Руслан Агишев

Князь Ядыгар

Пролог

Феодосия. Местечко Шах-мамай. 187… г.

Невысокий, крепкого телосложения старик с выделяющимся подбородком и седыми бакенбардами, одетый в роскошный бархатный халат, стоял у берега моря с зажатой в руке кистью. Мягко улыбаясь, он рассматривал то утопающие в молочной дымке далекие горы, то смыкающее на горизонте море с синими небом, то медленно плывущий корабль, окутанный громадой белоснежных парусов. Взгляд его неспешно скользил дальше: по гладкой поверхности изумрудного моря, повторяя изгибы белых бурунов у берега; на мгновение останавливался на изогнутых ракушках, перламутровые бока которых выглядывали из песка.

Все эти красочные голубые краски моря и небо, перетекающие друг в друга мягкие тона и полутона, вкупе с криками чаек и мерным шевелением волн будили в его душе удивительное, почти экстатическое, чувство умиротворения. Испытываемые им в это мгновение посторонние эмоции, желания словно растворялись в физически ощущаемом спокойствии вселенского масштаба. Он внезапно осознал, что именно это чувство и есть конечный итог всего, Альфа и Омега человеческой жизни, когда ты одновременно осознаешь и конечность и бесконечность своей жизни, жизней других живых существ и суетность всех наших желаний, мечт, бед и потребностей. Вся эта наносная мишура в мгновение ока была смыта словно волной так любимого им моря.

Это ощущаемая им почти божественная осознанность своего существования настолько потрясла старика, что он нервно вздрогнул. Потом, обнаружив в своей руке кисть, подошел к стоявшему им мольберту с белоснежно белым холстом. Он чувствовал, что ему срочно нужно запечатлеть то, что он ощущал.

Кисть в его руке словно стала живым существом. Она не просто касалась загрунтованного холста, она жила на этой белой сцене. Быстро появляющиеся мазки зеленого, белого, синего, а потом снова зеленого цветов накладывались один на другого, создавая глубокий будто идущий из глубины изумрудный свет. На верху крутящиеся движения кисти создавали белыми мазками невесомые, пушистые облака, медленно плывущие куда-то в даль. Ближе к центру начинал появляться темный силуэт деревянного парусника с расправленными парусами, едва надутыми ветром.

— Господи, Ваня! — вдруг раздался испуганный женский вскрик. — Что э…? — голос дрожал и был едва слышен. — Ваня…

Старик резко обернулся. В нескольких шагах от него застыл испуганно застыл силуэт моложавой красивой женщины, в глубоких черных глазах которой читался сильный испуг.

— Ваня…, — на ее глазах навернулись крохотные капельки слез, через мгновение скатившиеся вниз, к уголкам рта. — Это же так …

Она перевела взгляд на художника и замолчала. Женщина ни как не могла подобрать слова, чтобы описать нахлынувшие на нее эмоции. Она, действительно, испугалась того мощного чувственного напора, что исходил от почти готовой картины. В какие-то доли секунды ее словно сильным потоком воды окатило волной ярких, потрясающе живых образов. Это было то парение в синей высоте неба, то мягкое скольжение по поверхности моря, то погружение в неведомые толщи воды или глубины земли. Однако, одновременно, она испытывала и восхищение потрясающей красотой рождающегося изображения, казавшееся окном в другой, совершенно настоящий, живой мир. Казалось, сделай несколько шагов вперед, протяни руку и ты окажешься на другой стороне.

— … Так красиво, — наконец она смогла договорить. — Это божественно красиво! Это не похоже ни на одну из твоих картин! Мне кажется, я даже слышу крик чаек, летающих над нарисованным тобой кораблем. Как это получилось?

Ни говоря ни слова, старик подошел к ней и протянул к себе ее миниатюрную ручку, затянутую в шелковистую перчатку. Так, крепко прижимая к своей груди узкую кисть, он и простоял несколько минут. Наконец, художник прошептал:

— Я просто очень счастлив, Анна. Я бесконечно счастлив благодаря тебе… и только сейчас я понял это окончательно и бесповоротно. Ты моя жизнь и судьба.

И долго еще стояли, прильнув друг к другу, фигуры Ивана и Анны, словно сросшиеся вместе кряжистый дуб и миниатюрная березка. За ними же еле заметно мерцал холст с почти законченным морским пейзажем, приглядевшись к которому можно было заметить много странного. Это и волнующееся море с перекатывающимися светлыми барашками, и бросающиеся в воду чайки с хищно оттопыренными клювами и лапками. Если же подойти еще ближе, то стало бы заметно слабое дуновение свежего морского бриза, несущего в соленый запах рыбы и водорослей.

Глава 1

Меня зовут Денис Антонов, тридцати двух лет отроду, и сколько себя помню, все время был помешан на картине «Штиль» Айвазовского. Боже, какое безумное число репродукций с этой картины покрывали стены и потолок в моей комнате… Крошечные с календариком, чуть больше из книг, большие из разворотов журналов, и просто огромные с музейных плакатов, которые родители каким-то чудом доставали на почте.

Я часами мог молча и совершенно неподвижно сидеть возле такой репродукции и внимательно ее рассматривать. Вглядываясь в каждую закорючку, мазок и даже точку, всякий раз находил в ней что-то новое, особое и будоражащее меня. От этого занятия родители не могли меня оторвать ни мультфильмами, ни сладостями, ни новыми игрушками и книгами, ценность которых в моих глазах была несоизмеримо ниже мятой картинки из журнала. Даже вездесущий ремень, выступавший у отца главным инструментом воздействия на молодую поросль в моем лице, не мог поколебать моей страсти.

Теплое желтое солнце на картине, оставляющее золотистую дорожку на синем море, встречало меня маленького утром, глядя с противоположной стены комнаты. Оно же сопровождало меня в школу, где на уроках я, школьник, украдкой любовался переливающими солнечными бликами на крошечной репродукции в своем кармане. Даже на экзамене, когда все нормальные выпускники прятали за пазухами шпаргалки, у меня во внутреннем кармане лежала аккуратно сложенная вдвое картинка «Штиля».

Тогда, в детстве я особо не задумывался о причинах такого помешательства, считая это совершенно нормальным. Ведь одни собирали фантики от «забугорских» жевательных резинок, другие — пивные жестянки с красивыми надписями на иностранных языках, третьи — модельные машинки или солдатиков. Мои сверстники также, как и я, заставляли свои комнаты, полки, шкафчики десятками обожаемых ими предметов, долгое время рассматривали их, любовались ими. Они захлебываясь рассказывали о своих коллекциях и снисходительно поглядывали на тех, у кого не было ничего такого. Моя страсть меня также вводила в этот своеобразный круг «избранных». Мы вместе делились новыми находками и поступлениями, хвастались какой-то удачной покупкой.

Необъяснимая страсть к картине позднее заставила меня выбрать профессию искусствоведа, на которую в «благословенные» либералами 90-е гг. даже с трудом набирали студентов. Бывшая супруга, с которой я познакомился там же, шутила, что я женился на ней только из-за ее специализации по живописцам маринистам, в частности, Айвазовском. Мол ее третий размер груди меня привлекал гораздо меньше, чем знания о черноморском периоде жизни и творчества Айвазовского. Конечно, в ответ на это я всегда смеялся и отшучивался. Правда, где-то глубине души мне было совсем не смешно, а даже напротив грустно! Мне было грустно от того, что я ее обманываю. Ведь ее высокая грудь с весело вздернутыми коричневыми сосками, действительно, не шли ни в какое сравнение с предметом моего обожания.

Собственно, через год, когда мне стало совершенно ясно, что моя супруга не разделяла моей страсти, а бывало и высказывала презрение по этому поводу, мы расстались. Напоследок она обозвала меня сумасшедшим, я в ответ промолчал и вернулся к своей прежней жизни и к своему увлечению… поиску и коллекционированию всего, что имело хоть какое-то отношение к этой картине.

После развода и тяжелого разговора с родителями, я услышал нечто, что вдохнуло еще большую силу в мою страсть… В момент объяснения с родителями, мама, тяжело вздыхая, вдруг обронила, что зная во что превратиться моя жизнь, она много лет назад ни за что на свете не взяла бы маленького меня в тот черноморский музей, где выставлялась эта проклятая картина.

От этих слов меня словно электрическим током пронзило с макушки и до самых пяток. Как же это так, я что-то не знаю о предмете моего обожания? Выходит, в моем детстве случилось что-то такое, что могло бы объяснить причины моей страсти, моего помешательства. Почему это скрыли от меня? Почему об этом я узнаю только сейчас?

— Ой, Дениска, чего это я ляпнула не подумав. Вот же дура, что в голове то и на языке, — она махнула рукой, словно дело и яйца выеденного не стоило. — Ну что ты волком-то смотришь? Ничего особого-то там не было…

Я же продолжал, прищурив один глаза смотреть на нее. «Вот же, б…ь, ничего такого!? Да, я же этой, мать ее картиной, днем и ночью брежу, а она говорит, что ничего особенного…».

— Ну, хорошо, хорошо, — все же она сдалась. — Брала я тебе в тот музей на побережье еще сопливым крохой. Путевки тогда заводской профсоюз выдал на семью на юг. Мы с отцом твоим, как только отпуска дождались, сразу же к морю махнули. Тебе тогда почти два годика было и поди и не помнишь ничего. В поезде все тяю и тяю просил, как заведенный. Надувшись же чаю, сразу засыпал, как маленький барсучок, — вспоминала мама, задумчиво теребя длинный локон у виска. — Около музея того мы, кажется, на третий или четвертый день отпуска оказались. Это я решила нас всех сводить в музей, а то отец твой надуется пивом и валяется целый день на пляже, — возмущение послышалось в ее голосе. — Ну, и потащила всех вас в этот чертов музей. На старой площади он был, в сотне метров от автобусного вокзала. Здание все обшарпанное, с осыпающейся штукатуркой на стенах и потолке. Я все боялась, что оно прямо сейчас развалиться…

Мне уже начало казаться, что в этой мешанине слов и образов из маминых воспоминаний я утону, но ни на йоту не приближусь к разгадки истоков своей страсти. «У-у, черт! Площадь, вокзал, штукатурка, музей… Когда же будет то, что надо?». К счастью, мое нетерпение не осталось не замеченным и прозвучала то самое название картины «Штиль».

— Я же тебя на секундочку оставила, посидеть на скамейке. А там эта проклятущая картина… Штиль, чтоб ее разорвало! — она плюнула на пол и тут же выхваченной откуда-то тряпкой начала затирать слюну. — Я же и не думала, что так будет. Отец с тобой был, а с Ленкой, сестрой, отрез на платье разглядывать начали. Отец потом сказал, что в туалет ему с пива захотелось. Он леденец тебе в кулачок зажал, а сама ходу. Когда же вернулся, то тебя уже не было.

Меня от нетерпения начало уже немного потряхивать. Понимание того, что еще немного и я все узнаю, бросало меня то в пот то в дрожь. «Значит, мальцом я тогда совсем был. Поэтому, похоже, ни черта и не запомнил! Б…ь! Получается, я был в одном шаге от нее… Я был в каком-то шаге и ничего не помню!». Дикое сожаление об этой утраченной возможности прикоснуться к картине словно раскаленные угли жгли мое нутро.

— … Через какую-то минуточку возвращаюсь и я к скамеечке, а тебя и след простыл, — мамин голос, казалось, пробивался ко мне через слой ваты, то затихая то становясь громче. — Боже, как я тогда заорала. Я, Дениска, орала, как пожарная сирена. Обложила матюгами и отца твоего, и дуру Ленку, и смотрителей музея. Они все носятся вокруг меня, а я ору не переставая дурным голосом. Кричу, что если мне моего малыша сейчас не приведут, я буду жаловаться… и в милицию, и в ОБХСС. До самого Брежнева обещала дойти. Вот какая я была, — продолжая рассказывать, мама чуть улыбнулась. — Милиция приехала, а где-то через час и тебя нашли.

Я замер. «Вот-вот, то самое. Мама, давай, давай, рассказывай, что было дальше».

— Лежал ты как раз под самой этой картиной. Калачиком свернулся и глазенками своими поблескиваешь. Махонький такой, беззащитный, — судя по повлажневшим глазам мама, готовилась всхлипнуть. — Лежишь и леденец свой посасываешь. А сам весь мокрехонький…

Ерзая на стуле, я едва не навис над мамой. «Ну, ну, что еще? Лежу на полу с леденцом? Мокрый. Обоссался, поди, от страха. А кто не обделается? Еще то что?».

— Описался, подумала сначала. Напрудил в штанишки и все, дел то. Э-э, нет, Дениска, не писался ты, — мамины слова меня насторожили. — Я же тебя на ручки когда схватил, то не мочу почувствовала. Другим чем-то пахло. Словно водорослями или тиной какой дохнуло от твоих штанишек и рубашки. Дома уже, когда стала тебя переодевать, увидела, что ты в кулачке своем что-то зажал. Хотела я посмотреть, а ты тут же в крик. Орать принялся еще почище меня. Ночью лишь, когда ты уснул, мне удалось разжать твой кулачок.

Мое внимание уже едва не звенело от напряжения. «Да, меня сейчас удар хватит. Давай, давай уже, говори!».

— Словом, вот, смотри, — мама протянула мне на ладони крохотную ракушку с завитушками. — Вот это у тебя было зажато в кулачке.

С трепетом, почти мистическим ощущением, я взял витую раковину в руки. Не знаю чего я ожидал? Просветления, ответа на все свои вопросы… Но ничего этого не было! У ракушки была гладкая поверхность, напоминавшая лакированную. По всей ее поверхности тянулись тонкие фиолетово-лиловые полоски, образующие многочисленные складки. Я и так и эдак крутил эту перламутровую штуковину, пытаясь пробудить этим хоть какие-то воспоминания. К сожалению, память моя молчала и никак не откликалась, словно ничего меня не связывало с этой ракушкой.

Большего от мамы добиться я не смог. Все те вопросы, что терзали меня много — много лет, вновь оставались для меня без ответа. «Ха-ха-ха. Снова вылезли эти два извечных русских вопроса — «кто виноват? и «что делать? Б…ь Хотя, кто виноват, вроде бы ясно. Источник всего эта чертова картина! Эта картина, что преследует меня с того памятного дня! Все дело в этом кусочке холста с масляными красками… Подожди-ка, а я ведь знаю и что делать…». Годами зревшая во мне мысль, вдруг оформилась в совершенно ясное и конкретное желание. «Нужно поехать в этот проклятый музей и во всем окончательно разобраться! Разобраться раз и навсегда! Точно! Нужно оказаться именно в том месте, где меня нашли почти тридцать лет назад».

В соответствие с принятым решением за пару дней мне удалось уладить дела на работе и выбить неделю отпуска. Родителей успокоил желанием немного развеяться на юге Крыма, на что и получил горячее одобрения. Еще полдня потратил на оформление билета и гостиницы.

В дороге я так и не смог уснуть. Где бы я не находился — в аэропорту, в самолете, в крымском автобусе — стоило мне только прикрыть глаза, как картина вновь представала перед моим внутренним взором, заставляя сердце сжиматься от дикой тоски, а тело трепетать от желания прикоснуться к полотну. Эта тяга была настолько сильной, что пожирала меня изнутри, словно смертельная лихорадка.

К концу пути собой я уже напоминал голивудского зомби, которого жажда плоти с бешенной силой гнала вперед. У меня осунулось лицо, под глазами появились черные круги, а сами они горели каким-то нездоровым блеском, который привлекал ко мне внимание каждого второго полицейского. В бодрствовании меня еще как-то поддерживали крепкий кофе и энергетики, который приходилось пить просто слоновьими дозами.

— Мужчина, вам плохо? — из забытья, в котором я лихорадочно пытался приблизиться к картине, меня вырвал хриплый женский голос кондуктора. — Да, упоролся он, Танюха! Как пить дать, набухался! Как бы мне он все кресла не облевал. Хорошо хоть за проезд сразу заплатил, а то потом ничего не вытрясешь у него, — встрял и недовольный голос водителя, показавший вихрастую бошку из-за своей каморки. — Не-а, не алкаш вроде, — прохладные пальцы коснулись моих щек. — Выхлопа нет, а и шмотки вроде приличные. Ого-го, да у него лопатник полный денег.

Наконец, мне удалось открыть глаза и сфокусировать зрачки над склоненным надо мной лицом немолодой женщины с резким запахом какого-то дешевого парфюма. Кондуктор тут же отпрянула от меня, забрав впрочем и свою руку из моего внутреннего кармана.

— Прибыли, мужчина, прибыли, — быстро затараторила она, немного растягивая слова и непривычно окая. — Конечная. Все уже давно вышли, а вы все сидите и сидите.

Пробормотав в ответ что-то неразборчиво (на более обстоятельную беседу у меня просто не было сил), я медленно поднялся с места и шатаясь побрел в сторону двери, через с хрустом открывающиеся створки которых уже через мгновение оказался на улице.

— Хр…, — июльская жара побережья, сразу же навалившись, мгновенно выбила из моего тела последние остатки прохлады.

Судорожно открывая рот, я прошел до конца площади и свернул налево, в узкий проулок, в конце которого, как я помнил, и находился тот самый музей.

— Штиль, штиль, — хрипло шептал я как мантру, тяжело передвигая ноги. — Штиль… Еще немного, немного. Музей, где музей?

Прямо передо мной располагалось небольшое аккуратное здание, совсем не напоминавшее обшарпанную кирпичную коробку из маминого рассказа. Расплывающимся взором я фиксировал на его фасаде новую таблицу, на которой между непонятных длинных аббревиатур с облегчением наткнулся на слова «Крым» и «музей».

— Еще немного, — с невнятным бормотанием, я поднялся по ступенькам и потянул на себя массивную дверь. — Еще немного…

В небольшое окошко кассы у входа я молча положил какую-то крупную купюру и не дожидаясь сдачи и собственно самого билета пошел в прохладный полумрак холла, в котором было пустынно и тихо.

— Теперь прямо… Налево, — не умолкал я.

Перед очередным поворотом или залом во мне срабатывал неведомый навигатор, отправлявший меня в нужном направлении.

— Она…, — у порога в новое помещение я на какое-то мгновение замер, почувствовав внутри себя какую-то пульсацию.

С каждым новым шагом, приближавшим меня к картине, пульсация становилась все сильнее и сильнее. В десятке метров она уже отзывалась у меня ударами в висках, в пяти — заставляла дрожать конечности и спотыкаться. На последнем шаге, уже не в силах больше сделать ни шага, я потянулся к полотну правой рукой.

Бу-ум! Бу-ум! Бу-ум! Бу-ум! Стук становился нестерпимо сильным! Бу-ум! Бу-ум! Бу-ум! Пальцы руки, тянувшись вперед, словно натыкались на плотный горячий пар, который выталкивал их обратно. Бу-ум! Бу-ум! Бу-ум!

Глаза же мои были прикованы к изображению. Я вглядывался в каждый мазок этой досконально изученной мною картины, заново открывая ее для себя. С каждой новой секундой краски становились все ярче и ярче, силуэты и фигуры приобретали полноту и объем… В какой-то момент мне стало казаться, что я слышу шум настоящего прибоя. Через мгновение я уловим и этот потрясающий запах моря.

— Что же это так…

Вдруг меня потянуло со страшной силой вперед. Потеряв равновесие, я начал падать… Яркие, ослепляющий свет, заполним окружающее меня пространство. Вокруг раздались сотни самых разных голосов, сливающихся в разноголосую какофонию звуков.

— Свет, какой яркий свет… Боже мой, какой яркий свет! И голоса, кругом голоса…

Глава 2

Отступление 1

Крым, 198… Прибрежный город.

Яркое июньское солнце находилось в самом зените. Жара стояла несусветная. Деревянные окна домов, двери, окошки немногих катящихся машин были распахнуты или открыты. Все, кто мог, уже с самого утра был у моря. Тысячи мужчин и женщин с детьми, сумками и котомками, зонтиками и хлипкими самодельными навесами словно диковинная саранча покрыла буквально каждый сантиметр прибрежного пляжа.

Правда, троица взрослых и маленький кроха в смешной панамке, натянутой по самые ушки, казалось, совершенно не боялись немилосердно палящего солнца. Две миловидные женщины в развевающихся сарафанах и мужчина с недовольной гримасой на лице и ребенком на руках бодро шагали в стороны городского музея.

Возле призывно распахнутых дверей старого здания полулежал похрапывая билетер, дядька неопределенного возраста с сизым носом. При их приближении он проснулся и, укоризненно окинув взглядом всех четверых, выдал им по небольшому клочку билета.

— Ну вот, музей посмотрим. Что ты лицо-то кривишь? — пробурчала одна из женщин на мужа, который явно не испытывал радости от такой экскурсии. — А то дуешь пиво целыми днями и на пляже валяешься как бирюк…

Муж в ответ тоже что-то недовольно пробурчал, сажая ребенка на невысокую лавку в одном из музейных углов. Всучив крохе какую-то трескучую погремушку, он тут же исчез за дверью с криво намалеванной буквой «М». Обе женщины уже были в другом зале, как мальчишка удивленно загугал и заинтересованно потянул руки в сторону висевшей прямо за ним картины, на которой спокойно колыхалось вечернее крымской море. Вдруг раздался хлопок и мальчишка растаял в ослепительном потоке света, оставляя вокруг себя лишь острый запах озона.

Отсутствие мальчика обнаружили минут через десять, когда обеспокоенная мама вернулась и в фойе музея никого не обнаружила. Появившийся из туалета отец в ответ на ее вопросы лишь разводил руками.

Следующие несколько часов спящий музей превратился в самый настоящий филиал земного ада, где в потоках раскаленного полуденного солнца разъяренной фурией носилась вопящая женщина. Она то бросалась с кулаками на пепельно-серого мужа, то принималась орать на ничего не понимающего сторожа и билетера. Подъехавший наряд милиции также внес свою немалую лепту во всю эту кутерьму…

Наконец, когда безутешная женщина уже была готова вцепиться в роскошную бороду местного директора, в спешном порядке вызванного из своего дома, в музее раздался веселый детский смех. На этот звук тут же бросились едва ли не все, кто толпился в музейном фойе: и милиционеры, и сам директор, и мать, и отец. Какого же было их удивление, когда пропажа обнаружилась в том же самом углу, где ребенка и оставляли. Взъерошенный, мокрый с головы до ног, с улыбкой до ушей, он что-то гугукал и протягивал крепко сжатые кулачки вверх.

— Вот и нашелся, ваш чертенок, мамаша, — устало вытер пот со лба директор, облегченно вздыхая, что никакого похищения на самом деле и не было. — А вы тут скандал такой закатили… Да — а, уж…

Отступление 2

Газета «Наша Ялта». 13 июня 201…, № 5. Серия «Таинственные места Крыма». «Новая жертва черной дыры».

«Пропал еще один человек. Молодой парень, только окончивший вуз, полный жизненных планов и надежд, исчез, словно его никогда и не было, оставив одних безутешных родителей. И вновь полиция бездействует! Не выдвигаются версии, отсутствуют подозреваемые, не опрашиваются свидетели, не ведется объективное расследование. В стороне остается и администрация города, которая ведет себя так, словно не случилось ничего не обычного. Почему так происходит? По какой причине никто не бьет в колокола, не выступает общественность?

Наша редакция давно уже ведет собственное расследование этих странных исчезновений, которые происходят в центральном музее нашего города. По нашим данным лишь за последние два года здесь пропало четыре человека — две девушки и одна пожилая пара супругов, которые зашли в музей, купив билеты, а назад так и не вышли. Катерина Миронова и Светлана Карпова, две студентки-москвички, приехали в наш город, полюбоваться его красотами. С этими же целями в наш город прибыли и Полина и Виктор Тарановы, активные пенсионеры из Саратова. И где они сейчас? По ответу полиции в ответ на наш запрос, местоположение указанных четырех человек не известно. Более того, как заявил глава городской полиции, у граждан нет никакого повода для тревоги, а тем более паники. У нас, отмечает он, нет никаких оснований объединять все эти случаи в одно уголовное дело.

Нашу редакцию не могло удовлетворить такое объяснение, и мы решили «копнуть» глубже. Согласно городским архивам, за последние почти сорок лет в нашем городе зафиксировано, вы только представьте себе, более 200 необъяснимых пропаж людей, которые так или иначе были связаны с городским музеем. Пропадали взрослые и дети, мужчины и женщины, врачи, учителя и строители утром, в полдень и вечером.

… Нашему журналисту, Артему Винокурову, удалось взять эксклюзивное интервью у Андрея Павловича Сенчина, уже более двадцати лет работающего сторожем в городском музее. Далее приводятся некоторые, наиболее интересные на наш взгляд, выдержки из интервью.

— … Андрей Павлович, вы уже отмечали, что не раз были свидетелем необычных происшествий в музее. Не могли бы вы рассказать нашим читателям о них поподробнее.

— Было, как не быть? Все повидал за столько годков-то… Вот помню случай один, что у нас лет тридцать назад приключился. Летом, кажись, было это. Я тогда за Павловну, нашего билетера, был. Пришла, значит-ца, троица одна. Две «бабы белобрысые» вроде и мужик в кепке. С ними ребетенок за ручку держался.

… И слышу я тогда, как баба какая-то вопить начала, как резанная. Я все побросал и бежать в зал. Думаю, пожар что ли начался. Вбегаю в зал, а там баба эта волосы растрепала и носиться из угла в угол. Вопит, как сумасшедшая, что сына ее кто-то украл. Сама трясется! Муж ее, бледный как сыч, сидит на скамейке, не зная что делать.

… А потом, когда полиция… тогда еще милиция была. Значит-ца, слышим мы, а в соседнем зале кто-то гугукает. Мы все туда, а там мальчонка этот в луже сидит».

______________________________________________________________

Мне снилось огромное золотистое поле пшеницы, колышущее накатывающимися волнами подобно бескрайнему морю. Я шел навстречу жаркому полуденному солнцу, подставив ему лицо с зажмуренными глазами, и осторожно касался пальцами тяжелых налившихся колосьев пшеницы. Хотелось так идти все дальше и дальше, вдыхая под жаркими лучами солнца ароматный напитанный медом воздух… Но вдруг в этой идеалистической картине возник какой — то посторонний звук, сначала напоминавший жужжание шмелей, а после превратившийся в какое-то настойчивое и невнятное бормотание.

— Урус каган ищек янына! Тэр! (Русский князь уже у ворот! Вставай!) — меня вдруг кто-то начал теребить за рукав, но глаза я так и не спешил открывать, надеясь, что эти странные голоса скоро исчезнут из сна. — Тэр, абзи! (Вставай, брат!)

Под эту звучащую у моего уха тарабарщину я начал уже было засыпать, как вдруг резко раздавшиеся громовые звуки снова вернули меня к действительности.

— Алар аталар! Багэгэс, алар аталар! Ни шляргя безгя? (Они стреляют! Смотрите, они стреляют! Что нам делать?) — одновременно где-то совсем рядом стали раздаваться чьи-то панические крики. — Аллах!

И меня затрясли с такой силой, что я уже был вынужден открыть глаза. Сразу же яркий дневной свет больно резанул по глазам, заставляя моргать. Негромко выругавшись, я попытался приподняться. Однако, тело по какой-то причине мне подчинялось с трудом. Видя мои безуспешные попытки — мои барахтанья, кто-то бережно поддержал меня за локти, помогая сесть.

Наконец, глаза привыкли к свету, и я смог оглядеться… Святые Ананасы, лучше бы я этого не делал, а продолжал во сне бродить по пшеничному полю, срывая растущие бананы.

— Что, что? — я с трудом сдержался, чтобы не заорать, но вот глухое рычание-бормотание мне затолкать обратно так и не удалось. — Что это такое? Где музей? Картина?

Я находился на каком-то высоком месте — то ли башне, то ли крепостной стене, откуда открывался потрясающий вид на прилегающие окрестности. Невысокие пологие холмы, пересекающие обработанные поля и луга; изгибающийся рукав большой реки, образовывающий целое озеро; многочисленные нитки тянущихся к горизонту дорог.

Еще я видел какую-то темную шевелящуюся массу, покрывающую часть холмов. Она неровными рукавами тянулась в мою сторону, с каждым мгновением захватывая все больше и больше места. В какой-то момент до меня дошло, что эта шевелящаяся масса, сверху так напоминающая муравьев, состояла из тысяч и тысяч всадников, пеших воинов, многочисленных повозок и фургонов, бесчисленных сотен овец и коров. Это было войско, настоящая орда!

— Что это за херня? — ошалело я обернулся к какому-то шуму за спиной. — Б…ь.

Буквально на расстоянии вытянутой руки от меня стоял смуглый мальчишка лет десяти, с узкими глазенками и с явно нерусскими чертами лица, одетый в натуральный кольчужный доспех с ярко начищенными зерцалами, в странной остроконечной шапке-шлеме с металлическим шишаком. И смотрел он на меня… с такой отчаянной надеждой, что у меня сильно екнуло в груди. Таким взглядом не смотрят на незнакомых людей.

— Абзи, слава Аллаху, ты очнулся! — мальчишка вдруг радостно заговорил и, к моему дичайшему удивлению, я начал прекрасно понимать его тарабарщину. — Великий Диван ждет твоих приказов, чтобы выбросить неверных от благословенной Казани!

Невнятно замычав, я заворочался и махнул рукой в сторону. Правильно меня поняв, ко мне тут же подскочил какой-то заросший бородищей воин и помог мне встать на ноги.

— Воды…, — с трудом стоя на ногах, я вытянул руку в сторону. — Пить.

Мальчишка тут же подскочил словно ужаленный и пнул какого — то распластавшегося на каменных плитах человека в тюбетейке.

— Воды! Быстрее! — глаза пацаны сверкнули гневом. — Бегом!

И вот я уже оторопело рассматривая кованный золотом кубок в своей ладони, из которого я тут же отхлебнул. Вода в нем оказалась настолько холодной, что до ломоты сводила зубы. «Это явно не глюки и не сон. У меня сроду такого не было… Все, б…ь настоящее». Тяжелый металлический кубок, сверкавший разноцветными камнями, тоже недвусмысленно доказывал свою реальность. Я и так и эдак крутил его в руке, но вопросов, к сожалению, меньше не становилось.

«Тогда что это такое? Кто эти люди? Ряженные? Реконструкторы? А это что, мать его, Крым? Вот это?». Мой взгляд прошелся по окружающим, отмечая специфические коренастые фигуры воинов, явно боевое оружие, массивные драгоценности и многое-многое другое, что ладе не удивляло, а пугало. «Не-е, в задницу ряженных! Эти настоящие до мозга костей! Вон тот бугай с бородищей до самых бровей любого зарежет и не моргнет глазом. А пацан тоже хорош. Видно, сынок какого-то начальника. Привык командовать, да по мордам лупить… Нет, здесь ряженными и не пахнет! Тут что-то другое». Просыпающийся мозг тем временем услужливо подбрасывал все новые и новые объяснения, клепая их из большого числа просмотренных фильмов и моей богатой фантазии. «Тогда может розыгрыш? Сейчас же это очень модная тема. Куча всяких каналов, организаций и непонятных контор снимают десятки таких проектов, где устраивают всякого рода розыгрыши. Может и мне прилетело такое счастье?». Правда, почти сразу же я отмел и этот вариант. Уж слишком грандиозными должны быть в таком случае затраты на организацию такого розыгрыша. Даже на первый взгляд тут пахло реальными большими миллионами наших рублей, потраченными и на найм тысяч актеров и статистов, и постройку огромного числа декораций, и на организацию потрясающих по силе батальных сцен, и, в конце концов, на очень правдоподобный реквизит. «Какой к черту розыгрыш? Тут все настоящее. Б…ь, это вообще все настоящее! И люди, и вещи, и животные! Неужели эта проклятая картина оказалась дырой во времени и пространстве?!».

Тут вдали раздалось несколько громовых звуков, до боли напомнившие мне пушечные залпы из старых фильмов про Петра Великого. Все вновь всполошились и забегали как угорелые вдоль крепостной стены, то и дело начиная кричать и размахивать саблями. «Еще бы что ли пальнули пару раз. Глядишь, у меня еще время появиться подумать, в какую такую задницу меня забросило…». То, что именно забросило, и картина Айвазовского оказалась порталом, у меня уже не было никаких сомнений.

Я вновь оглянулся по сторонам, на этот раз стараясь отметить все самое необычное. «Итак… Пушки есть, но у остальных огнестрела не видно. У всех лишь холодное оружие. Сабли напоминают казацкие шашки, только изогнуты больше и рукоять другая. Хм, шестопер и булаву вижу… Луки занятные. Сильно изогнутые с костяными накладками, монгольского типа». Спасибо искусствоведческому образованию и подработке в антикварных салонах, все эти железки (ну, по крайней мере, многие из них) я читал как раскрытую книгу. Без знания этих профессиональных тонкостей с хорошим предложением к серьезному клиенту лучше и не подходить. Так вот начнет какой-нибудь серьезный коллекционер, помешанный на холодном оружии, расспрашивать о своем приобретении, а ты плаваешь. В итоге, клиент уплывает, ты остаешься без денег, а у твоего салона авторитет падает.

— Брат, они снова бьют в северную стену. После вчерашнего штурма она и так вся в трещинах. Урусуты же притащили настоящего огнедыдащего монстра. Слышишь, как они стреляют? — оказавшийся рядом со мной мальчишка и упорно называвший меня братом, с надеждой заглядывал мне в глаза. — Что нам делать? Отец погиб и теперь ты правитель Казанского ханства. Брат?

Кубок при этих словах только чудом не выпал из моей руки. В самый последний момент скользнувшие по рукояти пальцы сжали металл. «Казанское ханство! Казань! Русский князь! Пушки! Картина маслом!». Вот теперь картинка окончательно сложилась! Я оказался в Казани, которую пытался взять штурмом царь Иван Васильевич, будущий Грозный. Неясным, правда, оставался вопрос, а какой, собственно, это по счету штурм? Ведь от ответа на этот вопрос зависел и ответ на вопрос — сколько нам еще осталось жить под этим синим — синим небом?

Бросив занимавший руки кубок мальчишке, я резко развернулся и подошел к краю крепостной стены. Нужно было срочно выяснить, может ли крепость еще сражаться. Если да, то слава Богу, у меня будет небольшая передышка во всем разобраться и все хорошенько обдумать. В противном же случае, судьба моя и всех, кто мне доверился, будет незавидна!

— Давно они начали стрелять? — выкрикнул я куда-то в сторону, нисколько не сомневаясь, что вопрос будет услышан и мне ответят. — С сегодняшнего утра. Хорошо. Сколько раз стрельнули?

Выходит, еще не все орудия и царя прибыли на место. Насколько я помнил, для штурма казанской крепости русскими войсками было выставлено более сотни пушек самого разного калибра. Самыми опасными были крепостные орудия, ядрами которых и была разрушена часть стены. Спасибо, они еще и стреляли в сутки раз или два.

Оказалось, крепостное орудие, тот самый монстр, который так испугал моего младшего брата, пальнул лишь один раз. Как раз после стрельбы из этого многотонной пушки, ядром попавшей в верхнюю часть башни, меня и контузило. «Пока был лишь один выстрел… Я конечно толком не помню, что тут и как должно быть, но вроде время у нас еще есть. Может пара дней, а может и целая неделя еще в запасе. Это как повезет».

— Как у нас с припасами, водой? — я заметил, что отвечал мне всего лишь один — тот самый здоровенный воин с густой черной бородищей. — Раненых много?

С водой и припасами все оказалось довольно неплохо, несмотря на то, что вчера царским инженерам удалось подорвать башню над одним из подземных колодцев. Хуже было с защитниками крепости, потери среди которых от огнестрельного огня были просто катастрофическими.

— Паршиво, — протянул я, перегибаясь через парапет и внимательно разглядывая местность перед воротными башнями крепости. — А вот это уже не паршиво, а хреново.

Борода, которого, как оказалось, звали Иса, мгновенно среагировал на мой тон и тоже перегнулся через стену. Я показал ему на бревенчатые конструкции, что царские воины спешно возводили напротив башен. Квадратные, из мощных массивных бревен, они совсем не были похожи на домики для отдыха.

— Это туры, господин, — буркнул Иса, хищно скаля зубы; было видно, что он уже давно точит зубы на эти укрепления. — Ваш отец, да будет к нему милостив Великий Аллах, уже пытался сжечь их на южной стороне крепости. Но предатели, да сожрет Иблис их внутренности, все передали урусам и нас встретили почти у самых ворот. В крепость вернулась едва ли четверть из тех, кто вышел за ворота.

Тур, гуляй-поле, передвижные башни, кто же не слышал про это? Их использовали и греки, и римляне, и византийцы. Правда, нам от этого было не легче. Ведь Иван свет-Васильевич на них собирался и пушки затащить, что означало каюк! «Б..ь. Казань — это деревянная крепость, которую пушки рано или поздно разнесут по бревнышку. Если мы хотим еще немного пожить, то с ними нужно как — то решать вопрос. Кровь из носу. Судя по всему, завтра или крайний срок послезавтра они все достроят. Потом поставят пушки и все, амбец! После недели знатного артобстрела здесь останется только трупы выносить. Если же начнут каленными ядрами пулять, то мы и в первый день стрельбы сгорим. Хотя им ведь головешки не нужны. Васильевичу нужна крепость со всем ее содержимым, с золотом, серебром, восточными пряностями и тканями. Короче, ждать штурм надо».

От все ярче и ярче открывающихся перспектив или сгореть заживо или быть насаженным на пику или саблю русского (представляете, русского) воина, меня так знатно качнуло, что я едва не свалился со стены. «Черт, черт… Что делать? И ждать опасно, и что делать не понятно! Может посоветоваться с кем-нибудь? И с кем? С местными? Маразм! Меня же при первом признаке страха или малодушия свои же беки сместят. Этим волкам только дай повод. Стоп!». Не знаю, что мне прочистило мозги — ощущение неотвратимо надвигающейся гибели или гнетущее меня отчаяние? Однако, меня вдруг осенило. «Вот же я олух царя небесного! Есть же выход! Картина! Я же, как пить дать, попал сюда из-за картины! Этот чертов телепорт выкинул меня сюда, а значит сможет закинуть и обратно». В те мгновения эти лихорадочные соображения казались мне довольно логичными. Раз картина отправила меня в прошлое, значит картина отправит меня обратно, в мое время. «Картину нужно найти…».

Я резко обернулся назад и начал обшаривать взглядом стоящих рядом, словно кто-то из них притащил с собой на стену какую-нибудь картину. Вздрогнувшую толпу придворных и воинов явно впечатлил мой полубезумный взгляд. Кто-то из слуг даже сразу свалился ниц и, поскуливая от страха, закрыл голову руками. Для них все было ясно, как день: хан в гневе и ищет виновного. Тому же кто разгневал казанского хана, то есть меня, было не позавидовать. Обычно такого бедолагу ждала яма со змеями или клетка со волками.

— Где? — вырвалось у меня. — Где она…

И тут до меня дошло, что никакой картины тут и быть не может. Конкретно, здесь в крепости, вообще нет ни каких картин. «Б…ь. Им же нельзя изображать живых существ. Поэтому мусульманская живопись практически вся развивалась через каллиграфию. Вот же дерьмо!».

Махнув рукой на стоявших в ожидании придворных, я отвернулся к стене, и тут мой взгляд остановился на копошившихся внизу русских ратниках. Некоторое время я бессмысленно разглядывал это море людей, лошадей и повозок, пока, наконец, не замер.

— Это шатер уруского князя, — негромко проговорил Иса, заметив, что я уставился на высокий темный шатер в окружении десятка или двух всадников. — А вон и он сам, — воин вытянул палец в кольчужной перчатке в сторону высокого нескладного всадника на светлом жеребце.

Я же молчал, боясь вспугнуть внезапно пришедшую мне в голову мысль. «Картины, живопись… Дебил с дипломом! Тормоз! Вот же где все это надо искать!». Прикрыв глаза, я стал лихорадочно вспоминать все, что имело хоть какое-то отношение к живописи этого периода. «Так, так… Московское княжество, XVI век, царь Иван Грозный. Так… Светской живописи в стране, как таковой еще не было. Парсуна или светский портрет появляется лишь в начале XVII века или может даже в конце XVI века. До этого времени русская живопись развивалась только в русле иконописи. Грек, Рублев, Дионисий… Что там еще?». Память, получившая очередную дозу стимулятора в виде здоровенной дозы адреналина, начала быстро выдавать одну порцию сведений за другой, одну за другой. «Значит, сейчас картины существуют лишь в виде икон. Ну, собственно, и что? Какая разница? Все равно это картина! Надо попробовать. Кто знает, вдруг я смогу найти портал и в здешних картинах? Надо попробовать… Если же ничего не выйдет, у нас есть литовские, польские, германские живописцы. Эти прощелыги уж точно рисуют светские картины. Словом, здравствуй «добрый» Иван Васильевич…». В любом случае это был шанс. Пусть шанс был небольшой, призрачный и связан он был с человеком, которого в мое время и в России и за рубежом объявили одним из самых жестоких бесчеловечных тиранов Земли…

Пережевывая все это, я потерял счет времени. Однако, в какой-то момент, раздавшееся негромкое покашливание вернуло меня обратно, в реальность, где сразу же наткнулся на обеспокоенное лицо Исы, моего телохранителя и, как оказалось позже, воспитателя.

— Господин, — черные глаза воина внимательно изучали мое лицо; видимо, эти мои уходы в себя его не слабо пугали. — Тебя беспокоит рана? Позвать лекаря? Или может тебе дать еще целебного афиума?

«Афиум, афиум, что это еще за снадобье? Мухоморчики сушенные? Подожди-ка… Б…ь. Афиум — это же опиум. Они меня опиумом лечат, походу». И, действительно, в руке у Исы появилась серебряная коробочка, украшенная затейливой арабской вязью, из которой он вынул небольшой ложечкой крошечный темный шарик. «Черт, сейчас кайфанешь, а к вечеру, глядишь, добрый Иван Васильевич тебе уже голову рубит. Не-е-т, уж!».

— Выкинь эту дрянь! — телохранитель от такого едва не впал в ступор. — Выкинь, я сказал! Быстро! — не знаю, что он прочитал в моих глаза, но Иса, размахнувшись, с силой запустил драгоценную коробочку со стены, вниз. — Вот так! И чтобы я больше не видел здесь эту дрянь! Ты чего это? Эй, Иса?

К моему удивлению у этого здоровяка, с лицом, словно вырубленным из куска дерева, из глаз текли слезы.

— Прямо как у вашего отца, да будет к нему милостив Великий Аллах…, — бормотал Иса, с детства служивший моему отцу. — И голос, и грозный взгляд, и стать…

Я едва не растерялся от такого, но сразу же взял себя в руки.

— Друг мой, сейчас не время предаваться воспоминаниям об отце. Позже мы восславим его. Сейчас же нужно действовать, — после этих слов Иса тут же подобрался и, глазами пса, преданно уставился на меня. — Видишь туры? Так вот, сегодня ночью их нужно уничтожить. Если там будут пушки, то нужно заклепать их фитильные отверстия. Тогда мы получим передышку.

В принципе, разрушение осадных башен и крепостных орудий, было лишь часть моего плана, а точнее его самая малая часть. Мне нужно было выиграть время, чтобы придумать, как встретиться с царем Иваном и чем завоевать его расположение. А на этом пути стояло слишком много препятствий — стены Казани, множество воинов и с той и с другой стороны, интересы царских бояр к казанским землям и накопленным богатствам, религиозная рознь в конце концов!

— Мы уже пытались, господин. Туры крепко стерегут. Урусу возле них все перекопали рвами, с вершин которых стоят множество воев с громобоями, — угрюмо заговорил Иса, показывая рукой в сторону ближайшего рва и десятков валявшихся в нем тел. — Даже если мы подберемся вплотную, то это дерево не поджечь. Они каждый день поливают его водой. Там все пропиталось водой.

Однако, на этот случай у меня был припасен один сюрприз и звался он в это время греческий огонь. В своей время, готовясь к экспертизе одной занятной статуи византийского происхождения, я перелопатил немало книг по истории Византии, одним глазом пробежав и по книгам о военном искусстве азиатских греков. Словом, это состав этого супер оружия мне был более или менее знаком и оставалось дело за малым.

— Иса, слушай меня внимательно. Сейчас иди к воинам и отбери среди них тридцать человек тех, кто сможет метнуть на пятьдесят шагов … вот этот кувшин, — я схватил небольшой примерно литровый кувшин с маленького столика. — Ничего не спрашивай! Иди и сделай это!

Иса какое-то мгновение внимательно смотрел мне в глаза, пока там что-то важное для себя не увидел. После этого он, ничего не говоря, схватил кувшин, и куда-то побежал. Я же взглядом выхватил из остальных воинов брата.

— У меня есть и для тебя поручение, брат, — внушительно произнес я, давай мальчишке понять, что разговор будет идти об очень ответственном задании. — Я знаю, как справиться с урусутским царем или, по крайней мере, еще пободаться с ним. Ты готов? — судя по очень решительному виду пацана, он по моему слову не только любого прирежет, но, не моргнув глазом, и себе брюхо вскроет. — Возьми с собой людей столько сколько нужно и собери мне в зале всех купцов, что еще остались в крепости. Обязательно, успокой их, что никто не собирается их грабить. Особенно, меня интересны те, кто водят караваны на юг. Понял? — от нетерпения брат и головой кивнул, и кинжалом тряхнул. — Давай, беги.

На по пути в палаты, которые я наметил для встречи с казанскими купцами, я продолжал снова и снова мусолить свой план. «Для греческого огня мне нужна сера, нефть, деготь. Нефть, конечно, сейчас не особо популярна, но что-то обязательно должно быть. Раньше ее вроде бы в лечении использовали. Серу уж точно найдут. Чай алхимиков и всяких сказочников в любом времени хватает. С деготью вообще проблем не должно быть. Ее сейчас куда только не тыкают».

Купцов пригнали довольно быстро. Из-за этого они и выглядели соответственно — испуганно. Не знаю, что они подумали, но успокоить их надо было обязательно.

— Приветствую вас, торговые люди Казана. Хочу сказать вам, что все мы рабы Аллаха на этой земле. Не видит он между нами разницы и с каждого, не зависимо от его богатства и силы, будет он спрашивать после его смерти. Я, хан Ядыгар, обещаю вам, что ни жизнь ваша и ваших близких, ни ваше имущество, не пострадает. Скорое все разрешиться к великой милости Аллаха, — действительно, все должно было решиться в ближайшие несколько дней. — Казани же от вас нужна еще одна услуга…

Как оказалось, торговая Казань, купцы которой ежегодно направляли сотни караванов в Индию, Китай, Персию, Европу и т. д., смогла найти и нефть, и серу, и деготь. Купцы, обрадованные, что их не будут грабить свои же, натаскали со своих складов столько добра, что я и ахнул и охнул. Из принесенного ими можно было не только гранаты с зажигательной смесью делать, но и целый брандер смастрячить.

Варить смесь я посадил в укромное местечко с десяток сидельцев из ханской темницы, которым грозила смертная казнь. Такой отсрочки наказания они были только рады, что они и продемонстрировали усердной работой. В результате уже к вечеру в подвале под ханским дворцом меня встречало около пятисот небольших пузатеньких кувшинов с огнесмесью, к горлышку которого был привязан пучок пеньки, и тридцать добровольцев.

— Это нужно для того, чтобы сжечь укрепления. Показываю, — объяснять приходилось каждый шаг, иначе «наивные дети» этого времени могли меня запросто объявить Иблисом (дьяволом) или спалить самих себя. — Трутом или фитилем поджигаете паклю и сразу же как можно дальше бросаете. Не ждать! Поджег и бросил на бревна! На землю не кидать!

Вглядываясь в глаза тех, кто собрался пожертвовать собой ради города и своего хана, я не тешил себя иллюзиями победы. Мне нужна была лишь отсрочка. Все остальное было вторичным.

— Ничего не бойтесь, я сам поведу вас! Те же, кто погибнут, сразу же попадут в рай, где прекрасные гурии вечно будут ублажать вас. Вы слышите? Каждому мученику, что погибнет во славу Аллаха, Всевышний даст сотню невинных гурий, своей красотой способных свести мужчину с ума. Там вы не будете знать страха, боли, голода, жажды и холода. Вы слышите? — в ответ раздался восторженный рев тридцати здоровых молодых глоток, которые совсем не боялись умирать молодыми и уже видели тех самых прекрасных гурий. — Тогда вперед!

Сложнее было убедить Ису, которой вцепился в меня бульдогом и твердил, как заведенный о моей жуткой смерти. Пришлось, намекнуть на волю Аллаха, который открыл мне ее во время последнего ранения. Правда, ушлого бородача мои слова о мистическом откровении особо не убедили. Более действенным оказался аргумент про переговоры с царем Московским. Пришлось соврать, что царь сам предложил мне тайно встретиться.

Словом, в ночном нападении я практически не участвовал, сразу же в темноте оторвавшись от остальных. И пока тридцать добровольцев закидывали деревянные туры кувшинами с греческим огнем, я терпеливо пробирался по лагерю русских. Заранее одетый в потрепанный русский кафтан с неказистой кольчугой, в добавок, перевязанный какой-то бурого цвета тряпкой, я не сильно выделялся из сотен таких же ратников. Когда же раздались первые вопли о нападении и лагерь превратился в разворошенный муравейник, им вообще стало не до меня.

В поднявшемся столпотворении мне более или менее спокойно удалось добраться почти до самого шатра, где я и затаился в густой траве. Лежа здесь, я выжидал еще около четырех — пяти часов, пока все не успокоятся. Первое время от колотившего меня страха я не чувствовал ни холода, ни жажды. Каждый раздавшийся рядом или вдали звук или шорох мгновенно рисовал в моем мозгу страшные картины крадущихся стрельцов с огромными кинжалами и пистолями. Отпустило меня лишь ближе к утру, когда зарево пожарища вокруг Казани и, собственно, звуки сражения, начали стихать.

Выждав для верности еще немного, я и начал действовать. Закоченевший, я с трудом прополз этот оставшийся десяток метров до шатра и вновь замер, прислушиваясь к звукам внутри шатра. Внутри было довольно шумно.

Изнутри доносились голоса — один молодой, гневный, другой принадлежал человеку явно постарше. Ткань шатра была плотной, поэтому я разбирал не все слова. Однако, общий смысл был понятен. Иван Васильевич был адски недоволен нашей ночной вылазкой и потерей почти всех туров с пушками.

— … Ты что-же, пес смердящий, такое глаголишь? Опять сторожа там все упились бражкой? В темнице сгною, если не лжа это! Остальных на кол! Всех на кол! — чувствовалось, что царь был в ударе. — Как они могли загореться? Тебе розмыслы что говорили? Воды не жалеть, лить и лить, чтобы огнем не занялось!

— … Тайно… убивцы, — гундосил в ответ провинившийся воевода. — Яко пламень греческий…

— Опять лжа! — я приложил ухо к ткани шатра и ясно услышал смачные удары пощечин. — Одна лжа! Греческий огонь?

Царь Иван явно не верил в слова воеводы про греческий огонь. Конечно, он не мог не знать, что с падением Константинополя тщательно охраняемый секрет греческого огня был утерян. По крайней мере, в Казани его никак не могло быть, априори.

— Уйди, с глаз моих! Уйди, — судя царь выдыхался и разговор заканчивался. — Утречком приду к тебе и все сам вызнаю… Пошел прочь!

Бах! С другой части шатра послышался шмякающий падающий звук, с которым, похоже, воевода вывалился из царского шатра. Это означало, что пришло время действовать и мне.

«Он скорее всего сейчас остывать будет и вряд ли кого-нибудь позовет. Бабенку тоже вряд ли позовет, уж больно он зол. А вот винца вполне может пригубить. Короче, через полчасика должен настать самый подходящий момент для разговора». С этими мыслями я вытащил нож и осторожно, прислушиваясь к каждому шороху, начал резать ткань шатра. «Собака, плотная какая ткань-то. Это тебе не китайская пластиковая дрянь, что рвется едва не руками. С трудом идет. Они его походу маслом пропитывали или чем другим». К счастью, сила и мое упорство все-таки принесли свои плоды. Мне все же удалось сделать прореху в ткани, достаточную, чтобы пролезть в нее.

Вылезти мне посчастливилось за каким — то то ли сундуком то ли ларем поистине гигантских размеров, из — за которых я начал осторожно выглядывать. «А вот и наш красавец. Вино тоже присутствует. Я все же был прав. Наш Иван Васильевич запивает свой стресс. Черт, да он дрыхнет! Хм, силен чертяка! Надеюсь, в свинью напиться он еще не успел».

И уже не больно скрываясь, я выполз из — за своего убежища и, крадучись, добрался до лавки напротив царя. Пульс у меня конечно зашкаливал, но безумного страха я уже совсем не испытывал. Пожалуй, даже наоборот, сейчас на меня накатило эдакое чувство бесшабашности и пофигизма.

Хлоп! Хлоп! Смотря на царя, я несколько раз не сильно хлопнул в ладони. Негромкого звука оказалось достаточно, чтобы Иван Васильевич открыл глаза. И надо было видеть, как менялось выражение его глаз — от замешательства и растерянности до страха.

Бросив затравленный взгляд на лежавшую в нескольких шагах саблю в богато украшенных ножнах, он все же смог взять себя в руки. Такая выдержка стоила очень много, особенно в это жестокое время. Честно говоря, я даже позавидовал этой его силе воли. По-хорошему, кто из нас в такой или подобной ситуации не станет гадить под себя и на коленях умолять своего врага о пощаде? Как думаете? Иногда, заглядывая в себя, вообще думаешь, что таких людей не осталось.

— Чьих будешь, тать? — с презрением оттопырив губу, прохрипел он. — Старицкого, сучонка?! Он, иудушка, тебе гроши дал, чтобы меня жизни лишить? — царь смачно сплюнул в мою сторону и распахнул богато вышитый отворот кафтана. — На, режь, тать… Господи…

Еще тогда, когда я лежал на холодной земле у шатра, я тщательно продумал, чем мне заинтересовать царя. Не нужно было иметь семи пядей во лбу, чтобы понимать, что первая сказанная мною фраза должна быть просто информативно убойной! Нужно с первых слов его максимально заинтересовать, иначе он может выкинуть что-то неожиданное. И мне показалось, что самым убойным станет вопрос о смерти его матери — царицы Елены Глинской, весьма деятельной и амбициозной правительницы, умершей довольно странной смертью. Я кое-что читал об этом, и был уверен, что смогу заинтересовать Ивана Васильевича своими сведениями.

— Я не убийца или разбойник. Я казанский хан Ядыгар и пришел помочь тебе, царь, — улыбнулся я, встретив его настороженный взгляд. — Хочешь узнать, кто отравил твою мать? Расскажу тебе и про тех, кто сейчас выпрашивает твоих милостей, а сам же точит нож за пазухой.

Ивана словно подбросило с подушек его постели. Глаза сверкнули такой жаждой убийства, что мне стало не по себе. «Ого-го, как тебя, дорогой друг, торкнуло. Видно, не врали наши историки, что не слабо тебе досталось в детстве от бояр. Ох, не завидую я твоим врагам… да и друзьям тоже. Б…ь, как бы мне самому голову в петлю теперь не засунуть. Он же натуральный бешенный бык, который к своей цели и дороги-то разбирать не будет!». О том, что в этом времени можно было с легкостью и присесть на кол, мне вообще даже думать не хотелось.

— Что? Что ты сказал? — прошипел царь, не отрывая от меня глаза. — Мою мать убили? Говорили, что в ее питье был яд, но я не верил…, — парень с тяжелым вздохом, вновь рванул на себе богато украшенный золотым шитьем ворот рубахи. — Говоришь, змею подколодную я пригрел на своей груди? В очи мои заглядывают, а сами ножи вострые точат… Псы окаянные! Неймется все им! Царствовать и всем владети восхотели, тати!

Словом, к этому мгновению уже все было забыто — и мое неожиданное появление, и сильный испуг Ивана. Сейчас все его мысли занимало лишь одно желание — найти и покарать убийц своей матери, а это, как ни крути, мне было лишь на руку.

— Откуда ты знаешь? Говори, хан! — Иван подскочил ко мне; всколоченные волосы, горящие гневом глаза, скрюченные пальцы, вот таким он мне больше напоминал того самого книжного Грозного. — Или клянусь Богом, я…

Я шумно вздохнул и вкрадчиво (говорят, с буйными именно и надо общаться) начал говорить:

— Я ведь еще много чего знаю, царь… Знаю, как тебе в младенчестве бояре есть не давали, как объедки тебе со стола кидали, как толкали и били тебя с братом. А помнишь, как один из них, тебя запер в опочивальне и не выпускал едва ли не сутки? — как искусствовед я довольно неплохо знал и кое-какие занимательные факты из нашей истории. — Всех этих собак я знаю и все про них расскажу… А прошу я за это все совсем немного… Договоримся?

Выложив все это одним махом, я правда немного струхнул. У Ивана Васильевича было настолько обалдевшее выражение лица, что стало совершенно ясно — я переборщил с информацией, о которой, по всей видимости, вообще-то и знать никто не должен был быть.

— Я сдам тебе, государь, город и отдам в твоим руки все богатства ханства — казну, ханскую конюшню с арабскими иноходцами, арсенал с булатными клинками. Если же тебе по нраву воинская победа, то к утру мои воины разольют бочонки с греческим огнем по всей крепости. Да, да, у меня есть то самое оружие, что было лишь у византийских императоров. Словом, иначе к полудню от Казани останется лишь выжженное пепелище… Я же прошу немного, великий государь. Неужели два правителя не смогут договориться? Ведь Господу не по нраву новые смерти?

Глава 3

Отступление 3

Новгородская летопись [отрывок].

«… В лето 7060 год от сотворения мира Великий Государь Царь и Великий князь Иван Васильевич всея Руси захотеша ратиться с ханом Казанским Ядыгаром. Собрал он рать великую из тысячи языков русскаго люда, черемиша, мордвы, фрязинов и многая другага с великим обозом, огненным припасом и тюфяками. Узреша хан Казанский Ядыгар силу великую воинства православного и пощады запросил для себя и всего казанского люда. Собрал он дары великие. И яхонты заморские, и серебра двадцать возов, и златых монет пять десятков ведер, и жемчуга пятнадцать четвертей.

… Встретились Великий Государь Царь и Великий Князь Иван Васильевич и хан Казанский Ядыгар на холме пред русским воинством и градом Казан. Також рек Великий Государь Царь и Великий Князь Иван Васильевич. Будь мне молодшим браткой, приведи под мою руку все земли Казанские и дай вольную всем пленникам, что томятся в темницах. Поклянись на иконном лике православном, что нет больше в твоем сердце зла и подлой хитрости.

И случилось чудо великое. С превеликой радостью облобызал длань царскую казанский хан и подошел к иконе со светлым ликом Божьей матери. Едва узреша Ядыгар святость великую от лика исходящую, слезы горючие полились из его очей и восхотеша он приложиться к иконе. Великий же Государь молвил, что станет отцом крестным для хана Ядыгара и осыплет его милостями великими после святого крещения».

Отступление 4

Карамзин Н. М. История государства Российского. В 11 т. Т. 8. Москва, 1803. [отрывок].

«… В истории с падением мощного Казанского ханства, опиравшегося на значительные людские ресурсы, разветвленную сеть укрепленных крепостей и серьезную военную помощь крымских ханов и по настоящий день остается немало вопросов, на которые так и не были даны ответы. Мне представляется важным обратить внимание читателя на следующие два момента. Во-первых, почему такая сильная по мерках своего времени крепость, как Казань, сдалась практически без боя? Казань обладала большим гарнизоном, удобным для обороны положением, опытными военноначальниками и по сообщениям современников таким мощным оружием, как греческий огонь. … Во-вторых, вызывает большое сомнение, описанная русским летописцем, восторженная радость хана Ядыгара перед иконой Богородицы. Возможно, со стороны хана это была игра на публику, когда он демонстрировал полнейшее миролюбие и в том числе готовность принять христианство.

Пытаясь объяснить дальнейшие поступки хана Ядыгара, мы должны принимать во внимание исторические особенности эпохи, когда со своими противниками, особенно религиозными, было принято расправляться очень и очень жестоко. Достаточно только вспомнить известные примеры из западной истории. Например, противостояние католиков и протестантов, вылившееся в кровавое побоище, вошедшее в историю под красивым названием «Варфоломеевской ночи». Напомню уважаемым читателям, что тогда только за одну ночь было физически уничтожено в Париже около 2000 человек, а по всей Франции более 30000 протестантов. В связи с этим, решение хана Ядыгара сдать крепость и, собственно, само княжество, было продиктовано сугубо объективными причинами — желанием сохранить жизнь себе и своим людям».

_____________________________________________________________

Прошедшую ночь я явно надолго запомню. И даже сейчас, когда я уже пересек русский лагерь и, взобравшись по сброшенной веревочной лестнице, оказался в крепости, меня все еще колотило от адреналина. Ходуном ходили руки, хотелось куда-то бежать, что-то рубить. Лишь поднесенная чаща с какими-то травами меня немного успокоила.

— Слава Аллаху, ты вернулся, — с радостью в голосе произнес верный Иса, первым встретивший меня у стены. — И Казань вновь обрела своего господина, — он еще некоторое время с тревогой рассматривал меня, словно искал раны или следы пыток. — Ты встретился с ним?

Пара стражников, что все еще сматывали веревочную лестницу, притихли, прислушиваясь к нашему разговору.

— Казань будет жить, — криво усмехнувшись проговорил я. — Все будут жить.

После этих слов у одного из стражников из рук вывалилась деревянный хвост лестницы и с грохотом полетел со стены. Чувствовалось, уже в ближайшие часы новость разнесется по крепости.

— Будет, будет, мой друг, Казань будет жить, — еще раз устало повторил я и медленно сполз по стене вниз. — Наших женщин и детей не продадут на невольничьих рынках. Конечно, придется собрать хороший выкуп и отпустить всех невольников.

