Альберт Эйнштейн

Путевой дневник. Восточная Азия, Палестина, Испания, 1922–1923

Моим родителям Руфи Ханне Розенкранц (1928–2015) и Арнольду Розенкранцу (1923–1999), с которыми я отправлялся в мои самые первые путешествия.

Под редакцией Зеэва Розенкранца

Albert Einstein, Ze‘ev Rosenkranz

THE TRAVEL DIARIES OF ALBERT EINSTEIN:

THE FAR EAST, PALESTINE, AND SPAIN, 1922–1923

Печатается с разрешения издательства Princeton University Press при содействии литературного агентства Synopsis.

© Примечания редактора и перевод. Princeton University Press, 2018

© Исходные материалы. Hebrew University of Jerusalem, 2018

© Оформление, перевод на русский язык. ООО «Издательство АСТ», 2019

Предисловие

Я вырос в пяти минутах ходьбы от пляжа, на берегу залива в Сент-Килде, пригороде Мельбурна в Австралии. Дело было в 1960-х – начале 1970-х, когда пригород Сент-Килда все еще пользовался сомнительной репутацией – с тех пор приток жителей среднего класса частично поменял его облик. А тогда на Акланд-стрит стояли еврейские беженцы из Европы и разговаривали на языках, которых я не понимал. Мой дедушка со стороны матери, еврей англо-голландского происхождения – который сам иммигрировал в Австралию из Лондона сразу после Первой мировой войны, – обычно звал этих новых иммигрантов refs (уничижительное от английского refugees – «беженцы»).

Мой отец, уроженец Вены, любил брать меня с собой на еженедельную часовую прогулку – три мили вдоль набережной Бикенсфилд к пристани Стэйшн-пир в Мельбурнском порту, чтобы посмотреть на океанские лайнеры, которые стояли в тамошних доках. Его всегда тянуло к морю. Он родился в Вене, окруженной сушей, а в конце 1938 года бежал в Шанхай, где прожил десять лет, из которых почти четыре года провел в японской оккупации, в еврейском гетто с ужасными условиями. В конце Второй мировой войны он подружился с заезжими американскими матросами. В 1948 году, будучи убежденным сионистом, он отправился – на втором корабле с еврейскими беженцами из Шанхая – в только что созданное государство Израиль. Но и эта страна не могла удержать моего отца (который был самим воплощением Агасфера) надолго. В 1950 году он вернулся в Вену, в основном из-за ностальгии. Шесть лет спустя он уже опять плыл по морю – на этот раз в Австралию, чтобы начать там новую жизнь и заодно посмотреть на Олимпийские игры. Еще через несколько лет он встретил мою мать, которая родилась в Мельбурне. Но его «охота к перемене мест» не утихла, и когда мне было почти одиннадцать лет, мы пришли на пристань Стэйшн-пир уже как пассажиры.

Так портной-ремигрант отправился со своей семьей в четырехнедельное путешествие на итальянском корабле обратно в Европу, обогнув Мыс Доброй Надежды (Суэцкий канал все еще был заблокирован из-за Шестидневной войны). Жизнь на океанском лайнере мне показалась скучной: для «детской комнаты» я уже был слишком большой, а для взрослых развлечений – слишком маленький. Но на пароходе у меня появились друзья, и я проводил время с ними. Я все еще живо помню, как часто на корабле объявляли, что нужно перевести стрелки часов на полчаса назад, потому что, огибая земной шар, мы переходили из одной часовой зоны в другую. А еще – японский научно-фантастический фильм «Зеленая слизь», который я смотрел бесчисленное количество раз в маленьком кинотеатре на корабле. Фильм мне так нравился, что я посещал все сеансы: и на английском языке, и на итальянском.

В последующие три года мы еще два раза пересекли океан, потому что отец мой все никак не мог решить, где бы ему хотелось жить. Обстановка для его подрастающего сына была не самая стабильная, однако то, что я взрослел в двух странах, в Австралии и в Австрии, помогло мне с языками и расширило кругозор. У еврея-подростка в Вене 1970-х годов, конечно, были свои проблемы. Одной из них стали периодические антисемитские замечания нашего Klassenvorstand, классного руководителя в местной гимназии, Gymnasium. Одним из его любимых словечек было Affentürkei[1]. Я тогда понятия не имел, что выражение было антисемитским, да и вообще расистским. Ксенофобская «шутка» в Вене того времени была в том, что Восток начинался прямо на востоке Дунайского канала, где до холокоста жило большинство евреев, включая моего отца. Но это место также стало домом для других этнических групп с востока – по отношению к прежней Австро-Венгерской империи, – в основном чехов и словаков. В 1970-х оно оставалось домом для небольшой еврейской общины, но у нее появились новые соседи из Югославии и Турции.

Даже если мне очень нравились те наши долгие прогулки к Мельбурнскому порту, во взрослой жизни я бессознательно выбирал для жизни окруженные сушей города. Из Вены я переехал в Иерусалим, а затем в Пасадену, штат Калифорния. Оба города находятся в часе езды от ближайшего пляжа.

Путевые дневники Эйнштейна – пожалуй, мои самые любимые документы, им написанные. Мне всегда нравился его своеобразный стиль, его колкие замечания о личностях, которых он встретил, и яркие описания шума и суеты в портах. Только позднее я стал замечать, как тревожат меня в его дневнике некоторые строки, в которых он сделал, по сути дела, ксенофобские комментарии об увиденных людях. Я стал спрашивать себя: как этот символ гуманизма может быть автором таких пассажей?

Ответ на этот вопрос, кажется, необходимо искать в современном мире, где ненависть к другому, иному, безудержно растет. Вновь и вновь обездоленные беженцы отчаянно пытаются спастись от казней и насилия на суднах, не пригодных к плаванию, в результате чего иногда гибнут. А если выживают, оказываются приговоренными к пребыванию в лагерях для беженцев, условия в которых трудно назвать человеческими. Вновь и вновь родители исступленно пытаются оградить своих детей от опасности и отправляют их в путешествия, полные страшного риска и лишений. Вновь и вновь иноземцев винят во всех местных социальных бедах, и цементные стены с колючей проволокой, наряду с предубеждениями, отделяют их от остального мира.

В таких обстоятельствах более чем своевременно узнать, что даже человек – символ гуманитарной помощи, верховный комиссар Организации Объединенных Наций по делам беженцев, который как-то убедительности ради прибегнул к помощи плаката с фотографией Эйнштейна и прекрасной подписью: «Беженец привозит на свою новую родину не только узелок с вещами. Эйнштейн был беженцем», – также мог иметь ряд предубеждений и стереотипов о представителях других наций. Кажется, и самому Эйнштейну было порой очень трудно узнать себя в лице другого.

Пасадена, Калифорния

Октябрь 2017 года

Благодарности

Я выражаю глубокую признательность Аль Бертранду, помощнику директора издательства Princeton University Press, за его чуткое руководство и ценные советы в работе над этой книгой. Я особенно благодарен Диане Бухвальд, директору проекта «Документы Эйнштейна», за ее проницательные советы и неустанную и щедрую помощь в работе над этой книгой. Я также благодарен Питеру Докерти, бывшему директору Princeton University Press, и Юргену Ренну, одному из руководителей Института Макса Планка в Берлине, за их великодушное одобрение и мудрые замечания. Без многолетнего дружеского сотрудничества с Кристиной Нельсон, куратором отдела литературных и исторических рукописей в библиотеке Пирпонта Моргана, это издание вряд ли появилось бы на свет.

С большим удовольствием я благодарю моих дорогих коллег по проекту «Документы Эйнштейна»: Барбару Вольфф и Нурита Лифшица – за содействие в моих архивных и библиотечных изысканиях и крайне полезные советы; Денниса Лемкуля, который ободрял меня и следил, чтобы я не сделал никаких научных ошибок; Эмили де Араужу и Дженни Джеймс, которые были мне прекрасными коллегами, и Джереми Шнайдера за неоценимую помощь.

Мне принесла громадное удовольствие работа с необычайно компетентным редакторским коллективом Princeton University Press, в который входят: Терри О’Прей, помощник редактора, Крис Ферранте, дизайнер, Дмитрий Каретников, специалист по иллюстрациям, и Сид Уестмореланд, мой редактор, любящий скрупулезный труд и отличающийся замечательным профессионализмом.

Я также крайне признателен Рони Гросс и Шае Беккер, заведующим Архивом Эйнштейна, за их любезность и помощь в работе с документами и разрешении вопросов с авторскими правами, Томасу Ф. Глику за его ценные комментарии, Маюко Акаги из университета Хитоцубаcи, Анату Банину из Центрального сионистского архива, Джоан Бидер из Калифорнийского университета в Беркли, Браянне Крегль из библиотеки Принстонского университета, Шимону Диасу из Японской Академии, Лизе Гинзбург из Лос-Анджелеса, работникам издательства «Коданся» (Kodansha) в Токио, Юки Огаве из Музея истории кораблестроения и мореходства в Йокогаме (NYK Maritime Museum), Х. Оое из Университета Васэда, Мэрилин Пальмери из библиотеки при музее Моргана, хранителям коллекции карт Дэвида Рамзи, Эллен Сандберг из Архива историчских изображений имени Грейнджера, Майклу Симонсону из Института имени Лео Бека, Хидеки Сугимото из Университета Осаки, Жан-Мишелю де Таррагону из французского Института изучения Библии и библейской археологии (École Biblique) и Хуану Хосе Виллару Лихарсио из Главного архива администрации (Archivo General de la Administración) за их помощь в вопросах авторского права при публикации факсимиле и иллюстраций; Халли Шеффер и Кристин Зодроу в издательстве Princeton University Press за совместную работу над этим изданием; Джону Вейду, Дану Агулке, Бианке Риос, Бену Пересу из отдела межбиблиотечного абонемента за неустанную энергию, с которой они способствовали доставке крайне необычных документов, мною запрошенных.

Я также признателен всем тем, благодаря кому дневник Эйнштейна о его путешествии в Японию, Палестину и Испанию был впервые опубликован – в тринадцатом томе собрания документов Альберта Эйнштейна. А именно: Тильману Сауеру – за работу над прекрасными научными комментариями к дневнику, Сэйо Абико – за кропотливое исследование японских исторических источников, Ивень Ма – за любезную помощь в работе с китайскими источниками и Масако Онуки – за поддержку в работе с источниками на японском языке. В работе над настоящим изданием мне также помогали Луис Дж. Бойя, Даниан Ху, Герберт Карбач, Адан Сюс и Виктор Вей.

Хотя я и выражаю благодарность моему другу Кимберли Эйди в последнюю очередь, она ничуть не меньше: спасибо за тонкие замечания, нежную заботу и ободрение.

Историческая справка

Путешествие великолепно. Я очарован Японией и японцами, как, я уверен, были бы и вы. Больше того, подобному морскому путешествию как способу существования позавидует любой мыслитель – жизнь как в монастыре. К этому прибавьте ласковую жару у экватора. Теплая вода лениво капает с неба, с ней приходят покой и какая-то вегетативная дремота, – о чем и свидетельствует это маленькое письмо.

Альберт Эйнштейн – Нильсу Бору. Окрестности Сингапура, 10 января 1923 года

Об этом издании

Это новое издание полного собрания путевых дневников Альберта Эйнштейна – о его полугодовом путешествии, во время которого он посетил Восточную Азию, Палестину и Испанию в период с октября 1922 по март 1923 года. Факсимиле каждой страницы оригинала сопровождается переводом на английский. Обильные комментарии содержат данные о людях, организациях, местах, упомянутых в дневниковых записях, толкуют неясные ремарки, дают дополнительную информацию о событиях, описанных в дневнике, добавляют детали маршрута, о которых сам Эйнштейн в дневнике не упоминал. Хотя дневник представляет собой убедительный исторический источник, в котором Эйнштейн непосредственно записывает свои впечатления, он является по сути своей только частью головоломки. И ее нам предстоит собрать, чтобы воссоздать ход поездки. И ради прояснения картины событий я обращаюсь к публикациям в местной прессе тех стран, которые Эйнштейн посетил, и дополнительным источникам из числа личных бумаг ученого, сопутствующим поездке дипломатическим отчетам и статьям, а также позднейшим мемуарным заметкам некоторых участников. Издание также включает в себя те документы Эйнштейна, которые расширяют контекст путевого дневника: письма и открытки, отправленные во время путешествия, речи, которые он читал в различных портовых городах, и статьи, написанные под впечатлением от стран, увиденных в пути.

Этот дневник впервые увидел свет на страницах 13-го тома собрания документов Альберта Эйнштейна (The Collected Papers of Albert Einstein, далее – CPAE) в 2012 году^12. Перевод с немецкого, выполненный для 13-го тома CPAE, был пересмотрен и уточнен для настоящего издания.

Избранные места из этого дневника публиковались в переводах и раньше: часть дневника, предшествующая поездке Эйнштейна в Японию, опубликована на японском языке в 2001 году; палестинские записи вышли отдельно на иврите в 1999 году; записи об испанском отрезке путешествия появились на английском в 1988 году. Небольшой отрывок из дневника был также опубликован в 1975 году^3.

Путевой дневник

Этот дневник – один из шести путевых дневников Эйнштейна. Заметок о первом заокеанском путешествии ученого – в Америку – не существует. Точнее, мы даже не знаем, вел ли он тогда записи^4.

Остальные дневники были написаны во время поездки в Южную Америку, с марта по май 1925 года, и трех поездок в Соединенные Штаты, когда он посетил Калифорнийский технологический институт в Пасадене во время зимних семестров 1930–1931, 1931–1932 и 1932–1933 годов. Таким образом, Альберт Эйнштейн совершил пять межконтинентальных путешествий, исписав при этом шесть тетрадей: Эйнштейн использовал две записные книжки в своей последней поездке^5.

Путевой дневник, публикуемый в настоящем издании, помещается в тетради из 182 линованных страниц и занимает всего 81 страницу. За ними следуют 82 пустых листка и еще 20 страниц вычислений (19 линованных и одна нелинованная)6. Вычисления были сделаны с обратной стороны тетради (то есть в конце дневника), которую ученый перевернул вверх ногами. Вычисления не приводятся здесь.

Впервые эти записи дают нам возможность погрузиться в захватывающие подробности дорожных впечатлений Эйнштейна. Он писал ежедневно, время от времени дополняя текст зарисовками того, что ему показалось интересным, – вулканов, лодок, рыб. Он записывал и свежие впечатления от поездки, и размышления о книгах, которые читал, о людях, которых встретил, о местах, которые посетил. Кроме того, он заносил в дневник свои мысли о науке, философии, искусстве, а иногда и о происходящих в мире событиях. Стиль дневников Эйнштейна отличают любовь к деталям, неординарный взгляд на вещи и (возможно, из-за нехватки времени) почти телеграфная краткость. Его наблюдения, которые касаются людей, встреченных в поездке, чаще всего скупы – чтобы описать характер, индивидуальные особенности человека, Эйнштейну достаточно нескольких, часто иронических или резких, слов. О причинах, по которым Эйнштейн начал вести путевой дневник в этой поездке, мы можем только догадываться. Скорее всего, записи предназначались как для него самого, так и для двух его приемных дочерей Илзы и Марго, которые остались дома в Берлине^7. Однако можно с уверенностью сказать, что писал он этот дневник не для будущих поколений и не для публикации.

Судьба дневника довольно интригующая. После того как Эйнштейн принял решение не возвращаться в Германию, где в январе 1933-го к власти пришли нацисты, его зять Рудольф Кайзер, литературный критик и редактор еврейско-немецкого происхождения, перевез личные бумаги Эйнштейна (включая этот дневник) из его берлинской квартиры в посольство Франции и договорился, чтобы их переправили во Францию дипломатической почтой. Из Франции бумаги были отправлены в Принстон, штат Нью-Джерси, где Эйнштейн к тому времени поселился^8.

В завещании 1950 года Эйнштейн назначил своего верного друга Отто Натана и своего постоянного секретаря Элен Дюкас попечителями всего письменного наследия, а Натана – единственным душеприказчиком. После смерти Эйнштейна в апреле 1955 года Дюкас стала еще и первым архивариусом документального наследия ученого.

В феврале 1971 года между организацией «Наследие Альберта Эйнштейна» (Estate of Albert Einstein) и издательством Princeton University Press было подписано соглашение о редактировании и публикации записей и писем Эйнштейна. Так началась подготовка собрания документов ученого. Главным редактором проекта в 1976 году был назначен профессор физики Джон Стэчел. Год спустя стало ясно, что Отто Натан недоволен работой Стэчела. Сначала Натан предложил заменить редактора, затем – создать комиссию из трех редакторов, включая Стэчела. Когда Princeton University Press поддержало кандидатуру Стэчела как единственного редактора проекта и отвергло предложения Натана, «Наследие Альберта Эйнштейна» обратилось в суд. Поскольку стороны не могли договориться, дело дошло до арбитражного суда в Нью-Йорке весной 1980 года. В результате судья оправдал Princeton University Press. Судебный процесс и арбитраж оказались очень дорогостоящими для организации «Наследие Альберта Эйнштейна»9, поэтому попечители решили продать некоторые из личных бумаг ученого. В начале 1980-х Отто Натан поинтересовался у нью-йоркского издателя, библиофила и главы фонда своего имени Джеймса Г. Хайнемана, не захочет ли тот вдруг приобрести материалы из архивов Эйнштейна. Фонд Хайнемана ранее, в 1976 году, уже приобрел научную рукопись Эйнштейна на 35 страницах. В примечаниях к документам Натан писал, что «средства могут понадобиться на оплату судебных расходов из-за процесса против Princeton University Press, а также на предстоящие арбитражные транзакции»10.

В октябре 1980 года Фонд купил у «Наследия» три ценных эссе Эйнштейна и подарил их библиотеке имени Пирпонта Моргана в Нью-Йорке^11.

В июле 1981 года «Наследие Альберта Эйнштейна» попросило профессиональных продавцов автографов оценить несколько рукописей Эйнштейна, включая этот путевой дневник. Одна из компаний заявила, что рыночная стоимость дневника составляет 95 000 долларов, другая оценила дневник в 6500 долларов^12. В следующем месяце фонд Хайнемана приобрел дневник у «Наследия» по неизвестной цене и немедленно передал его в «Коллекцию Данни и Хетти Хейнеман» при библиотеке Пирпонта Моргана (сегодня известной как библиотека и музей имени Пирпонта Моргана), где дневник и хранится до сих пор^13.

Обстоятельства путешествия

Различные факторы повлияли на обстоятельства длительного путешествия Эйнштейна по Восточной и Средней Азии, а также Испании в конце 1922 – начале 1923 года^14. Эйнштейн впервые покинул европейский континент весной 1921 года, когда отправился в турне по Соединенным Штатам, сопровождая Хаима Вейцмана, президента Всемирной сионистской организации со штаб-квартирой в Лондоне, чтобы собрать средства на создание Еврейского университета в Иерусалиме и для укрепления связей с американским научным сообществом после Первой мировой войны^15. Не заявляя открыто, что он занят распространением своих новых воззрений – теории относительности, – после неожиданно пришедшей к нему славы в ноябре 1919 года, Эйнштейн к началу своего путешествия в Восточную Азию уже выступал с лекциями в самых разных городах Германии, а также в Цюрихе, Осло, Копенгагене, Лейдене, Праге и Вене^16. Возвращаясь из Америки, он также заехал с коротким визитом в Великобританию^17. Во время его первой послевоенной поездки в Париж в 1922 году Эйнштейн участвовал в дискуссиях на тему относительности в Коллеж де Франс и во Французском обществе философии^18.

Жест гостеприимства, который в итоге привел к поездке Эйнштейна в Восточную Азию, Палестину и Испанию, принадлежал Санэхико Ямамото, директору издательства «Кайдзося» (Kaizo-Sha) в Токио. Однако в том, что касается деталей приглашения, свидетельства расходятся. Как писал Ямамото 12 лет спустя, приглашение Эйнштейна в страну было следствием «внезапных идеологических перемен» в Японии между 1919 и 1921 годами, зримым символом которых оказался изданный в «Кайдзося» роман Тойохико Кагава, японского пацифиста-христианина и участника рабочего движения^19. Большой коммерческий успех романа принес средства, необходимые для приглашения в Японию Эйнштейна и других выдающихся мыслителей, таких как Джон Дьюи, Бертран Рассел, Маргарет Сэнгер. Во время его визита в Токио Рассела попросили назвать трех величайших людей мира, и тот якобы ответил Ямамото: «Первый – Эйнштейн, второй – Ленин. А больше никого нет». Ямамото пишет, что тогда он проконсультировался с профессором физики Китаро Нишидой и с автором научной литературы, бывшим профессором физики Джуном Ишиварой насчет относительности, после чего принял решение выделить 20 000 долларов США на визит Эйнштейна и отправил своего европейского корреспондента Кошина Муробусе к Эйнштейну в Берлин, чтобы обсудить условия^20. Однако Джун Ишивара утверждает, что Ямамото консультировался с ним самим и с Нишидой примерно за девять месяцев до приезда Рассела в Японию^21. Наконец, третий свидетель, Айдзо Йокодзеки, бывший исполнительный директор «Кайдзося», заявил, что когда Ишивара посоветовал издательскому дому пригласить Эйнштейна, они «не знали, что делать». Они посоветовались с физиком Хантаро Нагаокой в Токио, который, рекомендуя им пригласить берлинскую знаменитость, заметил, что японские университеты не имеют средств ни на то, чтобы отправлять японских студентов за границу, ни на то, чтобы пригласить ученого такого уровня в Японию^22.

Налицо некая несогласованность в том, что касается инициативы и источника приглашения. В конце сентября 1921 года Ишивара от журнала Kaizo отправил Эйнштейну предложение приехать в Японию на месяц, за что ему причиталось бы 10 000 йен (приблизительно 1300 фунтов стерлингов)23. Примерно в то же самое время Кошин Муробусе пригласил Эйнштейна на три месяца, также от имени Kaizo, и предложил ему 2000 фунтов в качестве компенсации дорожных расходов и платы за серию лекций в разных городах страны. И хотя ранее в том же году в минуты усталости Эйнштейн жаловался, что ему «осточертели эти лекции о теории вероятности»25, на этот раз он согласился.

Он думал поехать в Японию осенью 1922 года. Однако в начале ноября вдруг стал недоволен предложенными финансовыми условиями: «Японцы настоящие мошенники. Они могут убраться восвояси, мне-то что. Но на таких жалких условиях я туда не поеду»26. Вскоре он совсем отменил визит, указав на формальные расхождения в реквизитах двух приглашений как причину своего решения^27.

Однако всего лишь пять недель спустя Ямамото от имени «Кайдзося» отправил Эйнштейну официальное приглашение и контракт с такими вводными: шесть научных лекций в Токио и шесть лекций для широкой аудитории в различных городах Японии. Гонорар, который включал также расходы на разъезды и проживание, составлял 2000 фунтов^28. В середине марта 1922 года Эйнштейн признался близкому другу и коллеге Паулю Эренфесту, что он «не в состоянии противиться пению сирен Восточной Азии»29. Вскоре после этого он написал Ишиваре, что его отъезд в Японию задерживается на месяц из-за посещения ежегодной конференции Общества немецких естествоиспытателей и врачей в Лейпциге в сентябре^30. В августе Академия наук Японии приняла постановление организовать торжественное приветствие Эйнштейна, и японское правительство начало готовиться к «дружественному приему»31. Однако письмо Узуми Дои, одного из студентов самого Нагаоки в Императорском университете Токио, в котором он жестоко критиковал теорию относительности, показывает, что не всякий готов был рукоплескать Эйнштейну и оказывать ему прочие знаки почтения. Дои призывал его «вернуться к ортодоксальности, освободиться от разрушительных чар, под влияние которых [он попал], будучи молодым человеком 26 лет»32.

Во время обсуждения условий соглашения Эйнштейн частично открыл причины своего желания отправиться далеко на Восток: «Приглашение в Токио меня очень обрадовало, так как я уже давно интересуюсь народами и культурой Восточной Азии»33. Через три недели после своего приезда в Японию Эйнштейн написал статью о своих первых впечатлениях и в ней вновь заговорил о причинах, подтолкнувших его к положительному решению о поездке: «Когда от [Санэхико] Ямамото пришло приглашение в Японию, я немедленно решил отправиться в это большое путешествие, на которое уйдут месяцы. Хотя и не могу придумать никакого этому оправдания, кроме того, что я себе не простил бы, если бы шанс увидеть Японию собственными глазами был упущен. […] Для нас эта страна больше, чем все другие, окутана тайной»34.

Новость о предстоящем турне по Японии дала повод возобновить переговоры о лекциях Эйнштейна в Китае. Однако обсуждение условий буксовало, порой возникали спорные вопросы. В сентябре 1920 года Юаньпэй Цай, ректор Пекинского университета, пригласил Эйнштейна прочесть там курс лекций^35. По всей видимости, Чиа-хуа Чу, профессор геологии этого вуза, находясь с визитом в Берлинском университете, лично провел с Эйнштейном переговоры от имени Цая. По его словам, Эйнштейн пообещал, что его следующее после Америки заокеанское путешествие будет иметь целью Китай. В марте 1922 года, узнав о его предстоящем турне по Японии, Чу написал Эйнштейну, чтобы возобновить переговоры. Он сообщил физику, что китайский университет хотел бы, чтобы он задержался там на целый год. Однако посольство Китая в Берлине уведомило переговорщика о том, что сам Эйнштейн объяснил дипоматам: теперь в связи с его обязательствами перед японскими слушателями у него будет время только на двухнедельную серию лекций в Пекине^36. Эйнштейн уведомил также, что в свое время не мог согласиться то на финансовые условия, то на длительность пребывания, изначально предложенные. Но теперь, по его словам, обстоятельства изменились, так как финансовая компенсация со стороны Японии позволяла ему сдержать обещание, данное ранее, и приехать в Китай. В итоге он согласился на двухнедельный визит^37. В начале апреля Ченджу Вей (Chenzu Wei), китайский представитель в Берлине, передал от ректора Цая предложение провести курс лекций за месячное довольствие в 1000 китайских долларов (около 120 фунтов)38. Эйнштейн вновь подтвердил свою готовность читать лекции, но попросил значительно увеличить гонорар^39. В конце июля Императорский университет Пекина принял его условия^40.

Как неясна была подоплека визита в Китай, так оставалось неясным, как к Эйнштейну пришла мысль посетить Палестину. Приготовления встречающей стороны к его приезду тоже были довольно запутанны^41. Однако в отличие от предпосылок поездки в Восточную Азию финансовое вознаграждение не играло здесь такой роли. Уже в конце 1921 года после успешной поездки в Соединенные Штаты Эйнштейн, кажется, предполагал наведаться в Палестину, где смог бы сам убедиться в активной деятельности ишува, местного еврейского населения. Но Хаим Вейцман тогда решил, что «нет пока необходимости ехать в Палестину». При этом он настоятельно рекомендовал Эйнштейну отправиться во второе двухмесяное турне по Соединенным Штатам^42. О том, что Эйнштейн вновь заинтересовался идеей посетить Палестину, могут свидетельствовать документы с конца сентября 1922 года. Увидевшись с Эйнштейном в самый день отъезда последнего из Берлина в Восточную Азию, лидер немецких сионистов Курт Блюменфельд (который сыграл ключевую роль в знакомстве Эйнштейна с берлинскими сионистами) записал, что Эйнштейн принял приглашение в Палестину от Артура Руппина, директора Палестинского бюро Всемирной сионистской организации в Яффе^43. Он планировал заехать в Палестину по пути с острова Ява^44, на обратном пути в Берлин. Визит планировался короткий – десять дней. По словам Блюменфельда, Эйнштейн подчеркнул, что это короткое пребывание не должно «принимать за настоящую поездку в Палестину». По словам Эйнштейна, «надо ехать именно в Палестину, а не заезжать туда по пути в другие страны»45. Репортажи о том, что время запланированного визита сокращено, появлялись в прессе 6 октября и в течение последующих дней. Было ясно, что изначально задумывалась поездка с другим сценарием и что Эйнштейн вернется сюда «на несколько месяцев» после возвращения из Японии и Китая. Также указывали, что цель этой краткой поездки в том, «чтобы ознакомиться со здешними условиями», а «в частности, посетить Еврейский университет в Иерусалиме, где у него, вероятно, будет возможность прочитать несколько лекций»46.

Однако переписка об этой поездке между Эйнштейном, Вейцманом и служащими сионистских организаций шла параллельно с упомянутыми газетными публикациями. Похоже, Вейцман не знал о недавней встрече Эйнштейна с Блюменфельдом, так как предлагал первому: «Может быть, вы заедете в Палестину и могли бы на обратном пути изменить маршрут из Порт-Саида?» Поскольку Эйнштейн уже уехал из Берлина, его приемная дочь (и секретарь) Илза Эйнштейн ответила Вейцману, что родители и так заедут в Палестину, если только их не предупредили, что этого не надо делать ввиду каких-то чрезвычайных обстоятельств. По ее мнению, «они очень бы обрадовались», если бы Вейцман тоже оказался там в то же время. Она предположила, что они будут там в феврале. Но Вейцман должен был срочно поехать в Палестину в ноябре 1922 года, а затем отправился в продолжительное турне для сбора средств в Соединенных Штатах^47.

Через десять дней после письма Вейцмана Руппин уведомил Сионистский исполнительный комитет о том, что узнал от Блюменфельда. Эйнштейн принял приглашение и собирался приехать в Палестину в конце февраля или начале марта. Руппин считал, что этот визит может иметь «большую пропагандистскую ценность» для Всемирной сионистской организации, особенно для проекта Еврейского университета. Памятуя о прошлом опыте общения с Эйнштейном во время турне по Америке (во время которого высокий гость уклонялся от «линии партии»)48, Блюменфельд полагал, что «абсолютно необходимо», чтобы и самого Эйнштейна сопровождал Гинзбург^49, а Эльзу Эйнштейн сопровождала бы женщина, желательно Роза Гинзбург^50. Таким образом, в этой поездке чета Эйнштейнов должна была заручиться покровительством официальных «теней». Что касается университета, исполнительный комитет должен был связаться с Вейцманом и выяснить у него, «какие проекты и пояснения нужно дать профессору Эйнштейну»51. Одновременно Руппин просил Вейцмана объяснить Сионистскому исполнительному комитету, «какие планы о проекте университета следует рассматривать как официальные». Это считали важным, поскольку, как полагал Блюменфельд, если никто не даст Эйнштейну никаких директив, «существовала опасность, что он станет поддерживать бессистемные мнения, которые услышит вокруг себя, а это уменьшит пропагандистский эффект турне»52.

Переговоры Эйнштейна с испанским научным сообществом о возможном приезде начались в 1920 году. По крайней мере две попытки пригласить Эйнштейна в Испанию были предприняты до его лекционного тура в конце февраля – начале марта 1923 года. В апреле 1920 года аргентинский математик Хулио Рей Пастор пригласил его прочитать серию лекций в Мадриде и Барселоне. Эйнштейн сообщил своему близкому другу и коллеге Фрицу Габеру, что он «обязательно […] должен поехать в Испанию»53. Однако поездка не состоялась. Больше года спустя, в июле 1921 года, математик Эстебан Террадас-э-Илья пригласил Эйнштейна читать лекции в Барселонском университете во время зимнего или весеннего семестров. Однако Эйнштейн отказался – в надежде, что приедет в 1922–1923 году^54.

Буквально за несколько дней до того, как события приняли драматический оборот, совершенно поменявший контекст задуманного путешествия в Восточную Азию, Эйнштейн намекнул близкому другу Генриху Цангеру, что с учетом его недавней поездки в Париж и суматохи, вызванной его членством в международном комитете Лиги Наций по интеллектуальному сотрудничеству, он мечтает о смене декораций. Он признался, что «изнывает по одиночеству» и что путешествие в Восточную Азию означало бы «двенадцать недель покоя в открытом море»55.

Через шесть дней после этого письма Цангеру, 24 июня, министр иностранных дел Германии Вальтер Ратенау был застрелен среди бела дня на улице Берлина правыми экстремистами^56. Убийство стало поворотным пунктом в истории молодой Веймарской республики и вызвало волну протестов во многих слоях немецкого общества, за исключением ультраправых. Немедленным его итогом стали массовые забастовки, политическая обстановка накалилась, и на горизонте замаячила гражданская война. В день похорон Ратенау прошли многотысячные демонстрации в защиту республики. Обращаясь к гражданам с публичной речью в Рейхстаге, канцлер Йозеф Вирт обвинил консервативных врагов в причастности к этому преступлению. Правительство выпустило несколько декретов против националистических организаций и одновременно приняло законодательные меры для защиты республики^57.

Это жестокое убийство оказалось переломным моментом и в жизни Эйнштейна. Он и раньше с мучительной ясностью понимал, что политическая ситуация вокруг только усложняется. Убийство заставило его признать, что он, будучи евреем и видным общественным деятелем левых взглядов, буквально рисковал своей жизнью, оставаясь в Германии. В письме с соболезнованиями, адресованном матери Ратенау, Эйнштейн превозносил своего друга, имя которого войдет в историю, «не только как человека, одаренного острым умом и лидерскими способностями, но еще и как одного из великих еврейских деятелей, способного отдать жизнь, защищая этические идеалы и добиваясь мира между людьми». Физик писал: «Сам я чувствую разлуку с ним как невосполнимую утрату»58. В опубликованном памятном обращении он высказался так: «Быть идеалистом легко, когда живешь в стране эльфов[2], но Ратенау был идеалистом даже на Земле и лучше многих знал, как она пахнет». Однако он был искренним и в критике Ратенау: «Я сожалею, что он стал министром. Зная отношение подавляющего большинства образованных людей в Германии к евреям, я всегда был убежден, что еврею в общественной жизни следует вести себя с гордой сдержанностью. И все-таки я не думал, что ненависть, ослепление и неблагодарность могут зайти так далеко».

Первая жена Эйнштейна Милева Эйнштейн-Марич «пришла в ужас», услышав, что Эйнштейн был «среди людей, против которых некоторые субъекты – я не знаю, кто именно – замышляют что-то недоброе»5960. Берлинский журналист Фридрих Штернталь умолял Эйнштейна позаботиться о личной безопасности, предупредив, что «необузданная ненависть» к нему замечена в «немецких народных и подобных им кругах»61. Герман Аншютц-Кемпфе, близкий соратник и друг Эйнштейна, пригласил его погостить в Киль. Хотя приглашение не было прямо связано с убийством Ратенау, тот факт, что оно пришло буквально на следующий день после трагедии, вряд ли можно считать случайным совпадением^62. Эйнштейн согласился приехать через неделю вместе с женой и писал: «Убийство Ратенау глубоко потрясло меня и стало причиной огромного волнения. К сожалению, сомнительно, что правительство Рейха установит контроль над всеми оппозиционными элементами. Особенно ненадежной кажется армия. Старые традиции презрения к морали – служащие внешней политике и ее задачам – теперь делают свое дело внутри страны». По его мнению, проблема существовала не в одном только Берлине. Он возмущался тем, что Эрнста Толлера, известного драматурга, держат в баварской тюрьме, и горестно восклицал: «О, нация поэтов и мыслителей, что с тобой стало!»63

Это политическое убийство вернуло Эйнштейну прежнее желание покинуть Берлин навсегда^64. 11 июля он написал Марии Склодовской-Кюри, что собирается выйти из Прусской академии наук и оставить пост директора в Институте физики Общества кайзера Вильгельма, то есть удаляется из «суматошного Берлина, чтобы снова иметь возможность работать спокойно»65. Днем позже он сообщил своему другу и коллеге Максу фон Лауэ, что «официально» он уже не в Берлине, хотя физически все еще там^66. Он серьезно задумался о том, чтобы работать на Аншютца-Кемпфе на фабрике по производству гирокомпасов и купить виллу в Киле^67.

Эйнштейн передумал всего четырьмя днями позже, когда утихла паника, охватившая его сразу после убийства. «Поразмыслив спокойно», он написал, что продолжит жить в Берлине, заметив, что на фабрике в Киле для него было бы немного работы. Эльза Эйнштейн сообщала в этой связи, что убийство Ратенау было для Эйнштейна тяжелым ударом и что «у него было одно чувство – уехать отсюда, чтобы работать спокойно». Но она также была уверена, что тогда «он понял, что эта забота о покое – иллюзия. Нигде он не мог бы скрыться из виду лучше, чем здесь, в Берлине». Несмотря на это, она подтвердила, что «после поездки в Японию он [хотел] уйти с официальной должности» в Берлине^68.

Убийство изменило отношение Эйнштейна к публичности. Он решил не выступать с обращением, которое от него ждали на праздничной – в честь столетнего юбилея – конференции Общества немецких естествоиспытателей и врачей, которая должна была пройти в Лейпциге в сентябре. Своему близкому другу и коллеге Максу Планку он написал о личных угрозах, о том, что ему рекомендовали покинуть Берлин и избегать «любого появления на публике в Германии». Поскольку он был, «по их сведениям, в списке людей, за которыми охотятся националисты-убийцы». В черновике этого письма Эйнштейн прямо указывал на субъектов из числа простых немцев, которые «собираются убить» его. Он обвинял в своем положении прессу: «Вся проблема в том, что газеты слишком часто упоминали мое имя и натравили на меня этих подонков»69. Так или иначе, все было готово для продолжительного отсутствия Эйнштейна в столице Германии.

Анализ путевого дневника

В этом разделе мы попытаемся «распаковать» глубинные слои путевого дневника Эйнштейна с помощью самого текста и окружающих его исторических источников.

Особое внимание мы уделим эйнштейновскому восприятию национальных и этнических групп, с которыми он встретился во время своего путешествия, и месту, которое занимают его комментарии в контексте исторических и культурологических исследований об образе Востока и всего «восточного» для западноевропейца. Мы проанализируем ситуацию того времени в каждой стране, где побывал Эйнштейн. Также будут исследованы собственные национальные предубеждения Эйнштейна до путешествия и спектр представлений, характерных для его восприятия новых земель. Мы проследим, как он выражал эти предубеждения по ходу путешествия и менялись ли они в результате новых знакомств и встреч. Также мы обратим внимание на то, насколько эта поездка изменила его представления о самом себе – как о еврее, немце и европейце. Как сильно переменились его идеи о своем «я» и о личности другого? Как он понимал словосочетание «национальный характер»? Сравнение взглядов Эйнштейна с современными ему ориенталистскими, колониалистскими и расистскими идеями также является частью этого исследования.

Кроме того, важно понять, какое влияние оказали сами путешествия Эйнштейна на страны, которые он посетил. Что происходило в организациях и общинах в ходе и в результате его визитов? Как на его приезд реагировала пресса? Как массовые встречи с Эйнштейном формировали его образ для публики? На какие дипломатические и политические вопросы влияли его появления? Как он повлиял на разнообразные научные сообщества и какова была их восприимчивость к теории относительности? Какова была роль Эйнштейна как распространителя научного знания?

Наконец, мы рассмотрим влияние этой поездки лично на Эйнштейна, приняв во внимание характер путешествия, способ передвижения и личные впечатления от поездки. Мы увидим, какие общие заключения можно сделать о личных убеждениях, индивидуальных предрассудках и идеологических концепциях ученого.

Эйнштейн о Леванте и левантийцах

Первой областью, которую Эйнштейн посетил на пути в Восточную Азию, был Левант. Весьма вероятно, что до поездки его ассоциации с понятием «левантийский» не были положительными. В октябре 1919 года пражский сионист Хуго Бергман, который был в Сионистской организации секретарем Комитета по устройству университета, выразил беспокойство по поводу академических стандартов будущего Еврейского университета: «Мы не хотим получить подделку или приумножить число существующих в левантийском болоте университетов. Мы хотим создать хорошую высшую школу, которая несмотря на ограниченные ресурсы будет полностью отвечать всем стандартам»70. Тогда же Бергман написал статью, где выразился еще напористей: «Чего нам надлежит избегать, так это создания университета с низким niveau, левантийского университета, который ничего не привнесет в нашу богатую культуру и который ни один еврей не признает своим университетом»71. Требуя высоких академических стандартов для Еврейского университета, Бергман явно доказывал то, что доказывать не требовалось. За пару недель до его статьи Эйнштейн так высказался об образовательных стандартах в письме к своему приятелю-физику Паулю Эпштейну: «Наша задача – проследить, чтобы этот университет был на одном уровне с лучшими подобными учреждениями в Европе. В чем там нет недостатка, так это в блестящих умах»72. Вполне обоснованным будет полагать, что Эйнштейн не имел в виду университеты «в Левантийском болоте», когда говорил о «лучших подобных учреждениях в Европе». Если мы и можем сделать какой-то вывод из заявлений Эйнштейна и Бергмана, так это тот, что они определяли свою культуру как решительно европейскую.

Восприятие Эйнштейном Леванта и левантийцев претерпело значительные изменения, когда он столкнулся с реальностью. После пяти дней корабельной качки Эйнштейн прибыл в Порт-Саид, на севере Суэцкого канала. Вот описание его являения на берегу и первого контакта с местными жителями, крайне яркое и выразительное: «В гавани рой лодок с вопящими и жестикулирующими левантинцами всех мастей, которые набросились на наш корабль. Точно Преисподнюю вырвало. Уши глохнут от шума. Верхняя палуба превратилась в базар, но никто ничего не покупает. Лишь несколько красивых, спортивного телосложения, молодых предсказателей судьбы имеют успех. Бандитского вида грязные левантийцы, красивые и грациозные на вид»73.

Этот отрывок из дневника показывает как влечение, так и отвращение, которое Эйнштейн испытал при встрече с арабскими торговцами в Порт-Саиде. То, что он описывает, – провокация почти во всех смыслах этого слова. Хотя европейцы находятся на японском корабле, кажется, что местные жители Востока атакуют саму Западную цивилизацию. Это видно по языку, которым пользуется Эйнштейн: «рой», «вопящие», «набросились», «преисподнюю вырвало», «уши глохнут», «базар», «бандитского вида» и «грязные». В то же время местные люди привлекательны: «красивые и грациозные на вид».

В последующих фразах появляется подсказка, помогающая толковать восприятие этой сцены ученым: «На противоположной стороне [гавани] – стены и здания одного из тех неистовых цветов, которые часто встречаются на картинах с пейзажами тропиков». Таким образом, его восприятие действительности во многом обусловлено его зрительными (и, как мы увидим, текстовыми) ожиданиями от Востока.

Вполне в духе дуализма в физике ученый ощутил одновременного влечение и отвращение. Повстречал он также и воспитанных левантийцев. Приехав в порт Суэц в южной части канала, он пишет: «Подплывают мелкие арабские торговцы. Они сыновья пустыни, красивы, смуглы, блестящие черные глаза, манеры лучше, чем в Порт-Саиде»74. Это описание смуглых, гордых арабов вполне могло быть почерпнуто из какого-нибудь авантюрного романа XIX века, действие которого происходит на Востоке – известным немецким автором таких романов был Карл Май^75.

Когда Эйнштейн приплыл в Порт-Саид во второй раз, уже на пути в Европу из Восточной Азии, его реакция была уже не двуликой, а категорически негативной: «Город этот – настоящее место встречи иностранцев с соответствующим сбродом». Слово «сброд» (в немецком слово Gesindel также имеет значение «вредитель») можно расценить как явное проявление ксенофобии.

Эйнштейн об индийцах и сингалах

Доступные источники не дают нам информации о том, каковы были представления Эйнштейна об индийцах до его путешествия в Восточную Азию. Проведя двадцать дней в море, он встретил их в Коломбо. По нужному адресу их доставили рикши, и ученый записал, что ему было стыдно оказаться «участником такого неслыханного обращения с людьми». При этом он чувствовал свою беспомощность: «Ведь эти нищие с внешностью королей целым роем следуют за каждым иностранцем, пока тот не сдастся. Они знают, как упрашивать и молить до тех пор, пока сердце человека не дрогнет». Эти слова указывают на его веру в свергнутую аристократию. Говоря о существовании нищих на городских улицах, он называет это «примитивной жизнью» – выражение явно пренебрежительное. Он также верит, что «климат мешает им думать о прошлом или будущем более длительном, чем четверть часа» – высказывание, которое ясно показывает и географический детерминизм Эйнштейна, и его убежденность в том, что индийцы интеллектуально неполноценны. Он лаконично отмечает, что местные «живут в чрезвычайной грязи и сильной вони, прямо на земле», и полагает, что им много не нужно: они «делают мало и нуждаются в малом. Простой экономический цикл жизни». Он считает, что их стесненные условия «лишают индивидуума хоть сколько-нибудь достойного существования». Он ставит их в пример шумным левантийцам, которых видел в Порт-Саиде: «Ни грубости, ни рыночного гама, только плывут по течению, спокойно, снисходительно, и даже не без некоторого легкомыслия». То, что он считает стоицизмом индийцев, предопределено географически: «Разве не стали бы мы в этом климате такими же, как индийцы?»77 Это показывает двойственность его отношения к местному народу: он в известной степени сочувствует их тяжелой доле, но при этом относится критически к тому, чем они стали из-за всех своих лишений.

На обратном пути Эйнштейн вновь посещает Коломбо. На этот раз описания Эйнштейна категорически негативны. Он подчеркивает назойливость местных жителей. Один из рикшей «был совершенно голый, примитивный человек». Он пишет, вернувшись после краткой однодневной поездки обратно в Коломбо: «Рикши-кули набросились на нас»78. Как мы видим, здесь европейская культура Эйнштейна символически вновь была атакована. К тому же слова «примитивный» и «кули» указывают на его чувство превосходства.

Эйнштейн о Китае и китайцах

В отличие от ситуации с источниками, которые касаются отношения Эйнштейна к индийцам до путешествия, у нас есть несколько примеров того, как он высказывался тогда о китайцах. Любопытно, что в течение практически одного месяца Эйнштейн отозвался о китайцах два раза: один раз исключительно хорошо, а второй раз довольно негативно. В одном из первых своих комментариев насчет своего интереса к еврейскому вопросу и деятельности сионистов в Палестине он отметил в марте 1919 года: «Меня чрезвычайно радует появление еврейского государства в Палестине. Мне кажется, наше племя действительно более симпатичное (или, по крайней мере, менее жестокое), чем эти ужасные европейцы. Возможно, ситуация только улучшится, если останутся одни китайцы, а они называют всех европейцев одним собирательным словом: бандиты^79.

Однако в следующем месяце он пишет своему другу Эмилю Зюрхеру в Цюрихе о России, которую грабят «лидеры воровских банд». По мнению Эйнштейна «эти банды в основном состоят из китайцев. Хорошенькие же перспективы и для нас тоже!»80. В этом можно увидеть опасение, что китайцы могут затем захватить Европу.

В конце 1919 года следует еще одно заявление о китайцах: «Мой друг [Мишель] Бессо возвращается в Патентное бюро. Бедняга слишком отдаляется от животных – сплошные представления и никакой воли, просто воплощенный идеал Будды. Я это особенно хорошо понял позавчера вечером, когда провел время с несколькими утонченными китайцами. Они не знают, что такое наша одержимость целью и практичностью. Тем хуже для них и для Китайской Стены!»81 Это интересное, но довольно двусмысленное предложение. С одной стороны, Эйнштейн, кажется, восхищается положительными результатами буддистского отношения к жизни. С другой стороны, не похоже, что он верит в уместность такого отношения на Западе, и, кажется, он подразумевает, что отсутствие целей и практичности в конце концов приведет к упадку этой цивилизации.

Через несколько недель после его первой встречи с жителями Востока в Леванте Эйнштейн приехал в Сингапур, где увидел совершенно другой тип азиата.

Хотя прежде всего он был занят сбором средств для Еврейского университета во время встреч с Манассией Мейером, лидером еврейской общины, во время своего короткого визита в Сингапур Эйнштейн все-таки находит время прокомментировать, как живут местные китайцы. Между двумя приемами, организованными Мейером в его честь, он пишет: «затем мы поехали через Китайский квартал (замечательное столпотворение, но не успели посмотреть, только понюхать)»82. В этом опять-таки пример, как органы чувств Эйнштейна подвергаются испытанию во время встречи с местной цивилизацией. На следующий день он записывает свои общие впечатления. Он находит, что «китайцы по своему усердию, бережливости и обилию потомства, возможно, оставят далеко позади все остальные народы. Сингапур почти весь у них в руках. Китайские торговцы пользуются глубоким уважением, куда большим, чем японцы, которые слывут ненадежными»83. Как и в 1919 году, Эйнштейн озабочен демографическими последствиями рождаемости в Китае. И слова «почти весь у них в руках» указывают на то, что он почувствовал угрозу их господства.

Через неделю он приезжает в Гонконг и снова встречается с местными китайскими жителями. Здесь записи варьируют от выражения большой тревоги за китайцев, живущих в бедственном положении, до определенной степени дегуманизации. Сначала он сочувствует «замученным людям, мужчинам и женщинам, которые должны тесать камни и таскать их за пять центов в день». Так «наказывает китайцев за плодовитость жестокий, бездушный механизм их экономики». По мнению Эйнштейна, «они, по своей тупости, даже этого не замечают, но зрелище печальное». Таким образом, несмотря на сочувствие, похожее на то, какое возникает при виде жестокого обращения с животным, он, кажется, отказывает им в полном человеческом статусе. Это становится еще более очевидным в другой записи, когда он посещает материк: «Трудолюбивые, грязные, тупые люди. Очень шаблонные дома, балконы как ячейки улья, все постройки однотипные и лепятся друг к другу. За гаванью одни только закусочные, перед которыми китайцы сидят не на скамейках, когда едят, а на корточках, как делают европейцы, когда им надо в лесу присесть по нужде. Все это происходит очень тихо и спокойно. Даже дети вялы и выглядят тупыми». И затем Эйнштейн формулирует расовую (если не расистскую) проблему того, что видел: «Грустно будет, если эти китайцы вытеснят все остальные расы. Для таких, как мы, даже думать об этом – неописуемая скука»84. Кажется ясным, что Эйнштейн до известного предела поверил в распространявшуюся в то время фобию «желтой угрозы». Самое занятное, что этот его вывод похож на тот, который он сделал в апреле 1919 года, то есть тремя годами ранее, и при этом противоречит его высказыванию за месяц до путешествия, когда он как будто желал, чтобы «ужасные европейцы» исчезли, а остались бы только китайцы.

Во время своего пребывания в Гонконге Эйнштейн постоянно замечает красоту природы, которая для него находится в разительном противоречии с унылыми домами китайских жителей. Оказавшись на Пике, самой высокой точке Гонконга, Эйнштейн отмечает «великолепный вид». Он замечает, что на фуникулере существует сегрегация: европейцы едут отдельно от китайцев, но в дневнике никак не комментирует эту дискриминацию.

В дополнительной дневниковой записи Эйнштейн цитирует слова португальских учителей, которые «заявляют, что китайцев невозможно научить мыслить логически и что особенно бездарны они в математике». Он никак не оспаривает это заявление. К этой ксенофобии он тут же добавляет внушительную порцию женоненавистничества: «Я заметил, как мало различаются здесь мужчины и женщины; не понимаю, какие такие роковые чары китайских женщин заставляют их мужчин терять голову до того, что они уже не в состоянии противиться сокрушающему блаженству продолжения рода»85.

Следующая встреча Эйнштейна с китайцами случилась в Шанхае несколько дней спустя. Резкие, бесчеловечные комментарии продолжаются: он находит китайские похороны «на наш вкус варварскими», китайский район с его «узкими улочками» «кишит пешеходами», «в воздухе зловоние, разнообразное до бесконечности». Он продолжает: «Даже те, кто работает как лошадь, как будто никогда не страдают от этого сознательно. Особая нация, похожа на стадо […]». Но от всего этого есть спасение: когда от китайского обеда у него случается проблема с желудком, он стремится в «тихую гавань (в буквальном смысле)», к супружеской чете образованных немцев. При посещении деревни он делает еще несколько бесчеловечных комментариев о местных жителях: «Внимательно осмотрели храм. Люди, что живут рядом с ним, кажется, равнодушны к его красоте»86. Поскольку Эйнштейн никак не мог знать, что именно думают обитатели деревни, ясно, что это только его мысленное представление.

На обратном пути он посещает Шанхай, где вновь использует большинство уже упомянутых предвзятых национальных характеристик. Однако он также отмечает: «Все в один голос хвалят китайца, но это касается и его интеллектуальной слабости в бизнесе»87.

Ясно, что восприятие китайцев Эйнштейном полно противоречий: он сочувствует их несчастной судьбе, но также и отказывает им в человеческих качествах, как то показывает целая серия шокирующих замечаний. Похоже, он также беспокоится, как бы они не вытеснили все другие народы.

Исследования западного восприятия Китая и китайцев показывают, что впечатления Эйнштейна и его стереотипы совпадают с негативным восприятием китайцев, которое распространилось на Западе с 1850-х годов: многие видели в них воплощение бескультурья, варварства, жестокости и мракобесия, а потому считали, что их отличают грязь, смрад, нищета и убожество, суеверия^88. Точно так же, как описывает это Эйнштейн, западные представления касались резкого контраста между поразительными пейзажами и отвратительными условиями жизни в городах и деревнях^89. Интересно, однако, что сразу после Первой мировой войны (то есть незадолго до того, как Эйнштейн увидел все своими глазами) на Западе стали появляться положительные отзывы о китайцах. Варварство великой войны заставило некоторых интеллектуалов пересмотреть свое отношение к восточным идеям^90.

Несостоявшаяся поездка в Китай

Как говорилось ранее, Эйнштейн собирался приехать в Пекин на две недели и провести там серию лекций. Однако еще до его отъезда из Европы политические пертурбации в Китае ослабили желание Эйнштейна выполнить этот план. Он все еще рассчитывал на возможность провести две или три недели в Китае, выступить с лекциями как в Пекине, так и в других приморских городах^91. Однако во время пребывания Эйнштейна в Японии его лекционное турне в Китае отменилось в силу серьезных недопониманий^92. В начале декабря, когда Эйнштейн уже провел в Японии немало времени, пекинский ректор Кай спросил Эйнштейна, когда тот намерен приехать, c энтузиазмом добавив: «весь Китай готов принять вас с распростертыми объятиями»93. Через две недели Эйнштейн ответил, что несмотря на его огромное желание и формальные обещания, сделанные ранее, он уже не может принять приглашение. Он заявил, что, напрасно прождав целых пять недель какого-либо сообщения из Пекина, он решил, что никто больше не хочет, чтобы он приезжал. Эйнштейн выразил надежду, что это «грустное недопонимание» будет исправлено в будущем^94.

Эйнштейн о Японии и японцах

В отличие от редких встреч Эйнштейна с китайцами до его путешествия в Восточную Азию, к тому времени, как он отправился в путь, у него уже завязалось несколько чрезвычайно важных для него знакомств с учеными из Японии. Скорее всего, самое первое знакомство было со студентом-физиком Аяо Куваки в Берне, и состоялось оно в марте 1909 года^95. Годом позже Эйнштейн похвалил статью об относительности, которая касалась пондеромоторных сил и была написана японским физиком Джуном Ишиварой. Эйнштейн заявил, что «это […] единственная работа по данной теме, которая имеет смысл»96. Десять лет спустя Эйнштейн сказал, что ему было «чрезвычайно приятно», что Куваки (который к тому времени стал профессором физики) перевел его научно-популярную книгу об относительности: «Я до сих пор вспоминаю ваше пребывание в Берне, особенно потому, что вы были первым японцем и вообще первым азиатом, с которым я познакомился. Вы поразили меня тогда вашими прекрасными теоретическими знаниями»97. Перед отъездом в Восточную Азию почти вся корреспонденция Эйнштейна с японцами была связана с приглашением «Кайдзо», о котором говорилось выше. Не стоит, однако, забывать, что в какой-то момент переговоров Эйнштейн назвал японцев «настоящими мошенниками», когда был расстроен финансовыми условиями контракта^98. Вскоре после этого он пожаловался Эльзе: «Похоже, что я останусь в Берлине надолго, потому что проклятые японцы сначала пересолили мой суп, а потом разбавили его водой»99. Впрочем, как отмечалось ранее, несогласия насчет гонорара за поездку в конце концов были преодолены.

Теперь давайте посмотрим на систему представлений о Японии, которая была у Эйнштейна до поездки. Как мы уже видели, тяга Эйнштейна к восточному оказалась одной из причин того, что он принял приглашение в Японию. Как отмечают исследователи западных представлений о Японии, это «увлечение Востоком» было важным фактором путешествий в Японию^100. Особенно это проявилось после Всемирной выставки в Париже в 1900 году, благодаря которой японский стиль стал моден на Западе. Крайнее увлечение японской культурой и обычаями назвали «японизмом»101. Впрочем, интерес Эйнштейна к Японии имеет, вероятно, и более экзотические (и причудливые) источники. В своих интервью во время поездки он упомянул влияние работ греко-ирландского писателя и журналиста Лафкадио Херна (который натурализовался в Японии в 1896 году) на свои представления о Японии до того, как сам туда приехал. Эйнштейн говорил, что после очерков Херна из «страны Лилипутов» он думал о Японии «в сказочных выражениях: с маленькими домиками и гномиками»102. В статье о своих впечатлениях о Японии, написанной через три недели после своего приезда туда, Эйнштейн также упомянул чувство тайны, которое он в целом чувствовал, когда дело касалось Японии: «Мы и у себя дома видим много японцев, которые живут одиноко, учатся усердно, улыбаются дружелюбно. И никто не может узнать, какие чувства живут за этой осторожной улыбкой». В этой статье Эйнштейн признается: «Все, что я знал о Японии раньше, не могло мне ее объяснить»103.

Япония, по которой путешествовал Эйнштейн в конце 1922 года, переживала радикальные политические, социальные и культурные перемены. Эпоха Тайсё, которая началась в 1912 году, была «периодом, когда интернационализм, космополитизм, секуляризм и демократизация, казалось, заменили собой призывы к замкнутости» предыдущей эпохи Мейдзи, в которой страна была занята прежде всего созданием нации^104. Годы после Первой мировой войны были временем индустриализации и модернизации Японии. Европа и Америка начали влиять на японскую культуру. Появлялись новые, западно ориентированные интеллектуалы. Христианство, лейборизм, радикальные идеи привели к тому, что возникли движения за права женщин и рабочих, студенческое движение. Иностранные ученые приезжали сюда на долгий срок и стали выходить первые научные журналы^105. Вместе с зарождением духа либерализма в эпоху Тайсё присутствовал и скрытый политический террор: за год до приезда Эйнштейна случилось умышленное убийство премьер-министра Хара Кей. Началось развитие программ социального здравоохранения. Дух демократии выражался в «демократической империи»: внешняя политика империи поддерживалась основными политическими партиями, и различие было не между теми, кто за или против империи, а скорее между империалистами «медленного» или «быстрого» пути развития^106.

Как же изменились представления Эйнштейна о Японии и японцах после его встреч с японцами на борту корабля и позже, уже в самой стране^107?

