Но тебе нельзя садиться на иглу.

– Тебе тоже нельзя, – говорю я. – А теперь давай-ка застелем твой сексодром.

Наши кровати иначе как готическими сексодромами и не назовешь. Размером с футбольное поле, по углам – столбики, украшенные резными виноградными лозами, розами и человеческими фигурами. На стене – гипсовое распятие. Крохотные лица. Крохотные, ничего не выражающие глаза словно следят за нами. Удивительно, что по замковым садам еще не бродят полуголые лорды, словно молитву бормочущие имя Кэтлин. Но это всего лишь вопрос времени, думаю я, запихиваю пухлую пуховую подушку в ярко-розовую наволочку и взбиваю ее.

– Это не сексодром, – говорит Кэтлин. – Во всяком случае, пока я не встретила горячего голуэйского парня.

Кэтлин почему-то свято верит, что мы встретим свои родственные души именно в Голуэе. В ее фантазиях у парней из Голуэя непременно широкие плечи, они бегло говорят на ирландском и обязательно владеют замками. У нее есть теория, что Оливер Кромвель согнал всех достойных ирландских мужчин в Коннахт и теперь они прячутся в горах, кипя тестостероном и потаенной чувственностью. Кэтлин даже как-то основала партию – партию голуэйских парней. Себя она назначила президентом, а меня – секретарем и казначеем. В нашей партии всего два человека, но мы расширимся до четырех, когда встретим наших голуэйских парней.

– Как будут звать твоего голуэйского парня? – спрашиваю я.

– У него будет истинно ирландское имя, вроде Пэдера или Ултана.

– А моего будут звать Финиан. Или Гора. Парень-Гора из Голуэя.

– Шикарно, – одобрительно улыбается Кэтлин.

Сама знаю. Закончив заправлять ее кровать, мы идем ко мне в комнату и приступаем к моей. Мне нравится заправлять кровати. В процессе можно накинуть одеяло и притвориться привидением. Наши комнаты – отражения друг друга, отличаются только гобеленами и видом из окна. В замке Брайана из каждого окна есть на что посмотреть. Если честно, весь этот великолепный пейзаж слегка утомляет.

– Ултан будет водить трактор, – продолжает Кэтлин таким тоном, будто умение управлять трактором делает мужчину особенно привлекательным.

Впрочем, не исключено, что в деревне так оно и есть. Здесь играют по другим правилам.

– А у моего будет ДОМ ВОЗЛЕ ДОРОГИ[1]. И еще он будет подбирать брошенных ягнят и вскармливать их у очага. Своими большими голуэйскими руками.

Кажется, я выиграла.

– О, Гора такой душка, – говорит Кэтлин. – А у Ултана будет грива рыжих кудрей.

– У Горы вообще вместо волос будет солома. Как у дома с соломенной крышей.

– Это так по-голуэйски! – Кэтлин явно впечатлена. – А Ултан будет гулять по полям, взвалив на плечи теленка вместо теплого шерстяного шарфа.

– А Гора ест только репу. И не способен видеть англичан.

– Ултан разожжет костер из торфа, который сам принесет с болота. А ПОТОМ соблазнит меня прямо у огня.

– Господи.

– Знаю, – горделиво приосанивается Кэтлин.

– Гора умеет летать? – Это звучит как вопрос.

– Ты перегибаешь палку, Мэдлин. Кажется, ты несерьезно относишься к нашей партии.

– Но он использует свое умение, чтобы спасать щенков, свалившихся в выгребную яму. И я не вижу ничего плохого в том, чтобы иметь высокие стандарты, – напоминаю я сестре.

Это правда. Хотя порой кажется, что мои стандарты слишком высоки. Я отношусь к парням иначе, чем Кэтлин. Она практически все время находится в состоянии влюбленности. Она влюбляется в фигуру, в плоть, в звучание голоса. Песни о любви для нее полны смысла. Она любит страстно, без оглядки. Пока ей не становится скучно.

Я опускаюсь на пол под сочувственным взглядом гипсовых глаз. Не уверена, что смогу спокойно спать в окружении всех этих лиц. А вот Кэтлин, пожалуй, порадуется зрителям.

– Мэдлин? – окликает меня она. Ее голос вдруг стал серьезным.

– Чего? – Я сижу на полу и продолжаю пихать подушки в наволочки. С огромными кроватями под балдахинами есть одна проблема – для них нужна куча подушек.

– Разве не было бы ужасно, если бы мы не были родственниками? – спрашивает Кэтлин.

– Что?

Конечно, это был бы сущий кошмар. В этом случае я бы разом лишилась половины семьи. И мамы, если бы Кэтлин решила оставить ее себе. А она так и сделала бы.

– Ну… – Кэтлин играет с ниткой, выбившейся из покрывала. – Я в том смысле, что ты бы по мне очень скучала, если бы мне пришлось уехать. Будь ты моей лучшей подругой, а не сестрой.

Это правда.

– Но ты бы тоже по мне скучала.

– Скучала бы, – кивает Кэтлин. – Но тебе пришлось бы тяжелее. Ты у нас интроверт.

Тут она тоже права. Но мне не понравилось, как это прозвучало. Констатация факта вдруг превратилась в оскорбление. И я спешу заверить сестру:

– Как-нибудь пережила бы.

Я в самом деле пережила бы. Как раз благодаря суперспособностям интроверта. Книги, печенье и послеобеденный сон мне в помощь.

– Нет, не пережила бы. – В голосе Кэтлин ни тени сомнения. За кого она меня принимает?

– Ты бы тоже не пережила. Зачахла бы от тоски.

– Ултан придумал бы, как меня отвлечь. Мы бы взбивали масло на склоне и сами гнали потин[2]. – Сестра улыбается, вся в мечтах о своем выдуманном трактористе.

– Вот только нет у тебя никакого Ултана, – напоминаю я.

Выходит чуть резче, чем планировалось. Со мной такое часто случается.

Кэтлин улыбается:

– Это пока.

И мы продолжаем застилать кровать.

Но, оставшись одна в своей комнате, под укрытием каменных стен, где за окном темнеют молчаливые горы, я вдруг понимаю: мы с Кэтлин, не сговариваясь, решили, что это она уйдет, а я останусь.

Расторопша

(очищает печень)

С самого начала замок не уставал нас удивлять. Сюрприз номер один: мы здесь живем. Сюрприз номер два: крепостные стены с бойницами. Нам потребовалось немало времени, чтобы все изучить, – а как иначе, если комнат в замке больше, чем пальцев на руках и ногах у двух человек, при условии, что у одного из них семь дополнительных конечностей. Брайан показал нам лишь часть – «главные» помещения, так он их назвал. Библиотеку, спальни, ванные комнаты, кухню, голубую каминную, красную каминную, свой кабинет. В том, что касалось обстановки, отец Брайана придерживался традиций, и Брайан решил ничего не менять.

На стене его кабинета красуется герб. А на притолоке – кое-что похуже. На первый взгляд эта штуковина напоминает маленький сморщенный кулак. Но я почему-то сразу догадалась, что это отрубленная голова. Мне бы испугаться, но вид у нее был донельзя грустный. И эта грусть стала своеобразной глазурью на самом странном кексе, который я когда-либо ела, – кексе нашей жизни в замке. Я сказала Кэтлин, что голова, скорее всего, фальшивая. Не могла же она быть настоящей.

По словам Брайана, очень даже могла.

Кэтлин считает, что это круто. И соответствует эстетике замка. Как мечи и рыцарские доспехи, которые мы обнаружили в маленькой комнате позади туалета на первом этаже. Но доспехи – всего лишь одежда. А эта высушенная голова когда-то принадлежала живому человеку. Теперь же она торчит над дверью и таращится на нас пустыми глазницами размером с отпечатки больших пальцев. Длинные волосы висят, словно пришитые. Заметив наш интерес, Брайан рассказал, как изготавливали такие головы. Сначала делали надрез на задней стороне шеи, кожу с волосами аккуратно стягивали с черепа и выскабливали жир. Под веки помещали специальные семена, потом накрепко их сшивали, а губы скалывали булавками. Затем заготовку вываривали и сушили на камне, вылепливая черты вручную, пока плоть была еще влажной. Можно было сотворить кого угодно. Мальчика. Девочку. Нечто.

И завершающий штрих – присыпать пеплом.

– Где ты достал эту штуковину? – спросили мы нашего отчима, который неожиданно оказался коллекционером сушеных голов.

– Отец привез из путешествия. – Брайан улыбнулся. – Говорят, она защищает от врагов. Отрубаешь им головы, высушиваешь и держишь при себе, чтобы их призраки тебе служили.

Он пошевелил пальцами, давая понять, что это всего лишь шутка. Но мне вдруг стало зябко.

– Какой-то невеселый обычай, – сказала я, представив усталого призрачного раба.

– Согласен. – Брайан коротко улыбнулся. – К счастью, теперь люди таким не занимаются. И головы делают из шкур животных, чтобы продавать туристам.

– А кто это был? – спросила Кэтлин, глядя на пугающий сувенир так, будто встретила подругу, но никак не может вспомнить ее имя.

– Какая-то девушка, – пожал плечами Брайан. – Я ничего о ней не знаю. – Он замолчал, а потом добавил, обращаясь скорее к самому себе: – И не уверен, что хочу знать. Меньше знаешь – крепче спишь.

Брайан улыбнулся мне, словно рассчитывал, что я его пойму. А я подумала обо всех тех случаях, когда знала слишком много. Обычно благодарить за это стоило Кэтлин. Она делилась со мной секретами людей, которые вряд ли пришли бы в восторг от того, что я лезу в их жизнь. Всякими грязными тайнами. Но здесь все было чисто. Слишком чисто, чтобы это было делом рук одного Брайана.

– А кто поддерживает порядок в замке? У нас что, теперь есть слуги? Мне кажется, нужен по меньшей мере один слуга, чтобы здесь все не заросло грязью, – спрашиваю я сестру, ковыряя ноготь, – побелевшие заусенцы напоминают бородки у самого основания пера, но по мягкости с ними, конечно, не сравнятся.

– Прекрати чудить, Мэдди, – выразительно смотрит на меня Кэтлин. – Слуги будут судачить.

– Нет у нас никаких слуг. Иначе они бы встретили нас, выстроившись у центральной лестницы, – отвечаю я, представляя, как неловко это было бы.

Если честно, я рада, что у нас нет прислуги, а то пришлось бы целыми днями общаться с чужими людьми. Фу!

– Но теперь я заинтригована. Я бы не отказалась пошалить с симпатичным дворецким по имени Хиггинс. Он обучил бы меня науке любви, и я бы использовала ее, чтобы удачно выйти замуж.

– Возьми меня, Хиггинс! – вздыхаю я, поглаживая садовую лопатку, словно пенис. – Увы, боюсь это не сработает. И не советую тебе эксплуатировать слуг, дорогая. Это недостойно высшего общества.

– Кому какое дело, что там принято в высшем обществе, Мэд? Мы нувориши… Вот только имя я выбрала не слишком сексуальное, – пробормотала она. – Но менять уже не буду. Как и Хиггинса, который обеспечивает меня свежим постельным бельем и крышесносными оргазмами.

– Но, Кэтлин, а как же Ултан? Неужели ты разобьешь сердце простому деревенскому парню?

– Не нужно меня стыдить, – фыркает Кэтлин.

– Как можно пристыдить того, у кого и стыда-то нет? Но могу я попросить тебя не слишком кричать во время оргазмов? У нас все-таки смежные комнаты, а я сплю очень чутко.

Обдумав мои слова, Кэтлин кивает:

– Досексорились.

Мы с Кэтлин решаем пересадить растения из нашего сада в замковую теплицу. Снаружи она напоминает большую шкатулку для драгоценностей: зеленые линии реек, квадраты дымчатого стекла. С крыши кружевной шалью свисает испанский мох.

Я везде натыкаюсь на трупики серо-коричневых мокриц – то целые, то практически истертые в пыль. Мама зовет этих похожих на крошечные баллоны насекомых «поросятами». Они так и кишат под мертвым деревом. Этот замок чем-то напоминает гробницу. Для одного человека он слишком велик. Да и для четырех, если уж на то пошло. А тут еще маленькие покойники по углам – лежат аккуратно, будто из вежливости приползли сюда умирать.

Уперевшись ладонями в землю, я ищу, куда бы пристроить маленький саженец платана. Я вырастила его из крылатого семечка в стаканчике из-под йогурта. Мама говорит, у меня легкая рука, совсем как у папы. А я не вижу в этом ничего сложного: сначала читаешь, что нужно растениям, а потом обеспечиваешь их всем необходимым. Я сразу замечаю, если растения плохо себя чувствуют. У меня глаз наметанный. А может, мне просто нравится лечить. Возня с растениями заменяет мне йогу, практики осознанности и прочие штуки, которые в школе советуют как средство от тревоги. А кто виноват, что мы тревожимся? Часть ответственности точно лежит на школе. Но я люблю ухаживать за зелеными ростками. Они во многом похожи на нас. Им тоже требуются пища, пространство для жизни и воздух для дыхания. А еще чтобы их не обижали.

Кэтлин разбирает спатифиллумы. В горшках они разрослись, как мята, и тесно сплелись корнями. Она раздирает их, как стервятник тушу.

Я накрываю ее руку своей:

– Давай я сделаю.

– Ты будешь вечность копаться. – Сестра мотает головой. – Я хочу поскорее с ними покончить и продолжить исследовать замок.

– Но, Кэтлин…

– Что? – Она чуть приподнимает верхнюю губу в своей обычной манере, как кошка, которая демонстрирует зубы, просто чтобы ты знал, что они есть, и поостерегся.

Я осторожно зарываюсь пальцами в землю и аккуратно освобождаю спутанные корни. Кэтлин, не отрываясь, глядит в телефон; мою сестру захватило сияние экрана. На теплицу опускаются сумерки, и я вижу, как свет отражается в белках ее глаз. Сейчас Кэтлин напоминает инопланетянина. Создание из другого мира. Прекрасную аномалию. Она улыбается, и ее зубы поблескивают, как маленькие жемчужины. Наши зубы до сих пор по размеру не больше молочных. Мы вообще очень миниатюрные. Но если начинаешь на это жаловаться, тебе советуют заткнуться и съесть бутерброд. Справедливо, конечно, но иногда хочется самой доставать до верхних полок.

Теплицу освещает вереница светодиодных ламп. Выглядит потрясающе. Идеально для свадьбы. Даже обидно, что скромный «большой день» Брайана и мамы уже позади.

– Представляю, какие грандиозные вечеринки мы тут будем закатывать, – мечтательно произносит Кэтлин. – Позовем всех друзей из Корка. Не прямо сейчас – Брайан не любит незнакомых гостей. Но думаю, мы сможем его убедить.

Под «мы» Кэтлин иногда подразумевает себя, а иногда меня. Я тяжело вздыхаю. Ненавижу вечеринки. Они заканчиваются тем, что кто-нибудь обязательно блюет в мусорное ведро. А я придерживаю их за волосы и уверяю, что текила тут ни при чем. И что все будет хорошо. Что я ничего не скажу их маме/папе/сестре/кузине Джоан. Если честно, мне даже нравится приглядывать за пьяными. Помогать им извергать наружу разноцветное содержимое желудка. Предлагать воду. Хорошая практика для будущего доктора. Все лучше, чем подпирать стенку и думать, что с Кэтлин мне не сравниться.

Кто-то смотрит на нас из сада. Это подобно злобной акуле надвигается Маму. Ну то есть я думаю, что это она. Волосы цвета соли с перцем убраны в длинную тугую косу. Она одета в коричневый рабочий халат, который словно кричит: «Я ваша новая родственница-натуропат». Я люблю коричневый цвет, но мне не нравится, как он на ней сидит. Или мне не нравится сама Маму. То, что она и халатом, и каждым своим шагом напоминает: наш дом – это прежде всего ее дом. Я закатываю глаза. Теперь и Кэтлин замечает тетку Брайана.

– Маму! – восклицает она с таким видом, будто ей выпала карточка «Шанс» в «Монополии», и жизнерадостно машет.

Я тяжело вздыхаю. У Маму темные серо-синие глаза и вид совсем не дружелюбный. Такая может и укусить. Или, что еще хуже, втянуть нас в светскую беседу.

– Не маши ей. А то она захочет с нами поболтать.

– Не захочет, – уверенно отвечает сестра. – У нее взгляд человека, который ненавидит людей.

– И все-таки незачем искушать судьбу, – продолжаю я настаивать на своем. – Ты только посмотри на ее лицо. Сразу видно, та еще мегера.

Маму врывается в теплицу. В звуке ее тяжелых шагов я слышу не раздражение, но желание продемонстрировать, чьи это владения. Своим топотом Матушка сообщает нам, что это ее земля, а мы вторглись на чужую территорию. И она позволит нам остаться, но злоупотреблять гостеприимством не стоит. У этой женщины на редкость красноречивая походка. Большинство людей своими шагами могут выразить лишь донельзя простую мысль, вроде «Привет! Я иду отсюда туда, и вам совершенно нечего бояться».

Я скучаю по звукам шагов в нашем старом доме.

Крупный ворон слетает вниз и устраивается на козырьке теплицы. Можно подумать, Маму приплатила ему, чтобы сделать свое явление более эффектным. Ворон смотрит на нас, раскрыв черный клюв.

Маму тоже сверлит нас взглядом.

– Здравствуйте, Маму, – говорит Кэтлин. – Симпатичный халат.

Я пытаюсь пнуть ее в голень, но она уворачивается.

– Мы близняшки, – говорит Кэтлин, словно нас так зовут.

Какая же она все-таки сволочь. Будто без подсказки никто не сообразит. Однажды на вечеринке у нас дома Кэтлин зачем-то прокричала мне с другого конца комнаты, что вагины самоочищаются. Вообще ни с того ни с сего. Хотела бы я об этом забыть.

Маму складывает садовый инвентарь в черное ведро. Хватает совок, недовольно рычит и бросает на землю. Повезло, что у инструментов нет чувств, не то она обзавелась бы кровными врагами. Ворон следует за Маму, переступая по рейкам теплицы. Я почти чувствую, как острые когти царапают дерево. Мы с Кэтлин молча наблюдаем за Маму, словно идет церковная служба и произнести хоть слово – значит грубо нарушить торжественность обряда. Атмосфера в теплице накаляется. Я осторожно отрываю лист с ближайшего лаврового дерева. Совсем маленький. Зеленый кроха. Сминаю его до хруста, а потом подношу к носу и, зажмурившись, вдыхаю.

Когда я открываю глаза, Маму смотрит прямо на меня.

Я не отвожу взгляда, и в конце концов она отворачивается. Но прежде чем покинуть теплицу, Маму быстро хватает что-то в углу. То ли веревку, то ли хвост – я не успеваю разобрать. Наконец за ней закрывается дверь.

– Это было странно, – говорю я сестре в надежде, что Кэтлин различит в моих словах смятение и неприязнь. – Неужели она будет здесь все время околачиваться?

– Мэдлин, – Кэтлин сосредоточенно обрывает и складывает листья, – нам жить в этом замке еще года два, не меньше. Кто-то должен возить нас в деревню. Дай ей шанс. Ты же видела, как ловко она ловит мышей.

– Так она мышь поймала? – спрашиваю я, но Кэтлин не снисходит до ответа, она слишком занята: провожает взглядом нашу новую родственницу.

Ворон (или ворона – сложно определить, когда снизу ничего не болтается) раскрывает крылья и летит за Маму черным лоскутом в сгущающихся сумерках.

На лице Кэтлин проступает восхищение, она произносит одними губами:

– Круто.

– Неужели? – фыркаю я и зарываюсь руками в богатый жирный компост.

Пожалуй, в нем растениям самое место. Сейчас зима, но так они получат все шансы ее пережить. Уж я-то об этом позабочусь. С правильными инструментами и грамотной подготовкой можно добиться впечатляющего результата. Как правило.

Кэтлин показывает мне сложенный лист:

– Смотри, лебедь. Совсем как я. – Она вытягивает шею и встряхивает волосами.

Моя сестра всегда знала, что она красивая. Ну хоть одной из нас повезло. Уверена, уже завтра она найдет в Баллифране одиннадцать друзей. То есть подружится со всей деревней. Не удивлюсь, если ее изберут мэром.

Во внутреннем дворе замка почти стемнело. Мы работаем в теплице, окруженные хищными растениями и суккулентами. Возле каждого – аккуратная табличка с неразборчивой черной подписью. Должно быть, тоже Маму постаралась. Хоть она и ушла, но продолжает мелькать на краю наших жизней. Или, наоборот, это мы мелькаем.

Темные громады гор тянутся к усеянному звездами небу. Кажется, будто кто-то выгрыз кусок мира, оставив лишь кромешную черноту. Прикусив язык, я ровняю землю. Растениям нужно время, чтобы прийти в себя после пересадки. А еще вода и тепло. Рассеянный солнечный свет. Внимание. Забота.

Я смотрю на Кэтлин. Моя сестра – воплощение самонадеянности и бахвальства. Я так хочу, чтобы она была счастлива здесь. Но сомневаюсь, что сама смогу. Не уверена, что буду счастлива хоть где-то. Мы обе знаем, что я не того поля ягода.

– Мэд? – окликает меня Кэтлин.

Ясные добрые глаза, идеальные стрелки. Я зажмуриваюсь. Бесполезно сравнивать нас. В этом нет никакого смысла.

Снова задеваю ногтями руку. Земля и кровь. Как же все странно.

Ракитник

(от отеков, для укрощения собак)

Кэтлин сидит за кухонным столом и заплетает волосы в косичку-колосок. Вчера вечером она накрасила нам ногти. Себе ярко-фиолетовым лаком, мне – серым. Сегодня наш первый день в местной школе. Я ковыряю пальцем клеенку. Во рту кислый привкус. В груди нарастает паника. Отодвигаю чашку с чаем и принимаюсь за уборку. Оттираю белый фарфор от чайных брызг. Кухонное окно выходит в сад. Там Маму склонилась над чем-то маленьким и темным. Издалека не различить: то ли птенец, то ли просто комок земли. Она подбирает находку с отсутствующим выражением лица, выпрямляется, встречается со мной взглядом – и отворачивается. Кто-то трогает меня за плечо, и я вздрагиваю от неожиданности. Мама.

– Давай я помою, – говорит она.

– Не надо. – Меня слегка потряхивает от адреналина. – Я сама.

– Да ладно. Мне же теперь не нужно работать, и времени у меня полно, – улыбается мама.

Мы обе знаем, что она обязательно найдет, чем себя занять. Такая уж она уродилась. Мама работает учительницей начальных классов. Сейчас она решила сделать перерыв, но место в Корке ждет ее, если она вдруг захочет вернуться. Мы с мамой в этом смысле похожи – всегда готовимся к худшему. Вот только она, в отличие от меня, попутно надеется на лучшее. Я бросаю недоеденный тост в мусорное ведро. А Кэтлин улыбается, уминая уже второй.

– Опоздаем! – говорит она. – Лейла будет ждать нас у конца подъездной дороги через десять минут.

Дорога, ведущая к замку, такая длинная, что нам приходится бежать.

Лейла Шеннон – высокая блондинка. Выглядит так, будто явилась из тумана, чтобы станцевать на берегу озера, залитого лунным светом. Для принца, разумеется. Сказочного принца. Мне с ней не тягаться. Она дочь садовника, живет в доме на землях нашего великолепного замка. Во что превратилась наша жизнь?

Лейла машет нам; ладонь с длинными тонкими пальцами напоминает птичье крыло.

– Привет, – говорит она низким голосом.

– Привет, – эхом отзываемся мы с Кэтлин.

Сестра оглядывает ее с головы до ног. Я тоже, но только потому, что в книгах героини, подобные Лейле, раздают волшебные мечи или пророчества. Ее волосы убраны в растрепанный «конский» хвост, стянутый чем-то вроде бечевки. На школьной юбке темнеет пятно.

– У тебя шнурок развязался, – замечает Кэтлин.

Лейла садится на корточки, чтобы его завязать, но даже так она все еще не кажется низкой. Это нечестно. Кэтлин вытягивается, чтобы казаться выше. Принимается расспрашивать Лейлу о школе и деревне, а также о ее братьях. Интересуется, где здесь можно выпить. Я прижимаюсь спиной к холодному камню, прячу руки в карманах пальто и с тоской вспоминаю о кровати, оставшейся в замке. Такой уютной, теплой и безлюдной. Кровати, в которой можно вздремнуть и насладиться одиночеством. Я смотрю на свою потрепанную школьную сумку. Там лежат книга и еще одна, про запас. Одна про эпидемию испанки. Вторая – о пропавших девочках.

Лейла смеется, словно они с Кэтлин планируют уморительное преступление.

– Ты чудна́я, – говорит она моей сестре. – Но мне нравится.

Кэтлин глядит на нее прищурившись. Солнце сегодня утром светит особенно ярко. Горы побелели, деревья стоят, выгнув кривые ветви. Я замечаю у ног Лейлы крохотное существо и наклоняюсь, чтобы рассмотреть поближе. Мертвая землеройка. Окоченевшая мордочка вытянулась, глаза широко распахнуты. В маленькой раскрытой пасти теснятся, как муравьи, потемневшие на кончиках зубы.

– Мэдди, что ты делаешь? – с ужасом спрашивает Кэтлин.

Я выпрямляюсь:

– Простите. Обычно я не интересуюсь маленькими трупами.

– Это землеройка, – говорит Лейла. – Я заметила ее перед тем, как вы подошли. Бедняжка.

Я улыбаюсь:

– У них забавные носики.

– И такой вид, будто они глубоко разочаровались в жизни, – подхватывает Лейла.

– Ну почему-у-у-у-у я землеройка? – Я пытаюсь изобразить трагичный писк, но выходит как-то агрессивно.

Впрочем, Лейлу это не смущает.

– Мир такой большой, он пугает меня!

– Спасите-помогите!

– И давайте-ка поскорее!

Мы хихикаем. Кэтлин пожимает плечами и стряхивает с юбки невидимую соринку. Потом наклоняется к землеройке и фотографирует ее на телефон.

– В Баллифране обнаружено еще одно тело, – говорит она с кривой улыбкой. И смех смолкает. На лице Кэтлин отчетливо проступает «Зачем я это сказала?» Я хорошо знаю это выражение.

Только обычно вижу его на своем лице.

Подъезжает автобус.

Лейла садится в стороне от нас. Серая лента дороги вьется среди холмов. Автобус, поскрипывая, катится по горному перевалу. Кажется, их нашли где-то здесь. Я смотрю в окно.

Хелен Гроарк, последняя пропавшая девочка.

Аманда Шейл, остывшее изломанное тело обнаружили в ее день рождения.

Нора Джинн выглядела старше своих четырнадцати. Полиция решила, что ее где-то держали, перед тем как убить.

Бриджит Ора, миниатюрная, как мы, но старше остальных. Хотя ненамного.

Я не спешу доставать книгу из сумки. Напоминаю себе, что люди не любят говорить о таких вещах. Странно это. Некоторые девочки пропали уже давно – лет двадцать, а то и тридцать назад. Вряд ли кто-то из присутствующих их знал. Разве что Хелен. Я не хочу сказать, что смерти незнакомцев ничего не значат, просто они нас не касаются. Мы не обязаны о них горевать.

До сих пор неизвестно, кто расправился с девочками, найденными в горах. Но в книгах о нераскрытых ирландских убийствах им всегда посвящают отдельную главу. Хотя бы одну.

Кэтлин вся в телефоне, прокручивает новости от друзей, оставшихся дома. Наконец, убедившись в собственной важности, она расслабляется. Я отвожу плечи назад – до щелчка.

Мы проезжаем мимо зеленого облупившегося знака. На месте облетевших чешуек краски проступают коричневые пятна ржавчины. Знак мелькает за окном, и я провожаю его взглядом.

Fáilte go Béal Ifreann

Добро пожаловать в Баллифран

Скривив губы, я смотрю на Кэтлин. Я не улыбаюсь. И она не улыбается в ответ. Только легонько толкает меня в плечо плечом, пока автобус трясется по горной дороге. Грохот стоит такой, будто вместо двигателя у него металлический ящик, полный болтов. От него никакие наушники не спасут.

– Здесь так одиноко, – говорит Кэтлин. Как будто к ней можно применить это слово. В нашей семье оно принадлежит мне.

– Нашла о чем беспокоиться. Ты же невероятная. И мы есть друг у друга. Придумаем, чем заняться. Смастерим что-нибудь из торфа. – Я отвлекаю сестру тем, что вполне может оказаться ложью.

Она кивает:

– Обычно я о подобных пустяках и не волнуюсь. Не в моих привычках в такое вляпываться. И вот же. Вляпалась. – Она шевелит пальцами ног, и я слышу хруст костяшек.

Автобус останавливается перед черными воротами с коваными шипами. Цепи обвивают их, как змеи свой обреченный ужин. Довершают картину три висячих замка. Школьная ограда тоже выкрашена в черный, но на прутьях уже расцвели бурые проплешины вездесущей ржавчины.

– Можно подумать, кто-то захочет сюда вломиться, – бормочет Кэтлин.

Я пожимаю плечами, оглядывая школьную территорию. Заброшенные сборные дома толпятся вокруг приземистого белого коттеджа с маленькими подслеповатыми окошками. Некоторые заколочены досками или кусками волнистого кровельного железа.

– По крайней мере, здесь безопасно, – неуверенно говорю я.

– В Баллифране нет безопасных мест, – вполголоса бормочет Лейла, проходя мимо нас. – У вас же есть прививки от столбняка?

Я одергиваю черный полиэстеровый свитер и поправляю серую полиэстеровую юбку. Застегиваю на все пуговицы пальто, чувствуя, как холодный ветер впивается в кожу.

Началось.

Школа в Баллифране разительно отличается от нашей старой школы. Про санитарные нормы тут, кажется, и не слышали. Глаза то и дело натыкаются на серые, оранжевые и коричневые пятна плесени, штукатурка осыпается, и сквозь дыры виднеются слои краски былых времен. Их можно сосчитать, как годовые кольца в стволе дерева. Сборные дома еще старше, чем кажутся на первый взгляд.

Мы знаем, что Брайан ходил в эту школу. Тогда здесь был только коттедж. Культурный шок слишком силен. Я едва не плачу от облегчения, когда вижу пластиковый стул с нарисованным членом. Смотрю на сестру – она тоже радуется привету из прошлого.

– Совсем как дома, – вздыхает Кэтлин. – Заметила, как тщательно прорисованы яйца?

Я киваю. Рисунок выглядит очень старым.

– Может, это Брайана, – говорю я. Кэтлин делает вид, что ее сейчас стошнит, и я осознаю свою ошибку: – В смысле, работа Брайана, Кэтлин. Да господи. Его рисунок. Фу.

На протяжении этого долгого, холодного дня я чувствовала, как деревенская школа Богоматери Горной прорастает во мне, подобно грибку или странно успокаивающей россыпи бородавок. В туалете, который расположен в отдельном здании, напоминающем сарай, воняет куревом и мочой. Кто-то вытащил батарейки из пожарной сигнализации. Раньше она то и дело заполошно пищала, нарушая царящую вокруг тишину.

Пожалуй, мне здесь даже нравится. Никто не парится по поводу внешности и соответствия каким-либо нормам. Круто. Во всей школе нас человек тридцать, не больше. В Корке учеников было в сто раз больше. В голове не укладывается. Мы познакомились со всеми за каких-то пять секунд.

У Лейлы два брата – Фиахра и Кэтал. В школу они ездят на горных велосипедах, «автобус для них слишком медленный». Услышав об этом, Кэтлин тычет пальцем мне в ребра. Дважды. Вот и наши крепкие голуэйские парни. Даже не знаю… Ну разве что вам нравится молодой и прыщавый Дэвид Боуи.

Кроме нас с Кэтлин в школе еще шесть учеников нашего возраста. Чарли Коллинз, широкоплечая девочка с самыми густыми бровями, что я видела в жизни, ее брат Эдди, Лейла, Фиахра, Кэтал и еще одна новенькая, которая приступит к учебе чуть позже. Некоторые ребята приезжают в автобусе из деревенек рядом с Баллифраном, но таких немного. Ближайший город находится в часе езды, и куча народу оттуда мотается в школу в Голуэй. На фоне остальных ребята из Каррейга в рубашках поло выглядят белыми воронами. Вернее, обычными деревенскими детьми. Которые знают, с какой стороны подходить к полю для гэльского футбола.

Ребята, живущие в окрестностях замка, пышут здоровьем и силой. Неужели они все занимаются спортом? Что с ними не так? У них что, «Нетфликса» нет? Ох и не нравится мне это. Я недовольно кошусь на свои руки, совсем как Маму. Маму, которая, к слову, отказалась покидать деревню, чтобы присутствовать на свадьбе Брайана и мамы. И это несмотря на то что она тетя Брайана. Это мы должны на нее коситься.

– А какие здесь учителя? – спрашивает Кэтлин без особого интереса, просто чтобы заполнить паузу в разговоре. Каждое слово сестра сопровождает энергичным движением дорожной вилки, которой ест салат с сыром фета и зернами граната.

Мама слишком старается, будто просит прощения за переезд. Но я знаю, что это ненадолго.

– Нормальные. Хотя мы толком не успеваем их узнать, они редко задерживаются больше, чем на год, – отвечает Чарли. – Наша школа в такой глуши, что здесь можно помереть со скуки, если ты не из этих мест. Так что они добавляют строчку в резюме – и уезжают куда-нибудь. – Она произносит «куда-нибудь» таким тоном, каким обычно говорят про Париж или Нью-Йорк.

Я помню ее отца – он был на свадьбе и помогал нам с переездом. Крупный мужчина с красным, обветренным лицом и волосатыми руками, окруженный такими же крупными краснолицыми братьями.

– Коллинзы, – пояснил тогда Брайан. – Мы с ними в дальнем родстве. Во всех баллифранцах течет кровь Коллинзов. В их венах – или в руках, как здесь говорят. – Брайан рассмеялся. – Оно и неплохо, если подумать. Коллинзы заботятся о своих.

Свадьба у Брайана с мамой получилась довольно странная.

– А чем занимаются местные, чтобы не помереть со скуки? – с надеждой спрашивает Кэтлин.

Но Чарли только пожимает плечами.

Я смотрю в окно, голос учителя превращается в невнятный шум на заднем плане. Затянутые облаками горы потемнели и помрачнели. Голые ветви деревьев обрели бритвенную остроту. Меня пробирает дрожь. Да и всех остальных тоже. В школе не работает отопление.

Директриса мисс Филихи при первой встрече производит неприятное впечатление. Она пожимает нам руки, несколько раз повторяет, какой Брайан замечательный, и скрывается в своем маленьком кабинете, так ничего толком и не объяснив. Ее крашеные светлые волосы до того пересушены, что поднеси к ним спичку – и начнется пожар.

– Интересно, почему она души не чает в Брайане? – спрашиваю я Кэтлин, а та в ответ вскидывает безупречно выщипанную бровь. – У тебя ко лбу что-то прилипло.

– Господи, какой кошмар. – Сестра стирает грязь, а затем этой же рукой показывает мне неприличный жест. Ее маникюр в идеальном состоянии. От моего остались лишь воспоминания. Тут повсюду торчат щепки и зазубрины, за которые я то и дело цепляюсь. – Да она явно по нему сохнет. Наверное, мама ее обломала, когда вышла за Брайана замуж.

Я мотаю головой и киваю на плакат, который украшает дверь кабинета мисс Филихи. Щеночки и котятки. В жизни ничего страшнее не видела.

– Боюсь, Кэтлин, она сама себя обломала.

Наши лица мрачнеют. Здесь есть о чем скорбеть.

Ребята из Баллифрана встречают нас довольно приветливо, но предпочитают держаться на расстоянии. Как будто мы их тетушки или дальние кузины-заучки. В обед мы подсаживаемся к остальным и пытаемся влиться в компанию, задавая вопросы обо всем, что приходит в голову.

Получаются примерно такие диалоги:

– А мисс Эдвардс, она какая?

– Учительница как учительница.

Вот уж спасибо, Кэтал или Фиахра, один из братьев Лейлы. Причем он не подтрунивает над нами. Просто не понимает, зачем спрашивать о таких вещах.

– А в замке кто-нибудь из вас бывал?

Я прямо вижу, как тяжело Кэтлин дается этот разговор. Она не привыкла к тому, чтобы пытаться заинтересовать скучающих людей.

– Ага.

Это даже не слово, это просто какой-то звук. «Эдди, моей сестре это нужно. Пожалуйста, напрягись!» – мысленно прошу я. У Эдди по-детски круглое открытое лицо. Будь мы в старой школе, Кэтлин в его сторону даже не посмотрела бы. Но сейчас она чуть заметно щурится, словно что-то подсчитывает в уме.

А Эдди зарывается толстыми пальцами в свои густые рыжие волосы и ничего не замечает.

– Мы теперь там живем, – не сдается Кэтлин.

– Понятно, – кивает Эдди. Как будто замок ничем не отличается от трейлера.

Дальше мы едим молча.

А потом случается кое-что ужасное.

Кэтлин говорит Чарли:

– Мне нравится твоя стрижка.

А Чарли отвечает:

– Спасибо.

И вгрызается в сэндвич, как будто понятия не имеет, что, если девочка сказала тебе что-то приятное, ты должна ответить ей тем же. Я буквально чувствую, как встают дыбом волоски на шее Кэтлин. Мысленно она перебирает все, что в ней достойно комплиментов. Волосы, кожа, подводка для глаз, туфли-броги. Маленькая камея с младенцем Иисусом из Праги. Сестра глядит на меня почти в отчаянии.

Что не так с этими людьми?

– Покурим? – предлагаю я.

Она улыбается.

Вообще-то я не курю и даже не пробовала, но это отличный повод ускользнуть из неловкой ситуации. Если притвориться, что куришь, можно устроить себе перерыв минут на десять, а то и на час, и никто тебе даже слова не скажет. Мы сидим в глубине заросшего школьного сада, спрятавшись позади куста у кованых железных ворот. Наши пальцы в едином ритме отколупывают чешуйки ржавчины, превращая прутья в подобие скелета.

– Не позволяй им задеть тебя.

– Не позволю, – заверяет меня Кэтлин, за двадцать секунд превращает раковую палочку в пепел и поджигает следующую.

– Вот женщина, которая мне по сердцу, – вдруг произносит кто-то глубоким бархатным голосом.

За оградой стоит длинный как жердь парень в джинсах, белой футболке и кожаной куртке. Обильно смазанные гелем волосы зачесаны назад. Для довершения образа обаятельного хулигана из пятидесятых не хватает только мотоцикла. Он кладет бледную руку на изгородь и играючи через нее перепрыгивает. Отряхивает от пыли штаны. Улыбается и смотрит выжидающе: удалось ли произвести впечатление?

Что ж, одна из нас точно впечатлена. Кэтлин расправляет плечи и, выпятив грудь, заглядывает ему в глаза.

– Вы же новые дети Брайана?

– Приемные дочери, – говорю я.

Сперва я хотела сказать «приемные женщины», но подумала, что это прозвучит еще более странно, чем «новые дети». И вообще, кто использует слово «дети», чтобы подкатить? Только какие-нибудь извращенцы. Я внимательно смотрю на незнакомца.

Он протягивает руку для приветствия:

– Я Лон Делакруа. Полное имя – Лоран Делакруа.

От его голоса веет теплом. Он жалобно вскидывает брови, словно просит: «Пожалуйста, не оставляйте мою руку болтаться в воздухе».

Кэтлин кивает и отвечает на приветствие этого странного парня. Ее глаза загораются – моя сестра почуяла добычу. Бедолага. Он еще не представляет, во что ввязался.

Он болтает с нами как с обычными людьми, пока не раздается звонок на урок. Кэтлин расцветает на глазах. Лон старше нас, но не настолько, чтобы это пугало. Скорее всего, он учится в колледже. Отличный парень, быть может, слегка заносчивый. Но зачем он рыщет вокруг школьного двора? Это ненормально.

По дороге в класс Кэтлин опять тычет меня пальцем в ребра. Как ей удается все время попадать в одно и то же место? Там скоро синяк будет. Крохотное фиолетовое пятнышко, свидетельствующее о том, сколько потенциальных парней приметила моя сестра. День проходит, как проходят все остальные дни, и к его концу я уже без сил. Тяжело знакомиться с новыми людьми. Меня не покидает ощущение, что я мыкаюсь по собеседованиям в поисках работы. И если не найду, то следующие два года проведу в тоскливом одиночестве, делая домашку и наблюдая за тем, как Кэтлин флиртует с мужчинами неподходящего возраста. Не самый плохой расклад, если подумать, но и не самый удачный.

На обратном пути мы молчим, прислушиваясь к болтовне ребят из Баллифрана. Как будто они отвели нам роль наблюдателей. Это странно и непривычно, но в то же время занятно. Почему мы решили, что они непременно подружатся с нами? Они нас не знают, а мы не знаем их.

Небо над горами темнеет, автобус дребезжит. Свет фар отражается в глазах бродячего кота. Вдоль дороги тянется живая изгородь с редкими клочками листвы. Я насчитала у обочины уже семь белых крестов. Они встречаются группами то тут, то там. Неприметный узор всеми забытого места. Шорох шин становится все громче, все натужнее. Словно скрежет ногтя по стеклу, он вгрызается в мозг, вопя об опасности. Все, у чего есть колеса, может стать оружием. Я должна бежать. Но я застряла. Застряла. Застряла.

Смотрю на Кэтлин – сестра опять сидит в телефоне. Сама сосредоточенность и решимость. Остальные ребята болтают, но я не слышу о чем – их голоса сливаются в ровный гул, к которому примешиваются грубые металлические щелчки. Мы заперты в огромной железной раковине.

Я продолжаю считать кресты, мелькающие вдоль дороги.

Восемь.

Девять.

Десять.

Одиннадцать…

Маму подрезает нас на кроваво-красной жестянке. Я успеваю заметить только волосы и сигарету в зубах, но сомнений нет – это она.

Меня захлестывает узнавание с привкусом гнева. Если все местные так гоняют, неудивительно, что тут везде понатыканы кресты.

Двенадцать…

Тринадцать…

Вспоминаю увиденную утром землеройку. Ее крохотные лапки. Влажный носик. Мы здесь слишком близки к природе. Полной тайной жизни. И тайной смерти.

Можжевельник

(противозачаточное средство, также полезен для зубов)

Когда мама была беременна нами, мы так крепко держались друг за друга, что доктор даже принял нас за сиамских близнецов. Я очень рада, что он ошибся. Потому что Кэтлин свалила бы на меня всю грязную работу. Я бы выщипывала нам брови, пылесосила и тому подобное. А еще сидела бы с закрытыми глазами, пока она целовалась с мальчиками. Со всеми мальчиками. Включая Лона. Единственного в списке ее баллифрановских дел.

Для меня это стало бы сущим наказанием. Я не хочу вникать в эту сторону жизни Кэтлин. Там царит хаос похоти и нерешительности. Но справедливости ради скажу, что Лону, возможно, придется несладко. Кэтлин многих парней заставила плакать. Один рыдал на протяжении целого матча, во время которого забил несколько голов. Но победа заставила его разрыдаться еще сильнее: «Ведь я никогда больше не забью Кэтлин». Пытаюсь вообразить, как идеальное лицо Лона сморщивается от горя. Это непросто. В моей голове он всегда образец невозмутимости.

Первая неделя в новой школе прошла без происшествий. Мы ничего не подожгли и не обзавелись кровными врагами. Друзьями, впрочем, тоже. Ребята из Баллифрана оказались неплохими, но толком пообщаться с ними нам так и не удалось – Кэтлин все время убегала покурить, чтобы пофлиртовать с Лоном.

– С ним легче, чем с остальными, Мэд, – говорит она, пока я неловко маячу у нее за спиной.

– Я уже догадалась. – Я приваливаюсь к стволу платана, под ногами пружинят опавшие листья. – Но только не мне.

– Я же не запрещаю тебе тусоваться с другими ребятами.

Вот только мы обе знаем, что в каком-то смысле запрещает. Я во многом независима, но новые компании – мое слабое место. Мне сложно говорить об этом вслух, потому что о таком обычно не говорят, но, когда я открываю рот, появляется он.

Лон – чтоб его – Делакруа.

– Каталина! – восклицает он. – Рад встретить тебя здесь.

Кэтлин выдыхает длинный завиток дыма.

– Лон, – улыбается она.

Это ненастоящая улыбка, но улыбка, предназначенная для парней.

– Мэдди! – Лон приветствует меня с куда большей теплотой, чем следовало бы. Это неправильно, что он относится к нам лучше всех. К тому же я знаю, что меня он обхаживает только из-за Кэтлин, то есть откровенно лжет, и это раздражает.

– Привет, Лон. – Я достаю телефон и начинаю листать фотографии из нашей прошлой жизни в Корке. В голове играет мрачная рок-баллада.

– Красивый телефон, Мэдлин. – Лон старательно не замечает, что я его игнорирую. – Можно посмотреть?

Я бросаю взгляд на Кэтлин.

Она глядит на меня.

Я смотрю на свой телефон.

А потом с невыразимой грустью, как ребенок, которого вынудили отдать злобной тетушке последнего мармеладного мишку, протягиваю его Лону.

– Какой пароль? – спрашивает он.

И Кэтлин тут же сообщает его.

Аргх.

Он молча копается в телефоне. Экран светит ему так же дружелюбно, как мне.

– Ха! – Лон с довольным видом возвращает телефон. – Я имел наглость отправить себе ваши номера, леди. – Он ухмыляется. – Надеюсь, вы не против.

– Вообще-то… – начинаю я, но Кэтлин меня перебивает:

– Неужели ты до такой степени отчаялся? Пойдем, Мэдди, нам пора возвращаться в класс.

– До завтра? – спрашивает Лон.

– Завтра нет уроков, – напоминаю я.

И мы уходим, не оглядываясь.

Уже в классе у Кэтлин вырывается:

– Поверить не могу, что он взял наши номера!!! – В ее голосе слышится неприкрытый восторг.

– Да уж. Это как-то слишком.

– Вот и нет. Это было изысканно.

– Какое мерзкое слово – «изысканно». – Я притворяюсь, что меня сейчас стошнит.

– Нормальное слово, – возражает Кэтлин. – И не вижу ничего плохого в том, что парень нами интересуется.

– Не нами. Тобой, – уточняю я.

– Справедливости ради, это ты своим молчанием вынуждаешь меня с ним болтать.

– Я не завидую, – вздыхаю я. – А не говорю с ним потому, что он мне не слишком нравится.

– Тогда оставайся с Чарли и прочими.

Я снова делаю вид, что меня сейчас стошнит. Но теперь это притворная тошнота с оттенком грусти. Тошнота от моих собственных ограничений. Тошнота, мешающая мне жить, ведь все, о чем я мечтаю, – быть нормальной девушкой, которая может поддержать разговор и завести друзей.

Когда мы заходим в класс, сестра первым делом проверяет телефон.

А я слушаю учителя, пишу конспект и стараюсь не беспокоиться о вещах, которые вряд ли случатся. Лучше сосредоточиться на том, в чем я разбираюсь.

Календула

(для гармонии и от шрамов)

На дворе бледный осенний день, ясное небо и пронизывающий ветер, который нагло забирался под зеленый шерстяной свитер, пока я собирала мяту, чтобы сложить ее в кувшин. Я была ему даже благодарна. Холод замечательно отвлекал от мыслей о Кэтлин, утром она разбудила меня жизнерадостным: «Доброе утро, Мэдди. Хочешь кофе? А мне приснился эротический сон про Лона. Значит, слушай».

И пересказала. В подробностях.

Моя сестра – худший человек на свете, и я бы с удовольствием проспала сто лет, только бы не знать про ее сон. Мне не по себе от мысли, что она начнет с кем-то встречаться. Не хочу, чтобы Кэтлин обзаводилась страховочным тросом – сейчас она должна быть этим тросом для меня. Мне нужна помощь, чтобы наладить контакт с крохотной группой местных. Странно, что их так мало. Разве люди в деревнях не должны держаться вместе и знать друг о друге все? Хотя полагаю, о нас-то они уже все знают.

А вот мы о них – ничего.

К Маму все время приходят посетители с заплаканными глазами и таинственными коробками. Думаю, за это они ей и платят. За то, что она хранит их грязные местечковые секреты, как гаденький священник. Вчера я видела, как ей вручили пухлый коричневый конверт, будто битком набитый сухими листьями. Прежде чем затолкать его в карман, Маму бросила сердитый взгляд в мою сторону. Я наблюдала за ней из окна башни, она никак не могла меня заметить. И дело не в том, что у Маму по жизни недовольное выражение лица. Она просто зыркала по сторонам на случай, если кто-то подсматривает. Словно боялась, что люди хоть на секунду забудут свое место.

За сегодня Кэтлин упомянула Лона уже восемнадцать раз. Я начала считать после пятого. Еще они регулярно обменивались сообщениями. А я пока не ответила ни на одно.

«Привет, Мэдди. Это Лон. Теперь у тебя тоже есть мой номер».

И три улыбающихся смайлика.

Я не доверяю тем, кто много улыбается. Они либо слишком счастливы, либо врут. Я рада, что Лону хватило здравого смысла не соваться в мои сны и выступать в роли спасителя. Хотя благодарить стоит не его, а мое чудесное рассудительное подсознание, которое умеет держать себя в руках и не сходить с ума по едва знакомому парню. Я вообще не понимаю, в чем прикол этих увлечений. Есть люди, с которыми мне нравится общаться; есть те, от которых я буду держаться подальше. Есть люди, которые пахнут лучше, чем другие. Но я все равно предпочту провести время с книгой или потратить его на жалобы по поводу и без. И это прекрасно, у всех разный уровень сексуальной активности. Меня данная область человеческих отношений скорее пугает, я вижу в ней лишь дополнительное пространство для провала. Когда тебя влечет к человеку, мозг выделяет всякие химические вещества. Ты теряешь сон и аппетит. Сердце бьется чаще, и ты испытываешь нечто, похожее на приступ паники.

Кэтлин ничуть не возражает. Напротив, она хочет закружиться в вихре чувств, упасть и сгореть. Но гореть не очень-то приятно. И падать тоже. Иногда люди умирают от страха, пока летят вниз.

Большую часть дня я наблюдаю за тем, как Кэтлин носится по замку в пиджаке от смокинга, найденном на чердаке. Она вечно что-нибудь там находит. Отец Брайана накупил уйму всего на распродажах, которые устраивали наследники, и потому в его замке полно коробок со всяким старьем. Брайан говорит, он понятия не имеет, что в них лежит. И голос у него при этом делается глубже и напряженнее, как всегда, когда он вспоминает отца. Их отношения явно были далеки от идеала. Брайану повезло, что в конце концов он встретил нашу маму. Нам с ним тоже повезло, хотя бы потому, что теперь Кэтлин живет на блошином рынке и может брать все что хочет.

А Кэтлин тем временем ворчит, что никто из школы ей не написал. Ее даже ни в одну группу не добавили.

– Даже Лейла! – стонет она, как будто всем на свете известно, что хуже Лейлы человека не найти. – А ведь она прислуга.

– Лейла – нормальная девчонка, – отвечаю я. – И она на нас не работает. Ее отец – садовник Брайана. Это разные вещи.

Кэтлин не помешало бы пересмотреть свое отношение к привилегиям. Мы в замке без году неделя. К чему это «она прислуга»? Мне претит мысль о том, что люди будут приветливы с нами только потому, что наш отчим богат. Нет, они должны быть с нами приветливы, потому что Кэтлин на редкость харизматична, а я околачиваюсь рядом с ней. Вот как это работает. Во всяком случае, работало.

Вместо того чтобы рыться в коробках с антиквариатом, я занимаюсь слежкой за старухами. Точнее, за одной конкретной старухой. Всякий раз, когда я заглядываю в теплицу, чтобы проведать растения, я натыкаюсь на Маму, которая мрачной тенью маячит в саду. Я выдавливаю из себя неловкое: «Привет», а она кивает, если есть настроение. У меня от нее мурашки. Может, аллергия? Кто знает. Пожалуй, аллергия на старуху – не самое странное по сравнению с остальным. Я почти уверена, что слышала, как Маму называет ворона Бобом и кормит его кусками сырого мяса. А ворон сперва трогает мясо толстым языком, потом заглатывает и громко каркает в знак благодарности. Я сама до конца не понимаю, почему решила за ней следить. Представьте, что у вас на лице вскочил большой прыщ. Вы ненавидите его всем своим существом, но пальцы к нему так и тянутся. Чтобы надавить, чтобы стало больно.

Чтобы снова испытать отвращение. Так вот, Маму – огромный прыщ на моей жизни в Баллифране. И мне нужно либо перестать его тыкать, либо найти хороший консилер.

Что ж, по крайней мере тут есть библиотека, где Кэтлин может упасть на кушетку с громким вздохом, полным экзистенциальной тоски.

– В Баллифране невыносимо. Я хочу домой. Где мой дворецкий?

У Брайана нет слуг. Только отец Лейлы, куча тряпок для протирания пыли и уборщица, которая приходит на два часа каждый день. Мы ее еще ни разу не видели. Кэтлин крайне разочарована.

– Хиггинс разрушил бы свою карьеру и твое счастье с очаровательным Ултаном, – говорю я.

Сейчас тебе тяжело, но поверь, так будет лучше. Я киваю с видом специалиста по подбору воображаемых парней. А почему бы и нет? Они ведь воображаемые.

Кэтлин в отчаянии откидывается на кушетку, как какая-нибудь трагичная дама из девятнадцатого века. Я зарываюсь пальцами в ее волосы, разбирая спутанные пряди, подобно старомодной горничной, которая мало понимает в сердечных трагедиях, но знает о важности хорошей прически. Делаю, что могу.

– Все меня ненавидят. Все, кроме Лона.

Чертов Лон и его бесконечные сообщения. Я стискиваю зубы.

– Они просто еще не успели тебя полюбить. Кроме Лона. Но обязательно полюбят. Иначе и быть не может.

– Очень даже может. И Лон меня не любит, он просто старается быть дружелюбным.

Кэтлин шевелит бровями, и подсознание услужливо показывает мне Лона в образе сексуального пожарного. Я демонстративно передергиваю плечами.

– Да хватит тебе, – ворчит Кэтлин. – Он милый, симпатичный и работает в «У Донохью», а значит, если что, поможет нам с алкоголем и приколюхами.

– Ты сказала «приколюхами»?

– Да. Теперь я так говорю, – отвечает Кэтрин с непоколебимой уверенностью человека, который не следит за языком или очень жалеет о том, что этого не делает.

«У Донохью» – местный паб. Он мало смахивает на место для приколюх, если, конечно, вы не фанат ирландского футбола и не любите на досуге распевать республиканские баллады. Я вот не люблю.

– Ему пятьдесят семь лет, – говорю я.

– Да нет же! Ему от силы девятнадцать. Ну, может, двадцать.

– Восемьдесят три, – не унимаюсь я. – Он показывал мне удостоверение личности. Там фотография черно-белая, а вместо даты рождения написано «до нашей эры».

– Прекрати. Он старше нас года на четыре. Максимум на пять. – Кэтлин замолкает, и на лице ее возникает улыбка. – Он такой… таинственный. Загадочный.

Я фыркаю. Ага, таинственный – как мужик, который предлагает тебе посмотреть щеночков, спрятанных в кузове его потрепанного фургона. Все, что в нем есть привлекательного, до крайности подозрительно. Кожаные куртки, старые бумажные книги, написанные важными людьми. Сигареты, чей запах напоминает о давно почивших дедушках. Все, что можно купить за деньги. Меня это настораживает.

Я предпочитаю увлекаться бесхитростными парнями. И желательно, чтобы они умели держать в руках ручку.

– Бедняга просто в отчаянии. Ты можешь сделать с ним что хочешь, а потом выкинуть, как протухший бутерброд.

– Да ладно тебе, – говорит Кэтрин, но уголки ее губ снова ползут вверх. Приятно чувствовать себя желанной. Во всяком случае, мне так кажется.

Мы спускаемся к ужину, старательно делая вид, что уже привыкли жить в замке. Это несложно. Мама с Брайаном целиком поглощены друг другом. Они вместе готовят, ходят на долгие прогулки в горы. Смотрят телевизор, свернувшись на диване калачиком, как два теплых котика. Все это ужасно банально, и я надеюсь, что рано или поздно им наскучит. Хотя я за них рада. В голове не укладывается, что прежде Брайан жил здесь один. Когда в доме столько пустых комнат, легко затеряться в своих мыслях. К тому же замок стоит на отшибе. Уверена, на его месте я бы не выдержала. Но я не на его месте.

А Брайан выглядит вполне довольным жизнью. Уминает жареную картошку с ягненком в глазури – результат их с мамой совместного кулинарного творчества. Голос у Брайана для мужчины слишком высокий и тихий. Но когда он говорит, мама слушает, и на лице ее написан искренний интерес. Она нашла нового лучшего друга. И это довольно мило. Но еще недавно нас было трое, а теперь мы словно поделились на команды – двое на двое.

Я вгрызаюсь в ягненка. Мясо очень нежное. Я почти чувствую движение маленьких мышц. Я люблю мясо, но прекрасно знаю, откуда оно берется на столе. Мы с ягненком сделаны из одного теста. Я очищаю тарелку.

Ворон, клюющий сырое мясо. Роса на траве.

Мама стирает каплю соуса с подбородка Брайана.

– Девочки, мы так рады, что вы ладите с ребятами в школе, – говорит она. – Мы вами гордимся.

– Еще как! – улыбается Брайан, и я улыбаюсь ему в ответ.

Да, я еще не привыкла к новому ритму жизни, но Брайан подходит маме, пусть даже я считаю его невзрачным. Столкнешься с таким на улице – и тут же забудешь, как он выглядит, пока не встретишься с ним снова. Приятно, что в нашей семье появился еще один ничем не примечательный человек. Он сделал маме предложение всего через полгода после первого свидания. И перед этим спросил у нас разрешения. Мы стояли на кухне, и он, жутко смущаясь, показал нам кольцо с бриллиантом:

– Не думайте, что я собираюсь занять место вашего отца. Но я люблю Шейлу и хочу, чтобы мы стали семьей. Если, конечно, вы не возражаете.

Пожалуй, это была самая длинная речь, что мы слышали от Брайана. Мы с Кэтлин обняли его и благословили. Брайан старается все делать как надо. И потому он именно тот, кто нужен нашей маме. Романтика и драма хороши, когда тебе шестнадцать. Но я понимаю, что в Брайане привлекло маму. Она чувствует, что с ним мы в безопасности. А я считаю, что самое интересное в нем – замок.

– Если бы я только поладила с Лоном… – говорит Кэтлин, пока мы моем посуду.

Я недовольно кошусь на нее.

– Что? – Она удивленно вскидывает брови. – Он классный. С этим даже ты не станешь спорить. И я не планирую в него влюбляться, ничего такого. Но надо же что-то делать. Воспринимай это как эксперимент. Я хочу проверить: может, если я заведу парня, мне станет легче влачить здесь свое жалкое существование?

– Ну мне-то легче точно не станет, – замечаю я.

– А вдруг? Не бойся, тебе не придется с ним болтать. У него не останется времени молоть языком, ведь мы будем целоваться.

– Собираешься целоваться с глупым Лоном?

– Ага. С глупым и ужасно симпатичным.

– Неужели ты бросишь меня одну? Со всеми этими людьми? – спрашиваю я, недовольно отмечая, как жалобно это звучит.

– Не брошу, – говорит Кэтлин. – Ты же знаешь, я всегда тебя прикрою.

Знаю. Это действительно так.

Вечером, лежа в кровати, я считаю вырезанные на темном дереве листья и лица, приманивая сон. Но он не торопится.

Лицо женщины – она спит, а может, умерла.

Мужчина с очень маленьким ртом.

Плющ, обвивший их, запутавшийся в волосах и изгибах тел.

Я думаю о Брайане и Лоне. И Томе, нашем отце. Думаю о книге, которую нашла у нас дома. Кажется, она принадлежала папе. Это был сборник преданий и суеверий. В памяти отложилось, что для вдовы вступление в новый брак считается грехом, потому что в загробной жизни ее будут ждать оба супруга. В книге говорилось о демонах, которые будут распиливать несчастную пополам. И об истошно кричащей женщине, навечно застрявшей в аду между двумя мирами.

Вылезаю из-под одеяла, чтобы приоткрыть скрипучее окно. Снаружи примостилось старое гнездо. Из путаницы веточек и глины торчат перья. Я тянусь к нему – твердое, как камень. Ветер холодный, но от пола поднимается тепло. В замке почти жарко – и не скажешь, что зима на подходе. На столе стоит кустик лаванды, который я привезла из дома. Нащупываю его в кромешной темноте.

Бывает, что лаванда погибает зимой. Я посадила кустик в глиняный горшок и поливаю время от времени.

Пока он держится бодрячком. Этот кроха любит тепло.

Отрываю пару листиков и шепчу:

– Спасибо.

А потом наконец засыпаю, убаюканная ароматом.

Черемуха

(кора от чумы, плоды − от кровотечений)

Прошлой ночью у Кэтлин поднялась температура. Я слышала, как она кашляет и стонет за стеной. Кэтлин ужасна, когда болеет. Даже легкая простуда превращает ее в героиню викторианского романа, которая чахнет в постели, пока ее муж сражается на войне. С той лишь разницей, что Кэтлин чаще требует принести ей тосты и посидеть рядом. Так что я с радостью сбега́ю в школу – приятно для разнообразия пройтись одной. По пути к автобусной остановке замечаю знакомого ворона – Боб то ли лакомится мертвым котом, то ли потрошит забытый мусорный мешок. Местные птицы не вызывают у меня доверия. Я с подозрением кошусь на тощую малиновку, которая сидит на изгороди и наблюдает за мной и Лейлой. Мы выдыхаем клубы белого пара, до того густого, что кажется, его можно потрогать рукой.

– А вот и наш утренний труп. – Лейла показывает куда-то себе под ноги.

Там лежит еще одна малиновка – с глубокой раной на рыжей грудке. Сжатые лапки напоминают веточку винограда, с которой объели все ягоды. Я провожу пальцем по пушистым перышкам у нее под крыльями. Нежные, как шелк. И уже прихвачены морозцем. Такую кроху убить несложно.

– Когда мы были маленькими, мама рассказывала, что малиновка носила воду грешникам, томившимся в аду. Потому у нее грудка и покраснела, – говорю я.

– Какая мрачная история. Мама у тебя, наверное, суровая женщина. Неудивительно, что Брайан на ней женился.

Я смотрю на Лейлу, пытаясь сообразить, шутит она или нет. У нее такой голос, что трудно распознать сарказм. Кажется, что он всегда таится между слов, как коварный хищник.

– Я бы при всем желании не назвала Брайана суровым. Он носит сандалии с носками, – говорю я.

– Внешность бывает обманчива. – Лейла смотрит на малиновку, как кошка, готовящаяся к прыжку. – Нам мама рассказывала, что малиновки шпионят для Санты.

– Это мы тоже слышали. Маленькие пернатые стукачи.

– Может, потому ее и пришили. – Аристократическое лицо Лейлы становится невыносимо серьезным. – Боялись, что донесет.

– Эта пичуга знала слишком много, – говорю я и бросаю взгляд на рыжегрудую птичку, все еще сидящую на изгороди. – Ты думаешь, ее убила другая малиновка?

– Не исключено. Птицы отличаются кровожадностью.

Лейла вздыхает, а я замечаю, как что-то шевелится под перьями мертвой пичужки. Переворачиваю ее носком ботинка, и наружу вываливается одинокая личинка. Жирное, белое, ведомое голодом существо.

– Природа жестока, – говорю я. – Жестока и отвратительна.

– Как девушка, не могу не согласиться с этим утверждением. – Лейла уныло потирает низ живота. – Буэ-э-э.

Мы уходим от изгороди – поближе к пустой серой дороге. Я наблюдаю, как наше дыхание превращается в пар. Неважно, в котором часу мы появляемся на остановке, нам все равно приходится ждать. Как будто автобус играет в недотрогу.

– А где Кэтлин? – спрашивает Лейла. По голосу я слышу, что она интересуется из вежливости. Странно, что про смерти маленьких существ нам говорить легче, чем обсуждать семейные дела.

Я пожимаю плечами:

– Заболела. Обычная простуда, температура и все такое.

Какая же я скучная. Я буквально чувствую, как скука переполняет меня, затапливая мозг… Еще немного, и я начну рассуждать, чем барсук отличается от росомахи.

– А вы, значит, тройняшки? – Я хватаюсь за эту тему, как за соломинку. – Прости, что спрашиваю. Представляю, как это бесит.

– Да нет, все в порядке. – Лейла улыбается. Глаза у нее темно-карие, почти черные. – Вообще-то четверняшки. Только Фиахра поглотил нашего брата еще в утробе.

– Погоди, что? – Я таращусь на Лейлу, не в силах понять, прикалывается она или нет.

– Расслабься, я шучу, – говорит она. Я выдыхаю, а Лейла продолжает: – Мы просто не в курсе, кто именно поглотил Эдха. Так родители собирались его назвать. Если бы он родился. – Она сглатывает.

– Понятно.

Мы стоим рядом и молчим, пока холодный ветер забирается нам под шапки и шарфы. Я замечаю красное пятнышко, ползущее по склону горы, словно капля крови. Возможно, это Маму на своей машине. Но какое мне дело до жуткой старухи, которая пытается со мной подружиться?

Я трясу головой и бормочу:

– Холодно сегодня.

– Ага. И ветер еще.

Наконец, подобно прекрасному железнокрылому ангелу, подъезжает автобус. Лейла с улыбкой бросает мне: «Пока» и садится с Чарли. Получается, мы теперь подруги? Или я неправильно поняла?

Автобус петляет по окрестностям Баллифрана, собирая детей из разных мест. Я с завистью думаю о Кэтлин, которая лежит себе в теплой кровати, и на ум приходит наш вчерашний разговор. Кэтлин всегда обо мне заботилась. Даже когда мы были детьми. И сейчас вспоминает в вечерних молитвах обо мне и обо всем, что меня тревожит. Прямо как добрая бабушка. Я не верю в Деву Марию, Бога и Иисуса, но приятно, что про меня не забывают. Что меня любят вот так – по-религиозному. К тому же ее молитвы вроде как работают. Когда Кэтлин о чем-то просит, это сбывается. Она искренне печется о своих друзьях – они занимают огромное место в ее сердце. Я тоже хочу завести друзей, но переезд в Баллифран как будто что-то у меня отнял. Я должна успокоиться, должна взять себя в руки. Интересно, смогу я продержаться хотя бы неделю? Обычно меня хватает дня на три, а потом я сдаюсь. Но я работаю над этим. Креплюсь изо всех сил.