И я сказал чистую правду… Действительно, ночью мы договорились о том, что Казанское ханство вольется в состав своего западного соседа. За это мне было обещано много такого, что точно заткнет здесь рты всем сомневающимся. Царь жаловал титулы, земли и содержание от казны тем моим людям на кого я укажу; дозволял казанским купцам торговать во всем Российском государстве за малую пошлину (за двадцатую часть от товара). Со скрипом Иван Васильевич соглашался и с мусульманским вероисповеданием казанцев. С нашей же стороны, Казань порывала все отношения с врагами Российского государства; выплачивала довольно приличную сумму отступных; обязалась по первому царскому требованию выставлять двадцать тысяч конных доспешных воинов и тридцать тысяч пешцев с копьями и щитами. И, конечно же, дозволяла проповедовать на казанских землях православное вероучение и строить православные храмы. Словом, как мне показалось, прошел довольно равный обмен. Правда, моему телохранителю, который гораздо лучше меня разбирался во всех тайнах казанского двора, все виделось в совершенно ином свете. Собственно, именно об этом он и стал мне рассказывать.

— Многим бекам это не понравиться, — угрюмо проговорил он, тяжело опускаясь рядом со мной. — Здесь почти все кормятся с торговли пленниками, господин. Казань веками богатела из-за этого. Многие роды каждый год сотнями отправляют молодых красивых девок на юг, получая за это тысячи и тысячи золотых дирхемов. Да твой благословенный родитель, да будет к нему милостив Аллах, не решался спорить с беками, — Иса понизил голос до шепота, настороженно всматриваясь в прохаживающихся вдоль стены стражников. — Они тебе этого не простят, господин. Старые стены Казани помнят не одного правителя, которого тихо удавили его же слуги. Теперь остерегайся всех.

«Вот тебе и Денис Освободитель, Спаситель Казани и Открыватель порталов! Да, меня, походу, прирежут, едва новость разойдется. Какая уж там картина? Я «Ой» сказать не успею! Тут и охрана не поможет…». Тут, прерывая мои мысли, Иса с корточек опускается на колени и глубоко кланяется, лбом касаясь камней.

— Господин, своей храбростью и человеколюбием ты далеко превзошел своего отца. Ты, как и призывал пророк Мухаммад, да будет к нему милостив Великий Аллах, призываешь освобождать пленников, — хриплым голосом говорил он. — Я был рожден рабом и хорошо помню хлесткий звук бича… Я помню, как меня забирали у матери, как она кричала, корчась на камнях… Господин, мой меч уже давно ваш, но сейчас я отдаю вам мою душу.

Незавидное детство было у Исы, рожденного от рабыни. Уже в четыре года Ису и его пятилетнюю сестру купил владелец одного из веселых домов Казани, рассчитывая выручить за особый товар в десять раз больше. Долгими днями и неделями его с сестрой обучали угождать своему новому хозяину. В одну из ночей, Иса, не выдержав издевательств, зарезал хозяина и сбежал, укрывшись в трущобах. После очередной облавы его купили на ханскую кухню, откуда после долгих мытарств попал и в слуги самому хану.

— Господин, скоро беки узнают, что ты договорился с русским царем и придут за твоей головой, — Иса нервно повел головой, словно ощущая чей-то клинок и шеи. — Нужно бежать. До рассвета еще есть время. Я знаю этих собак. Сначала они перегрызутся за ханское место, а потом захотят крови.

Что говорить, идея сбежать, пока это возможно, мне пришлась очень даже по душе. Без всякого балласта в виде ханского места и связанных с ним дерьма я смог бы гораздо быстрее приступить к поиску картины. «В ханской сокровищнице много золотишка. Если взять немного и рвануть за стену прямо сейчас, то там буду в шоколаде. Осяду в каком-нибудь городке или поселке, прикуплю домик или усадебку и буду потихоньку искать то, что мне надо». Правда, эта идиллическая картина испарилась, едва я только чуть успокоился и смог более или менее спокойно все обдумать. «Ха-ха-ха! Какой же бред в голову лезет! Черный как джигит с Кавказа с мешком золота в Москве или Твери?! Меня же прирежут в первой же подворотне или стража повяжет, а потом тоже прирежет. Тут тебе не XXI век, где с мешком баксов можно устроиться практически на любом месте планеты. Хотя и у нас тоже хватает охотников до чужого добра, особенно такого ликвидного, как золото!.. Короче, Грозному я без Казани и верного войска ни на хрен не сдался. Буду у него там из милости жить при дворце за место ручной собачонке. А мои тайны палачи вытянут за пару дней. И все, кончиться тогда моя история!».

— Господин, решайся, — все не унимался Иса, тормоша висевший на поясе кинжал.

— Хорошо, — я тоже вскочил с каменного пола на ноги. — Значит, переворот будет. Ну, заговор?! — здоровяк кивнул бритой головой. — Тогда я им устрою небольшой майдан. Сколько у меня верных людей?

Иса тут же выпал на несколько секунд из реальности, беззвучно шевеля губами. Уловив его выражение лица, я понял, что рассчитывать могу на небольшую горстку людей в случае реального столкновения с настоящими хозяевами Казани. Оказалось, я был несколько пессимистичен.

— Две полные тысячи ханской стражи пойдут за тобой, — наконец, заговорил телохранитель. — Ты им платишь столько, что ни какие беки не смогут перекупить. Еще десяток молодцов, что готовил я. На городское ополчение надежды нет. Они лучше пересидят в стороне, а потом присоединяться к победителю. Беки же смогут собрать почти десять тысяч воинов. Они сомнут нас, господин.

«Не ссы! Как там у Высоцкого? Нас двое — расклад перед боем не наш, но мы будем играть! Да, именно так, мы будем играть! Только не играть, а сражаться. Ну, майдан, не подведи!».

— Собирай всех к дворцу. Перекройте все ходы и выходы, окна, щели, норы. Чтобы не одна мышь не проскочила, — бритая башка телохранителя кивала не переставая, видно он сильно впечатлился моим решительным видом и поверил в меня. — И оставь мне свой десяток, я в темницу наведаюсь, а потом до пленников и рабов прогуляюсь. Думаю, мне им есть что предложить…

Через несколько минут, я с тревогой взглянул на остатки черноты на небе и готовящееся вставать солнце и нырнул в темноту ханского подземелья, в котором я надеялся найти своих самых горячих сторонников.

— О, Великий, — уже на ступеньках из какой — то щели вынырнул низенький лысый человек в меховой безрукавке и, бухнув на колени, начал сипеть пропадающим голосом. — Уже пришло время избавляться от пленников? Я все подготовил, все подготовил. Мои люди разломают кирками перемычку и вода затопит все камеры.

Похоже, в темнице готовился свой план на случай взятия крепости. Задумывалось все просто и эффективно. Подземные казематы, тянувшиеся на метры и метры в глубину и ширину под крепостью, лежали гораздо ниже поверхности протекавшей всего лишь в полсотни метров реки. Небольшой ее рукав уже давно, еще при дедушке прошлого хана, был отведен в крепость и сверху заложен каменными плитами. Именно этот отвод и планировалось использовать для затопления подземных галерей со всеми пленниками, когда наступит час «Х». «Ах ты, лысая морда, решил все концы в воду спрятать и моих будущих бойцов утопить?! Сморчок!».

— Мы ждем лишь вашего указания, Великий. Денно и нощно мои люди дежурят у перемычки наготове, — продолжала лепетать местная шишка, показывая нам дорогу и то и дело переходя с шага на бег. — Мы почти пришли. Вот. Тут мы держим самых яростных. Эти урусуты ничего не страшатся: ни железа, ни плетей. Их, мой хан, уже давно надо было, казнить.

Мы еще не подошли к нужному повороту, а нас уже накрыла вонь от сотен и сотен немытых, гниющих опустившихся тел, некоторые из которых уже давно потеряли свой рассудок. Большинство же, судя по блеску в глазах, было в сознании, но также, как и их безумные собратья, было явно не прочь выпустить нам кишки. Здесь было под две или три сотни сидельцев в одеждах, разной степени потрепанности. Одни были в еще довольно крепких кафтанах, другие в расползавшихся холщовых рубахах и портах, третьи в каком-то рубищах, больше достойных нищего на паперти.

— Идут… Идут…. Прощайте, братья, — по голосам прощавшихся друг с другом пленников было понятно, что они если не знали о своей казни, то точно догадывались. — Не поминайте, лихом, братья. И ты нас прости, брат! Не хочу, не хочу… Помолимся, браться, за души наши грешные… Отец наш небесный… На колени, на колени…

Один, второй, третий, а потом рядами люди в камерах начали вставать на колени и тихонько повторять слова молитвы. Я же медленно подходил к массивной кованной железной решетке, бурой, сильно изреженной ржавчиной. Наконец, шедший передо мной лысый толстяк остановился, боясь подходить дальше.

— Русские люди! — громким голосом заговорил я, с силой толкая ногой надсмотрщика к решетке и всаживая ему в спину нож. — Я казанский хан Ядыгар! Сегодня я и царь Иван Васильевич решили забыть все обиды и притеснения и жить в мире. Слышите меня?! Я и царь Иван Васильевич договорились о мире между нами.

В установившейся тишине камер, где стояли несколько сотен людей, раздавалось лишь хрипение корчащегося надсмотрщика. Первые ряды пленников стояли у самых решеток, вторые и третьи наседали сзади, боясь пропустить хоть слово из моей речи.

— Говорю вам, закончилась ваша неволя и скоро отправитесь вы домой, — десятки горящих глаз с дикой надеждой смотрели на меня. — И каждый получит из ханской казны одну золотую монету в знак искупления нашей вины.

Тишина стала еще более звенящей. Казалось, слышно было даже шевеление вшей в грязных колтунах волос пленников. Наконец, кто-то не выдержал и раздался его захлебывающийся крик:

— Свобода, братцы?! Свобода! — кто-то метался от пленника к пленнику и неверяще выкрикивал. — Неужели, домой, братцы?! Домой, домой…, — его голос подхватили и вот уже десятки голосов восторженно орали. — Домой! Домой!

Чувствуя, что градус напряжения взлетел до небес, я стал бить кинжалом по железной решетке. С лязгом клинок бился об изъеденные ржавчиной прутья решетки, заставляя пленников замолкнуть. После этого эйфорического выброса эмоций им нужно было показать врага, который стоит на пути к их свободе. Это простейшая формула манипуляции людьми (прекрасная цель + враг, стоявший на пути к цели = взрыв), которая с таким потрясающим эффектом работала и в моем времени.

— Но не все хотят вашей свободы. Слышите? Мои беки, жадные до золота и серебра, желают вас продать на невольничьих рынках. И развезут вас, бедовые головы, по далеким жарким странам, — и я давал им осязаемого врага, которого можно было рвать зубами и топать ногами; я манипулировал ими, но желание выжить было сильнее моей совести. — Откуда вам никогда не попасть домой. Хотите этого? Хотите оставаться рабами дальше? — слова за слово бросал я в толпу людей, едва не клацавших зубами от злобы. — Хотите?

Но к моему удивлению шум за решеткой вдруг начал стихать.

— Ша! — пленники, что еще мгновение назад напирали друг на друга, начали почтительно расступаться в стороны, пропуская к решетке высокого худого человека с глубокими шрамами на лице. — Что…, — негромко, едва ли не шепотом, произнес седой, глядя мне прямо в глаза. — Ты хочешь хан?

«Ого, вот и лидер появился. Настоящий волчара. Такие шрамы в бою не заработаешь. Явно следы пыток… А остальные-то как на него глядят. Явно готовы за ним и в огонь, и в воду».

— Уже сегодня ночью мои же беки перережут мне горло, от сих до сих, — я выразительно провел пальцем по горлу. — А завтра утром у Казани появиться новый хан, который попросит помощи у крымчаков и передаст им в дар всех вас… Понимаешь, что тогда ждет все вас?

Судя по жесткой гримасе, исказившей и без того искореженное лицо, седой прекрасно понимал, что ждет их всех у крымчаков.

— Значит, кровушкой придется заплатить за свободу, — понимающе кивнул Седой, оскаливаясь, как пес. — Заплатим, нам не в первой. Только сброю бы нам, хан. С голыми руками ведь не сдюжим.

— Через сотню шагов оружейная. Ханская! Железа там столько, что с головы до ног можно всю вашу братию одеть, обуть и вооружить, — я подошел к решетке и бронзовым ключом отворил монстрообразный замок.

Едва я отпрянул в сторону, как волна оборванцев обдала меня смрадом вонючих тел, гноя и крови. Часть из них тут же с стуча голыми пятками понеслась в сторону оружейной. Другие, как на подбор крепкие коренастые мужики, окружив Седого, остались у темницы.

— Не боишься, хан, что обману? — по-прежнему тихо, не повышая голоса, проговорил он, заглядывая мне в глаза. — Одно мое слово и они разорвут тебя и твой десяток.

Что говорить, бывшие пленники, с хрустом сжимая в кулаках булыжники, какие-то железки, цепи, были явно не прочь кому-нибудь разбить головы. Уж больно выразительно поглядывали они на наше оружие, бронь и… сапоги.

— Боюсь, — выдохнул я, одновременно кивая. — Но…, — я выдержал его взгляд. — Не похож ты на душегуба и разбойника, которые плюют на свое слово. Да и нужны мы друг другу.

Похоже ударил я в самую точку. Седой вновь смерил меня тяжелым оценивающим взглядом, видимо, решая, что ему делать.

— Ты прав, хан. Не тать я и не душегубец, — тяжело вздохнул он. — Еще две зимы назад я был московским воеводой и жил в собственном доме с женой и тремя детишками. Службу служил, с женой миловался, деток баловал. Пока тварь одна…, — шрамы его буквально налились кровью, отчего и без того обезображенное лицо окончательно превратилось в чудовищную маску. — На Любушку мою глаз не положил. Как хвост за ней вился. Она в церкву и он там же околачивается, она на рынок и он там вьется. Дары богатые предлагал, в полюбовницы звал, гнида. Хотел вызвать я его на честный бой, чтобы наказать змея подколодного. Только оказался этот тать звания большого, с государем нашим дружбу водил…

Я же, застыв от удивление, внимательно вслушивался в историю, угадывая в ней кое-что очень знакомое. «Бог мой, да это «Песня про купца Калашникова» Лермонтова! История почти один в один. Только муж здесь не купец, а воевода. Да и соблазнитель еще не опричник, а, походу, ближник какой царский. Как интересно зовут-то этого урода?… Вот тебе и Михаил Юрьевич! А писали, что история полностью вымышленная». За этими мыслями, я кое-что из истории Седого упустил.

— … Бросили меня тогда по подметной грамоте в поруб, а потом ворог вывез меня и продал казанцам в невольники, — скрипя зубами, заканчивал он свой рассказ. — Вот Боженька и дал мне шанс поквитаться с ворогом моим… Так что, хан, получается связаны мы с тобой одной цепью. Говори, что делать.

План мой был незамысловат. Помня, что накрученные премудрости в любом деле помеха, я придумал следующее. Нужно было закрыться в ханском дворце со своими людьми, где и поджидать заговорщиков. Беки, решившиеся на переворот, скорее всего решаться удавить меня без шума и пыли. Когда же это не получится, то ринуться штурмовать дворец. С их перевесов в живой силе, вряд ли они будут придумывать что-то особенное. Поэтому переть будут на пролом. Главное задача для меня, выдержать этот первый удар. Перегорожу все коридору и входы баррикадами, окна нижних этажей завалю барахлом, а с балконов встречу атакующих старым добрым коктейлем Молотова. Когда же основная масса заговорщиков втянется, то в тыл им ударят пленники.

К сожалению, в плане оказалось немало изъянов, которые начали вылезать почти сразу же. Сначала мы не успели даже как следует укрепить дворец. Если главные входы в огромное здание удалось завалить мебелью и всяким барахлом, то двери для прислуги, дворни и поварят пришлось просто запирать и оставлять там стражу. Мало был стрел. У моих воинов было лишь по колчану, где каждая из тридцати-сорока с бронебойными наконечниками была хорошо если четверть. Провалились мои надежды и на коктейль Молотова, запасы которого почти полностью были истрачены вчерашней атаке на царские укрепления — туры. Сейчас на балконе Малой ханской башни, которая позднее войдет в историю как одна из падающих башен царевны Сиюмбике, у моих ног лежало лишь полтора десятка кувшинчиков с огнесмесью. И вряд ли этого хватит, чтобы нанести нападающим серьезный ущерб.

Словом, как и уже не раз случалось в истории, заговорщики застали власть со спущенными штанами или точнее с приспущенными штанами… Эта проклятая фраза ни как не хотела уходить из моей головы, заставляя кривить губы.

— Великий, — на балкончик вбежал запыхавшийся стражник и увидев меня, тут же опустился на одно колено. — Западные ворота только что были атакованы. Две или три сотни пеших и десятка два конных пытались ворваться во дворец. Сейчас готовят таран.

Едва он ушел, как покрывало вновь раскрылось и показался другой стражник. Судя по его висевшей на перевези руке и багровым потекам на лице, атаковали не только западные ворота.

— … Они внутри, господин, — тяжело дыша, рассказывал гонец. — Это предательство. Кто-то провел их через конюшни. Нужны еще люди, иначе их не сдержать.

Скрепя сердцем, я послал с ним весь свой резерв — неполную сотню во главе с одним из своих телохранителей с наказом стоять до последнего. Со мной же осталось около пять сотен воинов, жидкой цепью расположившихся вдоль внутренней дворцовой стены и башенных проемов.

— Идут, идут, — от громкого крика, внезапно раздавшегося в темноте, я вздрогнул.

И, действительно, из прилегающих переулков и улиц на небольшую дворцовую площадь вдруг хлынули отряды пеших и конных воинов, сабли и доспехи которых ярко блестели в свете многочисленных факелов. Первые мгновения я еще пытался что-то подсчитывать. Однако потом бросил это бесполезное занятие. Прибывающих было слишком много.

— Ядыгар, пес урусутов! Вели своим людям открыть ворота дворца! — вперед на пол корпуса вышло двое всадников, один из которых начал махать темным стягом с тяжелым конским бунчуком, привлекая внимание. — Потом спускайся вниз и ответить по нашим законам за предательство! Люди! — первый продолжал из стороны в стороны махать знаменем. — Хан Ядыгар предал нашу веру! Урусутскому царю он обещал разрушить все святые мечети и сжечь наш священный коран! Слышите, люди?! Он больше не мусульманин! Он гяур! Он хуже иноверца!

Голосящий грузный мужчина на несколько секунд замолчал, пытаясь перевести, но почти сразу же продолжил орать вновь:

— Я бек Бури. И говорю вам, кто приведет мне эту урусутскую подстилку, тот получит две тысячи золотых. Не важно кто ты, сотник, десятник или простой воин, тебя ждут полновесные золотые.

Слушая все это, я понимал, что еще несколько минут этого разоблачительно-соблазнительного ора и меня сдадут или прирежут свои же. «Гнида хитрая! Я даже отсюда слышу, как у многих в головах крутятся шестеренки, подсчитывающие эти обещанные две тысячи. Ничего, ничего, падла, сейчас я тебя кое-чем угощу…».

— Подожди, Иса, — я остановил натягивающего тетиву телохранителя. — Сейчас я заткну ему его поганую пасть, — наклониться и схватить один из пузатых кувшинчиков было секундным делом. — Посмотрим, как ты теперь поорешь.

Огнивом и кресалом я уже довольно неплохо наловчился пользоваться, поэтому поджечь фитиль кувшина удалось с первого раза. Продолжавший орать бек совсем потерял всякие остатки осторожности, подведя жеребца на какую-то пару десятков шагов.

— Гари в аду, урод! — с этими словами, я со всей дури и запулил занимающийся кувшин.

Пылающий огонек несколько раз кувыркнулся и в полете взорвался яркой вспышкой, осыпав заоравшего уже от боли бека. Тот вместе со своим жеребцом моментально вспыхнул как свечка, осветив большую часть площади не хуже костра.

— Я здесь хан! По крови и по божьему праву! — заорав, срывая голос, я едва не свалился с балкона башни. — Слышите, предатели и клятвопреступники?! Аллах уже покарал одного, покарает и остальных!

Наверняка многие из те, кого привели заговорщики, ничего толком не понимали. Я нутром чувствовал, что еще немного такого бездействия и часть воинов с площади просто разбежится. К сожалению, нам не дали этого времени…

— Вперед! Вперед! — живое море вдруг колыхнулось и разделившись на десятки ручейков обрушилось на стену дворца. — Убейте его! — сквозь многотысячный топот слышался чей-то истерический визг. — Убейте, изменника!

Тут же рядом со мной просвистела стрела и, ударившись о камень, с треском переломилась. Потом просвистела другая, которой повезло больше. Ее наконечник чуть поцарапал мне плечо.

— Прячьтесь, господин! — с громким воплем Иса вытянул щит перед моим лицом и буквально вышвырнул меня с балкона.

Яростная атака на дворец едва не увенчалась успехом. Многочисленные стрелки снизу засыпали стену сотнями стрел, а по наспех сколоченным лестницам в этот момент уже взбирались воины. Не помогли и остатки коктейлей Молотова, которые я бросал в узкие створки окон. Эти бутылки с огнесмесью были каплей в море. Летевшие в толпу бутылки и кувшины взрывались россыпью горящих осколков, но толпа все равно лавиной шла вперед.

Когда враг оседлал часть внутренней стены, и для меня и для остальных стало ясно, что это конец. Держаться за дворец больше не имело никакого смысла. Эти каменные стены со множеством дверей, ворот и окон, становились одной большой ловушкой.

— Уходим господин, — Иса сдернул с ближайшей стены какой-то балдахин, обнажая крупную каменную кладку; он надавил на какие-то булыжники и внутрь провалилась часть стены, открывая убегающий в темноту узкий ход. — Этот древний подземный ход выведен нас сначала к Красной мечети, а потом в ров у крепостной стены, — здоровяк сплюнул на пол кровавый густой сгусток и с презрением произнес. — Эти урусуты обманули нас, господин. У них нет ни чести ни совести…

Иса схватил меня за рукав и начал было тащить в темный проем подземного хода, как в звуках боя зазвучало что-то новое. В какой-то момент, начали стихать лязг мечей, вопли раненных и умирающих, хруст разрубаемых тел, хрипы.

— Иса…, — я оттолкнул руку телохранителя и бросился к балкону. — Вот тебе и нет ни чести ни совести.

Мы все-таки дождались помощь… Многотысячная толпа, буквально затопившая узкие улочки на сотни шагов разные стороны, врезалась в тыл атакующим дворец воинам. С оружием и без него, с палками и дубинами, мясницкими ножами и обрывками цепей, сотни оборванцев с хрипом и урчанием бросались на спины воинов. Многие, словно потерявшие в подземельях весь человеческий облик, дикими зверями вгрызались в горло и руки своих врагов. В самом центре с одной из прилегающих улочек рабы гнали стадо быков в два или три десятка голов. Обезумевшие от покалывания копьями, ревевшие от боли быки, неслись вперед не разбирая дороги. С другой стороны в отряды заговорщиков пустили разогнанные телеги, с хрустом ломавшие и пеших и конных.

Кто сказал, что закованные в добротную броню и кольчуги ратники с хорошим оружием всегда на голову лучше едва вооруженных доходяг из темницы? Кто сказал, что сытый воин обязательно сильнее голодного, худого как щепка, пленного? Это мог сказать только, тот кто уже давно опустил руки перед врагом, кто потерял всякую надежду! Однако, в этот день на площади таких не было.

Это яростное побоище затихло лишь к рассвету, когда на заполненной лежащими телами дворцовой площади осталось стоять на коленях не более двух или трех тысяч заговорщиков. Ни одного из семи беков, что вместе с ханом правили Казанью живыми взять не удалось. Их разрубленные или разорванные тела лежали окровавленной кучей, полностью лишенные и своей роскошной брони, и драгоценного оружия.

Выйдя из дворца в сопровождении оставшихся в живых моих моих людей, я, медленно ступая по телам убитых, направился прямо в центр площади, где на одной из телег сгорбившись сидел мой старый знакомый — Седой. От того угрюмого обезображенного пленника, что я освободил несколько часов назад, остались лишь одни только шрамы и тяжелый исподлобья взгляд. Все остальное было другим. На нем был покрытый вмятинами черненный нагрудник, закрывавший длинную кольчужную рубаху. Его красные шаровары из драгоценного шелка были заправлены в кожаные сапоги с острыми носами. В руке он держал меч с богато украшенной рукояткой.

— Теперь тебя не узнать, воевода, — услышав это обращение Седой вздрогнул. — Ты помог мне, и я хочу помочь тебе, — в ответ бывший невольник горько усмехнулся. — Не спеши, мне есть чем тебя отблагодарить… Поднимайся.

Я посмотрел на небо, восточная часть которого начала осторожно светлеть. Близился восход солнца, а, значит, пора было выполнять договоренность с царем Иваном Васильевичем.

— Сейчас Казань откроет свои ворота, а мы преподнесем ключи от крепости царю Российскому, — Седой неуловимо покачнулся, словно впечатлился так впечатлился этой новостью. — Я расскажу, кому царь обязан своей победой и у тебя будет шанс стребовать свою виру.

И снова удар в самую точку! Воевода с лязгом загнал меч в ножны и спрыгнул с телеги на землю. «Не завидую я его врагу. Ох, не завидую… Кто же он все-таки? Не дай бог сам царский Ваня».

Здоровенный ворот с хрустом закрутился под нажимом восьми дюжих мужиков и тяжелые деревянные ворота, оббитые бронзовыми полосами, начали открываться.

— Пошли, — я махнул рукой и первым вступил на деревянный мост через ров.

Только сейчас, после этой страшной полной крови ночи, я смог спокойно подумать над произошедшими событиями. «Странно, все это… Столько народу на глазах порубили, а у меня ни в одном глазу. Я же точно зарубил пару — тройку человек. Коктейлем сжег не меньше десятка, а то и двух. Я спятил что-ли? Или может стал таким же как и все?». Не выдержав, я бросил взгляд назад, на своих спутников. «Б…ь, а каким таким? Вон здоровяк и идет с каменным выражением лица. Ему, походу, вообще все пофигу. Седой тоже вчера рубился как сумасшедший… И для меня это тоже все становиться нормальным». Впервые, наверное, за много часов, все окружающее мне начало казаться каким-то сюрреализмом, в котором оказалось намешано множество всего и понятного и непонятного. Что-то внутри меня из моего времени, наконец-то, проснулось и начало буянить. Это, внутреннее, вопило о крови, о грязи, о ненормальности и преступности всего окружающего. Очнувшись, оно заставляло меня сомневаться в себе, в своих действиях, в конце концов в своей адекватности. «Стоп! Стоп! Хватит! Долбанное самокопание! Да, я убил! Да, убил не одного человека и не двух, и даже не трех! И еще, похоже, убью немеряно людей… Мне, что теперь глотку себе перерезать или может в полицию пойти сдаться?! Хватит! Все! Здесь все другое — государство, общество, люди, законы. Здесь кровью отвечаешь за свои слова и поступки. Здесь кровью платишь за свои мечты и желания… Вопрос лишь в том, а готов ли я заплатить кровью?».

И вот я уже прошел отведенные в стороны воротины с кольями, обозначавшие укрепления русского лагеря. Отсюда до холма, у подножия которого виднелась богато одетая группа людей, было шагов двести-триста. Я шел мимо ратников, пеших и конных, бородатых, настороженно, а кто и с любопытством разглядывающих меня. «Теперь это мое время! Мое! И чем раньше я это пойму, тем быстрее смогу отыскать свою картину…». Погруженные в свои мысли, я не обращал никакого внимания на бросаемые взгляды. Цель моя была отнюдь не здесь.

— Я хан Ядыгар, — громко произнес я, остановившись в десятке шагов от знакомой нескладной фигуры Ивана Васильевича. — Казань открыла перед тобой ворота царь…

Несмотря на сияющее лица молодого царя, было заметно, что он до самой последней секунды сомневался, откроются ли ворота крепости. Теперь же он наслаждался своим триумфом, чем надо было обязательно воспользоваться.

— Я передаю тебе ключи от сердца Казани, — с поклоном (с меня не убудет, а с царем легче будет договариваться) я протянул ему огромный с локоть бронзовый ключ с разными завитушками. — Пусть между нами и нашими народами будет только мир и никакой войны. Пусть твои недруги сгорят в аду, а верные друзья обретут счастья в этом мире.

«Б…ь, да Ваню сейчас просто разорвет от счастья! А говорят, советы этого америкоса Карнеги не работают… Да, стопроцентно работают! Как говориться, ласковое слово и кошке приятно».

Оттолкнув от себя высоких широкоплечих рынд со здоровенными алебардами, царь едва не вприпрыжку подошел ко мне и взял ключ.

— Принимаю к себе в молодшие браты хана Ядыгара и беру под руку свою земли Казанские. Жалую тебе брат титул князя Казанского с землицей доброй и угодьями богатой по реке Каме, — громким, далеко разносящимся, голосом вещал Иван Васильевич. — Обещаю своевольно не чинить обиды князю и его ближним людишкам. На том целую крест, — с этими словами, он поцеловал вытащенный из-за пазухи золотой крест. — И икону родовую, — царь призывно махнул рукой и из-за спин его воевод кто-то начал выходить.

И тут я что-то почувствовал. Это было едва уловимое и, главное, очень знакомое ощущение. «Неужели?! Да, да, кажется это то самое чувство. Б…ь, я нашел картину!». Действительно, в это мгновение я испытывал ту самую необъяснимую тягу, с которой жил почти всю свою сознательную жизнь.

Замерев на месте, я уставился прямо перед собой остекленевшими глазами. В десятке метров, прямо перед сурово глядевшими на меня царскими воеводами стояло трое священнослужителей в черных рясах, один из которых держал икону в богато украшенном окладе. «Нашел. Нашел… Черт, корежит-то меня как! Даже ноги подкашиваются. Нашел, черт побери! Это икона! Значит, все закончилось! Боже, я наконец-то, уберусь отсюда ко всем чертям! Боже, домой, как же я хочу обратно домой…».

Не знаю, что это так на меня подействовало — дикий стресс ли последних суток, полученная ли рана, ощущение ли открывающейся тайны, или что-то еще, но первые шаги вперед дались мне с большим трудом. Ноги были словно ватными и едва держали меня.

— Куды?! — кто-то высокий в богатом доспехе с ярко начищенными зерцалами сделал шаг мне навстречу.

Дрогнули и окружавшие священников простые ратники, угрожающе потянувшиеся за мечами и топорами. Мне же сейчас было все равно. Почти ничего не соображая от гремевшего у меня в голове зова, я шел вперед. Шатался, переваливался с ноги на ногу.

— Оставьте его! — вдруг раздавшийся громкий голос Ивана всех остановил. — Ослепли что ли! Бог нам чудо являет, а они не верят глазам своим, — с горящими глазами, царь догнал меня и схватил за руку. — Фомы неверующие… Святость от лика Богородицы исходит и вразумляет даже иноверцев магометян, ибо вера православная истинная на всем белом свете, — Иван Васильевич размашисто перекрестился. — Вот что истинная вера делает! Вот! — он высоко поднял над собой нательный крест. — Смотрите! Все смотрите, какова сила православной веры! И передайте все другим, кто не увидет сие чудо!

Я же ничего этого не слышал, а то наверное рассмеялся или нет. Сейчас, это было совсем не важным. Главное, находилось прямо передо мною, почти на расстоянии руки.

«Точно как тогда… Как в том музее. Неужели это самый настоящий портал». Я потянул руку вперед к сияющему ослепительным светом лику Богородицы, готовясь вновь провалиться куда-то в сверкающую бездну. Свет затопил все вокруг меня, обволакивая тело теплом и спокойствием.

«Куда меня бросит теперь?». Однако, что-то не пускало меня дальше. Я словно упирался в какую-то стенку. И в какой-то момент яркий свет вдруг потух и меня выбросило обратно, в мир грязи, крови и настоящего. Разлепив глаза от слез, я обнаружил себя в грязи на коленях перед священников с иконой. Рядом со мной стоял и царь, который с умилением что-то мне шептал.

— … Видишь, князь, какая благодать? А ведь это только список с московской иконы. Вот когда ту увидишь, то всей душой возликуешь от красоты Богородицы и младенца! Столько в ней святости и теплоты, что всякую злобы излечивается, всякого татя рыдать заставляет. Тысячи и тысячи людишек со всей матушки Руси к тому лику Богородицы идут, чтоб приложиться.

В моей голове же, которую еще потряхивало от испытанных эмоций, звучала лишь одна мысль: «Это всего лишь список! Всего лишь копия другой иконы, более сильной. Если меня от этой так торкнуло, то значит та, другая, точно отправит домой».

Глава 4

Отступление 5.

Новгородская летопись [отрывок].

«… И встал тогда колени и слезно молвил тогда хан Ядыгар. Великий государь, все то время жил я во тьме, аки дикий зверь. Не знал я ни веры православной, ни божьей благодати, ни святого причастия. И узреша светлый лик Богородицы, прозрел я… Позволь мне, слуге твоему недостойному, отправиться в град Москов и поклониться лику Богородицы в храме и тама принять святое крещение.

… Тогда прослезился великий государь и облобызал в очи хана Ядыгара. Молвил он… Отправимся, мой молодший брат, в стольный город и вместе поклонимся лику Богородицы. После же примешь святое крещение.

Взял тогда хан Ядыгар тысячу лучших людей Казани, скарб великий, тысячу арабских скакунов черной и белой масти, сорок сороков повозок с драгоценным атласом и бархатом. Поскакаша с ханом пять десятков рынд в золоченным доспехах и серебряных поножах и наручах на баских аркамаках в белых попонах. Гривы жеребцов заплетены к длинные косы и украшены золотыми гривнами…».

Отступление 6.

Карамзин Н. М. История государства Российского. В 11 т. Т. 8. Москва, 1803. [отрывок].

«… Можем ли мы полностью доверять сообщениям летописного источника, зная в какой зависимости от власти формировалась русская средневековая летописная традиция… Введенные в оборот Бенкендорфом И. О. арабские источники, рисуют хана Ядыгара, как очень волевого упрямого и, главное, истово религиозного человека, который не привык идти на компромиссы. В связи с этим вызывают сомнение сообщения летописца о таком религиозном «предательстве» казанского ханства.

Представляется более верной версия событий, изложенная немецким историком Барра Э. Т. По его мнению, хан Ядыгар поехал в Москву не поклониться знаменитой на всю Русь иконе Богородице Московской, а отправился в качестве заложника. На это намекает и фраза летописца про «лучших людей казанских», под которыми скорее всего подразумевались знатные заложники. Барр также указывает на взятые ханом Ядыгаром значительные ценности, которые скорее всего выступали в качестве «откупного».

_______________________________________________________________

Еще долго меня колотило от этой неожиданной встречи с иконой, едва не ставшей спасительным билетом обратно, домой. Пока верный Иса отпаивал меня каким-то пряным отваром, я снова и снова переживал то тягостное чувство падения, которое испытал, когда шагнул в портал.

— Господин, господин, очнись! — громкий шепот вдруг вырвал меня из этого забытья. — Кто-то сюда идет, — через полуоткрытые веки я увидел склоненную фигуру, которая кого — то высматривала из-за опущенного полога шатра. — Это воины урусутского царя.

Подскочив на лежанке, я уже через мгновение прильнул к щели. «Вот же, б…ь, рынды! Какого лешего Ване не спиться после победы?! Чего ему от меня надо так быстро? Мысли еще в раскорячку, а тут базарить зовут…». Мысль о такой скорой встрече с царем, от которого теперь зависело слишком много, мне очень не понравилась. Разговор с таким крайне непредсказуемым типом, как Иван Васильевич, нужно было очень хорошо продумать, чтобы не попасть впросак на какой-нибудь мелочи. У меня же пока была всего лишь один подарок — сюрприз для царя, который правда нужно было еще приготовить. «Кстати, пока есть еще время…».

Сейчас, когда передо близко мной замаячила столь желанная для меня цель — возвращение домой, мне нельзя было ошибаться от слова «никогда». Пока я не добрался до заветной иконы, от каждой нашей встречи у царя должно обязательно оставаться ясное понимание, что со мной надо «дружить» и прислушиваться к каждому моему слову. Добиться все этого можно было лишь одним способом, эффективность которого уже давно подтвердил академик Павлов на сотнях и сотнях своих опытных собаках. «Его нужно постоянно удивлять, показывая или рассказывая о каких-то удивительных вещах… Думаю, для Вани самым интересным является оружие, особенно, если это чудо-оружие!».

— Иса, — мой телохранитель отоврался от щели в ткани шатра и вопросительно уставился на меня. — Я сейчас скорее всего к царю, а ты вот что сделаешь… Достань самой тонкой бумаги. Чтобы просвечивала на солнце, понял? Толстенную мне не нужно. Еще нужно пороху хорошего и десять ружей. Черт, мушкетов или как его там… аркебуз. Хороших, не ушатаных ищи! Найди мне шесть… хотя нет, давай десять верных проверенных людей, хорошо знакомых с огненным боем, — тот молча кивнул. — Будем из них прусских стрелков делать.

Если Иса про знаменитую прусскую пехоту и «слыхом не слыхивал» (по крайней мере, его недоуменное лицо об этом ясно свидетельствовало), то я о ней имел кое-какое представление. В свое время мне посчастливилось поработать над экспертизой одного занимательного экспоната — тяжелого потрепанного прусского мушкета образца 177… года, которое стало наиболее удачным по скорострельности и убойной силе из всех своих огнестрельных предшественников и современников. Какой-то толстосум тогда «отвалил» мне просто бешенные деньги за то, чтобы я привел его новое приобретение в порядок. Собственно, тогда-то я и начал «копаться» в истории этого знаменитого оружия, узнав за пару недель бдения за интернетом и слесарным верстаком и о непобедимых прусских стрелках, и о ударно-кремневым замке, и о примкнутом штыке, и о всяческих мерных приспособлениях. Помню, особо меня впечатлило заметка о самых быстрых стрелках из мушкетов, где сравнивалась стрелки разных армий и эпох. Оказалось, что именно прусская пехота XVIII века была чемпионом по скорострельности. Прусский солдат из мушкета мог делать до заоблачных шести выстрелов в минуту. При Иване Грозном же предок прусского ружья мог выстрелить едва ли каждые две-три минуты. При этом дальность эффективной стрельбы у такого огнестрельного монстра едва превышала 50 шагов (35–40 метров). Любовался я, кстати вчера на такого стрелка. Выглядел он, слов нет, молодцом! Высокий, плечистый, с залихватски надетой высокой шапкой, широким красным матерчатым поясом подпоясанный. Жених, одним словом! Через всю грудь тянулся ремень-берендейка, словно портупея, увешанный десятком коробочек с заранее отмеренными пороховыми зарядами. Завершала всю эту красоту массивная фитильная пищаль с увесистым стволом. Вот только стрелял этот стрелок не очень.

… Словом, была у меня идея, как с помощью небольшой, правда муторной, переделки сделать из русских пищалей местное чудо-оружие!

— Давай, давай, иди, — начал я выталкивать, все еще стоявшего столбом Ису. — Чай не съедят они меня. А если и съедят, то ты тоже особо не поможешь. И не забудь… спрятать тех, кто делал греческий огонь. Эта штука и нам еще самим пригодиться. Давай, иди.

Едва он вышел, как полог шатра был широко отдернут и внутрь уверенно шагнул рында, высокий, широкоплечий детина в светлом овчинном кафтане и замысловатой шапке. Он слегка поклонился и, грозно мазнул по мне взглядом, проговорил:

— Великий Государь тебя желает видеть княже, — я попытался было кивнуть на свой расхристанный вид, но царский телохранитель даже не шелохнулся. — Немедля велел он явиться под свои очи.

Что на это было ответить? Немедля, так немедля. Кто в здравом уме будет спорить с приказом того, кого через пару столетий объявят едва ли не самым кровавым тираном нашей планеты. «Хорошо, хорошо, Ваня, поговорим. Уж найду чем тебя удивить. Про твое детство я читал и как тебя там «гнобили» могу рассказать в таких подробностях, что закачаешься. А если, добрый Ваня, спросит, «откеля дровишки», то отвечать придется намеками и полунамеками». В любом случае, чем быстрее мы расставим все точки над «и», тем быстрее я окажусь рядом с иконой и отправлюсь домой».

— Ну что-ж, пошли, — я хлопнул себя по бокам и двинулся к выходу.

Признаться, дорогой я немного вспотел и, если честно, совсем не от накинутого на плечи роскошного халата, расшитого золотистыми нитями. Подспудный страх холодил мне спину и заставлял по ней бегать мурашки. Было совсем непонятно, чего ожидать от царя. Не стоило обольщаться и его публичными «обнимашками». Как показывала история, сегодня Иван Васильевич тебя жаловал шубой со своего плеча, а завтра затравливал своими любыми собачками.

— Великий Государь, ожидает, — из тревожной задумчивости меня вывел один из рынд, когда мы подошли к царскому шатру. — Проходи, княже.

С замиранием сердца я откинул тяжелый полог из какой-то шкуры и вновь наткнулся на царского рынду, а точнее на мощное древко бердыша. Негромко чертыхнувшись, я обошел этого живого великана, сверлившего меня подозрительным взглядом, и подошел ко второму пологу, который преграждал дальнейшее движение. Здесь же я замер, услышав чей-то громкий и довольно уверенный голос, вещавший очень занимательные для попаданца из будущего вещи. «Интересно, это что за кадр такой? Такие байки рассказывает, что заслушаешься. Ого-го! Это он так Ваню что ли нахваливает?! Смотри-ка, так лизать тоже надо уметь… Ладно, хватит тут прятаться, а то эта морда коситься уже».

Выдохнув воздух, я сделал шаг вперед и тут же оказался в полумраке, где толстыми свечами освещались лишь сидевшие фигуры двух людей. Остальное проступало лишь мягкими темными силуэтами.

— А вот и ты, князь, — судя по довольному голосу, у царя было очень хорошее настроение. — Проходи к столу, отведай чем Бог послал.

«Черт…». На мгновение завис я, не зная, что ответить. «Что сказать-то? Здорова, братва или может хай, парни. Б… ь. Надо, как — то проще! Нужно что-то из классики».

— Здрав буди, Великий Государь, — я довольно глубоко поклонился царю, чай спина не отвалиться. — И ты, здрав буди, — а вот тут я вновь замешкался, не зная, как обращаться к третьему. — Э… боярин, — все же вывернулся я, решив, что холеный и мордастый «товарищ» рядом с царем вполне потянет на «боярина». — Не знаю я, как величать тебя, боярин.

— Это лепший друже наш, князь Андрей Михайлович из доброго рода Курбских, вельми известных на Руси своими благими деяниями, — Иван Васильевич сам представил своего ближника, что говорило об очень и очень многом. — Наш верный слуга и ярый воевода, каких поискать еще…

Сам же Курбский во время это очень лестной для него речи, произносимой самим царем, пристально меня разглядывал, а точнее буквально буравил глазами. «Оба-на, фаворит! Курбский! Князь! А смотрит-то как, смотрит, как коршун. Носяра здоровенный, острый, того и гляди им меня клюнет. Чего я ему, баба что ли с сиськами? Черт, а не боится ли он за свое теплое местечко? Скажет поди, принес молодец царю на подносе целый город и теперь милости царской искать захочет. Боится, падла…». Бодаться с Курбским взглядами я не стал, ибо не в моем положении было спешить обзаводиться врагами, особенно такого калибра.

— Вина предлагать не буду. Отведай лучше отвара. Вельми он хорошо пробирает, каждую косточку, — благодушию царя можно было только поражаться. — Вот ты, княже, разреши наш спор…

Б…ь, отвар у меня колом встал при этих словах. Я чуть кубок не выронил. «Бляха муха, спор у них! Я же, значит, арбитр теперь у них… С одной стороны, Ваня Грозный, а с другой, князь Курбский. И что получается? Скажу, мол, ты Иван Васильевич, великий стратег и полководец, и поэтому всегда прав. Тогда мне царский почет и милость, а от князя Курбского щепотка яда в бокал на каком-нибудь пиру. Или скажу я, что Курбский прав, то будущий Грозный обиду затаит. Это сейчас он душка и весь такой пушистый, а через пару месяцев возьмет и припомнит. Мне же, б…ь, еще до Москвы и знаменитой иконы добраться нужно… Проклятье, Ваня, подкузьмил ты мне!».

— Друже мой говорит, что длань нашу царскую теперича нужно на стародавние русские земли протянуть, на Полок, Нарву, Юрьев, — задумчиво начал излагать суть вопроса молодой царь, поглаживая небольшую редкую бородку. — Пусть, мол, государство русское новыми землями и умелыми людишками прирастает. Ливонский же орден сейчас слаб и остался вовсе без друзей…, — тут он замолчал, взглядом устремившись куда-то в темноту шатра. — Я, ближники мои, тоже дюже как желаю исконные земли русские от рыцарей ослободить и веру православную там испоместить, — вместе с этими словами царь истово перекрестился. — Только боязно мне и не стыжусь я этого, друже. Слабы мы еще тягаться с ливонскими псами… А ты что молвишь друже Ядыгар?

Замолчав, Иван Васильевич переглянулся с князем Курбским, а потом они уже вдвоем уставились на меня. По всей видимости, спор этот возник между ними уже довольно давно и обоим уже основательно «набил оскомину».

«Иван, мать твою, Васильевич, задал ты, конечно, задачку!». Мысленно взвыл я, лихорадочно пытаясь придумать правильный ответ. «Давай, Деня, давай качай ситуацию! Курбский … явно хочет войны. Однозначно, хочет. Для такого орла, война — это новые царские милости, военная добыча и прибавление земельных владений. Как говориться, лишь на войне быстрее всего растут звезды на погонах. Так… с Ваней тоже вроде все понятно. Молод он, неопытен, но, походу, чуйку хорошую имеет. Нутром чувствует, что война с Ливонским орденом может очень нехорошо аукнуться. Б…ь, а ведь, действительно, война с Ливонией станет могилой и для Грозного и для всей династии Рюриковичей. Ладно, скажу как есть. Короче, башкой в омут».

— Я, Великий Государь, мыслю так, — тяжело вздохнув, начал я говорить. — Князь Андрей зрит по своему, по-воински, как воевода. Война с Ливонским орденом сулит большие милости воеводам, — повернув голову, я вдруг встретился с такими злющими глазами князя, что мне едва дурно не стало.

«Ну вот и все! Б…ь, нажил себе все-таки врага. Как говориться, если есть такие враги, как князь Курбский, значит жизнь удалась! Походу, теперь придется дышать через раз и ходить, оглядываясь. Жрать же, вообще, лучше только самим приготовленное, иначе отравят. Как же так?! До портала считай рукой подать, а я опять вляпался в дерьмо!».

— А ты, Великий Государь, живешь заботами всех нас. Божьей милостью ты за всех нас в ответе и не о милостях и богатствах только думаешь, — Иван Васильевич заулыбался; видимо, не специально, но «лизнул» я все же не слабо. — Не по чину тебе только воином быть. Ты хозяин земли Русской! Ты господин земель русских… Я ведь тоже думаю, что война с Ливонией до добра не доведет. Это лишь на первый кажется, что ливонские земли бесхозные. Не так это, совсем не так.

Дальше мне пришлось основательно поломать голову, вспоминая хоть что-то об той судьбоносной для Ивана Грозного войне. Как специально, толком ничего не вспоминалось. Всплывали какие-то обрывки, яркие куски из музейных проспектов и специализированных антикварных интернет форумов. «Сначала точно все будет хорошо, а вот потом. Б…ь, что там уж будет-то? Кажется, Ливонский орден с соседями объединиться и даст нашим так по зубам, что Россия кровью умоется и надолго потонет в Смуте». Словом, война на Западе похоронит все и это надо было обязательно донести до царя.

— Не надо, Государь, пока на Запад идти. Прошу, не надо, — я всем телом навалился на стол со снедью, заглядываю царю прямо в глаза. — Слабы мы еще туда соваться. Вот силушки немного подкопим и тогда спросим и с тевтонцев и с ляхов за все обиды. И я, Великий Государь, подсобить могу в этом. Есть у меня одна задумка, как из пищали огнебойной по шустрее стрелять…

На этой ноте я и замолк, хотя было уже поздно. Понимание, что я уже наговорил лишнего, пришло сразу же, едва я взглянул на торжествующее лицо Курбского. «Падла носатая, похоже, что-то задумал. Эх… хрен теперь до иконы доберешься».

— Государь, князь Ядыгар молвит, что я лишь милостей твоих рыскаю на поле брани, а сам нежто бессребреник? Нежто ему ни злато ни серебра не нужно? Видится мне, что лжа все это! — Курбский оказался не только хорошим рубакой, но и умелым полемистом, способным плести такие словесные кружева, что поневоле «закачаешься». — Халат на нем баский, богато золотом да яхонтами расшитый. С такой одежонки в Москве или Новогороде можно цену лепой усадьбы с двором, конюшней и псарней взять, — при этих словах я невольно опустил глаза на рукав своего халат и, как на грех, наткнулся на цепочку пришитых здоровенных рубинов; халат, и правда, оказался баснословно дорогим. — А есть ли тогда правда и в других его словах? Не лжа ли они тоже? Обещает он пищаль скорострельную сделать, а не вериться мне в энто. Ведь даже самые знатные воины среди гишпанцев из аркебуз не шибко стреляют. Мнится мне, пустые его слова…

Вот так меня и развели на «слабо». Видит Бог, мне вдруг с безумной силой захотелось встать и со всей силы двинуть кулаком в ухмыляющуюся рожу Курбского. «Матерый, тварь. Теперь мне надо задницу рвать, чтобы оправдаться. А задумывалось ведь все совершенно иначе… Б…ь, вон и у Вани глаза загорелись. Поди уже спит и видит, как его ратники из этих древних монстров, как из пулемета шмаляют».

— Твоя правда друже, никто из мастеровых и розмыслов и наших и чужих не мог пищаль лучше сделать. Все они громоздки и неуклюже, яки тюфяки, — царя явно воспринял мои слова не более чем пустой похвальбой. — Нежто есть на белом свете такой мастер, что заставит наши огнебои резвее стрелять? Я бы такому розмыслы ни казны, ни чинов, ни землицы не пожалел. С такой пищалью можно было бы смело и на Запад идти.

Замолчав, Иван Васильевич вопросительно посмотрел на меня. Мол, я сделал все, что мог, а теперь твоя очередь. «Ничего, ничего, поглядим, кто будет последним смеяться! Курбский, падла, скалится еще. Уверен, рожа бородатая, что подловил меня и перед царем макнул в дермецо… Ничего, ничего». Я опять угодил в цейтнот и должен был принимать важные решения, не имея ничего — ни времени, ни информации. «Потяну ли? Большой вопрос, б…ь. Вроде бы все понятно. В свое время я тот мушкет по винтику разбирал и все его начинку от «А» и до «Я» знаю. Понятно, что из этого дерьма-то прусскую конфетку XVIII в. не сделать. Однако, кое-что можно попытаться улучшить… Думаю, ударный механизм переделать мне все-же удастся. Кремень я раздобуду и обработаю, как надо. Расфасовать порох патрон и пыж по маленьким мешочка тоже не проблема. Правда, нужно будет еще стрелков обучить так, чтобы все операции по стрельбе были ими усвоены до автоматизма».

— Нет лжи в моих словах, Государь, — наконец решился я и заговорил, смотря прямо в глаза царя. — Знаю я, что сделать скорострельную пищаль не просто… Но я сделаю, — не знаю, что в моем голосе услышал или прочел в моих словах Курбский, но он явно занервничал. — Только, Государь нужно мне десять пищалей добрых, ковалей парочку умелых и трех, а лучше четырех златокузнецов со своим инструментом. А главное, сроку мне надо три недели.

Я прикинул, что примерно за неделю мне удастся изготовить первый рабочий экземпляр мушкета с ударно-кремневый механизмом, подобным французскому от 1777 года. За вторую неделю, распределив все детали по кузнецам, нужно было изготовить еще девять таких винтовок. Собственно, за последние семь дней я должен успеть подготовить стрелков, которые и покажут все преимущество такого оружия. «Главное, это ударно-кремневый замок, устройство которого, в принципе, не сложно. Необходимо лишь обеспечить достаточно тщательную подгонку деталей механизма… Сделаем так. Кузнецы по моим чертежам изготовят черновые болванки деталей, а златокузнецы займутся их подгонкой друг к другу и сборкой всего этого в единый замок. Я же пока буду подбираться пороховой заряд, пыж и пулю, а заодно, и муштровать будущих стрелков…».

— Хорошо, князь Ядыгар. Сроку тебе три седмицы. Исполнишь, что обещал, проси у меня что душе угодно. Не исполнишь, то не обессудь! — Ваня встал с походного трона, вытянувшись во весь немалый рост. — За пустые речи и похвальбу ответить придется. Иди…

— Великий Государь, — сияющий лицом Курбский уже отвернулся от меня и, по всей видимости, меня уже совсем списал. — Что мы тут с постными лицами сидим? Может веселых женок позвать… Я тут таких дев приметил — крутобедрые, чернобровые. Ах, как жарко обнимать будут! Мужей же их уговорим…

Я угрюмо поклонился и, мазнув по довольному лицом Курбскому, вышел из шатра. На улице же остановился. После тяжелой духоты шатрах, пропитанной терпким мужским потом, какими-то приторными благовониями и густым запахом воска, прохлада моросящего ледяного дождя показалась мне настолько освежающей, что я еще долго не мог надышаться.

— Господин, все в порядке? — в голосе незаметно подошедшего Исы отчетливо слышалась тревога. — У тебя такое лицо, словно ты повстречался с дэвом.

Хлопнув по плечу своего телохранителя, я пошел прочь от царского шатра.

— Увидел Иса, увидел, — устало забормотал я, распахивая тяжелый халат и освобождая шею для свежего ветра. — И этого дэва зовут князь Курбский. Слушай меня внимательно Иса… теперь у меня есть могущественный враг, от которого можно ожидать чего угодно — стрелы из темноты, яда в пище или питье. Смотри в оба глаза, — бородатый татарин кивнул, кровожадно щелкая зубами. — Государь дал поручения и сейчас нам совсем не нужны проблемы… Черт, еще что-то забыл.

И всю оставшуюся дорогу к своему шатру меня никак не оставляло чувство, что я упустил что-то важное, очень и очень важное.

— Вот же черт! Женки! Б…ь, женки! Да, это же Курбский, скотина, тот самый черт! — вдруг осенило меня, когда в голове всплыли последние слова Курбского о «веселых женках» и их мужьях. — Точно он! Значит, с замужними развлекаться любишь и царя на это подбиваешь, падла… Поглядим, как запоешь, когда я на тебя кровника твоего «заряжу». Шепну пару слов Седому.

Вот теперь-то, когда у меня на руках появился неплохой козырь, можно было и сыграть с Курбским партию, на кону которой была и моя жизнь и билет домой. Было абсолютно понятно, что оттягивать разрешение нашего конфликта вечно было невозможно. Как бы я ни старался сгладить все острые углы, решить все миром не получалось. Князь Курбский определенно увидел во мне угрозу своему положению при дворе. Преподнеся ключи от Казани Ивану Васильевичу на золотом блюде я, сам того не желая, становился мишенью для всех, кто метил или уже являлся царским фаворитом.

В те дни, я к сожалению еще мало представлял, насколько жесткими могут быть здесь подковерные игры и во что могут вылить разборки между боярами. И строя свои планы по выведения из игры князя, я мнил себя едва ли не гением внутренней борьбы. Однако, правда жизни оказалась для меня очень горькой. Для местных, стоявших в тени Курбского и поднаторевших за десятилетия междоусобных местничных воин, моя вознябыла «видна за километр» и прекрасно ими «читалась». Словом, после каждого моего нового шага меня ждал очередной сюрприз.

Глава 5

Отступление 7

Новгородская летопись [отрывок].

«… Вошедши в царский шатер неизвестный вой в шеломе золоченном с барницей. Надеты на ем бахтерец с зерцалами, да искусно выделанное корзно цвета синего. Узреша Великога Государя бил челом он и испросил службы под царской дланью. Молвил тогда царь Иван Васильевич: «Службы моей алчешь, а кто ты еси не сказываешь». Отвечал вой: «Мишка я сын Алексия из Москов града. В плену у поганых обретался и нужду великую терпел. Услыша про войско Великога Государя, стал ратиться с погаными. Вельми много я побил врагов православной веры с сотоварищами. Из темниц темных выпустил сорок сорок душ православных, что в плену обреталися и горя мыкали». Возрадовался тогда царь Иван Васильевич и стал Богу молитися за души православные, новыя жизнь обретшие. Молвил царь: «За заслуги твои великая чего еще желаешь?». С горестью сказывал вой: «Узреша я, Великай Государь среди твоих ближников ворога сваго кровнага, что любушку мою и деток малых жизни лишил, а меня поганыя продал. Милости твоя прошу ратиться с ворогом, князем Курбским»».

Отступление 8

Карамзин Н. М. История государства Российского. В 11 т. Т. 8. Москва, 1803. [отрывок].

«… Указанное сообщение, где летописец упоминает некого «Мишку сына Алексия» на победном пиру царя Ивана Васильевича, представляет собой довольно любопытную историческую загадку, решить которую пытались многие историки. Чрезвычайно многое в летописном сообщении вызывает закономерные вопросы: и личность самого участника тех событий, и его роль в осаде Казани, и довольно странное обвинение в адрес одного из ближайших сподвижников Ивана Васильевича князя Курбского. Пожалую, здесь уместно будет привести мнение известного российского медиевиста Куприянова Р. С., которому, по нашему мнению, удалось наиболее удачно отразить всю противоречивость данной фигуры. «… Представляется несомненным, что в летописи описан некий собирательный образ, который вобрал в себя черты и удачливого воителя — победителя казанского войска, и одного из бояр — соперников Курбского за царскую милость, и некого народного героя — защитника обездоленных и ходатая за них перед сюзереном». Действительно, согласимся, что, например, как никому неизвестного человека могли пустить на царский пир или откуда у бывшего пленника оказались такие богатые доспехи. Заметим, что стоимость описанных в летописи одежды, оружия и доспехов была существенной и позволить ее могли лишь бояре либо приближенные царя.

Можно согласиться с указанной версией, если бы фигура таинственного «Мишки сына Алексия» не упоминалась и в ряде других источников. В частности, в Ипатьевском списке Лаврентьевской летописи отмечается, что некого Михаила, бывшего московского воеводу, действительно, освободили из казанского плена. Довольно любопытным представляется описанный в летописи его вклад в Троице-Сергиевы лавру. Летописец подробно перечисляет более десятка драгоценных предметов — один золотой кубок, два серебряных блюда, четыре десятка золотых динаров, шесть перстней с красным и зеленым камнями, которые бывший пленник внес в обитель во спасение православных душ. Таким образом, вновь возникает закономерный вопрос — откуда у только что освобожденного пленника такие ценности?».

_____________________________________________________________

Легкий морозец, едва сковавший землю, так и не смог устоять перед сотнями и сотнями ног ратников в сапогах, лаптях и поршнях, которые превратили большую часть лагеря в одно большое грязевое болото. Глубокая колея, проходившая близ моего шатра, наполнилась холодной черной жижей, лишь при одном взгляде на которую пробивала дрожь. То там то здесь чернели грязные лужи с полурастаявшим снегом, через которые с чавканьем пробивались ноги очередного ратника. Еще хуже было лошадям, копыта которых превращались в неподъемные пуды грязи и слежавшегося снега. Бедные животные жалобно ржали, пытаясь тянуть телеги с сеном или водой.

— И это самое лучшее? — Иса с недоумением держал в руке здоровенный мушкет.

Я едва не заплакал от увиденного. Принесенный татарином огнестрельный монстр под 10–12 килограмм весом и ростом едва не с меня даже близко не подходил на ту зализанную красотку фузею, что я когда — то реставрировал. «Охренеть, не встать! Это что за слонобой? Переносная пушка? К черту такие шутки! Да тут в дуло два пальца можно смело засунуть и легко провернуть». Пара, пальцев, действительно, свободно влезла внутрь, позволив определить калибр этого гиганта в 35–40 мм. «Черт! Черт! От этой бандуры для меня никакого толку! Это пушка одного выстрела… Стоп! Да, это же скорее всего ручница для стрельбы каменным или свинцовой дробью. Иса, б…ь, не то принес».

К счастью для меня, Иса, действительно, ошибся, решив, что мне нужен самый внушительный экземпляр русского оружия. После моего разъяснения, он приволок как раз то, что мне и надо было.

— Вот это дело, — с бормотанием я ощупывал довольно ладный мушкет, сразу же мне понравившийся своей ухватливостью. — Вот этот точно хорош. Я бы даже сказал, красавец… Хорошо, теперь тащи сюда всех, кого нашел. Уже, что ли?

Позади него, примерно в полусотне метров, действительно, стояла весьма разношерстная компания, обращавшая на себя внимание своим составом. Большая часть из них была в знакомых мне одеяниях ханской дружины — плотная кольчужная рубашка, ниспадающая примерно до колен; сверху темный халат с глубоким башлыком; сзади приторочен круглый деревянный щит, окованный небольшими железными пластинами; с боку виднелись ножны изогнутой сабли. Остальные напоминали сборище оборванцев. Насколько я видел, у части из них вообще хорошего оружия не было. Пара копий-пик, четыре сабли из дрянного железа и сточенные до рукоятей сиротские ножи. Правда, позже, выяснилось, что местные вои так хитро маскировались от вездесущих русских ратников, норовивших по праву победителя отобрать любую мало-мальски ценную вещь.

— Б…ь, хорошее начало! Иса! — я ткнул пальцем на дружинников. — Воев в сторону, пусть посидят. Остальных ко мне!

Видит Бог, я даже представить себе не мог, с какими трудностями столкнусь при изготовлении этого небольшого металлического устройства — ударного кремневого механизма для нового мушкета. Из четверки притащенных кузнецов один умел ковать лишь подковы, второй чуть больше. Третий, мордастый детина с рваном армяке вообще оказался лишь подмастерье, которому доверяли лишь махать молотом. Последний же кузнец, дедок божий одуванчик, надувая щеки, долго рассматривал кусок моей бересты с рисунками деталей у мушкетного замка. Он так и эдак его вертел, что-то в нем ковырял грязным ногтем, пока, наконец, не изрек, что это слишком тонкая работа. Словом, пришлось всех четверых отправить ковать длинные штыки и подставки для мушкетов. На большее, по всей видимости, они оказались не способными.

Парочка же притулившихся с самого боку мужичков весьма доходного вида, старавшийся не привлекать ни чьего внимания, оказались для меня самым настоящим подарком. Это были двое довольно похожих друг на друга толстячков с небольшими, но увесистыми мешочками. О том, что эта парочка, именно те, кто мне нужен, я убедился, когда увидел содержимое их котомок.