Контраст с его грубыми высказываниями о китайцах поразительный: восприятие японского едва ли может быть более позитивным. Эйнштейн записывает свои первые впечатления об отдельных японцах в первый день своего морского путешествия: «Он (японец) не проблематичен, […] дружелюбно выполняет социальные обязанности, которые выпадают на его долю, без претензий и гордясь своим обществом и своей нацией. […] Он безличен, но при этом не замкнут в себе; как существо прежде всего общественное, он, кажется, не имеет никаких индивидуальных черт, о которых ему надо было бы молчать и секретничать»108. Несмотря на то, что это положительное описание, Эйнштейн, кажется, видит японца не полностью человеком – он явно воспринимает их индивидуальность как не совсем развитую. Его первая запись о японских женщинах почти карикатурна: «Японки расползлись вокруг [по палубе] с детьми. Вид у них нарядный, удивленный, почти <схематичный> стилизованный. Черноглазые, черноволосые, большеголовые, семенят»109. После трех недель плавания Эйнштейн, кажется, еще не нашел ключа к таинственному характеру его японских спутников: «Японцы очень патриотичны. Странные ребята, чье государство – в то же время их религия»110. Его первые опыты прослушивания японской музыки усиливают ощущение чужеземного: он находит эту музыку «очень чужой», а от их пения у него «кружится голова»111.

По приезде в Японию он немедленно приходит в восторг по поводу окружающих его пейзажей. Первым городом, который он видит, становится Киото с его «волшебно освещенными улицами». Это впечатление представляет собой резкий контраст с его глубоким презрением к китайским городам, которые он только что посетил. Его захватывает «удивительная древняя японская архитектура». Школьники «очаровательны», школы «прекрасны», виды «великолепны». И «маленькие домики и гномики» из историй Херна действительно существуют! Он немедленно замечает «хорошенькие маленькие домики» и «грациозных человечков», которые «цокают – клик-клак – по улице». Эйнштейн обожает чистоту, порядок и сдержанные манеры, которые он встречает в Японии. Он находит, что «японцы ненавязчивы, порядочны, вообще очень привлекательны», таким образом воспринимая и так определяя их национальные характеристики^112.

Когда он путешествует до города Никко вместе с Санэхико Ямамото, сотрудником издательства «Кайдзося», Морикацу Инагаки и карикатуристом Иппеи Окамото, он, похоже, проникается к ним глубокой симпатией и видит в каждом из них настоящую личность. Когда ему нужно вести переговоры с Немецким обществом в Кобе, он признается: «Вообще-то в Японии я куда больше предпочитаю общество японцев»113. Затем, уже как гость, он, кажется, еще больше очарован японскими хозяевами.

Несмотря на все это восхищение, вслед за беседой на тему «Японское представление о мире до контактов с Европой», он не может понять пресловутое отсутствие у них научного любопытства. Он делает далеко идущий вывод: «Интеллектуальные нужды этой страны кажутся меньше, чем художественные – естественная к тому предрасположенность?»114 Спрашивая себя, не обуславливаются ли якобы меньшие, по сравнению с Западом, интеллектуальные способности генетически, Эйнштейн дает нам понять, что для него существует разница в интеллектуальных способностях у представителей разных наций.

После трех недель, которые он провел в Японии, Эйнштейн наконец использует слово «уютный» (gemütlich), чтобы описать отношения со своими японскими хозяевами^115. До этого момента «уютный» применялось им почти исключительно по отношению к его европейским приятелям, преимущественно немцам. Теперь он как будто «очеловечивает» японцев куда больше, чем во время его первых контактов с ними, когда он описывает их просто карикатурно. Чуть позже он хвалит полное отсутствие «цинизма или даже скептицизма» у принимающих его японцев. Затем он пишет то, что можно читать как объяснение в любви к Японии и ее народу: «Чисты душой, как ни один другой народ. Нужно любить эту страну и восхищаться ею»116. Неделей позже он пишет своим сыновьям: «Японцы мне действительно нравятся, и, кстати, больше, чем все народы, которые я повидал до сих пор: они спокойны, скромны, умны, ценят искусство, тактичны, ничего ради внешнего вида, а все ради внутренней сути»117. В своей статье о впечатлениях от Японии Эйнштейн говорит о главных различиях, которые он видит между европейцами и японцами. Семейные связи кажутся ему гораздо прочнее в Японии, а традиция не показывать свои чувства, по его мнению, помогает японцам жить в одном доме даже тем, у кого нет «эмоциональной гармонии». Он решительно отрицает идею, что это может привести «к внутреннему оскудению». Даже если он не в состоянии понять изнутри японское мышление, Эйнштейн верит, что он может проникнуть внутрь души японского народа через искусство. «И в этой области я не перестаю удивляться и восхищаться. Природа и люди как будто объединились, чтобы донести до нас единый стиль, какого нигде больше не встретишь. Все, что действительно берет начало в этой стране, изящно и радостно, это не абстрактная метафизика, а всегда тесная связь с тем, что доступно в природе»118. Согласно мнению историков, в значительной степени эти комментарии Эйнштейна соответствуют современным ему западным представлениям о Японии. Например, главные особенности японского искусства для западного человека – «простота, функциональность, минимализм». В японце видят человека, отличающегося своей «любовью к природе» и живущего «в гармонии с природой». Японский сад – квинтэссенция того, как может быть выражена «идея гармонии и особого японского родства с естественной природой»119. Любопытно, что эти представления не учитывают, что «множество знаменитых садов было создано в эпоху войн или социальных потрясений»120. Больше того, японцам в целом свойственно двойственное отношение к природе^121. Впечатления Эйнштейна от японских женщин – одни из самых противоречивых. На ужине со «множеством гейш» он находит танцы «очень молодых» танцовщиц и «очень выразительные, чувственные лица» старших гейш «незабываемыми». Намекая, что их с Эльзой «вежливо отпустили», потому что должна начаться «вторая, более вольная, часть вечера», Эйнштейн подразумевает, что в этой второй части будет куда больше флирта и алкоголя. Намек подтверждается следующей фразой, о его беседе с Инагаки «о гейшах, морали и прочем»122. Придерживается ли Эйнштейн обычного европейского заблуждения, в котором гейши считаются проститутками, из дневника непонятно.

Другая сторона спектра: его идеализация порядочной японской женщины. В конце своего визита Эйнштейн относится к ней как к «созданию-цветку»123 и, таким образом, мы видим, что его изначальное карикатурное восприятие здешних женщин не претерпело сильных изменений и все еще сосредоточено на их внешнем виде. В его прощальном письме к Йоши Ямамото, жене президента «Кайдзося», он описывает свое чрезвычайно идеализированное представление о японских женщинах и японской семье: «Вы всегда будете олицетворять для меня идеальную форму японской женственности. Спокойная, веселая […] вы – душа своего дома, который похож на ювелирный футляр, в котором, как драгоценности, живут ваши очаровательные маленькие дети. В вас я вижу душу вашего народа и воплощение его древней культуры, прежде всего стремящейся к изяществу и красоте»124.

Таким образом, Эйнштейн одновременно воспринимает порядочную японскую женщину как украшение и как олицетворение души народа. Это может иметь смысл, только если он считает, что орнаментальная природа японской культуры и общества и есть его первостепенная черта. В какой-то степени полярные представления Эйнштейна о японской женщине вполне укладываются в западный противоречивый стереотип о восточной женщине: хрупкая, декоративная Мадам Баттерфляй и восточная «роковая женщина», Леди Дракон^125.

Эйнштейн не перестает восхищаться японским искусством и видит в нем отражение «японской души»126. Японский театр он находит «отчасти очень экзотичным»127. При этом, признавая, что изумлен японской музыкой, он все-таки относится к ней весьма критично и отказывает ей в праве называться «крупной формой высшего искусства». Он находит, что живопись и резьба по дереву являются высшими формами искусства Японии. Больше всего в японском художнике Эйнштейн восхищается тем, что тот «любит ясность и чистые линии больше всего остального. Живопись воспринимается прежде всего как выражение общего целого»128.

Отношение Эйнштейна к тому, что Япония заимствует западную культуру, противоречиво. Принимая то, что «японец справедливо восхищается интеллектуальными достижениями Запада, идеализирует науки, в которые и погружается с большим успехом», он предупреждает, что японцу нельзя забывать «те замечательные качества, которые дают ему превосходство над Западом – художественное моделирование жизни, скромность и непритязательность в его личных нуждах, чистоту и спокойствие японской души»129. В этом точка зрения Эйнштейна сходна с мнением других западных путешественников о Японии. Историки, изучающие путешествия в Японию, объясняют сопротивление некоторых из них вестернизации или модернизации страны тем, «что это ослабляет ее “экзотическую”, местную “инаковость”»130.

Мы можем заключить, что представления Эйнштейна о Японии прошли довольно сильную трансформацию за шесть недель его пребывания там. Становится несомненным явное несоответствие между его образом Японии до поездки и действительностью, с которой он столкнулся, когда сел на корабль и, конечно, когда приехал в страну. Его взгляды значительно эволюционировали и во время всего путешествия. Он обрел большее понимание законов японского общества и культуры и, по мере того, как длилось путешествие, все больше относился к принимающим его японцам, как к людям. Так же, как и его мнение о китайцах, множество идей Эйнштейна о японцах совпадают с современными ему представлениями о них на Западе: восхищение японским искусством, архитектурой, понимание уникальной близости японца к природе, значение коллективного и растворение в нем индивидуального. Были, однако, и менее положительные стереотипы: японцы воспринимались на Западе как народ клановый, поощряющий нечестную конкуренцию, двуличный и агрессивный^131. Речи Эйнштейна тоже противоречивы: он одновременно восхищается ими и снисходительно смотрит на них, особенно в том, что касается их якобы меньших интеллектуальных способностей.

Влияние поездки на ситуацию в Германии

20 декабря мирное странствие Эйнштейна по Хиросимскому заливу, во время которого он любовался горами и храмами, было неожиданно прервано телеграммой от немецкого посла Вильгельма Зольфа из Токио. Его поездка по Японии внезапно привела к политическим противоречиям в Германии. Зольф сообщил в министерство иностранных дел, соединить абзац в Japan Advertiser появился репортаж, в котором говорилось, что в Берлине немецко-еврейский журналист и критик Максимилиан Гарден свидетельствовал на суде во время процесса над его потенциальными убийцами что «профессор Эйнштейн уехал в Японию, потому что в Германии не считает себя в безопасности»132. Зольф боялся, что эта информация может навредить «чрезвычайно благотворному эффекту, произведенному приездом Эйнштейна на немецкий вопрос», и просил у Эйнштейна разрешения опровергнуть эти слухи телеграммой^133. В своем ответе Эйнштейн подтвердил, что его жизнь оказалась под угрозой после убийства Ратенау. При всей «тоске по Восточной Азии», которая сыграла значительную роль в том, что он принял приглашение посетить Японию, «нужда на какое-то время покинуть нашу родину, где обстановка стала напряженной» тоже стала фактором, повлиявшим на его решение^134.

Восприятие Эйнштейном Палестины

Палестина, в которую Эйнштейн приехал 2 февраля 1923 года, переживала множество перемен в самых различных областях. Британское мандатное управление началось в Палестине всего за два с половиной года до его поездки: сэр Герберт Сэмюэл был назначен верховным комиссаром в июле 1920 года. Еврейская иммиграция после Первой мировой войны усилилась – эта «третья алия» (то есть волна иммиграции) состояла преимущественно из выходцев Восточной Европы. Во время визита Эйнштейна еврейское население насчитывало 86 000 человек, при том что число населения (в подавляющем большинстве арабского) в целом было примерно 600 000 человек. Политическая обстановка того времени была напряженной: в начале мая 1921 года в Яффе со стороны арабских жителей прошли нападения на еврейских жителей, и подавление мятежей со стороны властей Британского мандата привело к смерти 47 евреев и 48 арабов. В июне 1922 года была выпущена Белая Книга Черчилля, которая подтвердила Декларацию Бальфура и в то же время объявила, что еврейская иммиграция будет ограничена, чтобы успокоить арабское население. Третья алия также привела к значительному увеличению количества сельскохозяйственных участков. К тому же были заложены основы индустриализации и электрификации Палестины. В трех крупнейших городах страны начала формироваться современная городская структура. Были сделаны значительные достижения в развитии автономных общин, ишувов. Экономические условия в стране вследствие Первой мировой войны были ужасными. Еврейский сектор экономики не мог обеспечить работой все еврейское население или новых иммигрантов^135.

Исследователи связей с Ближним Востоком задаются вопросом, были ли приезжающие в Палестину «носителями ценностей того общества, которое они покинули» или же они «принимали местные обычаи и привычки без критицизма»136. В том же ключе исследователи немецко-еврейских миграционных связей с Палестиной подчеркивают, что путешествия в данном случае нужно рассматривать «на двойном фоне»: «социальная и культурная ситуация немецкоговорящего еврейства и состояние еврейского населения в Палестине». Можно сказать, что люди приезжали в эту страну с предыдеями, которые затем подтверждались или опровергались самой реальностью, в которую они попадали, а были и такие, которые не обращали внимания на реальность и «накладывали свои идеальные представления на палестинский народ»137.

Приезд сионистов в Палестину также рассматривается в более широком контексте культурных споров об ориентализме и множестве (подчас конфликтующих друг с другом) концепций «Востока». Поскольку Палестина лежит на Востоке и основана была большей частью иммигрантами из Восточной Европы, сионисты должны были бороться с европейским восприятием Востока и Восточной Европы как «с двойным противовесом западной, или европейской, цивилизации». Для некоторых сионистов, которые верили в «культурную миссию» европейцев, Восток был «отсталой областью», «в которую нужно привнести западную цивилизацию». Для других отношения сионистов с Востоком нужно было строить совершенно по-другому, чем это делали колониальные европейские власти^138. В свете таких исследований появляются новые вопросы: каким образом восприятие Эйнштейном всего, что он видел в Палестине, определялось его идейными ценностями и убеждениями и влияла ли каким-то образом на последние сама его поездка? Насколько значимой была эта страна для Эйнштейна? Через какую призму он воспринимал ее действительность? Воспринимал ли он ее как отсталую страну, в которую нужно привнести европейскую культуру, или же поддерживал тех сионистов, которые верили, что их задача фундаментально иная, чем у европейских колониалистов?

Первые записи в дневнике Эйнштейна о Палестине немедленно свидетельствуют о том, что он попал на землю, пейзаж которой очень непривычен для глаз уроженца центральной Европы. В его первый приезд он отмечает: «плоские равнины с очень скудной растительностью, […] оливами, кактусами, апельсиновыми деревьями»139. Во время своей прогулки по старому городу Иерусалима он равно поражен и красотой, и нищетой. Эйнштейновское восприятие традиционного, благочестивого иудейского сообщества, старого ишува – решительно негативное: «Потом спустились к стене храма (Стене Плача), где тупая этническая братия громко молилась, повернувшись лицом к стене, качаясь телом туда-сюда, точно маятник»140. Возможно, такое негативное восприятие ультраортодоксальных иудеев могло возникнуть из его детских представлений о жизни неассимилированного иудейства, а также, возможно, из сионистских представлений о старом ишуве^141. Разительный контраст этому негативному представлению о старом ишуве представляют собой его чрезвычайно положительные взгляды на современную еврейскую общину в Палестине, на новый ишув. Он восхищался динамичным предпринимательским духом в новом ишуве и уровнем его градостроительства, чему самым ярким примером стал быстрый рост первого полностью еврейского города – Тель-Авива.

Одной из причин этого, судя по всему, безграничного энтузиазма Эйнштейна по поводу нового ишува, было, возможно, то, что сионисты, принимающие его, не показывали ему никаких внутренних конфликтов в общине. Несмотря на то, что он посетил частные, кооперативные и коллективные хозяйства, он, кажется, не был в курсе серьезного разногласия между частными собственниками сельских хозяйств (мошавот) и пионерами-поселенцами (гехалуц) в кибуцах по поводу «еврейского труда». Дело было в том, что обычно частные сельские хозяйства нанимали арабских рабочих, а кибуцы хотели, чтобы те нанимали только евреев^142.

В отличие от внутренних разногласий в ишуве, которые от Эйнштейна скрывали, зарождающийся национальный конфликт между евреями и арабами в Палестине был хорошо ему известен. Приезд Эйнштейна произошел меньше чем два года спустя после жестоких бунтов в арабском городе Яффе. Однако во всех своих записях он преуменьшает потенциальную взрывоопасность ситуации. Первое впечатление Эйнштейна об арабских жителях Палестины показывает его идеалистическое (и несколько снисходительное) представление о них: «Невероятное очарование этого сурового, монументального пейзажа с его темными, прекрасными сынами Аравии в лохмотьях»143.

Во время самой поездки число прямых контактов Эйнштейна с представителями арабского сообщества было ограничено. Он встретился только с его умеренными представителями: с мэром Иерусалима Рарибом аль-Нашашиби, несколькими видными деятелями в Галилее и арабским писателем Асисом Дометом, который был довольно маргинальным представителем местного арабского сообщества. В том, что национальная обстановка в области напряженная, Эйнштейн, кажется, винит как арабов, так и евреев: «в основном сложности создает интеллигенция – и при этом интеллигенция не только арабская»144.

Эйнштейн, возможно, сделал ряд не таких положительных высказываний об арабском населении во время своего пребывания в Хайфе. Согласно записям немецкого сиониста Германа Штрука, Эйнштейн говорил: «если бы здесь не было евреев, а только одни арабы, у этой страны не было бы нужды экспортировать [производить], потому что арабам ничего не нужно, они живут тем, что сами выращивают». Если это тревожное утверждение подлинно, оно показывает типичное представление о местных арабских жителях как о не имеющих «никаких нужд» и, возможно, возникло как проекция основных сионистских идей о простом арабском народе^145.

Мы уже видели, как Эйнштейн присоединяется к мнению колонистов, что местным жителям Коломбо тоже нужно очень мало. Еще в одном высказывании, которое Штрук записал за Эйнштейном, тот говорил, что верит, что будущее Палестины «будет нашим» (то есть еврейским)146. Во время поездки на север Палестины он выражает свои чувства против арабских землевладельцев, которые «продают землю археологам по бешеным ценам»147. В этом Эйнштейн, кажется, находился под сильным влиянием сионистской версии событий, которой с ним делились во время поездки.

И все-таки самый щекотливый комментарий о конфликте между арабами и евреями в Палестине Эйнштейн сделал после своего возвращения в Германию. Он заявил, что по сравнению с «двумя напастями», с которыми сталкиваются поселенцы, – с долгами и малярией, – «арабский вопрос становится вообще неважен»148. То, что Эйнштейн был готов потенциально обозначать одну из сторон гражданского конфликта как «напасть», показывает границы его этнической толерантности.

Дневник Эйнштейна показывает, что он был очарован пейзажами и памятниками Палестины. Однако в его позднейших записях он ясно дает понять, что более всего его привели в восторг люди в Палестине^149. Среди них он особенно восхищался двумя типами: молодые еврейские поселенцы и городские еврейские рабочие. Все это соответствовало тому, как он поддерживал цели лейбористов сионизма и как надеялся, что еврейский народ будет более продуктивен, чем когда-то в прошлом, и с общественной, и с экономической точки зрения. Тот факт, что начинания сельскохозяйственных коммун были делом рук молодых русско-еврейских первопроходцев, импонировал Эйнштейну и потому, что он всегда с особой симпатией относился к евреям из Восточной Европы^150.

В том, что касается значения Палестины для Эйнштейна, ясно, что иммиграция в эту страну, ее колонизация, ее экономическая жизнеспособность – все это было для него второстепенно по сравнению с положительным психологическим эффектом, оказываемым на еврейскую диаспору. По его мнению, «Палестина не решит еврейского вопроса, но возрождение Палестины будет означать освобождение и возрождение души еврейского народа». Он верил, что она «станет моральным центром, но не способна будет вместить большую часть еврейского народа»151. До своей поездки Эйнштейн видел эту землю с утилитарной точки зрения, и это, кажется, не изменилось непосредственно во время его пребывания в Палестине. Интересно, что по возвращении в Берлин он больше не заводил разговора о своем изначальном плане поехать в эту страну на длительный срок.

Как и другие туристы до него, Эйнштейн нашел подтверждение своих идей о работе сионистских поселений во всем, что увидел там своими глазами. В то же время достижения местных еврейских общин произвели на него глубокое впечатление, он окончательно убедился, что это дело огромной важности, и продолжал посвящать ему значительное количество времени и энергии. В частности, его положительное впечатление о русских (в большинстве своем) переселенцах подтвердилось и еще больше усилило его прошлую симпатию к молодым евреям из Восточной Европы.

И все-таки к какой категории мы можем отнести впечатления Эйнштейна от Палестины в историографическом контексте путешествий в этот регион? Израильский историк Иешошуа Бен-Ариех (Yeshoshua Ben-Arieh) выстроил типологию различных таких представлений у людей, приезжающих на Святую землю^152. Представления Эйнштейна соответствуют трем из этих категорий. Он воспринимает Палестину в некотором смысле как «библейскую землю и святые места». Однако ясно, что этот аспект был для него не столь важен. В более широком смысле он видит в этой стране «экзотическую, восточную землю» – особенно это касается Старого города в Иерусалиме и его реакции на пейзажи в пустыне и на ее обитателей. И все-таки, прежде всего, Эйнштейн воспринимает Палестину как «землю новых начинаний»153. Он верит в положительный эффект современного городского строительства в Тель-Авиве и в успех аграрной колонизации, способной создать «единый народ»154, что только усиливает его симпатию к этим «новым евреям».

Как Эйнштейн воспринимал Палестину относительно того, что она являлась частью Леванта? Мы можем сделать следующие выводы. Хотя он видел Старый город в Иерусалиме как «восточно-экзотический»155, он, кажется, воспринимает новый ишув (не говоря об этом прямо) как нечто типично европейское. Практически все особенности ишува, которые приводят его в восторг, европейского происхождения: садовые пригороды Иерусалима, псевдоориентальные работы художников в школе «Бецалель», «близкие по духу» русские в мошавот и кибуцах, показ гимнастических упражнений, выполненных учениками школы «Герцлия», современные фабрики и оборудование в Тель-Авиве и Хайфе, и это только некоторые из них. Более того, обращаясь к вопросу, верил ли Эйнштейн, что Палестине нужно перенять европейскую культуру или слиться со своим левантийским окружением, Эйнштейн, безусловно, выступал за европеизацию страны. Ассоциации Эйнштейна в его осмыслении новой визуальной информации были явно европейскими – он сравнивал местные здания с похожими зданиями в Европе. Ясно и то, что он верил в сионистские начинания и в их огромную пользу для местного народа. Наиболее очевидное символическое воплощение этого можно увидеть в кульминационном событии всего его пребывания в Палестине, то есть в лекции на горе Скопус, месте будущего Еврейского университета Иерусалима. Теперь Сион вновь распространял западное знание.

Эйнштейн об Испании и испанцах

В отличие от представлений Эйнштейна о других странах, по которым лежал основной маршрут его путешествия, нет слов Эйнштейна, позволяющих нам понять, что он чувствовал или думал об Испании и о ее народе до того, как провел здесь три недели. Однако мы располагаем любопытным кусочком непрямого свидетельства, а именно от одного из членов его семьи. В 1920 году Эйнштейн пригласил свою приемную дочь Илзу сопровождать его в его планируемой поездке по Испании. В ответ она написала, что «постоянно поет Прекрасная Испания, далеко на юге, готовясь к нашей поездке»156. Из чего мы можем заключить, что Эйнштейн в определенной степени воспринимал эту страну как далекую и экзотическую.

К тому времени, как Эйнштейн достиг Испании, он провел в путешествии больше четырех месяцев. Неудивительно, что дневниковые записи относительно испанской части всего пути становятся короче^157. Соответственно, мало что может показать нам его спонтанные впечатления о стране и народе^158. В начале своего пребывания в Барселоне он отзывается о ее «чудесных людях». В Мадриде он описывает некоторых личностей, с которыми встречается. Нобелевский лауреат Рамон-и-Кахаль для него – «замечательный старый мыслитель»159. Он отмечает, что король Альфонсо XIII «держится просто и благородно, я восхищаюсь его манерами». О королеве-матери он пишет: «Последняя демонстрирует свои научные знания. Заметно, что никто не говорит ей, что на самом деле думает»160. Нигде в своем дневнике Эйнштейн не описывает испанцев как коллектив. Один лишь крошечный отрывок, намекающий на то, как он их воспринимал, касается получения им почетной нобелевской премии: «Воистину испанские речи в сопровождении бенгальских огней»161. Таким образом, название песни, которую Илза Эйнштейн пела, готовясь к путешествию, в которое ей так и не пришлось поехать, действительно указывало на то, что Эйнштейн воспринимал испанский народ как экзотический.

Эйнштейн также был весьма краток в своих комментариях о туристических развлечениях во время этого визита. Ясно, что он наслаждался как культурными мероприятиями, так и экскурсиями. В Барселоне он пишет: «Народные песни, танцы. Трапезная. Как это было мило!»162 Картина Эль Греко – «один из выразительнейших образов, когда-либо мной виденных». Его записи об экскурсиях скупы, но выражают искренний восторг: «Один из прекраснейших дней в моей жизни. Сияющее небо. Толедо похож на сказку». Об Эскориале он пишет: «Чудесный день»163.

Как поездка повлияла на представление Эйнштейна о европейцах

Как встреча Эйнштейна с жителями Востока повлияла на его представление о своей собственной референтной группе, о европейцах? Мы уже видели, что в 1919 году, через несколько месяцев после окончания Первой мировой войны, Эйнштейн выразил свое отвращение к «этим ужасным европейцам»164. При этом его восприятие европейцев, которых он встречает во время путешествия, попеременно становится то чрезвычайно положительным, то явно отрицательным. Я уже упоминал, как он использует слово gemütlich («уютный») почти исключительно по отношению к своим европейским друзьям и знакомым. Дом его друзей Пфистеров – «надежная гавань» в Шанхае, укрытие от пережитой китайской атаки на его чувства и желудок европейца^165. И все же немедленно вслед за своей долгой поездкой по Японии он находит, что европейцы в Шанхае «ленивы, самоуверенны и пусты»166. Вслед за тем, как он с восхищением описывает стоицизм беднейших обитателей сингальского квартала в Коломбо, Эйнштейн выражает свое презрение к европейцам самым резким образом: «После того как вы присмотритесь хорошенько к этим людям [сингалам], общение с европейцами едва ли доставит вам прежнее удовольствие, ведь они куда более жестоки, избалованны и выглядят настолько грубее и жаднее – в этом-то, к сожалению, и кроется их практическое превосходство, их способность получать грандиозные вещи и владеть ими»167. В общем и целом, отношение Эйнштейна к европейцам явно двойственное. В дневнике он выражает как влечение к ним, так и отторжение.

Эйнштейн и колониализм

Эйнштейн посетил Среднюю и Восточную Азию в эпоху империализма. Исследования жизни Эйнштейна, однако, не касаются того, как свежо было для него колониальное прошлое самой Германии. Большая часть юности и начало молодости Эйнштейна – это время, когда Германия была колониальной державой, а именно с 1884 по 1919 год^168. К тому же, германская колонистская идеология отличалась от идеологий Франции и Великобритании – «немцы идентифицировали себя с предположительно порабощенным Другим»169.

Во время своего визита в Гонконг Эйнштейн явно выражает свою позицию о том, как нужно управлять колонией: «У них [то есть у англичан] изумительное умение управлять. Политикой занимаются привезенные сюда темнокожие индийцы, китайцы не задействованы нигде. Для последних англичане открыли настоящий университет, чтобы привязать к себе крепче тех китайцев, которые добились успеха. Кто с ними в этом сравнится? Бедные континентальные европейцы, вы не понимаете, как националистическую оппозицию можно лишить жала с помощью толерантности»170. Это ясно показывает восторг, который Эйнштейн испытывал от того, что в его представлении можно определить как «просвещенный колониализм» и «цивилизаторскую миссию» британцев. Метод поглощения местных элит, описанный здесь, хорошо известен историкам колониализма. Элита колонии воспитывалась колониальными властями, чтобы по их требованию угнетать собственный народ^171. В Коломбо Эйнштейн тоже произносит комплименты британскому колониальному правлению: «Англичане управляют страной безупречно, без ненужного крючкотворства. Я ни от кого не слышу о них недовольных слов»172. Интересно, что во время визита в Палестину Эйнштейн не высказывается о Британском мандате ни положительно, ни отрицательно. Однако он пишет о своем восхищении тем, что он воспринимает как «идеалистические представления о жизни» британского Верховного комиссара^173.

Историки колониализма проводят границу между двумя важными терминами – «проекцией» и «трансакцией» – для того, чтобы описать отношения колонизатора и обитателя колонии. Традиционные исследования придерживаются модели, в которой «желания, предчувствия или отвращение к себе» колонизатора проецируются на обитателя колоний^174. Более современные исследования подчеркивают, что отношения между европейцами и местным населением нужно описывать как взаимоотношения двух сторон, и поэтому предпочитают термин «трансакция». Этот подход позволяет допустить, что экзотическая местность потенциально могла влиять на личность колонизатора^175. Этот подход также говорит о «контактных зонах» колонизатора и обитателя колонии. К ним относятся «социопространства, где разобщенные культуры встречаются, сталкиваются и борются друг с другом, часто в крайне асимметричных доминации и субординации»176. Можно увидеть во встрече Эйнштейна с рикшей в Коломбо важную трансакцию именно в такой контактной зоне. Даже если он открыто признает, что ему чрезвычайно не хотелось воспользоваться услугами рикши, в конце концов он уступает обстоятельствам и тем самым участвует в колониальных притеснениях, пусть и косвенно.

Рассматривая тот факт, что Эйнштейн выступает в защиту «просвещенного колониализма», необходимо отметить, что не все европейцы «являлись соучастниками колониализма и империализма в одной и той же мере»177. Некоторые из них совсем не поддерживали идеологию колониализма. Например, отношения немецкого путешественника и географа Александра фон Гумбольдта с местным населением во время его путешествий в начале XIX века описаны как «антиколонизаторские». Что еще важнее, фон Гумбольдт свидетельствует о том, что, хотя туземцы воспринимаются как другие, основа их человеческой природы никогда не ставилась под сомнение^178. Однако, как мы уже видели, иногда Эйнштейн отказывал Другому в человеческой природе, по крайней мере, в какой-то степени.

Эйнштейн о Востоке и восточном

В плодотворной работе об ориентализме палестино-американский мыслитель Эдвард Саид предлагает три определения данного термина. Только одно из них подходит для нашей темы: «западный стиль в доминировании, реструктурировании и утверждении власти над Востоком»179. Работа Саида оказала невероятное влияние на исследования колоний и культуры, вызвала множество противоречий и споров^180. Мы не можем здесь сами вступать в такие споры, но главная идея книги, а именно то, что Восток в глазах западного жителя был не столько географической реальностью, сколько идеологической конструкцией, вряд ли может быть оспорена.

Исследования ориентализма в целом, а также ориентализма немецкого и еврейского в частности, весьма содержательны и помогают понять представление Эйнштейна о Востоке. В идеологии ориентализма Исламский Восток воспринимается как «фундаментальный Другой» для Запада. Главная цель ориентализма – легитимировать западную идеологию и господство. Легитимизация осуществляется посредством бинарных конструкций. Восток видится как нечто низшее, варварское, дикое, агрессивное, некультурное, незрелое, иррациональное, фанатичное, статичное, экзотичное, возбуждающее и (иногда) сексуальное. Напротив, Запад воспринимается как нечто высшее, культурное, сдержанное, зрелое, рациональное, динамичное, просветительское и знакомое. Вообще-то эти дихотомии сложнее: Восток для Запада – одновременно и влечение, и отторжение; Запад чувствует одновременно схожесть и различие, выказывает одновременно превосходство и слабость по отношению к Востоку. Одной из причин влечения и отторжения для жителя Запада является то, что экзотический Восток в его глазах представляет собой «примитивное» прошлое^181 самого Запада. Таким образом, начало этих представлений кроется в составленных проекциях тех качеств, которые Запад отрицает в себе самом.

Немецкие представления о Востоке и восточном в конце XIX – начале ХХ века были подвержены сильному влиянию произведений Карла Мая. «Альтер эго» автора, протагонист Кара Бен Немси, представлен как идеальный немец и европеец: его самообладание противопоставлено восточной эмоциональности. Восприятие восточного у Мая, впрочем, двояко: жители Востока видятся ему как «темпераментными», так и «вспыльчивыми». Соответственно, некоторые из них могут перенять западную благовоспитанность, другие же неспособны к ее усвоению^182. Первые романы о Кара Бен Немси появились в 1892 году, когда Эйнштейну было тринадцать лет – он вполне мог их читать и находиться под их впечатлением. У нас нет прямого доказательства того, что он их читал.

Исследования еврейского ориентализма изучают множество слоев восприятия евреями Востока: «На евреев оказала сильное влияние двойная концептуализация Востока и домашнего востока самой Европы. К концу XIX века понятие Восточной Европы как halbasien [полу-Азии] […] получило особый резонанс в контексте всегда существовавшего “еврейского вопроса”». В антисемитском дискурсе «еврей был иностранцем именно из-за его восточных корней и восточной природы». Для евреев, которые уже стали носителями другой культуры, евреи из Восточной Европы «представляли собой “азиатский” элемент в иудаизме, который для них, к счастью, остался позади». Однако для более молодого поколения сионистов Ostjude представлял собой противоположный мифический образ более аутентичного еврея^183, «на фоне которого западный еврей изображался мелким, неоригинальным и теряющим свою культуру»184. В таком сионистском представлении западный еврей воспринимался как пожилой, слабый, болезненный. Еврейские пионеры в Палестине, напротив, были здоровы и самобытны»185. Большинством сионистов Восток воспринимался как отсталый край, куда нужно было импортировать западную цивилизацию^186.

Как Эйнштейновский образ Востока соотносится с этими ориенталистскими идеологиями?

Когда Эйнштейн был молодым лектором в Берне, его сестра Майя приехала к нему в гости. Она спросила университетского надзирателя, в какой аудитории ее брат читает лекции, и в ответ служитель изумился: «“Как, этот… Ruski ваш брат?” И он был близок к тому, чтобы произнести гораздо менее приятный эпитет насчет русского»187. Таким образом, Эйнштейн сам был однажды принят за Ostjude и воспринят как приехавший с европейского «Востока».

За несколько лет до непосредственного контакта со Средней и Восточной Азией он видел себя и всех евреев как выходцев с Востока. В августе 1917 года он оправдывает свой отказ от услуг экспресс-почты, говоря, что евреи – «сыновья и дочери Азии» и подразумевая таким образом, что азиаты ничего не делают в спешке. Днем позже он защищает лень как добродетель и рекомендует своему другу Цангеру реагировать с большей апатией на превратности судьбы и больше походить на «нас, ленивых выходцев с Востока»188. Даже если есть вероятность, что эти замечания были произнесены иронически, они все-таки указывают на самовосприятие Эйнштейна в то время. В Берлине в беспокойный период после окончания Первой мировой войны Эйнштейн говорит о невероятной нестабильности повседневной жизни. Он утверждает, что, реагируя на это, люди (включая его самого) «охвачены каким-то восточным фатализмом, в котором чувствуешь себя хорошо»189. Очень похоже, что Эйнштейн поддерживает эту позицию покорности судьбе. Таким образом, в отличие от негативного антисемитского представления о евреях как о выходцах с Востока в приведенных выше цитатах, для Эйнштейна быть выходцем с Востока – положительное качество.

Первое упоминание о «Востоке» и «восточном» в его дорожном дневнике появляется на третий день путешествия, когда он плывет через Мессинский пролив: «Пустынный, суровый горный пейзаж по обе стороны. Городки тоже суровые, преобладают горизонтальные линии. Низкие, плоские белые дома. В целом впечатление: Восток. Температура неумолимо поднимается». «Восточный» в дневнике употребляется еще только четыре раза. В Сингапуре банкет в его честь устроен в «просторном, в восточном стиле, зале для приема гостей». «Огромная влажность» в Сингапуре напоминает ему «теплицу. Что-то в этом есть восточно-одуряющее». В Старом городе Иерусалима он так описывает сцену городской суеты: «Затем по диагонали прошли через (очень грязный) город, переполненный самой немыслимой смесью святых мужей и народов, шумный и по-восточному экзотический». И в Порт-Саиде он говорит о губернаторе как о «широколицем жителе Востока»190. Таким образом, он явно связывает суровые пейзажи, низкие дома, жаркую температуру, высокую влажность и пеструю смесь рас с Востоком. В отличие от его совершенно позитивного отношения к Востоку до его поездки, процитированные слова слегка положительны, просто нейтральны или, в случае с Иерусалимом, довольно негативны. Интересно, что он не делает никаких комментариев о том, что чувствует себя выходцем с Востока во время поездки.

Присоединяется ли Эйнштейн к ориенталистским убеждениям о господстве Европы? Как мы увидели, он явно защищает «просвещенный» колониализм. Он совершенно точно не выступает за какое бы то ни было суровое обращение с жителями колонии, однако верит в колонизаторскую миссию Запада. Мы можем полагать, что его позиция может быть в большой степени объяснена его в целом положительным представлением о роли Запада в модернизации образования местного населения.

Применяет ли он бинарные конструкции ориентализма к местным жителям, с которыми встречается? Есть многочисленные примеры того, что применяет, по крайней мере, в какой-то степени. Например, он записывает свои негативные впечатления о некультурных левантийцах в Суэцком канале, об агрессивных нищих в Коломбо, об апатичных батраках и жителях деревень в Китае и якобы не столь интеллектуально одаренных китайцах и японцах. К тому же и пикантные «пышные женщины» Марселя^191, и флиртующие гейши Токио соответствуют стереотипам экзотического как иногда сексуального. Непосредственно в этих примерах у читателя не складывается впечатления, что Эйнштейн воспринимал эти моменты экзотики как что-то негативное. Во многих случаях он награждает явно позитивными определениями иностранцев, которых встречает (и некоторые из них принадлежат к тем же самым группам, которым он дает негативные характеристики, в соответствии с западным двузначным восприятием другого). Некоторые примеры этих положительных представлений – хорошо воспитанные арабы Суэцкого канала, нищие в Коломбо, благородные и стойкие, японцы, утонченные и культурные, японские женщины, деликатные и грациозные. Он даже проявляет значительную симпатию к тяжелым условиям жизни китайцев, о которых в остальном много злословит.

Что касается влияния еврейских и сионистских представлений ориентализма, Эйнштейн целиком присоединяется к убеждениям сионистов, согласно которым духовное обновление западного еврейства возможно благодаря влиянию Ostjuden, особенно тех, которые поселились в Палестине.

Что касается того, чувствовал ли он себя европейцем в течение поездки, то, похоже, он испытывал очень противоречивые чувства. Мы увидели, что иногда в дневнике он выражает отвращение к европейцам. И все-таки он явно ратует за принятие западной культуры и науки в тех странах, которые посещает – в Японии до определенной степени, в Палестине гораздо активнее. Несмотря на эти противоречия, кажется справедливым заключить, что во время путешествия он вполне чувствовал себя европейцем.

Взгляд Энштейна

Историки модернизма выявили «два мощных объективирующих взгляда [на вещи] – мужской взгляд патриархата и имперский взгляд колониализма»192. Каким образом эти взгляды проявляются в путевом дневнике Эйнштейна?

Важнейшим аспектом взгляда Эйнштейна как западного путешественника являются предубеждения, которые влияют на то, как он воспринимает природу и отдельных людей, которых он встречает. Дневник показывает, что восприятие Эйнштейна часто преломлялось в европейской – в частности, швейцарской и немецкой – призме. Горы, которые окружают заливы в Гонконге, напоминают ему об альпийских холмах. По прибытии в Японию через пролив Кобе первые впечатления вызывают у него ассоциации с образами фьордов. Празднично освещенная улица в Киото напоминает об Октоберфесте, а храмы и окружающий их пейзаж – об архитектуре итальянского возрождения. В Палестине Галилейское море навевает сравнения с Женевским озером. В Назарете «немецкая гостиница» очень уютна.

Второй аспект взгляда Эйнштейна – это сам акт созерцания (или глазения), который нередко происходит в его взаимоотношениях с местным населением. Первые комментарии Эйнштейна о его первом визите в Шанхай: «С такими, как мы, европейцами – взаимное и комичное глазение друг на друга, Эльза особенно импозантна со своим вызывающим лорнетом». Тот факт, что глазение взаимное, указывает на взаимные отношения между европейцем и местными туземцами. Когда они посещают деревню в окрестностях Шанхая, куда обычно не приезжают европейцы, происходит «взаимное разглядывание, только еще комичнее, чем в городе»193. На своем обратном пути из Японии, в маленьком городке Негомбо близ Коломбо, Эйнштейн описывает взаимное глазение в забавной, насмешливо-иронической манере: «На нас все таращились точно так же, как дома мы бы таращились на сингалов»194. Тесные отношения с местным населением помогают Эйнштейну еще больше осознать себя как европейца. Как сформулировала Е. Анн Каплан, «ощущение себя у людей, которые путешествуют, часто более осознанно национально, чем когда они живут дома»195. Таким образом, одно важное последствие его взаимоотношений с туземцами на Востоке – это интенсификация осознания Эйнштейном себя как европейца во время этого путешествия. В какой-то степени поездка делает его европейцем в еще большей степени.

Следующий аспект взгляда Эйнштейна – это его маскулинность. В области культурологических исследований выражение «мужской взгляд» используется, чтобы описать восприятие женщин как объектов мужского удовольствия^196. Эйнштейн неоднократно отмечает в своем дневнике, каких женщин он встретил. Дневник его, таким образом, дает нам некоторое представление о том, как Эйнштейн воспринимал женщин. Его созерцание женщин можно разделить на два типа переживаний: приятные и не очень. В самой первой записи дневника он сообщает об уже упомянутых выше «пышных женщинах» в Марселе, до своей посадки на корабль. Может быть, это знак, что у Эйнштейна в самом начале путешествия была мечта о более беззаботном существовании на борту корабля.

Мы уже видели, как он воспринимал китайских женщин и относился к ним во время своих поездок по городам с многочисленным китайским населением. Описания этих женщин в большинстве своем негативны: он или видит в них жертв, или даже совсем отказывает им в женственности. И мы также отметили, как поляризовано его представление о японских женщинах. В обратном путешествии он отмечает несколько приятных переживаний, связанных с женщинами. Сразу после окончания его турне по Японии, когда он приезжает обратно в Шанхай, он сидел «рядом с прекрасной дамой из Вены» во время празднования Нового года. Это, возможно, было кульминацией всего вечера: «В остальном было шумно и, на мой вкус, печально»197. В Пенанге он видит «красивую навязчивую нищенку»198. В Коломбо он явно поражен «восхитительно красивой, изящной молодой сингалкой»199. И в Палестине он немедленно выражает свое удовольствие от встречи с «c умной, простой и веселой невесткой» сэра Сэмюэла^200. Это единственная женщина, – кроме Эльзы, конечно, – о которой он будет писать в дневнике, упоминая ее имя (Хадасса)201.

При этом взгляд Эйнштейна – это не просто взгляд «смотрящего [белого] мужчины, […] чьи имперские глаза пассивно обозревают и овладевают»202 – хотя и это тоже составляет неотъемлемую часть его взгляда. Как немецкий еврей, как инсайдер и аутсайдер, он обладал «двойным сознанием», смысл которого – «всегда смотреть на самого себя глазами других»203. Таким образом, Эйнштейн еще и обозревал самого себя в то время, как был обозреваем другими. Во время путешествия Эйнштейн находится между «имперским взглядом», в котором он тот, кто объективизирует, и не-еврейским взглядом на еврея, в котором он – тот, кого объективизируют. Будучи знаменитостью, он стал еще более уязвим для взглядов других, и – во время его заокеанских путешествий – пережил еще большее овеществление, по мере того как становился международным символом культуры.

Эйнштейн и другой

Культурологические исследования инаковости могут снабдить нас некоторым пониманием репрезентации другого в дневнике Эйнштейна. Базой отношений путешественника и местного населения является диада “эго/другой”. Внутренне путешественник проецирует отражение эго на другого^204. Другой – «канва, на которой лучшие и худшие качества эго могут быть спроецированы и рассмотрены»205. Иностранцы, по выражению Вамика Д. Волкана (Vamik D. Volkan), – это «подходящие мишени для внешнего овеществления». То, что слишком больно исследовать внутри, переносится на другого^206. Западный путешественник определяет иностранца-другого «не в понятиях своей реальности, но в понятиях нормы, провозглашаемой эго». Путешественник использует фильтрующие линзы, чтобы взглянуть на «сходства и различия между его собственным, привычным миром и неизвестным миром другого»207. В процессе чего «люди, которых надо отнести к другим, превращаются в однородное коллективное “они”, которое затем дистиллируется еще дальше, в символическое “он” (стандартная взрослая особь мужского пола)»208.

Каким образом диада «эго/другой» проявляет себя в дневнике Эйнштейна? Какие качества он проецирует на другого? Судя по тому, что он читает в начале путешествия, поездка почти сразу вызывает у Эйнштейна желание уделить время более глубокой интроспекции. И его сосредоточение на эго облегчается тем, что он читает трактат о физических особенностях и чертах характера^209. Возможно, его стремление лучше понять себя было усилено как тем, что он имел больше времени для отдыха на борту корабля, так и тем, что он готовился к встрече с представителями разных наций. Что касается фильтрующего объектива, который Эйнштейн использует в своем восприятии другого, мы уже увидели, что это объектив по природе своей большей частью европейский. Много раз в дневнике Эйнштейн описывает свои отношения с иностранцами, которых он встречает, как некую форму нападения. Это может принимать форму атаки на его органы чувств (например, звуковая какофония в Суэцком канале или зловоние в Китайском квартале Сингапура). Или же это интрузивность (например, неослабевающая настойчивость рикш в Коломбо или просьбы сионистов о том, чтобы он эмигрировал в Палестину).

К чертам, которые он презирает в иностранцах, относятся агрессивность, наглость, апатия, отсталость, интеллектуальная неполноценность, тупость. Однако в этом есть интересное противоречие: мы уже увидели, что иногда Эйнштейн защищает приверженность традициям, безразличие и лень. Качества, которыми он восхищается в другом, это самобытность, чистота, порядок, утонченность, высокий интеллект и изящество. Противоречивым образом, иногда ему нравятся и приземленность, неряшливость, беспорядок, неопрятность.

Эйнштейн использует однородность другого двумя разными способами. Например, он часто пишет «японец» в единственном числе, говоря о народе в целом. Напротив, он всегда (за одним исключением) говорит о китайцах во множественном числе. Это, кажется, выражает более значительную эмоциональную дистанцию между ним и китайцами. Такую дистанцию можно понять: ведь у него было гораздо больше времени, чтобы узнать японцев. Более того, как мы уже видели, во время своего турне по Японии он все более и более наделяет деталями разных своих хозяев и спутников, по мере того как его отношения с ними эволюционируют.

Эйнштейн и национальный характер

Типичный способ провести различие между эго и другим – это стереотипировать представителей других наций и наделить их неизменным «национальным характером». Эти национальные характеристики «работают как общие места – выражения, которые звучат знакомо, поскольку часто повторяются». Для верящего в национальный характер привычность и узнаваемость этих стереотипов важнее, чем их эмпирическая истинность. Есть два уровня в том, как используется национальный характер. На поверхностном уровне «дискурс о национальных стереотипах имеет дело прежде всего с психологизмами и приписывает национальностям специфические черты личности». При этом на более глубоком уровне «характер нации […] – это важнейший, центральный набор атрибутов темперамента, который отличает данную нацию от других как таковую и который поддерживает и объясняет специфику ее присутствия и поведения в мире». В процессе приписывания этих важнейших качеств «некоторые черты выделены и выдвинуты на первый план, поскольку типичны» в двух значениях: «они понимаются как представляющие собой весь тип, а также они необычны и заметны»210.

Из нашего подробного анализа восприятия Эйнштейном иноземных наций и этнических групп, которые он встречает на своем пути, кажется более чем ясным, что Эйнштейн очень твердо верил в «национальный характер» и его основополагающую сущность. Он неоднократно использует обобщения и стереотипы, чтобы донести до читателя свои впечатления о членах национальных групп, с которыми он общается. Мы также увидели, с какой скоростью он это делает. Он формирует свое мнение о «японце» в самый первый день на борту океанского лайнера. Он явно верит, что его первые впечатления об очень небольшом числе представителей нации дают ему понимание пресловутого «характера» целой национальной группы. Повторяющиеся встречи только усиливают эти первые впечатления.

Вера Эйнштейна в национальный характер особенно озадачивает по двум причинам. Во-первых, как я уже доказывал, он не был националистом. В своем исследовании об Эйнштейне и сионизме я прихожу к выводу, что он не еврейский националист, а скорее еврейский «этнист», то есть человек, «обладающий позитивно заряженным самосознанием» в том, что касается этнических атрибутов своей этнической группы, но, в отличие от националиста, не поддерживающий идеи политической независимости на их собственной этнической территории^211. Во-вторых, поскольку он твердо верил в эмпирическое доказательство в своей науке, его готовность не прибегать к доказательствам в использовании национальных стереотипов довольно-таки поразительна. Поэтому нам представляется справедливым заключить, что его склонность к использованию национальных характеристик основана на глубинных, эмоциональных, личных нуждах.

Эйнштейн, раса и расизм

Исторические исследования концепций расизма и социологические исследования расизма могут помочь нам понять, каким образом Эйнштейн использует слово «раса» и могут ли его негативные утверждения о других нациях и этнических группах быть расценены как расистские. Несмотря на радикализм своих идей, многие выдающиеся мыслители эпохи Просвещения и первой половины XIX века, как, например, Вольтер, Кант, Гегель и Маркс, не верили в равенство рас^212. В конце XIX века концепция расы распространилась как «научная парадигма» среди значительного числа европейских интеллигентов, что привело к появлению «научного расизма»213. К 1880-м годам радикальные правые сторонники «биологического антисемитизма» стали все чаще говорить о якобы «дефектах наследственности» у евреев^214. Эти события привели еврейскую интеллигенцию к поискам того, что они определяли как «объективные критерии для определения еврейской национальной принадлежности». Так расовые идеи вошли в интеллектуальный дискурс еврейской принадлежности в Центральной Европе^215. В Германии «эссенциалистские вгляды» использовались в основном сионистами, чтобы укрепить свои аргументы и «внушить национальную гордость»216. Однако некоторые умеренные и крайние сторонники ассимиляции среди евреев также увлекались расовыми определениями еврейской национальной принадлежности^217. Такие из них, как Отто Вейнингер, Артур Требич и даже Вальтер Ратенау, на самом деле приняли главные аргументы «арийской расовой идеологии»218. Даже некоторые сионистские идеологи мейнстрима, например Макс Нордау, приняли антисемитское утверждение о пресловутых еврейских «чертах вырождения»219. Главными внутренними причинами того, что концепция расы, появившаяся в этот период, стала так важна в определении коллективной еврейской принадлежности, были заметный спад в значении религии среди западных еврейских общин, отсутствие единого языка, неимение отдельной зоны для еврейских поселений. Из-за этого при поддержке якобы «научных» теорий общая родословная, совместное «биологическое» или «расовое» наследие, оказались восприняты как самые яркие характеристики еврейской национальной принадлежности^220. Множество немецких сионистов выступали за «чистоту расы» евреев и верили, что она нуждается в «защите», в свете того, что число смешанных браков в немецко-еврейском сообществе росло. Даже такие умеренные лидеры, как Артур Руппин, который поддерживал планы левосторонних сионистов и мирное сосуществование с арабами Палестины, приветствовал идеал еврейской «чистоты расы»221. Некоторые сионисты в Германии также выступали за «расовую инаковость» евреев и считали, что евреи и немцы не могут быть совместимы^222. При этом историки немецкого еврейства утверждают, что распространители расовых теорий среди еврейских националистов «никогда не приняли эксплицитно доктрину расового превосходства»223. В то же время это не помешало немецким сионистам в своей пропаганде использовать «утверждения о пресловутом моральном, интеллектуальном и эмоциональном прогрессе евреев»224.

Новое поколение социологов расизма определяет этот феномен на самом базовом уровне как «отрицание человеческой природы […] и способ оправдания неравенства»225. Диалектика эго и другого «найдена в сердцевине любого расизма»226. Процесс дифференциации своей группы от другого (то есть «расовая категоризация») может быть определен как «процесс очерчивания границ группы и размещение индивидуумов внутри этих границ согласно первичной связи с (предположительно) унаследованными и/или биологическими (обычно фенотипическими) характеристиками»227. Майлс и Браун определяют расизм как идеологию, в которой «биологические и/или соматические характеристики» использованы «как критерий, по которому определяются народности. […] эти народности представлены как обладающие естественными, неизменными происхождением и статусом и потому являются по природе своей другими». Целевую группу «нужно снабдить дополнительными (оцененными негативно) характеристиками […] Эти характеристики или последствия могут быть либо биологическими, либо культурными»228. Оцененная негативно группа «идеологически трактуется как угроза». Идеология «может принять форму относительно последовательной теории». Но она также может проявиться «в виде не столь связных стереотипов, образов, атрибуций и объяснений, которые построены и использованы с тем, чтобы преодолевать трудности повседневной жизни»229.

Как Эйнштейн использует термин «раса» до своего путешествия в Восточную Азию? Мы находим первый пример того, как он использует эту концепцию, во время Первой мировой войны. Определяя термин «национальность», он называет ее важными компонентами расу, общество, язык и, «возможно, религию»230. Около двух лет спустя он делает похожее заключение, на этот раз перечисляя расу, темперамент и традиции как важнейшие качества еврейской национальности. В попытке объяснить антисемитизм Эйнштейн утверждает, что ненависть к евреям обусловлена не их уникальными характеристиками, но самим их существованием. Для него чувство презрения к «членам чужой расы» неизбежно^231. Два дня спустя в едком письме в центральную организацию сторонников ассимиляции немецких евреев он даже утверждает, что антисемитизм не такой уж вредоносный феномен, так как он, возможно, является причиной того, «что мы выжили как раса»232. Где-то год спустя его взгляды о значении расы в формировании еврейской национальности как будто меняются: «Я не пришел к окончательному мнению в том, насколько нам, евреям, следует относиться к себе как к расе или как к национальности и насколько мы образуем социальное общество исключительно в силу традиций»233. Мы не можем уверенно указать, что вызвало эту перемену в представлениях Эйнштейна, но это может каким-то образом быть связано с тем, что за несколько месяцев до того он встретился с лидерами еврейской общины в США – которыми он не был очарован – и с еврейскими массами в Америке, которые устроили ему восторженный прием и которых он воспринимал очень позитивно^234.

В своем дневнике о Восточной Азии Эйнштейн употребляет термин «раса» трижды. После встречи с евреями – уроженцами Ближнего Востока в Гонконге он замечает: «Теперь я убежден, что еврейская раса сохранила свою чистоту за последние 1500 лет, так как евреи на берегах Тигра и Евфрата очень похожи на наших». В тот же самый день он записывает фразу, от которой нам становится не по себе и которую мы уже анализировали, о том, что «грустно будет, если эти китайцы вытеснят все остальные расы»235. Наконец, он описывает сцену в «очень грязном» Старом городе Иерусалима, «переполненном самой немыслимой смесью святых мужей и народов, шумном и по-восточному экзотическом»236.

Какой же мы можем сделать вывод из всех этих источников о расовых представлениях Эйнштейна, можно ли рассматривать его как расиста? Ясно, что в его ранних утверждениях, когда он использует термин «раса», он имеет в виду общий этнический корень, биологический по своей природе. Евреи – уникальное единое целое, почти что организм, который «выжил». Очевидно, что он – как и другие немецко-еврейские интеллектуалы его времени – использует расовую категоризацию как способ определить еврейскую национальную принадлежность. Он явно воспринимает евреев как «расу», которую легко отличить от других рас и народов. Мы знаем, что он рассматривал фенотипические характеристики как способ взаимной дифференциации для евреев и не-евреев: в начальной школе он был поражен тем, «насколько дети в курсе расовых отличий»237. Поскольку он не приписывает евреям никаких знаков превосходства, можно полагать, что на этой стадии его взгляды на расовые вопросы не были расистскими.

Учитывая отношение Эйнштейна к фенотипическим характеристикам как к этническим маркерам, мы должны вспомнить, какой комментарий от руки он написал к знаменитой карикатуре Иппеи Окамото с преувеличенно большим носом, в котором мы с уверенностью можем узнать стереотип «еврейского» носа. Комментарий гласит: «Альберт Эйнштейн или нос как вместилище для мыслей»238. Эта фраза – одновременно насмешка над собой по поводу его собственного «типично» еврейского носа и насмешка над широко распространенным антисемитским стереотипом большого носа как явного признака якобы еврейской этнической группы. Иронический подтекст фразы тут в том, что несомненно есть связь между типично большими носами евреев и их выдающимися интеллектуальными способностями. Ну, как мы уже видели, Эйнштейн сам поддерживал такие стереотипы, и, поскольку они были усвоены им в раннем детстве, можно полагать, что они были частью глубоко укоренившегося убеждения.

То, каким образом слово «раса» используется в дневнике, также дополняет наше понимание концепции Эйнштейна. Мы внезапно видим, что еврейская раса «сохранила свою чистоту» – а это подразумевает, что ее можно и загрязнить, и здесь он мог иметь в виду смешанные браки. Это положение показывает, что, кажется, Эйнштейн согласился с теми немецкими сионистами, которые, как Артур Руппин, беспокоились о том, что «расовая чистота» евреев должна быть защищена. Описание городской сумятицы в Старом Городе Иерусалима, использование слов с негативной коннотацией (например, «грязный», «шумный», «переполненный») выдают едва различимую расистскую интенцию.

Напротив, дневниковые записи Эйнштейна о биологических истоках якобы интеллектуальной неполноценности японцев, китайцев и индийцев лишены намеков и могут рассматриваться как расистские – в этих примерах люди описаны как биологически неполноценные, это явный признак расизма. Тревожный комментарий о том, что китайцы «вытеснят все остальные расы» также крайне убедительно это доказывает. Здесь Эйнштейн воспринимает иную «расу» как угрозу, что, как уже говорилось ранее, является одной из характеристик расистской идеологии. При этом запись, которая поразит современного читателя больнее всего, – это его притворное непонимание, как китайские мужчины могут находить своих женщин достаточно привлекательными, чтобы иметь с ними детей.