Автобус останавливается в горах на полпути к школе, рядом со старой каменоломней. Брайан рассказывал, что в прошлые века здесь водилось золото и серебро. Люди приезжали издалека, чтобы выщелачивать драгоценные породы. Может, потому склоны гор со временем побледнели, хотя сами они не утратили своей величественности. И до сих пор тянутся к небу в болезненном оцепенении.

– Привет!

Девушка, чья широкая улыбка мало подходит для поездки на колеснице смерти морозным утром вторника, садится рядом со мной. У нее светлые глаза, а в волосах искрятся капли, словно она ждала автобус под дождем. Но никакого дождя нет. Сухая, озябшая земля изнывает от жажды.

Я ловлю себя на том, что беззастенчиво пялюсь на новую соседку. И наконец здороваюсь. Ее улыбка становится еще шире. Теперь она похожа на полумесяц. И выглядит странно знакомой.

– Меня зовут Уна Нун.

Какой теплый у нее голос. Я смотрю на Уну, не моргая.

– Ты новенькая? – продолжает она. – Я тоже. Недавно приехала из Франции.

Она все еще улыбается. Голос у нее низкий и чистый, вкрадчиво мягкий. Он обволакивает, словно облако, подавляя волю. Я напрягаю мышцы лица, чтобы показать зубы. Надеюсь, сойдет за улыбку.

Как она поняла, что я новенькая? Что меня выдало? Как вообще выглядят новенькие? Украдкой бросаю взгляд на свои ботинки. Вроде довольно потертые.

У Уны из Франции большие шоколадные глаза и нежная темная кожа. Она даже ниже меня и Кэтлин, а ведь в нас всего полтора метра росту. Уна смотрит на меня сквозь пушистые ресницы. Волосы у нее густые и волнистые. Она девушка с пышными формами, но шея у нее тонкая, можно пальцами обхватить. Почему-то я чувствую желание ее защитить. Я хочу заботиться об Уне, прятать у нее под кроватью баночки с секретиками. Хочу предостеречь ее. Это опасное место. Здесь повсюду маленькие трупы и пустые гнезда.

Уна рассказывает мне о Франции и о переезде в Ирландию, делится первыми впечатлениями о Баллифране. Ей по душе местные пейзажи. У них за домом пруд, ее отец там рыбачит, а Уна плавает. Вода теплая по сравнению с температурой воздуха. Услышав это, я вскидываю бровь – на мне два свитера и теплое пальто. В такую погоду «теплее воздуха» не значит «теплая».

– А вот и нет, – говорит Уна и кладет руку мне на локоть. – Тебе стоит как-нибудь попробовать.

– Звучит неплохо, – почти искренне отвечаю я.

Уна умеет убеждать. Она такая дружелюбная, особенно на фоне угрюмых и неприветливых баллифранцев. Не хочу, чтобы ее теплая улыбка разбилась об их холодный прием. Почему-то в присутствии Уны во мне крепнет уверенность в своих силах. В моей жизни появилась маленькая очаровательная француженка, которой я должна подставить плечо. Ради нее я стану общительной, буду здороваться с людьми и вести себя нормально. И никогда не заговорю о барсуках.

– Уна ведь не французское имя? – Подозреваю, я далеко не первая, кто это замечает.

– Я наполовину ирландка. Моя мама из Франции, а отец отсюда…

Она говорит «отьец», как француженка из какого-нибудь мультфильма. И это до невозможности мило. Интересно, у нее есть запасная ручка?

– Мы переехали сюда, потому что здесь больше места. Мы хотим быть свободными. Во Франции с этим… проблемы.

Я не понимаю, о чем она говорит. Может, они гугеноты? Или нудисты? Потом меня осеняет, что речь, скорее всего, идет о расизме. Я не знаю, каково быть темнокожей во Франции. Да и в Ирландии, если уж на то пошло.

– Какие проблемы? – спрашиваю я.

Рука Уны все еще лежит на моем локте. Она мягкая и теплая. Это приятная тяжесть. Я смотрю на ее пальцы и медленно сглатываю.

Уна какое-то время пристально глядит на меня, а потом принимается рассказывать о людях, которые не понимают ирландскую культуру, о том, что ее мать – художница и для творчества ей нужно дикое место с выразительным пейзажем. Что-то беспокоит меня в ее манере строить фразы. Они звучат неестественно по сравнению с тем, что Уна говорила раньше на другом языке, которым она владеет практически идеально. Дело не в словах, но в том, что слышится за ними. Как будто теперь Уна прикладывает усилия, чтобы их произнести.

Шоколадные глаза встречаются с моими, и я вижу в них вкрапления синего.

Она называет свою маму «художницей», не «художником».

И снова улыбается мне.

Я хочу, чтобы мы стали подругами.

– Мы тоже недавно сюда переехали. Мама вышла замуж за Брайана. Он из Баллифрана, как и твой папа.

– Я слышала о Брайане, – говорит Уна. Разумеется, она слышала. Потому что он местная знаменитость, а еще суровый человек. – Ты живешь в…

– Замке, – неловко заканчиваю я.

Невозможно сообщить о том, что ты живешь в замке, и не показаться при этом титулованной засранкой. Хотела бы я убежать и спрятаться где-нибудь с моими пакетиками с солью и остатками гордости. Но бежать некуда. Даже до моего огромного замка нужно ехать в автобусе. Да, мне не помешал бы личный самолет. Или Хиггинс, которого можно в случае чего позвать на помощь.

Когда начинаются уроки, я вздыхаю с облегчением. Потом понимаю, что рано обрадовалась. Нас очень мало, из-за этого приходится больше общаться. Отвечать на вопросы. Если кто-нибудь болтает или передает записки, остальные обязательно замечают. Уну ребята из Баллифрана встретили гораздо теплее, чем нас с Кэтлин, и я прекрасно понимаю почему. Она луч солнца в человеческом обличье. Во время ланча они сразу принимают ее в компанию. В чем же секрет? Может, в том, чтобы быть милой и не пытаться ничего из себя строить? И со мной они сегодня гораздо приветливее, чем на прошлой неделе. Фиахра, благослови, Господь, его бездонный желудок, даже хвалит мой сэндвич. Я отдаю ему половину, и он заглатывает ее в два счета. В памяти всплывают слова Лейлы о четвертом брате. Я невольно вздрагиваю.

Хотела бы я, чтобы Кэтлин была здесь. И чтобы у меня в кармане лежали лист дуба или пара ягод рябины. Мысленно одергиваю себя. Это все больные фантазии. Я не могу позволить своей сущности просочиться наружу, пока я в школе одна. Нам и так здесь непросто. Я должна постараться. Или хотя бы попытаться.

Может, если Уна будет на моей стороне, а Фиахре понравятся сэндвичи, я все-таки смогу влиться в их компанию. А пока я слушаю, как они обсуждают людей из деревни и телешоу. А еще молодежный клуб. Они прямо-таки с ума по нему сходят. Даже собирались заказать клубные толстовки, но Лон, который, видимо, спонсирует клуб, запретил даже думать об этом. Он терпеть не может толстовки, и я окончательно убеждаюсь, что хуже него человека на свете нет. Это он возглавил единоличную кампанию за то, чтобы переименовать «Молодежный клуб» в «Клуб адского пламени».

– Ну понятно, он-то уже немолодой, – ехидно замечаю я. – А сколько ему лет?

– Не знаю, – отвечает Фиахра. – Достаточно, чтобы всеми командовать. Наверное, лет двадцать.

– Похоже на то, – говорит Лейла и закидывает в рот ириску. – Если старше, то зачем ему ошиваться в молодежном клубе?

– Ради молодежи, естественно!

Фиахра фыркает со смеху, а Чарли кивает, словно я сказала что-то невероятно умное. Я улыбаюсь им.

Когда мы стоим и ждем автобус, подходит Лон. Все-таки у него до нелепости длинные ноги и шея. Он слишком высокий даже по сравнению с нормальными людьми.

– Как жизнь, Мэдди? – спрашивает он с улыбкой.

– Привет, Лон.

– Жаль, что Кэтлин нездоровится. Не могла бы ты передать ей? – Лон протягивает мне конверт и при этом смотрит на меня так, словно я – подделка. Дешевая копия Кэтлин. Очень похожая на нее, но все же не она.

Лон приваливается спиной к автобусной остановке и поджимает ногу, словно фламинго в стиле рокабилли. Он упирает руки в бока, стремясь занять как можно больше места. Я давно заметила за ним эту привычку. Лон говорит с Чарли, они обсуждают клубные дела, а я разглядываю его волосы. Готова поспорить, он тратит кучу времени на укладку. Кучу времени и геля.

– …клубы адского пламени из восемнадцатого века…

Скулы у него до того острые, что, кажется, вот-вот порвут кожу. Лон явно относится к числу парней, которые втайне пользуются косметикой, чтобы сильнее походить на бога рока. Но ни за что в этом не признаются. Он наконец перестал подпирать стенку и активно жестикулирует, словно выступает в суде, а не обращается к группе школьников. Он сказал Уне, что ему нравится ее имя, и ухмыльнулся самодовольно, будто ему медаль нужно выдать за то, что он такой добрый. Точно так же он улыбается Кэтлин. Не будь она красивой, он бы даже не посмотрел в ее сторону.

– …в память об их беспокойных, мятежных душах…

Он говорит негромко, вкрадчиво. Издевается надо мной, по-змеиному усыпляет бдительность. Выпускает струйку дыма, я невольно вдыхаю и едва сдерживаю кашель.

– Лон обожает историю, – говорит Эдди.

У него на удивление приятный голос – такой везде к месту. Когда он не дрожит, то звучит довольно мужественно. Из Эдди вышел бы замечательный голуэйский парень для Кэтлин. Сильный. Надежный. Подозреваю, что Уна тоже видит Лона насквозь. Во всяком случае, она смотрит на него как на забавную статую. Статую придурка.

– Я тоже люблю историю, – говорит она с улыбкой.

Лон улыбается в ответ, даже не догадываясь, что Уна его ненавидит. Что мы обе его ненавидим. Я улыбаюсь Уне, а потом – Лону. Теперь все улыбаются, но не все знают почему.

– И я люблю. – Не самая лучшая из моих попыток поддержать беседу, но ничего не поделаешь. – Особенно времена Великого голода. Жутко увлекательно. Так интересно читать о бедах, выпавших на долю простых людей. Мне легко представить себя на их месте. Ведь если бы мы жили в те годы, то вряд ли были бы аристократами.

Мы с Уной переглядываемся и снова улыбаемся друг другу. Вы только посмотрите на меня – общаюсь совсем как нормальный человек.

– Но разве ты не живешь в замке? – спрашивает Кэтал.

Подловил, маленький пожирающий братьев ублюдок!

– Мы только переехали, – не слишком убедительно оправдываюсь я.

– Мэдлин и Каталина – падчерицы местного жителя по имени Брайан, – поясняет Лон на случай, если кто-то вдруг решил, будто я сама что-то из себя представляю.

– Ее зовут Кэтлин. Но в остальном ты прав.

Я стараюсь держать себя в руках, но в груди нарастает сердитый жар, переплавляющий привычную настороженность в нечто более острое. Сжимаю пальцы в кулаки, борясь с желанием убежать. Или влепить Лону пощечину. А лучше и то и другое сразу.

– Брайан – хороший человек. Он много делает для Баллифрана. – Лон говорит это таким тоном, словно отвешивает мне сальный комплимент. На автобусной остановке перед тюрьмой.

– Брайан классный, – подхватывает Чарли. – Он предложил заплатить за наши толстовки и за все остальное.

– Да заткнись ты со своими толстовками! – обрывает ее Лон.

– А ты не указывай моей сестре, что делать, – вмешивается Эдди. Его голос звучит на октаву ниже, в нем явственно слышится угроза.

Я вспоминаю слова Брайана о Коллинзах. Очевидно, Лон тоже – во всяком случае, он замолкает.

– В общем, он дал нам деньги, – говорит Фиахра. – А мы потратили их на пиво и батуты.

– Круто. – Я одобрительно киваю. Это действительно круто. Только интересно, сколько ребят этим летом побывали в местной неотложке.

– Брайан клевый, – тихо вносит свою лепту Лейла. – Он разрешает людям быть теми, кто они есть.

Никогда прежде я не слышала, чтобы подростки так нахваливали взрослого. Если бы я не знала Брайана, то постаралась бы держаться от него подальше. Но я его знаю.

– Да, он такой. Мама его любит. Они вроде как счастливы вместе.

На обратном пути Уна сидит рядом со мной. Мы немного болтаем (к счастью, не о Брайане), но по большей части уютно молчим и смотрим в окно. Рядом с чужими людьми мне обычно кажется, что я должна что-то говорить, иначе они поймут, что я за человек, и отвернутся от меня. Но с Уной все не так. Страха нет, есть легкость. Словно я наконец-то нашла друга. И одного мне пока хватит.

Я думаю о выражении ее лица – каким оно стало, когда наши взгляды встретились. В нем было что-то необычное. Меня будто окутало облако тепла.

Я иду с Лейлой по дороге к замку и улыбаюсь. Оглядываюсь в поисках мертвой малиновки, но кто-то ее убрал. Ни следа не осталось. Еще один день. Еще одно исчезнувшее тело.

На горы опускается вечер.

Лавровый лист

(от рака, для кожи и волос)

В замке тихо, как в могиле, ни движения, ни звука. Я зову маму и Кэтлин, но никто не отвечает. Я даже рада – не хочу сейчас рассказывать, как прошел день в школе. Снимаю ботинки, чтобы не наследить на каменных плитах, и иду на кухню. Я хочу заварить себе чай и сразу сесть за домашнюю работу. Мне нужно чем-то занять голову – наш учитель математики из тех, что учат по принципу «если я это понимаю, то и вы поймете», а меня как-то не радует перспектива рыдать от бессилия на экзамене. Кэтлин считает, что пока рано беспокоиться из-за поступления в колледж – для этого у нас будет весь последний год в школе. Но она может себе это позволить: ее интерес к медицине ограничивается экспериментами с сиропом от кашля – что будет, если выпить слишком много? (Тебя стошнит, вот что будет.)

Кучу тригонометрии спустя я отрываюсь от тетради и обнаруживаю, что на кухне сидит Маму. В руках у нее коричневая керамическая кружка с чем-то, напоминающим грязную воду с ветками.

Понятия не имею, сколько она просидела вот так, наблюдая за моими страданиями над математикой. Молча раздражая меня. Она будто шпионила. Но сейчас на ее лице написано полнейшее равнодушие. А кожа у Маму слишком гладкая для женщины, старой, как «говно мамонта», выражаясь словами Кэтлин.

Встаю из-за стола и начинаю складывать тетради и учебники в школьную сумку.

– Выпьешь со мной чая. – Матушка не предлагает, она ставит меня перед фактом.

Я опускаю голову и сажусь напротив. Матушка сама достает чашки, ложки и чайные пакетики. Она знает, где что лежит.

Вот бы здесь все переставить – просто чтобы ее позлить. Но я проглатываю это желание. Я спокойна. Я взрослый человек. Я непоколебима, как гранит.

– Сегодня приходили клиенты? – спрашиваю я, и голос выдает мое отношение к ее ремеслу. Ничего не могу с собой поделать – я трачу все силы, чтобы не дать брови ползти вверх.

– Парочка приходила.

Маму наклоняет голову к плечу, как сова. И глаза у нее – как у совы, большие и светлые. Волосы совсем седые. Лицо цвета промасленной кожи, только светлее. Она сидит засучив рукава, и я вижу, что руки у нее загорели только до локтей. Фермерский загар.

– И что же вы с ними делали? – И снова в голосе куда больше яда, чем я рассчитывала. Когда я вижу Маму, мне хочется что-нибудь сломать.

– В основном помогала им. Кроме одной женщины, которая попросила меня… – Маму поджимает губы, – почистить ее ауру. С помощью лечебных кристаллов, купленных в Интернете. Мне пришлось объяснять, что есть вещи, которыми я заниматься не буду, – жестко припечатывает она.

– И чем же вы не будете заниматься? – осторожно спрашиваю я.

– Тем, от чего нет никакого проку, – отвечает она, пристально вглядываясь в мое лицо. Такое чувство, словно она решила подсчитать количество пор.

– Я думала, вы задвигаете клиентам всю эту нью-эйджевскую чушь…

– Многие так думают, пока не узнают меня поближе. – Она делает большой глоток. Это чай, но он гуще и крепче, чем мы обычно пьем. И слаще.

– Брайан говорил, что вы занимаетесь гомеопатией.

– В самом деле? Вообще-то я травница. Мама обучала меня с самого детства. А если знаешь, что делать, и долго живешь в одном месте, люди к тебе приходят. Иногда я им помогаю. Иногда нет.

Я смотрю на чашку, которая стоит передо мной. Маму щедро плеснула туда молока, не спрашивая, люблю я чай с молоком или нет. А я ее даже не поблагодарила.

– У Кэтлин тоже есть кристаллы.

Сестра в самом деле раскладывает кусочки кварца, лазурита, юнакита и лунного камня среди статуэток Девы Марии. Но исключительно для красоты.

– Неудивительно, – говорит Маму. – Но у тебя-то мозгов побольше будет.

Я подношу чашку к губам и признаюсь Маму, что ненавижу гомеопатию.

– Глупо тратить силы на пустую ненависть, – отвечает она.

– Но гомеопатия убивает людей, – вскидываюсь я. – Я читала, что…

– Жизнь тоже убивает, – перебивает Маму. – А порой люди и сами прекрасно справляются. Это… разочаровывает.

– Я хочу стать доктором, когда вырасту.

Маму кивает:

– Значит, ты не боишься работы. Похвально. Я видела, как ты возишься с растениями. Тебе нравится лечить. – Она замолкает. – Но твоему дереву нужно больше воды. Не бойся его залить. Вода ему не повредит.

– К каждому растению нужен свой подход. Я не всегда знаю, что лучше. – Я пожимаю плечами. – Но я стараюсь.

И спасибо.

Она как-то странно двигает головой – я не могу назвать это кивком. Волосы Маму собрала в пучок, но не на макушке, как у балерин, а ниже. При этом он выглядит даже опрятнее. Ей бы пошел платок. Блузка у Маму застегнута на все пуговицы. Ногти разноцветные, но лак тут ни при чем – это из-за возни с растениями и землей.

– Как тебе деревня? – спрашивает она.

– Ничего.

– Хм… – хмыкает Маму. Она словно ждала, что я буду более многословной.

А я чувствую себя как на собеседовании при приеме на работу, когда на вопрос: «Ваши сильные стороны?» ты отвечаешь: «Я трудолюбивый», а потом под пристальным взглядом потенциального начальства судорожно пытаешься что-нибудь придумать и добавляешь: «Как барсук». В этот момент ты уже понимаешь, что провалился, и изучаешь носки своих ботинок, пока к тебе снова не обратятся.

Я была на трех собеседованиях – искала подработку на лето – и до сих пор уверена, что все три прошли кошмарно. Уж в этом я разбираюсь.

– Здесь почти нет наших ровесников. Кэтлин тяжело к этому привыкнуть. У нее всегда было много друзей.

– А у тебя?

– У меня такой проблемы нет, – говорю я и вдруг понимаю, что это правда. – Я переживала из-за школы, но там не так уж плохо. Не люблю, когда вокруг много людей.

Маму фыркает и поднимается из-за стола. Она допила чай, и рассиживаться ей некогда. Меня не покидает ощущение, что я должна почтительно пожать ей руку, перед тем как она уйдет.

«Ну как, я получила работу?» – мысленно спрашиваю я.

Маму мне по-прежнему не нравится, но теперь к неприязни примешивается другое чувство. Я опускаю взгляд на свои маленькие чистые руки. Интересно, что ждет нас в будущем? Неужели Кэтлин заведет кучу друзей, а мне останется только болтать со старухами? Неужели такой будет наша жизнь?

Чай с молоком плещется в желудке, как наваристый бульон. Я мою посуду и смотрю в окно на сад. Маму идет мимо боярышника. В сумерках я замечаю промельк крыла и блеск чьих-то глаз. Матушка хватает что-то с ветки, а потом запихивает в карман. Это была птица? Я не успела разобрать. Маму двигалась очень быстро, она кралась по темному саду, словно хищный зверь. Как ласка. Я оттираю брызги чая с белой керамики. Ставлю чашки на сушилку. И смотрю в окно до тех пор, пока не становится совсем темно.

Когда, поднявшись по деревянной лестнице, я захожу в комнату к Кэтлин, она лежит в кровати, а в руках у нее уже знакомая коричневая кружка. Почему-то это меня задевает.

– Что ты пьешь? – недовольно спрашиваю я.

– Понятия не имею. Это Маму принесла. На, понюхай.

Кэтлин вручает мне кружку, я подношу ее к лицу и делаю глубокий вдох. Пахнет шалфеем и будто бы водорослями. Аромат не сказать чтобы приятный, но какой-то правильный. Как будто противоположный отраве.

– Гадость, – тем не менее морщусь я. – И ты так просто согласилась это выпить? Оно хотя бы помогло?

– Не знаю… Я все еще чувствую себя разбитой, – стонет Кэтлин. – Голова и живот меня убивают.

– Бедняжечка, – воркую я, втайне радуясь, что дурацкое зелье Маму не сработало.

– Перестань ухмыляться, Мэдди. Она сунула мне чашку в руки, как гранату, и стояла тут, пока я не начала пить. Потом проворчала что-то и ушла. Я слишком больна, чтобы спорить с грубыми незнакомками.

– Я не ухмыляюсь. Меня она тоже угостила чаем. И дала совет по поводу растений.

– Поглядите на нее, я только заболела, а ты уже нашла себе новую подружку! – Кэтлин делает вид, что оскорблена до глубины души.

– Она мне не подружка. И кажется, она что-то замышляет.

– Тебя послушать, так все что-то замышляют.

– Но ведь это правда. Ты, например, вечно что-то замышляешь.

– Но не сегодня. – Кэтлин со вздохом откидывается на подушки. – Я слишком устала и отвратительно себя чувствую. Это место станет моей могилой.

Я прижимаю ладонь к ее лбу:

– Да у тебя жар. Хочешь, я позову маму?

– Нет. Мне нужна ты. Поспишь сегодня со мной?

– Конечно. И постарайся меня заразить. Мне нужен выходной от школы.

– Поверь мне, ты не хочешь так болеть. Это просто… буэ-э-э.

Кэтлин закрывает глаза и сворачивается калачиком.

– Кажется, я знаю, как поднять тебе настроение! – говорю я голосом продавца из пятидесятых, широко улыбаюсь и призывно поигрываю бровями.

– Прекрати. Мне и так плохо.

– Так плохо, что не поможет даже… любовное письмо от Лона? – Я размахиваю конвертом у нее перед носом, как бумажным веером в жаркий день.

– Что? – Кэтлин тут же садится на кровати. – Дай сюда.

Она перечитывает письмо дважды. Я пытаюсь заглянуть через плечо, но Кэтлин старательно его прячет.

– Что он пишет?

– Делится сексуальными фантазиями. – Настал черед Кэтрин играть бровями.

– Да ладно.

– Разумеется нет. Он же не маньяк какой-нибудь.

Я оставляю последнее замечание без ответа, и Кэтлин протягивает мне письмо. Оно совсем короткое, даже не письмо, а так, записка:

Каталина!

Сегодня мне не хватало твоего прекрасного лица. Возвращайся скорее.

Л.

– Тебе и так плохо, а теперь, наверное, и вовсе стошнит? – участливо интересуюсь я.

– Мэдди, прекрати. Это очень мило. – Она с улыбкой целует записку.

Когда я ухожу, Кэтлин снова ее перечитывает.

Я чищу зубы, умываюсь, достаю из ящика трусы и колготки на утро и возвращаюсь в соседнюю комнату, чтобы забраться к сестре под одеяло.

– Не толкайся, – ворчит Кэтлин. Она горячая как печка.

Я принимаюсь рассказывать о том, как прошел день в школе и как я пила чай с Маму, но Кэтлин в основном интересует Лон. Во что он был одет, что говорил. Я стараюсь вспомнить, но это нелегко, потому что он жутко скучный и противный. Каталина! Кому придет в голову коверкать чужое имя, чтобы потешить свое самолюбие? Это ведь даже не прозвище. Наконец Кэтлин засыпает, а я целую вечность лежу без сна, тщетно пытаясь устроиться поудобнее. Я не чувствую себя в безопасности. Нет, мне не страшно. Просто неспокойно. Что-то щелкает в водопроводных трубах. Покалывает в висках и кончиках пальцев. Плечи деревенеют, напряжение выворачивает суставы. Я привыкла к этому, как привыкла к спазмам накануне месячных. Скоро мне потребуется кое-что собрать. Ненавижу это чувство. И себя ненавижу.

Перед отъездом мама отвела меня в сторону, чтобы посмотреть, что осталось в моей комнате.

– Мэдлин, ты же понимаешь, что это ненормально?

Я кивнула.

Я правда понимаю.

Сворачиваюсь в клубок, закрываю глаза, впиваюсь ногтями в мягкую подушечку под большим пальцем и принимаюсь считать до тех пор, пока не становится легче. Кэтлин со стоном наваливается на меня и просыпается. От нее пахнет болезнью. Липкими от пота руками она гладит меня по спине и болтает обо всем на свете – пересказывает сплетни о наших знакомых, фантазирует о том, что бы хотела надеть.

И словно снегом укрывает мою тревогу этими восхитительными глупостями. Я знаю: она не замолчит, пока я не усну.

Мне снится лес, где земля усыпана не листьями, а выпавшими зубами. Когда я наклоняюсь, чтобы к ним прикоснуться, они тают под моей рукой. А еще мне снится Маму.

Мир огромный и мягкий. А еще очень жестокий.

Полынь обыкновенная

(снимает спазмы)

Утром перед школой я жалуюсь маме на Маму:

– Почему она все время торчит у нас на кухне? У нее ведь свой дом есть. – Я отправляю в рот кусок круассана – свежего, еще теплого. – Погоди-ка, ты сама это испекла?

– Нет. Сюда переехала семья из Франции. Брайан сходил с ними познакомиться и вернулся с круассанами. Их испек отец семейства. Он ирландец, но печь умеет.

– А… это, наверное, отец Уны, – без задней мысли говорю я.

– Кто такая Уна?

– Новенькая в школе. Она вроде ничего.

– Ты погляди-ка, – улыбается мама. – Заводишь друзей?

– Одна близняшка пала, вторая восстала. – Я наливаю кофе в термокружку, чтобы взять с собой в автобус.

– Бедная твоя сестра. Черная смерть сразила ее в самом расцвете лет.

– Мам, ты злая, – с укоризной замечаю я. – Кэтлин на самом деле болеет.

– Знаю, – отвечает мама. – И откровенно этим наслаждается. Посмотри, что она мне вчера прислала.

Мама сует мне под нос телефон. На экране сообщение от Кэтлин: «Пожалуй, я бы чего-нибудь съела. Если бы ты приготовила мне тосты вот такого оттенка». Фотография тоста прилагается.

– Господи боже.

Моя сестра настоящее чудовище.

– С первого раза нужный оттенок у меня не получился, – продолжает мама, – так Кэтлин нашла в себе силы встать со смертного одра и вернуть заказ на кухню…

Я смотрю на нее раскрыв рот, как удивленный котик из Интернета.

– Я понимаю, что мы теперь живем в замке, но это не значит, что Кэтлин должна вести себя как принцесса.

– Как будто она раньше вела себя по-другому, – вздыхаю я. – Мне пора, а то на автобус опоздаю.

– Я поговорю с Брайаном, – обещает мама, провожая меня до двери.

Вот только я не знаю, о ком она собирается с ним говорить – о Маму или о Кэтлин.

День проходит довольно скучно. За ланчем я сижу с ребятами из Баллифрана и слушаю, как они обмениваются шутками для своих. Переглядываюсь с Уной – все-таки мы с ней обе новенькие и пока не до конца освоились. Я пытаюсь на корявом французском поблагодарить ее за круассаны, но выходит что-то вроде «я съела чудесный подарок твоего папы». Уна не понимает, о чем речь: отец не сказал ей, что угостил Брайана круассанами. Теперь я мечтаю провалиться сквозь землю. Нужно было попросить Кэтлин на меня покашлять. Уж лучше умирать от простуды, чем вот так сгорать со стыда.

Но в автобусе Уна садится рядом, и хочется верить, что она не считает меня больной на всю голову. Или ей нравятся больные на всю голову. Мы непринужденно болтаем, и я наслаждаюсь тем, что мне не приходится судорожно придумывать, о чем спросить и что сказать. Я просто слушаю и говорю. Как обычная девушка, у которой наконец появилась подруга. Уна – просто подарок небес, и я им искренне благодарна. Она согревает меня своим теплом, и я чувствую, что важна сама по себе. Надеюсь, она чувствует то же. Не удивлюсь. Когда Уна выходит из автобуса, она машет мне на прощание и только потом разворачивается и уходит. Для меня это имеет огромное значение.

На нашей остановке стоит Брайан. Он ждет меня с чашкой чаю. Вернее, с двумя – одна для Лейлы. Она благодарит его так, словно в чашке жидкое золото.

– Я подумал, что будет здорово пройтись вместе, – говорит Брайан, когда Лейла поворачивает к своему дому.

Я киваю – спасибо.

Повисает неловкое молчание, я отпиваю чай. Идеально – горячий, крепкий и молока ровно столько, сколько я люблю. И даже не пришлось посылать Брайану кучу фотографий, чтобы объяснить, как его готовить.

– Твоя мама сказала, ты спрашивала насчет Маму. И я решил, что лучше мы прогуляемся и все обсудим. С Маму никогда не угадаешь, где ее встретишь. Она как кошка.

Я улыбаюсь:

– Идет, куда вздумается.

– Маму всегда так делала. Замок ведь и ее дом тоже. Ей многое пришлось пережить.

– Вы с ней родственники?

– Она дальняя родственница моего отца. В молодости уехала из Баллифрана, а потом потеряла все и вернулась. Мы дали ей крышу над головой, потому что она член семьи.

– Как грустно, – говорю я. Мне и в самом деле жаль Маму.

– Да уж, – соглашается Брайан. – Все эти годы она помогала местным. И заботилась обо мне после смерти отца. Мне тогда было нелегко. – Он сглатывает, кадык ходит вверх-вниз. Улыбается уголком губ. – Но я не только поэтому хотел с тобой прогуляться. Иногда легче поделиться горькой правдой, если говоришь о других вещах…

Я неловко глажу его по локтю. Сейчас самый подходящий момент для того, чтобы обняться, но, подозреваю, ни мне, ни Брайану это не понравится.

– Мой отец был очень, как бы сказать, авторитарной личностью. И долгие годы я жил один. Настоящее чудо, что я встретил Шейлу и вас с Кэтлин. Но у старых людей свой взгляд на мир. Они боятся перемен. А тут я женюсь, люди из деревни начинают реже заглядывать в замок, и Маму чувствует… Даже не берусь гадать, что она чувствует. Но я хочу, чтобы мы были к ней добры. К ней и друг к другу.

– Понятно. – Я медленно киваю.

– Ты чуткая и отзывчивая, Мэдлин, – продолжает Брайан. – Но я не хочу, чтобы тебе было неуютно в собственном доме. Поэтому, если вдруг между тобой и Маму возникнет недопонимание или из-за нее ты почувствуешь себя неловко, надеюсь, ты придешь и расскажешь мне.

У Брайана странный, напевный выговор. Мы думали, что все в Баллифране будут так говорить, но нет. Только Брайан.

Я думаю о Матушке, о том, что значит потерять все. Мне вдруг становится жарко в пальто. Хочу раздеться, пойти на кухню и выпить чая. Брайан рассказывает мне то, что я должна знать, но у меня голова идет кругом.

Брайан берет меня за руку:

– Мэдлин, у тебя лицо красное. Ты хорошо себя чувствуешь?

– Я…

– Видимо, зараза, которая свалила Кэтлин, и до тебя добралась. А тут я со своими прогулками на холоде. Прости, пожалуйста.

– Все хорошо, Брайан. Я рада, что мы прогулялись.

Он улыбается:

– Я тоже. Если я вдруг переусердствую в своем стремлении стать образцовым отчимом, ты дай мне знать, ладно? Я в этом деле новичок.

– Но у тебя отлично получается. – Я поднимаю чашку с чаем. – Это тянет на золотую звездочку.

– Спасибо, Мэдлин.

Я думаю об одиноком мальчике, каким был Брайан, и о женщине, потерявшей все и вернувшейся в родную деревню. Глажу кончиком пальца пакетик с солью, который лежит у меня в кармане. Нам всем нужно утешение. Нужны вещи, которые оградят нас от беды. Чем больше людей я узнаю, тем отчетливее понимаю, что каждый из нас по-своему сломлен. Неужели в этом и заключается суть взросления? В том, что мир снова и снова тебя ранит.

Брайан уходит в свой кабинет, ему нужно разобрать какие-то бумаги. Я отправляюсь на кухню. Мама готовит ужин. Нарезает тонкими ломтиками красный болгарский перец. Затем смахивает ломтики в миску и принимается за лук.

– Будешь делать уроки? Или поможешь мне? – спрашивает она.

Я отвечаю утвердительно на оба вопроса. И чувствую себя лучше, чем за весь день.

За ужином я сыплю немного соли на ладонь. Смотрю на нее. Пальцы до сих пор горят. Видимо, я все-таки заболела – меня по-прежнему лихорадит. Сердцебиение замедляется, когда я сжимаю белые крупицы соли.

Мама глядит на меня с потаенной тревогой:

– Дорогая, выброси это. Не нужно.

Я делаю, что велено, ощущая себя каким-то уродцем. Маму копается в саду. Полагаю, хоронит одного из своих многочисленных недругов. В голове звучат слова Брайана. Мне следует быть добрее. Закончив, Маму уходит – прямая спина, гордая осанка. Вместо соли на моей ладони пустота. Я возвращаюсь к столу.

И ем, почти не ощущая вкуса еды.

Осина

(подстилка, топливо)

Соль. Я просыпаюсь в темной комнате, ощущая жгучую потребность в соли. Столбики моей кровати вонзаются в ночь, подобно стволам деревьев. Веток я не вижу. Пустое гнездо за моим окном ждет. Я должна на него посмотреть. Должна к нему прикоснуться. Опускаю босые ноги на пол и вздрагиваю от того, какой он теплый. Пол с подогревом, напоминаю я себе и различаю тихое рычание в глубине. Можно вообразить, что я ступаю по огромному спящему зверю.

Распахиваю окно и тянусь к крохотному гнезду. Внутри него крохотное яйцо. Круглое, как капля воды, и холодное, как камень. Тяжелое на ощупь. На дворе зима. Горный ветер впивается в кожу. Побаюкав яйцо в ладонях, я забираю его в комнату и закрываю окно. А ночь пусть подождет снаружи.

Кремовая скорлупа покрыта рыжими крапинками, будто смазанными каплями крови. Я закрываю глаза. Ветер бьется в стекло. Как одиноко умирать здесь, когда вокруг никого. Вот ты человек, а вот всего лишь тело. Улика. Тебя исследуют и изучают. Яйцо теряется в моей руке. Я дотрагиваюсь до него пальцем, и оно рассыпается в пыль, совсем как крылья бабочки из моего детства. Тогда я еще не знала, что некоторые вещи трогать не стоит. Мельчайшие частицы опускаются на пол, подобно пеплу. Уже не угадаешь, чем они были мгновение назад. Жизнь обратилась в смерть.

Жажда соли снова напоминает о себе.

Обычно мне удается сдерживать ее до наступления утра, но порой она оказывается сильнее меня. Это как с переполненным мочевым пузырем – не всегда можно потерпеть. К тому же мне грозит реальная опасность. Вернее, она станет реальной, если я не получу то, что мне нужно. Иногда случается что-нибудь плохое. Я режу палец острым ножом, когда чищу овощи для салата. Или оступаюсь и падаю с лестницы. Порой это происходит с Кэтлин. Или мамой. Я убеждаю себя, что это лишь совпадение, пока тягостная тревога не начинает снова расти внутри, напоминая о том, что я в глубине души и так знаю.

Господи, я же собираюсь стать доктором. Это лишено всякого смысла. И часть мозга, отвечающая за логику, полностью с этим согласна. Но есть и другая часть. Древний рептилий мозг, сидящий в самой глубине. Я мотаю головой. Соль поможет мне почувствовать себя лучше. Поможет успокоиться и уснуть.

Накинув махровый халат, я бегу вниз по лестнице – одной, второй, третьей, – а потом через кухню. Когда мы уезжали из Корка, дом, лишенный вещей, которые делали его нашим, показался мне слишком большим. Этот замок доверху заполнен вещами – и нашими, и чужими, – но все равно в нем слишком много свободного пространства. Чувства – это не факты, твержу я себе. Здесь я в безопасности. Это было просто яйцо. Пустое яйцо, лежавшее в пустом гнезде за моим окном. Призрак птицы, которой не суждено было взлететь. Глаза-бусинки, лоскут темного крыла. Я зажмуриваюсь, потом открываю глаза и продолжаю идти.

Я бы предпочла, чтобы в замке было поменьше предметов с глазами. Портреты, охотничьи трофеи, статуи людей, застывших будто в агонии, но при этом улыбающихся. Я думаю о Норе Джинн – она любила танцевать. У нее было лицо человека, с которым легко подружиться. Каштановые волосы, голубые глаза и веснушки. Что-то сожрало эту девочку и выплюнуло останки.

На бегу я задеваю пальцами чей-то каменный локоть, холодный и гладкий. Мрамор – в каком-то смысле потомок известняка. Мы крадем его у земли и облекаем в человеческую форму.

Серебряный ломтик месяца глядит в окно. Я продолжаю двигаться вперед, петляя по коридорам. Стараюсь ступать как можно тише – мама взбесится, если узнает, что я устроила. Она ненавидит ненормальную часть меня. Но я не могу с собой совладать. Просто не могу. Я уже почти на месте. Мысль об этом успокаивает.

Кухня Брайана примыкает к садику, где растут целебные травы. Наверное, через него Матушке удается незаметно проникать внутрь. Как и многое в замке, кухня представляет собой странный гибрид того, что нравилось отцу Брайана. Если бы кухня викторианской усадьбы забеременела от кухни средневекового монастыря и родила бы ребенка, он был бы в точности похож на нашу кухню. Пузатая печка, широкий очаг, большой дубовый стол. Котел и каменные плиты. На подоконниках горшки с зеленью, на стенах – начищенные медные кастрюли. Я осторожно поворачиваю ручку двери, ведущей в кладовую. Она отворяется, тихонько скрипнув.

С потолка свисают вяленые окорока и связки чеснока. Стены выложены белой кафельной плиткой. На деревянных полках выстроились в ряд глиняные горшочки. Какая прорва еды. Неужели ее всегда тут столько было? Кого Брайан кормил до нашего приезда?

Одного варенья шесть видов.

– Слишком много варенья, – бормочу я, обшаривая кладовку в поисках соли.

Вот она, стоит рядом с перцем. Брайан такой же приверженец идеального порядка, как мама. Неудивительно, что они нашли друг друга.

Соль хранится в небольших красно-бело-синих коробках с металлическим носиком сбоку, чтобы удобнее было насыпать. Я беру одну и держу на весу. Впитываю ее тяжесть. Гладкость картонных боков и остроту углов. Тревога не унимается. Я беру с полки еще одну коробку. И еще. Я хочу забрать всю соль. Всю, что есть в кладовке. Может, тогда ее хватит, чтобы унять мой глупый порыв.

Хотя нет, мне нужно больше. Больше.

Теперь, когда я держу в руках три коробки с солью – по одной для меня, мамы и Кэтлин, – внутри как будто что-то сглаживается. И на полке много осталось – почти незаметно, что я здесь похозяйничала. Я кладу соль на стол, включаю чайник. Обрываю несколько листиков с растущих на подоконнике кустов мяты и шалфея и разминаю их ложкой в чашке. Тело гудит, наэлектризованное беспокойной энергией. Я слишком взвинчена, чтобы подстегивать себя кофеином. Когда на меня нападает жажда собирательства, я не нахожу себе места. И это нервное возбуждение не унять бегом или приседаниями. Все мое существо будто готовится к драке. Вот на что это похоже.

Мыслить трезво. Научный подход. Ничего со мной не случится.

Из-за яркого света окно, выходящее в сад, кажется залитым чернотой. Снаружи что-то движется. Я выключаю свет и целую вечность вглядываюсь в ночь. Это с равным успехом мог быть и человек, и лиса. Или призрак, рожденный моим воображением. В небе мерцают яркие звезды. Тускло сияет узкая полоска месяца. Я как струна, натянутая до предела. Чайник щелкает – вскипел. Включаю свет, и сад снова погружается во тьму.

Опускаю жалюзи, заливаю листья кипятком и дую, чтобы отвар поскорее остыл, хотя знаю, что это не поможет. Мысленно напеваю: «Соль, соль, соль, соль, соль».

И снова дую.

Что важнее – поспать перед школой или не сойти с ума?

Хотя, боюсь, выбора у меня не осталось. Добавляю в чай щедрую ложку меда, еще раз разминаю листья и начинаю размешивать.

По часовой стрелке?

Нет, против часовой.

Три оборота против часовой стрелки. Или семь.

Я возвращаюсь наверх, заботливо прижимая к груди соль. Тихо проскользнув в комнату Кэтлин, кладу заветную коробочку под кровать. Затем спешу к маме, в противоположное крыло замка. В коридорах темно, завитки лепнины убегают под потолок. Я слышу гудение пауков, плетущих паутину.

Мои чувства обострились до предела, все вокруг стало ясным и четким.

Не знаю, радоваться этому или бояться.

Мама крепко спит рядом с Брайаном. Я здесь незваный гость.

Она не одна. Одеяло сползло, обнажив грудь Брайана, и в лунном свете я вижу какие-то надписи на его коже. Шмыгнув носом во сне, он прижимается к маме. Я опускаюсь на корточки и кладу соль под кровать.

Когда я выпрямляюсь, все выглядит именно так, как должно. Игра света. Иду к себе, ощущая, как усталость вытесняет напряжение. Я могла бы проспать неделю, но у меня осталось всего три часа. Лучше, чем ничего. Забираюсь в кровать и натягиваю одеяло.

До меня доносятся звуки ночного Баллифрана: шелест опавших листьев, лязг водопроводных труб, вопли совокупляющихся кошек (или лисиц). Кэтлин они забавляют, но я их терпеть не могу. Не могу избавиться от мысли: а вдруг это ребенок кричит? Потерявшийся ребенок, которому страшно и больно.

В детстве у нас была книга сказок, оставшаяся от папы. Она принадлежала ему, когда он был маленьким. Некоторые сказки были веселыми, а некоторые – довольно жуткими. Помню, там говорилось о ведьме, которая жила в избушке на курьих ножках. В полудреме мне кажется, что у этой ведьмы лицо Маму.

Она заманивала к себе маленьких девочек. Иногда помогала им, а иногда съедала. Она сама решала, как поступить. Сила была на ее стороне.

И пока не войдешь в ведьмину избушку, не узнаешь, что тебя ждет.

Баба-яга, Аойфе из легенды о детях Лира, мистер Лис, даже Дева Мария. Сильные мира сего, которых нужно умаслить. У каждого из них свои тайны. Как и у Баллифрана. Здесь каждый человек – как закрытая дверь.

Нам следует быть очень осторожными.

Ольха

(для постановки диагноза)

Проснувшись утром, я обнаруживаю, что Кэтлин уже встала. Я спала так крепко, что не услышала будильник, и теперь страшно опаздываю. Натянув жуткий полиэстеровый свитер, бегу вниз. Мама с Кэтлин сидят на кухне и пьют кофе, как женщины из рекламы эспрессо. Идеальные прически, на лицах макияж. Солнечные лучи гладят их по волосам. А я вдруг понимаю, что у меня на штанине дырка, через которую видно небритую ногу.

– Ты чего так поздно? – спрашивает мама неестественно бодрым голосом.

Кэтлин сидит с непроницаемым лицом. Судя по всему, они говорили обо мне. Я открываю рот – нужно же что-нибудь сказать.

– Я почти не спала, – отвечаю я и этим ограничиваюсь.

Мама намазывает мне тост маслом, я запихиваю его в рот и хватаю сумку.

– Может, все-таки заразилась от Кэтлин. – В последней фразе чуть больше яда, чем я собиралась в нее вложить.

– А мне уже гораздо лучше.

Кэтлин явно собралась идти в школу. Форма сидит на ней как влитая. К моей же прилип какой-то лист. Понятия не имею, откуда он взялся. Мама снимает его и выбрасывает в ведро.

– Посмотри на себя, – начинает она, но я не в настроении выслушивать замечания. Выражение маминого лица смягчается. – Может, ты правда заболела? Хочешь, налью тебе особого чая Маму?

Я фыркаю и заталкиваю в сумку школьный завтрак.

По пути к автобусной остановке спрашиваю Кэтлин, о чем они с мамой говорили.

– Ни о чем, – невозмутимо отвечает Кэтлин.

Я вижу, что она врет, и спрашиваю снова.

– Думаю, ты сама знаешь, – наконец сдается она. – Мама нашла коробку и разозлилась. Но нам нужно в школу, поэтому тебе нельзя расстраиваться.

– Я не могу расстраиваться или не расстраиваться по собственному желанию. Это так не работает.

– Понимаю, – говорит Кэтлин. – Но мама опять завела шарманку о том, что ты странно себя ведешь, устраиваешь беспорядок и что тебе нужно пойти к психологу. Мы это уже сто раз слышали.

– Да, – вздыхаю я, и наши с Кэтлин взгляды пересекаются.

Ее глаза точь-в-точь как мои – та же форма, тот же цвет, – но за ними прячется совсем другая душа. Я вижу, как сестра беспокоится обо мне. Дело не в соли – за это она меня не осуждает, – а в наших с мамой разногласиях.

Я чувствую, что после школы меня ждет непростой разговор, и заранее переживаю. В горло как будто затолкали стопку медяков. В животе ворочается тяжелый ком, во рту появляется железный привкус грядущих неприятностей. Я сглатываю. Нужно сменить тему. Вспомнить что-нибудь хорошее прежде, чем я начну плакать. И я рассказываю Кэтлин об Уне. О том, какая она красивая, умная и как она плавает в пруду за домом.

– Кажется, она та еще зануда, – беспечно замечает Кэтлин.

– Вот и нет. Когда она рядом, у меня получается общаться с людьми. И они меня слушают!

Грустно, конечно, что для меня это – повод торжествовать, но глупо отрицать очевидное.

– Прогресс! – Глаза Кэтлин сияют. – Я тобой горжусь. А что-нибудь странное в школе случилось?

– Выяснилось, что Лон заправляет молодежным клубом. С батутами и выпивкой. – Поджимаю губы, ясно давая понять, что я невысокого мнения об упомянутом заведении.

Кэтлин проверяет телефон. После нашего отъезда из Корка все ее друзья перессорились. Кэтлин была отличным «клеем», который не давал остальным сближаться и/или становиться врагами. А теперь все поделились на группы, и каждая пытается перетянуть Кэтлин на свою сторону. Для нее это лучше, чем Рождество. Я наблюдаю за тем, как сестра просматривает сообщения, печатает, отправляет. Потом делает селфи с крайне недовольным выражением лица. И наконец вспоминает о моем существовании.

– Выпивкой? – переспрашивает она. Кэтлин так предсказуема.

– Да. Посмотри на себя. Не терпится надраться?

– Еще как не терпится, – отвечает Кэтлин и начинает пританцовывать в подтверждение своих слов.

Отлично, теперь у нас есть танец в честь выпивки. И он не лишен изящества.

– Мы должны присоединиться к этому… Как ты его назвала? – Она вопросительно смотрит на меня.

– Молодежный клуб.

– Фу, – кривится Кэтлин. – Нужно придумать название получше. Что-нибудь с перчинкой.

«Пожалуйста, только не это», – мысленно прошу я. Но вслух говорю:

– Конечно! Мама придет в восторг, когда узнает, что мы присоединились к «Ассоциации роковых адских оргий».

– Не подходит. Слишком длинное.

– Можем выкинуть «роковые», останутся просто адские оргии! – огрызаюсь я.

– Уже лучше, – ухмыляется Кэтлин. – Но нам определенно стоит присоединиться к этому клубу. Только если у них не принято носить клубные толстовки. Терпеть их не могу.

«Чарли это не понравится», – думаю я. Удивительно, как сильно все изменилось за пару дней.

– А что плохого в толстовках? У тебя их четыре штуки.

– Мне нравятся те, что на молнии. – Кэтлин для наглядности показывает, как застегивается, словно я не знаю, что такое молния. – Но нам не дадут выбрать цвет. К тому же я не люблю быть как все.

– Вот уж правда. А мне нравятся толстовки. В них тепло и безопасно и можно вообразить себя черепахой во флисовом панцире. Баллифрану не помешает капелька уюта.

– Ненавижу мерзкий холод. Ты только погляди на деревья, они все обледенели. Что это вообще? Эй, что ты за дерево? – Кэтлин пинает ближайший ствол.

Как грубо.

Потом она смотрит на меня, и я понимаю, что мы обязательно присоединимся к молодежному клубу. И я, возможно, его возненавижу.

– Деревья ни в чем не виноваты, Кэтлин, – вздыхаю я. – Не обращай на нее внимания, славный дуб. – Я ласково глажу шероховатый ствол.

До остановки осталось идти совсем немного.

– Знаю, – отвечает Кэтлин. – Но нам нужен этот клуб, Мэдди. Мы не можем томиться в замке, как призраки непорочных невест. – Она взъерошивает волосы. – У меня и сорочки подходящей нет. Такую по телефону не закажешь.

– Ты права. – Я засовываю руки поглубже в карманы. – Просто я как представлю, что придется со всеми общаться… Со всеми этими людьми. – Я машу рукой в сторону Лейлы, которая стоит к нам спиной. – Ты только посмотри. ПОСМОТРИ НА ЭТО.

– В чем дело? – оборачивается Лейла.

Кэтлин отвлекает ее рассказом о разворачивающейся в Корке драме. Лейла вежливо слушает, как люди, которых она знать не знает, старательно портят друг другу жизнь, при этом делая вид, что все в порядке. Чтобы никого не обидеть.

Сегодня место рядом со мной занято Кэтлин, так что Уна садится впереди и болтает с нами, перевесившись через спинку, пока водитель не рычит, чтобы она пристегнулась. Уна закатывает глаза, но подчиняется.

Кэтлин одними губами произносит: «Зануда», а я едва слышно шепчу ей: «Заткнись». Неужели она не заметила, какая Уна потрясающая? Она что, не видела ее лицо и волосы, не слышала, какой у нее дивный голос? Волосы у Уны мокрые; она зарывается в них пальцами, а потом вытирает ладонь о школьную юбку. Не так уж важно, что Кэтлин думает о ней. Я не в восторге от всех, кто нравится Кэтлин.

И в особенности от долговязого типа, который, словно паук, притаился на остановке, выжидая, когда подъедет автобус. Лицо Кэтлин озаряется улыбкой. Расталкивая остальных, она бежит к выходу, словно этот Лон сделан из шоколадного торта и билетов на концерт. От того, как они смотрят друг на друга, мне становится не по себе. Будто они жутко голодны. Как и моя утренняя тревожность, такого рода взгляды не предназначены для посторонних глаз. Кэтлин даже не замечает, как я прохожу мимо вместе с толпой школьников. А я со вздохом слежу, чтобы никто не занял ее место в классе. Все хорошо. Все просто отлично.

Уроки проходят как обычно, а во время ланча Кэтлин спешит к Лону, который ждет ее у ворот школы, словно заправский педофил. Я могу только догадываться, о чем они говорят, но Кэтлин возвращается раскрасневшаяся и с улыбкой. После занятий Лон снова караулит Кэтлин и долго-долго обнимает, пока она наконец не садится в автобус. Когда мы отъезжаем, они провожают друг друга взглядами – это выглядит странно сексуально и вместе с тем отталкивающе. Пожертвовав возможностью сидеть рядом с прекрасной Уной, я обрекаю себя на поездку бок о бок с Кэтлин, которая всю дорогу строчит эсэмэски Лону, а меня едва замечает. Я достаю книгу и пытаюсь сосредоточиться на словах, хотя обида на сестру очень мешает. Уна ловит мой взгляд между спинками сидений и словно спрашивает:

«Все в порядке?»

Я киваю и выразительно закатываю глаза: «Она всегда такая».

Это правда. Кэтлин забывала о моем существовании на вечеринках, на прогулках в парке, а один раз – в лодке двоюродного брата ее друга Джона. В такие моменты она слишком занята собой. Вот почему я завела привычку носить в сумке книгу – и еще одну на всякий случай. Но… Просто… У меня тоже были друзья и своя жизнь, но я всегда знала, что нет никого важнее Кэтлин. А сейчас я вижу, как Лон с каждым днем все больше занимает ее мысли. Я не могу выразить словами, что именно меня беспокоит, но я чувствую себя лишней. И это глупо, потому что между ними еще ничего не произошло. Но раньше у Кэтлин ни разу не было парня, с которым она так много общалась. Парня, с которым ей интересно разговаривать, а не которого интересно обсуждать с подругами. Поэтому мне страшно. Ведь без нее я останусь в Баллифране совсем одна.

Но я не могу признаться Кэтлин. Она решит, что я жалуюсь, а мне нужно, чтобы она была на моей стороне, ведь впереди у меня разговор с мамой о том, какая я неправильная. Я в самом деле с изъяном, но природе свойственно несовершенство. Автобус останавливается, и мы с Кэтлин и Лейлой выходим.

– Не хочешь зайти к нам в гости? Чая попьем, – неожиданно предлагаю я.

В карих глазах Лейлы мелькает удивление.

– Нет. Прости, но у меня дела.

– Тогда как-нибудь в другой раз?

– Хорошо. – Лейла улыбается и поворачивает к дому.

Как она умудряется так быстро ходить на своих длинных ногах? Это противоестественно. Фиахра и Кэтал по-прежнему ездят в школу и обратно на велосипедах, хотя теперь, когда горные дороги покрыты пленкой льда, это выглядит опасной затеей.

Я бы, во всяком случае, не стала бы рисковать.

Кэтлин до сих пор пялится в телефон. Кажется, она даже не слышала, о чем мы говорили.

– Кэтлин? – окликаю сестру.

– Мм?.. Секунду, – отвечает она и продолжает печатать, пока мы идем по дороге к замку.

Хотя мы шагаем друг за другом, мы не вместе. Взгляд цепляется за сухой лист платана. Он болтается на ветке, скорчившись, словно от боли. Будто его там повесили в наказание. Я протягиваю руку и срываю беднягу.

Он слишком слаб, чтобы сопротивляться.

Бузина

(от ревматизма, гриппа, травм)

Вернувшись из школы, мы садимся обедать с мамой. Она приготовила отбивные. У моей в центре маленький костяной кружок, полный костного мозга. Я подношу его ко рту и высасываю содержимое. На вкус как кровь, смешанная с жиром. Мама отрывает зубами кусочки от ломтика баранины, насаженного на вилку. Мясо нежное, мягкое, коричневое по краям и почти розовое в серединке. Я думаю о жизни, которую мы отняли. А может, и не одну. О пасущихся в горах овцах, о блохах и грязи, о печальных мордах. Такое чувство, что это их мне нужно проглотить.

Мама сегодня рылась на чердаке – разбирала вещи. Она хочет сменить обстановку в замке, добавить капельку экстравагантности и ложку с горкой уюта. Наверное, мама просто ищет чем себя занять. Все-таки бойницы и зубцы мало вяжутся с уютом.

– Мне хочется чем-то заняться, – говорит мама, повторяя мои мысли. – Я не скучаю по работе, но скучаю по делам. Мне нужен какой-нибудь проект.

– Смена обстановки – отличная идея, – поддерживает ее Кэтлин. – Может, Брайан разрешит тебе воспользоваться быстрым Интернетом в своем кабинете, чтобы погуглить красивые замки.

– Даже не знаю, – с сомнением произносит мама. – Он не любит, когда туда кто-нибудь заходит. Я на днях принесла ему чай, так он аж подскочил. – Она улыбается и закатывает глаза.

Кэтлин встает из-за стола.

– Мне нужно сменить тампон, или этот замок утонет в крови, – объявляет она. – Приятно иногда посидеть без Брайана. Я могу говорить о своих месячных. Не думайте, что я занимаюсь самоцензурой, просто нужно постепенно приучать его к таким вещам.

– Давай ограничимся одной неловкой темой зараз, – прошу я.

Странно, что у меня нет месячных. Обычно наши с Кэтлин циклы пугающе совпадают. Месячные начинаются в один день. Внутри растет тревога. Я завариваю себе крепкий чай. С нами что-то не так. Это место нас отвергает.

Мама прерывает мое внутреннее беспокойство своим, внешним. Обрушивает на меня смесь раздражения и заботы. Не будь странной, почему ты такая странная – все сразу.

– Мэдлин?

Я сглатываю, прекрасно понимая, о чем речь.

– Я все убрала. И больше не хочу возвращаться к этому разговору.

Вечно мама раздувает из мухи слона. Я не принимаю наркотики, не занимаюсь сексом. Почти не пью. Прилежно учусь, почти не ругаюсь с ней и с Кэтлин. Фактически, соль – единственный повод для переживаний. Маме радоваться надо, а не отчитывать меня.

Кэтлин вприпрыжку возвращается на кухню:

– Заткнута надежно, как фаянсовая раковина!

– Кэтлин, – вздыхает мама.

– Не заставляй меня стыдиться своего тела. Я лунокровное чудо и не намерена молчать в угоду таким, как ты.

– Точно, мам. Тебе следует с бо́льшим уважением относиться к ее критическим дням.

Покончив с обедом, мы идем наверх, чтобы покопаться в сундуках с вещами. В Баллифране один-единственный магазин одежды, и то, что там продают, люди маминого возраста обычно надевают на свадьбу. Кружевные пелерины, платья с жестким силуэтом и кучей деталей, утягивающее белье.

Я вкратце пересказываю Кэтлин наш с мамой разговор.

– Не понимаю, чего она всполошилась. Неужели боится, что ее чудесный новый муж сочтет меня сумасшедшей?

Кэтлин накидывает на плечи голубую шелковую шаль:

– Из-под моей кровати мама соль тоже убрала. Хотя ее не касается, что моя сестра делает в моей спальне посреди ночи, когда я крепко сплю.

– Теперь я чувствую себя совсем чокнутой, спасибо, – тоскливо отвечаю я.

– Забей на них, Мэд, – советует Кэтлин. – Нам тут торчать еще два года. Как раз хватит времени, чтобы заделать Лону ребенка и свалить в колледж, оставив его рыдать над пинтой пива.

Я откидываю крышку сундука, в котором обнаруживается куча старых мечей. Кэтлин достает парочку и протирает от пыли. Ворчит, что они совсем тупые.

– И что бы ты делала, окажись они острыми? – подкалываю я сестру.

– Сеяла бы хаос… Ух ты! Черепа!

Кэтлин в самом деле нашла сундук, полный черепов. В основном овечьих, но я вижу также парочку птичьих, собачьих, олений… и человеческий. Я осторожно до него дотрагиваюсь. Это женский череп. Сразу вспоминаю Нору Джинн. И Хелен Гроарк. Все мы в конце концов превратимся в старые забытые кости. Это лишь вопрос времени.

– Поверить не могу, что здесь хранится человеческий череп, – говорю я Кэтлин.

– Я тоже! – восклицает она. – Это потрясающе! Как думаешь, будет перебор, если мы его покрасим?

– Думаю, да. Когда-то он принадлежал человеку. Точнее, девочке, судя по форме и размеру.

Бриджит Ора, Нора Джинн, Хелен Гроарк. Чей это череп? Чью голову так и не нашли? Кэтлин трогает меня за локоть.

– Нужно рассказать об этом Брайану, – говорю я сестре. – Держать дома человеческие кости ненормально.

– Ты права, – кивает она. – Обожаю это место. Настоящий замок с привидениями.

– Ты их уже видела? – спрашиваю я.

– Порой, когда я молюсь перед сном… Ой, не надо закатывать глаза, девочка с солью!

– Уела. Продолжай.

– Так вот, порой я слышу какой-то шум. Брайан говорит, это трубы в стенах, но на трубы совсем не похоже. Скорее похоже на… чье-то прерывистое дыхание, а иногда на звук шагов.

– А я почему ничего не слышу?

– Думаю, слышишь. Тебе ведь понадобилась соль. И потом, ты меня знаешь.

Знаю. У Кэтлин всегда было живое воображение – в детстве она постоянно рассказывала о людях, которых никто, кроме нее, не видел. Они населяли ее кошмары и просачивались в явь. Молитвы помогали. Быть может, в этом кроются и корни моего странного собирательства. Так я пытаюсь защитить сестру.

Интересно…

– А ты вернула на место соль, которую забрала мама? – взволнованно спрашиваю я.

– Нет. Но, если ты снова положишь ее под кровать, я и слова не скажу. Мэдлин, звуки меня не пугают. Нам… не их следует бояться.

– А чего же?

Лицо Кэтлин делается крайне серьезным:

– Того, что Брайан заберет у нас все эти прекрасные черепа, если ты расскажешь ему про человеческий. Ох уж эти проблемы дворца убийств.

– Боже, Кэтлин, ты что, хотела украсить ими свою комнату?

– Нет, это Брайан у нас любитель подобных украшений. Вспомни сушеную голову у него в кабинете. О! Может, это череп из той головы? Вдруг они шли в комплекте?

– Иногда я не знаю, что с тобой делать. Ты страшнее всяких призраков.

– Черепа! – снова восклицает Кэтлин. Голос ее полон искреннего восторга. Как мало нужно, чтобы сделать ее счастливой. – Они будут прекрасно смотреться на моем алтаре. Интересно, а статуэтки Девы Марии у него есть?

Собственные статуэтки Кэтлин пошли на повышение – теперь у нее в комнате образовался настоящий алтарь, который разрастался с каждым днем. Она хранила на нем картины, иконы и католические открытки, чудотворные медальоны и «руки Фатимы». А теперь Кэтлин явно собралась дополнить это великолепие черепами. И главное, мама нисколько не возражает против алтаря. В ее глазах это деталь обстановки, а не симптом болезни. Потому что выглядит круто. Как и все, к чему Кэтлин приложила руку.

Интересно, что Маму сказала бы о талисманах Кэтлин? Хотела бы я посмотреть на выражение ее лица при виде алтаря. В последнее время Кэтлин серьезно увлеклась иконографией. Ей всегда нравились картинки. Красивые женщины в бело-синих одеяниях со звездами вокруг головы и змеями у ног. У нее целая коробка из-под обуви набита религиозными открытками. Только одна из них была адресована нашему папе. Остальные – маминым друзьям, а то и вовсе каким-то незнакомцам. Я видела, как однажды Кэтлин стащила открытку из дома подруги.

– Она все равно ей не нужна, – с озорной улыбкой сказала она. – Эта тетя Мэйб ей даже не нравилась.

Моральные принципы Кэтлин напоминают оптические иллюзии: иногда приходится повертеть головой, чтобы их заметить. Я помогаю ей перетащить черепа, потому я хорошая сестра.

– Если подумать, мы сейчас практически избавляемся от тела. Теперь мы повязаны, – говорю я.

– Точно. Теперь мы друзья по черепушкам. Костяные близняшки. – Сестра тащит в своих крохотных руках черепов семь, если не больше.

– Звучит, как название порно.

– И то правда. – Кэтлин задумывается и произносит с придыханием: – А вы… Вы всё делаете вместе?

Нас постоянно об этом спрашивают. Я изображаю звуки бас-гитары, а потом притворяюсь, что меня сейчас вырвет.

Когда на Кэтлин находит злобный смех, с этим ничего нельзя поделать – можно только присоединиться. Вот и сейчас мы хохочем, пока не начинают болеть ребра. Я так смеюсь только рядом с Кэтлин.

Я люблю свою сестру. Вместе с черепами, костями и прочим. Но есть вещи, с которыми мне сложно смириться. Например, с тем, что она видела очередной эротический сон. Про Лона. На этот раз Кэтлин устраивалась к нему на работу, но ее должностные обязанности оказались несколько шире, чем она думала. И тут мне пришлось ее остановить, потому что ХВАТИТ.

Вот правда, ХВАТИТ.

– Но я должна была…

– ХВАТИТ.

Кэтлин ненавидит, когда я обрываю ее на полуслове. Это ее больная мозоль. Она смотрит на меня, раздраженно прищурившись:

– Он правда так сильно тебе не нравится.

– Правда. Очень сильно.

Кэтлин улыбается:

– А я все равно его поцелую.

Желудок завязывается узлом. Я ничего не отвечаю и молча смотрю в черные глазницы черепов.

Дикая вишня

(отвар черенков усмиряет боль и останавливает кровотечение)

Я просыпаюсь вся в поту, словно после пробежки. Капли дождя яростно стучат по стеклу. Мне снились лисы, и сны эти перемежались криками. Замок расположен на возвышенности, но горы днем и ночью отбрасывают на него тень.

Когда мы рассказали Брайану о найденном черепе, он только рассмеялся. Негромко, но все же.

– Узнаю своего отца. Половину сундуков, купленных на распродажах, он даже открыть не соизволил. – Брайан протянул руку за нашей находкой. – Но на всякий случай я передам его полиции.

Он убрал череп в сумку, но прежде я успела заметить на костях бороздки, оставленные временем, а может, чем-то еще.

Луна прибывает, наливается полнотой.

На алтаре в комнате Кэтлин белеют черепа давно умерших существ.

Я моргаю и стараюсь думать о соли и безопасности.

Вся обращаюсь в слух, надеясь уловить хриплый скрежет труб.

Что за звуки слышит моя сестра, а я не могу услышать?