— Нормально…, — только смог я выдавить, при виде то ли средневекового кожаного органайзера, то ли пенала с кучей кармашков, битком набитых миниатюрными инструментами самых разных форм и размеров. — Хм, как это вас царь с боярами просмотрели? Да, вас похолопить, а потом состояние можно делать.

В ответ на мой вырвавшийся вопрос, оба мужичка поведали мне грустную, но довольно типичную для этого времени, историю. Это были главы двух еврейских семейств, бежавших от религиозного преследования аж с далекой Испании. Надеясь ювелирным делом прокормить свои семьи, оба исколесили едва ли не всю Европу. Однако, почти всюду, где они останавливалась, с ними повторялась одна и та же история: сначала много посулов-обещаний, а потом их всех выбрасывали из города в одном белье. В конце концом пару лет назад они сумели добраться до Казанского ханства, где и решили осесть. Когда же началась война, они переоделись в нищих и попытались затеряться среди остальных погорельцев.

— Да-а, помотало вас, — протянул я, заинтересовано разглядывая ювелиров; однако, не воспользоваться их тяжелой ситуацией, я просто не мог. — Я, хан Ядыгар, и сейчас могу для вас и ваших семей стать ярлыком или на сытую и спокойную жизнь или на жизнь, полную унижений и боли. Там сейчас сотни царских ратников рыщут в поисках добычи и пленников. И их вряд ли обманут ваши рубища. Словом, похолопят вас с семьями и продадут какому-нибудь боярину, у которого будете за кусок хлеба и воду горбатиться всю жизнь. Хотя может вам и повезет…

Заголосив во весь голос, оба ювелира распластались на полу и попытались вцепиться в мои сапоги. Пришлось поднимать их и приводить в чувство. Хотя для последнего оказалось достаточным лишь рассыпать перед ними горсть золотых, на которые они тут же завороженно уставились.

— Без всяких вопросов сделаете то, что скажу, получите по сотне золотых монет на каждого. Потом каждого с семьей отправлю туда, куда захотите, — к той кучке монет я добавил еще горсть, эффектно раскинув небольшие золотистые кругляшки. — Решайте.

Их выбор был очевиден… и уже через мгновение к моим услугам была два опытных ювелира с огромным набором инструментов и, главное, сильным желанием работать, что сказалось сразу же. Мне достаточно было показать мои чертежи, как в нарисованных деталях сразу же были опознаны части замка для оружия. Причем один из них даже предложил кое-что поправить в механизме, чтобы повысить его надежность.

Благодаря припрятанным во время осады ценностям из ханской казны я без особых проблем решал все возникающие вопросы. Надо особый горн с хитрым поддувом, Иса с пыхтением его уже тащит; требуется настоящая сталь, в шатер уже несут обломки чьих-то клинков; нужны куски кремня для замка, за пару монет перед шатром выросла целая горка этого камня. Единственным, чего не могли решить деньги, оставалось лишь стремительно убывающее время…

Ближе к вечеру, когда я, падая от усталости, брел по грязной жиже лагеря в свой шатер, на встречу мне, словно специально, попалась кавалькада всадников, разодетых в пух и прах, радостно гогочущих и пьяных. Во главе них на гарцующем жеребце, лапающим расхристанную молодуху, гордым гоголем восседал мой недруг — князь Курбский. Довольный собой, в кольчуге тонкого плетения, с небрежно наброшенным на плечи плащом из переливающихся серебром песцов, он окатил меня таким презрительным взглядом, что, каюсь, едва зубами не заскрипел от жалости к себе и бессилия.

— Аполлон, мать его, Бельведерский! Кусок блестящего говна! — вломился я в шатер, одновременно кидая на покрытый соломой земляной пол промокший шерстяной плащ; потом туда же полетели и мокрые, покрытые толстым слоем грязи, сапоги. — Совсем меня уже списал! Почти закопал, падла!

Мотаясь в шатре, как загнанный в клетке зверь, я снова и снова прокручивал в голове эту картинку с сияющим князем, который буквально источал превосходство и довольство собой.

— Каков…, — от переполнявшей злости я с силой пнул подвернувшуюся под ногу колченогую деревянную подставку. — И лыбиться так, словно прекрасно знает, что у меня никак дело не идет.

«Хмырь усатый! Неужели у меня в команде кто — то хорошо «стучит»? Хм… А почему собственно и нет? Того же пейсатого ювелира замордовать плевое дело. На него только рукой замахнись и он все и всех сдаст». Разговор с самим собой позволил мне чуть-чуть сбросить пар и не дал окончательно разгромить свой шатер. «Б…ь, скорее всего «стукачок» есть, а может и не один. Если их запугали, то перекупить вряд ли реально. Как говориться, зачем мне золото, если нет головы или вскрыт живот… Черт, так у меня все секреты раньше времени утекут. Этот разодетый князюшка все разузнает и останусь я с голым задом». И здесь я совсем не преувеличивал. За последний неполный месяц я с головой окунулся в такую клоаку страстей, предательств и жестокости, что заранее допускал практически все — шантаж, отравление, подстроенную драгу, поджог, оговор и т. д. и т. п. Местные, особенно в окружении молодого царя, настолько поднаторели в интригах и хитроумных «подставах», что я ходил словно по минному полю.

— А часики-то тикают, мать их, тикают, — в пору было те просто шипеть, а волосу на голове рвать. — Ваня вон нет-нет, а спросит про чудо ружжо…, — в задумчивости я сделал пару кругов по шатру, пока меня не осенило. — Надо Курбского отвлечь. Реально, хорошо отвлечь, чтобы какое-то время, а лучше навсегда, он отстал от меня. Словом, пришло время нашего седоволосого друга. Надеюсь, он еще не исчез куда, а то больно уж резкий. Все к ушкуйникам грозился уйти… Так, Иса! — тут же заорал я во весь голос, решив ковать железо пока горячо. — Иса, где тебя там носит?!

Надо отдать должное, Иса, ставший за последние дни моей второй тенью, тут же ворвался в шатер с обнаженной саблей в руке. Взъерошенный, с сверкающими навыкате глазами, он словно ищейка сначала обшарил взглядом все закоулки шатра, а уж потом уставился на меня.

— Лихо ты…, — улыбнулся я, прекрасно понимая, что иметь под рукой такого человека стоило для меня дороже всего на свете. — Сейчас же найди мне того пленника, что мы освободили из темницы. Того, что повел в бой остальных. Мне он очень нужен. Седой обещал, что пока остановиться где-то на рынке у старой мечети, где сейчас ютиться много бывших пленников. Обещай ему что хочешь, но он нужен мне сегодня же.

Татарин даже глазом не моргнул. Лишь поклонился, как и всегда, и в молчании исчез, оставив меня размышлять дальше.

— Думаю, Курбский именно тот самый кадр, что пытался соблазнить жену Седого, а потом и оклеветал его самого. Конечно, в этом надо убедиться окончательно, — я пытался прикинуть, как вывести из игры Курбского и спокойно разобраться с царским заданием. — Дальше надо как-то осторожно свести этих двоих вместе. Да… Вот тут-то надо поосторожнее сработать. На князя Курбского наезды в духе 90-х тут не прокатят. Он герой не одной военной компании, любимец царя, один из богатейших человек страны, молодой красавец, на которого девки гроздями сами вешаются, а против него кто? Какой-то хмурной доходяга, бывший раб без гроша в кармане, походу и обвиняемый в то ли в разбое, то ли в каком-то душегубстве, — я поскреб пятерней затылок и плеснул в свой кубок немного вина; картина не очень-то вырисовывалась. — С таким резюме его и близко к князю не подпустят. А про поединок уж и говорить нечего! С каким-то бродягой князь точно сражаться не будет.

Я прикидывал и так и эдак. Обдумывал даже вариант с ночным нападением. Мол, глубокой ночью, когда зарядит ледяной ветер или снег, осторожно пробраться к шатру князя Курбского и забросать его бутылками с зажигательной смесью. Утром же, когда все прогорит, обвинить во всем своих же беков предателей, мятеж которых давил чуть раньше.

— Не-е… История эта явно шита белыми нитками, — в дело пошел уже второй бокал вина; кислятина, конечно, но мозги прочищает почти как кофе. — Наверняка, греческий огонь свяжут со мной. Кто по умнее вспомнят и наши с князем недомолвки, а потом и Ване шепнут на ушко. Короче, это не вариант…

В задумчивости я прошелся взглядом по внутреннему убранству шатра. Рядом со мной стоял невысокий топчан, накрытый тяжелой медвежьей шкурой и источавший необычный мускусный запах. В стороне от него приткнулся здоровенный сундук, густо оббитый черненым металлом и серебряными гвоздиками. В отдалении ближе к выходу расположилась приземистая стойка с висевшей на нем кольчужной рубахой и мискообразным шлемом с конским хвостом в навершие. Потом мой взгляд упал на другую сторону шатра, где валялся брошенным теплый халат, плотная парчовая ткань которого была богато украшена затейливой растительной вышивкой.

— Хм… А что если на Курбского наедет не никому не известный бродяга, а человек с весомыми заслугами перед царем-батюшкой, — богато расшитый халата натолкнул меня на очень интересную мысль, которая явно заслуживала внимания. — Так-так … Седого приоденем. Доспех какой побогаче найдем. Кафтан заморский раздобудем. Побрякушек всяких там на шею навешаем. Оружие, конечно, нужно отменного качества. К счастью, из ханской сокровищницы я кое-что успел прокопать, — от начинающейся вырисовываться довольно многообещающей картины у меня даже улыбка стала пробиваться. — Остается главное — создать соответствующий имидж. Неужто не смогем? В мое время вон такие пузыри за пару недель СМИ надували, делая из никому не известного человека офигенную звезду! Здесь же есть все предпосылки. Решено, Седого в герои, а Курбского в расход или архив, как получиться.

За своими размышлениями я не сразу и заметил, как возле шатра кто — то настойчиво толи топтался, толи кашлял. Наконец, стоявшему, видимо, надоело ждать, и он заглянул внутрь.

— Господин, это я, — в полумраке сверкнула бритая голова Исы. — Нашел я человека.

После моего кивка в шатер вошел и старый знакомый, внешне ничуть не изменившийся с последней встречи. Стоявший передо мной бывший воевода был одет в тот же самый засаленный латанный-перелатанный овчинный полушубок, разбитые торбасы на ногах, потрепанная войлочная шапка на голове и, конечно, жесткие пронзительные глаза, горевшие все той же самой не утихавшей болью.

— Здрав буди, хан, — величал он меня по-старому, что наводило на определенные мысли. — Еще раз прими мою благодарность за добрый поминок. Знай, что Михаил сын Ярослава не забывает сделанное ему добро. Даденный тобой меч оказался весьма кстати. Благодарю и за серебришко. Тоже не помешало, — он ненадолго замолчал, словно подбирал нужные слова. — Уходить я собираюсь. Если бы твой человек завтра на рынок пришел, то уже бы не застал меня. В Новагород пойду. Людишки бают, ушкуйникам ратники нужны. В земли сибирские собираются, за пушниной, золотом…, — я с хрустом суставом сжал кулаки. — Идти все равно больше некуда. Один я как перст. А так хоть разгуляюсь немного.

Как это ни горько признавать, но в этот момент меня посетила лишь одна мысль — «клиент созрел».

— Подожди собираться Михаил Ярославич, — я специально назвал его с «вичем», чтобы чуть-чуть «расшатать»; ведь именования с отчеством еще нужно было заслужить. — Что-то я тебя совсем не пойму. То ты говорил, что хочешь за жизнь свою и своей семьи поквитаться, то смотрю, воевать сибирские земли собираешься. Или уже забыл о своих детках, о любушке?

Я старался по-сильнее разбередить его прошлую рану, чтобы было больнее и тяжелее. Конечно. Это было по-скотски, не по-человечески, но на кону стояло слишком многое. И надо было видеть, как после этих слов налились кровью шрамы на лице Седого, с каким бешенством он окинул меня взглядом. Мне даже показалось, что он вот-вот броситься на меня.

— Забыл? Не-е-ет, хан, ничего я не забыл, — опустив голову и едва сдерживаясь от ярости, заговорил бывший пленник. — Все помню. Вот здесь все, — с глухим звуком его кулак несколько раз воткнулся в грудь. — Каждую минутку с ними помню… Помню, как любушка моя без слез плакала, когда поганец тот при всех сорвал с нее платок, как с гулящей девки какой. Помню, как детки из горячего терема кричали, как младшенькая моя, Капочка, ползла ко мне из полымя. Все помню. Каждую ноченьку они ко мне приходят, ручки свои ко мне тянут, — скрипел зубами бывший пленник, не в силах сдержаться. — К родненьким свои хочу, княже, к ним хочу… А я все тут землицу топчу.

— Знаю, где твой кровник, — начал я осторожно. — Могу показать и свести… Лукавить не буду, не от доброты душевной тебе это говорю, — чувствовал я, что с таким человеком нельзя врать; такие нутром фальшь чувствуют. — Просто он и мой недруг тоже. Чую, готовит он пакость какую-то. Словом, если хочешь врага своего достать, помогу. А если нет, то и суда нет.

… Закончили мы с бывшим воеводой уже глубоко за полночь, когда успели обсудить почти все. Михаил ухватился за мое предложение с такой силой и яростью, что я едва не растерялся. Уж слишком привык, что в мое время настоящие сильные эмоции люди привыкли прятать, а с экранов телевизоров, просторов интернета и улиц льются больше фальшивые улыбки и слезы, показные истерики и полубезумное ржание. Здесь же все было просто и на виду.

Мое предложение сделать из него героя, Михаил воспринял с пониманием и даже предложил кое-что свое. Благодаря помощи неутомимого Исы, который каким-то образом раздобыл просто невероятные по роскоши доспех и шлем, бывший воевода стал выглядеть совершенно по-иному. При первом взгляде на его новый образ меня даже посетило сомнение, не сниться ли мне такое преображение… Из-за перегородки в дальней части шатра вышел довольно высокий с горделиво приподнятой головой ратник, грудь которого защищал широкий ярко начищенный нагрудник, из под которого ниспадала вплоть до бедер кольчуга.

Что неуловимое появилось и его походке, движениях. Перед нами с Исойстоял настоящий, уверенный в себе воин, который готов был без всякого малодушия броситься на многократно превосходящего его противника. Этот сильный образ красноречиво подчеркивали и полуторный меч в богато украшенных ножнах и узкий кинжал, не уступающий богатством отделки своему собрату.

— Б…ь, хорошо! — вырвалось у меня, когда мой взгляд опустился и до ярко синих сафьяновых шаровар, заправленных в темной кожи сапоги. — Да, ты у нас одет богаче самого князюшки! Это где же Иса все это барахло раздобыл. Вот же жук, доставало… Ладно, слушай теперь внимательно, ибо от завтрашнего дня зависит не только твоя, но и моя жизнь. Завтра, чтобы я про тебя не рассказывал молчи и слушай. Просто молчи и слушай. Прежде чем бросать вызов Курбскому, тебе нужно заручиться хотя бы вниманием царя. Завтра, как раз я был зван на очередной, бесконечный по счеты званный пир. Держись там, где-нибудь поближе.

Наступившее утро я встретил с боевым и, пожалуй, даже немного отчаянным настроением. По-хорошему, сегодня решалось смогу ли я обезопасить себя от Курбского и, соответственно, добраться до Москвы и заветной иконы, или нет.

— Иса, — я запрыгнул на коня, который подвел мне, как и всегда, молчаливый телохранитель. — Возьми с собой верных людей и присматривай за нашим гостем. Он мне очень нужен.

Обменявшись с ним многозначительными взглядами, я тронул поводья своего коняги, заставляя его по чуть подмерзшей грязи взбираться на холм, к царскому шатру. По пути ко мне присоединилось еще пара незнакомых всадников, которые, судя по важным минам на лицах, являлись большими «шишками». Мешая грязь, рядом чапала плотная группа священников, кутавшихся в плащи и полушубки. И вот, когда до места осталось всего ничего, я почувствовал очень знакомый мне запах, который словно наживка для рыбки заставил меня остановиться и начать оглядываться.

— Мать вашу, это же…, — я вдыхал этот напомнивший мне запах и никак не мог им надышаться. — Черт, кофе! Это же кофе! Б…ь, они же его сжигают!

К моему удивлению этот божественный запах, заставлявший сжиматься мое сердце, шел от костра в паре десятков метров, в который несколько ратников с хохотом что-то ссыпали из холщовых мешков.

— Б…ь, кофе сжигают. Они спятили что ли? Я тут с утра подняться не могу, а они мое спасение в грязь и уголь втаптывают, — чуя мое нетерпение даже смирная коняга подо мной прибавила ход. — Эй! Православные! Стоять! — для пущего эффекта я даже на стременах привстал. — А ну брось! Положь! Брось, говорю!

И один и второй, недоуменно глядя на меня, положили мешки обратно в кучу, где лежало еще с десяток таких же аккуратных пузатых мешочков килограмм на пять-шесть.

— Что лаешься боярин? — с вызовом спросил первый ратник, коренастый мужик с лицом, густо покрытым оспинами. — Не видишь дело делаем? Нехристи вона лошадок чем кормили, изуверы, а с нас-то какой спрос? Вона, погляди! — бурой от грязи рукой он хватанул горсть зерен кофе и протянул мне. — Совсем скотину умучали. Горечь с них одна и желчь. А ты вона лаешься.

Я же на это молча офигевал… Эти два товарища видимо приняли кофейные зерна, упакованные в небольшие мешочки, за корм для лошадей. Распробовав же, решили все это сжечь.

— Сразу и не разглядел, воины, — примирительно пробурчал я. — Думал, что плохое удумали. Вот вам, выпейте за мое здоровье, — я подбросил в сторону рябого небольшую серебряную монетку, которую тот тут же алчно поймал и снова с жадностью уставился на меня. — А это еще одна, — новая монета взлетела и тут же исчезла в руке ратника, для которого, судя по его растянувшейся в улыбке роже, я стал милее родных отца и матери вместе взятых. — За то, что все мешки в мой шатер отнесете. Отдадите все высокому бородачу, что на имя Иса отзывается. Все поняли?! — те синхронно покивали. — Ну и с Богом!

Я высыпал прихваченные пару горстей зерен в платок, решив позже сварить себе настоящего кофе.

— Замучу такого кофейку, — я едва не причмокнул губами, представляя себе будоражащий аромат и горечь настоящего восточного напитка. — … Хм, что это я размечтался? Как бы Ваня там раньше времени не набрался, а то потом с ним и говорить не о чем. Спаивают его, собаки… То-то у него в конце концов крыша поехала. Лучше бы кофе пил, все был башка лучше варила.

Это мелькнувшая в голове мысль, к сожалению, сразу же исчезла; я увидел кто меня встречал у царского шатра. «Мать его, Ваня! Неужто меня ждал тут, с чаркой. Б…ь, чарка-то с ведро!». Улыбающийся Иван Васильевич, действительно, встречал меня с большим кубком, из которого то и дело что-то отхлебывал.

— Прости меня, Великий Государь, опоздал, — я мигом слетел с коня и подходил к царю со смиренной миной на лице. — Грязь кругом, утонуть можно.

К счастью, гроза миновала. Царь милостиво всучил мне принесенную кем-то чарку и исчез в шатре. Я же, смахнув пот со лба, поплелся за ним. Мне предстояло тяжелое испытание: много «жрать» и пить, оставаясь при этом в ясном сознании.

Дождался подходящего момента я с трудом, из последних сил отбиваясь от попыток окружающих меня споить и накормить. Особенно усердствовал князь Курбский, как на грех, заметивший, что я не почти не притрагивался к чарке. Он тут же поднял хай до небес, крича, что я брезгую царским подарком и ими всеми, его ближниками.

— Выпей с нами, князь, — раскрасневшийся Иван Васильевич поднялся, пошатываясь; остальные гости тоже уставились на меня. — Негоже таком молодцу, подарившему нам сей славный град, отказывать от чарки вина.

«Княжеская падла, стукнул! Гад! И Ваню не с проста спаивает… Ладно, погоди, погоди. Сейчас я тебе такого заверну…». Я тоже вскочил и поднял чарку.

— Великий Государь, прости меня, дурака, — едва я начал с такого странного вступления, как гудящий шатер начал понемногу затихать; кто-то переспрашивал у соседа, чего не недослышал. — Виноват я перед тобой, милостивец. Ты простил меня, к себе приблизил, братом молодшим назвал, а я, гад такой, обманул тебя, — вот тут-то уже замолчали все, погружая шатер в настоящее безмолвие; кажется даже рынды сделали пару шагов в мою сторону после такого признания. — Скрыл я от тебя кое-что…

Я пытался заинтриговать собравшихся все сильнее и сильнее, надеясь, на взрывной эффект. Но, кажется немного переборщил с этим. Не выдержав, царь с громким стуком поставил свою чарку на стол и буркнул:

— Молви уже. Не тяни!

— Повинен я перед тобой Великий Государь в том, что скрыл от тебя еще одного доброго воина, который град Казань под твою длань вернул, — лицо мое было полно раскаяния и сожаления. — Воин этот геройский встречен мною был в пленниках, где сам освободился от двух дюжин стражников. Когда прослышал он про войско твое, то выбрался он из темницы и собрал из бывших пленников ватагу. После чего аки сокол бросился на беев татарских и их дружины. Метался он с верными людьми по граду и разил без устали стражников татарских.

Подвыпившие гости и сам царь все сильнее и сильнее проникались этой историей, которая моими словами обретала поистине сказочные подробности. Надо было видеть их горящие глаза! Кто даже порывался встать и искать этого героя самолично, но его хватали за рукава шубы и усаживали обратно. Царь же забыл и про вино, и про уставленный яствами стол.

— … И осталось за его спиной лишь два десятка удалых верных молодцов, что пораненные везде были, а поперед них стояли сорок сороков злых татар с вострыми саблями и пиками, — играл я голосом, в нужный момент нагоняя жути. — Но не сломить было его, не испугать. Повернулся он к своим верным товарищам и воскликнул. Не убоимся смерти, братья! Ведь веру православную защищаем, святыни христианские от ворога обороняем!

«Мать его, Ваня заплакал!». От удивления я даже запнулся.

— Хватит, князь, хватит, — царь подошел ко мне, утирая лицо. — Мочи больше терпеть нет. Всю мою душу ты вымотал. Сказывай, давай, где такой герой обретается? Где тот, кто столько душ православных спас и за веру святую не убоялся смерть принять?

Внутренняя топча ногами и хлопая в ладони, я мигом метнулся к выходу и уже на улице махнул рукой Михаилу. Тот же меня не подвел! В царский шатер вошел настоящим орлом — гордый взгляд, широко раздвинутые плечи, небрежно колыхавший за плечами плащ, блестевшие золотом и драгоценными камнями доспехи. С глубоким поклоном царю и гостям он остановился и с чувством выдал то, о чем мы заранее договаривались. Когда же расчувствовавшийся царь вновь встал на ноги, Михаил приступил к главному.

— Ничего, Великий государь, не прошу. Ни золота, ни серебра, ни угодий. Лишь одна у меня просбишька есть, — шушукавшиеся гости уже с диким любопытством смотрели на того, кто ничего не хотел от царя. — Все эти годы в неволе жил я лишь одним, что когда-нибудь, хоть через десять, хоть через двадцать годков, смогу лицом к лицу встретиться со своим врагом. Лишил он меня деток, женку обесчестил, меня оклеветал перед честным обчеством…

В этот момент в полумраке огромного шатра мне каким-то чудом удалось поймать взгляд князя Курбского и увидеть всю гамму чувств: от жадного любопытства (кто этот разодетый в пух и прах незнакомец? Не очередной ли проходимец и искатель царских милостей?) и до страха (Он же умер! Сгнил в степях, как и обещал купец!).

— Дозволь мне Великий Государь выйти с ним на божий суд, ибо вот он здесь, — присутствующие едва не повскакивали с мест, пытаясь понять, на кого Михаил указывает. — Князь Курбский…

Все занавес падает! Первый акт драмы отыгран! Актеры готовятся ко второму, кровавому…

Глава 6

Отступление 9

Новгородская летопись [отрывок]

«… И явил Великий Государь свому молодшому брату Ядыгару милость, восхотеша быть его божатем [крестным отцом]. Возрадовался сначала Ядыгар, всей душой возжелаша святого крещения. Потом же горько печаловатися, не имати достойного отдарка для божата. Возрыдал Ядыгар у лика Богородицы, оратая Христородицу послати богатый отдарок для Великого Государя. На вторую седмицу услыша он громкий глас Богородицы и возликовати всем сердцем. Молвила тогда пресветлая Христродица…

Осенив себя крестным знаменем Ядыгар умудриша мастерить пищали особые с замком огнебойным мудреным. Словом Богородицы пищали имати великую силу, пулю за пулей швыряша на сто шагов во врагов. Узрев те пищали в радости облобызал Ядыгара Великий Государь. Возликоваша Иван Васильевич, шта великая сила в его руцех стала на страх врагам державы православной. Рекоша он про ляхов и немчином, забижавших гостей торговых и людей мастеровых русских.

… Бояре, ближники и слуги государевы славу князю Ядыгару кричати за его дела благие».

Отступление 10.

Карамзин Н. М. История государства Российского. В 11 т. Т. 8. Москва, 1803. [отрывок].

«… История о ниспослании казанскому хану Ядыгару перед крещением видения с образом особого мушкета кочует из одной летописи в другую, с каждым разом приобретая все больше и больше деталей и подробностей, подчас не столько несуразных, сколько совершенно ошибочных. Самое первое упоминание об этом видении было обнаружено в Новгородском летописном списке от 1557 г. известным собирателем древностей графом Рыльским Е. Х., который уже тогда поставил под сомнение сие занимательное свидетельство. В этой связи Евстафий Христофорович в письме своему другу Татищеву В. Н., разделявшему его интерес к собирательству древнерусских летописей, писал, что появление в армии Ивана IV первых фузей с ударно-кремневым механизмом и примкнутым штыком невозможно объяснить исключительно сей историей…

Сложно не согласиться с Рыльским Е. Х. в том, что появление искомой фузеи не могло стать результатом исключительно Божьего откровения [хотя нельзя не признать, что многие творения русских оружейников несут в себе искру Божьего откровения]. Ведь при всей своей внешней неуклюжести и схожести с более ранними образцами, в русской фузее [наиболее сохранившийся экземпляр храниться в Российском императорском оружейном музее и датируется 1552–1553 гг.] воплотились совершенно оригинальные и новаторские конструкторские идеи, которые подразумевают мощную оружейную школу с глубокими корнями. В частности, известный исследователь российского огнестрельного оружия Корнеев Р. Т., отмечая исключительную удачность, простоту и эффективность ударно-кремневого механизма фузеи, ищет ее истоки у испанских и голландских оружейников…

Я же призываю обратить наше внимание на Восток, где огнестрельное оружие, в том числе и с разными вариациями ударно-кремневого механизма, было известно уже давно. Можно предположить, что те самые фузеи, ставшие прототипом знаменитого на всю Европу русского мушкета «Единорог», появились изначально в Казанском ханстве, будучи привезенные или из Китая или из Османской империи. Неслучайно, летописец связывает их появление с именем последнего казанского хана, которые будто бы и преподнес из в дар царю Ивану IV…».

_______________________________________________________________

От срока, к которому должен был готов обещанный царю скорострельный мушкет, осталось чуть более двух недель, а сделано было едва ли полдела. С грехом по полам, моей кузнечной и ювелирной команде удалось собрать и установить в мушкет одиннадцать ударных замков. К моему удивлению, эти монстрообразные железяки, ничуть не напоминавшие миниатюрные и красивые изделия из моего времени, работали: курок взводился, кремневый боек щелкал и высекал едва ли не сноп искр. Были выкованы едва ли не полуметровые штыки для мушкетов, смотревшиеся очень внушительно и грозно. Казалось, оружие готово для полевых испытаний и остались какие-то несущественные мелочи: отмерить весами пороховые заряды, изготовить более или менее одинаковые шарики — пульки из свинца, смастерить пруток-шомпол. Однако, я словно несущийся на полном ходу железнодорожный состав наткнулся на препятствие, которым стала самая обыкновенная бумага!

Одним из секретов скорострельности мушкета были эрзац-патроны — небольшие бумажные цилиндрики со строго отмеренной порцией пороха и свинцовой пулькой. При первом приближении этот вопрос мне показался пустяковым. Собственно, что тут сложного? Накромсал бумажных прямоугольников, которые затем свернул в трубочки. Последние аккуратно заполнил порохом и шариком-пулькой. В реальности же, все оказалось гораздо хуже! Здесь не было бумаги от слова совсем! Я «сунулся» к царским дьякам, ведавшим воинской канцелярий и судопроизводством, затем в походную церквушку, однако везде встречал мычание и недоуменные лица. Правда, один из дьяков, седой как лунь старичок, сжалился над моим страдальческим видом и кое-что пояснил.

— Так, нету у нас, княже, никакой такой гумаги. У немчинов это, а у нас все по старине устроено, — он вытащил из берестяной коробочки на своем боку свернутый коричневатого цвета рулончик и развернул его на моих глазах. — Для баловства какого али по малой какой надобности на бересте пишем, а по государевым делам на добрым делом выделанной телячьей коже, называемой по-гречески такоже пергамент, — продолжил он рассказывать. — Бабы кожу юного теляти скоблят и в извести держат десять или одинадцать ден. Потом сушат в темноте и пемзой посыпают, пока он крепость не наберет…

Я же к концу его уже почти не слушал. Прозвучавшее слово «пергамент» заставило меня кое-что вспомнить, чем собственно, замерев столбом, я сейчас и занимался. «… Вот же я дубина! Бумага же в России при Ване была не просто редкостью, а драгоценной редкостью. Помниться хозяин антикварного салона говорил, что за десяток криво обрезанных коричневатых листов сейчас могли смело просить серебряк. Если же какой купец привозил белую и мягкую бумагу из Мадрида или Генуи, то здесь уже цена пяти листочков могла вырасти и до золотого». В салоне я работал большей частью занимался холодным и огнестрельным оружию и, естественно, мало вникал в особенности работы с древними рукописями, что, собственно, сейчас мне и аукнулось.

— … Благодарствую, княже, — дьячок с достоинством поклонился за две упавшие ему в ладони монетки и добавил еще кое-что. — Ты, вот что, княже. Попробуй, к отцу Евстафию сходить. Он тут, недалече, обретается. Людишки сказывали, что гишпанец один ему особую бумазею оставил. Говорят, больно ладная она и мягкая. Для доброго дела, чай он и поделиться…

До Евстафия, одного из сотен походных священников, направленных московским митрополитом для окропления православного воинства в поход на Казань, я добрался не сразу. Почти час мне пришлось месить грязь и снег в поисках этого неугомонного священника, успевшего за это время и двоих младенцев окрестить, и место для новой церкви присмотреть, и исповедь у какого — то страждущего принять. Словом, когда я его все-таки нашел, мою одежду, несмотря на легкий мороз, можно было выжимать от пота.

— Доброго здравия, отец, — Евстафий оказался небольшого роста, довольно упитанным и, буквально, излучал энергию. — Дело у меня до тебя важное, самим Великим Государем порученное.

Упоминание царя его тут же сдуло словно воздушный шарик. Он весь как-то подобрался, и мелко-мелко задышал.

— Говорят, есть иноземная бумага у тебя? — глазки у святого отца ту же забегали, как у пойманного вора. — Не бойся, в накладе не останешься, — с этими словами я выразительно потряс кожаным кошельком-мешочком, содержимое которого сразу же отозвалось приятным звоном. — Все, что у тебя есть возьму.

«Ого-го, как ты друг любезный возбудился! Видно, за деньги и Родину продашь». Заинтересованно засопевший толстячок, быстро оглядевшись по сторонам, махнул рукой в сторону небольшого и хлипкого на вид шалаша. Забравшись внутрь, я старался не дышать, опасаясь, что это все вокруг меня сейчас развалится.

— Смотри, княже, вот она родимая, — старик выкопал из-под земли плотный сверток и водрузил его себе на колени. — Гишпанская бумазея, ни чета нашему пергаменту. Как молоко бела, — он развернул овечью шкуру, вытаскивая на свет десятка два криво обрезанных светло-серых листа. — Баская бумазея, — нахваливал он товар, гладя верхний лист скрюченными заскорузлыми пальцами. — Весточку своей любушке напишешь на такой бумазее, она и рада будет…

Мне же выбирать было не из чего. Эти непонятно как оказавшиеся у священника листы испанской бумаги были для самым меня настоящим спасением — моим шансом исполнить поручение царя и, как можно скорее, добраться до Москвы.

— Дам шесть полновесных золотых дирхема, старик, — я отсчитал прямо на бумагу шесть тускло блеснувших желтым кругляшей. — И вот еще что…

Мой блуждавший по скудному убранству шала взгляд вдруг задержался на парочке липовых дощечек с какими-то рисунками, что скромно притулились рядом с небольшими глиняными кувшинчиками. «Что это? Дощечки какие-то… Рисунки, вроде. Рисунки! Б…ь, рисунки!». Мне вдруг пришла в голову совершенно безумная идея о том, как мне возвратиться домой. «Зачем мне рваться в Москву? Вдруг та икона окажется пустышкой? И что потом? На запад? Искать да Винчи, Веласкеса? Черт, один уже того, умер, второй, наоборот, еще не родился… Надо просто найти хорошего художника, который мне нарисует картину-портал. Не получиться, найду другого, третьего, четвертого! Не поможет, найму на западе лучшего…».

— Старик, в этом кошеле больше полусотни таньга. Видишь? — я дал ему заглянуть внутрь, где поблескивало целое состояние. — Я дам еще столько, если ты нарисуешь мне картину, — старика аж затрясло от жадности; и в какой-то момент мне даже показалось, что его вот-вот удар стукнет. — Такую, чтобы как живая, чтобы настоящая, — тот завороженно смотря на деньги, закивал головой. — Понимаешь? Чтобы пробирало… Знаешь, что нарисуй мне…

Я думал не долго. Собственно, ничего толком не зная об особенностях создания картин — порталов, мне и особо-то выбирать было не из чего.

— Великого Государя портрет мне нарисуй, чтобы, значит, милость его всегда со мной была, — брякнул я почти первое, что пришло мне на ум и казалось естественной просьбой для верного подданного. — Держи монеты.

Я забрал сверток с бумагой и сунул старику в трясущиеся руки кошель с деньгами. Тот некоторое время с перекошенным лицом смотрел на деньги, словно они уже потеряли для него всякую ценность и превратились в коровьи лепешки. К сожалению, тогда эта странность в поведении священника прошла мимо меня. В мыслях я уже снаряжал патроны и стрелял из мушкета, а может и любовался десятком картин-порталов. И даже подумать не мог, что казавшаяся мне гениальной просьба нарисовать картину — портрет царя здесь и сейчас может обернуться чем-то опасным.

Следующие дни показались мне сумасшедшими по дикому напряжению. Я, как сомнамбула, вставал за светло и возвращался в свой шатер только лишь глубокой ночью. Чувствуя, как на глазах словно вода через решето утекали дни, я носился, носился и носился как проклятый, все сильнее и сильнее взвинчивая темп.

— … Что вы дергаетесь, как беременные?! — с самого утра с красными от недосыпа глазами орал я на отобранную в качестве стрелков десятку парней, которые ни как не могли привыкнуть к странным для этого времени упражнениям. — Мушкет к ноге! К ноге, говорю, а не на ногу! Это дубина?! Молодка с сиськами? Это твое оружие! Смертоносное оружие, которого нет ни у кого и еще долго не будет!

Набранных сначала Исой матерых воинов за тридцать пришлось отправить по домам, выдав им по паре монет и несколько цветистых восточных пожеланий. Эти матерые коренастые мужики с косой саженью в плечах с таким презрением посмотрели на выданные им мушкеты и с такой любовью на свою неизменные луки, что я понял — из них мушкетеров не сделать. Огнестрел для них был и навсегда останется дорогой, неудобной игрушкой, от которой в реальном бою толку никакого.

Пришлось тогда набрать безусых парней, что за княжескую милость, крышу над головой и обещание щедрой платы были готовы горы свернуть. Не особо отягощенные грузом воинского опыта, будущие стрелки с восторгом принялись за обучение. Правда, не все у них получалось.

— Курок, мать вашу! Почему курок не взвели?! — первые трое из десятка никак не могли заполнить последовательность команд для стрельбы из мушкета. — Курок! Щелкнул и все готово! Теперь патрон! Я сказал, патрон из сумки! Вот, отсюда, с боку! — теперь уже тупила середина строя, нервно шаря в поясной кожаной сумке со снаряженными боеприпасами — бумажными цилиндриками с порохом и свинцовой пулькой. — Вот он! Вот! Взяли и кусаем жопку! Куда! Б…ь! Жопку кусаем! Самую малость! Ты что жрешь? Выплюнь!

И так продолжалось с утра и до вечера. Пытаясь довести выполнение всех этих команд до автоматизма, к концу срока я сорвал голос и мог всего лишь сипеть. Пришлось ставить рядом с собой Ису и уже с помощью его рычания и увесистых «лещей» командовать будущими мушкетерами.

Ночью, когда я без сил вваливался в свой шатер, этот безумный марафон вновь продолжался. И, к сожалению, моими напарниками в нем были не жаждущие ласки девы, а бумага, вонючий клей, порох и свинцовые пульки. Снаряжение эрзац-патрон доверить было просто некому, ведь от их качества зависело буквально все. При этом любая мелочь, любое отступление от качества — недовес или перевес пороха, слишком толстый бумажный патрон или большой калибр пульки-шарика — превращали мой скорострельный мушкет в самую обыкновенную дубину в лучшем случае. В худшем же случае мушкет мог взорваться, превращая своего стрелка в одноглазого или однорукого калеку.

Словом, к сроку я едва успел. Потеряв пяток килограмм живого веса и едва не заработав нервный тик, мне все же удалось выставить на царский смотр десять чудо мушкетов, снаряженных и стрелками и боеприпасами,

Узнав о выполненном поручении, Ваня едва не расцвел и сразу же повелел своим рындам найти подходящее место, где можно было бы без лишних глаз и ушей испытать скорострельные мушкеты. Как оказалось, на этой встрече Иван Васильевич хотел не столько посмотреть на мое чудо оружие, сколько выпытать, наконец, от меня виновных в смерти его матери. Видит Бог, я все время с нашей первой тайной встречи как мог откладывал и откладывал этот разговор, понимая, что во многих деталях этой средневековой трагедии просто «плаваю». В добавок ко всему этому, не прекращал строить козни и мой «старый друг» Курбский. Не знаю как ему это удалось, но Иван Васильевич перенес «божий» поединок в Москву следующими словами. «Сейчас не время кровь добрых царских слуг проливать. В град Москов приедем и под ликом Богородицы помолимся. Позже можно и ратиться…».

И вот наступил тот самый день… Иван Васильевич, поерзав, удобно расположился на мягкой кошме, брошенной на толстое ложе из срезанных веток. Я сел рядом. Разговор о матери Вани намечался непростым и совсем не требовал свидетелей. Ведь еще не все виновные в том отравлении сгинули во мраке вечности.

— Реки княже всю правду, как на духу. Вот тебе крест, — он вытащил из — за пазухи массивный нательный крест и приложился к нему. — Не буду гневаться. О матушке, покойнице, лишь все хочу разузнать.

«Эх, Ваня, Ваня, а что тебе рассказать-то? Слухи? Байки историков?». О той довольно «мутной» истории смерти его матери, Елены Глинской в тридцатилетнем возрасте я слышал мельком от своего наставника, Гельского Петра Федоровича, достаточно известного в московских кругах антиквара. Будучи настоящим кладезем всяких старинных историй и исторических баек, он нередко делился ими со мной. Про внезапную смерть матери будущего Ивана Грозного, Гельский поведал мне, когда мы вместе с ним готовили к продаже для некого толстосума одну средневековую икону, которая, как раз и датировалась первой третью XVI в. Рассказ его тогда с красочными примерами, ярко прописанными историческими образами очень мне впечатлил меня, «сопливого» искусствоведа. Как сейчас помню его густой, чуть надтреснутый голос, рассказывающий о самодурстве молодой литовки Елены на царском престоле, о недовольстве родовитых бояр притеснениями со стороны любовника царицы, о глубокой традиции отравления и т. д. «Да-а, история с нехорошим душком, тем более если все это на сто процентов правда… Что-ж придется делиться чем знаю. Назад уже не сдашь. И так Ваня ждал слишком долго…».

В этот момент от расположившегося в отдалении отряда царских рынд и ближних дворян отделились несколько человек, среди которых выделялась горделиво вышагивающая фигура князя Курбского. Сияющий, как только что отчеканенный рубль, он кого-то вел за шкирку. При их приближении я вдруг узнал в этом горбящемся, небольшом человечке с развевающимися на холодном ветру седыми космами того самого священника, Евстафия, у которого пару недель назад выкупил листы испанской бумаги и заказал царский портрет.

«И чего этот скунс старика сюда тащит? Прямо как танк прет. А доволен-то как, доволен, падла! Б…ь, похоже, я где-то лоханулся». Я лихорадочно, снова и снова прокручивал у себя в голове события последних дней, но, как на грех, не мог припомнить ничего такого, что бы все объясняло. «Вроде все чисто! И с этим попиком тоже ничего криминального кажется не было. За бумагу заплачено. Картина…». И тут в голове у меня что-то щелкнуло! «Неужели из-за царского портрета? Черт, черт! А что с ним может быть не то? Царь, царь… Неужели, падлы, колдовство шить будут?».

Однако, «дожевать» эти мысли у меня так и не удалось. Подошедший Курбский с торжествующим видом толкнул к царским ногам старика, который тут же свалился словно куль с тряпьем, и начал едва не с шипением говорить.

— Аспида, Великий Государь, истинного аспида пригрел на своей груди, — закатывая глаза, то и дело тыкал он в меня пальцем. — Великими милостями осыпаешь, молодшим братом называешь, хлеб с ним вкушаешь, а он…

Последовавшей за этими словами длительной паузе я даже позавидовал, насколько внушительной, многозначительной и интригующей она оказалась. Не знаю, что в этот момент подумал Ваня, но я неслабо напрягся.

— Колдовство противоестественное готовит. Не иначе порчу на тебя, Великий Государь, задумал навести. Не лжа это, Государь! Ни единого слова не лжа! Вот мой послух, Евсташка, чернец воинский, — валяющийся у царских ног старик вдруг завыл побитым псом, норовя обнять и поцеловать царский сапог. — Он все видел и слышал. А ну отвечай, собака? — каждый вопрос Курбский сопровождал смачным пинком по завывающему священнику. — Сказывай все как было?

Тот же, не переставая тянуться к царскому сапогу, начал визжать треснутым голосом:

— Истинные речи, Великий Государь, истинные! Пришел ко мне две седмицы назад и богатства несметные сулить начал. Сказывал, две по полсотни дирхемов золотом отсыпет, — гундосил старик себе под нос, не разгибаясь и не поднимая головы. — Истинный крест, Великий Государь! Парсуну с твоим ликом восхотел. Сказывал, желаю, мол, чтобы ты, Великий Государь, как живой вышел. И монеты свои сует, — трясущимися руками Евстафий вытащил из-за пазухи мой кошель и неуклюже уронил его на шкуру, рассыпая небольшие золотистые монетки по ней. — Я же сразу к приказным побег…

Темнея лицом, Иван Васильевич несколько минут рассматривал валявшиеся монетки с причудливой арабской вязью. Все молчали, понимая, что наступило затишье перед бурей. Наконец, царь заговорил:

— Что скажешь, князь Ядыгар? Правду ли, что ты восхотел православного царя колдовством извести?

С тяжелым вздохом, я поднял глаза на ожидающего в нетерпении царя и начал рассказывать. Точнее я только открыл рот, как вдруг тишину морозного воздуха прорезал резкий звук охотничьего рога, сразу же за которым разнесся истошный вопль:

— Татары! Татары!

Оба мы тут же вскочили на ноги и начали крутить головами. Врага мы увидели одновременно. Это были сотни полторы-две всадников в характерных остроконечных мохнатых шапках, с улюлюканьем начинавших разбег со стороны видневшегося на горизонте леса.

— Поганые…, — лицо царя мгновенно пошло красными пятнами. — Откуда они взялись? — он перевел на меня растерянный взгляд. — Тут же на сто верст никого не должно быть. Неужели измена? — и взгляд его, устремленный на меня, был настолько характерный, что этого нельзя было не заметить. — Иуда завелся…

«Измена?! Очень может быть, хотя какая, к черту разница! Поздно сиськи мять, отсюда нужно как можно скорее валить». Видимо, эта же мысль посетила и одного из царских рынд, подскочившего к нам с уже оседланным жеребцом.

— Великий Государь, поспешать надо, — нервно облизывавший губы, рында осторожно подсадил царя на коня. — Оврагом еще можно пройти, если сейчас пойдем… Останемся — сомнут.

Мы, действительно, находились в мешке. Со спины нас подпирал глубокий овраг, выходивший к быстрой и глубокой речке. С двух других сторон было чистое поле, на котором от скачущих во весь опор всадников уже было не уйти. Оставалось лишь жаться к небольшой рощице деревьев, где мы сейчас и обретались.

Однако, не все забыли про меня. Вставший вместе со всеми князь Курбский вдруг остановился напротив меня. С глазами, налившимися кровью, как у дикого зверя, он уставился мне в лицо.

— Ты! Ты! — оскалился он на меня, затыкав в мою сторону рукой. — Изменник! Своих людей подговорил на Великого Государя напасть! Думал, никто не узнает?!

Я аж окаменел от брошенных мне в лицо обвинений. В такой момент слова о предательстве могли с легкостью закончиться сабельным ударом в живот.

— Ты, паскудник! Ты желаешь царской поги…, — договорить ему помешал мой кулак, врезавшийся в зубы Курбскому; смачно, с хрустом и чавканьем, приложился я, сбрасывая его с лошади словно куль с мукой. — … Сам ты урод!

И глядя на ошалевшего царя и подошедших к нему нескольких ближних дворян, я криво улыбнулся.

— Чтобы языком своим поганым не мел того, чего не знает… А сейчас, смотри государь, какой я изменник!

Я спрыгнул со своего коняги и, с лаской потрепав его по холке, резким ударом кинжала вскрыл ему горло. Дернувшийся жеребец, с шеи которого хлынула кровь, едва не снес меня с места.

— Чего встали? Укладывай своих жеребцов рядом! — размазывая горячую кровь по лицу, закричал я на оторопевших людей рядом. — Все равно уйти не успеем, а так хоть за укрытие сойдут.

Пока царь и его сопровождение решали, что делать, пришедшие со мной уже тянулись ко мне. Повелительно рявкнувший на шедших рядом с ним стрелков, мой верный Иса первым зарезал своего коня. Жалобно захрипевший жеребец свалился рядом с моим, положив начало самодельному редуту. Через несколько минут от приближавшихся всадников нас уже отделила линия укреплений из еще теплых лошадиных туш, растянувшихся почти на тридцать шагов.

— Ты! — я выцепил из общей кучи людей худого татарчонка, с испугом глядевшего на исходящие паром лужи крови возле наших ног. — Держи заморское огниво и бегом снопы с сеном поджигай! — я показал ему вытащенную из кармана здоровенную зажигался с простейшим кремневым замком и несколько раз ею щелкнул, высекая яркие огонек пламени. — Бегом! Бегом!

Тот, дрожа всем телом, схватил брошенную ему зажигалку и побежал в сторону возвышающихся по всему полю снопов сена. «Хоть бы парочку успел зажечь, пока не зарубят… Глядишь дым от сырого сена нам и поможет».

— А вы, черти полосатые! — заорал я уже на переминающихся с ноги на ногу бывших дружинников, которых и днем и ночью муштровал последние несколько недель. — Что в штаны наложили?

Мои мушкетеры явно боялись, хотя внешне это особо и не было заметно. Видимо последние изнурительные тренировки с новым оружием не прошли для них даром. «Б…ь, красавцы! Стоят! Обосрались, а стоят! А сейчас ни капли сомнения в голосе!».

— Мушкет к ноге! — заревел я первую команду из десятка команд, которые уже две недели вдалбливал им в головы. — Бегом! Курок взвести! Патрон куси!

Исполняя доведенные до автоматизма движения, мушкетеры со стороны напоминали человекоподобные механизмы, синхронно выполнявшие одни и те же действия. Раз! Десять мушкетов прикладами ударяются о мерзлую землю. Два! С хрустом отводятся назад массивные металлические курки. Три! Из наплечного подсумка достаются крупные бумажные кулечки и кусаются за заднюю часть!

— Не спать! Не спать! Сыпь на полку! Сыпь в ствол! Пулю в ствол! — с металлическим звоном свинцовый кругляш валиться внутрь мушкетного ствола. — Пыж в ствол! Забить шомпол! — одиннадцать правых рук одновременно вдалбливают внутрь ствола скомканную бумажку, оставшуюся от надкусанного кулька и выступавшую в роли пыжа. — Шомпол в сапог!

Я уже ни на что не обращал внимания! Ни на раскрывшего рот царя, ни на отхаркивающего изо рта кровь Курбского, ни на какого-то рванувшего в овраг дворянчика. Все мое внимание сейчас занимала лишь надвигавшаяся сквозь пелену густого желтоватого дыма людская туча.

— Приготовиться!

Десять здоровенных мушкетов, висевших по пять шесть килограмм, встали на вертикальные палки-упоры и уставились в сторону всадников.

— Ждать!

Примерно полусотня всадников в богатых доспехах вырвалась вперед. Вот я уже ясно различал смуглые лица, искривленные в крике рты, хрипящие морды лошадей.

— Огонь!

Десять выстрелов тут же слились в один единый громовой хлопок. Поднявшееся над нами густое белое облако дыма ветром тут же снесло в сторону.

— Мушкет к ноге! — вновь кричал я, с напряжением всматриваясь вперед. — Курок взвести! Патрон куси!

Поле перед нами медленно затягивалось дымом от разгорающихся снопов сена. Плотная желтая и удушающая пелена дыма протянулась за сотню-полторы шагов от нас. Поднимающийся ветер рвал клубы дыма на части, открывая вид израненных бьющихся лошадей, неподвижно валявшихся тел.

— Б…ь, попали. Мы попали, — еле слышно зашептал я, не веря своим глазам. — Почти за сотню шагов…

Однако, из желтой пелены уже показались новые десятки всадников с вытащенными вперед пиками. Кое-кто на скаку натягивал луки, готовясь пустить стрелу.

— Сыпь на полку! Сыпь в ствол! Пулю в ствол! — мотнув головой, опять я начал кричать. — Бегом, волчьи дети! Бегом! Пыж в ствол! Забить шомпол! Шомпол в сапог!

И вот снова десять стволов легли на подставки, а приклады оказались крепко зажаты руками.

— Приготовиться!

Я молил Бога или Богов, чтобы они дали нам возможность выстрелить еще пару раз. Лишь тогда у нас мог появиться шанс отбиться от них…

— Ждать. Ждать.

Эти уже проскочили пол сотню шагов! В лежавшие перед нами лошадиные туши воткнулось пару стрел. Все! Ждать уже больше было нельзя!

— Огонь! Огонь! — не выдержав заорал я несколько раз. — Огонь!

Бах! Бах! Ба-а-ах! Боже, что это был за залп! По всадникам словно ударили десятком кувалд! У лошадей вырвало целые куски плоти, оставляя хрипящих и фонтанирующих кровью животных биться о землю. Разогнавшиеся тридцатиграммовые свинцовые шарики выкидывали из седел всадников с оторванными руками, ногами. Уцелевшие всадники, ошалело что-то вопят, стали разворачивать коней.

— Не спать! Мушкет к ноге! Курок взвести! — я взобрался на одну из конских туш, откуда было лучше видно поле боя. — Быстрее! Они еще живы! Патрон куси! Сыпь на полку! Сыпь в ствол! Пулю в ствол!

К сожалению, разыгравшийся ветер окончательно унес прятавшую нас дымовую завесу, из-за которой показалась основная масса врагов. Их оставалось чуть менее сотни против наших неполных трех десятков.

— Куда встать, князь? — я едва расслышал, как со спины меня окликнули. — Не дело нам в стороне быть, — к моему удивлению говорил это царь, за спиной которого стояли его ближники. — Воеводствуй, князь, зело знатно у тебя это выходит.

Раздумывать и прикидывать, что и как, не было ни времени, ни желания. Я просто сделал самое просто, что мог. Всех, у кого были пики или алебарды, поставил с боков моих мушкетеров, чтобы прикрыть их, когда налетят всадники. Остальные же с мечами и саблями вступят в сражение следом.

— Пыж в ствол! Забить шомпол! Шомпол в сапог! Приготовиться!

До сшибки оставался один залп и дать его следовало так, чтобы ни один заряд не пропал. И я тянул столько, сколько мог.

— Давай княже, давай! — крикнул кто-то со спины, когда до накатывавшегося вала всадников оставалось чуть больше полста шагов.

— Огонь!

Последний залп оказался особенно убийственным. Здесь и в помине не было аккуратных, чистеньких ран. Не было кричащих от боли раненных. Были лишь валяющиеся тела и туши.

Однако, за этой срезанной волной шла еще одно волна всадников. Изрядно поредевшая, в пять или шесть десятков, она тем не менее грозила втоптать нас в снег.

— Штыки примкнуть! Штыки, вашу мать! — мне казалось, что я не кричу, а едва шепчу. — Штыки! Встать плотнее! — схватив у срезанного стрелой царского ратника копье, я встал рядом со своими. — Ждем! Ждем…

Конская волна, сопровождаемая оглушительным и нашим и чужим ревом, врезалась в наш строй. Удар! Пересекающиеся копья с хрустом ломались, с чавканьем насаживались на хрипящих воев. Смешалось ржание лошадей, хрипы и вопли людей. Перед глазами все мелькало.

— Коли! Коли! — сипел я севшим голосом. — Коли…

А от брошенного копья я все же увернуться не смог. Тяжелый наконечник с гулким звоном дал мне по шлему, и я отправился в нокаут.

Глава 7

Отступление 11

Новгородская летопись [отрывок]

«… И узнаша царь Иван Васильевич, что Евсташка, чернец воинский замыслил против него богомерзкое колдовство. Повелел Великий Государь скоро схватить чернеца и поспрашать о том. Осеня себя крестом животворящим, кат рек. Замышлял ли ты, Евсташка, колдовство против Великого Государя? Малевал ли ты парсуны с ликом Великого Государя? Отвечай, как есть, перед Господом Богом и Богородицей!

… Чернец же ответствовал, шта вступиша он в богомерзкую связь с врагом человеческим за блага великая. Обещаща яму дьивол жизнь вечную и многия пуды злата и серебра. За шта чернец обещаща парсуну малевать с ликом Великого Государя и волховати с нею».

Отступление 12.

Карамзин Н. М. История государства Российского. В 11 т. Т. 8. Москва, 1803. [отрывок].

«… В дошедшем до нас неполном отрывке говориться о том, некий Евстафий, служащий в царском войске походным священнослужителем, захотел нарисовать царский протерт якобы для наведению порчи. Летописец приводит слова самого Евстафия, видимо полученные после пыток, что изображение царя должно было получиться «как живым» и «очень похожим на Великого Государя». Указанное летописное свидетельство породило в среде российских медиевистов несколько оригинальных исторических теорий, у которых в последние годы появилось довольно много сторонников.

Основоположником первой теории о существовании в России Ивана IV русского аналога западноевропейской инквизиции стал граф Шувалов П. А., основатель первого русского университета. Он на основе изучения значительного числа русских летописей XIV–XVI вв. выстроил довольно стройную концепцию зарождения и развития русского ордена инквизиции, указывая на ее расцвет при Иване Васильевиче. По его мнению, пример с чернецом Евстафием, который, по всей видимости, рисовал иконы в реалистичной манере (которая не соответствовала общепринятому канону), доказывает, что церковь активно и жестко преследовала любые отступления от традиции…

Другая теория — теория русского Возрождения, которая мне представляется существенно более обоснованной, была впервые представлена приват-доцентом Санкт-Петербургского императорского государственного университета Татищев В. Н. Согласно последнему указанное летописное свидетельство есть непреложное доказательство существования уже в период Московского государства светской живописи, расцвет которой, как известно, как раз и пришелся на середину правления Ивана XIV.

… Вопрос же с признанием чернеца в колдовстве и договоре с дьяволом, по нашему мнению, совершенно не представляет научного интереса в контексте рассматриваемого вопроса. Оговор самого себя в таком общественно опасном преступлении совершенно естественен, учитывая уровень и качество средневекового судопроизводства. С помощью дыбы и раскаленной жаровни, имеющиеся в распоряжении опытного палача, можно получить признание…».

_______________________________________________________________

Несколько дюжин больших стругов, чем-то напоминающих несуразные плоты с шалашами и хижинами на борту, неспешно шли по реке. Холодная октябрьская вода была совсем свободна ото льда, хотя в некоторые дни мороз и пытался сковать стоячую воду луж и небольших озерец.

Легкое течение тащило струги вдоль зияющих чернотой деревьев, с которых с недовольным карканьем то и дело тучами взлетало потревоженное воронье. В ответ с одного из стругов мальчишка в куцом армячише пустил стрелу, за что тут же получил мощную затрещину от одного из ратников.

На третьем по счету струге, с которого к небу медленно взбиралась тонкая жидкая струйка дыма, несколько человек из высокого шатра тащили на носилках лежавшего человека. Они осторожно переложили тело на высокую лежанку, покрытую медвежьими шкурами, и тут же отошли в сторону, уступая место высокому худому человеку с большой кожаной сумкой на поясе. Ханс Мольтке, выходец из одного из небольших городков Баварии, важно снял сумку с пояса и, развернув ее, начал перебирать небольшие остро заточенные инструменты. Этот недоучившийся студиоз, выпертый из Берлинского университета за дебоширство и постоянные пьянки, волей случая в далекой Московии стал очень важным человеком, одним из царских медиков.

… Сначала была тишина. Такая вязкая, глубокая, в которой тонули все звуки, ощущения и чувства. В какой-то момент звуки начали возвращаться. С легким, едва слышимым жужжанием, они появлялись откуда-то издалека. Потом осторожно, медленно усиливались и усиливались, в конце концов превращаясь в чьи-то голоса.

— Я есть медикус… Доктор … профессор медицины, — словно под самым ухом жужжал чей-то противный недовольный голос. — Я говорить… кровопускание есть am beste … самое наилучшее средство от удара по голове. Кровь копиться здесь и давит на глаза и голову… Лучшие медикусы Лондона пускают кровь… Сам его величество… король Испании изволил попробовать…

Вместе с этим ужасно противным голосом пришла и гудящая, сверлящая боль, начавшая с неутомимостью метроном ковыряться у меня в затылке. «Боже, что это еще за бред? Какой-то медикус… Б…ь, больно-то как! Похоже меня знатно приложили по башке. У-у-у-у! Больно! Одно лишь радует — я жив и, кажется, выиграли мы».

— Achtung! Внимание! Каждый вечер больной давать мой порошок. Это очень дорогое средство. Я долго… больше половина дня толок в ступке особую траву Urtica tatarica из далекой-далекой южной страны, — надоедливый голос никак не думал умолкать. — Это очень нужное средство! Очень нужное!

Несмотря на пронизывающую головную боль мне очень захотелось открыть глаза и посмотреть на это чудо, которое безапелляционным тоном вещало такой бред. «Это же ромашка, кажется. Да, точно! Урод, ромашку хочет выдать за какое-то супер лекарство из далеких мест».

— Не сумлевайся, господин дохтур, не сумлевайся, расплатимся, — с другого уха появился новый голос, не такой грубый и более степенный. — Великий Государь, за свово спасителя никакой казны не пожалеет… Ой, батюшки! Зашевелился! Глаза-то двинулись!

Я же вдруг почувствовал, как моей правой руки кто-то коснулся. Потом по внутренней стороне локтя провели чем-то холодным. «Сто, стоп! Это что такое? Черт! Нож что ли? Нож… Кровопускание… Б…ь! Они там вообще что ли охренели?». Приложив усилие, я вновь открыл глаза и сразу же наткнулся на наклонившегося ко мне довольно странного субъекта — сухопарого мужчину среднего возраста с вытянутым недовольным «лошадиным» лицо, с головы которого ниспадали сальные кудри патлы волос. Одновременно меня накрыло и волной жуткой вони, в которой смешались и запах гнили, и чеснока, и немытого тела.

— Ты куда лезешь, харя немытая? Руки, руки убрал! — превозмогая боль, я хлестанул по рукам доктора-иностранца, от неожиданности тут же выронившего нож. — Какое на хрен кровопускание? Черт ты лохматый, ты руки свои видел? Что патлами своими трясешь? Руки! Руки, говорю, мыть сначала надо! Что глазенками-то хлопаешь?! Грязь смой.

Не известно, что было обещано иностранцу за мое излечение, но этот средневековый маньяк от медицины с недовольным пыхтением поднял свой нож и вновь полез ко мне.

— Я есть настойщийт доктор. Nicht шарлатан. Господин есть больной. Сильный удар… голова. Вода — плохо! Нельзя! — меня вновь обдало вонючей волной, когда доктор возмущенно затряс руками. — Вино можно. Немного уксус можно… Эй! Держать! Государь сказать,

И снова лезет, пытаясь ухватить у меня лежащего руку. С другой стороны, меня крепко хватает еще один кадр — мордастый с лоснящимися щеками дородный мужичок из дворни, занимавший при дворе, судя по здоровенным золотым перстням на пальцах, довольно «хлебную» должность. Его пальцы-сардельки вцепились в меня едва не клещами.

— Что ты ерепенишься, господине? Сам Великий Государь, заморского дохтура велел позвать. А он в аглицком ниверситете бывав, — скороговоркой заговорил толстый «клоп», продолжая удерживать мои брыкания. — Великий Государь цельну шапку серебра отсыпал дохтуру, а ты дрыгашся молодым козелком, господине…

Как тут успокоиться, когда с одной стороны на тебя навалился толстяк, с другой стороны грязным ножиком тыкает какой-то вонючий хмырь? В добавок, у тебя еще «крыша едет» от адско раскалывающей головы, и ты соображаешь «через раз».

— Охренели?! Какое кровопускание? Этот же хмырь руки никогда не мыл. От него несет как от помойки! Я же сдохнуть могу! Отвалите от меня! Сотрясение у меня! Уроды, сотрясение! — чуть не завыл я, дрыгая ногами в сторону доктора-вонючки. — Иса! Рожа татарская! Иса, б…ь, где тебя черти носят?! Иса-а.