Все эти примеры вынуждают нас сделать вывод, что Эйнштейн действительно сделал несколько комментариев расистских и бесчеловечных, некоторые из них крайне неприятны, особенно для современного читателя. В этих личных заметках Эйнштейн поддерживал пресловутую неполноценность других «рас». Тем самым он как будто бы пошел дальше, чем публичная «идея расовости» немецко-еврейских и сионистских интеллектуалов, о которой говорилось выше – они, согласно историческим исследованиям, не утверждали никакого превосходства еврейского народа^239. Я, конечно, не верю, что Эйнштейн поддерживал «относительно связную теорию» расизма. И он, конечно, никогда не говорил, что должны быть приняты какие-то конкретные меры против якобы «угрозы» других рас. Но он как будто бы не слишком сильно беспокоится, когда становится свидетелем сегрегации, например, в Гонконге. Таким образом, даже если он не поддерживает полностью развернутую идеологию расизма, я уверенно заявляю, что время от времени расизм Эйнштейна попадает в категорию «не столь связных стереотипов, образов, атрибуций и объяснений»240, которые он использует, чтобы оправдать различия, которые видит между членами разнообразных этнических групп.

Характер путешествия Эйнштейна

Как история путешествий и туризма в современную эпоху объяснят нам характер путешествий Эйнштейна во время его поездки в Восточную Азию?

Путешествие часто означает путь к себе^241. Специалист по микроистории, итальянец Эдоардо Гренди определяет туризм в индустриальную эпоху как «чрезвычайную форму нормального»242. Специалист по истории туризма Дин Макканнелл делает похожее заявление, когда пишет: «туристы находятся в поиске впечатлений, объектов и мест, которые позволяют им восстановить структуры, от которых они удалены в повседневности». Современные туристы ищут все большую аутентичность в других странах, которые посещают^243. В эпоху колониализма это приводило либо к «ментальной обработке иностранного такими способами, которые часто позволяли заключить его в успокаивающие категории привычного… либо к реконструкции его как другого: экзотического, эротического, уступающего, превосходящего, опасного»244. Поход за «аутентичным другим» также рассматривается как поход за «аутентичным эго»245. Образ иностранца предопределен с помощью концепций родной культуры туриста^246.

Многие историки туризма разграничивают понятия «путешественник» – тот, кто полон «исследовательского духа и самомотивации», и «турист» – тот, кто «реактивен, идет проторенными путями и ищет предсказуемых впечатлений заранее определенным способом»247. Длительные поездки Эйнштейна происходили на фоне зарождения современного массового туризма. После Первой мировой войны в Германии у людей резко возросло желание путешествовать. В отличие от предвоенного периода, путешествие теперь рассматривалось не как привилегия избранных, но как товар, который могли себе позволить различные слои населения^248. Можно ли рассматривать поездку Эйнштейна в Восточную Азию как путь самопознания? Была ли она «чрезвычайной формой нормального»? Пытался ли он восстановить структуры, от которых был удален?

Начиная со второго дня путешествия Эйнштейн, кажется, собирается использовать поездку как возможность глубже узнать и осознать себя. То, что температура поднимается, кажется, помогает этому: «Солнце оживляет меня и стирает пропасть между Эго и Ид». Сразу вслед за этим Эйнштейн пишет, что первые дни на борту корабля в свободное время он читает уже упомянутый научный труд о связи между физиологией и типами личности, автором которого был немецкий психиатр Эрнст Кречмер. Поначалу он не находит книгу уместной: «В итоге могу определить, к какому типу принадлежат многие мои знакомые, а самого себя не могу, потому что я безнадежный гибрид». Но все же на следующий день он обнаруживает, что книга произвела на него глубокое впечатление, дав ему значительное понимание собственного характера. «Вчера меня выбило из колеи чтение Кречмера. Чувствовал себя как одержимый. Сверхчувствительность, перешедшая в безразличие. В подростковые годы внутренне заторможен и необщителен. Стеклянная стена между субъектом и другими людьми. Необоснованная подозрительность. Всепоглощающий бумажный мир. Аскетические импульсы»249.

На самом деле на символическом и психологическом уровне можно интерпретировать поездку как схождение в глубины психики Эйнштейна, путешествие в его «Сердце тьмы». Особенно это касается первых недель путешествия, когда температура резко поднимается и он в первый раз страдает от тропической жары, так как приближается к экватору. Дневниковые записи говорят о «тепличной температуре» и о том, что он ведет «растительное существование» – и мы уже встречали описание левантийцев, точно «извергнутых адом».

Каким путешественником был Эйнштейн? Нет свидетельств того, что он сверялся с путеводителями или картами на каком-либо из отрезков своего путешествия. До определенной степени его турне были сходны с «пакетными» турами по принципу «все включено» – естественно, не с «пакетными» турами массового туризма, об этом речи нет, но скорее с пакетом услуг класса VIP, подобранных индивидуально. Этот способ путешествия сильно отличался от предыдущих поездок Эйнштейна внутри Европы, где он был гораздо независимей в выборе направлений и маршрутов. Кроме того, у Эйнштейна была привычка ненадолго покидать Берлин, уезжая в такие места как Лейден, Киль, Лайтрах (в Южной Германии), Цюрих. Заокеанские путешествия стали для него новым способом покинуть «действующий на нервы» Берлин, и к тому же на больший срок.

Каков был характер путешествия Эйнштейна в Японию? Маршрут и распорядок дня очень жестко контролировались издательским домом «Кайдзося» и академическими институтами, его принимавшими. Чета Эйнштейн совершила только две вылазки самостоятельно, без местных сопровождающих. И хотя это можно понять в силу проблем с языком, все же это показывает нам манеру путешествия Эйнштейна. Кроме того, у нас нет информации о том, что он участвовал в составлении маршрута для лекционного турне по Японии.

Кажется, он был как нельзя более рад возможности проявить совершенную пассивность, не выбирать маршрута, переложив практически все решения на плечи других.

В дополнение к отличию между путешественником и туристом исследователи путешествий в Средней Азии добавляют третий тип посетителя: паломник. Целью паломника было «установить связь между небом и землей», путешественники концентрировали свое внимание на собственных индивидуальных впечатлениях от страны, в то время как туристы посещали ее массово, в организованных турах^250. Был ли Эйнштейн пилигримом, путешественником или туристом в Палестине?

Отвечая на этот вопрос, мы можем заключить, что повествование в дневнике по сути своей было совершенно светским – несколько отсылок к библейским фигурам не делают из его поездки на Святую Землю пример религиозного паломничества. Но было ли это светским паломничеством, был ли он путешественником или туристом? Даже если он настоял на том, чтобы путешествовать вторым классом в поезде, идущем в Лод (несмотря на то, что для него был зарезервирован спальный вагон)251, нет свидетельств, что Эйнштейн испытал какие-то неудобства во время своего визита. Все дома, в которых он останавливался во время тура, от Правительственного дома в Иерусалиме до частного пансиона в Хайфе и немецкой гостиницы в Назарете, были комфортабельны. К тому же ничто не указывает на то, что он хотел установить «связь между небом и землей» во время этой поездки. Есть только одна причина, по которой мы можем определить его визит как светское паломничество: он искал подтверждения своим идеям, сформированным до приезда, о достижениях еврейских поселенцев.

Можем ли мы тогда полагать, что Эйнштейн был «путешественником» в Палестине?

Для этого его поездке, кажется, недостает самостоятельности. Нет решительно никаких свидетельств того, что он организовывал что-либо сам во время своего визита. Похоже также, что у Эйнштейна не было времени (или желания) подготовиться к этой поездке. Единственная сохранившаяся книга о Палестине в личной библиотеке Эйнштейна была послана ему автором, левосторонним автором путевых очерков Артуром Холичером, в августе 1922 года. Однако Эйнштейн никогда не открывал этой книги^252.

Единственным аспектом его турне, который подходит для характеристики «путешественника», была независимость взглядов Эйнштейна на людей и места, которые он посещал. Несмотря на его восхищение всеми успехами, которые показывали ему принимавшие его сионисты, и его твердое намерение помогать им добиваться поставленных целей, мы не можем заключить, что он был полностью доволен их делами, и нет свидетельств тому, что он целиком поддерживал их цели. Это напоминает его отношения с сионизмом в целом, которые можно назвать критической дистанцией^253. Как мы увидели, он воспринимал Палестину в основном просто как инструмент для достижения целей, которые были ему важнее: лечение «больной еврейской души» и улучшение еврейского статуса в глазах неевреев.

Мы, таким образом, можем заключить, что визит Эйнштейна можно рассматривать как визит сионистского туриста, или, что еще точнее, туриста в сионизм. Принимавшая сторона снабжала его сионистским нарративом, тщательно планировала и контролировала его турне по стране, показала ему только те места, которые нужно было ему показать, не сообщала о внутренних еврейских конфликтах, держала в стороне от противоречивых индивидуумов и ситуаций. Большая часть ответственности за это лежит на самом Эйнштейне, поскольку нет никаких свидетельств о том, что он просил встречи с более радикально настроенными представителями арабского населения или посещения мест, которые не были бы такими дружелюбными. Но видел ли он страну глазами сионистов? Его сознание было необычайно независимо, так что мы можем заключить, что он видел страну своими собственными глазами. Однако учитывая количество пропаганды, окружавшей его во время турне, можно возразить, что, будучи там, он видел все через очки, густо закрашенные цветом сионизма.

Каково было влияние поездки на личность Эйнштейна? Как и другие путешественники, Эйнштейн находит, что путешествие лишает человека ориентиров^254. Тому есть многочисленные примеры. Он путает названия некоторых мест в своем дневнике: Сингапур с Коломбо, Хайфу с Яффой; он постоянно пишет с ошибкой слово «Гонконг». Еще одно указание на дезориентацию: вместо «1 января» он сначала ставит «32 декабря».

Как длительное путешествие влияет на его отношения с женой Эльзой? Дневник дает нам описание нескольких ярких сцен, открывающих их отношения. Начнем с того, что первым событием, которое происходит в поездке, стало следующее: «потерял жену на границе»255. В Сингапуре Эльза приходит «в ужас» от уборной «с ночными горшками и большим корытом»256. До отъезда из Токио спешные сборы чемоданов приводят к супружеской ссоре^257. Из Киото Эйнштейн решает ехать в Осаку без Эльзы. По возвращении его встречает «ужасное негодование жены-оставленной-дома»258. В Пенанге возвращение на корабль становится опасно из-за поднявшихся волн, и Эйнштейн замечает с усмешкой, что «Эльза^259 очень испугалась, однако нашла в себе достаточно сил, чтобы поворчать». Знак того, что долгое путешествие вместе оказывает определенное влияние на уровень гармонии в отношениях, можно увидеть в строках Эйнштейна, где он испытывает «чувство освобождения», когда гуляет один в Порт-Саиде, пока Эльза больна^260.

Как Эйнштейн, будучи интровертом и отнюдь не любителем пышных банкетов, справлялся с бременем социальных обязательств во время своих турне по разным странам? В день прибытия в Японию он явно ошеломлен горячим приемом, который ему оказали в Токио: «Приехали в гостиницу совершенно вымотанные с гигантскими цветочными венками и букетами. И на повестке дня все еще визит берлинцев и похороны заживо»261. В конце особенно богатого событиями дня в столице он приезжает обратно в гостиницу «смертельно усталым»262. Самое сочное замечание на эту тему, несомненно, написано в конце этого японского турне: «Но я был мертв от усталости, и мой труп повезли обратно в Модзи»263. К тому времени, как он приехал в Палестину, эмоциональная дистанция Эйнштейна от этих светских мероприятий стала весьма заметной по тому, что он называет их «комедиями»264. В Испании он идет еще дальше и замечает про светские мероприятия: «так же мучительно, как и всегда»265.

Неудивительно, что в процессе путешествия туда и обратно Эйнштейн сполна наслаждался изоляцией на борту корабля и неоднократно записывал в дневнике, как он дорожит покоем и тишиной открытого моря. В начале обратного пути в Европу он написал Сванте Аррениусу, председателю Нобелевского комитета по физике: «И как располагает к размышлению и работе длительное морское путешествие – райское состояние без писем, визитов, собраний и прочих изобретений дьявола!»266 Можно даже заявить, что океанские путешествия были первопричиной международных путешествий Эйнштейна, а лекционные турне – их второстепенным бонусом и ценой, которую он должен был заплатить за это длительное морское плавание. Однако турне в Японии было столь насыщенным, что Эйнштейн заколебался, стоит ли в будущем вновь совершать такой подвиг. В середине декабря он написал своим сыновьям в Киото: «Я решительно настроен больше не мотаться по свету так долго; но как знать, смогу ли я остановиться?»267

Научные исследования Эйнштейна во время поездки

В отличие от напряженной программы визитов и внимания публики во время путешествия Эйнштейна по Восточной Азии и обратно, спокойное время отдыха на борту океанских лайнеров давало ему возможность для долгой и непрерывной исследовательской работы. Информация о его работе над «проблемой гравитации-электричества» по дороге в Восточную Азию скудна – он только дважды упоминает свои размышления и расчеты. Однако по дороге обратно он интенсивно работает над техническими тонкостями нового подхода (автором которого был британский астроном Артур С. Эддингтон) к общей теории поля. Вскоре после 10 января 1923 года он заканчивает статью, над которой работал^268. Записи в дневниках и комментарии в его переписке свидетельствуют о том, что Эйнштейн доволен возможностью спокойно поразмышлять. Например, примерно тогда, когда он заканчивал работу над рукописью, он написал датскому физику Нильсу Бору: «Путешествие великолепно. Я очарован Японией и японцами, как, я уверен, были бы и вы. Больше того, подобному морскому путешествию как способу существования позавидует любой мыслитель – жизнь, как в монастыре»269.

Нобелевская премия по физике

Приехав в Шанхай, Эйнштейн узнал о телеграмме, отправленной Кристофером Аурвиллиусом, секретарем Королевской Шведской академии наук, которая гласила, что его награждают Нобелевской премией по физике за 1921 год^270. Около 17 сентября он уже получил первый намек от Сванте Аррениуса на то, что станет нобелевским лауреатом^271. Макс фон Лауде даже посоветовал Эйнштейну отложить поездку в Японию: «Согласно известиям из надежного источника, которые я получил вчера, в ноябре могут произойти такие события, после которых ваше присутствие в Европе в декабре будет желательно»272.

Несмотря на то, что ни одна из этих новостей не говорила о Нобелевской премии эксплицитно, будет разумно полагать, что Эйнштейн понимал, о чем идет речь. И тем не менее он ответил Аррениусу, что подписал соглашение о лекционном турне и не будет откладывать поездку^273. Очень любопытно то, что Эйнштейн не сделал ни одной записи о Нобелевской премии в своем дневнике.

Принятие теории относительности и влияние визитов Эйнштейна

Когда его общая теория относительности была доказана, Эйнштейн неожиданно стал мировой знаменитостью в ноябре 1919 года. В следующие годы он путешествовал по самым разным местам Европы. Причин для этого у Эйнштейна было две: распространение своих теорий и налаживание между немецкими и иностранными научными сообществами международного сотрудничества, которое было прекращено из-за Первой мировой войны^274. Согласно исследованиям специалиста по истории науки Юргена Ренна (Jürgen Renn), «наука несла весть о международном сотрудничестве, а Эйнштейн стал главным ее воплощением»275. Он отправлялся в эти поездки с такой частотой, что к концу 1920 года иронически назвал себя «путешественником в относительности»276. Полгода спустя он впервые покинул европейский континент и посетил США и Великобританию^277.

В этой главе мы рассмотрим восприятие относительности в странах, которые Эйнштейн посетил, путешествуя в Восточную Азию и обратно. Поскольку некоторые прекрасные специалисты по истории науки уже провели обширные исследования восприятия теории относительности в этих странах, я обобщу здесь их выводы^278. Мы также обратимся к другим формам влияния, научного и ненаучного, которое визиты Эйнштейна оказали на посещенные им страны.

Теория относительности впервые появилась в Китае в 1917 году. Новость о ней привезли китайские студенты, которые изучали физику в Японии. Бертран Рассел прочитал несколько лекций об относительности в Пекине в 1921 году. Как его лекции, так и краткие посещения Эйнштейна вызвали «всплеск китайских публикаций об относительности». Относительность была принята в Китае «быстро и фактически без возражений». Специалист по истории науки Даниан Ху объясняет это «действительно уникальное» явление революционной концепцией теории, которая привлекала китайских интеллектуалов, а также «отсутствием традиции ньютоновой физики в Китае»279.

Как Эйнштейн и относительность были приняты в Японии, которая была главным направлением его путешествия? Турне Эйнштейна по Японии было, несомненно, беспрецедентно успешным. Его встречали как знаменитость везде, где бы он ни появлялся, каждое его появление становилось журналистской сенсацией, все его научные и популярные лекции собирали полные залы и приветствовались с большим энтузиазмом. Интерес к относительности был не только у широкой публики: имперский двор, политические круги и бизнесмены все были восхищены знаменитым гостем^280. Фактором, гарантировавшим положительный результат турне, были эффективные связи с общественностью издательства «Кайдзося». Они позаботились о «конкурентном сотрудничестве с центральной и местной прессой», спецвыпуск «Кайдзо», посвященный Эйнштейну, был распродан, четырехтомник собрания сочинений Эйнштейна (первая мировая публикация такого рода), переведенный на японский язык, вышел тиражом 4000 экземпляров и был распродан во время и после его турне^281. Даже хотя турне Эйнштейна по Японии было единственным визитом, который можно определить как «спланированное медиа-событие», специалист по истории науки Томас Ф. Глик утверждает, что принятие его теорий в Японии проходило так же, как и в других странах, и не было существенно иным^282. Однако имелась и своеобразная «отрицательная реакция на агрессивную рекламу, которую запустило издательство “Кайдзося”, и некоторые интеллектуалы, настроенные более консервативно, не выражали особого энтузиазма по поводу приезда Эйнштейна»283. Были также и ложные представления о его теориях. Термин «относительность» «сбивал с толку и забавлял многих японцев». Китайские иероглифы для его написания были похожи на термин «секс между любовниками», что даже привело к дискуссии на эту тему в Имперском собрании^284.

Каково было влияние поездки Энштейна, продолжавшейся шесть недель? Одним важным последствием было повышение интереса к науке в японском обществе^285. Как мы уже увидели в ранних контактах Эйнштейна с Куваки и с Ишиварой, Япония познакомилась с относительностью довольно рано. Приезд Эйнштейна имел значительное влияние на молодое поколение японских ученых. При этом было недовольство, что Эйнштейном завладели старшие поколения научного сообщества, а молодому поколению не дали достаточно времени, чтобы поговорить с ним^286.

Турне также имело важное политическое значение. Эйнштейн встретился с двумя выдающимися христианскими реформаторами и активистами рабочего движения: Тойохико Кагава в Кобе и Сенджи Ямамото в Киото^287. С ним также контактировали более радикальные политические группы. Письмо, которое Японский пролетарский альянс послал Эйнштейну, по-видимому, прошло цензуру властей. Альянс спрашивал Эйнштейна о его взглядах «на империалистическое правительство Японии». Цензура, возможно, не пропустила слово «агрессивное». Они также спрашивали о его чаяниях для японской молодежи^288. В своем ответе он посоветовал заняться организацией рабочего движения. При этом он предостерег их от создания оппозиции «просто для того, что была оппозиция» – об этом Эйнштейн говорил не раз и в других ситуациях^289. Он также предупредил их об опасностях милитаризма^290.

Визит был также благотворен для немецкой внешней политики. Немецкая наука и до приезда Эйнштейна весьма уважалась в японском обществе^291. Поскольку его повсюду воспринимали как немецкого ученого, успех турне был также воспринят как достижение немецкой науки. Немецкий посол Вильгельм Зольф в своем отчете для Берлина сообщал о «чрезвычайно благотворном эффекте, произведенном приездом Эйнштейна на немецкий вопрос». Однако его волновало, что высказывания Максимилиана Гардена в Берлине могут причинить вред имиджу Германии^292.

Как относительность была воспринята в Палестине? Так же, как и во многих других странах, миф о пресловутой непонятности теории относительности был там неотъемлемой частью восприятия теорий Эйнштейна. Во время его визита в стране существовали лишь рудиментарные зачатки академической инфраструктуры. И хотя Эйнштейн читал лекции по относительности и в Иерусалиме, и в Тель-Авиве, общее впечатление, выраженное в прессе и политическими лидерами, было таково – недоступность пониманию. Кажется, сам факт того, что лекции были организованы, был важнее их содержания, а это указывает скорее на их национальную значительность, нежели их научную важность. Некоторые статьи по относительности были опубликованы в прессе во время визита Эйнштейна и в известной степени способствовали популяризации его теорий в ишуве^293.

Каково было влияние этого палестинского турне Эйнштейна? Совершенно ясно, что местные сионисты пользовались основным сионистским нарративом, рассказывая высокому гостю об усилиях еврейских переселенцев, о нуждах ишува, об отношениях с местными арабскими обитателями. Маршрут поездки был явно построен так, чтобы показать достижения еврейской общины в самом привлекательном свете. В соответствии с общим направлением сионистского туризма того времени нужно было «увлечь евреев, уже интересующихся сионизмом, идеей поездки и сделать так, чтобы они увезли с собой благоприятные впечатления о сионистском проекте^294. Как мы уже видели, значение внутренних конфликтов преуменьшалось. Также было явно сделано все, чтобы не посещать центры арабского национализма, такие как Яффа, где меньше, чем два года назад в национальных конфликтах пострадали люди. Кроме нескольких дискуссий с представителями Британского мандата доступ Эйнштейна к нарративам, альтернативным сионистскому, был сведен к минимуму. Сионистский истеблишмент в Палестине подчеркивал, что приезд Эйнштейна по сути своей был национален и даже носил характер возвращения. Они славили своего гостя как «гения» и даже приписывали ему роль этакого квази-мессии, которого они ждали «две тысячи лет»295. Озадачивает разительный контраст между национальным пылом его речи, произнесенной на месте будущего Еврейского университета – то есть кульминации его турне, – и лаконичностью, с какой он комментирует это знаменательное событие в дневнике, не выказывая своих эмоций. В позднейших свидетельствах о своей поездке Эйнштейн не упоминает этого события вообще.

Совершенно ясно, что сионисты использовали турне в целях пропаганды. Особенно вопиющим примером этому станут речи Бен-Сиона Моссинсона, который делал скандальные заявления, что Эйнштейн учит иврит и собирается поселиться в Иерусалиме. В этом примере можно увидеть циничное использование того обстоятельства, что Эйнштейн не понимал иврита.

Сионистская организация в Лондоне также подчеркивала чрезвычайную важность приезда Эйнштейна. Приветствуя его в Палестине, Хаим Вейцман определил национальную роль Эйнштейна, о которой он не предупредил его заранее, а именно – роль того, кто восстановит нацию как в Палестине, так и в диаспоре^296.

Прием и восприятие Эйнштейна еврейской общиной можно лучше всего понять при тщательном анализе того, как его визит был освещен в местной прессе. Комплименты, которыми забрасывали Эйнштейна, были полны гипербол, обожание – безгранично. Увлечение Эйнштейном в ишуве достигло своего апогея на главном мероприятии его визита – инаугурационной лекции для Еврейского университета на горе Скопус. Газета Ha’aretz назвала эти празднования «национальным фестивалем и фестивалем науки». То, что Эйнштейн поднялся на сцену, чтобы выступить с лекцией, в интерпретации прессы стало священным моментом. Сион вновь распространял знание Торы. Высокий гость воспринимался как первосвященник в новом «храме знания, который будет построен в Сионе»297. Эйнштейн стал национальным символом. И, кажется, он это понимал, судя по тому ореолу, который он нарисовал вокруг своей головы на открытке сионистскому лидеру Артуру Руппину^298.

Испанское научное сообщество с относительностью впервые познакомили математик Эстебан Террадас-э-Илья и физик Блас Кабрера в 1908 году. Они же были главными распространителями теории после 1919 года. При отсутствии достаточного количества ученых-исследователей в Испании относительностью занялись главным образом математики. А главным ее потребителем стал недавно появившийся «научный средний класс», который состоял в основном из инженеров и врачей. Многие из ведущих сторонников теории были консервативными католиками. Популяризация теории для широкой аудитории сделала относительность «культурным феноменом, который одновременно привлекал разные слои общества и разные области дискурса». Главным оппонентом теории в научном сообществе был астроном Комас Сола (Comas Solá)299.

Влияние приезда Эйнштейна в Испанию было многоуровневым. Визит привел к важным переменам в популярном представлении о науке, которые, впрочем, могли начаться и до визита. Поскольку Эйнштейна воспринимали как «символ престижа науки», интеллектуальная элита стала склонна приветствовать «чистую науку как часть культуры». Научный средний класс намеревался вытеснить старые политические и культурные элиты, которых смущала пресловутая «непостижимость» относительности^300. У визита было также и политическое значение. Каталанские националисты в особенности старались использовать знаменитого гостя для своих идеологических нужд^301.

Какие общие выводы специалисты по истории науки могли сделать из восприятия относительности в этот период?

Как отмечает Ренн, путешествия Эйнштейна «помогли процессу эмансипации, который уже шел в местных научных организациях, стремящихся отвести более важную роль базовой науке в обществе»302. Глик заключает, что принятие относительности «привело к противостоянию как самих ученых, так и их дисциплин»303. Вследствие чего слава Эйнштейна и его теорий «вызвала размышления о статусе науки и отдельных ее дисциплинах в национальном сообществе, а также о связи между местной и глобальной традициями в науке»304.

Новый подход к вопросу о принятии научных теорий касается природы передачи научного знания. Патиниотис (Patiniotis) и Гавроглу (Gavroglu) предлагают такой подход, который уходит от традиционных исследований рецепции. Вместо того, чтобы сосредоточиться на передаче знания «от центра к периферии», что является моделью исследований рецепции, они фокусируют свое внимание на «присвоении идей и практик периферией»305. Для подобного подхода могла быть полезна уже упомянутая концепция «зон контакта» Мари Луизы Пратт, в которой имеет место «транскультурация» (transculturation). В процессе транскультурации «подчиненные или маргинальные группы избирательно и изобретательно используют материал, переданный им доминантной или столичной культурой». Подробные исследования, которые применили бы концепцию «присвоения» относительности научными сообществами тех стран, которые посетил Эйнштейн в своем турне по Восточной Азии, пока еще не написаны.

Заключение

Какие выводы о личности Эйнштейна, о более общих его взглядах и мнениях, о его манере путешествовать можем мы сделать из его «полукругосветного» путешествия, которое продолжалось полгода?

Мы увидели, что путешествие через океан почти сразу же изменило состояние духа Эйнштейна, и он занялся как анализом своей собственной личности, так и определением отличительных черт разнообразных людей, с которыми он должен был встретиться. Путешествие также заставило его столкнуться с многообразием собственных самоопределений, определить себя этнически как еврея, национально как немца и швейцарца, континентально как европейца и, наконец, говоря о полушарии Земли, как жителя Запада.

Дневник дает понимание того, как Эйнштейн путешествовал за границей. Его поездки по Европе резко отличаются от заокеанских путешествий, в которых он выказывал большую пассивность. Он с большой радостью предоставлял местным организаторам решение практически всех вопросов. Он был готов поступиться своей независимостью – до известного предела – в обмен на больший комфорт. Длительные путешествия также подарили ему новую возможность подольше быть вдали от «действующего на нервы» Берлина.

Стиль его путешествий представляет собой захватывающее противоречие. При том, что они с Эльзой были единственными участниками турне, то есть теоретически должны были бы походить на частных путешественников, их поездки в итоге напоминали пакетные туры для туристов.

Еще один занимательный вопрос: кто извлекал бо`льшую пользу из поездок Эйнштейна, он сам или принимающая сторона? В Японии он был явно связан по рукам и ногам напряженной и утомительной программой, которую для него составило издательство «Кайдзося». Однако в то же время он использовал турне для пропаганды и распространения своих научных теорий. Возможность на долгое время покинуть Берлин, где политическая ситуация была тревожной, также оказалась важным бонусом для Эйнштейна. В Палестине, скорее всего, весы склоняются в пользу организаторов. Для сионистов визит самой известной несионистской еврейской знаменитости стал изумительной рекламной кампанией. Для Эйнштейна этот приезд, прежде всего, был способом удовлетворить свое любопытство и посетить страну, достижения которой он к тому времени поддерживал уже несколько лет. Это также давало ему возможность стать участником одного из решающих моментов для Еврейского университета – еврейского проекта, который был для него самым важным.

Что касается убеждений Эйнштейна, мы можем сделать следующие выводы. Мы увидели множество примеров, в которых Эйнштейн поддерживает географический детерминизм. Когда температура воздуха неуклонно поднимается, он пишет: «Древние греки и евреи жили в менее ленивой атмосфере. Неслучайно область активной интеллектуальной жизни с тех пор сместилась к северу. Настолько удобнее для вегетативного существования»307.

Дневник также показывает, что генетику он предпочитает окружающей среде. Посещая Гонконг и встречаясь там с еврейской общиной, он поражен сходством между евреями Средней Азии и Европы. Этим высказыванием в пользу генетики дополняется мировоззрение Эйнштейна в области биологии^308. Однако убеждение, что природа важнее воспитания, забавным образом противоречит тому, как он защищал географический детерминизм.

Другим интригующим аспектом убеждений Эйнштейна, открывающихся нам в дневнике, является его отношение к респектабельности и нравам. Есть множество примеров, в которых он выражает свое удивление зловонием и грязью (в основном в Китае), но при этом он также глубоко уважает чистоту и безупречные манеры японцев. Если вспомнить презрение Эйнштейна к буржуазной респектабельности, это противоречие невольно притягивает внимание.

Дневник вскрывает удивительные противоречия в личности Эйнштейна. Глубоко презирая национализм, он твердо верил в национальный тип. Несмотря на его сострадание к угнетенным, и даже временами стыдясь того, что невольно участвует в их эксплуатации, он явно придерживался взглядов ориентализма, защищал «просвещенную» форму колониализма, не всегда видел человека в представителе местных народных масс. Даже сочувствуя тяжелой доле некоторых туземцев, которых встречал, он поддерживал некоторые возмутительные расистские убеждения, особенно то, что касается якобы биологически обусловленной интеллектуальной неполноценности японцев и китайцев, наконец, он даже боялся господства китайской расы.

Дневник также помогает нам частично понять, как Эйнштейн воспринимал самого себя. Он часто представляет себя в ситуации, когда ему нужно выдерживать многочисленные атаки от целой рати окружающих его людей. В этом он символически принимает на себя роль героя, который отправляется в поход, – может быть, даже в крестовый поход или в миссионерский, – дабы распространить знание об относительности (то есть, косвенным образом, западную цивилизацию) среди «туземцев», даже сталкиваясь с их нередкими попытками «напасть» на него. Как пишет один из японских организаторов, Эйнштейна приветствовали в Токио «подобно генералу, которой возвращается домой с победой»309. Самопрезентация Эйнштейна как героя хорошо подходит к одной из его любимых цитат из немецкого стихотворения, которую он обычно использовал, чтобы иронически описать себя: «И здесь не дрогнул храбрый шваб»310.

Многочисленные примеры национальных стереотипов и расистские замечания, выраженные в дневнике, вызывают вопрос: как эти убеждения соотносятся с привычным общественным имиджем Эйнштейна-гуманиста? Как они могут сочетаться с его более известными публичными высказываниями и поддержкой прогрессивных идей? Как мог этот «символ гуманистических ценностей»310 вообще иметь такие предубеждения?

Одно из очевидных объяснений – в том, что этот путевой дневник писался не для публикации. Это были или записки для личного пользования, или, как уже говорилось ранее, записи для приемных дочерей, ожидавших его в Берлине. Это могло бы объяснить несоответствие между его более толерантными и осторожными высказываниями на публике и его простодушными и (временами) оскорбительными личными записями. Путевой дневник позволяет Эйнштейну исследовать инстинктивные и иррациональные стороны своего сознания, быть свободнее в выражениях своих личных предубеждений.

Другое объяснение в том, что Эйнштейн выступал за элитарность в том, что касается интеллекта. Его гуманизм заканчивается тогда, когда он думает, что нация интеллектуально слабее^312. И, таким образом, можно заявить, что, хотя он публично и выступал за права человека, центром его вселенной была наука, а не человечество.

Еще одно объяснение: публичный имидж Эйнштейна как выдающегося гуманиста (в противоположность тому, как он поддерживал политически прогрессивные и либеральные акции) оформился позднее, чем был написан этот дневник. Этот имидж стал особенно популярен после Второй мировой войны.

Во время путешествия в Восточную Азию одним из главных испытаний для Эйнштейна стала задача узнать себя в другом и черты другого в себе. Мы увидели, что ему не всегда это удавалось. И все же мы не должны быть слишком поверхностны в наших оценках. Нас выбивает из колеи то, что мы видим тревожные тени на этом культурном символе и, соответственно, признаем, что у наших собственных личностей тоже могут быть темные стороны. В сегодняшнем мире, который становится все менее и менее толерантным, узнать себя в другом и найти черты другого в себе по-прежнему остается чрезвычайно трудным испытанием.

Путевой дневник

Япония, Палестина, Испания^1

6 октября 1922 года – 12 марта 1923 года

6 октября. Ночь в переполненном поезде после встречи с Бессо^2 и Шаваном^3. Потерял жену на границе^4.

7 октября. Восход солнца вскоре после приезда в Марсель. Силуэты строгих плоских домов, окруженных соснами. Марсель, узкие переулки. Пышные женщины. Растительное существование. Какой-то юноша честной наружности взял нас на буксир и притащил к ужасной гостинице рядом с вокзалом. Насекомые в утреннем кофе. Добрались до пароходства и до старого порта рядом со старым городом. У корабля^5 – энергичное объяснение с мошенником, который ретировался с большой обидой, после тряски в тележке с чемоданами до гавани по ухабистым марсельским мостовым. На месте – только беглый осмотр багажа. Дружеские приветствия морского офицера. Уютно устроились в каюте. Встретил молодого японского врача, которого доктор в Мюнхене выставил вон с пламенным ультиматумом ко всем ученым Антанты^6.

8 октября. Спокойное утро в гавани. Радостное приветствие полной русской еврейки, которая узнала во мне своего. Полдень, отправляемся, ярко светит солнце. На палубе буквально одни только англичане и японцы. Компания приличная, тихая. Когда покинули гавань, открылся удивительный вид на Марсель и на окружающие его холмы.

Затем прошли мимо крутых отвесных меловых утесов. Берег медленно удаляется влево. Беседа с европеизированным японским врачом Мияке из Фукуоки^7.

4 часа пополудни, учебная тревога. Все пассажиры – надев спасательные жилеты, которые есть в каждой кабине, – должны прийти на проверку к месту спасательной шлюпки, которой они воспользуются в случае аварии. Команда корабля (все японцы): дружелюбные, без педантизма аккуратные, совершенно не индивидуалисты. Он (японец) не проблематичен, безличен, дружелюбно выполняет социальные обязанности, которые выпадают на его долю, без претензий и гордясь своим обществом и своей нацией. Отказ от своих традиций в пользу европейских не ущемляет его национальной гордости. Он безличен, но при этом не замкнут в себе; как существо прежде всего общественное он, кажется, не имеет никаких индивидуальных черт, о которых ему надо было бы молчать и секретничать.

9 октября, 4 часа утра, сильный шум. Причина: генеральная уборка корабля. Чрезвычайная чистота людей и предметов. Корабль надраен так, словно его вылизали. Уже становится значительно теплее. Солнце оживляет меня и стирает пропасть между Эго и Ид.

Я начал читать «Строение тела и характер»8. Замечательное описание темпераментов и физического их телосложения. В итоге могу определить, к какому типу принадлежат многие мои знакомые, а самого себя не могу, потому что я безнадежный гибрид. Вчера изучал книгу Бергсона об относительности и времени^9. Странно, что он находит проблематичным одно только время, а не пространство. Меня поражает, что у него больше лингвистических навыков, чем психологической глубины. Он не особенно церемонится с объективным подходом к эмоциональным факторам. Но, кажется, уловил суть теории относительности и с ней не спорит. Философы постоянно пританцовывают вокруг дихотомии психологически реального и физически реального и отличаются только своими суждениями о ценности первого и второго. Либо говорят, что первое – «не более чем опыт индивидуума», либо что второе – «не более чем конструкция мысли». Бергсон принадлежит к последней категории, но тоже начинает объективировать по-своему, сам того не замечая.

Снова думаю о проблеме гравитации-электричества.

Я думаю, Вейль прав, что поле, иначе говоря, инвариант ds вне зависимости от электричества, реальности не имеет, следовательно, математически овеществляться тоже не может. Но я все-таки думаю, что окончательное решение дальше от Римана, чем подход Вейля, а также думаю, что <независимо от электромагнетического> ничего прямо не относится к элементарному закону параллельного перемещения вектора и что этот формализм объективно не оправдан в качестве теоретической основы за пределами Римана. Впрочем, вполне возможно, что получится продолжить работу с теорией поля; то, что выражение законов природы дифференциальными вычислениями при этом тоже сохранится, пока сомнительно^10.

10 октября. Этим утром прошли мимо Стромболи по левому борту^11. Облака пара. Великолепно выглядит под утренним солнцем.

Вокруг в море смутно видны другие вулканические скалы

Ароматный, пьянящий воздух. Стального цвета море. Очертания Италии сквозь туман. Японки расползлись вокруг [по палубе] с детьми. Вид у них нарядный, удивленный, почти <схематичный> стилизованный. Черноглазые, черноволосые, большеголовые, семенят.

Вчера меня выбило из колеи чтение Кречмера. Чувствовал себя, как одержимый. Сверхчувствительность, перешедшая в безразличие. В подростковые годы внутренне заторможен и необщителен. Стеклянная стена между субъектом и другими людьми. Необоснованная подозрительность. Всепоглощающий бумажный мир. Аскетические импульсы. Я так благодарен Оппенгейму за эту книгу^12.

Великолепно проплыли по Мессинскому проливу в полдень. Пустынный, суровый горный пейзаж по обе стороны. Городки тоже суровые, преобладают горизонтальные линии. Низкие, плоские белые дома. В целом впечатление: Восток. Температура неумолимо поднимается. Я уверен, что древние греки и евреи жили в менее ленивой атмосфере. Неслучайно область активной интеллектуальной жизни с тех пор сместилась к северу. Настолько удобнее для вегетативного существования. Стремление к довольству здесь легче удовлетворить, потому что уже слишком жарко даже для того, чтобы действительно чего-то желать.

11 октября. Солнечный день. Беловатое небо. Море какое-то беспокойное. Я сейчас думаю, что причина морской болезни – головокружение, которое возникает от недостатка ориентиров, не прямо от явных перемен в гравитации, связанных с направлением движения и силой качки.

12 октября. Сияющий день. Море спокойное, почти безветренно. Атмосфера абсолютно прозрачная. Четкая линия горизонта. Почти безветренно. В полвосьмого утра стали видны скалистые горы Крита, отвесные склоны над морем. Вечером – великолепный закат, лиловый, с тонко подсвеченными узкими гонимыми ветром облаками. Потом яркое звездное небо, рельефный Млечный Путь в ароматном воздухе. <Полдень приезд Порт-Саид> Утром беседа с Исии^13 и японским юристом. Оба очень европеизированы – вплоть до выражений лица. Первый очень осторожен и практичен. Вечером беседа со специалистом по экспорту из Гамбурга, 60–70 лет, проницательный и рассудительный.

13 октября. Полдень. 3 часа. Порт-Саид. Вода [стала] зеленая до того, как показался берег. В Средиземном море – темно-синяя. Длинные искусственные дамбы с неровными каменными глыбами. Дома вдали и, насколько это можно видеть с корабля, европейские по стилю. Живописные египетские парусные лодки такого типа:

В гавани рой лодок с вопящими и жестикулирующими левантинцами всех мастей, которые набросились на наш корабль. Точно преисподнюю вырвало. Уши глохнут от шума. Верхняя палуба превратилась в базар, но никто ничего не покупает. Лишь несколько красивых, спортивного телосложения, молодых предсказателей судьбы имеют успех. Бандитского вида грязные левантийцы, красивые и грациозные на вид. Закат, небо покраснело локально и очень интенсивно, как будто пожар. На противоположной стороне [гавани] – стены, здания одного из тех неистовых цветов, которые часто встречаются на картинах с пейзажами тропиков. Вечером разговор с французским служащим из Сиама. Встреча с братским кораблем из Японии. Националистический пыл экипажей. Японец влюблен в свою страну и свой народ.

14 октября. Проснулись, когда плыли по каналу через пустыню^14. Прохладная температура. Пальмы, верблюды. Ослепительный желтый цвет. Часто видны огромные полосы песка, периодически встречаются пучки травы. Встретили пароход. Виды обширной пустыни. Зеленое Горькое Озеро^15. Холмистый берег в ослепительном свете.

Удивительно чистый воздух. Затем последняя часть Суэцкого канала. В устье – город Суэц, застроенный виллами администрации канала, очень нарядный. Маленькие домики с верандами и пальмами. Радует глаз после всей этой пустыни. Пустынные скалистые горы по обе стороны. Очертания Синая. Подплывают мелкие арабские торговцы. Они – сыновья пустыни, красивы, смуглы, блестящие черные глаза, и лучше воспитаны, чем в Порт-Саиде.

Залив расширяется после отъезда. Солнце исчезает после 6 часов за египетскими горами в пустыне. Местная красновато-фиолетовая дымка с великолепными очертаниями горного хребта, который напоминает Утлиберг^16. А еще красновато-желтое отражение на востоке. Затем чудесная звездная ночь. Никогда еще не видел Млечный Путь таким красивым. Пятнышки с четкими границами. Продолговатые пятнышки можно видеть совершенно четко, они появляются из диска по бокам. Ночью нагишом, с вентилятором. Не беспокойно.

15 октября. В Красном море под хмурым небом, берега не видно. Легкая облачность. Короткий дождь утром. Температура тепличная. В полдень прошли мимо двух маленьких коралловых островов.

16 октября. Видел двух акул рядом с пароходом c огромными спинными и хвостовыми плавниками.

Летучих рыб тоже. Температура поднимается, но вполне терпимая. Великолепный закат. Отражение на востоке, с красноватой поверхностью моря. Небо на востоке голубовато-серое, дальше красноватое. Венера прекрасно светится и отражается в море.

17 октября. Вечером сильный шторм вдалеке на арабском берегу под ярким небом. Удары молнии в небольшой угловой участок почти каждую секунду. После этого поднялся сильный ветер, вздулось море.

18 октября. Достигли выхода из Красного моря, при сильном волнении моря утром. Видна цепь арабских гор; одиноко стоящие горы маячат в море, горят красным в утреннем солнце.

19 октября. Энтерит со страшным геморроем. Японский профессор приходит на помощь^17.

20 октября. Снова более или менее в боевой форме. Прошли на всех парах мимо побережья Сомали (мыс)18. Чудесно освещенные горы в дневном солнце. Резкий ветер и умеренное волнение на море.

25 октября. Прошли коралловые острова с пальмовыми рощами. Ночью тропический дождь. Сейчас 9:30, виден далекий тропический дождь (с переменной облачностью).

Приближаемся к экватору, облачность усилилась со стороны Арабского залива. В октябре солнце интенсивней всего светит на <слой> участок земной поверхности, который находится на экваторе. Там воздух, насыщенный влагой, поднимается, забирая с собой воду. Затем с обеих (северной и южной) сторон приходят потоки воздуха (ветры из субтропической зоны, отклоняемые вращением Земли). Времена года перемещают зону максимального нагрева и, следовательно, весь комплекс этого явления к северу или к югу. К тому же земля усиливает максимальную температуру, в отличие от моря, потому что нагревается сильнее.

Сильные восходящие потоки воздуха тоже способствуют формированию штормов. Мы часто видим зарницы совсем без облаков или только со слабым облачным скоплением.

В Арабском заливе много акул и летучих рыб. Ничего такого не было видно в открытом море, где глубина несколько тысяч метров.

Мало света достигает морского дна, так что растительность на глубине слабая, фауна над ней скудная, а выше – еще меньше.

Ночью корабельная сирена. Думал, что это авария. Но это только звуковые сигналы из-за плохой видимости в сильных потоках дождя, на случай, если встретимся с другими судами. Температура терпимая, только в каюте очень жарко (между залитой солнцем стеной и коридором, который проходит рядом с машинным отделением. Часто плохо себя чувствую; японский доктор всегда выручает^19. На корабле меня часто фотографируют с людьми и без, в основном японцы).

Вчера я работал над электромагнетическими вакуумными уравнениями  согласно геометрии Вейля в надежде найти выражение плотности тока. Но появляется бесполезный результат .

28 октября. Вчера приблизились к <Гонк> Коломбо, со значительным опозданием. Прежде чем показался берег, мы попали в жестокий тропический шторм с бурным ливнем, из-за которого корабль остановился. Когда небо, часам к девяти, прояснилось, оказалось, что мы рядом с гаванью. Лоцман подплыл на гребной шлюпке, и вскоре мы уже были в доке рядом с другим японским пароходом. Мы впервые встретили здесь индийца, пожилого, изящного, четкие черты лица, седая борода. Принес нам две телеграммы и – попросил чаевые. Мы видели других индийцев: черно-коричневые, жилистые фигуры, выразительные лица и тела, держатся со смирением. Они выглядят как аристократы, ставшие нищими. Много невыразимой гордости и унижения соединяется в них.

Этим утром в 7 часов мы сошли на землю и вместе с Дю Платром (Du Plâtres) отправились осматривать индийский квартал в Коломбо и буддийский храм^20. Мы доехали туда на маленьких одноместных тележках, которые везли рысцой люди геркулесовой силы и при этом хрупкого телосложения.

Мне было очень стыдно, что я оказался участником такого неслыханного обращения с людьми, но я не мог ничего с этим поделать. Ведь эти нищие с внешностью королей целым роем следуют за каждым иностранцем, пока тот не сдастся. Они знают, как упрашивать и молить до тех пор, пока сердце человека не дрогнет. В местном квартале на улицах можно увидеть, как эти хрупкие люди проводят свою примитивную жизнь^21. Несмотря на всю их утонченность, они производят такое впечатление, что климат мешает им думать о прошлом или будущем более длительном, чем четверть часа. Живут они в чрезвычайной грязи и сильной вони, прямо на земле; делают мало и нуждаются в малом. Простой экономический цикл жизни. Он слишком ограничен, чтобы позволить индивидууму хоть какое-то достойное существование. Полуголые, с тонкими и все-таки сильными телами и тонкими, терпеливыми лицами. Не сравнить с тем, как кричали левантийцы в Порт-Саиде.

Ни грубости, ни рыночного гама, а плывут себе по течению, спокойно, снисходительно, и даже не без некоторого легкомыслия. После того, как вы присмотритесь хорошенько к этим людям, общение с европейцами едва ли доставит вам прежнее удовольствие: ведь они куда более жестоки, избалованны и выглядят настолько грубее и жаднее – в этом-то, к сожалению, и кроется их практическое превосходство, их способность получать грандиозные вещи и владеть ими. А мы разве не стали бы в этом климате такими же, как индийцы?

В гавани оживленная суматоха. Рабочие, исполины с блестящими черными телами, переносят грузы. Ныряльщики демонстрируют свое смертельно опасное мастерство. Постоянно улыбка и самоуничижение за грязные деньги, а рядом самодовольные люди, которые достаточно жестоки, чтобы наслаждаться этим зрелищем. В 12:30 отправляемся в дождливую пустыню моря. Цейлон – растительный рай и при этом демонстрация самого жалкого человеческого существования.

31 октября. Вчера был день рождения Микадо^22. Праздненства на верхней палубе до полудня. Банзай и пение национального гимна, который звучит крайне непривычно и структурирован странно^23. Японцы очень патриотичны. Странные ребята, чье государство – в то же время их религия. Погода лучше. Путешествуем вдоль побережья, сначала Суматра, теперь вдоль материка. Интересные эффекты преломления у края горизонта. Из-за градиента температуры или влажности корабли как будто парят в воздухе, так же, как и дальний берег. Вчера вечером спонтанное выступление японцев. Один мужчина пел и вопил, словно кот, которому наступили на хвост. Мало того, время от времени он с помощью яростного удара извлекал ноту-другую из своего инструмента с коротким грифом, похожего на гитару, но это, казалось, ничего общего не имело с его песней^24. Стройный, благовоспитанный молодой японец (ботаник) показывает изумительные фокусы, в основном с тремя красными шариками, которые он заставляет исчезать и появляться. Вчера видел инструменты для навигации и ознакомился со стандартными методами определения местоположения.

Компас очень примитивный, со сбалансированным моментом инерции. Секстант, часы. Спидометр, пропеллер которого тянется сзади на длинной веревке. Завтра утром Сингапур. Оказывается, миссис Исии приходится тетей юной невесте Сакумы^25. Погода проясняется.

2 ноября. 7 часов утра, проходим узкий пролив между маленькими зелеными островами. Приезд в гавань <Коломбо> Сингапура. Сионисты уже ждали нас там и тепло нас поприветствовали. Мистер и миссис Монтор (он брат актера в Гамбурге и сам с театральным талантом, она настоящая венка, но выросла в Сингапуре) привезли нас в свой просторный дом^26. Прокатились через удивительный зоологический сад и по всяким районам города при не очень жаркой погоде. Я узнал, что неутомимый Вейцман решил воспользоваться моим путешествием для блага сионистов^27. Приехав, я должен был немедленно сочинить ответ на приветственное послание, которое мистер Монтор написал со своим другом по воле Сионистской ассоциации в Сингапуре.

Послание, которое мне должны были вручить на шелке, с целой церемонией, в ценном серебряном ларце (сиамский орнаментальный рельеф), было крайне умно по содержанию, но все же чересчур лестно и – как признался с усмешкой его создатель – составлено с помощью энциклопедии Мейера^28. В 11 утра к нам присоединился журналист, и я должен был рассказать мистеру Монтору, его другу и газетчику историю про жука и сферическое пространство, помимо всяких прочих вещей. После великолепного обеда наши дружелюбные гости проводили нас в нашу комнату, где нам разрешили спать под москитной сеткой. В соседней комнате была уборная с ночными горшками и большим корытом. Эльза пришла в ужас, да и я немножко тоже, при виде таких непривычных приспособлений. Хорошо отдохнув, мы отправились на машине Монтора в 4 часа к Мейеру, еврейскому Крезу Сингапура^29. Его дом, больше похожий на дворец с мавританскими залами, находится на вершине холма с видом на город и море; прямо внизу – роскошная синагога^30, в основном исключительно для взаимоотношений между Крезом и Иеговой, построенная первым. Крез еще в хорошей форме, худощавый, волевой старец, ему 81 год.

Седая бородка, узкое красноватое лицо, тонкий, крючковатый еврейский нос, умные и несколько хитрые глаза, черная ермолка над круто изогнутой бровью. Похож на Лоренца, вот только вместо сияющих благожелательных глаз Лоренца здесь глаза осторожно-проницательные, и весь он выражает скорее схематичный порядок и труд, чем – в случае с Лоренцом – человеческую доброту и дух единения^31. Такова была крепость, которую, по замыслу Вейцмана, я должен был покорить во имя Иерусалимского университета. Дочь его – узкое <черное> бледное благородное лицо – одна из самых утонченных представительниц еврейства, которых я когда-либо встречал. <Она доказывает> Глядя на нее, есть соблазн всерьез поверить в шутку о «старой аристократии»32.

Когда мы приехали, первым делом нас заставили сфотографироваться. Крез рядом со мной, окруженный своей семьей и множеством еврейских пар, групповой снимок^33. После этого невероятно важного занятия мы гуськом последовали в просторный, в восточном стиле, зал для приема гостей^34. Малайский оркестр играл венскую и негритянскую музыку, слащаво, как в европейской кофейне. Я сидел с Крезом и архиепископом (вместе с супругой) – ловким, только по-английски разговаривавшим, стройным большеносым английским аристократом, который, и не без успеха, зарится на деньги Креза, ни в малейшей степени не интересуясь его душой^35.

Полная лингвистическая катастрофа при вкусном торте. Потом Монтор подвел нас (Креза и меня) к двум стульям и пюпитру, установленным на возвышении в конце зала, сел внизу рядом с нами, произнес убедительным тоном свое обращение, на которое мой ответ, отлично переведенный, уже лежал у него в кармане. Я говорил импровизируя, в то время как он симулировал ведение записей, чтобы вслед за тем зачитать сочиненный этим утром мой ответ, который он сам со своим другом и перевел – что он преподнес как импровизированный перевод моего спонтанного выступления, хитрый ловкач. Затем бесконечные рукопожатия, напоминает Америку. Искренняя сердечность между евреями повсюду. Уже совсем измотанные, как морской болезнью, всем этим приемом, после заката солнца мы помчались домой, где я должен был оставить автографы в маленькой стопке альбомов.

Затем мы поехали через Китайский квартал (замечательное столпотворение, но не успели посмотреть, только понюхать) на ужин к Крезу – помпезное пиршество в открытом зале на 80 человек^36. Ужин был щедрый и бесконечный. Наконец я должен быть покинуть стол, потому что я просто уже не мог больше смотреть на еду, не то что есть. Затем решительно настроенный оркестр вернулся и весело заиграл негритянскую музыку^37, <старец> и все танцевали. Даже Крез не пренебрег этим занятием, после того как показал, на какие чудеса еще способен его восьмидесятилетний желудок. Наконец, произошла хорошо спланированная смертельная атака на Креза, подготовленная Вейцманом (для пожертвования на Иерусалимский университет); я не уверен, несмотря на столько усилий с моей стороны, прошел ли хотя бы один из моих боевых снарядов сквозь толстый эпидермис Креза^38.

Затем мы поехали домой и (покончив с новой партией альбомов) забрались для заслуженного отдыха в нашу клетку от комаров. Ночью невероятно сильный тропический ливень с громом. Я быстро закрыл все оконные ставни, но все же это лишь слегка помогло против такого количества воды. Все время, пока мы здесь, температура не была особенно высокой, но огромная влажность напоминает мне теплицу. Что-то в этом есть восточно-одуряющее.

3 ноября. После завтрака – прекрасная поездка по холмам с каучуковыми плантациями к гавани. Растительность замечательная; яркие китайские виллы. Вид на море с островками. Новая большая группа преданных евреев присоединяется к нам. Только около 11 утра отправились в путешествие мимо живописных зеленых островов.

Китайцы по своему усердию, бережливости и обилию потомства, возможно, оставят далеко позади все остальные народы. Сингапур почти весь у них в руках. Китайские торговцы пользуются глубоким уважением, куда больше, чем японцы, которые слывут ненадежными. Нелегко понять их психологию, я вот до сих пор не решаюсь после того японского пения, в котором я абсолютно ничего не разобрал. Вчера опять слышал одного из них, он до того старался, что у меня чуть не закружилась голова.

7 ноября. Между тем погода дождливая, с тепличной температурой. В Сингапуре к нашей компании на пароходе прибавились два бодрых швейцарских офицера и молодой немец-бизнесмен. С вечера 5 ноября до вечера 6 ноября шел тайфун с огромными волнами, ветер и жестокий дождь. Корабль здорово качало. Удивительное зрелище на носу корабля. Пароход спугнул множество летучих рыб; мощное вертикальное движение. Сегодня на море все еще заметны следы волнения. Усталость от бесконечной качки. Женщины подвержены морской болезни куда больше, чем мужчины.

10 ноября. Утром 9 ноября мы приехали в Гон Конг. Это самая живописная местность, какую я видел за время всего нашего путешествия. Покрытый горами, вытянутый остров рядом с таким же гористым материком. Между ними – залив. Множество маленьких крутых островков. Все вместе напоминает полузатопленные альпийские холмы. Город лежит, как терраса, у подножия невысокой, едва ли 500-метровой, горы^39. Воздух приятно прохладен. С благодарностью отклонил приглашение на прием, организованный еврейской общиной^40.

Но два еврейских предпринимателя провели с нами целый день^41. Утром отправились осматривать остров на автомобиле. Морские виды, заливы на подобие фьордов, и горные склоны невероятного многообразия и красоты. По пути мы остановились на ланч в роскошной гостинице^42, похоже, американской, где оба наших гида не только оживленно беседовали со мной о стране и науке, но и обнаружили свою большую осведомленность в разного рода изысках. По пути домой видели китайскую рыбацкую деревню, парусные лодки, похороны, судя по всему, очень веселые, и – замученных людей, мужчин и женщин, которые должны тесать камни и таскать их за пять центов в день. Так наказывает китайцев за плодовитость бездушный механизм их экономики. Мне кажется, они, в своей бестолковости, даже этого не замечают, но зрелище печальное. Каким-то чудом они, кажется, провели успешную забастовку о повышении зарплаты с удивительно хорошей организацией не так давно^43.

После обеда мы посетили еврейский клуб, который находится в роскошном саду на высоком холме, откуда открывается великолепный вид на город и на гавань^44. Там, кажется, только 120 евреев, в большинстве своем арабского происхождения, чья религиозность, похоже, закостенела и стала формальностью куда большей, чем в случае с нашими руссо-европейцами. В клубе с нами общались две женщины, жена одного из наших хозяев и ее сестра. Теперь я убежден, что еврейская раса сохранила свою чистоту за последние 1500 лет, так как евреи на берегах Тигра и Ефрата очень похожи на наших. Чувство общности тоже впечатляет. Засим мы все поехали к вершине горы, у подножия которой находится город (на фуникулере, китайцы отдельно от европейцев). Сверху – великолепный вид на гавань, гористые островки и море. Вид многих островков, которые маячат в воде, напоминает альпийские холмы в море тумана. Вечером был внезапный шторм, который унес мою шляпу, так что я должен был бежать за ней по улице изо всех сил, чтобы догнать.

Этим утром я поехал в китайский квартал на материк вместе с Эльзой. Трудолюбивые, грязные, апатичные люди. Очень шаблонные дома, балконы как ячейки улья, все постройки однотипные и лепятся друг к другу. За гаванью одни только закусочные, перед которыми китайцы, когда едят, сидят не на скамейках, а на корточках, как делают европейцы, когда им надо в лесу присесть по нужде. Все это происходит очень тихо и спокойно. Даже дети вялы и выглядят апатичными. Грустно будет, если эти китайцы вытеснят все остальные расы. Для таких, как мы, даже думать об этом – неописуемая скука. Вчера вечером приходили с визитом три португальца, работают учителями в средней школе и заявляют, что китайцев невозможно научить мыслить логически и что особенно бездарны они в математике. Я заметил, как мало различаются здесь мужчины и женщины; не понимаю, какие такие роковые чары китайских женщин заставляют их мужчин терять голову до того, что они уже не в состоянии противиться могучему блаженству продолжения рода.

В 11 часов утра Kitano Maru тронулся по блестящему зеленому морю меж зеленых горных островов, которые восхитительны по форме и цвету, но гладкие, то есть на них нет деревьев. Вся великолепная флора вокруг нас в Гонконге, по рассказам, посажена англичанами. У них изумительное умение управлять. Охраной общественного порядка занимаются привезенные сюда темнокожие индийцы внушительного размера, китайцы не задействованы никак. Для последних англичане открыли настоящий университет, чтобы привязать к себе крепче тех китайцев, которые добились успеха^45. Кто с ними в этом сравнится? Бедные континентальные европейцы, вы не понимаете, как националистическую оппозицию можно лишить жала с помощью толерантности.