В Ирландии постоянно пропадают девушки. Но в новостях говорят только о «правильных» – тех, у кого есть родители и деньги, о красавицах с бледной кожей. О тех, по кому скучают. Я сама пересылала фотографии пропавших и читала объявления на фонарных столбах, стенах и мусорных баках. Одни просто приклеивали, другие заботливо упаковывали в прозрачные файлы. После дождя намокшие фотографии плакали краской на текст, распечатанный семьями или друзьями. Любящими людьми, которые в отчаянии тянули руки в пустоту.

Иногда их находят в безлюдных местах. Например, в горах, вроде тех, через которые мы проезжаем в автобусе по пути в школу. Перед моим мысленным взором возникают петляющие по склонам узкие тропки, протоптанные множеством ног. Они бегут через траву и кусты, как прожилки по листу. Так просто их не отыскать – нужно знать, куда смотреть. Или же смотреть во все глаза. С телами, наверное, дело обстоит точно так же. Не увидишь, пока не обратишь внимание.

Провожу пальцами по влажным волосам. Пропавших девушек много, словно бусин на нитке. Почему я не могу выкинуть их из головы? Это ведь не мое дело. И почему в замке так жарко? За окном царит промозглая ночь. Дождь барабанит в окно. Нужно попросить Брайана убавить отопление. Не выдержав, я сбрасываю одеяло. Взбиваю подушку, ворочаюсь с боку на бок. И вспоминаю еще одну девушку, когда-то жившую в Баллифране. Хелен Гроарк. По словам Кэтлин, люди переживали из-за ее исчезновения только потому, что она была горячей штучкой. Но сама Кэтлин в этом сомневалась. В наши дни любая станет красавицей на фото – нужно только выбрать правильный угол и фильтр.

Как легко девушка может превратиться в многоточие.

Я тянусь за телефоном.

Вот она. И вот. И вот.

Их лица появляются на экране, стоит забить в строку поиска «Баллифран». Маленькую, затерянную в горах деревеньку.

Голову Бриджит Оры так и не нашли. Только кости, волосы и клочки одежды. Я смотрю на ее фотографию. Увеличиваю, чтобы заглянуть в глаза. Тут ведь не угадаешь. Она миниатюрная. И череп в сундуке был не слишком большой. Мы с Кэтлин тоже миниатюрные. И наши черепа будут такими же.

Если что-то случится.

Исчезновения разнесены по времени. Бриджит умерла в год, когда родилась мама. Считается, что их убивали в разных местах. И разными способами. Четыре девушки – не так много. В масштабах Вселенной. Да и в масштабах Ирландии, если уж на то пошло.

Я.

Кэтлин.

Уна, Лейла.

Когда смерть обретает лицо, становится больно.

У Хелен Гроакр были роскошные темные волосы. Она расчесывала их на прямой пробор. Кожа светлая, на щеках веснушки. На фото, которое печатали на листовках, ногти у Хелен были покрашены оранжевым лаком. В день исчезновения она надела короткое фиолетовое платье. Коричневые ботинки, черные колготки. Желтое меховое пальто.

Соль под кроватью удержит призраков на расстоянии. Я выдыхаю истории, непрерывно крутящиеся в голове.

Хелен Гроарк. Друзья молились за нее. Но чего-то не хватает. Какой-то маленькой детали, которую я не могу найти. Встаю с постели. Мне нужен воздух. Глоток свежего воздуха.

Аманда Шейл. Бегу вниз по лестнице, словно в замке вспыхнул пожар.

Ищу, но не сокровище в ночи.

Нора Джинн. Хватаю в кладовке связку ключей на железном кольце. Холодные. Прижимаю их к лицу.

Бриджит Ора. На улице светло от луны и гораздо холоднее, чем в замке. Здесь я могу думать. В голове проясняется. В комнате мне почему-то жарко и хочется спать. Не спасает даже открытое окно.

Жестокие убийства, ставшие историей. Девочки, истлевшие до костей, превратившиеся в призраков. Кто-то выбросил их, как мусор. Я думаю о Кэтлин и Уне. О себе.

Мокрая, холодная трава обжигает разгоряченные ступни. Я шарю руками по растениям, и тугой узел внутри ослабевает. Мне становится легче.

«Помоги», – прошу я землю.

Что со мной не так? Слишком много всего, как крупиц соли – не сосчитать.

Базилик. Лавровый лист. Календула или ромашка.

Лавровый лист может и выжить на таком холоде. Растерянно брожу в темноте.

Нужно было взять с собой телефон. Но в нем их лица.

Я не хотела тащить их с собой. Просто не могла.

Источник света движется в мою сторону.

Тела девушек в горах, черепа на чердаке. Я наклоняюсь ниже, прижимая руки к промерзшей земле. И слышу голос:

– Мэдлин.

Это Маму.

– Мм… Здрасьте, – бормочу я в ответ.

У нее на голове налобный фонарик, вроде тех, что крепят к каскам шахтеры, только каски у Маму нет. В остальном она одета как нормальный человек. Никаких пижамок с кроликами. Я моргаю от слишком яркого света. Лица Маму почти не видно, из-за фонарика кажется, что у нее нимб вокруг головы. Она похожа на святую – покровительницу вагонеток.

– Чаю? – спрашивает Маму. И добавляет не без сочувствия: – Тебе помочь?

– Все в порядке, – отвечаю я, тяжело дыша.

– Хорошо. Тогда спокойной ночи, Мэдлин.

Я смотрю, как она растворяется в темноте сада. Шагает твердо, уверенно, как человек, который находится на своей земле. Интересно, каково это? Я закрываю лицо руками, но холод просачивается и сквозь них.

Низ живота пронзает боль.

Скоро придут месячные.

Цикорий

(выводит паразитов)

Мы с Кэтлин идем через лес. В небе догорает закат. Вокруг печальные тощие деревья. Иголки у елок побледнели от холода. Пушистый кроличий хвост мелькает в зарослях дрока и исчезает.

Лейла позвала нас проветриться. Она занимается в этих местах горным бегом – ловко скачет вниз-вверх по опасным склонам. Судя по всему, она развлекается так почти каждый вечер. Все-таки в Баллифране живут странные люди.

Я в последнее время сплю гораздо лучше. Рядом с коробкой соли теперь вода и шесть старых гвоздей. Но жажда собирательства не унимается. Мне требуется все больше предметов, чтобы успокоиться. Все больше вещей приходится прятать от мамы. Мне нужно, чтобы они работали. Я хочу сосредоточиться на учебе, пусть ради этого и придется пить чай, приготовленный Маму, – она передала его маме после того, как наткнулась на меня в саду. Все что угодно, лишь бы помогло мне остыть – по ночам в комнате меня одолевает лихорадочный жар. А когда я открываю окно, звуки в моей голове превращаются в призраков. Острые горные вершины и темные впадины долин, напоминающие пустые глазницы черепа.

Уну тоже мучает бессонница. Иногда мы говорим об этом в автобусе. Теперь на обратном пути я сажусь рядом с ней. Сегодня она надела под блузку кружевной топ, открывающий ключицы. Какая она красивая. Не в смысле «хочу быть как она», но в смысле «хочу смотреть на нее бесконечно». Поверить не могу, что Уна – моя подруга. Или на пути к тому, чтобы стать ею.

Чай Маму хранился в коричневом мешочке; на ярлычке иссиня-черная подпись: «Для вразумления».

– Она просто потрясающая сволочь! – заметила Кэтлин.

Не могу с ней согласиться, но пассивно-агрессивный чай пью теперь каждый вечер. Я готова на все, чтобы удержать нервы в узде. И вести себя как нормальный человек.

– Интересно, – размышляет вслух Кэтлин, – а нет ли у Маму чая, чтобы приворожить Лона?

– Тебе он не нужен.

– Знаю, – фыркает она. – Он меня люу-у-у-у-убит.

Это правда. Лон в самом деле ее люу-у-у-у-убит. Теперь у них с Кэтлин своя маленькая банда. Недавно я попыталась присоединиться к ним во время перекура, но Лон сказал: «Ты не куришь, так что тебе с нами нельзя». Кэтлин рассмеялась, и мне пришлось уйти. Просто возмутительно.

Она установила для Лона специальный звонок на телефоне – восхищенный присвист. Кэтлин это забавляет. Вот у них и появились шутки только для двоих. А если она не отвечает на сообщения, Лон звонит, желая убедиться, что с ней все в порядке. Жутковато, но Кэтлин нравится.

– Мэд, почему он до сих пор меня не поцеловал? – спрашивает она.

– Потому что тайком пробираться в школу, чтобы поцеловать ученицу, слишком даже для него. А может, он хочет поцеловать тебя на горящем драккаре викингов или в ракете, летящей на Луну.

Кэтлин смотрит на меня со скептическим выражением лица. Что ж, имеет право. Я плохо разбираюсь в поцелуях. Сама целовалась с пятью или шестью парнями. Я говорю «или с шестью», потому что шестой не использовал язык, хотя рот у него был открыт. Не скажу наверняка, чем мы с Полом-с-Домашней-Вечеринки занимались, но поцелуем я бы это не назвала.

– Я же не диснеевская принцесса, – вздыхает Кэтлин. – А обычная девушка. С обычными пошлыми потребностями.

– Возможно, дело не в тебе, а в нем, – предполагаю я.

Мне кажется, в этом есть рациональное зерно. На мой взгляд, Лона вообще в первую очередь интересует он сам, а уже потом все остальные.

Но Кэтлин по-своему толкует мои слова:

– Значит, он собирается с духом.

Я прикладываю немалые усилия, чтобы не закатить глаза и никак это не прокомментировать.

Мы доходим до перекрестка, обе тропинки убегают в горы. Одна налево, другая направо. Мы выбираем вторую. Она вьется между скал, забираясь на плоский уступ. Дальше дороги нет, нужно карабкаться, как альпинисту. Мы сидим и ждем Лейлу. Кэтлин прихватила с собой бутылочку виски и колу. Стащила у Брайана из шкафа – виски, не колу. Наверное, стоит кучу денег. Горький, терпкий. Мы пьем и смотрим на замок, деревья, лишайник и пряди мха. С приходом зимы овец перестали гонять на выпас. Из живых существ кроме нас тут лишь вороны. Они вечно вьются над замком, как будто знают, что тем самым добавляют ему живописности.

Кэтлин ловко сворачивает сигарету, затем еще одну. Ногти у нее отросли, закруглились. Лону нравится. Симпатично, не спорю, но не слишком гигиенично. Я кладу голову ей на плечо и любуюсь пейзажем. Все вокруг умерло, застыло до весны.

– Я здесь как в реабилитационном центре, – вздыхает Кэтлин. – Или в реалити-шоу. Такое чувство, что за мной все время кто-то наблюдает.

Кэтлин идеально подходит на роль пациентки реабилитационного центра. Только не унылой клиники для простых смертных, нет. Она бы отлично смотрелась в модном реабилитационном центре, куда отправляют знаменитостей, где можно влюбиться в какого-нибудь богатея, который будет дарить тебе острова.

– Надо попросить маму отвезти нас в Голуэй за покупками, – предлагаю я.

Кэтлин кивает, но я знаю, что наши списки необходимых вещей сильно различаются. (В моем мармеладные мишки и новая замазка.)

– Звучит неплохо. – Сестра достает телефон. – Достало торчать в деревне. Даже если бы я подружилась со всеми, кто здесь живет, у меня было бы всего девять друзей. Включая тебя. Этого мало. – Кэтлин тяжело вздыхает.

– Да уж, – говорю я, мысленно подсчитывая своих друзей.

Четверо, включая маму. Было бы пять, будь у меня побольше самоуважения. Но в реальности три с половиной – я до сих пор сомневаюсь насчет Уны.

Лейла подбегает к нам, вся раскрасневшаяся. Стряхивает влагу с «конского» хвоста и убирает волосы в высокий пучок. Лицо, словно пушком, покрыто капельками пота. Несмотря на холод, на ней надеты шорты.

– Отлично побегала, – говорит она, присаживаясь на уступ лицом к горе. – А вы бегаете?

– Иногда, – говорю я.

Лейла улыбается.

– А я не слишком люблю спорт. – Кэтлин глядит на Лейлу. – Бегать просто так – это не по мне. Вот если бегать от кого-то…

– Например, от Лона? – предполагает Лейла, и Кэтлин смеется:

– Нет, от него бы я бегать не стала. Во всяком случае, пока. Он мне нравится.

Кэтлин светится от счастья, но в то же время она смущена. Она впервые поделилась с Лейлой чем-то очень важным. Но та почему-то не слишком рада.

– А ты нравишься ему, – говорит Лейла. Выражение ее лица странное, непроницаемое. Словно маска.

Какое-то время мы молчим.

– Виски с колой будешь? – спрашивает Кэтлин.

– Нет, спасибо. Мне и без выпивки хватает приключений.

Лейла многозначительно вскидывает брови, явно на что-то намекая. Вот только мы понятия не имеем на что.

– Каких приключений? – недоуменно смотрит на нее Кэтлин.

– Баллифран… А знаешь, пожалуй, я все-таки выпью. Спасибо, Кэтлин.

Лейла делает глоток и возвращает ей бутылку.

– Так что там с Баллифраном? – Мне не терпится услышать продолжение.

– Баллифран не такой… Он не похож на реальный мир. Я, конечно, мало где бывала, но телевизор-то у нас есть. И, судя по тому, что в нем показывают, нам не очень-то повезло.

– И Интернет здесь ужасный, – говорю я. – Уна вчера отправила мне гифку, так она пятнадцать минут загружалась. Невозможно столько ждать.

– Ну не знаю, – задумчиво произносит Кэтлин. – Зато здесь природа красивая. И мы живем в замке.

Из сумки Кэтлин раздается протяжный свист.

– Лон? – спрашивает Лейла.

Я киваю:

– Кто же еще! Господи боже.

Кэтлин отходит в сторону, держа телефон на вытянутой руке, чтобы поймать сигнал.

– А Брайан в курсе? – вдруг поворачивается ко мне Лейла.

– В курсе чего?

– Что Кэтлин встречается с Лоном.

– Нет. Это его не касается.

– Мне кажется, стоит ему рассказать, – говорит Лейла. – Просто на всякий случай.

Я снова делаю глоток из бутылки виски с колой. Вкус сладкий, острый, землистый. Не уверена, что мне нравится, но я хочу еще.

– Итак, Уна, значит? – спрашивает Лейла с лукавой улыбкой.

– В каком смысле?

– Ничего. – Ее улыбка становится шире. – Пока.

У нее куча вопросов, которые она, впрочем, не спешит задавать. Но, наверное, так и заводят друзей. Я бы тоже сходила с ума от любопытства, если бы всю жизнь прожила в маленькой деревне и туда внезапно приехали новые люди.

Когда Кэтлин возвращается, Лейла уводит нас в горы, на небольшое плато, где летом собираются люди.

– Под людьми следует понимать меня, моих братьев и, может быть, парочку Коллинзов, – поясняет она.

– Тут круто, – говорю я, вглядываясь в темнеющие внизу деревья. – Можно подумать, что внизу океан.

– Вот только нырять не стоит, – смеется Лейла.

– Как там Лон? – спрашиваю Кэтлин.

– Нормально. Хотел узнать, нормально ли я добралась до дома. Я сказала ему, что уже в замке, чтобы он не волновался.

– Правильно, – говорит Лейла. Кэтлин удивленно смотрит на нее. – Ты же не хочешь, чтобы он волновался?

– Не хочу, – осторожно отвечает Кэтлин. – Для этого пока слишком рано.

– Пока, – эхом повторяет Лейла. И снова эта улыбка на ее лице.

Может, ей тоже нравится Лон?

Разговор об этом заходит позже, когда мы идем к замку в сгущающихся сумерках.

– Не удивлюсь, если так, – кивает Кэтлин. – В Баллифране мало годных парней.

– И двое из них – ее братья. Остаются только Эдди и Лон. Если, конечно, Лейла не би. Ты же не станешь из-за этого переживать?

– Еще чего! Лону-то я нравлюсь. – На лице Кэтлин широкая, полная надежды улыбка.

– Разумеется нравишься. Ты невероятная.

– Да, я такая, – соглашается Кэтлин и дает «пять» растущему у дороги дереву. – Но это не значит, что все от меня в восторге. У нас свобода воли и всё такое. Это что-то вроде секс-лотереи.

– Спешу напомнить, что мне Лон категорически не нравится.

На самом деле, я много чего могу сказать на его счет, но не хочу портить момент. Кэтлин светится от счастья, когда думает о нем. А потом дорога поворачивает, и мы буквально прирастаем к земле.

Перед нами, широко раскинув лапы, лежит мертвая лиса. Красное на сером и зеленом, на синем и фиолетовом.

До этого дня я видела лис только в книгах, на фотографиях и по телевизору. У этой мех ярко-рыжий. Как закат. Как осенние листья. Лапы черные, на хвосте белая кисточка. Местами мех пропитался кровью и побурел. Над ней не жужжат мухи. Грудная клетка вскрыта, спутанные внутренности выворочены. Судя по всему, это сделали недавно.

Кэтлин стоит неподвижно, словно окаменев. Я сажусь на корточки рядом с мертвой лисой и принимаюсь высматривать и вынюхивать.

Подсвечиваю фонариком, чтобы разглядеть все в подробностях.

Не знаю, что заставляет меня делать это. Но я не могу иначе. Что-то не так с этой лисой, и дело не в том, что с ней жестоко расправились.

У меня перед глазами распростертое на земле обгоревшее тело отца.

– Мэдлин, – окликает меня Кэтлин. А потом еще раз: – Мэдди?

Опускаюсь на колени и приближаю ухо к лисьей пасти. Оттуда веет теплом. Значит, лису убили совсем недавно. Скоро она остынет и околеет, как происходит со всеми мертвецами.

Это случилось несколько минут назад. Пока Лейла пересказывала нам сплетни о Лоне, кто-то издевался над несчастным животным.

– С этой лисой что-то не так, – бормочу я, чувствуя, как Кэтлин сверлит меня взглядом.

Сама же напряженно всматриваюсь в лес, в деревья и сплетение ветвей в поисках ответов. Яркие мазки крови на холсте опавшей листы. Поворачиваюсь к сестре.

Земля сочится неправильностью происходящего. Я ощущаю это всем своим существом.

Губы Кэтлин движутся, ладони прижаты друг к другу. Она молится. Я пристально смотрю на нее, не так, как обычно. Это не помогает.

Наше дыхание сливается над мертвым телом. Кэтлин вглядывается в хрупкую грудную клетку – белые кости, красная плоть. Линии разреза чистые, четкие, словно их оставил скальпель или один из навороченных кухонных ножей, которые Брайан купил в Азии. Но есть участки с неровными краями, будто кто-то рвал мясо руками или зубами. Кое-где из тела торчат булавки – кто-то пришпилил лису к земле, как бабочку, пойманную для коллекции.

Кэтлин гладит черную лапку:

– Бедняжка. Надеюсь, она упокоилась с миром.

Я неотрывно смотрю на деревья, думая о том, кто это сделал. Возможно, он рядом. Возможно, совсем близко.

Тяну Кэтлин за локоть – пора идти.

Она кивает.

Мы молча идем по темному лесу. Кэтлин держит меня за руку, как в детстве.

Мертвая лиса остается лежать на мягкой лесной подстилке.

Как насмешка над прекрасным созданием, которым она была совсем недавно.

Примула

(цветок святого Петра, укрепляет здоровье)

Путь домой лежит через недружелюбный лес, где перекрестки мерцают в лунном свете. Я все время оглядываюсь, и Кэтлин тоже. Тропинка ложится под ноги черным змеиным языком. Нужно было оставлять за собой след из хлебных крошек, когда мы шли к Лейле. Чтобы он привел нас обратно в замок, как детей в страшной сказке. У Кэтлин холодные руки, она вся дрожит.

Глажу ее по спине.

– Мэдлин, эта лиса… она напомнила мне… Никак не пойму что именно. Но я смотрела на нее, и у меня было такое чувство, будто это не мертвое животное, а кто-то, кого мы знали. Меня будто в живот ударили.

– Я тоже это почувствовала, – сглотнув, говорю я. – И…

– Что, захотелось швырнуть в нее солью? – Губы Кэтлин изгибаются в намеке на улыбку. Она хорошо меня знает. Соль – чтобы отвести беду. Металлические предметы, завернутые в ткань и закопанные в землю.

– Еще как. И не просто швырнуть, а насыпать на бедняжку целую гору, – отвечаю я с наигранной веселостью, но голос меня подводит.

– Этот лес не предназначен для людей, его как будто стерли со всех карт, – бормочет Кэтлин. А потом принимается шептать «Аве Марию».

Кэтлин молитва успокаивает, но мне от нее становится только хуже. Паника подступает к горлу, дыхание учащается.

Заметив это, Кэтлин замолкает. Она действительно хорошо меня знает.

– Хотела бы я… – начинает она и сбивается с мысли. – Ты помнишь? Про лису…

– Кэтлин, я тебя не понимаю.

– Ну знаешь, как бывает, когда снится яркий сон, а потом просыпаешься и можешь вспомнить только разрозненные картинки? И то, что чувствовала во сне. И вот ты перебираешь эти картинки и ждешь, что остальные тоже всплывут, но этого не случается. А потом вдруг видишь миску с хлопьями или какую-то вещь синего цвета – и на тебя вдруг снисходит озарение!

– Если на тебя снисходит озарение, лучше обратиться к врачу.

– Прекрати, Мэдлин, я пытаюсь объяснить. – Кэтлин зарывается пальцами в волосы, словно они запутались, словно ее «конский» хвост пришел в полный беспорядок и его срочно нужно поправить. – Помнишь, в детстве у нас была папина книга?

Я киваю, а потом, сообразив, что в темноте Кэтлин могла не заметить, говорю:

– Книга сказок?

– Там же вроде была сказка про лису? Вроде той, что мы видели?

– Я помню сказку про мистера Лиса. Убийцу.

– Да, эту я тоже помню. «Будь смелой, будь смелой, но не слишком», – напевает Кэтлин. – Нет, это не то. Я… Я забыла.

В ее голосе досада и грусть. Половина дороги к замку уже позади. В голове не укладывается, что мир остался прежним. Изменения коснулись только наших мозгов и крохотных частиц наших сердец.

В замке никого. Мы зовем маму и Брайана, бегаем по комнатам и залам, натыкаясь на спеленатую чехлами и оттого похожую на призраков мебель. Порой достаточно отойти подальше от того, что тебя пугает, и оказаться в привычной обстановке, чтобы забыть о случившемся. Но вид распятой на дороге лисы потряс нас до такой степени, что мы никак не можем оправиться. Мраморные статуи выглядят так, словно сейчас начнут двигаться. Тени таят в себе опасность. Даже собственное хриплое дыхание кажется мне чужим. Мамы и Брайана нигде нет. Мы хватаемся за мобильные, но их телефоны не отвечают. Я не нахожу себе места.

– Мэдди, мы должны что-то сделать, – смотрит на меня Кэтлин.

– Но что? Вряд ли у нас получится вернуть ее к жизни.

Произнеся эти слова, я понимаю, насколько лживо и неубедительно они прозвучали. Не в том смысле, что мы способны воскресить лису. Но мы действительно можем что-то сделать. Причем что-то вполне конкретное. Чтобы обозначить совершенное убийство.

Губы Кэтлин движутся, руки тоже пребывают в беспокойстве. Она вдруг вскидывает голову.

– Ты должна пойти к Маму, – уверенно произносит Кэтлин.

У меня вырывается вздох облегчения. Почему-то я чувствую себя слишком маленькой, чтобы справиться самостоятельно. Смерть лисы выбила меня из колеи.

Вот почему сейчас мы стоим перед жилищем Маму и, взявшись за дверной молоток в форме месяца, зацепившегося за лист, стучим по гладкому темному дереву. Я сглатываю. Мне кажется, что за дверью царит тишина, но Кэтлин, подавшись вперед, кивает:

– Там кто-то есть.

Я стучу еще раз, и дверь со скрипом открывается. На Маму мужская фланелевая пижама. Волосы заплетены в длинную косу. Маму выглядит недовольной и непривычно нормальной. Мне даже в голову не пришло, что она может спать в это время. Не похожа она на людей, которые спят. Разве что вполглаза.

– Что опять?! – рявкает она, как будто мы постоянно выдергиваем ее из постели.

– Кое-что случилось, – говорю я, сама понимая, что понятнее не стало.

Мы заходим внутрь. Кэтлин беззастенчиво таращится по сторонам, разглядывает стеклянные банки, полные странных штуковин, и растения. Маму ее любопытство ничуть не радует. Она смотрит на Кэтлин, как на незваную мышь. Источник неприятностей.

– Кое-что? – невозмутимо повторяет Маму. – Потрудись объяснить.

– Мы нашли в лесу выпотрошенную лисицу. Там небезопасно.

Маму презрительно фыркает, но все же натягивает сапоги и длинный коричневый плащ. Потом берет с кухонного стола ключи от машины.

– Кэтлин, иди домой, – велит она.

Мы с Кэтлин переглядываемся, и никто не двигается с места.

Маму одаривает сестру взглядом, в котором ясно читается: «Поверить не могу, что приходится объяснять такие простые вещи», и говорит:

– Дождись Брайана и свою мать. Они будут волноваться, если вас не окажется дома, когда они вернутся.

Кэтлин послушно кивает.

Маму кивает в ответ, затем поворачивается ко мне:

– Возьми несколько банок. Сама поймешь, какие брать. – Она протягивает мне черную сумку-шоппер с вышитой на боку клубникой. Сложно представить вещь, которая сильнее контрастировала бы с образом Маму.

Пробежав взглядом по полкам, я действительно понимаю, что нужно взять. Закрываю глаза и позволяю пальцам самим отыскать необходимое. Дыхание замедляется, все встает на свои места. На меня снисходит спокойствие.

Маму тем временем решительно достает из-под вешалки коричневый медицинский саквояж, а следом – большую лопату. Кому придет в голову хранить дома лопату, как обычные люди хранят зонтики?

Маму кладет лопату на плечо, и мы устремляемся к машине. Дверь она не запирает.

По дороге Маму, мрачно сжимая руль, забрасывает меня вопросами о том, что мы делали в лесу, и о том, что мы видели. Температура. Расположение органов. Степень разложения. Половая принадлежность.

– Кажется, это был самец, – предполагаю я. – Но я не уверена. Тело было разворочено, и куски… ну…

– Что «ну»?! – требовательно рычит Маму.

– Как будто их отрезали или откусили. А еще там были булавки.

– Хм… – выдыхает Маму и бросает на меня сердитый взгляд. В этом она мастер. В этом, а еще в искусстве недовольно коситься.

– В той лисе было что-то… – Сама не знаю, зачем я это говорю, но остановиться уже не могу. – Что-то… Там было тепло. Слишком тепло.

Я слышу, как мой голос дрожит от страха. Это раздражает. Я хочу быть спокойной. Я должна быть спокойной. Это всего лишь мертвое животное. Я видела их на автобусной остановке и на обочинах. Неотъемлемая часть деревенской жизни. Бояться нечего.

Маму поворачивает голову и смотрит на меня, как сова – на мелкую пичужку.

– С кровью много чего можно сделать, – говорит она. – И порой после этого остаются следы.

– Вы хотите сказать, что лису… – я старательно подыскиваю правильное слово, – принесли в жертву? И это сделал человек?

– Мы больше не будем обсуждать это, пока не закончим! – решительно отрезает Маму. – Никогда не знаешь, кто может тебя подслушать.

У меня вырывается смешок. Она, наверное, прикалывается. Я не совсем понимаю, что кроется в изгибе ее бровей – шутка или угроза. Маму глушит мотор на залитой лунным светом полянке и достает из багажника фонарь и лопату.

– Дальше пешком, – говорит она, держа фонарь над головой, как ночной сторож в стародавние времена.

Мы идем целую вечность. В темноте трудно определить расстояние. Все вокруг кажется диким и незнакомым. Под ногами пружинят опавшие листья. Наконец мы останавливаемся, и Маму протягивает мне лопату:

– Копай.

– Глубоко?

– Обычно роют на шесть футов, но я предпочитаю добрые десять.

Я вскидываю бровь, но не спорю и приступаю к работе.

Маму роется в матерчатой сумке, периодически хмыкая – не то чтобы недовольно, но близко к этому.

– Ты забыла костенец сколопендровый.

– Откуда мне было знать, что нужно взять? – спрашиваю я.

Маму не отвечает.

За рытьем могилы я теряю счет времени. Вогнать лопату в землю, поднять. Повторить. Мышцы горят. В последний раз я копала яму в глубоком детстве, когда мы ездили на пляж. Это не идет ни в какое сравнение. Воткнуть лезвие, вырезать пласт бархатистой черноты. Зубы ноют от скрипа металла о мелкие камни.

Я стою в могиле, когда Маму наконец говорит «стоп» и помогает выбраться. Для старой женщины у нее удивительно сильные руки с хорошо очерченными мышцами. «Надо было ей самой взяться за лопату, – думаю я. – У нее вышло бы быстрее».

– А теперь идем за лисой.

Бодро шагаем к перекрестку. В лесу совсем темно, и я подсвечиваю дорогу фонариком. Его луч окрашивает в пепельно-серый все, к чему ни прикоснется. Маму идет впереди. Свет ей то ли не нужен, то ли она не хочет его зажигать. Она прокладывает путь. Я следую за ней. Все вокруг застыло, словно на старой позабытой фотографии. Я чувствую, как внутри нарастает лихорадочный жар.

Снимаю пальто. Маму оглядывается на ходу и кивает, не говоря ни слова. Когда мы подходим к перекрестку, лиса по-прежнему там. Я наступаю на что-то мягкое. Это не листья. Почка? Маму наклоняется, чтобы осмотреть и обнюхать тело.

– Труп свежий, – бросает она.

– Насколько?

– Ему всего пара часов.

– Получается, мы могли спугнуть того, кто?.. – Я замолкаю, и вопрос повисает в воздухе.

Маму спокойно открывает медицинский саквояж, достает что-то похожее на бинокль и подносит к глазам. Смотрит вверх, вниз и по сторонам. Это выглядит забавно, но мне почему-то совсем не смешно.

– Тут что-то тяжелое, – бормочет она. – Что-то неправильное.

Я киваю. На лице выступают бисеринки пота. Мне хочется свернуться клубоком и уснуть. Или сбежать отсюда куда подальше.

– Раны выглядят очень странно, – говорю я. – И мех… обжигающе горячий.

– Оно тебя почуяло. Ты должна пробиться сквозь это. Чувствуешь тяжесть? Как оно отталкивает тебя?

Я снова киваю. Маму права. Что-то давит на меня, обволакивая причудливым послевкусием границы сознания. Что-то тяжелое, полное желчи. Подобное угрозе… или просьбе. Только просьбе того сорта, что высказывает школьный задира, пожелавший присвоить твои карманные деньги. Что-то, что требуется починить, исправить. В глубине живота просыпается и наливается силой тяга к собирательству.

– Я что-то чувствую.

– Это вопрос, – объясняет Маму. – И ответ тебе не понравится. Мне нужно три оранжевых листа – оранжевых, как лисий мех. А еще три красных, как свежая кровь. И ягоды остролиста.

– Что такое вопрос?

– Я неясно выразилась?! – гневно сверкает глазами Маму. – Принеси то, о чем я просила, чтобы я все тут привела в порядок.

– Хорошо.

Я не возражаю, хотя мышцы ноют от боли. Я действительно хочу собирать листья. Мои желания совпали с требованиями Маму, и это поистине удивительно и в то же время ужасно правильно. Я будто получила разрешение странно себя вести. Тревога утихла, на смену ей пришла спокойная сосредоточенность. Увеличиваю яркость фонарика в телефоне. Я справлюсь. Уже зима, но земля в лесу укрыта листьями. Я ползаю на четвереньках, полностью доверившись своим ощущениям. Найдя, как мне кажется, подходящий лист, подношу его к телефону и проверяю цвет. Пятнистые отбрасываю. Мне нужны листья целые, гладкие, яркие.

Собрав нужное количество, я бегу назад к перекрестку. Маму стоит, согнувшись над лисой, в руке у нее восковая свеча. Она сердито хмурится.

– Протирай лису листьями, пока я буду говорить, – командует она.

Я недоверчиво смотрю на Маму:

– Вы серьезно?

– Ты что думаешь, я сюда шутки шутить приехала?

Слегка поежившись, я делаю, что мне велено. Протираю листьями мех, нос, потеки крови и кости, пока Маму бормочет на незнакомом языке. Это не английский и не ирландский, но странная смесь обоих с вкраплениями немецкого. В теле мертвой лисы зарождается едва слышный гул. Почему-то этот звук меня не пугает.

Пройдя через булавки и иглы, умертвляющие плоть, он впитывается в листья. Меня вдруг пробирает озноб.

Мы складываем листья в старую банку из-под джема для сохранности. Пришло время хоронить лису.

– Сложим ее в твое пальто, – говорит Маму.

– Что?

– Ты все равно его сняла. И оно уже грязное.

Она, конечно, права, но я бы нашла своему пальто и потраченному времени лучшее применение. Впрочем, я не спорю. Лиса уже остыла, и мертвая податливая плоть противно скользит в руках.

В голове мелькает мысль: на ее месте могла быть я. Живые существа такие хрупкие.

Закопав лису, мы сжигаем листья над могилой. Последним чистым клочком моего пальто Маму тщательно протирает банку, чтобы убрать в сумку. Я снова вспоминаю отца. Как легко причинить нам вред. Листья обратились в ничто всего за минуту. Хотя они уже были мертвы, а значит, не мучились от боли.

Я чувствую, как земля втягивает то, что недавно впитали в себя листья.

– Вот и закрыли, – объявляет Маму, отряхивая большие плоские ладони от могильной земли.

– Что закрыли? – спрашиваю я, дрожа от холода.

Маму протягивает мне пальто. Оно мокрое и воняет дохлой лисой. Я бросаю на Маму мрачный взгляд и отказываюсь его надевать.

Она равнодушно вздыхает.

– Мне нужно знать, – тихо говорю я.

Маму смотрит на меня, и, хотя уже темно, думаю, она все видит. И снова вздыхает, но теперь раздраженно, словно я – непрошеная гостья. По выражению ее лица я догадываюсь: Маму старательно подбирает слова, чтобы дошло даже до такой тупицы, как я.

– Кое-кто пригласил кое-что в наш мир. И оставил дверь открытой, чтобы облегчить переход. Ты же почувствовала сигнал, исходивший от лисы?

– Вы про волну тепла? – уточнила я.

– Разные люди ощущают это по-разному. Но то, что было приглашено, могло откликнуться на зов.

– А у этого есть имя? – спрашиваю я, как будто это имеет значение. Как будто так я пойму, что это было и что оно сделало.

– Имена нужны для порядка, – отвечает Маму, – а это существо есть хаос, жестокий и злобный. Когда обращаешься к чему-то подобному, оно врывается в наш мир без всяких церемоний, оставляя после себя дыру. И существа послабее могут воспользоваться ею, чтобы попасть в лес. Но то, что они слабее, не значит, что они слабы. Особенно в сравнении с нами. Мэдлин, ты должна уяснить: в этом мире есть люди, готовые на все ради исполнения своих желаний.

– Понимаю.

На самом деле, я не понимаю, но хочу, чтобы Маму продолжала. Она ненадолго замолкает – снова ищет слова на доступном мне языке.

– Когда ты впервые звонишь кому-то по телефону, ты не знаешь наверняка, кто тебе ответит. В номер может закрасться ошибка. Трубку может взять другой человек. Тот, с кем тебе совершенно не хочется общаться.

Маму говорит о телефоне с той же интонацией, с какой наша мама говорит о приложениях. Интересно, сколько ей лет?

– И даже если в конце концов ты услышишь нужный голос, он останется лишь голосом. Без плоти и крови. Ты не сможешь к нему прикоснуться. Я предпочитаю, чтобы мне помогали те, кого я могу потрогать. Помощь иного рода скорее навредит.

Все это звучит довольно безумно – как сказка, а не серьезное объяснение. И мне это не нравится. И еще больше мне не нравится, что я верю Маму. Я не хочу, чтобы все это было правдой. Хочу обратно в свой мир, знакомый и безопасный. Уж всяко безопаснее, чем тот, о котором она рассказывает.

– Так кто-то пытался что-то призвать? – уточняю я.

Маму отрывисто смеется, словно я сказала что-то донельзя глупое. Я пожимаю плечами, а она глубоко вздыхает:

– Вопрос – это приглашение, а не приказ. Если начнешь раздавать приказы этим ребятам, долго не протянешь.

Деревья вокруг очень высокие, а я очень устала. Слишком многое случилось за один вечер. Я хочу к маме. Спрашиваю жалобно:

– Маму, можно мы поедем домой?

– Да. Думаю, теперь можно.

Я иду следом за Маму, неотрывно глядя на ее высокую фигуру среди высоких деревьев.

Когда мы возвращаемся, в замке тихо и темно.

Костенец сколопендровый

(от хандры и для огня)

Маму отводит меня в свою берлогу, сажает в мягкое кресло и вручает чашку с горячим чаем. Меня почему-то удивляет, что в ее жилище есть кресла и чайник. А еще гранитная столешница и маленькая печка. Ей больше подошла бы нора, вроде тех, где обитают хоббиты и на огне всегда булькает котелок. Я наклоняюсь вперед, силясь облечь в слова вопросы, не дающие мне покоя.

Но Маму, сверкнув глазами, заговаривает прежде, чем я успеваю открыть рот:

– Ты сегодня неплохо справилась. Не взяла только костенец сколопендровый, болотное масло[3] и щелочную почву. С остальным не ошиблась.

Маму, очевидно, думает, что я понимаю, о чем речь. Словно я получила три с плюсом за контрольную. Хотя я всегда получаю минимум четыре. Медленно вдыхаю, отвожу плечи назад.

– Чем мы занимались там, в лесу? – спрашиваю я. – Что все это значило?

– Что все это значило? – медленно переспрашивает Маму, будто я испытываю ее терпение.

– Да.

– Там, в лесу, мы проявили осторожность. Когда уходишь из дому, следует запирать дверь.

– Но вы не заперли.

Маму внимательно на меня смотрит:

– Я всегда запираю дверь. Только мне не нужны ключи.

– А это что значит?

– Я не рискую понапрасну. – Маму делает большой глоток из желтой глиняной чашки со звездой на боку.

Я набираю полную грудь воздуха и задаю глупый вопрос:

– Это была… магия?

Маму откидывается на спинку кресла:

– Я бы не стала это так называть. Скорее предосторожность. Ничего хорошего.

– То есть вы умеете творить заклинания и всякое такое? – спрашиваю я. Она чуть склоняет голову. – Маму, вы ведьма?

Я чувствую, как кровь приливает к щекам. Этот вопрос звучит нелепо, в особенности когда его задаю я. Но Маму и глазом не ведет.

– Когда Брайан женился на… твоей матери, – продолжает она, – я предупреждала его, что нужно вам объяснить, как обстоят дела в нашей деревне.

– И что именно он должен был нам объяснить? – Я старательно игнорирую тот факт, что мой милый отчим, оказывается, верит в магию.

– Я пообещала ему, что не скажу слишком много. И слово свое сдержу. Но заруби себе на носу, вам следует быть осмотрительными. Наша деревня похожа на… – Маму обводит взглядом комнату и останавливается на холодильнике. – На холодильник. Некоторые из нас магниты на дверце. А некоторые – еда. – Аналогия не слишком удачная, но я уже поняла, что у Маму проблемы с объяснениями. А она тем временем демонстративно зевает: – Малышка, тебе не пора домой?

– Я и так дома, – напоминаю я, надеясь узнать больше.

– Ты у меня дома. Так уж вышло, что мой дом присоединен к вашему. Так что беги-ка наверх. Мы с тобой потом потолкуем.

Я послушно ухожу. Не знаю, что думать. Над замком разливается рассвет. В залах и коридорах царит полумрак. Я иду на кухню, хватаю коробку с солью, чтобы взять с собой в кровать.

Кэтлин ждет меня в комнате. Ее лицо в пятнах, словно она плакала.

– Мэдлин! – восклицает она так, будто я отсутствовала лет семь, не меньше.

– Кэтлин, что случилось? Ты в порядке?

– Да. – Она трет глаза. – Просто испугалась, что ты не вернешься. Мне показалось, будто тебя у меня забрали. Когда ты уехала, я все думала о той сказке из папиной книги. Ну, о той, которую почти вспомнила. Ты понимаешь, о чем я.

Кэтлин смотрит на меня, ее лоб блестит от пота. Она рассеянно грызет ноготь на указательном пальце правой руки, потихоньку откусывая маленький белый полумесяц.

– Так что за сказка? – спрашиваю я, устало забираясь под одеяло.

– Та, про которую я тебе говорила. Про лесного демона. Я вспомнила.

Мне тоже вспомнились грязная серая обложка и пожелтевшие страницы с затейливыми черно-белыми иллюстрациями. И запомнившийся голос мамы.

– Кажется, я тогда впервые по-настоящему испугалась, – негромко произносит Кэтлин.

Я закрываю глаза и вижу, как мы сидим, прижавшись к маме, и завороженно слушаем сказку. Хотим, чтобы мама остановилась, и вместе с тем нам не терпится узнать, что случится в конце.

Кэтлин тщательно подтыкает одеяло:

– Там говорилось о женщине, у которой заболел ребенок. Она взяла теленка, отвела его в лес и призвала дьявола.

– Я вроде что-то припоминаю…

– Она убила теленка и снова принялась звать дьявола. А когда он явился, предложила ему собственную душу в обмен на жизнь своего дитя.

– Точно, Кэтлин! Тебе еще ужасно не понравилось, что ребенок выздоровел, но больше не любил свою мать. Просто не мог. А дьявол забрал ее душу. Получается, все было зря. А когда она умерла, дьявол пришел за ней и утащил прямо в ад.

– Зачем печатать в детской книжке такую жуткую сказку? – возмущается Кэтлин.

– Не уверена, что книжка была детской. Там в каждой истории кто-нибудь умирал, – говорю я, а Кэтлин отвечает так тихо, что я едва могу разобрать:

– Помню, я очень испугалась, что люди могут перестать любить. И могут вот так запросто отправиться в ад. Кажется, тогда я начала молиться. В качестве предосторожности…

Опять это слово. Произнесенное в разных местах, разными людьми. Неужели это что-то значит?

– Мэдлин? – пихает меня Кэтлин.

– В молитвах нет ничего странного. Ты видела мои запасы соли?

– Ты разобралась с тем, что почувствовала на перекрестке? – спрашивает она.

Я зажмуриваюсь, не зная, что ответить.

– Надеюсь, что да. Очень надеюсь.

Сон не идет. Перед глазами стоят раскрытая пасть мертвой лисы и безвольно вывалившийся розовый язык. Взгляд, которым Лон провожает мою сестру, его улыбка и то, что в ней таится: обещание и угроза. Я представляю, как он улыбается – все шире и шире. Для человека у него слишком большой рот. Волков в Ирландии нет, но человек может стать волком. Я боюсь чего-то, о чем еще не знаю.

Жизнь в этом мире имеет свою цену.

Ромашка

(от бессонницы)

Я трясусь рядом с Уной в разбитом скрипучем автобусе, ощущая всем телом не только каждую кочку, но даже смену старого дорожного полотна на новое. Уна возится с волосами, скручивая их в торчащие жгутики. Раньше они были длиннее и спадали волнами у нее по спине. Но незадолго до переезда в Ирландию Уна постриглась.

– Мне нужны были перемены, – говорит она и показывает фотографии, с которых на меня смотрит похожая на русалку улыбчивая девушка в окружении друзей из старой школы. И на каждой фотографии рядом с Уной высокая, пышущая здоровьем блондинка с густыми бровями. Она могла бы сняться в рекламе духов под названием «Лучше Мэдлин».

– Кто это? – спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал весело и непринужденно, как слоган на футболке.

По лицу Уны пробегает тень.

– Моя подруга Клодин. Я так скучаю по ней.

Она прикасается к экрану и оставляет на нем крохотный переливчатый отпечаток. Интересно, под подругой Уна имела в виду девушку или нет?

О таких вещах вслух не спрашивают. Не стоит заострять внимание. И вешать ярлыки. Нечего раздувать из мухи слона. Это ведь действительно не так уж важно. В нашей школе в Корке были ребята из ЛГБТ. Асексуалов, насколько я знаю, не было. Хотя порой у меня возникали сомнения на свой счет. Когда я целовалась с парнями, то ничего особенного не чувствовала. Так что не знаю.

Я снова смотрю на фото Клодин, и желудок завязывается в узел.

– Она очень красивая, – говорю я.

– Точно, – улыбается Уна, а потом вздыхает очень мило и как-то по-французски.

Я гляжу на нее, а она отворачивается к окну. Кажется, Уне нравятся девушки. На меня накатывает волна облегчения, страха и чего-то еще. Клодин выглядит как дура.

Лон стоит, привалившись к стенке автобусной остановки, читает «В дороге» Керуака в мягкой обложке и одновременно крутит в пальцах сигарету. Видимо, для большего эффекта. У его ног два стаканчика кофе на вынос – взял для Кэтлин, чтобы помочь ей взбодриться после «тяжелой ночи». Она считает, что это мило. Я топаю на школьный двор, сердито хмуря брови. Едва выйдя из автобуса, Кэтлин сразу прильнула к тощей груди Лона и уже вовсю с ним шушукается. Он зачитывает ей абзац из романа, а она одобрительно кивает, будто впервые слышит эти строки. На самом деле Кэтлин читала «В дороге» и обозвала книгу тягомотиной про придурков, которые катаются на машине и страдают ерундой.

Мы врем людям, которым хотим понравиться, чтобы они решили, будто у нас есть что-то общее. Тут уж ничего не поделать. Но я от этого не в восторге. И я точно не стала бы притворяться ради Лона. Было бы ради чего! Ну да, он симпатичный, если вас тянет к нескладным спортивным парням. Красавчик, который играет на гитаре и не упускает случая об этом поговорить. Он не лишен определенного шарма. Этакого налета дерзости и отчаяния. Меня от него тошнит.

С другой стороны, я предпочту, чтобы Кэтлин была счастлива, а не маялась от одиночества. Рядом с Лоном она сияет, как беременная или невеста. Просто светится. Он кладет руку ей на талию, помогая выйти из автобуса, словно она принцесса или ребенок. Я стараюсь радоваться за сестру. Она любит, когда ее обожают. Мне это чувство незнакомо.

Без пяти девять Кэтлин все еще торчит на автобусной остановке. Я выбегаю из школы, чтобы притащить ее в класс. Я не горю желанием выступать в роли полиции нравов, но не хочу, чтобы у сестры были проблемы. Слишком мало времени мы провели в Баллифране.

– Ты в порядке, Мэд? – спрашивает она.

Я киваю:

– Просто устала. Пойдем.

– Да, ночка выдалась та еще, – говорит Кэтлин, не обращая внимания на мои сигналы бровями.

Лон протягивает руку и ерошит мне волосы:

– Выше нос, Мэдлин. Ничего страшного не случилось.

– Это ты про растерзанную лису или про бессонную ночь?

Лон мрачнеет, но секунду спустя снова улыбается. Как злодей в компьютерной игре, который никак не желает умирать.

– Добро пожаловать в деревню, девочки. Здесь живут по законам джунглей.

Кэтлин смеется, а я молча сверлю Лона взглядом.

Он снова улыбается:

– Мэдлин, тебе нужно научиться понимать шутки. Это же забавно.

В самом деле? Мне почему-то совсем не весело, но я заставляю губы изогнуться в подобии улыбки. Уна подходит и берет меня под руку. Волосы у нее до сих пор мокрые после утреннего заплыва. В прядях запутались капли воды, крохотные и совершенные, словно дождинки на паутине, сверкающей в льдистом свете зимнего солнца.

Интересно, как она ухаживает за волосами?

– Водитель сегодня что-то разошелся. Я боялась, что автобус развалится, – говорю я.

– Но мы выжили, и это главное. – Я чувствую тепло руки Уны даже сквозь пальто и свитер. – Не волнуйся, Мэдлин.

Она произносит мое имя, словно название печенья – «Ма-де-лен». На ее губах оно обретает непривычную мягкость.

– Как сегодня поплавала? – спрашиваю я.

Уна смотрит на меня снизу вверх и отвечает:

– Замечательно.

Сердце пропускает удар.

Для Уны плавать – все равно что дышать. Это не просто занятия спортом. Она не может без воды. Вечно садится в автобус с мокрой головой, но никогда не простужается.

«Некоторые люди – магниты на дверце холодильника, а некоторые – еда внутри».

Что это вообще значит? Бессмыслица какая-то.

Мы догоняем остальных. На лице Уны – чуть кривоватая, похожая на месяц улыбка, до того широкая, что кажется, уголки губ сейчас треснут от радости, которая ее переполняет. Эту улыбку сложно назвать привлекательной, но я не могу от нее оторваться. Меня мучает подозрение, что Уне со мной скучно и потому она так спешит в класс. Судорожно пытаюсь придумать интересную тему для разговора. Можно рассказать про лису, но, если честно, не хочется. Это жутко и противно, а я не хочу стать для Уны девушкой, которая находит трупы в лесу. Или водит знакомство с потенциальной ведьмой. Ночью в это было легко поверить, но сейчас, когда светит солнце, реальность снова обрела надежность и прочность. Пожалуй, стоит поболтать с Маму. Собрать информацию, проанализировать данные.

Уроки пролетают незаметно, и обед тянется не так долго, как обычно. Кэтлин тоже не упоминает о лисе. Что довольно странно – обычно ее хлебом не корми, дай разыграть драму на пустом месте. А тут такой шикарный повод – и ничего. Может, она слишком поглощена своим счастьем с Лоном? Кэтлин перелезает через забор и пропадает с ним всю большую перемену, а когда возвращается, волосы у нее слегка растрепаны, а в широко распахнутых глазах отчетливо читается: «У МЕНЯ ТАКИЕ НОВОСТИ!» Оттянув воротник школьной блузки, она показывает ярко-красное пятнышко размером с укус пиявки. Ну конечно. Конечно же он захотел ее пометить. Кэтлин аж надулась от гордости.

А у меня живот сводит. Не знаю, почему я так странно на это реагирую. Я ведь не ревную. Да и Лон не сделал ничего предосудительного. Просто я… Сама не знаю. Но не могу избавиться от ощущения, что общение с ним не сулит ничего хорошего. Или просто все дело в том, что Лон – напыщенный придурок? Неприязнь к нему испытывает та же часть меня, что прячет соль под кроватью. То есть не самая разумная часть. Часть, от которой я бы с радостью отреклась.

– Мы пошли в кладовку «У Донохью», и… он меня поцеловал. И облапал. Прямо как во сне, только он не был пожарным, или рок-звездой, или продажным полицейским…

Что, простите?

Кэтлин продолжает шепотом рассказывать, как все прошло, а я настороженно оглядываюсь – не услышал ли кто? К горлу подступает желчь. Я легко могу представить сцену в кладовке глазами Кэтлин. Для такой картины подойдет винтажный фильтр, например, романтическая сепия. Кэтлин придает большое значение тому, как все выглядит со стороны. Как звучит. Мелким деталям и атрибутам.

После школы она не садится в автобус:

– Я еще погуляю с Лоном.

– А маму ты предупредила?

– Да она только порадуется. Она же хочет, чтобы мы завели друзей.

Это правда.

Я говорю Кэтлин, чтобы она повеселилась, и беру с нее обещание потом все мне рассказать. Хотя не уверена, что хочу это слышать.

Сидя рядом с Уной, я смотрю, как моя близняшка прижимается к Лону. На его лице улыбка обладания. Автобус отъезжает, фигуры на остановке становятся все меньше и меньше, потом сливаются в одну и пропадают из виду.

Чабер ползучий

(для возбуждения и пищеварения)

С той ночи, когда мы хоронили лису, Маму почти не появляется дома. Посетители приходят к ней, стучат, ждут, вздыхают и, смирившись, уходят ни с чем. Я до сих пор не знаю, как именно Маму помогает людям, но очень хочу узнать. На прошлой неделе я дошла до того перекрестка, где все случилось, просто чтобы посмотреть. А там словно ничего и не было. Я больше не чувствовала угрозы. Только спокойствие.

Сегодня мы с Кэтлин направляемся в деревню – она встречается с Лоном (ну разумеется, с кем же еще), а меня ждет Уна. Она сама написала и предложила погулять. Мама подвозит нас до середины дороги; едва она уезжает, Кэтлин поворачивается ко мне. Глаза возбужденно сверкают.

– У молодежного клуба скоро будет закрытая вечеринка! Лон разрешает ребятам пить в пабе, и никто не возражает. Наверное, потому, что так безопаснее.

– Безопаснее, чем вообще не пить?

– Нет, безопаснее, чем пить в горах, где находят убитых девушек.

– Господи, – медленно говорю я. – А ты права.

– Ага. Даже сквозь тучи мрачных преступлений иногда пробивается луч надежды.

Мы проходим мимо лавки мясника и магазина, внутри которого располагается местное почтовое отделение. За ним приземистая церковь, отгородившаяся от остальной деревни черными коваными воротами.

– Я хочу поставить свечку, – заявляет Кэтлин.

Она уже на полпути к двери, когда я сдаюсь, закатываю глаза и иду за ней, страдальчески вопрошая:

– Почему-у-у-у-у?

Я стараюсь держаться от церквей подальше. На мой вкус, они слишком близки к оружию.

Здешняя церковь маленькая и округлая. Стены толстые, темные, с яркими вкраплениями белого мрамора. Кажется, это окаменелости. Останки существ, которые жили на земле задолго до появления церквей. Я захожу внутрь вслед за Кэтлин. Здесь пахнет чистящим средством и недавно срезанными цветами. Сквозь витражные окна на блестящие скамьи цвета густого меда сочится тусклый свет. Бреду вдоль рядов, выглядывая Кэтлин. Вот она, притулилась слева от алтаря перед столом, уставленным красно-белыми свечами, льющими восковые слезы.

В маленькой нише над ними белеет какая-то деревяшка. Я читаю выложенную мозаикой надпись: «Богоматерь Баллифрана».

– Говорят, она защитит тебя в час нужды, – без тени улыбки произносит Кэтлин. Она неотрывно смотрит на кусок дерева, в изгибах которого угадываются голова и черты лица.

– Кто говорит?

– Священник. Отец Бирн.

Я киваю. При ближайшем рассмотрении Богоматерь Баллифрана напоминает личинку с головой человека. Есть в ней что-то странное, но сила тоже чувствуется. Я вдыхаю густой, напоенный ладаном воздух и невольно задаюсь вопросом, о чем думает моя близняшка. Почему ей вдруг понадобилась защита? И от кого?

– Девушкам, которых убили, она не очень-то помогла, – замечаю я.

– Может, они не просили, – отвечает Кэтлин.

Огоньки свечей отражаются в ее глазах. Меня вдруг пробирает дрожь.

А Кэтлин спрашивает:

– Мэдлин, тебе не бывает здесь… страшно?

– Все время.

Она берет меня за руку:

– Мне тоже. Не знаю почему… У меня ведь столько причин, чтобы быть счастливой.

– Может, все дело в убитой лисе? – предполагаю я.

– Может. – Она улыбается своей фирменной улыбкой. – Я прочту еще одну «Аве Мария», и пойдем.

Губы Кэтлин шепчут знакомые слова. Свечи отбрасывают пляшущие тени на деревянную Богоматерь.

Что-то здесь не так.

Я тоже это чувствую.

Когда мы выходим из церковного полумрака на солнечный свет, у меня вырывается вздох облегчения.

– Там как-то слишком темно. Даже для церкви, – говорю я Кэтлин.

– Да. Но красиво, согласись!

– Не буду спорить, – киваю я, ведь именно это она хочет услышать.

Кэтлин проверяет телефон:

– Блин. Восемь сообщений от Лона. Он взбесится, если я опоздаю.

– Да ты опоздаешь секунд на пять. Переживет, – успокаиваю я сестру.

– Даже не знаю… – задумчиво тянет Кэтлин. – Не хочу, чтобы он считал меня невоспитанной. Он ведь обращается со мной как с ле-е-е-еди.

– Ты и есть ле-е-е-еди, – говорю я, а Кэтлин уже бежит к пабу, по дороге едва не сшибая урну.

Все-таки у Баллифрана есть свои плюсы: до любого места можно добраться пешком. Кроме замка.

***

Уна ждет меня возле старой заправочной станции. На ней темно-синяя куртка, щеки горят свежим румянцем. Она спрашивает, где Кэтлин, и, услышав, что та пошла к Лону, как-то странно поджимает губы.

– В чем дело?

– Мне не нравится Лон, – признается Уна. – Я кое-что слышала о нем. Твоей сестре стоит быть осторожной. Он… как бы сказать помягче… придурок.

Она произносит это слово, очаровательно смягчая согласные.

– Еще какой придурок, – соглашаюсь я. Не устаю поражаться, сколько у нас с Уной общего. – Он хуже всех, кто когда-либо жил на свете. Без исключения. А почему ты его ненавидишь? Тебя тоже раздражает его самодовольная морда? Что ты о нем слышала?

– Ничего конкретного. Просто говорят, что он неприятный тип. Ну и еще всякое.

– Что именно? – спрашиваю я.

В памяти всплывают слова, сказанные Лейлой тогда, на горном уступе: «Ты же не хочешь, чтобы он волновался». И ее мрачная усмешка. Хотела бы я знать что-то наверняка. Во что можно было бы ткнуть пальцем. Лейла советовала рассказать Брайану о Лоне и Кэтлин. Пожалуй, я так и сделаю.

– Да не знаю. Просто…

Я пытаюсь поймать взгляд подруги, чтобы добиться ответа, но Уна отводит глаза и смотрит в бледное зимнее небо. Ни одна из нас не горит желанием идти в «У Донохью», ведь там мы наверняка столкнемся с Лоном и Кэтлин. Вряд ли Лон сейчас работает, но его квартира располагается прямо над пабом. Он ни разу не приглашал Кэтлин к себе, но, возможно, сегодня это наконец случится. Мне от этой мысли не по себе, и уж тем более я не хочу сидеть в первых рядах. Уна предлагает пойти в маленькую кондитерскую со столиками в глубине зала. Она называется «У Коллинзов», и заправляют там – угадайте, кто? – конечно, Коллинзы. В Баллифране их живет человек сто, не меньше. Пять поколений одной семьи.

– Ух ты! Наверное, это круто.

Я вдруг задумываюсь о том, как мало знаю о семье отца. После его смерти все родственники с той стороны словно забыли о нашем существовании.

– Мне кажется, с Коллинзами не так-то просто подружиться, – размышляет вслух Уна. – Они очень ценят семейные узы. А мы для них чужаки. Я недавно ходила в гости к Чарли, она сама меня пригласила, и все равно было такое чувство, что мне не рады. Представляешь, они на меня таращились!

– Ужас какой. Маму тоже на меня таращится.

– Тут другое. – Уна мотает головой. – Она на всех таращится. Это не так обидно.

– Как по-твоему, чем она… – Я замолкаю на полуслове, потому что сама толком не знаю, о чем хочу спросить.

Женщина ставит на столик перед нами пузатый чайник и чашки, и мы ждем, пока она уйдет.

Уна пьет черный чай с медом. После первого глотка она радостно хмыкает, и я улыбаюсь ей, а она улыбается в ответ.

– Мы ходили в церковь, – говорю я, просто чтобы хоть что-то сказать. – Мы с Кэтлин. Она хотела поставить свечку.

– Богородице Баллифрана?

– Да. Откуда вообще взялась эта деревяшка? Она странно выглядит.

– Мой отец вырос здесь. Он рассказывал, что эта святыня старше деревни. По легенде, местный фермер с покалеченной рукой как-то отправился в лес за торфом и нашел эту штуку. Едва он к ней прикоснулся, как его рука исцелилась. Тогда он отнес ее священнику, и тот решил, что это сама Дева Мария. Потом, кажется, было еще несколько чудес.

– Но почему я никогда не слышала о Богородице Баллифрана? Это должно быть в Интернете, ну или хотя бы на открытках. Про часовню призраков в Ноке и статую Девы Марии в Баллинспитле все знают!

– Отец говорит, что местные предпочитают хранить свои тайны, – отвечает Уна.

«А какие тайны хранишь ты?» – мысленно спрашиваю я и невольно дергаюсь, когда Уна тянется стряхнуть что-то с моего плеча. Зачем ей прикасаться ко мне своими нежными руками?

Выйдя из кондитерской, мы идем мимо паба в сторону гор и говорим, говорим, говорим. Потом Уна вдруг берет меня под локоть и кладет голову на плечо. Ее мягкие волосы щекочут мне щеку. Они до сих пор слегка влажные, но это приятная влажность, а сама Уна теплая и пахнет лавандой и чистой водой. Рядом с ней легко дышать полной грудью. Я всем существом ощущаю близость Уны и каждое движение ее тела. Ее тепло рядом с моим. Ее маленькое лицо. Под кожей пробегают электрические разряды. Обычно они предвещают приступ собирательства, но сейчас я не чувствую ни страха, ни тревоги. Опавшие листья шуршат и блестят у нас под ногами. Должно быть, пока мы пили чай, прошел дождь.

Бросаю взгляд на свои руки. Отросшие кутикулы, сломанные ногти. Кому это может понравиться?

Когда Уна садится, она свивает ноги в подобие амперсанда. Она отличается от всех, кого я знаю. В ней есть что-то… особенное. Теплота, глубина. Я никак не могу насытиться общением с ней. Мы гуляем, пока в небе не начинают загораться звезды. Пока мама не звонит, чтобы узнать, где я.

Кукушкин цвет

(от растяжения мышц и для любовных чар)

Мама Уны подвозит меня до дома. Они с Уной очень похожи, только мама выше и угловатее. Она спрашивает, как мне Баллифран. Я задаю ей тот же вопрос. Мы обе сходимся на том, что здесь здорово. Я замечаю пятна краски на ее джинсах и вспоминаю, что она художница. Интересуюсь, над чем она сейчас работает. Она говорит, что ей нравятся местные пейзажи и цвета – такие резкие, насыщенные. Уна в присутствии матери по большей части молчит. Друг с другом они разговаривают по-английски – видимо, чтобы я не смущалась.

Когда я вылезаю из машины на подъездной дороге, Элоди Нун просит меня быть осторожнее. Я смеюсь и благодарю ее, но Элоди совершенно серьезна. Уна сидела сзади, так что я не разглядела, помахала она мне или нет, когда машина тронулась с места. Надеюсь, что да. Я-то ей помахала. Неловко, как и все, что я делаю.

Когда я возвращаюсь в замок, Кэтлин с мамой уже сидят на кухне. Отогреваюсь, и кровь приливает к замерзшим щекам. Мы с Уной прошагали, наверное, несколько миль. Я изо всех сил прячу улыбку. Тепло в моем сердце сейчас только для меня. Я не готова им делиться.

– Я думаю, что Кэтлин встречалась с мальчиком, но она ничего мне не рассказывает, – говорит мама. Голос у нее звенит от радостного волнения. Она всегда приходит в возбуждение, когда выпадает возможность посплетничать. Это одновременно и раздражает, и умиляет.

– В самом деле? – Я ставлю чайник и беру печенье.

Мама сидит, подперев ладонью подбородок, и переводит взгляд с меня на Кэтлин. И Кэтлин все-таки решает кое-что рассказать. Правда, имени Лона не называет. И о том, что он старше, тоже предпочитает умолчать. Да, они встретились, побродили по деревне, он угостил ее чаем. Целый день они гуляли, держась за руки. И он ни разу ее не отпустил.

Голос Кэтлин тихий и приторно-сладкий. Верхняя пуговица на блузке расстегнута, а еще она закатала рукава. Этакий творческий беспорядок. Во время своего рассказа она негромко смеется и поглядывает в окно. И говорит:

– Я чувствую себя особенной.

Как будто раньше она особенной не была. Никогда бы не подумала, что Кэтлин свойственно в себе сомневаться. Но, может, после всех перемен, случившихся в нашей жизни в последнее время, ей действительно нужно почувствовать себя особенной. Если бы я не знала Лона, если бы ни разу его не видела, возможно, он бы мне даже понравился. Тогда я смотрела бы на него глазами Кэтлин и видела бы высокого загадочного парня, доброго и рассудительного. Нормального человека, а не чудовище, у которого главная цель в жизни – выглядеть круто.

– Мэдди, он так крепко держал меня за руку. Словно не хотел отпускать. Прямо как во сне, – продолжает Кэтлин. – Это так романтично. Он ведь в буквальном смысле мужчина из моих снов.

Мои глаза закатываются сами собой. Мама говорит, чтобы я не переживала и что скоро придет моя очередь. Словно любовь – это что-то вроде маленьких горок на игровой площадке перед супермаркетом, где вечно толпятся детишки. Она совсем меня не понимает.

А я думаю о лисе на перекрестье двух дорог. Кто-то о чем-то просил. Вдруг этот «кто-то» – моя очаровательная сестренка? Я не люблю хранить секреты: они меня душат. А ведь я так и не смогла толком объяснить, что случилось в ту ночь между мной и Маму. Даже самой себе.

Но там определенно что-то было. Закон сохранения энергии гласит, что она не может возникнуть из ниоткуда и исчезнуть без следа. А значит, у силы, присутствие которой я почувствовала, был источник. Неужели та волна жара была жизненная энергией убитой лисы?

Нора Джинн.

Хелен Гроарк.

Бриджит Ора.

Аманда Шейл.

Мои мысли снова обращаются к Лону. Его тусклым, как вытертые медяки, глазам. Широкой белозубой улыбке. Жалкой щетине, которую он старательно отращивает. Он такой скучный, такой невыразительный. Не понимаю, что Кэтлин в нем нашла. Наверное, она и сама не понимает.

Я и Уна. Наша дружба – не просто дружба. Думаю, мы обе это знаем, но кто-то должен сказать вслух, а я не могу. Как не могу поверить в волшебство. Есть в этом мире вещи слишком грандиозные, чтобы позволить им быть правдой.

Мы с мамой и Кэтлин обсуждаем Лона, пока не приходит время ложиться спать. Кэтлин рассказывает о каждой встрече с ним, начиная с того дня, как мы переехали в Баллифран. В ее изложении все выглядит совсем иначе, так что я уже и не знаю, на чьей стороне правда, ведь речь идет об одних и тех же событиях – возможно, мы просто смотрим на них через разные фильтры.