«Все! Кровь пустят… Потом слабость, заражение. Б…ь, ганрена! Все! Икона, портал, дом…». Гнетущее ощущение собственного бессилия навалилось на меня с такой силой, что я прекратил сопротивляться и затих. Запрокинул голову, ноги и руки бессильно упали.

К счастью, кровь пустить мне не успели, а моим спасителем оказался … Иса. Этот кадр, едва только услышал мой вопль, мгновенно понесся мне на помощь. Раскидав, как кегли всех, кто ему попадался на пути, он успел вовремя.

— Иса, б…ь, успел, — прошептал я, едва не плача от радости, что вижу его заросшее черной бородищей угрюмое лицо. — А меня эти коновалы чуть не угрохали. Слышишь? Ты уж не дай им…

Татарин зашипел как рассерженный кот и, выхватив кинжал, попер на доктора, который тут же от страха завизжал. К нему, как к царскому лекарю, на помощь сразу же двинулись находившиеся по близости ратники из царской дворни.

И вновь, удача оказалась на моей стороне. Привлеченный непонятным шумом из своего шатра вылез заспанный царь.

— Неужто спаситель, мой очнулся?! — улыбнулся Ваня, завидев мою потрепанную физиономию. — Что же вы ироды молчите?

Приблизившийся царь, кажущийся особенно высоким и нескладным в своем длинном, до пят, кафтане, быстрым шагом подошел ко мне и крепко обнял. Потом вдруг резко отпрянул и стал меня внимательно всматриваться мне в глаза.

— Живой, княже! Живой! Богородица, значит, уберегла. Люб ты ей видно. Приедем в Москву и сразу же к митрополиту святое таинство принимать, — с восторженным видом говорил он, не отпуская меня из рук. — Сам твоим крестным отцом буду… Голова-то как у тебя? — длинными пальцами он осторожно коснулся белой повязке на голове. — Хм, а что так повязана дивно? — удивился Ваня виду моей повязки в виде детского чепца. — Словно дитя малое.

Пришлось объяснить, что при такой повязке мои раны на голове будут лучше всего защищены: и от грязи, и от пыли, и от касания руками.

— Чудно, княже. Не видывал я такого-ж, — Иван Васильевич продолжал задумчиво меня рассматривать, словно оценивал что ли. — Разумник ты, я вижу. С какой стороны не гляди, разумник. Вона пищали скорострельные такие сделал, что диву даешься. Мои воеводы вона до сих пор на них, аки на чудо дивятся, а ведь лаялись тебя, пустобрехи. Мыслю я, что с такими пищалями скорострельными мы всех врагом можем побить: и латинян, и крымчаков, и ляхов. Никто нам теперь не указ.

Судя по загоревшим огнем царским глазам, себя он уже видел во главе православного воинства, вооруженного такими винтовками и тысячами поражающего врагов.

— Еще огниво вона чудное какое смастерил, — добавил, вдруг Иван Васильевич.

К моему удивлению царь вытащил из кожаного мешочка у своего пояса, массивную железную штуковину с колесиком — мою ту самую первую зажигалку, что я перед боем с нападавшими на царя всадниками дал татарчонку для поджига стогов с сеном. Он со странным видом несколько раз крутанул колесик зажигалки, отчего над ней тут же послушно взвился язычок пламени.

— От послухов слышал я, что и греческий огонь ты умыслил, — с цоканьем крышки зажигался закрылась и исчезла в мешочке, а царя вновь уставился на меня. — А тапереча вона и лекарством промышляешь. Мой медикус жалутся на тебя. Бает, мол, словами матерными облаял ты его. Шарлотаном назвал. Все какие слова чудные выкрикивал — десфенцкия какая-то, ганрена, сепсис… Уж не волховал ли ты, княже?

Голос его опустился до шепота, словно спрашивал он о чем-то нехорошем. По крайней мере мне именно так и показалось. «Б…ь, опять что ли колдовство шьют?! Совсем охренели! А я-то, дурья башка, что орал? Про дезинфекцию, сепсис, кому? Что теперь врать?! А не много ли, не заврусь ли? Они тут ведь не дураки…».

Пытаясь выкроить себе немного времени для раздумий, я негромко застонал и со страдальческим выражением лица откинулся обратно на лежанку. А мозг в этот момент, разогнанный мощной порцией адреналина и все непрекращающейся ноющей болью, работал не хуже суперкомпьютера, пытаясь выдать «на гора» наилучший для меня вариант дальнейшего развития событий. «Меньше вранья и больше правды. Так безопасней, что не запутаешься сам… Про медицину же можно и поговорить, а то этот иностранный коновал всех тут залечит. Сначала ограбит, судя по расценкам за свои услуги, а потом залечит. Б…ь, и что у нас к этим чертям из-за границы относятся? И ведь сейчас и через две-три сотни лет одно и то же: наши дураки, пьяницы и неумехи, а прощелыга из-за рубежа, оказывается, гений и спаситель. Зла просто на все это не хватает.».

Вспомнилось мне и еще кое-что, толкавшее меня к большей откровенности. В голове у меня, словно специально, всплыл один интересный проект для известного антикварного салона, в котором мне удалось участвовать вместе с другими студентами моего вуза, толи на 4-ом толи на 5-ом курсе. Помниться, это была модель дворца Алексея Михайловича из металла, созданная русскими мастерами на закате его правления. Домина, примерно метр на метр, изготовленная из серебра и золота, инкрустированная драгоценными и полудрагоценными камнями, производила серьезное впечатление. Однако, вспомнилась мне вся эта история, отнюдь не из-за веса и красоты драгоценной модели, а из — за воссозданной внутри дворца системы водоснабжения. Тогда меня очень удивило то, что внутри серебряного и золотого дворца пролегали водопроводные трубы из свинца. Мое удивление возросло до небес, когда я узнал, что, действительно, в тот период водопроводные трубы делались из этого мягкого и легко обрабатываемого металла. «Вот с этого дерьма и начнем говорить с Ваней о медицине. И о свинце в воде, и женских белилах на свинцовой и ртутной основе, и о шарлатанских лекарствах и методах лечения этих забугорных «дохторов». Все равно до Москвы еще шкандыбать и шкандыбать, а так, глядишь и очков перед царем заработаю. А то кто знает, московская икона сработает на меня или нет?».

— Нет во мне и в моих словах никакого волховства, а знания мои не от шайтана или дьявола, а от других людей. Много среди моих друзей и родственников в жаркой Индии, иссушенной жаром Аравии и далекого Катая тех, кто сохранил и приумножил древние знания, — начал я излагать свою историю.

В какой-то момент (спасибо, нашему телевидению, а особенно, каналам ТВ-3 и Рен-ТВ) я уже ничего не придумывал. Когда-то прочитанные книги и просмотренные передачи и фильмы о древних цивилизациях, пришельцах и т. д. и т. п. превращались в слова, которые сами собой складывались в предложения, предложения — в абзацы, абзацы — в целую историю.

— Там, за тысячи и тысячи верст, куда конному добираться едва ли не год, а пешему и трех лет мало, еще недавно располагались могущественные империи, обладавшие миллионными армиями и громадными флотом, строившие огромные города и дворцы. Жители этих империй были искусными механиками и лекарями…

В какой-то момент своего рассказа, когда я особенно добавил голливудских красок, до меня вдруг дошло, что возле моей лежанки было не протолкнуться. Прямо напротив меня на небольшом бочонке, сидел Иван Васильевич, выглядевший одним большим ухом. По обеим сторонам от него столбами застыли его рынды; два здоровенных лба с бердышами, совсем забывшие про службы, тоже пялились на меня. Вокруг же всех них, едва не вися друг на друге, плотно стояла почти вся команда струга, включая его медведеообразного капитана с выпученными глазами. «Опять похоже прокол… Черт, давай-ка Деня, ты язык свой немного придержи, а то совсем местных в ступор введешь. Эта же история бьет по ним похлеще чем добротно скроенный голливудский блокбастер на неподготовленного советского зрителя! Наповал…».

— … И много лет в нашей семье с караванами и купцами собирают эти знания и лечат с помощью них своих людей. Мне известно немного, но и этого немало, Великий Государь. Я прямо сейчас поделюсь кое-чем, что может спасти жизни, — я осторожно, стараясь не растрясти голову, приподнялся на своей лежанке. — Вот он, к слову…

Я уже давно приметил «добровольца», худосочного парня с красными воспаленными глазами, баюкавшего свою руку. Естественно, вытаскивая из толпы этого малого, я отнюдь не мнил себя великим врачом, хирургом-терапевтом-стоматологом и т. д. и. т. п. Совсем не обольщался я и по поводу своего уровня медицинских знаний, который хорошо если дотягивал до базового нулевого — до знания правил и навыков оказания первой медицинской помощи. Рассказать же я хотел, прежде всего, о фундаменте — о главных причинах смертности в эти времена.

— Эй, малой, подойди ближе. Давай, давай, не тушуйся, — взгляды почти трех десятков человек уставились на парнишку с какой-то котомкой за плечом; тот нерешительно потоптавшись, сделал шаг вперед. — Что с рукой?

— Татарва из лука пульнула, — хриплым голосом выдавил из себя тот. — В самое мясо, гад попал. Думал стрелу не вытащу. Руды натекло страсть…, –

— Сам что ли перевязал? — я кивнул на кое-как сделанную повязку из бурой тряпки, вдобавок чем-то испачканной. — Сам, значит. А что лекарь? — парнишка насупился. — Денег нет? Понятно. Рану мазал чем? Тоже, нет… Вставай обратно.

После этого быстрого разговора, я повернулся к царю, продолжавшему внимательно следить за мною.

— Вот об этом обо всем я и хочу сказать, Великий Государь… Не лютые враги или непогода сражаются с тобой, а невежество наше общее. Вот стоит перед тобой ратник с пораненной рукой, чуть дальше — с раной на ноге. Им бы отдохнуть немного, сил поднабраться и снова можно в бой идти, с твоими ворогами биться. Ан нет! Раны им не почистили от грязи или кое-как почистили, мазью не смазали, перевязали плохо. А сколько в твоем войске с такими ранами? Сколько тяжелыми ранами? Сколько неходячих? Сколько в войске хороших лекарей, чтобы у воинов гроши последние не забирали?

Судя по скривившемуся Ване вскрытая мною «мозоль» оказалась не просто большой, но и самой любимой.

— Твоя правда, княже, — угрюмым голосом заговорим Иван Васильевич, недовольно поглядывая на прижавшегося к царскому шару иностранного доктора. — Мало в моем воинстве лекарей и лекарок. От того и убыток в людях. А ты, княже, знаешь как лекарское дело лепше сделать? За казной дело не станет.

Обещание царя растрясти свою казну прозвучало столь внушительно и многообещающе, что стоявшие вокруг меня люди разволновались. Побежали шепотки, разговоры. Пара соседей даже тычками и зуботычинами обменялась в пылу спора.

— Знаю, Великий Государь. Только очень дорогое это дело, — скрепя зубами, ответил я. — И тяже…

В этот момент один из спорщиков в толпе, грузный красномордый мужчина, никак не хотевший успокоиться, вдруг потерял равновесие и с воплем полетел за борт, в студеную воду. Почти сразу же рулевой потянул весло резко в сторону, пытаясь затормозить движение струга. Одновременно с борта в воду сиганули двое или трое в одних нательных рубахах. Остальные с напряжением всматривались в темную воду, готовясь сразу же ухватить мелькнувшее тело.

— Какой там, у Тырьки же армяк с жалезом был, — махнул рукой один из ратников, перегнувшись через борт. — Как камень на дно пошел. Ищи тапереча…

Рядом встал, медленно дрейфуя к берегу, следующий струг, люди с которого тоже стали всматриваться в воду. Но вдруг раздался чей-то крик. С обратной стороны струга кто-то всплыл. Показавшаяся на поверхности вихрастая башка отчаянно молотила по воде руками, стараясь удержаться на плаву и снова не пойти под воду.

— Цапляй ево, цапляй!

— Куды прешь, зараза!

— Копьем, давай! Не туды, не туды…

Наконец, на наш струг вытащили троих-двух судорожно дрожащих и третьего, бездыханного. Царский доктор в попытке реабилитироваться в глазах царя носился вокруг третьего, как наскипидаренный, выкрикивая что-то на немецком. Он то поднимал руку утопленника, то прикладывал ухо к его груди, то пытался открыть ему глаза.

— Капут, Великий Государь. Есть конец, — после минутного метания возле тела, красный как вареная свекла, доктор развел руками. — Поздно, Великий Государь. Медикусы знаменитого Лондонского университета говорить, что…

— Эй! Какой к черту капут? — тут же взъярился я, едва только до меня дошло, что пытался сказать этот хлыщ. — Ты что такое говоришь, патлатый?

Морщась от головной боли, я с трудом с полз со своей лежанки и, словно подбитый журавль, поковылял к лежавшему.

— А ну разошлись все! Ты, мордатый! — я дернул за рукав какого — то не успевшего убраться с моего пути мужика. — Переворачивай его на живот! Давай, давай! Ну! — почему — то испуганно пригнувшийся мужик присел на корточки и начал переворачивать утопленника. — Под живот ему клади! — я кинул подвернувшейся бочонок. — Ноги немного приподними! Быстрее!

Сам же, тоже встав рядом на колени, открыл рот вытащенному из воды. Вода оттуда потекла почти сразу. «Б…ь, порядочно он водицы хлебнул. Хотя вода холодная, да и пробыл он под водой вроде не так долго… Может и вытащу его оттуда».

— Обратно, теперь давай. Переворачивай, говорю, — после я попытался расстегнуть его армяк, но мокрая ткань никак не хотела поддаваться. — Режь здесь! Быстрее, черт косорукий! Чтобы грудь была чистая! Бегом, бегом!

Мои вопли подействовали не хуже царского приказа. Ножом в мгновение ока взрезали ткань и обнажили грудь утопленника. «Как уж там было-то? Рот! Проверить ротовую полость! Вроде чисто. Теперь запрокинуть голову назад! Б…ь, холодный весь! Дальше что там? Искусственное дыхание…». Зажав ему нос, я глубоко вдохнул и наклонившись резко выдохнул воздух в рот лежавшему ратнику. Потом еще раз и еще раз. От глубоких резких вдохов и выдохов у меня уже начала кружиться голова.

— Мать твою, очнись! Очнись! — заорал я в лицо утопленнику, заставляя стоявших вокруг людей со страхом отпрянуть назад. — Я же массаж сердца не потяну! Не потяну, слышишь! Очнись!

И тут тело под моими руками, вдруг резко скрючилось, а спасенный начал судорожно с хрипами дышать. Ратник дышал так, словно никак не мог надышаться.

— Согреть его надо. Слышите?! — от таких резких усилия я едва ли не мешком свалился на деревянный настил. — Разотрите, вина влейте и накройте чем-нибудь, а то воспалиться все и воспаление легких подхватит… Что встали? Говорю, воспаление может быть! В больничку его надо!

Мне опять поплохело. Все перед глазами начало плыть, мысли, словно дикие козы, стали разбегаться.

— К врачам… как их там, к лекарям. И таблеток ему каких-нибудь дайте. Быстрее, что встали как столбы! Эй, а меня-то куда тащите?

Уже впадая в беспамятство, я почувствовал, как меня бережно приподняли и куда-то начали нести.

На ладье же какое-то время царила тишина. Десятки оторопевших людей внимательно следили за суетой вокруг недавнего утопленника. На чьих-то лицах даже читался откровенный страх, заставляющий их истового крестить и шептать слова молитвы. Они никак не могли поверить, что утопленник ожил. Как так? Как можно воскресить того, кто холодным телом лежал прямо перед ними? Почему стало биться его сердце? А если это упырь, который теперь нападет на всех остальных? Все эти и многие другие вопросы шепотом передавались друг другу с характерными охами и поминанием Бога или черта.

— … Совсем холодный же был, брате. Этими самыми руками трогал его. Холодный он был, как камень. Господом Богом клянусь, сердце его не билось.

— Можа обознался? Микитка вона гутарил, что такоб быть не может! Коли сердечко становилось, то все — пиши пропало.

— Микитка твой блазень! Бельма выкатит и чещет языком, почем зря…

— А я, браты, слышал, что князь татарский с волхвами дружбу водит. Сказывают, — говоривший, неприметный плюгавенький мужичок в рваном тулупчике с чужого плеча внушительно поднял палец вверх. — Когда дневной свет темнотой сменяется, он де за корешками и травами разными по лесу шариться. У няго даже ентот есть … сундук с таким мудреным именем, — мужичишка с хрустом почесал в затылке. — Апотиков! Во, как князь называет сей сундук. Мол он у него от всех болезней.

Если бы сейчас я был в сознании и слушал это все, то наверняка бы уже валялся в судорожном припадке смеха. Неграмотный деревенщина видно случайно услышал, как я свой сундук с лекарственными травами назвал аптекой для здоровья.

— Колдун, как есть колдун. А пьет он что за зелье видали? — не успокаивался мужичок, приковав внимание едва ли не доброй трети команды. — Не доброе вино, и не крепкую медовуху! Жижу черную как смертушка наша и горькую також. Андрей-ка мой, как-то снял пробу с костра, когда колдун по нужде отошел. Так племяш мой плявался — плявался, отпляваться не мог. Гутарит, все нутро у него жгло, горчило… А от святой воды его корежит! Значит, брате, колдун, князь…

— Это, значитца, мертвых на ноги подымать могет? — ужаснулся кто-то из-за спин воинов. — А как же наш сотоварищ? Також и он теперь в прислужники Сатаны пойдет? Спытать яго надож! Крястом али водой святой! И батюшку звать надобе.

Вскоре, к едва дышащему спасенному, лицо которого вот-вот розоветь стало, подошел крупный телесами батюшка с массивным крестом в руке и зачем-то зажженным кадилом, от которого исходили ароматные клубы дыма. За его же, стоя плечом к плечу, застыло больше десятка тех, кто особо впечатлился рассказанными слухами об упыре и колдовской силе князя Ядыгара.

— А скажи-ка мне, сыне, — внушительным словно обвиняющим басом начал священник, с грозным видом нависая над бывшим утопленником. — Веруешь ли ты в Господа нашего, Иесуса Христа?

А что спасенный? Ему было чертовски хорошо, ведь человеку только что влили внутрь едва ли не пол литра горячего вина. Губы его раздвигала заразительная улыбка, а глаза смотрели на окружающих со вселенской теплотой и любовью.

— Отвечай, аспид, — продолжал наседать пузан в рясе, не получая ответа. — Веруешь ли ты в Господа нашего Иесуса Христа?

Наконец, после очередного вопроса и энергичных пощечин в глазах его появилось что-то осмысленное и он пролепетал:

— Верую.

Довольно крякнувший священник, щедро окропил его святой водой и, развернувшись к ожидавшим его людям, прогудел своим басом:

— Что же вы окаянные, бучу то поднимаете? Какой же он мертвяк? Грешник конечно, не святой, но живой!

После этих слов словно прорвало. Все, кто стоял в стороне, обступили спасенного и стали его тормошить.

— Живой, браты, живой, — в восторге, едва не заревел, кто-то из лодочников. — Вона лается даже…

Глава 8

Отступление 13

Новгородская летопись [отрывок].

«… Закручинись Великий Государь, узреша великие тысячи болезных и увечных людишек православных. Сироты, женки с детишками ходют по церквам, пропитания просют, горя мыкают.

… Удумав Великий Государь облегчение простому люду сделать. Повелеша царь Иван Васильевич в кажном большом граде испоместити по паре лекарских избы, в кажном малом граде по одной лекарской избы. Воеводам же повелеша Великий Государь собрати самых добрых и умелых лекарей и знахарей и доставити в град Москов в Лекарский приказ. Кажное же первое число травняпризваша слать в Лекарский приказ сирот с добрым нравом и разумением для научения лекарским наукам.

… Велеша Великий Государь в кажном граде мыльни для простого люда делати. В тех мыльнях градские старосты пусть добрые печи ставят с жаром и паром. К кажной печи кадки с хладной водой ставить с лавками, ведрами, мочалом и щелоком для помывки.

Установиша Великий Государь брать с кажного гостя торгового в градах по две деньги для обустройства мыльни, а с кажного конца градского по рублю. На собранную деньгу брати веников добрых березовых и дубовых…».

Отступление 14

Мединский В. Р. Особенности национального пиара. Prавдивая история от Рюрика до Петра. Серия «Мифы о России». М, 2008 [отрывок].

«… Негативная мифологизация российской истории, в которой вольно или невольно принимали и (или) принимают участие многие ученые нашей страны, в условиях беспрецедентного политического, экономического и мировоззренческого противостояния с западной цивилизацией представляет собой серьезную проблему, которая уже давно вышла за пределы кабинетов ученых и стала оказывать прямое воздействие на сознание наших граждан, особенно его юной части. В этой связи задача развенчания искусственно созданных мифов, порочащих российскую историю и целенаправленно формирующих комплекс неполноценности или некой вины, представляется мне архиважной.

… Современные исследования, вновь введенные в научный оборот архивные документы, однозначно свидетельствуют, что предтечей небывалого политического и социально-экономического подъема Российского государства в первой половине XVII века стало время правления Ивана IV. Именно в период царствования этого первого российского царя, которому весь предшествующий ход истории неизбежно готовил страшную и незавидную роль деспота и тирана собственно народа, к удивлению иностранных правителей — современников Российское государство продемонстрировало мощный цивилизационный рывок вперед.

… Мы не должны забывать и о том, что именно в это время сначала в Москве, а позже и в каждом достаточно крупном городе страны начинают создаваться лекарские избы, структура и принципы работы которых отличается поразительным единообразием. По существу, это была централизованная сеть лечебных учреждений, в которых лекари-универсалы оказывали, как правило, скорую медицинскую помощь.

… Более того, помимо разветвленной сети лекарских изб царской волей во всех крупных городах государства создавались общественные бани, на содержание которых в централизованном порядке собирались средства с крупного купечества и городского сообщества. Анализ величины взносов, достигавших значительных сумм в зависимости от численности городского населения, позволяет говорить о серьезности предпринимаемых государством усилий по развитию…».

_______________________________________________________________________________

Первый десяток стругов, окруженных добрым десятком утлых лодок, прошел излучину реки, где Волга делала крутой поворот, и вышел на широкий простор. Глубокосидящие в воде плоскодонные суда тупыми носами бодро отталкивали большие льдины, оставляя за собой широкий канал. Если же по курсу всплывали вмерзшие в льдины топляки, способные с легкостью проломить борт струга, то с головного судна тут же раздавался звонкий голос казачка и воду опускались здоровенные слеги.

До Нижнего Новгорода оставалось каких-то верст двадцать и навстречу царскому каравану все чаще попадались запоздалые пузатые купеческие кораблики, спешившие до конца навигации попасть в город с товаром. По берегам встречались и небольшие деревеньки, жители которых десятилетиями не ждавшие с востока ничего хорошими, настороженным взглядом провожали длинный караван судов.

Я всем телом навалился на высокий борт струга и смотрел на темную неспешно текущую воду, толкающую мимо нас ледяное крошево. Легкий восточный ветер, круживший в воздухе снежинками, приятно обдувал мой разгоряченный лоб, даря свежесть и прохладу. Уже давно был расстегнут тулуп, заботливо накинутый мне на плечи Исой. Однако, мне все равно было жарко.

— Вот уже и Горьк… Нижний, — пробормотал я, когда вдали показались золотистые маковки церквей. — Скоро и Москва, а у меня сам черт ногу сломит.

Сплюнув в реку, я опустил голову и вновь задумался… и о настоящем и о будущем. «Вроде все нормально, а все равно что-то гложет и гложет. Черт, как будто псина вцепилась в кость и с жадностью обсасывает ее со всех сторон. Все же хорошо?! С Ваней я накоротке. После спасения царской жизни, он с меня едва не пылинки сдувает. Вон еду с царского котла мне присылает, вино, шапку меховую. Как говориться, я его «лепший» друг и «молодший» брат! В Москве он обещал крестить меня возле той самой иконы… Так какого лешего мне так не по себе?!».

С досады я сплюнул за борт. «Враги… Курбский, собака, вроде только и все. Хотя и этого, черта, с головой хватит. Никак ведь не успокоиться…». При мысли о Курбском я вздрогнул. Из-за пробежавшего по спине холодка пришлось снова запахнуть свой тулуп. «Вот падла, я уже скоро от него и его подарков заикаться стану. Взял моду, то голову баранью пришлет в подарок, то яйца бычьи, то здоровенного угря. Сегодня вон от него вообще меч из дрянного железа принесли, но с золотой рукояткой. Иса, от таких подарков едва не кипятком писает. Говорит, это все «великое» оскорбление, насмешка над настоящим воином. Все порывается Курбского на бой вызвать… И что этот урод ко мне так прицепился? На его место ведь не мечу, как говориться рылом не вышел. Боится, что Ваня ко мне привязался. Так, сегодня царский друг, а завтра недруг… И ведь, скотина, как хитро меня троллит! Прямо, по-иезуитски, не подкопаешься. Вроде, не преступление, а зверски обидно. Вдобавок, еще и мои люди начинают на меня косо поглядывать. Это ведь и для них оскорбление… Хитер, Андрюша, хитер, а ведь и не скажешь! Вроде, сапог сапогом. Такой слуга царю, отец солдатам! Ну, какой из него интригант?!». Я от души мотнул головой, едва только представил себе самодовольную кирпичную рожу князя. «Не-е-е! Этот черт, простой как пять копеек! Ему меды пить, баб портить да головы вражеские рубать…. Тут кто-то другой руку приложил. Кто более хитрый, башковитый, не привыкший марать в грязи и крови свои белые ручки. Кто же ты такой, местный доктор Зло?».

Я начал было перебирать в уме всех возможных претендентов на эту роль, как почувствовал чье — то легкое касание моего плеча.

— Господине, господине, это я, Аркашка, — услышал я голос своего спасенного из воды, что решил отслужить свой долг. — Там у Матвея Силыча последняя ладья осталась. Остальные все утопли. Они тама страсть как лаятся, можа и ратиться станут.

Аркашка, мужичок лет тридцати-тридцати пяти, вечно простуженный и постоянно шмыгавший носом, то и дело оборачивался назад, откуда слышались голоса на повышенных тонах.

— Матвей Силыч аж полсотни рубликов поставить изволил на кон, а у самово тока ладья без огненного припаса осталась, — возбужденно махал руками Аркашка. — Остальное все утопло.

Слушая его сбивчивую речь и видя горящие глаза, я грустно улыбнулся. Ведь, это именно я, мучимый бездельем и желая немного отвлечься от грустных мыслей, «заразил» едва ли не всех на струге игрой в морской бой. Правда, его почти сразу же местные переименовали в Лодейную сшибку, найдя замену и однопалубным и многопалубным кораблям. С того момента игра в кратчайшие сроки захватила всех, начиная с носового безусого мальчонки и заканчивая седого владельца струга. В течение суток на струге не осталось ни единого кусочка бересты, на которой рисовали поле боя. Игроки сразу же перешли на доски, покрыв своими рисунками едва ли не все судно. Бог мой, это было настоящее помешательство! Играли все, играли на все — на интерес, на деньги, на желания! Дело доходило до того, что взятое в походе добро могло в течение одного дня поменять нескольких владельцев. В конце концов, к завершению похода, когда ажиотаж несколько спал и играть уже было особо не на что, остались только два крупных игрока, непримиримых соперника, полусотник Еремей Петрович и владелец струга, Матвей Силыч. Их вечерняя схватка делила всех на струге на две части, которые, как и игроки, начинали едва ли ненавидеть своих противников…

Вот и сейчас, когда Аркашка подошел ко мне, очередная партия видимо уже подходила к концу, накаляя атмосферу на судне.

— Что — ж, пошли, поглядим, — буркнул я, отрываясь от борта. — А то слышу, скоро морды друг другу начнете бить.

Почти с полсотни ратников и с десяток человек команды сгрудились вокруг двоих — полусотника, седого как лунь, в бурой едва накинутой на плечи овчине, и плотного, с громадным выпирающим вперед животом, владельца струга. Они с жадным любопытством ловили каждое слово этих двоих.

— И где же ты, Матвей Силыч, свою ладью упрятал? — наконец, после долгого молчания выдал полусотник, с досадой всматриваясь в берестяной свиток с парой разлинованных на нем квадратов. — Уж и мест-то чистых не осталось. Видиться мне, ан и нет ее… Торговые душонки, все вы такие. Сначала гордыми кочетами прыгаете, а как дело, то в кусты лезете…

Его противник, едва не буравя взглядом чужой кусочек бересты, побагровел лицом. Возмущенно засопев, он тяжело встал со своего места и, наклонившись вперед, захрипел. Как же так, какой-то темный полусотник, солдафон, что в торговых делах ни бельмеса, такое говорит о нем? Он, Матвей Силыч всю свою жизнь горбатился, перевозя товары из Москвы в Нижний. В жару ли, в холод ли, его струг с товаром был в пути, плывя по реке и отбиваясь от лихих людишек. А это рыло неумытое такое порушение его чести делает?!

— Ты что языком своим поганым мелешь? Матвей Силыч Артамонов, гость торговый с жалованной грамотой, даденой царем-батюшкой, сроду ничего не пужался, — своим внушительным пузом он навис над полусотником. — Ни татар поганых, ни сабли вострой, ни темной пучины не пужался. И не тебе, бражник испитой, честное имя мое марать… Ставлю я на кон, усадьбу добрую в Господине Великом Новагороде, что мою ладью, тебе пес, ни в жисть не замать!

Теперь пришел звереть черед полусотника, который, встав, больше напоминал вытянувшегося во весь рост бурого медведя, чем человека. Наклонив лобастую голову вперед седобородый недобро зыркнул.

— Усадебку, значит, ставишь. Добро, купчишка, добро, — с угрозой прошипел Еремей Петрович, потрясая листком бересты перед носом соперника. — Сгодится мне такая усадебка. Ой, как сгодится. Штаны последние сыму, по миру пойдешь, лебеду жрать у меня будешь …

Буравя друг друга глазами, они свалились на свои места обратно. Видя этих нахохлившихся здоровых мужиков, у одного из которых уже седая бородища до пупа, я отчетливо понимал, что еще немного и вся эта вроде бы невинная игра может вырасти в обиду на всю жизнь. В это время за такое оскорбление платилась немалая вира, так как наносился ущерб репутации человека. Если же оскорбляемый был купцом, то вира вообще вырастал до немыслимых размеров. «Бараны! Научил же на свою голову. Мордобоем тут ведь не обойдется. Предки тут так обижаются, что мама не горюй! Поколениями могут враждовать, все помнят вплоть до пятого-шестого колена… Видимо, придется этих двух орлов припугнуть».

— А ну хватит! — расталкивая в стороны застывших в ожидании людей, рявкнул я. — Что как малые дети насупились?! А?!

С угрозой посмотрел я сначала на первого. Продавив его взглядом, перешел ко второму. «А что князь я или не князь?! Я же князь Ядыгар, бывший правитель Казанского ханства! По современной табели о рангах я тут, на этом струге, практически царь! Взгляд в пол! В пол, я сказал! Смотри, какой упертый…».

Купец, владелец струга, по роду деятельности должный иметь бешенную чуйку, чтобы выжить, сразу же опустил голову. Бормоча себе что-то под нос, он уставился на меня макушкой своей горластой шапкой и принялся рассматривать свои ноги. Сотник, же оказался «крепким орешком», вздумавшим пободатся со мной взглядом. «Ах ты, хрен бородатый, возбухать вздумал. Я тебе покажу…».

— Ты, Еремейка, что вызверился на меня? — насупившийся полусотник, выставивший в мою сторону свою острою бороденку, действительно, напоминал оскалившегося зверя, эдакого обозлившегося пса. — Я же сказал, хватит! Хватит лаяться друг на друга! — хмуря брови, перевел я взгляд на присмиревшего владельца струга. — И тебя это касается!

Однако, полусотник и не вздумал успокаиваться. Бурлящая внутри него обида ни затихала и вновь вырвалась наружу.

— Не могу я так, княже. Господь послух, не могу, — с надрывом произнес Еремей Петрович, дергая ворот своего кафтана. — Обиду мне великую нанесли. Меня, гривной отмеченного самим государем, какой-то безро…

Новые оскорбления уже были готовы вырваться из его рта, как я с силой топнул по палубе струга. «Баран упертый! Обида у него, видите ли, великая?! И что, теперь резать друг друга нужно? Чертово время! Они с ума тут все сходят. То за место за столом едва не в кровь бьются, то чей род древней в поединке выясняют. И пацаны, и мужики, и старики…». Я и сам свидетелем недавно был, как двое дворян, молодцы едва шестнадцати-семнадцати лет, поссорились друг с другом по поводу того, кому первому со струга на берег сходить. И эти два «сопляка», остановив выгрузку товаров с целого струга, на полном серьезе начали мериться древностью своих родов. Один орал, что его предки еще у самого Мономаха в подручниках были; второй еще громче вопил, что в его крови вообще кровушка самого Владимира Святого течет. Страшно было то, что рядом с ними, набычившись в сторону друг друга, стояли и их родственники и друзья. Для них всех этот спор имел самое жизненное значение…

«Придется подключать тяжелую артиллерию. По-другому, эту обиду затушить не удастся!». Мне внезапно пришла в голову хорошая идея, как потушить эту ссору или хотя бы переключить их внимание на что-то другое.

— Хорошо, Еремей Петрович, хорошо, — улыбнулся я, внезапно резко меняя тон. — Значит, обида твоя тебе важнее обчества. Велика, значит-ца, твоя обида, сильно велика. Смуту в ряды товарищей вносишь, заповеди Господа о прощении совсем не чтишь…, — набычившийся полусотник побагровел лицом, цвет которого стал напоминать еще мало неизвестный здесь томат. — Гляжу и ратники твои, и сотоварищи такие же, — я прошелся взглядом и по притихшей за ним группе поддержке, состоявшей из едва ли не большей половины плывших на струге воинов. — Раз так…, — я замолчал, выдерживая длительную паузу и давая им самим придумать себе наказание. — Тогда видно не следует мне больше истории былинные вам рассказывать. Раз нет среди вас согласия, то и мне не о чем с вами разговору разговаривать…

Оценить мою угрозу современный человек вряд ли бы смог. В век вездесущего информационного и постинформационного общества, когда каждый из нас ежедневно осознанно или неосознанно потребляет терабайты самой разнообразной информации, над этими словами мы можем лишь посмеяться. Не расскажешь какие-то истории, былины? Ха-ха-ха! Напугал! Скорее насмешил так, что мы сейчас животы надорвем! Интернет расскажет все и обо всех, смакуя самые незначительные подробности, расписывая в красках и в звуках — далекие и экзотические страны, самые невиданные и подчас безумные обычаи и традиции, красивейшие уголки природы, жизнь знаменитостей и политических деятелей и т. п. У нас вызовет смех даже сама постановка вопроса, так как исключительно насыщенная информацией окружающая нас среда является для современного человека уже насущной потребностью. Однако, здесь, в век сабель, лука, первых несуразных огнестрельных мушкетов, все обстояло совершенно иначе! Ритм жизни был совершенно другой, более медленный, размеренный. Громадные расстояния и несовершенные средства передвижения сужали повседневный мир человека до его непосредственного окружения — затерянного в лесах хутора, сельской общины или города. Здесь и сейчас съездить куда-то, в другое село или другой город было уже настоящим испытанием. Если же купеческому обозу предстояло отправиться из Москвы, к примеру, в Холмогоры, то к предстоящему путешествию начинали долго и вдумчиво готовится едва ли не за полгода. Сам же такой обоз по мог двигаться неделями, а то и больше, если непогода (бездорожье, метель и т. д.) заставала его в пути.

Естественно, все это формировало и совершенно другого человека, зашоренного, относящегося с настороженностью ко всем и всему новому и незнакомому. Простой люд практически ничего не знал о других странах, населяющих их народах и обычаях. Им казалось, что там живут люди с песьими головами, у которых из рта раздаются не слова а собачий лай. Лишь немногие, торговые люди, послы и их сопровождающие, скитальцы — перекати-поле и многочисленные выкупленные из Крыма пленники получали возможность хотя бы одним глазком взглянуть на далекие земли и живущие там народы. От них в народе и распространялись многочисленные противоречивые истории о чужеземных диковинах и невиданных обычаях, о громадных городах с роскошными дворцами, о вечно жарком лете, о бескрайнем море-океане. Сотни и сотни бездомных бродяг, калик-перехожих, бродячих скоморохов бродили от села к села, от города к городу, передавая эти байки и сочиняя новые…

Конечно, откуда мне, искусствоведу-практику, все это было знать? Да, я мог отличить булатный клинок XVI в. доставленный из Индии, от сваренной русскими кузнецами сабли этого же времени. Способен был рассказать о старинных красках в средневековых русских иконописных мастерских, о составе известкового связывающего раствора, которым скрепляли кирпичи в стенах крепостей и монастырей. Даже, пожалуй, не сплоховал бы и при оценке средневекового кафтана… Но с духовной частью средневековой культуры у меня было очень плохо! Эта часть моей профессии оказалась не сильно востребована при работе антикваром. Многочисленным толстосумам и их силиконовым женам и подругам было совсем не интересно, что знал и о чем думал простой человек XV, XVI, XVII и т. д. веков.

Словом, когда я от безделия и ради самого обычного развлечения решил своим людям рассказать пару — тройку интересных историй и рассказов из жизни, то столкнулся с поистине потрясающей реакцией. Мои стрелки, слуги из бывшего дворца, да и сам, вечно невозмутимый Иса, ржали как кони над парочкой обыкновенных анекдотов. Они брызгали слюной, хлопали себя по коленям. Кто-то падал на палубу и начинал с повизгиванием кататься, не в силах больше смеяться. Признаться, тогда я даже растерялся. Почему они так среагировали? Разве эти байки и анекдоты, действительно, такие смешные? Однако, самое удивительное ждало меня впереди, когда в один из холодных вечеров я решил рассказать историю Робинзона Круза. Бог мой, что было! Помню, как сейчас…

— А расскажу я вам, братцы, удивительную историю гишпанского купчины Робинзона Крузейро, отважного морехода и воина, божьим промыслом спасшимся во время ужасной бури и проведшем на затерянном в море-океане острове целых двадцать семь лет, — произнес я героическое вступление, как на струг мгновенно пустилась тишина; ничего не скрипело, не сопело и даже не дышало. — Вышла лодья многопалубная купчины с грузом добрых тканей и бронзовых пушек из гишпанского порта Мадрида…

Эта потрясающая атмосфера — эдакой адской смеси из тишины, потрясения и внимания — захватила и меня самого, заставляя рассказывать так, словно я был на сцене всемирно известного представления. Я придумывал житейские и понятные местным подробности про быт и жизни Робинзона Крузо, играл голосом, активно жестикулировал. Оживая на этой импровизированной сцене, мои герои представали перед остолбеневшими зрителями обычными, похожими на них самих, людьми. Так, Крузо говорил негромкими рублеными фразами, впередисмотрящий матрос — визгливым голосом, глотая концы слов. Прирученный на острове попугай хрипел, пытаясь что-то выговорить… В тот день, в тот мой первый раз, когда я выступал в роли рассказчика, я внезапно осознал, насколько мощным оружием или рычагов влияния я обладал в этом мире. Я, как никто другой во всем этом мире, обладал громаднейшим кругозором и знанием основных вех дальнейшего развития человечества, что давало мне и шанс и возможность стать, если не великим государем, то уж точно величайшим из ученых.

Собственно, вот и сейчас, едва я только озвучил свою угрозу, как по десяткам людей прошла волна. Здесь было, пожалуй, все: и страх, и удивление, и обида и даже злость! Люди, за пять последних вечеров привыкшие погружаться в пучину удивительных историй и таинственных миров Р. Сабаттини, Ж. Верна, К. Доила, Д. Лондона, М. Рида, М. Твена, Р. Стивенсона, Д. Купера, В. Скота и т. д., сначала изрядно разволновались, а потом начали искать виновника.

— Княже, как же так? Мы-то чем тебя разгневали?

— Мы же всем обчеством слухали. Княже, смилуйся!

— Это что же деется браты? Господине к нам, как к деткам своим малым, а мы смуту затеяли?! Эх-ма.

Глоток по-голливудски ярких, эмоциональных и зажигательных историй настолько им пришелся по вкусу, что в какой-то момент и полусотника и купца решили выкинуть за борт.

— … Хотят обиды друг другу чинить, так пусть водичкой охлоняться! В воду их, братцы, в воду!

— Да, тумаков им дать, чтобы не повадно боле было. Разойдись, щас врежу!

— Верно, верно! Аркашка, вона искупался в студеной водице, сразу шелковым стал!

Алчущие вновь приобщиться к искусству, люди уже было схватили обоих виновников, как я вскинул руку вверх, призывая к вниманию. Уже было ясно, что и первый и второй спорщики прониклись угрозой наказания и были готовы пойти на мировую. По крайней мере, я был уверен в этом, что почти сразу же подтвердилось.

— Надумали мириться? — толпа усадила обоих обратно на бочки. — Хорошо. Поклянитесь тогда, что не будете больше обиды друг другу чинить. Что рожи-то кривим? Вот вам крест. Или не православные?

Оба тут же негодующе забурчали и полезли за своими крестами. К целованию креста при заключении договора здесь относились очень серьезно.

— Клянусь, — буркнул один, облобызав крест.

— Клянусь, — следом произнес второй.

«Ну вот и знатно». Улыбаясь я оглядел людей, стоявших вокруг меня, и буквально кожей почувствовал расползающееся в воздухе ожидание и нетерпение. «Ждут, черти! Очень ждут! Надо вдарить им чем-то таким, сильным…». Если честно, я думал недолго, какое литературное произведение выбрать в качестве истории для местных. «Граф Монте Кристо! Только про старину Дантеса! Это должна быть бомба! Взрыв мозга! Ха, когда я прочел графа первый раз, у меня и случился этот самый взрыв…».

— А поведаю я вам, брате, одну удивительную историю, что случилась почти сотню лет назад где-то на юге русских земель, в одном небольшом княжестве, соседями которого были своенравные ляхи, — начал я тихим голосом. — Нес службу при дворе князя один сын боярский по прозванию Василий. С русой головушкой, с карими ясными очами да конопушками на лице. Был он добрый малый, ни работы, ни отдыха не чуравший. И вина мог отведать, и песню поддержать. Была у него любушка одна…

Широкими мазками я рисовал им жизнь точно такого же человека, как и они. В нем не было ничего сверхъестественного. У него не было крыльев или рогов или хвоста. И пусть здесь моряк Эдмон Дантес стал сыном боярским Василием, а прекрасная Мерседес превратилась в русоволосую Аленку, суть истории осталась неизменной. Это история о всепобеждающей любви к жизни, о бескорыстной дружбе, о страшном предательстве…

Рассказывая о предательстве лучшего друга, подкинувшего Василию подметные письма, я, как и остальные, в ярости сжимал кулаки. Вместе с остальными я с трудом сдерживал слезы, когда убитая горем Аленка без сил свалилась на пороге своего дома. И также, как и они, плакал, описывая всеми брошенного и умирающего от голода отца Василия. «Боже, да они, как дети! Не понимают, что большая часть моих рассказов это выдуманные истории, в которых нет ничего правдивого и реального»

— … Так прошло шесть долгих лет, в течение которых Василия, как запертый в клетке пардус, бился о каменные стены темницы. От его былой стати уже давно ничего не осталось, — пропускаемые через себя эмоции уже давали о себе знать; я стал делать больше пауз, чуть задыхаться. — Он высох аки древний старец, руки и ноги его покрылись струпьями. От одежды остались лишь одни лохмотья. Но страшнее всего, что он окончательно отчаялся. Ему казалось, что у него вообще больше ничего не осталось. Ни любимой, ни свободы, ни даже надежды…

Наконец, я почувствовал, что устал окончательно и бесповоротно. У меня просто не было больше моральных и физических сил рассказывать дальше. И, тяжело вздохнув, я замолчал и опустился на стоявший у мачты бочонок.

В этот момент, когда я охрипший и уставшей от напряжения, облокотился на мачту, до меня вдруг донесся до боли знакомый голос:

— А что, молодший брате, дале-то было? — это был тихо появившийся на нашем судне Иван Васильевич и судя по лицу, его терзало просто жгучее любопытство. — Уж больно узнать мне хочется, удалось ли сыну боярскому, Василию, вырваться али нет? Нежто сгинул там, сердечный?! А отомстил ли он врагам своим?

Пока я отходил от такой неожиданности, Ваня продолжал, правда, уже явно обиженным голосом.

— Я тут к тебе в гости заглянул… Хм, а почто ты и нам такие истории не рассказывал? Бают, что ты уж седмицу тут народ потешаешь, — народ быстро расступился перед идущим царем и двоими его рындами. — Нежто я обидел тебя когда? Нежто обделил милостями своими, что не вспомнил ты об своем брате?

Я тут же вскочил со своего места и подошел к царю. Расположение и неприязнь Ивана Васильевича было такой ветреной особой, что относиться к ней следовало с особым почтением.

— Не со зла, Великий Государь. Прости дурака, не со зла это я, — и ведь ни капли лжи не было в моих словах; я ведь, действительно, эти дни просто развлекался, просто пытался себя занимать во время вынужденного безделья. — Лишь хотел сначала честь по чести научиться рассказывать, а потом и к тебе с наилучшими историями прийти. Ведь негоже Великому государю с плохими дарами идти.

Едва выслушав, Ваня просиял и порывисто меня обнял. Видимо, понравились мои слова.

— Не забыл, значит, не забыл, — хлопал он меня по груди. — А ты все — таки расскажи, как дальше судьба Василия приключилась..

«Вот заладил, как попка, расскажи и расскажи. Тут в горле все высохло, как в Сахаре. Спину в добавок ломит…». Однако, делать было нечего, приходилось переступать через себя. Здесь и сейчас царю не принято было отказывать. «Придется, походу, добивать местного графа Монте Кристо… Хм! А это что за тип такой? Что-то я раньше его и не видел или просто не замечал. Худенький, узкоплечий, с курчавой бородкой. Сразу видно, книжная душонка! Одет хорошо, по богатому. В добавок около царя держится». Не знаю, почему, но взгляд этого субтильного человека мне сразу не понравился. Было в нем что-то такое или оценивающее, или прицеливающее. Примерно так, смотрит человек на необычную букашку, раздумывая наступить ли на нее ногой или нет. «Надо бы потом спросить, что это за кадр. Да, не забыть бы…».

— Раз ты просишь, государь, то поведу рассказ дальше, — я развел руками и вновь сел на ту самую бочку у мачты, что приготовили для меня. — И когда потерял Василий всякую надежду и решил жизни себя лишить, услышал он звук один. Будто сорок сорок мышек серых копошились у него под лежанкой. Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш! Вскочил он с нее и увидел, как землица поднимается, а из поднее, весь в черной землице и сам ликом черен…

От нарастающего напряжение даже кто-то приглушенно вскрикнул, но его тут же угомонили его соседи, которым не терпелось услышать продолжение.

— Старик с седыми космами вылез и начал лить горючие слезы. Мол, брат он родной самого правителя, в темницу им посаженный уже двадцать с лишком годков назад. Ход целых пять годков на волю копал, а попал снова в темницу…

К сожалению, окончание истории у меня растянулось чуть не час, после которого я уже и не вспомнил об этом странном человеке.

Глава 9

Отступление 15

Поучение Великого Государя Иоанна Васильевича сыновцам как окормляти царство / под ред. Е. В. Демина. М: ОлмаМедиаГруппПросвещение, 2004. Серия «Подарочные издания» [отрывок].

«Я смиренный, отцом своим Василием, благословенным, славным, нареченный в крещении Иоаном, и матерью своею из рода Глинских, помыслил написати сею грамотку. Не посмейтесь те, кому из детей моих она не будет люба, а примете ее в сердце своем.

… Что надлежало делать слуге моему, то сам делал. Нигде не давая себе покоя. На посадников, целовальников и биричей не полагался, ибо глаз да глаз за всеми нужен. Весь распорядок сам ставил. И у ловцов охотницких, и у воев, и у конюшенных.

… Не тешите свою гордыню и алчность шутихами скоморошьими. Не играйте в богомерзкие игрища с парсунами с ликами людскими и зверными изображенными, ибо от диавола они. Выбирайте же богоугодные игрища, что воинскую доблесть и разумение растят… Играйте в лодейную сшибку, кою многие добрые мореходы хвалят. Читайте с разуменьем добрые книжицы про русских воинов, мореходов, розмыслов умелых, что с особой заботой государству российскому служити».

Отступление 16

Круг игры: Праздник и игра в жизни русского человека (начало XVI — конец XVII вв.). Москва: Издательство «Индрик», 2004 (Российская Императорская академия наук имени Н. Н. Миклухо-Маклая) [отрывок].

«… Если обратиться к источникам, то самое первое упоминание этой оригинальной и несомненно развивающей смекалку и усидчивость русской игры мы находим в одном из самых значимых литературных памятников XVI века — «Поучении Великого Государя Иоанна Васильевича сыновцам как окормляти царство». Позволю привести себя всего лишь одну цитату из указанного документа, что сразу расставит все точки на «и» в нашем споре. «Играйте в лодейную сшибку, кою многие добрые мореходы хвалят». Нет никаких сомнений, что речь здесь идет о неком аналоге морского боя — лодейной сшибке. Если же мы обратимся к другому источнику XVI века, чудом сохранившемуся списку с Ипатьевской летописи, то увидим, что и правила Лодейной сшибки чрезвычайно напоминали правила современного Морского боя. «А было то поле расчерчено, аки кирпичная площадь на части. Вверхе писаны были буковицы — Аз, Буки, Веди, Глаголь, Добро, Ети, Живете, Земля, Иже, Како. Сбоком же идучи знаки — Мечъ, Сабл, Щитъ, Орало…».

… Нельзя не упомянуть и целую серию игр, которые родились во время правления царя Ивана Васильевича и в основе которых отчетливо просматривается воинское начало. Это ножной колобъ, защитник хоругви, лапта, и многие другие игры, в которых принимали участие несколько десятков человек. Несомненно, все эти игры родились из упражнений, являющихся частью физической тренировки русских воинов. Здесь уместно будет провести аналогию с филипинским боевым искусством арнис — искусством молниеностных бросков, захватов и контратак, который долгое столетиями маскировался под национальный танец бедняков. Предположительно, тренировки русских воинов развиваясь и эволюционируя постепенно превратились в элементы увлекательных спортивных игр. Например, рассмотрим игру «ножной колобъ», которая является наиболее характерным примером превращения тренировочных упражнений в игру. В игре принимает участие две команды, каждая из которых пытается, без использования рук, затолкать в специальное место кожаный, надутый воздухом, колобъ. Игра за счет скорости соперников является крайне динамичной и скоростной, требующей особой выносливости. Последние качества особенно важно при тренировке воина, который во время похода испытывает колоссальные физически нагрузки. Не нужно забывать и про то, что ножной колобъ воспитывает чувство коллективизма, товарищества. Члены команды сплачиваются настолько, что нередко понимают друг друга буквально без слов».

_______________________________________________________________

Поднявшаяся легкая пурга лихо закручивала в воздухе снег и с волчьим завыванием бросала его в лицо скачущим по дороге всадникам. Сначала по припорошенной снегом дороге с гиканьем их пронеслись несколько десятков, нагайками с усилием настегивающих своих скакунов. Чуть позже по этой же самой дороге уже потянулся едва ли не тысячный отряд, вслед за которым неспешно двигался и царский обоз.

Я и мои люди, державшиеся рядом с четырьмя моими повозками, шли в самой середине этой огромной людской реки, полной ложкой хлебая последствия путешествия рядом большими массами людьми — несмотря на легкий морозец, разбитая в грязь дорога; обгаженные сотнями и сотнями ратников пространства вокруг бивака; собранный весь мало-мальски пригодный хворост и вырубленные на сотни метров деревца; выловленная и съеденная дикая и домашняя птица. Была бы моя воля, я бы уже давно пересел на жеребца и махнул вперед, в столицу Московского царства! Однако, царя Иван Васильевич, которому за время путешествия настолько опостылела скука, что он меня со своими необычными рассказами, вообще старался от себя никуда не отпускать.

— Как глаголишь кликали того вырдалака? — закутанный по саму макушку в теплую шубу, царь задумчиво почесывал свою бородку; классика ужасов от Брема Стокера сильно зацепила не только его, но и многочисленных стрельцом и детей боярских, которые за местечко рядом с царской повозкой и царским рассказчиком то и дело устраивали настоящие бои. — Граф Драйкулов? Словно болгарин какой… Знавал я одного Драйкулова. Тоже осман люто ненавидел. На кол сажал… Можа про него это все писано? Женка, кто у него была?

Чувствовалось, раззадоренный рассказом царь решил все-таки найти этого самого графа в одном из соседних с Москвой государей. «Черт! Дракулы мне еще в современниках не хватало! И Стокер что ли ничего не придумал? Ведь с Лермонтовым и его купцом Калашниковым нашелся прототип. Может тут поскрести кого-нибудь по морде и вылезет вампир-душегуб!».

Вдруг до меня стали доноситься отдаленные звуки колоколов. Играл не один и не два. Слушался настоящий перезвон колоколов, в котором смешались и серебристые звуки бронзовых малышей и басовитые гулкие голоса многопудовых гигантов. Москва встречала своего царя!

— Добрались, Государь, — обрадовался я возможности перевести разговор; эти бесконечные рассказы последних дней мне сильно утомляли, не давая толком выспаться. — Кажется, и дома уже видны…, — я привстал на скрипящей повозке, вглядываясь в выступающие из кружащегося снега темные коробки домов.

— Какой там! — Иван Васильевич рассмеявшись, махнул рукой. — Это еще не Москва. Голытьба да бродяги какие здесь селятся. Христарадничают… А до нее, родимой, еще верст семь-восемь отмахать придется.

Я вновь опустился в повозку. «Как и у нас, б…ь! Все как у нас! Ничего и никто не меняется… Там, значит, люди, а здесь…». Мимо нас проплывали вросшие в землю, покосившие избенки; едва возвышавшиеся над землей землянки. Одни были крыты кое-как наваленными мохнатыми еловыми лапами, другие темным подгнившим сеном. Это, действительно, была не Москва!

— А ляхам каким не сродственник он был? Слышал я от заморских послов про одного ляха, что тоже магометян страсть как мучить любил, — в задумчивости бормотал Иван Васильевич, не оставляя попытки разобраться с личностью графа Дракулы. — Надо бы у митрополита поспрошать. Он книжная душонка, знамо помнит…

Отмахав еще верст пять, царский обоз, наконец, подступился к предместьям огромного города и окунулся в оглушающий перезвон колоколов. Из сараюшек, избенок, изб выбирался народ, приветствовать возвращающее с победой войско. Охали и ахали молодухи и бабы, с любопытством разглядывая гарцующих всадников и улыбаясь молодцеватым ратникам с массивными мушкетами на плечах. Подслеповатыми глазами щурились на дорогу старики и старухи, что с клюками стояли у своих домишек. Толпы оборванных ребятишек, одетых кто во что горазд, стайками носились вдоль дороги, то и дело норовя что-то стащить.

— Ужо в стрелецкую слободку въедем, там и полюбуешься на жилье — былью моих молодцов, — через поднявшийся шум, гам донесся до меня голос царя. — Вот вооружим стрельцов твоими хитроумными пищалями и нам тогда сам черт не страшен. Сделаешь, княже, мне такие пищали? Сотенок десять для начала или лучше двадцать?

«Ого-го! У Вани-то губа не дура. Две тысячи мушкетов с кремневым ударным механизмом хочет получить. Интересно, а пулемет он сразу не желает… Я с это-то переделанного десятка едва не поседел, а тут две тысячи».

— Княже, — царь подсел ко мне ближе. — А не осталось у тебя того османского зелья, коим ты меня угощал. В сон клонит, а оно у тебя забористое. Выкушал, и сна ни в одном глазу.

Да, мне все же удалось сварить себе настоящий турецкий кофе! В условиях тяжелого путешествия и просто неподъемных цен на самый обыкновенный черный чай, горячее кофе оказалось для меня самым настоящим спасением. Я варил его едва не на каждом привале, сдабривая приготовленный напиток кое-какими специями, капелькой меда, и потом еще верст двадцать — тридцать, до следующего привала, блаженствовал. Не обошлось, правда, и без досадных эксцессов. На одном из привалов, когда я чуть отвлекся, какой — то проходящий мимо монашек полюбопытствовал, что у меня варится с таким необычным ароматом в котелке. Едва же он увидел это черную шипящую с желтоватой пенкой кофейную жижу, то вдруг начал визжать, как недорезанный подсвинок. Шпынь с огромным шнобелем, гееной огненной мне огненной грозил, всякими карами небесными. Боже, с каким удивлением я смотрел на этого визжащего и прыгающего вокруг моей чашки с кофе и брызжущего слюной! На его ор с обвинениями меня чуть ли не в колдовстве, сбежалось пол лагеря в доспехах с копьями и мечами. К счастью, все разрешилось благополучно, но с тех пор за мною, князем Ядыгаром, прочно закрепился образ непростого, якшающегося с едва ли не с чертями, человека. А мне-то что? И так уже странностей вокруг меня накопилось. Как говориться, одной меньше, одной больше… Мне же осталось только до иконы добраться, а там хоть потоп.

— Знатное зелье, — царь смачно приложился к небольшому кувшинчику, плотно укутанному тряпьем и шкурами. — Аж душу всю вынимает… Вот гляжу, я на тебя, княже, — Иван Васильевич прищурился так, словно пытался прицелиться в меня из какого — то оружия. — Какой-то ты неугомонный. Все вокруг тебя крутиться, шевелиться. Все какие-то замудренные вещицы делаешь. И сам ты суетный весь из себя. Нет в тебе боярской степенности. Вона, погляди, мои-то как важно шествуют. Как гусаки! Гузно оттопырят и идут.

«Порозовел. Сейчас тебя кофеинчик-то взбодрит. Правильно, не все меды пить, да вино глушить. С этой бормотухи только башка трещит. Хорошее же кофе сразу на ноги поставит».

Иван Васильевич снова потянулся за кувшином, из которого с видимым удовольствием тут же отхлебнул. Вчерашние гуляния видимо все еще давали о себе знать.

— Зело хорошее зелье. Прикажу кухаркам во дворце кажный божий день делать, — он распахнул ворот своей шубы и с чувством, глубоко и сладко вздохнул. — Может, княже, ты и правда, колдун и ворожить можешь, как молва о тебе идет… Мол утопленника к жизни вернул, а потом его приворожил. Теперь за тобой словно собачонка бегает. И османское зелье можешь варить так, что мертвого поднимет. И вон медика мово испужал какими-то злобными тварями. Словом-то каким-то чудным назвал, мыкрытобами. Тьфу, мерзкое какое слово!

Услышав это «мыкртытобы», я едва не переломился от хохота. Сдержаться удалось с огромным трудом, лишь с силой закрыв себе рот рукавицей. «Б…ь…, эта клистерная трубка царю нажаловался! Гоблин! Микробов испугался! А я тоже хорошо… Этому неучу еще что-то пытался рассказать. Мол, черт нерусский, руки чаще мой, особенно перед осмотром пациента. Инструменты свои кипяти или в крепко вине мой… А этому дурню все без толку! Все мне своим университетским диплом тычет. Мол доктор он! Ха-ха-ха! Микробов испугался! Ха-ха-ха-ха!».

— Вона дружка мой, Адашев тоже глаголит, что не след мне тебя приближать, продолжал царь. — Мол измену ты замышляешь, — признаться, спина у меня несмотря на мороз, мгновенно вспотела; думаю, многие, даже едва знакомые с российской историей, знают, чем заканчивало те, кого Иван Грозный подозревал в измене. — И хочешь моих верных слуг извести и самого меня в могилу свести… Ха, напужался, княже? Ты знай, княже, я за своим верным слугам последнюю рубаху не пожалею. Сниму и отдам. За измену же и предательство смертью лютую казнить буду…, — вот на такой ноте царь и откинулся на спинку возка.

Через некоторое время он потянулся до хруста в суставах и спине.

— Хорошо… Лепота, — кофе окончательно было допито, а кувшин, от избытка чувств, полетел куда — то в сторону. — Жить хорошо.

Царь блаженствовал. «Б…ь, хорошо ему! Сказал такое и нормально, а тут хоть штаны меняй! Да-а, нравы здесь простые… А Адашев, падла, похоже с Курбским что-то мутит. Я ведь последнее время их часто вместе вижу. И ведь подобралась парочка… Один лихой рубаха, простой как копейка, а второй головастый хитрован, который на три шага вперед видит. Подожди-ка! А ведь и правда хорошая парочка получается. Как я слышал и появились они у царя почти в одно и тоже время. Сейчас оба пользуются особым Ваниным расположением. Они явно не горят желанием пускать в свой курятник еще кого-то!».

Тем временем впереди показалась громадина Московского кремля, внушительный вид крепостных стен и башен которого мигом вышиб из моей головы все посторонние мысли.

— Чего же он такой громадный? У нас-то поменьше будет, — задирая голову, я с удивлением рассматривал рукотворные белые скалы. — И белый? Красный же уже должен быть?!

Я, конечно, не имел ученых степеней по истории, но уж по поводу цвета кремлевских стен-то всегда был уверен. Первый Кремль был белокаменным и строительство его начато было еще при Дмитрии Донском, а второй, сегодняшний, — красный! Здесь же своими собственными глазами видел белые стены и башни.

«Мрамор, что ли?». Как раз под одной из кремлевских башен мы сейчас и проезжали; огромное белое сооружение, нависавшее над нами тысячами своих тонн, внушало уважение и подавляло своей массивностью. «Подожди-ка». Я высунулся с возка и оказался едва ли не на вытянутой руки от стены. «Кирпич! Черт, он же покрашен чем-то. Известь, что-ли?».