11 ноября. Ночью изумительная морская фосфоресценция. Гребни морских волн голубовато светятся везде, куда ни кинь взгляд.

14 ноября. 13 ноября около 10 часов утра приехали в Шанхай.

Путешествуем вверх по реке с плоскими живописными желтовато-зелеными и залитыми светом берегами^46. Прощание: с двумя швейцарскими офицерами, один, из Берна, был очень мил и починил мою маленькую трубку, и с шовинистически настроенным, но в остальном добросердечным молодым немецким офицером в отставке. В Шанхае нас приветствовали на корабле: Инагаки с супругой, наши дорогие сопровождающие по маршруту Шанхай – Кобе^47 и немецкий консул^48 [и] господин и госпожа Пфистер^49. Сперва внушительная группа японских и американских журналистов задавали обычные свои вопросы. Затем вместе с четой Инагаки и двумя китайцами (журналист и секретарь Китайской Христианской ассоциации) направились в китайский ресторан^50. Во время обеда наблюдали в окно шумные, разноцветные китайские похороны – <несколько> – на наш вкус – варварское и, кажется, почти комическое зрелище. Еда c чрезвычайными изысками, не кончается. Постоянно тычешь палочками в общие маленькие плошки, огромное их количество расставлено на столе. Внутренности мои отреагировали на все это с большим темпераментом, так что около 5 часов вечера мы как нельзя вовремя оказались в тихой гавани (это надо понимать буквально) дружелюбных супругов Пфистер.

После еды прогулка по китайскому кварталу при великолепной погоде. Улицы совсем сужаются, кишат пешеходами, рикшами, заляпаны грязью всевозможных сортов, в воздухе зловоние, разнообразное до бесконечности. Впечатление страшной борьбы за жизнь, которую ведут слабые, на вид летаргически-вялые, совершенно беспризорные люди. По ту сторону улицы шумные мастерские и магазины, все грохочет, но нигде ни одной драки. Были в театре, на каждом этаже – отдельный актерский спектакль^51. Публика всегда отзывчивая, восторженная, самые разные люди с маленькими детьми. Кругом порядочная грязь. И внутри, и снаружи, в любой суматохе у них счастливые лица. Даже те, кто работает как лошадь, как будто никогда не страдают от этого сознательно. Особая нация, похожа на стадо, часто с солидным брюшком, всегда со здоровыми нервами, часто напоминают машину больше, чем человека. Иногда любопытство с усмешкой. С такими, как мы, европейцами – взаимное и комичное глазение друг на друга, Эльза особенно импозантна со своим вызывающим лорнетом.

Затем едем в большой загородный дом четы Пфистер с тихой гаванью, которую я уже хвалил. Уютное чаепитие^52. Затем пришла делегация, около восьми представительных евреев с почтенным раввином и очень сложным общением^53. Затем вместе с Инагаки поехали по темным переулкам к богатому китайскому художнику на китайский ужин. Дом снаружи темный, с унылой высокой стеной. Внутри празднично освещенные стены, романтичный внутренний дворик с живописным прудом и садом. Стены украшены великолепными китайскими картинами хозяина и целой коллекцией любовно собранных предметов старины. Перед едой – вечеринка для всех собравшихся, включая хозяина, Инагаки, Пфистеров, китайку, говорящую по-немецки, двух знакомых хозяина с хорошенькой, доверчивой дочкой лет десяти, которая так мило читала стихи по-немецки и по-китайски, ректора Шанхайского университета и нескольких тамошних преподавателей^54. Бесконечное и необыкновенно изящное увеселение, для европейца немыслимое, простая, невинная забава, с хвалебными речами, переводимыми туда-обратно с помощью Инагаки, одна из них моя^55.

У хозяина удивительно красивое лицо, похож на Холдейна^56. На стене висел его замечательный минималистский автопортрет. Мать малышки, прочитавшей стихотворения, взяла на себя роль хозяйки и, весьма забавно и свободно, вела беседу на немецком языке. В 9:30 отъезд вместе с Инагаки в Японский клуб, где около сотни молодых японцев поприветствовали нас очень непринужденно, просто и дружелюбно^57. Вежливое приветствие в ответ, переведенное Инагаки. Затем возвращение на корабль. Там еще один визит интересного, симпатичного англичанина-инженера. И наконец, сон.

Сегодня после завтрака поехали на машине к интересному храму со множеством двориков и роскошной китайской башней, которую теперь используют как казармы. Рядом крайне забавная деревушка, вся китайская, с очень узкими улочками и маленькими домиками с открытым фасадом, везде магазинчики или лавочки. Взаимное разглядывание, только еще комичнее, чем в городе. Дети колеблются между любопытством и страхом. Почти постоянное выражение радости при том, что рядом грязь и вонь; я буду вспоминать об этом часто и с удовольствием. Внимательно осмотрели храм.

Люди, что живут рядом с ним, кажется, равнодушны к его красоте. Архитектура и внутреннее убранство (Будды выше человеческого роста, другие фигуры) вместе создают странный эффект, дающий в целом превосходное художественное впечатление. Величественный буддист размышлял среди фигур, напоминающих барокко по стилю, с каким-то заумным значением (полусимволично).

В три часа пополудни отъезд.

16 ноября и 17 ноября. Проходим японские проливы с бесчисленными зелеными островками. Прелестные, постоянно меняющиеся пейзажи, похоже на фьорды. 17 ноября после обеда прибыли в Кобе. Нас приветствовали Нагаока, Ишивара, Куваки, господин Нагаока с изящной женой, немецкий консул и немецкий клуб, сионисты^58.

Большая сумятица. Масса журналистов на корабле. Получасовое интервью в кают-компании^59. Сошли с корабля, окруженные огромной толпой. Немножко передохнули в гостинице рядом с верфью^60. Вечером два часа ехали на поезде с профессорами. Вагоны простые. Пассажиры сидят в два длинных ряда вдоль окон. В Киото волшебно освещены улицы, хорошенькие маленькие домики. Доехали до отеля, где-то высоко^61. Город внизу, точно море огней. Впечатление прекрасное. Грациозные человечки цокают – клик-клак – по улице. Гостиница, огромная деревянная структура. Гости обедают вместе; изящные официантки в отдельной маленькой комнате. Японцы ненавязчивы, порядочны, вообще очень привлекательны. Вечером научная беседа. Все это в целом крайне изматывает.

18 ноября. Утром экскурсия на автомобиле по Киото. Храм. Обширные сады, дворец окружен стеной и рвами, чудесная древняя архитектура Японии (происходит от китайской, но проще, меньше барокко)62. На улицах милейшего вида школьники. С 9 утра до 7 вечера ехали на поезде в Токио в экскурсионном вагоне под безоблачным небом. Поездка мимо озер и морских бухт. Проехали Фудзияму, вершина покрыта снегом и блеск ее виден далеко над землей^63. Несравненный закат около (горы) Фудзи. Очертания лесов и холмов великолепны. Городки затейливые и чистые. Прекрасные школы. Земля обработана аккуратно. После захода солнца встреча с журналистами в поезде. Обычные глупые вопросы, как всегда. Приезд в Токио! Толпы народа и фотографы с лампами-вспышками. Мы совершенно ослепли от бесконечных вспышек магния^65. Ненадолго спаслись в лобби ближайшего к вокзалу отеля. Встречают нас академики, немцы и делегации ассоциаций^66.

Приехали в гостиницу, совершенно вымотанные, с гигантскими цветочными венками и букетами. И на повестке дня все еще: визит берлинцев^67 и похороны заживо.

19 ноября. С 1:30 до 4 часов и с 5 до 7 часов публичная лекция в аудитории университета, небольшими сегментами, переводчик Ишивара^68. Он очень забавен в своем японском наряде, гибрид кающегося грешника и священника.

20 ноября. Нагаока отвез нас на обед ученых в ботаническом саду. Академики были очень добросердечны. Нагаока забрал нас и отвез домой. Мне было зачитано, а потом передано обращение, за что я в ответ кратко поблагодарил^69. Ужин в гостинице вместе с Ямамото и сотрудниками «Кайдзося»70. Затем японский театр с песнями и танцами^71. Женские роли исполняют мужчины. Публика сидит на полу, все в маленьких отдельных будочках и всей честной компанией живо участвует в процессе. Выход на сцену через цокольный этаж, и проходы на этаже тоже являются частью сцены. Роли крайне стилизованы. Хор из трех мужчин поет беспрестанно, как священники во время мессы.

Оркестр в глубине сцены, в чем-то наподобие клетки. Живописные декорации. Музыка задает ритм и эмоциональное выражение, ее можно сравнить с птичьим чириканьем, в ней нет симфонической логики и единства. Актеры демонстрируют патетику и сосредоточены на внешнем эффекте. Потом вместе с Инагаки и четой Ямамото прошлись по торговой улице, где в лавочках имелись самые разные хорошенькие безделушки для детей и взрослых. Везде яркое освещение, но людей мало из-за довольно холодной погоды. Широкий торговый проезд столь же прекрасный, сколь и пустой в 10 часов вечера. Мы пошли в славный маленький ресторанчик и там поболтали. Затем дома, с фруктами и сигарами, о которых трогательно позаботился Я[мамото].

21 ноября. Фестиваль хризантем в саду императорского дворца^73. Огромная сложность: найти сюртук подходящего размера и цилиндр. Последний от неизвестного благотворителя был передан через господина Бервальда, который лично его принес; а первый, от Ямамото, слишком мал, так что мне пришлось носить его на руке целый день. Были с иностранными дипломатами, которых выстроили полукругом.

Сопровождало нас посольство Германии. Японская императрица зашла в этот полукруг и каждому говорила несколько слов, и парам из посольств, и мне сказала несколько добрых слов по-французски^74. Затем прохладительные напитки и закуски в саду, где я был представлен бесчисленному множеству людей. Сад чудесный, искусственные холмы, вода, красочная осенняя листва. На стендах хризантемы выстроены в ряд, как солдаты. Венки из хризантем красивее всего. Вечером уютная вечеринка у берлинцев в их очаровательном японском доме. Он – умный специалист по политической экономии, она – грациозная, умная женщина, настоящая уроженка Берлина. В таких условиях бездельничать еще тяжелее, чем работать, но Инагаки помогли нам с очень трогательной заботливостью.

22 ноября. Около 10:30 за нами заехали Инагаки и Я[мамото] для [визита в] маленькое издательство «Kaizo»75. Все сотрудники торжественно ждали нас на крыльце. Несомненный товарищеский дух. Глаза Я[мамото] за большими очками в роговой оправе сияли, совсем как у ребенка.

Все работники издательства сфотографировались вместе на улице^76. Любопытная толпа зевак, много детей. Затем мы поехали к великолепному Будд[исткому] храму^77. Беглый взгляд на трапезную монахов. Прекрасное здание с замечательной резьбой. Монахи очень дружелюбны, подарили нам великолепную книгу с художественными иллюстрациями. Во дворе обычная процедура фотографирования, на этот раз еще и с веселыми школьницами из Осаки, которые тоже приехали посмотреть храм. Затем ланч в уютном доме Ямамото^78. Замечательный человек. Кроме жены и маленьких детей^79, он приютил в своем домике трех горничных, одного слугу и четырех студентов. Какие же мирные и нетребовательные, должно быть, эти люди! После обеда мы видели ферму и другие очень простые японские домики, все безупречно чистое и гостеприимное. Много ухоженных, веселых маленьких детей, невосприимчивых к холоду. Визит к президенту академии. Один из его сыновей, оказывается, студент Политеха в Цюрихе и ученик Г. Ф. Вебера^80. Расстроен по поводу приема у Тудзисавы^81.

Вечером большой прием в германо-восточноазиатском клубе^82. Беседы со множеством немцев и японцев во время ужина. Голова у меня идет кругом, но я много узнал и встретил восторженное дружелюбие. Японские ученые относятся к Германии с большой симпатией. Японцы построили свои оптические мастерские с помощью немецких инженеров^83.

23 ноября. С 9 до 11 утра изучал документы о преследовании посольством жены посольского сотрудника Шульца. Бедную женщину, похоже, используют как скандальное прикрытие^84. <11–10:30> С 12 до часу дня – комическая беседа с японскими журналистами о японских впечатлениях^85. Сели в круг, игра «вопрос-ответ». Затем роскошный общий обед. С 2 до 4 часов – японский концерт в школе музыки, с плачущими в унисон флейтами, короткие отрывки без какой-либо настоящей мелодии^86. Арфа, немного струнных, и на мандолину похожий инструмент, и пение, похожее на литургию. Была еще пьеса для щипковых инструментов, имитирующих настоящую лютню, грациозно, мелодически скудно. Нет ни следа настоящей структуры и гармонии. Вечерний ужин у Фудзисавы с Нагаокой и парой других (и кто-то из немецкого посольства вместе с ними). Изящная маленькая дочка хозяина. Приятная компания, безобидные беседы. Намечаются визиты: Бервальд и Нагайоси Нагай (химик)87.

24 ноября утренняя прогулка пешком с Инагаки. Обед в японской гостинице^88. Сидеть на полу трудно. Жареные омары, бедные создания. Заведение очаровательно. Изысканные, спокойные манеры у посетителей. После обеда посетили частный японский дом художника (Нецу)89. Замечательные старые японские картины самых утонченных цветов и ритма. Прекрасное проявление японской души. Китайское и буддисткое влияние в несогласии с национальной душой; проявляется как барокко рядом с собственно японским оригинальным искусством. С 5:30 до 7 и с 8 до 10 вторая публичная лекция с Иши[варой]. Необычайный интерес аудитории^90. 24 ноября – 1 декабря науч[ные] разговоры про относительность в университете.

25 ноября. Визит сумасшедшей американки, которая верит, что может лечить других чокнутых. В 2 часа посещение института физики. Затем моя первая научная лекция^91. В 3:30 прием, организованный студентами в лектории.

Глубокое впечатление; я говорил о науке как о международном достоянии^92. С 6 до 8 часов – японский театр. Снова хор со струнными и ударными инструментами. Пересказ в стиле балета знакомых детских сказок. Очень интересная пантомима – отчасти очень экзотична^93. Вечером с 8:30 до 10 ужин в японском ресторане, приглашение от группы журналистов, множество гейш. Гейши очаровательно танцевали под музыку. Танцовщицы очень молоды, старшие гейши с очень выразительными, чувственными лицами – незабываемо. Вопросы-ответы приглушенными голосами. Порции за ужином кукольного размера. Затем нас вежливо отпустили, чтобы началась вторая, более вольная, часть вечера^94. Частная беседа с милым Ина^95 о гейшах, морали и пр.

26 ноября (воскресенье). Музей Окуры с прекрасными китайскими и японскими статуями, картинами, рельефами и роскошным холмистым садом^96. Днем театральные пьесы но. Античная драма с японским хором. Очень медленные движения и маски. Крайне драматичный эффект^97. Потом посещение гигантского книжного магазина. Присутствовали все 250 сотрудников^98. Приветствуют с любопытством. Обед в помещении. Деловые переговоры с Ямамото.

26 ноября.

27 ноября. Визит зятя Нагаоки с очаровательной женушкой. Обед у Нагаоки с беседой о бесконечных унив[ерситетских] экзаменах в Японии^99. Затем лекция по теории тензоров^100. Затем ужин у Токугавы^101. Два музыкальных произведения, вокал, два щипковых инструмента, Токуг[ава] на флейте. Содержание: впечатления от пейзажа. Пантомима, танцуют маленькие дети Токугавы. Затем великолепный танец-пантонима, исполняемый женщиной под аккомпанемент двух других женщин, которые пели и играли на щипковых инструментах, и тоже с маленькими детьми. Ужин показной, японский, приготовлен чертовой бабушкой. Затем скрипка, исполнители: я (Глюк, Хаузер, Бах) и японская дама (Венявский)102.

28 ноября. Прием в университете торговли^103. Прекрасная речь одного из студентов, по-немецки. Я ответил речью об оригинальности японских культурных ценностей. Глубокое впечатление. Обед в университете. Пиршество без речей. Сидел рядом с ректором^104. После обеда лекция и семинар по физике (Разговор о проблеме Кармана)105. Сотрудники издательства «Кайздо». Совместный обед в привокзальном ресторане. Речь (произнесена мной как самым молодым сотрудником издательства!). Был торжественно поприветствован рукопожатием действительно самого молодого сотрудника^106. Еще надиктовал короткую статью о японской музыке^107.

29 ноября. Еще не надел пиджака, когда получил визитку от пастора Штейнихена (Steinichen), где говорилось, что он сейчас придет сообщить мне о деле фрау Шульц. Быстро переоделся, частью уже в его присутствии. Затем английский врач Гордон-Мунро, который навещал фрау Шульц^108. Подтвердил, что психоз жены вызван жестоким обращением со стороны мужа (сотрудник немецкого посольства). В 10:30 чайная церемония в изысканном японском доме. Точно расписанная церемония обеда, на котором празднуется дружба. Теперь есть некоторое представление о созерцательной культурной жизни японцев. Человек написал об этой церемонии четыре толстых тома, которые с гордостью нам показал^109. Затем прием, где было 10 000 студентов в университете Васэда, основанном Окумой (?) в духе демократии, с речами^110. Обед в гостинице. Затем лекция^111. Осмотр учреждения. Интересная беседа о сдвиге линии электрической дуги. В 6:30 прием, организованный педагогическими обществами. Во время прощания участницы семинара подошли поприветствовать меня на улице. Очаровательное, радостное зрелище: масса людей в наступающих сумерках^112. Слишком много любви, балуют простого смертного. Приехал домой смертельно усталый.

30 ноября. С женой пошли в туристическое бюро на вокзале. Персональная экскурсия для нас двоих. Забавные сложности с общением. Инагаки ищет и находит нас по пути на машине, и везет меня к императорскому ансамблю слушать древнюю китайскую музыку (10:30 – 1:30), которая жива только благодаря соблюдению традиции^113. Общие индийские корни в византийской и китайско-японской музыке. Похоже на хор. Чудесная ономатопея. Флейта, щипковые инструменты, язычковые инструменты – также для очень высоких звуков – издают серебристый тон. Лекция в унив[ерситете]. Дискуссия: Тамару разъясняет непоследовательность в теоретическом эксперименте Дои. Торжественное обращение делегации студентов (общим числом около 20 000) из университетов Токио^114. Ужин в посольстве. Дипломаты и другие важные шишки. Восхитительная музыка. Но остальное все скучно и чванливо. Я тоже немного пиликал на скрипке – очень плохо из-за усталости и отсутствия практики. Датский посол отвез нас домой; добросердечная супружеская пара^115.

1 декабря. Обед с господином и госпожой Витт, которых мы встретили вчера на вокзале. Информация о тюремном заключении в Канаде. Последняя лекция о космологической проблеме. Благодарность от студентов, которым разрешили войти^116. Громадный обед в гостинице.

Вся интеллектуальная элита в сборе. После обеда мне надо было прочитать обращение (после Ямамото) и – поиграть на скрипке («Крейцерова соната»). (Утром в гостиницу приходил химик Тамару)117.

2 декабря. Посетили Школу технологии. Встречают студенты. Обращение Такиути^118. Путешествие в Сендай (с часу до девяти). Хонда и Айти едут четыре часа, чтобы присоединиться к нам^119. Приезд. Коллеги, ректор на вокзале, с ними ботаник Молиш. Опасная давка на пути к гостинице, на другой стороне улицы. Там прием и приветствия властей^120.

3 декабря. Утром лекция с 9:30 до 12 и с часу до 2:30^121. Поездка с Ям[амото] и карикатуристом Окамото на сосновый остров^122. Впечатляющий береговой пейзаж. Остановились в японском ресторане японского стиля. Обед с физиками в гостинице. Встретился с поэтом Цутии. Подарил мне альбом набросков Хокусая и книгу стихов на итальянском, которые сам написал^123. Вечером очень тронул прием в университете. Собрание студентов. Затем профессора. Сидел рядом с Молишем и деканом мед[ицинского] факультета. Должен был написать чернилами имя и дату на стене^124.

4 декабря. Отъезд в <Сендай> Никко с Ин[агаки], Ям[амото] и Окамото. Хонда зашел на час^125. Замечательные люди. С юмором, скромные, любят природу и искусство. Незабываемо. Прекрасные горные пейзажи видны из окна поезда.

Вчера и сегодня везде особое внимание к нам со стороны железнодорожной администрации. С женами не встретились, потому что они опоздали на поезд в Токио^126. Живописная поездка. Беседа с полуамериканизировавшимся производителем шелковых чулок, немецко-американского происхождения. Через городок Никко с Инаг[аки] и Окамото, пешком к гостинице. Последний набросал множество очаровательных карикатур тем же вечером^127.

5 декабря. Трудно выманить Инаг[аки] из постели, потому что он снова с женой^128. Около 9:30 отправились к озеру при храме на высоте 1300 метров^129. На машине доехали до начала возвышения. Затем подъем пешком через великолепные леса с изумительными видами на горы, узкие долины и плато. На вершине здорово похолодало, сильная снежная буря верно следовала за нами на обратном пути до самого подножия горы. Окамото, бедняга, в соломенных сандалиях, но, как всегда, полон юмора и озорства. Вечером одна из бесчисленных телеграмм от немецкого общества в Кобе. Вообще-то в Японии я куда больше предпочитаю общество японцев. Они такие же, как итальянцы, по темпераменту, но еще утонченнее и совершенно погружены в свою художественную традицию, никакой нервозности, полны юмора.

Набросок «Альберт Эйнштейн, или Нос как вместилище для мыслей». Художник Иппеи Окамото, 4 декабря 1922 года. Публикуется с позволения наследников Иппеи Окамото

По ходу дела беседовали о буддизме. Образованные японцы заигрывают с примитивным христианством. Кроме того, беседа о японских представлениях о мире до контактов с Европой. Кажется, японцы никогда не задумывались, почему климат на их южных островах теплее, чем на северных островах. И, кажется, они не знали, что высота, на которой находится солнце, зависит от позиции юг – север. Интеллектуальные нужды этой страны кажутся меньшими, чем художественные – естественная к тому предрасположенность^130?

6 декабря. Посетили группу храмов в Никко. Природа и архитектура великолепным образом объединены. Кедровая аллея. Усовершенствование с помощью системы внутренних дворов. Центральные здания чудесно украшены красочной резьбой. Как-то даже чересчур^131. Радость в изображении природы важнее архитектурного и, больше того, религиозного начала. Долгий разговор со священником об исторических проблемах – убийственно. Замечательная каменная лестница под кедрами, ведущая к могиле старшего Токугавы^132. Днем брат Бек с дочерью. Пешком до вокзала, а вокруг эти горы, сказочно освещенные заходящим солнцем. Дорога в Токио^133. Там страшная спешка, когда паковали чемоданы в отеле.

7 декабря. Еще больше суетимся и ссоримся, закрываем чемоданы. Бервальд тоже здесь. Дорога на железнодорожный вокзал. Окончательный отъезд из Токио. Едем в Нагою вместе с Ишив[арой], Инагаки, Ямамото с женой. Я вожусь со статьей, пишу в большой спешке о своих впечатлениях от Японии^134. Приезд, встречает большая толпа студентов и школьников. Уютный ужин всей нашей компании с четырьмя сотрудниками издательского дома «Кайдзося» в таверне, украшенной кленом^135. Сборище в комнате Инагаки. Встретили в гостинице Михаэлиса^136.

<8> 9 декабря. Утренняя прогулка по главной улице Нагои до вокзала; тщетная попытка купить трубочный табак. С Ям[амото], Инаг[аки] и Ишиварой посетили храм Синто. Большая роща. В ней храмовый комплекс с системой внутренних дворов. Элегантные, гладкие деревянные конструкции. Без украшений. Пустые будочки для душ^137. Должно быть, заимствовали это на юге. Характерная структура крыши.

Естественная религия, использованная государством. Политеизм. Поклонение предкам и императору. Главное в комплексе храма – это деревья. Дорога в Киото, затем пышные прощания на вокзале, со студентами и учителями. Киото, благожелательные приветствия от университетских физиков и студентов^138.

8 декабря^139. Посещение императорского дворца с великолепным укрепленным зданием (вроде башни). Во дворце прекрасные картины с изображениями природы на стенах и дверях. Тигры, зимняя комната, растения и птицы. Куртуазные сцены^140. Днем музицировали с Михаэлисом, большая лекция в здании цирка с Ишиварой^141.

<10> 11 декабря^142. Поездка в Осаку (большой торговый и промышленный город). На вокзале нас встречал мэр со студентами. В гостинице в 11:30 – важные сановники. Представились со значительным рукопожатием. Банкет [устроен] профессором Сата в огромном зале. Трубит военная музыка, потрясающих размеров обед. Речи весьма пафосные, и моя тоже^143. (Смягчил Америку а-ля Япония). С 5:30 до 7 и с 8 до 9:30 – лекция^144. В целом выматывает не так ужасно, потому что все кругом скромны и деликатны. По возвращении домой – ужасное негодование жены-оставленной-дома.

10 декабря. С 10:30 до 12 и с часу до трех лекция в Киото. Очень холодно в великолепном зале^145. Затем посещение императорского сада и коронационного дворца^146. Внутренний двор – один из примеров самой утонченной архитектуры, какую я когда-либо видел. Совершенно окружен зданиями. Палата для аудиенций и коронационный зал выходят в покрытый песком внутренний двор. Император – статус бога; очень для него неудобно. Внутри зала, в котором троны для коронации видны прямо со двора, портреты около 40 – китайских – правителей как признание культурного влияния, которое Япония получила от Китая^147. Это благоговение перед учителями-иностранцами и по сей день свойственно японцам. Трогательная признательность среди многих японцев, которые учились в Германии, своим немецким учителям. Кажется, здесь есть даже храм в память бактериолога Коха^148. Глубокое уважение без тени цинизма или хотя бы скептицизма вот что характерно для японца. Чисты душой, как ни один другой народ. Нужно любить эту страну и восхищаться ей.

12 декабря. Утром вышли подышать свежим воздухом. В 2 часа дня старый дворец Токугавы с прекрасными пейзажами (облака, деревья, птицы, забавные тигры, все это на золотом фоне). Живопись прерывается на уровне потолочных балок, и оттого кажется, что стены исчезают и весь интерьер переходит в сказочно-яркий пейзаж^149. С Ишиварой: расчет тензора энергии электромагнитного поля в предполагаемых изотопных субстанциях, совместная статья для мероприятий Японской академии^150.

13 декабря. Поездка в Кобе. Ланч с <Окамот> Ямамото и важным молодым лейбористским политиком^151 в рыбацкой деревне около Кобе (туристическая достопримечательность). Лекция с Ишиварой с 5:30 до 8 вечера, ужин у консула Траутмана. Затем прием в Немецком клубе^152. Домой уехали одни с женой на местном поезде (приехали в Киото в 1 час ночи).

14 декабря. Праздничный обед с профессорами университета. Многочисленное собрание студентов. Обращения ректора и представителя студенческой ассоциации на безупречном немецком (очень сердечные)153. Затем моя лекция об истоках теории относительности (попросили)154. Посещение института физики. (Очень интересно, особенно исследование Кимуры о расширении спектральных линий^155).

Вечером приезд Нагаоки из Токио с чемоданом, полным замечательных подарков от токийского университета^156.

15 декабря. Отъезд Нагаоки. Посещение прекрасного буддистского храма, памятная служба по умершим. Теплое приветствие монахов. Экскурсия к большому колоколу; язык колокола горизонтален и находится снаружи. Цветущая вишня перед храмом^157. Фотографируемся в унив[ерситете] в институте физ[ики], с небольшим собранием и коллоквиумом. На закате посетили синтоистский храм, построенный на высоких сваях на горном склоне. Затем посетили празднично освещенную улицу с дорогими магазинами и всякими представлениями. Неописуемо радостное зрелище, похоже на Октоберфест. Рой фонарей и флажков. Уличная дорога необыкновенно грязная, все остальное сияет чистотой, ярких цветов^158.

16 декабря. Раннее посещение буддистского храма у подножья <горы> холма рядом с гостиницей. Удивительная архитектура, субтроп[ическая] буйная растительность^159. Утр[ом] западный храм с великолепной живописью. И гармонично вписаны в пейзаж человеческие фигуры, напоминает итальянское Возрождение. Ни портретов, ни групповых композиций^160. Днем озеро Бива с удивительно красиво расположенным и архитектурно совершенным древним храмом в скале^161. Вечером написал несколько писем.

<19–18> 17 декабря. Посетили магазин шелка с женой. Замечательная вышивка с изображениями природы и животных^162. После обеда взобрался на холм, в одиночку, на закате. Японский лес (клены) и несравненные световые впечатления. Вечером дорога в Нару. С Гаки пешком до гостиницы. Очень изящная, в полуяпонском стиле и отличного качества^163.

<19> 18 декабря. Экскурсия по кварталу, где находятся храмы. Везде бродят ручные олени и тычутся носом вам в ладони. Храм великолепен с точки зрения архитектуры. Храм с огромной фигурой Будды особенно величественен (ему более 1000 лет); фигура довольно грубая^164. Много суеверий. Фонари, мемориальные плиты. Клочки бумаги на деревьях и около храмов. Днем государственный музей древних скульптур^165. Очаровательные вещицы периода 700–1200 годов. Глубокое впечатление от образности японского искусства.

<20> 19 декабря. С Инагаки забрались на лысый холм (только начинает пробиваться трава), который приводит японцев в восторг, поскольку символизирует блаженство весны^166. <Вечером> Днем письма и открытки, и еще расчеты для совместной статьи с Ишиварой. С 6 вечера до 6 утра дорога до Миядзимы^167.

<21> 20 декабря. Приехали затемно. Принял ванну, лег в кровать и проспал до 10. С 11 до 12 увлекательная прогулка вдоль побережья к храму с изящной пагодой, построена в воде (приливо-отливная зона)168. После обеда прогулка до горного пика, который и придает всему острову его основную форму, с Гаки. Изумительный вид на Японское внутреннее море^169. Нежнейшие оттенки. По дороге – бесчисленные маленькие храмы, посвященные природным божествам. Каменные статуи часто восхитительны. Все ступени, ведущие наверх, вырублены в гранитной скале (высота – около 700 метров). Памятник любви японцев к природе и всевозможным захватывающим суевериям. В полдень телеграмма от Зольфа об отрицании слов Гардена, что я должен был уехать в Японию ради собственной безопасности. Мой ответ: дело слишком запутанное для телеграммы; будет письмо. Последнее я написал тем же вечером и в соответствии с правдой^170.

21 декабря. Прогулка вдоль побережья под ослепительным солнцем. Телеграмма в Шанхайское сообщество. Сопровождает Окамото. После обеда прогулка в лесу и по берегу. Охота с камешками на медуз (Гаки и Окамото).

22 декабря. Приехал Ямамото, короткие прогулки. Деревянная головоломка. Решил с большим трудом. Небольшое отравление из-за открытого камина, топят углем (частично антрацитом!) в комнате; особенно плохо было женщинам.

23 декабря. Поездка в Модзи. Роскошный прием. Должен был держать экзамен перед журналистами, как только приехал в Симоносеки. Вечером поселили, как принца, в клубе Мицуи, недалеко от Модзи^171.

24 декабря. Сфотографировался в 10 000-й раз. Затем приехали в Фукуоку прямо перед лекцией, которая шла с 1 до 3 часов и с 4 до 6 часов; Ишивара, совсем простуженный, должен был переводить. Отменили вечер для студентов, потому что здесь люди, как и в Сендае, считают, что лекция должна быть бесплатной, и бедный Ямамото разорился бы^172. После лекции ужин с «Кайдзося», который тянется почти без конца. Много сотрудников компании, и за соседним столом другая группа – учителя математики в старших классах, основательно навеселе от рисового вина и очень забавные^173. Профессор Мияке заботливо сопровождает меня везде, даже до японского отеля, хозяйка которого страшно взволнована и, встав на колени, кланяется в землю 100 раз. Комнаты в удивительно хорошем вкусе. Гостиная и две примыкающие к ней комнаты временно снабжены европейскими стульями, все разделено бумажными раздвижными перегородками, которые можно легко толкнуть даже мизинцем^174.

25 декабря. Безумный день! Около 9 утра появился Куваки, Инагаки тоже здесь. Затем смешная хозяйка гостиницы. Принесла примерно шесть кусков шелка около 3/4 м длиной и кучу кисточек, и японские чернила; предполагается, что я покрою все это своими автографами^175. Дискуссия с Куваки об эпистемол[огических] вопросах относительности. Затем, в 11 утра, встретили женщин (Эльза и г-жа Инагаки) с поезда. Дорога в японскую гостиницу^176. Прогулка по городу и множеству магазинов. В 1 час дня университетский обед в помещении медицинского факультета. Пожал руки очень многим профессорам. Нам продемонстрировали галлы, микроскоп с препаратами для изучения болезни Вейля, рыб, полученных в результате скрещивания видов, все это специально установлено в зале для приема. После обеда речи, президента и моя. Получил много подарков^177. Посещение храма, Института физики и минералогии^178. Затем ходили в гости к Мияке, у которого четверо очаровательных детей, и наконец – на торговую выставку в мэрии, где местный градоначальник, присутствовавший там, особым распоряжением организовал и выставку прекрасных картин^179.

Затем отъезд, на который пришли все, включая самую дружелюбную из всех хозяек гостиниц. Но я был мертв от усталости, и мой труп повезли обратно в Модзи, а там потащили на детское Рождество и заставили играть для детей на скрипке. Наконец, в 10 часов вечера, возвращение домой, ужин, много писем из дома, и спать^180.

26 декабря. Утром и вечером забирался на холм с великолепным видом на горы и море. Приехал Ямамото. Ему неловко, потому что нас нужно переселять, так как Клуб Мицуи показал клыки и требует чудовищных сумм. Написал вступление к лекции^181. Идея о 0. Вечером приехал один японец с пачкой бумаги и хочет, чтобы я ему поведал, какие чувства испытал на вершине холма!

27 декабря. Экскурсия на борту парохода Mitsui по Китайскому морю. Прогулка по Симоносеки, ужин с Ямамото и Ватанабе. Потом приехал Нагай. Стихотворение и рисунок для г-жи Ямамото, запачкал столько шелка чернилами^182. Все невероятно оживлены. Так хочется покоя и тишины!

28 декабря. Дождливый день. Вечернее приглашение от Торгового клуба Модзи^183. Я пиликал на скрипке, японцы, один за другим, пели по-японски. Финансисты. Расчетливые и не такие утонченные, как <европ> профессоры, а больше похожи на аналогичных им европейцев, в конце концов. И здесь тоже держатся очень благопристойно.

29 декабря. Трогательное прощание^184. Г-н и г-жа Ямамото, г-н и г-жа Инагаки, Куваки (с маленьким сыном), Ишивара, Мияке, а еще господа из компании Mitsui. Все поднялись на борт корабля^185. Принесли чудесный подарок, стихотворение и письмо от Цукии (Сендай, поэт)186. Отъезд около 4 часов пополудни^187. Корабль большой и комфортабельный. Нашел тензор электродинамической энергии и написал Ишиваре^188.

30 декабря. Мирное путешествие. Идея для развития теории Вейля – Эддингтона^189. Письма к Ямамото и Цутии. Прочитал в выпуске Frankfurter Zeitung, что жена профессора Берлинера была выслана из Токио; бедная Европа!190

31 декабря. Приезд в Шанхай при замечательной погоде. В полдень нас встретили Де Йонг (инженер) и г-н Гатон (выскочка). <Ужин> У этого вульгарного человека мы и поселились, но пианино хорошее. Встреча Нового года; я сидел рядом с прекрасной дамой из Вены, а в остальном было шумно и, на мой вкус, печально^191.

<32> 1 января. Шанхай неприятен. Европейцы (с массой китайских слуг) ленивы, самоуверенны и пусты. Обед у Де Йонга. Дружелюбный, космополитичный англичанин.

Днем «прием» у Гатона, стаи еврейских и других слащавых мелких буржуа, обычные рукопожатия и речи – отвратительно^192. Затем дискуссия в «Клубе вопросов» (комедия с глупыми вопросами)193. Вечером ходили на китайское народное развлекательное представление. Колоритная жизнь. Китайцы без разбора используют всю европейскую музыку для любого случая (гулянье, свадьба, похороны), и неважно, похоронный марш это или вальс, лишь бы там погромче трубили в трубы. Там был еще маленький храм, среди всего этого шума и суматохи. Утром небольшая прогулка на машине по городским окраинам, кругом полно могильных холмов и гробов или маленьких усыпальниц, которые нельзя никуда перенести. Китайцы грязны, измучены, апатичны, добродушны, устойчивы, мягки и – здоровы. Все в один голос хвалят китайца, но это касается и его интеллектуальной слабости в бизнесе; лучший пример: он зарабатывает в десять раз меньше на той же должности, и все-таки европеец соперничает с ним в делах как наемный работник, и успешно.

2 января. Отъезд в полдень. Мрачная, ветреная погода. Я наслаждаюсь покоем больше, чем слова могут это передать.

3 января. Холодная, ветреная погода. Посвященное размышлениям, прелестное существование на борту корабля, где я, стараясь подольше оставаться в таком состоянии, боязливо избегаю новых знакомств. Размышления и расчеты для теории Эддингтона^194. (Попытка дополнить последнюю.) Улучшение вариационного метода в нормальной общей относительности.

<4> 5 января. Приезд в Гонконг. 7 утра. В надежде, что нас хотя бы раз оставят в покое, мы тайком сходим на берег в 9:30, изначально думали сделать кой-какие дела. Встретили малого по имени Гобин в Ниппон Юсен Каиша, который уже был с нами в прошлый раз и показал нам Гонконг. Он сообщил нам, что [еврейская] община организует прием после обеда. Еще мы пошли навестить французского консула и коротко попрощаться с ним^195. Опять поехали к Пику; я взошел на вершину. Великолепный вид на гавань, море и остров. Наверху совсем жарко. Мы спустились в город пешком, под гору идти около часа, кругом тропические заросли. Вся дорога была занята китайскими мужчинами, женщинами и детьми, которые со стонами тащили кирпичи в гору. Одни из самых несчастных людей на земле, жестоко угнетенные и обиженные, с которыми обращаются хуже, чем со скотом; и вот их награда за скромность, мягкость и бережливость. Затем поехали к кораблю.

Не успели приехать, как тот малый пришел за нами и повез в еврейский клуб рядом с синагогой. Несмотря на все его честные старания, на «прием» почти никто не пришел, что было очень комично. Так что, хочешь не хочешь, мы пошли к его семье обедать. Пятничные вечерние молитвы, затем длинный ужасно острый обед, еще там был очень интересный молодой русский еврей. И наконец, слава Богу, снова на борту корабля.

6 января. Чудесно безоблачное, морозное утро в гавани. 11 часов утра – отъезд. Ослепительное солнце. Долго сидел на солнце после обеда, что (в шляпе) все-таки было едва терпимо. Плывем мимо островков и пробираемся между многочисленных китайских парусных лодок, которые танцуют на волнах. Новая идея для проблемы электромагнетизма в общей т[еории] от[носительности].

7 и 8 декабря. Темно и влажно с подъемом температуры. Размышления насчет об[щей] относительности и электричества.

9 января. Писать статью о гравитации и электричестве^196.

10 января. Письма Аррениусу, Планку, Бору^197. Вечером встали на якорь около Сингапура.

11 января. 6 часов, входим в гавань. Гнетущая, пасмурная атмосфера, частый дождь. Монтор здесь с письмом из Явы, от Вута. Отклонил телеграммой и написал [письмо]198.

Поездка в заповедник в джунглях под легким дождем. Несравненные впечатления от дикой природы, буйный рост растений, болотистая местность, непроходимая. В полдень обедали у Монтора. Ближе к вечеру поездка к нарочно высаженным пальмам Френкеля^199. Деревья удивительные, люди банальны. Ночью на борту корабля очень душно.

12 января. Визит к Майеру-Крезу с его благородной дочерью («Портия»)200. Затем к толстому Вейлу с его хорошенькой женой, настоящие еврейские цыгане. Пальмовый дом, великолепный вид на город и море. Днем, под проливным дождем, обратно на корабль. Отъезд в 5 часов вечера, плывем между зелеными бархатистыми островками.

13 января. Подъехали к Малакке рано утром, где корабль стоял в открытом море до 3 часов дня. Мы посетили Малакку утром. Португальская церковь и другие здания. Оживленная смесь индийцев, малайцев, китайцев. Двухколесные повозки с крышей из соломы, их везут длиннорогие волы. Жарит тропическое солнце, но влажность меньше, чем в Сингапуре. Днем обнаружил большую муху в моем электрическом зелье. Жаль. Настоящая тропическая жара.

14 января. Полдень, приехали в Пенанг. Палящая жара на борту корабля, который остался в заливе, довольно далеко от города. Множество индийцев были приглашены на корабль, красивые, высокого роста мужчины и женщины.

Мы спустились на берег около 3 часов дня и погуляли, преследуемые рикшами, по городу, который очень интересен. Маленькие лодочки, дома, люди, у всего есть свой стиль. В городе жара вполне теримая. Мы видели буддистский храм с таинственным, пугающим цветным декором, а еще мечеть с банями внутри, по которым праздно бродили мужчины – элегантная арабская структура, стройные башни беловатого цвета. Красивая навязчивая нищенка. Обратно до корабля плыли на шлюпке при сильной качке, вместе с японцами. Эльза очень испугалась, однако нашла в себе достаточно сил, чтобы поворчать. Но сухопарый индиец с горящими черными глазами спокойно работал своим длинным веслом и доставил нас живыми и здоровыми на борт Haruna. Душная жара до полуночи.

15 января. Крейсируем с приятным бризом. Новые идеи об электрической проблеме. Вечером беседа с индийским школьным учителем о земле и жизни на Цейлоне. Великолепное усыпанное звездами небо. Жизнь, которой можно завидовать.

16–18 января. Упорная работа над проблемой, несмотря на жару. Продвигаюсь вперед через множество препятствий.

19 января. Коломбо. Утром неудачная попытка организовать поездку на машине.

Интересное заключение о деловых способностях капитана, который по причинам, о которых легко догадаться, держал пассажиров в неведении о том, что телеграммы можно посылать дешевле, если пользоваться услугами операторов из Коломбо. Утром экскурсия на трамвае и пешком, вокзал, крепость, в сопровождении назойливых местных жителей. Днем с 1:25 до 3:15 поездка в Негомбо, маленький городок, где нет европейцев, где-то к северу вдоль побережья^201. Мы наняли двух рикшей, один из которых был совсем голый, примитивный человек, а другой – бывший работник зоопарка Хагенбека, ухаживал там за слонами, вспоминал Гамбург с восторгом^202. Они прокатили нас по маленькому городку, главные улицы которого – это ряды отдельно стоящих домов в пальмовых рощах. На нас все таращились точно так же, как дома мы бы таращились на сингалов. После этого были в рыбацкой деревне. Дети совершенно голые, взрослые в набедренных повязках. Красивый народ. Рыбацкие лодки сделаны из двух жестко скрепленных узких параллельных деталей. Скорость прекрасная, но сидеть неудобно.

Лодка вернулась домой с большим уловом и стаей жадных ворон.

Потом двинулись мимо залива и маленькой речушки, рядом с которой мы увидели большого крокодила, на расстоянии 12 метров от нас, лежащего в траве; местные жители визжали и дружно швыряли в него камнями, пока он наконец не скользнул в воду, совсем не торопясь. Потом европейский ресторан и поезд. Англичане управляют страной безупречно, без ненужного крючкотворства. Я ни от кого не слышу о них недовольных слов, даже от учителя-сингала, который путешествовал из Пенанга до Коломбо в самом дешевом вагоне. Рикша был так очарован нами, или, вернее, нашими пятью рупиями, что принес бананы нам на вокзал перед отъездом. На вокзале мы еще познакомились с восхитительно красивой, изящной молодой сингалкой с матерью и сестрой; деревенские аристократы. Но прапрадедушка у нее был голландец. Редко я встречал что-либо более прекрасное. Особенно великолепно звездное небо. Дорога домой, все еще жарко и в вагоне полно комаров, что в этой <болотистой> рисовой местности было довольно жутко. Как только вернулись обратно в Коломбо, рикши-кули сразу набросились на нас. Мы уступили им после долгого и бесплодного сопротивления. Если европеец путешествует пешком, они воспринимают это как верх оскорбления. Затем поплыли на гребной шлюпке до корабля по беспокойному морю со смертельным ужасом и суровыми упреками Эльзы. На корабле утолили страшную жажду. Ночью жара почти не спадает. Дневная темп[ература] около 29 градусов на пароходе в хорошо вентилируемом отсеке, что считается непривычно прохладным для этой местности.

22 января. Итоговый набросок статьи по гравитации и электричеству^203. Морское путешествие чрезвычайно приятное и без каких-либо приключений, достойных упоминания. Японский обед с капитаном. Удивительные вечера в свете звезд. Температура медленно опускается по мере удаления от экватора. Телеграммы о французах, марширующих по Рурской области – так и не поумнели за 100 лет^204.

31 января. В Красном море, первый раз стабильно 28–29 градусов и почти безоблачное небо. Роскошные закаты то на желтовато-красном, то на пурпурном небе и резко очерченные острова, то вспыхивающие светом, то совсем темные. Сегодня приехали в Суэц. Темно-голубое, замечательно прозрачное море. Небеса все в мягкой дымке. Серебристые, тусклые цвета, живописные лодочки, желтое побережье. Продвигаемся между соленых озер с пустынными, заброшенными берегами. Тусклые серебристые оттенки, мрачное небо. Воздух довольно прохладный.

В последний жаркий день была устроена вечеринка с маскарадом для пассажиров, а за день до того – для стюардов. В этом искусстве японцы – виртуозы. Недавно завязали несколько приятных знакомств. Греческий эмиссар, который возвращается на родину из Японии, симпатичная английская вдова, которая, невзирая на мои протесты, пожертвовала один фунт стерлингов на Иерусалимский университет, и, конечно, Ог[ата] – изящные, приятные японские коммерсанты, с которыми мы долго болтали на палубе.

1 февраля. Приезд в Порт-Саид, ранний час. Греческий эмиссар помог нам высадиться на берег и пройти таможню. Еврейский юноша <Гольдштейн> Кантор появляется на таможне с телеграммой из Иерусалима, чтобы помочь нам. Город – настоящее место встречи иностранцев с соответствующим сбродом.

Нанесли визит мэру (палестинец). 6 часов вечера, поезд до Кантары на Суэцком канале^205. Кантор и его спутник Гольдштейн сопровождают нас туда и потом на пароме через канал, где нас ждет остановка в пути с 8 вечера до 1 часу ночи.

[2-е] Потом отъезд в Палестину^206, с которым помог молодой еврей-кондуктор, он видел меня в Берлине на публичном митинге – не в восторге от его еврейских приятелей, но надежный, хороший человек. Дорога идет сначала через пустыню, а потом, где-то с 7:30, через Палестину, при вполне мерзкой погоде с частыми ливнями.

Едем поначалу мимо плоских равнин с очень скудной растительностью, перемежаемых арабскими деревнями и еврейскими колониями, оливами, кактусами, апельсиновыми деревьями. На перекрестке недалеко от Иерусалима был встречен Усышкиным, Мосинсоном и другими нашими [братьями-евреями]207. Едем мимо колоний по изумительной скалистой долине до Иерусалима^208. Там Гинзберги, счастливая встреча^209. В автомобиле, в сопровождении офицера, к дворцу правителя, недавно принадлежал кайзеру Вильгельму, очень вильгельмский. Познакомился с Гербертом Сэмюэлем.

Английская чопорность. Превосходное многостороннее образование. Идеалистические представления о жизни, умеренные юмором. Скромный, благородный сын, веселая, простая невестка с хорошеньким сынишкой^210. День дождливый, и все-таки проблеск великолепного вида на город, холмы, Мертвое море и горы Трансиордании.

3 февраля. Гулял вместе с л[ордом] Сэмюэлем по городу (шаббат!) по тропинке за городские стены до живописных старых ворот, пешком в город, освещенный солнцем. Суровый, выжженный холмистый пейзаж с белыми каменными домами, часто с куполами, и голубое небо, удивительно красивое, как и город, словно впечатанный в квадратные стены^211. Углубляемся в город с Гинзбергом. Через переулки базара и другие узенькие улочки к огромной мечети на прекрасной, широкой, приподнятой площади, где стоял храм Соломона. Похоже на византийскую церковь, многоугольник с центральным куполом, подпираемым колоннами^212. На другом конце площади стоит похожая на базилику мечеть посредственного вкуса^213.

Потом спустились к стене храма (Стена Плача), где тупая этническая братия громко молилась, повернувшись лицом к стене, сгибая тело и качаясь, точно маятник, туда-сюда^214. Жалкий вид людей с прошлым, но без настоящего. Затем по диагонали прошли через (очень грязный) город, переполненный самой немыслимой смесью святых мужей и народов, шумный и по-восточному экзотический. Великолепная прогулка по доступному участку городского крепостного вала^215. Затем к Гинзбергам – Руппину на ланч с веселыми и серьезными беседами^216. Задержались из-за сильного ливня. Навестили Бухарский еврейский квартал и мрачную синагогу, где набожные, закопченные евреи ждут в молитвах, когда закончится шаббат^217. Пришли к Бергману, серьезному праведнику из Праги, который занят устройством библиотеки, несмотря на недостаток места и денег^218. Чудовищный дождь, и все больше и больше грязи на улицах. Поездка домой с Гинзбергом и Бергманом на машине.

4 февраля. Поездка с Гинзбергом и умной, простой и веселой невесткой сэра Сэмюэла^219 по гряде удивительных суровых холмов и врезанным долинам, сияет солнце и дует свежий ветер, спускаемся вниз к Иерихону и его древним руинам.

Восхитительный тропический оазис в области пустыни. Обед в отеле «Иерихон». Затем поездка через широкую Иорданскую долину до Иорданского моста по устрашающе болотистой дороге, где мы видели великолепных бедуинов^220. Затем, под ослепительным солнцем, опять обратно домой. А там изумительный вид на Мертвое море и холмы Трансиордании в закатных лучах из окон официальной резиденции с[эра] Дица, где мы пили чай^221. Потом, когда стемнело в гостиной, интересная беседа о религии и национальности с с[эром] Дицем. Вечером приятный разговор с с[эром] Сэмюэлем и его невесткой. День незабываемо великолепный. Невероятное очарование этого сурового монументального пейзажа с его темными прекрасными сынами Аравии в лохмотьях. Много было четвероногих верблюдов и ослов.

5 февраля. Посетили две еврейские колонии к западу от Иерусалима, они принадлежат городу. Стройка ведется кооперативом еврейских рабочих, в котором выбраны лидеры. Рабочие приезжают без опыта, без обучения и уже через некоторое время начинают прекрасно работать.

Лидерам платят не больше, чем остальным рабочим^222. Визит в Еврейскую библиотеку. Бергман из Праги работает там, умело, но без чувства юмора^223. Местный математик (учитель выпускных классов) показывает мне некоторые свои вычисления, действительно интересные, которые касаются протяженных матриц и их операторов^224. Вечером: долгое музицирование с офицером у с[эра] Сэмюэла, слишком долгое, потому что изголодался по музыке^225.

5 февраля. [6 февраля.] Посетили Еврейскую школу искусств. Работа отличная, в трудных условиях. Возрождение древних еврейских орнаментов^226. После обеда приветствия еврейских школьников, которые образовали вокруг меня почетный караул, а затем и вообще еврейских граждан в школьном актовом зале. Речи Усышкина и Еллина и вручение приветствий на иврите^227. Вечером приглашен на музыку к Бентвичам. Очень музыкальная семья. Мы играли Моцарта квинтетом^228.

6 февраля [7 февраля]. Церковь Гроба Господня. Виа Долороса^229. После обеда лекция (по-французски) в здании университета in spe. Надо начать с приветствия на иврите, которое я, несколько громоздко, прочел.

Потом слова благодарности (весьма остроумные) от Герб[ерта] Сэмюэла и неспешная прогулка туда и обратно по холмистой дороге^230. Философские беседы. Вечером большой прием, на который пришли важные гости с научными и прочими беседами^231. За вечер насытился всей этой комедией, хорошо и надолго!

<7> 8 февраля. Поездка в Тель-Авив на автомобиле, с 9:30 до 12 часов. Приехали в школу к ученикам старших классов. Визит тянулся несколько часов. Гимнастические упражнения учеников. Кратко поблагодарил их^232. Прием в городской мэрии; назвали почетным гражданином. Волнующая речь^233. После ланча посещение электростанции Рутенберга, в процессе строительства, а также городской электростанции, карантинного лагеря и силикатно-кирпичного завода^234. Затем масштабное публичное приветствие перед средней школой, где Моссинсон и я произнесли речи^235, поездка на опытную сельскохозяйственную площадку, где мне вручили диплом и замечательную серебряную коробочку^236. Ужин у Талковского. Вечером сбор ученых с моей речью^237.

Достижения, сделанные евреями всего за несколько лет в этом городе, заслуживают самого глубокого восхищения. Словно из-под земли вырос современный иудейский город c активной экономикой и интеллектуальной жизнью. Какие невероятно жизнелюбивые люди, наши евреи!

<8> 9 февраля. Утром ассамблея лейбористов. Очень впечатляет^238. Посещение сельскохозяйственной школы. Огромные винные погреба Микве. Яйца в инкубаторе, при искусственном процессе их нужно охлаждать раз в день^239. И еврейская колония Ротшильда, Ришон-ле-Цион^240. Оба предприятия существуют уже 50 лет. Старик произнес приветственную речь в деревне. Урок в школе, дети в саду. Радостное впечатление жизни полнокровной, но экономически все еще не совсем независимой. Поездка на поезде в Яффу^241 вместе с Иоффе (медик и двоюродный брат русского) через равнины навстречу постепенно приближающимся горам. Арабские и еврейские поселения. Еврейская соляная фабрика перед Яффой. Рабочие пришли на станцию поприветствовать меня^242. Приезд в Хайфу после начала шаббата, несмотря на предупреждение г-на Штрука. Прогулка пешком через страшную грязь с Гинзбергом и физиком Чернявским к его свояку Певзнеру. Жена хрупкая, острого ума^243. Уютная комната наверху. Немецкие горничные. Вечером много разного народу [присутствовало] из любопытства, но был и Штрук со своей женой^244.

10 февраля. Видели школу Реали (Шаббат). Опрусевший, но способный директор Бирам^245. Апартаменты Штрука. Обедаем там с ним, в приятных беседах. Визит к матери Вейцмана, окруженной ее бесчисленными сыновьями, дочерьми и т. д.246. Прогулка на [гору] Кармель вместе с Штруком. Встретили еврейскую работницу. Забрались на крышу пасторского дома, великолепный вид на Хайфу и море^247. Еврейский халуц [пионер-поселенец] проводил нас по улице, круто ведущей вниз, к дому арабского друга. Простой народ не знает национализма. Зашел с визитом к арабскому писателю с женой-немкой^248. Вечером прием в техническом колледже. Снова речи, особенно примечательны две, Чернявского и Ауэрбаха. Псалмы и песни евреев Восточной Европы при свете свечей^249.

11 февраля. Посещение мастерских технического колледжа. Затем мельница Ротшильда и маслозавод. Последний почти закончен. Необычайно сложное устройство, все почти полностью автоматизировано^250. После обеда поездка через Изреельскую долину, 〈Вифлеем,〉Назарет, к Тивериадскому озеру^251. По дороге заехали в поселение Нахалаль, которое было построено по проекту Кауфмана. Буквально все русские.

Деревня с частными наделами земли. Строительные работы ведутся кооперативно^252. К Назарету ведет зрелищная дорога через горы, под проливным дождем. Едем в ночь до фермы Мигдаль. Последний отрезок пути машину тащили через глубокую грязь на мулах до самого фермерского дома Мигдаль. Уютное вечерние сборище с роскошным ужином. Ферма спроектирована так, что ее можно делить на садовые участки. Наш хозяин – рослый малый, бывший цыган, который решил здесь осесть и пустить корни. А семье его здесь не понравилось, так что сейчас они живут в Германии^253. Уморительные странствия до уборной с большим фонарем. Потоки дождя всю ночь.

12 февраля. Машина съезжает вниз к Тивериадскому озеру. Пальмовая и сосновая аллея. Пейзаж похож на Женевское озеро. Восходит солнце. Растительность буйная, но область заражена малярией. Восхитительно прекрасная юная еврейка и занятный образованный рабочий в фермерском доме. После обеда – мимо живописной Тверии до поселения коммунистов Дегания у притока Иордана, что течет из Тивериадского озера.

Сначала заехали в Магдалу, родной город Девы Марии, где арабы продали землю археологам по бешеным ценам^254. Поселенцы очень симпатичные, в основном русские. Неряшливы, но самой твердой воли, с упорством и любовью ищут свой идеал, ведут борьбу с малярией, голодом и долгами. Этот коммунизм долго не протянет, но из него выйдут цельные люди. После подробной беседы и экскурсии поехали в Назарет при хорошей погоде. По дороге великолепный вид на озеро, скалистые холмы и, наконец, на живописный маленький Назарет. Вечер в немецкой гостинице, как дома^255. Снова проливной дождь.

13 февраля. Поездка через очень театральный, с ровными рядами домов вдоль улиц, Назарет, через Изреельскую долину и Наблус – к Иерусалиму. В начале пути довольно жарко, затем резкий холод с жестоким дождем. Дорогу нам перегородила телега, затонувшая в грязи. Люди и машина двигаются в объезд, прямо через поле и канавы. Машинам здорово достается в этой стране.

Вечером лекция на немецком в Иерусалиме, зал набит битком, неизбежные речи, вручение диплома от еврейских докторов медицины, оратор застыл от страха^256. Слава небесам, есть еще среди нас, евреев, некоторые не слишком самоуверенные. Иерусалиму я нужен любой ценой, и по этому поводу меня атакуют на всех фронтах. Сердце мое говорит «да», а разум говорит «нет». <Моя жена> Эльза в серьезной лихорадке накануне отъезда^257.

14 февраля. 6:45 отъезд с Хадассой на железнодорожную станцию. 7:30 отъезд с прощаньями около поезда. Хадасса едет с нами до Лода^258. Пересаживаемся на другой поезд. Жена чувствует себя все хуже по дороге до Кантары, где и падает без сил. Добрый кондуктор-араб. В Кантаре познакомились с несколькими чиновниками, которые угостили мою жену яйцами и устроили ей место, где она могла бы лечь. Отдых с 5:30 до 10 вечера. Последующее путешествие очень напряженное. Приехали в Порт-Саид. Благополучно устроились в прекрасном доме г-на Мушли^259. Все будет хорошо.

15 февраля. Прогулка к монументу Лессепса^260.

Маленькие прямоугольные домики-купальни и дома побольше вдоль пляжа, похоже на цветную картину кубистов. Сияющее солнце. Чувство свободы. Жене лучше, за ней преданно ухаживает г-жа Мушли^261. Посещение губернатора (широколицый житель Востока) и нескольких консулов.