Или что-то в этом духе.

Перед сном Лон присылает Кэтлин смайлики с поцелуями. Кэтлин в ответ целует экран телефона. Я называю ее дурочкой, а она смеется.

– Я сама себя чувствую дурочкой, – говорит она. – Как будто клетки моего мозга погибают всякий раз, когда я оказываюсь рядом с ним. Словно он вышибает привычное содержимое моей черепной коробки и заменяет его новым и счастливым.

– Звучит не так уж плохо.

– Мэдлин, ты пойдешь со мной на вечеринку в пабе? – спрашивает Кэтлин, чуть понизив голос.

– Ты серьезно?

Я как-то уже смирилась с тем, что пойду независимо от того, хочу или нет.

– Да. Ты нужна мне на случай, если никто не пожелает со мной разговаривать.

– Там же будет Лон.

– Знаю. Но, если я весь вечер буду общаться только с ним, Лон решит, что я странная. Ну пожалуйста! – Она протягивает мне мизинец, чтобы скрепить наш уговор.

А у меня перед глазами вдруг возникает разверстая грудная клетка убитой лисы и торчащий из красной плоти осколок белого ребра.

Я вздыхаю и цепляю мизинец сестры своим. Дело сделано.

– Что-то притягивает нас друг к другу, Мэдди, – говорит Кэтлин, широко распахнув глаза. – Думаю, это судьба. Мне никогда еще никто так не нравился. Я думаю о нем все время. Без шуток, все время. Даже когда молюсь. Или выщипываю брови. Когда он меня целует, мне кажется, будто он оставляет на мне метку. Знак, что отныне я принадлежу ему. С другими парнями все было иначе. На первом месте стояли мои потребности, мое счастье. Я! Но с Лоном мне кажется, что он важнее.

– Глупости, – с жаром возражаю я. – Ты важнее. Ты моя сестра.

– Знаю, – кивает Кэтлин. – Знаю, что это неправильно, что это идет вразрез с принципами феминизма, но мне просто хочется его порадовать. Я хочу, чтобы он смотрел на меня и чувствовал то же, что чувствую я. И когда такое случается, это словно подарок богов.

Я швыряю в нее салфетку:

– Что за чушь! Вас тянет друг к другу великая сила гениталий. Ваши гениталии нравятся друг другу. Твоим уж точно нравятся его. Хотя с гениталиями не угадаешь.

Пора перестать повторять слово «гениталии». К счастью, Кэтлин смотрит на меня так, будто я сказала что-то умное.

– Мэдлин, его гениталиям определенно нравятся мои. У меня есть доказательства. Очень твердые доказательства, – ухмыляется она.

Я прячу лицо в ладонях и гляжу на сестру в щель между пальцев:

– Поверить не могу, что ты это сказала.

– Я тоже, – тихо отвечает она.

– Тебе должно быть стыдно! – Я хмурю брови, как строгий учитель.

– Я ни о чем не жалею. И кстати, то же самое я повторю Лону, когда потеряю с ним девственность на вечеринке.

– Аргх. Слишком много информации. И нет, я запрещаю.

– А я не спрашиваю у тебя разрешения! – огрызается Кэтлин.

– Знаю, что не спрашиваешь. Но… Во-первых, ты слишком торопишься, а во-вторых, ты уверена, что тебе нужны зрители?

«Лон-то против зрителей вряд ли будет возражать», – мысленно добавляю я.

– Это мое тело, и я буду делать с ним все, что захочу. А от тебя мне нужна поддержка.

– То есть я должна скакать с помпонами возле кровати?

– Лону бы это понравилось.

– Фу!

– Ты просто ненавидишь чувства и людей, которые их испытывают.

– А может, я просто ненавижу Лона?

– Ты не можешь ненавидеть Лона. Потому что в таком случае я буду ненавидеть тебя.

Помоги нам Господь. Я желаю Кэтлин спокойной ночи и ухожу, пока мы не начали кричать друг на друга и окончательно не поссорились. Я этого не хочу. Не хочу, чтобы мы отдалились еще сильнее.

Я ставлю на тумбочку возле кровати стакан воды с листиком мяты и распахиваю настежь окно. В последние дни я ложусь все позже и позже, потому что сон приносит с собой страх. За окном кто-то воет. Наверное, бродячий хаски. Я открываю книгу, включаю настольную лампу и устраиваюсь поудобнее, как вдруг оживает мобильный. На экране высвечивается фотография Уны с подписью: «Bonne nuit» – «Спокойной ночи». На фото она в широкой футболке, волосы стоят торчком. Я в ответ отправляю ей фото пальцев ног, выглядывающих из-под одеяла. И скромный поцелуй.

Наш мир не плохой и не хороший. В нем хватает и того и другого.

Орегано

(от боли в горле и насекомых)

Маму дома. Не то чтобы я следила, когда она приходит и уходит, – ну может, совсем чуть-чуть. Мне нужны ответы. Поэтому я наблюдала за ней, но не выслеживала, как маньяк какой-нибудь. Хотя определенное сходство есть. И должна признаться, что найденный на чердаке бинокль мне очень помог.

Я мнусь перед дверью Маму, не решаясь подойти и постучать. Потом слышу знакомый резкий голос:

– Хватит уже топтаться, заходи.

Это прозвучало почти дружелюбно. Во всяком случае, так мне кажется. Наверняка не скажешь. Маму глядит на меня сурово, но она на всех так смотрит. Я спускаюсь по мощеным ступенькам. Для подвала тут очень светло. В стенах большие окна, наклоненные, чтобы поймать солнце. Кружевные занавески пропускают свет, при этом скрывая от чужих глаз все, что происходит внутри.

В жилище у Маму очень много растений. Я беру горшок, глажу листья и принюхиваюсь.

– Что это? – спрашиваю. У растения есть листья, но растет оно на камнях.

– Лобария легочная, – отвечает Маму. И, помолчав, добавляет: – Лишайник.

Она ставит чайник на маленькую плиту и возвращает на полки несколько банок. Целую стену от пола до потолка занимают полки со всевозможными банками, сосудами и маленькими круглыми бутылками. Я медленно разглядываю богатство Маму, тщательно организованное, заполненное гумусом, костями и разноцветными жидкостями. Некоторые очень похожи на кровь.

– А для чего нужна лобария легочная? – интересуюсь я, а потом понимаю, что ответ кроется в самом названии. – Ну, кроме легких?

– Раны. Язвы. Много для чего. Все эти растения можно применять для разных целей. Зависит от того, кому потребовалась помощь и кто взялся помогать. Ну и других условий.

Окинув стройные ряды банок довольным взглядом, Маму достает две фарфоровые чашки и ставит их на кухонный стол. Я изучаю потолок в поисках темы для разговора. Любой, кроме магии.

– У вас все хорошо? – наконец спрашиваю я: лицо Маму непривычно бледное, под глазами залегли тени.

– После лисы у меня появилось много лишней работы. И посетителей никто не отменял. – Маму смеживает веки, но только на миг. – А каждый из них что-то у меня да забирает… – Она рассеянно гладит лишайник в другом горшке. – Это пельтигера беложилковая. Растет на дубах, кленах и березах. Нелегко было уговорить ее расти здесь. Да, малышка? – Маму ласково улыбается лишайнику. Я и не думала, что она умеет так улыбаться. Но вот Маму поворачивается ко мне, и лицо ее снова мрачнеет. Так-то оно привычнее. – Твоя сестра. Где она все время пропадает?

– Это ее дело, у нее и спрашивайте, – слегка обиженно отвечаю я.

– Справедливо, – кивает Маму. – Но в Баллифране есть люди, которых следует остерегаться.

– Например?

Интересно, о ком она говорит? Скорее всего, о том, кто убил лису. Лейла и Уна не доверяют Лону, но мне сложно представить, что Маму боится самонадеянного парня, косящего под рок-звезду пятидесятых. Может, она имеет в виду людей, занимающихся колдовством? То есть других ведьм… Маму же ведьма? Или как она себя называет? Не хочу вешать ярлыки. В горле теснится столько вопросов, но озвучивать их я не спешу. В жилище Маму светлее, чем в саду, вот только свет какой-то странный. Я бы с радостью здесь все осмотрела, сунула нос в каждый угол. Тут надежно и безопасно. Эти баночки, травы, лишайники, кости и раковины – все стоит на своем месте, все имеет смысл.

– У тебя есть голова на плечах. – Маму глядит на меня, прищурившись. – И котелок вроде варит. Сама сообразишь.

– Мне нужно больше информации, – настаиваю я. – Кого следует остерегаться? И почему?

– Для начала лучше остерегаться сразу всех, – говорит Маму. – А уж потом, когда узнаешь людей получше, можно кого-нибудь вычеркнуть. В здешних местах слово ранит сильнее, чем везде.

– В каком смысле – ранит? – спрашиваю я. – Вы можете толком объяснить?

– Открой глаза и посмотри по сторонам. Я не обязана тратить на тебя силы и время. – Пригубив чай, Маму снова заговаривает, и на этот раз, кажется, с большей охотой: – Так, значит, ты собираешься стать доктором?

Все ясно, с порцией жутких предупреждений покончено, пришло время неловких бесед за чашкой чая. Украдкой вздыхаю – предупреждения мне больше нравились.

– Да. Я вам об этом уже рассказывала, – чуть раздраженно отвечаю я.

– Твоя мама тоже об этом говорила. – Маму помешивает чай. – Она как-то заскочила поболтать. Ее слова, не мои.

– И о чем вы болтали?

– Я не болтаю. Я разговариваю. И слушаю. – Маму вздыхает. – Твоя мать – приятная женщина. Мягкая, но не слишком. Впрочем, сближаться с ней я не собираюсь. Я здесь не для того, чтобы заводить друзей.

– А для чего? – спрашиваю я.

– Для того, чтобы работать. Пей свой чай. Мой перерыв скоро закончится.

Я осушаю чашку и ставлю ее в раковину. Меня так и разбирает любопытство.

– Маму, я хочу…

– Да знаю я, что ты хочешь, – обрывает меня Маму. – Ты хочешь знать. Но готова ли ты к этому?

Я внимательно смотрю на нее. Возможно, не готова. Но это ничего не меняет.

– Готова, – отвечаю я и сглатываю.

Этот неловкий беспомощный звук только подчеркивает повисшую в квартире тишину. Маму молча встает и принимается заваривать чай. Стук ложки о стенку чайника кажется оглушительно громким. Как же тяжело ждать. Кэтлин уже не выдержала бы и принялась бы ее уговаривать. Но я не моя сестра. Поэтому я только усаживаюсь поудобнее, неотрывно наблюдая за Маму.

Глаза у нее темно-серые, как ствол ружья. Она вся как оружие. Когда мы только переехали, я сперва решила, что они синие. Я вижу, как выпуклые костяшки суставов ходят под огрубевшей кожей ее пальцев, смотрю на окрашенные землей и соком травы ногти. Никогда прежде я не разглядывала ее так пристально.

Пришел черед Маму сглатывать.

– Знаю, ты невысокого мнения о псевдонауках. Я тоже. Но ко мне приходят люди, которым не смогли помочь ни доктора, ни юристы, ни психологи. И я делаю все, что в моих силах.

– Как мафия? – спрашиваю я.

– Хм… – Маму наклоняет голову. Это и кивок и не кивок. – В каком-то смысле, да. Полагаю, тут больше подходит слово «ведьма» – та, кто ведает. Мудрая женщина.

– Хорошо.

Об этом я и сама догадалась, поскольку видела, чем Маму занималась в ту ночь. Но догадаться и услышать, как кто-то говорит об этом как о чем-то само собой разумеющемся, – разные вещи.

– Моя мать была ведьмой. И ее мать тоже. Они передавали знания своим дочерям, обучали их секретам ведовства. Чтобы овладеть ими в полной мере, и целой жизни не хватит.

– А что за секреты? – Я выпрямляюсь в кресле. Хочу быть наравне с Маму, чтобы смотреть ей в глаза.

– Разные. – Она сжимает губы в узкую жесткую линию. – А вот у меня дочери нет. Когда вы переехали сюда, я подумала, что могу взять тебя в ученицы. Характер у тебя подходящий. И ты не лишена таланта.

– Откуда вы знаете? – Сама я не чувствовала в себе ни характера, ни таланта. Ни чего-нибудь еще.

– Я наблюдала за тобой, благо это несложно. За тем, как ты обращаешься с растениями. За тем, что ты собираешь. Это ведь не просто случайные вещи, а ингредиенты. – Маму вдруг сплевывает в носовой платок комок противной зеленой слизи. Я невольно задумываюсь: может, у нее грипп? А Маму откашливается и продолжает, как ни в чем не бывало: – Сны тоже могут быть знаками. Ты потратила много сил на то, чтобы отвести беду, и порядком устала. Это можно сделать проще, но в полной безопасности ты не будешь никогда.

– Расскажите о магии, – прошу я, стараясь не выдать охватившего меня волнения.

Я должна отрешиться от всей нелепости ситуации, хотя кровь в ушах так и стучит при одной мысли о волшебстве. Но мне нужно сохранить ясность рассудка, чтобы собрать информацию в банку своего мозга и позже тщательно обдумать.

С другой стороны, ведьмы! Интересно, мне дадут метлу?

– Обязательно расскажу, если согласишься пойти ко мне на… стажировку? Или как у вас это называется?

– Что, неоплачиваемая работа? – Я слегка поддразниваю Маму.

– Нет, ученичество. Я могу всему тебя обучить. Правда, школу придется бросить. Этому нужно посвятить всю жизнь.

Я изумленно таращусь на Маму. Это просто смешно. Да, конечно, я хочу разобраться, что со мной происходит, но в мои планы не входит становиться единственным членом странного подвального культа. Так что нет.

– Ну, во-первых, мама ни за что в жизни не разрешит мне бросить школу. Да я и не собираюсь. Зачем? – с негодованием спрашиваю я.

– Если будешь посговорчивее, думаю, мы сможем найти… компромисс. – По лицу Маму я вижу, каких трудов ей стоило произнести последнее слово и снизойти до того, чтобы выслушать меня. – Брайан тебя поддержит.

– Я с ним до сих пор не поговорила, – спохватываюсь я.

– Я так и думала. Его сложно поймать, если он не горит желанием общаться.

– Но почему бы вам не рассказать мне, что он знает. Сэкономите ему время, – предлагаю я. Ну вдруг получится?

– Брайан расскажет тебе все, когда сочтет нужным, – отвечает Маму. – Некоторым людям нелегко откровенничать, и я не собираюсь переступать черту. Ты член его семьи, а не моей.

– Но…

Маму шумно вздыхает. Сердитый взгляд вернулся.

– Я не стану вдаваться в подробности, пока ты не согласишься. Речь идет в основном о помощи людям, решении проблем и целительстве. О том, как предотвращать разного рода несчастья.

У меня перед глазами возникает грустное мамино лицо, когда она сидит у моей кровати и тревожится из-за того, что мой мозг работает неправильно. Из-за соли. Из-за нас. Не знаю, что делать. Не знаю, кем я хочу стать. И кто я есть – тоже.

– А если я вдруг окажусь не такой, как вы?

– Девочка, не пойми меня неправильно. У тебя есть талант, но ты гораздо, гораздо слабее меня. – Губы Маму изгибаются в намеке на улыбку.

Неужели она сейчас пошутила? Я скольжу взглядом по рядам банок, которые тянутся вдоль стен, сливаясь в резкую тень.

– Мне нужно подумать, – наконец говорю я.

Не хочу, чтобы мой мир изменился до такой степени. Хочу быть такой же, как все. Если особенной, то лишь слегка. Чтобы другие спрашивали меня, каким шампунем я пользуюсь, а не предлагали изучать магию под их началом. Чтобы отчим водил в «Макдоналдс» и подбрасывал десять евро на всякие мелочи, а не хранил мрачные тайны.

«Господи, Брайан, – думаю я. – Так сложно быть нормальным, нудным и ничем не примечательным?»

– Думай скорее, – говорит Маму. – Время не терпит, нам уже пора начинать.

– Это серьезное решение… – бормочу я, но Маму так на меня зыркает, что слова застревают в горле.

– Я не об услуге тебя прошу, Мэдлин. – Она произносит мое имя как угрозу. – Мы еще поговорим об этом. А теперь иди.

Маму моргает, и я чувствую, как мышцы ног сами напрягаются. Я встаю, хотя даже не собиралась, и послушно выхожу из подвала в темноту укрытого вечерними сумерками сада. Но я не могу пойти к себе. Не сейчас. Я направляюсь в теплицу, чтобы проведать растения. Погладить листья, проверить пальцем почву.

Я заземляюсь, прикасаясь к тому, что растет, и живет, и не заставляет меня задаваться вопросом, не сошла ли я с ума. А еще не просит у меня больше, чем я могу дать.

Все вокруг кажется другим. Кровь в венах закипает, словно Маму что-то добавила в чай. А может, что-то пробуждается? Почему я так легко ей поверила? Я могла бы подобрать рациональное объяснение ее словам: она больна или просто врет мне. Но по какой-то неведомой причине невозможное кажется более реальным, чем возможное. И затуманивает ясность моей жизни. Мне это не нравится.

«Еще два года, – думаю я. – А потом колледж». На перекрестке, где распяли лису, Маму сказала, что ответ мне не понравится. Боюсь, остальные ответы меня тоже не обрадуют. Да, я хочу их получить. Но к некоторым жертвам я не готова. И уж тем более я не готова обменять свою нормальную жизнь на ее, полную опасностей.

Я иду через сад. Мокрая трава льнет к ногам, и носки не спасают от холода. Маргаритки сомкнули лепестки, превратившись в крохотные звездочки. А луна…

Луна голодна.

Синюха лазоревая

(вяжущее средство)

Итак, молодежный клуб организует закрытую вечеринку. Неудивительно, если учесть, что всем заправляет Лон. Я не знаю, чем обычно занимаются в молодежных клубах, но мне кажется, что рукоделием или спортом. Может, ходят в походы. Ну то есть ничем противозаконным. Я бы с радостью посидела дома, вместо того чтобы тащиться в паб. До сих пор не придумала, как рассказать Кэтлин о разговоре с Маму, не выставив при этом ни одну из нас сумасшедшей. Хотя сестра все равно не станет слушать. Разве что я буду через слово упоминать Лона: «Не Лон исключено Лон что Лон я Лон ведьма», «Я Лон пока Лон сама Лон не Лон знаю Лон хочу Лон ли Лон ей Лон стать».

Лон.

– Поверить не могу, что ты пила чай с Маму, – удивленно смотрит на меня Кэтлин. – Лон ее боится.

– В самом деле? – не без удовольствия спрашиваю я.

– Мама тоже старается держаться от нее подальше. Она недавно заглянула в гости к Маму – просто поболтать. И пошутила насчет народной медицины. Так Маму ее выгнала, представляешь? Вот же вредная старуха. – Кэтлин явно впечатлена.

– Выгнала? – В пересказе моей близняшки это выглядит не слишком-то весело. «Бедная мама», – думаю я, а вслух говорю: – Может, Маму просто не нужны новые друзья? Она ведь местная, должно быть, ей хватает друзей из деревни.

Звучит неубедительно и неправдоподобно. Мне сложно представить, что Маму встречается с друзьями, как мама встречалась в Корке: они пили вино, обсуждали книги, даже спортом иногда занимались. Хотя кто его знает?

Вчера вечером Маму недвусмысленно заявила:

– Я здесь не для того, чтобы заводить друзей.

Но с Кэтлин я этим делиться не спешу, иначе придется говорить о магии, а я пока не готова. Сначала нужно собрать побольше информации. Такого рода заявления следует подкреплять доказательствами. Даже для меня слова Маму прозвучали безумно, и я им просто поверила. Не знаю, как объяснить остальным. Тем более что Кэтлин непременно все расскажет Лону. А его уж точно не касается, ведьма я или нет.

– Зачем ей приглашать тебя на чай? Может, она тебя обхаживает? – Кэтлин распахивает глаза в притворном ужасе.

Когда мы были маленькими, мама вечно переживала, что нас начнет обхаживать какой-нибудь педофил. А я все время носила шапки – боялась, что незнакомец погладит меня по голове и похитит.

– Хватит нести чушь! – сердито отвечаю я.

С другой стороны, я сама толком не знаю, какие цели преследует Маму. Если подумать, она в самом деле меня обхаживает. Только не в сексуальном плане, а ради того, чтобы я стала ее ученицей. К тревоге, разъедающей меня изнутри, примешивается приятное волнение. Речь ведь идет о волшебстве. О том, что недостатки, отравляющие мне жизнь, могут оказаться тайными силами.

– Если она все-таки тебя обхаживает, – а я не сомневаюсь, что так и есть, – ей следует постараться. Например, принять душ. – Кэтлин морщит нос. – От нее воняет торфом. Кому захочется пахнуть торфом?

– А почему Лон ее боится? – с интересом спрашиваю я.

– Не знаю. – Кэтлин пожимает плечами. – Может, потому, что она на всех злобно смотрит?

Похоже на правду, но я подозреваю, что причина не в этом. Теперь, когда мне стали известны некоторые секреты Маму, я не могу отделаться от мысли, что о магии в Баллифране знают не только они с Брайаном. Подумайте сами, все одноклассники в восторге от нашего отчима. Может, они тоже в курсе? Я думаю об Уне и Лейле. Кого мне следует остерегаться? В первую очередь, конечно, Лона. Но тут скорее дело в личной неприязни, а не в том, что он действительно опасен. Во всяком случае, я полагаю, что это так. Или надеюсь? И Брайан. Я вспоминаю наш с ним разговор о Маму. О том, что я должна сделать, если почувствую себя неуютно. Возможно, стоит обратиться к нему за помощью. Или хотя бы за советом.

Будь я экстравертом, мне бы не составило труда ненавязчиво расспросить ребят в пабе и попутно завести друзей. Будь я экстравертом, я бы гуляла с Уной, вместо того чтобы неприлично долго разглядывать ее фотографии в телефоне.

– В чем мы пойдем? – спрашиваю я Кэтлин. – Что вообще надевают на закрытые вечеринки?

Сестра разбирается в этом куда лучше меня. К тому же на такие тусовки нас раньше не приглашали. Нам одеться, как на дискотеку? Или сделать выбор в пользу якобы непринужденного стиля, который требует куда больше усилий, чем может показаться со стороны? Или нарядиться, как на домашнюю вечеринку?

– Будь собой, только уложи волосы и накрасься… – советует Кэтлин. – И можно взять у тебя бело-розовое платье?

– Я думала, ты его ненавидишь. Ты же говорила, что такие носили только ковбойши в пятидесятых.

– «Ненавижу» – слишком сильное слово. Люди меняются. – Кэтлин замолкает, и я подозрительно кошусь на нее. Она вздыхает и признается: – Ладно. Я хочу надеть это платье, чтобы порадовать Лона. Он любит, когда я хожу в платьях и распускаю волосы. Как настоящая леди из кино. – Она неловко теребит край одеяла.

Я прикусываю язык, чтобы не высказать все, что думаю о Лоне, его предпочтениях, патриархии и том, куда катится мир вместе с одним тощим ублюдком. Вместо этого я достаю из шкафа платье и протягиваю его Кэтлин. Пусть будет счастлива, даже оставаясь в плену заблуждений.

Она прижимает платье к груди:

– Лону понравится.

Щеки Кэтлин горят румянцем, глаза лихорадочно блестят. Она кладет платье на кровать и фотографирует. Потом отправляет фотографию Лону и ждет, что он скажет.

Я не понимаю, как на это реагировать. В комнате повисла тишина – Кэтлин даже дыхание затаила. Только крупицы соли в карманах и листья в ботинках помогают мне не сорваться.

– Кэтлин, ты в порядке? – осторожно спрашиваю я.

– Да, – кивает она. – Просто… Мэдлин, я правда хочу его порадовать. Чтобы он тоже меня любил. – Глаза Кэтлин увлажняются, она смаргивает слезы.

Я крепко ее обнимаю. Кажется, она похудела. Ее словно стало меньше.

– Кэтлин! Ты потрясающая. Если он тебя не любит, значит, он идиот. Но он тебя любит. Даже не сомневайся. Он с тебя глаз не сводит. Каждый вечер желает спокойной ночи. Каждый день ждет на остановке. То есть ведет себя либо как по уши влюбленный, либо как маньяк.

Кэтлин смеется.

– Он запрещает выкладывать наши фотографии, – жалуется она. – Мы даже поругались из-за этого. Конечно, ничего страшного, что его нет в соцсетях. – Кэтлин делает ударение на последнем слове. Все-таки удивительно, как по-разному мы с ней воспринимаем Лона. В ее глазах он намного добрее. Но тут уж ничего не поделать, думаю я. А Кэтлин продолжает: – Но если мы встречаемся, я хочу, чтобы все об этом знали. Иначе не считается.

– А он объяснил тебе, почему против?

– Сказал, что у него шизанутые бывшие, – отвечает Кэтлин. – И типа как он не любит привлекать к себе внимание. Ага, конечно. Ты видела, как он одевается?

– Бывает, что люди не хотят привлекать внимание к конкретным сторонам своей жизни, – говорю я, решая не добавлять: «Вот я, например, не болтаю направо и налево о своей сексуальной ориентации и способностях к колдовству». У нас и так хватает проблем, перетряхнуть скелеты в шкафах можно и потом.

– Ты права. Просто… – Кэтлин мрачнеет. – Мне не нравится, что у Лона до меня уже были девушки. Он редко о них вспоминает, но всякий раз я чувствую себя маленькой и беспомощной. Недостаточно хорошей.

Да как он смеет использовать призраков бывших подружек, чтобы подрывать самооценку моей сестры?! Я снова проглатываю возмущение. Сейчас не время.

– Ты – это ты. Неподражаемая и невероятная. Я не говорю, что ты круче их всех, но могу со стопроцентной уверенностью гарантировать, что так и есть. К тому же они для Лона в прошлом, а ты – в настоящем и в будущем. – Кэтлин улыбается, а я продолжаю, поскольку чувствую, что ей нужна поддержка: – Кто целовался с четырьмя парнями за один вечер, после того как мы получили результаты экзаменов?

– Я, – с тихой гордостью отвечает Кэтлин.

– А кто получил девять приглашений на выпускной в первом классе старшей школы?

– Я. – Она передергивает плечами. – Что довольно-таки жутко. Я была еще ребенком.

– А помнишь, как Кевин О'Нилл предложил тебе встречаться, ты ему отказала, а он… – от грусти на лице Кэтлин не осталось и следа, – расплакался и начал умолять меня на глазах у всей школы.

– Точно.

Теперь я тоже улыбаюсь:

– Это было жестоко, Кэтлин. Запомни, это ты разбиваешь сердца парням. А не они тебе. Ты моя сестра. И ты просто чудо.

– Мэд, я тебя люблю. Мне уже гораздо лучше. – Она вытирает слезы.

Я внимательно смотрю на нее:

– Знаю, ты просила не говорить ничего плохого о Лоне, и я не буду. Но если он заставляет тебя думать, что ты недостаточно хороша, это просто хрень какая-то. Ты можешь сомневаться в его любви, но я буду всегда любить тебя. Несмотря ни на что. Мы с тобой одной крови. И если тебе вдруг взбредет в голову, что его бывшие девушки лучше, чем ты, гони эти мысли прочь. Ты Кэтлин Хэйс. А он – просто парень из Баллифрана.

Кэтлин ухмыляется:

– Даже не из Корка! И о чем я только думала? Я же суперкласс.

– Так и есть.

– Хорошо. – Она мотает головой, словно стряхивая наваждение. – А ты что наденешь? Я-то уже нашла своего голуэйского парня. А у тебя, милая, даже намека на него нет.

Хотела бы я навсегда удержать это мгновение, когда мы смеемся вместе. И чувствуем себя в безопасности.

Первоцвет

(отвар от буйства, листья от ран)

Маму соглашается подбросить нас до паба на своей вишнево-красной «тойоте». Ей все равно нужно в Баллифран «по делам». Я почти злюсь, что Кэтлин едет с нами. Мне не терпится разузнать, чем именно занимается Маму и как ее работа вписывается в мир деревни. Кто здесь опасен, а кто нет.

– Да ладно тебе, Мэд. Спорим, ей всего-то нужно заскочить в банк. Позволь ей хранить свои тайны, – беспечно машет рукой Кэтлин.

Но банки в такой поздний час уже закрыты, а значит, «дела» Маму связаны с колдовством. Вдруг ей даже придется использовать волшебную палочку? Я очень боюсь пропустить что-то важное. Подумать только, я могла бы следить за старухой и собирать информацию, а вместо этого потащусь в паб на дурацкую вечеринку. Не об этом я мечтала.

По дороге в Баллифран мы с Кэтлин без конца переписываемся. Шептаться в присутствии Маму – не лучшая идея. Подозреваю, что у нее очень острый слух. Я то и дело ловлю ее взгляд – пристальный, проницательный – в зеркале заднего вида. Она велела мне быть осторожной, и я буду.

У меня слипаются глаза, на душе неспокойно. Вчера вечером я взяла платье, которое одолжила Кэтлин, и зашила в подол соль и чешуйки рябиновой коры. Меня мучает совесть – я получила предупреждение, но ни с кем не поделилась. А возможно, стоило.

– Кто еще будет в пабе? – спрашивает Маму, глядя на дорогу так, словно асфальт – ее кровный враг.

Светофор мгновенно загорается зеленым – видно, тоже испугался Маму. Интересно, каково это – сердито таращиться на всех и каждого и не следить за выражением лица?

– Разные ребята, – отвечает Кэтлин.

– Уна, Чарли, Лейла, Фиакра, Кэтал, Лон, – перечисляю я, стараясь быть честной с Маму. И едва удерживаюсь от того, чтобы не выпалить: «Ну расскажи мне наконец про магию!»

– Хм… – хмыкает Маму. – Лон.

Никогда не думала, что в один слог можно вложить столько презрения. Маму по-прежнему неотрывно смотрит на дорогу. Я прячу улыбку. Приятно, что кто-то разделяет мое отношение к Лону. А вот Кэтлин, кажется, сейчас взорвется от злости. Она набирает сообщение, яростно тыча пальцем в экран. Надо же, целых девять ругательств. О существовании некоторых я и не подозревала.

Я вижу, как сестра подбирается, готовясь к перепалке.

– Что-то не так, Маму? – спрашивает она.

Та не удостаивает Кэтлин ответом. Хотела бы я, чтобы Маму чаще снисходила до ответа. И объясняла все четко и ясно, а не напускала туману. Мы едем по крутой горной дороге. Кэтлин пинает переднее сиденье – несильно, но вкладывая в свой пинок немало яду.

– Маму? – Я по голосу слышу, что сестра закипает.

– Да? – Маму, как обычно, немногословна.

– А что вы думаете об Уне?

Об Уне? Какое Кэтлин дело до Уны?

– Об Уне Нун? Мать у нее со странностями. Художница. Отец с характером. Про дочь пока ничего не скажу. Но думаю, она девица не промах. Нуны всегда такими были.

Кэтлин кивает и до конца дороги молчит. Но едва мы выходим из машины и Маму отъезжает, она взрывается:

– Вот стерва!

– С этим не поспоришь, – киваю я. – Но зачем ты заговорила об Уне?

– Не припомню, чтобы ты возражала против разговоров о Лоне, – сердито смотрит на меня Кэтлин. – А ведь Уна теперь твоя лучшая подружка.

– Уна не моя лучшая подружка.

– Да ладно. Видела бы ты себя. Ты считаешь, что она супер. И хочешь сыграть с ней лесбийскую свадьбу.

– Заткнись! – обрываю я Кэтлин. Хотя она права. Я буду в жемчужно-сером платье, а Уна – в белом с нежнейшим оттенком голубого, в тон крохотным пятнышкам вокруг ее зрачков. А медовый месяц мы проведем на берегу океана. Но мои фантазии никого не касаются. – Не веди себя, как гомофобная сучка.

– Нельзя быть гомофобом по отношению к натуралам, Мэдди.

– Еще как можно. Необязательно околачиваться рядом с геями, чтобы проявлять гомофобию.

Я чувствую, как кровь приливает к щекам. Если бы Кэтлин знала, что творится у меня в душе, возможно, она бы осторожнее выбирала слова. Но как ей объяснить? Баллифран путает все в моей голове, искажает мысли. Кэтлин смотрит на меня, раскрыв рот, словно ожившая гифка.

– Ты на меня разозлилась, – говорит она таким тоном, словно не может в это поверить.

Я сердито оглядываю ее с головы до ног. В бело-розовом платье, с распущенными волосами и простым макияжем, Кэтлин похожа на девушку из середины прошлого века. На Бриджит Ору или Нору Джинн. Ту, чье тело могут найти в горах.

Я стараюсь отогнать навязчивую ассоциацию и бурчу:

– Да не злюсь я, с чего ты взяла.

– Еще как злишься, – улыбается Кэтлин. – Я думала, ты меня знаешь.

Мы шагаем по дороге к «У Донохью». Это типичный старомодный паб с деревянными стульями с бордовой обивкой и белеными стенами, на которых висят стеклянные шары и бутылки в сетках, а еще странные штуковины, вроде браслета из человеческих волос и кошачьего черепа. Интересно, откуда в пабах все это берется? Покупается по отдельности или сразу идет комплектом?

Едва мы переступаем порог, как в нос бьют запахи пролитого пива и торфа. В углу перед камином потягивают пиво старики. Там же навалены цветные кресла-мешки, которые смотрятся здесь до ужаса чужеродно. Угрюмый мужчина протирает барную стойку. Лон изображает из себя диджея в маленькой комнате в дальней части паба, где стоит сложная звуковая система. Пульсация музыки пробивается сквозь линолеум на полу. Сложно сказать наверняка, какого он цвета. Я бы назвала это «мутный в крапинку». К нам подлетает Лейла, раскрасневшаяся от выпивки и возбуждения. Показывает, где находится туалет, кого из людей мы знаем, кого нет. Сегодня она двигается иначе, подпрыгивает на месте и покачивает плечами в такт музыке. Лейла с закрытой вечеринки забавная. Мне нравится.

– Значит, так. Нам можно пить безалкогольные напитки, пиво и сидр. Никакого крепкого алкоголя, как говорит мой папа, или нас больше сюда не пустят. И разумеется, мы должны за все платить. Если вы кого-то не знаете, скорее всего, это кто-то из Коллинзов, – бодро инструктирует нас Лейла.

А Кэтлин уже прикипела взглядом к Лону, словно ничего важнее в мире нет. А ведь еще недавно для нее не было ничего важнее самой Кэтлин. Надеюсь, моя проникновенная речь заставила ее об этом вспомнить. Ну хоть немного.

– Чья гитара? – Кэтлин кивает на инструмент у стены. – Не Лона. У него черная.

– Да неужели? – фыркаю я и тут же улыбаюсь, спеша смягчить свои слова: не хочу сейчас ссориться.

– Фиакра притащил, – говорит Лейла. – Надеялся впечатлить Чарли. Не получилось.

– Почему? – удивляется Кэтлин. – Фиакра милый.

– Вот уж нет. Он мерзкий, – с теплотой в голосе произносит Лейла. – Мои братья – идиоты. У Фиакры все песни о горных велосипедах. Он, конечно, использует женские имена, но я-то знаю. Чарли заслуживает лучшего. К тому же ей следует быть осторожнее с парнями.

– Почему? – спрашиваю я. – Она в порядке? Что-то случилось?

– Нет, – мотает головой Лейла. – Просто она Коллинз.

– А какое это имеет значение? – громко интересуется Кэтлин. Она в самом деле не понимает.

– Коллинзы женятся друг на друге, – объясняет Лейла, понизив голос. Но, заметив изумление в наших глазах, машет руками: – Да нет, никакого инцеста! Просто договорные браки между дальними родственниками. Они всегда так делали.

– Все равно звучит как-то… – Кэтлин смотрит на меня растерянно, но я решаю оставить свое мнение при себе.

Лейла хочет сказать что-то еще, но в разговор влезает Лон – его, видимо, не учили, что перебивать некрасиво. Я сердито прищуриваюсь, а он с улыбкой интересуется:

– Я не ослышался, кто-то упомянул твинцест[4]?

– Нет, Лон, – отвечаю я, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица, хотя внутри у меня все так и клокочет. – Только старый добрый инцест.

Он продолжает скалиться, радуясь, что поставил меня в неловкое положение. Так мог бы скалиться хорек, отрасти он идеально ровные человеческие зубы. Если бы я ненавидела хорьков…

Смотрю на Лона, и меня вдруг посещает одна мысль. Я обращаюсь к той части своего существа, которая прежде доставляла мне одни неприятности. Вытягиваю чувство, угнездившееся в костях, и вкладываю его во взгляд в духе Маму. Это не угроза – лишь намек: не связывайся с нами.

Я лучше съем слизняка, чем с тобой поцелуюсь.

Улыбка на лице Лона застывает. А я хлопаю ресницами, как безобидное лесное создание.

Кэтлин косится на меня с подозрением:

– Что между вами происходит?

– Ничего, – в один голос отвечаем мы.

Но Кэтлин уже нашла новую жертву.

– Эй, Чарли! – кричит она через весь зал. – Лейла сказала, что тебя ждет договорной брак. Это правда?

Я закрываю глаза. Ненавижу, когда Кэтлин так себя ведет.

Чарли идет к нам.

– Ну да, – говорит она.

– А ты не боишься? Вдруг тебя выдадут за старика или какого-нибудь отморозка?

– Чья бы корова… – начинает Чарли, но тут вмешивается Лон:

– Каталина, не груби.

Кэтлин бормочет:

– Извини, – и замолкает.

Лон улыбается, а потом кладет руки на талию Кэтлин, словно это руль, поворачивает ее и начинает подталкивать к лестнице – хочет «поговорить» с ней в квартире над пабом.

Я смотрю на Чарли.

Она бросает взгляд на Лейлу.

Та переступает с ноги на ногу.

– Я лучше выйду замуж за человека, которого выберут родители, чем буду встречаться с Лоном, – говорю я, надеясь снять напряжение, но это не слишком помогает.

– Да уж, – фыркает Чарли.

– Потому что он будет звать тебя Мадленой? – в шутку предполагает Лейла, и я смеюсь:

– Еще как будет.

Лейла поворачивается к Чарли:

– Прости, пожалуйста! Я, когда выпью, перестаю следить за языком. Я не собиралась болтать направо и налево о твоих делах. Но только подумала – и сразу сказала. Иногда я даже успеваю подумать: «Нет, Лейла, молчи!» – и все равно не могу промолчать. Моя мама любит азартные игры. Я за нее волнуюсь. Ну вот опять.

Лейла опускается в кресло с грацией балерины, которой ужасно стыдно за свое поведение.

Чарли устраивается рядом и обнимает ее за плечи:

– Все в порядке. Это же правда. Просто это моя правда. И она не всегда мне нравится. Я бы предпочла сама сделать выбор.

Они замирают, обнявшись, и сразу становится понятно, что они лучшие подруги. А я сижу на стуле и думаю, как бы так ненавязчиво выведать, что им известно о Баллифране. Из-за этого я чувствую себя подлой шпионкой и потому иду к бару, чтобы, запинаясь, заказать лимонад. Может, потом я решусь попросить сидру. Я ничего не имею против распития алкоголя несовершеннолетними, просто странно тусоваться в пабе вот так, как будто это абсолютно нормально. Словно это даже поощряется. Когда я возвращаюсь к нашему столику, там уже сидит Эдди, и вид у него слегка шокированный.

– Я поднялся наверх, чтобы взять куртку, а там твоя сестра голая.

– С ней все в порядке? – ахаю я.

– У нее все отлично. Она надо мной только посмеялась. – Эдди краснеет. – А вот мне было очень неловко. Конечно, меня это не касается, но… Лон так улыбался, словно радовался, что я их застал.

Фу! В жизни не слышала ничего противнее. Я с трудом подавляю желание кинуться наверх и стащить гада с моей сестры. Но она мне этого никогда не простит.

– Почему вы вообще с ним дружите? – спрашиваю я, одновременно отбивая короткую эсэмэску: «Ты как?»

– Потому что у него есть паб? – говорит Эдди.

– Аргумент.

Кэтлин в ответ посылает мне кучу баклажанов. Моя сестра просто отвратительна, но она явно хорошо проводит время. Следующие несколько часов мы болтаем и пьем, пока Кэтлин с Лоном торчат у него в квартире. Не сказать, чтобы Кэтлин что-то упускает. Я потягиваю сидр, чувствуя, как сахар оседает на дне желудка. Но мне нужно как-то унять беспокойство, ведь Кэтлин бросила меня совсем одну.

– Скажи-ка, – я поворачиваюсь к Лейле, – а что за история с его шизанутыми бывшими?

Она пожимает плечами:

– Я не в курсе.

Фиакра отрывает банку пива и мрачно уточняет:

– Ты про Хелен?

– В смысле, как Хелен Гроарк?

– В точности как Хелен Гроарк.

Фиакра собирается добавить что-то еще, но Чарли цыкает на него и многозначительно кашляет.

– Не нравится мне это слово – шизанутые. Обычно так говорят о девушках, которые задают своим парням слишком много вопросов.

– Или пишут им по двадцать пять раз за вечер, – не удерживается от шпильки Фиакра.

– Заткнись! – рычит Чарли.

Разговор затухает, а я так ничего и не узнала. Прислушиваясь к смутному гулу голосов, я думаю, как мало мне известно об этих людях – об их стремлениях и об их прошлом. Все это ново для меня, но давно не ново для них.

Они бережно хранят свои секреты, маленькие и большие.

Ее звали Хелен.

Но что имел в виду Фиакра, когда сказал: «В точности как Хелен Гроарк»? Возможно, они были знакомы с Хелен Гроарк, которая однажды ушла из дому, чтобы позже вернуться в виде трупа. Мне вдруг становится холодно. Лону всего девятнадцать. Когда нашли Хелен, ему было пятнадцать. Чуть меньше, чем ей. Но все равно… У Кэтлин с Лоном тоже четыре года разницы. Так что нельзя исключить, что… Я стараюсь унять пустившиеся в галоп мысли.

В Баллифране есть люди, которых следует остерегаться…

Я вспоминаю, как мы познакомились с Лейлой и Кэтлин ненароком упомянула о девушках, найденных в горах. Окидываю взглядом своих одноклассников: сердца бьются, глаза моргают, мышцы сокращаются и расслабляются – и хватаюсь за телефон. Как бы помягче выразиться?..

«Ты знала, что…»

«Бывшая Лона…»

«Нам нужно…»

Нет, это все не годится. К горлу подступает тошнота. Глухая боль прорастает во мне, подобно виноградной лозе. Стены замка увиты плющом, он пробивается сквозь камни и кирпич, проникает повсюду, захватывая пространство, порождая трещины и проблемы. Брайан говорит, что его не следовало сажать. Если плющ прижился, вывести его практически невозможно.

Я закрываю глаза.

Моргаю.

В пабе слишком шумно.

Голоса становятся то громче, то тише. У меня такое чувство, будто я наблюдаю за происходящим на экране. Словно я зрительница, а не участница вечеринки. Я здесь чужая. Жаль, что я не могу уйти.

Делаю глубокий вдох и засовываю руки поглубже в карманы, нащупывая веточки лаванды и кусочки коры.

– А где Уна? – спрашивает Чарли. – Я думала, она тоже придет.

– Придет, – чуть покраснев, отвечает Эдди. – Только опоздает. Ее отец не любит, когда его используют вместо такси.

Я удивленно смотрю на Эдди. Он улыбается, а щеки у него так и пламенеют. Мне это не нравится.

– Я… написал ей, спросил, когда она будет. – И снова эта улыбка.

Никогда не замечала, что лицо Эдди так и напрашивается на пару крепких оплеух. Прикусываю губу и проверяю телефон. Три сообщения.

Настал мой черед улыбаться.

Я чувствую, как что-то растет и крепнет внутри меня, здесь, в этом пропахшем пивом пабе, пока я сижу и смотрю на парня, которому нравится девушка, в которую я, возможно, влюблена.

Насколько я вообще способна любить кого-то.

Эдди продолжает что-то говорить. А я решаю взять паузу и спускаюсь по лестнице в маленький плохо освещенный туалет. Когда-то белые, стены сплошь покрыты всевозможными надписями: обрывками стихов, заключенными в сердечки именами. Ищу глазами знакомые. Лона нет, зато есть Хелен. А вот имя рядом с ней кто-то выскоблил вместе с краской.

Я накрываю надпись рукой, зажмуриваюсь и пытаюсь повторить то, что сделала с Лоном. Тяжелый взгляд из самой глубины. Тщетно. Я просто девочка, которая оперлась о стену.

Бесполезное существо.

Когда я возвращаюсь, Кэтал уже вовсю рассказывает о своей победе в соревнованиях по дертджампингу. Я как раз успеваю понять, что речь идет о езде по грязи на горных велосипедах, когда Уна наконец появляется. На ней джинсы, короткая черная футболка, ожерелье из медной проволоки и отшлифованных морем осколков зеленого стекла. Волосы убраны в маленький высокий хвост. Выглядит очень мило. Я улыбаюсь, она говорит мне «привет» и подходит, чтобы обнять. Целует сначала в одну щеку, потом в другую. Я замираю. Каждая частичка меня ожидает большего.

– Ой, прости, – смущенно бормочет Уна. – Совсем забыла, что здесь не принято целоваться при встрече. Привыкла, что во Франции так здороваются.

Точно. Я где-то слышала об этом. Чудесный обычай. Я улыбаюсь Уне, наши взгляды пересекаются. И снова эти крапинки голубого. На миг мне кажется, что они движутся, словно серебряные рыбки в темном пруду. Потом я спохватываюсь, что пялиться неприлично, и опускаю глаза.

А когда поднимаю, то снова встречаюсь с ней взглядом.

– Давай погуляем, – говорит Уна. – Я хочу кое-что тебе показать.

– Хорошо, только пальто возьму.

– Я подожду.

По дороге я хватаю Лейлу за локоть:

– Я выйду на пару минут…

– С Уной? Ни слова больше, – ухмыляется она.

– Ага… Ты не присмотришь за Кэтлин?

– Мэдлин, мы все сидим внизу. Ничего с ней не случится. Иди. Поболтай. – Она делает глоток из стакана. – В смысле, мы, конечно, ненавидим Лона, но с твоей сестрой все будет в порядке. Иди уже. – Она толкает меня, словно я костяшка домино. – Завтра будешь беспокоиться.

Непременно буду. Но сейчас я иду к двери, и меня переполняет надежда.

Я ненадолго забываю обо всем, что меня страшит.

И выхожу на свежий воздух вместе с Уной.

Дихантелиум скрытный

(чтобы привлечь женщину к женщине)

Минуя освещенные места, мы уходим из деревни в темноту, и мне ничуть не страшно, только сердце бьется чаще. Уна шагает быстрее, чем обычно, и пусть ноги у меня длиннее, я с трудом за ней поспеваю.

– Идем, – зовет она и уводит меня за деревья и скалы.

Наконец мы выходим к тихому пруду. Темная вода чуть слышно плещется о берег, лунная дорожка едва заметно дрожит.

– Здесь я плаваю каждое утро, – говорит Уна. – Это мой храм, мое священное место.

Я смотрю на нее с улыбкой, но потом понимаю, что она не шутит.

Уна кладет ладонь на воду:

– Я хотела прийти сюда с тобой. Сегодня у меня был тяжелый день. Мне нужен друг.

Я спрашиваю, что случилось. Она рассказывает, и я слушаю ее, отчетливо ощущая панику, которая кроется за словами и то накатывает волнами, то отступает.

Уна волнуется, что Клодин начинает ее забывать. В последнее время она не отвечает на сообщения. Возможно, встретила кого-то. Мое сердце бьется как сумасшедшее, и грудная клетка готова распахнуться навстречу утрате и надежде.

– Я всегда была той, кто любит сильнее, – с горечью произносит Уна и опускает голову.

Я знаю, каково ей сейчас. И говорю, что это нелегко, и мне жаль, и что я рядом. Уна улыбается: она знала, что я пойму. А потом поворачивается к мерцающему в лунном свете пруду, словно вода – ее подруга, способная все объяснить. Я пытаюсь сообразить, что еще можно сказать или сделать. Как помочь.

А Уна стягивает через голову футболку, на лице – снова улыбка-полумесяц. Такая нежная, такая ясная. Я хочу крикнуть, что она сошла с ума, что она замерзнет. Но меня словно поставили на паузу. Я хочу быть ее другом. И очень хочу ее поцеловать.

Я не знаю, что делать. И забыла, как двигаться.

На Уне – зеленый кружевной бралетт и коричневые трусики. Лунный свет играет на ее коже, словно на поверхности воды.

– Пойдем! – Она бежит к пруду и даже не оборачивается: знает, что я последую за ней.

Я снимаю пальто и платье. От холода перехватывает дыхание, но я стараюсь этого не показывать. Мне никогда не нравилось погружаться в воду. Да и процесс плавания я считаю излишне трудоемким. На мне спортивный лифчик и черные шортики. Убеждаю себя, что со стороны это может сойти за бикини. Раньше, когда мы ходили купаться, я всегда переживала, что люди будут смотреть, сравнивать и сочтут меня неполноценной.

Я и сейчас чувствую себя неполноценной.

Кэтлин никогда не возражала против лишнего внимания. Она очень раскованная. Уна тоже. И на то есть причина – она ведь само совершенство. Уна вполне может претендовать на главную роль в фильме о красивых людях. Мне же в лучшем случае светит главная роль в фильме о девушке, у которой на подбородке вскочил прыщ размером с гору.

Снимаю колготки.

Куда подевалась Уна?

Она вдруг выныривает посреди пруда, как маленькое Лохнесское чудовище, и плывет быстро и изящно, словно угорь. Я осторожно дотрагиваюсь ногой до воды.

– Ледяная, – выдыхаю я в тишину, не рассчитывая на ответ.

«То, что дорого, легко не дается», – любит повторять мама. Эти слова не всегда соответствуют истине и вряд ли относятся к купанию в пруду зимней ночью. Но я шепчу их под нос и ощущаю прилив храбрости. Шаг вперед, еще один…

Будь смелой, будь смелой, но не слишком.

Наконец я погружаюсь в воду. Кожа мгновенно покрывается мурашками, зубы отбивают дробь. Я дрыгаю ногами и, крепко зажмурившись, плыву.

Внезапно Уна оказывается рядом. Хватает мои руки и обвивает вокруг своей шеи. Она сильнее, чем я думала. Уна плывет, увлекая меня за собой. Я прижимаюсь грудью к ее спине, чувствую уверенные движения ее ног. Надежность ее тела в темной воде.

Чувствую, как Уна улыбается. И надеюсь, что мою улыбку она тоже чувствует.

Она тянет меня вниз.

Тысячелистник

(для тех, кто ранен)

Кэтлин жутко злится из-за того, что я посмела уйти. Ну конечно! Мир ведь вращается вокруг Кэтлин. Прежде чем что-то сделать, я непременно должна с ней посоветоваться, иначе Вселенная обратится в пыль. Так уж повелось. И глупо с моей стороны раскачивать лодку, самостоятельно принимая решения. Я все понимаю, но считаю, что Кэтлин не права.

– Тебя даже не было с нами, ты весь вечер трахалась с Лоном, – напоминаю я.

– Не весь вечер. Я спустилась, когда ты ушла, – замечает Кэтлин, вся бледная и напряженная. Она тщательно выговаривает каждое слово, чтобы дать мне понять, кто здесь оплот спокойствия и рассудительности.

– То есть это нормально, когда ты меня бросаешь ради Лона, а мне с Уной уйти нельзя? – Я понимаю, что ответ кроется в вопросе, но не задать его не могу.

Кэтлин награждает меня сердитым взглядом и принимается протирать крышку старого дорожного сундука. Из-за пыли он сперва показался нам бледно-серым, хотя был черным. Мама попросила навести порядок в комнатах, которыми никто не пользуется. Хочет сделать сюрприз Брайану, когда тот вернется из очередной рабочей поездки. Как будто нам мало секретов. Интересно, что расскажет мне Брайн, если нам все-таки удастся поговорить? Может, мама уже что-то знает? Я прыскаю чистящим средством на старое зеркало, на прожилки и пятна древнего гниющего стекла. Ловлю отражение Кэтлин. Она сидит на пыльной оттоманке и ждет чего-то. Я тоже чего-то жду.

Я не могу объяснить сестре, чем занималась вчера. Я словно утратила голос. И сама не знаю, чего хочу. Но точно хочу Уну.

Когда мы возвращались в «У Донохью», в небе светила полная луна. Мы шли молча, мы вообще не сказали друг другу ни слова с тех пор, как вылезли из воды. Но мы держались за руки, и воздух был словно наэлектризован. Я ощущала расстояние между нашими телами так, будто ее тело – продолжение моего. Фантомная конечность.

В пабе Уна мою руку отпустила.

Кэтлин ждала меня, кипя от злости, остальные наводили порядок в зале и тихо переговаривались. Фиакра и Кэтал сливали остатки пива из банок, прежде чем отправить их в мусорное ведро. Чарли мыла стаканы. Лейла протирала столы. «Какие они хорошие, – подумала я. – Напились, а все равно за собой убирают». Стоявший за барной стойкой угрюмый мужчина куда-то пропал.

– Я уже сто раз тебе звонила! – закричала при виде меня Кэтлин. Ее возмущение было отчасти наигранным: она хотела произвести впечатление на собравшуюся в пабе публику, но в первую очередь на Лона. – Маму ищет тебя на дороге. Я решила, что ты пропала, как те девушки.

Я посмотрела ей в глаза.

Хелен Гроарк.

Аманда Шейл.

Нора Джинн.

Бриджит Ора.

Их призраки промелькнули перед нами, и Кэтлин уже было кинулась меня обнять, но Лон притянул ее к себе. А потом перехватил мой взгляд и улыбнулся. Я почувствовала в нем что-то темное. По спине пробежал холодок.

Ее звали Хелен.

– Нехорошо так пугать сестру, Мэдлин. – Лон укоризненно покачал головой.

Кажется, он возомнил себя моим отцом.

– Ты что-то сказал, Лон? – Я постаралась в точности скопировать интонацию, с которой произносила его имя Маму. А подумала: «Я тебя насквозь вижу».

Тем временем Уна помогала Чарли складывать банки из-под пива в мусорный пакет.

– Где ты была? – спросила Кэтлин.

Я не ответила. Наверное, ждала, что Уна скажет: «Мэдлин была со мной. Это я ее увела». Или что-то в этом духе.

А потом с улицы донесся сигнал автомобиля.

За нами приехали.

Красная машина Маму мчалась через лес, и фары были единственным источником света в кромешной ночной темноте. Я снова и снова проигрывала в памяти то, что случилось на пруду. Что это значило. Что это могло значить. И что это значить не могло.

– Не спросите, где она была? – невинно поинтересовалась Кэтлин.

– Нет. Я ей не нянька, – отозвалась Маму.

Наши взгляды снова пересеклись в зеркале заднего вида: темно-серые глаза против зеленых.

Но не отказалась бы ею стать.

Дома мы молча разошлись по комнатам.

Знаю, Кэтлин считает, что я ее предала.

А меня предали собственные чувства.

Когда мы уходили, Уна даже не оглянулась.

Я не понимаю, чего она хочет. И мне от этого больно.

Если я расскажу о ней Кэтлин, сестра простит меня. Признает, что мои переживания важнее ее обиды. Но молчание затягивается.

И пропасть между нами растет.

«Втрескалась» – слишком грубое слово, но именно это со мной и случилось.

Я втрескалась в Уну, и мой мир трещит по швам.

Почему она так повела себя, когда мы вернулись? Я чувствую, как глаза наполняются слезами и тяжелые капли падают на пол чердака, сбитый из крепких сосновых досок.

Я думаю о Маму, всех ее баночках и бутылках. О людях, которые идут к ней со своими проблемами. Интересно, есть ли у Маму средство, которое поможет мне? Зелье, способное привлечь и удержать Уну? Я хочу, чтобы ее голова уютно лежала у меня на сгибе локтя. Хочу прижиматься к ней бедрами и животом. Хочу, чтобы ее кожа приникала к моей. Хочу засыпать и просыпаться рядом. Хочу, хочу, хочу…

Как я устала мечтать о том, что никогда не сбудется. Как я устала от самой себя. Лучше бы я была призраком. Тогда я могла бы равнодушно наблюдать. А я только и делаю, что стремлюсь к недостижимому и бью себя по рукам.

Хотела бы я быть достойной Уны.

Быть лучше, чем я есть.

Кэтлин подходит ко мне сзади и обнимает, утыкаясь носом между лопаток.

– Все хорошо, Мэд, – говорит она. – Просто ты меня напугала. Я не привыкла быть благоразумной.

Она улыбается, и я коротко улыбаюсь в ответ.

– Ты такая грустная сегодня.

Она протягивает мне тряпку для пыли, мягкую, желтую. Я вытираю лицо.

Я могла бы рассказать ей все сейчас, если бы захотела.

Если бы мне хватило храбрости.

Но я не могу. Пока не могу. Я как будто держу во рту камень и хочу его выплюнуть. Но, если выплюну, он больше не будет моим. И потому я говорю только:

– Прости.

– Ладно тебе, Мэд. Все в порядке. Меня просто в дрожь бросает от этого места. Я не могу не думать о тех девушках. Многих нашли в горах как раз там, где ты была вчера ночью.

Знаю. Но вчера я не думала об этом. Мое сердце и без того было переполнено.

– Иногда они мне снятся, – признается Кэтлин. – Я читала о них, зажигала свечи, молилась. Не думай, что я сошла с ума, просто…

Она опускается на пол рядом со мной. Пытается ногтем отчистить въевшееся в доску строптивое пятно.

– О том, что случилось в Баллифране, интересно читать, но когда понимаешь, что все это произошло на самом деле… Та лиса, которую мы нашли. И те девушки – они стали историей, а ведь когда-то были живыми людьми. А я позабыла об этом… до прошлой ночи, когда ты ушла. И хотя я знала, что ты гуляешь с Уной… – Кэтлин внимательно смотрит на меня, а я отвожу взгляд. – По какой-то причине твое исчезновение вдруг сделало все реальным. Я была в пабе с Лоном – в смысле, с Лораном, – но думала только о тебе. И об убитой лисе. Если бы ты не вернулась, клянусь, я бы побежала тебя искать.

Я снова прошу у сестры прощения, и на этот раз искренне. Кэтлин не привыкла ждать меня. Обычно это она ищет приключения и веселится за нас обеих. Но мы не сможем вечно держаться друг за друга. Рано или поздно мы разъедемся, каждая заживет своей жизнью. Я и хочу этого, и боюсь, ведь без Кэтлин я лишусь той части меня, у которой есть друзья. Хотя теперь я понимаю, что ошибаюсь.

– Может, я поэтому не люблю Лона, – говорю я. – Он забирает тебя у меня. Конечно, мы много времени проводим вместе, но меньше, чем раньше.

– Лоран тоже так думает, – улыбается Кэтлин.

Еще бы. Скользкий придурок.

– А ты уже призналась ему в любви?

– Я хотела. – Руки Кэтлин взлетают и тянутся к чему-то скрытому от моих глаз. – Но язык меня не слушался. Я смотрела на него и думала: «Ялюблютебялюблюлюблю», но решила, что еще слишком рано. Не хочу, чтобы он посчитал меня жалкой. – Она смотрит на стену и мнет в руках красно-желтую тряпку, словно пытается ее отжать. – Я хочу, чтобы ему было легко любить меня.

– Тебя очень легко любить, – говорю я. – Думаю, он догадается о твоих чувствах, даже если ты ничего не скажешь. Просто подожди немного, пока он сам не признается. Или не наступит подходящий момент. Все-таки вечеринка в пабе – не лучшее место для откровенных разговоров.

Кэтлин молчит, но кажется, она со мной согласна.

– А ты знаешь его бывшую? Хелен? – Я наконец задаю вопрос, который не давал мне покоя.

– Что? – вскидывается Кэтлин. – Откуда ты знаешь, как ее зовут?

– Услышала вчера в пабе. И… тебе не кажется странным, что ее зовут, как убитую девушку?

– Нет, – пожимает плечами Кэтлин. – Имя не такое уж редкое.

– Да, но Баллифран совсем крохотный.

– Действительно.

Я чувствую, как желудок завязывается в тяжелый узел.

– Кэтлин, его Хелен – та самая Хелен? – спрашиваю я.

Кэтлин поднимает на меня глаза:

– Как можно состязаться с той, кого больше нет? В смысле… – Ее голос звучит задумчиво и печально, а я кричу, не помня себя от ужаса:

– Поверить не могу! Если бывшую девушку твоего парня убили, это знак, что от него стоит держаться подальше!

– Господи, Мэдлин, она уехала из Баллифрана… – начинает Кэтлин, но меня уже не остановить:

– Уехала, а потом ее нашли в горах. Вернее, нашли ее тело. И ты прекрасно об этом знаешь! А я оставила тебя с ним одну. Боже мой!

– Мэдди, он встречался с другой Хелен. Если бы это была Хелен Гроарк, Лон мне сказал бы. Он ничего от меня не скрывает.

– Что, и свой чемоданчик с орудиями убийства он тебе тоже показал? – Голос у меня звенит от страха.

– Прекрати, – одергивает меня Кэтлин. – Моя жизнь – не повод для шуток. Я люблю его.

– А что именно он говорил о Хелен?

Ее лицо становится очень серьезным:

– Что она была доброй и красивой, совсем как я. И что он очень ее любил, но она разбила ему сердце, они расстались, а потом она уехала. Он долго не мог прийти в себя после разрыва. И сомневался, что это вообще случится, пока не встретил меня.

– Кэтлин, это все очень нехорошо звучит, – говорю я.

– Мэдлин! Послушай меня, пожалуйста. Это не та Хелен. Если бы Лон встречался с Хелен Гроарк, он бы мне сказал.

– Уверена?

– Да. Я не слепая и знаю, что многие не в восторге от Лона. Он тоже в курсе. Почти все, с кем он ходил в школу, теперь учатся в колледже, и ему одиноко. Он старается, как может. Занимается молодежным клубом. Но всем пофиг. Он столько сделал, чтобы устроить вчерашнюю вечеринку – договорился с владельцами паба, притащил аппаратуру. И хоть кто-нибудь сказал ему спасибо?

– То есть ты ни капельки не сомневаешься, что…

– Что он не имеет никакого отношения к убийствам? – заканчивает за меня Кэтлин. – Да, я в этом не сомневаюсь. Я ему верю, и я его люблю. И я бы очень хотела поговорить с тобой, как с нормальным человеком, который не спешит с выводами. – Она вздыхает и роняет руки на колени. – Это, знаешь ли, раздражает.

– Хм…

– Мэдлин, и я очень тебя прошу: не надо накручивать маму по поводу Лона. Ей и так хватает поводов для беспокойства.

– А может, ей как раз и надо беспокоиться… – Я не успеваю договорить, как Кэтлин обрывает меня:

– Это почему же? – Она оскорблена до глубины души. – Мэдлин, ты сама-то себя слышишь?

– Но, Кэтлин, ты разозлилась на меня из-за того, что я ушла в горы с Уной. А Уна в два раза меньше Лона… Разве…

– Хватит. Лон и мухи не обидит, – упрямо твердит Кэтлин.

– Точно так же говорил главный герой в фильме «Психо»[5]. И вспомни, чем там все кончилось! Лон действительно сказал тебе, что это была другая Хелен?

– Мэдлин, в этом не было необходимости. Я так больше не могу. Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. – Голос Кэтлин снова полон желчи. – Мне нужно покурить.

Она задирает нос, отчего сразу становится похожей на одну из надменных леди с портретов, купленных отцом Брайана, чтобы повесить на стену и выдать за своих предков, потом разворачивается на каблуках и выбегает из комнаты. А я сижу, скрестив ноги, на пыльном полу и пытаюсь переварить случившееся. В глубине души, там, где рождается стыд, я знаю, что Кэтлин права. Я понятия не имею, о чем говорю. Я никогда в жизни не любила – и никто не любил меня. Но кое в чем я все-таки разбираюсь. Например, в том, что не стоит слепо доверять кому бы то ни было.

Правда…

Я вспоминаю Уну, ее нос, глаза, лицо. Ее ключицы, то, как она произносит мое имя. Если бы я вдруг узнала… что бы я сделала? Но Уна совсем не похожа на Лона. Она пугает меня, но в другом смысле. Она не опасна.

Но я боюсь рассказать ей о своих чувствах.

Всей соли в мире не хватит, чтобы погасить мою тревогу.

Она отпустила мою руку и отошла. Ну разумеется, она отошла.

В ее сердце живет другая девушка.

И вот я сижу на полу, переживаю за Кэтлин и за себя, рисую звезды в пыли, а потом стираю. За окном темнеет.

Я не та, в кого можно влюбиться. Я та, кого используют, чтобы забыть свою любовь.

Агримония

(от всех болезней, для сна и покоя)

Мне снилось, что я в пещере. Не знаю, как я там оказалась, но в Баллифране возможно все, так что я решила не сопротивляться. Вдруг мне досталась пещера, полная самоуважения и печенья? Я с надеждой заозиралась. В мире, где существует телепортация, печенье тем более должно существовать. Оно ведь не противоречит законам Бога и науки. В животе заурчало.

Пещера была просторной и слабо освещенной. Пол зарос сталагмитами, с потолка свисали сталактиты с мокрыми блестящими кончиками. Все вокруг казалось влажным и бархатистым. Я не чувствовала себя пьяной. Но меня одолевало смутное ощущение, что я – это не я.

Разглядев в полумраке высокую мужскую фигуру, я двинулась к ней, разводя руками туман. Его запах был мне странно знаком. Я откуда-то знала, что он принадлежал другому месту, а может, и другому человеку. Но кому именно – я вспомнить не могла.

Он был ненастоящим.

Я бросила взгляд на руки – они определенно были моими. Ноги тоже, хотя обувь куда-то делась. Полу в пещере полагалось быть холодным, но он был теплым и мягким, похожим скорее на коврик, чем на камень. Куда же я попала?

Мужчина улыбнулся мне. Я скорее почувствовала это, чем увидела, и облегчение волной растеклось по телу. Он поманил меня рукой, и я подошла. Где-то играла музыка: то ли терменвокс, то ли синтезатор. Сильные высокие звуки пронзали густой влажный воздух. Я вдруг почувствовала, как рыхлая земля расступается под ногами. Я падала – и он меня поймал.