Собственно за стеной я впервые и увидел настоящую средневековую Москвы, без ее модернистских прикрас и столетних наростов. «Да — уж, тесновато, мягко говоря». И увиденное, если честно меня, привыкшего к широте проспектов и высоте зданий, совсем не впечатлило. Наш возок проносился по кривым, извилистым припорошенным снегом улочкам, на которых с трудом разъезжались две повозки. Вокруг хаотично, словно грибы после дождя, «росли» то терема с узорчатыми наличниками на окнах и сказочными деревянными узорами на балкончиках, то глухие деревянные стены огромных амбаров и сараев. Единственное, пожалуй, что среди этого, действительно, радовало глаза — это многочисленные золотые макушки церквей и монастырей. Создавалось впечатление, что Москва, как собственно и вся страна, еще только — только начинает вырастать из тесных штанишек княжества и принимать свой новый статус…

— Эй, Митюшка! — заорал вдруг Иван Васильевич, привлекая внимание одного из многочисленных сачащих рядом всадников и одновременно отвлекая меня от дум о Москве. — Подь сюды! — низкорослый служка в длинном кафтане тут же спрыгнул с лошади и побежал рядом царским возком. — Князя Ядыгара в малые палаты определи. И на постой поставь вместе со своим двором. И чтобы обиды ни ему ни его людям не чинить! — бегущий слуг успевал и кивать и держать чернильницу с пером, что говорило о его немалой ловкости. — А столоваться у меня будет. Все, иди.

Тут он повернулся ко мне.

— Будешь мне сказки свои мудреные сказывать, да зелье свое варить, — усмехнулся царь. — А через семь ден и крестим тебя. Сам митрополита попрошу. И лик святой Богородицы свидишь.

… Следующие мои дни в Москве, после обустройства в малых царских палатах, проходили довольно однообразно. Опасаясь «дать маху» в этом кобле скорпионов из враждующих друг с другом бояр, их холопов и слуг, я вообще старался по-меньше выходить на улицу. Зато почти всех, кто приехал со мной, я в первый же день вытурил на улицу, снабдив деньгами и наказом — «вынюхивать», выспрашивать и покупать любые сведения о местной верхушке. Слухи, пьяные россказни, вопли бесноватых у церкви, намеки нищих на паперти, все это годилось, как нельзя лучше. Мне, как воздух, нужна была информация о всей «внутренней кухне», чтобы знать кого можно опасаться, а с кем и считаться особо не надо.

Первые результаты этого появились лишь к исходу второго дня, когда начали подтягиваться мои первые невольные «разведчики». Один пришел чуть навеселе, второй злой и с подбитым глазом, третьего принесли. Главное же было в другом — я получил, пусть и достаточно условный, но расклад сил в Кремле. Москву, действительно, хотя и внешне это было не сильно заметно, разрывали на части несколько крупных боярских кланов, представители которых при случае могли даже и претендовать на сам царский трон. В итоге, получилась у меня такая картина…

Одной из самых влиятельных боярских династий оставались Шуйские, ведущих свое происхождение от сына Александра Ярославича Невского Андрея. Шуйские дали стране большое число талантливых военачальников (например, Михаил Васильевич Скопин-Шуйский), грамотных управленцев-организаторов (Василий Васильевич Шуйский) и хороших дипломатов (Иван Васильевич Шуйский). Обширные земельные владения рода, многолюдство зависимых от него людей, значительные доходы от многочисленных торговых городков и солеварен, по праву позволяли Шуйским свысока смотреть на представителей остальных родов. Правда, был за родом, а точнее за некоторыми его членами, был один грех — участие в боярском правительстве при малолетнем Иване Васильевиче и пренебрежительное отношение к царю-ребенку. За последнее трое из рода Шуйских и поплатились своими жизнями, растерзанные псами по приказу 13-летнего царя.

С Шуйскими соперничали Бельские, известный княжеский и боярский род, ведущих свое происхождение от великого князя литовского Ольгерда. Династия Бельских в пору своего расцвета довольно успешно соперничала с Шуйскими за власть в стране, что нередко выливалось в жестокие расправы над проигравшими оппонентами. Род известен также и тем, что «подарил» стране одну из знаковых фигур второй половины XVII века, Малюту Скуратова. Правда, сейчас их влияние уже было не таким, как еще двадцать-тридцать лет назад.

Вокруг этих двух соперничающих за влияние на царя родов крутилось и несколько десятков других — Шереметьевы, Воротынские, Трубецкие и другие, кто не мог похвастаться таким же богатством и знатностью. Поэтому они предпринимали просто титанические усилия, чтобы стать чуть ближе к трону.

Особняком у царского трона стояли Захарьины-Юрьевы. Это был в сущности не знатный, можно сказать, захудалый дворянский род, единственным богатством которого стала Анастасия Романовна, жена царя Ивана Васильевича. В это время, как сумели разузнать мои добровольные шпионы, возле трона вилась целая прорва родственников царицы, выпрашивавших для себя и земли, и казну, и должности.

— Ха-ха-ха, поздравляю вас, господин Ядыгар, вы попали в террариум! А учитывая благосклонность царя к моей персоне, на меня скоро обратят внимание и все они, — будущее мне рисовалось очень даже нерадостным. — Проклятье! Доживу ли я эти пять оставшихся дней?! Может и доживу, если как сыч продолжу сидеть в комнате и языком трепать лишнего не буду.

Проблема была в том, что Иван Васильевич вновь начал настойчиво интересоваться подробностями странной смерти своей матери. И мне чувствовалось, что на этот раз мне придется ему рассказать все, что я знаю. Знал же я очень даже не мало: и о неприглядной роли Бельских, и отравителях Шуйских. «Б…ь, едва я только голос про них подам, то «пиши пропало»… Не дай Бог, еще и Ваня где-нибудь что сболтнет. Меня же прямо в этих палатах спалят, как окорочек… Надо тянуть время. Пытаться заболтать Ване зубы новыми и новыми история и сказками. Глядишь и смогу протянуть до крещения. А там сделать шаг и я дома… Надеюсь…».

Собственно, этой тактики следующие дни я и старался придерживаться. Днем лишний раз не отсвечивал. Ни с кем старался не разговаривать. Если же, кто из окружения Ивана Васильевича цеплялся ко мне с вопросами, то старался отделываться от него лишь общими ответами и замудренными разсуждениями. Для царя же и его приближенных лиц каждый вечер я устраивал из своих рассказов едва ли не представление с пантомимами, разговорами на разные голоса. В один из вечеров, рассказывая о Маугли, я так вжился в роль неуклюжего медведя, Балу, что присутствовавшего здесь митрополита Макария едва кондратий не хватил. Не знаю, чего он так сильно взъярился, но получил я по хребтине его посохом довольно сильно. Царю же понравилось…

Последнюю ночь перед крещением я долго не мог уснуть. Волновался. Мысли о завтрашнем моем крещении все ни как не выходило у меня из головы. Назойливые мысли о прошлом, настоящем и будущем роились вокруг меня, снова и снова не давая погрузиться мне в сон. Едва же усталость срубила меня и я без сил упал на постель, как по коридору кто-то протопал и сразу же в мою дверь с силой застучали.

— Господин, господин, — из — за закрытой на засов тяжелой двери из массивных рубленных дубовых досок раздался знакомый голос моего телохранителя. — Откройте! — к моему удивлению, в голосе этого вечно невозмутимого как скала человека слышалась неподдельная тревога. — Беда, господин!

Чертыхаясь, я слетел с постели и, сшибая с пути массивный медный горшок, подбежал к двери. Еще мгновение ушло на то, чтобы сдвинуть в сторону здоровенную щеколду. Дверь тут же распахнулась, пропуская вперед Ису с таким выражением на лице, которого, признаюсь, я не видел даже в дни осады Казани.

— Что?

— Урусутский царь умирает, — сразу же выпалил татарин. — С самого утра занеможил…

От этой новости у меня едва челюсть не отвисла. «Урусутский? Ваня? Какая к черту смерть? Ему же еще лет двадцать куковать, кажется». Я не особо разбирался во всех перипетиях царствования Ивана Грозного и поэтому не знал о том, что в моей истории примерно в это время с царем приключиться странная болезнь. Этот малоизученный и очень подозрительный эпизод его царствования, мне был совершенно не известен, что собственно и стало причиной такой моей реакции. «Это я что-ли все поменял? Черт, черт, черт! Что же теперь будет?».

В растерянности я заметался по светлице, то начиная одеваться, то пытаясь что-то найти в бумагах у себя на столе. Такой же бардак царил в этот момент и в моих мыслях.

— Бояре съезжаются, — многозначительно пробормотал Иса, застыв возле окна, через которое он внимательно что-то или кого-то рассматривал. — С холопами. Что-то много их тут…, — он повернулся ко мне и после некоторого молчания добавил. — Слишком много холопов с оружием. Как бы чего не было, господин.

Я поймал угрюмый взгляд Исы, который явно намекал на возможный боярский переворот. Ему, долгое время прожившему и при дворе Крымского хана и при дворе Астраханского хана, были хорошо известны и кровавые стычки наследников за престол, и междоусобные войны между их сторонниками. «Воронье слетается и, значит, скоро грянет гром… А как же я? Мне надо в собор к иконе. Бежать туда прямо сейчас? А если это не та картина, тогда что? Черт, Ваню же просто убрать решили. Кто-то скорее всего пронюхал про то, что я ему рассказал про убийц его матери. Собственно, решив не ждать, когда придет Ваня и пооткручивает им бошки, они решили радикально решить эту проблему…».

Застыв на одном месте, я все перебирал вариант своих дальнейших действий. К сожалению, ничего радостного в своем будущем я не видел. Я, здесь в Москве, ноль без палочки. По существу, сейчас за мной ничего нет и никто за мной не стоит. Меня можно просто проигнорировать, а можно и на меня повесить что-нибудь, например, убийство царя. «Мать вашу, пучисты чертову! Эх, Ваня, Ваня, не мог подождать, пока я доберусь до иконы… Стоп! Какого черта я сижу здесь? Он же выкарабкаться может!».

От этой мысли, я подскочил с посетил и рванул к двери. В одно мгновение взобрался по крутой лестнице коридора, в конце которого едва не свалил с ног какого — то коренастого человека в рясе, шедшего рядышком с моим старым знакомым князем Курбским.

Человек в рясе оказался духовником Ивана Васильевича протопопом Сильвестром, по слухам пользовавшийся громадным влиянием на молодого царя и отличавшимся редким миролюбием и спокойствием. Последнего, правда, я в его взгляде, быстро брошенным на меня, и близко не увидел.

— Ты куда прешь, с….? — прошипел Курбский, разглядев меня и тут же споткнувшись на ругательстве. — Тебе здесь не место.

— Только я определю, где мое место, — бросил я, протискиваясь мимо них; вступать в перепалку сейчас было не время и место.

И не обращая внимания на бурчание позади, я переступил порог большой комнаты или зала, заполненного людьми. От обилия роскошных соболиных шкур, переливающихся серебром, на шубах, золотых перстней и массивных крестов у меня едва не отнялся язык. «Да тут явно одни паханы собрались, тереть будут…». От волнения меня почему-то пробило на тюремную феню. «Черт, царь еще живой, а они уже власть делят…».

Собравшиеся, бояре, священники, воеводы, действительно, отнюдь не выглядели убитыми горем, а, скорее наоборот, напоминали столпившихся над телом жертвы хищными гиенами. Громко галдящие и спорящие между собой несколько десятков людей разделились на небольшие группы и с неприязнью поглядывали друг на друга.

«Смотри-ка, кого только среди эти падальщиков нет… Опа — на, и двоюродный брат Вани здесь!». Одна из боярских групп как раз и стояла окружив удельного князя Владиммира Андреевича Старицкого, молодого мужчину в полу накинутой на плечи шубе с длинными рукавами. Горделиво поджавший губы, важно кивающий своим сторонникам, князь выглядел очень уверенным в себе. «Черт бородатый, поди уже шапку Мономаха примеряет. Интересно, с наследником Вани что делать собрался? Кстати, вон и царевича Дмитрия уже принесли…». На моих глаза в стене открылась небольшая дверца и оттуда вышло несколько закутанных в кучу платков женщин неопределенного возраста, одна из которых на руках несла годовалого младенца. «О! Зашевелились-то как, зашевелились! Скорпионье гнездо!».

— Брате, исполнем последнюю волю государя нашего и присягнем наследнику, царевичу Дмитрию, — едва младенец оказался возле лежавшего царя, начал громогласно вопить какой-то мордастый полный боярин; судя по призыву он явно был из Захарьиных-Юрьевых, родственников супруги царя, подарившей ему царевича Дмитрия. — Пусть станет он нашим государем на славу и…

Я чуть дернулся, желая подойти ближе, как тут такое началось… Противники Захарьиных-Юрьевых, столпившихся вокруг младенца, тут же недовольно загалдели.

— Не желаем, чтобы Захарьины нами правили! — раздался чей — то визгливый голос.

— Не место безродным на троне! — поддержали его еще один. — Князя Старицкого на престол! — закричал он во весь голос. — Он муж достойный! Старицкого на трон хотим!

«Черти, Ваню-то уже похоронили… Да им же всем выгодно, чтобы Ваня кони двинул. Захарьины-Юрьевы, родственники царя по супруге, точно будут в шоколаде. Они сразу же станут всем руководить при царе-младенце. Старицкий и его сторонники тоже не против, если Иван Васильевич умрет, ведь князь имеет все права на престол. Б…ь…, похоже я один заинтересован в том, чтобы царь жил». И эта пришедшая мне только что в голову мысль так меня потрясла, что я вздрогнул.

С чувством нереальности происходящего я наблюдал за разворачивающимся безумным действом. Две вопящие группы, обступившие постель с лежавшим царем и кормилицу с младенцем, медленно наступали друг на друга. Они таращили выпученные от злости глаза, потрясали кулаками. Пот в жарко натопленной комнате ручьями стекал по их волосам и лицам, придавая боярам вид только что вышедших из парной. Они уже были готовы броситься друг на друга.

— Б…ь, с ума посходили, — я медленно шел в направлении царской постели. — Точно, психи.

В этот момент, обходя пыхтящих от злобы и ненависти бояр и воевод, я вдруг увидел то, от чего у меня едва окончательно «не снесло крышу». Из-за внушительных выпячивающихся боярских животов, выплыла высокая сухая фигура с лошадиным лицом. Ханс Мольтке, царский медик, настоящий шарлотан и недоучка, маскировавший свое невежество кучей латинских слов и парой — тройкой усвоенных им знахарских приемов.

Как у матерого быка трехлетка при виде одетой в красное фигурой, у меня едва дым из носа и ушей не пошел! «Ах ты, трубка клистерная! Ты же Ваню окончательно залечешь, а меня потом тут затопчут!».

С силой выдохнув и, сделав «лицо кирпичом», я ринулся вперед.

— … Nain, nicht надежда! — донесся до меня его ломанный голос. — Феликий Хосударь ослаб. Это давняя болезнь… Хидраргурум… Очень сильное, sehr gut… Еще римляне использовали это лекарство… Здесь я умываю руки.

Еще пара шагов и вот я уже стоял возле постели царя, когда на меня дохнуло тяжелым амбре от рвоты и экскрементов. Он прерывисто дышал и был бледным, как смерть. От такого вида у меня «опустились руки». «Все, отбегался Ваня! И я похоже с ними. О поддержке можно забыть. Никому я здесь и даром не нужен… Траванули, беднягу». Я обреченно оглядел умирающего, потом перевел взгляд на царского врача, который презрительно выпятил губу. «Черт немецкий! Руки он умывает! Залечил! Пичкал Ваню каким-то дерьмом. Хидраргурум, черт бы его побрал… Хидраргурум… Хидраргурум…». Я опять перевел взгляд на лежавшего Ивана Васильевича, а в моей голове почему — то крутилось это странное, очень странное слово. «Хидраргурум… Хидраргурум… Лекарство… Лекарство чертово… Хидраргурум. Стоп, стоп! Хидраргурум! Это же… не хидраргурум, а гидраргиум! Б…ь…, гидраргиум! Руть! Ртуть! Этот урод ртутью царя пичкал! Ха-ха-ха-ха! Сильное лекарство на основе ртути!». В это мгновение в моем мозгу тут же возникло такое безумное количество ассоциаций, что я пошатнулся и едва не упал. Мне вспомнились десятки исторических баек, фактов и случаев, связанных с ртутью и моей работой в московских антикварных салонах: и пропитанные ртутными ядами страницы средневековых книг, свечей, перчаток; и популярные столетия назад лекарства на основе ртути; и румяна и белила русских женщин с ртутью; и высокое содержание ртути и свинца в остатках наших предков; и т. д.

— Вы что же сделали, черти рогатые? — говорить начал я шепотом, неосознанно все сильнее и сильнее повышая голос. — Вы же его отравили!

Я наклонился к лежавшему Ивану Васильевичу, смотря на него уже «другими глазами». Давно-давно, в будущем, моей сестре поставили диагноз отравление парами ртути и с того времени мне все ее симптомы буквально «запали в душу».

Не обращая ни какого внимания на опустившуюся в помещении тишину и удивленно — недоуменные лица бояр и воевод, я искал в лице царя именно эти симптомы.

— Рвота и диарея… Блевал и обделался, точно. Температура… Да, лоб горяченный, — я потрогал царский лоб. — Похоже и правда ртутью его то ли накормили, то ли напоили. Если бы я здесь питался, и меня бы накормили, — я поднял голову и подозрительным взглядом обвел присутствующих. — Что смотрим? Государя отравили! Царя отравили! — взглядом я вцепился в царского медика, который тут же побледнел. — Отравили… Ты!

Я схватил за шкирку какого — то паренька, что стоял рядом с постелью царя с небольшой иконой в богатом окладе.

— Бегом к кухарке! Тащи кувшин с теплой водой и десяток куриных яиц! — серого от страха и непонимания пацана трясло так, что у него зубы выбивали словно испанские кастаньеты. — Глухой?! — я вырвал у него икону. — Бегом! Кувшин с водой и яйца! — пацан медленно повернулся и тут же получил от меня сильного пинка. — Промывание надо делать, промывание… Потерпи Ваня, потерпи немного.

Уже потом, когда все прошло, я с удивлением, снова и снова, себя спрашивал. Как же так получилось? Как меня пропустили к царской постели? Почему меня не остановили многочисленные родственники царя, приближенные, телохранители, в конце концов? И единственный ответ, который мне приходил в голову, был следующим — в тот момент, все без исключения, царя уже списали со счетов! Они все уже делили власть, вырывая друг у друга шапку Мономаха!

— Господине, — взмыленный с широко раскрытыми глазами пацан уже стоял возле меня и в дрожащих руках держал глиняный кувшин и лукошко с яйцами. — Вот…

Следующие часы превратились для меня в какую — то дьявольскую гонку, призов в которой была жизнь царя и одновременно мой билет домой. Чувствуя, как катастрофически убегает время, я спешил… В стороны летела скорлупа, яичные ошметки, брызги воды.

— Приподними его. Государь, государь, слышишь меня? — вместе с пареньком — служкой, мы приподняли царя. — Государь, это я, Ядыгар! Выпей это! Отрава в тебе, а это поможет выплюнуть всю гадость из себя. Слышишь меня? Пей, пей! Все надо выпить, Государь, все до капли! Вот-вот, молодец. Еще немного…

Выпившего приготовленную смесь царя ощутимо качнуло. «Давай, Ваня, давай. Дай жару, выплюнь все это дерьмо! Потерпи, потерпи. Желудок обязательно надо прочистить».

И он дал! Его вдруг скрючило и он перегнулся через постель, выблевывая из себя дурно-пахнущую бурую жижу. Казалось, этот фонтан никогда не закончиться.

— Давай, Государь, давай! — заорал я, вскакивая с места. — Пошла, родимая!

«Еще немного. Пошла, пошла… Значит, еще не поздно». Я вовремя подхватил царя, когда, он обессилев, едва не перевалился через постель и не свалился на пол.

— Теперь воды ему надо, — я осторожно повернул его на бок. — Вот и хорошо, — я успокаивающе подмигнул открывшему глазу царю. — Теперь все будет хорошо, Государь. Гадость почти вся вышла. Сейчас пить надо и по больше… Слышишь? Пей по больше, — тот кивнул головой. — А я, пожалуй, пойду, Государь. Помощников у тебя и без меня много.

Однако, царь клещом вцепился в рукав моего кафтана.

— Кня… же…, — красные слезящиеся глаза Ивана Васильевича с надеждой смотрели на меня. — Останься… при мне.

Я присел рядом с постели и растерянно огляделся. «Амбец! Как волки голодные смотрят. Походу, теперь это я цель номер один. Б…ь…, доигрался! Теперь точно не иконы не доберусь… без гранат и хорошей многозарядки».

Глава 10

Отступление 17

Новгородская летопись [отрывок].

«…В среду 3 недели поста, ноября 11, грехов ради наших посетил Бог немощью Великого Государя. Слег он в почивальне аки лыбедь, ни пищу ни воду не имати. В горячке метавшись, разумом повредившись, не узнавати ни ближников своих ни слуг. Зелено лицом быти, кричаша страшны голосом, животом мается.

… В печали великой призваша Великий Государь бояр и воевод для крестного целования свому сыновцу, царевичу Димитрию. Ближники же его упротивились воли Великого Государя. Молвиша они, шта князя Старицка звать на престол надо. Младенец Димитрий молод исчо и слаб государем быти, Старицкий же и ростом статен и разумом силен. Токмо он в силе распри средь ближников государя прекратити».

Отступление 18.

Малин С. П. О подлинных причинах загадочной болезни государя Ивана Васильевича, прозванного Великим // Вестник Санкт — Петербургского Императорского воспитательного дома. Санкт — Петербург. 1932. № 5. [отрывок].

«… Нельзя не согласиться с …, что загадочная болезнь царя очень напоминает случившее с его матерью, Еленой Глинской. Представь, себе мой читатель, насколько подозрительно это выглядело бы сейчас. Молодой человек, в полном расцвете сил вдруг заболевает чем-то непонятным, отчего, все доктора разводят руками. При этом вокруг него полно родственников, которые очень жаждут получить его имущество. Впору было бы вызывать городового и участкового пристава, чтобы расследовать это злодения…

Сейчас, когда в нашем распоряжении находятся все достижения современной медицинской науки, мы можем уже оперировать не только догадками, но и строго выверенными фактами… Первое, на что обратили внимание медики из Госпиталя № 1 имени ее императорского величества Государыни императрицы Марии Федоровны были характерные симптомы. Согласно летописцу, у его величества была горячка, сопровождавшаяся довольно высокой температурой и временным помутнением рассудка. Он перестал принимать пищу и питье, с трудом узнавал своих близких…

Таким образом, консилиум вынес согласованное решение, что царь Иван Васильевич был отравлен ртутью. По происшествию стольких лет мы не можем достоверно ответить на вопрос, каким образом ртуть попала в организм царя. Вариантов здесь было предостаточно: через пищу и питье, с помощью различного мазей и притираний. В случае же с его матерью, Еленой Глинской, останки которой в настоящее время уже достаточно изучены Российским историческим обществом, можно с высокой степенью достоверности говорить, что молодая царица получила столько высокую долю ртути с пищей. Об говорит структура ее костей, буквально пропитанная этим ядовитым металлом»; а также характерное почернение костей в районах от 12 до 12 позвонков».

_____________________________________________________________

И вот так я стал нянькой и сиделкой в одном флаконе при царе Иване Васильевиче. Как бы это было не смешно, но государь с этого дня не отпускал меня ни на шаг от себя. С самого утра я уже должен был желать ему «здравого утречка». После уже садился с ним за один стол, чтобы откушать царским яств и выпить вина. Едва исчезала вереница слуг с кубками, чащами, подносами, как мне приходилось с постным лицом выслушивать заунывное пение царского дьячка. Под полтора-два часа, как повезет, Иван Васильевич бил поклоны отеческим иконам и истово крестился.

Ближе к полудню, когда царю хотелось развлечений, начиналась и собственно моя служба. Я начинал рассказывать очередной фильм, сериал, роман или приключенческий рассказ, который быстро увлекающий Ваня то и дело прерывал своими восторженными комментариями и воспоминаниями. Когда же я выдыхался и с трудом выдавливал из себя очередное слово, царя начинал мне жаловаться на свою жизнь, ближнее окружение, разные проблемы.

— Казна, княже, дырявая, як решето. Где перст сунуть можа, а где и глава вся целиком пройдет, — сокрушенно мотнул головой царя, чуть приподнимаясь с постели. — А гроши на все потребны. Стрельцам только вечор жалование отдали. На пороховые же не хватило. И на Пушечный приказ нужно, и на лекарни, про которые ты рассказывал. Где на все это взять?

Иван Васильевич с кряхтением сел на постель, и, почесывая всклоченную жиденькую бородку, задумчиво уставился в небольшое окошко. Чувствовало, мысли эти ему уже давно не давали спать, заставляя вновь и вновь пережевывать одно и тоже.

— А эти, ироды, тащут еще. Все, княже, тащут. Одни крохоборы и лихоимцы. От серебра уже нос ворочат, — с надрывом в голосе продолжил он. — С меня скоро последнюю рубаху и порты сымут… Глядишь на такого, вроде людина благий, в деле разумеет об обчем благе печется. Воеводой же, али дьяком каким станет, так словно пес с цепи срыватся. Людишек гнобит, гроши с них имает, а все царской волей прикрыватся!

Замолчав, царь снова лег и едва не с головой накрылся толстым стеганным одеялом. «Неслабо тебя, Ваня, торкает. На коррупцию и самоуправство чиновников замахнулся. Видать, думал, что такую проблему с кондачка решить можно… Нет уж, друг любезный, тысячелетиями люди борются, а побороть никак не могут. Придумывали и придумывают множество всяких способов: от доносчиков и камер и до онлайн, мать их, услуг. У тебя же, к сожалению, таких инструментов немного. Уговаривать и взывать к совести сейчас бесполезно, до видеокамер еще далековато, а вот кнутом погрозить…». Помусолил-помусолил я все этого в мыслях, и так мне жалко Ваню стало, аж и самому стало обидно. «Ведь у него, правда, душа за дело болит. Верит в то, что говорит… А, эти черти, присосались к нему, как пиявки и сосут и сосут. Все мало и мало им». Много чего мне вспомнилось в этот момент. И шатающие от голода детишки в драном тряпье, бредущие вдоль царской дороги; и молча скулящая девица, протягивающая в мою сторону сверток с бледным как смерть младенцем; и хрипящее тело какого-то ремесленника на площади, по телу которого снова и снова били плетью. Память, словно специально, услужливо подбрасывала мне все новые и новые воспоминания, подогревая и без того тяжелое настроение.

— Так милостев ты слишком, Государь, к своим нерадивым слугам, — наконец, я не выдержал повисшего в воздухе молчания и своих разбушевавшихся мыслей. — Все норовишь простить их, вразумить. Жалеешь…, — тело под одеялом несколько раз дернулось, словно царь перевернулся на бок. — Только одно ты забываешь, самое главное правило, которого всегда придерживались еще многие римские цезари, — одеяло немного приспустилось вниз и наружу показалось часть царской головы. — Ты Государь, ты поставлен над народом и живешь государственными заботами. И в ответе за них за всех ты перед Богом.

Не знаю, что на меня нашло в эти минуты. Думаю, здесь много чего оказалось намешанным: и складывавшаяся долгое время неопределенная, а подчас и угрожающая, ситуация с моим будущим, и недавнее сотрясение мозга, и т. д. и т. п. Я ведь не хотел никого учить и ничего советовать! Просто, так получилось. Не у одного царя на душе накипело и захотелось выговориться и о сегодняшнем дне, и о будущем…

— И нет у тебя в этой работе ни родных, ни близких, ни друзей, ни знакомых, а есть только польза государева. Нельзя тебе ни жалеть, ни плакать, ни прощать, ни забывать, — я вновь словно наяву увидел обезображенных калек на паперти, скалящих беззубыми ртами на каждого проходящего. — Не прощать ты должен мздоимцев, не жалеть казнокрадцев, не забывать про прегрешения жестокосердных, так как зла в стране больше становиться и совсем малым людям становиться невмоготу терпеть.

Одеяло уже было окончательно откинуто и над ним появилось хмурое лицо царя.

— Об этом кричат и вопят простые люди. Там, в ремесленных слободках, деревушках, они надеяться на тебя, Государь. Терпят и ждут, что ты обуздаешь несправедливых властетелей, — лишь, когда возбужденный моим словами Иван Васильевич, слез с постели и начал быстро вышагивать по опочивальне, я понял, что немного переборщил со своими мыслями и откровениями.

Тут, когда замолчал и задумался, как бы осторожно «съехать с этой взрывоопасной темы», Иван Васильевич вдруг резко остановился в паре шагов от меня. От его перекошенного лица и красных глаз, я едва не отшатнулся назад.

— Сам ведаю, — буркнул он, дергая душивший его ворот рубахи. — Про все ведаю… И про притеснения черных людишек, и про лихоимство среди моих ближников. Ведаю, княже, ведая, только что делать? — он тряхнул перед моим лицом своими руками, словно показывая свое бессилие, что-либо изменить. — Я же всех их насквозь вижу! Насквозь! Трона они жаждут! Всем владеть желають. Видел, чай, как они на моем смертном одре лаялись? — скрежета зубами, спросил Иван Васильевич, намекая на недавнее поведение знати. — Я душу Богу собрался отдавать, а они власть делить стали. Вот тело еще хладным не стало… Боюсь я их, княже, как есть боюсь. Никому этого не говорил, а тебе, как исповеди скажу.

Он подошел ко мне и подтолкнул меня на стоявшую рядом лавку, куда я и плюхнулся. Сам он сел рядом.

— Извести они меня хотят. Потом же кровиночку мою примутся. Вона и государя уже приготовили, Старицкого. Он же, иудушка, и рад стараться… Я же когда пластом лежал, видел как они сынишку мово отталкивали, — в глазах его показались слезы, которые он и не думал скрывать. — Вспомнил я тогда, как бояре також надо мною измывались в младенчестве. Со стола объедки кидывали в меня, обноски свои донашивать давали, — голос его упал до шепота. — Я же сделать ничего не могу… В силу великую бояре вошли. И холопов боевых у них под многие сотни. И стрелецкие головы под их дудку пляшут и с их рук кормятся.

Царь еще долго рассказывал о своем детстве: об оскорблениях со стороны боярской дворни, обидных подзатыльниках, голодных днях и ночах. Жаловался, что нередко просыпается среди ночи от обуявшего его дикого страха перед нападением подосланных убийц.

Все это время я сидел, едва дыша. Слишком уж страшные, совершенно невероятные вещи, он рассказывал. «Вот тебе и деспот! Вот тебе и тиран, Иван Васильевич Грозный! Вот тебе и патологический убийцы и мучитель! Да, он же просто боится, и за себя и за семью… Неудивительно, что в таком гадюшнике и с таким настроем ему иногда не по детски крышу-то сносит».

— Так, Государь, не надо сразу за все-то браться. Так можно от натуги надорваться. Ты сначала с малого начни, — царь заинтересованно повернулся ко мне. — С волости какой или воеводства, а может и с торгового города начни. Сначала всю верхушку смени, что проворовались. Затем с земли к себе лучших людей приблизь, что будут сами за порядком приглядывать и обо всех злодействах тебе докладывать. И главное, без жалости, наказывай за преступления…

Я еще что-то пытался предложить из разряда «контроль снизу», «всеобщая прозрачность» и «местное самоуправление», но Ваня уже «понесло». Было видно, что он «загорелся» этой идей. К сожалению, я не сразу сообразил, на какие мысли натолкнут его мои идеи.

— Все верно, княже. Верно, глаголишь, что не совладать мне с этой гадиной единому, — глаза у него загорелись, словно два огонька. — Однакож, не один я буду. Соберу я со всей русской земли добрых воинов да охотников, что за Государя головы жизни своей не пожалеют. Избранная тысяча. Головами над ними поставлю выборных из них же. Не важно мне будет, знатный кто или безродный. Главное, чтобы верен мне был и честен, — Иван Васильевич вновь начал мерить опочивальню неровными шагами. — Оприч них будут все остальные, что с боярами снюхались. И не будут мои люди до серебра охочи, аки иноков одену их в монашечьи одеяния. К седлам же будут у них приторочены вот такохонькие метлы, чтобы мздоимцев и лиходеев с русской земли выметать.

Видит Бог, мне стало нехорошо. Натурально, до головокружения и до позывов к рвоте. Боюсь, в добавок, у меня еще и волосы дыбом встали. Вот-вот, только сейчас эти упомянутые им слова «оприч», «избранная тысяча», «метлы» вдруг сложились в единую картинку! «Мать моя женщина! Получается, я опричнину придумал! Ха-ха-ха! Из — за меня, получается … Хм. А что там было-то, вообще? Что-то я в этом не очень… Опричнина, казни бояр были. Вроде священника какого-то казнили. Новгород сожгли. Черт, не помню…».

— С ними и буду казнью лютую казнить лиходеев, — Ваню же «несло» все сильнее и сильнее. — А к метле еще бы и песьи головы приставить, что, мол, люди государевы как псы служить мне обещаются… По всей земле русской клич дадим, что потребны Государю на службишку верные люди. Оружием и припасом их добрым наделю, углом обеспечу, милостью не обделю. Самолично станем грады наши объезжать и лиходеев и мздоимцев наказывать… Монасей с нами возьмем, чтобы вера православная не угасла….

Царь раскраснелся, все сильнее стал размахивать руками. Глаза его заблестели. «Черт, да у него температура, похоже! Поэтому и несет. Бредит…».

Тут он пошатнулся и едва не свалился кулем на пол. Хорошо, я успел поддержать его. «Слаб ты еще, Ваня, таким макаром носиться. После отравления тебе еще валяться и валяться». Конечно, вслух этого я говорить не стал. Однако, про отдых и пищу ему напомнил.

— Сил тебе, Государь, набраться надо для таких дел. Лучше немного подождать, а потом и дать под гузно такого пинка, что вражина в небо взлетит, — вновь укрытый одеялом царь улыбнулся. — Лежи, Государь, лежи. Поспи, а я пока по поводу пищи распоряжусь… Смотри-ка, и правда, устал.

Иван Васильевич через какие-то мгновения уже негромко посапывал носом. Уставший организм, видимо, всячески пытался добрать свое.

— Да-уж, что-то я совсем разболтался, — прошептал я, настороженно оглядевшись. — Не дай Бог кто услышит и нас прямо здесь удавят… Б…ь, это еще кого несет?!

Звук открывшейся двери отвлек меня. В царскую опочивальню, где я охранял сон царя, вошел слуга с большим блюдом, на котором исходило божественным ароматом поджаристое жаркое.

— Ты, черт бородатый, что принес? Вы что там, совсем его угробить хотите? — прошипел я, едва сдерживаясь чтобы не заорать во весь голос. — Что ты там бормочешь?! Какое, к черту лепшее блюдо? Он может вино ведрами пил, что теперь вина ему тащить? Мать вашу, а это еще что такое?

В опочивальню уже входил другой, задом толкая дверь вперед. У этого на подносе возвышалась гора румяных пирогов, одним своим видом уже выбивавших слюну.

— Ну-ка, оба, пошли прочь! — на цыпочках я подскочил к первому слуге и, схватив за шиворот, потащил его к двери. — Тихо, черти, а то Государя разбудите!

И только плотно прикрыв дверь опочивальни, я дал себе волю.

— Ты что тащишь? Какое жареное мясо? Какие пироги?! Ему дня три один бульон хлестать, а о мясе вообще лучше забыть! Б…ь…, диета! Загнется, ведь от несварения желудка!

Однако ответом мне были лишь недоуменные мины на лицах, да невнятное и жалостливое бормотание.

— … Да, что ты, милостивец? Якого такого варения? Вот, Великому Государю, медвежатенки его любимой сготовили! В гишпанском вине вымоченная, с луком и чесноком жареная. Любит уж больно он ее, родимый. Завсегда отведает, — с совершенно искреннем недоумением на лице вылупился на меня бородатый мужичок. — Да и господин дохтур говорил, что красное мяско для болезного завсегда полезно, — видит Бог, лучше бы он этго коновала вообще не упоминал. — Пироги вона с грибами тож есть, — второй, что как раз и держал поднос с пирогами, тут же закивал. — Ты, княже, не сумлевайся, грибочки самолично сбирал в лесу.

Мысленно застонав, я хлопнул по плечу одного из стоявших рядом с дверьми в царскую опочивальню рынд.

— Чтобы никто из этих придурков больше не появлялся! С тебя лично спрошу, — тот сразу же нахмурил брови на посеревших слуг. — А вы, кулинары хреновы, ведите в свое царство. Куды, куды, в кухарню, говорю, дорогу показывайте! Сейчас царю будем здоровую еду готовить…

Решил я питанием царя сам заняться. Раз я какое-то время буду рядом с ним находиться, значит, придется готовить самому. «Б…ь! Коновалы! Опять этот докторишка объявился! Нет, его точно сжечь на костре надо! И ведь, какой непотопляемый. Его раз в дерьмо рылом ткнули, потом еще раз, а он все равно плавает. Просто удивительный человек… А эти, мать их, кулинары. Медвежатинки, приготовили. Грибочков насобирали. Черти! Срочно нужно куриного бульончику сварить. Наваристого, с травкой. Куриной грудки можно еще вареной размять, чтобы пожевал немного. Сам же хочу… ролов! Черт, точно, ролов хочу! И борща! Черт, когда же мы на месте будем? Лабиринт, какой-то».

Добирались мы минут шесть какими-то переходами, спусками, коридорами. Перебирались из одной башенки в другую. Ей Богу, сам бы давно уже заблудился и сгинул, наверное, в этих темных коридорах. Наконец, я почувствовал многочисленные ароматы еды, а, значит, мы почти были на месте.

— Ого — го! Да, это не кухарня, а свинарня! — едва окинув глазом представшее мне царство ножа и поварешки — полуподвальное темно помещение с низкими потолками и грязью под ногами. — Кто здесь главный? Стоять! — от моего грозного окрика, а может и от не менее грозного вида, весь народ с кухни брызнул кто-куда. — Того вон ловите! Иса, лови этого хряка!

В углу, между бочкой с квашенной капустой и каким — то мешками, мелькнуло чье-то жирное тело, за которым сразу же бросились мои татары.

— Ну, и кто ты будешь мил человек? — и вот передо мной стоял неимоверной ширины наголо побритый мужичина, кутавшийся в засаленный кафтан и меховую безрукавку. — Чего же у тебя тут как в хлеву? Под ногами грязь с улицы. В углу вон кишки, вроде, бараньи смердят. А это что? — не удержавшись, я отвесил местному кулинару подзатыльник. — Какого черта здесь барбос блохастый делает? А? — от пинка грызущая кость псина тут же заскулила и убежала прочь. — Б…ь, неучи! Акым! — повернулся я молодому парню, что стоял у меня за плечом. — Видишь весь этот свинарник? — тот еще сильнее сузил глаза. — Бери всех этих бездарей и пусть они тут все вылижут до блеска. Чтоб было все чисто! Полы, столы, стены! Отмыть, оттереть все казаны, ложки, очаг. — я ткнул пальцем в огромную закопченную печь. — И рожи, руки пусть ототрут, а то натуральные черти. Чтобы все сверкало, как у кота … А самых нерадивых плетьми можешь угостить. Мы же на рынок сходим. Видит Бог, в этом бедламе ничего не приготовишь!

С этими словами я выскочил через одну из дверей на улицу, где несколько мгновений жадно дышал морозным свежим воздухом. Оказалось, кухня находилась почти в самом подвале одной из многочисленных пристроек к каменным царским палатам. Отсюда до царской опочивальни было идти и идти.

— А теперь на рынок. Ножками, ножками, Иса, а то с этими жеребцами совсем ходить разучимся, — ворчавший телохранитель поправил на поясе саблю и пошел первым; по бокам и позади меня шли остальные мои люди. — Мы мигом, а то Государь проснется и хай до небес поднимет.

С царского двора мы вышли через северные ворота, через которые, как раз, было ближе всего к городскому рынку. Шагать здесь было с полкилометра, не больше. Стрельцы на воротах при виде меня сразу же прекратили протирать спинами столбы, вытянувшись во весь рот. Что-то раньше такого почитания я перед своей особой особо не замечал. Скорее даже наоборот, кое-кто из дворни меня старательно игнорировал.

Правда позабавило меня другое. На дворе, когда я злой и с красным лицом вылетел на воздух, было полно праздно шатающегося народа — и парочка мордастых парней с кухни, «чесавших» лясы с молодухами; и кто-то из псарни, кормящий здоровенных псов; и какой-то коробейник, «толкавший» свой товар; и с пяток крестьян, разгружавших сани с сеном. В тот момент я еще «кипел» от негодования и вокруг особо ничего не замечал: ни мгновенно расползающегося по людям узнавания, ни массового оцепенения, ни последующего бегства. Когда же я обратил внимание на вытянувшихся во «весь фрунт» стрельцов у ворот, то несколько замешкался и недоуменно оглянулся по сторонам… Двор был пуст! На пяти-восьми сотках пространства вообще никого не было! Лишь валялись кем — то брошенные пустые ведра, деревянные вилы возле воза с сеном.

— Нормально, так…, — сразу выдать я смог лишь это. — Слышь, Иса! Давай сюда! — татарин, стоявший уже метрах в десяти, невозмутимо пошел обратно. — Что это такое? Чего все разбежались? Меня что-ли испугались? Б…ь!

Честно говоря, за последние несколько дней я вообще из дворца не выходил. По-хорошему, мой дом ограничивался лишь царской опочивальней, моей каморкой по-соседству и, собственно, сортиром. Поэтому творившееся за границами этого мирка мне особо — то и известно не было. «Неслабо девки пляшут, если снизу посмотреть! Я-то, оказывается, вон кем стал за эти пару с небольшим дней! И боярином, и царским сродственником, и душеприказчиком! И земель-то мне немеряно пожаловали, и злато-серебра отсыпали немеряно! Мать их за ногу! И жену мне уже царь самолично сыскал из самого знатного боярского рода! И царь мол слушает тебя во всем! Приехал, Б…ь! Теперь, как пить дать, отравят. ОТРАВЯТ! Не-ет, надо валить в церковь. Срочно, к иконе… Да, это оказывается еще не все…».

— Еще, хан, сказывают, что якшаешься ты со злыми духами, — продолжал Иса, не замечая, как я на глазах меняюсь лицом. — Мол только богомерзкому чернокнижнику под силу утопшего воскресить. Ден пару назад, слыхивал, как говорили, что кажный день пьешь ты колдовское черное зелье для мужской силы и после всех честных женок бесчестишь. Этим же зельем и царя, мол, опаиваешь.

«Ни черта себе! Чернокнижник! Зелье! Б…ь, для мужской силы? Как? Кого я обесчестил? Кого? Покажите хоть одну девицу? Было-то пару раз, как говориться, по обоюдному согласию… Опять, обвинение в колдовстве! Что за дерьмо такое?! Вроде все разрешилось, и тут опять! Специально гадит что ли кто-то… А что врагов теперь у меня море. Кто же этот, падла? Убил бы, этого хитроумного урода. Иезуитские хитрости какие-то». Идя в сторону рынка, я от возмущения даже дорогу толком не различал. Ноги словно автоматом, сами собой переставлялись.

— И в идолов языческих, мол, веруешь, — не прекращал Иса. — Что околдовал ты урусутского коназа…

Эти обвинения были смешными. В них ни на грамм не было правды! Однако, я прекрасно понимал, что правда сейчас нужна лишь мне. Остальным, же довольно и этого. «Линчуют, как есть, линчуют. Поди уже и веревку готовят. Хотя, сейчас это не в моде. Бошку просто отрубят или вон псами затравят… Б…ь! Что за дерьмо мне в голову лезет! Сейчас, главное Вани держаться надо! Ваня — это мой спасательный круг! Короче, на ноги его срочно ставить надо, а потом в соборе креститься и досвидос!».

Решив это, я пошел быстрее. За нарядными теремами и глухими заборами, еще не были видны деревянные прилавки рынка, но все его запахи уже будоражили мой голодный желудок. Тянуло и жареными пирожками, и душистой похлебкой, ароматных хрустящим хлебом. Ко всему этому примешивался и тяжелый душок соленой рыбы. Через сотню шагов нам уже пришлось обходить многочисленные тянущиеся возы с товаром, орущих друг на друга их возниц, десятки попрошаек и нищих.

— Наконец-то, — выдохнул я, когда вереди замаячили долгожданные торговые ряды; десятки и десятки разных деревянных прилавков и навесов нарядными тканями, гогочущими гусями, бурыми железными крицами и т. д. — Давай-те, к восточным купцам сначала. Риса для ролов возьмем…

До рядов, где стояли торговые гости с Востока, дошли не сразу. Пришлось протопать едва ли не всю площадь, вроде будущую Красную.

Возле одного из деревянных прилавков, за которым важно расположился довольно крупный мужчина с восточными чертами лица, я остановился. Для моих кулинарных задумок мне нужен был рис или как его здесь называли сарацинское пшено, а купить его можно было лишь у купцов с Востока.

«Если рис здесь раздобуду, что царя-батюшку можно будет побаловать почти настоящими ролами. А что? Приготовлю еще парочку легких салатов, отварю немного куриной грудки. Все это залакируем горячим травяным настоем… Да, пожалуй, так пойдет. А то, мать их, кулинары, жареного мяса наготовили для царя. Ха! Медвежатинку, видите ли он любит. Болваны!». В этот момент я почувствовал легкое касание и, повернув голову, увидел какого — то мужичка в овчинном тулупе с жалостливо просящим взглядом.

— Иса, подожди! — я махнул рукой, когда мои воины уже начали оттаскивать едва не заскулившего незнакомца. — Кто ты таков, мил человек? Говори.

Тот повиснув на руках у моих людей, тут же попытался бухнуться мне в ноги. Когда же этого сделать не удалось, начал всхлипывать, размазывая по лицу слезы. И ведь так естественно, гад, это делал, что я невольно проникся к нему жалостью.

— Милостевец, токмо к тебе взываю, — тучный мужичок вдруг совершенно по-бабье взвизгнул. — Помоги! Христом Богом молю, помоги! Не дай моим малым деткам пропасть! Ведь, антихрист, по миру грозит пустить! А деток крымчакам продать.

Ничего не понимая в этом потоке слез и рыданий, я сделал знак оттащить мужика в сторону, в укромный уголок между двумя высокими навесами. Здесь уже, усадив того на охапку валявшейся соломы, я приготовился слушать заново.

— Хватит визжать! — для начала рявкнул я на мужичка, который тут же заткнулся; с закрытым ртом, бородач стал испуганно таращить глаза. — Говори, что хотел. Только тихо и по делу.

Дело-то, оказалось обыденным… для этого времени. Мужичок этот, назвавшийся Аркашкой сыном Тимошки Кривого, торговлей промышлял. В Новгород кожи возил, где местные хитровыделанные купчины «за копейки» все у него перекупали и его же бывший товар уже втридорога «толкали» купцам из Ганзы. Аркашка же, недовольный таким отношением, решил в этом году пушниной заняться. На свои и на занятые деньги снарядил два коча и отправился за мехами по новгородским землям. В пути от непогоды оба судна он потерял, сам же еле-еле смог обратно добраться.

— Боярин же Трифон Афанасьевич долг уже требует. Только не три, а аж десять рублев спрашивает. Я же говорю ему, что не было такого, — едва не трясся от негодования купец, все порываясь броситься мне в ноги. — А он мне, мол, ряд покажь! Ан на слово мы договаривались. И послухи, ироды, стали на его сторону. Все, как един, твердят, что на десять рублев договаривались, — наконец, ему все же удалось вскочить с места и обнять мои сапоги. — Богородицей клянусь, господине, лжа все это! Не было такого! Я же по правде хочу… А он по миру грозит пустить. Женку к себе зовет. Мол, с нее не убудет, а мне послабление сделает… Помоги, княже! Я же, что хучь сделаю! Все сделаю!

«И здесь разводилово. Черт, как обратно попал. Уроды, кругом одни уроды! И страшно ведь, что боярин этот не один такой. Здесь в кого пальцем не ткни, так попадешь или на жадного борова, либо на отморозка, либо на садиста какого… Я еще Ваню ругаю за его мысли. Б…ь, сам бы в его шкуре давно бы уже вешал всех, начиная с самого верха».

— Да, отцепись ты от моего сапога. Аркашка, говоришь, тебя зовут. Дам я тебе денег, — тот снова вцепился в сапог. — Отпусти, сказал! Черт, а то передумаю! Только сделать мне за это кое-что надо…

Подумалось мне, что, если задержусь я тут еще на некоторое время, понадобиться мне верные люди и за пределами царского дворца. «Как говориться, без запасного аэродрома сейчас никуда! Так…, а что собственно тянуть-то?!». Парочка идей, что уже давно крутилась у меня в голове, сейчас буквально просилась на язык.

— Успокойся, я сказал. Выкуплю я твой долг. И с боярином вопрос решим. Помогу тебе, а ты мне отслужишь. Только помни, князь Ядыгар не только милостив к своим слугам, но и жесток к своим врагам. Сильнее же всего я не люблю иуд, что своих предают, — купчина начал, сначала медленно, а потом все энергичнее и энергичнее трясти головой. — Гляди, что мне от тебя нужно…

Меня уже давно мучила одна мысль, которая я никак не мог проверить: а что, если за ту самую картину-портал сойдет и самая обычная миниатюра в средневековой картине? В свое время я не раз держал в руках эти громадные рукописные книги в богатых окладах, вышедшие из под пера сотен безвестных писцов XVI–XVII вв. Всякий раз я едва ли не с благоговением касался пальцами старинных пергаментных листов, с восхищением рассматривая тщательно прописанные красочные миниатюры. Это были на самом деле целые картины, где художники с великим талантом прописывали целые картины из реальной жизни или из библейских сюжетов. Собственно, думал я, а почему бы такая миниатюра и не стала моим билетом домой?!

— Ты чего трясешь головой? Знаю, что книги эти дорогие. Будут у тебя гроши на них, — втолковывал я купцу задание. — Ты, главное, разузнай, где и у кого есть книга с самыми красивыми картинками. Чтобы они там были как живыми. Понял?! И вот еще что…

А вот с другим вопросом все было сложнее. В моих довольно шатких условиях, когда царская милость могла с легкостью смениться на гнев, мне срочно, буквально, еще вчера, нужно было заиметь какое-то оружие, а может и не совсем оружие. Все варианты, которые я перебрал — вездесущие гранаты, коктейль молотова, мушкетоны и т. д., по-хорошему, давали мне лишь тактическое преимущество перед моими врагами. Мне же нужен был какой-то убойный аргумент… В конце концов, я его нашел — спирт, водка или любой другой крепкий, очищенный алкоголь! Это было и мощное обеззараживающее средство, и деньги, и сильное влияние, и еще много чего, что рисовалось лишь в мыслях!

Я же как-то попробовал местного алкоголя: и медовухи, и браги, и пива, и даже вина заморского. Поэтому могу с полной уверенностью заявиться, сейчас у хорошей, очищенной водки конкурентов нет от слова вообще. Если же попробовать расширить линейку производимого алкоголя, включив туда и всякие слабенькие коктейли, наливки с разными ароматами, крепленные бальзамы и т. д., то деньги можно было грести натуральной лопатой. По крайней мере, именно это мне виделось при первом приближении…

— Брагу ставить можешь? — ответом было хмыкающее бурчание. — Хорошо! Значит, буду тебя учить делать амброзию. Чего, чего? Напиток Богов, вот чего….

Обговаривать наше сотрудничество мы перешли в дом купца, где я и обрисовал ему все перспективы сначала тайного, а потом и явного, производства вкуснейшей, чистейшей водки, от которого потом не раскалывалась голова и которая любого гарантированно валила с ног.

— Ты с вашей-то бормотухой не сравнивай! Этот напиток будет как слеза с чудесным ароматом пшеницы и меда для начала, — тут я поймал себя на мысли, что едва не цитирую рекламу водки «Чистые росы». — Он как вода будет питься. И голова после нее будет как у младенца, пустая и чистая. Понял?! Нужно будет позаботиться о таре. Найти хорошего гончара, чтобы бутылочки сварганил. Так… ты чего не записываешь? Мы тут что просто так лясы точим? Давай, давай, шустрее!

Глава 11

Отступление 19

Новгородская летопись [отрывок].

«… А несть сто жареных лыбедей с жареными павлинами. К кажной птице ставиласи добрая миска борча с буряками и смятаной. Запивали царские ближники сие можжевелыми, вишневыми и черемуховыми медами, винами заморскими, по прозванию романея, рейнское и мушкателя. Слуги в кафтанах красного бархата и расписных шапках кланялися кажному гостю жареными журавлями с пряным зельем, рассольными петухами с имбирем, бескостными курами с огурцами.

… Блюдами казанскими потчевали гостей, кои сам Великий Государь добыл в граде Казан. Нестъ слуги на подносах и узорчаты руолы из семги, форели и осетра, салаты рубленые под шубай называемы.

… Шубай же пробовоша гости заморские и славу Великому Государю пели, уж больно вкусен и зело красив стася сей салат. Отведали гости торговые шубай и молвили, что во всем мире нет вкуснее. Вопрошали також гости торговые Великого Государя, как сготовити шубай и что покласти. А из немчинов гость торговый сорок полновестных гривен давати…».

Отступление 20.

21:15. 14 декабря 2019 г. Канал «Россия». Политическое ток — шоу «Вечер с Владимиром Соловьевым» [отрывок].

«Друг на против друга застыли два вечных непримиримых оппонента. С одной стороны стоял, известный своими консервативными и антилиберальными взглядами, политолог Сергей Михеев, с другой стороны — сторонник Польши «от можа до можа», журналист Томаш Мацейчук. Стороны на протяжении почти целого часа яростно обменивались хлесткими и яркими выпадами в адрес сначала своих стран, затем и в адрес друг друга. В какой — то момент даже, казалось, что Михеев и Мацейчук сойдутся в рукопашной схватке, отстаивая каждый свое мнение. Однако, в последний момент им удалось обойтись лишь словесными аргументами.

— … Это же смешно говорите! Ви скоро будете утверждатъ, что все пошло от русских, — у раскрасневшегося от волнения Масейчука акцент проявлялся все сильнее и сильнее. — Радио, телевизор, ядерная бомба, борщ, — Михеев в ответ на каждое слово кивал. — Ха-ха-ха! Ви же врете все! Если, что русские и придюмали, то это коррупция!

Аудитория за кадром бурлила, и было непонятно, они поддерживали или, напротив, протестовали против слов польского журналиста.

— Вы смотрите, смешно ему, — Михеева явно «задело за живое», хотя он и старался этого не показывать. — Ты, вообще, кто такой? Что ты за эксперт такой, чтобы здесь рассуждать на такие темы? Ты великий экономист, гениальный историк, компетентный юрист или авторитетный лидер мнений? Какое у тебя может быть свое мнение, чтобы нам его было интересно выслушать? — время от времени у него вырывались скупые жесты, словно сопровождавшие задаваемые им вопросы. — Однако, несмотря ни на что я отвечу на твои вопросы. Да, да, да! Да, это русские, это люди, живущие на нашей земле, изобрели радио, телевизор. Да, и борщ тоже неотъемлемое блюдо русской кухни! Слышишь, ты! Почитай, что писали еще при Иване Великом! Тогда уже борщ называли исконно русским блюдом! И даже пресловутое ролы, фото которых так любят постить у себя в социальных сетях наши либералы, тоже были издавна известны на Руси.

Поляк то и дело порывался вставить свое слово, но всякий раз, натыкаясь на яростный взгляд своего оппонента, сдерживался.

— Ты еще что-то там вякнул про коррупцию? Ха — ха! Я тебя не перебивал! Поэтому закрой рот и жди своей очереди! Кто придумал и кто нас заразил коррупцией это большой вопрос. Однако, именно в России борьба с ней велась самыми эффективными способами. Еще в XVI веке, по словам иностранцев, русские дьяки-чиновники в приказах, даже помыслить боялись что-то взять от просителя. А на Западе в это время можно было купить любое решение суда и любую должностью. А ты мне тут рот открываешь? Замолкни, я сказал, и слушай!

_______________________________________________________________

Я сидел на краю своей постели и внимательно вслушивался в тишину ночного дворца. Иван Васильевич после очередной порции историй о «гишпанских» пиратах от Рафаэля Саббаттини уже давно «изволил почивать» и судя по блуждающей улыбке на его губах снилось ему что-то очень приятное. Спали и его служки, набегавшиеся за сегодняшний «шебутной день». Прикорнули, облокотившись друг на друга царские рынды, два здоровенных чуть бородатых молодца, которым я не так давно преподнес по чарке вина с легким снотворным.

— Ну, Деня, вот и пришло время валить обратно домой, — выдохнул я и в очередной раз открыл небольшой наплечный мешочек, куда сложил кое-какие золотые побрякушки и небольшой собственноручно «смастряченный» двуствольный пистоль. — Дай Бог, чтобы все удалось.

Да, именно сегодня ночью я решил пробраться внутрь Успенского собора и с помощью знаменитой иконы убраться в свое время. Еще сутки назад я собрал для побега «тревожный» мешочек с золотым хабаром. Дорога тоже была уже давно разведана. Из царских палат я планировал выбраться по внешним деревянным галереям, одна из которых вела на кухню. Затем небольшую калитку черного хода, петли которой мною были еще вчера заботливо смазаны, думал выбраться к высокой каменной изгороди, от которой, собственно, было около полукилометра до самого собора. Попасть в Успенский собор, это массивное угрюмое здание, напоминающее неприступную крепость небольшими оконцами, здоровенными железными дверьми и толстыми стенами, мне должен был помочь церковный служка, которому я «сунул» пару серебряных монеток.

— Ну, Ваня, бывай. Извини, если что не так, — я немного приоткрыл дверь в царскую опочивальню и с полминуты смотрел на царя, укутанного одеялом по самый чуть крючковатый нос. — Не могу я больше… тут с твоими паукам сидеть. Того и гляди сгрызут меня, а я еще жить хочу.

Я развернулся и вышел в коридор, где у стенки мирно похрапывали рынды. Грозные воины в белых парчовых кафтанах спали так и не выпустив из рук бердыши.

— Охрана, мать их, встает она рано, — покачал я головой. — С этими все ясно. Теперь бы ни на кого не нарваться на галерее. Стража здесь бродит вроде под утро, — бормотал я сам себе под нос. — Хотя кто этих чертей знает? Вчера ведь я им по целому талеру дал. Да, им просто сам Бог упиться велел…

Однако, оказалось, так думал не я один.

— Оба — на, что это еще такое? — не успев выбраться на галерею, я тут же «нырнул» обратно. — Интересненнько получается…

В мою сторону по длинной деревянной галерее, внешняя сторона которой проемами выходила на улицу и освещалась лунным светом, кто-то крался. Незнакомец, тащивший за спиной большую котомку, держался темной стороны, которая образовывалась толстенными деревянными столбами и балками перекрытия.

— Что ты за хрен такой? — прошептал я, внимательно следя за приближающимся человеком. — Ты ведь явно не сортир ищешь или девок гулящих. Тут что-то другое. Крадется-то как, крадется… Оба-на, а это что еще за запах?

В какой — то момент я почувствовал странный резкий, но удивительно знакомый запах. «Черт, черт… Так, нефть что-ли?! Точно, нефть. Вот же черт!». В голове у меня словно что-то щелкнуло и многочисленные странности сложились в единый пазл. «Сжечь решили. Ваню, меня и остальных, заодно… Что теперь?! Бежать уже не вариант. Выход здесь только один, через этого урода».

Рука у меня медленно-медленно скользнула в сумку и через несколько мгновений вынырнула наружу уже с массивным агрегатом с двумя стволами. Сейчас сделанный мною пистоль должен был сослужить свою службу.

Я осторожно взвел сначала один курок, затем второй и вытянул пистоль в сторону крадущегося поджигателя. «Черт! Его же нельзя мочить! А вдруг полыхнет, сгорим сразу же. Да и заказчик нужен». Пистоль пришлось перехватить за ствол и уже замахнуться этой своеобразной дубинкой.

«Ну-ну, касатик, давай сделай еще пару шагов. Сейчас я тебя приголублю, а уж потом-то тобой займутся профессионалы». Едва дыша, я вжимался в переруб. Бандюга же, словно что-то почувствовав, застыл на месте, буквально в метре от меня. «Черт, какой здоровый лось оказался…». Действительно, вблизи он уже совсем не казался меня худосочным. Скорее даже наоборот. «Может все-таки шмальнуть в него. Вон у него какие ручищи-кувалды. Даст, мало не покажется. Не-е, стрелять нельзя. Надо, кровь из носу, узнать, кто это у нас такой шустрый».

Наконец, здоровяк, поправив скрывающий лицо капюшон, сдвинулся с места. Краем глаза я заметил, как он из своего мешка вытянул пузатый кувшин, горло которого было аккуратно завязано куском ткани. «Б…ь, уже приготовился. Сейчас!».

— На! — с воплем я влепил массивной рукоятью по показавшейся башке в капюшоне.

Отпрянувший от удара несостоявшийся поджигатель лягнул ногой в ответ. Неуклюжий, но сильный, удар все же достиг цели и уже в деревянную стену влетел я. Моя макушка с хрустом и лязганьем зубов смачно впечаталась в бревенчатую стену.

— Ладно, падла, — выплюнул я кровь. — А вот так…

Я перехватил пистоль двумя руками и потянул за оба крючка. Бах! Бах! Громыхнул сдвоенный выстрел, и от ствола протянулась яркая полуметровая вспышка! Уже занесшего над перилами галереи ногу поджигателя смело прочь словно гигантской метлой. Крупные картечины, которыми я щедро зарядил оба ствола пистоля, сработали не хуже крупнокалиберного дробовика нашего времени.

Эх, какая же знатная буча поднялась после этого неожиданного выстрела! Каким резким был переход от оглушающей ночной тишины к громкому взрыву криков и воплей…

— Ратуйте, братья! Из пистоля стрельнули!

— Пымать, ворога!

— Псов, робяты выпускай!

Со стороны кухни вдруг раздался пронзительный женский визг. С громким грохотом свалилось и покатилось по камням что-то железное.

— А-а-а-а! Пожар! Пожар! Люди, горим!

Какой, к черту, пожар? Откуда?!

Заливаясь лаем, здоровенные псы вырвались из своих клеток и начали носиться по двору. Рядом, заглядывая в каждый закоулок, бегали десятка два стрельцов, размахивая бердышами.

— Горим! Спасайтесь! Воду, воду, несите!

— Что орешь, дура?! Какой пожар?!

— Помолимся, братия… Господи, помилуй мя…

Звонко бухнул большой колокол на одной колоколен. За ним вступились и другие, оглашая Москву тревожными громогласными колокольными переливами и перезвонами. Дворец наполнился топотом бегущих стрельцов, дворни.

— Государь где? Где Великий Государь? Где Государь?

Я же уже всего этого толком не видел. Туловище мое оседало по стене после сильного удара по голове. Перед полузакрытыми глазами мелькали какие — то огоньки, темные фигурки.