16 февраля. Уезжаем утром на Ormuz (Восточная линия)262. Плохая кормежка. На борту сплошь одни англичане из колоний, познакомились с еврейским бизнесменом по фамилии Хэй из Австралии и с несколькими американцами.

17, 18, 19 февраля. Чувствую себя неважно из-за плохой еды. На море сильное волнение и дождь. 19 февраля, утром с радостью увидели Стромболи. 6 часов вечера, Неаполь. Везувий в серых облаках, пасмурно. В то же время так холодно и неуютно, что куда приятнее остаться на борту корабля. Англичанин из Австралии, оказывается, из Мекленбурга. Новости о железнодорожных забастовках во Франции и о новых расправах в Рурской области – кто знает, как теперь все повернется?263

В <Марселе> Тулоне люди дружелюбны; в Марселе опасно говорить по-немецки. Директор грузовых перевозок отказывается отправить наш багаж в Берлин или даже в Цюрих^264.

22–28 февраля. Пребывание в Барселоне. Очень утомительно, но люди чудесные. [Террадас, Кампаланс, Лана, дочь Тирпица]. Народные песни, танцы. Трапезная^265. Как это было мило^266!

1 марта. Приезд в Мадрид. Отъезд из Барселоны, сердечные прощания. Террадас, немецкий консул с дочерью Тирпица и другие^267.

3 марта. Первая лекция в университете^268.

4 марта. Поездка на машине с четой Кохерталер. Ответ Кабрерасу. Написал речь для академии. После обеда собрание академии под председательством короля. Прекрасная речь президента акад[емии]269. Затем чаепитие у приятельницы арист[ократической] леди^270. Вечер дома, но очень по-католически^271.

5 марта. Утро. Почетное членство в математическом обществе. Дискуссия об общей относительности. Обед с Куно. Встреча с Кюхалем. Замечательный старый мыслитель. Серьезно болен. Лекция. Вечером приглашение на ужин от г-на Фогеля^272. Добросердечный, насмешливый пессимист.

6 марта. Экскурсия в Толедо под прикрытием разнообразного вранья. Один из прекраснейших дней в моей жизни. Сияющее небо. Толедо похож на сказку. Наш гид – старый энтузиаст, который вроде бы написал что-то важное об <Гойе> Эль Греко. Улицы и рыночная площадь, виды на город, Тахо с каменными мостами, покрытые камнями холмы, восхитительная равнина, собор, синагога, пламенеющие краски заката на пути домой. Маленький сад с прекрасным видом около синагоги. Удивительная картина Эль Греко в маленькой церкви (усыпальница аристократа), один из выразительнейших образов, когда-либо мной виденных^273. Чудесный день.

7 марта. Полдень, аудиенция у короля и королевы-матери. Последняя демонстрирует свои научные знания. Заметно, что никто ей не говорит, что на самом деле думает. Король держится просто и благородно, я восхищаюсь его манерами. После обеда третья лекция в университете; преданная публика, которая, наверное, буквально ничего не могла понять, потому что обсуждались самые свежие проблемы. Вечером большой прием у немецкого посла. Посол и его семья великолепные, скромные люди^274. Светское общение так же мучительно, как и всегда.

8 марта. Почетная докторская премия. Воистину испанские речи, в сопровождении бенгальских огней. Длинная, но дельная по сути речь посла о немецко-испанских отношениях; настоящий немец. Ничего риторического. Затем встреча со студентами технических факультетов. Речи и снова речи, но с самыми благими намерениями. Вечером лекция. Затем музицирование у Куно. Профессионал (директор консерватории) Порас изумительно играл на скрипке^275.

9 марта. Экскурсия в горы и Эскориал. Великолепный день. Вечером прием в студенческой резиденции с речами, которые читали Ортега и я^276.

10 марта. Прадо (смотрели в основном живопись Веласкеса и Эль Греко). Прощальные визиты. Обед у немецкого посла. Вечер с Линой и Ульманами в примитивном маленьком дансинге^277. Веселый вечер.

11 марта. Прадо (прекрасные шедевры Гойи, Рафаэля, Фра Анджелико)278.

12 марта. Поездка в Сарагосу^279.

Дополнительные материалы

Текст 1. От Санэхико Ямамото^1

[Токио, 15 января 1922 года]

Переговоры.

«Кайдзося» имеет честь с величайшей услужливостью пригласить профессора д-ра Альберта Эйнштейна в Японию и просить его провести несколько лекций. Мы оба согласны с полным соблюдением следующего договора.

1. Планируются:

a) одна научная лекция в Токио, в течение шести дней, около трех часов каждый день и

b) шесть выступлений для широкой аудитории в Токио, Киото, Осаке, Фукоке, Сендае и Саппоро (каждое около двух с половиной часов).

2. Если не возникнет никаких непреодолимых затруднений, лектор отправится в поездку в конце <августа> сентября или в начале <сентября> октября^2 1922 года. Пребывание в Японии продлится около месяца.

3. Вознаграждение (включая дорожные расходы и проживание) составляет две тысячи (2000) английских фунтов. «Кайдзося» переведет лектору половину общей суммы вместе с этим сертификатом через банк Yokohama Specie Bank в Лондоне. Остальное будет передано ему немедленно по прибытии в Японию.

Если приезд в Японию окажется невозможным из-за непреодолимых трудностей, аванс в размере 1000 английских фунтов должен быть возвращен компании «Кайдзося».

С глубоким уважением мы оба ставим свою подпись: С. Ямамото (представитель «Кайдзося»)

Берлин, _____ 1922 года Токио, 15 янв. 1922 года.

Текст 2. Отчет о беседе с проф. Эйнштейном в день его отъезда в Японию, 29 сентября 1922 года^3

[Берлин,] 12 октября 1922 года

Проф. Эйнштейн заявляет, что он готов принять приглашение д-ра Артура Руппина посетить Палестину^4. Ему представляется возможным так спланировать свой маршрут, что на обратном пути из Батавии^5 он сможет остановиться в Палестине на 10 дней… Эйнштейн хотел бы подчеркнуть, что этот краткий визит не нужно принимать за настоящую поездку в Палестину^6. «Надо ехать именно в Палестину, а не заезжать туда по пути в другие страны», к тому же он знает, что за 10 дней невозможно составить мнение по вопросам, которые его действительно интересуют… Кроме того, мне представляется необходимым сообщить ему наше мнение об учреждении университета^7 официальным сообщением. Тогда он сможет начать кампанию об этом деле и не станет выдавать случайно услышанные мнения об университете за свои.

Курт Блюменфельд

Текст 3. Речь на приеме в Сингапуре^8

[Сингапур, 2 ноября 1922 года]

Мне очень приятно видеть, какой теплый прием вы, г-н Манассия Мейер, и все ваши домочадцы оказали мне и г-же Эйнштейн. Я также очень тронут волнующими словами вашего обращения ко мне^9. От имени г-жи Эйнштейн и от своего имени я прошу вас принять нашу благодарность за гостеприимство. Я приятно удивлен найти здесь, в Восточной Азии, такое счастливое единство наших соплеменников^10. Что касается ваших личных замечаний, адресованных мне, меня тем более радует, что в них содержится признание интеллектуальных стремлений, составляющих одну из прекраснейших традиций нашей нации. (Верно, верно.)

Вы в лестных выражениях говорили о моей теории, но эта речь должна быть адресована не столько мне, сколько ко всем ученым прошлого столетия, которое, в свою очередь, явилось результатом научного прогресса предыдущих веков. Я рад заявить, что наука – это собственность всех наций и никакие национальные распри не могут ей угрожать, ибо она всегда оказывала благотворный эффект на тех людей, которые видят дальше, чем линия горизонта. Если универсальное превосходство науки преодолевает все границы, тогда кто-то может спросить: «Зачем нам вообще Еврейский университет?»11 Наука – явление интернациональное, но ее успех опирается на учреждения, находящиеся в собственности наций. Таким образом, если мы хотим распространять культуру, мы должны создавать и объединять учреждения собственными нашими силами и средствами. Кроме того, мы должны сделать это, учитывая сегодняшнюю политическую ситуацию и особенно тот факт, что огромный процент наших собственных детей получают отказ, пытаясь поступить в университеты других наций^12. (Позор.) До сих пор мы, по мере сил, действовали в интересах культуры как индивидуумы – будет только справедливо, если сейчас мы как раса внесем вклад в культуру посредством нашего собственного учреждения. (Аплодисменты.) Помня об этой цели, давайте же работать вместе со всеми этими выдающимися людьми, которые уже отдают все свои силы для воплощения этого великого идеала. Я еще раз сердечно благодарю вас всех за огромную честь, которую вы мне оказали.

Текст 4. «О моих впечатлениях от Японии»13

Рукопись окончена 7 декабря 1922 года или позже. Опубликована в январе 1923 года^14.

Последние несколько лет я много путешествую по миру, пожалуй, больше, чем положено ученому. Людям, подобным мне, следует сидеть тихо в своем кабинете и размышлять. Для моих прошлых поездок всегда находился какой-нибудь повод, с которым легко соглашалась моя не очень-то бдительная совесть. Но когда от Ямамото пришло приглашение в Японию^15, я немедленно решил отправиться в такое большое путешествие, на какое уйдут месяцы, – хотя и не могу придумать никакого этому оправдания, кроме того, что я себе не простил бы, если бы шанс увидеть Японию собственными глазами был упущен.

Никогда мне в Берлине так не завидовали, причем искренне, чем когда узнали, что я приглашен в Японию. Ведь для нас эта страна больше, чем все другие, окутана тайной. Мы и у себя дома видим много японцев, которые живут одиноко, учатся усердно, улыбаются дружелюбно. И никто не может узнать, какие чувства живут за этой осторожной улыбкой. А все же известно, что за ней прячется душа, отличная от наших, это она проявляется в японском стиле, и во множестве мелких японских вещей, и в литературе влияние Японии периодически входит в моду. Все, что я знал о Японии раньше, не могло мне ее объяснить. Так что я находился в состоянии чрезвычайного любопытства, когда на борту Kitanu Maru мы зашли в японские проливы и увидели бесчисленные изящные зеленые островки, сияющие в утреннем солнце. Но еще ярче сияли лица всех японских пассажиров и всей команды корабля. Хрупкие маленькие женщины, которых обычно до завтрака и не встретишь, теперь бродили по палубам в шесть утра, безостановочно и блаженно, хотя в лицо им бил крепкий утренний ветер, и высматривали, когда покажется родной берег. Меня тронуло, как глубоко они были взволнованы. Японец любит свою страну и свою нацию больше всего на свете и, несмотря на мастерское владение языками и большую любознательность ко всему иностранному, вдали от дома чувствует себя чужим больше, чем любой иностранец. Чем это объясняется?

Я в Японии всего две недели^16, и очень многое здесь для меня так же таинственно, как и в первый день. Кое-что, впрочем, я научился понимать, особенно смущение, которое японец испытывает в компании европейцев или американцев. У нас цель всего образования – подготовить личность, которая будет бороться с жизненными трудностями и добьется лучшего. Особенно в городах – индивидуализм правит миром, жестокая конкуренция заставляет людей в поте лица, изо всех сил, работать для того, чтобы получить как можно больше роскоши и удобств. Семейные узы уже не так крепки, влияние художественных и моральных традиций на повседневную жизнь незначительно. Изоляция личности воспринимается как неотъемлемый итог борьбы за существование, она отнимает у человека это беззаботное счастье, какое несет в себе только растворение в общине. Заведомо рационалистическое образование – без которого в таких обстоятельствах практическая жизнь невозможна – только усиливает болезненность этой индивидуальной позиции, только заставляет нас еще лучше осознать личное одиночество.

Другое дело в Японии. Личность гораздо меньше предоставлена самой себе, чем в Европе или в Америке. Семейные связи куда теснее, чем у нас, несмотря на то, что правовая защита этих связей куда слабее. Но общественное мнение здесь могущественнее, чем у нас дома, и таким образом ткань семейных отношений не рвется. Публичная и частная репутация помогают сформировать то, что уже почти полностью создано японским воспитанием и врожденным добросердечием. Объединение нескольких семейных поколений в том, что касается материальных отношений, и взаимовыручка облегчаются нетребовательностью индивидуума в вопросах жилища и еды. Европеец обычно может взять к себе в дом лишь еще одного человека без ущерба для установленного порядка. Таким образом, европеец в лучшем случае сможет позаботиться только о своей жене и детях. Часто жены, даже в семьях с высоким социальным статусом, должны тоже помогать зарабатывать на жизнь и передают детей на попечение слугам. Очень редко взрослые братья и сестры, не говоря уже о дальних родственниках, приходят в этом случае на помощь.

Но есть еще одна причина, которая облегчает связи взаимовыручки между индивидуумами, более тесные в этой стране, чем в той, где мы живем. Это специфический японский обычай не показывать свои чувства и эмоции, оставаться спокойным и уравновешенным в любых обстоятельствах. Это основа, благодаря которой многие, даже те, между кем нет эмоциональной гармонии, могут жить под одной крышей без утомительных разногласий и периодических конфликтов. В этом, как мне кажется, глубинный смысл японской улыбки, которая столь таинственна для любого европейца.

Ведет ли такое воспитание, в котором подавляется выражение чувств индивида, к внутреннему оскудению, к уничтожению самой индивидуальности? Я не думаю. Развитие здешней традиции, возможно, происходило благодаря утонченной чуткости, свойственной этой нации, и глубокому чувству сопереживания, которое здесь, кажется, более развито, чем у европейцев. Грубое слово оскорбляет европейца не меньше, чем японца. И первый немедленно переходит в нападение, отплачивает тем же. Японец отступает, он уязвлен, он – плачет. Как часто неспособность японца произнести грубые слова воспринималась как признак вероломства и нечестности!

Для такого иностранца, как я, нелегко проникнуть в сознание японца. Когда тебя везде принимают с величайшим вниманием и праздничным парадом, слышишь больше специально подготовленных слов, чем тех, значительных, которые нечаянно вырываются из глубины души. Но то, что ускользает от меня в непосредственном общении с людьми, я нахожу в образах искусства, которое так разнообразно и глубоко уважается в Японии, как ни в одной другой стране. Под искусством я понимаю все дошедшие до нас вещи, которые были созданы человеческими руками с какой бы то ни было целью, эстетической или будничной.

И в этой области я не перестаю удивляться и восхищаться. Природа и люди как будто объединились, чтобы донести до нас единый стиль, какого больше нигде не встретишь. Все, что действительно берет начало в этой стране, изящно и радостно, это не абстрактная метафизика, а всегда тесная связь с тем, что доступно в природе. Изящен пейзаж с его зелеными островками или холмами, изящны деревья, изящно самым тщательным образом возделанное поле с его ровными маленькими наделами, а особенно изящны домики, стоящие на этой земле – и, наконец, сами люди, их речь, их движения, их внешний вид, включая все предметы, которыми они пользуются. Я особенно полюбил вид японского дома, с его строго поделенными на сегменты гладкими стенами, со множеством маленьких комнат, устланных мягкими ковриками. Каждая мелкая деталь здесь имеет свой смысл и свое назначение. Добавьте к этому утонченных людей и то, как они по-особому улыбаются, кланяются, сидят – всем этим можно восторгаться, но невозможно повторить. Ты, о чужеземец, не пробуй понапрасну! – японские изысканные блюда не для твоего желудка, лучше сиди и смотри. В сравнении с нами японцы веселы и беспечны в своих взаимоотношениях – они живут не в будущем, а в настоящем. Эта веселость всегда выражается в тонкой форме и никогда – шумно. Японские остроты нам совершенно понятны. У них прекрасно развито чувство смешного, чувство юмора. Я был поражен, что в этих психологически, без сомнения, очень глубоких материях между японцем и европейцем нет разницы. Мягкосердечие японца проявляется в том, что его юмор не содержит саркастической ноты.

Огромный интерес для меня представляет собой японская музыка, которая развивалась совсем или частично независимо от нашей. Только слушая совершенно иное произведение искусства, можно подойти ближе к идеалу, в котором условное отделено от главного, присущего человеческой природе. Разница между японской и нашей музыкой действительно фундаментальная. Если в нашей, европейской музыке гармония и архитектоника, судя по всему, универсальны и необходимы, то в японской музыке они отсутствуют. С другой стороны, и здесь, и там одни и те же тринадцать тональных ступеней, на которые делятся октавы. Японская музыка представляется мне некоей эмотивной картиной чрезвычайно непосредственных впечатлений. Чистота тона в ней, похоже, вовсе не является залогом художественного эффекта. Она гораздо больше напоминает мне стилизованное изображение страстей, которые выражены как человеческим голосом, так и звуками природы, вызывающими в человеческом сознании эмоциональные впечатления, скажем, пением птиц или шумом морских волн. Это впечатление усиливается тем, что ударные инструменты занимают важное место, своего звукового тона у них нет, зато они отлично подходят для выражения ритма. Главная притягательность японской музыки и кроется, по-моему, в исключительно изысканных ритмах. Я прекрасно понимаю, что самые сокровенные изыски этой музыки все еще ускользают от меня. К этому надо добавить, что я уже давно привык отделять чисто традиционное от личного выражения исполнителя, так что связь со словом, сказанным или пропетым, которая играет значительную роль в большинстве японских музыкальных произведений, также ускользает от меня. По-моему, художественной особенностью японской души является уникальное выступление мягкой флейты, а не других, куда более резких духовых инструментов, сделанных из металла. В этом также проявляется особое предпочтение сладкозвучия, изящного, которое ярко выражено в японской живописи и определяет дизайн каждодневных вещей. Я был крайне тронут музыкой, которая сопровождала театральные пьесы или пантомиму (танец), особенно в пьесе но. Что мешает развитию японской музыки в полноценную форму высокого искусства, так это, на мой взгляд, отсутствие формального порядка и архитектонической структуры.

Для меня областью высшего великолепия в японском искусстве являются живопись и резьба по дереву. Именно здесь проявляется то, что японец – человек с превосходно развитым видением, который наслаждается формой, неустанно перевоплощает события в художественной форме, переданной стилизованными линиями. Стремление копировать природу в стиле нашего реализма чуждо японцу точно так же, как и религиозное отвержение чувственного, несмотря на влияние буддизма с континента Азии, который внутренне так не соответствует японской душе. Для японца все познается через форму и цвет, согласно Природе, и вместе с тем отлично от Природы, поскольку надо всем довлеет стилизация. Он любит ясность и чистые линии больше всего остального. Живопись воспринимается прежде всего как выражение общего целого.

Я смог упомянуть только несколько своих сильных впечатлений, которые получил в эти недели, и ничего не сказал о политических или социальных вопросах. Об утонченности японской женщины, этого создания-цветка, я тоже промолчал, потому что здесь простой смертный должен уступить слово поэтам. Но есть еще одна вещь, которая не дает мне покоя. Японец справедливо восхищается интеллектуальными достижениями Запада, идеализирует науки, в которые и погружается с большим успехом. Но давайте не дадим ему забыть те замечательные черты, которые дают ему превосходство над Западом – художественное моделирование жизни, скромность и непритязательность в его личных нуждах, чистоту и спокойствие японской души.

Текст 5. К Санэхико Ямамото^17

Киото, 12 декабря 1922 года

Многоуважаемый г-н Ямамото,

понимая, как много вы сделали для меня и моей жены во время нашего пребывания в Японии, я считаю своим непременным долгом сообщить вам следующее. Наш корабль^18 отправляется из Модзи через 16 дней. До отъезда у меня нет перед вами никаких невыполненных обязательств. Поэтому, я думаю, будет несправедливым навязывать г-ну Инагаки и его жене наше присутствие в течение этого времени^19. Как бы сильно я их ни любил, я прошу вас, пожалуйста, для успокоения моей совести, оставить нас с женой одних в Киото в течение этого спокойного периода. Вы уже сделали достаточно, организовав для нас такое длительное пребывание в этом чудесном городе. Я также прошу вас, пожалуйста, не отправлять никого в Фукуоку и Модзи, этим вы действительно окажете нам личную услугу. Настоящим я хотел бы выразить вам мою глубокую благодарность за предоставленную возможность увидеть эту замечательную страну и за то, что наша жизнь здесь была так приятна благодаря вашим неустанным стараниям и заботе.

С сердечным приветом ваш Эйнштейн.

Моя жена теперь не в Осаке, потому что я просил ее остаться в Киото. Я сделал так, потому что не знал заранее, что официально обязан присутствовать в Осаке^20. Жена моя очень расстроилась, что причинила вам беспокойство по причинам, от нее не зависящим^21.

Текст 6. К Гансу Альберту и Эдуарду Эйнштейну^22

Киото, 17 декабря 1922 года

Дорогие дети,

теперь ты, д[орогой] Альберт, вот уже пару месяцев как студент^23. Я часто с гордостью думаю об этом. Путешествие прекрасно, даже если Япония совсем меня вымотала. Я уже дал 13 лекций. Я очень рад, что оставил тебя, д[орогой] Альберт, в Цюрихе; я бы все равно не смог уделять тебе достаточно внимания, и твои занятия тебе важнее любой поездки, как бы приятна она ни была, где тебе нужно было бы так часто официально появляться на публике^24. Японцы мне действительно нравятся, и, кстати, больше, чем все народы, которые я повидал до сих пор: они спокойны, скромны, умны, ценят искусство, тактичны, ничего ради внешнего вида, а все ради внутренней сути. Итак, теперь вы действительно получите Нобелевскую премию^25. Начинайте искать дом^26. Остальное будет куда-нибудь вложено на ваше имя. Тогда вы будете так богаты, что, Бог его знает, я однажды смогу попросить у вас взаймы, смотря как пойдут дела. Вернувшись домой (в конце марта или начале апреля), я сразу поеду в Стокгольм, чтобы получить премию. Когда после этого я поеду в Женеву^27, я, конечно, навещу вас, я уже очень этого жду. И тогда мы решим, что мы будем делать следующим летом. Я решительно настроен больше не мотаться по свету так долго; но как знать, смогу ли я остановиться?

Вы, бессовестные, не пишете мне совсем; а писать в Азию теперь уже слишком поздно. Если хотите написать мне до моего возвращения в Германию, скажем, о доме, то пишите тогда в Испанию (Мадридский университет) или – если напишете быстро – в Сионистскую организацию в Иерусалиме. Я посылаю тебе, д[орогой] Тете^28, несколько марок, которые у меня скопились во время путешествия.

Нежный привет вам и маме^29, ваш <Альберт> папа

Текст 7. К Вильгельму Зольфу^30

[Миядзима, 20 декабря 1922 года^31]

[…]

Тороплюсь отправить вам более подробную информацию в дополнение к моей телеграмме^32. Заявление Гардена, безусловно, ставит меня в неловкое положение и ухудшает для меня ситуацию в Германии; при том, что его нельзя назвать полной правдой, его также нельзя назвать полной неправдой^33. Дело в том, что те люди, которые хорошо понимают ситуацию в Германии, действительно придерживаются мнения, что моей жизни угрожает определенная угроза. Признаюсь, до убийства Ратенау я представлял ситуацию иначе, чем после него. Принять приглашение в Японию меня заставила прежде всего тоска по Восточной Азии; другой причиной была нужда на какое-то время покинуть нашу родину, где обстановка стала напряженной уже давно и доставляет мне столько хлопот. Но после убийства Ратенау я, безусловно, с облегчением узнал о возможности надолго покинуть Германию и уехать от временно возросшей опасности, при этом не совершая ничего такого, что было бы неприятно моим немецким друзьям и коллегам.

[…]

Текст 8. К Джуну Ишиваре^34

Модзи [между 23 и 29 декабря 1922 года]35

На память моему дорогому коллеге Ишиваре, с которым я видел так много прекрасных вещей, сотрудничал и чудесно болтал часы напролет. Он – один из тех немногих, с которыми я очень хотел бы размышлять и работать в духе товарищества, потому что, несмотря на все различия в наших традициях и происхождении, таинственная гармония существует между нами.

Альберт Эйнштейн. Модзи, 1922 год.

Текст 9. К Бансуи Цутии (Дои)36

[на борту Haruna Maru] 30 декабря 1922 года

Глубокоуважаемый г-н Цутии,

с большой радостью и восхищением я прочитал перевод вашего глубокого стихотворения^37 и ваше дружеское письмо. Неважно, что вы крайне переоценили мои достижения^38, если слова исходят из чистой души. Научный поиск на самом деле отличается от поиска художника. Последний, несомненно, разовьется, если он может чувствовать и видеть, если у него есть сила творить, выносливость и любовь к совершенному творению. А наука похожа на разгадывание головоломки или даже на игру в лотерею. Редкое ощущение счастья выпадает тому, кто находит что-то по-настоящему стоящее. Много чрезвычайно талантливых молодых людей работают до преклонного возраста, а эта суровая богиня не открывает им ни одной из своих глубоких тайн, она непредсказуема, ее мало интересует благородный поиск истины. И то малое, что она мне доверила, кажется колоссальным человеку несведущему, который не знает о достижениях моих предшественников и коллег-исследователей. Но как бы там ни было – я очарован вашими восторженными словами.

Я нахожу особенно тонким то, что вы говорите о вашей прекрасной земле и о той своеобразной переходной эпохе, которую она сейчас переживает. Но я уверен, вы были слишком жестоки, характеризуя самих себя. В течение последних двух десятилетий Япония уже достигла высокого уровня в освоении западных наук и взялась за решение труднейших задач. Япония не просто заимствует у Запада внешние элементы цивилизации!39 Наплыв иностранной культуры опасен для любой страны, которая недооценивает и забывает собственные высокие ценности – я говорю о художественных, социальных и этических традициях вашей страны, которыми я так восхищаюсь и дорожу. В этих вопросах японец не осознает своего превосходства над европейцем; огромной пользой было бы донести это до его сознания, чтобы он почувствовал, что огульное принятие европейских обычаев ставит под угрозу великие ценности. Япония может снизойти до того, чтобы понять дух цивилизаций Европы и Америки, но должна знать, что ее душа куда более драгоценна, чем все эти внешние блестящие пустяки.

С радостью и трепетом я принимаю прекрасные репродукции японско-китайских произведений искусства, которые вы изволили мне подарить^40. Они будут сопровождать меня в этом путешествии и смягчат переход в европейскую жизнь. Японский художественный стиль отличает несравненная утонченность.

Мое полное собрание работ скоро будет издано на японском^41, и я с удовольствием позволю себе прислать его вам, хотя мне будет сложно написать посвящение. Но я постараюсь. В этом письме вы найдете маленькую открытку для вашего сына^42.

Пожалуйста, примите сердечнейший привет и горячую благодарность от вашего А. Эйнштейна.

Текст 10. К Эйти Цутии (Дои)43

[на борту Haruna Maru] 30 декабря 1922 года^44

Тому, кто знаком с напряженным размышлением о проблемах науки, никогда не будет скучно и одиноко; это надежная опора против всех превратностей судьбы.

Привет молодому человеку Э-и-ити, Альберт Эйнштейн

Текст 11. К Йоши Ямамото^45

[на борту корабля Haruna Maru] декабрь 1922 года^46

Вы, уважаемая г-жа Ямамото, всегда будете олицетворять для меня идеальную форму японской женственности. Спокойная, веселая, похожая на цветок, вы душа своего дома, который похож на ювелирный футляр, в котором, как драгоценности, живут ваши очаровательные маленькие дети^47. В вас я вижу душу вашего народа и воплощение его древней культуры, прежде всего стремящейся к изяществу и красоте.

Ваш Альберт Эйнштейн

Текст 12. Речь на еврейском приеме в Шанхае^48

[Шанхай, 1 января 1923 года]

Меня попросили сказать несколько слов об университете в Иерусалиме^49. К убеждению, что учреждение подобного рода необходимо, меня привел мой личный опыт. В то время, когда я учился в Швейцарии, я даже не знал, что я еврей^50. Мне было довольно того, что я человек. Позже, когда я приехал в Берлин, я увидел, что многие люди, подобные мне, чувствуют духовную потребность^51. Они нуждались в чем-то таком, где их еврейское сознание могло бы быть выражено и услышано, а поскольку эту потребность нельзя было удовлетворить, некоторые пытались искусственно подавить ее, что не приносило им никакого удовлетворения.

Затем появился сионизм и принес в души многих людей новую гармонию^52. Теперь Еврейский университет даст направление еврейскому духу и позволит еврейским ученым найти свои ориентиры. Это будет не столько школа для студентов, сколько объединяющий принцип еврейского академического знания и авторитетный центр еврейской мысли, который поможет нам определить и прояснить наши перспективы во всем мире. Его светлое влияние оживит и вдохновит самые разные сообщества разбросанного по свету Израиля.

Текст 13. К Сванте Аррениусу^53

Окрестности Сингапура, 10 января 1923 года

Уважаемый коллега,

новость о присуждаемой мне Нобелевской премии дошла до меня в виде телеграммы, которую я получил на борту Kitanu Maru незадолго до нашего прибытия в Японию^54. Я очень рад – кроме всего прочего, еще и потому, что укоризненный вопрос «А почему ты не получил Нобелевскую премию?» больше уже никто не будет мне задавать. (Каждый раз я отвечал: «Потому что не я решаю, кому ее давать».)

Г-жа Гамбургер^55 написала мне, что вы были так добры и решили временно инвестировать деньги^56. Я очень благодарен вам за эту любезную заботу. Вы (и Бор)57 также написали, что официальная церемония вручения была перенесена на июнь, чем я очень тронут.

Я вернусь из этого удивительного путешествия, самое позднее, в начале апреля. Я совершенно очарован землей и людьми Японии, все так утонченно и странно. И как располагает к размышлению и работе длительное морское путешествие – райское состояние, без писем, визитов, собраний и прочих изобретений дьявола! Особенное удовольствие мне доставляет то, что я получу премию вместе с моим обожаемым и любимым Бором.

В счастливом предвкушении радостной встречи, самое позднее в Стокгольме, со всем уважением и добрыми пожеланиями,

ваш А. Эйнштейн

Текст 14. К Нильсу Бору^58

Окрестности Сингапура, 10 января 1923 года

Дорогой, а вернее, любимый Бор!

Ваше ласковое письмо^59 нашло меня вскоре после моего отъезда из Японии^60. Я могу без преувеличения сказать, что оно обрадовало меня не меньше Нобелевской премии. Я нахожу ваш страх каким-то образом получить премию раньше меня особенно трогательным – в этом положительно весь Бор. Ваши новые статьи об атоме^61 сопровождали меня во время моего путешествия, и любовь моя к вашему разуму возросла еще больше. Сейчас я верю, что наконец понял связь между электричеством и гравитацией^62. Эддингтон ближе подошел к сути дела, чем Вейл^63. Путешествие великолепно. Я очарован Японией и японцами, как, я уверен, были бы и вы. Больше того, подобному морскому путешествию как способу существования позавидует любой мыслитель – жизнь как в монастыре. К этому прибавьте ласковую жару около экватора. Теплая вода лениво капает с неба, с ней приходят покой и какая-то растительная дремота, – о чем и свидетельствует это маленькое письмо.

С теплым приветом и до счастливого дня встречи, самое позднее в Стокгольме.

Обожающий вас А. Эйнштейн

Текст 15. К Японскому Puroretaria Domei[3]

[на борту корабля Haruna Maru 22 января 1923 года]6465

Дорогие друзья,

у меня не было возможности ответить на ваше письмо^66 раньше, потому что я потерял и его, и ваш адрес. Г-н Ямамото^67 снова передал мне адрес, и я хотел бы ответить на ваши вопросы, но не смогу вспомнить их подробно.

Во-первых, я должен подчеркнуть, что мои наблюдения об общественной и политической ситуации в Японии так сильно ограничены, так что даже я сам не могу полагаться на свои собственные суждения. Что касается первого пункта, я увидел две вещи, которые на первый взгляд кажутся несовместимыми. Нет ни бедности, которая бросается в глаза, ни недостатка в деньгах, но все-таки любая сдельная работа, которая выполняется частником, оплачивается в большинстве случаев крайне скудно. Насколько могут это показать мои наблюдения, мне кажется, что эта странность означает то, что у людей мало желаний, их образ жизни им подходит и, в дополнение к этому, они особенно умеренны в потреблении алкоголя. Как бы то ни было, я верю, что в этой стране будет только возрастать индустриализация и, в силу политической ситуации, нужно будет приводить в порядок рабочие классы. Если эта организация много значит для всего народа, нельзя допустить, чтобы она превратилась в злонамеренное дело, при котором оппозиция создается только ради оппозиции, как это случилось у нас в Европе уже давно. Вы должны понять, в частности, что главный фактор в снижении заработной платы за частную работу заключается в том, что страна перенаселена, поэтому эту проблему нельзя решить чисто политическими методами. С другой стороны, борьба против милитаризма представляется мне чисто политическим вопросом. Мне кажется, здесь заключается настоящая опасность для этой нации. И это потому, что в силу своего удачного географического положения Япония нуждается в очень небольшой военной защите. Вашингтонская конференция в первый раз сделала возможным то, что у нас появилась некоторая надежда в этом вопросе^68.

Я уверен, что в будущем все силы людей будут направлены на организацию международного сотрудничества и это никогда не объединится с милитаристскими замыслами. Я надеюсь, что Япония сделает из всего этого правильный вывод как для себя, так и для стран всего мира.

C наилучшими пожеланиями А. Эйнштейн

Текст 16. К Артуру Руппину^69

[Иерусалим, 3 или 5 февраля 1923 года]70

Дорогой г-н Руппин,

мы проводим в Палестине прекрасные, незабываемые дни с ярко сияющим солнцем и в веселой компании. Ваша жена^71 стоит рядом со мной и подглядывает, что я вам о ней пишу. Она считает дни до вашего возвращения^72.

Ваш А. Эйнштейн

Текст 17. «Проф. Эйнштейн о своих впечатлениях от Палестины»73

[Берлин, 24 апреля 1923 года]

Мои впечатления от Палестины^74

Альберт Эйнштейн

Прежде всего, я не могу не выразить мою сердечную благодарность тем, кто был со мной так дружелюбен в течение моего пребывания в Палестине. Я не думаю, что я когда-либо смогу забыть этот теплый и искренний прием – в нем для меня проявились гармония и здоровье, которые царят в жизни евреев Палестины.

Каждого, кто встретился с евреями в Палестине, может вдохновить их невероятная работоспособность и целеустремленность, перед какой не устоит ни одно препятствие. При таком напоре и воодушевлении не может быть сомнений в успехе колонизации.

Евреи Палестины делятся на два класса: городские рабочие и сельские переселенцы. Среди достижений первых особенно глубокое впечатление на меня произвел Тель-Авив^75. Быстрота и энергия, с которой вырос этот город, столь примечательны, что евреи зовут его с ласковой насмешливостью «наш Чикаго».

Отличительной особенностью настоящего потенциала Палестины является тот факт, что представители еврейского населения, которые жили в этой стране на протяжении десятилетий, по уровню несомненно выше в культурном плане и в плане энергии чем те, кто только недавно приехал туда.

И среди всех еврейских «достопримечательностей» в Палестине ничто так приятно не поразило меня, как школа искусств и ремесел, «Бецалель» и группы еврейских рабочих^76. Было изумительно видеть то, что было создано здесь молодыми рабочими, которые, когда они приехали в страну, могли быть справедливо названы «чернорабочей силой». Я заметил, что, кроме древесины, в стране производятся другие строительные материалы. Мой энтузиазм, однако, поубавился, когда я узнал, что американские евреи, которые предоставили займы на строительные проекты, требуют теперь высоких процентов^77.

Для меня есть что-то чудесное в том, какой дух самопожертвования демонстрируют наши рабочие на этой земле. Тот, кто сам видел этих людей за работой, должен склониться перед их несгибаемой волей и перед их решимостью, с которой они преодолевают все трудности – от долгов до малярии^78. По сравнению с этими двумя напастями арабский вопрос становится вообще неважен. Что касается последнего, я должен отметить, что я сам не раз видел дружеские отношения между еврейскими и арабскими рабочими. Я думаю, в основном сложности создает интеллигенция – и при этом интеллигенция не только арабская^79.

История борьбы с малярией сама по себе составит целую статью. Это зло, которое затрагивает не только сельское, но и городское население. Во время моего недавнего визита в Испанию мы предложили испанским евреям отправить на свои средства специалиста по малярии в Палестину и обеспечить связь между его работой и работой университета в Иерусалиме^80. Бич малярии все еще так силен, что, можно сказать, ослабляет всю работу наших переселенцев в Палестине где-то на треть.

Но особенно удручает вопрос о долгах. Возьмем, скажем, рабочих из колонии Дегания^81. Эти замечательные люди стонут под гнетом долгов и должны жить в страшной нужде, чтобы не сделать новых. Довольно одного человека, даже со скромным достатком, который мог бы, если у него довольно милосердия, освободить эту общину от ее тяжелой ноши. Воодушевление, которое царит между сельскими и строительными рабочими, достойно восхищения. Они безгранично гордятся своей работой и чувствуют глубокую любовь к стране и тому небольшому кусочку земли, на котором они работают.

В том, что касается архитектурного вкуса, здания в городах и в сельской местности оставляют желать лучшего. Но в этом плане инженер Кауфман^82 сделал очень много, чтобы привнести в архитектуру Палестины хороший вкус и любовь к красоте.

Правительству^83 должен быть выделен значительный кредит на строительство дорог, на борьбу с малярией и в целом на улучшение санитарных условий. Здесь у правительства непростая задача. Сложно найти вторую страну, которая, будучи такой маленькой, имеет такие сложные разногласия внутри своего населения и так интересует весь остальной мир.

Первостепенная потребность Палестины сегодня – это квалифицированная рабочая сила. Силы академиков там пока не нужны. Есть надежда, что создание техникума очень поможет в обеспечении страны тем, чего ей так недостает: обученными рабочими^84.

Я убежден, что эту деятельность в Палестине ждет успех в том смысле, что мы создадим в стране объединенное сообщество, которое станет моральным и духовным центром для еврейства всего мира. В этом, а не в его экономических достижениях, заключается, на мой взгляд, значение этой деятельности. Конечно, мы не можем пренебрегать вопросом о нашем экономическом положении в Палестине, но мы никогда не должны забывать, что это все только о средстве для достижения одной цели. Мне кажется, это второстепенный вопрос, станет ли Палестина экономически независимой за максимально короткий срок. Я думаю, что бесконечно важнее то, чтобы Палестина стала важным моральным и духовным центром для всего еврейского народа. В этом направлении возрождение иврита нужно воспринимать как замечательное достижение. За этим должно последовать развитие институтов науки и искусства. С этой точки зрения, мы должны относиться как к делу первостепенной важности к созданию университета, который благодаря прежде всего энтузиазму евреев с учеными степенями из Америки может начать свою работу в Иерусалиме^85. Университет уже имеет свой научный журнал, который выходит при тесном сотрудничестве еврейских ученых в самых разных областях и странах^86.

Палестина не решит еврейского вопроса, но возрождение Палестины будет означать освобождение и возрождение души еврейского народа. Одним из самых драгоценных моих переживаний я считаю то, что я смог увидеть эту страну в период ее возрождения и обновления.

Хронология путешествия

1922 год

6 октября Отправляется из Цюриха в Марсель вместе с Эльзой.

7 октября Поднимается на борт корабля Kitano Maru в Марселе вместе с Эльзой.

8 октября Покидает Марсель

13 октября Приезжает в Порт-Саид.

14 октября Проходит Суэцкий канал.

28 октября Прибывает в Коломбо.

31 октября Празднование дня рождения японского императора на борту Kitano Maru.

2 ноября Приезд в Сингапур.

3 ноября Отъезд из Сингапура.

9 ноября Награжден Нобелевской премией по физике за 1921 год. Приезжает в Гонконг.

10 ноября Уезжает из Гонкога.

до 13 ноября Приезжает в Шанхай.

14 ноября Уезжает из Шанхая.

17 ноября Прибывает в Кобе. Поездом едет в Киото.

18 ноября Посещение достопримечательностей Киото. Поездом едет в Токио.

19 ноября Выступает с первой лекцией для широкой аудитории в университете Кэйо.

20 ноября Прием в честь Эн, устроенный Академией наук в Ботаническом саду Коисикавы в Токио.

21 ноября Посещает праздник любования хризантемами в садах императорского дворца Акасака. Обменивается приветствиями с императрицей Тэймэй.

22 ноября Прием в издательстве «Кайдзося».

24 ноября Выступает со второй лекцией для широкой аудитории в дворце молодежи в Токио.

25 ноября Выступает с первой научной лекцией в институте физики Токийского императорского университета.

27 ноября Выступает со второй научной лекцией в институте физики Токийского императорского университета.

28 ноября Прием в Токийском торговом университете. Выступает с третьей научной лекцией в институте физики Токийского императорского университета.

29 ноября Посещает чайную церемонию. Прием в Университете Васэда в Токио. Выступает с четвертой научной лекцией в институте физики Токийского императорского университета.

28 ноября Прием в Токийской высшей женской школе.

30 ноября Посещает Отделение императорской дворцовой музыки в Императорском хозяйственном агентстве.

Выступает с пятой научной лекцией в институте физики Токийского императорского университета.

Прием, организованный студентами всех университетов Токио.

1 декабря Выступает с шестой научной лекцией в институте физики Токийского императорского университета.

2 декабря Посещает Токийскую школу технологии.

Поездом едет в Сендай.

3 декабря Выступает с третьей лекцией для широкой аудитории в городском лектории Сендая.

Оставляет свой автограф японскими кисточками для каллиграфии на стене в конференц-зале императорского университета Тохоку в Сендае.

Поездом едет на острова Мацусима.

4 декабря Поездом едет в Никко.

5 декабря Посещение достопримечательностей на озере Тюдзендзи.

6 декабря Посещение достопримечательностей в Никко. Возвращение в Токио на поезде.

7 декабря Поездом едет в Нагою.

8 декабря Выступает с четвертой лекцией для широкой аудитории в Нагое, в спорткомплексе для занятий национальными видами спорта.

9 декабря Посещение достопримечательностей в Нагое.

Поездом едет в Киото.

10 декабря Выступает с пятой лекцией для широкой аудитории в Городском лектории Киото.

Посещение достопримечательностей в Киото, включая императорский дворец.

11 декабря Поездом едет в Осаку.

Выступает с шестой лекцией для широкой аудитории в в Центральном лектории Осаки

12 декабря Посещение достопримечательностей в Осаке.

13 декабря Поездом едет до Кобе.

Выступает с седьмой лекцией для широкой аудитории в Юношеской христианской ассоциации (YMCA) в Кобе.

14 декабря Завершает «Ответ на вопрос о религии» (CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 398).

Выступает в Киотском университете с незапланированной лекцией «Как я создал теорию относительности» на студенческом приеме в его честь.

15 декабря Посещение достопримечательностей в Киото.

16 декабря Экскурсия на озеро Бива.

18 декабря Посещение достопримечательностей в Наре.

19 декабря Поездом едет в Хиросиму.

20 декабря Приезжает на остров Миядзима.

23 декабря Поездом едет в Модзи.

24 декабря Едет в Фукуоку.

Выступает с восьмой лекцией для широкой аудитории в театре «Хаката Даихаку» в Фукуоке.

25 декабря Банкет в здании Императорского университета Кюсю, Фукуока.

Поездом возвращается в Модзи.

Играет на скрипке на детском рождественском вечере ассоциации YMCA в Модзи.

26 декабря Посещение достопримечательностей вокруг Модзи.

27 декабря Заканчивает вступление к собранию сочинений, которое готовится к выходу в Японии (CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 406).

Короткая морская прогулка в проливе Канмон у города Симоносеки.

29 декабря Покидает Японию, отправившись из Модзи на борту парохода Harana.

31 декабря Приезжает в Шанхай.

1923 год

Январь Опубликованы «Размышления о моих впечатлениях о Японии» (CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 391).

1 января Еврейской общиной Шанхая в доме С. Гаттона организован прием в честь Эйнштейна.

Дискуссия на тему относительности в Муниципальном комитете Шанхая.

2 января Уезжает из Шанхая.

5 января Прибывает в Гонконг.

6 января Уезжает из Гонкога.

10 января Приезжает в Сингапур.

12 января Уезжает из Сингапура.

13 января Приезжает в Малакку и уезжает оттуда.

14 января Приезжает в Пенанг.

14 января Прибывает в Коломбо.

Экскурсия в Негомбо.

22 января Завершает «Об общей теории относительности» (CPAE 2012, Vol.13, Doc. 425).

31 января Приезжает в Суэц, Египет.

Февраль Опубликован «Ответ на вопрос о религии» (CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 398).

1 февраля Приезжает в Порт-Саид.

Поездом едет в Кантару.

На пароме пересекает Суэцкий канал.

Поездом едет до города Лод в Палестине.

2 февраля Приезжает в Лод, где его встречают видные сионисты.

Пересаживается в другой поезд и едет в Иерусалим.

Приезжает в Иерусалим и останавливается у сэра Герберта Сэмюэла.

3 февраля Посещает мусульманские и еврейские кварталы Старого города в Иерусалиме, видит достопримечательности, среди которых Купол Скалы, мечеть Аль-Аса и Западная стена.

4 февраля Экскурсия в Иерихон, посещение моста Алленби.

5 февраля Посещает достопримечательности западного Иерусалима, включая Национальную библиотеку.

6 февраля Посещает академию художеств «Бецалель».

Официальное приветствие еврейской общины Иерусалима в школе имени Лэмеля.

7 февраля Посещает христианский квартал Старого города.

8 февраля На машине едет в Тель-Авив.

Прием в честь Эйнштейна в гимназии «Герцлия».

Официальное приветствие в здании мэрии Тель– Авива; провозглашен почетным гражданином Тель-Авива.

Посещение различных объектов инфраструктуры Тель-Авива.

Общественный прием в честь Эйнштейна в гимназии «Герцлия».

9 февраля Присутствует на сессии конференции Всебщей федерации труда.

Посещает сельскохозяйственную школу Микве-Исраэль.

Посещает Ришон-ле-Цион.

Поездом едет в Хайфу.

10 февраля Присутствует на приеме, данном в его честь в Технионе.

Праздничный банкет в его честь в школе «Реали».

Осматривает школу «Реали».

Посещает промышленные объекты недалеко от Хайфы.

На машине едет к Галилейскому морю через Назарет.

Посещает мотав Нахалаль.

Приезжает в Мигдаль.

12 февраля На машине едет к Галилейскому морю.

Посещает кибуц Дегания.

Приезжает в Назарет.

13 февраля На машине едет в Иерусалим.

Выступает с лекцией об относительности в школе имени Лэмеля.

14 февраля Поездом едет из Иерусалима в Лод. Пересаживается на другой поезд, идущий в Кантару.

Приезжает в Порт-Саид.

16 февраля Уезжает на борту парохода Ormuz.

21 или 22 февраля Сходит на берег в Тулоне.

22 февраля Поездом приезжает из Марселя в Барселону.

24 февраля Выступает со своей первой лекцией в Барселоне в местном правительственном здании.

25 февраля Посещает монастырь Поблет в окрестностях Барселоны и город Ла-Эсплуга-де-Франколи.

26 февраля Посещает город Тарраса.

Выступает со своей второй лекцией в Барселоне в местном правительственном здании.

27 февраля Посещает две экспериментальные школы.

Прием в мэрии Барселоны. Выступает с речью к муниципальным властям Барселоны.

Выступает с лекцией в Королевской академии наук и искусств Барселоны.

Прощальный банкет для Эйнштейна.

28 февраля Посещает Промышленную школу Барселоны.

1 марта Поездом уезжает из Барселоны.

Приезжает в Мадрид.

2 марта На машине посещает достопримечательности Мадрида.

Посещает лабораторию физических исследований.

3 марта Первое посещение музея Прадо.

Официальное приветствие мэрии Мадрида.

Выступает с первой лекцией для широкой аудитории в Центральном университете Мадрида.

Банкет в отеле Palace Hotel.

4 марта Выступает с лекцией во время особого заседания Королевской академии точных, физических и естественных наук под председательством короля Альфонсо XIII.

5 марта Присутствует на особом заседании Математического общества.

Выступает со второй лекцией для широкой аудитории в Центральном университете Мадрида.

6 марта Экскурсия в Толедо.

Получает звание члена-корреспондента Королевской академии наук и искусств Барселоны.

7 марта Приходит на аудиенцию у короля Альфонсо XIII и королевы-матери Марии Кристины Австрийской в королевском дворце.

Выступает с третьей лекцией для широкой аудитории в Центральном университете Мадрида.

Присутствует на приеме, данном в его честь в резиденции немецкого посла.

8 марта Получает почетную докторскую степень от Центрального университета.

Выступает с четвертой лекцией для широкой аудитории в зале Madrid Athenaeum.

9 марта Посещает монастырь Эскориал и замок Мендоса.

Присутствует на общественном приеме, посвященном его приезду, в Residencia de Estudiantes Центрального университета.

10 марта Второе посещение Прадо.

11 марта Третье посещение Прадо.

12 марта Поездом едет в Сарагосу.

Выступает с первой лекцией в аудитории факультета медицины и наук университета Сарагосы.

13 марта Прогулка по Сарагосе.

Официальный обед, устроенный в честь Эйнштейна в Centro Mercantile.

Выступает со второй лекцией в аудитории факультета медицины и наук университета Сарагосы.

Присутствует на банкете, устроенном в его честь в резиденции немецкого консула.

14 марта Едет из Сарагосы в Барселону.

15 марта Едет из Барселоны в Цюрих.

21 марта Едет из Цюриха в Берлин.

6 октября Отправляется из Цюриха в Марсель вместе с Эльзой.

Список сокращений

Тип документа

AD Рукописный документ (Autograph Document)

AKS Рукописная почтовая открытка с автографом (Autograph Postcard Signed)

ALS Рукописное письмо с автографом (Autograph Letter Signed)

ALSX Рукописное письмо с автографом, ксерокопия (Autograph Letter Signed Xerox)

PLS Отпечатанное письмо с автографом (Printed Letter Signed)

REPT Переиздание (Reprint)

TDS Машинописный документ с автографом (Typed Document Signed)

TLS Машинописное письмо с автографом (Typed Letter Signed)

TTrL Набранная копия письма (Typed Transcript Letter)

Местонахождение документа

AEA Архивы Альберта Эйнштейна, Еврейский университет в Иерусалиме (Albert Einstein Archives)

CPT Архивы Калифорнийского института технологии в Пасадене, штат Калифорния (Archives of California Institute of Technology, Pasadena, California)

DkKoNBA Архив Нильса Бора в Копенгагене

EPPA Архивы проекта «Документы Эйнштейна» Калифорнийского института технологии в Пасадене, штат Калифорния (Einstein Papers Project Archives, California Institute of Technology, Pasadena, California)

Es-BaACA Архивы Королевской академии наук и искусств Барселоны

GyBAr (B) Государственный архив Германии (Deutsches Bundesarchiv) в Берлине

GyBPAAA Политический архив Министерства внутренних дел Германии (Politisches Archiv des Auswärtigen Amtes) в Берлине.

GyBSA Тайный государственный архив, Культурное наследие Пруссии (Geheimes Staatsarchiv, Preußischer Kulturbesitz) в Берлине (Далем)

IsJCZA Центральные сионистские архивы (Central Zionist Archives) в Иерусалиме

IsReWW Архивы Хаима Вейцмана, Институт имени Вейцмана в Реховоте, Израиль (Yad Chaim Weizmann (Weizmann Archives), Weizmann Institute, Rehovoth, Israel)

JSeTU Библиотека университета Тохоку в Сендае (Tohoku University Library, Sendai), Япония

JTDRO Дипломатические архивы министерства иностранных дел (Diplomatic Record Office), Токио

JTJA Японская академия, Токио

NjP-L Библиотека Принстонского университета, Принстон, штат Нью-Джерси

NNLBI Институт имени Лео Бека, Нью-Йорк (Leo Baeck Institute)

NNPM Библиотека Пирпонта Моргана (The Pierpont Morgan Library), Нью-Йорк

SSVA Шведская королевская академия наук, Стокгольм

SzZuETH Швейцарская высшая техническая школа Цюриха (Eidgenössische Technische Hochschule, ETH), Цюрих

SzZuZB Центральная библиотека (Zentralbibliothek), Цюрих

Примечания

Историческая справка

Общие описания этого путешествия в Восточную Азию, Палестину и Испанию см. Grundmann 2004, 223–250; Eisinger 2011, 21–71; а также Calaprice et al. 2015, 111–115.

См. «Путевой дневник. Япония, Палестина, Испания, 6 октября 1922 – 12 марта 1923 года» [CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 379, 532–588].

См. Sugimoto 2001b, 12–133; Rosenkranz 1999; Einstein’s Travel Diary for Spain, 1923 в Glick 1988, 325–326; а также Nathan and Norden 1975, 75–76.

О поездке Эйнштейна в Соединенные Штаты весной 1921 года см. CPAE 2009, Vol. 12, Introduction, xxviii – xxxviii.

См. South American Travel Diary Argentina, Uruguay, Brazil, 5 марта – 11 мая 1925 года [CPAE 2015, Vol. 14, Doc. 455, 688–708]; Amerika-Reise 1930, 30 ноября 1930 – 15 июня 1931 года [AEA, 29 134]; Travel diary for USA, 3 декабря 1931 – 4 февраля 1932 года [AEA, 29 136]; Reise nach Pasadena XII 1932, 10 декабря 1932 – 18 декабря 1932 года [AEA, 29 138]; Travel Diary for Pasadena, 28 января 1933 – 16 февраля 1933 года [AEA, 29 143].

См. Calculations on Back Pages of Travel Diary, около 9–22 января 1923 года [CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 418, 670–694].

Косвенное свидетельство тому можно найти в письме, которое Эйнштейн написал во время своего путешествия по Южной Америке. 15 апреля 1925 года он пишет домой из Буэнос-Айреса: «Какие у меня были приключения! Вы почитаете об этом в моем дневнике». (См. письмо Эйнштейна Эльзе и Марго Эйнштейн от 15 апреля 1925 года [CPAE 2012, Vol. 14, Doc. 474].)

См. Sayen 1985, 72.

См. Bailey 1985, 348–351.

См. Note for the files, 3 марта 1980 года [AEA, Helen Dukas Papers, Heineman Foundation file].

См. Джеймс Х. Хайнеман – Отто Натану, 20 октября 1980 года [AEA, Helen Dukas Papers, Heineman Foundation file].

См. Charles Hamilton Galleries Inc., Certification от 8 июля 1981 года и неозаглавленный оценочный документ Джона Ф. Флеминга от 8 июля 1981 года [AEA, Helen Dukas Papers, Heineman Foundation file].

См. Отто Натан – Джеймсу Х. Хайнеману, 15 августа 1981 года, и Джеймс Х. Хайнеман – Отто Натану, 20 августа 1981 года [AEA, Helen Dukas Papers, Heineman Foundation file].

О различных факторах см. Grundmann 2004, 180–183.

См. CPAE 2009, Vol. 12, Introduction, xxviii – xxxviii.

Он прочитал курс лекций в Цюрихском университете в январе – феврале 1919 года; курс лекций в Осло и лекцию по теории относительности в Техническом университете Копенгагена в июне 1920-го; прочитал вступительную лекцию в университете Лейдена в октябре 1920 года; выступил с лекциями в пражском театре «Урания» и в Венском университете в январе 1921 года (см. CPAE 2004, Vol. 9, Календарь, запись от 20 января 1919 года; CPAE 2006, Vol. 10, Календарь, записи от 15, 17, 18 июня 1920 года и 27 октября 1920 года, а также CPAE 2009, Vol. 12, Календарь, записи от 7, 8, 10, 11 и 13 января 1921 года).

В июне 1921 года в университете Манчестера он выступил с обращением к еврейским студентам о Еврейском университете (см. CPAE 2009, Vol. 12, Календарь, запись от 9 июня 1921 года).

См. CPAE 2012, Vol. 13, Хронология, записи от 3 и 5–7 апреля 1922 года.

См. Kagawa 1920.

См. Санэхико Ямамото, Fifteen Years of Kaizo, Kaizo, апрель 1934 года; и Kaneko 2005, 13.

См. Джун Ишивара, Preface в Ishiwara 1923.

См. Yokozeki 1956.

См. Джун Ишивара – Эйнштейну, 24 сентября 1921 года [CPAE 2009, Vol. 12, Doc. 244].

См. Кошин Морубусе (Koshin Morubuse) – Эйнштейну, до 27 сентября 1921 года [CPAE 2009, Vol. 12, Doc. 245].

См. Эйнштейн – Эльзе Эйнштейн, 8 января 1921 года [CPAE 2009, Vol. 12, Doc. 12].

См. Эйнштейн – Илзе Эйнштейн, 9 ноября 1921 года [CPAE 2009, Vol. 12, Doc. 292].

См. Эйнштейн – Джуну Ишиваре, 6 декабря 1921 года [CPAE 2009, Vol. 12, Doc. 312].

См. Санэхико Ямамото – Эйнштейну, 15 января 1922 года [CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 21].

См. Эйнштейн – Паулю Эренфесту, 15 марта 1922 года [CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 87].

См. Эйнштейн – Джуну Ишиваре, 27 марта 1922 года [CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 118].

См. Санэхико Ямамото – Эйнштейну, между 12 июля и 8 августа 1922 года [CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 283].

См. Узуми Дои – Эйнштейну, 27 мая 1922 года [CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 206].

См. Эйнштейн – Кошину Морубусе, 27 сентября 1921 года [CPAE 2009, Vol. 12, Doc. 246].

См. Текст 4 в Дополнительных материалах.

См. W.S. Ting, Посольство Китая, Копенгаген – Эйнштейну, 11 сентября 1920 [CPAE 2006, Vol. 10, календарная запись, 11 сентября 1920]

См. Чу Чиа-хуа – Эйнштейну, 21 марта 1922 года [CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 101].

См. Эйнштейн – Чу Чиа-хуа, 25 марта 1922 года [CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 111].

См. Ченджу Вей – Эйнштейну, 8 апреля 1922 года [CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 135].

См. Эйнштейн – Ченджу Вею, 3 мая 1922 года [CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 177].

См. Ченджу Вей – Эйнштейну, 22 июля 1922 года [CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 305].

О поездке в Палестину, см. Rosenkranz 2011, 139–180.

См. Хаим Вейцман – Эйнштейну, 7 октября 1921 года [CPAE 2009, Vol. 12, Doc. 259].

Приглашение было письменным, но теперь в архивах отсутствует. О его существовании см. Артур Руппин – исполнительному комитету сионистской организации, 16 октября 1922 года [IsJCZA, A126/542]. О записях Блюменфельда 12 октября 1922 года, см. текст 2 в Дополнительных материалах.

Эйнштейн должен был приехать в Батавию (остров Ява), чтобы выразить свою признательность участникам совместной голландско-немецкой экспедиции, которая наблюдала там за солнечным затмением в одном из опытов, доказывающих истинность его теорий (см. Эйнштейн – Паулю Эренфесту, 18 мая 1922 года [CPAE 2009, Vol. 12, Doc. 193].