Крепкие руки обхватили меня, прижали к белому хлопку незнакомой футболки. Подняли и отнесли в кровать – большую мягкую кровать с черными шелковыми простынями. Я заметила, что на стенах пещеры высечены буквы, но не поняла, что там написано, словно забыла, как читать. Или английский алфавит внезапно превратился в кириллицу. Я знала, что передо мной слова, но не могла сообразить какие именно. Пыталась на них сосредоточиться, но чем больше напрягала глаза, тем сильнее они расплывались.

Игла в проигрывателе сменила дорожку, и музыка вслед за ней сменилась на более старую, пульсирующую. Я хотела встать с кровати, но из меня словно выпили всю кровь. Тело сделалось одновременно и удивительно легким, и невозможно тяжелым. Черный, и серый, и красный, расплескавшийся по белому. Я закрыла глаза. Мир вращался. Туман, который я тщетно пыталась разогнать, сгущался. Происходило что-то, чего я не должна была увидеть.

И человек рядом со мной, его лицо… Я знала, кто он.

Это был Лон.

Лон в черной футболке и блестящих черных джинсах. Он улыбался мне. Его волосы были гладко зачесаны назад, словно он только что вылез из сексуального бассейна или джакузи.

– Здравствуй, моя голубка, – сказал он и одним быстрым плавным движением избавился от футболки, обнажив гладкую, безволосую грудь.

На шее у Лона болталась тонкая цепочка. Не зная, куда деваться от неловкости, я бросила взгляд на сталактиты, с которых прямо на меня капала вода. Спрятаться было негде. Зато от смущения прояснилось в голове – уже что-то! Жаль, что во сне я не могла превратиться в голубку и улететь. Или в лису и укусить его.

– Обычно ты не такая сдержанная. – Лон улыбнулся. – Но мне нравится, когда ты изображаешь недотрогу. Не волнуйся, в конце концов я получу то, что хочу.

Он лег рядом и пробежался тонкими пальцами по моим волосам. Я почувствовала на коже его дыхание, пахнущее мятой и жестью. Посмотрела на свои голые руки – толстые синие вены проступали сквозь бледную кожу, как прожилки сквозь зелень листа. Удивительно все-таки, что и у животных, и у растений есть сосуды. И у камней тоже: на стенах пещеры виднелись линии известняка, гранита и кварца, тонкие, прерывистые, словно стежки.

– Я…

Лон прижал палец к моим губам. Кожа у него теплая и очень сухая.

– Тише, козочка моя… Не бойся. Я тебя не обижу.

Рядом с ним было так уютно и безопасно, словно мне ничто не угрожало. Словно ему можно верить. Но это был Лон, а пещера с кроватью мне снилась. И во сне я не могла ни моргнуть, ни пошевелить руками.

– Я тебе не козочка, – пробурчала я.

Он удивленно сглотнул:

– Мэдди?..

– Лон… – Я вдруг поняла, что мой голос звучит иначе, в нем неожиданно прорезались мягкие, мурлыкающие нотки. Глаза Лона потемнели, он наклонился ко мне. – Я уже бывала здесь раньше?

Пещера, туман, запах… Все это было мне странно знакомо. И Лон так близко… Вдруг захотелось провести пальцами по его коже. Отчего-то было сложно вспомнить, что я его ненавижу, что обычно такие желания пробуждает во мне Уна. И что Лон принадлежит не мне, а моей сестре.

Я постаралась сосредоточиться на чем-то надежном. На соли. Воде. Железе, крови и земле. На чае. Чашка с чаем. Вызвала в памяти образ гостиной в нашем старом доме. Я мысленно цеплялась за вещи, которые меня успокаивали, втягивала их, как воздух.

А Лон наклонился, чтобы поцеловать меня. Все замедлилось и одновременно ускорилось. Я увидела, как его губы размыкаются, подобно зеву пещеры. Заметила, как блеснули его зубы. Вобрала в себя.

Не мое – молнией мелькнуло в голове. Я моргнула так яростно, словно мои глаза могли повредить воздух.

Могли воздействовать на него.

Моргнула еще раз, будто меня замучила глазная инфекция.

И моргала до тех пор, пока не рассеялся туман вокруг Лона. Теперь я отчетливо видела и его, и себя. Что я – нет, что мы собирались сделать?

– Если будешь так себя вести, тебе придется уйти, – сердито сказал Лон. – Или будь хорошей девочкой, или выметайся.

С каждым словом его голос звучал глубже, грубее и будто старше. Он помахал пальцами у меня перед лицом.

А потом я проснулась.

Через окно в комнату льется бледный свет раннего утра. Я смотрю на зеленый сад и черный дрок, на порыжелую траву у подножия гор. Интересно, смогу ли я снова найти путь к тому пруду? Наверное, смогу. Но он уже будет другим.

Пройдя семьсот с лишним миль, я оказываюсь на кухне и принимаюсь шарить по шкафам. Коробка с солью, которую я положила под кровать, исчезла.

Я знаю, что это мама с ее маниакальной страстью к уборке. Она спрятала ее подальше от алчущих глаз. Ведь это не просто соль, это доказательство ненормальности ее дочери.

Хранить соль под кроватью ненормально.

И я ненормальная.

Возможно ли, что в глубине души, так глубоко, что и подумать страшно, мне нравится Лон? И сон был именно об этом? Неужели подсознание недвусмысленно намекало, что моя неприязнь проистекает из ревности?

Барабаню пальцами по крепкому дубовому столу. Я знаю, что уже не усну, и потом включаю радио и завариваю кофе в мамином френч-прессе. Мысли о соли не дают мне покоя, я все думаю, куда бы ее спрятать, когда на кухне появляется Брайан.

– Привет, Мэдлин, – говорит он певучим голосом, словно не видит ничего странного в том, что у него на кухне ранним утром сидит девушка-подросток в расстроенных чувствах.

– С возвращением, – бурчу я, надеясь, что он уйдет, оставив меня наедине с моим смятением.

– Спасибо. Я приехал поздно ночью, всего пару часов назад. Думал поспать, но, как грится, ничего не вышло. – Он пожимает плечами. – Можно мне тоже кофе?

Все-таки Брайан очень вежливый. Мог бы и не спрашивать, он ведь у себя дома.

– Угощайся. – Я показываю на френч-пресс.

Брайан наливает себе кофе и садится рядом. На нем фланелевая пижама и темно-синий халат. Он похож на отца из какого-нибудь семейного сериала.

– А ты чего так рано встала?

– Сон плохой приснился. А ты?

– Сочувствую. А я решил, что лучше встану, чем буду ворочаться и мешать Шейле спать. К тому же, – он смотрит на часы, – мне скоро должны позвонить. Но сначала кофе. – Брайан делает глоток и причмокивает: – Очень неплохо. Спасибо.

– Всегда пожалуйста. – Я улыбаюсь, а потом… – Брайан?

– Да? – Он смотрит на меня, лицо открытое, честное.

– Помнишь, ты как-то сказал, что я могу прийти к тебе, если Маму будет странно себя вести?

Брайан расправляет плечи и неуловимо меняется, словно надевает новую личину. Он мгновенно становится более строгим и властным. Пьет кофе и ждет, что я скажу.

– Мы нашли мертвую лису. Ну, мы с Кэтлин, – сбивчиво объясняю я, чувствуя себя до невозможности глупо. – Но она была не похожа на барсуков, которые валяются на обочине, или кроликов в поле. Ее убил человек, и не просто убил, а выпотрошил на перекрестке.

Брайан сдержанно кивает:

– Продолжай.

Снова певучий говор… и что-то еще, словно рябь, пробегает по его лицу. Это длится краткий миг, долю секунды, но я вдруг понимаю, что мне не хочется слишком с ним откровенничать. Но как много я могу ему сказать?

– И Маму велела Кэтлин дожидаться вас дома. А я… поехала с ней, чтобы все прибрать. Маму сказала, что нам следует быть острожными в Баллифране, но не объяснила почему. Брайан, почему она так сказала? Маме и Кэтлин что-то угрожает?

У Брайана вырывается протяжный вздох. Я вижу, как он старательно подбирает слова – врать он не собирается, просто решает, что можно мне говорить, а что нет. Подозреваю, что во все тайны он меня не посвятит.

– Сначала я отвечу на второй вопрос. Нет, Мэдлин, Шейле и твоей сестре ничего не угрожает. Баллифран – своеобразное место, и не мне раскрывать его секреты, тем более что некоторые из них будет сложно понять людям, выросшим не здесь. Но одно могу сказать наверняка: все в Баллифране боялись моего отца. Включая твоего покорного слугу. И часть почтительного отношения перешла на меня и моих домочадцев.

– Звучит как-то криминальненько, – говорю я.

– Буду с тобой откровенным, Мэдлин, отец был не слишком законопослушным… Не хочу вдаваться в подробности таким прекрасным солнечным утром, но он точно не был хорошим человеком. А я очень стараюсь им быть.

– Мы своего отца толком узнать не успели, – невольно вырывается у меня.

– Иногда это не так уж плохо. Я сейчас не про вашего отца. – Брайан закрывает глаза. – Мне до сих пор нелегко об этом говорить, а ведь я уже оставил целое состояние у психотерапевта. И кстати, будь мой отец жив, одного этого было бы достаточно, чтобы он вычеркнул меня из завещания.

Я вежливо улыбаюсь. Я упустила момент, когда мы перешли от вопросов про Баллифран к обсуждению детских травм Брайана, но, боюсь, для такого разговора у меня недостаточно жизненного опыта.

На кухне жарко. Я пью кофе в надежде, что в голове прояснится и нужные слова придут сами.

– Так что случилось с той лисой? – наконец спрашиваю я.

Брайан сглатывает.

– Судя по описанию, на перекрестке провели своего рода обряд. Чем-то похожим занимается Маму в своей… работе, да и ты… я про соль, которую Шейла нашла под кроватью.

Я снова смотрю на Брайана: глаза устремлены в одну точку, лицо непроницаемо, словно маска. Может, Брайн не любит говорить о своих чувствах. Многие не любят. Я, например. Его ноги в клетчатых шлепанцах притопывают по каменным плитам. Я бросаю взгляд на свои пальцы ног и замечаю серую грязь под ногтем. Приподнимаю ступни – и на полу остаются влажные следы от пота.

А Брайан все говорит:

– …понимаю, я рассказал тебе далеко не все, что ты хочешь знать, но это старое место с древней историей. И потребуется немало времени, чтобы в ней разобраться. – Он снова сглатывает. – Я не прошу тебя ничего утаивать от матери, но я надеялся сам выбрать подходящий момент, чтобы аккуратно сообщить Шейле обо всех странностях Баллифрана. Выйдет неловко, если я сначала поговорю с тобой, а уже потом с ней.

– Понятно, – вздыхаю я. – Но у меня осталось еще много вопросов.

– Знаю. – Брайан берет меня за руку и осторожно сжимает. Его голос становится тише, и на меня снисходит спокойствие. Он меня понимает. Он позаботится о нас. Все будет хорошо. – И спасибо за честность и за терпение. Ты замечательно держишься, если учесть все перемены последних месяцев. Окажись я на твоем месте, я бы не справился. Мэдлин, я очень хочу, чтобы у нас все получилось. Это важно для меня. Вы с Кэтлин важны. Когда я женился на твоей матери, я вроде как и на вас женился… – Он тяжело вздыхает. – Как-то это жутко прозвучало.

Я криво усмехаюсь:

– Да. Но я понимаю, о чем ты. И ценю это.

Брайан смотрит на меня:

– Я сказал Шейле, если тебе нужно прятать у нас под кроватью соль, чтобы чувствовать себя как дома, то я не возражаю. Но она поступает так, как считает нужным. Она хорошая мать.

– А ты – хороший отчим.

– Сомневаюсь, что это правда. Но я стараюсь. – Напряжение ушло, Брайан наливает себе еще кофе. – Возьму с собой. Чертов Токио.

Пока он с шарканьем поднимается по лестнице, я думаю, что не слышала звонка. Возможно, Брайан просто использовал телефон как повод, чтобы закончить разговор. После того как он ушел, на кухне стало ощутимо холоднее.

В небе еще не погасли звезды, но по времени уже утро. Мои мысли возвращаются к убитой лисе. Интересно, чего так отчаянно желал тот, кто расправился с бедным животным? Хотела бы я, чтобы люди просто говорили мне то, что я хочу знать. Брайану будет непросто рассказать маме о тайнах Баллифрана. Она с моей соляной манией смириться не может, а тут целый языческий ритуал и жуткий покойный папаша.

Я допиваю кофе и отправляюсь в душ. Мне нужно прочистить голову, все еще мутную после странного сна и кухонной жары.

Слишком много событий для одного утра. И вместе с тем недостаточно.

Имбирь

(от ревности и для равновесия)

Кэтлин сидит на кухне с чашкой, но не пьет, а тупо таращится в чай. В глазах пустота, под глазами круги густо-фиолетового цвета, словно кто-то нарисовал их неловкими мазками. При взгляде на нее у меня ноет сердце.

– Кэтлин…

– Что? – глухо откликается она.

– С тобой все в порядке?

На ее лице проступает замешательство.

– Нет.

Она вскакивает, прижимает чашку к груди и уходит, оставляя меня одну. Я смотрю на сияющие начищенными боками медные кастрюли, на внушительные стропила – рука так и тянется что-нибудь на них подвесить: связку чеснока, или лука, или тело. Трясу головой – мне не нравятся эти мысли.

Я вспоминаю лицо Кэтлин, каким оно было до переезда в Баллифран. Таким же, как мое, только светлее и красивее. А теперь она стала бледной копией прежней себя. Иногда растения не приживаются на новой почве: они чахнут, увядают, теряют листья и не дают свежих ростков. За этим тяжело наблюдать.

Я прижимаю пальцы к глазам и надавливаю так сильно, словно пытаюсь затолкать их внутрь черепа. В голове нарастает напряжение, мозг гудит, подобно растревоженному улью.

Передо мной дверь в жилище Маму. Дерево под рукой холодное, твердое. Громко стучу три раза. Мне открывают.

– Здравствуй, Мэдлин.

– Я пришла обсудить ваше предложение! – выпаливаю я. – Я хочу…

Маму оглядывает меня с головы до ног – я не надела куртку, а на улице холодно.

– Заходи, поможешь мне в саду. Сначала поработаем, потом поговорим.

Через заднюю дверь Маму выходит в свой аптекарский огород. Он больше, чем тот, что во дворе замка. Ни на одном растении нет таблички с названием.

– Что это? – спрашивает она.

– Шалфей? – наугад отвечаю я.

– А для чего он нужен?

Копаюсь в памяти.

– Посмотри на него! – велит мне Маму. – Потрогай, понюхай.

Отрываю листик, растираю между пальцев, пытаюсь сообразить, что я знаю про шалфей.

– Хм… Для предсказаний? – говорю я.

Может, надо было сказать, что его следует применять, когда беспокоишься о сестре, которая влюбилась в нехорошего человека? Как бы ненавязчиво предложить Маму такой вариант?

– Зависит от вида. Это шалфей зеленый. А тут у меня, – она переходит к другому растению, – алтей. Здесь дикий чеснок. Бамия. Жимолость. Мята.

– Мы пришли за мятой, – вдруг вырывается у меня.

– Почему ты так думаешь?

– Чувствую.

Маму молча отступает, чтобы я могла сорвать восемнадцать листиков мяты. Я складываю их стопкой и скатываю в рулончик. В небе ярко светит луна. Маму протягивает мне стеклянную банку. Она одета в опрятное коричневое платье, на ногах – биркенштоки[6] с носками. Волосы, вопреки обыкновению, распущены. А я уже привыкла, что Маму ходит с длинной косой, которая ей идет. Она бросает на меня сердитый взгляд. Я складываю листья в банку, закручиваю крышку и отдаю. Маму следит за каждым моим движением. Она явно хочет стать моей начальницей. Тетка моего отчима надеется взять меня в ученицы и обучить колдовскому ремеслу. Голова идет кругом.

Позади раздается пронзительное карканье. Оборачиваюсь – на ветке рядом с Маму сидит ворон. Она достает из кармана сочный кусок мяса и скармливает его птице. Ворон заглатывает угощение под ее ласковое воркование. Он такой большой, и клюв у него толстый и грозный. Я не выдерживаю и фыркаю – слишком уж это похоже на сцену из какой-нибудь страшной сказки. Ворон возмущенно хлопает крыльями.

Маму недовольно хмурится:

– Подожди там. – Она указывает в сторону дома.

– Хотите сперва посоветоваться с дроздом?

Я нервничаю и оттого позволяю себе дерзость. Во мне растет недовольство. Что я вообще здесь делаю? Чем занимаюсь? И к чему тут этот ворон?

– Ба-а-а-аб не дрозд.

– Правильно говорить «Боб»! – огрызаюсь я, за что Маму награждает меня очередным сердитым взглядом.

Громко топая, я возвращаюсь в ее квартиру. Вороны всегда хотят мяса, и им неважно, кто перед ними – сова, лиса или коза. Пусть бы и человек. Я думаю о жестком, изогнутом книзу клюве. Вороны кормятся плотью наших мертвецов.

Выклевывают глаза ягнятам.

Боб – домашняя зверушка Маму?

Или ее фамилиар.

За моей спиной хриплое карканье сливается с голосом Маму. Звучит как музыка. Я толкаю дверь, и та поддается неохотно, словно кто-то подпирает ее изнутри. Интересно, это заклинание так работает? В доме холодно. Я ворошу кочергой в камине.

Птицы, слетевшиеся на падаль. Терзающие когтями плоть. Снаружи клюв у ворона черный, а внутри розовый. И язык. В клюве прячется маленький язык. Я больше так не могу. Я хочу, чтобы моя жизнь вернулась в прежнее русло. Чтобы моей сестре ничто не угрожало. Чтобы мир стал таким, как раньше.

– Итак, ты обдумала мое предложение?

Я и не заметила, как Маму подошла.

– Да.

– И что же ты решила? – невозмутимо спрашивает она.

Господи, как я все это ненавижу. Любой ответ будет ошибкой. Что бы я ни сказала, мне придется об этом пожалеть. Я думаю о Маму, приказывающей мне идти в дом. Об утреннем разговоре с Брайаном. О маме, которая молча убирает соль из-под кроватей. Она знает, что я это сделала, но не попрекает меня ни единым словом. Мама ненавидит ту часть меня, которая так привлекает Маму.

Маму ждет, что я отвечу. А я понятия не имею, что сказать.

Это место – словно блоха на собаке. Оно высасывает из меня всю уверенность.

– Расскажите мне о Лоне, – говорю я.

– А при чем здесь этот огрызок? – недовольно спрашивает Маму.

Огрызок. Обрывок чего-то. Надписи, которую я видела на стене пещеры.

– Он опасен? Я видела сон…

– Что за сон? – Лицо Маму заостряется, взгляд грозит пронзить меня насквозь.

– Жаркий и душный, и…

– И что?

И я была готова сделать все, о чем он попросит. Даже если бы мне пришлось бороться с собой.

– Не знаю. Но он отличался от обычных снов. У меня было такое чувство… почти как на том перекрестке с лисой.

– Почти?

– Почти. Но не совсем.

Маму вздыхает, словно я капризный ребенок, который отказывается есть кашу. Меня в самом деле раздражают ее вопросы. Она хочет, чтобы я обратилась к своему инстинкту. А почему бы ей не воспользоваться своим?

Она смотрит на меня и цокает языком. Нет, правда, цокает. Мне хочется что-нибудь пнуть. Руки Маму тянутся к буфету, она хватает банки и начинает смешивать ингредиенты. Потом ставит на огонь маленький чайник.

– Если Лон опасен, вы должны сказать мне об этом. Кэтлин…

– Я ничего тебе не должна. Да, я решила, что буду задавать тебе вопросы. И поделюсь с тобой знаниями. Тогда, когда сочту нужным.

– Но…

– Мэдлин, у тебя есть инстинкты. Используй их.

– Я не могу жить, опираясь только на инстинкты.

– Так и есть. Ты не можешь.

– Маму, я не знаю, чего хочу, – вздыхаю я.

– Твои глаза только начали открываться, – говорит она.

– Я всегда хотела учиться. Поступить в колледж. Жить нормальной жизнью. И до сих пор хочу.

– Но так будет лучше. – Губы Маму изгибаются. Она что, улыбнулась? – Не в плане веселья и прочего, но, если ты действительно хочешь работать и помогать людям, я тебя научу.

– Мне нравится моя жизнь, – ответила я. – Я не хочу отдавать все, что у меня есть, но хочу услышать, что вы скажете. Хочу работать и помогать вам, что бы вы ни делали для своих пациентов. Вы же говорите, что я должна отречься от той части себя, что дает мне силу, во имя той, что заставляет меня грустить.

В глазах Маму я вижу отражение маминых, полных разочарования. Если бы она знала, где я и о чем думаю, она вряд ли обрадовалась бы. Голос Брайана звучит в моей голове, ему вторит мамин. И Кэтлин… если я пойду в ученицы к Маму, она будет все чаще оставаться одна. А Лон станет увиваться вокруг нее, подобно ядовитому плющу. Я хочу, чтобы моя сестра знала – в ее жизни есть человек, который всегда на ее стороне. Что ее любят, причем той любовью, что не требует обладания. Любовью, замешанной на кровном родстве. Той, что не иссякнет.

Мысли скачут в голове, а Маму продолжает внимательно изучать мое лицо. Кажется, она догадывается, что творится у меня в душе. Мы заговариваем одновременно:

– Думаю…

– Но впустую растрачивать свой талант… – начинает она, и я перебиваю ее, что, возможно, глупо, но она перебила меня первой.

Я так много держу в себе, что сейчас, позволив себе открыться, чувствую облегчение. В этом месте, где каждый считает своим долгом напомнить мне, как мало я знаю, как мало могу сделать и как мало значит то, чего я хочу, сила чуть ли не в первый раз на моей стороне.

– У всех есть таланты, которым не суждено развиться. Может, я бы замечательно играла на укулеле, только я этого никогда не узнаю, потому что мне плевать на укулеле.

– Но то, что мы делаем… это тебе не на укулеле бренчать! – почти выплевывает Маму.

Я смотрю на нее сердито, направляя волну гнева в сторону двери:

– Это сравнение! Я пытаюсь объяснить, что решение, к которому вы меня подталкиваете, изменит всю мою жизнь. Это долгий процесс. Мне нужно время. И если вы не хотите мне его дать, значит, мой ответ «нет».

– Время может стать проклятием, – говорит Маму. – Мэдлин, я тебя услышала. А теперь сядь. Я заварю тебе чай, чтобы отогнать дурные сны.

– А Кэтлин? – спрашиваю я.

– Для твоей сестры я и так делаю, что могу, – отвечает Маму. – Чай, который я ей давала, похож на этот.

Она открывает несколько банок и принимается смешивать травы.

– Но как мне уберечь ее от опасности?

– Я не знаю, на что ты способна, – говорит Маму. – И всем нам рано или поздно приходится что-то терять.

– О чем вы?

Она вздыхает, заливая кипятком заварку:

– Мэдлин, ты отвергла мое предложение, но продолжаешь задавать вопросы. Есть в этой жизни дороги, которые мы выбираем. И те, от которых отказываемся. Если ты не согласна со мной работать, то учить тебя – не моя забота. Иди к своему отчиму, и пусть он расскажет тебе об этом мальчишке. Если в Брайане есть хоть что-то человеческое, он что-нибудь сделает. А пока на вот, пей. – Маму пихает мне в руки кружку с толстыми глиняными стенками.

Я делаю глоток, и меня едва не выворачивает.

Морская вода, крапива, роза и… фенхель? А еще похожие на зубы маленькие белые камушки – в мути осадка на дне.

– Пей! – настойчиво твердит Маму. – Это поможет.

Я не решаюсь с ней спорить. С каждым глотком на меня и в самом деле снисходит спокойствие. Гаснет внутренний жар. Может, все дело в чае, а может, в том, что я отказалась идти к Маму в ученицы. Следующий шаг – разобраться с Кэтлин. Перспектива признаться Уне в своих чувствах пугает меня больше, чем Лон, так что это оставим напоследок.

– До свидания, Маму, – говорю я.

Дергаю дверь, но она не открывается. Маму невозмутимо поворачивает защелку в другую сторону и наклоняет голову к плечу:

– Что ж, иди. Если я тебе понадоблюсь, ты знаешь, где меня искать. А я тебе понадоблюсь. – Она говорит об этом с такой уверенностью, что в ее словах мне слышится угроза.

– Посмотрим, – отвечаю я и выхожу, а когда дверь закрывается, в спину мне летит:

– Посмотрим.

Может быть, Маму и мудрая женщина, но это не мешает ей быть мелочной.

Ворон, сидящий на подоконнике у меня над головой, громогласно каркает. Он что-то держит в клюве. Маленький круглый камешек. Я чувствую, как волоски на коже встают дыбом, и ухожу, подавив желание протянуть к ворону руку.

Горчичное семя

(чтобы разогреть тело)

Мы не виделись с Уной с того самого вечера. В школе она не появлялась. Я била себя по рукам, чтобы не строчить ей эсэмэски, – не хотела на нее давить. Боялась отпугнуть. Пусть думает, что со мной легко.

Как тогда, на пруду.

Я поднимаюсь по лестнице, не обращая внимания на доносящиеся с кухни запахи. Ужинать я не пойду – не могу сейчас общаться с людьми, которым что-то от меня нужно. Я надеялась, что Маму расскажет мне о Лоне. А еще, что она приложит чуть больше усилий, чтобы меня убедить.

Я хотела, чтобы меня добивались. И чтобы меня оставили в покое.

Хотела объять необъятное. Обучаться колдовству – и сохранить свою нормальную, счастливую жизнь.

Там, у Маму, я говорила в гневе, но слова шли от сердца. Я должна искоренить эту часть себя. Помню, как мама начала ходить в церковь каждое воскресенье. Нам с Кэтлин тогда было семь или восемь лет. Мы ходили на службу втроем, пока мне не исполнилось тринадцать и мама позволила мне решать самой.

Я мысленно возвращаюсь к Богоматери Баллифрана, стоящей на алтаре в окружении свечей. Вспоминаю, как тени танцуют на ее деревянной плоти. С подобными странностями люди готовы мириться. Они не возражают против обрядов и заклинаний, которые привлекают Бога на их сторону. Это ведь тоже своего рода магия, но мне от нее становится не по себе. Я чувствую себя маленькой и беспомощной.

И я не хочу, чтобы мама ставила свечки за мое душевное здоровье или беспокоилась о том, что я от нее отдаляюсь. Не хочу, чтобы из-за всяких странностей она потеряла еще одного любимого человека. Я думаю об отце, сгоревшем на лесной поляне. Закрываю глаза и почти чувствую разлитый в воздухе резкий запах. Листья, устилающие землю. Обугленное тело, зеленые деревья. Во всем этом кроется какая-то загадка, вот только разгадать ее мне не под силу.

Меня не покидает ощущение, будто мир вокруг поставили на паузу – до тех пор, пока моя жизнь не вернется в привычное русло.

Я по-прежнему держу все при себе. Своих чувств я не стыжусь, разве что немного, но и делиться ими не спешу. Проблема не в том, что я влюбилась в девушку, а в том, что я не могу рассчитывать на взаимность. А я не хочу, чтобы мама и Кэтлин узнали, что меня отвергли.

И не хочу стать просто заменой Клодин.

На ум приходит сказка о лесном дьяволе… Приводишь живое существо на безлюдный перекресток. Лучше всего какое-нибудь невинное создание. Вооружившись острым ножом и железной решимостью, вонзаешь лезвие в плоть. Можешь даже проявить фантазию и поиздеваться над несчастной жертвой, если тебя от этого не воротит. Зов, посылаемый в другой мир, станет только громче.

Дьявол откликается на острую боль. Маленькая смерть для него – как сигнальный маячок во тьме. Сообщение о том, что тебе что-то нужно.

А еще разрешение.

Потому как, если дьявол явится, тебе придется потрудиться. Заключить с ним сделку. Предложить свою душу. Он может согласиться или отказаться. А может не сказать ни «да», ни «нет». Но, если он прислушается к тебе, ты сможешь сделать многое.

Пока не умрешь.

Я думаю, о чем мы с Маму умолчали. Она назвала это вопросом. Брайан – обрядом.

Ради чего убили ту лису?

А на что я готова пойти ради Уны? На убийство вряд ли. Ведь чувства, которые пробудили таким образом, будут ненастоящими. И обряд может не сработать. Так ради чего лису лишили жизни? Ради любви, здоровья или власти? Или все это лишь сказка из старой книги, история, передающаяся из уст в уста, чтобы придать смысл действиям, в которых смысла нет. Я мысленно перебираю сказки из папиной книги. Практически у каждой счастливый конец. Если знаешь правила, всегда можно избежать беды. Вот только я их пока не знаю.

А правила есть, но никто тебе о них не расскажет. Придется догадываться самостоятельно, идти путем проб и ошибок. И когда ты наконец разберешься, правила изменятся.

Бессмыслица какая-то.

Ночью во сне я вижу отца. Его лицо надо мной, губы шепчут молитву. Пахнет лемонграссом.

Вдали шумит залив.

На дне кружки толкаются белые камушки.

У дороги прорастают белые кресты.

Сердце бьется как сумасшедшее.

Все вокруг застыло.

Я вскрикиваю и просыпаюсь.

Коровяк

(от гриппа, подагры, головной боли)

Утром в ванной я заметила синяк на шее у Кэтлин – сзади, чуть ниже линии роста волос. Она сказала, что ударилась о раковину, когда мыла голову. Синяк был ярко-лиловым, величиной с монету в два евро. А по форме напоминал яйцо.

Синяк на шее оказался не единственным. Зеленые, желтые и коричневые отметины размером с мелкую гальку усеивали ее руки. Я поняла, что это отпечатки пальцев, и уже открыла рот, чтобы забросать сестру вопросами, но Кэтлин заговорила раньше:

– Ничего страшного. Я просто какая-то неловкая в последнее время. Может, у меня голова кружится от любви. Все это обожание вредно для здоровья. – Она взмахнула рукой, живо напомнив богиню, стоящую посреди фонтана, или невесту на свадебном торте. На миг стала прежней собой, если забыть о синяках.

Я улыбнулась ей и кивнула. И все же…

Синяки – это маленькие кровоподтеки. Они разукрасили кожу Кэтлин, как цветущие водоросли – поверхность воды. А в глубине она испытывает боль.

Хелен Гроарк.

Я не могу отмахиваться от прошлого. Больше не могу.

Смотрю на маму, которая сидит за кухонным столом напротив меня, и размышляю, как половчее поднять этот вопрос. Нужно выбрать момент, когда мы с ней останемся вдвоем. Брайан опять уехал по рабочим делам, так что сейчас нас в замке трое.

– А чем именно он занимается? – спрашивает Кэтлин, вгрызаясь в тост. – Я думала, Брайан будет больше времени проводить здесь. Все-таки он богатый, зачем ему самому мотаться по делам?

– Чтобы оставаться богатым, – отвечаю я. – Жизнь в замке стоит денег.

– Мог бы сэкономить на отоплении, – говорит Кэтлин. – Тут слишком жарко. Я ночью постоянно скидываю одеяло.

– Я тоже.

– О чем вы, девочки? – удивленно глядит на нас мама. – Тут жуткий холод! Если я ложусь спать без Брайана и трех бутылок с горячей водой, то к утру превращаюсь в ледышку.

– Можешь сегодня поспать у меня, – предлагаю я. – А я переночую у Кэтлин. Она не будет возражать.

– Не буду, – кивает Кэтлин. – Могла бы, но не буду.

– Ты можешь делать все, что пожелаешь. Я в тебя верю. Боже, храни Америку.

Кэтлин фыркает:

– Интересно, почему никто не говорит: «Боже, храни Ирландию»?

– Потому что Америка звучит более драматично. К тому же Бог и так много времени провел в Ирландии, когда подбивал монашек продавать детей.

– Мэдлин, Бог не виноват в том, что творит церковь.

– А кто тогда виноват?

– Ты, – сердито косится на меня Кэтлин. – И думаю, все мы заслуживаем, чтобы ты перед нами извинилась.

– Ну простите, я так виновата. – Я прижимаю руку к сердцу и притворяюсь, что плачу горькими слезами. – Я же не знала, что меня втайне назначили папой римским.

– А теперь знаешь. Так что начинай носить крутые шапки.

Мама озадаченно переводит взгляд с меня на Кэтлин:

– О чем вы?

– Мама, ты что, пропустила мимо ушей весь наш невероятно важный и интересный разговор?

– Увы, Мэд. Я отвлеклась. Думала о Брайане. Мне кажется, он что-то скрывает… – У нее на лице появляется такое выражение, словно она пытается решить в уме квадратное уравнение.

– Жену на чердаке[7], – как ни в чем не бывало говорит Кэтлин. – Хозяева замков всегда прячут жен на чердаке.

– Уж лучше бы это в самом деле была жена, – вздыхает мама. – Может, она объяснила бы мне, что здесь творится. – Помолчав, она подносит к губам чашку с чаем. – У меня такое чувство, что Брайн не хочет меня беспокоить. Но если есть причина для беспокойства, я предпочла бы знать о ней, вместо того чтобы мучиться от неизвестности. Я понимаю, что на содержание замка уходит много денег. На Брайане лежит большая ответственность, а я сейчас не работаю.

У меня сжимается горло. Я знаю больше, чем любая из них, но что я могу им сказать? Что Брайан хранит секреты Баллифрана? Что Маму ведьма, а в лесу приносят кровавые жертвы? Вряд ли маму и Кэтлин это утешит. Брайан пообещал, что сам обо всем расскажет. И он обязательно сделает это. Он должен.

Я проглатываю невысказанные слова, а мама продолжает:

– Вероятнее всего, проблема именно в деньгах. А я просто глупо себя веду. Отношения не бывают одинаковыми. И у вашего отца были тайны.

У меня перед глазами возникают папины руки, бережно держащие мои, совсем маленькие. И ногти – с желтыми, зелеными и синими пятнами. Странные цвета для мужчины, пусть даже и работавшего в саду. А может, это мнимые воспоминания: мой мозг пытается заполнить впечатлениями от других людей пустоты, оставшиеся после смерти отца.

Иначе откуда у него такие же ногти, как у Маму?

– Да? – Глаза Кэтлин загораются любопытством. – И какие?

– Так сразу и не вспомнить, – отвечает мама. – Но у него было по меньшей мере четыре секрета.

– Может, Брайан утаивает от тебя что-то хорошее. – Кэтлин явно хочет подбодрить маму. – Например, вечеринку-сюрприз. Или нового пони!

– Ты же ненавидишь пони, – напоминает ей мама.

Кэтлин в самом деле недолюбливает маленьких лошадок: однажды пони стала центром внимания на празднике по случаю нашего дня рождения, а моя сестра такого не прощает.

– Да, но пони-сюрприз – это все равно хорошая идея. Он будет возить мои учебники, а я буду кормить его сеном и сделаю ему шляпку с отверстиями для ушей, совсем как в книжках с картинками. Лон обязательно с ним подружится.

Я невольно представляю серую в яблоках лошадку с гладкой шерсткой. И смотрю на сестру. Я столько хочу ей сказать, но не могу. Мы замолкаем, едва выходим из дому, и молча идем по дороге – мимо голого разлапистого ясеня, маленьких худосочных рябин и кустов боярышника, скорчившихся, как мальчики для битья в ожидании порки. Тисы молчаливыми стражами сопровождают нас до ворот. Такие деревья обычно сажают на кладбищах. И никто не знает, сколько им лет. Может, сто, а может, тысяча. Время опустошает их изнутри.

На автобусной остановке я снова бросаю взгляд на сестру, которая вьюнком увивается вокруг Лона. Волосы растрепались, идеальное лицо светится от счастья. Его губы приникают к шее Кэтлин. Я так далека от нее сегодня.

Мои мысли снова захватывает Уна, прекрасная и непостижимая. «Куда ты пропала? – думаю я. – Что-то случилось? Это имеет отношение к колдовству? Ты такая же, как я? А остальные?» В голове мечутся знаки вопроса. Автобус проезжает мимо остановки, на которой обычно садится Уна. Но сегодня ее там нет, и мне от этого больно.

За грязным окном мелькают растения и ветви деревьев. Некоторые белизной напоминают сломанные кости. Я репетирую про себя речь для каминг-аута. Пока мне удалось придумать только: «Вообще-то моя сексуальная ориентация вас не касается, но мне нравятся девушки. Конец дискуссии». Коротко и по существу, но вряд ли у меня получится сохранить невозмутимость. Скорее всего, дело закончится слезами. Желудок скручивается узлом при одной мысли об этом. Ведь, если я признаюсь, пути назад не будет. Слово не воробей.

Но если на меня так внезапно снизошло озарение и я осознала себя за столь короткий промежуток времени, где гарантия, что меня снова не озарит? Может, стоит сказать: «Сейчас я определяю себя как лесбиянку, но не исключено, что в будущем рассмотрю и другие предложения. Конец дискуссии. Кстати, магия реальна, так что соль останется у вас под кроватью».

За обедом я пристально изучаю лицо Лона, выглядывая признаки опасности. Кэтлин мое присутствие явно тяготит. Нужно все-таки последовать совету Маму и рассказать Брайану об их отношениях. Причем как можно скорее. Реакция Брайана подскажет мне, что делать. Он убежден, что в Баллифране нам ничего не угрожает. То ли из-за его отца, то ли по какой-то иной причине. У меня такое чувство, будто я собираюсь предать Кэтлин, потому что ей в любом случае будет больно. Лон упивается ее любовью. Его медные глаза смотрят поверх ее головы. В прежние времена на глаза покойникам клали медные монеты, чтобы те оставались закрытыми. Хелен Гроарк. Ее бледное лицо истлело, обратившись в землю и кости.

Двадцать минут ко мне относятся как к пустому месту. Наконец я не выдерживаю и ухожу обратно в школу.

– Эти двое, – говорю я Чарли и закатываю глаза.

– Знаю, – улыбается она. Смотрю на нее, прищурившись. Интересно, она это всерьез? А Чарли спрашивает: – Ты в порядке? Выглядишь так, словно у тебя что-то болит.

Я думаю о Лоне и машу рукой в сторону паба:

– Может, и болит.

Чарли фыркает.

– Ты, кстати, так и не рассказала толком, что там за история с его бывшей, – вспоминаю я.

Она пожимает плечами:

– Да я почти ничего не знаю…

– Но ты должна что-то знать о Хелен, – говорю я, добавляя в голос подслушанные у Маму стальные нотки.

При звуке этого имени Чарли бледнеет и крестится:

– Я не хочу говорить об этом.

– Но почему? – Я старательно сверлю ее взглядом.

Чарли расправляет плечи и смотрит на меня снисходительно:

– Даже не надейся, на мне твои штучки не сработают.

– Понятия не имею, о чем ты, – бормочу я, делая мысленную заметку подумать об этом на досуге. – А ты целовалась с Лоном?

– Фу, – кривится Чарли. – Я бы лучше нож облизала.

Она произносит это таким тоном, что у меня внутри все переворачивается.

После школы Лон смотрит на Кэтлин добрыми глазами, но меня он по-прежнему пугает. Кэтлин смеется над чем-то и в шутку тычет его кулаком в живот:

– Ты плохой мальчик.

Ее лицо светится любовью. Моя сестра счастлива, так что придержу-ка я язык.

Хоть одна из нас должна жить нормальной жизнью.

Эритрониум

(для гадания, исцеления)

Яркие лучи утреннего солнца обесцвечивают сад, превращая зеленый в серый, а красный – в черный. Беспокойство о Кэтлин распирает меня изнутри. Я без конца прокручиваю в голове все, что видела, и разум услужливо окрашивает в мрачные тона даже самые безобидные вещи. Вот Лон смотрит на меня, и его глаза ничего не выражают, но вот он переводит взгляд на Кэтлин, и они оживают. Вот его руки обвиваются вокруг ее рук, и хрупкие пальцы Кэтлин теряются в его ладонях.

Я ловлю себя на том, что слишком часто смотрю на Лона. Словно вбираю его в себя. Под маской невинности мне чудится угроза. Но, может, я ошибаюсь? Может, Кэтлин действительно упала? Прежде она никогда меня не обманывала, тем более если речь шла о чем-то важном. Кэтлин знает, что я люблю ее и всегда защищу. Что-то в Баллифране причинило боль моей сестре. Как бы я ни хотела, чтобы с ней все было в порядке, с Кэтлин что-то не так.

Я засовываю ноги в черные ботинки, натягиваю свитер поверх пижамы и спускаюсь по лестнице, стараясь ступать как можно тише. Воображаю себя лисой. Или каким-нибудь другим незаметным зверьком. Например, ежом. Или маленьким барсуком.

Перед глазами возникают валяющиеся у дороги сбитые животные. Мне становится не по себе. В последние дни я встаю рано, чтобы с утра поухаживать за растениями в теплице. В воздухе витает неослабевающее напряжение. Я отдираю со штанов колючки, которые прицепились, пока я шла по саду. Стискиваю их в кулаке, пока не становится больно, и моргаю, моргаю, моргаю. Зажмуриваюсь крепко-крепко – и ищу в темноте под веками надписи на стене. Пытаюсь учуять знакомый запах.

Найти потерянный кусок мозаики.

Когда Кэтлин что-то теряет, она молится святому Антонию. Я в святых не верю, но охватившую меня панику надо как-то унять. В Корке у мамы была подруга, которая умерла от рака. И мама порой задавалась вопросом: не стал ли уход мужа и брешь, пробитая им в ее жизни, причиной болезни? Я всегда отвечала, что в мире все устроено иначе. Но сейчас от моей уверенности не осталось и следа. Теперь я знаю, что магия существует. А мир куда опаснее, чем я могла предположить.

Я думаю о Кэтлин, которая изо всех сил старается угодить Лону. О его руке, обнимающей ее за плечи. О том, как он целует ее перед другими парнями. О синяке в форме яйца. Вспоминаю, как на вечеринке в пабе он удержал Кэтлин и не дал меня обнять – у него даже костяшки пальцев побелели, так сильно он сжимал ее плечо. Я думаю о его ладонях на затылке Кэтлин во время поцелуя. Думаю о черепах. О Бриджит, Хелен, Норе и Аманде. Живая девочка так легко может превратиться в призрака.

Если что-то случится с Кэтлин… Если он ее обидит… Я никогда себе не прощу.

На обратном пути в замок я замечаю Маму и ее верного ворона. Она выкапывает что-то, похожее на куски то ли глины, то ли мяса, и складывает в наполненную водой банку из-под варенья. Я сверлю Маму взглядом, пока она не оборачивается.

– Маму.

– Мэдлин.

– Кар.

Ну конечно, как же без ворона.

Я сердито смотрю на нее.

Она сердито смотрит на меня.

У нее лучше получается.

Нам обеим много нужно сделать. Просто дела у нас разные. И пора бы мне заняться своими.

Машина Брайана стоит на подъездной дорожке – должно быть, он вернулся поздно вечером. Я застаю его в кабинете – он отправляет электронные письма. Вид у него усталый, под глазами набрякли мешки. В волосах мелькает седина, на макушке шевелюра истончилась.

– Мэдлин! – Брайан явно мне рад. Я опускаю на стол перед ним две чашки чая, а он подкладывает под них подставки. – Спасибо, милая. Ты что-то рано сегодня.

– Копалась в саду.

– Не спится? – вздыхает он.

– Я пришла… – начинаю я, но обрываю себя на полуслове. Не хочу загружать Брайана больше, чем нужно, он и так выглядит измотанным до предела. – Я бы не стала тебя беспокоить, но…

Брайан становится серьезным:

– Мэдлин Хэйс, выкладывай! А я посмотрю, что можно сделать.

Я медленно выдыхаю, потом снова набираю полную грудь воздуха:

– Ох, Брайан. Все дело в Кэтлин.

– Хорошо, – невозмутимо кивает он. – Дальше.

– Она встречается с парнем, который старше ее. Он мне не нравится, и о нем ходят нехорошие слухи.

Брайан мгновенно догадывается, о ком речь:

– Лон Делакруа.

– Да.

У Брайана вырывается долгий вздох.

– Ладно. Это мы пресечем в зародыше.

– А что не так с Лоном?

– Ничего конкретного сказать не могу. – Брайан смотрит куда-то на дверь позади меня. – Но он крутил с одной девушкой. Хелен. И… Против него выдвинули обвинения, дальше все пошло по нарастающей. Я не хочу, чтобы он ошивался рядом с вами.

– Хелен – это Хелен Гроарк? – спрашиваю я.

– Да, – отвечает Брайан.

Желудок подкатывает к горлу. Значит, либо Лон соврал Кэтлин, либо Кэтлин соврала мне.

– Думаешь, он имеет отношение к тому, что с ней случилось? – спрашиваю я с дрожью в голосе.

– Доказать ничего не смогли, – отвечает Брайан и снова тяжело вздыхает. – Но он был под подозрением. А этого достаточно, чтобы не подпускать его к вам.

– Он вечно торчит возле школы, – говорю я, стараясь сохранять спокойствие. Не могу избавиться от ощущения, что каждым словом я предаю сестру. Если бы Кэтлин слышала нас сейчас, ее лицо исказилось бы от злости.

– В самом деле? Что ж, думаю, он скоро перестанет. – Брайан мрачнеет, его голос меняется, становится низким, суровым. Я не знаю этого человека. Кто он? – Но сперва мне нужно поговорить с твоей мамой. Когда она проснется. Не переживай, Мэдди. Ты правильно поступила, рассказав мне обо всем. Я позабочусь о твоей сестре.

Брайан излучает уверенность. Должно быть, таким его видят партнеры по бизнесу, и потому он ведет дела с людьми по всему миру.

– Спасибо, – искренне благодарю я.

– У тебя усталый вид. – Он тянется забрать мою чашку. – И чай уже остыл. Я сварю нам кофе.

А на меня действительно вдруг наваливается усталость. Я чувствую себя жутко вымотанной. Брайан встает из-за стола.

– Жду тебя на кухне, – говорит он и выходит из кабинета, решительно и целеустремленно, как и пристало успешному бизнес-папочке.

Здесь очень тепло. Отопление под полом работает во всю мощь. Сморщенная голова на темной притолоке чуть завалилась набок. Она похожа на серый хлебный мякиш с глазами, щеками и ноздрями. Эти черты врут, но правда давно забыта.

Мертвые тела в горах и в замке.

Покачнувшись, я встаю. Чувствую себя опустошенной, из меня как будто вытянули все силы. Опираюсь на стену, скольжу пальцами по обоям, находя облегчение в мягкости форм. До этого утра я не задерживалась в кабинете Брайана больше пары минут. И впервые осталась здесь одна. Прежде у меня не было возможности здесь осмотреться. Да и сейчас нет – Брайан ждет внизу, мне уже пора. Обои на стенах на полтона темнее кремового, на поверхности вырезаны узоры. Так ведь можно сказать про обои? Не знаю. Но выглядит так, будто узоры вырезали. На ощупь обои напоминают шкуру неведомого зверя. Твердая, органическая текстура. Мотаю головой, пытаясь разогнать туман, заволакивающий мысли. За окном по синему завитку дорожки, ведущей во внутренний двор, бежит какое-то маленькое животное. Я закрываю глаза. Может, это был кролик или крыса. Или маленькая собачка. На таком расстоянии сложно определить. Я словно очутилась по ту сторону экрана, угодила в компьютерную игру или фильм и никак не могу вернуться в настоящий мир. Я как будто упускаю что-то важное, и если бы только…

Взгляд снова скользит по обоям, и я улавливаю в узоре некую закономерность. Форму, спрятанную за другими формами. Одна секция узора как будто светлее остальных. Но дело не в цвете, а в чем-то другом. Я прикладываю ладонь к стене слева от стола Брайана – она ощутимо теплее. Под ней что-то есть. Под моими пальцами – дикие розы и птицы, причудливо сплетенные вместе. Жестокий изгиб клюва. Острия шипов и когтей. Я вздыхаю, нажимаю сильнее – стена поддается.

И начинает открываться.

Звездчатка

(спасает от зуда, облегчает кашель)

Вдоль стен вытянулись стройными рядами банки, стеклянные колпаки, фиалы и старые бутылки, полные всяких сушеных штуковин: чьих-то лап, глаз, обрывков кожи, осколков костей, листьев. Здесь очень темно. Дверь позади меня закрывается с громким щелчком, и я застываю.

Когда мы только приехали в замок, Брайн сказал, что здесь полно помещений, о существовании которых он даже не подозревает, так как строительством занимался его отец. Но это какой-то новый уровень магической чепухи. Я не знаю, что и думать. Обычно секреты меня нервируют, но в тайных комнатах и коридорах есть что-то… волшебное. По-хорошему волшебное. В груди щекотно, как бывает рождественским утром, когда крадешься к елке с подарками.

Впрочем, радостное волнение стихает, когда я понимаю, что меня обступила кромешная темнота. Я даже рук свои не вижу. Говорят, стоит нам лишиться одних чувств, другие берут на себя их работу. Сейчас это было бы очень кстати. И телефон с фонариком мне тоже пригодился бы. Под ногами – неровные, шершавые камни, хорошо, что я надела ботинки с толстой подошвой.

Прокручиваю в голове разговор с Брайаном. Меня грызет чувство вины. Если ты беспокоишься о чьей-то безопасности, это все равно считается предательством?

Уверена, что для Кэтлин – да.

Она ужасно разозлится. Может, мне стоит остаться здесь, в пропахшем плесенью и затянутом паутиной коридоре, и начать новую жизнь среди этих крутых банок? Уверена, я смогу завоевать уважение стеклянного народца благодаря карманам, в которых буду носить большие и маленькие вещи.

Иду вперед, ступая с большой осторожностью. Кто знает, что ждет меня впереди? Может, потайной люк в полу. Или скользкие ступени, ведущие в камеру пыток. Брайан, конечно, порядочный человек, но дом у него чертовски странный, скроенный под желания его отца. Замок внутри замка. Коридоры в стенах. Вдруг здесь и в самом деле кого-то убили? Как долго я уже бреду в темноте, ставя ноги, подобно канатоходцу, – пятка к носку, аккуратно, вплотную? Мой разум кристально чист. Я не тревожусь о том, что сделает Кэтлин, когда узнает о нашем разговоре с Брайаном, не думаю об Уне. Все мои мысли заняты тем, чтобы найти путь к свету. Я вдыхаю пыльный воздух, напоенный незнакомыми запахами, и горло словно обволакивает вязкой пастой. Кашель не помогает. Я продолжаю идти сквозь тьму.

Сухие, шершавые стены царапают кончики пальцев. Кирпич сменяет кирпич, пока рука не уходит в пустоту – я нащупала край. А за ним новая стена. Здесь пересекаются два прохода. И я не знаю, который мне нужен. Закрываю глаза, вдыхаю новую порцию пыли и изо всех сил напрягаю мозги. Опускаюсь и прижимаю ладони к полу. Это не земля, а грубый бетон. В этом месте чувствуется какая-то незавершенность. Здесь есть что-то такое, что мне не нравится. Или было раньше. Не знаю, что сейчас во мне говорит – интуиция или страх.

Решаю рискнуть и посмотреть, что будет. Замок будто поглотил меня. Странное ощущение. Я не теряю надежды найти выход. Натыкаюсь на гладкую, покрытую лаком дверь. Хватаюсь за ручку, поворачиваю – она не поддается. Пинаю дверь ногами, стучу, даже царапаю, сдирая ногтями чешуйки лака. Все без толку. Я останусь здесь навсегда. Как кости, забытые в старом сундуке.

Оставив в покое дверь, продолжаю исследовать коридор. На стенах вырезаны какие-то буквы, но я не могу разобрать слова. Зигзаг, круг, какие-то черточки. Наверное, кто-то уже бывал здесь до меня и провел тут достаточно времени, чтобы выцарапать надпись на стене. Меня пробирает дрожь.

Но я упрямо иду вперед. Бетон под ногами сменяется каменными плитами, затем округлой галькой, а следом – чем-то мягким, влажным и бархатистым. Опускаю руку, желая понять, чем покрыта земля. Принюхиваюсь. Это либо мох, либо что-то очень на него похожее. Надеюсь, это добрый знак. Я по-прежнему ничего не вижу, коридор становится все у́же, воздух – все холоднее. Жалко, что я не захватила с собой куртку.

В конце концов я утыкаюсь в железную дверь. Шарю по ней в поисках задвижки и нахожу проржавевший навесной замок. Под моими пальцами осыпаются хлопья ржавчины. Пыль покрывает замок толстым слоем. Кажется, им уже давно не пользовались. Ищу на земле у двери что-нибудь, что поможет его открыть, и нахожу камень, маленький, тонкий и острый. Крепко сжав замок, принимаюсь пилить. Проходит немало времени, прежде чем мои усилия дают результат, но вспотевшая рука соскальзывает, и острый край камня глубоко вгрызается в ладонь. Течет кровь, я стараюсь не обращать внимания на боль и продолжаю пилить. Теплая кровь заливает гладкую поверхность. Дужка замка поддается.

Я толкаю дверь и, спотыкаясь, выхожу на свет. Под ноги ложатся ступени, заросшие плющом, ежевикой, крапивой и геранью Роберта. Кое-где из земли торчат разбитые бутылки. Но мне нет дела до осколков стекла. Я свободна!

Свежий воздух проникает в легкие живительным эликсиром. С наслаждением выкашляв пыль, я спускаюсь по лестнице, которая вскоре приводит меня к дороге. Моя одежда вся в грязи. Я шагаю вперед, пока не оказываюсь на главной улице Баллифрана. Похоже, меня ждет долгий путь домой. Мышцы ноют.

Над головой распростерлось серое небо. Интересно, сколько времени прошло с тех пор, как я толкнула потайную дверь?

Рядом останавливается красная машина.

– Ты только посмотри на себя, – восклицает Маму. – Давай запрыгивай.

– Откуда вы узнали, что я здесь?

– Брайан позвонил и сказал, что ты решила прогуляться между стен. Существует лишь пара мест, где ты могла выйти в целости и сохранности.

– Погодите, что? – Не могу понять, шутит она или нет. Хотя чего еще ждать от Маму.

– Ты сломала замо́к? – тем временем спрашивает она. Я киваю. – Значит, заменишь.

– Так это вы его там повесили? Это ваш секретный проход в кабинет Брайана?

– Был им во времена его отца. Сейчас я использую его как кладовку.

– А раньше?

Маму в ответ сердито бурчит что-то себе под нос. Кажется, это все, на что я могу рассчитывать. Я киваю. Это проще, чем говорить. В горле пересохло. Маму протягивает мне бутылку с прозрачной жидкостью. Я делаю глоток, и мое исстрадавшееся горло обжигает волна жидкого пламени.

– Что это? – отдышавшись, спрашиваю я.

– То, что должно тебе помочь, – говорит Маму. – В прежние времена мы давали это детям, когда у них резались зубы. Чтобы они наконец перестали орать. Называли это «мамочкиным спасением».

На вкус и цвет «спасение» напоминает жидкость для снятия лака.

– Спасибо, – неуверенно бормочу я.

– Всегда пожалуйста. – Маму убирает бутылку назад в «бардачок». – Отец Бирн гонит по своему рецепту, но мой лучше.

– Кто такой отец Бирн?

– Священник! – рявкает Маму. – Человек Божий. Во всяком случае, один из них.

– У всех здесь свои секреты. Даже у Брайана. Интересно…

– Мэдлин, – перебивает меня Маму, – тебе что, больше не о чем беспокоиться? И я в который раз повторяю: ты не можешь просто сунуть нос в эти дела, а потом сделать вид, что тут ни при чем. Ты либо идешь ко мне в ученицы, либо нет. Пока ты отказываешься. Так что прибереги свои вопросы на потом.

Мне сложно понять, что за выражение на лице у Маму, но злым я бы его не назвала.

– Но мы живем в Баллифране! И думаю, у меня есть право знать, что тут творится.

– Есть право. Лучше и не скажешь, – презрительно фыркает Маму. – Ты сейчас отворачиваешься и просишь нарисовать то, что у тебя за спиной. А могла бы просто повернуться и посмотреть. Есть вещи, о которых ты не знаешь просто потому, что тебе еще рано знать. Прими это. Или все-таки обернись и ПОСМОТРИ.

– Но Кэтлин… – Восклицание повисает в воздухе. Оно прозвучало куда жалобнее, чем я рассчитывала.

– Мэдлин, твой отчим не сидит сложа руки, – говорит Маму. – Лон вряд ли рискнет зайти слишком далеко – твоя сестра под присмотром. Обо всем, что она делает, докладывают. Так что не волнуйся.

– А что случилось с Хелен Гроарк? И с Лоном?

– В этой жизни ни в чем нельзя быть уверенным. Но если бы у меня была дочь или сестра… Да что там, я бы даже незнакомой девушке не позволила иметь дело с этим. – Последнее слово Маму буквально выплевывает на приборную панель.

Я смотрю на белую лужицу слюны – она напоминает глаз на лице.

Перевожу взгляд на свои ботинки, мокрые и грязные.

– Простите, что я у вас тут наследила. И за замо́к.

– Это все мелочи, – отвечает Маму. – Отработаешь, тут ничего сложного.

Я задумчиво тру пальцем подошву, принюхиваюсь… и тру уже сильнее.

– Маму! – зову я.

– Что?! – рычит она, и я съеживаюсь, но продолжаю:

– На моих ботинках кровь. Не моя. Сами посмотрите. – Я сую грязную руку ей под нос. – Старая, но пахнет, как…

Маму принюхивается. На секунду наши взгляды пересекаются, а потом она снова отворачивается, смотрит на дорогу и ворчит, но не сердито, а скорее удивленно.

На повороте к замку Маму тормозит:

– Я спешу, так что высажу тебя здесь. И на вот, возьми. Я делала ее с мыслями о тебе, так что мне она без надобности. Я и так достаточно знаю.

Маму вручает мне маленькую сферу – мутно-синюю, почти черную, ту самую, что держал в клюве Боб. Я недоуменно разглядываю неожиданный подарок. Сфера вся покрыта щербинками, как косточка персика. А еще к ней что-то прилипло.

– А для чего это?

– Просто носи в кармане, – говорит Маму. – Это не амулет, но держать при себе не помешает.

Вылезаю из машины, так ничего и не поняв, и Маму рывком трогается с места. А я бреду к замку, который не воспринимаю как дом. В тусклом небе висит бледное солнце. Холодно. Тени тисов скользят по моему лицу, я дрожу и хромаю. В волосах запуталась паутина, пальцы серые от грязи.

Мне нужно помыться и поспать.

Подношу руки к лицу и нюхаю.

Маму даже от дороги отвлеклась – так сильно удивилась.

По крови невозможно сказать, откуда она взялась. Но когда я почувствовала запах, меня словно вспышкой озарило. Кровь пахла страхом, мехом и лесом.

А еще острым лезвием.

Лесной орех

(для вдохновения, от змей)

Я зарываюсь лицом в мягкую подушку, старательно игнорируя телефонный звонок. Они и без меня прекрасно справятся. Вчера никто, кроме Брайана, не заметил моего отсутствия. А он сказал, что не хотел беспокоить маму. И еще, что он чувствует себя жутко виноватым из-за того, что я заблудилась. Брайан знал о двери, но ею никто не пользовался после смерти его отца, так что он совсем про нее забыл.

Когда я вернулась в замок, он поймал меня в коридоре и крепко обнял:

– Я сказал Шейле, что ты пошла прогуляться. Сам не знаю почему. Я запаниковал – и вот я уже вру жене о том, что случилось с ее дочерью.

Брайану не идет быть виноватым. Он выглядит изможденным, под глазами залегли темные круги. Что еще он скрывает?

Двери в стенах, кровь на камне.

Мама влетает в комнату, подобно ворону, и хватает меня за плечи. Я пытаюсь закопаться под подушку, как крот, но трудно изображать крота, когда с тебя сдергивают одеяло, сопровождая это строгим: «Нам надо поговорить».

Разумеется, речь пойдет о Кэтлин. Видимо, Брайан успел все ей рассказать. Мама даже не может заставить себя произнести имя Хелен Гроарк – называет ее «той девочкой» и «бедняжкой». На ее лице написан искренний ужас. Мама буквально раздавлена новостями. И зачем я только откладывала этот разговор? Мама задает мне тот же вопрос. Я соглашаюсь, что была не права. У Лона большие белые руки. У Кэтлин на шее темный синяк. Мама смотрит на меня, и я вижу в ее глазах отражение собственной тревоги.

– Почему ты пошла к Брайану, а не ко мне? – спрашивает она и хмурит брови так, что между ними залегает глубокий треугольник морщин.

Я не хочу ее обижать. Просто я так устала…

– Мама, он теперь тоже член семьи. И он вырос в Баллифране. Я не хотела волновать тебя по пустякам.

Жара в комнате давит на грудь, липнет к коже. Я высовываю ногу из-под одеяла и переворачиваю подушку. Становится прохладнее, и я закрываю глаза, но лишь на секунду.

– А сколько она уже с этим Лоном?..

– Они сошлись почти сразу, как мы сюда переехали, – говорю я. – Она по уши в него влюблена.

– Ей всего шестнадцать, – хмыкает мама.

– Как и мне. Но это не значит, что наши чувства можно не воспринимать всерьез. Кэтлин считает, что он – ее родственная душа. Я уже пыталась с ней поговорить, это не помогло.

– Она всегда была упрямой, – вздыхает мама. Раньше это качество в Кэтлин ей скорее нравилось. А теперь она крепко сжимает мою руку. – Вы с Кэтлин – самое дорогое, что у меня есть. Мне сложно свыкнуться с тем, что у вас есть целая жизнь, о которой я понятия не имею. Ведь вы когда-то жили здесь. – Она прижимает ладонь к платью на животе.

– Только не говори, что мне придется туда вернуться! – восклицаю я в притворном ужасе, и мама смеется.

– Иногда мне даже жаль, что это невозможно, – говорит она, а потом спрашивает, сощурив глаза: – А теперь расскажи мне об этом чертовом парне.

Мама старается говорить непринужденно, но голос ее выдает.

– У него дурацкое смазливое личико.

– Тогда он ничем не отличается от тех, с кем она встречалась раньше, – замечает мама, и я фыркаю.

– А еще он зовет ее Каталиной. И все время говорит за нее.

– Вот урод! – Мама возмущенно качает головой.

– Еще какой! Он просто ужасен, но Кэтлин упорно этого не замечает. И собирается признаться ему в любви. – Я обреченно машу рукой.

– Фу! – Мама передергивает плечами. – Что мы можем сделать?

– Не знаю, – говорю я. – Он сразил ее наповал.

– Напыщенный павлин. – Мама сердито одергивает платье, словно злится на него, и резкими движениями разглаживает складки.

– Точно, павлин, – киваю я. – Лон – жутко самовлюбленный тип.

– Мэдлин, нет ничего плохого в том, чтобы любить себя, – осторожно замечает мама.

– Но не так, как он.

Мы молчим. Еще столько нужно сказать.

Я зажмуриваюсь, открываю глаза – и предаю сестру:

– Кажется, он ее бьет. У нее куча синяков.

Груз вины и тревоги обрушивается на меня и давит с такой силой, что становится трудно дышать.

Кэтлин никогда не простит меня, если я разрушу ее любовь. Но можно ли разрушить отношения, которые изначально таят в себе опасность?

Мама вздыхает и на секунду прячет лицо в ладонях, словно собирается играть в «ку-ку». Я вижу, как она старается расслабить плечи и успокоиться.

– Брайан тоже так решил, когда ты пришла к нему. А я подумала только: «Да как он смеет?!» Мелкий прыщ. Не могу… – Мамин голос охрип от страха или гнева, а может, от того и другого сразу. – Но мы с ним разберемся, милая. Он больше не причинит ей вреда. – Она сжимает мою руку чуть сильнее, чем нужно.

Я вижу, как в ее мозгу ворочаются шестеренки, как тщательно она выверяет план действий, расставляет приоритеты. Она хочет составить список дел, чтобы разложить предотвращение угрозы на ряд мелких задач, которые можно вычеркивать по мере выполнения. Но я сомневаюсь, что Лон легко согласится быть вычеркнутым. Перед глазами возникает его идеальная акулья улыбка. Блестящие ровные зубы. Выдающийся подбородок. Руки так и чешутся влепить ему пощечину. Со всего размаху.

– Мы заберем у нее телефон, – говорит мама. – Брайан попросит Лиама Донохью на пару недель изменить расписание, чтобы удержать Лона подальше от Кэтлин. Он знает эту семью.

– Ух ты! – Я впечатлена. Может, поэтому все уважают Брайана, его скрытые таланты и глубокие карманы.

– Мой муж пойдет на все, чтобы нас защитить, – говорит мама, словно это повод для гордости.

– Печально, что Кэтлин вообще потребовалась защита.

– Знаю. И мне страшно. А еще я понятия не имею, правильно ли мы поступаем, но хочу, чтобы Кэтлин была в безопасности.

Я киваю и представляю фотографию, на которой мама с папой стоят на заднем дворе нашего дома. Они не улыбаются, но буквально светятся счастьем оттого, что вместе. Интересно, как сложилась бы наша жизнь, если бы отец не умер? Ну для начала мы бы не встретили Лона. Наверное, маме приходится отмахиваться от подобных мыслей всякий раз, когда случается что-нибудь подобное.

– Мэдлин? – Голос у нее серьезный и добрый.

– Мм?..

– Пожалуйста, прекрати раскладывать везде соль и собирать всякие вещи. Я очень тебя прошу. – Мама смотрит на меня без улыбки. – Знаю, мы с тобой уже это обсуждали, но я больше не хочу к этому возвращаться. Хватит с нас проблем с Кэтлин. Когда я вижу все это в твоей комнате, то с ума схожу от беспокойства…

Я молчу.

А мама продолжает:

– Я знаю, что переезд дался тебе непросто. Но мне тоже нелегко. У меня нет друзей в Баллифране, и капелька поддержки была бы очень кстати. Ты можешь хотя бы попытаться?