— Вот он! Вот он! — кто-то несся по деревянной галерее, топча сапожищами скрипучие половицы. — Вяжи его, Афонька! Крепко вяжи!

Над телом незнакомца, отброшенного дуплетным выстрелом к стене, склонился сначала один, потом второй.

— Смердит-то как… И крови сколько.

— Дурень, это земляной жир, что магометанине привозят… Пресвятая Богородица, он же не дышит… Кто же его так?

— Кто, кто? Вона князь Ядыгар, царев ближник, лежит весь в крови. Пистоль в длани. Он вестимо в лиходея и стрельнул… Лучше ворога этого помоги повернуть. Можа что у него сыщем.

Происходившее дальше у меня уже никак не отложилось в памяти. Все сильнее стучавшие в голове молоточки окончательно погрузили меня в забытье.

…. Боже, какие только потом в народе не гуляли пересуды о ночных событиях в Кремле… В подворотнях все больше говорили о чертях с копытами, рогами и хвостами, что пришли за чьими-то душами. Закутанные в платки женщины при этих словах охали и тут же начинали как заведенные креститься и всплакивать. Кабачная голытьба, приняв кружку другую браги, принималась шептать о каких смелых и добрых молодцах, что задумали той ночью царское золото «пощукать». Поговаривали аж о двух или трех возах золотой и серебряной утвари, что лихоимцы тайно вывезли из дворца. Лились разговоры о десятках пострелянных из пищалей и порубленных саблями стрельцов. Более же степенная публика только ухмылялась и посмеивалась, едва слышала разговоры о возах с золотой посудой. И лишь единицы в Москве знали, что поднявшийся в Кремле переполох имел совсем другие причины.

К счастью, мне лежавшему с перемотанной головой в постели и заботливо укутанному толстым пуховым одеялом, это было еще не известно. Иначе я бы уже наверное ржал как сумасшедший над этими гулявшими по Москве слухами.

— Что он? — собрав раскалывающую от боли голову, я открыл глаза и увидел стоявших рядом Ивана Васильевича и какую-то сморщенную от возраста бабку. — О, брате, слава Господу нашему, очнулся! Княже, снова ты жизнь мне спас, — от избытка чувств царь полез ко мне с явным намерением обнять и расцеловать. — Тяжек стал мой долг перед тобой, ой тяжек. Не знаю даже, как и благодарить тебя! Золота и каменьев тебе отсыпать или землицы может какой хочешь? — спрашивая, он внимательно всматривался в мои глаза, следя за моей реакцией; я же лишь морщился от сильной головной боли. — Не по нравы, вижу. А можа девку тебе какую посватать? А? Из хорошего рода, ядреную, чтобы деток тебе много принесла?

Предложение это тоже не вызвало во мне энтузиазма, так как сватовство и последующая за ним свадьба еще дальше отодвигала от меня перспективу убраться домой. И я снова застонал.

— Хорошо, княже, поразмысли пока, — Иван Васильевич хотел было уйти, но вдруг снова повернулся ко мне. — Ты вечор подымайся. Кормилица живо тебя на ноги поднимет… Посол аглицкий ко мне зван. Толковать с ним будем. У меня по правую руку встанешь…

А вот после этих слов я уже застонал точно не от головной боли. «Б…ь, ну как же так?! Свалить даже без проблем не получилось! Опять головняк заработал! По правую руку сидеть буду!!! Ваня совсем меня «под монастырь подводит!». Лучше сразу на шею мне повесить табличку с надписью — «Я фаворит, а вы быдло»… Черт, надо любой ценой добраться до собора! Вот, прямо сейчас и идти».

Скрипнув зубами, я резко поднялся с постели, но тут же с диким стоном свалился обратно. Голова отозвалась такими ударами, что у меня потемнело в глазах.

— Куды же ты, милок? Батюшка государь, молвил же тобе, — под ухом вдруг прошамкал чей-то осуждающий голос, а на лоб легла, дарящая облегчение, влажная ткань. — Мол полежать пока треба. Я тут тебе отварчик сготовила. Хлебни пару глоточков, боль как рукой снимет, — моих губ коснулась край деревянной крынки и в горло хлынула какая — то пряная теплая жидкость. — Вот, вот… Давай, еще немного, милок. Счас полегчает.

Хм, и правда, стало полегче. Со вздохом я вытянулся в постели, после чего даже позволил себе сесть. К вечеру боль меня отпустила настолько, что я смог поесть. Вкуснейшие пироги с требухой, моченые яблоки и сладкий взвар меня окончательно вернули к жизни.

— Благодарствую тебе, Ильинична, — я поклонился бабульке, что не отходила от меня ни на шаг все это время. — Думал, ведь совсем сдохну от боли. Голова едва не раскалывалась. Выходила… Прими вот от чистого сердца, — к счастью в поясе у меня была припрятана золотая монетка — то ли персидский дирхем, то ли старинный византийский солид. — Прими.

Та же вдруг махнула сухонькой ручкой и заголосила:

— Что ты, милостивец?! Это мы тебе все в ноженьки поклониться должны, да за тя Богородице молить! — шагнув к постели, он вцепилась в мою ладонь и начала ее осыпать поцелуями, не переставая бормотать. — Ты же нашего Государя Батюшку спас. Ты же не дал надеже нашей сгинуть от немчинового зелья бесовского…

Я несколько раз дернулся, пытаясь выдернуть ладонь, но без толку.

— Я же нашего Государя батюшку на ручках держала. Вот такохонького кормила… А как занемог он, как матушка его, все слезы выплакала, — продолжала причитать она. — Государыня, покойница, також кровушкой харкала, вздохнуть не могла. Занемогла, все водичку просила. Я же …

Вот тут — то я сделал стойку на зависть любому охотничьему псу. «Хм… Получается, у Елены Глинской, матери Вани, все также начиналось. Температура, постоянная жажда, в слюне кровь. Значит, историки не врут, что в ее костях оказалось слишком много ртути. Вот же уроды, отравители, как ртуть-то им по нраву пришлась. Лет двадцать уж ей балуются. Совсем страх потеряли! Сначала, мать царя траванули, потом самого Ваню решили. Красавцы! Совсем охренели! Сдавать их всех надо, как пить сдавать…». Честно говоря, после всех последних событий — неудачного побега, поимки поджигателя, постоянного ожидания отравления или удара кинжалом — мне уже было все равно, что что Иван Васильевич придет в ярость. Даже то, что это именно я подтолкнул его к мысли об опричнине, меня уже совсем не волновала. Я чертовски устал от всего этого и очень хотел домой.

— Ой, что же эта я, дура старая, совсем запамятовала. Собираться ж тобе, княже, надо. Аглицкий купчина какой-то к Государю на поклон собирается, — вдруг всплеснула руками царская кормилица, сбивая меня с мысли и возвращая в реальность. — Чичас Машку, дуреху, пришлю.

Где — то через час-полтора я прихрамывая уже ковылял в сторону царской залы, где и должны были принимать английского посла. В пути по бесконечным переходам и полутемным лестницам, я успел такого наслушаться про английское посольство и самого посла, что диву давался. «Черт побери, прямо приключенческий роман с этим посольством! Хоть сейчас бери перо и кропай книгу. Ведь такие байки травят… Мол день и ночь пробирались через льды, по которым прыгали громадные белые медведи и другие чудовища. Месяцами питались одним льдом и выловленной из моря-океана рыбой. Мол их Божий промысел спас, а товарищи их на других кораблях сгинули в пучине морской. Пугали каким — то спрутом, что топит все корабли за исключением … Б…ь отличных английских! Они, что нас совсем за идиотов держат?! Лапшу нам на уши вешают и пугают, чтобы наши купцы сами со своими товарами за моря не ходили».

Правда, позже я кое-что узнал про этих мореходов, что изменило мое к ним отношение. Через несколько дней с новгородских земель дошла весть о том, что в районе Северной Двины нашлись два пропавших английских корабля. Вся команда и живность превратились в ледяные статуи, словно в напоминание о неласковом климате тех мест.

К началу приема я все же опоздал, за что был удостоен неласкового взгляда с стороны Ивана Васильевича. Увидев меня, тот хмуро кивнул на правую сторону своего трона.

— Торговлишкой агликашки хотят заняться. Вона грамотку король ихний прислал, — царь протянул свернутый пергамент с разломанной сургучной блямбой. — Меха, пеньку, мед хотят… А, в казну, песьи морды платить ничего не желают… Да, нужна нам эта торговлишка, нужна. С юга крымчаки все крепко держат. Ливонцы на западе нашим купцам порушения чинят. Только север и остается.

Выходит, пока я там валялся и лечился, здесь все уже решили. Мы получали столь нужного нам торгового партнера на западе, конечно вороватого, наглого и хитрого, но обязавшего поставлять столь нужный нам порох, свинец, серебро, ткани. Англичане беспошлинный доступ к гигантскому рынку для сбыта свои товаров и покупки бесценных мехов.

— Точно песий лай, — буркнул царь в мою сторону, когда английский мореход, закончил что-то то ли просить, то ли рассказывать; после громко позвал. — Толмач! Чего ему еще надобно?

Откуда — то из-за мощных боярских спин и животов ужом вывернулся невысокий худой человечек с лысой головой, дьяк посольского приказа, и тут же бухнулся царю в ноги. Поднялся он лишь после недовольно царского окрика.

Дьяк, несколько мгновений пошамкав губами, начал переводить:

— Великий Государь, агличаин челом бьет и просит за свово ближника. Кличут ево Питер Брейгель из Антверпена. Парсуны малюет. Сказывает, что искусен он больно. Желает он парсуну твою рисовать.

Какой тут сразу шум поднялся! Всполошились бояре. Лица раскраснелись. Кто с места вскочил, кто сидя тряс кулаками. Перекрикивая один другого, вопили и о посрамлении чести царской и об оскорблении «честного» боярства. Какой-то бородач, запутавшись в длинных рукавах шубы, вообще слезно голосил о том, что «и к ним пришла зараза от немчинов всяких и погибнут они таперича не за грош». Едва ли не громче стал вопить его сосед, обвиняя бедного художника в желании навести на царя порчу.

— А ну, хватит! — морщась от поднявшегося «до небес», шума Иван Васильевич со всей силы ударил по полу своим царским посохом. — Чего рты раззявили?!

Меня же весь этот поднявшийся бедлам словно и не коснулся. Я с удивлением таращил глаза на виновника этого шума, худенького черноволосого парня с какой-то нелепой сумой через плечо, испуганно дергавшего головой по сторонам. Такого, что творилось вокруг него, он явно еще не видел.

«Брейгель… Брейгель… Питер. Голандский художник, по прозвищу «Мужицкий» или «Крестьянский мастер» за приверженность к изображению сельских или крестьянских пейзажей. Вот так встреча! Только как тебе, дружище сюда-то угораздило попасть?! Ты же сейчас должен по солнечной Италии мотаться, да древние развалины рисовать. Интересно бы знать… Б…ь, совсем ополоумели!». Наблюдая за Брейгелем, я едва не пропустил кульминацию боярской заварушки.

— Ах, ты рожа бесовская! — какой-то дородный боярин в порыве праведного гнева так сильно стукнул по плешивой башке своего противника, что тот, закатив глаза, свалился на пол. — Да, твои предки у моих конюхами да кухарями служили…

Правда, своей победе боярин не долго радовался. По знаку царя вниз коршунами ринулись царские рынды, быстро заработавшие плечами и кулаками по самым неугомонным. Видно было, что для этих дюжих молодцов успокаивать боярскую вольницу дело привычное. Ударами и затрещинами под скрипучий царский смех они быстро навели порядок.

— Иди сюда, человече, — Иван Васильевич махнул рукой в сторону Брейгеля. — Значит-ца, парсуны знатные малюешь?

Молодой художник сделал несколько осторожных шагов к царскому трону и неуклюже поклонился. Благодушно смотревший на него Иван Васильевич снова махнул рукой, призывая подойти еще ближе. Тот сделал еще одни шаг и, вытянув из своей сумы какой-то сверток, протянул его царю.

«Какой шустрый! Уже прошение какое-то замастрячил… Опа-на!». В это мгновение я почувствовал что-то странное. «Подожди-ка, друг любезный! Это же не прошение… Б…ь…, картина!». В горле тут же колом встал комок, который никак не удавалось сглотнуть. «Брейгель, скотина, выходит настоящий мастер! Черт, а я тут едва не собрался собор грабить… Походу, Дениска, ты выиграл настоящий джек-пот и скоро отправишься домой!».

Царь тем временем взял протянутый сверток, развернул его и с любопытством стал разглядывать…

Видит Бог, я не знаю, как мне удалось досидеть до конца. Не раз я едва сдерживался, чтобы не броситься и не схватить эту картину. «Давай, Ваня, давай, быстрее. Ты же не любитель этого всего! Кинь ему пару монет и отпускай! Быстрее, быстрее!». Наконец, Иван Васильевич, видимо уже утомленный долгим приемом, благосклонно кивнул Брейгелю и что-то негромко бросил толмачу, который тут же громогласно объявил царскую волю. Художнику дозволялось рисовать царский потрет, но только с благословения митрополита.

После этого художника быстро оттеснили в сторону, отчего мне пришлось изрядно поработать локтями, чтобы нагнать его. Нашел я Брейгеля возле самой стены, где он, еще не отошедшей от такого приема, забился в небольшую нишу у пышущей жаром печи и с отрешенным видом глазел оттуда на боярские спины.

— Хер! Хер! — начал я выдавливать из себя кое-какие полузабытые немецкие слова и выражения, надеясь что он хоть что-то поймет из моей тарабарщины. — Так вроде у них обращаются. Черт, это погано звучит… Ду хаст малер! Художник, значит. Так ведь? — мне кажется тот испугался еще сильнее от моих слов, но найдя в себе силы, качнул головой. — Хорошо… Картину продай! Бильд! Продай! — начал я энергично тыкать в его сверток, который он прижимал подобно мать младенца. — Как там правильно… Их кауфен бильд. Чего ты машешь головой? Хорошо заплачу! Вот же черт упертый. Вот, смотри сколько монет!

Трясущимися от нетерпения руками я дернул со своего пояса кошель (кожаный мешочек с завязками) и высыпал часть его содержимого в свою ладонь. С мелодичным звоном посыпались десятка два золотистых чешуек, на которые тут же завороженно уставился Брейгель. Бывший крестьянин и недавний ученик гравера, он с роду не видел столько золота, за которое у себя на родине с легкостью смог бы начать новую безбедную жизнь.

— Мне нужна эта картина, — близость той самой картины едва не сводила меня с ума. — Слышишь, черт ты не русский?! Мне нужна эта картина! Тяни руки! Хенде, тяне! — я развернул его ладонь и пересыпал туда все мое золото, не считая. — Видишь, сколько золота?!

«Все, спекся Брейгель! Моя картина!». Я выдернул у него свернутую картину и понесся к себе. По переходам и коридорам я пронесся как ветер, никого не замечая на своем пути.

— Картина моя, моя, — бормотал я, ворвавшись в опочивальню и тут же закрыв дверь на массивную деревянную щеколду. — Сейчас…, — узел на тонкой веревочке, что держала свернутую картину, никак не хотел развязываться и пришлось его перегрызть зубами. — Разверну… Вот… О!

«О, Боже! Работает!» На меня усиливающимися волнами стало накатывать уже забытое чувство падения. Ноги начали подкашиваться. С жуткой силой мое тело потянуло в картину. «Домой, домой! К черту эту грязь, кровь! А-а!».

По полотну картины пошли расходящиеся круги, похожие на те, что оставляет брошенный в озеро камень. Коснувшиеся поверхности картины пальцы ощутили теплоту и движение. «Домой! Быстрее, быстрее!».

Набрав в грудь воздуха, я приготовился к переносу. Рука погрузилась уже по локоть, затем по плечо. Я зажмурил глаза, наклонился головой вперед и… ничего! Что-то меня настойчиво выталкивало обратно.

— Как же так? Черт! Черт! — я снова и снова тыкался в полотно, по которому бегали волны, но результат был прежний. — Сломался что-ли? Проклятый портал! Чертова картина! Б…ь, а это еще что-такое?

Я вдруг осознал, что в моей вытолкнутой из картины ладони было зажато нечто. Это был хрустальный фужер в виде кубка, на резных гранях которого тут же заиграли яркие огоньки горящих свечей.

— Что за уродские шутки?! Что это так… Б…ь! — вдруг я вспомнил этот фужер. — Откуда он здесь оказался? Откуда, черт побери?!

Этот фужер, долгое время простояв на самом почетном месте в бабушкином серванте, в свое время был подарен мне. Он и его пять братьев близнецов, составляли серию советского хрусталя «Олимпийский огонь», выпущенную ограниченной партией на заводе Гусь Хрустальный. Наша семья часто смаковали из них домашнее вино, поэтому мне прекрасно были знакомы все резные грани этих кубков. И вот теперь фужер из моей квартиры оказался здесь, таким же невольным пленников чужого времени, как и я.

После я еще долго сидел возле картины и размышлял, пытаясь понять все произошедшее. Однако, в голову все время с поразительной настойчивостью лезли и лезли какие-то совершенно глупые мысли.

— Может теперь и колбасы из холодильника достать? У меня там вроде кусок Краковской с чесноком оставался. Черт, какая к лешему колбаса? Лучше попробовать травмат достать, хотя зачем мне он тут. Курей что ли смешить. Напугать и тоже вряд ли кого получиться. Тут на эту пукалку могут предъявить самопал, в ствол которого палец, а то и два влезет… Может попробовать до шкафа с книгами дотянуться, а там, глядишь и предсказателем заделаюсь. Как говориться, кто из правителей не хочет знать свое будущее? Правда, все эти нострадамусы кончали плохо…

Пережевывая эту бесконечную мысленную жвачку, я ни как не мог приблизиться к ответу на свой главный вопрос: а смогу ли я вообще вернуться домой?

— Домой… Как там мои интересно?

Глава 12

Отступление 21

Опись вещам Мастерской и Оружейной палатъ, по Высочайшему повелению составленная в 1808 году. В 7 ч. Ч. 2. Кн. 3. Золотая и серебряная посуда. Посуда раковинная, костяная, каменная, кокосовая и прочь. Москва, 1808. 2460 с. [отрывок].

«№ 18 2837-АР. Потир серебрянный (церковная чаща). Вес 372 гр. Точные сведения о времени изготовления отсутствуют… Потир происходит из Спасо — Преображенского собора в Переславле — Залесском, построенного в 1152 году князем Юрием Долгоруким. С его именем традиция связывает создание этого церковного сосуда, но, скорее всего, потир выполнен в начале ХШ века и является вкладом в тот, же собор Юрия Всеволодовича, внука Юрия Долгорукого.

…

№ 827 329-АР. Блюдо золотое. Весь 1820 гр…. Преподнесено Иваном IV в подарок его второй жене, кабардинской (черкесской) княжне Кучинеи, в крещении Марье Темрюковне. По русскому обычаю на этом блюде невесте поднесли головной убор замужней женщины-кику… В растительный орнамент края блюда включены шесть продолговатых пластинок клейм.

…

№ 827 372-АК. Фужер хрустальный. Весь, 271 гр. Точные сведения о времени изготовления отсутствуют. Представляет собой кубок из свинцово — силикатного стекла, содержащего 23,7 % оксидов свинца и 15,8 % оксидов калия. Оригинальная гравировка изделия придает торжественный… Впервые фужер упоминается в 1553 г., в качестве дара на крещение князя Ядыгара Казанского. Место изготовления и имя мастера не известны…».

Отступление 22

Саверская С. А., Саверский А. Т. Хрустальный Христос и древняя цивилизация. Серия «Непознанная планета». Книга 1. Москва, 1992. 1820 с. [отрывок].

«… Безапелляционность суждений наших гуру от науки поражает. Многочисленные кандидаты и доктора наук, лауреаты престижных научных премий с легкостью и непринужденностью отвергают тысячи и тысячи достоверных фактов, свидетельствующих о поразительном технологическом развитии древних цивилизаций и обществ. С иезуитским фанатизмом научное сообщество уверовало в прогресс, возведя технологические изобретения последнего столетия в ранг божества. Десятки лет с поразительным упорством нас убеждали, что современный человек это венец творения человеческой цивилизации. Жившие до нас объявляются необразованными варварами, не умеющими связать два слова вместе.

Но, что же тогда человечеству делать с большим количеством «неудобных» артефактов, свидетельствующих об обратном? С двухтысячелетними глиняными кувшинами с битумными пробками и железными стержнями, способными генерировать электрический ток; с электрической лампочкой, изображение которой выгравировано в склепе под храмом Хатхор в Египте; с рудником времен неолита в габонском Окло, в котором промышленным способом добывали урановую руду; с картой английского морехода Пири Рейса, на которой изображена Антарктида без льда; с железными трубами в толще горы Байгун в Китае, возраст которых специалистами оценивается примерно в 150 тыс. лет; с многотонной колонной в Дели, изготовленной в 400 г. н. э. из 99,72 % чистоты железа; с хрустальным фужером XVI в., содержавшего не так давно открытые материалы и т. д. Разве можно вечно игнорировать факты, неопровержимо свидетельствующие о том, что мы ошибаемся».

_______________________________________________________________

Фекла, дебелая бабища с рябым оплывшим лицом, переливаясь с ноги на ногу как утка, проковыляла по коридору мимо двух стрельцов и скрылась за поворотом. Не доходя нескольких шагов до небольшой деревянной двери, густо оббитой железными полосами, она остановилась и начала с явной опаской вслушиваться в тишину.

— Господя оборони мя, — зашевелились ее толстые губы. — От дьивала от адских мук…

Бедную женщину так трясло от страха, что посуда-кувшинчик и пара мисок с немудреной закуской — на подносе ходила ходуном и стукаясь, издавала тихие звоночки. В опустившейся тишине начинали оживать слухи о затворнике из этой опочивальне, о чудном князе Ядыгаре, чернокнижнике и маге, противоестественным колдовством спасшим царя-батюшку и победившим десятки лиходеев. В дворницкой и кухарской рассказывали о жутких вздохах, раздающихся из-за двери князя; о страшных завываниях чертей и духов, будто бы служивших князю.

В этот момент, когда бухавшее сердце ее уже было готовы выскочить из груди, за дверью раздались приближающиеся шаги. Тяжелые, шаркающие, отдававшие скрипом половиц, они словно и не принадлежали обычному человеку…

— А-а-а-а, — рот Феклы скривился в беззвучном крике. — А-а-а-а-а.

Дверь со страшным скрипом распахнулась и на ее пороге показался человек! Хотя человеком ли он был?! Всклоченные волосы его торчали в разные стороны; на мертвенно бледной, почти мраморной коже лица выделялись жуткие воспаленные глаза; бледные губы были искусаны в кровь, которая яркими капельками скатывались по подбородку. Из горла существа начали раздаваться булькающие клокочущие звуки, а его рука потянулась к женщине в призывном жесте.

Это стало последней каплей для Феклы, которая, пустив вонючую струю, с пронзительным визгом бросила поднос с посудой и понеслась прочь… Медный кувшинчик ударился о пол, разбрызгивая во все стороны брызги ядреного кваса; в дребезги разлетелись глиняные плошки с хрустящими жаренными карасями и кусками ржаного хлеба.

— Б…ь, дура, — в установившейся тишине раздался спокойный голос Дениса или уже князя Ядыгара. — Дура! Пить до одури охота, а она весь квас разлила, — вновь повторил он, поднимая валявшийся пузатый кувшинчик. — И жрать охота… Так, надо завязывать с этими экспериментами. Вторые сутки уже как сыч в этой норе не сплю, с порталом вожусь. А толку шишь да маленько!

Почесав косматую шевелюру, я оглядел столик у небольшого оконца, на котором валялась чуждая этому миру всякая мелочевка. Женская косметичка, которую когда — то забыла у меня в квартира одна девица; дешевая пластиковая зажигалка; пачка китайских петард, валявшихся у меня в столе еще с нового года; материны очки с треснутой дужкой и несколько мятых тысячных купюр. Раз за разом оглядывая этот небогатый итог моих ночных бдений, я все больше и больше понимал, что эта злополучная картина голландца меня точно не отправит меня домой.

— Ну и рожа у тебя, Шарапов, — из взятого со стола зеркальца, на меня глядела опухшая рожа, измазанная в бледной пудре из косметички и дикий красными от недосыпа глазами. — То-то баба эта заорала как сумасшедшая. Я бы, наверное, вообще обосрался, если бы в темноте такую харю увидел… А с этим барахлом, что теперь делать? Бабская косметика, зеркальце и пять косарей денег! Ха-ха-ха, я разбогател! Н-е-ет, я так больше не могу и не хочу. С той иконой все равно нужно решать вопрос… Если Ваня «тянет резину», то видимо придется идти на поклон к святым отцам, короче к митрополиту…

Я вскочил с места и тут же снова сел. Идея идти к высшему иерарху Православной церкви с пустыми руками показалась мне не очень хорошей, а точнее, откровенно плохой.

— Нужно что-то с собой захватить, — я с тяжелым вдохом окинул комнату взглядом. — Такое, чтобы не дрянь какая-то была, а нормальная ценная вещь.

Наконец, мой взгляд зацепился за тот самый привет из будущего — хрустальный фужер, выпущенный к Олимпиаде 1980 г. Купаясь в солнечном лучике, бьющем из слюдяного оконца, фужер выглядел волшебно. Свет играл на его гранях, преломляясь разными цветами — желтым, синим, красным.

— Пойдет, в качестве повода к серьезному разговору, — решил я, засовывая его в котомку. — Такой дар и Ваня бы оценил… А этот хлам куда девать? Здесь оставлять нельзя, утащат, — подумав немного, я и оставшиеся артефакты смахнул рукой в котомку. — Ладно, с собой зацеплю. Там видно будет, куда все это девать…

До митрополичьих палат здесь было едва «не рукой подать». Даже из моего крохотного окошка был хорошо виден кусочек церкви Ризоположения, стройной как стрела одноглавой колокольни, до которой было чуть больше километра.

Взяв с собой лишь Ису, чтобы лишний раз «не мозолить глаза церковнослужителям нерусскими лицами, я двинулся к месту жительства митрополита Макария. По слухам, это был довольно серьезный «дядька», позволявший себе даже не только пререкаться с царем, но и в открытую перечить ему. Еще рассказывали, что Макарий очень не любил подобострастия и лести. «Фанатик от веры, походу. Такой и себе и другим спуску не даст. Так замучает, что орать будешь во весь голос!».

За такими мыслями я и не заметил, как оказался перед высокой аркой, за которой открывался вид на приземистые белокаменные палаты. Митрополичье здание было двухэтажным с небольшими стреловидными окошками, прикрытыми деревянными ставнями. По центру располагалось высокое крыльцо с толстыми колоннами, макушки которых были покрыты каменными резными узорами. Поднявшись по высоким крутым ступенькам крыльца мы с Исой оказались перед железной дверью с торчавшим в нашу сторону массивной ручкой — кольцом.

— Вот тебе и добро пожаловать, — буркнул я и с силой громко постучал этой самой железной ручкой. — Сейчас расшевелим этот теремок.

Пришлось еще пару раз добавить кулаком по гулкому полотну железной двери, прежде чем за дверью послушался звук чьих — то шагов и сварливый недовольный голос.

— Кого еще там принесло? Владыка трудами благими занят, а они шумят, — с хрустом засов прошелестел по пазу и дверь отворилась, пропуская перед собой трущего заспанные глаза коротышку в рясе. — Кто тако…, — увидев мою роскошную шубу с царского плеча перед глазами, монашек тут же «заткнулся». — Господине… Прости мя…, — ногой шаркает, а в глаза все равно смешинки; знает, что митрополичьи слуги ни перед кем другим отчет не дают. — Трудиться изволит Владыка.

Не знаю кого другого, но меня, привыкшего пробираться через наши бюрократические тернии, такие препятствия никогда не останавливали. Нужно — то было всего лишь лицо скривить по страшнее, да рявкнуть по сильнее. Если же это не помогает, то на помощь приходит кошелек.

— Дело у меня к Владыке нужное и благое, — я вытащил из мешочка на поясе медный грошик и, повертев его перед глазами служки, уронил на каменный пол; небольшая монетка звонко цокнула по камню и поскакала внутрь. — Ух-ты! — не сдержался я, когда буквально на моих глазах этот медный кружочек исчез под сапожком служки. — Силен…

«Надеюсь, я не стал родоначальником российской коррупции! А то, напишет какой — нибудь горе ученый, что так мол и так, казанский хан Ядыгар, черт нерусский, принес на Русь взятки и взяточничество. А либералы подхватят — татарин и монгол совратил бедным московитов! Черт побери, а напишут ведь…».

Сам же монашек с поклоном посторонился, пропуская меня в митрополичьи палаты. Слегка обернувшись, я заметил, как коротышка быстро нагнулся и, подняв монетку, спрятал ее за щеку.

— Господине, — из — за спины раздался шепот монашка. — Ты передо Владыкой словеса не плети. Зело не любит он это. Лаяться сразу изволит. Сразу молви о деле.

Я кивнул в ответ и бросил ему еще один грош. Заслужил, не жалко. Такой совет и большего стоит.

Служка привел меня на второй этаж и показал молча на дверцу в келью. Судя по его настороженному виду, митрополит явно не привечал нежданных гостей.

— С Богом, — буркнул я и вошел внутрь. —…

В небольшой келье со скудным, если не сказать бедным убранством, меня встретил большой стол, буквально заваленные пергаментными свитками и здоровенными едва ли не полуметровыми книгами в кожаных переплетах с железными застежками. За столом сидел, низко склонив седую голову, старик в митрополичьем облачении. Он даже не покосился на мое появление, продолжая внимательно вглядываться в один из расстеленных перед ним пергаментов.

От такой встречи я тоже чуть подрастерялся, не зная как начать разговор. Эта странная тишина продолжалась минут пять, в течении которых никто из нас не проронил ни слова.

Наконец, митрополит поднял свои кустистые веки и встретился со мной глазами:

— Зачем явился, княже?

И вот этот простой вопрос вдруг погрузил меня в ступор. «Вот же черт! Несся сюда, как лось, а что сказать не знаю. Не рвать же на себе рубаху, мол сплю и вижу, как креститься буду? Или, мол всю жизнь мечтал об истинной вере православной?! Ха-ха, вот же репа у митрополита будет. Не-е, нельзя так! Обидеться насмерть». Собственно, мне уже давно стало абсолютно ясно, что здесь, в этом времени, пафос и красивые слова были совсем не в цене. Эта лубяная картинка из летописей и фильмов о средневековье, что мы с таким восхищением смотрим и обсуждаем, является всего лишь придуманной картинкой. Здесь перед сражением никто с мужественным лицом не кричит «Иду на вы» и никто не спешит по — христиански обнять и простить поверженного врага. В пылу сражения вы скорее услышите жесткую брань, а просящего пощаду вероятнее всего добьют. «Да-уж, что же ему ответить?».

— Что ты молчишь, княже? Явился, а у меня хлопот много… Вона управитель с белоозерского монастырского подворья грамотку отписал, проверить надо и все счесть, — старик с кряхтением потряс толстенным талмудом из сшитых между собой желтоватых пергаментных листов. — А писал какой — то собачий пес мелко и путанно. Вот только этой чудной штуковиной и спасаюсь, — митрополит кивнул на большую мутноватую с виду лупу, искусно оформленную в бронзовую оправу. — Ну, с чем пришел?

«Походу отчет какой-то проверяет. Кредит с дебет сводит. Хм, а это линза что ли? Интересненько, получается изделия мастеров из Венето уже и сюда добрались…. Хм, только мутноватые очечки видимо. Мои-то получше будут. Б…ь, а ведь точно! Материны-то очки ведь у меня с собой! Только бы подошли, только бы подошли…». Моля об этом, я быстро засунул руку в котомку и через мгновение уже вытащил ее с очками, которую тут же положил на стол.

— Вот, ваше преосве… а — а…, — я едва-едва успел прикусить язык, чтобы это кардинальское «ваше преосвященство» не выскочило у меня из рта. — Отче, у меня тоже есть одна придумка для глаз. Возьмите, может подойдет.

Митрополит с сомнением покрутил очки в руки и осторожно надел их. «Черт! Это же сюр какой-то! Митрополит Московский меряет грошовые очки за триста рэ!». И, действительно, обычные очки в простой пластиковой оправе смотрелись едва ли не безумно на средневековом иерархе с огромным золотым крестом на груди. «Ну, ну? Не молчи?».

— Хм… Да… Прости мя Господи…, — с невнятным бормотанием начал митрополит, беря в руки отложенный недавно в сторону талмуд. — Диво какое. Как слеза… Даже самые что ни на есть мелкие буковицы видимо, — словно не веря самому себе, священник несколько раз подвигал талмудом, то подвигая его к себе, то, наоборот, отодвигая от себя. — Благодарствую, княже, благодарствую… Таперяча я все проверю. Мнится мне, этот бисов сын, управляющий, нароча такими мелкими буковицами писал, чтобы не счесть их. Погоди у меня, погоди. Плетьми-то теперь не отделаешься.

Старый на какое-то время, вообще, забыл про меня, с воодушевлением бормоча про какое-то монастырское хозяйство, десятину. Через какое-то время он вновь начал «поносить» какого — то управляющего, которые «грешит немилосердно и водит за нос Православную церковь». «А-а! Вот в чем дело!! Святой отец по всей видимости масштабную ревизию церковного хозяйства затеял. Вот откуда все эти бумажки». Я скосил глаза на первую страницу пергамента в руке у митрополита, с удивлением обнаруживая не привычные мне цифры, а множество каких-то букв с закорючками. «Чего это я торможу? здесь же до сих пор цифры изображают кириллицей, то есть те же самыми буквами. И как он с этим ковыряется? Бедняга… Может, помочь старику с цифрами, а, глядишь, поможет и мне в ответ?! Как говориться, не подмажешь — не поедешь…».

— Отче, помочу могу посчитать, — нерешительно предложил я и тут же нарвался на удивленный взгляд митрополита. — Ну, то есть, счесть…

«Хм, и что он так вылупился на меня?! Как на заговорившего неандертальца?». Не знал я, что ученость, знание грамоты и счета, а тем более языков, не в особом почете была среди местной знати. Про инородцев же, вообще, и говорить нечего было. Редко, кто сейчас из знати, читать и писать мог. Большинство вообще это считали за дурное дело, от которого пользу нет никакой, а одна головная боль. Поэтому-то и был так удивлен митрополит Макарий таким предложением от меня, князя Ядыгара, инородца и иноверца.

— Разумеешь грамоту? — сомнение прямо — таки сочилось в его словах. — И цифры счесть сумеешь? Хм, чудны твои дела Господи…, — взглянул на меня он уже как на диковинную зверушку, эдакого говорящего попугая. — Ан отгадни-ка загадку, что в древних книгах была записана, — старик на вощенной дощечке что-то начал чиркать, а через некоторое время подвинул написанное мне. — … Счти мне, сколько мешков с хлебушком потребно?

Честно говоря, струхнул я немного, когда начал вглядываться в его черточки и завитушки. К счастью, священник больше рисовал, чем писал. «Так у нас есть… семь селений по семь домиков, корявых правда. А эти черточки с рогами, похожи на баранов. Значит, в каждом доме есть по семь баранов или кого-то там еще… А это что такое? Кружочки с завитушками какие-то? Похоже, это искомые мешки с зерном. Получается, есть семь селений. В каждом из них семь домов, в каждом из которых живут по семь баранов, каждый из которых в свою очередь съедает семь мешков зерна. Вопрос — сколько всего мешков зерна нужно для всех баранов? А-а-а, это же классическая загадка… Старый, решил подловить меня».

Думал я недолго. Всего — то нужно было совершить несколько арифметических действий. «В принципе, несложно. 7 баранов, проживающих в одном доме, съедают 49 мешков зерна. Бараны в 7 домах кушают уже 343 мешка. Ну так и далее…». Хотя, каюсь, в процессе счета пришлось воспользоваться вощенной дощечкой старика.

— Вот! — начиркал я на дощечке сначала арабскими цифрами, а затем, немного подумав, перевел их в кириллические. — Как бы не лопнули бараны-то?

Вот тут — то я и увидел визуальное оформление слова «охренеть»! Бог мой, что с митрополитом стало?! Этот излишне серьезный, можно даже сказать хмурый, старик вдруг едва не взлетел со своего кресла, когда увидел написанное мною. Дико взглянув на меня, он вскочил с места и начал быстро мерить ногами метры своей кельи.

— Как так? Бесовщина какая-то… Прости мя Господи! — наконец, остановившись у стола, удивленно воскликнул митрополит. — Как так, княже? И буковицы какие — то чудные начертал. Уж не колдовские ли ты письмена начертал мне? — угрожающе зашипел старый, нависая надо мной. — Волшбу творишь?!

С такого быстрого перехода от безмерного удивления к безудержной ярости я несколько растерялся. К счастью, мне быстро удалось себя взять в руки и перестать мямлить. Митрополиту я едва ли «не на пальцах» разъяснил, откуда «дровишки». Мол, так и так цифры эти пришли с Востока и знали о них еще в самой Византии. Придумали их арабские ученые, чтобы легче было считать.

— Ничего в них страшного нет. Вот это 1, то есть Аз. Это 2 — Буки. Ими и записывать большие числа проще и считать удобнее, — я взял многострадальную вощеную дощечку и быстро начертил на ней пару — тройку цифр, а потом, разогнавшись, и кусок от таблицы умножения. — Вот даже таблицу такую придумали для быстро счета. Вот, например, по семь кошаков сидят в семи углах. Значит, во всех углах сидят 49 кошаков.

«Смотри, старый, смотри! Внимательнее, смотри! Цифры это! Всего лишь цифры и нет в них ничего колдовского! Вроде, доходит немного…». Митрополит, и правда, задышал чуть спокойнее. Потом, так и не отрывая глаза от дощечки, вновь сел в свое кресло. И долго еще молча шевелил губами, видимо, и так и эдак склоняя цифры по таблице. Сам же старый, чуть позже, за чашей густого и терпкого монастырского вина рассказал, что загадку эту не каждый дьяк в приказах решить может. Кое кто, важно поднимал он палец при этих словах, несколько дней и ночей бились над ней, а все без толку.

— Вот что, княже, — наконец, заговорил он. — Писца сей час к тобе пришлю. Ты ему все до последней буковицы расскажи, как потребно цифры твои множить. Зело премудрое дело ты сделаешь для церкви Православной и царства. Царю я все обскажу, как есть. Чтобы Государь наградил тебя, княже, достойно… А ты скажи, может что от меня тебе потребно?

И я не ему выложил свою просьбу.

— Лик Богородицы увидеть хочу. Тогда близ Казани видел икону с ее ликом и нет мне с той поры мочи, — священник внимательно посмотрел на меня, словно выискивал признаки фальши. — Душа требует…

Отведя взгляд от моего лица, митрополит Макарий вдруг резко и громко хлопнул в ладони. Через несколько мгновений в дверь келье кто-то осторожно поскребся и почти сразу же в проеме показалась фигура в рясе, которая по — собачьи преданно уставилась на митрополита.

— Возок мой готовь, — не глядя на служку, бросил митрополит Макарий. — В Благовещенский собор поедем с князем к лику Богородицы приложиться. Чего встал аки столб? Живо!

И к нашему спуску с высокого каменного крыльца крытый возок, представлявший собой небольшой домик на широких полозьях, уже ожидал нас.

— Этот живо домчит, — с тяжелой отдышкой бормотал Макарий, осторожно спускаясь с высоких ступенек. — И, княже, приложишься к матушке — то. Сила ведь от ее лика великая идет…, — вдруг на крайней ступеньке нога его дернулась и застыла, а сам он как — то странно подобрался на месте словно вспомнил что-то очень важное. — Хм… Что же это? Княже, ты помоложе и очи — то у тебя зорче. Глянь-ка. Темное что — то, да и дымком тянет.

— Да, отче, дым тянется. Баню наверное кто — нибудь топит, — вгляделся я в сторону видневшейся громады Благовещенского собора. — Хотя, какая баня? Середина недели вроде. Неужели пожа…, — я не успел договорить это страшное слово, как в меня буквально воткнулся испуганный взгляд Макария. —…

Пожар… Большинство из нас, живущих в тепле, сытости и безопасности, вряд ли понимает, какой ужас испытывал его предок из прошлых столетий при звуке этого слова. Мы с замиранием сердца следим за пожаром по телевизору, где диктор с благодушным лицом и лицемерной встревоженной на нем миной рассказывает о полыхающих джунглях Амазонии, лесах Флориды или сибирской тайги. Видим покидающих свои дома людей, брошенные обугленные автомобили, десятки пострадавших, а потом переключаем на другой канал, едва появляются бегущие строки с длинными номерами банковских счетов для пострадавших от пожаров. Однако, испытываемые нами чувства даже близко не стоят рядом с теми, что переживал житель той далекой средневековой Руси — России. Наш предок, не имевший ни мощной службы противопожарного надзора и медицинской помощи, ни современных негорючих материалов, оставался один на один с бушующей огненной стихией в стране деревянных городов. Здесь пожары назывались одной из египетских казней, огненным апокалипсисом, библейским бедствием, которое дотла уничтожало целые города, тысячи и тысячи людей, их скарб, запасы пищи. Чудом выжившие в огненном море все равно потом умирали мучительной и страшной смертью от голода и холода. Перед огнем были все равны: и князья, и бояре, и ремесленники и калики — перехожие, жилища которых горели одинаково жарко. Регулярно вспыхивающие пожары только в одной Москве уносили по 30–40 тысяч жизней сразу и десятки тысяч после от ран и голода, превращали в пепелище гектары городской земли с каменными палатами, храмами, теремами богачей и хижинами бедняков. От трупов погибших от огня потом месяцами очищали улицы столицы… Вот чем был пожар!

— Что? Пожар? — неверяще начала митрополит, но вновь переведя взгляд в сторону черного дыма, вдруг заревел. — Епилдор! — от двух смирных лошадок, впряженных в возок, мигом подскочил тот самый монашек, что не так давно встретил меня. — Собачий сын, что бельма вылупил?! Геена огненная! — стоявший на ступеньке крыльца высокий старик словно статуя мифического героя вытянул указательный палец в сторону дыма. — На колокольню поспешай! И Государя известить надо…

Однако, с торчавший в паре десятков метров колокольни уже раздавался тревожный звон колоколов. Басовитый, гулкий, он на километры разносился по округе города, призывая его горожан к борьбе с огнем или… бегству от него.

— Надо бы глянуть, что там…, — что-то нехорошее зашевелилось у меня внутри и дико захотелось пойти в сторону пожара. — Что у нас интересно там находится? — задавая вопрос, я еще надеялся, что не услышу страшного для себя ответа. — Уже не собор ли?! Что? — застывшая маска на лице митрополита стала для меня красноречивым ответом. — Б…ь! Опять что ли я «пролетел»? Не — ет уж! Хрена вам! Выкусите! Все равно я свалю отсюда…

Последние слова я бормотал уже на бегу, выбегая с митрополичье двора. Полкилометра, отделявшие меня от собора, пролетели мигом. Массивное здание с четырьмя растущими из середки куполами было затянуто клубами дыма. Перед высокой двухстворчатой железной дверью толпилось с десяток мужиков, которая с уханьем пытались сбить здоровенный замок. Со спины им что-то орали вездесущие бабульки в палатках по самые брови. Рядом на коленях ползал юродивый в рубище, визгливым голосом вещавший о скором приближении конца света. На него с руганью наседал толстый попик, размахивающий сверкавшим на солнце крестом.

— Молотом его паскудину, браты, молотом вдарьте! — басил один из мужиков. — Так не возьмем…

— Что встали, ироды?! — попик, отстав от юродивого, подскочил к мужикам у двери. — Шибайте засов! — от густого удушливого дыма он тут же захрипел и отвалил в сторону.

— А ну — ка, подмогните! — раздалось из толпы людей, охающей в стороне. — Порогом его ткнем, ан сломаем! — за здоровенное бревно ухватилось шесть человек и, выставив его вперед на подобие тарана, понесли к воротам в храм. — Шибче, братцы! Шибче! Железо там доброе, вершка три будя…

Бумс! От мощного удара перекосившиеся от сильного жара ворота скрутило и с грохотом внесло внутрь храма, откуда тут же полыхнуло огнем. Получив доступ к свежему воздуху, пламя заревело диким зверем.

— Назад, назад! Куды прете? — одного из собравшихся броситься вперед, схватили за руки и потащили назад. — Мочи нету, прямо геена огненна!

Смотря на поднимающиеся над одним из куполов храма языки пламени, я не замечал, как по моим щекам текут слезы. С каждой секундой огонь становился все сильнее, а шансы спасти икону Богородицы все призрачнее.

— Смотри-ка, проняло — то как, — краем уха я услышал, как заверещала какая — то молодуха в цветастом платке. — Печалится. Слезы горючие льет по святыне православной. А ты, Киря, вона…

Тут же послышался глухой шлепок, сразу же за которым раздался скрипучий старческий голос:

— Помолчи, дуреха! Не видишь, что ли? Нехристь это, князь Ядыгар. Денежки, небось, хранил тама

«Стоп! Стоп! Соберись, тряпка!». До боли прикусил я губу, чтобы прийти в чувство. «Занялся похоже лишь один купол. Скорее всего перекрытия в храме еще целые. До алтаря огонь вряд ли еще добрался, а значит, можно попробовать…».

Я натянул овчинную шапку на самые брови и, опустив лицо в пол, бросился прямо в темное зево входа в храм, откуда вырывались густые клубы дыма и пламени. Не пройдя и пару метров я сразу же влетел в перекрученные остатки ворот, удар об которые выбил из меня весь запас воздуха. Попытка вдохнуть новую порция принесла с собой лишь гарь и дым, от которого хотелось выплюнуть легкие.

Сотрясаемый хриплым кашлем, я сделал еще несколько шагов вдоль стены. Со всех сторон ревело пламя, кусавшее за руки и ноги. Пришлось опуститься на корточки, но огненный жар не отставал и здесь.

— Х — х — х — р — р — р, — захрипел я, поворачивая обратно. — А — а — а — а — а! Помогит…

Над головой с хрустом рушились объятые пламенем балки перекрытия. С жалобным звоном кренился тяжеленные колокол, готовый вот — вот слететь вниз.

— Б…ь! — заревел я и, вскочив, побежал прямо в огонь. —…

Каким — то чудом мне удалось не задеть раскалившихся остатков железных ворот, которые подобно мифическому зверю раскинули свои створки в разные стороны, и выскочить к белому свету. Здесь уже, едва переставляя ноги от навалившейся дикой усталости и не обращая внимание на обгоревшую кожу лица и рук, я добрался до чистого, не заполненного десятками людей мест и рухнул там, прямо в сугроб хрустящего, холодного снега. Зарывшись в него прямо с головой, я перекатывался с места на место, пытаясь унять невыносимое жжение ран.

— Господине, господине, — я вдруг почувствовал, как меня осторожно, но настойчиво, поднимают из снега. — Это Иса, хан, — поддерживавший меня татарин, выглядел едва ли не хуже меня: с головы его свисали космы обгоревших волос, дымящийся от многочисленных прожогов полушубок и по — прежнему горевшие синевой глаза на закопченном черном лице. — В подклети же наша казна хранилась… Там… На хранение в урусутскую молельню положили.

И я снова обвис на руках своего верного слуги как куль с мукой. «Охренеть! Еще и весь золотой запас на черный день сгорел! Все, что удалось тогда вынести из ханской казны в Казани, хранилось именно здесь, Б…ь, именно здесь, в одной из келий. Форт Нокс, мать его, московский! Вот же чертовы советчики! Не сумлевайся, княже, и царская казна тоже здеся! Не сумлевайся, стены тута толстенные! Не сумлевайся, не тронен твои гроши никто! Б…ь! Теперь и портала нет и бабок нет! Нищий, черт побери, князь! Охренеть!». Висел я и молча смотрел в черный отпечаток своего тела на снегу, которая так явно напоминал мне все мои злоключения в этом мире — черное и вонючее на огромном белом!

— Уходить надо, хан. Людишек здесь плохих много, как бы чего не вышло, — кто-то еще подхватил меня с другой стороны и потащил в сторону, где я был закутан в какое-то тряпье и уложен в колючее сено.

«Нищий, без гроша в кармане… Полный голяк». Я скривил губы в горькой усмешке. «Судьба нехило посмеялась. Сначала поманила перед носом яркой морковкой, а потом ею же отхлестала по роже… Что теперь делать?». Ожидавшая меня картина вырисовывалась крайне безрадостной. Я лишился не только близкой перспективы убраться в свой привычной мир, к теплой постели, набитым продуктами супермаркетам, безопасным и ярко освещенным улицам городов, но и средств к существованию. Нахождение в царских палатах, несмотря на Государево повеление, все равно требовало монет. Дворня, дьяки, дети боярские и еще десятки других крошечных винтиков царской бюрократии ежедневно требовали и требовали разного рода подачек, без которых невозможно было хоть что-то решить. «По-хорошему, у меня даже одежды нормальной не осталось. Ванин подарок подпалился. Штаны и кафтан тоже весь в подпалинах. Что теперь побираться? К Ване на поклон идти? Дай, мол, пару серебряных штаны купить… Князь, Б…ь говенный!».

Повозка на полозьях мягко скользили по снегу, но это меня ничуть не успокаивало, а скорее даже, наоборот, усиливало мое раздражение. «Дерьмо. Опять случилось дерьмо. Как же так? Шагу нельзя ступить, чтобы не вляпаться в него? Что теперь? Искать новую картину? Где? В Европе?». Скрипнув зубами, я перевалился на другой бок. «А на какие шиши? Голяком туда не попрешся. Нужны спутники, экипировка, лошади, оружие, нормальные бумаги и, главное, деньги! Деньги! Много денег и небольшая армия, чтобы все это охранять!».

Запруженные многочисленным народом и повозками со скарбом узкие улочки города растянули наше путешествие на несколько часов, в течение которых я лежал пластом и усиленно размышлял над своим положением. Как ни крути, ясно было одно: денег на путешествие и поиск картины у меня не было и вряд ли кто — нибудь добровольно мне их даст. Жизнь в этом времени показала, что все здесь уже давным давно было поделено и все ценности спрятаны в боярских и купеческих сундуках «за семью замками». Соответственно, раздобыть так нужный мне капитал я мог только лишь воспользовавшись опытом товарища Бендера с его сотнями относительно законных способов получения денег. «Попробовать кого-нибудь «развести на бабки»? Какому-нибудь боярину «задвинуть» красивую историю о зарытых в чистом поле монгольских сокровищах, о которых мне поведал последний потомок самого Чингиз-хана? Сочинить красивую байку обо всем об этом, состряпать подходящий пергамент с картой и стрелочками. Благодаря фильму «Остров сокровищ», что рисовать я представляю. Возьму пергамент похуже. Намазюкаю на нем схемку и все это песочком потру хорошенько. Сверху можно и грязью какой полить для правдоподобности. Под это все дело набрать побольше бабла, припасов. Потом же перед всей Москвой разыграть красочное шоу, как я вместе со своими людьми под звон фанфар отправляюсь на поиски сокровища Великого потрясателя вселенной. Во главе десятков подвод с заступами, мешками, носилками, мы медленно выйдем из ворот…».

— Стуй! Куды прешь! — вдруг раздался недовольный простуженный крик и наши сани встали колом. — Стрельцы едуть! Назад сдай помалу! Вот же нехристь! Туды езжай! — открыв глаза, я увидел, как нашу повозку какой — то бородатый краснокафтанник заворачивает в проулок. — Нетуть здеся проходу!

Предчувствуя новое ожидание, я снова повалился в сено и размышления о своем будущем. «Красиво, но, б…ь… стремновато! Это только в книжках такие махинации «без сучка и задоринки» проходят. А если поймают на обмане?! Проговориться кто? Все мы не святые. Ведь бошку оторвут. Сам Ваня и оторвет. Здесь за свои кровные денюжки глотку перегрызут. Здесь лохов нема. На простую удочку вряд ли попадутся, а если и попадутся, то потом найдут… Не-е-т, с такими темами пока погодим. Конечно, если уж припрет, тогда можно».

— Котомку едва не умыкнули, — один из моих людей, сидевший на комле саней, приткнул мне под бок мою сумку с артефактами из будущего. — Оборванец какой-то хвать, а я…

Не слушая его, я машинально полез проверять содержимое. «Косметичка, петарды, тысячные купюры… зеркальце. Вот оно! Это же золотое дно! Такие зеркала наштамповать и греби после этого серебро лопатой». Зеркальце, поймав лучик солнца, пустила мне его в ответ, словно соглашаясь с моими мечтами. «А если большие зеркала сделать, то вообще супер! Как в бабушкином серванте замастрячить такое здоровенное зеркало. Да, Ваня, когда увидит его, кипятком писать будет. Делать, правда, его…». А вот тут-то, покопавшись в своей памяти, я споткнулся. Конечно, в теории я представлял, что нужно делать. Мелкий просеянный песок мешаешь с содой, поташом и еще чем — то, потом все это помещаешь в огнеупорном тигле в печь и плавишь. Еще нельзя забыть про серебряную пленку на стекле, чтобы превратить его в полноценное зеркале. Словом, практических результатов от этих моих знаний о соде, поташе, огнеупорном тигле и амальгаме никаких не было, то есть как реально делать зеркала я прост не знал! «Ха, раскатал я губищи, — зеркальце полетело обратно в котомку, а в руке оказалась женская косметичка. — Может с этой лабудой что выгорит?».

Я осторожно расстегнул замочек косметички и, заглянув внутрь, обомлел даже не от вида содержимого, сколько от вала возникших мыслей. «Вот же я болван! Да за это любая мадама не только честь, жизнь отдаст не задумываясь [автор совсем так не считает]! Сейчас же с этим делом поле непаханое. Щеки румянят свеклой, губы красят вишней, лоб — мукой. Еще готовят всякие чудодейственные снадобья из ртути, свинца, от которых, мать их, потом выпадают волосы и зубу… Да, я же столько «бабла подниму», что в золотой карете в Европу поеду!».

— Иса, какого черта, мы плетемся как черепахи? — едва не подпрыгнул я от избытка чувств, заорал я. — Гони! Нас ждут великие дела!

Однако, толпы подгоняемого пожаром народа нам так и не дали разогнаться.

— А кто этот такой черепах? — через некоторое время вдруг спросил флегматичный Иса. —…

Глава 13

Отступление 23

Сказание вкратце о житии и пребывании иже во святых отца нашего чюднаго Макария, Митрополита Московскаго и всеа Росии чюдотворца / Подг. текста, перевод и комментарий архимандрита Иосафа (Ванников) // Словарь книжников и книжности Московского государства. В 12 т. М.: Высшая школа, 2016. — 823 с. Т. 2. [отрывок].

«Я, жалкий и многогрешный, недалекий умом, осмеливаюсь описать житие святого Владыки Московскога Макария. Поскольку слышал я от отцов своих и сам был свидетелем почтенного возраста его, то рад был поведать о святой, и честной, и славной, и благомудрой жизни его. Но как сказал Приточник: «В лукавую душу не войдет премудрость: ибо на возвышенных местах пребывает она, посреди дорог стоит, при вратах людей святых останавливается». Хотя и прост я умом, но все же начну, помолившись святой Богородице…

Сей благоверный Владыка Макарий на пользу святой Православной церкви и государя измыслил знаки удобныя и новыга для быстрага исчисления. Назваша сеи знаки цыфыры, он составища ряды и порядки между ними. Повелел Владыка сеи цыфры послушникам и инокам учити, дабы хозяйство монастырское благочинно вестиша.

… Измыслил благоверный владыка Макарий и порядок разумный со знаками для исчисления. В порядке том знаки стояти как в полку воинском, рядышком един с единым. Вот надобно к примеру исчесть, сколь станет пять возов с пшеницей по пять. Заглядываем також в порядок благоверного владыки и находим, шта станет два два десятка и пять повозок. Коли же надобно исчесть, сколь на девяти полях пасется по девяти коров, також заглядываем в порядок. Там же писано, восемь десятков и одна корова станется».

Отступление 24

Карамзин Н. М. История государства Российского. В 11 т. Т. 8. Москва, 1803. [отрывок].

«… Летописное свидетельство о том, что именно митрополит Макарий, признанный поздней церковью святым, впервые повелел священника изучать счет по новым правилам и отказался от кириллической системы исчисления ставит перед исследовательским сообществом больше вопросов, чем ответов. Вот лишь некоторые из них, которые я позволил себе сформулировать. По какой причине митрополит Макарий решил отказаться от давно принятой и устоявшейся буквенной системе исчисления? Почему в качестве образца им были выбраны вариант исчисления, который использовался в мусульманском мире? Действительно ли митрополит Макарий автор удивительной для своего времени и упорядоченной таблицы, которая существенно облегчала многие арифметические действия?

… И хотя мы находим в исторических документах и средневековых хрониках не мало подтверждений авторства митрополита Макария этих нововведений, позволю себе поставить под сомнению уже устоявшуюся позицию Святой Церкви по указанному вопросу. Столь характерный взлет математической мысли, выраженный в появлении большого числа оригинальных и интересных методик счета и осуществления различных арифметических действий, не находит какого — либо подтверждения в других, не церковных источниках. Появлению всего этого должны в обязательном порядке предшествовать другие явления такого рода — открытия, изобретения. Ибо история нас учит, что всякое важное открытие было подготовлено тяжелым трудом многих поколений других ученых и исследователей. В связи с этим задаемся закономерным вопросом: а где эти ученые?

Представляется более верной другая трактовка этого события, которая с течением времени была облечена в торжественные одежды. Необходимо учитывать, что именно в этот период (середина XVI в.) было к Российскому государству было присоединено Казанское ханство. Вероятнее всего это послужило катализатором усиления экономических, культурных и военных связей России и мусульманского Востока. Нарастающее взаимопроникновение товаров, обычаев и несомненно научных знаний привело к тому, что церковь начала видеть во всем этом для себя угрозу. По этой причине многие знания, приходящие с религиозно чуждого Востока церковь просто напросто присваивала себе и окультуривала, превращая уже в источник своего знания. Естественно, появление таких нововведений связывается не с никому неизвестными ученым мусульманами, а со знаковыми местными фигурами. Такими, например, как митрополит Макарий.

_______________________________________________________________

Следующую неделю моей жизни я посвятил поиску средств для реализации плана, под кодовым название «Ы или как заработать денег на производстве и продажи водки и косметики?». Еще перед тем, как только «сунуть нос» во все эти дела, ко мне не раз приходила мысль послать все к черту и попробовать «стрясти» денег с царя Ивана Васильевича. А что, при первом приближении мысль эта мне казалась очень даже понятной и простой в реализации. Разве Ваня не сможет одарить или «отстегнуть» «свому молодшему брату» сотни две или три серебряных рубликов, которые мне бы с лихвой хватило для поездки в Европу на поиски картины-портала? Что, рассуждал я, у царя одной из самых больших стран средневеково мира не нашлось бы пару килограмм серебря или золота для своего фаворита?! Из походов в Оружейную палату я прекрасно помнил эти многочисленные массивные золотые блюда, кубки, кувшины, с которых ел и пил царь со своими приближенными. Мне бы хватило и самой крошечной толики всего этого богатства.

К сожалению, все этим мысли оказались несостоятельными! Оказалось, что едва ли не все мои познания о Московском царстве этого времени были одним большим мыльным пузырем, наполненным домыслами, догадками и фантазиями. Царь Иван «Божиею милостию господарь всея Руси, Великий князь Володимерский, Московский, Новградьский и иных» оказался с дырявым бюджетом, в котором в некоторые недели едва набиралось несколько сотен серебряных монет, а все следующие поступления были расписаны на месяцы вперед. На все это, как ни прискорбно, мне открыл глаза сам Ваня, когда отравленный «плакался мне в жилетку». Мол «крымчаки с ляхами да свеями совсем русскую торговлишку зажали, ни куны не пропуская через свои земли»; «людишки на земле совсем оскудели, недород да засухи бичом бьют»; «ближники аки жадные псы все казну треплят, каждый грошик норовя утащить»; «Стрелецкому да Пушкарскому приказам тоже серебра потребно немеряно». Говоря современным языком, к этому времени Московское царство имело крайне слабую экономическую базу — экстенсивное сельское хозяйство, слабое промышленное производство, отсутствие крупных разведанных запасов железной, серебряной и золотой руды, высокий уровень импорта и низкий уровень экспорта, слабые внутриэкономические связи, что, в целом, способствовало, выкачиванию материальных ценностей из страны. При всем при этом царь старался проводить активную внешнюю политику, требовавшую гигантских расходов даже по меркам средневековья.

Словом, мне ничего не оставалось делать, как учиться зарабатывать самому.

— И что у меня тут с водовочкой получилось? — вот с этого вопроса у меня и начался мой очередной день новой недели, в течение которой я намеревался сделать первые шаги если не к завоеванию рынка алкоголя, то по крайней мере к его монополизации. — Агрегат, конечно, выглядит монстрообразно. Хм, скорее жутковато, эдакий привет из апокалиптического будущего.

С сомнением на лице я рассматривал мое ноу-хау в этом мире, мой супер волшебный «станочек для печатания денег», а точнее для производства жидкого золота — самогонный аппарат. На полу прямо у моей кровати стоял этот «красавец» — страхолюдный дитя противоестественного союза меня, как автора и проектировщика, и одного дедка — кузнеца со стрелецкого посада. Из здоровенной металлической бочки литров на пятьдесят во всей стороны торчали кованные изогнутые трубки, причудливо опутывавшими емкость. Опытный ценитель этого напитка и умелый самоделкин из нашего времени, окажись он на моем месте чудесным образом, с легкостью узнал бы в этом нагромождении железного хлама и собственно перегонный куб, и паропровод, и сухопарник, и так называемый холодильник.

Мама моя, царство ей небесное, неплохо в этом во всей этой самогонной механике, которую волей неволей в голодные 90-е годы пришлось выучить и мне. Помогая ей, тогда еще ученик, я прекрасно знал, и куда заливается брага, и как ее нужно нагревать, и зачем нужна эта витая трубочка, и какого черта тот бачок называется холодильником? Что такое «хвосты» и когда их надо обрубать? Собственно, благодаря всем этим знаниям, сноровки и таланта кузнеца, а также нескончаемого мата, удалось и построить этот агрегат, а также фильтры к нему для очистки напитка от разного рода сивушных масел.