Cм. Текст 2 в Дополнительных материалах.

См. Prof. Einstein besucht Palästina, Zionistische Korrespondenz, 6 октября 1922 года; а также Einstein to visit Palestine, Latest News and Wires through Jewish Correspondence Bureau News and Telegraphic Agency, 10 октября 1922 года.

См. Вейцман – Эйнштейну, 6 октября 1922 года [CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 380]; Илза Эйнштейн – Вейцману, 20 октября 1922 года [CPAE 2012, Vol. 13, Abs. 435]; и Wasserstein 1977, Introduction, note 15.

О проблематичных вопросах, которые возникли вокруг путешествия Эйнштейна по Соединенным Штатам, см. CPAE 2009, Vol. 12, Introduction, xxxiv.

Соломон Гинзберг, у которого Эйнштейн остановился во время поездки в Америку.

На самом деле ее звали Роза Гинзберг, она была женой Соломона Гинзберга.

См. Артур Руппин – исполнительному комитету сионистской организации, Иерусалим, 16 октября 1922 года [IsReWW].

См. Артур Руппин – Хаиму Вейцману, 16 октября 1922 года [IsReWW].

См. Эйнштейн – Фрицу Габеру, 6 октября 1920 [CPAE 2006, Vol. 10, Doc. 162].

См. Хулио Рей Пастор (Julio Rey Pastor) – Эйнштейну, 22 апреля 1920 [CPAE 2004, Vol. 9, Doc. 391]; CPAE 2004, Vol. 9, Календарь, запись от 28 апреля 1920 и CPAE 2009, Vol. 12, Календарь, запись от 1 июля 1921 года.

См. Эйнштейн – Генриху Цангеру, 18 июня 1922 года [CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 241].

Подробнее об убийстве Ратенау см. Sabrow 1994a и Sabrow 1999.

См. Sabrow 1994b 157–169.

См. Эйнштейн – Матильде Ратенау, после 24 июня 1922 года [CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 245].

См. «В память Вальтера Ратенау», август 1922 года [CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 317].

См. Милева Эйнштейн-Марич – Эйнштейну, после 24 июня 1922 года [CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 248].

Фридрих Штернталь (Friedrich Sternthal) – Эйнштейну, 28 июня 1922 года [CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 253].

Герман Аншютц-Кемпфе – Эйнштейну, 25 июня 1922 года [CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 250].

Эйнштейн – Герману Аншютц-Кемпфе, 1 июля 1922 года [CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 257].

Эйнштейн уже говорил о своем желании жить на природе и уехать из Берлина, в котором он чувствовал себя «нервозно» (см. Эйнштейн – Эльзе Эйнштейн, 14 сентября 1920 года [CPAE 2006, Vol. 10, Doc. 149]). Однако в том же месяце он уверял своего ближайшего политического поверенного, Конрада Гениша, что «Берлин – это место, с которым я теснейшим образом связан личными и рабочими связями». Поэтому он оставит Берлин только в случае, если «внешние обстоятельства вынудят его это сделать» (см. Эйнштейн – Конраду Генишу, 8 сентября 1920 года [CPAE 2006, Vol. 10, Doc. 137]).

Эйнштейн – Марии Склодовской-Кюри, 11 июля 1922 года [CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 275].

Эйнштейн – Максу фон Лауэ, 12 июля 1922 года [CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 278].

Эйнштейн – Герману Аншютц-Кемпфе, 12 июля 1922 года [CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 276].

Постскриптум Эльзы, Эйнштейн – Герману Аншютц-Кемпфе, 16 июля 1922 года [CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 292].

Эйнштейн – Максу Планку, 6 июля 1922 года [CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 266].

См. Хуго Бергман – Эйнштейну, 22 октября 1919 [CPAE 2004, Vol. 9, Doc. 147].

См. Bergman 1919, 4–5. Эта статья была опубликована на иврите. Однако вполне возможно, что она также была опубликована по-немецки в это же время.

См. Эйнштейн – Паулю Эпштейну, 5 октября 1919 [CPAE 2004, Vol. 9, Doc. 122].

См. текст дневника в настоящем издании, запись 13 октября 1922 года.

Ibid, запись 14 октября 1922 года.

О «будто бы неподкупном, самобытном Востоке» в работах Карла Мая, см. Krobb 2014, 14.

См. текст дневника в настоящем издании, запись 1 февраля 1923 года.

Ibid, запись 28 октября 1922 года. Эйнштейн не различал индийцев и сингалов среди обитателей Коломбо.

Ibid, запись 19 января 1923 года.

Эйнштейн – Паулю Эренфесту, 22 марта 1919 года [CPAE 2004, Vol. 9, Doc. 10].

Эйнштейн – Эмилю Зюрхеру, 15 апреля 1919 года [CPAE 2004, Vol. 9, Doc. 23].

См. Эйнштейн – Генриху Цангеру 24 декабря 1919 года [CPAE 2004, Vol. 9, Doc. 233].

См. текст дневника в настоящем издании, запись 2 ноября 1922 года.

Ibid, запись 3 ноября 1922 года.

Ibid, запись 10 ноября 1922 года.

Ibid.

Ibid, запись 14 ноября 1922 года.

Ibid, запись 1 января 1923 года.

См. Clifford 2001, 133–134.

Ibid.

Ibid. 132.

См. Эйнштейн – Максимилиану Пфистеру 28 августа 1922 года [CPAE 2012, Vol.13, Doc.331].

О запланированном лекционном турне по Китаю и визитах Эйнштейна в Шанхай, см. Hu 2005, 66–79.

См. Юаньпэй Цай – Эйнштейну, 8 декабря 1922 года [CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 392].

См. Эйнштейн – Юаньпэю Цаю, 22 декабря 1922 года [CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 403].

См. Эйнштейн – Морису Соловину, 18 марта 1909 года [CPAE 1993, Vol. 5, Doc. 142].

См. Эйнштейн – Якобу Лаубу, 4 ноября 1910 года [CPAE 1993, Vol. 5, Doc. 231].

См. Эйнштейн – Аяо Куваки, 28 декабря 1920 года [CPAE 2006, Vol. 10, Doc. 246].

См. Эйнштейн – Илзе Эйнштейн, 9 ноября 1921 года [CPAE 2009, Vol. 12, Doc. 292].

См. Эйнштейн – Эльзе Эйнштейн, 20 ноября 1921 года [CPAE 2009, Vol. 12, Doc. 303].

См. Lambourne 2005, 174.

См. Hashimoto 2005, 104.

См. Kaneko 1984, 51–52.

См. Текст 4 в Дополнительных материалах.

См. Jansen 1989, 147–148.

См. Kaneko 1987, 354 и Bellab 1972, 109.

Мм. Gordon 2003, 161–180.

О поездке в Японию см. Ezawa 2005; Jansen 1989; Kaneko 1981, 1984, 1987 и 2005; Nisio 1979; Okamoto 1981; Sugimoto 2001a, 2001b.

См. текст дневника в настоящем издании, запись 8 октября 1922 года.

Ibid, запись 10 октября 1922 года.

Ibid, запись 31 октября 1922 года.

Ibid, запись 31 октября и 3 ноября 1922 года.

Ibid, запись 17–18 ноября 1922 года.

Ibid, запись 5 декабря 1922 года.

Ibid.

Ibid, запись 7 декабря 1922 года.

Ibid, запись 10 декабря 1922 года.

См. Текст 6 в Дополнительных материалах.

См. Текст 4 в Дополнительных материалах.

См. Kolland and Asquitb 1997, 1–2 и Craig 2014, 3.

Ibid, 5.

Ibid, 6.

Cм. текст дневника в настоящем издании, запись 25 ноября 1922 года.

Cм. Текст 4 в Дополнительных материалах.

Cм. Текст 11 в Дополнительных материалах.

Cм. Hashimoto 2005, 121.

Cм. текст дневника в настоящем издании, запись 24 ноября 1922 года.

Ibid, запись 25 ноября 1922 года.

Cм. Текст 4 в Дополнительных материалах.

Ibid.

Cм. Hashimoto 2005, 118.

Cм. Johnson 1993, 138.

Cм. Neumann and Neumann 2003, 187.

Cм. Вильгельм Зольф – Министерству иностранных дел Германии, 3 января 1923 года (GyBPAAA/R64882).

Cм. Текст 7 в Дополнительных материалах.

О ишуве в этот период см. Eliav 1976, Lissak 1993, Malamat et al. 1969, 272–288, и Porat and Shavit 1982.

Cм. Yapp 2003, 214, 217.

Cм. Kaiser 1992, 261–262, 265.

Cм. Metzler and Wildt 2012, 189 и Saposnik 2006, 1106, 1111–1112.

Cм. текст дневника в настоящем издании, запись 2 февраля 1923 года.

Ibid, запись 3 февраля 1923 года.

См., например, Friedman 1977.

Cм. Kaiser 1992, 271.

Cм. текст дневника в настоящем издании, запись 4 февраля 1923 года.

Cм. Текст 17 в Дополнительных материалах.

На эту тему см., например, Goldstein 1980.

Cм. «Заметки в Палестине» [CPAE 2012, Vol. 13, Appendix G].

Cм. текст дневника в настоящем издании, запись 12 февраля 1923 года.

Cм. Текст 17 в Дополнительных материалах.

Cм. Эйнштейн – Морису Соловину, [20 мая] 1923 года [CPAE 2015, Vol. 14, Doc. 34].

Cм. Rosenkranz 2011, 84.

Cм. Текст 17 в Дополнительных материалах и Эйнштейн – Морису Соловину, [20 мая] 1923 [CPAE 2015, Vol. 14, Doc. 34].

Cм. Ben-Arieh 1989.

Ibid.

Cм. текст дневника в настоящем издании, запись 12 февраля 1923 года.

Ibid, запись 3 февраля 1923 года.

Cм. Эйнштейн – Илзе Эйнштейн, 7 октября 1920 года и Илза Эйнштейн – Эйнштейну, 10 октября 1920 года [CPAE 2006, Vol. 10, Doc. 165 и 173].

О поездке Эйнштейна в Испанию см. Glick 1988, Roca Rossell 2005, Sánchez Ron and Romero de Pablos 2005, и Turrión Berges 2005.

Хотя испанская пресса содержит массу реплик Эйнштейна, которые он якобы произнес во время своего трехнедельного пребывания в Испании, методология настоящего издания не позволяет нам признать то, что содержится в этих репортажах, высказываниями, действительно сделанными Эйнштейном.

Cм. текст дневника в настоящем издании, запись 5 марта 1923 года.

Ibid, запись 7 марта 1923 года.

Ibid, запись 8 марта 1923 года.

Ibid, запись 22–28 февраля 1923 года.

Ibid, запись 6 и 9 марта 1923 года.

Cм. Эйнштейн – Паулю Эренфесту, 22 марта 1919 года [CPAE 2004, Vol. 9, Doc. 10].

Cм. текст дневника в настоящем издании, запись 14 ноября 1923 года.

Ibid, запись 1 января 1923 года.

Ibid, запись 28 октября 1922 года.

Cм. Poiger 2005,121.

Cм. Fuhrmann 2011, 126.

Cм. текст дневника в настоящем издании, запись 10 ноября 1922 года.

Cм. Root 2013, 184.

Cм. текст дневника в настоящем издании, запись 19 января 1923 года.

Ibid, запись 2 февраля 1923 года.

О таком исследовании см. Wiemann 1995, 99; о цитате см. Germana 2010, 81.

Cм. Wilke 2011, 291.

Cм. Pratt 1992, 4.

Cм. Sachs 2003, 117.

Cм. Lubrich 2004, 34, 37.

Cм. Said 1978, 3.

Некоторые примеры дискуссий о теориях Сайда см. в Dirlik 1996, Foster 1982, Lary 2006, и Marchand 2001.

Cм. Foster 1982,21; Jackson 1992, 247; Lary 2006, 3; Mudimbe-Boyi 1992, 31; и Wiemann 1995, 99–102.

Cм. Wiemann 1995, 100.

Cм. Saposnik 2006, 1107–1108.

Cм. Aschheim 1982, 187.

Cм. Saposnik 2006, 1109.

Ibid. 1111.

Cм. Winteler-Einstein 1924, 25–26.

Cм. Эйнштейн – Эльзе Эйнштейн, 7 августа 1917 года [CPAE 2006, Vol. 8, Doc. 369b, in Vol. 10] и Эйнштейн – Генриху Цангеру, 8 августа 1917 года [CPAE 2006, Vol. 8, Doc. 370a in Vol.10].

Cм. Эйнштейн – Луизе Карр-Крузи, 6 мая 1919 года [CPAE 2004, Vol. 9, Doc. 35a, in Vol. 13].

Cм. текст дневника в настоящем издании, записи 10 октября и 2 ноября 1922 года, а также 3 и 15 февраля 1923 года.

Ibid, запись 6 октября 1922 года.

Cм. Kaplan 1997, 22.

Cм. текст дневника в настоящем издании, запись 14 ноября 1922 года.

Ibid, запись 19 января 1923 года.

Cм. Kaplan 1997, 6.

Выражение появилось в 1975 году, автор – театральный критик Лаура Малви (см. Kaplan 1997, 22).

см. текст дневника в настоящем издании, запись 31 декабря 1922 года.

Ibid, запись 14 января 1923 года.

Ibid, запись 19 января 1923 года.

Ibid, запись 4 февраля 1923 года.

Ibid, запись 14 февраля 1923 года.

Cм. Pratt 1992, 7.

Фраза заимствована у афро-американского социолога и борца за гражданские права, У. Э. Б. Дюбуа (см. Kaplan 1997, 8–10).

Cм. Mudimbe-Boyi 1992, 28.

Cм. Seth and Knox 2006, 4–5, 214.

Ibid. 6.

Cм. Mudimbe-Boyi 1992, 27.

Cм. Pratt 1985, 139.

Cм. Kretschmer 1921.

Cм. Leerssen 2000, 280–284.

Cм. Rosenkranz 2011, 261–262.

Cм. Doron 1980, 390–391.

Cм. Weiss 2006, 51.

Cм. Doron 1980, 391 и Lipphardt 2016, 112.

Cм. Weiss 2006, 51–52.

Cм. Weiss 2006, 58 и Gelber 2000, 126.

Cм. Doron 1980, 392, и Niewyk 2001, 105–107

Cм. Doron 1980, 398, запись 26.

Cм. Falk 2006, 140–141.

Cм. Doron 1980, 404, и Hambrock 2003, 52.

См. Doron 1980, 412.

Cм. ibid., 412 и Niewyk 2001, 130.

Cм. Niewyk 2001, 130. см. также Doron 1980, 422, и Gelber 2000, 125–126.

См. Niewyk 2001, 131.

Cм. Miles and Brown 2003, 10.

Ibid, 85.

Cм. Miles 1982, 157, процитировано в Miles and Brown 2003, 100.

Cм. Miles and Brown 2003, 103.

Ibid, 104.

Cм. On the Questionnaire Concerning the Right of National Self-Determination, июль 1917 – не позднее 10 марта 1918 года [CPAE 2002, Vol. 6, Doc. 45a, in Vol. 7].

Cм. Assimilation and Anti-Semitism, 3 апреля 1920 года [CPAE2002, Vol. 7, Doc. 34].

Cм. Эйнштейн – Центральной ассоциации немецких граждан иудейского вероисповедания, 5 апреля 1920 года [CPAE 2004, Vol. 9, Doc. 368].

См. Эйнштейн – Эмилю Старкенштейну, 14 июля 1921 года [CPAE 2009, Vol.12, Doc. 181].

О его встрече с еврейской общиной в Америке весной 1921 года см. CPAE 2009, Vol. 12, Introduction, pp. xxxi – xxxiv.

См. текст дневника в настоящем издании, запись от 10 ноября 1922 года.

Ibid, запись 3 февраля 1923 года.

См. Эйнштейн – [Полю Натану], 3 апреля 1920 года [CPAE 2004, Vol. 9, Doc. 306].

См. набросок И. Окамото.

Вопрос о том, выражали ли в частных документах другие немецкие евреи и представители сионистской интеллигенции утверждения о более низком положении остальных народов, кажется, не был до сегодняшнего дня исследован историками. Подобное исследование выходит за рамки данного вступления.

Cм. Miles and Brown 2003, 104.

Cм. Youngs 2013, 102.

Cм. Confino 2003, 326.

Cм. Koshar 1998, 325–326.

Cм. Clifford 2001, 129.

См. Selwyn 1996, c. 21.

См. Nünning 2008, c. 16.

См. Walton 2009, c. 117.

См. Keitz 1993, c. 187.

См. текст дневника, записи от 9–10 октября 1922 года.

См. Mansfield 2006–2007, cc. 706–707, 711.

См. Kisch 1938, cc. 29–31.

Личный разговор с Барбарой Волфф, AEA, 25 февраля 2008.

См., например, Rosenkranz 2011, c. 84.

См. Jokinen and Veijola 1997.

См. текст дневника, запись от 6 октября 1922 года.

Ibid., запись от 2 ноября 1922 года.

Ibid., запись от 7 декабря 1922 года.

Ibid., запись от 11 декабря 1922 года.

В дневнике Эйнштейн приводил имя Эльзы в разной орфографии.

Ibid., запись от 15 февраля 1923 года.

Ibid., запись от 18 ноября 1922 года.

Ibid., запись от 29 ноября 1922 года.

Ibid., запись от 25 декабря 1922 года.

Ibid., запись от 7 февраля 1923 года.

Ibid., запись от 7 марта 1923 года.

См. текст 13 в Дополнительных текстах.

См. текст 6 в Дополнительных текстах.

См. Einstein 1923b.

См. текст 14 в Дополнительных текстах.

См. Кристофер Оривиллиус – Эйнштейну, 10 ноября 1922 года [CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 384]. Опредложениях вручить премию Эйнштейну в прежние годы см., например, Friedman 2001, cc. 133–138.

См. Сванте Аррениус – Эйнштейну, 17 сентября 1922 года или раньше [CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 359].

См. Макс фон Лауэ – Эйнштейну, 18 сентября 1922 года [CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 363].

См. Эйнштейн – Сванте Аррениусу, 20 сентября 1922 года [CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 365].

См. Grundmann 2004, cc. 180–182.

См. Renn 2013, c. 2577.

См. Эйнштейн – Фрицу Габеру, 6 октября 1920 года [CPAE 2006, Vol. 10, Doc. 162].

См. CPAE 2009, т. 12, Введение, cc. xxxii и Календарь, запись от 9 июня 1921 года.

Исследования о том, как теория относительности была принята в разных странах, cм. Glick 1987.

См. Hu 2007, cc. 541–542.

См. Kaneko 1987, c. 363.

Ibid., cc. 353–354.

См. Glick 1987, c. 392.

Ibid., c. 362.

Ibid., c. 363.

Ibid., c. 354.

Ibid., cc. 372–374.

См. текст дневника, запись 151 и Предисловие к японскому изданию Biologie des Krieges Георга Николаи, 10 декабря 1922 года [CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 394, запись 3].

См. текст 15 в Дополнительных текстах, запись 66.

См., например, его комментарий в ответ на политическое воззвание, в котором он выразил протест против «бессмысленного обострения противоречий, которые сами по себе необходимы и продуктивны» (cм. Эйнштейн – Международной рабочей помощи, 28 февраля 1926, CPAE 2018, Vol. 15, Doc. 206]).

См. текст 15 в Дополнительных текстах.

См. Glick 1987, c. 353.

См. Вильгельм Зольф – Министерству иностранных дел Германии, 3 января 1923 года [GyBSA, I. HA, Rep. 76 Vc, Sekt. 1, Tit. 11, Teil 5c, Nr. 55, Bl. 157–158], and Neumann and Neumann 2003, c. 187.

См. статью Prof. Einstein’s lecture on Mt. Scopus и статью без заголовка Аарона Чернявского, Ha’aretz, 11 февраля 1923 года; и статью The Einstein Theory, The Palestine Weekly, 9 февраля 1923 года, cc. 83–84.

См. Berkowitz 2012, c. 223.

См. статью The reception for Prof. Einstein at the Lemel School, Do’ar Hayom, 8 февраля 1923 года; статью The Opening of the Hebrew College, Do’ar Hayom, 9 февраля 1923 года; и статью Prof. Einstein’s lecture on Mt. Scopus, Ha’aretz, 11 февраля 1923 года.

См. Хаим Вейцман – Эйнштейну, 4 февраля 1923 года [CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 427].

См. статью Prof. Einstein’s lecture on Mt. Scopus, Ha’aretz, 11 февраля 1923 года; статью Einstein in Eretz Yisrael, Aspeklarya No. 12, 1 февраля 1923 года, c. 5; статью без заголовка, Do’ar Hayom, 9 февраля 1923 года.

См. иллюстрацию на вклейке – открытку с пароходом.

См. Glick 1987, cc. 231–234, 243–244.

Ibid., cc. 252–258, 395; и Renn 2013, cc. 2583–2585.

См. Glick 1987, c. 393.

См. Renn 2013, c. 2581.

См. Glick 1988, c. 70.

См. Renn 2013, c. 2583.

См. Patiniotis and Gavroglu 2012, c. 1.

См. Pratt 1992, c. 6.

См. текст дневника, запись от 10 октября 1922 года.

Здесь некоторые свидетельства биологичеких воззрений Эйнштейна и его взглядов на генетику. В 1917 году Эйнштейн выражал сожаления по поводу того, что стал отцом детей своей первой жены Милевы Марич, «уступавшей ему физически и морально». Однако в то же время он признавал, что его собственной семье не доставало первоклассной родословной. В марте 1917 года он озвучил возможность прибегнуть к «спартанским методам», противодействуя предположительной генетической ущербности его сына Эдуарда. Год спустя он высказался о разнице между «ценными людьми» (то есть наделенными выдающимся интеллектом) и теми, кто был менее ценен (то есть «средние люди, лишенные воображения») и, следовательно, лучше подходил для военной потребы. Еще одно суждение о том, чьи жизни он считал ценными, а чьи – нет, мы находим в манере Эйнштейна высказываться о младшем сыне его близкого друга Пауля Эренфеста, Василии, которому поставили диагноз «синдром Дауна». Он согласился с планом «сдать ребенка опекунам» и добавил, что «ценными людьми нельзя жертвовать ради безнадежных случаев» (cм. Эйнштейн – Генриху Цангеру, 16 февраля 1917 года [CPAE 2006, Vol. 8, 299a, Vol. 10]; Эйнштейн – Генриху Варбургу, 23 марта 1918 года [CPAE 1998, Vol. 8, Doc. 491]; и Эйнштейн – Паулю Эренфесту, после 22 августа 1922 года [CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 329]).

См. Yamamoto 1934.

См. – Милеве Марич, 14(?) августа 1900 года [CPAE 1987, Vol. 1, Doc. 72].

См. Isaacson 2008, c. 289.

О пределах гуманизма Эйнштейна cм. Rosenkranz 2011, cc. 266–267.

Путевой дневник

AD (NNPM, MA 3951). [AEA, 29 129] Опубликован как «Путевой дневник. Япония, Палестина, Испания, 6 октября 1922 года – 12 марта 1923 года» в CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 379, 532–588. Отрывки опубликованы в Nathan and Norden 1975, 75–76; «Путевой дневник Эйнштейна в Испании, 1923» в Glick 1988, 325–326; Rosenkranz 1999; Sugimoto 2001b, 12–133. Данный документ представляет собой часть тетради размером 227 × 175 мм и состоит из 182 линованных страниц. Тетрадь включает в себя 81 страницу дневниковых записей, затем 82 пустые линованные страницы, затем вычисления – 19 линованных и 1 нелинованная страница (см. CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 418). Эти вычисления были написаны с обратной стороны документа (то есть с обратной стороны дневника) и расположены «вниз головой» по отношению к собственно дневниковым записям. Страницы в тетради были пронумерованы библиотекой (NNPM). На обратной строне форзаца секретарь Эйнштейна Хелен Дукас написала: «Reise nach Japan Palestine Spanien 6. Oktober 1922 – 12.3.23» («Путешествие в Японию Палестину Испанию 6 октября 1922 года – 12 марта 1923 года») Дневниковые записи занимают страницы i–4iv. Страница 39v пуста. Записи сделаны чернилами, кроме страниц i,5v и 6, которые целиком написаны карандашом, а также страниц iv, 2v, 3, 3v, 4v и 5, которые частично написаны карандашом. В этом переводе зачеркивания в тексте, которые показались нам важными, даны в угловых скобках.

Мишель Бессо (1873–1942) – инженер швейцарско-итальянского происхождения, близкий друг Эйнштейна. Работал в Швейцарском патентном бюро в Берне, читал лекции о патентном законодательстве в Цюрихском политехническом институте.

Люсьен Шаван (1868–1942) – друг Эйнштейна швейцарско-французского происхождения, электрик на пенсии, проживал в Берне. Эйнштейн покинул Берлин 3 октября и навестил своих сыновей в Цюрихе 3–4 октября (см. письмо Эдгара Мейера Паулю Эпштейну, 4 октября 1922 года [CPT, Paul Epstein Collection, folder 5.60]).

Эльза Эйнштейн (1876–1936) была второй женой Эйнштейна.

Судно Kitano Maru находилось в собственности судоходной компании Nippon Yusen Kaisha. Оно было построено в 1909 году и плавало по маршруту Антверпен – Иокогама. В 1942 году судно затонуло, подорвавшись на японской мине в заливе Лингаен (Филиппины).

Возможно, это был Хаяри Мияке (1866–1945), профессор хирургии японского Императорского университета Кюсю. Так как Мияке был небольшого роста, Эйнштейн, возможно, поначалу неправильно определил его возраст. Был в Европе как представитель правительства Японии для ознакомления с медицинскими учреждениями и хирургическим оснащением. Он также собирал подписи европейских хирургов для петиции в Международную Ассоциацию хирургов против бойкота стран бывшего альянса «оси». Врачом из Мюнхена может быть Эрнст Фердинанд Зауэрбрух (Sauerbruch) (1875–1951), профессор медицины в Мюнхенском университете, который Мияке посетил, находясь в Европе. Однако, в противоположность рассказу Эйнштейна о выдворении Мияке, есть свидетельства, что Зауэрбрух в числе многих немецких хирургов пришел проводить Мияке в Марселе и даже представил его Эйнштейну (см. Hiki 2009, 13).

Хаяри Мияке изучал медицину в университете Бреслау.

Kretschmer 1921.

Bergson 1922. (Бергсон, «Длительность и одновременность». – П., 1923 г. – Прим. пер.)

В геометрии Римана не требуется сохранять направление вектора, если вектор перемещается по замкнутой кривой. В унифицированной полевой теории гравитации и электромагнетизма Германна Вейля электромагнитное калибровочное поле присутствует в геометрии, когда запрашивается местная конформная инвариантность линейного элемента ds. И, следовательно, сохранять величину вектора, когда он параллельно перемещен по замкнутой кривой, также больше не требуется (см. Weyl 1918).

Маленький остров у северного побережья Сицилии в Тирренском море. На нем находится один из трех действующих вулканов в Италии.

Пауль Оппенгейм (1885–1977) был химиком немецко-еврейского происхождения, работал в компании N. M. Oppenheim Nachfolger.

Виконт Кукудзиро Исии (1866–1945) – японский посол во Франции и представитель Японии в Лиге Наций.

Через Суэцкий канал.

Вероятно, Большое Горькое озеро – соленое озеро между северной и южной частями Суэцкого канала.

Одна из гор Швейцарского плато в окрестностях Цюриха.

В меморандуме Хаяри Мияке упомянул, что Эйнштейн опасался рака прямой кишки. Однако Мияке успокоил Эйнштейна, сказав, что это не так (см. Kaneko 1981, Vol.I, 178).

Мыс Гвардафуй на полуострове Сомали.

Хаяри Мияке.

Возможно, Келания Раджа Маха Вихара, известный буддистский храм в окрестностях Коломбо.

Возможно, район Петтах (Pettah) в Коломбо.

Император Ёсихито (1879–1926), который правил в период Тайсё с 1912 по 1926 год. Сохранилось меню этого банкета в честь императора (см. вклейку [AEA, 36 454]).

«Банзай» – традиционное японское пожелание долголетия. Японский национальный гимн – Kimigayo («Правление Императора»).

Это была декламация дзёрури (joruri) или гидаю (gidayu) – традиционного драматического сказания, которое поется под аккомпанемент струнного инструмента сямисен[4] (samisen).

Син (Нобору) Сакума (1893–1987) – третий секретарь в японском посольстве в Берлине. Он организовал встречу в Берлине между Эйнштейном и Кошином Морубусе, европейским корреспондентом журнала Kaizo, в сентябре 1921 года (см. см. Kaneko 1981, Vol. I, 63).

Альфред Монтор (1878–1950), торговец бриллиантами; Анна Монтор (1886–1945); Макс Монтор (1872–1934). О приезде Эйнштейна см. The Straits Times, 3 ноября 1922 года.

Хаим Вейцман (1874–1952) был президентом Всемирной сионистской организации в Лондоне. Он телеграфировал в Сионистское общество Сингапура в середине октября с просьбой организовать прием для супругов Эйнштейн в Сингапуре, на котором нужно было собрать средства для Еврейского университета. Вейцман попросил, чтобы Эйнштейну телеграфировали об этом приеме по его приезде в Коломбо (см. Хаим Вейцман – Сионистскому обществу Сингапура, 12 октября 1922 года [IsReWW], и Хаим Вейцман – Манассии Мейеру, 12 октября 1922 года [IsJCZA, Z4/2685]).

Обращение еврейской общины было написано Д. Китовичем (см. [C. R. Ginsburg], Сионистское общество Сингапура – Израилю Коэну, Сионистская организация, Лондон, 9 ноября 1922 года [IsJCZA, Z4/2685]). Монтор приветствовал Эйнштейна от имени еврейской общины, превозносил его вклад в науку и выразил надежду, что он возглавит Еврейский университет. Речь Эйнштейна вызвала аплодисменты. Полный текст речи Монтора: см. The Straits Times, 3 ноября 1922 года. Текст речи Эйнштейна: см. текст 3 в Дополнительных материалах. Энциклопедия Мейера (Meyer’s Konversations-Lexikon) – название известной немецкой энциклопедии.

Манассия Мейер (1846–1930) был лидером еврейской общины в Сингапуре и выдающимся филантропом. Крез, античный царь Лидии, был знаменит своим сказочным богатством.

Синагога Чезед-Эл (Chesed-El Synagogue) была построена на земле Мейера в 1905 году.

Хендрик Лоренц (1853–1928) был профессором теоретической физики в Лейденском университете.

Мозель Ниссим (Mozelle Nissim). Имеется в виду поговорка «Красота – это старейшая форма аристократии в природе», которая упомянута в Kotzebue 1792, 59.

См. иллюстрацию на вклейке.

Прием начался в 5 часов в Сингапуре по адресу Бель-Вю, Оксли-Райз. На приеме «присутствовали представители всех обществ и вероисповеданий». Собралось около 300 гостей, включая лидеров еврейской общины, а также англиканского епископа (см. The Straits Times, 31 октября и 3 ноября 1922 года, и Israel’s Messenger, 1 декабря 1922 года).

Чарльз Джеймс Фергюсон-Дэйви (1872–1963), англиканский епископ в Сингапуре.

Пресса сообщала, что на банкет, хозяйкой которого была Мозель Ниссим, в особняк Мейера приехало сорок гостей (см. Israel’s Messenger, 1 декабря 1922 года). Гостей развлекал оркестр Браддона (см. The Straits Times, 3 ноября 1922 года).

Английский перевод недостаточно полно передает смысл немецкого текста и юмор с расистским оттенком: negerte lustig drauf los буквально означает «стали весело негрить».

Через неделю после визита Эйнштейна С. Р. Гинзбург, почетный секретарь Сионистского общества, сообщил Сионистской организации в Лондоне, что Мейер пожертвовал на Еврейский университет 500 фунтов стерлингов «отчасти благодаря частной беседе с профессором Эйнштейном, который объяснил, на что пойдут средства, но прежде всего благодаря очаровательному письму, полученному господином Мейером от доктора Вейцмана». Остальные члены еврейской общины пожертвовали 250 фунтов стерлингов. (См. [C. R. Ginsburg], Сионистское общество Сингапура – Израилю Коэну, Сионистская организация, Лондон, 9 ноября 1922 года [IsJCZA, Z4/2685]). Были планы устроить дополнительный сбор средств на обратном пути Эйнштейна из Японии (см. [Израиль Коэн], генеральный секретарь Сионистской организации, Лондон – Давиду Китовичу, 12 декабря 1922 года [IsJCZA, Z4/2685].)

Пик – самое значительное возвышение на острове Гонконг (552 метра).

Как сообщала пресса, как только стало известно о будущем приезде Эйнштейна в Гонконг, начались приготовления к лекции в Еврейском клубе. Однако, приехав, Эйнштейн попросил обойтись без банкетов и лекций. По мнению репортеров, единственной причиной, по которой Эйнштейн не хотел показываться на публике, было то, что его визит совпадал с памятной датой окончания Первой мировой войны. Единственным запланированным событием стала поездка по Рипалс-Бей (см. China Morning Post, 10 ноября 1922 года).

Одного из бизнесменов, вероятно, звали Гобин (см. примечание 195).

Возможно, Отель Рипалс-Бей (Repulse Bay Hotel).

Скорее всего, имеется в виду успешная забастовка китайских рыбаков в начале 1922 года года (см. Butenhoff 1999, 50).

Неформальный прием был устроен в Еврейском клубе (см. Israel’s Messenger, 1 декабря 1922 года).

Гонконгский университет, основан в 1911 году.

Пароход Kitano Maru зашел в шанхайскую гавань Уэйсайд Уорф (Wayside Wharf).

Морикацу Инагаки (Morikatsu Inagaki) (1893–?) был сотрудником издательства «Кайдзося» и генеральным секретарем новоиспеченной Японской ассоциации в Лиге Наций. Санэхико Ямамото, президент «Кайдзося», попросил его сопровождать Эйнштейна в качестве гида и переводчика во время его путешествия по Японии. В его обязанности входило переводить все публичные речи Эйнштейна и его повседневные разговоры, но не научные лекции (см. Ishiwara 1923, «Вступление», 10; Kaneko 1981, Vol. I, 14; Kaneko 1984, 70). Его женой была Тони Инагаки, по происхождению немка.

Фриц Тиль (Fritz Thiel). Сохранилось три отчета, написанных Тилем, о визитах Эйнштейна в Шанхай. После первого визита он проинформировал министерство иностранных дел Германии, что он передал Эйнштейну несколько приглашений из Японии и Малайского архипелага, а также пригласил его на завтрак в своей посольской резиденции. Однако Эйнштейн был «уже настолько занят японцем, присланным с приветствием к нему в Шанхай, что я вынужден был отступить». Тем не менее, Эйнштейн сообщил Тилю, что он не может участвовать ни в каких научных инициативах, если они не согласованы с издательством «Кайдзося», перед которым у него есть контрактные обязательства. Тиль настойчиво убеждал Эйнштейна, что «нельзя пренебрегать» деятельностью немецкого сообщества и ассоциаций, созданных для укрепления немецко-японских связей в науке и культуре, «совсем обойдя их вниманием». Тиль отверг утверждение Эйнштейна, что журнал располагает «всей его личностью». Он предостерег Эйнштейна, что так у него не будет времени ни «на исполнение национального долга», ни для личного отдыха. В ответ Эйнштейн заверил Тиля, что примет к сведению эту точку зрения. Сообщив Тилю, что чувствует себя обязанным принять приглашение посетить Батавию (нынешняя Джакарта), он выразил сомнение, что ответит положительно на приглашение провести серию лекций в Китае. После второго визита, стараясь разогнать слухи, что немецкое сообщество в Шанхае пренебрежительно отнеслось к Эйнштейну в силу антисемитских настроений, Тиль сообщил в министерство иностранных дел Германии, что он пытался договориться с Эйнштейном о лекции в Инженерной школе университета Тунцзи (Tongji University School of Engineering), но не получил ответа. За несколько дней до возвращения Эйнштейна в Шанхай местная немецкая ассоциация получила открытку от Эльзы Эйнштейн, в которой она отклоняла приглашение на прием. Больше того, когда Тиль узнал, что Эйнштейн собирается выступить с лекцией о теории относительности на закрытом собрании еврейской общины, он решил проигнорировать второй визит Эйнштейна в Шанхай (см. Фриц Тиль – Министерству иностранных дел Германии, 13 ноября 1922 года [GyBPAAA/R9208/3508 Deutsche Botschaft China]; Фриц Тиль – Хьюберту Книппингу, 28 ноября 1922 года; Фриц Тиль – Министерству иностранных дел Германии, 6 января 192[3] года [GyBPAAA/R 64677]

Максимилиан Пфистер (Maximilian Pfister) (1874–?) – профессор терапевтической медицины в Немецкой школе медицины Тунцзи в Шанхае; Анна Пфистер-Кенигсбергер (1876–?).

Именно во время своего приезда в Шанхай Эйнштейн узнал, что ему присуждена Нобелевская премия по физике. Сначала он получил телеграмму и письмо от секретаря Королевской Шведской академии наук, затем ему сообщил о награде шведский генеральный консул (см. Кристофер Аурвиллиус – Эйнштейну, 10 ноября 1922 года [CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 384 и 385]). Пресса сообщала, что он выразил огромное удовольствие по поводу Нобелевской премии (см. The China Press, 14 ноября 1922 года и Min Guo Ri Bao, 15 ноября 1922 года). Четырнадцать японских журналистов интервьюировали Эйнштейна сразу после его приезда. Ресторан, в котором они ужинали, назывался «Ю Пин Сян» (Yi Pin Xiang). Журналист был в действительности шанхайским корреспондентом японской газеты Tokio Nichinichi Shinbun по фамилии Мурата (см. Min Guo Ri Bao, 14 ноября 1922 года, The China Press, 14 ноября 1922 года и Tokio Nichinichi Shinbun 15 ноября 1922 года).

Днем они посетили храм Чэнхуанмяо и сад Юйюань в старом городе Шанхая, а также увидели представление традиционной китайской оперы куньцюй в театре Xiao-Shi-Jie («Маленький Мир») (см. Min Guo Ri Bao, 14 ноября 1922 года).

На чаепитии очевидно присутствовали члены немецкой общины в Шанхае (см. The China Press, 14 ноября 1922 года).

Еврейскую делегацию возглавлял раввин Шанхая Вульф Хирш (Woolf Hirsch) (см. Israel’s Messenger, 1 декабря 1922 года).

Ужин состоялся в резиденции Ван Итиня[5] (Yiting Wang) (1867–1938), предпринимателя, социалиста, филантропа, художника и специалиста по буддизму. Китайская супружеская пара, говорящая по-немецки: декан университета правоведения и политологии Чжэцзян (The Zhejiang School of Law and Political Science) Ши Ин (Shi Ying) и его жена Шу Чжан (Shu Zhang). Их дочь: Хиде Ин (Huide Ying). Ректор Шанхайского университета: Юрен Ю (Youren Yu) (1878(?)–1964). Еще одним почетным гостем на ужине был Юнму Чжан (Junmou Zhang), бывший профессор Пекинского университета. Во время вечера был сделан групповой снимок гостей.

Речи, которые произнесли Юрен Ю и Эйнштейн во время ужина, были опубликованы в Min Guo Ri Bao 14 ноября 1922 года. В своей речи Эйнштейн выразил восхищение искусством Вана и убеждение, что молодежь Китая в будущем внесет свой вклад в науку.

Лорд Ричард Б. Холдейн (1856–1928), бывший британский госсекретарь по вопросам войны и лорд-канцлер, был юристом и философом.

Гакуши-Кай (Gakushi-Kai) – мужская ассоциация выпускников имперских японских университетов. Прием проходил в отеле Y.P.S. Hotel (см. Israel’s Messenger, 1 декабря 1922 года).

Хантаро Нагаока (Hantaro Nagaoka) (1865–1950) – профессор теоретической физики в Императорском университете Токио и Тойо Нагаока (1870–1946). Джун Ишивара (1881–1947) автор научной литературы и журналист в издательстве The Iwanami Shoten Publishing Co в Токио, бывший профессор физики в Императорском университете Кюсю, Фукуока. Оскар Траутман (1877–1950) – немецкий консул. Немецкий клуб – японско-немецкое общество (клуб Concordia), основанное в 1911 году. Согласно репортажам прессы и дипломатическим отчетам, Эйнштейн прибыл в 3 часа дня и был встречен Ишиварой, а также Кеити Айти (Keiichi Aichi), профессором физики в Императорском университете Тохоку в Сендае, и упомянутым пацифистом Тойохико Кагавой и «некоторыми другими» (см. Глава префектуры Хиого – дипломатическому министру, 18 ноября 1922 года [JTDRO, Diplomatic R/3.9.4.110.5], а также Japan Times & Mail, 17 ноября 1922 года). Эйнштейн не мог быть встречен немецким послом Вильгельмом Зольфом, так как посол еще не вернулся из своей короткой поездки в Германию (см. Grundmann 2004, 229).

По прибытии в Японию Эйнштейн сообщил журналистам, что «на этот раз приехал увидеть достопримечательности страны и узнать лучше японское искусство, особенно японскую музыку». Он также отметил, что «рад приехать в Японию, потому что чувствует, что это способствует укреплению братства между людьми посредством науки». Эйнштейн говорил с журналистами по-немецки, а Эльза переводила его слова на английский (см. Japan Times & Mail, 18 ноября 1922 года). В другом интервью он сказал: «У меня всегда было желание увидеть Страну восходящего солнца, с тех пор, как я прочитал [автора] Лафкадио Херна и «Сказки старой Японии» лорда Ридсдейла. Желание приехать сюда совпадает и с моим намерением сплотить разные народы с помощью уз интеллекта, сделать мир науки единым международным обществом» (см. Osaka Mainichi Shinbun, 18 ноября 1922 года).

Отель The Oriental Hotel.

Эйнштейн уехал из Кобе с вокзала Санномия в 5:30 вечера в сопровождении Ямамото, Ишивары и Нагаоки. Он приехал на вокзал Киото в 7:30 вечера и остановился в гостинице Miyako Hotel в Киото (см. Глава префектуры Хиого – дипломатическому министру, 18 октября 1922 года [JTDRO, Diplomatic R/3.9.4.110.5] и Глава префектуры Киото – дипломатическому министру, 18 ноября 1922 года [JTDRO, Diplomatic R/3.9.4.110.5]).

Машина Эйнштейна ехала мимо храма Камо, храма Хэйан и бывшего императорского дворца Кето Госё (см. Ishiwara 1923, 18–19).

Он отправился с вокзала Киото в 9:15 утра (см. Глава префектуры Киото – дипломатическому министру, 18 ноября 1922 года [JTDRO, Diplomatic R/3.9.4.110.5] и Tokyo Nichinichi Shinbun, 19 ноября 1922 года). Поезд шел мимо озера Бива, озера Хамана, горы Фудзи. Эйнштейн сделал остановку в Секигахаре, где когда-то прошло исторически важное сражение.

Эйнштейна встретили на вокзале Токио «подобно генералу, которой возвращается домой с победой». Десятки тысяч людей пришли к вокзалу и привокзальному скверу, чтобы поприветствовать чету Эйнштейнов. В результате Эйнштейны пробыли на платформе более получаса (см. Yamamoto, 1934). Когда в 7:20 вечера подошел их поезд, огромная толпа начала скандировать: «Эйнштейн! Эйнштейн!», как только его завидела. Он покинул станцию под крики «Банзай!» (см. Tokyo Nichinichi Shinbun, 19 ноября 1922 года). На вокзале собралось столько народу, «что полиция была не в силах сдержать смертельно опасную давку» (см. Вильгельм Зольф – Министерству иностранных дел Германии, 3 января 1923 [GyBSA, I. HA, Rep. 76 Vc, Sekt. 1, Tit. 11, Teil 5c, Nr. 55, Bl. 157–158]).

«Токио Тейкоку Хотеру» («Императорский отель Токио»), обновление дизайна которого произвел в то время Фрэнк Ллойд Райт (Frank Lloyd Wright).

От имени Академии наук Эйнштейна приветствовали ее президент Нобусиге Хоцуми (Nobushige Hozumi) и два других ее члена, Ген-йоку Куваки (Gen-yoku Kuwaki), профессор философии Токийского Императорского университета, и Ясуси Хидзиката (Yasushi Hijikata), профессор английского права и член Палаты пэров японского парламента. Около пятидесяти преподавателей университетов и работники издательства «Кайдзося» ожидали его на платформе, однако «едва смогли» поприветствовать чету Эйнштейн (см. Kaneko 1981, vol. 1, 36).

Зигфрид Берлинер (1884–1961), профессор делового администрирования Токийского Императорского университета. Был одним из немцев, приветствовавших Эйнштейна на вокзале в Токио. Его женой была Анна Берлинер.

Эйнштейн прочитал свою первую публичную лекцию по специальной и общей относительности в Большом лекционном зале Мита (Mita Grand Lecture Hall) университета Кэйо. На лекцию пришло две тысячи слушателей, «большинство которых составляли мужчины самых разных профессий и занятий, студенты и ученые», присутствовал и министр образования Японии Эйкити Камада (Eikichi Kamada). Эльза Эйнштейн пришла на лекцию в кимоно, что вызвало аплодисменты. Как писала пресса, Эйнштейн старался адаптировать лекцию для широкого круга слушателей, однако во второй части она иногда становилась чересчур техничной. Говоря, Эйнштейн не пользовался записями и прерывался примерно каждые пятнадцать минут, чтобы дать возможность Ишиваре перевести сказанное (см. Japan Times & Mail, 20 ноября 1922 года; Osaka Mainichi Shinbun, англоязычное ежедневное издание, 21 ноября 1922 года; Pressebericht vom 5. Dezember 1922 [GyBSA, I. HA, Rep. 76 Vc, Sekt. 1, Tit. 11, Teil 5c, Nr. 55, Bl. 147]; и Ezawa 2005, 9). Входной билет на лекции стоил 3 йены, студенческий билет – 2 йены, что «равнялось стоимости 10 простых обедов» (см. Kaneko 1987, 357).

Завтрак был устроен в Ботаническом саду Коисикавы в Токио. Его организовал Нобусиге Хоцуми, среди гостей были сорок членов Академии, как то: Ханаро Нагаока, Тецудзиро Иноуэ (Tetsujiro Inoue), Сибасабуро Китасато, Токуцо Фукуда (Tokuzo Fukuda) и министр юстиции Кейдзиро Окано (Keijiro Okano). Нагаока сделал набросок приветственной речи (см. Kaneko 1987, 379). О немецком варианте приветственной речи см. Нобусиге Хоцуми – Эйнштейну, 20 ноября 1922 года ([CPAE 2012, Vol. 13, Abs. 452]). О японском варианте см. Einstein-Sensei Kangei no Ji (AEA [65 020.1]). Список присутствовавших на завтраке – см. «Отчет о приветственном завтраке в честь профессора Эйнштейна» [JTJA].

Санэхико Ямамото (1885–1952), президент издательства «Кайдзося». Как следствие путешествия Эйнштейна, Главное управление по научной информации правительства Германии (German Government Headquarters for Scientific Reporting) отправило отчет министерству иностранных дел, заявляя, что поездка Эйнштейна была финансирована «коммунистической газетой» Kaizo. Это побудило министерство иностранных дел отправить посольству Германии в Токио запрос о достоверности таких сведений (см. Карл Керкоф (Karl Kerkhoff) – Отто Зерингу (Otto Soehring), 11 января 1923 года [GyBPAAA, R64677], и Отто Зеринг (?) – посольству Германии в Токио, 27 января 1923 года [GyBPAA, R85846]).

Театральное представление кабуки в Театре Мэйдзи (Meiji Theater), популярном театре японской драмы кабуки и симпа, который открылся в 1893 году.

Праздник традиционного любования хризантемами прошел в садах дворца Акасаки, отдельного императорского дворца в Токио. Эта традиция берет свое начало в 1880. О программе и входных билетах см. «Программа» и «21 ноября 1922 года» [JTJA]. По словам посла Германии, прием был «кульминацией всех почестей», оказанных Эйнштейну: сотрудники немецкого посольства, которые были там, описывали, «как, по вине Эйнштейна, около 3000 участников этого традиционного праздника, означающего единение императорской семьи с народом, совершенно забыли его символическое значение»; см. Вильгельм Зольф – Министерству иностранных дел Германии, 3 января 1923 [GyBSA, I. HA, Rep. 76 Vc, Sekt. 1, Tit.11, Teil 5c, Nr. 55, Bl. 157–158]. Пресса сообщала, что на прием приехали шестьсот гостей и среди них были такие заметные политические фигуры, как японский премьер-министр, виконт Като Томосабуро, государственные деятели Японии и других государств, предприниматели и военные офицеры (см. Hinode Shinbun, 22 ноября 1922 года).

Эрнст Бервальд (Ernst Bärwald) (1885–1952) был представителем немецкой компании I. G. Farben в Токио.

Императрица Садако Кудзё (Тэймэй) (1884–1951) – супруга царствующего императора Тайсё (Taishō). Сам император удалился от света в 1919 году и проводил время в своих загородных виллах, редко появляясь в Токио. (см. Seagrave and Seagrave 1999, 81).

Инагаки и его жена Санэхико Ямамото.

Асакуса – квартал Токио, известный своими театрами и развлечениями.

Храм Цодзо (Zojo) в Токио.

Подавались традиционные японские блюда: сукияки и суши. (См. Inagaki 1923a, 178, и Tokyo Nichinichi Shinbun, 23 ноября 1922 года).

Йоши Ямамото и их дети, Мисако и Сайоко. Эйнштейн также посетил святилище Мейдзи.

Нобусиге Хоцуми и его зять Мотодзи Сибусава (Motoji Shibusawa) (1876–1975), который был студентом у Генриха Фридриха Вебера (1843–1912), профессора физики, в прошлом преподавателя Эйнштейна в Цюрихском политехникуме.

Рикитаро Фудзисава (Rikitaro Fujisawa) (1861–1933) – бывший профессор математики в Токийском Императорском университете. Кэндзи Сугимото (Kenji Sugimoto) утверждает, что Эйнштейн перепутал Хоцуми с Фудзисавой и из-за ссоры с Вебером по поводу своей диссертации был в целом раздражен готовящимся приемом (см. Sugimoto 2001b, 33).

Немецкое общество естествознания и этнологии Восточной Азии.

Компания «Нипон Когаку Когио» (Nippon Kogaku Kogyo), предшественница «Никона» (Nikon), пригласила восемь немецких специалистов на завод «Оимати» (Oimachi) для обмена опытом (см. Long 2006, 11).

М. Г. Шульц был главным регистратором немецкого посольства в Токио.

Издательство «Кайдзося» пригласило журналистов из различных японских газет на завтрак. Эйнштейн рассказал им, что думает о рикшах, японской гигиене и вторжении японской прессы в личную жизнь человека (см. Inagaki 1923a, 179).

Токийская Школа музыки, первая официальная музыкальная академия в Японии, основана в 1887 году.

Эрнст Бервальд и Нагайоси Нагай (Nagayoshi Nagai) (1845–1929), который был профессором химии в Токийском императорском университете.

В торговом районе Гинза (см. Inagaki 1923a, 179).

Каитиро Нецу (Kaichiro Nezu) (1860–1940) – известный предприниматель и коллекционер живописи. Эйнштейн посетил музей вместе с Йосимори Язаки (Yoshimori Yazaki), выпускником философского факультета Токийского императорского университета (см. его очерк в Kaizo, январь 1923).

Эйнштейн прочитал следующую лекцию в Kanda Seinenkaikan, дворце молодежи Канда в Токио. Лекция называлась «О времени и пространстве в физике». Зал был полон настолько, что «десятки людей, у которых были билеты, не могли войти». Этим людям «Кайдзося» оплатило дорогу до Сендая, где должна была состояться следующая лекция (см. Ezawa 2005, 9, и Kaneko 2005, 13). Эта вторая лекция отличалась тем, что касалась более общих вопросов, чем первая: темой были скорее пространство и время, чем специальная и общая теория относительности (см. Osaka Mainichi Shinbun, англоязычное ежедневное издание, 28 ноября 1922 года).

Эйнштейн прочитал свою первую научную лекцию в главной аудитории физического факультета Токийского императорского университета. Согласно Sugimoto 2001a, 10–11, эта первая лекция называлась «Трансформация Лоренца, специальная теория относительности». Научные лекции Эйнштейна посетили «120 профессоров, 5 аспирантов и 18 студентов». Неполный список присутствующих и описание лекций были опубликованы в январском выпуске Kaizo (см. Ezawa 2005, 8 и 11).

Прием был организован всеми студентами университета. Мероприятие прошло в здании факультета правоведения в зале «Октагон» (Octagon Hall). Вслед за вступительным словом Ханаро Нагаоки Токудо Такэути (Tokudo Takeuchi), студент третьего курса факультета политологии, приветствовал Эйнштейна от имени всех студентов (см. Tokyo Nichinichi Shinbun, 26 ноября 1922 года).

Театр Итимура, один из старейших театров кабуки в Японии, был открыт в XVII веке. После представления Эйнштейн посетил гримерную актеров, чтобы поблагодарить их лично (см. Tokyo Asahi Shinbun, 26 ноября 1922 года).

Этот прием был организован Metropolitan Press Association в традиционной японской гостинице «Хирано-Я Риокан» (Hirano-Ya Ryokan).

Морикацу Инагаки.

Музей Сёкокан (Shoko-Kan) («Собрание древностей») основал коммерсант и коллекционер произведений искусства Кихатиро Окура (Kihachiro Okura) (1837–1928).

Возможно, он увидел японскую драму но в театре Хосо Кай (см. Эйнштейн – актерам театра Хосо Кай, после 25 ноября 1922 года [CPAE 2012, Vol. 13, Abs. 457]). Дополнительно о впечатлениях Эйнштейна от театра см. Текст 4 в Дополнительных материалах и Kuwaki 1934.

Издательский дом Maruzen, который находился недалеко от гостиницы Эйнштейна (см. Sugimoto 2001b, 45).

Тацудзи Окайя (Tatsuji Okaya), бывший студент Нагаоки, и Фуми Окайя (Fumi Okaya; 1898–1945). О завтраке в доме Нагаоки см. Déjeuner, 27 November 1922 года (NjP-L, Einstein in Japan Collection, box 1, folder 1, C0904).

Эйнштейн выступил со второй научной лекцией в главной аудитории физического факультета Токийского императорского университета. Согласно Sugimoto 2001a, 10–11, вторая лекция называлась «Четырехмерное пространство, анализ тензоров». Однако, согласно Ishiwara 1923, название лекции было «Специальная теория относительности», то есть такое же, как и у первой лекции.

Маркиз Ёситика Токугава (Yoshichika Tokugawa) (1886–1976) – выпускник Токийского императорского университета, ботаник, глава клана Овари, принадлежавшего в прошлом к роду сегунов. Он также отправился из Европы на борту парохода Kitano Maru (см. Jansen 1989, 152).

Кристоф В. Глюк, Микса (Михаэль) Хаусер (1822–1887) – скрипач и композитор из Австро-Венгрии, Иоганн С. Бах, Генрик Венявский (1835–1880) – польский скрипач и композитор. Воспоминания об игре Эйнштейна см. Inagaki 1923b.

Токийский торговый университет (в настоящее время Университет Хитоцубаси). Отвечая на приветствие, Эйнштейн поделился своим убеждением, что Япония внесла значительный вклад в мировую культуру посредством своего искусства (см. Nagashima 1923). О приветствии от ассоциации студентов университета см. Студенческая ассоциация, Токийский торговый университет – Эйнштейну, 28 ноября 1922 года (CPAE 2012, Vol. 13, Abs. 461).

Речь Эйнштейна называлась «К японской молодежи». О том, как событие освещалось в прессе, см. Osaka Mainichi Shinbun, English Daily Edition, 30 ноября 1922 года. Ректором был Ценсаку Сано (Zensaku Sano) (1873–1952).

Третья научная лекция Эйнштейна прошла в главной аудитории физического факультета Токийского императорского университета. Согласно Sugimoto 2001a, 10–11, вторая лекция называлась «Тензорное представление пространства-времени». Согласно Ishiwara 1923, название лекции было «Специальная теория относительности», то есть такое же, как и у предыдущих двух лекций.

Китайский ресторан на вокзале Синбаси, в который пришли 30–40 сотрудников «Кайдзося» (см. Inagaki 1923a, 183).

Возможно, строки о музыке в Тексте 4 в Дополнительных материалах. В черновике этого документа Эйнштейн добавил следующее замечание предположительно о «короткой статье», о которой писал в дневнике: «О музыке, продиктовано госпоже И.; здесь отсутствует. Э.». Госпожа И. – возможно, жена Инагаки, которая говорила по-немецки.

Нэйл Гордон Мунро (1863–1942), шотландский терапевт, страстно увлекался японской культурой и археологией.

Эйнштейн, видимо, сказал Ямамото, что хотел бы посмотреть на чайную церемонию. Вслед за этим бизнесмен и мастер чайной церемонии Ёси (также известный как Соан) Такахаси (1861–1937) пригласил Эйнштейна на церемонию. Свидетельства о том, где проходила церемония, противоречивы. Согласно Kaneko 1984, местом церемонии стал Гарандо-Итики-ан в Акасаке (Токио). Однако, согласно Inagaki 1923a, церемония прошла в приватной чайной комнате в доме Такахаси. Многотомное издание, которое упоминается здесь – Takahashi 1921–1927, в итоге состаяло из десяти томов (см. Kaneko 1984, 65). О воспоминаниях Такахаси, касающихся его встречи с Эйнштейном, см. Takahashi 1933.

Маркиз Сигэнобу Окума (1838–1922), министр финансов и иностранных дел в период Мейдзи, премьер-министр в период Тайсё. Университет Васэда был основан в 1882 году и управлялся по принципу «независимость обучения» (см. Waseda 2010, 8). Президент Масасада Сиозава (Masasada Shiozawa) произнес приветственное слово, а в ответном слове Эйнштейн отметил, что он увидел неожиданный прогресс японского научного сообщества и с нетерпением ждет от них новых достижений (см. Waseda Gakuho, 10 января 1923 года).

Согласно Sugimoto 2001a, 10–11 и Ishiwara 1923, название четвертой научной лекции Эйнштейна было «По поводу общей теории относительности».

В Высшей женской школе (в настоящее время – женский университет Отаномицу (Ochanomizu)), где готовили учителей. Приемом руководила Императорская педагогическая ассоциация и одиннадцать других образовательных ассоциаций. На нем присутствовала тысяча человек (см. Taisho 11 nen Nisshi Tokyo-joshi-koto-shihan-gakkou, 29 ноября 1923).

Эйнштейн посетил Отделение императорской дворцовой музыки в Императорском хозяйственном агентстве и увидел представление гагаку, образец древнеяпонской куртуазной музыки и танца (см. Yomiuri Shinbun, 1 декабря 1922 года и Aichi 1923, 300).