Ох, сколько всего мне хочется ей сказать… Внутри поднимается горячая волна злости, еще чуть-чуть – и я закричу, что, если бы она оставила соль под кроватью Кэтлин, та, возможно, не потеряла бы голову от так называемой любви. Что я изо всех сил стараюсь быть нормальной. И что ради этого я даже отказалась учиться настоящей магии. Которая, кстати, существует. Но сегодня я не могу вывалить все на маму. И просто киваю.

– Я постараюсь, – говорю я и мысленно добавляю: «Получше это скрывать». Потому что нельзя остановить прилив. Это живет во мне. И все, что я могу, – убегать от своей природы. Или сдерживать ее, насколько хватит сил.

Внутри меня, словно нарыв, растет ужасное чувство. Я – неправильная близняшка. Та, что недостаточно хороша. Другая дочь. Дверь за мамой еще не успевает закрыться, а мое лицо уже мокрое от слез.

За окном надрывно кричат лисы.

Оплакивают собрата.

Вопрос.

Мы с Кэтлин идем по лесу.

Лиса – животное небольшое, крупнее кошки, но меньше собаки.

В таком маленьком теле – и столько крови!

Кровь на моих подошвах.

На стенах тайного коридора.

Те буквы, что я не смогла прочитать в темноте, – мне нужно их увидеть.

Но я не хочу.

Я хочу забыть обо всем этом.

Обо всем.

Наперстянка

(замедляет или останавливает пульс)

Интервенцию для Кэтлин решено устроить в библиотеке. Потому что Брайан, видимо, обучался навыкам отцовства по реалити-шоу, а мама по какой-то неведомой причине не стала ему перечить. Я сижу в кресле с бело-кремовой обивкой и позолотой по краям и наблюдаю, как истерика Кэтлин набирает обороты.

– Поверить не могу! – кричит она, вцепившись в края кушетки. – Поверить не могу, что вы это сделали! И ты! И ты!

Последнее «ты» обращено ко мне – судя по всему, меня Кэтлин назначила на роль главного врага.

– Как бы то ни было, Кэтлин… – говорит Брайан ровным голосом, держа руки перед собой, как понимающий учитель, который хочет, чтобы ты рассказала о своих чувствах, потому что здесь безопасно и никто не будет тебя осуждать. – Мы любим тебя и хотим, чтобы ты к нам прислушалась. Он плохой человек. Ты должна перестать с ним видеться.

– Лон хороший! Он лучше всех, кого я знаю! – Кэтлин вот-вот сорвется на визг.

Я скольжу взглядом по корешкам книг, выстроившихся на полках. Если бы они умели говорить, то, наверное, сказали бы: «Заткнись, Кэтлин».

– Дорогая, я представляю, что ты сейчас чувствуешь… – начинает мама, но Кэтлин яростно сверкает глазами, и мама замолкает.

– Нет, не представляешь! – верещит Кэтлин, как какая-нибудь добродетельная мегера из классического романа. – Потому что, если бы представляла, если бы хоть ОТДАЛЕННО могла представить, как сильно я его люблю, ты бы за меня ПОРАДОВАЛАСЬ.

– Кэтлин…

– Замолчите! Я еще не закончила.

Почему они пытаются ее перебить? Это же все равно что просить море расступиться.

– Я хотела сказать, – продолжает Кэтлин, наставив на нас палец, словно волшебную палочку, – так вот, прежде чем вы грубо меня прервали, я хотела сказать, что мы с Лоном ЛЮБИМ друг друга. По-настоящему любим. Судя по тому, что вы мне тут устроили, вы понятия не имеете, что это значит. Из чего я делаю вывод, что вы кучка ПРИДУРКОВ.

В глазах Кэтлин столько праведного гнева, что хватило бы на двенадцать Маму. Она вся красная, лицо блестит от пота, словно после усердной тренировки.

– Кэтлин, твоего БОЙФРЕНДА, которого ты так ЛЮБИШЬ, подозревали в убийстве. Брайан говорит, что Лон обижал ту девушку, когда они встречались. Это ненормально. Ты бы хотела, чтобы у Мэдлин были отношения с человеком, который ее бьет?

– Он указывает, как тебе одеваться, – напоминаю я, чувствуя себя Иудой Искариотом.

– Мам, это всего лишь слухи, в них нет ни слова правды. – Кэтлин поворачивается ко мне. Ей даже не нужно ничего говорить, я и так знаю, что́ она обо мне думает. Но молчание в ее планы не входит. – А тебя, Мэдлин, я считала своей сестрой. А не какой-нибудь грязной сплетницей, которая чешет языком у меня за спиной, сходя с ума от зависти. Ведь я нашла свою любовь, а ты так и осталась ОДИНОКОЙ ВЫСОХШЕЙ СУЧКОЙ.

– Это нечестно! – ахаю я.

– А предавать меня – честно?! Я тут единственный честный человек.

– Дорогая… – Брайан по-прежнему само спокойствие.

– Не называй меня так! – огрызается Кэтлин. – Если человек тебе дорог, ты не станешь разрушать его любовь.

Мама берет Брайана за руку. Они наблюдают за Кэтлин, собираясь с духом. Мы привыкли к ее истерикам, но сегодня Кэтлин сама себя превзошла. Глаза вытаращены, волосы всклокочены, она мечется по библиотеке как безумная. Наконец хватает вазу с бело-синими узорами.

– Поставь на место, – напряженно велит ей мама.

– Обязательно, – отвечает Кэтлин и швыряет вазу в стену.

Та отскакивает и падает на мягкий коричневый ковер. Целая и невредимая. Кэтлин быстро поднимает вазу и снова швыряет. Невозмутимость Брайана наконец дает трещину. У него слегка дергается щека. Он прижимает пальцы к голове и слегка массирует виски.

А потом говорит – негромко, но твердо:

– Довольно.

– Что?

– Я сказал: довольно, Кэтлин Хэйс. Мы с твоей матерью и сестрой уже достаточно наслушались. Тебе запрещено видеться с этим парнем. Он опасен, ему нельзя доверять. И неважно, как сильно ты его любишь. Встречаться с ним ты больше не будешь. Ты не будешь ему писать – ни электронные письма, ни эсэмэски. А если будешь, мы об этом узнаем. И заставим тебя прекратить.

В эту секунду я искренне верю каждому его слову. И Кэтлин тоже. Она опускается на кушетку, прижимая вазу к животу.

– В школу-то мне можно ходить? – цедит она сквозь стиснутые зубы.

– Можно. Но мы будем отвозить тебя и забирать. А еще ты попросишь прощения у сестры. Она за тебя переживает, потому и пришла ко мне.

Брайан снова поднимает руки. Может, он посещал какой-нибудь курс по разрешению конфликтных ситуаций и его там научили волшебному жесту, внушающему доверие?

Кэтлин побледнела, черты ее заострились. Она сидит, поджав губы. А Брайан продолжает монотонно бубнить об «уважении границ» и о том, как важно «понимать, что взрослые иногда знают больше, чем дети». Кэтлин не закатывает глаза, но я вижу, скольких усилий ей стоит удержаться от этого.

– Ты меня слушаешь? – наконец спрашивает Брайан.

Кэтлин смотрит прямо на него:

– Да, Брайан. Слушаю. – Ее голос обманчиво кроток. Буря еще впереди. Я зажмуриваюсь. – И хочу тебе напомнить, что, хотя ты женат на моей матери, ты мне не отец. Ты всего лишь мамин муж. И не имеешь права указывать мне, что делать. Поэтому можешь пойти и подтереться своими запретами. Если я захочу, то буду встречаться с Лораном. Не тебе говорить мне, кого любить, а кого нет…

Брайан открывает рот и медленно закрывает.

– И еще… – Кэтлин встает с кушетки. – Я извинюсь перед Мэдди только после того, как она попросит прощения за то, что была мелкой пронырливой сучкой.

– Кэтлин Хэйс! – Маминым голосом можно резать сталь. – А ну-ка сядь! – рявкает она на Кэтлин, словно та – непослушная собака. – И позволь-ка рассказать тебе, как мы отныне будем жить. Есть два правила. Правило первое: ты должна уважать членов своей семьи. И Брайан теперь тоже относится к их числу. Поэтому хорошенько подумай над тем, что собираешься сказать. На твоем месте я бы лучше помолчала.

Но Кэтлин молчать не собирается.

– Сядь! – снова рычит мама. – И закрой рот.

Кэтлин наконец садится.

– И второе правило: ты больше не будешь встречаться с этим парнем. Дай мне телефон.

– Я не отдам тебе телефон! – вскидывается Кэтлин. – Это вторжение в частную жизнь!

Мама протягивает руку:

– Мне все равно. Давай телефон.

Кэтлин вскакивает, бросается к двери, дергает за ручку, но та не поддается.

– Ненавижу вас! Как я вас всех ненавижу! Это нечестно!

– Кэтлин, – я стараюсь, чтобы мой голос звучал спокойно и мягко, – то, что случилось с Хелен… Это ужасно. И мы не хотим, чтобы ты тоже попала в беду.

– А как насчет того, чего хочу я?! – резко спрашивает Кэтлин.

Она бросает на меня полный негодования взгляд, потом поворачивается к Брайану и маме. Они стоят рядом, словно боевая единица.

– В любом случае это ЛОЖЬ! – кричит она.

– Это не ложь, – возражает Брайан. – Но даже если отбросить неприглядные слухи, твоя сестра права: Лон тебе не подходит. Он слишком тебя контролирует.

«О нет, Брайан, пожалуйста, не впутывай меня», – думаю я и зажмуриваюсь так сильно, что веки начинают болеть.

– Контролирует? – переспрашивает Кэтлин так, словно выступает перед воображаемым жюри. – Уж кто бы говорил!

Брайан поднимает руку, и этот жест исполнен усталости и неожиданной резкости.

– Я не буду этого делать, – вздыхает он, возможно, осознавая, что зашел слишком далеко в своем стремлении стать хорошим отчимом. – Отдай Шейле телефон. И мы тебя отпустим.

Кэтлин закатывает глаза, и ее мобильный наконец оказывается в руках мамы.

– Не думайте, что это поможет. Лон все равно найдет способ со мной связаться. Наша любовь не знает преград, вы не сможете нам помешать. И кстати, Брайан, от твоего парика никакого толку – все в курсе, что ты лысый. А ты, мам, просто стерва. Спасибо, что разрушили мою жизнь.

Она снова дергает дверь, и оказывается, что та вовсе не была заперта: Кэтлин просто крутила ручку не в ту сторону. Громко выругавшись напоследок, она вылетает из библиотеки и бежит вниз по лестнице, продолжая бубнить что-то себе под нос. Мы сидим молча, пока громкий топот не стихает вдали, и тогда наконец переглядываемся.

– Что ж, все было не так уж плохо… – говорит Брайан, но мама начинает плакать, и он притягивает ее к себе.

Я мышкой выскальзываю в коридор, чувствуя себя подлой предательницей.

Из комнаты Кэтлин всю ночь доносятся рыдания. Но дверь заперта.

И, если я постучу, мне не откроют.

Хвощ приречный

(от слабых костей и болезненных месячных)

Чтобы утонуть, много времени не нужно, и только для тонущего это тянется целую вечность. Вода сковывает по рукам и ногам, ты не можешь позвать на помощь. Глаза стекленеют, страх парализует и не дает вдохнуть. Ты пытаешься плыть, но ноги не слушаются, а руки тщетно бьют по воде. И в конце ты понимаешь, что от смерти не убежать.

То, что я испытываю сейчас, не идет с этим ни в какое сравнение. Даже думать об этом глупо. Но утром я обнаруживаю на подушке три капли крови. Наверное, я кашляла ночью. Когда я проснулась, то первым делом вдохнула полной грудью. Я упивалась воздухом, как водой. У него был вкус новой жизни.

Кэтлин ходит печальная и на всех рычит. Мы не видели Лона уже несколько дней. И словно этого мало, Брайан начитался блогов идеальных отчимов, которые в последнее время расплодились в Интернете, и решил, что нам надо завести котенка. Видимо, надеется, что Кэтлин растает и перестанет злиться.

– Малышка бегала у дома Джека Коллинза. – Он поднимает котенка, как белый флаг.

Джек Коллинз приходится Чарли то ли дядей, то ли двоюродным братом. Он помогает Брайану ставить заборы и все такое, но я не знала, что на досуге он приторговывает котятами.

Котенок озадаченно глядит на нас синими глазами. Животик у него пушистый и мягкий. Нельзя выпускать его из замка – Боб уж точно не пропустит такой лакомый кусочек. Я машинально поглаживаю спрятанную в кармане сферу.

– Я зашел к нему обсудить кое-какой мелкий ремонт и увидел ее. Одна осталась из всего помета. Мать их бросила.

Он протягивает котенка Кэтлин, как мороженое в жаркий солнечный день. Малышка жалобно мяукает. Наверное, думает: «Что я здесь делаю? Я такая маленькая. Верните меня обратно в коробку и оставьте в покое».

А Брайан продолжает:

– Я купил ей лоток и лежанку. Пока не освоится, будем держать ее на кухне, а потом начнем потихоньку выпускать, чтобы она исследовала замок.

Он явно подготовился и перечитал немало кошачьих форумов. А я борюсь с желанием плюхнуться на стул и достать попкорн. Я на стороне Брайана. Потому что он поступает правильно. Я в его команде.

Брайан по-прежнему держит котенка, как Рафики – маленького Симбу. А мы, значит, нарисованные животные, собравшиеся на африканской саванне. Кэтлин подается вперед, и на лице Брайана ясно читается: «Да, да, выпей зелье», но Кэтлин лишь тычет в котенка пальцем и сердито хмурится, и пусть она ведет себя, как настоящая засранка, я никогда не любила ее сильнее. Не хочу, чтобы она перестала быть собой. Я только хочу, чтобы ей ничего не угрожало. У меня вырывается грустный вздох, и Кэтлин переводит сердитый взгляд с котенка на меня. Что ж, справедливо. Я больше. Я переживу. Наверное.

Брайан ставит котенка на кухонный стол рядом с сахарницей. Мама тут же спускает его на пол и брызгает на столешницу антибактериальным спреем. Всем своим видом мама дает понять, что о таких сюрпризах следует предупреждать заранее. Ох, Брайан. Я наливаю себе чая. Мне до смерти хочется погладить котенка, но вдруг все решат, что мы с Брайаном заодно и вместе придумали налепить пушистый пластырь на разбитое сердце Кэтлин.

– Терпеть не могу кошек. И хороший отец знал бы об этом.

На этой неделе Кэтлин решила проводить с нами больше времени, чтобы мы почувствовали всю мощь ее ненависти. Она смотрит на Брайана исподлобья, а я замечаю, что у него сегодня другая прическа. Наверное, он принял ее слова по поводу парика близко к сердцу.

– А мне кажется, она миленькая.

Я осторожно дотрагиваюсь до маленького пушистого уха. Котенок удивленно мяукает.

– Ну разумеется, ведь тебя ждет судьба одинокой кошатницы, которая закончит свои дни в квартире, насквозь провонявшей кошками. И эти кошки только порадуются твоей смерти и с удовольствием тебя съедят, потому что ты отвратительно поступила со своей сестрой.

– Кэтлин! – восклицает мама.

– Мам, ты же знаешь, что это правда. Кто вообще ее полюбит? Она ведь предает людей из зависти, только потому, что они нашли свою родственную душу, а она – нет. – Кэтлин замолкает, чтобы обвести взглядом собравшихся. – Я говорю о себе и Лоне.

– Мы поняли, – отвечает Брайан. – В последнее время ты ни о чем другом не говоришь. И я уже устал от этого. Пожалуй, я назову ее Бриджит.

– Нет. – Я забираю котенка у Брайана и сажаю к себе на колени. – Вообще-то это мальчик, у него тут хозяйство имеется. И мы назовем его Кнопкой, потому что он пестрый и блестящий.

Брайан улыбается и кладет руку мне на плечо:

– Кнопка, значит. Мне нравится, Мэдди.

Мама тоже улыбается:

– Ему подходит.

Я чувствую, как что-то теплое течет у меня по ноге. И быстро понимаю, в чем дело.

Кэтлин злорадно хохочет:

– Так тебе и надо. Если не поддерживаешь настоящую любовь, на тебя будут ссать кошки. Ох, жалко, что у меня нет телефона. Лону бы это понравилось.

– Заткнись, – бурчу я, опуская Кнопку на пол. – Мне нужно в душ.

Я снимаю колготки и швыряю их в раковину. Не хочу, чтобы корзина для белья провоняла кошачьей мочой. Включаю душ и забираюсь под горячие струи, бьющие по спине. Мою потяжелевшие от воды волосы. Тру лицо. Выдавливаю полбутылки геля для душа на несчастную ногу с подмоченной репутацией. Кнопка милый. В ситуации с Кэтлин он нам ничем не поможет, зато маме будет чем заняться. Она будет его кормить, тискать, воспитывать. Он такой маленький и слабый. Кожа да кости, мяса вообще нет. Ну разве что немного. Мурчащий ломтик ветчины. Может, Кэтлин в конце концов тоже его полюбит.

Я вот уже люблю. Правда, на колени еще долго сажать не буду. У девушки должны быть принципы. Правда, маму с Брайаном мало волнует, что я думаю насчет котенка. Их беспокоят только Кэтлин и ее сердечная драма. Да, я знаю, что Лон опасен. Но меня, между прочим, обхаживала настоящая ведьма, а никто даже не заметил! А она ведь заманила меня в свой фургон. Ладно, в машину, но какая разница?

Всех волнуют тайны Кэтлин, а до моих никому нет дела. Я думаю о мертвых девушках в горах. О том, как их кости белели ночью в мягкой траве. О том, как лисья плоть пружинила у меня под пальцами. Кэтлин тоже почуяла угрозу тогда, на перекрестке. И шептала свои бесполезные молитвы над залитой кровью землей.

Я смотрю на деревья за моим окном и замечаю, как что-то темное мелькает среди ветвей. Сова. Сипуха. Заворачиваюсь в полотенце. Сова пролетает мимо окна. Я где-то читала, что у этих птиц особые когти. Когда они хватают добычу, то через когти ощущают биение ее сердца. И не отпускают, пока оно не остановится.

В саду кто-то есть. Я не вижу кто именно, но по спине бежит холодок. Он медленно движется сквозь кусты, даже не пытаясь прятаться. Худой, высокий. Человек-тень. В темноте вспыхивает экран телефона. Из соседней комнаты доносится жужжание вибросигнала. Я распахиваю дверь: Кэтлин стоит у окна и с улыбкой глядит в сад, пытаясь сдвинуть защелку. Но та не поддается.

– Мэдлин, отвали! – рычит Кэтлин.

Не в этот раз.

– Что ты делаешь?

– Окно заклинило, – пыхтит она, побледнев от усилий.

Кэтлин так отчаянно сражается с защелкой, что кости, кажется, вот-вот порвут кожу.

– Дай помогу.

– Ты и так уже помогла! – огрызается Кэтлин, но все-таки отходит в сторону.

Я кладу руку на оконную раму – и вижу внизу Лона. Он стоит, запрокинув голову, и смотрит на нас. От неожиданности я замираю.

– Мэдлин, я наверху, а он там. Что он может сделать? Проткнуть меня очень-очень длинным ножом?

Но окно заело намертво. От моей помощи толку нет.

– Не получается, – одними губами произносит Кэтлин, приникнув к стеклу. – Я люблю тебя.

Лон машет ей и отступает в темноту. Дождавшись, когда лес окончательно его поглотит, я поворачиваюсь к Кэтлин:

– Мама вернула тебе телефон?

– Не твое дело. – Кэтлин глядит на меня сердито, а потом ее лицо вдруг озаряется безумной радостью. – Он любит меня, Мэд. Сказал сегодня во время обеда. Наконец-то. Я только хотела с кем-нибудь поделиться.

Я начинаю припоминать, что Кэтлин отлучилась то ли в туалет, то ли покурить. И вернулась неприлично счастливая. Как же я это упустила? Мы весь день были вместе. Голова идет кругом. Лон проникает в ее жизнь, словно паразит, от которого невозможно избавиться. И почему мы так хорошо видели его под окном? Все-таки наши комнаты довольно высоко. Это противоречит законам физики.

– Кэтлин?

– Да?

– Ты на меня еще злишься? – Я сама себя ненавижу за то, как жалобно звучит мой голос. И за то, как отчаянно я нуждаюсь в нашей дружбе.

– Конечно же злюсь. Ты для меня умерла, – отвечает Кэтлин.

Я стараюсь не реагировать. Это то, чего она сейчас хочет, а не то, что ей нужно. Я смотрю на нее и мысленно повторяю: «Я здесь, я рядом, сестричка. Я здесь, я с тобой».

– Ты поступила ужасно, рассказав о нас Брайану. Ты пыталась разбить наши сердца. Но тем самым лишь укрепила нашу любовь. Ты видела, как он на меня смотрел? Словно знал, что я говорю, словно мог меня услышать. Хотя не мог. Вот насколько мы близки.

Во время охоты совы-сипухи ориентируются на звуки, издаваемые добычей. Они бесшумно скользят над землей, пока не выследят жертву. Мягкие, белые, эти крылатые хищницы меньше, чем кажутся на первый взгляд. Но если они тебя нашли, от острых когтей спасения нет. Сова схватит тебя, убьет и проглотит в один присест. Кэтлин расчесывает волосы, волнами спадающие по спине. Они сильно отросли с тех пор, как мы сюда приехали. За это время многое случилось, и мы обе изменились.

– Кэтлин, а ты совсем не боишься? – спрашиваю я. – Если он бил свою бывшую девушку, что помешает ему избить тебя? И то, что случилось с Хелен Гроарк. Неужели ты не понимаешь, почему я все рассказала Брайану?

– Если бы речь шла о другом парне, я бы, наверное, тебя поняла. Но, Мэдлин, это же Лон. – Она произносит его имя так, словно оно все объясняет. – Я бы хотела, чтобы ты просто позволила мне быть счастливой.

– Но люди говорят…

– Кто именно? – Ее голос полон презрения. – Чарли? Уна?

– Не только они, – отвечаю я и сажусь на край ее кровати.

Кэтлин у алтаря, переставляет свечи и статуэтки Богоматери. Их набралось уже штук двадцать, не меньше. Кэтлин собирает их по всему замку. А сейчас взяла одну и гладит по волосам.

– Чарли ненавидит Лорана, – говорит она, – потому что он ей отказал. Она же трахается со всеми. Как-то раз она напилась и умоляла его с ней переспать. А он сказал «нет», потому что она ему не нравилась, и к тому же он посчитал неправильным воспользоваться ее состоянием. И тогда Чарли начала распускать слухи о нем и Хелен. Использовала самое страшное, что с ним случилось, в качестве оружия против него. А Лон хороший, Мэд.

Я ей не верю, хотя и очень хочу. Лицо у Кэтлин пошло пятнами, глаза снова на мокром месте. Слезы капают на статуэтку Девы Марии. Она ставит ее на место и берет череп, который мы нашли в сундуке. Трет глаза, слегка размазывая тушь.

– А Уна ненавидит мужчин, потому что она лесбиянка.

Я аж подскакиваю от неожиданности:

– Что, прости? Дело совершенно не в этом!

– Не соглашусь. Лон мне все объяснил. Лесбиянки переживают из-за своей ориентации и вымещают обиду на мужчинах. Распускают грязные слухи и все такое. – Я слышу в голосе Кэтлин интонации Лона, но это не оправдывает то, что она говорит.

– Это ханжество, Кэтлин, – холодно отвечаю я. Как она может бездумно повторять за ним такие слова? Сестра, которую я знала, никогда бы…

– Иногда то, что звучит как ханжество, на самом деле является правдой. Стереотипы существуют не просто так. Разумеется, Уне я ничего не скажу. Но в этом есть смысл. Особенно применительно к ситуации с Лоном. – Сестра спокойна, только снова трет глаза. – Поверить не могу, что он стоял у меня под окном. Ужасно романтично, правда?

Кэтлин сменила тему, но то, что она сказала, никак не идет у меня из головы. Ведь однажды мне придется ей открыться. И теперь мне будет гораздо сложнее сделать это. Потому что я не забуду. А Кэтлин даже не заметила, что я ее не слушаю. Интересно, что она обо мне думает? То, что она сказала в библиотеке… Она ведь говорила совершенно искренне. Ладони покрываются по́том, затылок каменеет. Как она могла?..

– Мэдлин, это не может быть правдой, – говорит она уже тише. Ее голос звучит почти как прежде.

– Маму тоже намекала, что с Лоном не все чисто. И Брайан. Подумай сама. Лон не выносит, когда ты общаешься с другими парнями. Заглядывает тебе в окна. Навещает твои сны. И вот сейчас ты говорила совсем как он, повторяла его слова. Ты же на самом деле так не думаешь. Поэтому я беспокоюсь.

– Да ты всегда беспокоишься, – пожимает плечами Кэтлин. – Раскладываешь соль, собираешь листья, суешь нос в чужие дела. Дай мне побыть счастливой. Мне, знаешь ли, тоже нелегко. Я не могу всегда быть рядом, чтобы защищать тебя. Сейчас я влюбилась, а когда-нибудь уеду и заживу своей жизнью. Мы растем, Мэдлин. Все меняется. Ты не должна мне мешать.

Она снова переменилась: глаза блестят, на лбу сверкают капельки пота. Кэтлин сжимает в руках череп, рассеянно поглаживая пожелтелые кости. Кусочка челюсти не хватает. «Как легко сломать девочку», – думаю я.

– Брайан вроде собирался отдать его полиции, – хмурюсь я.

– Может, это другой череп… – отвечает Кэтлин. – Я нашла его в сундуке. Спокойной ночи, Мэдлин.

Она хочет, чтобы я ушла, и я оставляю ее наедине с частицей мертвого тела. Навожу порядок в своих вещах, забираюсь в кровать. Вина Лона не была доказана. И я не могу поверить, что Кэтлин ничто не угрожает. Кто вообще станет говорить такое про мужчину, которого любит? И отсутствие доказательств не означает, что все слухи о нем ложь. Я думаю о Маму, скармливающей ворону куски мяса. О гладкой, блестящей вещице в черном клюве. О соли. О мяте. О банках, поблескивающих в лунном свете. И о лисе. Мои мысли снова возвращаются к лисе.

Даже если я буду жить, как собиралась, буду стараться, усердно работать, все равно останется то, что я не смогу исправить. Большие руки Лона, в которых теряются ладошки Кэтлин. Его лицо вплотную к ее лицу. Я не могу отречься от того, кто я есть, от того, кем я выбрала быть. Я не могу стать ведьмой. Не могу выбрать магию. Все кончено. Но в глубине живота что-то ворочается и робко трепыхается, словно намекая, что я ошибаюсь. Незавершенные дела растут и набираются сил, хочу я этого или нет. Неукрощенные, они прячутся в тени.

Магия ближе к эмоциям, чем к науке. Она больше похожа на подсказки, которые становятся все более явными. Если им следовать, можно получить желаемое. Но порой результат удивляет. Я недавно задалась вопросом, зачем я собираю все эти странные вещи. Мне всегда казалось, что так я оберегаю маму и Кэтлин. Может, я действительно их спасаю. Только от чего? От бойфрендов, мужей, от простуды и гриппа, от грабителей. Мир сам по себе страшное место, даже если не брать в расчет чудовищ, колдовство и богов.

Я смотрю на свои маленькие руки, распрямляю короткие толстые пальцы. Вглядываюсь в затянутые кожей промежутки между косточками. Как много ужасов скрывает наш облик. Как много тех, кем мы выбираем быть.

Шлемник

(избавление от мелкого зла)

Кэтлин сидит за столом напротив меня и улыбается. Так мог бы улыбаться хищник, задумавший присвоить чужую добычу, или соперник. В прежние времена она адресовала такую улыбку другим девушкам. Тем, до кого ей не было дела. Теперь и я вошла в их число. Ужасное ощущение. Только мне начинает казаться, что лед между нами треснул, как становится еще холоднее.

Кэтлин лучится самодовольством – сегодня ей разрешили ехать в школу в автобусе. С памятного разговора в библиотеке прошла неделя, и маме надоело подвозить ее на машине. Сегодня Лон не станет караулить с кофе на автобусной остановке. Брайан заставил его пообещать, что он будет держаться подальше от Кэтлин, и Лон, судя по всему, пообещал. А Брайан поверил ему ровно настолько, насколько отчим может поверить парню, который околачивается возле школы, чтобы поболтать с его падчерицей.

И еще котенок этот…

Кнопка хотя бы не отказывается со мной дружить.

На коленки он мне больше не писал, так что сейчас, пожалуй, я люблю его больше прочих обитателей замка. Жалко, что остальные люди не могут превратиться в маленьких пузатых котят, которые пьют слишком много молока, а потом спят, раскрыв розовые ротики и высунув малюсенький язычок между крохотными белыми клыками.

– Мяу, – пищит Кнопка, глядя в миску.

– Заткнись, Кнопка, всем на тебя наплевать, – говорит Кэтлин, и я задыхаюсь от возмущения.

Надеюсь, котенок не уловил, сколько злости в ее голосе. Я тут почитала статьи о кошках и выяснила, как важно ласково с ними обращаться. Ласка – залог здоровых отношений.

Я думаю о том, чтобы наградить Кэтлин негодующим взглядом, как она того заслуживает, но вместо этого бросаю:

– Нам пора, – и хватаю сумку.

Я расскажу ей о том, как вести себя с котятами, когда она усвоит, как вести себя с придурками. Это поможет нам сблизиться, и все станет как прежде, и мне не придется никому говорить о том, что я ведьма-лесбиянка, которая не использует ни свои волшебные силы, ни свою ориентацию, потому что в ее жизни и без того хватает проблем.

– Я хотела бросить школу, но это единственная возможность быть ближе к Лону, – заявляет Кэтлин.

– Звучит разумно, – киваю я.

Она жует ярко-красное яблоко. Обычно Кэтлин ест на завтрак тосты. Я хватаю йогурт, и мы выходим из дому. Хрустят схваченные морозом опавшие листья. У меня на ногах ботинки, у Кэтлин – изящные лодочки.

– Я все еще злюсь на тебя, – как ни в чем не бывало продолжает она. – И все еще считаю, что ты поступила как настоящая сучка. Но мне нужно с кем-то поговорить. А ты мой самый близкий друг. После Лона, конечно.

Улыбка Кэтлин все еще выглядит натянутой, но теперь в ней чуть больше искренности. Я пытаюсь улыбнуться в ответ, хотя мне не по себе оттого, что Лон для моей сестры важнее, чем семья.

Чем ее кровь.

– Ладно, – отвечаю я, не зная, что еще сказать.

Я не хочу, чтобы она доверяла только Лону. Кэтлин должна знать: нам не все равно. Я читала о том, как поддержать людей, застрявших в токсичных отношениях. Искала в Интернете советы, как помочь им выпутаться. Но все сводилось к тому, что нужно просто быть рядом.

Я молчу, Кэтлин курит. Кончик сигареты светится оранжевым, наводя на мысли о лисах. И об огне. Я моргаю.

Кэтлин снова болтает о Лоне:

– Ему не нравится, когда люди говорят о Хелен. В такие моменты он снова чувствует себя под подозрением. Со стороны кажется, что он уверен в себе, но в глубине души Лон очень ранимый.

Мы подходим к автобусной остановке. Кэтлин затягивается и выпускает облако сизого дыма, от которого у меня слезятся глаза. Дым как-то странно завивается. Холодный воздух обжигает горло. Я поплотнее запахиваю пальто.

Лейла подбегает к нам, как раз когда автобус распахивает двери. На ней свитер, надетый наизнанку, и выглядит она усталой. Сегодня все какие-то подавленные. А на заднем сиденье автобуса, внезапный, как дикпик[8], сидит, развалившись, Лон и читает Буковски. Ужасный Принц во плоти. Почему его вообще сюда пустили? Это возмутительно. Я бросаю сердитый взгляд на водителя, а тот и глазом не ведет, словно я беспокоюсь по пустякам. Я собираюсь что-то сказать, но Кэтлин, чья улыбка может яркостью поспорить с рождественской елкой, тянет меня за руку. Я сажусь на свободное место, а она проходит мимо, чтобы обнять Лона и прижаться к нему. Не знаю, стоит ли писать об этом маме. «Но что он ей сделает? – думаю я. – Мы же в автобусе». Тоскливо смотрю на проползающие за окном горы и пытаюсь сообразить, как поступить. Жалко, что у меня нет колокольчика, в который можно было бы позвонить в подобной ситуации. Например, в случае запретной любви безо всякой сексуальной подоплеки. Но тут мне становится сложно думать о Кэтлин и Лоне – Уна зашла в автобус, села рядом с Чарли, и они смотрят что-то в ее телефоне. Интересно что? Надеюсь, видео о том, как снова начать со мной общаться.

Внутри меня растет тяжелый вздох, но я проглатываю его.

У меня достаточно проблем и без того, чтобы страдать от безответной любви по дороге в школу.

– С возвращением, Уна, – говорю я.

Она улыбается. Я рада ее видеть, но было бы лучше, если бы она села рядом со мной. С той ночи на пруду мы с ней едва ли парой слов обменялись. Интересно, она тоже чувствует напряжение между нами? Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но Чарли заговаривает первой. Пожалуй, это не так уж плохо.

– Ты болела? – спрашивает она Уну.

– Нет. Мама попросила помочь.

– С чем?

– Да со всякими домашними делами. Мы красили гостиную. Теперь она синяя.

Уна достает телефон, чтобы показать фотографию.

– Эй! – окликает меня Фиакра. – Лон залез твоей сестре под блузку.

– Кэтлин!

Наверное, со стороны я сейчас напоминаю монашку преклонных лет. Я в плиссированной юбке и строгом кардигане от безрадостного одинокого будущего. И все в автобусе это понимают. Лицо у меня горит огнем. Но… Брайан с мамой запрут Кэтлин в подземелье, если узнают, что она творит. Я должна им рассказать. И я обязательно расскажу. Просто не сейчас. Звонить маме, словно тебя назначили полицией нравов, не лучший способ впечатлить девушку. Я знаю об этом, потому что я сама девушка и меня бы такой поступок не впечатлил.

– Прости, Мэдди, – хихикает Кэтлин в ответ. – У нас тут запретная любовь.

А Лон даже голову не поворачивает в мою сторону. Его взгляд прикован к Кэтлин, он ловит каждое ее движение.

Школьный день проходит как в тумане.

– Я думала, им нельзя встречаться. – Лейла подсаживается ко мне на перемене. – Они вообще в курсе?

– В курсе. Просто Кэтлин плевать на правила, – мрачно отвечаю я.

– А Лон любит устанавливать свои. Но такими темпами она обзаведется тремя детьми к восемнадцатому дню рождения. Брайану это вряд ли понравится. Я не осуждаю, если что.

Осуждает, да еще как. И я осуждаю. Такова уж человеческая природа, ничего с ней не поделаешь. Хотя мне не нравится, что́ Лейла говорит о Кэтлин. Мне не по себе оттого, что все думают, будто они с Лоном уже зашли так далеко. В смысле, они же недавно начали встречаться. За это время можно было успеть влюбиться. Но начать доверять друг другу?..

На сдвоенном уроке ирландского Уна сидит с Кэталом. У нее усталый вид. Надеюсь, она страдает от разбитого сердца. Знаю, обычно люди не хотят, чтобы те, кого они любят, грустили. Но если Клодин окончательно порвет с Уной, та обратит внимание на меня.

На большой перемене Кэтлин перелезает через ограду и убегает в паб, чтобы встретиться с Лоном. Боюсь, она забеременеет исключительно из вредности. Я рассеянно кручу в пальцах нитку, вылезшую из рукава. Надо все-таки написать маме. Нет, я не собираюсь ввергать ее в панику. Просто отправлю короткое сообщение: «Кэтлин сбежала из школы к бойфренду, которого подозревали в убийстве, и кстати, сегодня утром он ехал с нами в автобусе, а я тебе не сказала, потому что не хотела плохо выглядеть в глазах девушки, о которой не могу перестать думать. Все-таки из твоих дочерей я самая разумная. Спасибо и пока».

Но я не хочу, чтобы мама волновалась.

И влипнуть в неприятности тоже не хочу.

А еще не хочу, чтобы Кэтлин на меня орала.

Я убираю волосы за уши и нацепляю улыбку, которая должна показать, что я внимательно слежу за тем, что происходит вокруг, а не веду мысленные беседы сама с собой. Мы сдвинули парты, чтобы получилась мегапарта и мы могли смотреть друг на друга, пока жуем бутерброды. Все молчат. Я чувствую себя на кастинге шоу «Найти друзей». Ну же, Мэдлин, скажи что-нибудь. Невозможно так сидеть. Это начинает напоминать невыносимо долгое путешествие на машине, когда не осталось тем для разговора.

– Если бы вы могли стать каким угодно животным, кого бы вы выбрали? – спрашиваю я, а сама думаю о Кнопке. Маленьком невинном Кнопке, который раздражает Кэтлин самим фактом своего существования.

– Это ты сейчас к чему? – хмуро интересуется Эдди.

Лейла, Кэтал и Фиакра тоже странно на меня косятся.

– Господи, Мэдлин. – Чарли закатывает глаза, словно хуже вопроса и не придумаешь.

– Простите, – бормочу я, сама не зная, за что извиняюсь.

Лейла дотрагивается до моей руки и говорит, понизив голос:

– О таких вещах здесь лучше не спрашивать.

– Мм… Спасибо, что предупредила.

– Пожалуйста. А у тебя есть фотографии Кнопки в телефоне?

Ну разумеется есть! Гроза миновала, все снова в порядке. У Чарли тоже сохранилась парочка с тех пор, как Кнопка был совсем маленьким, а у меня есть очаровательная фотография Кнопки в чашке – он залез в нее и несколько минут сидел, как будто так и нужно.

– Какой миленький, – говорит Кэтал.

– Мы дома кошек не держим, у нас только уличные, – вздыхает Чарли. – И характер у них довольно мерзкий. Как у Кэтлин.

– Что? – вскидываюсь я. – Что она тебе сказала?

Но прежде, чем Чарли успевает ответить, в классе раздается вкрадчивый голос:

– Мэдлин!

Я не заметила, как он подкрался. А теперь стоит тут в своей потертой кожаной куртке. Я расправляю плечи.

– Мэдлин, нам нужно поговорить. Пойдем со мной, малышка.

– Не называй меня так!

Я чувствую, что Лон пытается меня унизить. Да, росту во мне метр с кепкой, но, если он обидит мою сестру, врезать ему я смогу.

– Но ведь это правда. – Лон ухмыляется и пожимает плечами, словно не понимает, чего я так взъелась.

– Заткнись. – Я встаю из-за парты. – Что ты вообще делаешь в школе? Разве посторонним не запрещено здесь находиться?

– Я играю по своим правилам, – с тихим смешком отвечает он, а потом добавляет уже серьезнее: – Послушай, я всего лишь хочу… – Лон вздыхает, словно общаться с девушкой, которую он не планирует завалить, ему так же тяжело, как раскачивать двухсотфунтовый колокол, – тебе кое-что объяснить. Ради Кэтлин. Она сама меня попросила. Пожалуйста, давай поговорим.

Я тоже вздыхаю, всем своим видом демонстрируя, что оказываю Лону одолжение, – и ведь это на самом деле так, – и иду за ним на задворки школы. Мы садимся на крыльцо заброшенного дома.

Лон улыбается – как будто трещина раскалывает его лицо. От медных глаз веет холодом.

– Я хотел извиниться. У нас с тобой с самого начала не заладилось, но это можно исправить.

Я смотрю на него сердито:

– Лон! Мне без разницы.

– История с Хелен случилась очень давно. И все было не так. Я разбил ей сердце, и она стала распускать слухи. Безответная любовь отравляет душу и толкает людей на ужасные поступки.

У меня перед глазами возникают лицо Уны и залитый лунным сиянием пруд.

– Это так. Но ты же понимаешь, почему я беспокоюсь о Кэтлин? Я не хочу, чтобы она пострадала.

– Послушай. – Я вижу, как напрягаются мышцы у него на шее. Лон сидит, обхватив себя руками, и длинные пальцы обвиваются вокруг ребер, подобно мясистым лозам. – Мэдлин, я люблю твою сестру. Я люблю ее. И никогда ее не обижу. Я ее люблю.

Он сверлит меня взглядом, словно пытается внушить, что это правда. Подвигается ко мне так, что я чувствую себя загнанной в угол. Я выпрямляю спину и порывисто вздыхаю. Я не позволю смутить себя человеку, который носит на шее анх.

– Ладно, Лон.

Я закатываю глаза, поскольку не верю ни единому слову. Да он и сам себе не верит. Я смотрю на него с вызовом. Как мышь, над которой навис кот. Он вдруг кладет руку мне на плечо, и я подпрыгиваю от неожиданности.

Передо мной опасное существо. Не человек.

– Что мне сделать, чтобы ты поверила в мою порядочность? Моя вина ведь так и не была доказана… – Теперь он злится.

– Кэтлин говорила об этом. О том, что нет доказательств. Но я знаю то, о чем она не знает. Я вижу тебя насквозь, Лон Делакруа. Я вижу, что ты такое. – Мой голос звучит странно, словно чужой. – И тебе следует быть осторожным. В лесах есть хищники покрупнее тебя. Я чую их – они голодны.

– Даже не знаю, – задумчиво отвечает Лон. – Я все-таки довольно большой, малышка.

Его губы снова растягиваются в улыбке, блестящей, красной, обнажающей белые зубы. Я тяжело сглатываю и расправляю плечи так, что начинают болеть мышцы.

– Не веди себя, как придурок, Лон.

Он придвигается еще ближе, одна рука у меня на плече, другая – на колене. Он трясет меня, но я не боюсь. Я не стану просить, чтобы он прекратил. Мне не страшно. Его глаза. Я смотрю ему в глаза. Таких глаз не бывает.

– У тебя нет причин меня ненавидеть. – Голос Лона звучит взвешенно, рассудительно, а лицо напоминает посмертную маску.

Я чувствую, как голодное нечто пробуждается внутри него и пышет жаром, окатывая меня волнами тепла.

– Причины есть.

Я приближаю свое лицо к его, сверлю Лона взглядом. Я не боюсь. Я не боюсь.

Вот только на самом деле я боюсь. Я смотрю ему прямо в глаза. Кладу холодную руку ему на щеку. Может, прикоснувшись к Лону, я наконец пойму, что он такое?

– Мэдлин.

Его дыхание смешивается с моим, и в груди поднимается волна ужаса.

Прочьпрочьпрочьпрочь.

Кэтлин появляется из-за угла и застает нас врасплох. Она видит, как мы сидим, уставившись друг на друга. Моя рука на его щеке, его – на моем плече.

– Господи! Ты был прав насчет нее. – Кэтлин открывает и закрывает рот, словно выброшенная на берег рыба. – Я стучалась к тебе, но ты не ответил.

– Я хотел разобраться во всей этой ситуации. Чтобы тебе стало легче. Чтобы нам стало легче, – говорит Лон. – Я же знаю, как важна для тебя Мэдлин. Я хотел все ей объяснить. Но она… – Он пожимает плечами, строя из себя невинную жертву собственной привлекательности.

Как бы я хотела плюнуть желчью ему в лицо.

– Кэтлин…

«Это не то, о чем ты думаешь», – вот что я должна сказать. Но, если бы это было именно то, о чем она думала, разве я бы не пыталась оправдаться теми же словами? Я в панике пытаюсь сообразить, что делать. Все происходит слишком быстро.

– Он тебе нравится! – Кэтлин с дикими глазами бежит ко мне. – Как ты могла?

– Что? – От неожиданности у меня пропадает голос.

– Даже не вздумай отрицать. У тебя на лице все написано… – Она смотрит на Лона: – Я люблю тебя.

– Она твоя сестра. Я не мог ее оттолкнуть. Она же такая маленькая. – Лон напускает на себя вид оскорбленного достоинства. – Неважно, что обо мне говорят, я никогда не обижу женщину.

На меня он не смотрит – ему это больше не нужно.

– Кэтлин, это он ко мне полез!

– Но ты не возражала. – На лице Лона снова акулья улыбка.

– Уходи, – говорит Кэтлин. – Уходи, пока я не влепила тебе пощечину.

Она обращается не к нему, а ко мне. Значит, ему она поверила. Так нечестно. Кэтлин вся красная от злости.

– Иди, Мадлена, – вторит ей Лон.

Он не мог не знать, что для Кэтлин это станет последней каплей. Секунду спустя она набрасывается на меня, впивается ногтями в лицо. Я закрываю глаза руками, а она визжит и дергает меня за волосы, словно сова, вцепившаяся в добычу. Кэтлин знает мои слабые места.

Это не моя сестра. Моя сестра никогда бы так со мной не поступила.

– Я люблю его! – верещит Кэтлин. – Ненавижу тебя, а его люблю, а тебя ненавижу!

Нужно это прекратить. Она не понимает, что творит. Я отпихиваю Кэтлин, но она вошла в раж. Я зажмуриваюсь.

– Девочки, девочки… – Лон укоризненно качает головой, но даже не пытается нас разнять. – Держите себя в руках.

Его голос сочится самодовольством. А Кэтлин останавливается, как по щелчку.

– Я не хотела срываться. Прости, Лон, – пристыженно бормочет она.

– Все в порядке, милая. Тебе не о чем волноваться. Мне нужна только ты. Моя маленькая козочка. Ну же, успокойся.

Кэтлин, спотыкаясь, идет к нему. Лон тянется к ее лицу, чтобы вытереть слезы. Костяшки пальцев ходят под тонкой кожей. Он поправляет Кэтлин воротничок формы, словно она ребенок, не способный о себе позаботиться.

– Кэтлин! – жалобно окликаю я сестру. Она даже не поворачивается. – Кэтлин, я не… Я бы никогда! Кэтлин, ты же меня знаешь.

Наконец она оборачивается и стоит, прижавшись спиной к груди Лона.

– Я думала, что знаю тебя. Но с тех пор, как мы сюда переехали, ты изменилась. И сейчас… – ее лицо сморщивается, – я больше не знаю, что ты за человек. Раньше ты всегда была на моей стороне. На нашей стороне. А теперь ты с ними. Против меня и Лона.

Ее слова ранят сильнее, чем ногти, царапавшие мое лицо. Я смотрю на Кэтлин и Лона, но они отворачиваются. Эта дверь отныне закрыта. Что-то закончилось.

Перед тем как свернуть за угол, я бросаю на них последний взгляд. Лон притянул Кэтлин к себе, они совпали, как инь и ян. Ее голова прижимается к его ключице. Его подбородок утыкается ей в макушку. Она в крепком кольце его рук. На лице Лона спокойствие. Лица Кэтлин я не вижу.

Черноголовка

(от воспалений, волдырей, ожогов и порезов)

Мама на меня злится. Об этом легко догадаться – она сжала руль так сильно, что аж костяшки побелели, а на лице застыло каменное выражение. Когда наши взгляды встречаются в зеркале заднего вида, я ничего не могу прочитать в ее глазах. Только, что она старательно сдерживается.

Я не сказала маме, что Лон положил руки мне на плечи, желая набрать очки на воображаемом табло, которое он использует, чтобы контролировать девушек. Таких, как моя сестра. Думаю, это ее сломало. Маме и так тяжело: Кэтлин сидит, скорчившись, и рыдает. По-настоящему рыдает. Она всем телом вжимается в дверь, чтобы оказаться как можно дальше от меня. Выплескивает все, что копила внутри. Всю злость, всю грусть. Наша ссора вскрыла загноившуюся рану. Что-то злое успело пустить в ней корни.

– Милая, ты в порядке? – осторожно спрашивает мама.

– Как будто тебя это волнует! – ощетинивается Кэтлин. – Я… – Она снова захлебывается рыданиями. По ее щекам ползут слезы – прозрачные, как хрусталь, и крупные, словно клещи.

Я протягиваю Кэтлин салфетку, но она посылает меня на хрен, а мама молчит.

Дорога домой сегодня занимает больше времени, чем обычно. А я чувствую себя бесконечно далеко от мамы и Кэтлин. Словно запустился процесс, обратный узнаванию, и мы выскальзываем из уз, которые тесно связывали нас друг с другом. Получается, вот что любовь делает с людьми. Брайан, Уна, Лон. Мы влюбляемся, а потом отдаляемся.

Горы в сумерках скалятся темными зубцами вершин, изрытых впадинами омутов и болот. Не тех, где добывают торф, но тех, что утянут тебя на глубину и будут хранить годами, как постыдную тайну.

В Корке нас с классом водили на экскурсию – посмотреть на древний труп, найденный в болоте. Хотя эта мумия скорее походила на кожаный ботинок, которому пытались придать сходство с человеком. Что-то вроде головы на притолоке в кабинете Брайана.

Я думаю о том, как земля высосет тепло из тела Кэтлин. Как размякнет и деформируется ее череп. Мы же маленькие, и спрятать нас куда легче, чем любого нашего ровесника. Нас даже на куски рубить не придется, чтобы скрыть следы.

Я ничего не могу сказать. То есть я пытаюсь, даже начинаю:

– Это не…

И:

– Я бы никогда…

И:

– Он лжет.

Но Кэтлин ничего не желает слышать. Мне отведена роль злодейки. Мама тоже неласково на меня косится. Ее глаза затуманены подозрением. Они не похожи на мои. У нас с Кэтлин глаза зеленые – такие же были у папы до того, как он сгорел заживо. Хорошие люди всегда страдают. Не знаю, достаточно ли я хороша. Мне нравится думать, что это так. Но разве можно быть уверенной на сто процентов?

Мы сворачиваем на подъездную дорожку. Едва машина останавливается, Кэтлин выскакивает и бежит в дом.

Я хочу последовать ее примеру, но мама меня останавливает:

– Нам нужно поговорить. Подожди в своей комнате.

Ее тон ясно дает понять – это не обсуждается.

Я поднимаюсь по лестнице, скользя ладонью по темным гладким перилам. На стенах висят портреты в тяжелых позолоченных рамах. Давно умершие люди провожают меня мрачными взглядами. Вид у них невеселый. Действительно, что за радость висеть на стене? Или сидеть в стене, если уж на то пошло.

Моя комната выпотрошена, как дочиста обглоданный волками олень. Все мои травы и запасы соли стройными рядами лежат на подоконнике. На кровати ждет своего часа черный мешок для мусора. В глазах начинает щипать. Я знаю, к чему все это. Знаю, чего хочет мама. Чтобы я изжила ту крошечную частицу себя, которая тянется исследовать собственный потенциал.

Чтобы я взяла магию в руку, сжала пальцы в кулак и растерла ее в пыль.

Но разве я могу так поступить?

Я просто хочу чувствовать себя в безопасности.

Сердце с каждой секундой бьется все чаще. Дыхание перехватывает. В глазах закипают слезы. Я со всего размаху бью себя по лбу. Я не делала так с тех пор, как была ребенком. Это помогало справиться с чувствами, когда другие дети меня обижали. Но Кэтлин всегда была рядом, и я постепенно перестала. Я выросла.

Как же мне одиноко.

На лестнице раздаются торопливые шаги.

Кэтлин за стеной рыдает и разговаривает сама с собой.

На пороге моей комнаты появляется мама:

– Мэдлин, я тебя просила. Я тебя предупреждала.

Я сверлю взглядом стену над ее головой, словно это камни отказались мне помочь. От маминой резкости больно сжимается сердце.

– Ты сама видишь, что творится с твоей сестрой. И меньше всего мне сейчас нужна вся эта чушь.

– Мам… – пристыженно бормочу я, но мама поднимает руку, призывая меня замолчать:

– Хватит. Я пыталась с тобой договориться, пыталась тебя урезонить. С меня довольно. Ты полагалась на все эти странные штуки с тех пор, как мы сюда переехали. Но ты способна стоять на своих ногах, Мэдлин. Тебе не нужен костыль. А это, – она обводит рукой мои запасы, – всего лишь костыль. Если ты поступишь в колледж, тебе придется жить с чужими людьми, и вряд ли они спокойно отнесутся к твоим причудам. А я не хочу, чтобы на тебя косо смотрели.

– Я не… То есть я буду держать…

– …все под кроватью. Да, я в курсе. А еще в шкафу, на подоконнике, в ящике для носок и в туалетном бачке.

Мама действительно хорошо меня знает. Я начинаю злиться. Как мне хочется объяснить, что это не «причуды»… Но я боюсь говорить ей правду. И потому молча грызу ногти. Уж с этими частями себя я могу безболезненно расстаться.

– Милая, это нездоро́во, – продолжает мама, чуть смягчившись. – Если ты будешь и дальше идти на поводу у своих странных желаний, в конце концов вся твоя жизнь сведется вот к этому. – Она кивает на коробки, баночки и прочие плоды моего собирательства. – А ты достойна большего. Я люблю тебя. И хочу, чтобы ты была счастлива.

– Хорошо.

Я делаю вид, что мамины слова достигли своей цели, и начинаю кидать свои сокровища, одно за другим, в жадную пасть мусорного мешка. В его черной утробе исчезают вещицы, которые я раскладывала в разных местах. Пакетики соли, которые я прятала в маминой комнате и под матрасом у Кэтлин.

По щекам катятся слезы. Я ведь почти научилась не стыдиться этой стороны своей личности, и вот горячая волна стыда снова заливает краснотой мое лицо и шею. Я изо всех сил стараюсь не разрыдаться.

– Милая, я понимаю, что тебе тяжело, – вздыхает мама. – Но иногда то, что нам нужно, нас разрушает. Посмотри на Кэтлин и Лона.

Я отправляю в мешок перевязанный бечевкой пучок шалфея.

В комнате жарко, в воздухе висит мерзкий сладковатый запах пластика. Мне кажется, что, если я прикоснусь к мешку, мои пальцы увязнут в черной смоле.

Мама ошибается. Моя страсть к собирательству ничуть не похожа на безумие, овладевшее Кэтлин. Я закрываю глаза. Представляю лицо сестры. И костлявые пальцы Лона, крадущиеся по моей коже, как лапки паука. Его торжествующую улыбку. Ноздри, раздувающиеся, как у бешеного быка. Мне просто нужно покончить с этим. Нужно, чтобы мама от меня отстала. А когда она поверит, что все под контролем, я уже буду решать, что делать.

На уборку уходит целая вечность. Наконец я отправляю в мешок последний пакетик соли, поднимаю глаза на маму и вздыхаю. Кэтлин соорудила у себя в комнате настоящий алтарь со свечками и всякими религиозными штуковинами, чтобы рыдать перед ним. Но, если на «причуды» приятно смотреть, никто не возражает. Люди боятся и пытаются тебя остановить, только если им страшно или противно.

Я мою пол, вытираю пыль с полок, меняю простыни. Словно старательно уничтожаю все следы своего пребывания в комнате. Наконец поворачиваюсь к маме:

– Теперь ты счастлива?

– Нет, Мэдлин. Я вовсе не счастлива.

Кажется, она хочет еще что-то добавить, но я не испытываю ни малейшего желания ее слушать. Спрашиваю, могу ли я идти. Мама разрешает. Я отправляюсь в сад, чтобы в темноте прижать ладони к земле и вдохнуть ее влажный запах, по крупицам возвращая себе ощущение безопасности. Что-то пульсирует во мне, бьется в моих жилах, в самой сердцевине моего существа. Может, это и есть моя суть. А мама ее ненавидит. Я всегда думала: если признаюсь маме, что мне нравятся девушки, она меня поддержит, ничего страшного не случится. Но теперь… даже не знаю.

Вернувшись к себе, я тихо стучу в дверь между нашими комнатами в отчаянной надежде, что Кэтлин слышала, как мама заставляла меня убираться. Может, это пробудило в ней хоть каплю сочувствия?

Заслышав шаги Кэтлин, я плюхаюсь на живот, как солдат, приникаю к щели между дверью и полом и пытаюсь облечь переживания в слова.

– То, что ты видела… Все было не так, – говорю я. – Он хотел все объяснить. Чтобы я перестала его бояться. Он просто положил руку мне на плечо. Не в этом смысле.

– Заткнись!

Я послушно замолкаю. Эта магия – магия нормальных человеческих отношений – мне недоступна. Поднимаюсь с пола и смотрю на горы, где их нашли.

Аманда Шейл – череп, расколотый надвое, светлые волосы облепили кости, трех ребер нет.

Нора Джинн. Папина дочка. Ей размозжили лицо.

Бриджит Ора – от нее почти ничего не осталось.

Хелен Гроарк – у той хотя бы сохранилась плоть на костях.

Я хороший человек. Но я не могу помешать плохому случиться. Думала, что смогу, но нет.

До меня доносится тихий голос Кэтлин. Я осторожно приоткрываю дверь в ее комнату. Она спит и разговаривает во сне:

– Лон. Я люблю тебя. Лон! Лоран?

Возвращаюсь к себе и ложусь. Сон бежит от меня. Руки до сих пор пахнут пылью. Мысли вертятся вокруг зеленых ростков. Горячих маленьких жизней, которые дремлют под землей и пробуждаются, когда мы крепко спим. Я думаю о травах. Садике, оставленном в Корке. Лаванда для терпения. Мята для спокойствия. Вспоминаю запахи и гладкость листьев. И как мы с Кэтлин рука об руку идем в старшую школу.

– Все будет хорошо, – сказала она тогда. – Я с тобой. Всегда.

Это перестало быть правдой. Что-то изменилось.

Мягкая земля. Холодный ветер. Мокрый дождь.

Зубцы гор вгрызаются в небо.

Веки тяжелеют. Я проваливаюсь в сон.

Зверобой

(от соматоформных расстройств, легкой депрессии, синяков)

Я просыпаюсь от телефонного звонка. На часах три утра, но это неважно – на экране высвечивается номер Уны. Беру трубку, хотя в горле пересохло, а язык увяз в том, что скапливается во рту, пока мы спим. Я рада, что Уны здесь нет, – мне не мешало бы почистить зубы.

Ее голос звучит странно, в нем слышатся непривычная глубина и еще что-то, что я не могу распознать.

– У тебя все в порядке? – спрашиваю я, словно подобные звонки посреди ночи обычное дело.

– Ты занята? – вместо ответа спрашивает она.

Я говорю, что нет, и тогда она предлагает мне встретиться в лесу. На полпути к горам, за перекрестком, где мы с Кэтлин нашли распятую лису, есть небольшая хижина. Я видела ее во время прогулок, но близко не подходила.

Звонок Уны – настоящее благословение на фоне того, во что превратилась моя жизнь в последние дни. Я прижимаю ладонь к оконной раме, смотрю на горы и небо. В стене у меня за спиной что-то настойчиво шуршит и царапает. Может, крыса? Только этого не хватало.

Торопливо чищу зубы и спускаюсь на кухню, неся ботинки в руках. Луны сегодня нет, так что я освещаю себе путь фонариком и стараюсь ступать как можно тише. Замок, конечно, большой, но вдруг Брайан решил прогуляться по тайным коридорам? Я бы не удивилась, учитывая, сколько секретов он хранит. Фу! Как же я от них устала. От всех, кроме Кнопки.

Надеваю толстовку Брайана. Я давно почистила свое пальто, но оно все равно напоминает о замученной лисе. Выхожу из замка и шагаю к лесу, темному, полному ночных шелестов, шорохов и щелчков. Под ногами шуршат опавшие листья. На дорогу до хижины у меня уходит сорок минут.

Сильный ветер дует со склонов гор, приминая траву к земле. Я застегиваю толстовку под самое горло и прячу нос в воротник, а руки – в карманы. Там лежит большая медная зажигалка. Не знала, что Брайан курит. Интересно, что еще мы не знаем о тихом мужчине, который ненавязчиво вошел в нашу семью?

У маленькой каменной хижины крыша из кровельного железа, проржавевшего до рыжины. Раньше тут определенно кто-то жил. Вокруг дома – осыпающаяся каменная ограда с покореженными коваными воротами, которые даже не закрываются, только болтаются на петлях и тоскливо скрипят. У меня от этого места мурашки. Надеюсь, с Уной все в порядке.

Как бьется сердце. Я вспоминаю тот вечер, когда мы гуляли и плавали в пруду. Вспоминаю ее руку в моей руке, ее плечи, улыбку. Она отступила, и, наверное, так даже лучше. Я не заслуживаю такого драгоценного чувства. Я все порчу. Кладу свои толстые руки на ручку двери. Я еще не вошла, а язык меня уже не слушается и сердце грозит выскочить из груди. Глубоко вдохнув, захожу в дом.

Внутри совсем не так страшно, как я думала. Здесь даже есть электричество – с потолка свисает голая лампочка. На полу грязные доски, на стенах – серая плесень, но кто-то принес сюда обогреватель и даже включил его в сеть, а еще притащил кресло-мешок и несколько подушек. В камине валяются пустые пачки от чипсов и банки из-под пива. Наверное, ребята из школы тусят тут без нас. Значит, Уне они рассказали об этом месте, а нам нет. Немного обидно, если честно.

Боюсь представить, как я сейчас выгляжу. Поспешно приглаживаю спутанные волосы и прикусываю губы, чтобы они были не такими бледными. А щеки и без того горят. Все-таки стоило привести себя в порядок, прежде чем идти сюда.

– Мэдлин, – слышу я голос Уны.

Она лежит на подушках, сжавшись в комок. Лицо все в пятнах, глаза обведены черным. Волосы мокрые. У нее всегда мокрые волосы.

Я бросаюсь к Уне, обнимаю ее и прошу:

– Расскажи мне, что случилось.

Она заливается слезами. Я держу ее, пока она дрожит от рыданий. Твержу, что все будет хорошо. Что все пройдет. Что в конце концов станет легче. И даже сама себе верю. Я глажу Уну по волосам.

Она трется носом о мое плечо и начинает говорить:

– Клодин разбила мне сердце. Она бросила меня. Все кончено.

Потом она принимается бормотать что-то по-французски – я не могу разобрать, мой французский далек от идеала, а она говорит очень быстро. Кажется, у Клодин кто-то появился. И они ходили в кино. И это нечестно. Мы с Уной сидим так целую вечность.

– Она просто дура, – ласково шепчу я.

– Ты же ее не знаешь, – фыркает Уна.

– Я знаю, что она тебя обидела. Она была с тобой – и потеряла тебя. Из чего делаем вывод, что она идиотка.

– Я ненавижу его. И ее ненавижу. Но сильнее всего я ненавижу себя. Лучше бы я умерла. – Уна снова всхлипывает и утыкается головой мне в грудь.

У меня зашкаливает пульс. Я неловко глажу ее по спине. Она плачет. Она нуждается во мне. Сейчас я должна быть ее другом.

– Может, пойдем в замок? – предлагаю я. – Посидим тихонько, кино какое-нибудь посмотрим. Или видео с котами? Или прифотошопим Клодин голову динозавра? – Я играю бровями, изо всех сил стараясь развеселить Уну. Шутки – не самая сильная моя сторона, но ради нее я могу поднапрячься.

– Я сейчас слишком меланхолична для подобных занятий, – отвечает Уна. Это самое французское выражение из всех, что мне доводилось слышать. – Думаю, мне нужно поплавать.

Она вздыхает и отжимает волосы, как маленькую подгоревшую губку. А потом встает.

Я тоже встаю.

И мы оказываемся лицом к лицу. Я чувствую, как кровь приливает к щекам. Уна не двигается. Я забываю, как моргать. Каждая частичка моего тела словно пробудилась ото сна. Кажется, меня сейчас стошнит.

Уна внимательно смотрит на меня. Какие у нее большие глаза!

Я ничего не могу с собой поделать. Наклоняюсь и осторожно целую ее.

Один раз.

У нее очень мягкие губы.

– Она просто дура, – негромко повторяю я.

А Уна кладет руку мне на грудь, притягивает ближе, и мы целуемся уже по-настоящему. Робость отброшена. Мы целуемся яростно, горячо, нежно, и как же сильно я ее хочу.

Как много существует способов заставить человека томиться.

Я всегда боялась, что во время первого настоящего поцелуя буду нервничать и переживать, что все делаю не так. Я ошибалась. Сейчас я вообще ни о чем не могу думать. Я вся обратилась в чувство, губы стали средоточием моего существа. А Уна – центром Вселенной.

Ее руки забираются под толстовку, потом под футболку, и вот она уже обнимает меня за талию, скользит кончиками пальцев по бугоркам позвонков. Я дрожу. Она вся такая чистая, мягкая, свежая. Жадно вдыхаю ее запах. Мы прижимаемся друг к другу – кожа к коже – и целуемся. Она нужна мне. Мне нужно это. Мы опускаемся на подушки, разбросанные по полу. Желание становится нестерпимым. Я и не знала, что мое тело способно так отзываться на прикосновения. Что тела могут так замечательно совпадать. Что в этом тоже есть своя магия.

– Мэдлин, – говорит она.

Я шепчу что-то в ответ. Ловлю ее вздохи. Чувствую, как ее плечи напрягаются и опадают. Как ее грудь прижимается к моей. Глажу ее нежную влажную кожу.

Уна снова произносит мое имя. И отстраняется.

Ненавижу этот глупый мир за то, что он вторгается в мою жизнь.

– Не думаю, что нам стоит делать это.

Я смотрю на Уну: волосы растрепались, глаза блестят. Кажется, я смогла хоть немного развеять ее меланхолию. Своими собственными руками. Пусть и ненадолго.

– Почему? – спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

– Понимаешь… – начинает она и замолкает. Видимо, подбирает правильные слова. – Ты можешь стать мне хорошей подругой. Даже лучшей. И еще ты очень красивая. И мне понравилось то, чем мы сейчас занимались. Но… чего-то не хватает. Я сама не знаю чего. Но я не могу в тебя влюбиться. Между нами нет того, из чего зарождается любовь…

Говоря это, Уна играет с моими волосами. У нее очень ласковые руки. Я чувствую, как в груди растет тяжелый ком отчаяния. А ее губы произносят слова «я», «ты», «прости»… В хижине повисает тишина. Я не представляю, что тут можно сказать.

– Значит, я красивая. И хорошая подруга. И ты меня хочешь. Но этого недостаточно.

– Звучит странно, когда ты это говоришь, – улыбается Уна. – Но здесь и здесь… – она прикладывает руку к животу, а потом к сердцу, – чего-то не хватает. И я не могу заставить это появиться.

– Может, просто слишком мало времени прошло после расставания с Клодин? – спрашиваю я, ненавязчиво поглаживая ногу Уны, обтянутую мягкой джинсой.