— Ничего, аппарат чай не девка, красивое личико ему ни к чему. Главное, содержание, а оно, как показала практика, определенно, на высоте, — я поднял небольшую глиняную бутылочку с полу, в которой было налито некоторое количество полученного самогона для пробы. — Нормально, вроде, получилось. Сивухой не шибает. Никакой такой горечи не чувствуется, — я сделал небольшой глоток. — После вчерашнего голова в порядке, значит и фильтры себя оправдали… Итак, водка … м-м-м… пусть будет «Княжеская»! Прошу любить и жаловать! Вряд ли у нее сейчас будут реальные конкуренты.

Я ведь знал, что говорил! В последние месяцы, как я оказался здесь, мне пришлось волей-неволей перепробовать почти все, что горит и не говорит. На царских застольях, куда я теперь был зван, я пробовал заграничное вино, о котором здесь рассказывали едва не с придыханием и которое привозилось с далекой Испании просто за бешенные деньги (литр напитка некоторых сортов мог в итоге обойтись в 2–2,5 рубля, за которые кое — где можно было и буренку купить). Кислятина, сказал бы я, но за столом вынужден был пить это вино с маской восхищения на лице. Иначе нельзя было, когда тебе жалует кубок с таким вином сам государь.

— Тут и уксус выпьешь и добавки сразу же попросишь, — погрузившись в воспоминания, пробормотал я. — Это ж политическое дело.

Пил я и хмельной или питный, как здесь называли, мед, о котором раньше читал лишь в книжках. Помните, как там в старинных свитках летописцы с гордостью писали: «и варити по слову великого князя Володимира медов триста бочек». Каких его видов только не ставили на стол? По прозванию — и простой, и пресный, и красный, и белый, и боярский; по способы производства — и вареный, и ставленный; по исходному продукту: и смородиновые, и вишневые, и черничный, и ежевичный. Меды, стоило признать, получались знатные! Духовитые, аромат которых буквально вышибал из тебя слюну; густые, насыщенные, что пились медленно и с удовольствием. Мне это разнообразие чем-то напомнили наши многочисленные сладкие наливки, тоже душистые, вкусные, чрезвычайно сладкие, но существенно более градусные.

— Да уж, сахарок едва на губах не выпадает, — непроизвольно причмокнул я губами, едва только почувствовал во рту сладость этого напитка. — Привет диабетикам, что тут сказать…

Довелось мне отведать, правда из чистого любопытства, и знаменитую брагу, к которой прикладывались записные выпивохи. Этот напиток, скажу я вам, был убойным оружием, от действия которого все едва не лежма лежали. Гадость, конечно, редкостная! С отчетливо сивушным привкусов, горькая, несмотря на добавляемый для сладости мед, брага пилась очень тяжело. По утрам после нередких застолий и праздничных пиров я нередко наблюдал картины валявшиеся по углам ухарской дворни, а кое — где и царских ближников, так и не сумевших доползти до своих опочивален. Глядя на такого синего с красными от боли глазами «красавца», даже треск в его башке слышался.

Был еще и называемый здесь полугар, тяжелый по вкусу и особенно последствиям напиток. По-всей видимости, это был далекий предок той самой знаменитой водки, у которой еще толком не была отработана рецептура производства. Напиток, как правило, получался средним по крепости, но чрезвычайно горьким. В добавок, толком не фильтрованный напиток приводил к таким ощущениям после употребления, что совсем не добавляло ему популярности. Как я понял, вся проблема этого полугара была в том, что его доведение до действительно качественного продукта было очень дорогим. Здесь требовалось и жесткое соблюдение технологии (в том числе и современными секретами), и дорогие исходные продукты, и совершенная система очистки, и поддержание определенного уровня градуса. В этоге, полугар получился эдакой алкогольной царь-пушкой того времени, тяжелой, неэффективной, неудобной, очень дорогой.

Словом, алкоголь-то был на Руси, но какой он был? В основном все — таки это были довольно слабые градусные напитки, которые на пирах пили натуральными ведрами, чтобы почувствовать опьянение. Не спроста ведь в былинах говорилось: «Поднесли Илье чару зелена вина в полтора ведра; поднимает Илья единой рукой, выпивает чару единым духом». А что такое пить пиво под хорошую мясную закуску? Это только напиток переводить и ноги качать, постоянной беготней в сортир. Конечно, оставим за кадром хмельные меды большой выдержки, бочки которого в некоторых монастырях десятилетиями хранились. Те, конечно, были убойной, но дорогой и редкой штукой!

А что пили остальные — купчики по беднее, крестьяне, голытьба всякая, у которых свободный грошик появлялся раз в году, к Пасхе? Я, как — то, полюбопытствовал на свою беду. Это был ужас! К сожалению, меня не насторожил ни убойный тошнотворный запах напитка, ни грязный как черт местный «пивовар». Едва глотнув этой бормотухи, я тут же перегнулся через порог и выблевал не только свой глоток, но и прошлый обед и завтрак. Собственно, причина была довольно проста — дикая, махровая бедность! Из каких нормальных ингредиентов люди могли готовить алкоголь, если они и сами-то до сыта толком не ели? Из лебеды, желудей, дубовой коры и горсти зерна, с ложечкой меда?

— Б…ь, да мой продукт вообще золото! Натуральное жидкое золото! — вырвалось у меня после такого рода размышлений. — Прозрачный, чистый, пьется как вода… Что пить есть, значит, а теперь дело за малым, — пробормотал я, вновь и вновь принюхиваясь к прозрачной жидкости в кувшинчике. —…

Однако, появление у меня готового к употреблению продукта было лишь началом моих мытарств. Сразу же появилась целая туча вопросов: как теперь все это сбывать? сколько и где нужно напитка производить? с кем нужно и с кем не нужно делиться? как все это паковать? будут ли покупать? и т. д.

Когда я начал осторожно прощупывать почву с горячительными напитками в Москве, вырисовывалась довольно интересная картинка. Свободная продажа алкогольных напитков была фактически под запретом, действовала жесткая государственная монополия. «Добрый» Ваня уже успел меня опередить и велел продавать любые «горячительные» напитки только в «царевых кабаках». При этом в целях повышения продаж, а соответственно, и роста царских доходов, запретил здесь не только продавать здесь закуску, но и приносить с собой еду. Словом, здесь можно только пить. Отсюда и столь частые неприглядные картины, которые нередко теперь наблюдались возле таких кабаков. Свободные от службы стрельцы, кое-кто из царевых детей боярских упивались в кабаках до такой степени, что валялись прямо на грязных облеванных полах, не в силах подняться и идти.

— Спасибо, Ванюша. Подкузьмил ты мне, так подкузьмил, — недовольно прошептал я, понимая, что выйти на рынок Москвы с новым продуктом будет очень не просто. — Если нельзя идти в открытую, значит, нужно, пойти в окружную. А если, попробовать спиртное продавать через эти самые кабаки? Ведь если там будет продаваться хороший и качественный продукт, то туда люди потянуться. Для казну же это хорошо… Правда, торопиться здесь нельзя…

В итоге, решил я эту операция с завоеванием алкогольного рынка столицы провести по всем правилам военного искусства: с основательной разведкой, мощной информационной компанией и, наконец, закончить все резкой атакой.

В течении двух — трех дней с помощью своих людей я нанял десятка два, а то и три всякой голытьбы, через которую планировал осуществить невиданное для этого мира событие — мощнейшую пиар-компанию нового продукта с одновременной дезинформацией своих потенциальных противников и конкурентов.

Мой телохранитель, Иса, с помощью нехитрых мазей превратившийся в арабского купца, подыскал на окраине Москвы незаметный домик — развалюху, что располагалось в стороне от других, огороженная высоким и давно уже заросшим травой тыном. Здесь давно уже никто не жил, не ходили лишние люди, что для нашей начальной базы было просто идеальным местом. Здесь первую партию набранных на рынке, да и просто на улице, работников, согласных за пару грошей на что угодно, угостили произведенным мною напитком. Я наблюдал за этой своеобразной дегустацией через занавеску в углу дома, поэтому смог в полной мере оценить произведенный на них эффект. Едва все сделали по глотку и отдышались, как в нашей халупе «поднялся хай до небес». Весь десяток, перебивая друг друга, хвалил огненный напиток, как только его не называя — и «огнем в жилах», и «адской брагой», «ой, душеньки всю врезал» и т. д. После чего вышел я, замотанный в плащ, и доходчиво объяснил, что им теперь надо делать.

— Если сделайте, что сейчас скажу, получите еще по грошу и по кувшину этого, — я рукой махнул в сторону стоявшего товара, с удовлетворением отмечая загоревшие желанием глаза. — С завтрашнего утра начинаете шататься по рынку, кабакам и возле ворот богатых усадеб, да причмокивая нахваливать сей напиток. Молвите, что «вечор пивали такую брагу, что и не обсказать! Крепкая. Чистая как слеза. С ног любого сшибет, аки бычок трехлеток! Голову не ломит». Слышите? Ничего не перепутайте! Будут спрашивать, где пили! Говорите, что в царевых кабаках. И не забудьте, рассказывайте, что амброзия сея прозывается «Княжеской» за свой вкус…

Правда, пропагандисты из этой голытьбы оказались никакие. Не все из них говорил — то связно. Правда, для меня это было не главным. Сейчас мне и не нужны были сладкоголосые певцы или пушкины средневековья. Главное, нужно было в кратчайшие сроки поднять волну, на которой и поймать хайп.

— Хоть пойте о княжеской водке, хоть войте… Мол, Княжью пить не кажный смогет… Или Княжья пьется водою, а ноженьки вяжет цепою, — начал я закидывать пословицы и хлесткие выражения про свою водку, которые, по моему замыслу должны были пойти в народ. — Княжья лыбядь белая, да во пьяну умелая… Княжья водица, что слеза девичья, и сладка и горька единожды… Супротив княжьей и богатырь не совладает. И сами может что придумаете. Чтобы к третьему дню вся Москва только о Княжьей водке и говорила. Ясно? А теперь подходим за своими грошами. Чего? И по чарки Княжьей будет. Только не упейтесь у меня, гланды вырву! — народ с опаской глядя на меня, закутанного по самые уши в плащ, стал робко брать по монетке и тут же залпов выпивать по чарке с водкой. — А теперь на выход. На выход, я сказал. Там еще одна партия заждалась.

Не знаю, что они рассказали другим, стоявших у входа избенки в ожидании, но те заходили уже с масляными глазами и в предвкушении поглядывали на стол с кувшинами. В этой партии уже были не оборванцы с улицы, которые за медный грош тебе и спляшут и спашут. Здесь Иса с товарищами навербовал мне публику чуть по приличнее — слуг мелких, подмастерий всяких, коробейников, да стрельцов бывших, так как нужны они мне были совсем для другого дела.

— Что встали у входа? Ближе подходите! Всем заплачу, никого не обижу за просьбишку малую. Брагу доброю товарищ мой, купец с юга, привез. Цельную ладью, да торговать ей нельзя. И выпить он столько не могет, лопнет, — кто-то из собравшихся хохотнул, а кто — то, кто выпить не дурак, с жадностью окинул взглядом стоявшее на столе богатство. — Вот, гости дорогие, глотните этой браги, сделайте милость, — по моему кивку один из моих людей уже начал передавать кружки с водкой на донышке. — Пейте, пейте. Брага добрая, едучай на пшенице настоянная, в семи водах очищенная.

Мои гости быстро «тяпнули» и обомлели… Прошлая картина повторилась. Одни с трудом дышали, другие махали руками, третьи пытались воды найти. Наконец, у кого — то голос прорезался.

— Ядрена, брага-то. Не соврал тебе купчик — то, — жмуря глаза, от разливающегося в груди тепла, с восхищением заговорил старый стрелец, судя по красному носу выпивоха, каких еще поискать. — Это из каких — таких стран брагу он привез?

— Откуда это тайна большая, не для наших ушей скрытая. Вам лишь скажу, что замешаны в ней большие люди, — я таким важным и таинственным видом ткнул пальцем в сторону крыши, что собравшихся проняло от приобщения к такой тайне. — Сейчас каждый получит по паре кувшинчиков и потом угостит им своих товарищей. Если же у кого — то есть знакомый кабатчик, то угостит и его. Только сами все не вылакайте, смотрите! Мои людишки зав вами присмотрят…

Если честно, я от первой волны своей информационной компании не ожидал многого. Ведь, думал я, какой толк от двух десятков человек может быть? Ну, потреплю они языками среди таких же, как и они; напьются в усмерть со своими товарищами. В итоге-то что? Разве будет эффект от усилий этой неполной двадцатки? Я же прекрасно понимал, что это в моем времени можно с большой легкостью поймать хайп на некоторых темах. С определенным же бюджетом и грамотными специалистами это вообще не представляется проблемой. Как говориться можно из городского бомжа сделать такую звезду, что к ней в очередь выстроятся десятки рекламным агентств с выгодными контрактами. Здесь же, был уверен я, выхлоп вряд ли станет значительным, и придется готовить еще и еще людей.

Однако, оказалось, я глубоко ошибался. Видимо, так сложились звезды, а также прошлогодний неурожай хлеба и засуха, почти убившая урожай ягод и мед в бортях, что как раз в это время в царских кабаках резко выросли цены на спиртное. Монастыри, которые и были основными поставщиками хмельного меда, браги и питейного кваса, из — за не урожая и засухи в разу сократили свои поставки. Как выяснилось, даже и в некоторых богатых родах пришлось к застольям подавать запасы прошлого года. Словом, эти странные разговоры голытьбы о таинственном, секретном и потрясающем напитке вкупе с перепавшим кое — кому глотком Княжеской произвели эффект брошенной в сухую солому зажженной спички. А полыхнуло все к утру третьего дня!

Я не представлял, что творилось на улицах, но в царских палатах… Из уст дворни я слышал шепот о целом караване ладей с южных стран, набитом стоведерными бочками с чудодейственным напитком. В кухарской, где я нередко теперь готовил какое — нибудь необычное блюда для царя и царицы, тоже были разговоры лишь о Княжеской, которую здесь именовали и Царской, и Цезарской, и Султанской. Местный повар, которому я в прошлый раз приказал дать палок по заднице, сейчас с каким-то странным выражением на лице рассказывал о неземном вкусе этой южной браги. Мол, знакомец его на одной из ладей этого купца плыл и ему дал кувшинчик попробовать. Имя «Княжеская» я слышал и от бояр, что с важностью рассаживались на трапезе за царским столом. Они с брезгливостью разглядывали кувшины с испанским вином и хмельным медом, хваля друг другу мою «Княжескую».

— Это — то в рот не возьмешь. Уста сводит, — кривил губы один, почесывая то ли второй то ли третий свой подбородок. — Да что с них, гишпанцев взять — то? Живут — то не по людски… Я вот брагу вчерась в рот брал. Скажу тебе, друже, аброзия сие. Как есть ангелы там на небушке, таким потчевают. И не сладка и не горька, и прозрачна, как слеза девичья. Откушаешь такой едва глоточек, а встать уже не можешь.

Второй в ответ поддакивает ему, пухлой ладошкой небрежно отодвигая кубок с вином в сторону.

— Яко аброзия, друже, верно рекешь, верно, — облизывал он губы, словно «Княжью» литрами хлестал. — Накогда такого ранее не пробовал… А у тебя не осталось кувшинчиков ста и более, — вроде бы ненароком вдруг спросил он. — Чай у тебя осталось…

Словом, слухи расползались по Москве просто бешенными темпами. Они обрастали уже новыми слухами, постепенно превращаясь в самые настоящие сказки, в которых уже от первоначального смысла уже ничего и не оставалось. В конце концов, до Ивана Васильевича дошло такое, что диву даешься.

И бомба в виде царского гнева, наконец, рванула на утренней трапезе, где и я сидел в сторонке.

— Ты что, пес смердящий, такое рекешь? — вдруг царь заревел на шептавшего ему что-то на уху виночерпия. — Как так нет Княжьей?! Весь стольный град пьет, а государь ни рылом ни ухом?! Сгною, червяк тлетворный! Ты что, государя свово за шпыня безродного держишь?! — вся трапезная, набитая его боярами, царскими ближниками и слугами, затихла. — Так? — бедный служка смертельно побледнел и почти обвис на руках подхватившего его царского рынды. — Отвечай перед государем, где сия брага? — тот уже был в отключке. — А вы что замолкли? Что за брага такая? А? — царя, выставив вперед свою бороденку и вытаращив глубоко посаженные глаза, начал переводит взгляд то на одного, то на другого. — Кто мне тут сказки баял, что пивал сие? Кто? Ты Мишка? — взгляд его, вдруг остановился на одном из князей Шуйских, что в это мгновение словно стал меньше ростом. — Не ведаешь, откуда? А ты? — и вот уже сползал с лавки второй боярин, что, видимо, похвалялся перед кем — то моим напитком. — Государю лжу творите?

Чувствовалось, надвигалась гроза. Кто поопытнее и не понаслышке знал о силе царского гнева, уже готовился нырнуть под стол, массивная столешница которого уже не раз защищала таких хитрецов. Ведь государь был сильно не сдержан в гневе и мог с легкостью запулить в ослушника и тяжелым кубком, и охотничьим кинжалом. Последний же, извините меня, больше похож был на небольшой меч пол метра длиной. В другой раз, рассказывали, кто — то ему сильно приглянулся и тот получил в итоге тридцать сантиметров наточенного железа в лопатку.

Я же, подрагивая от волнения, решил, что сейчас наступил тот самый момент, когда надо «брать быка за рога» или там «ловить ту самую синицу из пословицы». На подергивающихся от, не скрою, страха, я встал с места. На мне тут же скрестились взгляды остальных, в которых читалось и «покойник», и «самоубийца», и «ущербный», и «храни его Господь».

— Э — э…, — голос мой едва не пропал и я «дал петуха». — Государь… Государь слово разреши молвить? — наконец, тот услышал, и вперил в меня взгляд налитых кровью глаз. — Я… это… знаю про Княжью.

Установившаяся в трапезной тишина едва не взорвалась от не скрываемого нетерпения. Вряд ли кто из сидевших здесь не понимал, какие барыши сулил этот таинственный продукт для производителя и распространителя.

— Э — э… Я это.

Вот и все закончилось, а точнее НАЧАЛОСЬ для меня! Уже позже мне пришлось рассказать все или почти все о новом напитке, о водке под броским названием «Княжеская». Я выложил царю все, что мог и о чем думал: и о громадных барышах для царя, и о высоком качестве продукта, и о возможной экспансии с таким продуктом на зарубежные рынки, и о целом десятке такого рода напитков с разными вкусами и характеристиками, и о его медицинской пользе. Ваня, не будь дураком, сразу же ухватил всю суть. В итоге, я получил карт бланш на производство алкогольного напитка под названием «Княжеская».

Надо признать, Иван Васильевич проявил недюжинную хватку и организаторскую жилку. С его легкой руки под производство водки мне выделили пару здоровенных амбаров с печами, где раньше то ли кареты, то ли суда делали. За какие-то несколько дней туда были привезены здоровенные железные чаны, кадки и мешков двадцать-тридцать пшеницы. Новый, более мощный самогонный аппарат, сварганить удалось не сразу. Видимо, я здорово переоценил свои силы, сразу размахнувшись едва не на промышленное производство. С тремя кузнецами с царского подворья я голос сорвал, прежде чем дело сдвинулось с мертвой точки. Не обошлось, правда, и без проблем… Едва только кузнецы увидели, что у нас получалось, они дружно в позу встали. Мол, не будут сатанинскими делами заниматься. Если же я и дальше желаю их помощью пользоваться, то тогда должен буду священника сюда привести. Признаться, в первые минуты я уже был готов позвать стрельцов, чтобы они царским работникам мозгов добавили батогами через задние ворота. К счастью, я сдержал свой порыв, попытавшись понять их. Еще через десять — двадцать минут созерцания наших поделок — изогнутых труб, пузатых чугунков, змеевиков я тоже ужаснулся. Все это, действительно, отчетливо напоминало какие-то странные, может и колдовские вещи. Пришлось тогда идти на поклон в церковь и оттуда едва ли не слезно вымаливать себе понимающего священника, который не окажется исключительно твердолобым. В итоге, процесс запустить удалось.

Одновременно, я пытался продвинуть и вопрос с косметикой, дело с которой в Московском царстве тоже мне показалась «непаханным полем». Сколько мне это стоило крови и пота один Бог только знает. Однако, мне удалось и здесь…

И положив перед собой деревянный резной сундучок с десятков аккуратных коробочек внутри — первый в этом мире универсальный и миниатюрный салон красоты в одном флаконе, я задумался.

— И как бы тебя, такого красавца, теперь презентовать? — спросил я сам себя. — Как говориться, грамотно проведенная рекламная компания процентов на восемьдесят обеспечивает сбыт продукта… Может сразу к супруге Вани махнуть?! — мелькнула у меня идея. — Взять, так сказать, «быка за рога». Если уж первая леди одобрит, то «дело можно считать в шляпе».

В первые мгновения пришедшая в голову идея показалась мне просто гениальной. Едва же я вскочил с места, как тут же сел, пришибленный еще одной мыслью. «А не охренел ли я? Приду к Ваниной крале с подарком для красоты. Мол, так вот и так, это вам супер-пупер набор косметики с Тибетских гор, чтобы ваши глазки, ушки, кожа, грудка и т. п и т. д. оставались самыми — самыми! Да, с такой прямолинейностью я в лучшем случае загремлю в «места, не столь отдаленные», а в худшем увижу свои внутренности. Не-е-т, мы, господа-товарищи, пойдем другим путем…».

Подвинув к себе кусок бересты вместо блокнота и свинцовую чертилку, я начал вспоминать маркетинговые приемы из моего времени. Спасибо, нашей дико развитой торговли, которая ежечасно и ежеминутно тестировала на нас сотни самых разных приемов и способов рекламы товаров и привлечения клиентов; кинематографу и интернету (особенно передачам и роликам с РЕН-ТВ и ТВ-3), открывшим нам глаза на зомбирующие технологии современной рекламы; и т. д.

— Так, продукт у нас есть! Это первое. Становясь товаром, он должен великолепно выглядеть, — я перевел глаза на деревянную косметичку — небольшой саквояжик. — Шикарная коробка есть, и это второе! Все ровненькое и яркое. Не хватает упаковочной бумаги, но, думаю, это уже лишнее. Остается, что? Правильно, остается показать товар лицом! Вип-клиент должен видеть все своими глазками!

В этот момент в дверь моей опочивальни кто-то тихонько поскребся. Через мгновение в открывшемся проеме показалась невысокая девица в сарафане, крепко держа большой поднос с пирогами горкой и запотевшим кувшином.

— Хм, а Фекла? Черт, нет же ее, — удивился было я новому лицу вместо своей прежней страшненькой служанки, которая после вчерашних событий начала заговариваться. — Ты кто? Не слышу? Арина, что ли?! Ставь, что принесла на стол! — та, закутанная по самые брови в платок, тихой мышкой шмыгнула к столу и поставила на него поднос. — Подожди-ка, — окликнул я, когда она уже оказалась у двери. — Посмотри-ка на меня.

При виде этой девахи, в лице которой удивительным образом сочетались и опасливое любопытство и женское женское кокетство, меня осенило. «Модель, Б…ь! Мне же нужна модель, чтобы показать товар лицом!».

— Ах, боярыня! Красотою лепа, червлена губами, бровьми союзна, — забормотал я почему — то всплывающий текст из вспомнившегося фильма «Иван Васильевич меняет профессию». — Покраснела-то, как…

Та, действительно, покраснела, словно маков цвет. Насупилась, едва ножкой не шаркает.

— Лжа то. Не боярыня я, господине, — едва слышно, буквально одними губами, пролепетала она, не поднимая глаз. — Аринка я, девка сенная у матушки государыни, — тут она осторожно поднимает глаза, а точнее глазищи. — Почто такое про меня говоришь?

«Какой типаж! Если губы ей чуток поярче сделать, брови и ресницы выделить, то такая красотка получиться, что все тут ахнут. Царица тогда обеими руками вцепиться в товар. Правда, надо перед этим еще немного почву подготовить. Слухи, например, распустить про опасность местной косметики из ртути и свинца… Собственно, а что «сиськи мять»?».

— Помощь мне твоя, девица, нужна в одном добром деле. Для государя и государыни постараться нужно, — девушка аж ротик свой от удивления открыла; мне, если честно, на какое-то мгновение стыдно стало от своего обмана. — Не бойся, доброе это дело, — вкрадчиво продолжил я с искренней улыбкой. — За это доброе дело грошей тебе отсыплю столько, что и на колечко хватит и на платье еще останется.

С такими уговорами девичья крепость выстояла не долго. Чтобы немного подтолкнуть ее, я ненароком взял и открыл крышку своего резного сундучка. Взгляд девицы тут же буквально прикипел к его содержимому — к этим многочисленным коробочкам с разным по цвету и по форме содержимому — ярко красной и бардовой помаде, белоснежным и темно— синим теням, пудре телесного цвета и т. д.

— Ну, что вдарим по местным стандартам красоты? Да, ничего. Не бери в голову, — вскинул голову девушка, услышав непонятное выражение. — Подарок я приготовил для государыни, чтобы еще краше она стала. Она же сейчас брови и губы подкрашивает всякий гадостью, от которой могут не только волосы выпасть, но и …, — тут я понизил голос и добавил в него вволю трагичных ноток. — Дитя потерять можно, — девушка ахнула. — Точно тебе говорю. Верь мне… Давай, подойди ближе. Сейчас красоту будем наводить.

«Боже, красотка-то какая! И чего же они тут себя так уродуют? Это же надо придумать, свеклой щеки румянить до умопомрачения, кожу свинцовой пылью и мышьяком белить. А настойка паслена? Какой урод только с Запада этот рецепт для расширения глаз привез?». Я никогда не был специалистом по косметике и узнал про все эти гадости лишь недавно. Местные дамы, действительно, использовали совершенно безумные средства, чтобы соответствовать существующим стандартам красоты. Для белизны кожи лица, да и всего тела использовали свинец и мышьяк; для красной помады — ртуть; для средства от бородавок и веснушек — серу и скипидар. Более того, все это использовали просто в таких неимоверных количествах и концентрации, что при встрече с такими дамами становилось если не страшно, то как минимум смешно.

— Сейчас мы тебе чуть брови выделим. Стой, не вертись, — несколькими мазками крошечной кисточки я немного прошелся по девичьим бровям, делая их чуть более заметными. — Хорошо, а теперь займемся твоими губками. Замри, я тебе сказал. Сделаем их немного больше. Вареники нам, естественно, не нужны. Как тебе Джоли? Да, не Оли… Вот зеркальце возьми, полюбуйся.

Сунув ей в ладошку то самое зеркальце из будущего, я сделал шаг назад и замер, любуясь делом своих рук. Удивительно, но как эти несколько мазков самодельной косметики смогли изменить простую незатейливую внешность служанки. Яркие губы девушки призывно манили, обещая горячие поцелуи. В подведенных глазах виделся игривый взгляд восточной красавицы, безлунной ночью поджидавшей своего любимого. «Теперь немного теней и чуточку пудры. Подчеркнем скулы… Ох, какая, мне бы такую! Б…ь…, песней заговорил!».

— Матушка моя, — всплеснула руками Арина, едва только взглянув в зеркальце. — Хто это? Ой, это же я! У-у-у, Мишаня, тапереча, дуру Машку точно бросит и ко мне вернется, — вдруг понесло девчонку «не в ту степь». — Вот щас и пойду… Ой, господине, — я громко кашлянул и хлопком по попе вернул ее на место.

Я же продолжая смотреть на свою модель, все больше понимал, что чего — то не хватает для ее законченного образа. Сейчас она несмотря на все мои ухищрения с косметикой, все еще оставалась обыкновенной русской девушкой, пусть и немного преображенной. «Нужна такая экзотика, чтобы и Ваня и его супруга просто охренели от увиденного! Экзотика, экзотика… Что-нибудь жаркое, забугорное что-ли». Я задумчиво оглядел ее, потом комнату, внезапно натыкаясь на ярко красную бархатную ткань. «Это же готовый плащ для загадочной и таинственной незнакомки из далекой-далекой страны, где много-много диких обезьян. Ну-ка, примерим».

— Арина, давай, накинь эту ткань. Полностью, полностью закройся, — ткань сразу же скрыла стройную фигурку девушки. — И голову будто капюшоном закрой. Хорошо. Черт, вуали не хватает. Ладно, ниже эту складку опусти… Вот, вот. Теперь молча иди за мною.

Прихватив сундучок с косметикой, мы вышли из опочивальни и направились в сторону царской половины. В течении всего пути по длинным переходам и коридорам, ступенькам, я с трудом сохранял каменное выражение лица при виде вытягивающихся от удивления лиц местных. Каждая такая встреча со служкой или поваренком или даже боярином каким была словно под копирку.

— Княже, — глубокий поклон от слуги или легкий кивок головой от боярина, за которым обязательно следовал нескрываемый возглас удивления при виде моей таинственной спутницы. — Кто ж… Ах ж… Мы ж… Княже… Я ж…, — и десятки междометий, невнятных мычаний неслось нам в след. — У-у-у… Что ж…

Правда, у моей модели выдержка оказалась не столь сильной. Если первые вытянутые лошадиные лица она встречала сдержанным хмыканьем, то чуть позже она уже едва сдерживала свой смех.

— Молчать, я сказал, молчать, — шипел я, когда очередной соляной столб оставался позади. — Никто не должен тебя узнать. Ясно? Ты таинственная незнакомка из-за границы.

Наконец, впереди показались богато украшенные золоченным металлом дубовые ворота, с обеих стороны которой стояли здоровенные, кровь с молоком, царские рынды. Заслышав наши шаги, они тут же бросили шептаться и грозно уставились в нашу сторону.

— Князь Ядыгар к государю с подарком, — я с многообещающей улыбкой шагнул в сторону, чтобы из — за спины показалась моя спутница. — Пустите?

Бог мой, что тут случилось с этими угрюмыми громилами? Мордатые парни с бородищами при виде странной фигуры с глубокими как бездонное озеро черными глазами вдруг застыли как те самые стойкие оловянные солдатики из сказки. Не известно, что им там рисовало их разгоряченное воображение, но они буквально пожирали ее глазами. Один из рынд вообще выронил бердыш, который с громким звоном ударился о пол. «Бинго, господа-товарищи! Теперь дело за Ваней».

— Слюни-то, подберите, охраннички, — специально громко потоптавшись, я толкнул дверь в царские палаты и вошел внутрь, потянув за собой и Арину. — Государь, это Ядыгар. Привел к тебе особу одну.

Иван Васильевич обнаружился в самой глубине большой комнаты, за столом, задумчиво кусающим гусиное перо. Видимо, застали мы его за работой: то ли за написанием письма, то ли за составлением каких-то расчетов. И судя по его недовольному лицу, занимался он чем-то очень важным.

— Ну, брате, с чем явился? Или опять что удумал? Вона как с твоей Княжеской брагой — то случилось. Придумка твоя оказалась зело полезна для нас, — нахмурился он. — Если что нужно, то говори, а иначе недосуг мне. Вечор приходи. А это, кто там за тобой жмется? Покажись, кто таков? Ну-ка, ну-ка…

А вот тут-то, как говориться, нарисовалась картина маслом! При виде медленно выходящей девушки, закутанной на манер неприступной мусульманки в закрытый хиджаб, челюсть у Вани начала медленно ползти вниз. Он сначала покраснел, потом побледнел.

В этот момент я слегка коснулся бедра девушки, подавая ей знак, и она спустила ткань с головы.

— Ох-ма! — начавший было вставать царь, шмякнулся обратно на лавку. — Чудны дела твои Господи…

Подойдя, он медленно обошел вокруг девушки. Потом остановился и долго вглядывался в ее лицо, пока к своему дикому удивлению не признал в ней сенную девку царицы. С диким изумление на лице Ваня повернулся ко мне.

— Князь, опять волхвуешь? Откройся, брате, откройся как на духу, чернокнижник ты? — царь пытливо и с какой-то необъяснимой надеждой вглядывался в мои глаза. — Как у тебя это получается? Откройся? Никому не выдам. От всех спрячу. В подвале жить станешь, с золота и серебра пить и есть будешь, в шелках ходить. Если мочи нет под землицей жить в самый дальний скит отправлю. Девы младые и пригожые с тобой будут. Только молви, правду про тебя рекут?

И, видит Бог, мне пришлось приложить просто героическое усилие, чтобы не сказать «да». Казалось бы, скажи я всего лишь одно это слово и мои проблемы решились бы сами собой. Я мог бы месяцами «кормить» царя самыми разными сказками о колдовской силе, о внезапных прозрениях, о проклятиях от его врагов, о кознях сатаны и т. д. и т. п. Ведь, казалось бы, чего легче? Начни вешать Ивану Васильевичу кучу лапши на его уши про разные привороты и отвороты, про страшных врагов, про мое видение. Я бы уже был в золоте с головы до ног, спал на золоте и ел с золота. Но, я прекрасно помнил, чем заканчивали пророки сильных мира сего…

— Не-е-т, государь, — с грустной улыбкой, мотнул я головой. — Не колдун я. Кто же говорит обо мне это, лжет тебе. А девке я вот этим красоту навел, — кивнул на свой сундучок. — Средство гишпанское, верное. На травах лечебных и корешках лесных все настояно. Хочу государыне покланяться сим подарком, чтобы красотой своей она и дальше тебя, государь, и нас, слуг твоих, радовала.

Я откинул крышку сундучка, демонстрируя царю его красочное содержимое.

— Лепота какая! — восхищенно протянул царь, беря в руки то одну то другую приглянувшуюся ему коробочку с разноцветным содержимым. — И вот этим такую баску девицу сотворил? Ай-да, Ядыгар! — царь вновь с видим подозрением во взгляде уставился на меня. — Колдовство не иначе! Меня ведь Настасьюшка живьем съест за таку красоту. Благодарствую тебе, брате, за такую красоту. Государыня зело порадуется.

Я же опять только развел руками. Мол, никакого колдовства здесь нет. Есть лишь «ловкость рук»!

— Позвать ее надо немедля… Ей, кто там ести?! — закричал тут же Иван Васильевич, резко подскакивая к дверям. — Песьи дети, — за дверью раздался какой — то грохот; видимо от неожиданности прикорнувшие рынды замешкались и что-то уронили. — Рожи опухшие! А ну мне государыню позвать! Подарок для нее есть! — подхватив посох, он с силой шмякнул им о пол. — Живо, черти! Так их только и надо… А то зажрались, пузо вона какое наедали.

Воспользовавшись паузой, я снова «перешел в наступление». Следовало «ковать железо, пока горячо» и окончательно обеспечить себе «зеленую улицу».

— Я вот еще что государь поведать тебе хочу. Неспроста ведь подарок сей изготовлен. Душа у меня болит за женок наших, — Иван Васильевич, отложив сундучок с косметикой в сторону, заинтересовано повернулся ко мне. — Губят они сейчас себя. Лекаришка один с Гишпании спьяну поведал мне, что не ведают наши рассейские женки что на кожу и лицо для красоты мажут. Свинец, сурьма и киноварь там одна. Мол, у них, в королевстве, государыня давно уже запретила все это, а то мерли их боярыни как мухи, — пришлось мне для «красного словца, чуть приврать»; но это же для пользы моего дела. — От Сурьмы кожа становиться сухой и трещинами покрывается. Свинцовая же пыль кашель с собой несет. Самое же страшное киноварь, от которой зубы крошатся и слепнет человек. И еще, государь поведать тебе хочу, — я сделал еще более страшными глаза. — Те женки, что яд этот на лицо мажут, те деток своих в утробе сами убивают. Уродами младенцы рождаются, как наказание за сие.

Ваня, как и любой человек слыша такие страхи страшные, побледнел. Видимо, он прикинул, сколько килограммов всякой пудры его супруга на себя сыпет и ужаснулся.

— Ты, государь, если мне не веришь к монахам сходи, — продолжал я давить. — Мастера иконописи у них много с киноварью работают. Они всю правду тебе скажут…

Остальные ужасы я уже не успел договорить, так как отворилась дверь и в комнате появилась царица. Эта невысокая, стройная женщина с иссиня черными глазами, пожалуй, была единственным человеком, к которому Ваня испытывал, действительно, нежные чувства. Она тоже отвечала ему взаимностью, что и мне было видно невооруженным глазом.

— Ой! — ойкнула она, к своему удивлению увидев рядом с царем еще кого — то. — Государь…, — глаза же ее непроизвольно уставились на нашу «гишпанку», которая словно статуя неподвижно стояла напротив окна и купалась в падающем на нее солнечном свете; государыня молчала, но в ее взгляде читалось дикое любопытство и вопрос.

— Неужто не узнаешь, душа моя? — улыбаясь, царь подошел к супруге. — Это же Аринка, из девок сенных твоих.

Последовало еще одно «ой», затем еще одно «ой». Царица, словно не веря своим глазам стала ощупывать руками подведенные брови и глаза, четко очерченные пухлые губки моей модели. То и дело она оглядывалась назад, будто проверяла, а не шутка ли это.

— А вот в этом ларце князь Ядыгар тебе подарок приготовил, чтобы ты еще краше стала, — улыбка царя стала еще шире. — Вот владей, а Аринка все покажет тебе…

«Похоже дело — то в шляпе! С такой крышей и главное рекламой я уже сегодня могу готовить экспедицию в Европу. Ну, что, Б…ь, готовьтесь титаны Возрождения, я еду за вашими картинами!»

Глава 14

Отступление 25

Новгородская летопись [отрывок].

«… И собраша великий государь своих ближников, бояр достойных и родовитых в палате царской посла аглицкого речи слушати…

Наши мореходы смелые вмиг домчат до Архангельска — града на судах с товаром агличким, молвиша посол именем Чеслер, адмирал морской над десятком кораблей великих. Готовьте много злато и серебро за богатые товары агличкие: ткани крепкие, мушкеты и тюфяки добрые, огненное землье зернистое, да рассыпчатое, вино гишпанское, сладкое и крепкое…

Бросиша також свиток посольский на земь великий государь. Во гневе великом всташа Иван Васильевич молвиша послу аглицкому. Ты, реки, да не реки с оглядкой. Есть и на Руси товары купецкие добрые, да нужные. И зелье пороховое доброе сготовим мы, и тюфяки великие льют наши мастера, и вино скусное у нас есть. Эй, вы слуги царские, несите вино наше, вино рузское, под прозванием Княжья водка, что варится в царских варницах по государеву указу из пшеницы доброй и воды ключевой…».

Отступление 26

«Историческая правда восторжествовала: итоги заседания Международного арбитражного суда» // Российская газета. 25 сентября 1972.

«… Мы уже подробно освещали предыдущие заседания Международного арбитражного суда, на которых рассматривался продолжительный спор между Польской королевской компанией «Славянский алкоголь» и Первой Русской ликеро-водочной корпорацией по поводу генеральных прав на бренд «водка». Стороны на протяжении более двух лет проводили изыскания с привлечением известнейших юридических агентств, предъявляли сотни архивных документов XVI–XIX веков в доказательства своего исторического права на использовании наименования «Водка» в линейки своей продукции.

… Приводимые свидетельства американской юридической фирмой «Пинкертон и Ко», нанятой польской стороной, говори о том, что напиток «Водка выборова» впервые упоминается в 1567 году, когда Сбыслав Войчек, купец средней руки из Гданьска упоминал этот товар в закладной в магистрате. Согласно документу закладной, купец Войчек брал у магистрата Гданьска двести злотых для покупки десяти возом первосортной пшеницы. Пшеница в свою очередь выступала у него в качестве сырья для производства алкогольного напитка, именуемого «Водка выборова».

В подготовленном же ответе российской стороны утверждалось, что водочное производство и, собственно, само наименование «Княжеская водка» было известно в Московском княжестве, как минимум, во времена взятия Казани Иваном Великим. В доказательство изыскатели Первой Русской ликеро-водочной корпорацией приводят выдержки из Новгородской летописи XVI века, где, в частности, говориться о том, как алкогольный напиток «Княжеская водка» вариться в специальных царских варницах по особой рецептуре. Более того в предъявленных Международному арбитражному суду архивных документах приводится четко расписанная рецептура производства данного напитка с указанием особых условий дистилляции. Обращает на себя внимание, насколько тщательно уже в XVI были описаны все этапы технологической цепочки по производству высоко градусных напитков, которые, при ближайшем рассмотрении, не существенно отличаются и от сегодняшних…».

_______________________________________________________________

Последние дни настроение у меня было просто никакое. Дела вроде шли неплохо. Мое самогоноварение набирало такие обороты, что ко мне уже не раз набивались в компаньоны. Некоторые даже моих людей подкупить пытались, чтобы выведать секреты Княжей водки. Широко на рынке шагала и косметика. Удачная идея презентовать первый вариант косметички именно царицк себя полностью оправдала. Буквально на второй день в мою опочивальню «сунули свой любопытный носик» пару девиц, посланных за товаром от нескольких именитых семейств. Затем с разговорами о сарацинских хитростях, которыми местные сразу же окрестили мою пудру, помаду и тени, ко мне стали приставать и коридорах царских палат, на улице. Словом, в самое ближайшее время я уже мог приступать к формированию своей экспедиции в Европу. Закупать повозки, лошадей, порох, другие припасы, вербовать людей. Пока же мне нужно было тщательно продумать, как сделать мой уход максимально безопасным и незаметным.

Однако, радостней мне от этого что-то совсем не становилось. Сегодня же настроение мне окончательно подпортил Ваня, возомнивший себя великим полководцем и ставший бредить великим походом на запад. Об этом я услышал самолично из его уст, когда принес ему на дегустацию очередной «набодяженный» мною сладенький ликер. Немного «поплывший» царь вдруг начала такого выкладывать, что я аж в ступор впал.

— … Обиды великие царству православному чинят! Гостей торговых, людей служилых и всяких мастеров из Гишпании и Аглии к нам не пущают! Я же ведаешь, сколько людишек мастеровых к нам призвал? Тьму цельну! Помню я, все помню, что рек ты, княже, про мастеров знатных, всяких там рудознатцев, ткачей и кузнецов, про служилых людей. Вона наемных людишек я многие десятки выписал: и стрелков с пищалями, и копейщиков добрых из Гишпании, и конников. Разумел, подмогнут они нам и в ратных и в мастеровых делах. Эти же, ироды, что учудили? Наших людишевк не пускати чрез своою землицу?! А кто вообще сие такие? Князь Вифленский? Арцыбископ Дерптский? Голытьба, чья отчина в диких лесах! Невместно мне, Рюриковичу, государю царства Московского, с ними разговоры вести да безчесия прощать! — вещал раскрасневшийся царь, время от времени от избытка чувств стуча о пол своим посохом. — Сколь можно теперь? — задал он риторический вопрос, но, чувствовалось, ответ у него уже был. — Невместно ответствую! Невместно! — рявкнул царь. — Воевать станем!

Я слушал и тихо «охреневал» от услышанного. Ведь всегда был убежден, что большую часть воин российские государи, а уж Иван IV в особенности, вели за выход к морю или морям. Тут же вон какая история вырисовывается! «Опять война… Я — то думал это больше Курбский Ваню подзуживает или дружок его, Адашев. Мол, давай великий Государь, шашку в руку и на коня, на заклятых врагов царства Московского. Тут же корень — то глубже зарыт оказался…».

Однако, дальше стало еще хуже. Видимо, царя развезло окончательно.

— Чта они против нас. Ха! У нас же вот…, — собранными в кучку глазами, Иван Васильевич уставился на кое-как сжатый кулак. — Сила! Тюфяков стенобойных под сотню. Пищаль, почитай, у ежного воина имеется. Твоих мушкетов, княже, сотенки три, а то и поболе возьмем. Осилишь ведь? — последнее было уже не столько вопросом, сколько даже ответов или точнее утверждением. — Осилишь…. Хм, а питие твое знатное. Лучшее той мальвазии, что с Гишпании гости торговые везли. А за него ведь золотом плачено. Пришли-ка, мне исчо…

Когда же Ваня начал окончательно «клевать носом», я позвал слугу его уложить, а сам тихо вышел из опочивальни.

Новость о твердом желании царя начать новую войну, которая, как я припоминал, едва не похоронит царство, мне совсем не понравилась. Раздосадованно поругивая Ваню себе под нос, я быстро несся к себе. «Настоящее дерьмо! Ведь думал, что у меня еще есть время на раскачку. Потихоньку все разведаю, проверю все варианты с картинами и иконами, деньжат заработаю и тогда рвану дальше… А сейчас что? Задница? Когда там война в моей истории должна была начаться, леший его знает. Ване могут так нашептать, что он уже через пару недель начнет войска к границе двигать. Я же окажусь в полной заднице! В полнейшей! Б…ь, по самую макушку! Тогда мне по суше в Европу не пробраться, по морю скорее всего тоже. От пиратов моими придумками не отобьешся… Еще, задуй его ветер, про мушкеты мои вспомнил. Вынь ему и положь две, а то и три сотни винтовок! Совсем что-ли опух?!».

— Не-е-т, пора валить. Валить, — шептал я, то и дело сбиваясь на хрип. — И как можно быстрее, пока границы более или менее мирные. Проклятье, так я вообще могу и не добраться до этой чертовой картины… У-у-у-у!

Добравшись до своей опочивальни, я первым делом закрыл дверь. Нормально так закрыл, здоровенным деревянным засовом. Мне было срочно нужно как — то «обнулиться», как-то забыть про все это навалившееся словно снежный ком «дерьмо». Словом, я решил хорошенько напиться. Благо продуктов своих же экспериментов с алкоголем у меня было более чем достаточно.

— С чего мне начать…, — я начал перебирать батарею небольших, на пол литра, кувшинов с разнообразным содержимым. — Клюква, малина, рябина. Ух, от малиновки-то какой аромат чудесный, — из откупоренного кувшина, действительно, тянуло так, что слюни наворачивались. — Решено, начну с нее.

Не найдя никакой подходящей посуды, я начал пить прямо так. Для начала отхлебнул пару больших глотков.

— Хороша, — от крепости напитка дух перехватило и я выдохнул через мгновение. — Забористая, ароматная… Хотя коньяк лучше.

На голодный желудок в голову дало сразу же. Где — то глубоко в макушке загудело, зашумело, стало как-то хорошо, весело, светло. Захотелось даже сеть чего — нибудь эдакого, военного, маршевого. Правда, вылетевшая мысль о коньяке смешала мне все карты.

— Так, а почему бы и нет, — я глотнул еще раз и, встав с места, пошел в сторону кровати, где прятал ту самую картину Брейгеля. — Сейчас достанем. Момент. Все будет в порядке.

Под алкогольными парами тяга к картине ощущалась еще сильнее и как — то необычнее. Тянуло мягко, спокойно и, кажется, даже ласково. Словно тебя за руку тянул родной, очень близкий тебе, человек. Заулыбавшись, я дал себя подхватить этой волне, прикоснуться ко мне.

— Хорошо-то как, — действительно, на душе было очень хорошо; я буквально таял. — А-а, вот и портал…. Какой красивый… Что же я раньше этого не видел?

К сожалению, это наваждение вскоре исчезло, а из моих рук что-то выпало на пол с странным грохотом. Я наклонился и пьяно стал искать взглядом, что бы это могло быть.

— О! Что же нам Бог интересно послал? — в моих руках оказалась широкая плоская коробочка с пестрыми рисунками и большой надписью на ней — «Цветные карандаши». — Карандаши! А это что такое еще? Краски! Ха-ха-ха! — пьяно рассмеялся я. — А зачем мне краски? Ха — ха — ха!

К этому моменту ликер уже развернулся во мне во всей красе. Язык уже заплетался. Смех раздавался все чаще и чаще. И сознание напрочь отказывалось вспоминать, что этот треклятый набор финских карандашей на 40 с лишним цветов и красок принадлежал моему племяннику, который частенько бывал у меня дома. Но зачем мне нужно было помнить об этом?

— Зачем, зачем? Я же ехать собрался! — логика пьяного начала во всю работать, заставляя мозг выдавать какие — то версии. — Куда ехать? Куда, куда, в Европу! Во! А краски с карандашами мне зачем? Как это зачем? Карта же нужна. Ехать ведь нужно… Да, правильно. Значит, карту будем рисовать…

Не знаю, как других, но меня, пьяного (естественно, не в дрыбаган), почему — то охватывала просто безумная жажда деятельности. Это была какая — то всепоглощающее желание куда — то срочно идти / бежать и что-то срочно делать. Однажды, на корпоративе после полбутылки хорошего французского коньяка я даже умудрился втихую убраться из ресторана и на такси добраться до работы, где благополучно сделал какой-то то ли отчет, то ли доклад. Помню, главное, с утра проснулся у себя дома и о пьяных похождениях толком — то и не помнил. Вот такая нападала на меня напасть.

— О! А вот и бумага, — на глаза мне вдруг попалась растянутая на стене роскошная медвежья шкура с оскаленной башкой, что мне притащил кто — то из дворни.

Дальнейшее было словно в тумане или мираже. Сознание как будто наблюдало за телом со стороны и ни как не вмешивалось. Тело же хотело рисовать много и красиво. Поэтому медвежья шкура была моментально сорвана со стены и расстелена на полу, где заняло почти все свободное место в опочивальне. Судя по размерам шкуры заваленный самец был просто гигантский. Однако, разве трудности когда — то пугали пьяного, которому и «море было по колено».

Через мгновение, вооружившись черным карандашом, который предварительно хорошенько заточен и обслюнявлен, я уже чертил контуры Евразии. Спасибо, работе в салоне и многочисленным заказам на псевдостаринные карты (что греха таить, мне много раз приходилось для богатых клиентов изготавливать эдакие старинные и в тоже время не старинные карты; хороший заработок, хочу вам сказать, изготовление качественной псевдо старинной карты мира, страны или какого-то города), рука моя была хорошо набита на рисование контуров континентов и особенно некоторых стран. С особым удовольствием я рисовал всякие характерные завитушки, узоры, украшая карты. Правда, часто очень часто в орнаментах меня «пробивало» на разного рода фентезятину, что не раз к своему неудовольствие и отмечал хозяин антикварного салона — Самуил Исакович.

Вот и сейчас, я растянулся во весь пол и, что-то бормоча невнятное и несомненно довольно веселое, рисовал. Из под черного грифеля карандаша выходили контуры горных массивов, причудливых изгибов рек, заливов и островов. Вот с севера на юг, от побережья Северного ледовитого океана и до реки Урал в районе Казахстана протянулась огромная горная система в виде десятка разновеликих треугольничков, означавших Уральские горы. После карандаш перескочил на Новую землю, дорисовывая ее извилистую северную часть в Баренцовом море. Дальше начал вырисовываться полуостров Ямал, больше напоминавший не часть целого континента, а здоровенную челюсть черепа доисторического ящера.

В какой — то момент от моего неловкого дергания ногой со стола в рассыпную полетели остальные карандаши. Прилетевший прямо в мои руки синего цвета тут же был пристроен для отрисовки русел рек и зеркала озер. Затем синий карандаш сменил красный, которому тоже нашлась работа по закраске макушки горных хребтов.

И так шаг за шагом, минута за минутой огромная шкура медведя, еще недавно гулявшего на воле, заполнялась сотнями и сотнями линий, черточек и фигурок, которые все вместе образовывали карту России. Правда, изображена там была не та Россия, что при Иване Васильевиче делал робкие шаги на Восток, а та, которая крепко стояла обеими ногами на краях целого континента.

— Вот… А теперь осталось дописать… ская империя, — к счастью, на это у меня уже не осталось сил и сраженное «зеленым змеем» мое тело упало на пол. — Все.

Таким «мертвым» телом я провалялся до самого утра, когда меня разбудил громкий грохот. Я с трудом открыл глаза, уставившись на дрожавшую от стука дверь в мою опочивальню. Стучали с такой силой, что трещали петли и засов. Видимо, кто — то очень сильно хотел меня увидеть.

— Б…ь, кого там еще принесло?! — тело мое с трудом поднялось. — Сейчас! — рука оперлась на стол, на котором, к моему счастью, глаза наткнулись на кувшин с водой. — О! — тот сразу же был опрокинут, а его содержимое выпито. — Хорошо! Да, слышу, я! Слышу, все прекрасно! Б…ь, это еще что такое?

Я шел по какому — то ковру. По крайней мере с похмельных глаз мне именно так и показалось. По ногами было что-то очень пестрое, большое, с узорами. Конечно, ковер, или нет?!

— Черт, не проснусь что — ли никак. Ладно, откроем сначала, — я сдвинул засов и распахнул дверь, за которой стоял весьма недовольный государь с ребенком…, наследником. — Государь…, — растерявшись от неожиданности, я отступил. — … Я тут эта… спал… почти.

Иван Васильевич, двинув меня в сторону, прошел прямо в опочивальню, с подозрением осматриваясь по сторонам. «Чего это он такой? Опять на меня накапал что ли кто-то? Черти, все им неймется!».

— Гулеванишь тут, брате. Меды, зелье свое забористое распиваешь, — недовольно заговорил он. — А фузеи твои скорострельные кто будет делати? Ляхи и немчины на державу скаляться, а ты… Ох! Что сие також? Якое диво…

Я тоже наклонил осторожно голову, чтобы не «расплескать» ее содержимое, и стал рассматривать лежащее на полу. Это что-то занимало почти весь пол опочивальни и до боли напоминало … физическую карту России. Тут же меня молнией пот пробил.

— Сойди — ка, сыне, на пол, — наследник, карапуз в нарядном кафтане и красных сапожках, услышал отца не сразу с открытым ртом разглядывая рисунки диковинных зверей на кайме карты. — Сыне! — Ваня сказал чуть громче. — Знатная роспись, княже…

Было до боли интересно наблюдать, как быстро менялось настроение царя. Вот только что он гневно хмурил брови, метал глазами молнии и был готово едва ли не «скрутить меня в бараний рог». Мгновение спустя передо мною уже стоял словно совершенно другой человек. На лице его было глубокое удивление и даже, кажется, неверие. Мол, не может быть такого!

В какой — то момент царь даже опустился на колени и начал водить пальцем по контурам рек, старательно повторяя темным ногтем каждый ее нарисованный изгиб. Шевеля губами, он еле слышно проговаривал странные и незнакомые для него названия.

— Тавда, Чулым… Чудно сие, совсем чудно. Який ты ж Ямал? Ты вона как велик. А тута чта? Игарка, Тунгуска. Велика… Это ж сколько верст — то она?

Рядом с отцом, повторяя его движения, ползал и наследник, который, по малолетству, видимо видел во всем этом действе какую — то занимательную игру. Маленький Дима, также как и его грозный батя, морщил брови, задумчиво почесывал подбородок, пытался что-то ногтем ковырять в карте.

— Ай да, княже, ай да сукин сын! Это ж роспись державы нашей? — растопырил руки царь. — Это откуда же сие богачество? Агличашки привезли? Нет? — я молча мотнул головой, пытаясь придумать, что ему в конце концов ответить, как объяснить лежавшее на полу чудо? — Ляхи? Нашинские мастера постарались? Чьих это? Баско рисовано, с землями неведанными, речками чужедальними, с Северным морем-окияном…. Ответствуй, княже! — настойчиво повторили он, пристально глядя мне в глаза. — Ну?!

Что ему было ответить? Как все это объяснить? Чем оправдать появление в моей опочивальне карты или чертежа царства по сегодняшнему, где указаны еще не открытые острова, земли, реки, озера и горы? Что Ивану Васильевичу рассказать о тщательно прорисованных границах Арктики? Это же для местного мира вообще нонсенс! Божье откровение! Послание инопланетян! «Б…ь, расслабился называется! Гоблин! Ха-ха-ха! Маршрут бегства в Европу решил нарисовать?! Ха-ха-ха-ха! Нарисовал… Ваня же теперь с живого не слезет. Он вместо с этой медвежьей шкуры сдерет мою и заставит уже на ней такую же рисовать».

— Ответствуй! — продолжал наседать царь, грозно уперев кулаки в бока. — Откуда сей чертеж державы нашей?

Взгляд моих забегавших глаз вдруг уперся в стол, а на нем в яркую картонную коробку от карандашей. На ее боку даже с другого конца опочивальни я ясно различил надпись «Made in China». «Вот оно! Китай! Китаем можно объяснить все и похоже всегда!». И за эту внезапно мелькнувшую мысль я мгновенно вцепился, как утопающий в соломинку.

— Подарок сие, великий государь, — задумчиво начал я, придав своему голосу характерной грусти. — Подарок одного близкого друга, крупного купца из далекого-далекого Хорезма, которого теперь уже нет на этом свете. Мы росли с ним вместе в ханском дворце. Я сын хана, он одного из наших стражников. С годами пути наши разошлись…

Иван Васильевич, как показали мои почти ежевечерние чтения всякой художественной «развлекухи», был падок на такие истории. Правда, излишней слезливости он не любил и всякий раз морщился, когда я начинал описывать любовную линию героев будущих романов и повестей. Собственно, по этой причине, я и сейчас решил не перегибать палку с рассказом старом — старом верном друге, который трагически погиб.

— … И вот умирая он оставил мне эту карту, которую составил в своих долгих путешествиях. Со своими караванами он вдоль и поперек исходил таинственный Катай, бывал за Великой стеной на родине ужасного Темучина, плавал с покрытыми черными волосами айнами — далеким забытым народом на Востоке. Он рассказывал о том, что восточные земли твоего царства богаты зверьми в лесах, рыбой в реках и разными рудами в земле.

Сделав небольшую паузу, я припустил в голос тревоги.

— Только на землицу эту многие глаз положили. Князьки да вождишки с востока из — за моря, которых зовут циньцами и ханьцами, — решил я Ваню пугануть немного; вдруг решит сначала на востоке войну начать, а с Ливонией чуть погодит. — Спят и видят, как бы землицу ту себе прибрать…

Рассказывая все это, я и сам удивлялся своей наглости. Выдать собственноручно, буквально только что нарисованную карту за едва ли не артефакт. При этом рядом с нами прямо на полу валялись цветные карандаши и тюбики с краской. К счастью, затуманенный увиденной картиной Ваня не замечал очевидного! Ему грезилось совсем иное…

В какой — то момент я замолк, давая возможность царю остальное додумать самому. Ваня еще долго потом сидел в моей опочивальне и, прикладываясь к кубку одной из моих презентованных настоек на калине, задумчиво разглядывал уже повешенную стене карту Евразии. Все это время я также молча наблюдал за ним, его характерными гримасами на лице, скупыми, но выразительными жестами, отражавшими бушевавший в его душе шторм.

— Гляди сыне, — наконец, он прерывает молчание и хриплым голосом обращается к замершему возле его ног сынишке. — Вот она какая наша держава! — широко раскрытыми глазами Иван Васильевич смотрел куда-то в центр карты. — Людишками многолюдна, лесами и угодьями обильна сверх меры, — растопыренная пятерня его порхала по европейской части России. — Прямо до Северного море — окияна на севере и до Китайского на востоке тянется. И, рекешь княже, землица сия за Урал-рекой золотом и серебром богата?

А мне что оставалось делать? Карта с нарисованными кое — где значками золотых и серебряных руд смотрела прямо на нас, не давая ни единой возможности солгать. Как говориться, сказал «А», говори и «Б».

— Богата, Государь. На Урал-горе самоцветов много. На Аргун — реке и Шилке серебряные руды, — царь вновь впился взглядом в карту, ища глазами произнесенные названия. — У Соловецкого монастыря меди много. Есть и золотишко здесь немного…

А Иван Васильевич меня уже не слушал. Я просто физически ощущал, как он с высокой крепостной стены обозревает свои владения, полные серебра, золота, драгоценных камней. Все это заполняет сундуки и клади царских подземелий.

— … Что ты там таке рек? На землицу нашу роток разевают…, — вдруг дернулся царь, до которого, наконец, дошли мои слова о жадных соседях. — Якие таки циньцы и ханьцы? Людны сие царства? Тюфяков, пищалей много? А крепостей, лыцарей сколь? Ах, ироды…, — накручивал сам себя Иван Васильевич. — На отчину нашу идти хотят. На землицу, Богом нам данную, зарятся. Не бывать сему! Не бывать!

Царь пришел в неимоверное возбуждение. Его деятельная натура, вспыхивающее ха порох воображение, требовало немедленного действия.

— Людишек оружных потребно собирать… Припасы, зелье огненное, — забормотал он, шагнув к двери. — А ты, брате, чертеж сей, в мои покои отправь. Не след ей здесь быть, — с этими словами он исчез за дверью; забытый им наследник, позыркав по сторонам любопытными глазенками, тоже поспешил к двери.

Едва дверь за мальцом закрылась, я устало опустился прямо на пол, на карту. Дрожавшие от пережитого ноги меня больше держать не хотели. «Отдохнул, мать его, расслабился. Карту родил…». Я сокрушенно провел ладонью по шершавой, бархатистой поверхности медвежьей шкуры, теперь ставшей главной картой Российского царства. «А языком чего с похмелья наболтал? Про земли богатые, золото, камни драгоценные. У Вани аж глаза загорелись. Стратег, б…ь…! Покоритель Сибири, доморощенный! Мать его! Сибирь! Так вон что он так загорелся! Ермак же уже должен в поход собираться… или нет. Черт! Судя по такой реакции Грозного ни про какого Ермака и его поход он еще и слыхом не слыхивал. Получается, я это поход Ермака организовал… Б…ь…!». От всего этого мне неимоверно захотелось подышать свежим воздухом. Внутри меня едва ли не пожар бушевал, что захотелось на холод, на мороз.

Быстро одевшись, я пошел прочь из душной комнаты. За дверью ко мне сразу же присоединился неизменный Иса, а на выходе меня встретили и остальные мои люди.

— Гулять…, — буркнул я, с наслаждением вдыхая колючий морозный воздух и с вслушиваясь в громкое хрустение снега под ногами. — На рынок что — ли пошли.

Мне нравилось бывать на московском базаре, который словно многолюдное море раскинулся на уже существующей красной площади. Получил свое название он за высокое просторное место и величественную красоту окружавших его зданий — Храма Василия Блаженного, проглядывавшие сквозь строительные леса очертания которого уже поражали невиданными формами и красотой узоров, десятков других церквей и монастырей с многочисленными золоченными маковками.