Согласно Sugimoto 2001a, 10–11, пятая научная лекция Эйнштейна называлась «Об уравнении гравитационного поля». Однако, согласно Ishiwara 1923, название лекции было «Общая теория относительности». Такуро Тамару(1872–1932) был профессором физики Токийского императорского университета. Узуми Дои (Uzumi Doi) (1895–1945) был выпускником профессора Хантаро Нагаоки в Токийском императорском университете и лектором в престижной Первой высшей школе (First Higher School). О его книге, спорящей с теорией относительности, см. Doi 1922. Как писала пресса, Дои, который критиковал теории Эйнштейна, признал, что был не прав, и попросил Тамару прочитать по-немецки его заявление по этому поводу. (См. Tokyo Asahi Shinbun, 2 декабря 1922 года, и Kahoku Shimpo, 1 декабря 1922 года). Ранее Эйнштейн подтвердил, что прочитал памфлет, который Дои отправил ему в Берлин, и что это заслуживало «серьезного изучения». Однако то, что это ставит под сомнение теорию относительности, его не беспокоило (см. Tokyo Nichinichi Shinbun и Osaka Mainichi Shinbun, 18 ноября 1922 года). В своих дневниковых записях того времени Дои писал, что отказался от своих опровержений буквально через полчаса после встречи с Эйнштейном (см. EPPA, 95 077). О споре между Дои и Кеити Айти по поводу теорий Эйнштейна см. Osaka Mainichi Shinbun, English Daily Edition, 5 ноября 1922 года. Приветственное слово студентов университета теперь доступно для чтения (см. Студенты Токийского императорского университета – Эйнштейну, 30 ноября (?) 1922 года [CPAE 2012, Vol. 13, Abs. 464]).

Датский посол Нильс Хёст (Niels Höst) (1869–1953).

Согласно Sugimoto 2001a, 10–11, шестая (и последняя) научная лекция Эйнштейна называлась «О космологической проблеме». Однако, согласно Ishiwara 1923, название лекции было «Общая теория относительности». Чтобы отметить окончание этого курса лекций, была сделана памятная фотография Эйнштейна и японских ученых около пруда Сансиро (Sanshiro Pond), в самом центре университетского комплекса. Фотография была преподнесена в альбоме, где оставили свои подписи все преподаватели и студенты факультета физики. Альбом (см. NNLBI, Albert Einstein Collection: Addenda [AR 7279]) также содержит благодарственное письмо Хантаро Нагаоки, которое подписано им самим и 124 другими участниками. (см. Хантаро Нагаока и др. – Эйнштейну, 1 декабря 1922 года [CPAE 2012,Vol. 13, Doc. 389]).

Банкет был организован в Императорском отеле в честь завершения лекционного курса. На нем присутствовали 150 ученых, писателей и сотрудников «Кайдзося». Среди присутствующих были Хантаро Нагаока, Джун Ишивара, Аяо Куваки, Такэо Арисима, Такуро Тамару, Тецудзиро Инуэ, Торахико Терада и Синцо Коицуми (см. Kahoku Shimpo, 3 декабря 1922 года и Kaneko 1981, vol. 1, 259).

Токийская Школа технологии (в настоящее время Токийский технологический институт) основана в 1881 году. Токио Такеути (Tokio Takeuchi) (1894–1944) работал там в должности ассистента профессора физики.

Эйнштейн приехал на вокзал Сендай в 9:17 вечера (см. Глава префектуры Мияги – дипломатическому министру, 6 декабря 1922 года [JTDRO, Diplomatic R/3.9.4.110.5]). Котаро Хонда (1870–1954) и Кеити Айти (1880–1923) оба были профессорами физики в Императорском университете Тохоку в Сендае. Они приехали из Сендая на станцию «Корияма», которая находится примерно на полпути между Токио и Сендаем (см. Kahoku Shimpo, 4 декабря 1922 года).

Ведущие физики в Императорском университете Тохоку были Сирота Кусакабе (Shirota Kusakabe), Ёситоси Эндо (Yoshitoshi Endo) и Мицуо Ямада (Mitsuo Yamada). Ректором был Масатака Огава. Ганс Молиш (Hans Molisch; 1856–1937) был австрийским ботаником и профессором биологии. Из-за большого скопления народа Эйнштейн двадцать минут пробирался от вокзала до гостиницы Sendai Hotel. В гостинице Эйнштейна приветствовали Юитиро Тикараси (Yuichiro Chikaraishi), глава префектуры Мияги, Такесабуро Каномата (Takesaburo Kanomata), мэр Сендая, и Огава (см. Глава префектуры Мияги – дипломатическому министру, 6 декабря 1922 года [JTDRO, Diplomatic R/3.9.4.110.5]).

Третья лекция Эйнштейна для широкой аудитории называлась «О принципе относительности» и прошла в городском лектории Сендая. Переводчиком был Айти. По всей видимости, вход на лекцию сделали бесплатным, чтобы ее могли послушать те, кто не смог зайти на предыдущую лекцию во дворце молодежи Канда в Токио. На лекции присутствовало 350 человек, в основном профессоры и студенты университета (см. Глава префектуры Мияги – дипломатическому министру, 6 декабря 1922 года [JTDRO, Diplomatic R/3.9.4.110.5]) и Okamoto 1981, 931–932.

Иппеи Окамото (Ippei Okamoto) (1886–1948) – художник западной традиции, иллюстратор в газете Tokyo Asahi Shinbun. Он присоединился к свите Эйнштейна «по собственной инициативе, из-за личного восхищения и желания понаблюдать за великим ученым на близком расстоянии» (Okamoto 1981, 931). Сопровождая Эйнштейна в поездке, он писал репортажи для своей газеты (см. Tokyo Asahi Shinbun, 9–15 декабря 1922 года). После отъезда Эйнштейна он опубликовал книгу Okamoto 1923. Мацусима – скопление около 260 крошечных островов, поросших соснами, находятся около Сендая. Во время поездки на поезде к островам Окамото набросал портрет Эйнштейна, который затем сам физик озаглавил так: «Альберт Эйнштейн, или Нос как вместилище для мыслей» (см. Okamoto 1981, 932).

Они обедали в отеле «Мацусима» (см. Kaneko 1981, vol. 2, 34) и посетили храм Дзуигатдзи в Мацусиме (см. Okamoto 1981, 933). Бансуи Цутии (Дои) Bansui Tsuchii (Doi) (1871–1952) – поэт, исследователь английского языка. Кацусика Хокусай (1760–1849) – один из самых известных японских мастеров цветной ксилографии эпохи Эдо. Цутии предложил Эйнштейну на выбор два переплетенных альбома с гравюрами: «Пятьдесят три станции Токайдо» Утагавы Хиросиге и «Сто видов горы Фудзи» Хокусая (см. Okamoto 1981, 932). Окамото написал на форзаце альбома: «Альберту Эйнштейну с сердечной благодарностью» по-немецки, а также по-японски: «В Сендае. Тайсё 11, двенадцатый месяц» над подписью «Нарисовал Иппеи» (см. Jansen 1989, 145). О книге итальянской поэзии см. Tsuchii 1920.

Университет Тохоку в Сендае. На студенческом приеме по команде главы университета Масатаки Огавы студенты хором исполнили «Банзай» для Энштейна. Более пятидесяти профессоров приветствовали Эйнштейна в конференц-зале инженерного колледжа (см. Okamoto 1981, 933). Деканом медицинского факультета был Тосихико Фудзита (Toshihiko Fujita) (1877–1965). Эйнштейн написал свое имя на стене в конференц-зале университета под именем Ганса Молиша. Полностью подпись выглядит так: «Альберт Эйнштейн 3.XII 22.» [JSeTU, 95 037]. Пресса писала, что Эйнштейну предложили временную позицию профессора физики в университете Тохоку. Этот пост якобы предполагал жалование в 10000 йен (около 5000 долларов США) и резиденцию (см. например: Osaka Mainichi Shinbun, English Daily Edition, 5 декабря 1922 года). Такие репортажи даже привели к слухам, что Эйнштейн планирует эмигрировать в Японию; это было позже опровергнуто министерством иностранных дел Германии (см. Отто Зеринг – немецкому консульству в Женеве, 9 декабря 1922 года [GyBPAAA/R 64677]).

Котаро Хонда.

Жена Окамото, Каноко Окамото (1889–1939), была известной писательницей и поэтессой. Эльза Эйнштейн и Тони Инагаки остались в Токио.

Они приехали на железнодорожную станцию «Никко» в 4:10 пополудни и остановились в гостинице «Каная» (Kanaya Hotel) в Никко (см. Глава префектуры Тотиги – дипломатическому министру, 7 декабря 1922 года [JTDRO, Diplomatic R/3.9.4.110.5], а также регистрационную запись в гостинице с подписью Эйнштейна (AEA [122 789]). Эльза Эйнштейн приехала отдельно с Тони Инагаки из Токио позднее в тот же день (см. Okamoto 1981, 935). О списке десяти портретов «нарисованных… на 10-дюймовых ровных квадратах превосходного картона» и подаренных Эйнштейну см. Okamoto 1981, 937.

Тони Инагаки.

Эйнштейн, Инагаки и Окамото приехали к святилищу Тугу (Chugu Shrine) на озере Тузендзи (Chuzenji) в Никко в 10 часов утра. Они посетили водопады Хото, Ханья (Hannya) и Кегон и вернулись в гостиницу после обеда, в 4 часа (см. Глава префектуры Тотиги – дипломатическому министру, 7 декабря 1922 года [JTDRO, Diplomatic R/3.9.4.110.5] и Okamoto 1981, 935).

Окамото рассказывает об этих беседах, см. Okamoto 1981, 935–936.

Эйнштейн, Эльза и другие посетили храм Никко Тосё-гу и «окружающие храмы» (см. Глава префектуры Тотиги – дипломатическому министру, 7 декабря 1922 года [JTDRO, Diplomatic R/3.9.4.110.5]).

Династия сёгунов Токугава правила Японией в период Эдо, с 1603 по 1868 г. Токугава Иэясу был основателем этого сёгуната и первым в роду сёгуном.

Они уехали из Никко в Токио, в 5:10 вечера (см. Глава префектуры Тотиги – дипломатическому министру, 7 декабря 1922 года [JTDRO, Diplomatic R/3.9.4.110.5]).

Эрнст Бервальд. О статье см. Текст 4 в Дополнительных материалах.

Эйнштейн приехал на железнодорожный вокзал Нагои в 4:41 пополудни (см. Глава префектуры Тотиги – дипломатическому министру, 7 декабря 1922 года [JTDRO, Diplomatic R/3.9.4.110.5]). Его приветствовали управляющие компании «Син-Айти» (Shin-Aichi), директора школ, профессора и около тысячи студентов медицинского колледжа и средних школ, которые кричали: «Банзай!» (см. Shin Aichi, 8 декабря 1922 года).

Леонор Михаэлис (1875–1949) профессор биохимии в медицинском колледже Айти, родом из Германии.

Святилище Ацута.

Завтрак в гостинице был организован издательством «Кайдзося» и компанией «Син-Айти». Когда Эйнштейн уезжал из Нагои в 16:46, большая толпа людей пришла с ним попрощаться (см. Shin Aichi, 10 декабря 1922 года). Эйнштейны приехали на вокзал Киото в 19:38 и остановились в гостинице «Мияко». (см. Глава префектуры Киото – дипломатическому министру, 11 декабря 1922 года [JTDRO, Diplomatic R/3.9.4.110.5]). Храм Тион-ин в Киото, где «для Эйнштейна ударили в великий колокол, в который обычно ни для кого не звонят» (см. Okamoto 1981, 937).

Здесь в оригинальном тексте дневника Эйнштейн подписал на полях справа: «8 и 9 декабря в неправильной последовательности».

Замок Нагои.

Четвертая лекция Эйнштейна для широкой аудитории называлась «О принципе относительности» и прошла в национальном спорткомплексе Нагои («Нагоя Кокугикан»). Переводчиком был Джун Ишивара (см. Ishiwara 1923).

Здесь в оригинальном тексте дневника Эйнштейн подписал на полях справа: «неправильная последовательность».

Эйнштейн (без Эльзы) отправился с вокзала Киото в 10:40 утра и приехал на вокзал Осаки в 11:32 утра. Его сопровождали немецкий посол Зольф, Ишивара и Ямамото. Эйнштейн и Зольф присутствовали на приеме в честь этого приезда, организованном в отеле «Осака» Японско-немецким обществом. На мероприятии собралось двести человек. Отвечая на приветствие Саты, Эйнштейн «заметил, что эти воодушевленные приветствия предназначены не только ему, но и всей немецкой науке в целом, и только так он и может их принять». Военный оркестр гарнизона Осаки играл национальные гимны Японии и Германии, а прием завершился криками «Банзай!» в честь обеих наций (см. Глава префектуры Киото – дипломатическому министру, 11 декабря 1922 года и Глава префектуры Осака – дипломатическому министру, 14 декабря 1922 года [JTDRO, Diplomatic R/3.9.4.110.5], а также Osaka Mainichi Shinbun, English Daily Edition, 12 декабря 1922 года). Мэр Осаки – Cиро Икегами (Shiro Ikegami) (1857–1929). Аихико Сата (Aihiko Sata) (1871–1950), профессор патологии, президент Медицинского колледжа Осаки, президент Японско-немецкого общества.

Четвертая лекция Эйнштейна для широкой аудитории называлась «Об общем и специальном принципах относительности» и прошла в Центральном лектории Осаки в 6 часов вечера, переводил Ишивара. Послушать лекцию пришли две тысячи зрителей. В тот же день Эйнштейн вернулся в Киото, покинув Осаку в 10:22 вечера (см. Глава префектуры Осака – дипломатическому министру, 14 декабря 1922 года [JTDRO, Diplomatic R/3.9.4.110.5], а также Ezawa 2005, 9).

Пятая лекция Эйнштейна для широкой аудитории называлась «О принципе относительности» и прошла в Городском лектории в Киото, переводил Ишивара (см. Osaka Mainichi Shinbun, English Daily Edition, 8 декабря 1922 года).

Императорский дворец Сенто в Киото. Ишивара описывает визит Эйнштейна во дворец, см. Ishiwara 1923, 155–157.

Портреты 32 японских мудрецов изображены на восьми раздвижных дверях, сделанных из бумаги. Они были изготовлены в период Хэйан (между 794 и 1185 годами).

Святилище Роберта Коха (1843–1910) было воздвигнуто стараниями Сибасабуро Китасато (Shibasaburo Kitasato), одного из его преданных учеников, изначально в Национальном институте по изучению инфекционных болезней, а затем было перенесено в институт Китасато. Оба института находятся в Токио.

Замок Нидзё в Киото, построен Иэясу Токугавой.

Подробнее об их совместной работе см. Джун Ишивара – Эйнштейну, 12 января 1923 года [CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 422] и Джун Ишивара – Эйнштейну, после 26 февраля 1923 года или после 21 марта 1923 года [CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 433].

Тойохико Кагава (1898–1960), христианский реформатор и активист рабочего движения. В оригинале дневника для его имени оставлен пробел. О впечатлениях Кагавы от двух его встречах с Эйнштейном см. Kaneko 1987, 369.

Седьмая лекция Эйнштейна для широкой аудитории называлась «О принципе относительности» и прошла в помещении Юношеской христианской ассоциации (YMCA) в Кобе. Лекцию переводил Ишивара. Прием в Немецком клубе был организован при содействии Оскара Траутмана, немецкого генерального консула (см. Osaka Mainichi Shinbun, English Daily Edition, 15 декабря 1922 года).

Киотский императорский университет. Ректором был Торасабуро Араки (Torasaburo Araki) (1866–1942). Представителем студентов был Тосима Араки (Toshima Araki) (1897–1978). Подробнее о его приветствии к Эйнштейну от имени студентов см. Тосима Араки – Эйнштейну, 10 декабря 1922 года [CPAE 2012, Vol. 13, Abs. 467].

Незапланированная лекция «Как я создал теорию относительности?» была проведена в главной аудитории юридического факультета в Киотском университете по инициативе Китаро Нисиды, переводил ее Ишивара (см. Osaka Mainichi Shinbun, 15 декабря 1922 года и Ezawa 2005, 10). О конспекте лекции, сделанном Ишиварой, см. How I Created the Theory of Relativity, 14 декабря 1922 года [CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 399].

Масамити Кимура (Masamichi Kimura) (1883–1962), профессор физики в Киотском императорском университете.

Одним из подарков было традиционное нага джубан (бельевое кимоно) для Эльзы (см. Nakamoto 1998, 77).

Храм Тион-ин в Киото. (Фотография Эйнштейна на ступенях храма.)

Возможно, святилище Ясака и торговый квартал на улице Сидзё, оба находятся недалеко от гостиницы «Мияко».

Храм Сёгунцука Дайнитидо (Shogunzuka Dainichido).

Ниси Хонган-дзи – главный храм отделения Хонган-дзи буддийской школы Дзёдо-синсю (буквально – Истинная школа чистой земли), которое находилось в Киото.

Озеро Бива, к северу от Киото – самое крупное озеро в Японии. Храм Мии – один из старейших японских храмов.

Скорее всего, речь идет о знаменитой японской парче из района Киото Нисидзин (Nishijin).

Нара находится в 480 км к югу от Киото. Отель «Нара», где Эйнштейн играл на пианино (см. Sugimoto 2001b, 112).

Самый впечатляющий из всех этих храмов – Великое святилище Касуга (Касуга-тайся), основанное в 768 году. В храме Тодай-дзи находится огромная статуя Будды Вайрочаны, известная как Русана-буцу-зазо (Rushana-butsu zazo), которая была построена в 745–752 гг.

Национальный музей Нары. Эйнштейн также посетил Парк Нары (см. Sugimoto 2001b,114).

Гора Вакакуса.

Остров Миядзима, район Аки в Хиросиме.

Храм Ицукусима.

Священная гора Мисен, Внутреннее Японское море.

Посол Германии в Токио Вильгельм Зольф сообщил, что его личные отношения с Эйнштейном «переходят в дружеские». О депеше: Зольф проинформировал Берлин о сообщении, опубликованном в Japan Advertiser со ссылкой на новостное агентство Kokusai-Reuter, где говорилось, что в Берлине немецко-еврейский журналист и критик Максимилиан Гарден свидетельствовал на суде во время процесса над его потенциальными убийцами что «профессор Эйнштейн уехал в Японию, потому что в Германии не считает себя в безопасности». В действительности Гарден сказал следующее: «Что же было достигнуто? Великий ученый Альберт Эйнштейн теперь в Японии, потому что в Германии он не чувствует себя в безопасности». Поскольку Зольф боялся, что эта информация может навредить «чрезвычайно благотворному эффекту, произведенному приездом Эйнштейна на немецкий вопрос», он попросил у Эйнштейна разрешения опровергнуть ее телеграммой (см. Вильгельм Зольф – Министерству иностранных дел Германии, 3 января 1923 [GyBSA, I. HA, Rep. 76 Vc, Sekt. 1, Tit. 11, Teil 5c, Nr. 55, Bl. 157–158], а также Neumann and Neumann 2003, 187). О последующем ответе Эйнштейна Зольфу см. Текст 7 в Дополнительных материалах.

Модзи – город на севере префектуры Фукуока, о. Кюсю. Эйнштейны отправились из Миядзимы в 4:10 пополудни и приехали в Симоносеки в 8:50 вечера. Они пересели на паром, чтобы доехать до Модзи, где их встретил Сонта Нагаи, управляющий отделением Банка Мицуи. Эйнштейн якобы заявил в своем интервью, что «это умение японцев жить, приспосабливаясь к природе, абсолютно бесценно. При возможности, я бы хотел все время наслаждаться этой японской жизнью и этим умением. Если обстоятельства позволят, я бы теперь даже хотел жить в Японии» (см. Глава префектуры Фукуока – дипломатическому министру, 6 января 1923 [JTDRO, Diplomatic R/3.9.4.110.5], Fukuoka Nichinichi Shinbun, 25 декабря 1922 года, а также Nakamoto 1998, 45–46). По другому свидетельству прессы, Эйнштейн отметил, что отсутствие действительно демократической системы выборов серьезно мешает развитию этой страны (см. Yomiuri Shinbun, 25 декабря 1922 года). Клуб Мицуи был светским клубом, учрежденным компанией «Мицуи-Буссан» в 1921 году.

Эйнштейн приехал на вокзал Хаката в Фукуоке в 12:41 пополудни. Его восьмая лекция для широкой аудитории называлась «Об общем и специальном принципах относительности» и прошла в театре «Хаката Даихаку» в Фукуоке. Переводил лекцию Ишивара, на мероприятие пришло более трех тысяч зрителей (см. Глава префектуры Фукуока – дипломатическому министру, 6 января 1923 года [JTDRO, Diplomatic R/3.9.4.110.5], а также Ezawa 2005, 9). О лекции в Сендае см. примечание 90.

Банкет был организован издательством «Кайдзося» и прошел в кафе Paulista в округе Хаката. В соседнем зале проходила встреча ассоциации выпускников института физики Кюсю (см. Fukuoka Nichinichi Shinbun, 26 декабря 1922 года).

Хаяри Мияке. Эйнштейн остановился в гостинице «Сакаея-Риокан» (Sakayeya-Ryokan Hotel) в округе Хаката. Хозяйку гостиницы звали Тацу Куранари (см. Fukuoka Nichinichi Shinbun, 25 декабря 1922 года, а также Nakamoto 1998, 61).

На одной из полосок Эйнштейн написал «Сакаея А. Эйнштейн. 1922 года».

Они вернулись в гостиницу «Сакаея».

Болезнь Вейля – тяжелая форма лептоспироза, бактериальной инфекции. Праздничный банкет был дан в здании Императорского университета Кюсю (см. Глава префектуры Фукуока – дипломатическому министру, 6 января 1923 года [JTDRO, Diplomatic R/ 3.9.4.110.5]). Председательствовал на нем Бундзи Мано (1861–1946).

Отчет прессы о посещении института см. Fukuoka Nichinichi Shinbun, 26 декабря 1922 года.

Хаяри Мияке. В гостях у Мияке Эйнштейн играл на рояле, который незадолго перед этим привезли из Германии (см. Hiki 2009, 39–40). Областной выставочный зал находился в отделении префектуры. Местный градоначальник – Усимаро Савада (Ushimaro Sawada).

Эйнштейн отправился в Модзи с вокзала Хакаты в 4:03 пополудни. На детском рождественском вечере Юношеской христианской асоциации YMCA в Модзи он играл Ave Maria, а Тийоко Исикава (Chiyoko Ishikawa), учительница музыки в средней школе для девочек Симоносеки, аккомпанировала ему на пианино (см. Fukuoka Nichinichi Shinbun, 27 декабря 1922 года). На ночь он снова остановился в клубе Мицуи (см. Глава префектуры Фукуока – дипломатическому министру, 6 января 1923 года [JTDRO, Diplomatic R/ 3.9.4.110.5]).

Гора Отани. Возможно, ошибочная ссылка на вступление к японскому изданию его работ, которое датировано «27.XII.1922», то есть следующим днем (см. Einstein 1923c).

Прогулка на лодке по проливу Каммон. Ватанабе был консультантом местного отделения компании «Мицуи-Буссан» в Модзи. Сонта Нагай. О поэме и рисунке, см. Ishiwara 1923, на оборотной стороне фронтисписа.

Торгово-промышленная палата.

По свидетельствам прессы, по дороге в порт Модзи Эйнштейны увидели человека на обочине дороги, который толок в ступе рис для лепешек и кричал новогодние приветствия. Они из любопытства остановились. Далее рассказывается, что Эйнштейн надел на голову красную повязку, присоединился к японцу и стал тоже толочь рис и покрикивать (см. Tokyo Asahi Shinbun, 30 декабря 1922 года).

Пароход Haruna Maru находился в собственности судоходной компании Nippon Yusen Kaisha. Он был построен в 1921 году и ходил по маршруту Иокогама – Антверпен. В 1942 году судно село на мель и затонуло около Омаэсаки, Япония. Аяо и Цутому Куваки (1913–2000). Хаяри Мияке. Ватанабе и Сонта Нагай из компании «Мицуи-Буссан» (см. Fukuoka Nichinichi Shinbun, 30 декабря 1922 года).

Бансуи Цутии (Дои) написал стихотворение «К великому Эйнштейну» (см. Бансуи Цутии (Дои) – Эйнштейну, до 30 декабря 1922 года [CPAE 2012, Vol. 13, Abs. 486]).

Пароход Haruna Maru покинул порт Модзи в 3 часа пополудни (см. Глава префектуры Фукуока – дипломатическому министру, 6 января 1923 [JTDRO, Diplomatic R/ 3.9.4.110.5]). Прощаясь с Японией, Эйнштейн выразил благодарность за оказанный ему прием и сказал, что на него произвело глубочайшее впечатление, что «здесь существует народ, который до сих пор хранит изящные художественные традиции и такую красоту умов с такой простотой» (см. Fukuoka Nichinichi Shinbun, [29?] декабря 1922 года).

Об упоминании Эйнштейном его предыдущего письма см. Эйнштейн – Джуну Ишиваре, после 26 февраля 1923 года или после 21 марта 1923 года [CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 433].

Ссылка на теории Германа Вейля (Weyl 1918) и Артура Стэнли Эддингтона (Eddington 1920).

См. Эйнштейн – Санэхико Ямамото 30 декабря 1922 года [CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 413], а также Тексты 9 и 11 в Дополнительных материалах. Анна Берлинер.

Р. де Йонг, инженер. Эйнштейны остановились в доме С. Гаттона, на улице Дюмер-роуд, 9 (см. Min Guo Ri Bao, 28 декабря 1922 года, and The China Press, 30 декабря 1922 года).

Прием был организован Ассоциацией еврейской общины Шанхая (см. The China Press, 31 декабря 1922 года). Речь Эйнштейна: см. Текст 12 в Дополнительных материалах. Речи также читали раввин В. Хирш и Д. М. Давид, президент Ассоциации еврейской общины (см. The China Press, 3 января 1923 года).

Дискуссия на тему относительности прошла в Муниципальном комитете Шанхая в 6 часов вечера, вход только по приглашениям. Организаторами выступали Юношеская иудейская ассоциация и Клуб исследователей. Его председатель Герберт Чатли (Herbert Chatley) (1885–1955), инженер-строитель, вел вечер, а помогали ему раввин Хирш и де Йонг (который выступил в роли переводчика). Дискуссия строилась по типу «вопрос-ответ». Присутствоваших инересовали вопрос об эксперименте Майкельсона – Морли, недавно прошедшая экспедиция в Австралию и затмение спутников Юпитера. На мероприятие пришли 300–400 европейцев и только 4 или 5 китайцев, среди которых был Джунмоу Чжан (Junmou Zhang), спросивший Эйнштейна о «физическом исследовании» Оливера Лоджа, которое Эйнштейн отверг как «несерьезное» (см. Min Guo Ri Bao, 28 декабря 1922 года и 3 января 1923 года, а также The China Press, 30 и 31 декабря 1922 года и 3 января 1923 года).

См. Eddington 1921.

Очевидно, Гобин был одним из двух бизнесменов, которых Эйнштейн встретил в Гонконге во время предыдущего визита (см. примечание 41). Французский генеральный консул – Улисс-Рафаэль Рео (1872–1928).

Cм. «Об общей теории относительности», около 9 января 1923 года [CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 417].

См. Тексты 13 и 14 в Дополнительных материалах. Сохранился конверт письма к Планку [AEA, 2 096].

Альфред Монтор. Джон Вут (1879–1963) был Ассистентом в Королевской метеорологической и магнетической обсерватории в Батавии (нынешняя Джакарта). Эйнштейн, вероятно, телеграфировал и написал Вуту, сообщив ему, что он меняет свой изначальный план и не приезжает на Яву (см. Эйнштейн – Паулю Эренфесту 18 мая 1922 года [CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 193]). Между тем еще в начале декабря он, скорее всего, намеревался посетить Яву: Эльза Эйнштейн писала родственнице, что они отправятся на Яву 26 декабря (см. Эльза Эйнштейн – Дженни Эйнштейн, 9 декабря 1922 года [AEA, 75 226]).

Абрахам Френкель, еврейский бизнесмен в Сингапуре, и его жена Роза. Их поместье называлось Siglap (см. Ginsburg 2014, 24).

Манассия Мейер и его дочь, Мозель Ниссим (Mozelle Nissim). Несмотря на то, что на своем обратном пути в Сингапур Эйнштейн снова должен был участвовать в сборе средств на Еврейский университет, Сионистское общество Сингапура решило изменить планы. Они сообщили Всемирной сионистской организации в Лондоне, что «не представляется желательным просить общину о дальнейших пожертвованиях для Университета ввиду недавнего сбора средств, а также ввиду предстоящей серии пожертвований, которая состоится на следующей неделе по призыву г-жи Каролины Гринфильд для ее работы в больнице. (Хадасса)» (см. С.Р. Гинзбург – Израилю Коэну, 12 января 1923 [IsJCZA, Z4/2685]).

Негомбо находится в 37 километрах к северу от Коломбо.

Карл Хагенбек (1844–1913) занимался торговлей дикими животными и основал частный зоопарк в Гамбурге.

См. Einstein 1923b.

Войска из Франции и Бельгии вошли в Рурскую область 11 января 1923 года. Непосредственным поводом оккупации стало обеспечение репарационных поставок немецкого угля и кокса. Однако политический контекст того времени показывает, что ввод войск произошел из-за коллапса французско-немецких переговоров о репарационных сроках, а также из-за тщетных попыток Франции договориться со своими военными союзниками по поводу совместных действий против Германии (см. Fischer 2003, 1).

Город Эль-Кантара (Кантара) находится в Северо-Восточном Египте, на восточной стороне Суэцкого канала.

Здесь Эйнштейн добавил «2.» на полях справа, указывая на дату: 2 февраля.

Железная дорога вела из Кантары через Синайский полуостров к городам Рафах, Газа и Лод. На вокзале Эйнштейна приветствовали Менахем Усышкин (1863–1941), президент Сионистского исполнительного комитета, Бен-Сион Моссинсон (Ben-Zion Mossinson) (1878–1942), член Генерального сионистского совета и директор гимназии «Герцлия», полковник Фредерик Г. Киш (Frederick H. Kisch) директор политического департамента Сионистского исполнительного комитета, Якоб Тон, директор компании по освоению земель в Палестине, Давид Елин, председатель Еврейского национального комитета Ваад Леуми, Иосиф Меючас (Joseph Meyuchas), президент Совета евреев Иерусалима и мэр Тель-Авива Меир Дизенгоф. В своем дневнике Киш дал следующее описание приезда Эйнштейна: «В Лидде стремглав выбежал на платформу, чтобы поприветствовать проф. Альберта Эйнштейна. Нашел его очень уставшим, потому что он не ложился целую ночь, но позже узнал, что он сам в этом виноват, так как настоял на путешествии вторым классом, несмотря на все уговоры перейти в спальный вагон, который был для него заранее подготовлен» (см. Ha’aretz, 4 февраля 1923 года, Jüdische Presszentrale Zürich, 9 февраля 1923 года, и Kisch 1938, 29).

По дороге из Лода в Иерусалим поезд прошел станции Рамла, Дайр Абан и Баттир.

Соломон Гинзберг (1889–1968), инспектор учебных заведений Британского мандатного управления. Эйнштейн впервые встретился с Гинзбергом во время поездки в Америку в 1921 году, когда Гинзберг исполнял обязанности его секретаря (см. Эйнштейн – Иегуде Л. Магнесу, 18 апреля 1921 года [CPAE 2009, Vol. 12, Doc. 122]).

Эйнштейна сопровождал капитан Л. Г. А. Густ (1896–1962), адьютант сэра Герберта Сэмюэла, британского Верховного комиссара Палестины (см. The Palestine Weekly, 9 февраля 1923 года). Эйнштейны остановились в официальной резиденции Верховного комиссара, в комплексе Augusta Viktoria на Оливковой горе. Сэр Герберт Сэмюэл, 1-й Виконт Сэмюэл (1870–1963), британский Верховный комиссар Палестины. Эдвин Сэмюэл (1898–1978), член кабинета Сэра Рональда Сторрса, губернатора Иерусалима. Хадасса Сэмюэл-Грасовски (1897–1986) и Давид Сэмюэл (1922–2014). В своих мемуарах Герберт Сэмюэл упоминает о пребывании Эйнштейна в Правительственной резиденции (см. Samuel 1945, 174–175).

Старый город Иерусалима.

Купол Скалы (Масджид Куббат ас-Сахра) на Храмовой горе.

Мечеть Аль-Акса (Масджид аль-Акса).

Западная Стена, Стена Плача (Ха-котель ха-Маарави).

Крепостной вал Старого города.

Артур Руппин (1876–1943) – директор Палестинского бюро Всемирной сионистской организации в Яффе. Во время визита Эйнштейна Руппин был в Соединенных Штатах, где занимался сбором средств на создание ипотечного банка и других сионистских финансовых институтов (см. Wasserstein 1977, 272, запись 3). Женой его была Ханна Руппин-Хакоэн (1892–1985).

Бухарский квартал был основан в 1891 году еврейскими выходцами из Бухары в Средней Азии.

Хуго Бергман (1883–1975) был директором Национальной еврейской библиотеки, основанной в 1892 году. Эйнштейн впервые встретился с Бергманом, когда жил в Праге в 1911–1912 годах (см. Bergman 1974, p. 390). В 1919 году Бергман просил поддержки Эйнштейна в работе над проектом Еврейского университета (см. Хуго Бергман – Эйнштейну, 22 октября 1919 года [CPAE 2004, Vol. 9, Doc. 147]).

Хадасса Сэмюэл-Грасовски.

Иерихон находится примерно в 45 км к северо-востоку от Иерусалима. Вероятнее всего, мост Алленби.

Ссылка на сэра Виндхэма Дидса (Wyndham Deedes) (1883–1956), главного секретаря Британского мандатного управления в Палестине.

Эйнштейн посетил зеленый пригород Бет-Хакерем (Beth Hakerem) на западе Иерусалима и Тальпиот на юге. В Бед-Хакерем он поехал вместе с Хадассой Сэмюэл, Ханной Руппин-Хакоэн и Соломоном Гинзбергом. Он прогулялся по новой улице Гехалуц (Hechalutz), расположенной поблизости. Оба района были основаны в 1922 году по проектам талантливого немецко-еврейского архитектора Ричарда Кауфмана (1887–1953) (см. Ha’aretz и Do’ar Hayom, 7 февраля 1923 года, а также Kark and Oren-Nordheim 2001, 169). Ранее в тот же день Эйнштейн посетил штаб-квартиру Сионистского исполнительного комитета в Иерусалиме. По свидетельству Фредерика Киша, во время этого визита Эйнштейн «произнес небольшую речь, объяснив, что его мозг так устроен, что, к сожалению, ему не стоит даже и пытаться учить иврит» (см. Kisch 1938, 30). Днем Эйнштейн посетил Сельскохозяйственный музей сионистской организации в сопровождении Усышкина и Цадока ван Фрисланда (Tsadok van Friesland), казначея Сионистского исполнительного комитета. В начале вечера в доме Усышкина было устроено чаепитие, на которое собрались почетные представители еврейского сообщества Иерусалима, высокие британские чиновники и начальники департаментов Сионистского исполнительного комитета, среди которых были Норман Бентвич (1883–1971), глава органов юстиции Британского мандата, Альберт Хиямсон, англо-еврейский историк, и Иегуда Л. Магнес (см. Do’ar Hayom, 7 февраля 1923 года; Ha’aretz, 7 и 8 февраля 1923 года; и The New Palestine, 16 февраля 1923 года).

Национальная еврейская библиотека находилась в доме Неемана (Beth Ne’eman) на Эфиопской улице. Как сообщала пресса, от имени правления библиотеки Эйнштейна приветствовали Давид Елин, Иешаяху Пресс (Yeshayahu Press), а также директор библиотеки Хуго Бергман и его сотрудники. Эйнштейн зашел в читальный зал, и читатели встали в знак уважения к гостю. Библиотека подготовила выставку книг на иврите по математике начиная с истоков еврейского книгопечатания, и красота печати поразила Эйнштейна. Он справился о состоянии библиотеки и пообещал поговорить со своими европейскими коллегами, чтобы помочь собрать средства на переправку множества книг, которые были собраны для библиотеки по всему миру (см. Do’ar Hayom, 7 февраля 1923 года, а также Ha’aretz, 8 февраля 1923 года).

Это был Песах Хеброни (Pessach Hebroni; 1888–1963), преподаватель Еврейского семинара для учителей в Иерусалиме.

Возможно, Л. Г. А. Каст. (L.G.A. Cust).

Академия художеств «Бецалель» была основана в 1906 году Борисом Шацем, художником и скульптором литовско-еврейского происхождения. В сопровождении Гинзберга Эйнштейн посетил академию и посмотрел на ее основную выставку. Заместитель директора академии Зеев Рабан показал гостям свои новые работы, а Шац рассказал об истории создания академии и подарил Эльзе амулет. Эйнштейн пообещал Шацу отправить ему свой портрет, написанный еврейским художником Эмилем Орликом для музея, который Шац планировал открыть (см. Do’ar Hayom, 8 февраля 1923 года).

Официальное приветствие Эйнштейна еврейской общиной Иерусалима состоялось в школе имени Лэмеля (от имени как Сионистского исполнительного комитета, так и национального комитета Ваад Леуми). Как сообщала пресса, учащиеся всех школ Иерусалима выстроились вдоль улиц, ведущих к школе имени Лэмеля, у каждой школы был свой флаг. Когда Эйнштейн приехал на прием, его встретили громкими приветствиями, толпа попыталась прорваться через ворота. Эйнштейна сопровождали Усышкин, Елин Хаим Ариав (Haim Ariav), генеральный секретарь Сионистского исполнительного комитета Палестины; и Шмуэль Черновиц (Shmuel Czernowitz), генеральный секретарь комитета Ваад Леуми. Духовой оркестр из школы «Тахкемони» играл национальные еврейские песни, Эльзе подарили букет цветов. Актовый зал школы был украшен в честь мероприятия, на которое пришло около 200 человек. Усышкин и Елин поприветствовали Эйнштейна от имени своих организаций и выразили желание увидеть Эйнштейна жителем Палестины. Елин подарил Эйнштейну свиток с именами руководителей различных еврейских организаций. Его имя также было внесено в «Золотую книгу» Еврейского Национального фонда (см. Do’ar Hayom, 8 февраля 1923; The Palestine Weekly и The New Palestine, 9 февраля 1923; Ha’aretz, 11 февраля 1923). О надписи в «Золотой книге» см. вклейку. Приему предшествовал официальный завтрак в Правительственной резиденции, на котором присутствовали археолог и архитектор Эрнст Т. Ричмонд, глава политического департамента Секретариата, а также его жена, Маргарет Ричмонд-Лаббок (Margaret Richmond-Lubbock), г-жа Соломон (возможно, Флора Соломон, жена Гарольда Соломона, заведующего имуществом Британского мандатного управления) и несколько католических монахов: Гауденцио Орфали (Gaudenzio Orfali), археолог-францисканец Антонен-Жильбер Сертильянж, философ-доминиканец брат Бертран Каррьер, доминиканец, географ и лингвист из французского Института изучения Библии и библейской археологии в Иерусалиме (см. The Palestine Weekly, 9 февраля 1923 года).

Норман Бентвич. Киш описал ужин так: «Ужин у Бентвича для Эйнштейнов: очень приятная вечеринка. После ужина немного хорошей музыки, струнный квинтет, в котором Эйнштейн играл вторую скрипку, демонстрируя значительный талант и получая явное удовольствие от игры» (см. Kisch 1938, 30).

Киш пишет в своем дневнике, что он сопроводил Эйнштейна в экскурсии по Старому городу утром, 7 февраля. По дороге он объяснил Эйнштейну «политическую ситуацию и некоторые особенности арабского вопроса». Со своей стороны, «Эйнштейн говорил о попытке Усышкина убедить его переехать в Иерусалим. Он этого делать не собирается, не потому, что это удалит его от работы и друзей, но потому, что в Европе он свободен, а здесь всегда был бы пленником. Он не готов служить просто украшением Иерусалима» (см. Kisch 1938, 30).

Лекция прошла в аудитории полицейской школы Британского мандата, в Грей Хил Хауз на горе Скопус. Зал был украшен голубыми и белыми полосами ткани и британскими флагами, символами двенадцати колен Израиля, слоганом «Свет и Учение» («ора ве-тора») и портретами Теодора Герцля и Герберта Сэмюэла. Лекция была организована Сионистским исполнительным комитетом. Среди приглашенных были высшие руководители Британского мандата, арабские сановники, предводители христианской и мусульманской общин, еврейские сановники и предводители сионистских организаций Иерусалима, иностранные консулы, представители научного сообщества Иерусалима и Тель-Авива, писатели, преподаватели, журналисты. Однако арабские сановники так и не появились. Пресса описала выступление как «первую научную лекцию, которая прошла во временном здании университета». Местная пресса не скупилась на щедрые эпитеты: Ha’aretz назвала мероприятие «национальным фестивалем» и «научным фестивалем», Do’ar Hayom объявила, что открыт «Еврейский колледж». Эйнштейн начал свою лекцию несколькими фразами на иврите и таким образом, в некотором смысле, исполнил пророчество Элиэзера Бен-Йехуды, основателя гебраизма, активно выступающего за возрождение древнееврейского языка. Среди почетных гостей были сэр Герберт Сэмюэл, сэр Рональд Сторрс, главный раввин Авраам Ицхак Кук, сионистский философ и автор книг на иврите Ахад Хаам, мэр Тель-Авива Меир Дизенгоф, Бен-Сион Моссинсон. Менахем Усышкин приветствовал Эйнштейна и призвал его «подняться на сцену, которая ждала вас 2000 лет!» В начале лекции Эйнштейн сказал, что «счастлив прочитать лекцию в стране, которая принесла миру свет, и в доме, который подарит свет народам». Он выразил сожаление, что не может прочитать лекцию на языке своего народа. Чтобы слушатели могли понять лекцию, он прочитал ее по-французски. Лекция шла полтора часа. В своем выступлении Эйнштейн в общих чертах описал теорию относительности, объяснив, каким образом нужно понимать время, пространство и гравитацию. Вслед за этим Герберт Сэмюэл поблагодарил Эйнштейна и подчеркнул важность его приезда в Палестину (см. Do’ar Hayom и The Palestine Weekly, 9 февраля 1923 года и Ha’aretz, 11 февраля 1923 года).

Ужин прошел в правительственной резиденции, был организован Гербертом Сэмюэлом. На нем присутствовали Томас Хэйкрафт (Thomas Haycraft), верховный судья Палестины, и леди Хэйкрафт, Гарри Люк, вице-губернатор Иерусалима, и леди Люк, Хэмфри Боуман, глава департамента образования Британского мандата, и г-жа Боуман, первый заместитель секретаря Эдвард Кейт-Роуч и Филиппа Кейт-Роуч, Рариб аль-Нашашиби, арабский мэр Иерусалима с женой У. Дж. Фитиан-Адамс (W. J. Phythian-Adams) из Палестинского фонда исследований, Уильям Ф. Албрайт, американский археолог, и его жена Руфь Нортон, Хильда Ридлер (Hilda Ridler), глава женского образования в Палестине (см. Ha’aretz, 8 февраля 1923 года, и The Palestine Weekly, 9 февраля 1923 года).

Эйнштейны покинули Иерусалим из Правительственной резиденции. Они приехали в Тель-Авив в сопровождении Бен-Сиона Моссинсона и Соломона Гинзберга (см. Ha’aretz, 8 февраля 1923 года, и The Palestine Weekly, 9 февраля 1923 года). Прием был организован в гимназии «Герцлия», которую построили в 1909 году как первую среднюю школу в Палестине, где занятия велись на иврите, в районе Ахузат-Байт, с которого и начался Тель-Авив. Моссинсон представил Эйнштейна Ахаду Хааму, совету правления школы и ее отделу. В короткой речи Эйнштейн сказал, что никогда не видел такого большого собрания евреев. Он также выразил восхищение достижениями страны. Гости осмотрели здание и различные классы гимназии, а ученики выполнили гимнастические упражнения (см. Ha’aretz, 9 февраля 1923 года; Do’ar Hayom, 9 и 12 февраля 1923 года; и The Palestine Weekly, 16 февраля 1923 года).

Вдоль улиц, ведущих к зданию мэрии в Тель-Авиве «теснились толпы людей». Эйнштейн был встречен аплодисментами, ученики в знак приветствия подняли флаги своих школ. Для гостей играл оркестр гимназии. Мэр Меир Дизенгоф и члены муниципального совета приветствовали Эйнштейна и его свиту. Эйнштейну вручили грамоту, в которой он был провозглашен «Почетным гражданином Тель-Авива» (см. Мэр Тель-Авива [Меир Дизенгоф] – Эйнштейну, 8 февраля 1923 года [CPAE 2012, Vol. 13, Abs. 514]). Впервые в истории это почетное звание было присвоено гостю города. Об ответе Эйнштейна см. Do’ar Hayom, 12 февраля 1923 года. Моссинсон сообщил людям в толпе о просьбе Эйнштейна передать им, что «он глубоко сожалеет, что пока не может обратиться к ним на иврите, но он изучает теперь этот язык и надеется скоро учить вас на иврите в Иерусалимском университете». Это вызвало в толпе оживление и крики «Да здравствует профессор Эйнштейн!» (см. Ha’aretz и Do’ar Hayom, 9 февраля 1923 года и The Palestine Weekly, 16 февраля 1923 года).

Первая электростанция в Тель-Авиве была построена Пинхасом (Петром) Рутенбергом, основателем Электрической компании Израиля. Первый подземный электрический кабель в Тель-Авиве был проложен под улицей Алленби, как раз во время визита Эйнштейна (см. The New Palestine, 9 февраля 1923 года). Карантинный участок для иммигрантов с инфекционными заболеваниями был расположен в порту Яффы. Эйнштейн посетил Silikat, фабрику по производству силикатного кирпича, в сопровождении мэра Дизенгофа (см. Ha’aretz, 11 февраля 1923 года). Когда Эйнштейн приехал на фабрику, там имел место серьезный конфликт по рабочему вопросу, начавшийся весной 1922 года (см. Shachori 1990, 270).

Общественный прием был организован во дворе гимназии. По свидетельствам прессы, «тысячи» людей пришли на него. В своем вступлении к речи Эйнштейна Моссинсон объявил, что Эйнштейн «приехал как сионист, посетить страну… в надежде, что он в будущем сможет поселиться здесь». Толпа встретила эти слова криками одобрения. О речи Эйнштейна см. Ha’aretz от 11 февраля 1923 года и The Palestine Weekly от 16 февраля 1923 года.

Экспериментальный сельскохозяйственный участок был основан Ицхаком Елазари-Вулкани (Yitzhak Elazari-Vulkani) и располагался неподалеку от гимназии «Герцлия». Эйнштейн посетил его в сопровождении Моссинсона и Дизенгофа (см. Ha’aretz, 11 февраля 1923). Занятия проходили в Ассоциации научного образования на улице Иегуды Галеви. Аарон Чернявский (1887–1966) был преподавателем в гимназии «Герцлия». Эйнштейн принял участие в собрании Ассоциации инженеров и архитекторов Палестины, которое состоялось в его честь на улице Лилиенблюм. Председатель, инженер Шимон (?) Рейх, вручил Эйнштейну почетный диплом. В дипломе говорилось, что отныне Эйнштейн является первым «почетным членом» ассоциации (см. Ha’aretz, 11 февраля 1923 года, о дипломе см. Ассоциация инженеров и архитекторов Палестины – Эйнштейну, 4 февраля 1923 года [CPAE 2012, Vol. 13, Abs. 505]).

Шмуэль Толковский (Shmuel Tolkowski; 1886–1965) выращивал цитрусовые и был членом муниципального совета Тель-Авива. Ассамблея прошла в актовом зале гимназии. Поскольку зал был маленьким, пригласили совсем небольшое количество гостей, среди которых были общественные деятели, преподаватели, писатели. Мэр Дизенгоф представил Эйнштейна, однако сказал, что ему сложно произносить эту речь, потому что он ездил в Иерусалим, чтобы послушать лекцию Эйнштейна, но должен признаться, что он ничего в ней не понял. Поэтому он не может объяснить публике, что же сделало Эйнштейна великим человеком. Эйнштейн дал лекцию на немецком о связи между теорией относительности и философией, например, о последствиях относительности в эпистемологии, о противоречиях с идеями Канта о времени и пространстве, о сложностях для идеи конечности космического пространства. После лекции пел хор Ханины Карчевски (Hanina Karchevsky) и школьный оркестр играл для гостей (см. Ha’aretz, 11 февраля 1923 года; Do’ar Hayom, 11 и 12 февраля 1923 года; Palestine Weekly, 16 февраля 1923). Дневник Эйнштейна не содержит записей о еще двух местах, которые он посетил в области Тель-Авива: Ир Ганим, зеленый пригород недалеко от Тель-Авива (теперь Рамат Ган), и общественные бани, расположенные рядом с кофейней местного казино на Средиземноморском побережье (см. Do’ar Hayom, 11 февраля 1923 года).

В здании кинотеатра «Эден» в Тель-Авиве Эйнштейн посетил вторую секцию конференции Всеобщей федерации труда, которая проходила каждые полгода. Эйнштейн с Эльзой вошли в зал во время речи Давида Бен-Гуриона, генерального секретаря федерации. Делегаты приветствовали их с большим энтузиазмом. Хуго Бергман, исполнительный член федерации, обратился к Эйнштейну с приветственной речью. В своем кратком ответе Эйнштейн сказал: «Я наблюдал за всем, что вы делаете в стране и особенно в Иерусалиме, с большим восхищением. Я слышал, что вы собираетесь создать новую Федерацию труда, какой еще не знала эта страна. Поверьте, мне будет очень интересно увидеть вашу работу. Я немного могу вам сказать, но многое хочу от вас услышать – поэтому теперь я буду молчать». Он также сказал, что он «убежден, что будущее страны и нашего народа – в ваших руках» (см. протокол второй полугодовой конференции Хистадрут (Histadrut), март 1923 [AEA, 67–524]; Ha’aretz, 11 февраля 1923 года; The Palestine Weekly и Jüdische Rundschau, 16 февраля 1923 года).

Поселение Микве-Исраэль было основано Всемирным еврейским союзом (Alliance Israélite Universelle) в 1870 году. Эйнштейн остановился в Микве Исраэль на пути из Тель-Авива в Ришон-ле-Цион. Он осмотрел школу в сопровождении Аарона Чернявского, Авраама Брилла (Avraham Brill), директора Ассоциации еврейской колонизации Палестины в Иудее, и Мейра Виника, преподавателя химии. Они посетили школу, общежитие, ясли и молочную кухню, экскурсию вел директор Элийяху Краузе. Эйнштейн также посетил могилу основателя школы, Шарля Неттера (Charles Netter), и виноградник. После визита в Микве Исраэль, Эйнштейн отправился в Бен Шемен, на экспериментальную сельскохозяйственную ферму, которую основал Ицхак Елазари-Вулкани (см. Ha’aretz, 11 февраля 1923 года). Кажется, Эйнштейн не делает различия между Микве Исраэль и экспериментальной фермой.

Эйнштейн приехал в колонию Ришон-ле-Цион в сопровождении Чернавского и агронома Иегуды Недиви Френкеля (Yehuda Nedivi Frankel). Навстречу ему выехали всадники, и почти все поселенцы собрались у ворот города, чтобы поприветствовать его. На приеме, организованном в палате общины, Авраам Дов Любман-Хавив (1864–1951), председатель совета общины, поприветствовал Эйнштейна от лица муниципалитета. Президент союза агрономов Палестины, Менаш Мейровиц Menashe Meirowitz (1860–1949), передал Эйнштейну приветствия от ассоциации фермеров. В своей речи Эйнштейн сказал собравшимся, что он видел, «как работают энергичные люди, и это производит невыразимое впечатление». Он также пообещал, что «до последнего вздоха я буду действовать на благо нашего ишува (еврейское сообщество в Палестине) и нашей земли». После приема Эйнштейн посетил школы колонии и увидел винные погреба Зеева Глускина (Ze’ev Gluskin), основателя винодельческой компании «Кармель». Затем гости ужинали в гостинице «Герцлия» (см. Do’ar Hayom, 11 и 12 февраля 1923; The Palestine Weekly, 16 февраля 1923).

Здесь и в следующем примере Эйнштейн ошибся и на самом деле пишет о Хайфе.

Хилель Яффе (Hillel Jaffe) (1864–1936) – доктор, сионистский деятель и член совета Техниона в Хайфе. Возможно, двоюродный брат русского физика Абрама Федоровича Иоффе.

Еврейский шаббат начинается на закате солнца в пятницу. Герман Штрук (1876–1944) – немецко-еврейский художник и один из основателей ортодоксально-сионистской партии «Мизрахи». В то время, после своего недавнего переезда в Палестину, он жил в округе Хадар Хакармел (Hadar HaCarmel) в Хайфе. Шмуэль Йозеф Певзнер (Shmuel Yosef Pevzner; 1878–1930) – русский сионист и один из главных лидеров строительства и развития еврейских поселений в Хайфе. Его жена Леа Певзнер-Гинзберг (Lea Pevzner-Ginzberg; 1879–1940), была сестрой Соломона Гинзберга (см. Do’ar Hayom, 14 февраля 1923).

Малли (Малка) Штрук (1889–1964).

По сообщениям прессы, 10 февраля Эйнштейн посетил Технион, технологический институт еврейской общины в Палестине, а не реальное училище. В связи с этим кажется вероятным, что Эйнштейн, записывая свои впечатления, переставил даты посещения этих двух организаций. Еврейское реальное училище в Хайфе было основано Сионистским исполнительным комитетом в 1913 году. К тому времени школа только что переехала в здание бывшего Британского госпиталя, примыкающее к Техниону. Артур Бирам (1878–1967), основатель реального училища (школы «Реали») и первый его директор, родился в городе Бишофсверда, в Саксонии. Изначально училище задумывалось как подготовительная школа при Технионе. Здесь учащимся давали технические знания, теоретическую подготовку и «национально ориентированное еврейское образование» (см. Dror 1991, 48). В честь Эйнштейна утром 10 февраля в Технионе прошло два мероприятия. Первое было для широкой публики. На него собралось примерно 1500 человек, включая помощника губернатора Эрика Миллса и начальника полиции Северного округа У. Ф. Синклера. Председатель совета еврейской общины Хайфы, Иегуда Эйтан (Yehuda Eitan), поприветствовал Эйнштейна от всей общины. Член совета Лифшиц объявил, что совет решил наградить Эйнштейна титулом «резидент Земли Израиля». Хилель Яффе поприветствовал Эйнштейна от имени Совета Техниона (французская версия его приветствия: см. [AEA, 43 833]). В ответ на официальные приветствия Эйнштейн выразил восхищение работой евреев в этой стране, чем бы они ни занимались, и «обещал помочь, по мере своих сил, в возрождении этой земли». Второе мероприятие организовал совет Техниона, вход был по приглашениям. Эйнштейна приветствовали Хилель Яффе, председатель совета, Барух Бина, представитель Сионистской комиссии в Хайфе, Шломо Бузагло (Shlomo Buzaglo), член совета еврейской общины, доктор Давид Шпигель, преподаватель, от имени учителей реального училища и Шмуэль Певзнер от имени жителей округа Хадар Хакармель. Эйнштейн также обратился к присутствующим с речью (см. Do’ar Hayom, 14 февраля 1923 года). Во время визита Эйнштейна расписание занятий в Технионе все еще не было утверждено.

Рахиль-Лея Вейцман-Чемерински (Rachel-Leah Weizmann-Tchemerinsky) (1852(?)–1939), основательница первого дома престарелых в Хайфе и мать пятнадцати детей, одним из которых был Хаим Вейцман.

Протестантский пастор Мартин Шнайдер (1862–1933), глава миссионерской организации «Монт Кармель», здание которой было построено в 1913. Году. Скорее всего, именно о здании этой организации, а не о доме пастора (с покатой крышей), здесь и говорится.

Уроженец Египта, драматург и поэт, писавший на немецком, Асис Домет (Asis Domet) (1890–1943) и его жена Адельгейда Домет-Кобке (Adelheid Domet-Köbke). Домет позже написал Эйнштейну и спросил его, помнит ли тот, как Домет приветствовал его по-арабски и по-немецки и назвал его «мой арабский друг» перед большой аудиторией (см. Асис Домет – Эйнштейну, 24 сентября 1929 [AEA, 46 055]).

По сообщениям прессы, праздничный банкет прошел в школе «Реали», а не в Технионе. На нем присутствовали директор школы, учителя, ученики старших классов, выпускники, почетные гости: Шмуэль Певзнер, Яффе, Чернявский, Элиас Ауэрбах и Барух Бина. Ауэрбах (1882–1971) – доктор, исследователь истории иудаизма в ее библейский период. Школьный хор пел для гостей, Артур Бирам и один из выпускников прочитали приветственные речи для Эйнштейна, а Чернявский кратко выступил по теме относительности. Речь Эйнштейна, полная эмоций и восторга, вызвала «бурю аплодисментов» (см. Do’ar Hayom, 14 февраля 1923 года).

По сообщениям прессы, Эйнштейн посетил школу «Реали» утром 11 февраля. О его визите в Технион см. примечание 245. Он увидел столовую школы, мастерские для механиков, плотников и переплетчиков книг. В конце визита Эйнштейн и Эльза посадили дерево во дворе между Технионом и школой «Реали» (см. Do’ar Hayom, 14 февраля 1923 года; The Palestine Weekly, 16 февраля 1923 года). Михаил Поляк, промышленник еврейско-русского происхождения, установил тесные связи с семьей Ротшильдов, что привело к открытию цементного синдиката Portland Cement Syndicate в 1919 году. Завод «Нешер» по производству цемента и сопутствующих материалов был построен синдикатом в Ягуре, пригороде Хайфы, в 1922 году. Он поставлял большинство строительных материалов в ишув. Маслозавод «Шемен», на котором занимались выжимкой масла и производством мыла, был открыт в 1920 году в Хайфе инженером еврейско-русского происхождения Нахумом Вильбушевицем (Nachum Wilbushevitz).

Галилейское море.

Нахалаль был основан в 1921 году как первый мошав овдим (поселение рабочих). Во время этой экскурсии Эйнштейна сопровождал Соломон Гинзберг. Гостей приветствовала школа мошава. Во время чаепития Эйнштейн разговаривал с членами совета мошава об условиях работы и о разнице между устройством мошав овдим и других моделей поселений. Затем они прошлись по мошаву, и Эйнштейн изумленно заметил, что жители «ухаживают за скотом больше, чем за собой или за членами своей семьи» (см. Ha’aretz, 20 февраля 1923 года). Ричард Кауфман (1877–1958) архитектор и градостроитель. Нахалаль был первым поселением в Палестине, возведенным по его проекту.