Внутри нарастает паника. Мне невыносима мысль о том, что придется от всего отказаться теперь, когда я только распробовала.

– Не исключено. Я не знаю. Может, мне на роду написано влюбляться в тех, кто не ответит на мои чувства, – вздыхает Уна.

«Мне, видимо, тоже, – мрачно думаю я. – Потому что я люблю тебя».

– Родители все время ссорятся, – тем временем продолжает Уна. – Из-за меня. И мне страшно. Я поэтому не ходила в школу несколько дней. Дома было совсем плохо. А тут еще Клодин… Знаешь, когда все разом наваливается, я словно теряю контроль над своей жизнью. Никуда не хожу, только плаваю, плачу и сплю…

– Уна, мне очень жаль, – говорю я. – Надеюсь, ты знаешь, что я всегда готова тебе помочь. И необязательно, чтобы все было как сегодня. Мы друзья и останемся ими, даже если дальше у нас не зайдет.

– Хотела бы я быть нормальной, как ты. – Уна шмыгает носом. – Я думала, после переезда станет легче, но ничего не изменилось.

– Но я не нормальная! – возражаю я. – Я столько всего держу в себе и никому не рассказываю! Например, о том, кто мне нравится, или о том, на что я способна. Маму…

Внезапно секреты, накопленные в Баллифране, прорывают плотину молчания и выплескиваются из меня неудержимой волной. Я говорю о предложении, которое сделала мне Маму, о том, что мы видели в лесу. О совете держаться настороже. О Лоне и Кэтлин. На протяжении всего монолога Уна молчит, только держит меня за руку и ласково гладит ладонь подушечкой большого пальца.

– Прости, – вздыхаю я, когда поток откровений наконец иссякает. – Ты хотела поделиться своими проблемами, а я вместо этого вывалила на тебя свои.

– Все в порядке. – Уна смотрит на меня, и я снова тону в глубине ее глаз. Моргаю, чтобы сбросить наваждение, и отворачиваюсь. – Я должна тебе кое-что сказать. Дар есть не только у тебя. Почти все в Баллифране обладают необычными способностями. Это их собственный странный способ выживания…

Выражение ее лица крайне серьезное. Для него идеально подошло бы французское слово «grave». Оно похоже на английское «grave» – «могила». Наши руки до сих пор соприкасаются, а между головами меньше дюйма свободного пространства.

– Моя странность в том, что мне нужна вода. Не так, как остальным людям. Я спокойна, только когда нахожусь в воде. Она – часть моего существа… – Уна поднимает на меня глаза, в омутах радужки танцуют серебряные рыбки. – Я люблю ее, и без нее я умру, но людям это сложно объяснить. Им тяжело понять, что я другая. Вот почему мы сюда переехали. Чтобы обрести свободу. И оказаться среди тех, кто нас понимает. Отец вернулся к своей семье, а мама – к воде. Она такая же, как я.

Я не знаю, что сказать, как реагировать на подобные признания.

– Кто ты? – спрашиваю я.

– Лесбиянка, – отвечает она, и мы покатываемся со смеху. Потом Уна сворачивается в клубочек и заглядывает мне в лицо: – Знаю, ты не об этом спрашивала. Но по сути похоже. Людям не нравятся многие стороны моей личности: то, как я выгляжу, кого люблю. И мои отношения с водой. Я попробую… Мой отец, он… немного похож на Коллинзов. Иногда он превращается в злобное существо. Когда он познакомился с мамой, ему пришлось нелегко. Обе семьи были против их союза. А потом… Жизнь не похожа на сказку, свадьбой все не заканчивается. После победы нужно жить, и любить, и беречь свою любовь. Боюсь, с этим он не справляется.

– А твоя мама?

– Она… Ей вода нужна даже больше, чем мне. Вдали от воды она по-настоящему страдает.

– Ничего себе, – бормочу я. Не самый красноречивый ответ, но что вообще говорят, когда слышат такое?

– Ага, – вздыхает Уна. – Для меня это тоже непросто. Я бы хотела быть обычной.

– И я.

– Точно. – Она улыбается. – Жить в этом мире нелегко, Мэдлин. Все…

Замолчав на полуслове, Уна заваливается на подушки и лежит, таращась в потолок. А я смотрю на нее.

– Помнишь, как мы плавали? – вдруг спрашивает она.

Я киваю.

– В ту ночь все было кристально ясно. Я чувствовала, что ты понимаешь меня, и нам были не нужны слова. – Уна поворачивается ко мне. Ее волосы торчат маленькими пружинками. Это так мило.

И она добавляет, понизив голос: – Мне тогда очень хотелось, чтобы ты меня поцеловала.

От ее ласкового взгляда перехватывает дыхание.

– Тогда на пруду ты словно вернулась домой, – говорю я и наклоняюсь, чтобы прижаться губами к ее губам, хотя знаю, что всегда буду для Уны на втором месте.

Ее рука тянется, чтобы погладить мою талию, и остается там. Прикосновения Уны не похожи на прикосновения человека, который не смог бы меня полюбить. Наверное, я зря тешу себя надеждой, но мне так не хочется отчаиваться.

– Значит, у всех в Баллифране есть свои особенности? – спрашиваю я, когда мы останавливаемся, чтобы перевести дух.

– Да, – говорит Уна. – У семей, которые живут здесь испокон веку, свои…

– Секреты?

– Не то что бы секреты, просто о таком не станешь рассказывать кому попало. Потому что люди не поймут.

– Но как же тогда узнать, кто есть кто?

– Лучше всего подождать, пока они сами тебе расскажут. Запасись терпением, Мэдлин, это обязательно случится. Ты нравишься местным. И Баллифрану ты подходишь. – Я недоверчиво фыркаю, но Уна машет руками: – Нет, это правда! Когда мы впервые встретились, я сразу подумала, что в тебе есть что-то… В смысле, я почувствовала, что мы похожи. Я словно узнала тебя. Ты понимаешь, о чем я?

Я киваю, не зная, что еще сказать. Голова Уны лежит на моем плече, от влажных волос намокают футболка и кожа под ней. Я пропитываюсь ее запахом.

Уна растерянно шарит рукой по подушке, подбирая слова:

– Но, Мэдлин, я чувствую, что могу причинить тебе боль. А я не хочу этого.

– Со мной все будет хорошо, – отвечаю я.

Я ведь к этому привыкла. Губы растягиваются в болезненной улыбке. Я не представляю, что делать. Но мне невыносимо думать о том, что зародившееся между нами чувство обречено на смерть.

– Как считаешь, мы можем время от времени целоваться? – спрашиваю я. – Не как влюбленные, а как друзья? Пока у меня или у тебя кто-то не появится.

– По-твоему, это разумно? – Уна колеблется, разглаживает незаметные складки на джинсах, а я, как завороженная, смотрю на маленькие полукружия у основания ее ногтей.

Кивнув, я озвучиваю ложь, которая устроит нас обеих:

– Думаю, да.

На ее лице восходит мягкий полумесяц счастливой улыбки. Я провожаю Уну, мы идем через лес, темный, густой, полный загадок и волшебства. Внутри меня растет уверенность. Теперь я знаю чуть больше о том, кто я. И на что я способна. Мы живем в огромном мире, где все непрестанно меняется, а однажды закрытая дверь может открыться снова.

Уна приложила руку к животу и сердцу. И моя душа наполнилась горечью. Теперь к ней примешивается сладость.

Во мне живет надежда.

Горечавка

(от глистов и синуситов)

Сойдя с подъездной дорожки, я крадусь на кухню через внутренний двор. Небо налито чернильной синевой. До утра далеко, но горизонт мерцает обещанием рассвета. Скоро взойдет солнце. И в моей жизни все еще может повернуться к лучшему. Конечно, я умудрилась настроить против себя всю семью, зато с Уной мы можем стать подругами с привилегиями, если я не напортачу и не набью на лице татуировку с ее именем. К тому же теперь я знаю чуть больше о ней и прочих жителях Баллифрана. Я думаю о Лейле, Чарли и других ребятах. Интересно, какие тайны они хранят? И сможем ли мы когда-нибудь сблизиться так, что я получу ответы на свои вопросы?

На пороге кухни я скидываю ботинки. Они покрыты росой, опавшими листьями и горной грязью.

Мама подлетает ко мне и обнимает так крепко, что становится больно. Глаза у нее совсем дикие, полные тревоги.

– Где ты была? – шепотом кричит она. – Кэтлин с тобой?

– Гуляла, – слабым голосом отвечаю я.

Хочу отодвинуться и прочитать на ее лице, что случилось.

– Ты должна была спать в своей кровати! – Мама бледная как смерть. – Я зашла проверить, все ли в порядке, а вас нет! Ох, милая.

Кнопка гоняет под столом серый комок пыли. Его глаза поблескивают в полумраке. Всклокоченная шерсть торчит в разные стороны. Я слежу за ним одним глазом, потому что второй прижат к маминой груди. От нее пахнет духами и по́том.

Наконец я выворачиваюсь из ее объятий:

– Погоди. Мам, где Кэтлин?

– Брайан поехал в паб к Донохью… на случай, если она с этим парнем. Лоном. Я думала, вы ушли вместе. Или ты отправилась за ней, чтобы вернуть домой. Я нашла в комнате Кэтлин записку – она оставила ее на алтаре.

Я подбираю со стола клочок бумаги – вырванную из старой книги страницу, плотную, пожелтевшую, слегка помятую. Почерк определенно принадлежит Кэтлин. Черные чернила намертво впечатались в бумагу – она явно изо всех сил нажимала на ручку, чтобы доказать серьезность своих намерений:

«Вы не сможете нас разлучить, ведь мы одна душа, живущая в двух телах. И пока вы не поймете, мы не вернемся».

– Какая чушь! – восклицаю я. – Что она задумала?

Если бы я услышала, что Кэтлин ушла, я бы сразу бросилась за ней. Проблема в том, что в это время я тискалась с очаровательной француженкой в маленькой хижине в горах. Я просто ужасная сестра. Что же нам теперь делать?

– Понятия не имею, – вздыхает мама. – Ты получила мое сообщение?

– Я не взяла с собой телефон.

Бегу наверх за мобильным – я оставила его на диванчике у потайной двери. Толкаю стену, спеша проверить, на месте ли он. Конечно же на месте. Это замок играет с моим разумом злые шутки.

На экране высвечиваются сообщения от мамы, от Уны и одно с незнакомого номера. Открываю и вижу фотографию Лона и Кэтлин, сделанную у нее в комнате. Они сфотографировали свое отражение в зеркале. Я вижу только широкую спину Лона и дерзкое лицо Кэтлин. Воротник его рубашки расстегнут, один уголок торчит вниз, другой – вверх. Комната погружена в полумрак, словно кто-то приглушил свет. На алтаре тускло мерцают свечи, озаряя статуэтки Девы Марии. Под фотографией подпись: «Настоящая любовь никогда не умрет».

Кэтлин по-прежнему злится, но все-таки отправляет мне весточку. Чтобы держать меня в курсе или помучить. На самом деле это неважно. Главное, теперь у нас есть хоть какая-то подсказка.

Я показываю фотографию маме. Она бледнеет еще сильнее, и мы пристально вглядываемся в экран, выискивая что-то, что может нам помочь.

Звонок маминого телефона заставляет нас подпрыгнуть. Это Брайан. Из трубки доносится невнятное бормотание, а мама отвечает:

– Да, она здесь. А ты?.. Нет. Ладно. Может, вызвать полицию? – спрашивает она, и Брайан какое-то время молчит, прежде чем ответить.

Мамин голос звучит слишком буднично, слишком нормально, учитывая, что происходит. Кэтлин пропала, так почему мир продолжает вращаться как ни в чем не бывало?

После приглушенного: «Пока, любимый» мама наконец вешает трубку. Прерывисто вздыхает и поворачивается ко мне:

– Так. Брайан свяжется с полицией. Но ближайший участок далековато от Баллифрана, поэтому сейчас он пойдет к Коллинзам и организует поиски. Они не откажут в помощи. У них у самих дети.

– Ладно. Наверное, стоит сообщить Маму?

– Я пыталась, но ее машины нет на месте. Наверное, уехала к пациенту. Думай, Мэдлин, где они могут быть? – Теперь мамин голос звенит от тщательно сдерживаемой паники.

– Да где угодно!

Внутри поднимается холодная волна страха, грозящая захлестнуть меня с головой. Я беспокойно притопываю ногой. Кухонная обстановка вдруг обретает нарочитую четкость. Яркость начищенной меди, волокна древесины, облупившаяся краска – мелкие детали так и бросаются в глаза, словно умоляют, чтобы их заметили. Я не могу отвлечься, мне больно, больно!

Бей или беги.

Бей или беги. Но кто-то однажды сказал мне, что есть и третий вариант.

Замри. Как животные замирают в ослепительном свете автомобильных фар.

Он зовет ее «козочкой». Письмена на стене пещеры – во сне я не смогла их прочитать, но теперь они прорезаются сквозь туман, складываясь в до ужаса знакомые имена.

Аманда.

Бриджит.

Нора.

Хелен.

Кэтлин.

Некоторые из нас – еда.

Эти слова грохочут у меня в голове. Я должна действовать. Замирать нельзя. Плакать тоже. Никто нам не поможет. Все зависит только от нас. Хотя, пожалуй, в большей степени от меня. Я делаю глубокий вдох. Лицо и руки холодеют, словно меня обдувает морозный ветер. Я пытаюсь отследить, где в моем теле источник этого чувства.

Чтобы успокоиться, прежде чем перейти к действиям.

А потом я вдруг чувствую прилив – то ли адреналина, то ли силы. А может, и того и другого.

Составляю мысленный список. И приступаю к работе.

Следую своим инстинктам.

Я справлюсь.

– Мам, мы должны сами ее отыскать. Надевай пальто.

На мамином лице выражение искреннего горя. Она сидит неподвижно, как статуя.

– Брайан сказал мне ждать здесь на случай, если Кэтлин позвонит.

Бросаю на маму сердитый взгляд:

– Он не соображал, что говорит. Ты же можешь взять телефон с собой.

Сама я тем временем набираю номер, с которого прислали фотографию. Уже в который раз. И меня снова переключают на голосовую почту. И я снова оставляю спокойное сообщение: «Перезвони. Мы любим тебя. Все в порядке. Ты и Лон – мы не возражаем. Просто вернись домой, пожалуйста».

Последние слова я произношу нараспев, будто молитву. Этот пункт вычеркиваем. Что у нас дальше по списку? Поворачиваюсь к маме:

– У тебя есть номер Маму? – Хотя я даже не уверена, что у Маму есть мобильный.

Мама качает головой. Я вздыхаю. Ну конечно, старая ведьма, скорее всего, отправляет сообщения с вороном и пользуется другими магическими средствами связи, от которых нам никакого проку. Плечи деревенеют – я снова позволила чувствам взять верх. Перестаю сопротивляться. Паника. Паника. Паника.

– Ты же не думаешь, что ей угрожает опасность? Да, Мэдди? – жалобно спрашивает мама.

– Мы должны действовать так, словно она в беде, – решительно отвечаю я. – Она с Лоном. Мы считаем, что Лон может поднять руку на девушку. А Кэтлин – девушка. Все просто и ужасно.

– Ладно, – говорит мама и встает. – Как скажешь.

Мы уходим в предрассветную тьму. Мама крепко держит меня за руку, и я не возражаю, хотя уже почти взрослая. Лес затаился и ждет. Деревья нависают над нами ветвистыми громадами. Непроглядная темнота перемежается островками свободного пространства. На склонах гор блуждают огни, словно сказочный народец вышел прогуляться.

– Коллинзы тоже ищут Кэтлин, – говорит мама, просматривая сообщения. – И Шэнноны. Брайан всех собрал.

Фонари, телефоны, светильники. Я бы сочла это зрелище красивым, если бы не мрачный повод. У нас с собой тоже фонарь и телефон, хотя мои глаза уже привыкли к темноте. Чем туже сворачивается в узел желудок, тем четче я вижу все вокруг, в том числе и мамино лицо, наполовину освещенное, наполовину спрятанное в тени. Я почти могу разглядеть ее череп, проступающий сквозь кожу. Когда она успела так исхудать? Это место словно объедает плоть с костей.

– Ты… что-нибудь почувствовала? – спрашивает мама.

– Нет. О чем ты? – Я кошусь на нее с подозрением.

– Ты, наверное, слышала, что между близнецами существует особая связь. Если один попал в беду, другой может это почувствовать. Когда умер отец, у тебя случилась истерика. Ну ты помнишь.

Тяжело вздохнув, я решаю промолчать, хотя очень хочется ей ответить. Значит, сначала мама убирает обереги из-под кроватей, называя мое поведение странным и нездоровым, а теперь мои «причуды» вдруг оказываются полезными! Что ж, я это запомню. И злость тоже приберегу на потом. Она мне пригодится. А сейчас я должна найти сестру. Выполнить свою работу.

Я молюсь убитым девочкам, взываю к ним, словно к божествам: «Пожалуйста, помогите. Аманда Шейл и Бриджит Ора! Помогите мне уберечь сестру от опасности».

Лес вокруг шевелится. Я вдыхаю терпкий ночной воздух: он пахнет травой и землей. Будь я лисой, нашла бы Кэтлин по запаху. Хищники могут долго идти по следу своих жертв. Я вспоминаю долговязую фигуру Лона под окном ее спальни. Горностаи завораживают кроликов своим танцем, мельтешат у них перед глазами, усыпляя бдительность, а потом вонзают острые зубы в спину.

Кровавое безумие. Вкус крови.

Нервно сжимаю пальцы. Глажу спрятанную в кармане сферу, напоминающую мраморный шарик. Будь я вороном, взлетела бы над лесом и отыскала бы Кэтлин. Моим чувствам не хватает остроты. А мне нужно отыскать иголку в стоге сена. Даже не так. Иголка хотя бы блестит. А вокруг меня сплошная темнота, и мне страшно. Мама дышит часто, прерывисто, еще чуть-чуть – и паника захлестнет ее с головой. Мы должны двигаться, должны найти нашу Кэтлин. Где же ты, близняшка? Зачем влюбилась в чудовище?

Хелен и Аманда. Нора. Бриджит. Как долго Лон обитает здесь и выдает себя за Лона? Уна сказала, что местные не задают вопросов, просто принимают друг друга. Но некоторое зло нужно искоренять.

На меня вдруг снисходит озарение. Едва не всхлипнув от облегчения, поворачиваюсь к маме:

– Возвращаемся в замок. Нужно кое-что взять.

Я не спрашиваю разрешения. Оно мне больше не требуется. Мама что-то говорит в ответ, но я уже не слышу, потому что бегу к жилищу Маму. Подмороженная тропинка хрустит под ногами.

Я знаю, что мне придется за это заплатить. Не успев войти в дом, я уже вижу нужные банки, жидкости, порошки, листья. Это всего лишь предчувствие, и оно может меня обмануть. Я толкаю дверь, и порез, оставленный на ладони острым камнем, расходится, отдавая немного крови. Дверь принимает ее – и пускает меня внутрь.

– Принеси соль, которую ты забрала из комнаты Кэтлин. Желтую пачку! – кричу я маме.

Она открывает рот, смотрит на меня и закрывает.

– Делай, что я говорю, если хочешь вернуть Кэтлин.

Я веду себя как настоящая ведьма. Словно другая сторона моей личности встала у руля. Та, что старше и знает, что делать. Бросаю на маму сердитый взгляд, и она молча подчиняется. Я не позволю ему забрать Кэтлин. Она моя сестра. Она моя. Мы выросли в одной утробе, а это что-нибудь да значит.

Мама поднимается по лестнице в замок. Я стараюсь отрешиться от звука ее шагов и сосредоточиться на деле. Открываю банку с прозрачной жидкостью, насыпаю немного зеленого порошка. Кажется, это перемолотый шалфей. Я не уверена. Одну руку все время держу в кармане и глажу, глажу иссиня-черный шарик. Если бы Маму была здесь… Если бы она согласилась помочь…

На лестнице снова слышатся шаги. Мама стучит в дверь. Я открываю. Она раскраснелась, дыхание сбилось. Молча протягивает мне соль. Мама как будто не здесь.

Я высыпаю соль в банку и принимаюсь помешивать.

Мамино лицо становится пепельно-серым.

– Я не хочу волноваться за вас обеих, – говорит она, но я смотрю на нее так, что продолжать мама не решается.

А я тем временем залезаю в банку правой рукой и рисую маску вокруг глаз. Потом достаю сухой лист из кармана сумки, кладу его на стол и приступаю к делу.

Зачерпнув ладонью смесь из банки, втираю ее в глаза. Жутко щиплет, жжет и колет, но все мое нутро твердит, что я поступаю правильно. Мама в ужасе ахает. Она дышит, как затравленный кролик.

– Мэдлин! – зовет она. – Мэдлин! – А потом принимается повторять имя моего отца, как молитву: – Том. Том. Том. Мой Том. Мой Том. Ты же обещал… Это случилось. О нет, нет, нет…

– Мама! – рявкаю я. – Сейчас не время!

Она ловит мою руку и сжимает, словно в тисках. Я надеюсь, что силы, текущей через меня, хватит и на мамину долю.

– Тише, – прошу я.

Меня словно тянет куда-то. Смотрю на сухой лист, распластанный по столу. Я ослепла, но что-то появляется в поле моего зрения. Мои кровеносные сосуды переплетаются с прожилками листа, образуя маленькую карту. Я моргаю. Это выжжено на мне. Хватаю лист. В животе нарастает какое-то чувство – болезненное, но вместе с тем будоражащее.

Я смогу.

Мамин голос доносится как сквозь толщу воды:

– Мэд? Милая? С тобой все хорошо? Скажи что-нибудь.

– Идем. Я знаю, где Кэтлин.

Фиалка болотная

(полоскать горло настойкой при ангине)

– Быстрее, – тороплю я маму. В моем голосе прорезалась непривычная властность, словно я наконец поверила в свои силы. Как в тот раз, когда разговаривала с Лоном на задворках школы. Каждое мое движение наполнено лихорадочной сосредоточенностью. Теперь я знаю, что смогу найти сестру.

Мы возвращаемся в замок и поднимаемся в кабинет Брайана. Я держу листок перед собой и яростно моргаю, чтобы удержать слезы в глазах и не дать им пролиться. Он словно заледенел и тянет из меня тепло. Прожилки на листе указывают путь, и я читаю их, как линии на карте. Вверх по лестнице, повернуть ручку двери. Мы внутри.

Здесь ничего не изменилось. Кожаное офисное кресло, ноутбук Брайана на столе. На стенах – картины с видами Баллифрана, когда здесь еще повсюду рос лес. До сих пор я не замечала, что это те самые леса, которые раскинулись вокруг замка. Зеленый абажур похожей на канделябр настольной лампы. Полки с книгами, папки с документами. Отсюда берет свое начало тропа, которая приведет нас туда, где мне уже доводилось бывать. Я вижу, как она змеится на листе, зовет меня. Начинаю стучать по стенам, нажимать на доски. Ведь один раз сработало – должно сработать и сейчас.

Должно сработать.

Мама стоит в углу, по ее щекам бегут ручейки слез. Губы непрестанно движутся, но она не произносит ни звука. Наверное, думает, что я сошла с ума. Что она потеряла обеих дочерей. Но у меня нет времени ее успокаивать. Маме нужно взять себя в руки. Чтобы найти Кэтлин, мы должны искать, искать и продолжать искать.

– Ищи своего ребенка, – говорю я ей.

Высушенная голова на темной притолоке слепо таращится в стену. Когда-то она принадлежала живой девочке, но та попала в беду. Проследив за мертвым взглядом, я замечаю лишний латунный клапан выключателя. Поднимаю его и обнаруживаю в стене тонкую цепочку, вроде тех, что крепились к унитазам в старых туалетах.

Дергаю за нее – и кусок стены со скрипом отползает в сторону, открывая гладкую черную дверь. Она выглядит так, словно была здесь всегда. От стены и следа не осталось. Итак, мы нашли дополнительный выход из комнаты. Я стараюсь не смотреть на маму, но все равно слышу ее приглушенные всхлипы и клокочущие в горле рыдания.

Этим мы займемся потом.

Подсовываю книгу, чтобы дверь случайно не закрылась, и захожу внутрь. Слышу тихие шаги за спиной. Я ждала, что в потайном проходе будет темно, но, несмотря на резь в глазах, я отчетливо вижу и старую паутину под потолком, и лужицы воды под ногами.

Ступеньки кое-где поросли мхом, а стены – кружевным лишайником. Я все еще держу перед собой лист, хотя теперь он едва ли мне нужен. Стоит закрыть глаза – и карта проступает тонкой вязью сосудов на внутренней поверхности век. Кровь помогает мне. Неужели эта сила всегда была внутри меня?

Чувствую, как что-то щекочет щеки, и стираю рукой слезы. Костяшки пальцев окрашиваются горячим и красным. Я плачу кровью, как статуэтки Кэтлин. Эту цену я готова заплатить, хотя пока не знаю, за что именно плачу.

Карта в моей руке. Вены под кожей шевелятся, словно лапки насекомых. Перед внутренним взором складываются и распадаются те же формы. Мы уже близко. Я сосредоточиваюсь и расслабляюсь, выхватывая разумом необходимые образы. Кто-то касается моей ладони. Это мама. Она снова взяла меня за руку.

Мы поворачиваем за угол и останавливаемся перед подобием двери. На самом деле это каменная плита в стене; я толкаю ее, но тщетно. Мама встает рядом, и мы толкаем вместе, пока плита не начинает поддаваться. Мучительно медленно, буквально по миллиметру, она отступает. Мама вся покраснела, она тяжело дышит. Ну же, последний рывок. Мы бросаем вызов камню, объединенные желанием спасти Кэтлин. И раз, и два, и… Мы в пещере, той самой, что я видела во сне. Но тогда она была словно на экране телевизора, а сейчас все очень реально. И все мои чувства бьют тревогу.

– Где мы? – спрашивает мама, разглядывая сталагмиты и сталактиты.

Груды каких-то записей. Я задеваю ногой шарф – в реальности он меньше и потрепанней. В воздухе висит запах гнили и застарелой плесени. Эта пещера куда старше замка. На стене блестит радужная пленка, словно ее облили маслом или бензином, она бугрится странными, склизкими наростами. Случайно наступаю в лужу. Здесь холодно и сыро.

– Кэтлин? – зову я, но никто не отвечает.

А потом замечаю кровать – огромную, ее с лихвой хватит на нескольких человек. По углам – закручивающиеся веретеном столбы, покрытые замысловатой резьбой: глаза, руки, рты, зубы, все скалится, торчит, производя жуткое неправильное впечатление. На кровати смятые простыни. Вокруг толстые меховые накидки и зеркала. Горят свечи. Обстановка наводит на мысли о Средневековье и мистических ритуалах. Не могу избавиться от ощущения, будто здесь случилось что-то, что мне не понравится. Мама вдруг судорожно вздыхает.

– Милая?.. – вскрикивает она.

И я вижу руку – мраморно-белая кисть торчит из-под покрывала. Маленькие хрупкие пальцы, так похожие на мои. Это не может быть правдой. Это гипс. Воск. Что угодно, только не моя сестра.

Мама срывается с места, и я бегу за ней.

Морозник черный

(снотворное, губителен для сердца)

Задыхаясь, карабкаюсь на кровать, чувствуя себя слишком маленькой, слишком юной для всего этого. Шарю руками в поисках опоры, чтобы поскорее забраться наверх. Сердце отчаянно бьется где-то в горле. Эту дверь я открывать не хочу. Я не могу смотреть на нее. Просто не могу.

– Кэтлин. – Голос дрожит, как у испуганного ребенка.

Мама роется в простынях, как обезумевший от страха кролик. Ее пальцы испачкались в чем-то красном. Это кровь. Кровь моей сестры. Черный шелк расступается, как мутные речные воды, и мы видим то, что еще недавно было лицом Кэтлин. То есть это действительно ее лицо, только разбитое на осколки. Горло порвано в клочья, из него судорожными вздохами рвется воздух. Глаза Кэтлин устремлены в пустоту. Она уже где-то далеко. Кажется, пытается шевелить губами, но их нет.

И все-таки она дышит.

Все-таки дышит.

Я поворачиваюсь к маме:

– Ей нужна помощь. Позови кого-нибудь. – Зародившийся в горле крик выходит сухими, чеканными фразами.

На мамином лице ни кровинки. Она неотрывно глядит на Кэтлин. У той нет половины челюсти, а от языка остался рваный лоскут. Я изо всех сил стараюсь отрешиться от того, что вижу. Вместо этого копаюсь в сумке в поисках банки, которую взяла у Маму. Кусаю руку до крови, роняю красные капли в густой соленый раствор, а потом выливаю его на горло Кэтлин. Она кричит.

Мама хватает меня за руку:

– Прекрати! Ты делаешь ей больно!

Как будто я непослушная трехлетка, вцепившаяся сестре в волосы. Бросаю на маму сердитый взгляд, и она разжимает пальцы. Голова горит огнем, я чувствую, что вот-вот потеряю сознание. С силой прикусываю губу. Я могу использовать части своего тела, чтобы залатать сестру. Чтобы удержать ее на краю.

– Ей и так больно, – коротко бросаю маме. – Я хотя бы попытаюсь помочь.

Перед глазами до сих пор все немного плывет, но вещи, которые мне нужны, я вижу отчетливо и ясно. Разум и тело повинуются интуиции. Она руководит. Мы с Кэтлин вдвоем плавали в одной утробе. Мы выросли вместе. Есть что-то волшебное в том, чтобы быть близняшкой. С момента зарождения у тебя есть спутник. За всю свою жизнь я никогда не была одна. У меня всегда был друг. И я буду за нее бороться.

Тело Кэтлин вдруг начинает едва заметно мерцать. Когда мы были маленькими, мама по выходным часто водила нас в океанариум. Аквариумы с медузами стояли в отдельном темном помещении; их мягкие прозрачные тела неспешно колыхались в ультрафиолетовом свете. Плавные движения медуз напоминали танец, а сами они казались похожими на юбки балерин, одетые поверх русалочьих волос. Мы знали, что медузы больно жалят, но все равно смотрели на них, не отрываясь, и прижимали руки к стеклу. Нам было интересно, что случится, если они все-таки дотронутся до нас хоть одним щупальцем. Смогут ли они почувствовать, что мы не представляем опасности? Я знала, что не смогут, но не оставляла надежды. Свет, обволакивающий мою сестру, напоминает сияние медуз в полумраке. Тусклый, мигающий, он, кажется, вот-вот погаснет. Прозрачная бледная масса, за которую все-таки можно ухватиться. Если я смогу удержать этот свет, если я не дам ему померкнуть, может быть, я спасу Кэтлин.

Но свет утекает сквозь пальцы. Я чувствую, что время на исходе.

– Шкхххкхкхкхккхкхкх.

Какие жуткие звуки. Кэтлин больно, но она тоже пытается помочь. Я кладу пальцы ей на горло, чтобы очистить путь воздуху. О сердечно-легочной реанимации можно даже не думать – искусственное дыхание делать некуда. Хотя мама вроде бы умеет. Она должна знать, что делать. Смотрю на маму – ее бьет крупная дрожь.

– Мам, что мне делать? Мам. МАМ! – кричу я.

Она смотрит куда-то позади нас:

– Стена. Надписи на стене.

Я оборачиваюсь.

Боже мой, Кэтлин!

Я не могу позволить страху завладеть моим рассудком. Только не сейчас. У меня нет времени паниковать и жадно хватать ртом воздух. Я должна извлечь пользу из своей боли. Если я ей поддамся, то просто свернусь в комок и буду дрожать, пока моя сестра умирает.

– Позови кого-нибудь на помощь, – снова прошу я маму голосом до того пронзительным, что от его звука может треснуть стекло.

– Здесь нет сигнала, – отвечает она, не двигаясь с места.

Так от нее никакого толку.

– Тогда иди поищи, где он есть! Отправь Брайану наши координаты. Приведи помощь. БЕГОМ!

Я читала истории о матерях, которые поднимают машины, чтобы спасти своего ребенка. Или двигают горы. Но наша совсем растерялась, оказавшись в пещерной утробе, где умирает ее дочь. Наконец мама кивает и срывается с места. Я снова смотрю на сестру. Итак, мы остались одни. Лицо Кэтлин обращено ко мне, глаза огромные, словно плошки, и бешено вращаются. Она что-то хрипит. Может, молится. Свет, окружающий ее, потихоньку слабеет. Но он еще не погас. Я отпиваю из банки и вижу, как мое тело тоже начинает испускать сияние. Смесь крови и соли отвратительна на вкус. Я едва сдерживаюсь, чтобы не выплюнуть мерзкую жижу, но все-таки пересиливаю себя и глотаю.

Хорошо. Хорошо.

Кэтлин снова пытается что-то сказать.

То, что я могу контролировать, сейчас ее не спасет.

Она молится, теперь я точно знаю.

Хотела бы я тоже верить. В добро. Или в Бога.

Дьявол точно существует. Я вижу перед собой результат его действий.

– Я здесь.

Сжимаю руку Кэтлин. Она умирает. Превращается в холодный труп у меня на глазах.

Мое сияние становится ослепительным, я подобна звезде, особенно рядом с Кэтлин, тусклой, блеклой, как луна, которую затмило солнце. Я пытаюсь зачерпнуть пригоршню света, чтобы передать сестре, но ничего не получается.

И почему я отказалась идти в ученицы к Маму? Тогда бы я знала, что делать, как использовать свои силы. Может, будь я посмелее, то поступила бы так, как нужно мне, а не маме. Не отвернулась бы от своей сущности ради будущего, о котором всегда мечтала. Или думала, что мечтаю. Даже будь я дипломированным доктором, то вряд ли спасла бы сестру. Не здесь, не сейчас. Мне бы понадобились инструменты, лекарства. Помощь других специалистов.

Крепко зажмурившись, я отчаянно пытаюсь что-то придумать. Ищу кого-то, кого можно попросить о чуде. И нахожу. Я открываю глаза. Возможно, когда я вернусь, Кэтлин уже будет мертва. Не исключено, что сейчас я оставляю ее умирать в одиночестве. И мне потом придется с этим жить.

Я накрываю ее одеялом, заботливо подоткнув края:

– Кэтлин! Я люблю тебя и очень хочу тебе помочь. Прости за все, что я сделала, и за все, что не сделала. Я должна уйти, чтобы попросить кое-кого о помощи. Думаю, это сработает. Боюсь, сейчас только это и может сработать.

Я прекрасно осознаю, что никакими словами мой уход не оправдать. Целую сестру в лоб, вдыхаю запах ее крови, подавляю рвущийся наружу вскрик. Я не уверена, что она меня вообще слышала. Глаза сухие.

Я мчусь назад в кабинет, мимо мамы, и сбегаю вниз по лестнице. Мне не нужно объяснять маме, что она должна вернуться к Кэтлин. Она и без того вернется и будет крепко держать свою дочь до последнего вздоха. Мы всегда любили друг друга. Проблема в том, что мы забыли, как сильно. Влетев на кухню, я бросаю в сумку-шоппер ножи Брайана.

Отец подсказал мне, как спасти сестру. Все, что нужно, написано в старой книге. И Кэтлин вспомнила об этом в ту ночь, когда мы нашли лису. Возможно, это был знак.

Пожелтевшие страницы встают у меня перед глазами, словно мозг самовольно включил субтитры. Некоторые воспоминания приходят к нам в картинках, некоторые облечены в слова. Эти сопровождает голос Кэтлин. Голос моей сестры.

Если ты чего-то хочешь – например, денег, или власти, или любви, или чтобы больной ребенок поправился, – ты можешь попросить об этом.

– Задать Вопрос, – сказала она.

Лиса.

До перекрестка идти двадцать минут быстрым шагом. Но я планирую бежать. Быть может, тогда я не опоздаю?

Им нравится кровь и поклонение… Ты должна умертвить живое существо.

Я бы с радостью отдала свою кровь, но так я Кэтлин не спасу. Мне нужно живое существо. Чудесная маленькая жизнь.

Два блестящих глаза с любопытством наблюдают за мной из-под стола. Я тихо зову котенка, протягиваю к нему руки. Что-то мурлычу, и мягкие лапки топают ко мне. Я ласково стучу пальцами по полу.

– Кнопка, – зову я.

Его имя наполнено силой, и думаю, он знает об этом. Хватаю его за пушистый загривок. Кошки цепляются за эту мягкую складочку зубами, когда переносят котят с места на место. Теперь Кнопка в моих руках.

Им нравится кровь и поклонение.

Я запихиваю извивающегося котенка в сумку.

И мысленно твержу собственные молитвы.

Златоцвет девичий

(от артрита и лихорадки, увеличивает риск истечь кровью)

Шагая через лес, я размышляла о том, что всегда считала себя кроткой близняшкой. Что ж, не проверишь – не узнаешь. Кто мог предположить, что все вот так обернется?

Даже сквозь ткань сумки я чувствую тепло Кнопкиного тельца. Маленький меховой комок, который едва не падает со стула, когда старательно вылизывает себя.

Приведи на перекресток собаку или козу. Или ребенка.

И убей.

Мне следовало бы мучиться угрызениями совести. Но Кнопка – всего лишь котенок. А Кэтлин – моя сестра. И если чтобы задать Вопрос отчетливо и громко, мне нужно вонзить в него нож, я это сделаю. И предложу свою душу.

Чем больше боли ты причинишь, тем скорее он услышит твой зов.

Я сглатываю. Чтобы спасти сестру, я должна убить часть себя. Покрасневшие глаза, прокушенная рука, моя сущность.

А что делают души? Какую форму они принимают? Смогу ли я довершить начатое после того, как потеряю свою? Не утрачу ли способность любить? Я вспоминаю все, что когда-либо читала о душах. Немного. Я ни в чем не уверена.

Только в том, что душа нужна.

Чтобы быть человеком.

Перед глазами встает Кэтлин, распятая, как лиса на дороге. Изрезанная. Истерзанная. Что он с ней сделал! Она не посмеет умереть. Я ей не позволю. Вот бы вместо Кнопки в моей сумке сидел Лон. В него я бы воткнула нож без колебаний. Даже с удовольствием.

Голос Кэтлин. От ее языка почти ничего не осталось. С силой прижимаю ладони к глазам, чтобы давлением усмирить боль. У меня есть котенок. На моем лице маска из крови. Надеюсь, для дьявола это что-нибудь да значит. Я позову. И буду молиться, чтобы он ответил.

– Кар!

Высоко на ветке над моей головой сидит ворон. Возможно, это Боб. С воронами не угадаешь. Вероятно, его привлек запах крови. И все-таки я прошу: «Помоги мне, Ба-а-а-а-аб», растягивая гласные на манер Маму.

– Мне нужна помощь.

Ворон хлопает крыльями, каркает и смотрит на меня. Воздух режет легкие, но я бегу, боясь опоздать. И вот я на месте. Останавливаюсь и перевожу дыхание. Глаза наполняются слезами. Руки дрожат. Я справлюсь. Справлюсь. Место в лесу, где встречаются две дороги. Пышущее жаром тело маленькой лисы. Интересно, жизненная сила Кнопки будет такой же горячей? Хватит ли ее, чтобы приманить древнее темное существо? Мне нужно, чтобы план сработал. Другого у меня нет. Мои инстинкты борются с чувством утраты.

Бросаю сумку на дорогу, котенок возится внутри. Раскладываю ножи на лесной подстилке. Чем больше боли я причиню, тем скорее дьявол меня услышит. Делаю глубокий вдох и выбираю маленький нож. «Ох, Кнопка, – думаю я. А следом: – Ох, Кэтлин».

Расстегиваю сумку и аккуратно достаю котенка. Он недовольно шипит и мяукает. Я глажу мягкую шерстку, устраиваю его на сгибе локтя, крепко прижимаю и заношу нож для удара. Кнопка смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Он понятия не имеет, что у меня на уме. Все, кого он встречал за свою короткую жизнь, были его друзьями.

Ох!

Ничего хуже мне делать не доводилось.

Крохотная мордочка…

Прищурившись, я втыкаю нож Кнопке в глаз, и лезвие входит легко, с тихим хлопком. Я крепко держу котенка за шею. Кто бы мог подумать, что столь маленькое создание может так пронзительно и жалобно кричать от боли. Наверное, точно так же кричала Кэтлин… Я понимаю, что у меня духу не хватит мучить Кнопку. Его смерть будет быстрой. Я зажмуриваюсь.

Ради Кэтлин.

Внезапно кто-то хватает меня за плечо. Завопив от испуга, я роняю котенка, и тот убегает. Нож все еще при мне.

– Ты что задумала? – Маму чуть отстраняется, складывает руки на груди и глядит на меня с нехорошим прищуром. Кажется, ей за меня стыдно. – Опусти нож, – велит она.

– Нет, – задыхаясь, отвечаю я. – Я должна хотя бы попытаться.

– Это не сработает. Кэтлин будет уже мертва, когда оно явится на зов. И то, что вернется, уже не будет твоей сестрой.

Я смотрю на Маму:

– Откуда вы знаете, что случилось?

– Мне позвонил Брайан, – негромко говорит она. – Мне очень жаль, Мэдлин. Но нельзя… Хватит.

Я шарю глазами по подлеску в поисках Кнопки, кролика, лисы – любого зверька, которого можно поймать и убить. Потом поворачиваюсь к Маму:

– А вы можете ей помочь?

Она наклоняет голову. Но не кивает.

– Что я должна сделать? – спрашиваю я, заранее зная, что соглашусь на все.

– Мне потребуется душа. Я возьму твою. И больше никакой школы. Будешь работать на меня. Семь лет. Даже если Кэтлин умрет к тому времени, как мы вернемся в замок. Я хочу тебя обучить. Мы договорились?

Если я соглашусь, обратной дороги не будет. Мне предлагают сделку, от которой я должна отказаться. Развернуться и уйти. Отыскать котенка и заколоть его. Сделать все, чтобы умилостивить того, кто явится с другой стороны. Но я знаю, что Маму права, – это не сработает. Кэтлин умрет, а я останусь одна.

Что же мне остается? Сглотнув, я киваю.

– Итак, ты даешь слово, – говорит Маму.

Это не вопрос, но она ждет ответа.

– Даю слово.

Мы идем через лес. Во рту у меня пересохло, спина покрылась холодным по́том. В небе над нами висит полная желтая луна. Горы снова оделись во мрак – нигде не видно ни проблеска света. Люди, искавшие Кэтлин, ушли. Кто-то сообщил им о том, что мы нашли?

– Где она? – спрашивает Маму.

– Под замком. Там большая пещера…

– Я знаю, о чем ты говоришь. Это древнее место, – негромко отвечает Маму.

Мы садимся в машину и молча едем назад. Моя сестра доживает последние минуты. А я не знаю, что делать, как ее спасти.

Смотрю на руки, запятнанные кровью трех существ.

Маму как-то странно мотает головой, описывая сложную фигуру, и мой желудок подпрыгивает, словно мы на американских горках и едем вверх, вверх, вверх. А миг падения в пропасть все ближе.

Домой мы добираемся в мгновение ока.

Буквица лекарственная

(чтобы не видеть снов)

Мы бежим через замок, вверх по лестнице, через потайную дверь в кабинете Брайана, в пещеру. Но, оказавшись там, я не чувствую биения жизни, вокруг лишь стылый полумрак и парящие в воздухе серые и бежевые пылинки. Черные простыни вдоволь напитались кровью. Мама сидит на разворошенной кровати и прижимает к себе Кэтлин. Я думаю о снеге и пепле. О сказках, принцессах и счастливых концах. Мама баюкает мою сестру и шепчет, что все будет хорошо, что мама здесь, что помощь уже в пути. Ласковая ложь, полная любви.

Широко распахнутые глаза Кэтлин потускнели, взгляд устремлен в пустоту. Она не издает ни звука. Свет вокруг нее померк, посерел; он наводит на мысли о пепле, забытом вчера в камине. Лишь в глубине едва слышно тлеет крохотный янтарный уголек. Если бы не он, я бы решила, что Кэтлин умерла. Она лежит, вытянувшись, и тепло уже покидает ее тело. Мама гладит Кэтлин по волосам. Брайан так и не пришел. Мы не знаем, где он.

Никто не поможет моей семье.

– Раздень ее, – велит Маму, и я беспрекословно подчиняюсь. – Шейла, ты вызвала «скорую»?

Мама кивает:

– Они сказали… что будут через сорок минут… В лучшем случае…

Маму устремляет на нее взгляд, полный несокрушимой силы:

– Позвони им. Отмени вызов. Скажи, что это был всего лишь глупый розыгрыш. И что все в порядке. – Мама мотает головой, и Маму рычит сердито: – Мне некогда с тобой спорить!

Мама послушно выпускает Кэтлин из объятий, достает телефон и идет к выходу из пещеры.

– Вернешься, когда мы все исправим, – бросает ей в спину Маму, а потом поворачивается ко мне: – Возможно, мы застрянем тут на всю ночь. Будет нелегко.

Я молча расстегиваю платье Кэтлин. Она едва слышно стонет. Кажется, я делаю ей больно. Маму открывает знакомый медицинский саквояж и достает банку с густой темной жидкостью. Отпивает немного и протягивает мне. Я тоже делаю глоток. Потом пытаюсь напоить Кэтлин, но большая часть проливается на кровать. Кэтлин не реагирует.

Маму запаляет свечу, что-то говорит – и время будто замедляется. Все вокруг становится отчетливым, ярким. Я вижу сияние, исходящее от меня и от Маму. Оно не вырывается из моего тела, но будто всегда окутывало его, просто я не замечала. И если я горю ярко, то сияние Маму ослепляет. На нее сложно смотреть, не моргая.

– Ты сама зажгла этот свет. Только не знала об этом.

Маму смотрит на меня, кивает и принимается отрывать клочки моего сияния. Даже лучше сказать – отщипывать. Она отщипывает куски света и скручивает из них нити, тянущиеся к Кэтлин. Это похоже на переливание крови. Или на операцию по пересадке тканей. Но это работает! Я тускнею, а сияние моей сестры становится чуть ярче. А Маму все рвет и рвет, скручивает и тянет. Ее руки пребывают в непрестанном движении: поднимаются и опускаются, разглаживают, забирают, помогают, отдают. Причиняют боль. Это все происходит на самом деле. Я наблюдаю действие силы, которая может убить – или исцелить.

Подаюсь вперед, чтобы заглянуть в лицо Кэтлин. Ее глаза полуприкрыты. А потом мое зрение начинает слабеть. Я тускнею, боль становится острее, меня бьет озноб. Как холодно. Я вытягиваюсь на кровати рядом с сестрой, обвиваю руку вокруг ее руки. И, прежде чем скользнуть в небытие, чувствую, как она легонько сжимает мою ладонь. Ее пальцы холодны, но окоченение спало. Восковая бледность еще не ушла, но теперь это теплый воск, с которым можно работать, который можно смять. Я решаю, что это добрый знак.

Закрываю глаза. Когда я снова их открываю, мир вокруг объят темнотой, но я слышу движения рук Маму и судорожное дыхание Кэтлин. Затем у меня отнимают слух. Странно стонать и не слышать собственный голос. Я знаю, что издаю какие-то звуки, но из моего горла вырываются лишь сгустки тишины. И все же я продолжаю шептать – на случай, если Кэтлин меня слышит:

– Я люблю тебя. Ты моя сестра. Все хорошо. Я люблю тебя, Кэтлин. Все будет хорошо.

Затем

мир лишается

запахов.

Я

едва

замечаю,

нет чувства потери, лишь облегчение.

Я не буду скучать

по металлическому аромату крови,

по запахам сырого камня и плесени.

Следом у меня забирают речь,

вот уже я не могу пошевелиться,

и наконец уходит осязание.

Меховое покрывало под моей щекой,

проблеск света,

мягкость руки Кэтлин.

Я не чувствую, холодно мне или тепло.

Вокруг лишь пустота.

Мир обернулся в ничто.

У нас получилось?..

Лаванда

(для сна, от акне)

Чувства возвращаются вспышками.

Вот я вижу лицо мамы, губы округлились в маленькую «о».

Кто-то сжимает мою ладонь и обтирает лицо чем-то мягким и влажным.

Во рту вкус крови, возможно, моей собственной.

Лаванда, лавровый лист, шалфей, земля и еще что-то, не могу разобрать.

Имя. Мое имя. Я слышу, как чей-то голос зовет меня по имени.

А потом все разом обрушивается на меня, и я просыпаюсь.

– Выпей. – Маму сует мне в руки чашку с холодным коричневым отваром.

Я осушаю ее одним глотком. Пытаюсь что-то сказать. Маму прижимает ладонь к моему лбу. За ее спиной маячит мамино лицо. А рядом лицо Брайана.

– Ты не понимаешь, Брайан. Он сделал это в нашем доме.

– Я обещаю. Обещаю, что… – Голос Брайана полон печали, и я не слышу, что именно он обещает. – Но чем бы нам помогла полиция? Шейла, он бы их просто растерзал.

– Знаю. Знаю.

– Милая, мне очень жаль.

– Это я тоже знаю. Как будто это что-то меняет.

– Я должна о них позаботиться. Или они обе умрут в течение недели…

На подкашивающихся ногах иду к двери. Там Кэтлин. Она дышит, грудь ходит вверх-вниз. Я смотрю на ее лицо. Господи! Ее лицо.

Снова вспышка.

– Кожа на челюсти еще нарастет… – Маму стоит рядом, опираясь на косяк. – Она идет на поправку.

Кашляет в платок. Это кровь?

Мама протирает мое лицо. Я закрываю глаза, и она пропадает.

Я хочу к маме. Слышу свой голос:

– Хочу к маме.

– Что за глупости…

– Девочка согласилась…

– Но я не соглашалась!

Какие все бледные. Устали до смерти. Лица пепельно-серые.

А мне холодно. И кожа ледяная.

Утро. Уна сидит у моей кровати. Держит меня за руку, но в глаза не смотрит.

– …вызвать полицию, чтобы они тебя…

– И что ты им скажешь? Что ты скажешь полиции, Шейла?

– Я бы хотел… – Голос Брайана.

А мама отвечает:

– Не нужно.

Посконник пурпурный

(от лихорадки, повышенной кислотности, инфекции мочевыводящих путей)

Я просыпаюсь в своей комнате. Мама спит в кресле у кровати. Оглядываюсь по сторонам: вроде ничего не изменилось. На стенах те же гобелены, на постели то же белье, что я выбрала, когда мы сюда переехали. Только деревья за окном подернулись зеленым пухом. Небо серое. Тучи набрякли дождем.

– Мам? – Я осторожно прикасаюсь к ее плечу, она вскрикивает, и я испуганно отдергиваю руку.

– Прости, милая. – Мама наклоняется и обнимает меня. – Это я от неожиданности. Кажется, я задремала.

Я говорю, что все в порядке. От маминого пристального взгляда мне становится не по себе. Кто-то заплел мои волосы в косу и переодел меня.

– Как Кэтлин? – спрашиваю я.

Мама качает головой:

– Ох, Мэдди. То, что ты сделала… – Она снова обнимает меня, крепко-крепко.

– Я хочу ее увидеть.

Мама кивает и помогает мне дойти до комнаты Кэтлин. Свечи на маленьком алтаре погасли. Статуэтки следят за нами пустыми глазами. У Кэтлин такая яркая комната – все вокруг розовое, золотое… А сама она бледная, словно призрак. Дух, покрытый багрово-красными и синевато-белыми пятнами.

Когда пытаюсь сделать шаг без посторонней помощи, у меня начинает кружиться голова. Я шатаюсь, и мама тут же берет меня за руку. Она выглядит постаревшей. Интересно, я тоже? Мне ведь всего шестнадцать. Хочу спросить у мамы, который сейчас год, чтобы встряхнуть ее. Но боюсь, она не поймет.

Кэтлин лежит в кровати. Она все еще похожа на труп, но дышит глубоко и уверенно. И кожа похожа на кожу, во всяком случае, на ощупь. Волосы у Кэтлин выпадают. Мама убирает с подушки светлую прядку и прячет в карман.

– Я складываю их в шкатулку, – словно оправдываясь, объясняет она. – Не могу выкинуть, это ведь частичка Кэтлин.

– Как младенческие локоны, – говорю я.

Это даже мило.

У той части лица, что отросла заново, цвет красного вина. Интересно, на груди у Кэтлин такие же пятна? Но я не хочу поднимать одеяло, чтобы проверить, – боюсь ее потревожить. Впрочем, мы и так ее разбудили.

Кэтлин открывает глаза и улыбается:

– Привет, Мэд.

– Привет, Кэтлин.

Улыбнувшись еще раз, она засыпает. Ее улыбка осталась прежней. Я ложусь рядом. Мы снова вдвоем против этого страшного мира.

Мама присаживается на уголок кровати.

– Что случилось после той ночи? – спрашиваю я. – Вы нашли?..

Не могу заставить себя произнести его имя. Не хочу, чтобы Кэтлин слышала его даже во сне.

Мама качает головой:

– Брайан искал. И Маму при помощи своих… Ну, ты знаешь.

Да, знаю.

– Что же мне делать? – вздыхает мама. – Я не смогла помочь Кэтлин. И тебе не могу помочь.

– Ты меня любишь. И этого достаточно, – отвечаю я. Хотя это неправда. Я просто произношу слова, которые ее успокоят. Я не в силах изменить судьбу, но вдруг смогу сделать так, чтобы маме стало легче.

Она берет меня за руку.

– Милая, как ты похожа на своего отца, – говорит она. – Я ведь всего лишь хотела, чтобы ты жила спокойной, благополучной жизнью. Чтобы тебе ничто не угрожало. Когда он умер, частички того, кем он был, умерли вместе с ним. Есть вещи, к которым я не могу прикоснуться, которые внушают мне непонятный страх…

– Вещи, связанные с колдовством? – спрашиваю я.

Мама морщится, но кивает:

– Я уже многого не помню. Растения, которые он сажал в саду. Та книга. После того как он сгорел, осталось… – Я вижу, как она тщетно пытается ухватиться за воспоминание, но оно ускользает. – Прости… И прости, что ругала тебя. Я забыла, кем был твой отец. И снова забываю, это знание словно бежит от меня. Но я помню, что это было опасно. Что именно это его сгубило. И я не хотела, чтобы тебя… постигла та же участь.

Я терпеливо жду, вдруг мама скажет что-нибудь еще, но она тяжело вздыхает и обнимает меня так сильно, что кажется – еще чуть-чуть, и кости затрещат. А потом принимается разглаживать простыни и поправлять одеяло. Затем выключает свет и уходит. Тихо щелкает дверь. Я устраиваюсь поудобнее рядом с сестрой и спешу догнать ее во сне.

Пижма

(от боли в суставах, способствует зачатию)

Когда я открываю глаза, вокруг так темно, что даже стен не видно. Тишину нарушает лишь дыхание Кэтлин.

– Мэд, ты проснулась? – шепчет она чуть хрипло.

– Твой голос…

– Знаю. Наверное, придется бросить курить. Это из-за… горла.

Я осторожно киваю.

– Я не слышу, когда ты киваешь. – Кэтлин тянет на себя одеяло.

– Прости. Прости.

– Мэдлин, что случилось в пещере? – с опаской спрашивает Кэтлин. – Мама сказала, что через неделю, когда мы окрепнем, ты переедешь в подвал.

Точно.

Я снова киваю, и тогда Кэтлин меня пихает. Я пихаю в ответ. Потом мы обе затихаем. И наконец я говорю:

– Давай ты расскажешь мне, что случилось с тобой, а я расскажу свою часть истории. Согласна?

Ответа я не слышу, но знаю, что Кэтлин кивнула.

– Мы с… – ей приходится прикладывать усилия, чтобы произнести его имя, – Лоном решили сбежать. Кажется, договорились во сне. Я не уверена. Я вообще не уверена, что происходило на самом деле, а что нет. Все эти потайные двери и пещеры… И волшебство. Он делал всякое глазами и руками. До того как… Я не знала, что он так может. А ты? – спрашивает Кэтлин.

– Кое-что знала. Однажды он по ошибке попал в мой сон, и произошло нечто странное. Но даже до этого – лиса на перекрестке, то, что делала Маму, что я делала. Она считает, у меня есть дар, склонность к колдовству. Я поэтому собираю всякие вещи.

– Почему ты не рассказывала мне об этом? Я…

Я жду, что Кэтлин продолжит, но ее глаза сверкают в темноте, и она сглатывает. Я слышу, как язык движется у нее во рту. Она садится и тянется за стаканом с водой, чтобы залпом осушить его и тут же снова наполнить.

– Меня теперь все время мучает жажда, – признается Кэтлин. – Помнишь, я как-то заставляла себя пить по восемь стаканов воды в день? Считала, что это полезно для кожи. Так вот, теперь мне и двадцати мало. Во рту постоянно сухо.

– Ты вернулась с того света, – напоминаю я. – Телу нужно время, чтобы восстановиться.

– Твоя правда, – говорит Кэтлин. – Так вот, мы с Лоном…

От того, как она произносит его имя, у меня на глаза наворачиваются слезы.

– Ты ни в чем не виновата, – торопливо шепчу я. – Ты же не знала. А даже если бы и знала…

Но Кэтлин словно не слышит меня, она все говорит и говорит:

– Мы пошли в пещеру, и сначала все было очень мило. Он принес все для пикника. Потом я заметила имена на стене. Там было имя Хелен. Тогда я спросила, водил ли он сюда девушек раньше, и он сперва притих, а потом сказал, что да, водил. Но со мной, мол, все иначе. А потом достал стамеску. Я даже не удивилась, зачем ему стамеска в пещере. Сейчас-то я понимаю, что это ненормально. Задним умом.

Кэтлин замолкает, чтобы перевести дух.

Я осторожно дотрагиваюсь до ее ноги своей.

– Мы целовались и все такое, и я решила, что наконец потеряю девственность. Потому что люблю его… точнее, любила. Очень сильно любила его. Ну и вообще, если сбегаешь с парнем в секс-пещеру, глупо ожидать чего-то иного. Даже если ничего особенного не случится, все равно потом будет о чем рассказать. Именно так я думала. Знаю, сама в шоке.

Кэтлин вздыхает, а я говорю:

– Ты не обязана рассказывать, если не хочешь…

– Нет! – резко отвечает она. – Ты стольким ради меня пожертвовала. Ты должна знать, как глупо я поступила. Господи, где были мои мозги? Он же носил анх! И запах. Ты же говорила мне, что он мерзко пахнет.

– Ну, я лесбиянка, поэтому он бы вряд ли мне понравился, даже не будь он монстром…

Вот и все. Я призналась. Не сбросила груз тайны, но разделила его с сестрой.

– Что?! – изумленно ахает Кэтлин. – Ты стала лесбиянкой без меня?

В ее голосе столько потрясения, словно я должна была предварительно заполнить анкету, чтобы получить право осознать ориентацию.

– Кэтлин, дело не в тебе, – говорю я. – В нашей жизни много чего случилось, но моя ориентация касается только… меня. Это не повод для сплетен, не увлекательное приключение. Это часть того, кто я есть.

Сестра едва заметно кивает:

– Я понимаю. Ты права. Я не имела в виду, что ты должна была сначала спросить у меня разрешения. Но это очень неожиданно! А как ты поняла?.. А ты… С Уной, да? – Брови Кэтлин ползут вверх. Все-таки кое-что она не упустила, пусть даже потеряла голову от любви.

– Да и нет. Все сложно. Но ты продолжай, я хочу узнать, чем закончилась твоя история. – Я пихаю Кэтлин в бок.

– Но в твоей есть лесбиянки и никого не убивают! – хнычет Кэтлин. – Она куда круче. Ладно…

Все-таки она любит поговорить о себе. Этого у нее не отнять. Кэтлин снова подносит к губам стакан с водой.

– Учитывая, сколько я пью, я должна без конца бегать в туалет, – говорит она. – Но нет. Честное слово, возвращаться с того света не так уж приятно.

– Я знаю! Хотя ты наполовину призрак, а мне пришлось воскреснуть процентов на десять, у меня все равно случаются приступы головной боли.

– С цветными вспышками, да? Боже, они ужасны. Но так вот, насчет Лона. Тут и рассказывать почти нечего. После пикника я начала прибираться, а он все говорил мне, что делать, и я слушалась, хотя это на меня непохоже: я не люблю, когда мной командуют. Но мне очень хотелось его порадовать. Сама не знаю почему. А потом я снова обратила внимание на стену с именами. И спросила, откуда они взялись. Он сказал, что в деревне существует традиция: парни приводят в пещеру девушек, которые им нравятся. И высекают их имя на стене – в знак вечной любви. Тогда я попросила высечь мое имя. Сказала: «Пожалуйста». – Голос Кэтлин полон горечи. – Представляешь, я даже не заметила, что все имена выведены одинаковым почерком. А это ведь должно было сразу броситься в глаза. Ты бы обязательно обратила внимание…

Кэтлин теребит рукав пижамы, ткань шуршит под пальцами: ш-ш-ш. После случившегося слух у меня обострился. У хищников тоже острый слух. Чуткие уши.

Они знают, что происходит, когда ты ничего даже не слышишь.

Знают, что случится с тобой.

Или с теми, кто тебе дорог.

Умеют читать между строк.

– Кэтлин, ты ни в чем не виновата, – повторяю я.

– Мм… – мычит она в ответ. Какое-то время молчит, собираясь с мыслями, а потом продолжает шепотом едва слышным, словно прибрежная галька шелестит в ночи: – Мы снова начали целоваться. Я очень его хотела. Он все-таки был моей родственной душой. И запретной любовью. – Она печально улыбается. Ее руки дрожат. – И… Мы с Лоном занимались всяким. А потом у меня свело судорогой ногу. Я попыталась его отпихнуть, но он не двигался, а я вдруг посмотрела на список имен другими глазами. Почувствовала себя всего лишь очередным пунктом, который нужно вычеркнуть. Мне это не понравилось. Я снова попыталась его оттолкнуть. И тогда… – Кэтлин тяжело сглатывает. – Не думаю, что я смогу об этом говорить. Мое лицо и тело. Да ты и сама…

Она вылезает из кровати, включает настольную лампу и задирает сорочку.

На ее теле багровых отметин больше, чем чистой кожи.

– То, что отрастает, красного цвета, – говорит Кэтлин. – Части, которые он не съел, остались прежними. Я теперь пегая, как лошадь…

Я слышу, как она трется коленкой о простыню.

– Иногда он возвращается. Приходит ко мне во сне.

Что на это ответить? Я не знаю, где Лон. Он может быть где угодно.

– Все ведь случилось прямо в замке. Помню, я думала – я дома. Я у себя дома – и вот что со мной происходит! Странно осознавать, что тут есть тайная пещера для убийств.

– Это же дворец убийств, – напоминаю я.

– Точно. Я сама его так назвала. Маме стоило меня послушать. Нужно было остаться в Корке.

Я обнимаю сестру и притягиваю к себе:

– Я тебя люблю.

Она зарывается носом мне в плечо:

– Я тоже тебя люблю. Очень сильно. А теперь расскажи про Уну. – Она успокоилась, в голосе проскальзывают знакомые нотки, свойственные Кэтлин – любительнице сплетен. – Вы теперь парочка?

И я рассказываю ей о девушке, которую люблю, и о том, что мои чувства не взаимны. Я готова говорить о чем угодно, только не о сделке, которую мне пришлось заключить, чтобы спасти жизнь Кэтлин. Я пока сама не знаю, на что подписалась. То есть я поняла, что мне придется семь лет работать на Маму. Но старая ведьма что-то сказала о моей душе. Что это могло значить?

От тревожных мыслей голова идет кругом.

А Кэтлин уже спит. Я чувствую кожей шероховатость простыней, тепло одеяла… и гуляющий по комнате сквозняк. Поднимаюсь, веду рукой по стене, выискивая, откуда дует ветер. Оказывается, окно чуть приоткрыто. Выдыхаю. Интересно, что нам теперь делать? Жить в замке, надеясь, что за очередной дверью не обнаружится еще одна пещера для кровавых жертвоприношений? Сможем ли мы когда-нибудь расслабиться, помня о том, что здесь случилось? Или вернемся в Корк?

Стоп!

Я же не смогу вернуться.

Я вообще никуда не смогу уехать.

Следующие семь лет.

Что ж, чем скорее начнем, тем скорее закончим.

Сделка есть сделка. Пришло время платить по счетам.

Хурма

(для равновесия)

Спустившись в подвал к Маму, я не стучу, но сразу толкаю дверь. Для меня она по-прежнему не заперта, но входить я не спешу – сперва хочу унять растущий в груди ужас. Я стою на пороге своего будущего. И выбора у меня нет. Я стану ведьмой. В ногах до сих пор чувствуется предательская слабость. Дорога сюда отняла у меня много сил. Делаю глубокий вдох… и делаю шаг вперед.

Когда мы переехали из Корка в Баллифран, я точно знала, что оставила позади. Сейчас я не знаю, что приношу в жертву.

Лампы светят тускло – пожалуй, от свечей было бы больше проку. По углам залегли тени, но здесь все равно уютно. И безопасно. Дом и очаг. Подушки на диване. Маму сидит в кресле. И тут меня пронзает чувство вины, все это время дремавшее где-то на задворках души.

Потому что у ног Маму устроился маленький Кнопка с перевязанной мордочкой. К горлу подкатывает тошнота. Он вырос и уже меньше напоминает меховой комок. При виде меня котенок выгибает спину и сердито шипит. Он помнит, на что я была готова пойти в ту ночь ради Кэтлин. Знает, что в каком-то смысле я не лучше Лона.

Маму перехватывает мой взгляд и легко читает все, что написано у меня на лице.

– Я не знала, что он вернулся, – бормочу я.

– Если бы он умер, обряд был бы завершен. Я не могла позволить этому случиться, – говорит Маму.

– Долго его искали?

Этот вопрос дался мне нелегко. К глазам подступают слезы. Мне невыносимо смотреть на то, что я сделала. И думать о том, кем я стала в ту ночь. И кто я теперь.

– Не слишком. Он пытался сбежать, но был очень слаб. Пришлось его подлечить.

– Как и всех нас.

Я растерянно озираюсь по сторонам. Маму машет мне, чтобы я села на диван.

– Маму?

Она смотрит на меня.

– Спасибо за Кэтлин.