Пробираясь по торговым рядам я любовался разложенными на прилавках товарами, привезенными со всех концов известного мира: яркими отрезами тканей, блестящей чеканной медью и серебром посудой, хищными формами ножей, кинжалов и сабель, выбивающими слюну восточными сладостями, сводящими с ума вкусными ароматами жаренного мяса, дымящейся похлебки и т. д. Вслушивался в громкую разноголосицу, пытаясь угадать кто, с кем и о чем спорил и договаривался, а может быть и ругался. Гадал о родине встречавшихся торговцев по узорам их теплых халатов, странным меховым шапкам, темных лица с крючкообразными носами.

Как это ни странно, но именно этот шум и многолюдье меня совсем не отвлекали, а наоборот, будили во мне новые воспоминания, помогали привести в порядок свои мысли.

— … Кто смелай?! А?! Честной народ!? — вдруг до меня донесся чей — то залихватистый пронзительный голос откуда-то спереди. — Княжья водка что девичья слеза чиста, и можа быть горька и сладка! Кто шкалик отведает, тот землю почеломкает. Подходи, водочку пробуй, силушку испытывай!

Заслушавшись такого голосистого торговца, к тому же явно матерого средневекового «продажника», я невольно замедлил шаг, а потом и вовсе остановился. Рядом со мной замерли и мои люди, с интересов наблюдавшие за разворачивающим действом.

— Подходи, не таися! Отхлебни… и проспися! — с ужимками он подначивал толпу, показывая насколько забористый у него товар. — Намедни цыган мишку приводили, его княжьей поил. А тот поперед песню заводил, а потом и шубу заложил. Ну, а ты, молодец, попробуешь? — выпячивая вперед свою деревянную коробку, висевшую у него на ремне, подскочил он к бородатому мужичку в тулупе. — Чай деньга то на шкалик имеется, али гол как сокол?

Тот, с жадностью глядевший на стоявшие в коробке пузатенькие глиняные шкалики, горлышки которых были залиты сургучными крышками, сокрушенно махнул рукой. Мол нет у него ничего кроме дырки в карманах и пустого сидора за плечами.

Коробейник же не унимался, снова принимаясь за свои прибаутки.

— Добрый молодец на Княжью разинул роток, а силушки — то с ноготок! Эх, честной народ, видно нет среди вас охочих да могутных людишек, — с напускным огорчением. — Пойду вон к гостям торговым. Можа среди них кого и найду. Тока разнесут они весть по все му белу свету, что слаб русский чоловик на питие и яго любой перепить может…

Толпа, словно принимая правила игры, тут же ответила ему возмущенным гулом и шевелением. Наконец, какой-то здоровый купчина с распахнутой несмотря на мороз шубой начал расталкивать всех локтями, выбираясь вперед. Высокий с густой гривой рыжих волос он с хохотом вырвал из рук торговца этот несчастный шкалик, который в его ручищах едва не утонул. Вот уж, действительно, мала родила богатыря, которому, словно в древнерусских былинах, и два ведра «зелена ведра» были бы нипочем.

— Ни чта эта кубышечка меня свалит с ног? — расхохотался купец, оглядывая взглядом собирающуюся толпу, которая тут же встретила его словами смехом и улюлюканьем. — Пять рублев ставлю! Во! — прямо в грязный снег, перемешанный с соломой, упал с его руки мешочек с серебром. — Чта выпью горькую и не чуточки не пошатнуся! Ну тогда не обессудь, весь товар собе заберу.

Усмехнувшийся торговец ответил.

— По рукам. Только не шкалик, а два. Нечто такой молодец двух шкаликов спужается? — естественно, при всех купчина не мог не согласиться. — Добре! Лей все в едну посудину, чтобы сему молодцу выпить цельну братину!

Я сделал еще пару шагов вперед. Разворачивающееся шоу захватило и меня, хотя я примерно представлял, что должно было произойти дальше. Купец конечно был детина здоровый и похоже выпить не дурак, но 250–300 грамм почти чистого спирта явно не осилит без последствий. «Смотри-ка, даже завлекуху сделали, как я советовал. Молодцы! Надеюсь, рекламный продукт у них все — таки сильно градусный. Я же говорил, что вот именно таким выпивохам при народе надо подсовывать именно самопальный спирт, а не обычную сорокаградусную водку. Посмотрим, посмотрим…».

А посмотреть, действительно, было на что!

— Это же для мине яко водичка ключевая! — гаркнул купчина, раззадоренный воплями из толпы. — Ха! — и опрокинул в себя всю посудину залпом.

На мгновение установилась такая тишина, что «ее хоть ножом режь». Лицо купчины прямо на глаза приобрело алый цвет, по силе и насыщенности соперничающий с цветом его ярко рыжих волос. Деревянный ковшик уточкой вылетел с его руки прямо под ноги коробейнику.

— Кха — кха! — закряхтел он, пытаясь откашляться. — Сильна…

Руки его его крюками схватили воздух. Тело чуть качнулось. Он толком воздух ни как вдохнуть не мог, продолжая сипеть и клацать зубами. В какой — то момент купчина потерял равновесие и с хлопком повалился на задницу. Под усиливающийся хохот баб и мужиков мужик попытался подняться, но сделать это ему все никак не удавалось.

Насмеявшись вместе со всеми над неуклюжими попытками этого здоровяка встать, я махнул Исе рукой и пошел дальше.

«Знатно повеселил меня этот торговец. Надо будет как — нибудь с ним покалякать. С такими продаванами, наш с Ваней бизнес просто взлетит в гору или, по крайней мере, денег заработаю. А их до черта нужно…». С этими мыслями я свернул к очередному ряду, где торговала церковная братия. Перед монахами лежали и борти с медом, и здоровенные шматы соленого и копченого сала, и кадки с ароматной квашенной капустой, и бочки с румяными мочеными яблоками.

«Богато живут. А говорят монахи тунеядцы были… Или это подневольные их крестьяне так пашут? А это у нас что тут такое?». Ближе к середине этого ряда я увидел монаха, торгующего всякой разной средневековой канцелярией. На глаза мне попались и толстые кипы желтоватых листов бумаги, и пузатые глиняные чернильницы, и роскошные гусиные перья. Торговал же всем этим богатством сгорбленный чернец в дырявой черной шапке и протертом едва не до дыр тулупчике, сидевший на вязанке хвороста с соломой. На проходящих мимо него людей он не обращал никакого внимания, уставившись в одну точку и шамкая челюстями. Жиденькая его бородка, некоторыми охальниками называемая «козлиной», при этом смешно дергалась. Рядом с ним лежал берестяной коробок для пожертвований, в котором виднелась горстка медной мелочи. Прямо на коленях же был аккуратно расстелен кусочек белого полотна с небольшой краюшкой хлеба, от которого чернец время от времени осторожно отламывал шматочек и клал его в свой рот.

«Надо бы прикупить себе и чернил и перьев, а то мои запасы заканчиваются. И крестик с иконкой в опочивальню надо, а то дворня давно уже косо на меня смотрят. Хотя крестик же есть. Ваня еще дарил. А вот иконку надо. Хотя бы крохотную или большую… Большую…». Я замедлил шаг. «Большая конечно лучше. Ее видно, все вопросы о моем колдовстве сразу же отпадут. Может тогда для надежности огромную повесить с меня ростом. Ха — ха — ха! Интересно, если она порталом окажется… Черт! Точно! Нарисовать же заново можно! Почему бы не попробовать? Заказать икону у настоящего мастера и проверить. Лучше же заказать у десятка мастеров».

— Отец, — я, сделав знак своим сопровождающим остановиться, присел рядом с монахо на корточки. — Иконку мне бы нарисовать, — одновременно со словам в его берестяной коробок со звоном упало несколько монеток, сред которой, кажется, даже мелькнула одна серебряная. — И так нарисовать, чтобы за душу брало. Разумеешь меня?

Монашек встрепенулся и тут же закивал головой. И было не понятно, то ли он так приветствовал меня, то ли благодарил за пожертвованные монеты. Хотя вероятнее всего второе, так как взгляд его так и норовил заглянуть в коробочек.

— Благодарствую, господине, — голосок его оказался скрипучим, надтреснутым, совсем под стать его внешнему виду. — А лик святой сподобимся сделать, не сумлевайся. Який треба, такой и сподобимся. Умельцы у нас такие, что взглянешь на лик, а тебя будто боженька в душеньку почеломкал, — быстро-быстро заговорил он, расхваливая монастырскую мастерскую. — Для ломовой церквы видимо. Якую тебе икону треба? Богородицы? Али святого сваво?

Я задумался лишь на мгновение.

— С ликом Богородицы, отче, сделай мне, — тот тут же из — за отворота своего тулупчика достал кусочке бересты и, распрямив его, что-то на нем нацарапал; после чего вновь вопросительно посмотрел на меня. — А размером чтобы икона эта была примерно вот такая, — я сложил руки характерным «рыбацким» образом, очертив едва ли не метровые контуры иконы. — Или немногим меньше.

У чернеца аж глаза на лоб полезли от таких размеров заказа.

— Ух-ты, Господи! Это же какенный оклад должон быть под сей лик? Аршин цельный! — монашек тут же зашевелил губами, высчитывая размер иконы. Это же цельных ден пять почитай делать надо, а то и всю седмицу клади на то. Да, чтобы не один мастер, а двое писал от зари до зари.

«Неделю просит?! Да, у них там поди целый конвейер в монастыре. Иконы наверное штампуют за час, а может и за пол часа. А тут седмица?! Силен!». Я возмущенно засопел. «А глаза у него что-то хитрющие. Уж не хочет он, чтобы ему ручку позолотили?! Ничего, сейчас мы его авторитетами попугаем…».

— А если митрополит прикажет, быстрее справитесь? — спросил я, намекая на столь высокопоставленные знакомства; в ответ меня быстро смерили недоверчивым взглядом, мол не дорос ты еще у митрополита в дружках ходить. — Как тогда?

Наконец, чернец закончил мериться со мной взглядами, видимо что-то решив для себя.

— Коли милостевец наш, владыка Макарий прикажет, так и быстрее смогем, — смиренно произнес монашек, пряча берестяную грамотку за пазуху. — За таку красоту пол рублев готовь к сроку, — видя удивление на моем лице, чернец начал пояснять. — Доску таку великую сготовить надо, левкас рыбий надо, а камений драгоценных сколько потрибно и не счесть! Павлиний камень, лазурик и бевец також готовь, а они грошей больших стоить, — словно обидевшись на мое неверие, монашек начал загибать пальцы. — Там копейка, здесь копейка, так и пол рублика набегать.

«Нормально так. Тут за три рубля можно неплохой домишко приобрести, чуть ли не с хозяйством… Хотя, черт с ними, с деньгами! Лишь бы за дело мастер взялся». С этой мыслью я вынул из своего кошеля еще пару медяшек и, преувеличенно медленно высыпая их в коробок для сбора подаяния, заглянул в глаза монаху.

— Ты лучше, отец, вот что мне скажи, — тот вновь скосил глаза внутрь своей кубышки. — Есть там среди ваших мастеров такой мастер, икона с его рук вышла настоящей. Ну, понимаешь, живой должна быть, как настоящая!

К сожалению, только выпалив все это, все свои «хотелки», я вдруг споткнулся. «Чего это я? Б…ь, сколько с иконами в салоне работал, а тут все забыл. Какая, к лешему живая? Какая настоящая? Иконописцы же все по канону пишут. У них ни на шаг нельзя отойти от правила. Выйдешь за линию и все, ты еретик! Хотя, подожди — ка, правила уже действуют или нет? Не помню толком — то… Хотя старик кажется волком уже смотрит».

Однако, уже было поздно «пить боржоми»! Старик как — то весь подобрался словно дикий зверь перед прыжком. Выставил свою козлиную бороденку вперед и рост раскрыл, видимо, чтобы обложить меня. Правда, сдержался все — таки.

— Мы, прости мя Господи, по старине все пишем. Как деды наши, лики святые писали, також и мы пишем, — с гордостью произнес он. — Коли же тоби что иное нужно, али богохульство какое, — красный огонек сверкнул у него в глазах. — То прочь поди… Слышишь?!

Старика, конечно, пришлось успокаивать, а то так ославит так, что линчуют… В кубышку его еще закинул пару-тройку монет. Затем вновь упомянул про знакомство с митрополитом Макарием.

— … Да разве владыка ваш с еретиком каким стал бы водиться? Он же меня в палатах принимал, яствами угощал, — огонек в его глазах стал вроде затухать. — Ты же меня не правильно понял, отче. Я говорю, такая икона мне нужна, чтобы за душу брало. Вот, чтобы прямо здесь все пело, когда на лик Божьей матери смотреть буду.

В конце концов, мне удалось убедить чернеца в том, что ни какого злого ил иного богохульного умысла не было в моих словах и мыслях. Монашек, после очередной монетки, даже лично согласился подыскать самого талантливого мастера, у которого «кисти аки сам Господь направляет». Распрощавшись с ним, я направился обратно, когда меня неожиданно осенила еще одна мысль. «Чего же это я творю-то? Икону заказываю, книги с миниатюрами ищу. Зачем? У меня же под боком был художник… Б…ь, вот же я олух! Питер Брейгель! Он же уже нарисовал одну картину — портал, значит, может нарисовать и другую!». От этой простой мысли я аж потом начал исходить. «Надо же про Брейгеля забыл!». Чертыхнувшись на свою забывчивость, я кликнул идущего рядом, как и всегда молчаливого, Ису:

— Ты, этого англичанина, помнишь? Ну, черного такого, худого как перст, что вечно с котомкой своей носился? — лишь с третьей попытки до татарина дошло, про кого я спрашиваю. — Да, тот самый, что с английскими моряками прибыл. Видел его где — нибудь? Я же знаю, ты вечно в кухарской отираешься, а там все новости первыми узнают.

А Иса, действительно, частенько наведывался в кухарскую. Правда, не еда в царской поварне интересовала его, а одна пышногрудая и черноглазая деваха с косой, достающей до самых ее пят. Именно из — за нее мой угрюмый слуга там и пропадал.

— Видел, мой хан, — кивнул Иса. — Вчера только и видел. Уезжать он собирался.

— Как уезжать? — опешил я от такой новости. — Почему уезжать? Он же портрет царя собирался рисовать, деньгу заработать, — я был в полном недоумении. — А-а-а… Проклятье! Я же ему за картину уже отвалил золота столько, что ему до конца жизни хватит, если по дороге домой не прирежут. Б…ь, своими же собственными руками себе подлянку сделал! Красавец!

Глава 15

Отступление 27

Новгородская летопись [отрывок].

«… И повелеша Великий Государь составити опись свово царства, вписати всю землицу, реки и речки, озера, горы в великий чертеж. Воеводам, наместникам и господарям след сбирати людишек мастеровых, рудознатцев добрых и воев в походы во все свои земли. Послам, гостям купеческим след слати грамотки о царствах соседних, об их землице, урожаях, мастеровых.

… Упоминати след и о чужих реках, стоянках на них, удобных для судов. Писати про глубины в тех дальних землях, про питьевые источники и колодцы, про перевалы и проходы в горах и пустынях. Говорити же об этом с чужими не след. Кто також языче распускати станет, то след сажати его на хлеб и воду в темницу».

Отступление 28

The principal navigations, voyages, traffiques and discoveries of the english nation [Основные мореплавания, путешествия и перевозки английской нации] Лондон, 1598 [отрывок].

«… Когда же спросил я русского варвара, а велико ли простирается его царство, то пришел он в великий гнев и сразу же велел он принести карту своей земли. Пока же развлекали меня разными разговорами за богатым столом, полным невиданных ранее мною яств и напитков.

… Вышли двое могучих воина в белых одеждах, которых здесь называют рындами, и растянули передо мною медвежью шкуру, размером с двух, а то и трех взрослых мужчин. Когда я взглянул на нарисованную на шкуре карту, то удивлению моему не было предела. Нигде и никогда, даже в нашем торговом обществе (Общество купцов, искателей открытия стран, земель, островов, государств и владений неизвестных и доселе не посещаемых морским путем (1547 г.) — примечание). На ней с большим искусством были нарисованы земли Московского царства с многими реками, озерами и горами. Увидел я и странные, неизведанные земли, что лежат на севере и востоке Московии.

Спросил я тогда русского варвара, а что это за белые земли, что с большим мастерством нарисованы на севере. Его ответ меня поразил до глубины души и даже испугал, что английским мореходам, лучшим в мире, ранее такое известно не было. По словам русского, на севере их земли лежит очень большая земля, уже тысячу лет скрытая от лучей солнца толстым слоем льда. Среди постоянного снега и льда не растут там ни деревья ни трава, а бродят только страшные хищные звери. Путь же туда долог и труден. Идти нужно на север два десятка дней. Потом, если позволит погода и льды, идти еще десять дней, пока путь не преградят сплошные льды.

… Уходил я из этих мест с большой печалью на Господа Бога. Я не мог понять, почему в благословенной Англии не таких просторов и таких богатств? Почему мы, славные потомки неистовых викингов и богобоязненных англосаксонцев, лишены всего того, чего вдосталь у этих варваров. Почему в наших городах мы с величайшей драгоценностью относимся к каждой бочке воды, а здесь стоят мыльни для голытьбы…».

_______________________________________________________________

Я с грустью оглядел свою покои — небольшую комнатенку на неполных десять квадратов на втором этаже царских палат. За последние месяцы все это стало привычным, почти домашним. Вот у стены стоит чуть наклоненная к окну кровать, срубленная из потемневших дубовых досок и накрытая толстой пуховой периной. Дальше почти к самому окну притулился массивный стол с парой подсвечников с оплывшими свечами — свидетелей моих частых ночных бдений. Рядом стояла кургузая лавка, седушка которой была едва ли не отполирована ее многочисленными седоками.

— Как дома, черт побери, — пробормотал я, вновь отворачиваясь к столу и едва не утыкаясь носом в толстый пергамент. — Надо бы добить письмо. Будет Ване от меня подарочек, — грустно улыбнулся я кончиками губ. — Или наследство…

Вздохнув еще раз, я взял черный карандаш и, хорошенько обслюнявив кончик грифеля, продолжил писать. «… Ливонский орден, Великий Государь, лишь кажется слабой добычей. Не верьте тому, кто будет красиво рассказывать про его крошечную армию в пару десятков тысяч братьев — рыцарей и десяток старых пушек. Сила ордена совсем не в рыцарях…». Тут я остановился, решив выразиться поточнее. «Сила ордена не столько в умелых и опытных рыцарях, сколько в жадных соседях и связях. Посмотри, государь, сколько вокруг ордена соседей, которые не прочь поживиться его землями. Неужели ты думаешь, что кто — то из них не захочет при случае округлить свои владения?».

Странно, но писалось как-то очень легко. Не нужно было что-то выдумывать и выдавливать из себя. В какие — то мгновения я даже ловил себя на мысли, что кто — то свыше направлял мою руку. Или может быть все было гораздо проще и причина этого не крылась в чем-то высоком и мистическом. «Может я просто слишком привык к роли пророка этого мира, который все знает на перед. Как бы не заиграться во все это! Здесь ведь нет прав человека и с самоуверенными выскочками поступают очень просто. Бошку режут!».

Поежившись от этой малоприятной мысли, я снова принялся писать. «… Береги, государь, крестьян, ведь именно от них, от черных людишек, государство Московское прирастает богатством и землями. Окорачивай жадных воевод да неуемных дьяков, что с посадских людей, гостей торговых, крестьян мзду великую берут. Пусть поступки матери твоей, государыни Елены будут для тебя примером, как она о простых людях заботилась, как им послабления разные дала». И снова я задумался, а писать ли собственно про опричнину или нет. Ведь ее еще не было, хотя и Ваня задумал что-то такое учредить.

— Может, ну ее эту опричнину?! — протянул я, машинально чертя какой — то то ли крестик, то ли звездочку; знал бы в этот момент, чем потом станут мои каракули, ни в жизни бы не притронулся к карандашу. — Пропустить? Вон написать лучше про больницы и аптеки, школы и библиотеки, про армию в конце концов…

Наконец, очередные сомнения были отброшены и я начал писать про вооруженные силы Московского государства, которые не смотря на всю их кажущуюся мощь, вообще — то были слабоваты. Единственный род войск, которым Ване по праву следовало бы гордиться и приписать себе в заслугу, оставались артиллерийские войска. По его же словам, что я слышал на одном из пиров, только у стен Казани царские войска сосредоточили больше двух сотен орудий самого разного калибра. Здесь были и пищали для прицельной стрельбы, и мортиры для стрельбы навесом. «… А следует сначала, государь, навести порядок в войске. Зря твои воеводы похваляются многолюдством конницы и пушек. Посмотри же на них и сам поймешь, что глупцы они. Привыкли должности получать по знатности, похваляясь древностью своего рода, а не по доблести. Конница же поместная больше на орду похожа, чем на добрых воинов. Из каждого десятка, что на смотре в доспехах и с саблей стоит, в походе считай половина без них. В тулупах овчинных, с оглоблями вместо копий и с саблями из дрянного железа на врага скачут. В тюфяках тоже порядка нет. Пушек много, не сосчитать, да каждое своего припаса требует. Этому требуется такое ядро, второму другое, а третьему вообще третье. Из — за этого в походе неразбериха случается…».

— Ох, Иван свет Васильевич — то обидеться, — присвистнул я, вчитываясь в то, что вышло из под грифеля карандаша. — Ха! Что там обидеться, он придет в настоящее бешенство! Б…ь, в этот самый момент надо быть далеко, очень далеко, отсюда… Ладно, хватит этой писанины. Государь сейчас в церковь на службу собирается. Значит, часа полтора у нас будет. Ближе к обеду он за мной пошлет, как и всегда. Поэтому письмецо мы положим вот сюда, на самое видное место. Звать меня всегда тот дьяк-хитрован приходил, а он явно грамотный. Думаю, разберется, кому эту грамоту надо передать…, — на свернутой грамотке я четкими крупными буквами написал — СЛОВО И ДЕЛО, ГОСУДАРЮ. — А сейчас, в путь!

После чего мне не составило особой сложности выйти из дворца, который в момент церковной службы был практически пуст. Лишь прохаживавшиеся по коридорам стрельцы провожали меня взглядами.

Через кухарскую я выбрался на задний двор, где меня уже ждал Иса с двумя котомками с казной и четверкой коней — двух наших и двух заводных. Через ворота мы выбрались на одну из улочек Москвы, где к нам присоединились и остальные мои люди.

— Пора, хан, — нетерпеливо произнес Иса, видя мою неспешность.

— Да, ты прав. Как всегда прав, мой друг, — встряхнулся я и пришпорил застоявшегося жеребца. — Пошлем все к черту и может нам повезет в другом месте, — остальное я уже добавил еле слышным шепотом. — Где я, наконец, найду эту чертову картину.

Пробираясь по извилистым улицам, больше напоминающим русло лесного ручейка, я задумался о дальнейшем пути в Европу.

«На носу большая война, а это что значит? Значит, что добираться до той же самой Голандии напрямую опасно. Ваня же мне уже все уши прожужжал, что наших купцов «забижают», а кое где и не скрываясь, обдирают как липку. Любой московит для местных шишек феодалов, как красная тряпка для быка или сигнал о возможности разжиться бесхозным добром. Словом, посуху добираться себе дороже…». Конечно, маршрут я уже наметил и проговорил его с тем же самым Исой, который в свое время посетил по торговым делам и Францию, и Голландию. Однако, такой я уж был беспокойный перестраховщик, который перед любым путешествием будет десятки раз перебирать уже собранные вещи и приготовленные документы, звонить по забронированным местам. К тому же дорога предстояла долгая и вряд ли было еще чем заняться.

«По Балтийскому морю попробовать махнуть конечно заманчиво. На хорошем купеческом судне тут идти не долго, если бы не … чертовы пираты!». Вот уж никогда не думал, что почти в самом центре Европы были пираты. А тут такого порассказали, что диву даешься. Мол не только гулящие люди, что за кусок хлеба горло кому хочешь перережут, на береговых стоянках опасны, но и любые встреченные суда. Любой капитан сейчас немного пират, если ему встречается лакомая цель в укромном месте. «Это сейчас еще война не началась. А что будет, когда начнется? Не-ет, все я правильно решил! Искать попутное судно в Архангельске. Сейчас, как раз еще зимник. Дорога нормальная. Лучше пусть задницу в дороге отобьем, зато потом нормально путь пройдет».

На очередной улочке наша кавалькада остановилась, пережидая когда разъедутся двое саней. Возницы долго орали друг на друга, всеми небесными карами призывая пропустить один другого. В конце концов, один уступил. Воспользовавшись этой неожиданной заминкой я оглядел свою поклажу. «Вроде ничего не забыл…». Холст с картиной Брегеля надежно свернут и уложен на самое дно небольшой сумки, которую я накрепко привязал к поясу. С обоих сторон седла висело надежно притороченные котомки с нашим «золотым запасом», часть которого мы еще припрятали на себе. Хранить все в одном месте было опасно; в дороге могло случиться все что угодно. Рядом с одной из котомок в кожаной непромокаемой кобуре находился длинный пистоль немалого калибра. С другой стороны был его брат близнец. Точно на такой же арсенал я потратился и для остальных своих людей. К сожалению, с моими любимцами, скорострельными мушкетами, пришлось расстаться. Уж больно они капризные были: патроны постоянно мокли, затворный механизм был слаб и ненадежен. В добавок, сам мушкет был довольно здоровый. «Правильно не взял. Там, на месте, если надо будет, чай снова смастрячу что — нибудь похожее… В дороге же вон луки моих орлов будут по — надежнее. С этими татарскими пулеметами мы отобьемся от кого хочешь». А из лука они стреляли, действительно, мастерски. Четыре-пять стрел в воздухе, правда, не держали, но три уверенно поднимали.

В этот момент мы наконец вырвались из переулка и оказались на прямой улице, которая оканчивалась воротами. Когда же до призывно распахнутых ворот осталось какой-то десяток шагов, позади нас хлопнул пистолетный выстрел. Стрельцы на воротах, еще мгновение назад беспечно пялившиеся на наших иноходцев, тут же похватали кто бердыши, кто фузею и начали смотреть за наши спины.

— Хан, уходить надо, — прошептал Иса, наклонившись ко мне. — Там скачут странные вои в черных рясах, как носят урусутские монахи.

Признаться, у меня тоже что-то ойкнуло в груди, когда я повернулся и увидел скачущих всадников в непонятных балахонах. Кто это такие? Разбойники?! Прямо среди бела дня? Или распоясавшаяся дворня какого — то боярина? А может чернь бунтовать начала?

«Уж не по нашу ли душу эти товарищи?». Мои люди вытащили из ножен сабли и сбились вокруг меня. Оскалившийся Иса, вооруженный здоровенной огнестрельной дурой-мушкетоном, занял свое место по правую руку от меня. «А эти-то, защитнички, тоже что-то нехорошо зашевелились?». Стоявшие поодаль от нас стрельцы вдруг начали опускать фузеи. Один же что-то яростно им втолковывал, то и дело тыча в сторону всадников в балахонах. Правда, сколько я ни вслушивался, разобрать что-то внятное, мне так и не удалось. «Скачут, красавцы. Рясы напялили, метлы, кажется, нацепили… Метлы?!». Разглядев небольшие метлы — веники, притороченные к седлу каждого из всадников, я от удивления едва с лошади не свалился.

— Мать моя, опричники, — узнал я, наконец, тех, кто должен был появиться лишь черед два десятка лет. — Ваня, Б…ь, опричников, решил на нас испытать, — вздрогнув от этих слов, я резко бросил своим людям. — Уходим! Быстро, уходим! Я знаю кто это.

Едва мы вновь двинулись к воротам, как кто — то из скачущих всадников вновь выстрелил из пистолета. Потом уже до нас донесся чей — то вопль.

— А ну, повертай взад! Ворота закрывай! — вновь кто — то пальнул. — Государево слово и дело! Вертай взад!

Больше медлить было нельзя. Стрельцы сорвались с места. Одни бросились к воротам, другие начали разжигать фитили на фузеях.

— К черту припасы! Режь веревки! — заорал я и первым сорвал с седла поводья с заводного жеребца. — К воротам! Иса, я сказал бросай заводных коней! Бросай, Б…ь! — твердолобый татарин никак не мог справиться с заупрямившимся заводным жеребцом, на котором висели мешки с частью нашей казны. — Иса! К воротам!

Черт! Махновцы! Никто из моих людей не тронулся с места! С обнаженными саблями, выкрикивая ободряющие вопли, они кружили вокруг меня.

— К воротам, бараны, — я схватил за поводья коня Исы и потянул в сторону ворот. — Мы еще успеем!

Однако, ощерившийся татарин вырвал из моих рук ремешок и от души им приложил по крупу моего жеребца, который тут же рванул вперед.

— Уходи хан! Скачи в сторону Казана. Там найдешь убежище, — махнул он рукой, прилаживая на локте мушкетон; этот огнестрельный монстр с расширяющемся раструбом на стволе явно готовился сказать свое слово. — Скачи хан…

И сразу же до меня донесся нестройный залп стрелецких фузей. В ответ громыхнул мушектон Исы. Раздались какие — то крики, звуки сталкивающихся друг с другом клинков.

Но я этого уже ничего не видел, цепляясь за гриву взбесившегося коня. Уже у ворот закусивший удила жеребец со всего размаха напоролся на три — четыре бердыша, которые выставили перед собой стрельцы. А я подобно птице, пролетел с десяток метров, и вонзился в какой-то сарай, где и потерял сознание.

… Очнулся я от того, что на меня вылили ведро воды. От души плеснули зверски холодной, почти ледяной, водой! Громко задышав, я поднял голову и попытался пошевелиться. «Поймали, все — таки… Б…ь, к дыбе привязали, как куренка. А теперь, что, ощипывать будут?».

Это явно был какой — то подвал. Пара скорее коптящих, чем горящих факелов, не давала разглядеть во все подробностях помещение, куда меня приволокли. Правда, потемневшую кирпичную кладку со стекавшими по ней струйками воды я рассмотрел довольно ясно. «Подвал, бурые кирпичи и много-много воды… Похоже под Кремлем я, не иначе. В политические меня, значит, записали». Об этих подвалах, что находятся под Кремлем почти у самой Неглинки, я уже был наслышан. Много жуткого рассказывали о тамошних пыточных и каменных ямах, вопли из которых в тихие летние ночи доносились и до самого верха. Поговаривали, что сидят там только царевы недруги.

«О, а я-то замерзнуть боялся. Падлы, и огонек приготовили!». Заметил я железную жаровню с углями, рядом с которой копошился довольный мордастый детина с дебиловатым выражением лица. Одетый в кожаный передник, он осторожно перебирал пару каких — то железяк весьма странно вида.

— Очнулся, великий государь, — из полумрака темницы, где, казалось, никого не было, вдруг раздался знакомый и столь же ненавистный мне голос. — Вона, злодейская рожа, головой вертает по сторонам.

Подвешенный на дыбе на врезавшихся в тело веревках, я поднял голову. «Смотри — ка, какая тут у нас собралась спряталась». Из полумрака выступил сначала торжествующий Курбский, а затем и сам царь. Последний был черней тучи. Казалось, вот-вот и из его глаз начнут исходить молнии, сопровождаемые громом.

— Зрав будь, государь, — прохрипел я, пытаясь приподняться. — Что-то уж больно много мне милостей от тебя выпало, — попытался улыбнуться, но получилось плохо. — И хоромы вона какие каменные, и почивальня дубовая, и веревки добрые, крепкие… Вот друга любезного, князя Курбского только рядом не хватает…

Закончить мне не удалось. Переменившийся в лице князь не выдержал и, подскочив, залепил мне кулаком в лицо.

— Сдохнешь тута аки червь навозный, — зашипел он мне в лицо. — А вздумаешь меня очернять, на крюке тобе повесят и жечь будут.

— Зачти ему, княже, его прегрешения, — царь прервал шипение Курбского. — Горько мне слушать сие отпорство. Горько. Сродник мой по духу и тот предал…

Курбский уже тащил из — за пазухи пачку бумаги — криво обрубленных толстых листов, на которых надо полагать и было записано мое обвинение. «Да, здесь все очень серьезно. Документы с подписями, печатями. Может еще и свидетелей приведут, что это я застрелил Кенеди…». Я еще хорохорился, снова надеясь выкрутиться из этой переделки сухим, но вкус соленой крови с разбитого рта мне говорил совсем о другом.

— … В том, — приходя в себя, я едва не пропустил начало. — Чта замышлял на великого государя черную волшбу. В опочивальне татя Ядыгара схованы были ларчики с зельями премерзкими, отвратно пахучими, коими он ворожбу свою творил на великую государыню. Поведала о сем сенная девка Аринка, в чем крест целовала. Мол тать Ядыгар зельем ее опоил, чтобы красотой неописуемой наделить.

В другое какое бы время или в другом месте я бы наверняка посмеялся над этими обвинениями. Подумаешь, назвать найденные у меня баночки с акриловой детской краской зельем, отравой. Мало ли что этой дуре, Аринке могло привидеться? Косметику она испугалась? «Б…ь, уроды! Это же бред! Полный маразм! Да, весь дворец же мою косметику покупал. Чуть не десятками килограмм пудры брали, с руками отрывали… А теперь колдовство!?».

— … А владыка Макарий поведал, что сей колдун ведает тайнами счета. В силе его великой многие, многие, многие числа слагать. Что монаси днесь и ночесь слагают, Ядыгар сразу могет, — продолжал зачитывать то ли приговор, то ли сами доказательства. — Что, антихристово отродье, скалишься? Не по нраву?! — уже от себя добавил Курбский, услышав, как я скрипел зубами от бессилия. — Також желал тать Ядыгар отъехать к литовинам и ляхам, для чаго принял от оных злато и серебро. Желал он привезть литвинам и ляхам фузеи тайные скорострельные, что зело потребны великому государю для войска.

Слушая это, особенно последнее, я даже рот раскрыл от удивления. Сколько всего было здесь намешано, что диву даешься. «Чего он плетет? Если я быстро считаю, что сразу колдун? Да? А, какие к черту литвины и ляхи? Какое мне еще предательство шьют?! Почему?». Мне было и невдомек, что мои неосторожные расспросы про дорогу через Ливонию могут быть восприняты так неоднозначно. «Спросил ведь только про дорогу: как, Б…ь, на чем, ехать в Европу. Они нам вообще охренели?! Уже предатель, уже перебежчик! Ваня, что вообще больной? Неужели не видит, что все это шито белыми нитками? Ваня, черт тебя дери?!». В этот момент, вися на веревках на дыбе, я все равно не верил в реальность происходящего. Казалось, что еще немного и царь громко засмеется, а потом обнимет меня и вновь назовет «своим молодшим братом».

— Опять скалишься, пес? — вновь мое недоуменное выражение лица Курбский принял за насмешку. — Нашли мы твое иудино злато. Полные котомки на заводных конях были набиты монетами. Отвечай, иудушка, кем сие злато дадено? — к моим ногам Курбский кинул две перевязанных между собой котомки. — Ляхи? Аль литвины? Кто?

И с замаха мне еще раз заехал по лицу. Смачно приложил, с брызгами крови во все стороны и, кажется, вылетевшим зубом.

— Гошударь, — прошамкал я разбитыми губами. — Наветы все это. Ложь поганая. Оклевета…

Курбский уже воткнул мне кулак под ребро, затыкая рот.

— Ложь? Наветы? А сие грамотка? — я с трудом вдыхал воздух и не сразу узнал, что за бумагой тот тряс перед моим лицом. — А? — это было письмо с предостережениями, которое я оставил царю. — Твоя грамотка? Пишешь, что не след ходить воевать Ливонские земли, а сам, иудушка, к ливонцам похотети переметнуться… Ха — ха, не след воевать! Убогий ты умишком — то, как твои господари из Ливонии и Ляхии. Мало у них оружных воев да тюфяков добрых. Конницы же еще меньше. Слабы они против государя нашего. Видно ливонский магистр спужался зело воев православных и решил тебя, государь, извести. А злыдень энтот, продался за проклятое золото схизматиков! Давно тебя, пес, извести надо было! Нюхом я чуял, что ты всамделешний тать, убивец и колдун! Нежта уже позабыл про знаки свои колдовские, на грамотке писанные? Вота они! Вота! Все здеся! — тряханул князь листком, на котором взгляд мой задержался на моих же машинальных каракулях — крестиках и звездочках. — Зри! Вот сие колдовские письмена!

Князь уже и не скрывал своего торжества. Здесь, как я уже давно заметил, вообще не в почете было скрывать свои чувства или эмоции. В порядке вещей было голосить во всю глотку в случае какой — нибудь напасти, ржать как жеребец при виде чьей — то оплошности или неудачи, открыто «поносить» своего врага. Однажды лично стал свидетелем того, как рынке, прямо посреди торговых рядом, толстобрюхий купчина с золотой цепью и бобровой шубе, рыдая, валялся в снегу. Пальцами, сосисками, он рвал как гнилую тряпку рвал на себе кафтан с безрукавкой, таскал самого себя за седые волосы, горюю за разоренный разбойниками караван с богатым товаром. Он изрыгал такие проклятья и грозил такими карами, что пол рынка сбежало.

— Смотри, Государь, противиться! Ух, морда татарская! На, за хуление царской чести! — князь с богатырского замаха еще раз ударил по моим несчастным ребрам. — Тать ентот, государь, поди и с крымчаками сговаривался. Я же насквозь вижу ейную подлую душонку. Вона, государь, евонные людишки — то все в Магомета верили. Гайтаны с магометанскими письменами носили, — откуда-то из-за пазухи Курбский вытащил связку небольших кожаных мешочков с защитами в них сурами из Корана, что на шеях носили мои люди, и потряс ими. — Отвечай, пес, сговаривался с крымчаками и ляхами да ливонцами? Морду воротишь, тать безродный!? А ну-ка, Тимоха, прижги-ка яго!

Честно говоря, я был бы и рад что-то рассказать, но нечего было. Не признаваться же в самом деле в работе на английскую, немецкую или турецкую разведку, как любят показывать в лубочных фильмах про разведку?! А с письмом, которым князь тут добрых полчаса трясет, вообще беда… Я же, «добрая» душа, покидая Россию, решил оставить Ване письмо с «предостережениями», эдакий привет из будущего. Дурак, одно слово! Снова, в сто тысяч пятисотый раз, я забыл об особенностях этого времени. Дебил! Дебил, что и себя и своих людей потащил в могилу! Какой государь, а уж тем более будущий Грозный, будет слушать увещевания и предостережения от своего слуги, да еще в категоричном тоне? Здесь и сейчас такие за такие советы сначала потрошили в подвалах, а потом четвертовали на потеху народу на Красной площади.

«Советы вздумал давать?! Пророк, Б…ь! Нострадамус, недоделанный!». Я уже понял, что живым отсюда скорее всего не выйти. Ваня, похоже, был очень качественно «обработан» и полностью поверил во все доказательства моего предательства. По его лицу было видно, что у меня нет шансов. «Черт! Попаданец, хренов! Жил, как срал! Делал в пол дела, шагал в пол шага! Б…ь! Рвать надо было! Всех и вся! Бежать к цели так, чтобы брызги в стороны летели! И с Ваней не церемониться и Курбского с Адашевым валить… Я же столько знаю и столько мог сделать…. Б…ь, а-а-а-а-а!».

В это мгновение в мой локоть буквально вжали раскаленный конец кочерги. Мордастый Тихоня при этом довольно мычал, железом давая сильнее и сильнее. Видно было, что нравилась ему эта работа.

— А-а-а-а-а! — орал я, ошалев от боли и запаха паленой плоти. — А-а-а-а — а-а!

Тимоха же уже несет новую железяку, загнутый конец которой алеет сильнее прежнего, и ее тоже тычет в меня.

— А-а-а-а-а! — рвался я вперед, врезаясь грудью в веревки. — А-а-а-а! — опытный палач тут же затыкает мой рот продолговатой деревяшкой, искусанной в лохмотья другими бедолагами. — У-у-у! — я мог лишь мычать, что с обреченной яростью и стал делать. — У-у-у-у-у!

В какой — то момент, когда испытывать эту боль у меня больше не оставалось больше сил, я решил в очередной раз испытать свою удачу. «Господи! Помоги! Или дай хотя бы сдохнуть по-человечески!».

Я замычал, привлекая внимания тут же засуетившегося палача. Мордастый детина в кожаном переднике, вытерев потное лицо, угодливо повернулся в сторону наблюдавшего царя и князя Курбского, видимо выпрашивая новых указаний.

— Го…сударь, Христа ради, — выдохнул я изо всех сил, чтобы голос звучал громче. — Дай к иконе приложиться. Крещенным помереть хочу.

Сейчас, в момент нечеловеческой боли, я окончательно понял, что картину делает порталом не столько гениальное мастерство художника, сколько вкладываемые им в свое творение эмоции. Именно этот странный непознанный энергетический субстрат наделял картины Айвазовского, Брегеля, иконы неизвестного мастера удивительной силой, открывать переходы в другое время и место. Словом, я ошибался в самой основе своих поисков! Я мог вечно перебирать сотни и сотни картин, икон, рисунков, красивых, прекрасных в своей основе, но так ничего и не найти. Нужно было всего лишь найти того, кто рисовал, испытывая что-то очень необычное сильное…

— Я же, Ядыгар, тебя братом молодшим называл, а ты поганым иудошкй стал, — осунувшийся царь тяжело посмотрел на меня. — Исполню я твою просьбишку. Дам тобе приложиться к лику Богородицы, что прабабки моей еще была. Чай слышал про Софьюшку из славного императорского рода Палеологов. Знай, брате, — тяжело вздыхая, продолжал государь. — Самой последней императрицы Царьграда иконе приложишься… Эй, кто там? Несите.

Я обреченно кивнул. «А, Курбский, падла, лыбиться. Тоже списал меня». Князь, правда, был весьма доволен собой. Ухмылка то и дело появлялась на его губах, когда он останавливал на мне взгляд. «Знатно, ведь все подстроил. Складно и добротно. Здесь тебе и письма подметные состряпали, и следили за мной постоянно, и в вещах копались. Не-ет, здесь Курбский один не справился бы. Этому бы шашку и коня, да отправить на врага. Тут явно поработал кто — то поумнее и похитрее. Адашев, например…».

Вскоре, до нас донесся скрип петель открываемой двери, а потом и тяжелый шаркающий шаг того, кого послали за иконой.

Приподнявшись на веревках, я повернулся в сторону темной пасти коридора. Свет пары чадящих факелов туда не доставал, освещая лишь центр подвала. «Вот и все. Момент истины настал. Поглядим…».

Шаги становились все ближе и ближе. Шаркающие, сопровождаемые тяжелых каркающим дыханием, они словно метроном отмеряли последние секунды моей жизни. «Ну, ну, давай, покажись. А-а-а, Б…ь! Больно — то как!». От неуклюжего рывка что-то хрустнуло у меня в отбитых ребрах и нахлынула такая боль, что аж в глазах потемнело.

Когда я их открыл, то в нескольких шагах от себя едва разглядел сухонькую фигуру, седого как лунь, монашка, крепко прижимавшего к своей груди здоровенную деревянную коробку, оклад иконы. «Ничего не чувствую. Тогда ведь сразу почувствовал, а сейчас ничего… Совсем ничего. Только боль».

— Облегчи, душеньку, княже. Перед святым ликом, все поведай, — старичок, держа в скрюченных пальцах большой оклад с потемневшей от времени иконой, наклонился ко мне. — Не томи. Перед смертушкой облегчи душеньку. Как хотел государя жизни лишить? С кем о сем злодействе разговоры вел? Подручники твои кто…

Я едва слышал речь этого старика. Слова его не пропускала та ватная, толстая пелена боли, что наполняла каждую клетку моего тела. Болели вывернутые суставы, сломанные ребра, обожженное лиц. Кажется, у меня болело все, что только могло болеть. Однако, даже сквозь эту боль я ощущал, как икона в руках монаха меня зовет к себе и обещает умиротворение.

— Ближе, ближ…, — едва слышно прошептали мои запекшиеся от крови губы. — Бл…

Руки старика дрогнули и тяжеленный деревянный оклад упал меня прямо в лицо. Тело мое тут же скрючило в три погибели. С хрустом ломающихся костей и звуком щелкающего кнута рвутся мои веревки.

— А-а-а-а-а-а… Хр — р — р — р, — от нечеловеческой боли я начал орать, но почти сразу вопль мой сменился жутким хрипом. — Хр-р-р-р…

Через мгновение бьющееся в судорогах тело, наконец, дернулось в последний раз и, обвиснув на веревках, испустило последних дух, который бестелесной субстанцией был тут же втянут засветившимся ликом Богородицы.

Эпилог

Огромный город, опоясавшись мощной белокаменной стеной, гордо и невозмутимо взирал золотыми макушками своих церквей и монастырей на тысячи и тысячи деловито снующих жителей, с высоты птичьего полета удивительно напоминающих маленьких трудолюбивых и вечно занятых муравьишек. Они нескончаемым потоком в подводах везли сено и овес для царских конюшен, булыжники для многочисленных мостовых, вино и пиво в огромных дубовых бочках. Навстречу им шли степенные монахи в черных клобуках и дородные купчики, ковыляли калики перехожие да всякие побирушки, бежали босоногие мальчишки. Между всеми ними сновали коробейники с коробками с товарами на перевес и зычно горланили, перекрикивая друг друга, шутки и прибаутки.

— Кулебяки ладные, пригожие да на все гожие! — один такой мальчишка лет четырнадцати, коренастый, крепкий как молодой боровичок, кричал так, что торговцы и прохожие шарахались от его звонкого голоса. — Для торговых гостей пирог с гусем, шоб прибыток к ним лятал орлом.

Ухмыльнувшийся купчина, большое пузо которого едва сдерживал богатый пояс, свистнул и кинул мальчишке грош, крохотная чуть меньше ноготка металлическая чешуйка, который с удивительным проворством был тут же пойман.

— Добрым молодцам продам крендель завитой, шоб девица повстречалась со статью налитой, — подмигнул юный хулиган шедшей ему на встречу нарядно одетой девчушке, цеплявшейся за пышную юбку важно плывущей рядом женщины. — А матронам почтенным пирог с грибами припасен, шоб муженек их на ратной службе от ворогов был спасен…

На особо удачные озорные шутки и подчас соленые прибаутки народ тут же отвечал громким хохотом. Кто же не любить посмеяться над другим? Тем же, кто принимал шутку на свой счет, было не сладко. Простой люди быстро подхватывал такое и начинал склонять на свой лад так, что впору было за голову хвататься. Молоденькие девицы краснели словно маковый цвет, тут же стараясь спрятаться за своих маменек и тетушек. Грозно хмурились молодые мужчины, но от того выглядевшие еще смешнее.

В поисках покупателей на свой ароматный товар мальчишка скользил между людьми, всадниками и каретами, успевая и расхваливать свой товар, и отпугивать увязавшегося за ним пса, и высматривать, что где плохо лежит.

Вот подлетает он к двум статным молодцам — стрельцам. Усатые, бородатые в красных шапках набекрень, широкими поясами подпоясавшись, разглядывали они булатные шашки в оружейном ряду. То один то другой брал у торговца, лысого араба со сбитым носом, очередной клинок и внимательно его ощупывал.

— Шапка высока, сапоги красны, ремень широк, да брюхо урчит, пирога просит, — кривляясь по скоморошьи подскочил мальчишка к прилавку. — Налетай, пироги хватай, не зевай, чтоб порты на место стали на колени прикрывали! — не переставал он залихватски покрикивать, выразительно притоптывая обутой в лапоть ногой. — Пироги жареные! Пироги пареные! Пироги с рыбой! Пироги с мясом! Один съел, на весь день вспотел!

Старший из стрельцов, что вдумчиво осматривал изогнутую саблю с искрящимся на солнце узором, недовольно поморщился. Ему явно надоела эта пантомима с пирожками. Его сотоварищ тут же развернулся и со всего размаху отвесил мальчишке сильного пинка, от которого тот перелетел едва ли не на середину дороги.

Прокричав что-то обидное стрельцам и потерев ушибленное место, юный продавец наклонился поправить распоясавшиеся онучи на лапте.

— А ну, пошел прочь, пес! — с презрительным криком из — за спины мальчишке вдруг прилетел хлесткий удар плетки от молодого пышно разодетого всадника, что направил своего жеребца прямо на толпу людей. — Отребье вонючее! Развелось, не пройти пешком, ни проехать конным! — его холеный жеребец, огромный черный гигант, пер прямо на людей, злобно фыркая на тех, кто замешкался. — Прочь! Прочь с дороги!

Толпа перед всадником мгновенно расступилась, отхлынув подобно морским волнам от берега. Лишь скрючившийся от боли мальчишка со своим коробом с пирожками растерялся и остался на пути хохотавшего разодетого хлыща и его вороненного жеребца. Сверкнуло железо подков и вскрикнувший продавец пирогов был отброшен в стенку деревянного прилавка, где и затих в ошметках раздавленных пирожков.

Статная бабенка в ярком сарафане и с кошелкой грибов в руках, видевших все это, громко вскрикнула и жалостливо запричитала. Шедший прямо за ней статный купчина в иностранном платье лишь мазнул отсутствующим взглядом по изломанной фигурке мальчишки и пошел дальше. Какое ему было дело до отребья, которым были полны улицы города? Словом, никому из сотен и сотен людей, которыми была заполнена площадь, не было никакого дела до искалеченного маленького человечка. Лишь пара бродячих псов, лохматых псин со свалившейся темной шерстью, заинтересовалась … разбросанными ошметками пирожков. Они, не обращая никакого внимания на тело, тут же бросились жадно пожирать еще теплые куски.

Вдруг лежащий дернулся. Сначала у него неловко подогнулась нога, потом рука. Вот дрогнули веки и мальчик открыл глаза. Через какое-то время он с выражением крайнего удивления, начал вертеть головой по сторонам.

— Б…ь, жив! — он зачем-то вытянул перед собой ладони, потом стал похлопывать ими по груди, ощупывать лицо. — Жив! — головой же продолжал вертеть по сторонам, словно ни чего вокруг не узнавал. — Куда я опять попал?

Да, это был я! Это был я, Денис Антонов, вновь выброшенный в непонятное время и непонятное место! Я завороженно таращился по сторонам, пытаясь понять где я? Вроде бы меня снова выкинуло куда — то близко ко времени Ивана Грозного. Ведь, вокруг меня раздавалась точно такая же русская речь с характерными словечками, одежда вышагивавших мимо меня людей внешне совсем не изменилась. Я видел те же кушаки и смятые шапки на головах, длиннополые кафтаны и охабни на плечах, широкие разноцветные пояса, лапти, сапоги и безразмерные торбазы. «Вроде все тоже самое! Время года только летнее. Неужели снова к Ване закинуло?! Черт! Черт! Если же кто меня узнает, то…». Тут мой взгляд падает на худосочную руку с кровоточащей ссадиной, которая совсем не напоминала руку взрослого мужчины. «Походу никто меня теперь в жизни не узнает. Можно даже к доброму, мать его, Ване заявиться и спросить, а какого черта он меня пытал? Ха-ха-ха!».

— Хей, малшик! — вдруг моего плеча что-то коснулось; повернув голову, я увидел кончик трости почти у самого своего носа. — Малшик! Ты есть хороший работник! Гут!

Рядом со мной стояла странная фигура, внешний вид которой был совсем не похож на запомнившийся мне облик бояр и дворян Ивана Грозного. Высокий статный мужчина был, о, Боже, безбород! За время моей эпопеи я так свыкся с видом растительности на лицах мужчин, что уже и не представлял себе что-то иное. Борода в этим времена для мужчины была едва ли не показателем его статуса. Не случайно в правовых документах этих эпох вольная или невольная порча бороды каралась едва ли не строже чем нанесение побоев. «Иностранец, значит! Наши бы голыми подбородками не щеголяли. Для них это ущемление их чести».

На нем сидел богато украшенный камзол с несколькими рядами ярко надраенных бронзовых пуговиц, доходивших до широких ярко красных отворот. На ворот камзола спадали тщательно завитые кудри светлых волос или парика. «Точно, иностранец. Завитый парик. Камзол необычный. Ха-ха! Это у него чулки или колготы что-ли?! Прямо Д,Артаньян какой — то местного разлива. Хм… И попахивает от него чем-то странно знакомым. Б…ь, это же табак! Черт! Раз здесь курят или нюхают табак, то я точно не в Ванином времени! Тогда за это так наказывали, что можно было уродом на всю жизнь остаться. В XVII в. тоже кажется табак не сильно жаловали. Может я конечно и ошибаюсь, но вроде за это ноздри рвали… Вот ближе к Петру Алексеевичу все начало кардинально меняться. Получается, выбросило меня далекова-то…».

Не менее странно был и вооружен этот человек. Вместо привычных мне слегка изогнутых сабель, а то и мечей, у его пояса висели ножны то ли с палашом то ли со шпагой.

— Я Франц Лефорт, — скаля крупные чуть желтоватые зубы, дружелюбно пролаял он с таким видом, словно имя его должно быть знакомо едва ли не каждой собаке; у меня же его имя никаких значимых асоциаций и не вызвало. — Мне потребен хороший малшик для службы.

Видит Бог, в первые мгновения я заподозрил этого человека в чем-то очень нехорошем. Этот его странный, напоминающий немецкий акцент, его то ли чулки то ли гольфы, в добавок длинные кудри не слабо насторожили меня. Кто знает, что на уме у этого непонятного человека, так отличающегося от остальных на рынке? Я прекрасно помнил эти исторические байки о засилье скрытых содомитов в средневековых замках, монастырях и дворцах, процветали целые общества извращенцев. Правда, ошибку свою я осознал почти сразу же.

— Ты стать настоящий зольдат, кароший зольдат. Разве тебе это нравиться? — Лефорт презрительно указал на валяющиеся вокруг раздавленные пирожки. — Его величеству Петру Алексеевичу нужны карошие зольдаты. Тъебы будут карашо кормить. Млеко, яйки, сало. Ты есть учиться стрелять … пуф-пуф фузея и получать много-много серебряный пфенниг, — он вновь оскалил крупные желтые зубы и характерным жестом потер пальцы. — Очень много серебряный пфенинг.

Только что пытавшийся встать на ноги я бессильно повалился обратно. Теперь — то до меня дошло, куда очередная картина забросила мою грешную душу. «Б…ь! Конец XVIII в.! Это же тот самый Франц Лефорт, швейцарец на русской службе, который станет ближайшим сподвижников будущего первого русского императора. Выходит, здравствуй, свет Петр Алексеевич со своими войнами! Опять… буду, значит, мотаться между плахой, виселицей и отравленным кинжалом, пытаясь добраться до очередной картины. У-у-у-у-у! Как же так?! Меня не могло забросить в другое время? В более спокойное время, когда не было войн? Б…ь, а когда у нас не было воин? Когда у нас не гнобили людей! У нас в какое время пальцем не ткни, обязательно попадешь или на кровавую войну, или на людоедские реформы, или на все это одновременно! Каждые двадцать-тридцать лет кто-то к нам лезет из-за границы, или мы туда премся, или очередной правитель начинает ставить новый эксперимент. Нет у нас спокойного и мирного времени! Нет, от слова совсем! Ха-ха-ха, мое время походу самое спокойное…».

Едва не раздавленный этими мыслями, я толком чуть не пропустил, как Лефорт меня поднял на ноги одним сильным рывков и быстро оглядел мои раны. В его ловких, выверенных движениях чувствовался большой опыт то ли врачевания, то ли, наоборот, убийства. И, пожалуй, более верным будет второе.

— Я давно приметить тебя, малчик. Ты есть ловкий, сильный и … ха-ха-ха наглый, — он быстрыми движениями вытер мне кровь с разбитого лба и повел за собой. — Это кароший качества для настоящего зольдата! Слюшаешь? Будешь у меня в услужении. Плачу в месяц четверть пфенинга и кормлю в своем доме. Будет сытная, гут, пища! Малчик, ты меня понимайт?

Я конечно утвердительно кивал на его вопросы, но больше машинально. В голове моей в эти минуты крутились совершенно иные мысли. «Не — е — ет, я не хочу быть солдатом. К черту эту романтику! Первый петровский набор в армию все равно едва ли не весь в землю ляжет. Не нужно мне этого! Таким макаром я свою картину точно не найду. Сгину где — нибудь в поле или под стенами крепости. Не-е-е! Не хочу я за Родину и за Сталина здесь под пули лечь. Если уж и сдохнуть тут, то лучше с пользой».

«Одним ухом» я время от времени продолжал вслушиваться в бодрые разглагольствования Лефорта, в ярких красках описывающего мне все прелести «карошего зольдата».

«Хватит! Мне хватило такого рода романтики при Ване. Тоже там старался плыть по течению и особо не «отсвечивать». А что в итоге? На дыбе распяли и все нутро отбили! Тут я пойду другим путем… Хватит, сиськи мять! Я этот мир поставлю на рога! Или, если понадобиться, обломаю их. Да, да, да! Пусть про эту эпоху я не знаю всех подробностей истории и не смогу назвать цвет кальсон ближайших сподвижников будущего императора Всероссийского или проследить до самых тонкостей весь маршрут похода русской армии до реки Прут. Однако, я знаю главное! Я знаю, с чего все начнется и чем все закончиться. Не надо быть провидцем, чтобы понимать, что сейчас в истории России наступает та самая реперная точка, после которой дальнейшее развитие страны может пойти по совершенно другому пути. Вот грохну сейчас царевича Петра куском деревяшки и престол окончательно останется за царевной Софьей, которая придерживалась совсем других взглядов на будущее Московского царства. Властная, малообразованная, она во многом придерживалась старинных обычаев и традиций. А могу стать и ярым Петровским сторонником. Думаю, мое знание, пусть и поверхностное, будущего, позволит мне без труда занять то самое положение, что в моей истории занял Александр Данилович Меньшиков. Напротив, я даже уверен, что мне с легкостью удасться сделать! Что я не знаю, что в таком возрасте хочется подростку? У сеструхи сын почти такого возраста и у нас с ним прекрасные отношения. Понятно же, что юный Петя едва ли не физически ненавидит атмосферу дворца, где он, мягко говоря, не первый наследник. Это живой, любознательный пацан, который жаждет приключений, открытий, нового, пусть и негативного, опыта. А кто ему может дать этот самый опыт? Кто перед может открыть совершенно новый взрослый мир, который ни капли не похож на его собственный? Глупый вопрос! В том мире это был Лефорт со своими единомышленниками из Немецкой слободы, которые очаровали будущего правителя Российского государства романтикой дальних морских путешествий, необычайной свободой нравов, ниспровержением авторитетов! Дав ему пищу для ума, они завоевали его сознание. Подложив ему пронырливую девицу Анну Монс они завоевали и его тело. Все, с этого момента он стал их на все сто процентов!

Однако теперь все это в прошлом. Теперь не Лефорт должен стать его кумиром, а я! Я, обычный подросток, недавно торговавший пирогами, должен стать тем, кому Петр будет смотреть в рот и стараться во всем походить на меня. Не думаю, что для меня это непосильная задача. Не нужно только щелкать хлебалом и все получиться…».

— Кароший зольдат может стать большой человек! — Лефорт все продолжал говорить и, как это ни странно, его слова удивительным образом ложились на мои мысли. — Государь даже может пожаловать тебя в благородное сословие. А большой человек может очень многое. У тебя будут земли, свой замок, много серебра и может даже баронство.

«Земли? Замок? Баронство? Ха — ха — ха — ха! А почти пол Сибири не хочешь? А княжеское достоинство? А регентство при императоре? А может, чем черт не шутит, и сама императорская корона?!».

Я на мгновение обернулся назад, окинув взглядом оставляемый позади многолюдный рынок, распавшийся деревянный лоток и раздавленные пирожки. Я прощался со своей прошлой жизнью, где сначала я был ханом Ядыгаром, бывшим правителем Казанского ханства, чернокнижником и изобретателем, а потом обычным пацаном — торговцем пирожками. «Какая ирония судьбы. Я был пусть и недолго ханов, повелителем жизни и смерти тысяч подданных. Через несколько дней стал заложником и почти сразу же ближником самого Ивана Грозного. А пару минут назад этот проклятый портал сделал меня никем! Нет, я даже меньше чем никто! В местной иерархии продавец пирогов Алексашка находился чуть выше нищего погорельца, стоящего на паперти, и ниже такого же пацана, но торгующего мясными обрезками. Б…ь, вот это карьера!».

Правда, чуть позже, когда внутри меня утих гнев и уверенности стало чуть больше, я осознал, что совершенно несправедлив к судьбе, кляня ее на разный лад. «Б…ь, я должен судьбу, проведение, Бога на коленях благодарить, что не затерялся в портале, не погиб в от яда какого — нибудь не в меру обидчего боярина или не сгинул в царских пыточных подвалах. Мне же несказанно повезло жить! Мне дан еще один шанс все исправить! А я же вновь скулю и жалею себя…».

— Ты што молчишь, малчик? Оглох от шастья? — я настолько погрузился в свои мысли, что Лефорту с трудом удалось до меня достучаться, когда мы оказались перед воротами его двора в Немецкой слободе. — Я тебя хорошо понимать. Я тоже был очень сильно радоваться, когда меня взял в обучение мой дядя, старый наемник, — швейцарец ностальгический закатил глаза, видимо вспоминая свои детские годы. — Это было очень хорошо. Конечно, малчик, я должен был много, очень много работать, чтобы стать хороший зольдат!

Горделиво приосанившийся Лефорт поправил на своем боку ножны и отворил ворота в свой двор, где его уже ждал какой — то коротконогий и согнувшийся в поклоне мужичок.

— Ганс, — я едва не упал от имени мужичка самого затрапезного вида, у которого просто физически не могло быть такое имя. — Этот малчик есть мой слуга. Звать его Лексей, — в меня тут же воткнулся колючий взгляд и недобрый Ганса. — Покажи его место…

После чего Лефорт повернулся ко мне и прищурился.

— Ты не забыть мои про много и много работать, чтобы стать хороший зольдат? — я конечно же отрицательно мотнул головой, мол все прекрасно запомнил и помнить буду до конца своей жизни. — Харашо! Вот тебе первое задание, которое нужно выполнить зер гут! Очень харашо, Лексей! Здесь папир, маленький бумажка, — перед моим носом помахали небольшим куском желтоватой бумаги, сложенной в несколько раз. — Ты должен отнести папир в дом моего знакомого, герра Монса. Понимайт? Это в конце слободы. Дом с высоким шпилем и резными воротами. Бегом, бегом! Богом! Чтоб пятки сверкат! Я внимательно смотрет! Гляди, малшик, я не люблу лентяй и неуч! Для них у меня всегда наготове много-много кароших розг!

Content

Руслан Агишев
Князь Ядыгар

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Эпилог