Мигдаль находится на западном побережье Галилейского моря, в долине Гиносар, к северу от Тверии (Тиверии). Его основала группа сионистов из Москвы в 1910 году. Во время визита Эйнштейна его собирались ликвидировать. Поместьем управлял Моше Гликин (Moshe Glikin) (1874–1973), который в то время жил в Хайфе. Как сообщала пресса, во время этого визита Эйнштейн посадил два дерева (см. Regev 2006, 111, и The Palestine Weekly, 2 марта 1923).

По сообщениям прессы, в Тверии Эйнштейна «тепло приветствовала вся [еврейская] община». Из-за проливного дождя решили отменить план, по которому Эйнштейн посадил бы два дерева в новом еврейском пригороде Кириат Шмуэль (Kiryat Shmuel) (см. The Palestine Weekly, 2 марта 1923 года). Неясно, посетил ли Эйнштейн кибуц Дгания-Алеф, первый кибуц, основанный в 1909 году, или соседний кибуц Дегания-Бет, основанный в 1920 году, или оба. Оба находятся на берегу Галилейского моря. Арабская деревня Медждал (Магдала) лежит на западном побережье Галилейского моря. После этой поездки, по возвращении в Тверию Эйнштейн встретился с умеренным муфтием Шейх Тахер-эль-Табари (Mufti Sheikh Taher el Tabari) «и другими видными представителями различных общин» (см. The Palestine Weekly, 2 марта 1923).

Скорее всего, гостиница Germania.

Это была лекция для широкой публики, которая прошла в Иерусалиме, в школе имени Лэмеля. Лекция была организована ассоциацией еврейских докторов, учителей, инженеров и архитекторов Палестины, Еврейским техническим обществом, Восточным обществом Палестины. Эйнштейн был представлен аудитории Ицхаком Ладижанским, учителем математики в Еврейской гимназии и в семинарии для учителей в Иерусалиме, публика разразилась бурными аплодисментами. Лекция шла полтора часа и касалась основных пунктов теории относительности. На нее пришла «вся интеллигенция Иерусалима». Среди наиболее известных гостей были леди Беатрис Мириам Сэмуэл-Франклин и Хадасса Сэмуэл-Грасовски, Менахем Усышкин, Давид Елин, Иегуда Л. Магнес, филолог, специалист по ивриту Аарон Меир Масиэ, исследователь литературы на иврите, историк Иосиф Клауснер, директор департамента образования в Сионистском Исполнительном комитете Иосиф Лурье, писатель и публицист Мордехей Бен Хиллель Хакоэн, отец Дорм, Борис Шац «и другие представители лучших умов самых разных наций, живущих в Иерусалиме». Около 450 человек присутствовали на лекции. Также были приглашены главные раввины, но они на лекцию не явились (см. Do’ar Hayom, 15 февраля 1923 года, и Ha’aretz и The Palestine Weekly, 16 февраля 1923 года).

Дипломатические круги Германии явно остались недовольны тем, что приглашения «не содержали ни одной европейской буквы (о немецких и говорить нечего) и были написаны только на иврите». Несмотря на этот критицизм, лекция прошла с большим успехом: «толпа была невероятно большой, так что уже за 15 минут до начала лекции зал пришлось закрыть. Публика была смешанной: англичане, французы, американцы и пр., католики, протестанты, тамплиеры, и основное большинство: евреи. Первый раз со времен войны Иерусалим видел такое огромное сборище людей, которые пришли послушать немецкого профессора с его немецкой лекцией» (см. Pressekorrespondenz des Deutschen Auslands-Instituts Stuttgart, 21 марта 1923 года [GyBPAAA/R64677]). Диплом Еврейской медицинской организации в Палестине был вручен Эйнштейну Авраамом Альбертом Тихо (1883–1960), офтальмологом из Иерусалима (см. Ha’aretz, 16 февраля 1923 года).

Чета Эйнштейн вернулись в Правительственную резиденцию 13 февраля (см. The Palestine Weekly, 16 февраля 1923 года).

Фредерик Г. Киш так описывал отъезд в своем дневнике: «Проводил Эйнштейна на вокзале в Иерусалиме; попросил его сказать нам, если во время своей поездки он заметил что-то, что, по его мнению, мы не должны были делать, или если мы не закончили что-то, что надо сделать. Он ответил: “Ramassez plus d’argent” [ «Соберите больше денег» (фр.)] (см. Kisch 1938, 31).

Макс (Мордехей) Мушли (Max (Mordechai) Mouschly) (1874(?)–1950(?)) – торговец, лидер еврейской общины и сионистский деятель в Порт-Саиде (см. Ne’eman 2001, 31).

Фердинанд де Лессепс (1805–1894) – французский дипломат, под руководством которого шло строительство Суэцкого канала. Памятник ему на берегу Суэцкого канала находится в Порт-Саиде.

Селия Мушли-Туркел (Celia Mouschly-Turkel; 1875(?)–1960). Записка Эйнштейна с выражением благодарности семье Мушли за их заботу об Эльзе, см. Эйнштейн – г-же и г-ну Мушли, 14/15 февраля 1923 года [CPAE 2012, Vol. 13, Abs. 521].

Пароход Ormuz компании The Orient Line. Изначально корабль построили в 1914 году как Zeppelin для судоходной компании Norddeutscher Lloyd. The Orient Line выкупила и переименовала его в 1920 году, запустив по маршруту между Лондоном и Брисбеном. В 1927 году корабль вернулся в собственность Norddeutscher Lloyd и был назван Dresden. В 1934 году, во время своего первого круиза для нацистской развлекательной компании Kraft durch Freude («Сила через радость»), он сел на мель около норвежского острова Кармёй и был отправлен в лом.

По свидетельствам немецкой прессы, в это время французские оккупационные силы широко практиковали аресты и тюремные заключения государственных служащих, полицейских, бизнесменов в Рурской области (см. Berliner Tageblatt, 16 февраля 1923 года, утренний выпуск).

Та же судьба постигла пять предметов багажа, которые Эйнштейн оставил на борту Haruna Maru в Порт-Саиде. Завхоз корабля сообщил им, что их багаж отказались принять в Марселе французские таможенники. Поэтому багаж был отправлен в Амстердам (см. Nippon Yusen Kaisha – Эйнштейну, 26 февраля 1923 [CPAE 2012, Vol. 13, Abs. 528]).

Эйнштейн высадился в Тулоне и поехал на поезде в Барселону через Марсель. Пресса сообщала, что он отправил подтверждение своего приезда в Испанию еще когда был в Сингапуре, однако он не уведомил заранее о точном времени прибытия. Поэтому его никто не встречал на вокзале в Барселоне, когда он приехал туда вечером (см. Эйнштейн – Эстебану Террадасу 23/24 февраля 1923 году [CPAE 2012, Vol. 13, Abs. 527] и Roca Rossell 2005, 29). Согласно немецкому генеральному консулу в Барселоне, окончательное подтверждение его визита было получено лишь за день до его приезда и не содержало точной даты. Имеются противоречивые материалы каталанской прессы о пребывании Эйнштейна в Барселоне. Согласно одному свидетельству, сначала он заехал в дом Эстебана Террадаса, а потом отправился в гостиницу Colón (см. La Veu de Catalunya, 24 февраля 1923). По другой информации, он поехал в скромный пансион Cuatro Naciones. Владелец пансиона якобы попытался убедить его остановиться в отеле Ritz, где для него был забронирован номер (см. El Debate, 25 февраля 1923 года; Ульрих фон Хассел – министерству иностранных дел Германии, 26 февраля 1923 года [GyBPAAA/R 64 677]; а также Sallent del Colombo и Roca Rossell 2005, 74).

Эстебан Террадас (1883–1950) – профессор акустики и оптики в Барселонском университете, член Королевской академии наук и искусств Барселоны, основатель научной секции в институте Institut d’Estudis Catalans и один из первых коммуникаторов специальной теории относительности в Испании (см. Glick 1988, 32–38 и Roca Rossell 2005, 28). Рафаэль Кампаланс (1887–1933) – директор Промышленной школы Барселоны, каталанский политик-синдикалист, инженер по специальности. Касимиро Лана-Саррате (Casimiro Lana-Sarrate; 1892–19??) – химик в Институте прикладной механики и электричества в Барселоне. Возможно, Илзе фон Хассел-Тирпиц (1885–1982), жена Ульриха фон Хассела (1881–1944), дочь адмирала Альфреда фон Тирпица (1849–1930).

Ресторан Refectorium находился на бульваре Рамбла, главном пешеходном бульваре Барселоны, и туда часто приходили каталанские политики-националисты (см. Glick 1988, 117).

Находясь в Барселоне, Эйнштейн прочел три лекции об относительности в Институте каталанских исследований (Institut d’Estudis Catalans). Лекции проходили в зале заседаний Депутатского дворца, и спонсировались Каталонским содружеством. Входной билет стоил 25 песет. На видном месте в лекционном зале красовались каталанские националистические символы. Первая и вторая лекции были прочитаны для слушателей с научным образованием, третья предназначалась только экспертам. Публика оказала Эйнштейну «необычайно теплый прием и поблагодарила его громкими аплодисментами» (см. Ульрих фон Хассел – министерству иностранных дел Германии, 26 февраля 1923 года [GyBPAAA/R 64 677]). 24 февраля лекция началась в 7 вечера и касалась специальной теории относительности. Лекционный зал был полон, и для всех приглашенных не хватило мест (см. La Veu de Catalunya, 20 февраля 1923; La Vanguardia, 28 февраля 1923).

25 февраля Эйнштейна посетили цистерианский романский монастырь Поблет примерно в 80 километрах к западу от Барселоны. Их сопровождали Бернат Лассалета-и-Перрин, профессор химии Промышленной школы Барселоны, Вентура Гассол, каталанский писатель и политик-националист, и другие. Эйнштейн написал свое имя в гостевой книге. Он также посетил близлежащий городок Ла-Эсплуга-де-Франколи (см. Glick 1988, 117).

26 февраля Эйнштейн посетил город Тарраса, примерно в 30 км на северо-запад от Барселоны, где находится знаменитая базилика. Его сопровождал председатель Каталонского содружества, архитектор Жозеп Пуч-и-Кадафалк. В пять вечера Эйнштейн в сопровождении Террадаса, секретаря университета Карлоса Каллеха-и-Борха-Тарриуса (Carlos Calleja y Borja-Tarrius), профессора химии Симона Вилы Вендрелла (Simon Vila Vendrell) и профессора физики Эдуардо Алькобе, который тогда был президентом Королевской Академии, нанес официальный визит ректору Барселонского университета Валентину Карулле (см. Glick 1988, 117–118). Он также принял посетителя из «Sociedad de Atracción de Forasteros» («Общества туристических развлечений»), который подарил ему иллюстрированную книгу о Барселоне. В 7 вечера он прочитал вторую лекцию по общей относительности в переполненной аудитории. Вслед за лекцией состоялся частный ужин в отеле Ritz, на котором присутствовал Жозеп Пуч-и-Кадафалк. Действующий мэр Энрик Майнес, а также, возможно, Кампаланс тоже присутствовали на ужине (см. Roca Rossell 2005, 30, а также Sallent del Colombo and Roca Rossell 2005, 74).

27 февраля Эйнштейн посетил две инновационные школы: Escola del Mar, экспериментальную школу для детей-инвалидов, открытую в 1922 году, а также школьный комплекс Baixeras. В полдень состоялся прием в городской совете Барселоны, Consell de Cent del Ayuntamiento («Совете сотни городских депутатов»). Действующий мэр Энрик Майнес официально поприветствовал Эйнштейна на каталанском языке и объявил его «прославленным гостем». В своей речи мэр отметил научный гений Эйнштейна, его этические принципы и стрепмление к миру. Эйнштейн поблагодарил мэра за теплый прием и заметил, как он рад услышать в словах мэра желание улучшить политический и национальный диалог (см. La Veu de Catalunya, 28 февраля 1923 года, утренний выпуск). Согласно другому репортажу, он пожелал Барселоне создать «новое человеческое сообщество, которое преодолеет любую политическую и личную вражду» (Diario de Barcelona, 28 февраля 1923 года; английский перевод из Glick 1988, 113; а также Ульрих фон Хассел – министерству иностранных дел Германии, 26 февраля 1923 [GyBPAAA/R 64 677]). Вечером в Королевской академии наук и искусств Барселоны Эйнштейн дал лекцию о философских последствиях теории относительности и космологических проблемах конечной вселенной. Вход на лекцию был ограничен строже, чем для более общих лекций. Одним из слушателей был Жозеп Комас Сола, астроном и противник теории относительности, который явно выказывал недовольство во время этой лекции (см. El Debate, 2 марта 1922 года). 6 марта Бернат Лассалета-и-Перрин (Bernat Lassaleta i Perrin), математик Ферран Таллада и физики Рамон Харди и Томас Эскрике-и-Миэг (Tomàs Escriche i Mieg) объявили Эйнштейна членом-корреспондентом секции физических наук академии (официальная номинация: см. ES-BaACA, Prof. Einstein y la Reial Acadèmia de Ciències i Arts de Barcelona 6 марта 1923 года). После лекции Эйнштейн принял делегацию от анархо-синдикалистского общества Confederación Nacional del Trabajo (CNT) в отеле Ritz. Вместе с делегацией Эйнштейн отправился в штаб-квартиру общества, которая находилась в районе Сант-Пере (Baixa de Sant Pere). Среди делегатов были два главных лидера CNT, Анхел Пестанья (Angel Pestaña) и Хоакин Маурин (Joaquín Maurin). Пестанья представил Эйнштейна собравшимся. Эйнштейн выразил свое удивление высоким уровнем неграмотности в Испании (что было процитировано Пестаньей) и сказал, что репрессии имеют своей причиной скорее глупость, чем зло. Он призвал рабочий класс читать Спинозу. В некоторых репортажах говорится, что Эйнштейн сказал Пестанье: «Я тоже революционер, но в области науки. Меня, как и других ученых, беспокоят социальные вопросы, потому что они представляют собой один из наиболее интересных аспектов человеческой жизни» (см. El Diluvio и El Noticiero Universal, 28 февраля 1923 и Glick 1988, 108–109). Эти слова были многократно процитированы в испанской и международной прессе. Однако Эйнштейн резко отрицал подлинность высказывания в позднейшем интервью испанской газете ABC: «Я сказал, что я не революционер, даже в научной области…» (см. ABC, 2 марта 1923 года; Glick 1988, 109–112; и Turrión Berges 2005, 47). Вечером Кампаланс организовал прощальный банкет в честь Эйнштейнов. Среди известных гостей были Террадас и говорящий по-немецки каталанский националист Мигель Видал-и-Гвардиола. Меню было написано «на релятивистской латыни» и содержало в себе аллюзии на теории Эйнштейна и других физиков, проложивших, как принято было считать, дорогу для теории относительности (см. La Publicitat, 28 февраля 1923 года; Glick 1988, 120–121 и Sallent del Colombo and Roca Rossell 2005, 72).

28 февраля Эйнштейн посетил Промышленную школу Барселоны (Escola Industrial de Barcelona), школу с четкой социалистической концепцией, которая объединяла образование и технологию. Его принимал директор школы Рафаэль Кампаланс. Для Эйнштейна устроили представление национального каталанского танца сардана в исполнении труппы La Penya de la Dansa. Ему подарили музыкальные записи, возможно, с этой танцевальной музыкой. Затем Эйнштейн посетил порт Барселоны. В 7 вечера состоялась его третья лекция, посвященная текущим проблемам в теории относительности (см. La Veu de Catalunya, 1 марта 1923 года; Glick 1988, 119–120; и Roca Rossell 2005, 30).

После записей 22–28 февраля Эйнштейн оставил одну целую страницу и 18 строчек следующей страницы чистыми.

Эстебан Террадас. Ульрих фон Хассел и его жена Илзе фон Хассел-Тирпиц.

Эйнштейн уехал из Барселоны утренним поездом 1 марта. По сообщениям Хассела, Эйнштейн появлялся в Барселоне «всегда как немец, а не как швейцарец» (см. Ульрих фон Хассел – министерству иностранных дел Германии, 26 февраля 1923 года [GyBPAAA/R 64 677]). Эйнштейн приехал в Мадрид на вокзал Mediodía в 11:30 вечера 1 марта. Его встречала большая толпа. Официально его встретили две делегации: от научного факультета Центрального университета Мадрида (Universidad Central de Madrid; ныне Мадридский университет Комплутенсе) и от Медицинского коллдежа. Университетскую делегацию возглавлял Блас Кабрера (1878–1945), профессор [кафедры] электричества и магнетизма, директор лаборатории физических исследований во Дворце промышленности и искусств. Среди других членов делегации были астроном Педро Карраско и математики Франциско Вера и Жозеп Мариа Планс. Делегацию медиков возглавлял анатомист Хулиан Каллеха. Встречать Эйнштейна пришли также немецкий посол, члены немецкой общины и представители прессы. После краткого обмена привествиями Эйнштейн отправился в отель Palace Hotel вместе с Юлиусом (Хулио) Кохерталером (Julius (Julio) Kocherthaler; 18??–1927) и его женой Линой Кохерталер-Эденфельд. Юлиус был соучредителем Всеобщей испанской горнопромышленной компании и дальним родственником Эйнштейна и Фрица Габера.

Утром 2 марта семья Кохерталер организовала Эйнштейну экскурсионную поездку по Мадриду. День Эйнштейн провел с Кабрерой в его лаборатории физических исследований. Вечером Эйнштейн посетил музыкальный концерт под названием Tierra de nadie («Ничья земля») в театре «Аполо» (см. El Debate, 2 и 3 March 1923; La Voz и La Vanguardia, 3 марта 1923; Эрнст Лангверт фон Зиммерн – министерству иностранных дел Германии, 19 марта 1923 [GyBPAAA/R 64 677] и Glick 1988, 123–124).

3 марта Эйнштейн посетил Прадо в первый из трех раз. После этого с ним встретился мэр Мадрида Хоакин Руис-Гименес в здании городской мэрии. Все три лекции Эйнштейн прочитал в Центральном университете на кафедре физики. Все его лекции «были необычайно популярны». Он прочитал первую лекцию в 6 часов вечера. Темой лекции была специальная теория относительности (см. «Лекции в Мадридском университете» [CPAE 2012, Vol. 13, Appendix H]). На нее пришли математики, физики, философы, политики, включая бывшего премьер-министра Антонио Маура, бывшего министра иностранных дел Амалио Гимено и министра образования Хоакина Сальвателлу. Педро Карраско представил Эйнштейна аудитории. За лекцией последовал банкет в Palace Hotel, организованный Медицинским колледжем. Ужин устроил президент колледжа Игнасио Бауэр и его основатель Торибио Суньига. На ужине присутствовали: президент Академии наук Хосе Родригес Каррасидо и ведущие врачи Мадрида, включая Анхеля Пулидо (Angel Pulido), который представлял общину сефардских евреев (см. El Debate и El Liberal, 4 марта 1923 года; Эрнст Лангверт фон Зиммерн – министерству иностранных дел Германии, 19 марта 1923 года [GyBPAAA/R 64677]; а также Glick 1988, 124–126). Бауэр был еще и президентом Испанской федерации «Керен ха-Йесод», которая собиралась организовать прием в честь Эйнштейна (см. Секретарь исполнительного комитета Сионистской организации – М. Л. Ортеге, 16 марта 1923 года [IsJCZA/KH1/193]).

Король Альфонсо XIII (1886–1941). Хосе Родригес Каррасидо (José Rodríguez Carracido; 1856–1928) – президент Королевской академии точных, физических и естественных наук, ректор Центрального университета Мадрида. Каррасидо произнес краткую речь о трех уровнях науки. Он сказал, что теория относительности – это пример высшего уровня науки, уровня чистой теории (см. запись его речи в Discursos 1923, 23–25). Среди гостей были Хоакин Сальвателла, Игнасио Бауэр, математики Сесилио Хименес Руэда и Эдуардо Торроха, инженеры Леонардо Торрес-и-Кеведо и Николас де Угарте, геолог Эдуардо Эрнандес Пачеко и зоолог Игнасио Боливар (см. ABC, El Imparcial, и El Sol, 6 марта 1923 года; а также Glick 1988, 126–127). Кабрера перечислил научные достижения Эйнштейна (см. запись его лекции в Discursos 1923, 7–15). После речи Эйнштейна король Альфонсо передал Эйнштейну диплом, который подтверждал его статус члена-корреспондента академии (см. Diploma of the Spanish Academy of Sciences, 4 марта 1923 года [CPAE 2012, Vol. 13, Abs. 531]. В своем обращении Сальвателла сказал, что Эйнштейн может расчитывать на «гостеприимство Испании и финансовую поддержку ее правительства в случае, если у себя на родине он столкнется с условиями, в которых продолжение его исследований будет временно невозможным» (см. Эрнст Лангверт фон Зиммерн – министерству иностранных дел Германии, 19 марта 1923 года [GyBPAAA/R 64677], а также Glick 1988, 126–129).

«Почетное чаепитие» организовала маркиза де Виллавьеха, донья Петронилла де Саламанка-и-Хуртадо де Сальдивар (1869–1951). На нем присутствовали многочисленные представители интеллигенции и аристократии Мадрида, как то: Блас Кабрера, Хосе Родригес Каррасидо и Хоакин Сальвателла, философы Хосе Ортега-и-Гассет (1883–1955), Мануэль Гарсиа Моренте, писатели Мигель Асуа, Хосе Мариа Салаверриа (José María Salaverría) и Рамон Гомес де ла Серна, невропатологи Гонсало Р. Лафора и Хосе М. Сакристан, врач и ученый Грегорио Мараньон, немецкий палеонтолог Хуго Обермайер и представитель Испанского комитета по развитию исследований виконт де Эса Луис де Маркалар-и-Монреаль. Во время чаепития Эйнштейн и скрипач Антонио Фернандес Бордас дали импровизированный «неформальный концерт» (см. ABC, 6 и 10 марта 1923 и Glick 1988, 129–131).

Возможно, здесь Эйнштейн использует слово «католический» в значении «аскетический».

После обеда состоялась особое заседание Математического общества. Описание имевших место дискуссий можно прочитать в Glick 1988, 132–134. Куно Кохерталер (Kuno Kocherthaler) (1881–1944) был дальним родственником Эйнштейна и коллекционером произведений искусства. В 8:30 вечера Эйнштейн нанес визит Сантьяго Рамон-и-Кахалю (1852–1934), историку, психологу и Нобелевскому лауреату. Вторая лекция Эйнштейна в Мадриде была посвящена общей теории относительности и прошла в Центральном университете (см. El Imparcial, 6 марта 1923 года; El Liberal, 8 марта 1923 года и Glick 1988, 135–136). Текст лекции см. здесь: Lectures at the University of Madrid, [CPAE 2012, Vol. 13, Appendix H]. Возможно, Вильгельм (Гийермо) Фогель (Wilhelm (Guillermo) Vogel), партнер Испано-немецкого банка.

В Толедо Эйнштейна сопровождали Юлиус (Хулио) и Лина Кохерталер, Куно Кохерталер и его жена, специалист по истории искусств Мария-Луиза Касурла, Ортега-и-Гассет и специалист по истории искусств Мануэль Б. Коссио – возможно, он-то и был гидом. Они посетили больницу Святого Креста, площадь Сокодовер, Кафедральный собор Толедо, средневековые синагоги дель Трансито и Санта Мария ла Бланка, реку Тахо, церковь Святого Фомы, в которой увидели «Погребение графа Оргаса» Эль Греко (см. ABC, 7 марта 1923; Glick 1988, 136–138; а также статью Ортеги в La Nación, 15 апреля 1923 года).

На аудиенцию, которая состоялась в Королевском дворце в полдень, Эйнштейн прибыл вместе с Каррасидо. Королевой-матерью была Мария Кристина Австрийская (1858–1929). Текст приглашения Эйнштейна на аудиенцию см: Juan Falcó y Trivulzio, Marques de Castel-Rodrigo – Einstein, 6 марта 1923 года [CPAE 2012, Vol. 13, Abs. 534]. Супруга короля, Виктория Евгения Баттенберг, находилась в это время с визитом у своей матери в Альхесирасе, на юге Испании. Утром того же дня с Эйнштейном встретилась группа студентов-инженеров и пригласила его прочитать лекцию Ассоциации выпускников инженерного и архитектурного факультетов. Он пообещал сделать это на следующий день (см. ABC, 8 марта 1923 года и Glick 1988, 138). Третья лекция Эйнштейна о вопросах, поднятых теорией относительности, и о его работе о единой теории поля прошла в Центральном университете. Текст лекции см.: Lectures at the University of Madrid [CPAE 2012, Vol. 13, Appendix H]. Какой-то журналист подсчитал, что меньше одной пятой части аудитории поняло эту лекцию. Присутствовали высокопоставленные военные представители, включая инженеров Эмилио Херрера и Хоакина де ла Лаве (см. El Debate, El Imparcial, и El Liberal, 8 марта 1923 года и Glick 1988, 138–139). Послом Германии был Эрнст Лангверт фон Зиммерн (1865–1942). Текст приглашения см. Эрнст Лангверт фон Зиммерн – Эйнштейну, 3 марта 1923 года [CPAE 2012, Vol. 13, Abs. 530]. Прием был организован в посольстве Германии. Пришло 110 гостей, включая Каррасидо, Бласа Кабреру, Мануэля Гарсиа Моренте, педагога Марию де Меацу и множество врачей, в частности Флорестана Агилара, Хулиана Каллеха, Теофило Эрнандо, Густаво Питталугу и Себастию Рекасенс, декана медицинского факультета Центрального университета), а также члены немецкой общины. Жена посла Маргарета фон Зиммерн-Роттенбург и его дочь Юлиана фон Зиммерн (1910–19??). «За всю историю ни один ученый-иностранец не был принят в испанской столице с таким размахом и энтузиазмом» (см. ABC, 8 марта 1923 года; Эрнст Лангверт фон Зиммерн – министерству иностранных дел Германии, 19 марта 1923 года [GyBPAAA/R 64 677] и Glick 1988, 139).

Почетная докторская степень была присуждена Эйнштейну в Центральном университете Мадрида, традиционная церемония вручения состоялась в 11 утра. О дипломе см. «Диплом о присвоении почетной докторской степени», 8 марта 1923 года [CPAE 2012, Vol. 13, Abs. 539], а также иллюстрацию на вклейке. Сначала Жозеп Мариа Планс прочитал биографию Эйнштейна. Текст короткого обращения Эйнштейна см. в Honorary Doctorate Speech at the University of Madrid, 8 марта 1923 года [CPAE 2012, Vol.13, Appendix I]. Затем последовали доклады нескольких студентов. Посол произнес речь на испанском языке об истории культурных связей между Германией и Испанией (текст речи см. в GyBAr (B)/Band 501, German Embassy Madrid, Vorgang Einstein. см. также Эрнст Лангверт фон Зиммерн – министерству иностранных дел Германии, 19 марта 1923 года [GyBPAAA/R 64 677]; Glick 1988, 140; и Sánchez Ron and Romero de Pablos 2005, 65). В 12:30 Эйнштейн посетил Ассоциацию выпускников инженерного и архитектурного факультетов Католического института искусств и ремесел (Catholic Institute of Arts and Industries). Эйнштейн произнес короткую речь по-французски о конечной природе Вселенной (см. ABC и El Noticiero, 9 марта 1923 года и Glick 1988, 141–142). На его выступлении присутствовал испанский вице-министр по развитию экономики. Эйнштейна избрали почетным членом ассоциации (о дипломе см. Asociación de Alumnos de Ingenieros y Arquitectos de España – Einstein, 5 марта 1923 года [CPAE 2012, Vol. 13, Abs. 532]). В 6 часов вечера четвертая лекция Эйнштейна прошла в мадридском литературно-научном клубе (Ateneo de Madrid) и национальном университете. Темой ее стали философские последствия теории относительности. Председателем мероприятия был эндокринолог Грегорио Мараньон. Эйнштейна представил публике биолог морской фауны Одон де Буен, который предложил гостю возглавить совместную испано-мексиканскую экспедицию, чтобы наблюдать за приближающимся солнечным затмением в Мехико (см. La Voz, 9 марта 1923 года, и Glick 1988, 142–143). Речь Эйнштейна см. в ABC и El Heraldo de Madrid, 9 марта 1923 года и Glick 1988, 143–144. Директором Мадридской консерватории был Антонио Фернандес Бордас (1870–1950).

Чета Эйнштейн осмотрели исторический королевский дворец и монастырь Эскориал приблизительно в 45 км к северо-западу от Мадрида, а также замок семейства Мендоса в городке Мансанарес-эль-Реал примерно в 60 км к северо-западу от Мадрида. В 6 часов вечера Эйнштейн пришел на публичный прием в его честь, организованный в «Резиденсиа де Эстудьянтес», общежитии студентов Центрального университета. В своем выступлении Ортега-и-Гассет развил свою мысль о роли Эйнштейна в контексте западной научной культуры и сравнил его с Ньютоном и Галилеем. Он также подчеркнул, что он видит в относительности зерно новой культуры (см. El Sol, 10 марта 1923 года; Glick 1988, 144, 161–163 и Sánchez Ron and Romero de Pablos 2005, 53). В своем ответе Эйнштейн постарался уменьшить значительность своих теоретических новшеств, сказав, что он «скорее традиционалист, чем новатор». Ему также приписывают следующие слова: «Относительность ничего не изменила, но примирила факты, которые невозможно было примирить привычными методами» (см. El Sol, 10 марта 1923 года).

Диего Веласкез (1599–1660). Эль Греко (1541–1614). Вильгельм Ульман, директор Deutsche Bank в Мадриде, и Тира Ульман-Эквалл (1881–1982), уроженка Швеции, художница. Приглашение на обед см.: Эрнст Лангверт фон Зиммерн – Энштейну, 3 марта 1923 года [CPAE 2012, Vol. 13, Abs. 530].

Франциско Гойя (1746–1828), Рафаэль Санти (1483–1520) и Фра Анжелико (1395–1455).

В 3 часа дня на вокзале Сарагосы Эйнштейна встретила делегация, возглавляемая физиком университета Сарагосы Херонимо Весино, который организовал этот визит. Кроме того, в делегации присутствовали Рикардо Ройо-Вилланова, генеральный секретарь университета Иносенсио Хименес, химик Антонио де Грегорио-Рокасолано-и-Турмо, профессоры факультета медицины, немецкий консул Густав Фрейденталь с дочерью, мэр Базилио Феррандес Милагро и руководитель общественных работ Мигель Мантекон. По приезде Эйнштейна на машине мэра отвезли в гостиницу Universo-Cuatro Naciones (см. Sánchez Ron and Romero de Pablos 2005, 119). В Сарагосе Эйнштейн прочитал две лекции – обе были на французском – в аудитории факультета медицины и наук. Первая лекция по специальной теории относительности прошла 12 марта в 6 вечера. Зал был полон. После лекции Рокасолано выразил свое восхищение Эйнштейном и теми исследованиями, которые идут в Сарагосе на базе его работ. Затем Лоренцо Пардо, секретарь сарагосской Академии точных наук, объявил его членом-корреспондентом. Диплом см. в Diploma of the Academia de ciencias exactas, fisico-quimicas y naturales de Zaragoza, 13 марта 1923 года [CPAE 2012, Vol. 13, Abs. 544] (см. иллюстрацию на вклейке). Вечером в немецком консульстве состоялся ужин в честь Эйнштейна. 13 марта Эйнштейн изначально планировал провести вторую лекцию в Сарагосе в 11:30 утра, а затем поехать в Бильбао и выступить там в Обществе баскских исследований. Однако лекция в Бильбао отменилась, и вторую лекцию в Сарагосе перенесли на 6 вечера. Таким образом, утром 13 марта в Сарагосе у Эйнштейна было время посмотреть город. Он посетил базилику Нуэстра-Сеньора-дель-Пилар, собор ла-Сео, площадь, на которой в средневековье шли торги, и дворец Альхаферия. В час дня, в Центре торговли (Centro Mercantile) состоялся обед, на который Академия наук пригласила известных университетских преподавателей. Руководил мероприятием филолог Доминго Мираль, он же произнес короткую хвалебную речь в адрес Эйнштейна. Отвечая, Эйнштейн заметил, что «за все время он почувствовал биение испанской души только в Сарагосе» (см. El Heraldo de Aragon, 14 марта 1923 года). Журналисты также писали, что «в Барселоне и в Мадриде он находился под обаянием нашего искусства, которое выражает особенности нашего характера, но только в Сарагосе, восхищаясь памятниками архитектуры, он нашел крепкое и выразительное воплощение наших региональных черт» (см. El Noticiero, 14 марта 1923 года). Темой второй лекции, озаглавленной «Пространство и время», была общая теория относительности. Лекцию посетило гораздо меньше слушателей. Эйнштейна представил аудитории декан научного факультета Гонсало Каламита. В своей лекции Эйнштейн подчеркнул важность геометрического аспекта общей относительности и некоторых ее экспериментальных доказательств. Он также говорил о попытках объединить электричество и гравитацию (см. Sánchez Ron and Romero de Pablos 2005, 122). Почетный сертификат был вручен Эйнштейну от факультета естественных наук (см. Университет Сарагосы – Эйнштейну, 13 марта 1923 года [CPAE 2012, Vol. 13, Abs. 545]). За лекцией последовал банкет в честь Эйнштейна в резиденции немецкого консула. Эйнштейн играл на скрипке. После чего Эйнштейн, Весино и консул отправились в театр «Принсипал», где посмотрели оперетту La Viejecita («Старушка»). 14 марта, в день своего 44-летия, утром Эйнштейн посетил лабораторию Рокасолано, который исследовал броуновское движение в коллоидных растворах, а также увидел университетские аудитории. Он попрощался с различными правительственными и университетскими служащими. Затем Эйнштейн обедал в отеле Universo с немецким пианистом Эмилем Сауэром, который в это время тоже был в Сарагосе. Во время десерта группа танцоров исполнила традиционный испанский танец хота, который привел Эйнштейна в восторг. После чего он отправился из Сарагосы в Барселону на поезде. Там он провел еще один день без каких-либо публичных выступлений, а после уехал в Цюрих (см. El Heraldo de Aragon, 13–15 марта 1923 года; El Noticiero, 14 марта 1923 года; Пильгер – министерству иностранных дел Германии, 21 марта 1923 года [GyBPAAA/R 64 677]; Glick 1988, 145–149; а также Sánchez Ron and Romero de Pablos 2005, 125).

Дополнительные материалы

TLS [AEA,36423]. Опубликовано в CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 21, 86–87. Прикреплено к: Джун Ишивара – Эйнштейну, 26 января 1922 года [CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 40].

Вычеркивания и добавление «сентябрь» и «октябрь» рукой Эйнштейна.

TDS (IsJCZA,A222/165).

Оригинальное приглашение не сохранилось.

Современная Джакарта (см. текст дневника в настоящем издании, примечания 49 и 200).

Судя по всему, Эйнштейн планировал поездку в Палестину уже осенью 1921 года (см. Хаим Вейцман – Эйнштейну, 7 октября 1921 года [CPAE 2009, Vol. 12, Doc. 259].)

Еврейский университет в Иерусалиме.

REPT. Опубликовано 3 ноября 1922 года в The Straits Times, а также под заглавием Appendix D в CPAE 2012, Vol. 13, 853. Речь была произнесена в доме Манассии Мейера «Бель-Вю» 2 ноября 1922 года.

См. текст дневника в настоящем издании, запись 2 ноября 1922 года.

Имеется в виду еврейский народ.

Имеется в виду Еврейский университет в Иерусалиме.

Имеется в виду numerus clausus – ограничение приема еврейских студентов в университеты Восточной Европы (см. Motta 2013, 53).

REPT. Опубликовано как Plauderei über meine Eindrücke in Japan («Некоторые впечатления о моей поездке в Японию») в Kaizo, январь 1923 года, 343–338. Также опубликовано в CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 391, 605–612. Также имеется рукопись (Dr. Hiroshi Miyake, Kobe University) [EPPA, 71 716] написанная на бланках с заглавием The Kanaya Hotel Nikko, Japan. Эйнштейн побывал в Никко 7 декабря 1922 года.

Датировано по ссылке на статью в тексте дневника в настоящем издании, запись 7 декабря 1922 года.

Санэхико Ямамото был директором издательства «Кайдзося». Его приглашение см. в Дополнительных материалах, Текст 1.

Он приехал 17 ноября 1922 года.

ALS.[AEA,36430]. Опубликовано в CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 397, 617–618. Написано на бланках с заглавием The Miyako Hotel, Kyoto.

Пароход Haruna Maru.

Морикацу Инагаки был личным переводчиком Эйнштейна. Тони Инагаки.

Обязанностью было посещение банкета, который проводился Японско-немецким обществом в отеле Osaka Hotel (см. текст дневника в настоящем издании, запись 11 декабря 1922 года, примечание 143).

То, как Эйнштейн описал в своем дневнике реакцию Эльзы, см. текст дневника в настоящем издании, запись 11 декабря 1922 года.

ALSX. [EPPA, 75 620]. Опубликовано в CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 400, 642. Написано на бланках с заглавием The Miyako Hotel, Kyoto. Ганс Альберт (1904–1973) и Эдуард (1910–1965) Эйнштейн.

В Политехникуме в Цюрихе. Альберт был зарегистрирован студентом первого курса инженерного факультета 8 сентября 1922 года (см. Matrikel für Einstein, Albert, von Zürich, geb. 14. Mai 1904 [SzZuETH, Diplomarchiv]).

Ганс Альберт ранее просил отца взять его с собой в поездку (см. Ганс Альберт Эйнштейн – Альберту Эйнштейну, после 24 июня 1922 года [CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 246]).

В соглашении о разводе Альберта Эйнштейна и Милевы Марич говорилось, что если Эйнштейн получит Нобелевскую премию, все денежное вознаграждение, кроме 40 000 марок, будет переведено в швейцарский банк на имя Милевы. Она будет иметь полное право распоряжаться годовыми процентами, но основной капитал может использовать только с согласия Эйнштейна (см. судебное решение о разводе, 14 февраля 1919 года [CPAE 2004, Vol. 9, Doc. 6]).

Милева собиралась купить дом, используя основной капитал. В итоге она купила дом на Хуттенштрассе, 62 в Цюрихе за 105 000 швейцарских франков, что составляло примерно 19 125 долларов (см. Kaufvertrag, 26 мая 1924 года; Sz-ZuZB/Heinrich Zangger Estate).

Чтобы присутствовать на собрании международной комиссии по интеллектуальному сотрудничеству, членом которой был Эйнштейн. Собрание должно было пройти весной 1923 года (см. Эйнштейн – Максу Вертеймеру, 18 сентября 1922 года [CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 362]).

Прозвище Эдуарда.

Милева Эйнштейн-Марич.

TTrL. (GyBSA, I. HA, Rep.76 Vc, Sekt.1, Tit.XI, Teil Vc, Nr.55, Bl.158). Опубликовано в Steinberg et al. 1967, 269; Grundmann 2004, 233, и CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 402, 643. Зольф был немецким послом в Токио.

Датировано Зольфом. Письмо было в отчете Зольфа министерству иностранных дел Германии, 3 января 1923 года [GyBSA, I. HA, Rep. 76 Vc, Sekt. 1, Tit. 11, Teil 5c, Nr. 55, Bl. 157–158].

В тексте дневника в настоящем издании Эйнштейн упоминает, что вопрос слишком сложный для телеграммы (см. запись 20 декабря 1922 года).

О предпосылках критических высказываний Максимилиана Гардена об отъезде Эйнштейна из Германии см. текст дневника в настоящем издании, запись от 2 февраля 1923 года, примечание 170.

ALSX. Опубликовано в Ishiwara 1923, без указ. стр., а также в CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 405, p. 645. [EPPA, 92 817]. Ишивара был переводчиком Эйнштейна во время его научных лекций в Токио, и они вместе работали над проблемой электромагнетизма в общей теории относительности, когда Эйнштейн приехал в Японию (см. CPAE 2012, Vol. 13, Introduction, lxxiv).

Датировано днями пребывания Эйнштейна в Модзи (см. текст дневника в настоящем издании).

ALS (JSeTU). Опубликовано в Doi, B. 1932, 11–14, а также в CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 411, 655–656. [EPPA, 90 965].

«Великому Эйнштейну», не позднее 30 декабря 1922 года [CPAE 2012, Vol.13, Abs. 486].

В своем стихотворении Дои восхваляет «бессмертное имя» Эйнштейна и сравнивает «его гений» с «только что появившейся кометой» (см. Doi, B. 1932, 5–6).

В своем стихотворении Дои критикует «замкнутость» Японии, ее «имитацию внешних [западных] технологий» и то, что она «отстает [от Запада] на сотню лет» (см. Doi, B. 1932, 6–7).

Дои подарил Эйнштейну альбом с гравюрами Хокусая 3 декабря (см. текст дневника в настоящем издании).

Einstein 1922–1924. О вступительном слове Эйнштейна см. Einstein 1923c.

Эйти Цутии (Дои). См. Текст 10 в Дополнительных материалах.

ALS (JSeTU). [EPPA, 90 964]. Опубликовано в CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 412, 657. Оригинал порван. На конверте указан адресат: Herrn Bansui Tsuchii 21 Moto-Aramachi Sendai (Japan), и стоит почтовый штемпель: Shanghai 3 Jan 1923 года. Эйти (1909–1933) был сыном Бансуи Цутии.

Датировано на основании того, что документ упомянут в Тексте 9 в Дополнительных материалах.

ALSX [AEA,122 794]. Опубликовано в CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 414, 658. Йоши Ямамото, жена Санэхико Ямамото.

Датировано на основании того, что документ упомянут в тексте дневника в настоящем издании, запись 30 декабря 1922 года.

Мисако и Сайоко Ямамото.

REPT. Опубликовано в The China Press, 3 января 1923 года, а также в CPAE 2012, Vol. 13, Appendix F, 858. Речь прозвучала на приеме в Клубе исследователей в Шанхае 1 января 1923 года.

Еврейский университет Иерусалима.

Годы в Цюрихском Политехникуме были своеобразной паузой в его национальном самоопределении, однако в школьные годы в Мюнхене Эйнштейн остро чувствовал, что он еврей. (см. Rosenkranz 2011, 14–29).

То, как Эйнштейн анализирует тяжелое положение немецкого еврейства, см. в Assimilation and Anti-Semitism от 3 апреля 1920 года и Anti-Semitism. Defense through Knowledge после 3 апреля 1920 года [CPAE 2002, Vol. 7, Docs. 34 and 35].

О том, как развивались отношение Эйнштейна к сионистскому движению, см. Rosenkranz 2011, 46–85.

ALS (SSVA, Svante Arrhenius Archive, Letters to Svante Arrhenius, vol. E1:6). Опубликовано в CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 420, 697 [EPPA, 73 210].

По свидетельству китайской прессы, Эйнштейн получил об этом телеграмму по прибытии в Шанхай 13 ноября (см. текст дневника в настоящем издании, примечание 50). На другой день Илза Эйнштейн сообщила Кристоферу Аурвиллиусу, секретарю Шведской королевской академии наук, что она переправила Эйнштейну письмом сообщение о решении комитета (см. Илза Эйнштейн – Кристоферу Аурвиллиусу, 14 ноября 1922 года [CPAE 2012, Vol. 13, Abs. 446]).

Маргарет Гамбургер (1869–1941) была немецко-еврейским философом и поклонницей Эйнштейна в Берлине.

Нобелевский фонд перевел 121 572,54 шведских крон на банковский счет Эйнштейна в Стокгольме. Это составляло 32 654 доллара (см. Хендрик Седерхольм и Кнут А. Поссе – Эйнштейну, 11 декабря 1923 года [CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 396])

Нильс Бор (1885–1962) был профессором теоретической физики в Копенгагенском университете; он получил Нобелевскую премию по физике за 1922 год.

ALS (DkKoNBA). Опубликовано в Bohr 1977, 686, и в CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 421, 697–698. [EPPA, 89 896]. Написано на почтовой бумаге с заголовком Nippon Yusen Kaisha S. S. Haruna Maru.

Нильс Бор – Эйнштейну 11 ноября 1922 года [CPAE 2012, Vol.13, Doc.386].

Эйнштейн покинул Японию 29 декабря 1922 года (см. текст дневника в настоящем издании).

Возможно, Bohr 1922.

Он работал над этой проблемой на борту Haruna Maru начиная с 30 декабря (см. текст дневника в настоящем издании) и завершил рукопись Einstein 1923b в январе.

Артур Стенли Эддингтон (1882–1944) – профессор астрономии и экспериментальной философии, директор обсерватории в Кембриджском университете. Герман Вейль (1885–1955) был профессором математики в Политехникуме.

PLS. Опубликовано в Kaizo, февраль 1923, 195–196, Kaneko 1987, 377, и CPAE 2012, Vol. 13, Doc. 426, 714–715. Немецкий оригинал утерян. Японский пролетарский альянс – радикальная левая группа, на которую повлияло французское антивоенное интернационалистическое движение Clarté.

Датировано по оригиналу публикации в Kaizo, февраль 1923 года, 195–196.

Японский пролетарский альянс задал Эйнштейну следующие вопросы: 1) Каковы ваши взгляды на – – – империалистическое правительство Японии? 2) чего вы желаете японской молодежи? (см. Японский пролетарский альянс – Эйнштейну, 12 декабря 1922 года [CPAE 2012, Vol. 13, Abs. 471]). Возможно, вымарано слово «агрессивное» (см. Kaneko 1987, 368).

Санэхико Ямамото.

Конференция морских держав прошла в Вашингтоне с участием представителей девяти наций, интересы которых непосредственно касались западной части Тихого океана, и среди них была Япония. Конференция закончилась 6 февраля 1922 года подписанием Вашингтонского морского соглашения, по которому Япония должна была ограничить развитие своего морского флота, но добилась своих целей в разделе сфер влияния на Тихом океане.

AKS. [AEA, 124 316]. Приветствия от Ханны Руппин не приводятся. Без марки, без штампа. Адресовано «Г-ну д-ру Артуру Руппину». Написано на обороте открытки с изображением корабля Belgenland, где также присутствует набросок Эйнштейна, показывающий его самого и Ханну Руппин (см. иллюстрацию на вклейке).

Датировано днями, когда Эйнштейн встретил Ханну Руппин (см. текст дневника в настоящем издании, записи 3 и 5 февраля 1923).

Ханна Руппин-Хакоэн (1892–1985).

Во время поездки Эйнштейна Руппин был в Соединенных Штатах, где занимался сбором средств на создание ипотечного банка и других сионистских финансовых институтов (см. Wasserstein 1977, 272, запись 3).

REPT. Опубликовано в Jüdische Rundschau 33 (24 апреля 1923 года): 195–196. Впервые опубликовано на иврите (см. Einstein 1923d). Текст по английски см. в Einstein 1923f. Также опубликовано в CPAE 2015, Vol. 14, Doc. 15, 46–49. Этот перевод – перепечатка текста из The New Palestine 4 (1923): 341.

В Палестине Эйнштейн пробыл со 2 по 14 февраля 1923 года по приглашению Палестинского бюро Всемирной сионистской организации (см. текст дневника в настоящем издании).

Эйнштейн посетил Тель-Авив 8–9 февраля 1923 года. Во время своего визита он выразил восхищение тем, как быстро развивается город (см. текст дневника в настоящем издании, запись 8 февраля 1923).

Эйнштейн посетил академию художеств «Бецалель» 6 февраля 1923 года. Днем раньше он посетил два новых района, которые были построены рабочими кооперативами (см. текст дневника в настоящем издании, запись 5 и 6 февраля 1923 года).

О последующей переписке, которая касается процентов по займу, см. Юлиус Симон – Эйнштейну, 29 июня 1923 года [CPAE 2015, Vol. 14, Abs. 111].

Эйнштейн говорит о трудностях, с которыми сталкивались жители кибуца Дегания, который он посетил 12 февраля 1923 года (см. текст дневника в настоящем издании).

Эйнштейн встретился 10 февраля 1923 года в Хайфе с арабско-немецким поэтом Асисом Дометом, а два дня спустя – с умеренными представителями арабской элиты в Тверии (см. текст дневника в настоящем издании, запись 10 февраля 1923 года и примечание 254).

Этим экспертом мог быть сефард Анжел Пулидо, врач, с которым Эйнштейн познакомился в Мадриде в марте 1923 года (см. текст дневника в настоящем издании, примечание 268).

См. текст дневника в настоящем издании, запись 12 февраля 1923 года.

Ричард Кауфман (1877–1958), немецко-еврейский архитектор и градостроитель.

Британское мандатное управление.

Эйнштейн посетил Технион 10 и 11 февраля 1923 года (см. текст дневника в настоящем издании).

Эйнштейн выступил с лекцией об относительности на месте будущего Еврейского университета Иерусалима на горе Скопус 7 февраля 1923 года (см. текст дневника в настоящем издании). О мероприятиях Эйнштейна по сбору средств, организованных Комитетом еврейских врачей Америки, см. CPAE 2009, Vol. 12, Introduction, xxxiv.

Эйнштейн редактировал первый том, посвященный математике и физике (см. Scripta Universitatis atque Bibliothecae Hierosolymitanarum. Mathematica et Physica 1 [1923]).

Иллюстрации

Альберт и Эльза Эйнштейн, Санэхико и Йоши Ямамото, Морикацу и Тони Инагаки, Джун Ишивара и другие. Предположительно Токио, 22 ноября 1922 года. Публикуется с позволения организации «Наследие Кэндзи Сугимото» и издательства «Коданся».

Фото любезно предоставлено Архивом Альберта Эйнштейна, Еврейский университет в Иерусалиме

Альберт и Эльза Эйнштейн на ужине с дегустацией саке в компании гейш. Токио, около 25 ноября 1922 года.

Публикуется с позволения Института Лео Бека, Нью-Йорк

Эйнштейн и Эльза на борту Kitano Maru по дороге в Японию. Октябрь 1922 года.

Любезно предоставлено Музеем истории кораблестроения и мореходства

Сертификат о вручении Нобелевской премии по физике и медаль. 10 декабря 1922 года.

Публикуется с разрешения Архива Альберта Эйнштейна

Пароходное судно Kitano Maru.

Фото любезно предоставлено Музеем истории кораблестроения и мореходства

Меню банкета на борту парохода Kitano Maru по случаю дня рождения японского императора 31 октября 1922 г.

Публикуется с разрешения Архива Альберта Эйнштейна

Чета Эйнштейн с представителями еврейской общины в Сингапуре в резиденции филантропа Манассии Мейера 2 ноября 1922 года.

Первый ряд: Альфред и Анна Монтор, Альберт Эйнштейн, Манассия Мейер, Эльза Эйнштейн, миссис и мистер Вейль и Роза Френкель.

Второй ряд: неизвестный, Мозель Ниссим, Джулиан Френкель, Чарльз Р. Гинзбург, Тиля Френкель, Виктор Клумчек, Мари Френкель-Клумчек, и Абрахам Френкель.

Фото опубликовано Джоан Биедер в The News of Singapore.

Публикуется с разрешения Лизы Гинзбург

Альберт и Эльза Эйнштейн на ужине в резиденции известного шанхайского художника и предпринимателя Ван Итина 13 ноября 1922.

Первый ряд: Шу Чжан, Тони Инагаки, Эльза Эйнштейн, Хиде Ин, Альберт Эйнштейн, Морикацу Инагаки, Ван Итин и Юрен Ю.

Публикуется с позволения Института Лео Бека, Нью-Йорк

Альберт и Эльза Эйнштейн в ботаническом саду Коисикавы с членами Японской академии наук. Токио, 20 ноября 1922 года.

Первый ряд, в центре: Тецудзиро Иноуэ, Тереза Нагай-Шумахер, Альберт Эйнштейн, Нобусиге Хоцуми, Эльза Эйнштейн и Хантаро Нагаока.

Публикуется с позволения Японской академии наук

Альберт Эйнштейн с женой в резиденции издателя «Кайдзо» Санэхико Ямамото. Токио, 22 ноября 1922 года.

Публикуется с позволения Института Лео Бека, Нью-Йорк

Эйнштейн читает лекцию по теории относительности, используя вариационное исчисления. Отделение физики Токийского императорского университета, начало декабря 1922 года.

Публикуется с позволения «Наследия Кэндзи Сугимото» и издательства «Коданся», а также Архива Альберта Эйнштейна

Меню официального завтрака в доме физика Хантаро Нагаоки. Токио, 27 ноября 1922 года.

Публикуется с позволения библиотеки Принстонского университета

Эйнштейн и президент Масасава Сиозава в Университете Васеды. Токио, 29 ноября 1922 г.

Альберт и Эльза Эйнштейн в Токийской школе технологии 2 декабря 1922 года.

Публикуется с позволения «Наследия Кэндзи Сугимото» и издательства «Коданся», а также Архива Альберта Эйнштейна

Эйнштейн по приезде на железнодорожный вокзал Нагоя. 2 декабря 1922 года.

Публикуется с позволения «Наследия Кэндзи Сугимото» и издательства «Коданся»

Эйнштейн на ступенях храма Тион-ин в Киото, 15 декабря 1922 года.

Публикуется с позволения «Наследия Кэндзи Сугимото» и издательства «Коданся»

Чета Эйнштейн на детском рождественском вечере, организованном Юношеской христианской ассоциацией YMCA в Модзи, 25 декабря 1922 года.

Публикуется с позволения «Наследия Кэндзи Сугимото» и издательства «Коданся»

Чета Эйнштейн в Правительственной резиденции. Иерусалим, 6 февраля 1923 года.

Первый ряд: Эдвин Сэмюэль, Эльза Эйнштейн, сэр Герберт Сэмюэл, леди Беатрис Сэмюэл, Альберт Эйнштейн и Эдуард-Поль Дорм.

Средний ряд: Антонен-Жильбер Сертильянж и Маргарет Ричмонд-Лаббок.

Задний ряд: Норман Бентвич, Эрнст Т. Ричмонд и Гауденцио Орфали.

Публикуется с разрешения Института изучения Библии и библейской археологии, Иерусалим

Альберт и Эльза Эйнштейн оставили надписи в «Золотой книге» Еврейского национального фонда 6 февраля 1923 года.

Публикуется с разрешения Архива Альберта Эйнштейна.

Прием в честь Альберта Эйнштейна в городской ратуше Тель-Авива, 8 февраля 1923 года.

Первый ряд: Эльза и Альберт Эйнштейн, мэр Меир Дизенгоф (слева от А. Э.).

Второй ряд: Ахад Хаам и Бен-Сион Моссинсон, а также другие члены городского совета Тель-Авива.

Публикуется с разрешения Центрального сионистскогоа архива, Иерусалим

Супруги Эйнштейн в Порт-Саиде с Максом Мушли и Селией Мушли-Туркель. 16 февраля 1923 года.

Публикуется с разрешения Архива Эйнштейна

Эйнштейн с испанскими детьми в Ла-Эсплуга-де-Франколи, Каталония, Испания. 25 февраля 1923 года.

Публикуется с разрешения Министерства образования, культуры и спорта Испании, Главного административного архива Испании, Государственного фонда СМИ и социальных коммуникаций Испании (signatura F-03198–010–00017 [Casemiro Lana Sarrate])

Прием в честь Альберта Эйнштейна в поселении Ришон-ле-Цион 9 февраля 1923 года. Слева направо: Менаш Мейрович, Авраам Брилл, Аарон Эйзенберг, Альберт Эйнштейн, Авраам Дов Любман-Хавив, Эльза Эйнштейн, Ривка Абулафия, и Мириам Мейрович.

Публикуется с разрешения аукционного дома «Кедем»

Приглашение на аудиенцию с Марией Кристиной Австрийской, королевой-матерью Испании. Мадрид, 6 марта 1923 года.

Публикуется с разрешения Архива Эйнштейна

Диплом Мадридского университета о присуждении докторской степени от 8 марта 1923 года. Публикуется с разрешения Архива Эйнштейна

Эйнштейн с представителями факультета Мадридского университета. 8 марта 1923 года.

Первый ряд: Мигель Вегас, Хосе Родригес Каррасидо, Альберт Эйнштейн, Луис Октавио де Толедо и Блас Кабрера.

Второй ряд: Эдмундо Лосано Рей, Жозеп Мариа Планс, Хосе Мадрид Морено, Э. Лосано Понсе де Леон, Игнасио Гонсалес Мартин, Хулио Паласиос и Анжел дель Кампо.

Публикуется с разрешения Архива Эйнштейна

Открытка к Артуру Руппину.

Иерусалим, 3 или 5 февраля 1923 года. Эйнштейн приписал слово «ореол» рядом со своим собственным изображением и «г-жа Руппин» рядом с изображением Ханны Руппин.

Печатается с разрешения Архива Альберта Эйнштейна, Еврейский университет в Иерусалиме

Примечания

1

Обиходное название эмигрантского района Вены Бригиттенау. – Прим. изд.

2

Или в Тучекукуйщине, утопическом птичьем городе из комедии Аристофана «Птицы». Немецкое выражение было заимствовано Шопенгауером и так вошло в немецкий язык. – Прим. пер.

3

Японский пролетарский альянс. – Прим. пер.

4

По описанию Эйнштейна, это, скорее всего, была бива (biwa). – Прим. перев.

5

Ван Итинь был также известен как Ван Чжен. – Прим. перев.

Content

Альберт Эйнштейн
Путевой дневник. Восточная Азия, Палестина, Испания, 1922–1923

Предисловие

Благодарности

Историческая справка

Об этом издании

Путевой дневник

Обстоятельства путешествия

Анализ путевого дневника

Заключение

Путевой дневник

Япония, Палестина, Испания1

Дополнительные материалы

Текст 1. От Санэхико Ямамото1

Текст 2. Отчет о беседе с проф. Эйнштейном в день его отъезда в Японию, 29 сентября 1922 года3

Текст 3. Речь на приеме в Сингапуре8

Текст 4. «О моих впечатлениях от Японии»13

Текст 5. К Санэхико Ямамото17

Текст 6. К Гансу Альберту и Эдуарду Эйнштейну22

Текст 7. К Вильгельму Зольфу30

Текст 8. К Джуну Ишиваре34

Текст 9. К Бансуи Цутии (Дои)36

Текст 10. К Эйти Цутии (Дои)43

Текст 11. К Йоши Ямамото45

Текст 12. Речь на еврейском приеме в Шанхае48

Текст 13. К Сванте Аррениусу53

Текст 14. К Нильсу Бору58

Текст 15. К Японскому Puroretaria Domei

Текст 16. К Артуру Руппину69

Текст 17. «Проф. Эйнштейн о своих впечатлениях от Палестины»73

Хронология путешествия

1922 год

1923 год

Список сокращений

Тип документа

Местонахождение документа

Примечания

Историческая справка

Путевой дневник

Дополнительные материалы

Иллюстрации

Примечания