– Ты же знаешь, что она никогда не будет прежней, – говорит Маму.

– Да, ей потребуется время, чтобы прийти в себя.

Перед глазами красные «заплатки» на теле Кэтлин.

Голос Маму врезается в мои мысли:

– Я не об этом. От того, что сделал с ней этот парень, она рано или поздно оправится. А вот то, что мы сделали с Кэтлин – вернули ее с той стороны, – изменило ее навсегда. Я сказала твоей матери, чтобы она приглядывала за ней. Но она не станет, – говорит Маму без тени сомнения.

– Она старается понять. – Я подбираю ноги под себя, устраиваясь поудобнее. Вспоминаю прохладную мамину ладонь на своем горячем лбу. И то, что она сказала, когда я лежала в кровати. – Мой отец…

Она пытается вспомнить что-то, но не может.

– Кто-то поработал над ее памятью – то ли украл часть воспоминаний, то ли запечатал. Все, что связано с твоим даром и даром твоего отца. После всего, что случилось, я отчетливо это вижу. Я предлагала ей помочь, но она отказалась.

– Но что с ней сделали?

– Чтобы ответить на твой вопрос, я должна сперва узнать, кто именно это сделал. И был ли это… А без ее разрешения я ничего в точности сказать не могу. Если я влезу твоей матери в голову, это будет вторжением, и открывшиеся воспоминания станут не только ее, но и моими тоже.

– А как это работает? – спрашиваю я.

– Узнаешь. Я научу тебя, Мэдлин Хэйс. Хэйс – древний род с длинной историей. Ты свой дар не на земле подобрала. И твоя мать должна знать об этом больше, чем знает. Возможно, это была самозащита. – Взгляд Маму устремлен куда-то мимо меня, словно она высматривает что-то или кого-то.

А я снова слышу, как мама повторяла папино имя в ту страшную ночь.

– Она поступила так, как считала нужным. Она хорошая мать, – говорю я. – И если… если мой отец был ведьмаком или колдуном, неужели ради этого нельзя хотя бы попытаться?

– Потому я и предложила свою помощь, – отвечает Маму. – Но боюсь, она не готова впустить меня в свою жизнь больше, чем необходимо. Сейчас твоя мать меня ненавидит. Когда случается беда, люди ищут, кого во всем обвинить. Такова человеческая природа. И нельзя забывать о сделке, которую мы заключили. – Она говорит об этом совершенно спокойно, а ее глаза в тусклом свете ламп снова кажутся голубыми.

– Как именно будет проходить обучение? – спрашиваю я, расправляя плечи. – Можно мне жить с семьей и спускаться сюда на занятия?

– Подробности мы обсудим позже. Но жить ты будешь здесь, со мной. И делать, что я скажу. В школу ходить перестанешь, но сможешь заниматься в свободное время. Кажется, это называют обучением на дому. Голова у тебя светлая, так что справишься. Время от времени можешь встречаться с другими людьми. Будешь присматривать за сестрой. И за тем, что творится вокруг. Научишься предугадывать события. Моя работа в основном заключается в том, чтобы потушить пожар до того, как он разгорится, – мягко объясняет она. – И вычислить источник возгорания.

– То есть вы местный Бэтмен?

– Нет, – вздыхает Маму. – Я не Бэтмен. Бэтмена не существует.

– В отличие от магии.

– Да. В Баллифране собрались люди, не похожие на других. Местные леса когда-то были священным местом. Для некоторых они такими и остались.

Я перевариваю услышанное. Маму, Уна, Лон. Значит, это не совпадение. Священное место. Интересно…

– Лиса. И кровь. Думаете, это дело рук Лона?

Маму внимательно смотрит на меня, решая, готова ли я услышать то, что она скажет. Я выдерживаю ее взгляд, старательно делая вид, что происходящее меня нисколько не пугает и не смущает.

– Нет. Я не думаю, что это сделал Лон.

– Брайан, – вдруг говорю я. Имя отчима само запрыгнуло на язык.

Маму улыбается:

– Соображаешь. Я не уверена, но не исключаю, что это он.

– Я не думаю, что он хотел нам навредить.

– Так и есть… Но люди порой совершают странные поступки, чтобы удержать тех, кого они любят, на своей стороне. – Я невольно цепляюсь взглядом за Кнопку и морщусь, как от боли, а Маму продолжает: – Когда Брайан был ребенком, он подвергся действию схожей магии. – Мысли о прошлом омрачают ее лицо.

– Это сделал его отец? А что, существуют разные виды магии?

– Да, и потому я живу здесь, под за́мком. Так ведь было не всегда. Но после смерти отца Брайан попросил меня сюда перебраться. Чтобы я присматривала за ним. Отец хорошо его обучил, но знания, которые он передал сыну, довольно опасны. Они таят в себе зло. Отец Брайана был жестоким человеком. После его смерти Баллифран сильно изменился. Прежде люди здесь сторонились друг друга. Теперь же они стараются держаться вместе. Во многом это заслуга Брайана. Но он тоже подвержен искушениям. И ему нужно напоминать, когда следует остановиться.

– По-вашему, он плохой человек?

– Я считаю, что нет полностью плохих или хороших людей.

– А как же Лон? – тихо спрашиваю я.

– Лон и Брайан разного поля ягоды, – отвечает она. – Одного из них нужно остановить. За другим достаточно приглядывать.

– Так все-таки какие виды магии существуют? – не унимаюсь я. – Чем занимается Брайан?

Маму тяжело вздыхает:

– Ты задаешь слишком много вопросов.

– Мне через многое пришлось пройти.

– О, у тебя еще все впереди. – Она сплевывает в небольшое ведерко, которое стоит рядом с креслом. – Существует три вида магии, которой могут пользоваться люди, и все они причиняют боль. Та, которой я буду тебя обучать, пожалуй, сама логичная. Ты что-то отдаешь – и что-то получаешь взамен. Для этой магии требуются инстинкт и дар, а также немало прилежания. Придется работать в поте лица.

– Понятно. А что с другими?

– Еще есть молитвенная магия. Ее практиковал тот, кто распял лису на перекрестке. И ты пыталась ее использовать, когда хотела принести в жертву котенка.

– Кнопку.

– Ужасное имя. К молитвенной магии многие обращаются неосознанно. Суть ее заключается в том, что люди обращаются к кому-то могущественному с просьбой о власти, деньгах или любви. Или хотят сохранить свою тайну. Но существует завеса между нашим миром и миром тех, кто способен исполнить наши желания. И поэтому мы можем получить совсем не то, о чем просили. И цена может оказаться слишком высокой. А если у тебя не хватит мозгов, чтобы закрыть за собой дверь, то однажды к тебе явятся гости.

– Гости? – озадаченно моргаю я.

– Голодные твари, – мрачно уточняет Маму.

– Такие, как Лон?

– Да. А иногда и похлеще. Скорее всего, он проник в наш в мир украдкой и вырос среди людей. В результате получилось существо с человеческим лицом и звериным аппетитом. – Она яростно чешет подбородок.

– Эту магию практиковал отец Брайана?

– Да. А также магию третьего вида.

– И это?.. – Я смотрю на нее выжидательно.

– На использование молитвенной магии людей часто толкает глупость или отчаяние. Нередко они вовсе не понимают, что делают. Но те, кто практикует магию третьего вида, все прекрасно понимают. Она проклинает душу. – Маму плюет в очаг. – Но это неподходящая тема для первого дня.

– А какая подходящая?

Маму встает и направляется к раковине, чтобы налить воды в большой стакан. Отдает его мне, а следом протягивает что-то маленькое, темное и круглое. Мраморный шарик, который принес ворон. Откуда он у нее? Ведь раньше он был у меня… Я подставляю раскрытую ладонь.

– Проглоти, как таблетку, – велит она.

– Но зачем?

– Для того, чтобы никто не слышал твои молитвы. Но не только. Все зависит от человека. Души бывают разных форм и размеров, да и вес у них разный. Возможно, ты утратишь какие-то способности… или приобретешь. Сможешь творить ужасные вещи, не платя за них непомерную цену. – Маму внимательно смотрит на меня. – Но это неважно. Ты дала слово.

И я послушно отправляю шарик в рот. Большой, круглый, он льдинкой скользит по языку и застревает в глотке. Чтобы протолкнуть его, требуется еще один стакан воды и помассировать горло двумя руками.

Мы принимаемся обсуждать детали сотрудничества. Маму будет звать меня, когда ей понадобится помощь. Раз в неделю я могу ночевать дома. На этом настаивала мама, и Брайан с Маму заключили сделку.

– Что за сделка? – интересуюсь я.

– Для начала он согласился предоставить пещеры в мое полное распоряжение.

«Немалая цена за одну ночь в неделю, – думаю я. – Что же она потребует, если я захочу вернуться к прежней жизни?»

– Вы со всеми заключаете сделки?

Маму не торопится с ответом. И блеск в ее глазах мне решительно не нравится. В желудке вдруг возникает резь, будто кто-то вцепился в него острыми когтями и рвет, рвет, впиваясь все глубже.

– От твоей души мало что осталось, – вдруг говорит Маму. – Я много забрала, чтобы спасти Кэтлин. От своей тоже отхватила изрядный кусок. А взамен беру всего лишь зернышко.

– Зачем вы дали мне мраморный шарик? Не сейчас, а тогда?

– Чтобы следить за тобой. Мне нужно было знать, где ты. На случай пожара. – Ее голос нарочито спокоен, а в глазах разгорается сердитый огонек. – Я стараюсь не выпускать из виду свои инвестиции. Это хороший бизнес. А теперь вставай.

Маму держит ведро, пока меня рвет – сначала водой, потом желудочным соком с кровью. Наконец она достает из ведра шарик цвета осенней листвы и лисьего меха. Если держать его против света, видно, как внутри что-то движется. Маму протирает шарик рукавом.

– Возвращайся в постель, – говорит она.

– Давайте я все приберу.

– Нет. Это мне пригодится, чтобы все скрепить.

– Какая мерзость.

– Мэдлин, магия – она не про осознанность и шляпы. Это тяжелый труд.

Я прижимаю руку к животу. Маму говорит что-то еще, ее губы движутся, но я не могу разобрать ни слова.

– Что? – озадаченно моргаю я.

Свет вдруг вспыхивает, потом снова тускнеет.

– Иди. – Маму выпроваживает меня в ночь.

Спотыкаясь, я бреду к замку. Толкаю дверь. Больше ничего не помню.

Синяк обыкновенный

(смешать с вином, чтобы успокоить сердце)

Мама наливает себе чая и глядит на меня через кухонный стол. Ее глаза полны печали.

– Я не хочу, чтобы ты тратила свою жизнь на волшебные фокусы.

– Брайан рассказал тебе о Баллифране? – спрашиваю я.

Мама кивает.

Я помешиваю молоко в чашке:

– А что именно он тебе рассказал?

– О, много всего. Оказывается, Коллинзы оборотни. – Она вскидывает руки. – Срань господня.

– Ты раньше не ругалась, – замечаю я. Впрочем, ничего удивительного. Не каждый день узнаешь, что твои соседи обладают нечеловеческими способностями.

– То есть тебя это беспокоит? Мэдлин, а что ты знала о Баллифране?

– Немного. Знала, что Маму ведьма и что я тоже могу стать ведьмой. Она предлагала взять меня в ученицы, но я отказалась.

– Что еще?

– Уна рассказывала всякое… И я точно знала, что Брайан в курсе происходящего. Он не просил меня молчать, но хотел сам ввести тебя в курс дела. В подходящий момент.

– Как по мне, подходящий момент наступил минимум за шесть недель до нашей свадьбы, – ворчит мама. Мне нечего возразить, а она продолжает: – Я понимала, что замужество и переезд изменят нашу жизнь. Но к таким переменам готова не была! Как вообще можно подготовиться к тому, что твои соседи окажутся оборотнями, а ведьма заберет твою дочь? Я жутко зла на него. Знай я об этом, никогда бы сюда не приехала.

Мама сидит, ссутулившись и уперев руки в колени. На ней блузка в цветочек и джинсы, волосы убраны в «конский» хвост, на лице легкий макияж, но она все равно выглядит вымотанной до предела.

– И все-таки как ты себе это представляешь? Что именно он должен был сказать?

– «Все вокруг монстры. Один из них попытается убить твоего ребенка. Давай останемся в Корке?» – продолжает мама. Она явно уже все продумала.

– В смысле – монстры? – спрашиваю я.

– А как назвать того, кто выглядит как человек, но человеком не является?

– То есть я, по-твоему, монстр? А Кэтлин?

Мама вздыхает:

– Нет, солнышко. Но это место повлияло на вас обеих, и я не знаю, что теперь делать. Я говорила Маму, что сама буду на нее работать. Предлагала помогать вместо тебя. – Мама доливает в чашку кипятка. – Но она не согласилась.

– Мы заключили сделку. И она свою часть выполнила. Кэтлин жива, – говорю я.

– Верно. И когда ты успела стать такой храброй?

Я пожимаю плечами:

– Вовсе я не храбрая. Просто делаю, что могу. Во всяком случае, пытаюсь. Как ты.

– Ох, милая, – снова вздыхает мама. – Мир – ужасное место. Брайан почти не бывает дома. С тех пор как ты очнулась, у нас не все гладко. Он так долго обманывал меня. Обманывал всех нас…

Мамины глаза наполняются слезами, и она начинает просить прощения.

Я сочувственно глажу ее по спине:

– Ладно тебе, мам. Все будет хорошо. Это же не навсегда. Через семь лет мне будет двадцать три.

– Двадцать три, – эхом повторяет она.

– Ага. Я буду древней старухой. – Я в шутку морщу лицо.

– Ты не попадешь на выпускной бал, – не унимается мама.

Можно подумать, я всю жизнь только об этом и мечтала.

– Зато я стану ведьмой. Может, у ведьм тоже бывают выпускные? С метлами и остроконечными шляпами.

– Господи, Мэдлин. Это не шутки! – Голос мамы низкий, усталый. Ей явно не до веселья. – Мы же почти не будем видеться. Мы тебя потеряем.

– Я просто перееду в подвал, – напоминаю я, делая глоток чаю.

– Дело не в этом.

– Знаю. – И я действительно знаю. Но я заключила сделку, благодаря которой Кэтлин вернулась с того света. – Воспринимай это как оплату больничных счетов. Если бы Кэтлин спасли врачи, тебе бы пришлось заплатить им. Тут то же самое, только платить буду я. Ведь это я договаривалась с Маму. И у меня есть дар.

Мама смотрит на свой чай, но не пьет:

– Ты собиралась вернуться в Корк, чтобы стать доктором. А Кэтлин… Не представляю, что с ней теперь будет. Ее лицо…

– Зато она жива. И она по-прежнему твоя дочь.

– Все так, – говорит мама. – Просто я мечтала о том, что у вас будет счастливая нормальная жизнь… И мне сложно смириться с тем, что об этом придется забыть. И этот парень до сих пор бродит где-то. Никто не знает, куда он делся. Брайан говорит, что его ищут, но прошло уже шесть недель, и… – Мама замолкает на полуслове и презрительно фыркает.

Я понимаю, что она чувствует. Мне бы тоже хотелось, чтобы Лон был мертв. А я снова стала маленькой девочкой. Хотела бы вернуть наш прежний мир и прежнюю себя – тихую, ворчливую, прилежную. Ту, что зависала с Кэтлин и друзьями.

На кухню заглядывает Кэтлин в халате-кимоно. Винного цвета пятно особенно бросается в глаза на фоне бледной здоровой кожи. Облысевшую голову она прячет под шелковым шарфом. Спрашивает:

– Чай еще остался?

Мама молча встает, чтобы заварить свежий. Она избегает смотреть на Кэтлин, словно не хочет видеть изменившееся лицо дочери.

– Я говорила, что Маму нашла Кнопку? – спрашиваю я маму.

– Пусть вернет. Она не получит еще и котенка в придачу к моей дочери.

Мама раскраснелась, она льет кипяток с таким видом, словно ненавидит чай. А потом размешивает заварку, громко стуча ложкой о стенки чайника.

– Ты в самом деле собираешься отнять котенка у женщины, которая спасла мою жизнь? – Кэтлин вскидывает бровь.

– Это Мэдлин спасла твою жизнь, – сердито возражает мама. – А старая кошелка решила поживиться за ее счет.

– Мам, все было не так, – говорю я. – И прошу тебя, не усложняй, мне и так нелегко.

– Я постараюсь, – отвечает мама, а я закатываю глаза.

Она старается даже вполовину не так сильно, как я. Ей следовало бы искать информацию, вместо того чтобы жаловаться. Я в который раз задаюсь вопросом, сколько скрыто в ее памяти. Может, если предложить маме поделиться этим со мной, а не с Маму, она не будет упрямиться? Но сколько времени пройдет, прежде чем я освою искусство копаться в чужих воспоминаниях?

– Ты можешь превратить ее в лягушку? – спрашивает Кэтлин.

– Нет, конечно, – фыркаю я.

– Ты вернула меня к жизни, так что для тебя теперь нет невозможного, – говорит она и берет со стола подставку для стакана. – А можешь превратить это в пятьдесят евро?

– Чтобы ты потратила все на новые шмотки? – подкалываю я сестру.

– Прошу прощения, но я бы потратила их на косметику. – Она расправляет плечи. – Чтобы скрыть изъян, свидетельствующий о моем бессмертии.

– Кэтлин, ты не бессмертна, – напоминаю я.

– Откуда ты знаешь? – спрашивает она и продолжает, сверкая глазами: – Если бы я захотела, то могла бы стать бессмертной! Ты же стала ведьмой. Мам, скажи ей, что я бессмертна.

– Всем в этой комнате запрещено умирать в течение следующих тридцати лет, – говорит мама. – Включая меня. Или я верну вас с того света, чтобы посадить под домашний арест. И меня не волнует, кто там ведьма, а кто нет.

– Справедливо, – киваю я.

А мама обнимает нас, как курица-наседка – своих цыплят. Уютно устроившись под маминым крылом, я кладу голову ей на плечо, а руку – Кэтлин на спину. И на долю секунды чувствую себя в безопасности в этом жутком месте.

Чувствую себя как дома.

Крапива

(подавляет рост опухолей, от гиперплазии простаты)

На месте выпавших волос у Кэтлин отрастает пушок, как у маленьких утят, только не желтый, а белый. Она не возражает – если надоест, всегда можно перекраситься. Куда больше Кэтлин беспокоят багровые пятна. Ее лицо теперь выглядит иначе. Словно чужое. Она прячет красноту при помощи тонального крема, которым гримеры замазывают татуировки. Заказывает его ведрами.

– У Брайана есть деньги, – беспечно говорит она. – Я предлагала свести пятна лазером, но он сказал, что не сработает. Проклятая магия.

– Да уж, проклятая магия, – соглашаюсь я.

Сегодня я целый день таскала вещи из своей комнаты в подвал, так что настроение у меня отвратительное.

– Зубы тоже могут выпасть, – продолжает Кэтлин. – Вот уж мерзость. Волосы и ногти отрастают, а без зубов-то что делать? Всю жизнь со вставной челюстью ходить?

Мне неловко, и я молчу, не зная, что сказать. Из нас двоих Кэтлин всегда была самой красивой. А теперь ее внешность свидетельствует о том, через что ей пришлось пройти. Иными словами, она выглядит как восставшая из мертвых.

А я почти не изменилась, разве что под глазами залегли темные круги, намекающие, что мне не мешало бы выспаться. Но мысли о том, что ждет меня в будущем, не дают уснуть.

– Впрочем, мне на это наплевать, – говорит Кэтлин, роясь в ящиках своего стола. – Я больше не хочу быть красоткой. Помнишь, как мы мечтали о горячих голуэйских парнях?

– Помню.

Глаза Кэтлин наполняются слезами. Я тянусь погладить ее по плечу, но она мгновенно напрягается:

– Не нужно сейчас меня трогать.

Я роняю руку на колено и наблюдаю, как Кэтлин глубоко дышит, чтобы успокоиться. Я не спасла ее. Я всего лишь спасла ей жизнь. Моя сестра сломлена.

– Я вижу его каждую ночь, – говорит она. – Каждую ночь мне снится эта пещера. Я больше не могу. Не могу.

На прикроватной тумбочке вибрирует мой телефон.

– Кто это? – вскидывается Кэтлин.

– Уна.

– Вы будете встречаться?

– Посмотрим. – Я пожимаю плечами. – Теперь я вроде как служанка Маму. Да и Уна сказала, что я не пара. Но у меня теперь нет души. А она секси.

– Она даже близко не такая секси, как ты. Ты у нас крутая ведьма, – говорит Кэтлин.

– Ты считаешь меня красивой просто потому, что я твоя копия.

– Уже нет! – С губ Кэтлин срывается то ли смешок, то ли всхлип.

Я снова тянусь ее погладить – и меня отталкивают.

– Мэд, да все в порядке. Я привыкну, ты же знаешь.

Я киваю, хотя на самом деле не знаю. Откуда мне знать?

Кэтлин выдвигает очередной ящик и достает оттуда маленькую деревянную шкатулку.

– Садись, я хочу кое-что попробовать, – командует она.

– Что это? – спрашиваю я, послушно опускаясь в кресло.

В шкатулке лежит колода карт, завернутая в отрез белого шелка.

– Позволь мне предсказать твою судьбу. Не ты одна тут промышляешь магией. – Кэтлин водит пальцами над картами и издает «пара-нормальные» звуки, то есть завывает на разные лады.

– Прекрати, пожалуйста.

– Нетушки, – говорит она. – Но если ты беспокоишься о будущем, это поможет. Я тут на досуге почитала о значении карт. Колоду нашла в библиотеке и подумала – разве не круто узнать, что тебя ждет?

– Круто.

Мы смотрим друг на друга, и наши глаза начинают подозрительно блестеть, так что мы быстро отворачиваемся.

– Мне карты ерунду какую-то показывают, – жалуется Кэтлин. – Все время выпадают двойка мечей, смерть, колесо фортуны. Я хочу знать, что случится, а не что уже случилось.

– Но это же все неправда, – говорю я.

– Сложно сказать, что правда, а что нет. Мэдлин, ты когда-нибудь задумывалась, откуда взялся твой дар, который не дает покоя старой ведьме?

– Я спрашивала маму, но она ничего толком не сказала, – вздыхаю я. – Это как-то связано с отцом, но она не может вспомнить. Или не хочет. Маму говорила, что я унаследовала свои способности. Хэйсы – древний род… Подозреваю, у папы тоже был дар. Но хотелось бы знать наверняка.

Кэтлин отрывает взгляд от карт и смотрит на меня:

– А я помню, как в детстве однажды проснулась посреди ночи и увидела, что комната охвачена огнем. При этом ничего не горело, словно кто-то показывал кино на стене. Но когда я потянулась потрогать огонь, то почувствовала жар. Не помню, сколько мне было тогда лет, но явно не много – мы до сих пор спали в детских кроватках с решетками. И кроме огня, я вообще ничего не помню. Только вот этот эпизод. Так что, думаю, Маму права – папа был ведьмой.

Или как называют ведьм мужского пола? Чародеями? – Кэтлин закатывает глаза.

– Маму иногда называет себя ведуньей, – задумчиво отвечаю я. – Но, может, есть и другие ведьмы – с волшебными палочками, шляпами и прочим. Кто знает… Но ты никогда не рассказывала мне об огне на стенах. У тебя случались кошмары, но…

Взгляд Кэтлин устремлен на карты, она снова и снова тасует колоду, костяшки пальцев побелели от напряжения. Когда она заговаривает, в ее тихом голосе слышен страх.

– Не рассказывала, потому что не помнила. Воспоминание вернулось, когда вернулась я сама, Мэд. В моей голове все изменилось и перемешалось. Мне открылись мелкие детали, на которые я раньше не обращала внимания. Только нужно потрудиться, чтобы сложить из них общую картину.

– Как мозаику?

– Что-то вроде того. И если я вспомню что-то одно, оно потянет за собой другое. Думаю, мы сможем договориться с мамой. Мы обе через многое прошли – и почему бы этим не воспользоваться?

– Наверное, ты права.

– Я о том, что меня убили. Совсем убили, насмерть. А ты… Ты стольким пожертвовала, чтобы меня оживить…

– Кэтлин, мне вот интересно, как умер наш отец? – спрашиваю я, понизив голос. – Может, его убили? Все-таки тело нашли в лесу. Это похоже на то, что случилось с лисой. Вдруг его тоже принесли в жертву?..

Кэтлин мрачнеет:

– Я вижу, к чему ты клонишь. Огонь и земля. Господи!

– Знаю, – шепчу я в ответ.

– Но пока нам остается только продолжать искать. А теперь хватит меня пугать, дай предсказать твою судьбу. Пожалуйста. – Кэтлин смотрит мне в глаза.

– Ладно, – говорю я, наблюдая за тем, как ловко она тасует колоду. Карты Таро толще и крупнее обычных, а еще они пахнут старыми книгами и ладаном. На «рубашке» у них звезды и геометрические узоры.

– Вытяни три карты! – командует Кэтлин.

Я тяну.

Она поворачивает их лицом вверх:

– «Смерть» – это, наверное, про меня. Эта карта необязательно предвещает смерть. Она может означать большие перемены в жизни. Преображение.

– Тогда она с таким же успехом относится и ко мне, – возражаю я. – У меня была замечательная душа, а теперь я даже не знаю, что от нее осталось… Знаешь, Кэтлин, я что-то сомневаюсь, что гадание сработает. Такие вещи не для тех, у кого нет души.

– Будущее никак не связано с наличием души. Взять хотя бы Лона – бродит где-то, выглядывает следующую жертву…

Кэтлин говорит так, словно это шутка. Вот только мне несмешно. Я молча переворачиваю следующую карту – «луна». С интересом разглядываю, что мне выпало. Спрашиваю:

– Это что, рак?

– Ага, а еще тут щеночек. Довольно милый, – говорит Кэтлин. – Это карта интуиции. Она перевернута, значит… – Кэтлин заглядывает в приложение в телефоне, что немножко портит мистическую атмосферу, но мне вскоре предстоит по уши погрузиться во всякий мистический мусор, так что я даже не против. – Бессонница. Необычные сны. Раскрытые тайны. Освобождение от страха.

– Да. Да. Нет. Нет, – отвечаю я.

– Разве то, что ты внезапно оказалась ведьмой, а Лон – серийным убийцей, нельзя отнести к раскрытым тайнам?

– Можно, но не раскрытых осталось куда больше.

– Хм…

Кэтлин переворачивает последнюю карту:

– О, эта мне нравится!

На карте рука, которая сжимает устремленный в небо посох, увитый цветами.

– Я получу волшебную палочку! – восклицаю я. – Или Маму меня побьет. Определенно либо то, либо другое.

– Тише, – шикает на меня Кэтлин. – Это и в самом деле хорошая карта. Туз посохов означает потенциал. Что семена чего-то хорошего должны вот-вот прорасти.

– Понятно. – Я еще раз внимательно смотрю на руку с посохом, на обвивающие его листья и цветы.

– Весна близко. Может, тебе стоит навестить Уну, подарить ей маленький подарочек? Например, палку с листьями.

– Уверена, она будет в восторге, – криво усмехаюсь я.

– А что, французы любят палки. Вспомни, как выглядит их хлеб! Факты говорят сами за себя.

Можно подумать, что Кэтлин защитила докторскую диссертацию по предпочтениям французов.

– Как тебе удается делать вид, будто ты разбираешься в том, чего не знаешь?

– Слушай, Мэдлин. Ты потеряла душу. Потеряла свободу. И даже частично потеряла сестру. Что еще может пойти не так? Иди уже потискайся со своей француженкой.

– Фу! – Меня передергивает. – Не называй это так.

– А как это будет по-французски? Точно, вспомнила. Baiser[9]. Иди уже baiser свою француженку, – ухмыляется Кэтлин.

– Прекрати меня поддерживать.

– Вот еще! Я собираюсь провести в Баллифране гей-парад в твою честь. – Кэтлин хихикает. – Только представь: мы с тобой, мама, Уна и Брайан шагаем по главной улице, разодевшись в радужные цвета.

– Ненавижу тебя.

– Да ладно, ты меня любишь.

– Люблю.

– А теперь иди и завали эту девчонку.

Кэтлин смотрит на меня. Я смотрю на нее. Мы не моргаем. Я задаюсь вопросом, возможно ли, что в обмен на душу я обрела гипнотическую магию змеиного взгляда, и тут же чувствую нестерпимое желание моргнуть. Кэтлин танцует победный танец.

Я отправляю Уне эсэмэску, и она тут же отвечает. Я улыбаюсь, и Кэтлин умиленно вздыхает, а я сообщаю, куда она может пойти со своими покровительственными вздохами. Но довольная ухмылка на моем лице портит все впечатление.

Набросив пальто, я иду через лес. В зарослях ежевики запутался птичий пух. Подлесок полон зелени и света. Природа просыпается. Как чудесно. Я бреду среди деревьев и на полпути к горам встречаю Уну. Мы вместе шагаем к замку и болтаем обо все и ни о чем. Уна рассказывает мне о школе и о своем отце. Я – о головных болях и магии, о том, как изменилась моя жизнь и вскоре изменится снова.

Она рядом, слушает меня, и я благодарна ей за это.

Мне очень хочется спросить, как дела с Клодин, но я прикусываю язык. Боюсь, сейчас у меня не хватит сил, чтобы быть такой подругой. Пока мне лучше держаться на расстоянии. Темы для разговора заканчиваются, и мы гуляем молча. Пока мы не встретились, я все думала, останутся ли мои чувства к Уне прежними после того, как я лишилась души. Что ж, мне не стоило беспокоиться. Я по-прежнему замечаю, как ее ресницы отбрасывают длинную тень на лицо. Вспоминаю мягкость ее кожи. Ощущаю ее запах.

– Мэдлин.

Пальцы Уны щекочут мое запястье. Случайно или нарочно – не знаю. Но желудок сжимается, а сердце пропускает удар.

– Думаю, нам стоит ограничиться дружбой, – говорю я.

Она смотрит на меня, и я не отвожу взгляд:

– Уна, ты мне очень нравишься. Как же иначе? Ты потрясающая. Но ты не испытываешь ко мне романтических чувств. И это нормально. – Я отворачиваюсь и смотрю на деревья впереди. Мой голос дрожит. – Но если мы… Все в конце концов запутается, и мне будет больно. Из-за этой боли я потеряю тебя. А мне сейчас нужно быть очень осторожной, потому что… Внутри меня мало что осталось, мне нечего отдавать.

– О Мэдлин. – Она произносит мое имя с такой нежностью, что у меня перехватывает дыхание.

Сейчас Уне достаточно прикоснуться ко мне, чтобы мое сопротивление растаяло как дым и я полностью растворилась в ней. Но Уна прячет руки в карманах, и мы продолжаем шагать к замку – мимо колодца и садика с лекарственными растениями. Я рассказываю о том, что произошло, не вдаваясь в подробности. Лон убил Кэтлин, я заключила сделку. Сложно делиться этим с кем-то, кто не принадлежит к нашей семье. Но Уна все понимает… или по меньшей мере понимает, каково это – бояться потерять любимого человека. У нее семья тоже со странностями, если сравнивать с нормальными людьми. Я рассказываю о том, что значит лишиться души. О том, как это больно, действительно больно, хотя сейчас я не замечаю боли, как не замечаю ее отсутствия. Я слышала, что людям с ампутированными конечностями иногда кажется, что у них все на месте. Может, и у меня теперь фантомная душа.

Не знаю, что со мной станет через семь лет. И что станет с Уной. Я могла бы продолжать надеяться. Если бы хотела.

Но не буду.

Мандрагора

(обезболивающее, от одержимости, безумия и для любви)

Я сплю у Маму в кладовке – похоже, теперь это моя комната. Хотя я до сих пор чувствую себя наполовину гостьей, наполовину наемной рабочей, я все-таки стараюсь с оптимизмом смотреть в будущее – не зря же мне выпала карта с рукой и палкой. Понятно, что все эти гадания – чепуха на постном масле, но сейчас я цепляюсь за любую надежду. Обстановка тут довольно унылая – Маму явно не слишком заботит украшение интерьера. Я повесила на стены фотографии семьи и друзей. Расставила учебники на полке, которая висит над кроватью. Мама нашла для меня маленькую складную парту, чтобы я могла учиться в свободное от работы время. По ночам тут даже неплохо. Во-первых, не так жарко, как в моей бывшей комнате. Теперь я сплю, завернувшись в одеяло. Во-вторых, мои сны стали спокойнее. За окном больше не видно луны и гор – только сад. Я нахожу это умиротворяющим.

Раздается тихий стук в дверь.

– Что? – недовольно бурчу я.

Иногда Маму будит меня среди ночи, чтобы собрать мох или перья. Или вместе с ней навестить пациента. Чаще всего я жду в машине, ведь я пока только учусь. К настоящей работе я еще не готова. И это возмущает меня ничуть не меньше, чем недостаток свободы.

Дверь тихонько скрипит, открываясь, и в комнату заглядывает Кэтлин.

– Ты как сюда попала? – удивленно спрашиваю я.

– Там было открыто, – шепчет она и машет мне, чтобы я шла за ней. Я чувствую себя героиней черно-белого фильма про побег. – Ты должна пойти со мной.

– Зачем? – в полный голос спрашиваю я, потому что Кэтлин вряд ли удалось пробраться сюда незамеченной: от Маму ничего не укроется.

– Тише! – шикает на меня Кэтлин. – Обувайся. Это Лоран. В смысле, Лон.

Сердце подскакивает и застревает где-то в горле. Оно бьется так отчаянно, что у меня не получается затолкать его на место. Я смотрю на Кэтлин.

– Мне страшно, – говорит она.

Мы молча идем по тропинке через сад. Нервы Кэтлин натянуты до предела – воздух вокруг нее буквально гудит от напряжения. Она боится куда сильнее, чем я. А мне следует держать себя в руках. Чтобы соткать мир, где я буду спокойной и сильной.

Я поднимаюсь по лестнице вслед за сестрой и закрываю дверь. Мы в замке. Еще одна лестница остается позади, и мы стоим перед кабинетом Брайана. Кэтлин вся дрожит, ее голос звучит надтреснуто, словно не выдержал тяжести происходящего.

– Брайан попросил позвать тебя. Не уверена, что смогу снова пройти через ту дверь. Мэдди, я… я не хочу его видеть.

Голос Кэтлин срывается, хотя имени Лона она так и не произносит.

– Тебе необязательно идти. Ты вообще не обязана делать то, что говорит Брайан. За тебя и так слишком часто делали выбор. Теперь важно то, чего хочешь ты, Кэтлин.

Она выглядит ужасно несчастной, лицо – печальная красно-белая маска. Глаза сосредоточенно смотрят куда-то вдаль. Она вспоминает. А потом хватается за ручку двери:

– Думаю, я хочу положить этому конец.

Я смотрю на сестру – ее кожа до сих пор запятнана кровью, которую пролил этот монстр.

Брайан с мамой ждут нас в кабинете. Мне кажется, Брайан стал выше с тех пор, как мы виделись в последний раз.

– Я хочу попросить прощения, – говорит он. – За то, что меня не было рядом последние несколько недель. И за все, что случилось. – Настольная лампа с зеленым абажуром отбрасывает на лицо Брайана резкий свет. Я оглядываюсь в поисках Лона, но Брайан еще не закончил: – Для меня это стало потрясением. Я никогда не думал… Это ведь мой дом. Он всегда был безопасным местом. Для меня. Мой отец… был близок с Лоном. Когда-то они работали вместе. Я не ожидал, что он причинит вред моей семье.

– Сколько Лону лет? – спрашиваю я, хотя это не имеет значения: мне все равно.

– Он старше, чем выглядит, – уклончиво отвечает Брайан и сжимает губы в жесткую линию. – Скажем так, он достаточно взрослый, чтобы знать, что можно делать, а что нет.

Мама за все это время не сказала ни слова. Черная дверь с тихим шелестом прячется в стене, и вот мы снова идем по тайному коридору. Кэтлин отчаянно цепляется за мою руку, я чувствую, как ее бьет крупная дрожь. Мы молчим, но наше прерывистое дыхание словно повисает в воздухе. Надеюсь, с Кэтлин все будет в порядке. Надеюсь, она не сорвется, когда увидит Лона. И не простит его. Не попросит вернуться.

Пещера почти не изменилась. Кровать убрали, кровь счистили, хотя кое-где она успела въесться в зернистый камень. Красный цвет трудно вывести до конца. Я скольжу взглядом по списку имен и вижу на стенах отметины, которые раньше могли быть именами, но стали шрамами на белой каменной плоти. Здесь все распадается, все исчезает.

– Эта пещера была тайным местом моего отца, – говорит Брайан. – До его смерти я практически ничего не знал о ней и о том, что здесь происходило. Я пытался вам сказать. Пытался объяснить, что это был за человек.

– Ну да, пытался, – презрительно фыркает мама.

Но Брайан – само терпение и мягкость.

– Шейла, я знаю, что подвел тебя. Я так боялся, что ты уедешь, если узнаешь. Даже хотел… – Я думаю о лисе и молитвах. А Брайан продолжает: – Но у меня нет той силы, которой обладал отец. Или той, которой обладаешь ты, Мэдди. Хотя кое-чему я все-таки научился. – На месте кровати стоит большой сундук. – Ему не удалось уйти далеко, – как ни в чем не бывало сообщает Брайан. – Думаю, он с самого начала знал, что мы его найдем. Джон Коллинз… помог. Вместе со своими парнями.

Он толкает сундук, крышка отлетает, и оттуда вываливается помятый Лон с кляпом во рту. Его одежда покрыта грязью и, кажется, кровью. Вид у Лона одновременно пристыженный и взбешенный. «Как у мокрого кота», – думаю я. На шее по-прежнему болтается анх. Мы неотрывно смотрим на Лона, а Брайан продолжает говорить.

У меня возникает ощущение, будто я попала в фильм ужасов. Когда мы нашли Кэтлин, я целиком сосредоточилась на том, чтобы спасти ее, и это приглушило остальные чувства. Происходившее казалось если не нормальным, то хотя бы не совсем ненормальным. Но в том, чтобы стоять и смотреть на нечеловеческое существо, которое твой отчим с товарищами загнал, как дичь, связал и вытряхнул на пол тайной пещеры убийств, уж точно нет ничего нормального.

Я бросаю взгляд на Кэтлин. Говорят, что людям бывает неловко, когда они встречают своих бывших. Но моя сестра не выглядит смущенной. Нет, она скорее похожа на птицу, которая неотрывно следит за кошкой, силясь угадать, прыгнет та или нет. Лон крепко связан, вроде бы это называется «связать, как свинью». Лодыжки и запястья у него стянуты вместе за спиной. Полагаю, что это очень унизительно.

– Я до сих пор в точности не знаю, что он такое, – говорит Брайан, кружа возле Лона. – Но мы определенно совершили ошибку, когда ослабили бдительность и позволили ему проводить время с подростками. Когда поверили в лучшее, а не в худшее. За последние месяцы я совершил немало ошибок, девочки. Шейла, я должен был сразу рассказать тебе, что из себя представляет Баллифран, что за люди тут живут, пусть мне и трудно было подобрать слова. Я боялся, что это оттолкнет тебя. А потом, когда вы переехали, я снова и снова откладывал разговор… Мне нет оправдания…

Я продолжаю смотреть на Лона, жду, что он пошевелится, застонет или попытается что-нибудь сказать.

– Я предал ваше доверие. И мне придется потрудиться, чтобы его вернуть. Это я знаю точно. Но что касается этого парня, тут я ни в чем не уверен. Он настоящая загадка. – Брайан тычет Лона носком ботинка, и Кэтлин кивает.

– Воистину, – бормочет она. – Здравствуй, Лон.

Я мысленно пытаюсь решить, могут ли два плохих поступка дать хороший результат. Смертная казнь, к примеру, всегда казалась мне сомнительным предприятием. Мы же убиваем человека. Разве мы не убиваем тем самым и себя отчасти? Потому что именно к этому все идет.

Брайан смотрит на маму так, словно преподнес ей подарок и теперь ждет реакции. Но ее глаза полны грусти.

А Лон… он ведь не человек, а нечто иное. Паразит. Хищник. Угроза.

– Будьте осторожны, – предупреждает Брайан. – Он очень силен. Хотя сейчас, конечно, послабее будет.

Это «сейчас» говорит о многом.

– Где вы его нашли? – Голос Кэтлин звенит напускной храбростью.

– Поспрашивали нужных людей. В Баллифране важно знать, кого спросить. И как.

Брайан открывает сумку и достает оттуда острый предмет. Кажется, это деревянный меч. Напоминает длинный вертел с рукоятью. Краем глаза я замечаю в сумке что-то похожее на пилу и блестящие сверла.

Убедившись, что Лон увидел меч, Брайн протягивает клинок маме:

– Шейла, могу я попросить тебя его подержать?

Мама кивает. Ее взгляд прикован к Лону, и ничего хорошего он не сулит.

– Когда-то мы с Лоном учились вместе. Он время от времени возвращается в школу, чтобы освежить знания. Отец давал ему деньги. Лон говорил, что хочет общаться с людьми, которые на вид одного с ним возраста. Что молодежный клуб помогает ему сдерживать темные стороны своей натуры. Воспитывает в нем умение сопереживать. Жаловался, как тяжело выглядеть молодым, когда на самом деле тебе очень много лет. – Брайан сверкает глазами, черты его лица ожесточаются. – Я слушал Лона, потому что думал: этого бы хотел отец. Сейчас я понимаю, что отцу, скорее всего, было бы наплевать. – Он подходит к лежащему на полу Лону. – Он клялся, что не имеет отношения к смерти Хелен. Что с ней все было иначе. А мне так хотелось верить, что люди меняются. Становятся лучше. Тогда я сам не знал, верю ему или нет. – Брайан пинает Лона, и тот заваливается на бок. – Позволил себе роскошь сомневаться. – Еще один пинок. – А потом он имел наглость положить глаз на мою дочь. Влезть в мою семью. – Снова злобно пинает.

Внешне Брайан абсолютно спокоен. Я никогда не видела его настолько спокойным. Он ведь всегда нервничает, вечно поправляет манжеты. А теперь мой отчим вдруг обрел непоколебимую решимость, а его движения преисполнились пугающей грацией. И это заставляет нервничать уже меня.

Брайан закрывает глаза, и к нему возвращается прежний голос, высокий, чуть надтреснутый:

– Девочки, Шейла, простите меня. Это я во всем виноват. Мэдлин, я пытался урезонить Маму, пытался с ней торговаться, но бесполезно.

Он смотрит на меня, и я чуть склоняю голову, как делает Маму.

Признавая, что он сделал все, что мог.

– Ничего, Брайан. Я справляюсь.

– И следует отдать тебе должное, справляешься очень хорошо.

Мама подходит к Брайану и кладет руку ему на плечо. В горе и в радости. Она все еще любит его – это написано на ее лице. Сомневаюсь, что она ему доверяет, но точно любит. И хорошо. Пусть лучше такой Брайан будет на нашей стороне. Мне не хотелось бы столкнуться с холодной яростью, направленной против меня. Он тщательно рассчитывал время для каждого пинка, чтобы причинить Лону как можно больше боли. И когда только наш отчим успел в этом поднатореть?

Лон стонет, во рту у него кляп из тряпок. Ну и прекрасно, еще не хватало, чтобы он заговорил. Рука Кэтлин прячется в моей. У нее почти отросли ногти. Я смотрю на Лона. На тварь, которая убила мою сестру. Тщетно пытаюсь отыскать в себе хоть каплю сострадания. Но я все потратила на Кэтлин, маму и Брайана. На людей, которым он причинил столько страданий.

Аманда Шейл. Нора Джинн. Бриджит Ора. Хелен Гроарк. Холодные кости на голой земле. И все те имена на стене. За каждым – девочка. За каждым – чья-то жизнь.

Брайан забирает у мамы меч. Вручает его Кэтлин. Потом наклоняется к Лону и отвязывает его руки от ног. Я замечаю, что с нашей прошлой встречи Лон лишился нескольких пальцев. Обрубки должны кровоточить, но вместо этого они, кажется, начинают отрастать. Что же он такое? Существо, прорвавшееся из другого мира вслед за чем-то могущественным и древним? Лон ловит мой взгляд, в медных глазах мольба.

Что сказала Маму в ту ночь?

Существо с человеческим лицом и звериным аппетитом.

Все это ложь, личина. Он убил бы Кэтлин снова, выпади ему возможность.

– Спасибо, Брайан.

Кэтлин идет к своему поверженному бывшему. Мама стоит ровно, но на ее лице невыразимая усталость и опустошенность.

– Лон? – Кэтлин осторожно касается его лица. – Лон? – Он пытается что-то промычать сквозь кляп, а она говорит ему: – Тише, тише… – Потом поворачивается ко мне: – Мэдди, можешь его подержать?

Я с готовностью хватаю Лона под мышки и поднимаю. Для своего роста он оказывается на удивление легким. Вспоминаю тень совы, реющей над садом. У птиц полые кости. Взмах острых когтей. Лон снова издает непонятный звук. Я впиваюсь пальцами ему в ребра. Перед глазами сестра, лежащая на кровати, ее лицо разорвано надвое.

– Я прощаю тебя, Лон. – Голос Кэтлин возвращает меня в реальность. – Не думай, что я делаю это из-за того, что мы расстались, или из мести. Когда все будет кончено, я очень постараюсь навсегда о тебе забыть. Чтобы ты превратился для меня в ничто. И это станет первым шагом.

Она утыкает ему в грудь острие деревянного меча.

– Чуть левее, – советую я. – Если хочешь попасть в сердце.

– Спасибо, – кивает Кэтлин и нажимает на рукоять.

Деревянный клинок рассекает кожу, как масло, но крови нет. Я опускаю руку, чтобы потрогать обрубки пальцев, и чувствую движение мышц и бугорки отрастающих костей. В тот миг я понимаю, что кровь на одежде, скорее всего, принадлежит кому-то другому.

Кэтлин нажимает сильнее, направляя меч между ребрами. Лон бессильно бьется у меня в руках. Подмышки у него сухие – он не потеет. Интересно, как он регулирует температуру тела?

Брайан стоит, обняв маму за плечи. Она, кажется, ничего не замечает, полностью захваченная происходящим.

– Ты разбил мне сердце, – говорит Кэтлин голосом удивительно нежным. – Разбил мне сердце. Я ведь любила тебя, пока ты меня не убил. Иногда ты мне снишься, и тогда я просыпаюсь в слезах. Ты извратил прекрасное чувство, превратил его в нечто совершенно иное. Ты забрал часть меня. А потом съел мое лицо. – В глазах Кэтлин разгорается гнев. – Нехорошо есть девушек. Мы тебе не еда.

Кэтлин замолкает, на ее лице написано напряжение. Она навалилась на меч всем весом, но он будто застрял. Кто знает, где у Лона сердце и есть ли оно у него.

Она поворачивается ко мне с перекошенным лицом:

– Я просила его остановиться. Умоляла перестать. И тогда он откусил мне язык. Хотел, чтобы я замолчала. Но я говорю. Мам, нужна твоя помощь.

Она плачет, а Лон съеживается, из него словно выходит воздух, а плоть становится более податливой. Интересно, он ее вообще любил? Клинок Брайана в руках Кэтлин и в теле Лона, и Кэтлин, льющая слезы над щенком, умершим в кино. Мои мечты о том, чтобы стать доктором. Я хотела спасать жизни, а не отнимать их. Хотела помогать людям. Если подумать, в каком-то смысле сейчас я как раз этим и занимаюсь.

Мама делает шаг к дочери, сжимающей в руках меч.

Брайан убирает руку, отпуская ее, и неловко стоит в стороне. А мы толпимся вокруг нелепого долговязого полутрупа.

– Это не месть, – повторяет Кэтлин. – И я делаю это не для себя. Но для других.

Мы, не сговариваясь, поднимаем взгляд на стену.

И Кэтлин принимается зачитывать имена:

– Дирбла, Шибел, Аманда…

Мы с мамой подхватываем их, словно молитву. И кладем руки на рукоять меча.

– …Лиша, Имер, Лора, Брид, Сирша, Бриджит, Карен, Грейн, Джули, Розин, Габни, Вайолет, Димфна, Элакок, Ифа, Фьонуэла, Виктория, Элизабет, Эмер, Шинейд, Салли, Кьяра, Мэри-Энн, Нэнси, Сьюзен, Фиона, Делия, Мейси, Лора, Рейчел, Куива, Джули, Ава, Шейла, Мария, Антуанетта, Катлин, Мартина, Дженнифер, Кэрол, Нора, Ли, Колетт, Эллен, Клэр, Лорел, Ясинта, Мэри-Бриджит, Мэри, Энн, Мари, Норина, Савита, Кармел, Сара, Эйва, Скарлетт, Дирбла, Кэтрин, Сесилия, Лиза, Лилиан, Луиза, Патрисия, Кэти, Клиона, Шона, Нуала, Шана, Патрисия, Моника, Мейв, Джин, Джиллиан, Элейн, Анна, Сайв, Сара, Адель, Роуз, Грейс, Джойс, Никола, Рут, Фрэнсис, Наоми, Элизабет, Сандра, Долорес, Эшлин, Шэрон, Лола, Хлоя, Хелен, Дейзи, Меган, Уна, Фан, Кэтлин.

В следующий миг я в полной мере понимаю смысл выражения «провернуть клинок в ране». Оказывается, тело сопротивляется, когда в него вонзают меч, и пытается вытолкнуть его назад. Мы не сдаемся и сильнее налегаем на рукоять.

Потом раздается вздох.

Лон мертв.

Кэтлин заходится рыданиями, ей вторит мама. Я тоже чувствую, как к глазам подступают слезы, но какая-то стена внутри меня не дает им выплеснуться наружу. Может, с потерей души я лишилась способности плакать? И теперь обречена стать маленькой серой тучкой, которая плавает по небу, но никогда не проливается дождем?

Я так сильно вжимаюсь лицом в плечо Кэтлин, что боюсь, оно отпечатается у нее на коже. А потом мы втроем идем ставить чайник. Брайан остается, чтобы надежно похоронить Лона. Для этого он притащил с собой мешок цемента.

На кухне нас ждет Кнопка. Маму зашила ему поврежденный глаз, и теперь он похож на котенка Франкенштейна. Правда, котенком его уже не назовешь, пусть до взрослого кота он еще не дорос. При виде меня Кнопка снова выгибает спину, злобно шипит и убегает.

– Он тебя ненавидит, – говорит Кэтлин. Поведение Кнопки явно ее забавляет. – Интересно, почему?

Я никому не рассказывала, как Кнопка потерял глаз. На что я была готова пойти ради Кэтлин. Не думаю, что об этом стоит говорить. Тут нечем гордиться.

– Во всем виноваты ботинки, – отвечаю я, намекая на свои грязные берцы.

– Теперь он предпочитает маму. Хотя раньше любил тебя.

Мама кивает:

– Странный котик. С чего бы ему ненавидеть Мэдди?

Она целует меня в макушку и принимается размешивать чай в круглом красном заварочнике. Прислушиваясь к ритму их голосов, я тем не менее не могу отрешиться от суровой реальности. Нет, я не думаю, что Лона стоило оставить в живых, но то, что пролилось из его раны – жидкость, которая заменяла ему кровь, но кровью не была, – теперь на наших руках. Такие вещи меняют людей. Вспомнить хотя бы Кнопку, который улепетывает от меня со всех лап. Я потеряла душу, но совесть осталась при мне и трудится за двоих. Интересно…

– Мэдлин? – окликает меня мама.

Они с Кэтлин смотрят на меня через стол с одинаковым выражением на лицах. Странно. Обычно это мы с Кэтлин служим отражением друг друга. А мама видит это каждый день. Я стараюсь отогнать мрачные мысли и присоединиться к разговору, но в глаза словно песку насыпали.

В конце концов я засыпаю. Дыхание Кэтлин щекочет мне ухо.

– Я помолюсь за тебя сегодня, – шепчет она. – Люблю тебя, Мэд.

Мама осторожно подкладывает подушку мне под голову:

– Лучше уложить ее в кровать.

– Если она проснется, ей придется идти вниз. К этой… этой женщине.

Звук шагов, щелчок выключателя.

Они уходят.

Оставляют меня одну.

Умбиликус

(Антониев огонь, жаропонижающее)

Маму приходит за мной в рассветной полутьме, когда солнце только собирается с силами, чтобы вытеснить с неба бледную луну. Мы отправляемся на поиски благословенного дерева, чтобы срезать с него ветку-другую, а затем проделать то же с деревом проклятым. Я должна также выглядывать желуди. И все, что может оказаться полезным: мертвых насекомых, перья. Особенный дождь. Когда мы вернемся, я займусь прополкой огорода, а Маму будет принимать пациентов. Если я быстро закончу со своими делами, то успею посидеть над учебниками.

Маму понемногу привлекает меня к работе с людьми. Постепенно вводит в курс дела, как она говорит. Я бы не назвала этот процесс постепенным, и ноющие мышцы служат тому подтверждением. Воздух холоден и прозрачен. Если честно, мне нравится, что дни заполнены работой. Нравится падать от усталости и все время учиться новому. Такая жизнь мне подходит. Кто бы мог подумать.

Горы подернуты туманной дымкой. Где-то там плавает в озере Уна. Интересно, думает ли она обо мне, разводя руками прохладные воды? Там она чувствует себя в безопасности. Уна пыталась со мной связаться, но я так и не перезвонила. Кэтлин еще не проснулась, и Кнопка сопит, свернувшись у нее под боком. Теперь он любит ее так же сильно, как ненавидит меня. Ее волосы, ногти и брови отрастают по миллиметру. Она много спит. Я тоже много спала до того, как моя жизнь изменилась.

И я стала работать на Маму.

Над нашими головами кружит ворон. Маму уверена, что она рассчитывает чем-нибудь поживиться. Да, Боб оказался вороной по имени Бадб. Маму хорошо ее кормит. Она не думает, что птица хранит ей верность, я придерживаюсь иного мнения. Вчера я предложила Бадб кусочек ветчины, и она сначала отлетела с ним в сторону и только потом съела.

Маму оглядывается – хочет убедиться, что я не отстала. Я киваю – воздух слишком разрежен, чтобы говорить. Маму шагает вперед, и мои короткие ноги с трудом за ней поспевают. Нужно ускориться. Семь лет. Украдкой вздыхаю. Мне не нравится думать об этом. И все-таки я здесь. И хочу все делать правильно. Хочу учиться.

До сих пор Маму по большей части рассказывала мне о травах и мазях. Об ингредиентах. Она говорит, что лучше изучать магию на практике. И все повторяет, что я не готова, что я еще слишком слаба и сперва мне нужно окрепнуть. Спасая Кэтлин, я чуть сама не лишилась жизни. По сияющей нити утекло много сил.

Иногда я вспоминаю маленькое оранжевое семечко внутри мраморного шарика. Интересно, как Маму его использует? Для чего вообще нужна чужая душа? Недостающая мерцающая частичка моего существа. Она в безопасности, и, если я буду держать ухо востро, возможно, однажды верну ее. И снова стану собой. Стану целой.

Спрятав руки в карманы, я шуршу пакетиками с солью из кафе, засохшими ягодами рябины, обломками веток. Теперь мои карманы всегда полны, а руки грязны. Я крашу ногти, чтобы спрятать пятна.

Впереди маячит спина Маму, как всегда гордая и прямая.

Я осталась наедине со своими мыслями. Впереди еще две тысячи пятьсот сорок дней одиночества. Краем глаза замечаю вспышку рыжего в зарослях утесника. Ярко-медный мех и блестящие глаза. Что-то заканчивается, что-то начинается.

Это странно, но я тоже странная.

Солнце встает. Я чувствую, что я на своем месте.

Тис

(для защиты, от яда и призраков)

Ты бежишь через лес, но силы твои на исходе. Дыхание застревает в горле. Вокруг деревья – чистые, свежие. Цепляешься взглядом за росток дуба, пробившийся сквозь землю. Юная нежная поросль, совсем как твои дочки. Двое идут за тобой. Их не остановить, но еще есть надежда спрятаться.

Ты хотел жить нормальной жизнью. Жена. Две дочки. Маленькие умницы, ее губы, твои глаза. У Кэтлин ее волосы, у Мэдди – твои. Они само совершенство. Лицом похожи на Шейлу. В твоем мире так много хорошего.

Система сдержек и противовесов.

Шаги за спиной замедляются. Ты стараешься идти как можно тише. Дуб, ясень и вяз. Чешуйки коры и листья должны помочь. Произносишь слова. Язык не слушается. Ничего не помогает. Ворон садится на землю, затем еще один. Что-то здесь не так.

Ты всегда был молчаливым. Надежным. Этим и привлек ее. Она почти сразу начала тебе доверять. Такая любовь сродни волшебству. Она растет, притягивая к себе других людей. Благодаря Шейле ты стал добрее. Все будет хорошо. Ты надеешься, что девочки не унаследуют твой дар. Очень надеешься.

В мире есть добро и зло.

Ты оборачиваешься – они нашли тебя. Юноша и старик. Юноша держит в руке что-то тяжелое и твердое. Идет к тебе.

Теперь, когда твои ноги сломаны, ты знаешь, что случится дальше. Они сделают то, что делали всегда. Ты не можешь пошевелиться. От тебя остались лишь ошметки плоти на костях. Над головой – зеленый полог листьев, кривые ветви дуба, приземистый кривобокий вяз, стройный ясень.

Старик достает книгу и принимается читать нараспев. Юноша льет на тебя какую-то жидкость.

Ты закрываешь глаза. Тебе тепло и мокро. Это похоже на обряд крещения. Ты вспоминаешь мгновения любви. Глаза и маленькие ручки. Два младенца в одной колыбели лежат, прижавшись друг к другу. Они не могут спать порознь. Крохотные ручки хватают тебя за указательные пальцы. Они сразу в тебя вцепились. Такие разные души, но что-то внутри подсказало, что ты принадлежишь им.

Юноша останавливается и долго вглядывается в твое лицо. Так долго, что его отец обрывает пение и велит ему поторапливаться.

Ты не сказал им, что они хотели узнать. Это было несложно – ты привык молчать. Не раз и не два в разговоре с Шейлой тайны так и просились на язык. Ты хотел поделиться с ней тем, что она не знала – не могла знать. Груз ее любви. Ее ореховые глаза, смотревшие на тебя.

Смотревшие на тебя.

От любви нелегко укрыться.

Ты больше ее не увидишь. Теперь ты это точно знаешь. Он наблюдает, как огонь пожирает тебя. Дуб и ясень. Тис и бук. Все они живые существа. Ты пытаешься хоть за что-то зацепиться. Земля. Кровь. Кость. Все пускаешь в дело. Все, что у тебя осталось, сливаешь в одну безупречную монету.

Ты горишь, и тебе больно, о, как тебе больно. Но эту боль тоже можно использовать. Можно направить в огонь.

Розовая плоть, красный и черный, серый и белый.

С последним вздохом ты отводишь беду от леса.

Выполняешь свой долг.

Благодарности

Идея книги «Совершенно не обязательные смерти» пришла ко мне за пачкой чипсов, которую я разделила с лучшим в мире человеком, Дирмудом О'Брайаном, и сделала мой ноябрь крайне напряженным. Я хочу поблагодарить «Бюро букв и света» за то, что сподвигли меня принять участие в писательском марафоне NaNoWriMo, а Дирмуда – за то, что любит меня после всех приключений, которые выпали на нашу долю. Хотя на стог сена я так и не запрыгнула.

Издательство Hot Key стало настоящим домом для моей истории, и за это стоит в первую очередь сказать спасибо Джорджии Мюррей. Она отнеслась к изданию этой книги с такой любовью и заботой, что благодарность моя не знает границ. Спасибо ей и Талии Бейкер, которая редактировала «Совершенно не обязательные смерти» и проявила себя настоящим знатоком языка в целом и близнецов в частности. Я безмерно благодарна Эльзе Клевер, которая нарисовала иллюстрацию для потрясающей обложки, и дизайнеру Аннеке Сендлер.

Спасибо моему агенту Клэр Уоллис – за ее проницательность, поддержку и доброту. А также за мудрость и энтузиазм. Без нее и без чудесной Лидии Сильвер «Совершенно не обязательные смерти» не стали бы такими, какими их увидели читатели. И не попали бы туда, куда попали. Моя подруга Сюзанна Кивни стала первой читательницей этой истории, и ее любовь помогла мне не сдаться на полпути. Клэр Хеннеси, чьи книги вам стоит непременно прочитать, не пожалела добрых слов и для первых набросков, и для окончательной рукописи, за что я очень ей благодарна. Сара Мария Гриффин, Дейв Радден и Грэм Тагвелл – мои любимые писатели и самые глубокие люди из всех, кого я знаю. Их вам тоже стоит почитать. Жак Мерфи читал черновик этой книги, его замечания и поддержка были просто бесценны. Ванесса Фокс-О'Луглин не пожалела своего времени, чтобы помочь мне после завершения работы над произведением. Я не единственная, к кому она пришла на помощь, а ведь она еще и сама пишет книги. Джуно Доусон поделился своими восторгами по поводу моей ведьминской истории на фестивале DeptCon, и я храню его слова, как драгоценную монету.

Мойра-Фоули Дойл, спасибо, что терпеливо слушала меня, когда я сыпала идеями, хотя даже не была уверена, что доведу дело до конца. Селин Кьернан, спасибо за колдовство последней минуты. Мелинда Сейлсбери, Грейни Клер, Мэри-Эстер Джуди, спасибо за то, что прочитали и полюбили окончательную рукопись. Это очень много значило для меня.

Я также хочу поблагодарить маму, папу, Тейга, Нану и всех Салливанов и Кингов за бесконечную поддержку, в особенности Лишу и Кьяру Кинг – за их полезные советы. Кэмерон Тейлор – за позитивный настрой и книги, «Голубей» (и прежде всего Марию Гриффин) и их чудесных птенчиков, Шивон Паркинсон – за, пожалуй, самый полезный курс по писательскому мастерству, Клуб молодежной литературы – за здравомыслие. Моих учеников – за то, что каждый день помогают мне взглянуть на мир под другим углом. Моя благодарность не знает границ. Спасибо всем, кто покупал или приносил мне книги, всем, кто работал в книжных магазинах и библиотеках, куда я заглядывала ребенком. Вы были так добры ко мне! Пожалуйста, не меняйтесь. Спасибо Ирландскому обществу детской литературы и его сердцу – организации «Детская литература Ирландии».

И наконец, спасибо Артуру Конан Дойлу, лучшему из котов. Надеюсь, ты никогда не научишься читать. Заранее прошу прощения.

1

В Ирландии парни с домами, прилегающими к дороге, считаются самыми завидными женихами. Так исторически сложилось. – Прим. пер.

2

Потин – ирландский самогон.

3

Болотное масло – жирное вещество, похожее на горный воск, которое добывают в торфяниках Ирландии.

4

Твинцест – интимные или романтические отношения между близнецами.

5

«Психо» – американский психологический хоррор 1960 года, снятый режиссером Альфредом Хичкоком по сценарию Джозефа Стефано, основанном на одноименном романе Роберта Блоха.

6

Биркенштоки – ортопедические сандалии на плоской, обычно пробковой подошве.

7

Вероятнее всего, это отсылка к роману «Джейн Эйр», главный герой которого действительно прятал на чердаке безумную жену. – Прим. пер.

8

Дикпик (сленг.) – фотография члена, разновидность секстинга.

9

Baiser (франц.) – целовать.

Content

Дейрдре Салливан
Совершенно не обязательные смерти

Жимолость (от инфлюэнции, яда и для контрацепции)

Шалфей (от лихорадки и слабости, для долголетия)

Боярышник (для здорового пищеварения и сильного сердца)

Расторопша (очищает печень)

Ракитник (от отеков, для укрощения собак)

Можжевельник (противозачаточное средство, также полезен для зубов)

Календула (для гармонии и от шрамов)

Черемуха (кора от чумы, плоды − от кровотечений)

Лавровый лист (от рака, для кожи и волос)

Полынь обыкновенная (снимает спазмы)

Осина (подстилка, топливо)

Ольха (для постановки диагноза)

Бузина (от ревматизма, гриппа, травм)

Дикая вишня (отвар черенков усмиряет боль и останавливает кровотечение)

Цикорий (выводит паразитов)

Примула (цветок святого Петра, укрепляет здоровье)

Костенец сколопендровый (от хандры и для огня)

Ромашка (от бессонницы)

Чабер ползучий (для возбуждения и пищеварения)

Кукушкин цвет (от растяжения мышц и для любовных чар)

Орегано (от боли в горле и насекомых)

Синюха лазоревая (вяжущее средство)

Первоцвет (отвар от буйства, листья от ран)

Дихантелиум скрытный (чтобы привлечь женщину к женщине)

Тысячелистник (для тех, кто ранен)

Агримония (от всех болезней, для сна и покоя)

Имбирь (от ревности и для равновесия)

Горчичное семя (чтобы разогреть тело)

Коровяк (от гриппа, подагры, головной боли)

Эритрониум (для гадания, исцеления)

Звездчатка (спасает от зуда, облегчает кашель)

Лесной орех (для вдохновения, от змей)

Наперстянка (замедляет или останавливает пульс)

Хвощ приречный (от слабых костей и болезненных месячных)

Шлемник (избавление от мелкого зла)

Черноголовка (от воспалений, волдырей, ожогов и порезов)

Зверобой (от соматоформных расстройств, легкой депрессии, синяков)

Горечавка (от глистов и синуситов)

Фиалка болотная (полоскать горло настойкой при ангине)

Морозник черный (снотворное, губителен для сердца)

Златоцвет девичий (от артрита и лихорадки, увеличивает риск истечь кровью)

Буквица лекарственная (чтобы не видеть снов)

Лаванда (для сна, от акне)

Посконник пурпурный (от лихорадки, повышенной кислотности, инфекции мочевыводящих путей)

Пижма (от боли в суставах, способствует зачатию)

Хурма (для равновесия)

Синяк обыкновенный (смешать с вином, чтобы успокоить сердце)

Крапива (подавляет рост опухолей, от гиперплазии простаты)

Мандрагора (обезболивающее, от одержимости, безумия и для любви)

Умбиликус (Антониев огонь, жаропонижающее)

Тис (для защиты, от яда и призраков)

Благодарности

1